Что такое сплаттерпанк, мать его?
Если вы хотите понять, чем сплаттерпанк так отличается от ужасов, существовавших до и после него, лучше всего обратиться к авторам, которые были пионерами этого жанра. Дело было не только в невероятной интенсивности их литературных атак на условности. Все ключевые писатели - Клайв Баркер, Джо Р. Лансдейл, Дэвид Дж. Шоу, Джон Скипп и Крейг Спектор - были свирепыми солистами с оригинальными голосами, которые совершенно выделялись из толпы.
В этой книге вы найдете 15 самых мощных, страстных, необузданных и влиятельных рассказов Скиппа в стиле сплаттерпанк, начиная с его ранних лет в журнале "Сумеречная зона" и до наших дней.
Скипп также включил в книгу обстоятельное эссе об истории и основных элементах движения, которое он определяет скорее как «спонтанное извержение искусств», с дополнительными примечаниями к каждой истории для контекста.
Мужчина на заднем сиденье – надменный коротышка, от которого разит перегаром. Он то и дело подносит к глазам часы, сверяясь с ними в свете проезжающих мимо уличных фонарей, как будто от его пунктуальности зависит будущее всего человечества. Но Гарри знает, что этот парень не так уж важен. Этот равнодушный ко всему человек, не вызывающий ни симпатии, ни антипатии, будет выброшен в нью-йоркскую ночь... как мокрота, которую выплюнули из такси Гарри... и это ничего не изменит. Но этому парню, разодетому с иголочки, не объяснишь, что к чему. Он вытирает со лба обильный пот и снова смотрит на часы.
- Как далеко это место? – скулит он, и на его лице читается отчаяние.
Не глядя по сторонам, Гарри отвечает:
- Это 57-я улица. Вам нужно на Пенсильванский вокзал, верно?
Парень на секунду задумывается, а потом утвердительно мычит.
- Ну да, он на 33-й улице. Так что сами считайте. Нам ехать еще двадцать с лишним кварталов, верно? Мы будем на месте через пару минут.
- А побыстрее нельзя? Блин! – визжит он, как свинья с кукурузной початкой в заднице, и по какой-то странной причине это наводит Гарри на мысли о сельской местности.
"Я много лет не видел ничего, кроме собак, голубей, крыс и тараканов, – размышляет он, – и, наверное, больше никогда не увижу".
Затем он пожимает плечами. Ведь они с Бетти так и не обзавелись домом в глуши. Ну и что? Одно из маленьких сожалений в жизни: слишком мало и слишком поздно, чтобы об этом беспокоиться. Гарри водит такси и, скорее всего, будет водить его и дальше. Прямо сейчас на заднем сиденье сидит маленький суетливый человечек. Гарри берет себя в руки и решает немного развлечься.
- Конечно, – говорит он. – Конечно, я могу ехать быстрее.
Светофор перед ними горит желтым. Гарри нажимает на клаксон и резко жмет на газ. Такси срывается с места. Светофор переключается на красный.
- Осторожно! – кричит мужчина, когда с 56-й улицы на них несутся мусоровоз и универсал. Гарри с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться. Вместо этого он жмет на газ и слегка сворачивает влево, подъезжая достаточно близко, чтобы мужчина дернулся на своем сиденье, но при этом никого не задеть. Такси Гарри мчится по Седьмой авеню со скоростью пули. Когда на 48-й улице загорается красный и они вынуждены резко затормозить, маленький человечек не произносит ни слова.
- Почти приехали, – невозмутимо говорит Гарри.
И больше ни слова.
Такси Гарри высаживает парня у Пенсильванского вокзала и, урча мотором, останавливается у обочины. Гарри кладет потную десятку в чистый белый конверт, засовывает его в карман и, посмеиваясь, с любовью похлопывает по приборной панели. Они с машиной – старые друзья, которые делятся друг с другом любимой, проверенной временем шуткой.
"Люблю тебя, старина, – думает он, слушая урчание мотора, и сам себе удивляется. – Бетти бы посмеялась, увидев меня таким", – думает он.
Улыбка становится грустной.
"Если бы только..."
Его размышления прерывает стук в окно со стороны пассажира. Длинноволосый парень стучит костяшками пальцев по стеклу и заглядывает внутрь.
- Кто-нибудь дома? – спрашивает он, но его голос тонет в гуле города.
Гарри жестом приглашает парня в машину, а потом смотрит, как за ним садятся две молодые женщины. Блондинка и брюнетка.
"Когда-то и я был молодым", – с грустью думает он.
Потом он вспоминает Бетти в день их свадьбы и снова пожимает плечами.
Все трое уже в машине, дверь за ними закрыта, и они борются с рюкзаками за место. В такси стоит шум и смех.
- Подождите минутку, – говорит блондинка, которая копошится в огромной сумке.
- Куда едем? – спрашивает Гарри, хотя особой спешки нет.
- Да! – говорит парень с наигранным южным акцентом. – Куда мы едем, Бесси Мэй?
- Я сказала, подождите минутку, – резко отвечает она, а потом добавляет: – Не называй меня так. Это как-то по-деревенски.
Девушка продолжает искать. Проходит минута.
- Э-э-э, кажется, это на улице Святого Обезьяньего Лика или как-то так, – говорит парень, изображая готовность помочь.
- Да заткнись ты, Том! – кричит брюнетка.
Блонди закатывает глаза. Том съеживается. Они все начинают смеяться.
"Это хорошие ребята. Я чувствую это. Хорошие ребята".
Гарри благодарит Бога за то, что он все еще может чувствовать. Это облегчает долгую поездку.
Блонди тем временем находит клочок бумаги. Она разворачивает его, и ее лицо озаряется.
- Хорошо! – восклицает она. Все оборачиваются. – Мы собираемся... э-э-э... Сент-Маркс-плейс, 124. Это возможно?
- Конечно, – говорит Гарри, включая счетчик и выезжая на улицу.
- Поехали, Нью-Йорк! – кричит брюнетка, опуская стекло и завывая, как койот.
Похоже, это кажется ее друзьям хорошей идеей, и через несколько секунд они практически поднимают крышу кабины. Гарри качает головой, смеясь над их безумным ликованием. Затем брюнетка заглядывает внутрь и говорит:
- Привет, мистер таксист! Я думала, вы, ребята, должны вести машину как... как сумасшедшие!
- Хотите быстрее? – Гарри кричит ей в ответ, озорство сквозит в каждой черточке его лица. Его пассажиры издали одно громкое неразборчивое:
- Дааааааа!
И Гарри сворачивает налево на 28-й улице, проносится по Бродвею и показывает им Флэтайрон-билдинг в полный рост, его захватывающий дух дизайн.
- Старейший небоскреб в Нью-Йорке, – сообщает он им, и они ахают от восхищения. Том бормочет что-то о "куске сыра с небес", и они снова смеются, в то время как Гарри лавирует в потоке машин, как нить на ткацком станке какого-нибудь мастера, выполняя трюк за трюком с холодной полуулыбкой.
"Я снова чувствую себя ребенком, – молча признается Гарри. – Я снова чувствую себя по-настоящему... живым".
Это признание наполняет его образами, как трагическими, так и возвышенными, оставляя его купаться в горько-сладких чувствах. Они останавливаются позади нетерпеливого потока машин, сдерживаемого зловещими красными огнями, и Гарри обнаруживает, что его пассажиры тоже погрузились в задумчивое молчание.
Блондинка прерывает молчание, внезапно поворачиваясь к Гарри и говоря:
- Не хочу портить вам настроение, но... вы же не водите нас по живописным местам, да?
По ее голосу слышно, что ей неловко задавать этот вопрос.
- Я имею в виду...
- Я понимаю, что ты имеешь в виду, – понимающе перебивает ее Гарри. – Ты же не хочешь, чтобы тебя обдурил нью-йоркский таксист, верно?
Она неохотно кивает.
- Ну что ж, – весело добавляет Гарри, протягивая руку и выключая счетчик. Три пары бровей недоверчиво взлетают вверх. – Теперь все в порядке?
Молодые люди не знают, что сказать, но они явно улыбаются, когда загорается зеленый и такси трогается с места. Том показывает большой палец вверх и указывает на Гарри, а девушки энергично кивают в знак согласия, но не произносят ни слова. Гарри решает снова разрядить обстановку.
- Откуда вы? – спрашивает он.
Старая добрая фраза.
- Мы из глубочайшего космоса, – монотонно отвечает Том.
- А-а-а! – восклицает Гарри. – Конусоголовые, да?
Сзади раздается удивленный смех.
- Вы смотрите "Субботним вечером в прямом эфире"? – спрашивает брюнетка.
- Эй! Это Большое Яблоко, дети: родина шоу "Субботним вечером в прямом эфире" и всего культурного!
В ответ раздаются одобрительные возгласы и возгласы восхищения.
- Да, это чертовски маленький городок, если вы здесь впервые. Он вам понравится.
- Я здесь впервые, – говорит блондинка, – и, кажется, мне уже нравится.
- Но здесь страшно, – вдруг говорит брюнетка. Наступает многозначительная пауза. – Мы из очень маленького городка в Пенсильвании... Стюартстаун. Слышали о таком?
Гарри не слышал.
- В общем, – продолжает она, – мы приехали в Нью-Йорк, и... боже мой! – она тяжело вздыхает, а потом добавляет: – А вам не страшно здесь жить?
Гарри задумывается. Ему приходит в голову, что нет, но он не хочет говорить именно это. Прежде чем он успевает ответить, в разговор вмешивается блондинка.
- Если ты не боишься, с тобой все будет в порядке, Кэти. Страх притягивает негативную энергию. Если ты не...
- Вечно ты про эту энергию, – жалуется первая. – Не знаю, что и думать обо всей этой энергетике, – она буквально выплевывает это слово.
- Нет, серьезно, – говорит Том, и это его первая серьезная реплика. – Это как с собакой, Кэти. Собака чувствует, когда ты боишься. Тебе не нужно носить с собой табличку "Я БОЮСЬ ТЕБЯ", чтобы собака поняла, что у тебя на уме. Они просто это чувствуют.
- Ненавижу собак, – бормочет Кэти.
- Вот видишь? – настаивает Том. – Это потому, что они видят тебя насквозь...
- Но правда же! – перебивает Кэти, возвращая разговор к Гарри, который все это время слушал. – Когда мы вышли из поезда и поднялись наверх, в вестибюле был какой-то парень с огромным радиоприемником и...
- Кэти!
Блондинка в центре явно расстроена.
- Всё в порядке, – медленно и тихо говорит Гарри. Он знает, о чём она собирается спросить. – Давай, спрашивай.
Кэти украдкой поглядывает на своих спутников, которые неодобрительно качают головами. Она посылает им телепатическое сообщение в духе "ну, он же сказал, спрашивай", затем откашливается и продолжает:
- Ну, по радио сказали, что... что в этом году уже погибло около восемнадцати таксистов, и... – повисает тяжёлая тишина, – ... и я просто хотела спросить: вас это совсем не пугает? Я имею в виду, по-настоящему, серьёзно.
Когда никто не отвечает, она добавляет:
- Я бы испугалась, это точно.
Атмосфера в машине накалилась, как будто Кэти только что вывалила на всех огромную лопату кладбищенской земли. Гарри столько всего хотел бы сказать прямо сейчас, столько мыслей роится у него в голове, требуя выхода, что ему хочется просто закричать и выплеснуть их, разбросать по обивке сиденья, как осколки раздробленного черепа. Но эти ребята недавно в городе, и с ними ничего плохого не случится, и он не хочет тревожить их своими кошмарами.
Поэтому он тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем заговорить, и старается, чтобы его слова были как можно более значимыми. Он говорит:
- Это опасная работа. Без сомнений. Здесь полно психов, и некоторые из них скорее убьют тебя, чем посмотрят в твою сторону.
Теперь они ловят каждое его слово, забыв о промахе Кэти.
- Но, – добавляет он, и это самая сложная часть, – по моему опыту, смерть – это не так уж страшно. Я хочу сказать, это плохо, – и все нервно смеются, – но ещё хуже тем, кто остался. Понимаете? Как будто кто-то потерял некоторых из своих любимых людей из-за гребаных извращенцев и психов... – и тут он замолкает, понимая, что заходит слишком далеко.
"Они бы не поверили, если бы я им рассказал", – напоминает он себе.
Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Это помогает. Он смотрит в зеркало заднего вида. Они ждут.
- Но, понимаете, я таксист. Я вожу это такси уже двенадцать лет и, наверное, буду водить его вечно. Всё просто. Вы знаете, чем рискуете. Вы идёте на риск. И надеетесь, чёрт возьми... – он делает паузу, и его голос звучит с трудом, – что с вами ничего не случится. Думаю, в этом и есть смысл жизни.
На этом он замолкает.
- Да, – говорит Кэти после внушительной паузы. – Похоже, теперь нигде не безопасно, да?
Голос Тома, который смотрит в окно на Город полых гор, звучит странно мягко и отстранённо.
- Нигде, – почти шепчет он.
"Нигде".
Это слово эхом отдается в голове Гарри. Нигде. Он представляет, как едет в такси, бесконечно петляя по бесконечной ночи... и тут, к счастью, кто-то меняет тему.
К тому времени, как они добираются до Сент-Маркс-Плейс, они успевают обсудить все, от Рейгана до резиновых секс-кукол, и Гарри хочется, чтобы эта часть поездки никогда не заканчивалась. Но на улице полно синеволосых панков, неоновых вывесок, дыма и драйва, а бойфренд Кэти ждет ее в своей безумной квартире в Ист-Виллидж, и Гарри понимает, что их путь подходит к концу.
Проезд обходится в небольшую сумму – 1,30 доллара. Они быстро делятся деньгами, и в руку Гарри падают четыре купюры.
- Это было круче, чем на американских горках, чувак, – сообщает ему Том. – Хорошего вечера.
- И вам хорошего вечера, – отвечает Гарри. – И добро пожаловать в город, ребята.
Несколько неловких, но искренних попыток подбодрить друг друга, и вот ребята уже выходят из такси. Двое других, ошеломленные новым окружением, начинают расходиться, но блондинка останавливается у окна Гарри и, присев на корточки, смотрит на него таким взглядом, что его старое сердце начинает болеть.
- Берегите себя, Гарри, – говорит она наконец.
- Не беспокойся за меня, – отвечает он с теплотой и легким смущением.
На его губах играет едва заметная улыбка. Она улыбается в ответ.
- Но мы все равно будем за вас переживать.
Затем она поворачивается (ее друзья уже ждут) и они растворяются в тенях Ист-Виллидж.
- Наслаждайтесь жизнью, – шепчет Гарри, с грустью глядя им вслед.
Он не завидует их жизни, их энергии. Его время уже пришло, и...
"Забудь это, – он отдает безмолвную команду: – Просто забудь об этом".
Гарри достает из кармана белый конверт, пересчитывает купюры.
- Пока 126 долларов 00 центов, – отмечает он, округляя сумму до четырех новых бумажек.
Он смотрит на часы. 22:45. Ночь только начинается, до рассвета еще далеко.
- Вы молодцы, храни вас Господь! – кричит он вслед детям, которые уже далеко.
Затем он похлопывает по приборной панели и снова выезжает на дорогу. Они вдвоем, машина и водитель, отправляются в долгую поездку.
В ту ночь около трех часов Гарри подбирает одного из них. Странного на вид парня, одетого во все черное, с накрашенными глазами, серьгой в ухе и жутким нервным тиком, который сразу его выдает. Но Гарри все равно его подбирает.
"Обо мне не беспокойся".
- Куда тебе нужно? – спрашивает Гарри, когда парень забирается на заднее сиденье.
- Э-э-э, на 110-ю улицу, чувак, – он говорит быстро, этот парень. Наверное, под кайфом от таблеток или чего-то еще. – На 110-ю и, э-э-э, на Коламбус.
Парень откидывается на спинку сиденья и нервно поглядывает по сторонам. Гарри он не нравится, и он тут же дает ему прозвище Чудик. В голове у Гарри звенит тревожный звоночек. Этот звук ему хорошо знаком. "Слишком поздно об этом беспокоиться", – говорит себе Гарри, но это не помогает.
Он думает о том, что сказал парень, о собаке, и задается вопросом, действительно ли страх притягивает неприятности. Есть одна ночь, которую Гарри никогда не забудет. Он знает, что был напуган, когда это случилось, и задается вопросом... он едет быстро, но на этот раз без удовольствия, просто хочет поскорее избавиться от этого странного ублюдка в своей машине. Чудик закуривает сигарету и дрожащей рукой роняет спичку на пол. Он приоткрывает окно и смотрит, как дым уплывает наружу, словно призрачная рука скелета, и Гарри думает:
"Черт возьми, парень. Ты сам выбрал себе судьбу".
Гарри пытается завязать разговор. Не получается. Он пытается не обращать внимания на холод, который ползет по его спине, на мертвенно-холодную уверенность, на знание и ответственность, которые оно влечет за собой. Не получается и это.
Так что он едет. И едет. И едет, приближаясь к тому моменту, когда он понимает, что все вот-вот закончится.
Он смотрит на мелькающие слева вывески... 59-я, 69-я, 79-я и так далее, а справа от него, словно огромный темный монстр, раскинулся Центральный парк – зверь невообразимых размеров и ненасытности, который, кажется, тянется бесконечно. Как и эта долгая поездка, которая никогда не закончится...
"Интересно, попытается ли он выбросить меня там? – думает Гарри. – Выбросит меня в кусты, проедет на моем такси пару кварталов, а потом бросит и его, прихватив деньги, ради которых я вкалываю как проклятый, деньги, которые так нужны Бетти..."
- Притормози, – говорит голос сзади.
"Ты не можешь этого сделать!" – кричит Гарри про себя, и это так похоже на дежавю, что у него кружится голова.
Он с огромным усилием берет себя в руки и говорит:
- Кажется, ты сказал...
- Я сказал, притормози, чувак. Сейчас же.
И Гарри чувствует, как к его шее прижимается что-то холодное. Кошмарно холодное. Дуло. Пистолет.
Очень медленно Гарри отпускает педаль газа. Такси протестует, словно хочет сопротивляться, но не может. Гарри произносит что-то неслышное, и такси успокаивается... а потом срывается с места, и Гарри резко жмет на газ. Чудик отлетает назад, как мяч в бейсбольном матче, падает на заднее сиденье и яростно ругается.
- Какого черта ты творишь? – кричит он, дрожа всем телом и обеими руками направляя пистолет на голову Гарри.
- Ты собираешься пристрелить меня, когда мы так быстро едем, здоровяк? Ты собираешься управлять этим малышом с заднего сиденья? А? – его слова звучат громко, дико и безумно.
Глаза у него как блюдца с ярко-красной обводкой.
- Мы едем на 110-ю, мать ее, улицу, а там посмотрим!
Чудик не знает, что делать.
Гарри жмёт на газ и несётся на красный свет, как будто его там и нет. Машины, грузовики и автобусы сигналят и виляют, чтобы его объехать. Скрипят тормоза, ревет двигатель.
- Ублюдок! – визжит Чудик, когда машина едва не врезается в него.
Гарри прикусывает губу и продолжает вести машину. Он отчётливо видит в зеркале заднего вида пистолет, раскачивающийся взад-вперёд, как кобра. Гарри с ревом влетает в поворот на 110-ую улицу, резко сворачивает налево, а потом ещё резче направо, стараясь как можно сильнее толкнуть Чудика. Он изо всех сил жмёт на тормоз, машину заносит, и Чудика швыряет вперёд. Чудик с грохотом врезается в переднее сиденье, у него перехватывает дыхание, и он стонет.
Но он не роняет пистолет. Нет. Он цепляется за него. Он откидывается на спинку сиденья, чуть не плача, и снова целится в Гарри. Он больше не может сдерживать дрожь. Это хороший знак.
- Ты ведь понимаешь, что все это значит, да? Ты понимаешь, что происходит! – его голос срывается на визг, напоминая Гарри о том парне с "Брутом". – Я хочу все твои чертовы деньги, чувак! И я хочу их прямо сейчас!
Гарри медленно оборачивается. Он думает о своей жене. Он думает о тех детях. Он думает обо всех по-настоящему хороших людях, которых он знал, и думает о том, что без этого сукина сына, этого жалкого ползучего подонка мир стал бы лучше.
"Если бы только я..."
Но сейчас не время об этом думать. Сейчас уже слишком поздно. Поэтому он очень медленно оборачивается и говорит:
- Ты не получишь их.
- Я не шучу! – визжит Чудик. – Я тебя убью!
- Ты меня не убьешь, мелкий ублюдок.
В его голосе звучит ярость. В глазах Гарри вспыхивает странный огонек.
- Такие мелкие засранцы, как ты, думают, что управляют миром. Из-за вас всем плохо. Лучше бы тебе отдать мне этот пистолет, пока не поздно.
- О чем ты говоришь? Ты с ума сошел! – зубы Чудика стучат, но он не промахивается.
Гарри чувствует, как черная дыра целится ему в голову. Если дежавю – это воспоминание о другой жизни, то это именно дежавю. Гарри уже бывал здесь и будет здесь снова. Гарри – таксист. Снова, и снова, и снова... Глаза Гарри. Странный огонек. Он очень спокоен. Очень спокоен, когда протягивает руку и очень твердо говорит:
- Дай мне пистолет.
Чудик с мучительным криком нажимает на спусковой крючок, и мозги Гарри вылетают из его головы, разлетаясь жирными бесформенными комками по обеим сторонам разбитого лобового стекла. Гарри дергается, как марионетка с обрезанными нитями, и падает на руль, забрызгивая кровью приборную панель. Но свет в его глазах не гаснет. У Чудика есть несколько секунд, чтобы насладиться этим зрелищем. А потом все меняется. И мужчина на заднем сиденье начинает кричать...
Бетти Стоун просыпается с первыми лучами солнца. Она слегка постанывает, мучимая дурным сном, приснившимся ей глубокой ночью. Она пытается вспомнить, что ей снилось, но ничего не выходит. Без сомнения, что-то про Гарри. Ей всегда снятся сны про Гарри. Она, конечно же, одна в двуспальной кровати. Для Бетти Стоун это не новость. Она не спеша встает, накидывает старый халат на свое стареющее тело, идет в ванную, а потом на кухню. Она варит кофе, а потом принимается за грязную посуду.
"Так было всегда, – размышляет она, все еще слегка заторможенная. – Кажется, так было всегда".
Кажется, прошла целая вечность. Бетти Стоун выпивает чашку кофе, смотрит "Доброе утро, Америка", а потом переключается на какой-то документальный фильм о природе. Время идет, час за часом. Затем она идет проверять почту. Несколько счетов. Счета приходят всегда, всегда. Они приходят так же неотвратимо, как смерть и налоги, – каждый месяц. Слава богу, она еще в состоянии их оплачивать. Письмо от сестры из Вермонта. Слава богу, что есть Лоретта. Она стала регулярно писать с тех пор, как... с тех пор, как... И, конечно же, там лежит белый конверт. Белый конверт, полный денег. Чистый белый конверт, который лежит в почтовом ящике каждый день с тех пор, как... с тех пор, как Гарри был убит, застрелен в голову в своем паршивом такси в ту ужасную, проклятую, разрушившую все мечты ночь... "Сколько времени прошло? – думает она, пытаясь вспомнить дату, отсчитывая дни одиночества. – Сколько времени прошло? – спрашивает она себя. – Три месяца, – приходит ответ. Три месяца. И каждый день приходят деньги. Я не знаю, откуда они. И не знаю, кого за это благодарить..."
Бетти долго стоит у почтового ящика.
На углу 34-й улицы и Пятой авеню, напротив Эмпайр-стейт-билдинг, стоит женщина. Она провела один из лучших дней в своей жизни, осматривая миллион и одну достопримечательность печально известного Большого Яблока. Вернувшись с вершины, где когда-то стоял сам Кинг-Конг, она глубоко вдыхает пропитанный пылью воздух и размышляет, что делать дальше. Куда пойти, что предпринять? Она еще не решила, когда по Пятой авеню в ее сторону едет такси.
"Что ж, надо куда-то ехать", – решительно заявляет она и машет таксисту.
Машина плавно останавливается перед ней. Она лучезарно улыбается водителю и запрыгивает на заднее сиденье, перешагнув через смятую газету "Нью-Йорк Пост", на развороте которой написано:
УЖАСНОЕ УБИЙСТВО В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ:
Сегодня прохожие с ужасом обнаружили изуродованное тело молодого человека на углу 110-й улицы и Вест-Сентрал-Парк. Полиция назвала это одним из самых жестоких убийств века.
"Это было ужасно, – сказал офицер Глен Рорк, который первым расследовал преступление. – Казалось, что все кости в его теле переломаны..."
- Прекрасный день, правда? – говорит женщина сзади.
"Она хорошая", – думает Гарри, кивая в знак согласия.
Он это чувствует. Гарри благодарит Бога за то, что всё ещё может чувствовать. Это облегчает долгую поездку.
04:27 утра. Улицы, голые и мерцающие в полумраке, покрыты инеем. На фоне серой стены спит человек-козел. Рик наблюдает за ним, взвешивая все за и против. Больше никого нет.
Рик не может оторвать взгляд от ног человека-козла. Там, внизу, завелось что-то мерзкое... какая-то черная, раздувшаяся, отвратительная гниль, от которой уже не спасти. Такие ноги какой-нибудь врач из лучших побуждений хотел бы ампутировать, потому что то, что поселилось там, внизу, медленно, но верно проберется в его внутренности. Массивное тело почернеет и сморщится, глаза выпучатся, и в ночи раздастся последний нечленораздельный крик, похожий на блеяние козла, полный агонии...
"И, конечно, рядом никого не будет", – размышляет Рик, оглядывая 34-ю улицу в поисках хоть каких-то признаков жизни.
Над Геральд-сквер два листа старой газеты кружатся в призрачном танце на ветру; судьба какого-то бродяги их совершенно не интересует. И статуи, как всегда, на своих местах. Вечно бдительные, с копьями и в доспехах. Вечно смотрящие в другую сторону.
Там же, где и человек-козел, находятся голуби.
Больные. Бездомные. Медленно умирающие. Рик с минуту наблюдал за тем, как они ковыляют, нелепо взмахивая крыльями и клюя землю в поисках пропитания.
"Радуйтесь, что не бухаете, как он", – мысленно советует он им.
Затем затягивается сигаретой и оглядывается на голые, изуродованные ноги человека-козла. Он спит, прислонившись к серой стене у входа на лестницу, ведущую в метро. Там ему было бы теплее, но, видимо, он просто не смог спуститься. Из-под его куртки торчит горлышко пустой бутылки, а на тротуаре перед ним застыла тонкая лужица чего-то. Он храпит, и его храп сопровождается бульканьем слюны. Рик устало вздыхает и присаживается на корточки перед ним.
- Значит, остаемся только мы с тобой, верно?
Риторический вопрос. Человек-козел не отвечает.
- Только ты и я, дружище, – подтверждает Рик, кивая.
Человек-козел продолжает храпеть, не обращая на него внимания. Руки Рика слегка дрожат. Ему хотелось бы верить, что это просто от холода. Он подносит сигарету к губам, чтобы затянуться в последний раз, и она чуть не выскальзывает у него из пальцев. На вкус как дерьмо. Он тушит окурок о бордюр, засовывает его в задний карман, убедившись, что он погас, и возвращается к своим делам.
В прошлые зимы, когда наступала ночь, Рик впадал в ступор, как типичный либерал, и рассуждал о морали, пока тикали опасные секунды. Но годы закалили его, наполнили холодной решимостью. Правильно это или нет, но он сделает это.
Сейчас. Пока никто не пришел и пока человек-козел не проснулся. Как и всегда. Рик быстро растирает замерзшие руки, вытирает тонкую струйку слизи о рукав зимней куртки. Затем он протягивает руку... медленно, очень медленно... и кладет ее на спутанную серую шевелюру бездомного. Сначала он, как и всегда, прислушивается, не раздастся ли хоть какой-то намек на надежду. Он не удивляется, не обнаружив ничего: спасать нечего. Только бормочущие голоса. Рик с самого первого раза, когда увидел, как человек-козел ревет на углу улицы, ревет в пустоту, понял, что он просто слишком долго умирает. В памяти Рика всплывают образы дергающейся собаки. Он отгоняет их, морщась. Бездомный слегка вздрагивает во сне, словно тоже их увидел. Затем он затихает. Рик закрывает глаза, призывая силу. Он сосредотачивается, направляя ее через кончики пальцев. И шепчет слова, обращаясь к человеку-козлу:
- Спи, – нежно шепчет он. – Спи.
Это занимает всего мгновение. Рик отдергивает руки, выпрямляется и оборачивается. Краем сознания он слышит, как машина несется по Бродвею в его сторону. Он идет по Шестой авеню, не оглядываясь. Статуи стоят на страже, ничего не замечая. Во рту все еще стоит мерзкий привкус, но с этим Рик, по крайней мере, смирился. Пройдет еще несколько часов, прежде чем кто-нибудь заметит, что измученное дыхание человека-козла прекратилось.
Во сне он снова видит дергающуюся собаку, скулящую в луже грязи и крови. Он чувствует бешеное биение ее крошечного сердца, влажное хриплое дыхание ее легких так же отчетливо, как капли дождя, падающие ему на голову. Позади него папаша роется в багажнике в поисках чего-то. Семилетний Рики идет по следам на шоссе к обочине, где стоит их машина. Папаша достает что-то длинное и блестящее. И в миллионный раз Рики видит, как его отец мрачно приближается к нему. Холодное, застывшее лицо. Монтировка. В миллионный раз Рики видит огромную тень, нависшую над ним, и папу, возвышающегося над ним, как Бог над собакой и мальчиком. Он слышит громовой голос, приказывающий ему отойти в сторону. Он чувствует, что подчиняется. И видит, как холодная сталь описывает сверкающую дугу, свистя на ветру и под дождем. Он видит, как покрытый шерстью череп раскалывается надвое, а кровавые ошметки разлетаются во все стороны. Крик нарастает, как и миллион раз до этого, и в последний момент, прежде чем отвернуться и уйти, прихватив с собой жареных моллюсков и колу "Ходжо", Рики замечает, что рука отца до самого запястья покрыта блестящей темной жидкостью.
- Все в порядке, – слышит он голос отца. – Я не мог просто оставить его там, Рики, понимаешь? Он страдал.
Массивные руки опускаются, хватают его за плечи, и справа на него обрушивается приторно-сладкий запах смерти, который впитывается в его футболку и будет преследовать его вечно.
- Я должен был избавить его от мучений, – доносится до него папин голос издалека, и он чувствует, как его начинает уносить прочь...
Вскоре после того, как Ричарду Хейлу исполнилось девять лет, он обнаружил в себе эту способность. Их кот Том разорвал воробья в клочья и оставил его истекать кровью на заднем дворе. Ричард отогнал Тома и поднял бедную птичку, мгновенно почувствовав, что смерть уже близко, как кинжал. Даже спустя полтора года он все еще живо помнил смерть собаки. Когда он услышал из гостиной громкий папин смех, тоненький голосок, который он узнал как свой собственный, сказал:
- Только не на этот раз. Только не так.
Он усыпил птицу, не прилагая никаких усилий, с помощью этого простого заклинания. Это настолько потрясло его, что он, едва дыша, выбросил воробья в лес за домом и на целый час ушел куда глаза глядят. Когда он вернулся домой, папа отшлепал его, но он не сказал ни слова о том, что произошло. Он никому об этом не рассказывал. В младших и старших классах он был одним из тех тихих ребят, о которых никто ничего не знал. Конечно, он тусовался с теми, кто любил повеселиться, но чаще всего сидел в одиночестве у стереосистемы, пока другие играли на гитаре, шутили, дрались или лапали друг друга в укромных уголках. Когда разговор заходил о спиритических досках, НЛО, реинкарнации и космических концепциях, навеянных наркотиками, он отворачивался, и на его лице читалась боль. После окончания школы он поступил в Нью-Йоркский университет, где собирался изучать медицину. Лето в Виллидже стало для него удивительным опытом, одновременно пугающим и воодушевляющим: он и представить себе не мог, что человечество может взлететь так высоко или пасть так низко. Он был потрясен близостью к знаменитостям, знаменитым местам и тысячам людей, стремившихся попасть в этот блестящий круг. А еще там были бомжи. Они шаркали ногами, волочили за собой обломки своей жизни в пакетах из-под продуктов, смотрели пустыми глазами на невидимые вещи и рассказывали одни и те же истории снова и снова.
Даже при ярком солнечном свете, в хорошую погоду, от них по спине бежали мурашки. Их было так много. Их присутствие не давало ему покоя. Иногда у него слегка покалывало кончики пальцев. Он старался не думать об этом.
Он устроился санитаром в Медицинский центр Нью-Йоркского университета. Начались занятия, и он с головой погрузился в учебу. Он заводил друзей, ходил на вечеринки, познавал радости и горести любви. И, лавируя между блеском и разрухой, Рик почувствовал, как внутри него что-то формируется. Еще не до конца. Но скоро будет готово.
Он никому об этом не рассказывал. И никогда не использовал свою силу. Но когда по больничным коридорам мимо него везли изуродованные тела жертв несчастных случаев и нападений, он молился о том, чтобы у него появилась возможность что-то сделать. А когда ему сообщали, что кто-то тихо умер во сне, он испытывал странное ликование: его охватывал восторг от осознания того, что жестокая судьба не смогла навязать ему страдания и продлить их. А потом наступила его первая зима в Нью-Йорке, а вместе с ней пришло понимание своего предназначения.
Как во сне. Как во сне. Он завернул за угол, слегка подвыпивший, пошатываясь на холодном ночном ветру... и чуть не споткнулся о старуху на тротуаре. Он застыл на месте и уставился на нее: кожа, бледная, как мел, в свете бледно-голубого фонаря, тонкая, как папиросная бумага, едва прикрывающая кости; тонкая, рваная куртка, едва прикрывающая тело. И почувствовал, как по кончикам пальцев побежало покалывание. Ему потребовалось сорок пять минут, чтобы собраться с духом, и почти две недели, чтобы прийти в себя. Но сам процесс занял всего мгновение.
Она была первой.
Потом были и другие. Всегда были другие. Рик обнаружил, что со временем ему стало легче. Боль и чувство вины притупились, уступив место ощущению... Чего? Назовем это долгом. Назовем это целью. Назовем это холодной решимостью. Это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что у него оставалось, если уж на то пошло.
И больше никого не было. И, похоже, не предвиделось. Так что он забирал их одного за другим. Освобождал от страданий, от его страданий, от боли всего этого жалкого мира. Он прощался с забытыми бабушками, брошенными детьми, бывшими друзьями и возлюбленными. Он заглушал мучительные голоса памяти – их единственные оставшиеся мечты. Он укрывал их прикосновением и шепотом, нежно отправляя в ту добрую ночь. Сколько их было? Не меньше сорока, он был уверен... хотя, по правде говоря, он сбился со счета где-то в середине января. Трудно сказать. Их было так много. И их всегда, всегда становилось больше.
- Дай мне кофе.
Они сидят в зале ожидания Пенсильванского вокзала, ждут бостонского экспресса, который должен увезти его друга Джо домой на выходные, когда их окликает хриплый голос бродяги. Джо отмахивается от него, как от назойливой мухи, но Рик останавливается и смотрит на это лицо.
- Дай мне кофе, – снова просит бродяга, и взгляд его таких пустых глаз заставляет Рика невольно содрогнуться.
Грязь покрывает его, как вторая кожа, и гротескная пародия на хитрую улыбку искажает оба слоя, когда он смотрит на Рика. У него лицо монголоида, и он не виноват в том, что таким родился. Он – шатающаяся, тошнотворная развалина.
Рик на мгновение замирает, внутри у него все сжимается, но он все же допивает половину своего кофе и молча протягивает ему чашку. Он чувствует, как Джо злится у него за спиной, но ему все равно.
"Пусть выпьет, – шепчет внутренний голос. – Это его последний ужин".
Бродяга не благодарит его. Он делает глоток и тут же выплевывает кофе на пол. Затем, как ни в чем не бывало, он смотрит на Рика и говорит:
- Дай мне сигарету.
- Погоди-ка, приятель, – говорит Джо, подходя к другу. – Он дал тебе кофе, а ты выплеснул его на гребаный пол. Возьми сигарету у кого-нибудь другого, ладно?
- Джо! – Рик удивлен не меньше, чем его друг, – он не ожидал, что Джо так отреагирует.
- Дай мне сигарету, – упрямо повторяет бродяга.
- Да пошел ты! Возьми себе сигарету где-нибудь в другом месте, черт возьми! – Джо раздувает ноздри, его лицо краснеет.
Рик хватает его за руку и пытается увести, но Джо успевает крикнуть во весь голос:
- Ты подонок!
Бродяга начинает хохотать – сухим, совершенно лишенным юмора смехом. Это смех человека, который отвернулся от всего и которому уже все равно. Он режет воздух, как раскаленная шрапнель, заставляя встревоженных людей поворачиваться в его сторону. Одна из них – женщина, сидящая прямо за бродягой. Он поворачивается к ней и говорит так, будто ничего не произошло. Он просит ее дать ему сигарету.
- Что с тобой такое? – спрашивает Рик, подталкивая Джо к месту рядом с собой, подальше от бродяги.
- Меня просто тошнит от этого, чувак, – бормочет Джо, сжимая кулаки на коленях. – Мы пашем как проклятые за каждый пенни, который получаем, мы пашем как проклятые за свои паршивые дипломы, а этот бездельник просто протягивает свою загребущую лапу и говорит: "дай, дай, дай", а мы должны преподнести ему весь мир на блюдечке с голубой каемочкой, чтобы он мог насрать на него. Меня от этого тошнит, вот и все, – он яростно трясет головой. – Меня от этого тошнит до чертиков.
- Ты мог бы проявить немного больше сочувствия, – говорит Рик, но его слова звучат как-то неубедительно.
- Черт. Ты ему даешь, а он выплевывает. Ему плевать на все. Чувак, он лишился моего уважения, когда этот кофе пролился на пол. Да я лучше бы уважал собачье дерьмо. Ты только посмотри на него!
Рик смотрит. У бомжа в руках сигарета, которую он, вероятно, отобрал у бедной женщины, сидящей позади него. Он сделал три или четыре затяжки, а потом бросил сигарету на пол и растоптал босой ногой. Босой ногой... На полу валяются пять пар носков и что-то похожее на пару ботинок. Штаны бомжа порваны до колен, ноги у него красные и опухшие. Рик впервые замечает на коленях у бомжа половинку бублика с маслом. С ужасом он видит, что несколько кусочков бублика лежат на полу маслом вниз. Бомж откусывает кусочек и медленно жует. Затем отрывает от бублика такой же по размеру кусок и бросает его на пол. Когда бублик падает на землю, Рика словно ударяют под дых.
- Понимаешь, о чем я? – говорит Джо, и Рик не может с ним не согласиться. – Этот парень – последний подонок. Не могу поверить, что его до сих пор никто не прикончил.
От этих слов Рика бросает в дрожь. Он не может заставить себя встретиться взглядом с Джо.
- Разве тебе не хочется врезать этому парню по морде? Разве тебе не хочется схватить его, встряхнуть и сказать: "эй, придурок, поумничай, мать твою!"
- Нет, – решительно заявляет Рик. – Нет, я бы так не сказал.
Но когда к ним подходит этот грубиян-полицейский и велит бомжу убираться... когда бомж наклоняется, чтобы поднять свои грязные носки и ботинки, оставляя после себя пролитый кофе и кусочки бублика... Когда бродяга исчезает, разражаясь своим бездушным, бесчеловечным смехом, Рик смотрит на него и беззвучно произносит:
"Ты следующий, приятель. Ты следующий".
Этой ночью... этой ночью... сон приходит быстро. Он стоит на коленях над собакой, а к нему приближается отец: смертоносный левиафан, с каждым шагом набирающий нечестивую мощь, с железным прутом, сверкающим холодом тысячи нью-йоркских зим, непристойно огромным в его чистой правой руке. Когда тень падает на них, Рики слышит свой голос, который говорит:
"Только не в этот раз. Только не так".
Папа велит ему отойти в сторону, но голос звучит странно беспомощно: в нем нет ни силы, ни властности. Рик колеблется всего мгновение, поддавшись влиянию прошлого и его бесконечных повторений. А потом он делает шаг вперед. Прикрывает собаку своим телом, наклоняется и берет ее голову в руки. Чтобы бескровно прекратить ее страдания. Чтобы усыпить ее.
- Сейчас, – шепчет он и закрывает глаза.
И в этот момент собака резко оборачивается, скалит острые клыки, как смерть, и отрывает ему руку по локоть.
04:27 утра, снова. Манхэттен спит под тонким потрепанным снежным покрывалом. За стеклянными дверями трое спят у входа на станцию метро "Гранд-Сентрал". Рик смотрит на них и размышляет, оставляя на стекле круглые облачка пара от своего дыхания. Больше никого нет. Сон не дает ему покоя. Он скребется у него в голове, как крыса за стеной, пытаясь прорваться наружу. Рик пытается не обращать на него внимания.
Но не может.
"Но вот же я, разве нет? Грустно улыбаюсь. Все равно делаю это. Должно быть, я сошел с ума".
Рик затягивается сигаретой, разрываясь между двумя мирами, и наблюдает за сломленными людьми. Под тяжелой зимней курткой он весь взмок, а его руки трясутся совсем не от холода. Рик выпускает сигарету из пальцев и затаптывает ее ботинком. Не до церемоний.
Если он и собирается что-то предпринять, то сейчас: пока никто не пришел, пока его не одолел страх, пока бомжи в фойе не проснулись.
"Боже, как же я напуган, – думает он. – Должно быть, я совсем спятил".
Затем, почти не отдавая себе отчета, он открывает дверь и тихо входит в фойе. Мягко, медленно Рик направляется к дальней стене, где в грязных лохмотьях валяются мужчины. В воздухе витает запах пролитого алкоголя и мочи, усиливающийся из-за жары, исходящей из туннелей метро. Рика начинает тошнить, и он едва не останавливается. Но не останавливается. Когда он подходит ближе и фойе расширяется, переходя в лестничную площадку, Рик понимает, что мужчина в центре – тот самый, кого он искал. Осознание этого факта приводит его в ужас, а крыса, засевшая у него в голове, начинает скрестись с удвоенной силой.
"Заткнись", – говорит он себе, пытаясь взять себя в руки.
Входная дверь внезапно кажется светлее, а бомжи – более рельефными на фоне голой стены. Рик, дрожа, медлит, разглядывая каждую деталь трех лежащих перед ним фигур.
Тот, что слева, маленький, хрупкий, почти полностью лысый. Его кожа невероятно гладкая и тонкая. В нем есть что-то эмбриональное: свернувшийся на полу, с носом-клювом и выпученными глазами, он напоминает Рику цыпленка, плавающего в яйце. Тот, что справа, гораздо крупнее, с густыми седеющими волосами и окладистой бородой, обрамляющей его сильные, четко очерченные черты лица. Годы пьянства разрушили его лицо, как статую, простоявшую под тысячами кислотных дождей, но в нем все еще есть что-то властное, какая-то утраченная царственность. А в центре – тот, кто разбрасывал бублики и плевался кофе, с его пустыми глазами и жутким смехом. Сон не смягчил его обезьяньи черты и не выявил каких-либо скрытых достоинств, которые могли бы его оправдать. Он по-прежнему уродлив, как слизняк, и влажный след за ним подтверждает справедливость этого сравнения, от которого Рика бросает в дрожь.
Он спохватывается, глубоко и горестно вздыхает и понимает, что стоит так уже три минуты или даже больше.
"Ну же, – подгоняет он себя. – Покончи с этим или убирайся отсюда к чертовой матери. Выбирай".
Сейчас.
Но в том, что это будет, нет никаких сомнений. После секундного колебания он снова направляется к ним. Мужчина слева ближе всех. Рик подходит к нему первым. Его обнаженная голова на ощупь мягкая, как у младенца, и липкая. Рик прикасается к ней кончиками пальцев, которые кажутся онемевшими.
И слушает. Как и все предыдущие разы. Это занимает всего мгновение. Затем Рик снова встает и, словно во сне, направляется к центральной фигуре. Он опускается на колени и протягивает руки.
Трогательный. Слышащий. Он произносит эти слова и снова встает, пораженный тем, как мало он чувствует, как все просто, быстро и легко закончилось. Теперь остался только мужчина справа: поверженный король, прислонившийся к стене, словно монарх, задремавший на троне. Рик смотрит на него, колеблясь.
"Что это такое? – спрашивает он себя, но разум не предлагает никаких полезных объяснений. Только непрекращающееся скрежетание крысы. – Заткнись, – сердито приказывает он. – Ну давай же".
Это глупо. Но в его походке появляется неуверенность, которой он никогда раньше не испытывал. Он подходит к началу лестницы, ведущей в метро, и опускается на колени перед сломленным человеком... который внезапно протягивает к нему скрюченную серую лапу и крепко хватает Рика за запястье. Рик кричит.
- Это ты, да? – шипит он. Его глаза наливаются зловещим красным светом. Это глаза судьи. Они впиваются в глаза Рика и не отпускают их, а на его губах появляется отвратительная ухмылка, из которой начинает сочиться кровь. – Я ждал тебя, – говорит мужчина, наклоняясь так, что его лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от лица Рика. – Я знал, что ты придёшь. Рано или поздно. Я знал.
Рик снова кричит. В безумном порыве он отползает назад и вскакивает на ноги. Бродяга плавно поднимается вместе с ним, словно они два танцора, исполняющие идеально отрепетированный номер. Одной рукой он крепко сжимает запястье Рика, а другой тянется вниз, чтобы схватить бутылку "Бешеного пса" за горлышко.
- Кто назначил тебя Богом, мистер? Вот что я хочу знать. Кто ты такой, чёрт возьми, чтобы решать, когда мне пора умирать?
В его словах столько жестокости, что Рик скорее чувствует их, чем слышит. Внезапно всё теряет смысл. Всё становится неясным. Какая-то часть Рика хочет что-то объяснить: про власть, про собаку, про всю безумную череду событий, приведших к этому моменту. Он понимает, что это нелепая мысль, но она не даёт ему покоя. Либерал в нём, живущий в его душе, в последний раз пытается что-то сказать. Его тело, куда более здравомыслящее, снова пытается отстраниться, но безуспешно. Бутылка с вином раскачивается в замедленной съёмке, по её поверхности пляшут блики. Рик заворожённо наблюдает за ней. Что-то щекочет его сознание где-то на периферии. Он пытается понять, что это... и вдруг его осеняет ужасная, бесконечная ясность.
Это звук: будоражащая, эхом разносящаяся какофония звуков, ошеломляющая своей плотностью, текстурой и тональностью. Это невнятное, похожее на козлиное блеяние; это звук издевательского, нечеловеческого смеха; это звук падающей штукатурки, торжествующее попискивание крысы. Это предсмертный вой собаки. Скрежет зубов. Треск ломающихся костей. Это бешеный стук сердца. И еще стук. И еще стук... Это последнее, что слышит Рик.
Затем бутылка описывает смертоносную дугу и разбивается о его голову. Осколки стекла вонзаются в его лицо и висок. Мир погружается во тьму и благословенную тишину, но Рик, пошатываясь, остается на ногах.
Он не замечает, что бродяга отпускает его запястье. Он не чувствует, как падает назад под тяжестью собственного тела и силой удара. Он не осознает, что отрывается от земли. И когда он катится вниз по лестнице, он не слышит, как громко хрустит его шея.
Они стоят в дверях тесной кучкой, человек пять. Самая низкорослая из них, на удивление властная, что-то читает по планшету. Остальные кивают, тычут в свои планшеты шариковыми ручками и время от времени что-то записывают.
- Это Ричард Хейл, – зачитывает она вслух, а затем перечисляет повреждения.
Список длинный и довольно подробный. Она также рассказывает о мерах, принятых в экстренном порядке, о его текущем критическом состоянии и о системе жизнеобеспечения Ричарда Хейла. На это уходит около двух минут. Медсестра смотрит, как они уходят. Она стоит у изножья кровати Рика и следит за тем, как жидкость поступает в его организм через капельницы. По крайней мере, так кажется. На самом деле она смотрит на сломленного человека и ждет, когда стихнут шаги. Затем она медленно подходит к краю кровати и осторожно присаживается рядом с ним. В ее глазах читается что-то похожее на любовь. Она прикладывает руки к его забинтованной голове и прислушивается... как и всегда. То, что она слышит, ее не удивляет.
- Спи, – шепчет она. – Спи...
Внизу, в квартире Боба Уоллаха, раздавались крики. Он не мог сказать, сколько человек было с Бобом. Он даже не мог сказать, сколько из этих криков принадлежало людям. Да и не хотел знать.
- Черт возьми, я пытался его предупредить, – прошипел Верцель.
Но это не помогло. Доски пола под его ногами загрохотали и заходили ходуном. Книги и безделушки грозили упасть со своих мест. Что-то с треском разбилось о стену внизу: мебель, кость – он не мог сказать наверняка. Окно разлетелось на осколки. Стереосистема заглохла на середине песни. Крики становились все громче и безумнее. Верцель с трудом сглотнул и побелевшими от напряжения пальцами вцепился в рукоятку своего револьвера 45-го калибра. Раздался пронзительный визг, явно не человеческий. Крики стали еще громче, если такое вообще было возможно.
В центре белого потолка горела единственная лампочка. Джейк Верцель сидел прямо под ней на шатком деревянном стуле, повернувшись спиной к единственной безликой стене в своей съемной квартире-студии на третьем этаже. Справа от него были окна, выходившие на Тридцать седьмую улицу. Слева – двери в гардеробную, ванную, коридор и лестницу. Перед ним располагались мини-кухня, неработающий камин и кровать. Все входы в комнату – окна, двери, камин – были заколочены и забаррикадированы. Он надеялся, что этого будет достаточно. Стены и пол перестали трястись. Крики, которые становились все громче, начали распадаться на отдельные звуки.
Он мог различить около полудюжины голосов, каждый из которых приближался к своему финалу: вот женский голос, взлетающий до ультразвука, как будто кто-то или что-то медленно поворачивает ручку настройки; вот мужской голос, исполняющий диссонирующий джаз, который заканчивается прерывистым, влажным бульканьем; вот голос, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине, выкрикивающий череду слогов, которые явно заканчивались словом "нет". Верцель был уверен, что это именно то самое, потому что оно висело в воздухе добрых десять секунд, пока что-то не издало звук, похожий на шуршание бумаги, и не оборвало его.
Но это было еще не все. Это было что-то большее.
"Должно быть, Уоллах устроил какую-то вечеринку", – с горечью подумал Верцель. Может, он думал, что в компании безопаснее. Два голоса визгливо и надрывно завывали в мучительной гармонии.
"Глупый чертов мальчишка. Я пытался его предупредить..."
Крики резко стихли. И раздались звуки трапезы. Верцель зажал уши руками, словно пытаясь отгородиться от этого кошмара. В его голове бушевал кроваво-красный океан. Стало легче, но не намного. Ему хотелось что-нибудь напевать, создать монотонный гул, который усилился бы в замкнутом пространстве его черепа и заглушил бы треск, шлепки и чавканье внизу. Но он не осмеливался. Даже его дыхание было тихим, чтобы не привлечь их внимание. Так продолжалось пять минут, которые показались ему вечностью. Джейк Верцель был коренастым, приземистым мужчиной под сорок: бочкообразная грудная клетка, живот, массивные руки по бокам. Двадцать лет работы в доках не проходят бесследно. Черты его лица были резкими и непривлекательными, волосы отступили к затылку, обнажив лысину, которая блестела в свете голой лампочки под потолком. Он выглядел как человек, познавший много тягот и мало счастья. Он выглядел в точности так, каким и был на самом деле. Он молил Бога о том, чтобы не быть таким ужасно одиноким. Он вспомнил собак. На мгновение ему захотелось, чтобы они были живы, виляли хвостами, лизали его щеки или бездумно терлись о его колени. Три недели назад он забрал их из приюта для животных, предвидя наплыв посетителей в праздничные дни: пару больших, глупых, неуклюжих дворняг, которых он назвал Хэйстэксом и Калхуном. Верцель изо всех сил старался не привязываться к ним, зная, какая судьба их ждет. Но три недели – это долгий срок: более чем достаточно, чтобы привязаться к ним и их бездумной преданности.
Этого времени было более чем достаточно, чтобы он успел по ним соскучиться. В 22:45, когда ждать уже не было сил, Верцель скормил последний ужин Хэйстэксу и Калхуну. В собачьей еде "Пурина" было столько снотворного, что хватило бы, чтобы вырубить целую армию: он хотел быть уверен, что они не почувствуют боли. Через пятнадцать минут они были без сознания.
Вертцель вытащил их в коридор, выпотрошил, нарисовал на двери огромный крест их кровью и оставил их лежать на ковре: лапы вверх, языки вывалились. Потом он вернулся в квартиру, запер дверь на замок, засов и прибил гвоздями, заколотил ее тяжелыми досками, которые взял с погрузочной платформы, и устроился на стуле посреди комнаты.
Ждать. И надеяться.
Было уже двадцать минут первого. Час колдовства пробил.
И они пришли.
- О боже, – простонал он и вздрогнул от того, как громко прозвучали эти слова в его ушах.
Он отнял руки от головы и понял, что внизу почти совсем тихо. Слышался лишь слабый, едва различимый звук, похожий на шипение труб. Почему-то он не верил, что это оно.
"Почему я? – подумал он. – Почему именно здесь? Почему сейчас?"
В прошлом году самое страшное происходило в Челси и Виллидже. За год до этого... в первый год... разрушениям подверглась большая часть Верхнего Ист-Сайда. Если и была какая-то закономерность, Верцель ее не видел, но надеялся, что весь ужас снова сосредоточится в северной части города, и у него будет достаточно времени, чтобы накопить денег и, может быть, убраться из Нью-Йорка до наступления осени. Как будто где-то еще можно было найти безопасное место. Больше всего ему хотелось, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы снова зазвучали детские голоса, звонкие от смеха и хриплые от криков. Чтобы снова появились дурацкие пластиковые маски, прорези для глаз в обшарпанных простынях, искусственные бородавки и театральная кровь. Он тосковал по тем временам, когда можно было легко притвориться, что все это – просто шутка.
"Теперь все кончено, – беззвучно шептал его разум. – Все кончено. Все кончено..."
Они поднимались по лестнице. Верцель почувствовал, как его внутренности стянулись в тугой узел. Ледяная вода стекала по спине и скапливалась в желудке. Его мошонка сжалась, как слизняк под увеличительным стеклом, а горячая влага, похожая на кислоту, стекала по лбу и заливала глаза. Они поднимались по лестнице. Он не знал, что это за существа, как они выглядят и как передвигаются. И не хотел знать. Они издавали звуки, которые его уши воспринимали как нереальные, хотя сердце и душа знали, что это не так. Они метались, скользили, порхали, бормотали и выли, как обезумевшие гиены из преисподней. Один из них издавал звуки, похожие на игру на ложках в джазовом оркестре. Он с невероятной скоростью двигался вдоль стены на лестнице, пронесся по коридору в его сторону, за долю секунды проскочил через всю дверь, взбежал на четвертый этаж и вернулся обратно, прежде чем остальные добрались до третьего. От приближения одного из них дрожали стены.
"Я не буду двигаться, – беззвучно молил он себя. – Я не буду кричать. Я не потеряю контроль".
Он молился, чтобы жертвоприношение сработало. Ходили слухи, что иногда кровавые жертвоприношения срабатывали. Верцель вдруг пожалел, что не принес в жертву ребенка – считается, что такие жертвоприношения наиболее эффективны. Но убивать собак было все равно тяжело.
В то время.
Они шли по коридору. Они приближались к его двери. Книги и безделушки, которые вот-вот должны были упасть, сдержали свое обещание: они с грохотом рухнули на пол, разбившись вдребезги, и наполнили комнату эхом выстрелов, которое рикошетом отражалось от стен. Тяжелый комод раскачивался на ножках, как боксерская груша. Кухонный шкаф распахнулся, и тарелки, блюдца, стаканы и чашки полетели в раковину, как хлопушка с петардами. Верцель закричал и обмочился. Он ничего не мог с собой поделать. Пропитка на его джинсах вздулась от влаги, мокрые липкие струйки потекли по бедрам, а рот раскрылся, и весь ужас, который был в его сердце, вырвался наружу в неистовом спазме.
- НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, БОЖЕ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ, О БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ! Я...
В ванной, за заколоченной дверью, спустили воду в унитазе.
- Я... я...
В запертой гардеробной зажегся свет. Послышался звук рвущейся ткани.
- Я...
Что-то зацарапало по стеклу, взвизгнуло и захлопало кожистыми крыльями.
- Я ПРИНЕС ВАМ ЖЕРТВУ! – взревел он. – Я ПРИНЕС ВАМ ЖЕРТВУ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ, О БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА, Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТО ВЫ ПОЖЕЛАЕТЕ...
Тишина.
Джейк Верцель откинулся на спинку стула, у него перехватило дыхание. Комната перестала трястись. Ничего не двигалось. Ничего не падало. Из ванной не доносилось ни звука.
Из гардеробной тоже. Из окон. Из коридора. Верцель не дышал добрых тридцать секунд, не смея поверить в происходящее.
Тишина.
Затем он медленно, прерывисто выдохнул. Мускулы на его лице дрогнули, уголки рта приподнялись в улыбке. Он позволил бесполезному пистолету 45-го калибра болтаться на одном пальце, как украшению на искусственной елке.
Потом он начал плакать.
И Боже, было ли когда-нибудь приятно плакать, выплескивать все сдерживаемые эмоции, радоваться и упиваться тем фактом, что он был жив! Он был жив! И не осталось ни звука, чтобы преследовать его, кроме безумного смешения его собственных слез и смеха, перемежаемого звуками устойчивого... Кап... Кап... Кап...
От чего? Он засмеялся и снова заплакал. Возможно, это были набухшие слезы, падающие ему на ноги. Возможно, это была моча, которая все еще стекала по его ногам. Видит бог, за последние несколько минут он вылил столько жидкости, что хватило бы на любое количество...
Кап... Кап... Кап...
Звук доносился откуда-то сверху.
Он открыл глаза.
В комнате стало темно.
Кап... Кап... Кап...
Он поднял глаза.
В центре потолка, прямо над его головой, на лампочке в четверть дюйма толщиной виднелась кровь. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как крошечная голубая искорка вспыхнула на нити накаливания, а затем лампочка взорвалась, осыпав его кровью и осколками стекла. И наступила полная темнота. Верцель взвизгнул и упал на пол, уткнувшись в него руками и коленями. Осколки пробили его одежду и кожу, вонзились в тело и остались там, как пчелиные жала. Он взвыл и перевернулся. Его спина горела от боли. Спустилась вода в унитазе. Из-под двери гардеробной пробился свет. Что-то заскребло когтями по оконному стеклу снаружи. И из дыры в стене за плитой, которую он забыл заделать, донесся прерывистый стрекот ползущей по стене твари. Она с грохотом неслась на него, словно наркоман с парой шприцев, и он едва успел прицелиться из пистолета 45-го калибра в сторону источника звука и выстрелить. В дульном пламени он увидел, как ползучая тварь вывернулась наизнанку и забрызгала кровью всю кухню. А потом снова стало темно, совсем темно. Перед глазами заплясали пятна. В ушах зашумело от шипения плавящегося металла, когда внутренности ползучей твари прожгли дыры в духовке, холодильнике "Фриджидайр"...
Нет.
Не совсем темно. В камине что-то двигалось. Он видел это сквозь щели между досками – красное, желтое и оранжевое, как пламя. Но ярче. Плотнее. И оно двигалось.
Пара крошечных огненных рук просунулась между досками. Дерево затрещало и почернело от их прикосновения. В щель просунулась крошечная голова. Она уставилась на него.
И вдруг Вертцель понял, почему больше не будет ни пластиковых масок, ни рваных простыней с прорезями для глаз, ни бородавок, ни шрамов, ни крови из лаборатории. Не будет старого доброго Хэллоуина. Внезапно он понял, зачем они пришли. Они наблюдали и ждали очень, очень долго. Они видели, как Церковь высокомерно шествовала по земле, подстраивая под себя старые языческие праздники, стирая и унифицируя все смыслы, а на их место ставя бессмыслицу. И хотя для них столетия пролетали как секунды, ожидание все равно затянулось. Там, где когда-то ступали по земле Великие Темные, теперь стояли "Колчак: Ночной Сталкер", и "Каспер: Дружелюбное Привидение". Они насмотрелись на дерьмовые фильмы. Они начитались дерьмовых книг. Они видели, как их самих превращали в вялого Белу Лугоши и Джеймса Арнесса с рыжей шевелюрой, слышали, как слишком много плохих актеров коверкали заклинания и вызывали демонов, которые не смогли бы отогнать блох от розовоносого кролика. Хуже всего было то, что они видели, как канун Дня всех святых превратился в ритуал для напыщенных младенцев, как их славные лица высмеивали и выставляли напоказ в витринах дешевых магазинов. И так было слишком долго. Но теперь все закончилось. Вертцель все понял, глядя в эти угольно-черные, нестареющие глаза. Он все понял. Он закричал.
А потом окна разлетелись вдребезги, входная дверь разлетелась в щепки, как спичечный домик в урагане, и Древние проползли, прокрались и взмыли в воздух, ворвавшись в квартиру Джейка Вертцеля на третьем этаже многоквартирного дома в прекрасном безбожном центре Манхэттена. Через некоторое время крики стихли. И раздались звуки трапезы.
Хэллоуин. Это не просто детские забавы. Это нечто большее.
Их в первую очередь привлекли ее ясные, широко раскрытые глаза цвета китайского фарфора. Затем она попыталась закричать, ее рот широко раскрылся, но несколько самых больших из них проникли внутрь. Не прошло и секунды, как они узнали ее имя.
Барбара.
Она начала извиваться в замедленной съемке: длинные волосы и конечности колыхались и вздрагивали почти грациозно. Она захрипела, и они проникли ей в нос. Они вслушивались в ее панику – единственные мысли, которые у нее остались. Не прошло и трех секунд, как яд начал действовать: ее тело и все отверстия в нем обмякли. У них был свободный доступ ко всем дверным проемам в ее черепе, никаких ограничений в тесных промежутках между ее крошечными трусиками-бикини, полная свобода действий во всех порталах ее плоти. Ее умирающий разум оцепенел и медленно погружался во тьму, как и ее тело. Они вслушивались, пока ее нежные язычки памяти омывали их волнами... а Ларри все так же смотрел на нее своими похотливыми глазами и улыбался, как знаток. А Боб, без сомнения, все еще был в коттедже: все подозревал, ни в чем не был уверен, пытался вникнуть в роман о Маке Болане, который был ему не по зубам, пока её первый за пятнадцать лет бармен Ромео раздевался до плавок на влажных деревянных досках...
Кровь хлестала ручьем, густая и темная, она впитывалась в окружавшую ее тьму. Они заполнили ее мозг. Они заполнили ее чрево. И как раз в тот момент, когда ее жизнь начала угасать, они заставили ее восстать из мертвых.
Было темно, и их освещал лишь мягкий свет полумесяца. Отблески от окон коттеджа на другом берегу озера могли бы исходить и от звезд. Ларри стоял на краю пирса и смотрел вниз. Ночь была прохладной, и мурашки, побежавшие по его коже, были вызваны не только предвкушением.
"У нее в запасе максимум час до того, как муженёк начнет ее искать, – размышлял он, – и ей придется нырнуть в эту чертову воду. Не могу в это поверить. Она, наверное, захочет, чтобы ее нашли!"
Это было настолько глупо, что вполне могло оказаться правдой. Ему это не нравилось. Да, она была великолепна. И горяча. Но она не стоила того, чтобы из-за нее драться. Никто из них не стоил. Он вспомнил о баре и о блондинке, от которой отказался, и в этот момент над водой показалась голова Барбары. В лунном свете ее черты были неразличимы. Он не видел ее белозубой улыбки, не видел, как она обнажает соски, нежно массируя их. Он не видел, что у нее нет глаз.
"КУПАНИЕ ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ ТЕМНОТЫ ЗАПРЕЩЕНО" – гласила надпись на табличках, развешанных вдоль всего пляжа.
Ларри прислушался к тому, что происходило у него в плавках.
- Ну как вода? – спросил он.
И она сказала, что все в порядке.
Все началось как обычный четверг в аду. Она проснулась в своей постели в восемь утра. Воздух был пропитан жарой и потом. Дейл, обнаженный, храпел рядом с ней, его кулаки были сжаты во сне. Она услышала, как с грохотом распахнулась и захлопнулась входная дверь. По тротуару раздались легкие шаги, которые вскоре стихли.
Никки была в безопасности – по крайней мере, пока.
А Дотти Нефф осталась одна.
С ним.
Она позволила боли, терзавшей ее весь день, постепенно вернуться в ее тело, позволила памяти собрать воедино все, что могла. Сон стал буфером между адом, в котором она пребывала в среду, и новым адом, который вот-вот должен был наступить, но эта спасительная преграда быстро сгорела в ярком свете дня. Затем начали всплывать воспоминания о нанесенных увечьях – тщательно, но без какого-либо определенного порядка.
Первым делом утром у нее разболелась голова. Боль сосредоточилась в челюстях, висках и в области сразу за глазами. К тому времени, как ее мозг начал пульсировать от боли, к ней присоединилось все остальное тело: вывихнутая левая рука, пульсирующие соски, израненная промежность – все горело. Не успела она пошевелиться, как перед ней предстал весь список повреждений.
Потом она вспомнила беднягу Базза Ройера, и это напомнило ей о плане, и призрачно-сладкий вкус свободы снова наполнил ее, согревая и преследуя. Но это, конечно, не избавило ее от ада: стоило ей пошевелиться, как боль тут же усилилась.
- О боже, – простонала она, но тихо.
В ближайший час ей предстояло многое сделать, и меньше всего ей хотелось разбудить Дейла. Не сейчас, когда этот вкус был так близко. Не сейчас, когда она была так близко.
Она спустила ноги с кровати и, пошатываясь, встала на пол. Затем, обнаженная, она направилась к открытой двери спальни. Он не удосужился закрыть ее перед тем, как приступить к вчерашнему ритуалу ненависти.
Так что Никки, как обычно, все слышала.
"Но в последний раз, – мысленно поклялась Дотти. – Детка, я обещаю. Сегодня мы попрощаемся с ним..."
Она, шаркая, вышла в коридор и направилась в заднюю часть дома. В конце коридора, на двери в ванную, висело зеркало в полный рост. Она увидела в нем свое отражение и не могла отвести взгляд. Женщине, которая смотрела на нее, было тридцать два года, рост – 168 см, вес – 69 кг. У нее были большие карие глаза с крошечными зрачками и темными кругами под ними. Голову венчала бесформенная копна тускло-каштановых волос, безжизненных, как у сбитой на дороге коровы. Бледная кожа не имела никакого оттенка, она просто обвисала и обтягивала кости. По сути, в этой женщине не было ничего примечательного.
Кроме...
Кроме того, что она была готова. И с каждым шагом она словно становилась сильнее...
17 июня
Уважаемая Опра Уинфри!
Я не знаю, с чего начать. Я никогда раньше не писала таким знаменитостям, как вы! Я и не думала, что мне есть что вам сказать, понимаете? Но я постоянно смотрю ваше шоу, и оно меня очень трогает. Вы такая смелая, сильная и веселая. Я бы хотела быть такой, как вы. Я считаю, что вы – самая великая женщина в мире. Я правда так считаю.
Но проблема в том, что я совсем на вас не похожа. У меня совсем нет смелости. Думаю, самое смелое, что я сделала, – это написала вам это письмо, и, наверное, у меня даже не хватит смелости отправить его по почте.
Видите ли, у меня есть проблемы. Я знаю, что в большинстве из них виновата сама, но я просто не знаю, как их решить. Когда я думаю о том, насколько запутанной стала моя жизнь, мне иногда кажется, что надежды нет. Все слишком сложно, понимаете, о чем я? Но потом я смотрю ваше шоу, и у меня появляется надежда. Я вижу, как все эти женщины преодолевают невероятные трудности, как они честно и открыто говорят о своих чувствах, и мне бы хотелось так же, но я не могу. Иногда я по-настоящему пугаюсь, как тогда, когда вы два дня подряд показывали истории о насильниках или о людях, написавших книги об убийцах, вроде "Сына Сэма". А иногда вы меня смешите, как тогда, когда вы показали историю Мела Гибсона и того чернокожего мужчины. А иногда вы заставляете меня задуматься, как тогда, когда вы показали историю Ширли МакЛейн. Я имею в виду, что это было настолько невероятно, что я не знала, что и думать! Но чаще всего я плачу. (Не то чтобы мне нужна была помощь, спасибо!) Просто я вижу в этом так много от себя, от того, что происходит в моей жизни, и не знаю почему, но чаще всего это только еще больше сбивает меня с толку. Думаю, сегодня я пишу вам, потому что вы снова показали ту женщину, доктора Сьюзан Форвард. Знаете, ту, что написала "Мужчины, которые ненавидят женщин, и женщины, которые их любят"? Я никогда раньше не слышала слово "мизогиния", но теперь оно у меня в голове, потому что мой парень такой же. Он постоянно меня унижает. Не разрешает мне ни с кем дружить. Когда я пытаюсь выглядеть красиво, например покупаю новое платье, крашусь, делаю прическу или что-то в этом роде, он говорит что-то типа: "И что это вообще за шлюха передо мной?" Клянусь, иногда это сводит меня с ума. Проблема в том, что я могла бы дать ему отпор, но у меня плохо с головой. Мой врач, доктор Химмлер, говорит, что у меня случаются приступы в лобной доле мозга. Вот почему мои мысли скачут как сумасшедшие. Лекарства, которые он мне прописал, очень помогают: 1600 мг лития и 500 мг нового препарата под названием тегретол, который, по его словам, подавляет судороги. Но я все равно не могу контролировать свои действия, к тому же мой парень еще более неуравновешенный, чем я. У него другой врач, и он принимает много перкодана и сиропа от кашля, который, кажется, называется "Гикатус". Я знаю только, что в нем много кодеина, и когда он его принимает, то становится таким безумным и злым, что я боюсь за свою жизнь. Хуже всего то, что у меня есть маленькая дочь. Ее зовут Николь, но я зову ее Никки. Ей всего шесть лет, и она не понимает, что происходит, но я знаю, что она ненавидит Дейла, и думаю, что она ненавидит меня за то, что я позволяю ему жить здесь. Я бы выгнала его, но боюсь, что он не уйдет, а просто будет бить меня еще сильнее и, может быть, причинит вред Никки. Не думаю, что смогу жить, если он хоть как-то навредит Никки. Вот в чем моя проблема. Я не знаю, что делать. Я даже не знаю, зачем пишу вам, но если бы вы были на моей стороне, я бы смогла все. Я понимаю, что прошу слишком многого, но если бы я однажды попала на ваше шоу, клянусь богом, я бы выложила все как на духу, и, может быть, кто-то узнал бы, как мне больно, и помог бы мне, а может быть, и другим женщинам, оказавшимся в такой же ситуации. Это самое прекрасное в вашем шоу. Ты понимаешь, что ты не одна. Это самое прекрасное, что может быть в жизни. Я люблю вас, Опра, и надеюсь, что вы прочтете это письмо. Если вы не сможете ответить, я пойму. Я желаю вам всего самого прекрасного в мире и благодарю вас за то, что вы мне дали.
С любовью,
Дороти Эбигейл Нефф
ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "А"
После того как ее вырвало и она выпила таблетки, к ней начало возвращаться самообладание. Она ощущала его как холодную силу, разливающуюся по позвоночнику. Она чувствовала его в своих движениях, в их уверенности, в ощущении, что она сама управляет собой, а не просто плывет по течению. Она обращалась к тем своим сторонам, которые уже давно не проявляли себя. Но они все еще были там. И они все еще работали.
Она посмотрелась в зеркало в ванной. Лицо опухло и приобрело неестественный цвет. Она была уверена, что это будет отлично смотреться в выпуске новостей на 8-м канале. Одна картинка стоит тысячи слов... и, конечно же, она вспомнила бедного Базза Ройера, его мертвенно-бледные глаза в те последние мгновения на экране. В том, как он приоткрыл губы, чтобы проглотить смерть, было что-то от любовного поцелуя... а потом она снова оказалась в ванной, и часы продолжали тикать.
08:11
Пора двигаться дальше.
Все начиналось неплохо. Отец был менеджером по продажам в компании, одной из крупнейших мировых производителей строительной и горнодобывающей техники, и зарабатывал 50 000 долларов в год. Мама с пышной прической посещала садовые клубы и церковные мероприятия. Они любили ее, но всегда держались на расстоянии. Они учили ее быть вежливой, послушной, чистоплотной и, самое главное, всегда улыбаться.
Дотти училась посредственно, не видя в этом особого смысла, и в этом не было ничего плохого. Она была достаточно способной, но ей было трудно проявлять энтузиазм. Главное – быть милой, не высовываться и улыбаться. У нее всегда были друзья, она всегда ходила на вечеринки, и когда-нибудь она встретит мужчину, который будет о ней заботиться.
Но примерно через год после окончания школы она начала серьезно увлекаться легкими наркотиками. Время потекло по влажному следу из дешевого вина, кокаина, "ангельской пыли" и мета.
На дворе стояло начало 1970-х, и могучая контркультура предыдущего десятилетия выдохлась. Секс, наркотики, рок-н-ролл, бунтарство потрепанного среднего класса остались в прошлом, словно археологические артефакты. Но высоких ценностей, которые они несли, нигде не было видно: они либо ушли в подполье, либо рассеялись в атмосфере. Для молодых белых американцев это было пустое время. И пока кто-то прикрывался новым смелым цинизмом, "Дотти" со всего мира толпами стекались в центр, где понятия не имели, что происходит. Притворяться. Тусоваться. Не беспокоиться о завтрашнем дне, он сам о себе позаботится. И не пытаться что-то для него строить. Просто дать себе еще дозу.
В ответ родители выгнали ее из дома, когда все причитания и крики закончились. Следующие несколько лет она, как в ретро-танце, повторяла путь своего отца, продавая горячие крендельки, нелепые туфли и последние из великих черно-белых постеров, пока разные работодатели переводили ее из одного торгового центра в другой. Праздник угасал, как и ее душа. Несмотря на гложущее чувство неудовлетворенности, жизнь, казалось, продолжалась. К тому времени, когда она встретила свою единственную настоящую любовь, ей было почти двадцать семь. Его звали Барри Страсбо, он был высоким и худощавым, с носом, похожим на большой пучок кошерного укропа. Но он был добр к ней, у него была стабильная работа, и она точно знала, что он не ходит налево у нее за спиной. А главное, он не пытался ее изменить. Он принимал ее такой, какая она есть. Большего дара и быть не могло. Она приняла его и в ответ отдала ему всю свою любовь. Год они были по-настоящему счастливы, и мечта не угасала до тех пор, пока они не поженились, примерно через пять месяцев после ее первой беременности. Именно тогда его терпение начало иссякать из-за того, что она не могла отказаться от выпивки, сигарет и таблеток. Он считал, что его собственные привычки не имеют значения. В конце концов, это не он был беременным. К моменту рождения Николь Барри почти все время кричал, а Дотти перешла на текилу, водку и джин. Малышка Никки родилась на месяц раньше срока, весом всего пять фунтов и семь унций, и были сомнения, что она выживет. Но после трех недель в больнице, которые обошлись им в целое состояние, их дочь появилась на свет.
Со стороны Барри было разумно дождаться рождения ребенка, прежде чем поднимать руку на Дотти. В тот момент он просто не знал, что еще можно сделать. Это не улучшило ситуацию, но хоть как-то занимало его руки, когда он не пил, не играл в карты и не тестировал танки в Боуэн-Маклафлине. Брак продлился почти три года. За это время Дотти семь раз попадала в больницу: два легких сотрясения мозга, одно чуть серьезнее, перелом ребра, сильное растяжение связок голеностопа, язва желудка и довольно длительное пребывание в психиатрическом отделении Йоркской больницы. Именно во время этого пребывания Барри окончательно исчез из ее жизни, переложив заботу о больной Никки на многострадальных родителей Дотти. Под чутким руководством доктора с поразительной фамилией Гиммлер Дотти провела шесть недель в аду. Она почти ничего не помнила о своем пребывании в больнице, за исключением отрывочных воспоминаний, которые с таким же успехом могли быть снами. Она помнила долгие периоды вопросов и ответов, в которых почти не было смысла. Она помнила собрания анонимных алкоголиков и сеансы со священниками. Она помнила, как кто-то делал ей уколы в ступни. Она помнила несколько странных мест: трущобы, где восстанавливали разрушенные дверные проемы, комнату, где толпилось много подростков, место с белыми стенами, где все раскачивалось в такт музыке. Она помнила, как просыпалась от острой боли в прямой кишке, а потом снова теряла сознание. В конце концов ей поставили диагноз: нерегулярные судорожные припадки. Это были плохие новости. Однако у доктора Гиммлера нашлось для нее кое-что получше: еще больше лекарств. Он также оформил для нее пособие от Департамента психического здоровья Пенсильвании, которое покрывало все расходы: от оплаты дома до талонов на питание, лекарств и визитов к врачу. Дотти выписали из больницы в заторможенном состоянии, без вредных привычек, но с привычкой курить и неспособностью удерживать в голове одну конкретную мысль дольше трех минут. Время лечит, и казалось, что для Дотти оно растянулось навечно. Поэтому, когда через полгода она снова начала пить и думать, никто не удивился.
Несмотря на то, что она не могла найти постоянную работу или удержаться на той, что нашла, она несколько раз подрабатывала уборкой в домах, за что она получала "Маргариту" и кое-какую одежду для Никки. На какое-то время жизнь снова стала почти сносной. А потом однажды вечером в таверне "Газовый свет" она встретила Дейла. И ад разверзся с новой силой...
20 июля
Дорогая Опра!
Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз вам писала. С тех пор все стало намного хуже. Иногда Дейл принимает по 12 таблеток перкодана за раз, и если он не избивает меня, то просто вырубается в постели. Его уволили с работы. А тех денег, что я получаю от государства, не хватает, чтобы мы все могли прокормиться. Иногда он выходит из дома и пытается раздобыть что-нибудь, но его семья и друзья давно махнули на него рукой, как и моя семья и друзья махнули на меня. Наверное, я не могу их винить, но все равно тяжело. Я все пытаюсь придумать что-то, что сделает это письмо важным, что-то, что отличало бы его от всех остальных слезливых историй, которые вы когда-либо слышали. Но не могу. Если бы во мне было что-то особенное, я бы, наверное, не оказалась в таком положении. Нет, может, я ошибаюсь. Я сижу здесь и пишу это письмо, и вдруг все обретает смысл. Я не просто обычный человек, потому что обычные люди не опускаются так низко. Я очень особенный человек, но в каком-то странном смысле. Я – особый неудачник от Бога, уж простите за мой французский. Я настолько неудачница, насколько это вообще возможно.
Как будто у каждого с рождения есть свой особенный ангел-хранитель, понимаете, о чем я? И вы живете себе, живете, но каждый раз, когда дело доходит до катастрофы, он приходит на помощь. Он проводит вас через все это, как бы поглаживая по голове, и говорит: "Все в порядке, Дотти, ты сделала пару неверных шагов, но я все равно тебя люблю". У вас тоже есть свой ангел-хранитель. Это совершенно очевидно. Я смотрю на вас на экране телевизора, и совершенно ясно, что вы знаете, зачем вы родились. Вы смеетесь, плачете, задаете правильные вопросы и собираете миллионы людей вместе пять дней в неделю, чтобы помочь нам вспомнить, зачем вообще Бог создал нас. Это тихий голос ангела в вашем ухе, который говорит: "Помнишь меня? Ну, давай же! Нам есть куда пойти и кого повидать!" Но я потеряла своего, клянусь богом, и теперь не знаю, что делать. Как будто я пошла в одну сторону, а он – в другую, и в какой-то момент мы оказались в глуши, за тысячи миль друг от друга, и пути назад нет, потому что пути назад нет. Все всегда говорили мне, что пути назад нет, и теперь я не могу не верить им, потому что я совершенно, совершенно потеряна. Так о чем же я могу думать? Вот о чем. Я думаю, что я должна была его потерять. Думаю, что я должна была стать примером того, чего делать не стоит. Понимаете, о чем я? Я чувствую себя солдатом, который идет на войну и знает, что погибнет, и знает, что выхода нет, и единственное, что он может понять, – это то, что где-то есть картина побольше, и он станет одной из ее деталей, одним из тел, сложенных в кучу на странице учебника по истории, который кто-то заставит читать своих детей, чтобы они, возможно, не повторили его ошибку. Они будут держаться за этого ангела и не отпустят его, пока не придет время умереть и он не улетит навсегда. Может, это и есть то самое? Я не знаю. По правде говоря, я, наверное, никогда этого не сделаю. Я не могу отделаться от мысли, что если бы я пришла на ваше шоу и меня смотрели бы 50 миллионов человек, то, может быть, мой ангел-хранитель увидел бы меня и успел вовремя. Но у меня не хватило смелости отправить последнее письмо, так что, держу пари, и это я не отправлю. Иногда мне кажется, что я не увижу своего ангела-хранителя до самой смерти, и от этого мне хочется умереть поскорее. Понимаете, о чем я? Я сама не понимаю, о чем говорю. У меня в голове как будто судороги. Как вообще можно думать, когда в голове судороги? Так что, может быть, я не так уж и не права. А вы как думаете? Я люблю вас, Опра. Мне жаль.
С любовью,
Дороти Эбигейл Нефф
ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "Б"
Большая часть самой сложной работы была сделана прошлой ночью, до того как Дейл, пошатываясь, пришел домой, изнасиловал ее и избил. Она уже все подготовила. И многое из того, что она сделала, было продиктовано простым расчетом: разбросанную повсюду одежду, валяющиеся повсюду газеты, дешевую мебель, ковры и обшивку стен, из которых состоял ее дом. Плюс еще кое-что... Дальше все зависело от стратегического расположения предметов и выбора времени. Да, время было решающим фактором, как и покупка трех канистр с жидкостью для розжига. Оставалось только одеться. И позвонить. И привести все в порядок. Дотти натянула зеленый топ на бретельках и рваные шорты, которые оставила в гостиной накануне вечером. Сбоку от входной двери стояла обувь. Она выбрала рыжевато-коричневые кожаные шлепанцы. Надевая их, она подумала:
"В этой одежде ты и умрешь".
Эта мысль беспокоила ее не так сильно, как должна была бы. Забавно. Когда она думала о Баззе Ройере в его угольно-черном костюме, нелепом полосатом галстуке и с лысеющей макушкой, ее охватывала волна отвратительной жалости, которую быстро вытесняла мысль о том, что он умер таким же, каким был при жизни. И если это означало, что он был дураком, то, по крайней мере, он умер таким, каким был, и не пытался притвориться кем-то другим. Она надеялась, что ей удастся хотя бы в этом проявить честность. Всю дорогу по Леман-стрит она поражалась тому, как ярко все вокруг. И дело было не только в солнце, которое последние десять дней палило над бедной многострадальной землей, устанавливая рекордную жару. Все вокруг было ярким: сочная зелень деревьев и газонов, белый, кирпичный и рыжеватый цвет домов, выстроившихся вдоль улицы, разноцветные машины и цветы, голубое и белое небо. Ей казалось, что перед ее глазами словно сняли толстую тонировочную пленку. Это было почти как под кайфом, сплошная эйфория.
В задней части пиццерии "Джим и Нина" был таксофон. Массивный кондиционер на стене над головой с гигантской бесполезностью гонял по маленькой комнате воздух, нагретый до 43 градусов, но его бессмысленный рев более чем надежно скрывал ее от глаз девушки за стойкой. Дотти достала из заднего кармана мокрую бумажку, вставила в щель четвертак и набрала номер. После семи гудков мужской голос сообщил ей, что она дозвонилась до отдела новостей 8-го канала.
- Я хочу сообщить о пожаре, – сказала она.
7 августа
Дорогая Опра!
Если вы это читаете, значит, я, должно быть, мертва. Не расстраивайтесь. Я и сама не расстраиваюсь. Смерть не может быть хуже, чем была моя жизнь, и у меня такое чувство, что дальше будет намного лучше. Но я хочу, чтобы вы знали, что произошло, потому что я хочу, чтобы вы поняли. Тогда, может быть, вы сможете провести шоу без меня, но люди все равно узнают эту историю, и, может быть, другим не придется делать то, что сделала я, просто чтобы показать миру, что они больше не могут терпеть. Все началось вчера, когда я смотрела телевизор. По утрам я смотрю канал 2 из Балтимора. В девять показывают вас, в десять – Фила Донохью (он мне нравится, но не так, как вы). Наверное, это потому, что он не женщина. Иногда мне кажется, что он разговаривает со мной свысока, а я и так натерпелась от Дейла. В общем, в 11 начинается "Колесо Фортуны", и мне нравится Пэт Саяк, он такой забавный. Так что я смотрю до 11:30, а к этому времени Дейл обычно просыпается, чтобы проглотить что-нибудь, прежде чем снова вырубиться. Но вчера, когда они уже готовились к бонусному раунду, в эфир вышел специальный выпуск новостей. Вы, наверное, слышали. Мужчина по имени Базз Ройер выстрелил себе в голову прямо во время пресс-конференции, которую транслировали по национальному телевидению. Не знаю, видели ли вы это, но это было нечто. Я имею в виду, что этот бедняга, казалось, умирал от боли. Думаю, его поймали на том, что он воровал деньги у государства, он был казначеем штата или кем-то в этом роде. В общем, он был в глубоком дерьме, это было сразу видно. И вот он стоит за своей маленькой трибуной, и вдруг достает из конверта пистолет, все начинают кричать, он засовывает его себе в рот, и тут раздается ужасный звук, и он исчезает за трибуной, и не успеваю я опомниться, как все заканчивается. Но знаете, что я подумала, когда у меня появилась такая возможность? Я подумала, что тоже могу это сделать. Я хочу сказать, что все закончилось очень быстро. Хуже всего, наверное, была пресс-конференция: думать об этом, разговаривать со всеми этими людьми так, будто он еще будет с ними выпивать, притворяться, что он не знает, что все кончено, кроме стрельбы. (Плохая шутка, извините.) Но на то, чтобы спустить курок, ушла всего секунда. Секунда – и все кончено. Я хочу сказать, что его даже не было видно, вот насколько все было кончено. И я подумала: боже, если для этого нужно всего лишь мгновение, то чего, черт возьми, я жду? Хуже всего, конечно, думать о Никки. Но я не могу отделаться от мысли, что она была бы счастливее со своим настоящим отцом, или, может быть, с моими родителями, или даже если бы ее удочерили. По крайней мере, она больше не будет жить с нами с Дейлом. И по крайней мере, я знаю, что увела ее до того, как Дейл что-то предпринял. Боже, если бы вы только видели, как Дейл вел себя со мной, когда мы только познакомились. Меня предупреждали о нем, но я не верила, потому что он казался таким милым. Мы ходили в бары и на вечеринки, а потом возвращались домой, занимались любовью и просто болтали часами напролет. Тогда он прислушивался к тому, что я говорила. Думаю, он был таким же, как и я, – настолько потрясенным от мысли, что кто-то может его любить, что он был готов на все, лишь бы быть со мной. Я знаю, что чувствовала то же самое. Но потом, когда он добился меня, все изменилось. Он как будто боялся остаться без меня, боялся, что кто-то другой найдет меня привлекательной (ха-ха!), боялся, что я его брошу. Дошло до того, что мы ходили на вечеринки, а он даже не мог выпить пива, потому что его начинало тошнить, но у него всегда была с собой бутылочка сиропа от кашля. Вы когда-нибудь видели, как кто-то просто сидит и пьет сироп от кашля? Сначала это даже кажется забавным, но потом понимаешь, насколько это отвратительно. Как сказала та женщина-врач, это все из-за чувства собственной значимости. Как и у тех, кто переедает, ворует в магазинах, изменяет и даже насилует и убивает, – я видела их в вашем шоу. Кажется, все всегда сводится к этому. Если бы у него была хоть какая-то гордость, ему не пришлось бы меня унижать. Но у него ее нет. Думаю, единственный человек, которого он ненавидит больше, чем меня, – это он сам. И если бы он мог это признать, возможно, ему не пришлось бы ненавидеть ни меня, ни себя. Конечно, если бы у меня была гордость, я бы тоже с ним не церемонилась. По-моему, я должна была сказать вам, что Дейл был певцом. Я слышала, что он был по-настоящему хорош, хотя к тому времени, когда я с ним познакомилась, он уже почти забросил музыку. Он говорил, что всегда знал, что станет звездой, но так и не уехал из города, а через какое-то время у него начали выпадать волосы, появились проблемы со спиной, и, по-моему, он просто устал. Но, должно быть, что-то в нем умерло, когда он решил сдаться, потому что все говорят, что с тех пор он сам не свой. Ну что ж. В любом случае, завтра утром я отправлюсь в путь на старом "Баззи-Ройере". Дейл и весь остальной мир пусть сами разбираются со своими гребаными проблемами. Не то чтобы я винила его или кого-то еще. Ты рождаешься, с тобой что-то происходит, и в конце концов ты умираешь. Такова жизнь. Я люблю вас, Опра. Желаю вам всего наилучшего. Надеюсь увидеть вас по ту сторону, хотя и сомневаюсь, что мы окажемся в одном и том же месте. В конце концов, вы знаете, что говорят о самоубийстве. Но я верю, что если мой ангел и может меня услышать, то он говорит мне, что пора уходить. До свидания.
С любовью,
Дороти Эбигейл Нефф
ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "В"
Дейл Снайдер проснулся от дыма, жары и тумана в голове. Первой его реакцией была смутная тревога: его затуманенные красные, белые и голубые глаза распахнулись, он начал кашлять и упал с кровати. В нем было сто восемьдесят фунтов, а рост – целых шесть футов. Он с силой ударился о половицы. Даже под действием лекарств боль была невыносимой.
- ДОТТИ! – заорал он, с трудом поднимаясь на четвереньки. Его голос был похож на раскаленное стекло, обжигающее горло. – ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ? ДОТТИ!
Ответа не последовало, лишь откуда-то из дома доносился приглушенный гул голосов. Дейл с трудом поднялся на ноги и мутным взглядом окинул комнату, оценивая свои шансы на спасение. Пока все было не так уж плохо. В комнате не было огня, только дым, который проникал под дверь. Он на секунду задержал взгляд на открытых окнах: в крайнем случае они могли бы стать единственным выходом. Но сначала нужно было осмотреть комнату. Вполне возможно, рассуждал он, что Дотти просто что-то натворила. Она никогда не готовила, так что проблема была не в этом. Скорее всего, она выбросила горящую пепельницу в мусорное ведро или вырубилась с зажженной сигаретой в зубах. Что бы там ни было, эта тупая сучка еще пожалеет, в этом не было никаких сомнений.
Он зацепился пальцами ног за брошенное вчера вечером нижнее белье и неуклюже натянул его на себя. Не хотелось, чтобы его застали с голым задом, когда приедут пожарные. Затем, набравшись уверенности, он, пошатываясь, направился к двери. Ручка была не горячей, а просто теплой. По крайней мере, это была хорошая новость. Он обхватил ее вспотевшей ладонью и повернул. Дверь открылась без проблем. Мимолетная паранойя, что Дотти пыталась сжечь его заживо, исчезла так же быстро, как и появилась.
И в голове у него был полный бардак, ему не хотелось в этом признаваться, но это была сущая правда, и так было уже довольно давно. В такую рань он вообще с трудом мог думать, не говоря уже о том, чтобы избавиться от абсурдной мысли о том, что она все это спланировала, что у нее что-то припрятано в рукаве. Лучше бы он действительно убил ее прошлой ночью, или позапрошлой, или даже год назад, а не просто постоянно ее избивал. Лучше бы он прислушался к голосу, который никогда не умолкал... А потом он вышел в коридор, и там все оказалось и лучше, и хуже, чем он ожидал. Пространство между входной дверью и задней частью дома было относительно свободным от дыма, но на кухне виднелись оранжевые отблески, отбрасывавшие причудливые тени. А стена в гостиной была охвачена пламенем. Он стоял в нерешительности в душном коридоре. Голоса теперь были слышны отчетливее, они явно доносились из передней части дома. Может, это были пожарные. А может, полицейские. Он удивился, услышав женские голоса, но в наше время чего только не бывает. Потом раздался смех, заиграла музыкальная заставка и Дейл увидел все в красных отблесках, как на стене перед ним.
Это был гребаный телевизор. Это был гребаный телевизор, и Дотти, скорее всего, вырубилась прямо перед ним, свернувшись калачиком на старой коричневой оттоманке, с торчащими в разные стороны сиськами, с открытым ртом и уже бесполезным мозгом, который от дыма превратился в труху. Одна мысль об этом сводила его с ума.
И вот что было самое странное. Он знал, что должен был собраться с силами, чтобы спасти ее, схватить за задницу и утащить в безопасное место. Та часть его мозга, которая отвечала за порядочность, знала, что делать, и была готова ко всему, вплоть до маленькой жестяной медали "За добропорядочность", прикрепленной к его праведно вздымающейся груди. Но в голове звучал другой голос, который с легкостью пробивался сквозь пелену кодеина и перкодана. Этот голос мог в мельчайших подробностях описать, как будет выглядеть ее лицо, когда он поднесет его к огню. Ее веки, конечно, будут закрыты, но он был готов поспорить, что белки под ними начнут яростно шипеть, как только эти маленькие лоскутки кожи обуглятся. К тому времени ее волосы превратятся в фейерверк из разноцветных искр, а учитывая, сколько жира у нее на щеках, шансы на то, что жир не сгорит, были высоки, очень высоки... и голос порядочности велел ему заткнуться, напомнил, почему он до сих пор не убил ее и не выместил злость на ее сучьей дочери. А причина была в законе и в том, как он берет все в свои руки. Закон может разрушить твою жизнь навсегда. Закон может ворваться в твою жизнь прямо через дверь. Если отбросить всю эту дурацкую мораль, закон – это очень веская причина быть паинькой и продолжать улыбаться. Но картинки в его голове были слишком отчетливыми. Он начал думать о своих руках, о том, что с ними будет, если он продержит ее в огне так долго. Они будут изуродованы. Серьезно изуродованы. Может, лучше было бы швырнуть ее в огонь, но, с другой стороны, разве это было бы так же весело?
"Ты хотел увидеть. Хотел почувствовать..."
В его голове звучал полубезумный голос, в котором было больше биологии, чем логики. Это подтолкнуло его вперед, вдоль стены, которая не горела. Это подвело его к краю гостиной, заставило высунуть голову из-за угла и оглядеться. Он не мог поверить своим глазам. Потому что она не лежала на оттоманке, хотя оттоманка горела синим пламенем. Она даже не спала, черт возьми. Она просто стояла у открытой входной двери, и от улицы ее отделяла только москитная сетка. В левой руке она крепко сжимала сумочку. В правой руке она держала его пистолет...
А они все не приезжали, все не приезжали, прошло уже почти пятнадцать минут, а съемочная группа 8-го канала все не появлялась. Она пробежала три квартала от дома "Джима и Нины", наспех убедилась, что Дейл все еще без сознания, и облила стратегически важные части дома жидкостью для розжига. Труднее всего было зажечь первую спичку, но когда дело пошло, остановить процесс было уже невозможно. Вот почему в доме становилось невыносимо жарко. Вот почему она молила Бога, чтобы они поторопились. Она не слышала шагов за спиной, пока не стало слишком поздно. Из-за потрескивания пламени и смеха Опры Уинфри у нее не было ни единого шанса. Он развернул ее, схватив за ствол пистолета, прежде чем она успела пошевелиться. Вся иллюзия контроля исчезла в одно мгновение. Ее парень начал кричать...
А потом ударил ее, наотмашь, по лицу, как делал всегда в начале. Она отлетела к двери, та начала открываться, и, прежде чем он успел ее схватить, она упала на бетонную ступеньку, а ее сумочка отлетела во двор. Она застонала, ее взгляд затуманился, но ему и в голову не пришло, что она может не услышать то, что он собирался сказать.
- ЧТО С ТОБОЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРОИСХОДИТ?! – взревел он.
Он склонился над ней, и рука с пистолетом быстро взметнулась к ее губам. Он почувствовал, как что-то хрустнуло, и поразился этому ощущению: он никогда раньше не выбивал зубы и не рвал плоть до такой степени. Она закашлялась, и кровь брызнула ему в лицо. Он слизнул ее языком, и вкус оказался неплохим.
- ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, СУКА?! – снова заорал он, и ее взгляд, казалось, начал проясняться.
Он улыбался, ничего не мог с собой поделать, он зашел слишком далеко, и пути назад не было, так что он отдался на волю голоса, голоса, который не хотел останавливаться, голоса, который говорил:
"Ну же, приятель, давай..."
Когда фургон подъехал к обочине, он с визгом затормозил. Дотти увидела его перевернутым, и это видение пробилось сквозь пустоту. Она увидела надпись "КАНАЛ 8", нанесенную по трафарету на его боку, увидела две фигуры, выбегающие из дверей, увидела видеокамеру, которую один из них повесил на плечо...
...и она поняла, что это все, хотя, возможно, это было не так, пистолета больше не было в ее руке, и она давилась чем-то твердым и острым, и та часть ее мозга, которая не испытывала беспрецедентных спазмов, испытала внезапное и острое чувство потери, когда ее подняли в вертикальное положение и ее глаза снова перестали что – либо видеть...
И Дейл сложил два и два. Получилось не четыре. Получилось что-то получше. Впервые за слишком долгое время он подумал, что, возможно, в Дотти что-то есть, она не просто тупая сучка, как ему казалось. Может быть, она все-таки поняла, что нужно, чтобы добиться успеха.
Ты устраиваешь пожар. Приезжает команда новостей.
Ты умираешь на публике.
Рождается звезда....
- Это здорово! – восторженно воскликнул он. – Это, блять, идеально! Ты, тупая гребаная сука, ты ПОНИМАЕШЬ!
Это был шанс, который выпадает раз в жизни.
Теперь оставалось только сделать так, чтобы все это окупилось.
Он затащил ее внутрь, где разгоралось пламя. Ее красивые старые фотографии все еще сохранились. Он увидел банку с жидкостью для зажигалок, и сценарий был завершен. Он позволил ей упасть.
Поднял банку.
Хорошенько сбрызнул ее.
И пинком отправил в огонь.
Она быстро приподнялась, оживленная и охваченная пламенем. Она быстро повернулась и рухнула к его ногам. Он перевернул ее ногой, и ее лицо было в огне: черная дыра ее открытого в крике рта была единственной неосвещенной вещью.
- У-у-у! – восторженно воскликнул он. – Спасибо тебе, детка!
Затем он вышвырнул ее горящую задницу во двор.
Камера ничего не упустила из виду. Она зафиксировала ползущее, охваченное пламенем тело. Дверь снова открылась, и из дома, пошатываясь, вышел тощий лысый сумасшедший в белых армейских ботинках. Он размахивал пистолетом и кричал что-то, чего микрофон не улавливал. Он прицелился и выстрелил; из пылающего живота вырвался красный огненный шар. Тело продолжало ползти, и теперь было видно, что это женщина. Она протянула руку к объективу камеры, и с расстояния в десять ярдов на него смотрели огненные пальцы. Мужчина выстрелил еще раз, и голова женщины разлетелась на куски.
Камера начала отъезжать, а голос оператора монотонно повторял:
- О боже, о боже.
Слишком поздно. Мужчина бежал, широко раскрыв глаза и торжествующе улыбаясь, и кричал:
- О НЕТ, НЕ НАДО! МЕНЯ ЗОВУТ ДЕЙЛ СНАЙДЕР, И Я, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЗВЕЗДА!
Затем мужчина запел, направив пистолет в камеру. Когда камера сдвинулась с места, он выстрелил снова.
ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "Г"
Когда боль утихла, на другой стороне ее ждал ангел. Он погладил ее по маленькой головке и сказал:
- Все в порядке, Дотти. Ты сделала пару неверных шагов, но я все равно тебя люблю.
Затем он отправил ее обратно, чтобы она сделала все правильно.
А тем временем в аду в одиннадцать часов показывали фильм: разумеется, сильно сокращенный. Для детей. И слабых духом.
Ничто так не пробуждает аппетит, как зомби-апокалипсис. Все едят. Чувствуешь себя обделённым. Я никогда не была из тех, кто затаривает кладовую под завязку. Это просто поощряет обжорство, а обжорство – смертный грех для моей задницы и вообще плохая привычка. Я больше по части перекусов. Как говорил Ричард, один укус – это тысяча сэндвичей, прежде чем ты превратишься в один слишком нарядный сэндвич для дюжины кусачих мертвецов. Ещё три минуты назад Ричард был пронырливым голливудским агентом, который в последние мгновения жизни явно утратил контроль над собой. В эти мгновения то, что он знал (в смысле шоу-бизнеса), стало гораздо менее важным, чем то, с кем он внезапно оказался заперт в одной комнате. И крики на идиотов, которых он считал ниже себя, обрели совершенно новый смысл. Но он мне всегда нравился. Он был язвительным, скользким и по-своему забавным, совершенно бесстыдным в своей изворотливости. А ещё ему очень нравилось моё шоу. Он накупил кучу постеров с пин-ап моделями. (По его словам, его фетишем были "горячие и смешные". Надо признать, есть и похуже.) Поэтому он продолжал захаживать ко мне, предлагая дурацкие "актёрские" подработки в надежде, что я как-нибудь с ним трахнусь. Этого не случилось, но его упорство не может не вызывать восхищения... которое я бы отнесла к "десяти смертельным навыкам", хотя в Библии о них ничего не сказано. Впрочем, как и о "семи смертных грехах", о которых, кажется, никто никогда не забудет. В общем, я думаю о Ричарде, потому что: а) его едят в тридцати футах от меня, б) несмотря на это, я всё ещё очень голодна, в) и я всё ещё в этой чёртовой лавке, пытаясь придумать, как унести всю эту еду, пока они не поняли, что я здесь. В мясной лавке Пако три прохода, расположенных друг за другом в традиционном порядке. Я стою в глубине магазина, в отделе молочных продуктов, и тихонько складываю сыр в свою переполненную пластиковую корзину. Так и хочется сорвать обертку с одного из сыров и быстро откусить пару раз, чтобы продержаться. Но это было бы глупо. Если они не услышали шум, то могут учуять свежий аромат. Чертовы зомби. Они все усложняют. У меня уже есть два экологичных мешка из конопляной ткани. Все это добро становится очень тяжелым. Но я не знаю, сколько у меня еще будет шансов. С оплатой, скорее всего, проблем не возникнет, потому что трое мертвецов за прилавком пожирают Пако, упокой Господь его душу. Они набросились на него прямо через прилавок. Все произошло очень быстро. Самая большая проблема – это Ричард, который решил вспылить и повести себя как последний мудак прямо у входной двери.
"СПАСИБО ТЕБЕ, РИЧАРД!"
Я обдумываю свои варианты. Теоретически я могла бы выскользнуть через заднюю дверь, за мясной прилавок, и по пути прихватить какое-нибудь оружие и свиные отбивные. Но в дверь уже кто-то колотит. И что-то мне подсказывает, что это не полиция. С другой стороны, витрина в магазине широкая. Я могла бы разбить ее, выбросить мешки на улицу, смахнуть битое стекло с рамы, перепрыгнуть через нее и с относительной легкостью скрыться.
Проблема в том, что я не знаю, кого там встречу и сколько их там будет. А в первом, втором и третьем проходах полно зомби. Они отвлеклись на куски Ричарда или другого парня, которого они загрызли в отделе собачьего корма. Чудо, что они до меня еще не добрались. Как большая любительница чудес, окруженная богатством, я нахожу это весьма обнадеживающим. Я осторожно отхожу от первого прохода, ведущего прямо к выходу, с предельной осторожностью закрываю стеклянную дверцу холодильника и бесшумно выглядываю во второй проход. Там всего один зомби. Чернокожая девочка-подросток. Немного неуклюжая. И немного милая. Мне нравятся ее туфли и очки в роговой оправе, которые все еще наполовину сползли с ее пухлого безжизненного личика.
"Ох, ну и ну", – думаю я.
Она вызывает у меня еще большее сочувствие, чем Ричард. В реальной жизни она, наверное, была очень милой. Но в руках у нее кусок чьего-то тела – судя по блестящей серости, это какая-то часть органа, – и, похоже, она полностью поглощена этим куском. Она почти не смотрит на рулоны туалетной бумаги, которыми ей уже никогда не воспользоваться. Я хватаюсь за эту возможность и ныряю в третий проход. Три – это число. Вот сколько их там, не считая жертвы. Но знаете, что еще там есть, в середине прохода, такое же заброшенное, как и сама жизнь? Тележка для покупок. Еще одна обнадеживающая новость. В голове у меня начинает складываться план. Я подумываю о том, чтобы поставить тележку на пол, но тут же отказываюсь от этой идеи. Сначала я буду двигаться чуть медленнее и шуметь, но как только тележка покатится, все ставки будут сделаны. Это на один шаг меньше, который мне придется сделать, когда все обратят на меня внимание. Я оглядываюсь на мешки, прикидываю, как их расположить. Думаю о том, что это может быть последний дурацкий трюк в моей жизни. В любом случае, когда часы начнут тикать, у меня будет всего минута, чтобы провернуть это или нет. Хорошо. Я просчитываю свои действия наперед, шаг за шагом продумываю стратегию. Оттуда до туда – столько-то секунд. Секунда на то. Секунда на это. Может, десять секунд на следующий этап. Три секунды на переход. А потом – бац-бум-бац-бум. Смогу ли я это сделать?
Я не знаю.
Стоя спиной к полкам между вторым и третьим проходами, я вижу свое отражение в стекле холодильника. Я похожа на персонажа аниме: нелепая, ярко раскрашенная, в электрически-зеленом спортивном костюме для уличных боев, с рыжим париком и в таких же ботинках. За моим отражением тянутся ряды разнообразного мясного ассорти, уже нарезанного и аккуратно упакованного. Это уже мертвое мясо, про которое надеются, что кто-нибудь его съест, чтобы их смерть не была напрасной. Я могла бы стать одной из этих кусков мяса, смириться с такой участью, если бы хоть на секунду поверила, что, если меня съедят эти придурки, это хоть как-то оправдает мою смерть. Как будто кормление новорожденной расы зомби каким-то образом облагородит их, поднимет их с низшего уровня на более высокий, приблизит к более глубокому пониманию мира, и в конце концов они превзойдут цивилизации, которые вот-вот свергнут... Но этому не бывать. Этому не бывать, потому что суть в следующем: зомби – это мы, которым больше нечего предложить. Они – это мы, когда в нас не остается ни света, ни смысла. За те полтора часа, что прошли с тех пор, как я была вынуждена убить первого встречного зомби, они доказывали это снова и снова. Эти тупые ублюдки даже не понимают, кого они едят. Они не понимают, кого едят сейчас. Думаю, они даже не утруждают себя тем, чтобы переварить нас. Разорвать нас на части, а потом сожрать – для них это просто работа, единственная игра, в которую они еще умеют играть. Я смотрю в глаза своему отражению и вспоминаю, каково это, когда на тебя никто не смотрит. Когда я смотрела на литий, прозак и столько других прописанных мне лекарств, от которых тупеет сознание, что едва узнавала свое пустое лицо, спутанные волосы и размазанную косметику, обрамлявшую эти совершенно пустые зеркала моей души.
Когда я часами не могла даже разглядеть себя, глядя прямо перед собой.
Вот что могут предложить мне зомби. Это лучшее, что они могут предложить кому-либо. Они, как в самом заветном сне доктора Скаллфака, наконец-то завладеют миром.
Я делаю глубокий вдох и улыбаюсь своему отражению. Все эти размышления заняли примерно три секунды. В такие критические моменты, как этот, о многом думаешь быстро.
Итак, еще раз...
Могу ли я это сделать?
Я собираюсь это выяснить.
Я захожу в третий ряд, и часы начинают тикать. Тележка для покупок стоит примерно в пятнадцати футах от меня. Цок-цок-цок – мои рыжие каблуки двигаются так тихо, как только могут. Тележка под рукой. Мне придется захватить ее с фронта и тянуть.
Как бы я ни старалась вести себя тихо, лакомства в моей корзинке издают достаточно шороха и стука, чтобы заставить одного из мертвецов поднять голову, когда я приближаюсь к тележке, которая теперь находится всего в трех футах от меня. Я считаю это победой.
К тому времени, как он начинает подниматься, я ставлю корзину в тележку и начинаю катить ее обратно к себе, быстро двигаясь задом наперед.
Это первые пять секунд.
Через десять секунд я разворачиваюсь ко второму ряду и направляю тележку прямо вперед, как стрелу. Затем быстрый поворот влево, полный разворот, ноги расставлены, колени согнуты, прежде чем я подниму тяжелые мешки. Последнее, что мне нужно, – это подставить спину при неловком маневре. Я должна двигаться быстро. И я должна быть сильной.
Я поднимаю и бросаю мешки в тележку. Они кажутся легкими из-за прилива адреналина, вызванного паникой. Тележка полностью загружена.
Теперь у меня есть пара лишних секунд, чтобы поставить приманку в ловушку.
- КТО ТУТ ГОЛОДНЫЙ?
Я подхожу к первому проходу и исполняю небольшой запоминающийся танец.
Пожиратели Ричарда, отвлекшись от трапезы на мое свежее шевелящееся мясо, вскакивают на ноги. Я убеждаюсь, что все они стоят прямо, и только потом скрываюсь из виду. Еще один глубокий вдох. Считаю до трех. Раз, два, три. Затем хватаю тележку за ручку и несусь по второму проходу прямо на свою бедную подругу-подростка, которая наконец-то меня заметила. Какой бы милой она ни была, взгляд у нее пустой. Мне не с кем было поговорить, когда я сбила ее с ног, а потом отпустила тележку. И со всей силы толкнула полки справа от себя. Удивительно, как легко они поддаются. Я бы обвинила во всем дешевую конструкцию, если бы не была так чертовски благодарна. Они были сделаны на скорую руку и толком не закреплены. Как съемочная площадка, которую возвели только для того, чтобы снести. Никакого ощущения постоянства. БАБАХ! Я слышу, как под грохот падающих банок, стекла и металлических полок рушится главный зомби. Звук не такой глухой, как при столкновении с твердым предметом, но все равно влажный и хрустящий. В ближайшее время он не встанет. Моя милая девочка-подросток наполовину придавлена тележкой. Я боюсь, что она может ее сдвинуть. Поэтому я посылаю ей воздушный поцелуй, извиняюсь и вонзаю ей в глаз нож для стейка, который взяла в отделе кухонных принадлежностей. Она тут же замирает. Затем я встаю и толкаю полки слева от себя. Вот и все, что осталось от первого и третьего проходов. Не знаю, сколько полок я только что снесла, у меня нет времени проверять. Я из тех, кто подмечает детали, и за годы покупок в этом магазине я заметила, что полки у Пако разделены на три части. Я снова бросаюсь вправо и толкаю центральную секцию. Она начинает крениться, а потом падает.
Я слышу, как зомби орут, перекрывая грохот падающих полок, а потом резко сворачиваю налево и повторяю процедуру. Падают еще полки. Еще громче орут мертвецы. Пора сделать последний рывок вправо, и на этом третий ряд, каким мы его знали, будет окончен. Банки с грохотом падают на пол. Я слышу, как кто-то стонет, когда на него обрушивается град товаров. Если это и не убьет их, то уж точно станет началом конца. Полки рушатся. Стоны стихают.
А потом – когда остается опрокинуть всего одну секцию – огромный слюнявый качок обходит то, что осталось от первого ряда, и преграждает мне путь, стоя всего в двух метрах от меня.
В мире, который перестал существовать примерно девяносто шесть минут назад, этот парень, по моим прикидкам, был громилой из банды. Он ненамного выше меня, но сложен как шкаф: в два раза шире и килограммов на сто тяжелее. Тюремные татуировки покрывают его шею и запястья, как и кровь, заливающая эти участки тела. Кажется, кто-то откусил ему кадык.
Но теперь он смотрит на меня.
- ДА ПОШЕЛ ТЫ, УБЛЮДОК! – слышу я свой голос, но уже иду в атаку.
Нельзя тратить время на страх. В идеальном мире он бы, наверное, угодил в мои предыдущие ловушки. Но они бы, скорее всего, просто отскочили от него.
Я хватаю с одной из последних уцелевших полок банку с тушеной говядиной "Динти Мур" и швыряю прямо ему в голову. Не попадаю, банка улетает в окно. Это начинает разрушать его планы, но ситуацию не спасает. Он ковыляет ближе, и из дыры в его шее вываливается толстый кусок полупережеванного Ричарда. Рот и рана у него перепачканы кровью, как у самого жуткого клоуна из ночных кошмаров. Я хватаю еще одну банку "Динти Мур", раскручиваю и бросаю. Банка попадает ему прямо в лоб, он отшатывается на шаг, но тут же бросается вперед.
Проклятие!
Я могла бы весь день швырять в него всякой дрянью, но он, скорее всего, просто продолжал бы наступать. Я чувствую, как тикают секунды, как утекают мои шансы. Я могла бы попытаться проскочить мимо него, но что тогда будет с моей едой? Мне нужна идея получше, и как можно скорее. И она у меня есть. Я смеюсь. Тележка с продуктами стоит в трех метрах от меня. Я мчусь к ней так быстро, что не могу сосчитать секунды, и снова запускаю таймер. Отталкиваю тележку от мертвой девушки, снова хватаю ее за переднюю часть, толкаю перед собой и крепко сжимаю ручку. Если я врежусь в него и собью с ног, то просто заблокирую себе выход. Но из-за отсутствия третьего прохода мне хватает места, чтобы слегка отклониться вправо, набирая скорость. А потом я наезжаю на него сбоку, под углом, изо всех сил. Его руки взлетают, но он не успевает дотянуться до тележки, которая врезается в него слева и опрокидывает на последние уцелевшие полки первого прохода. Они не могли обрушиться быстрее. Этот ублюдок толстый. А я уже на пути к выходу. Впервые входная дверь кажется странно доступной. Я несусь к ней по освободившемуся пространству... и все, что остается между мной и выходом, – это Ричард. Он смотрит на меня. От его лица почти ничего не осталось. И от его личности тоже ничего не осталось. Если бы я не знала, где нахожусь и что происходит... если бы я не узнала его костюм и оставшиеся волосы... если бы я не забежала с ним в этот магазин всего несколько минут назад... если бы я не пыталась убедить его, что все это зомби-дерьмо – правда и что нужно запастись едой, пока есть возможность... если бы он не подыгрывал мне, а просто тащился за мной, потому что отчаянно хотел меня трахнуть... в общем, я бы вообще не узнала его. Но я знаю, кем он был.
И он смотрит на меня уцелевшим глазом. И голод в его взгляде не так уж сильно отличается от того, который я всегда в нем видела. Всегда видела. Потому что спутать его было невозможно.
- Прости, Ричард, – говорю я. – Тебе ничего не достанется.
То, что осталось от его левой руки, тянется ко мне, мокрые пальцы щекочут мою икру из-под тележки, пока я объезжаю его, как "лежачего полицейского". Ближе всего к тому, чтобы схватить меня, он был именно в этот момент. Жаль только, что ему это доставляет не больше удовольствия, чем мне.
И вот я снова на улице. Палящее солнце Лос-Анджелеса нещадно припекает. А ведь сейчас середина гребаного дня. Ужас не должен разыгрываться средь бела дня. Но вот он, и по-своему он мрачнее ночи. Я еду по улице, а впереди горит машина. Та, с которой она столкнулась, еще не загорелась. Но это вопрос времени. Надеюсь, я доберусь до дома раньше, чем она вспыхнет. Потому что огонь притягивает их, как уродливых мотыльков к пламени смерти. И, конечно же, ни копов, ни машин экстренных служб, которые могли бы устранить этот маленький сбой в космической системе, не видно. Мы живем на уродливой промышленной окраине богом забытого центра Лос-Анджелеса. Никому до нас нет дела. Не было тогда. Нет сейчас. И никогда не будет. Мы – бедняки, потерянные и бесправные. И мы совсем одни.
По мосту на 6-й улице все еще движутся машины, но едут они не так быстро, как хотелось бы. И на мосту есть люди, которые уже не люди, если можно так выразиться. Они приближаются к машинам. Ждут, когда движение полностью остановится.
Ситуация становится все хуже и хуже. Я сворачиваю на Джесси-стрит, и никто не встает у меня на пути. Я не вижу других живых людей. Все остальные мертвы и либо заняты поеданием, либо бесцельно бродят вокруг, как в игре "Марко Поло" после того, как все утонули. К счастью, этот район не очень густонаселенный. И слава богу, что сегодня суббота и все промышленные предприятия закрыты на выходные. Трупы разбросаны довольно далеко друг от друга, так что у меня много места для маневра. Серьезное препятствие возникает, когда я оказываюсь в квартале от своего дома.
Я вижу его раньше, чем он меня, но мне не нравится то, что я вижу. А вот ему я, похоже, очень даже нравлюсь. И я почти уверена, что при жизни все было бы примерно так же. Он был строителем или кем-то в этом роде – на голове у него строительная каска, – он крупный, накачанный и чертовски страшный. Судя по его рукам, он мог бы выжать на скамье того толстяка. Даже сквозь кровь видно, что у него рельефный пресс. И крови много. Пока что он явно лидирует в конкурсе на лучшую футболку с изображением "мокрого зомби" (в мужской категории). Он опережает меня примерно на 100 ярдов и находится далеко слева. Он растянул чью-то тонкую кишку, и теперь все ее 30 футов свисают у него из рук. Увидев меня, он не прекращает жевать. Он просто тащит их за собой, рыча с набитым ртом, и явно собирается меня перехватить. Я не знаю, что делать.
С таким парнем мне понадобится пистолет. А у меня его нет. Ни дома, ни здесь. Я думаю о том, чтобы развернуться, свернуть в переулок и обойти квартал. Но кто знает, с чем я там столкнусь? Я так близко. Так близко... А он все ближе. И тут из-за угла, в двух кварталах от меня, вылетает серебристый внедорожник и, визжа шинами, несется прямо на меня. Я бросаю тележку, прыгаю и размахиваю руками, как будто у меня в руках помпоны. Чувствую себя последней чирлидершей человечества.
- Я ЖИВА! – кричу я, хотя они меня не слышат. – СМОТРИТЕ! Я ЖИВА!
Внедорожник не сбавляет скорость. Я начинаю думать, не лучше ли мне отойти к бордюру с правой стороны. Но если они проедут мимо, я окажусь на том же месте, где и была. Мне бы не помешала помощь. Я стою на месте и молюсь, чтобы они меня не сбили.
Мистер Зомби-Вселенная тоже оборачивается и смотрит на меня. Он не останавливается, но понимает, что что-то не так. На мой взгляд, он слишком хорошо все понимает. Как будто он потерял душу, но не хитрость. Тем временем внедорожник продолжает приближаться. Я уже не понимаю, кого боюсь больше.
"Спасай еду", – говорит самый здравомыслящий голос в моей голове.
И прежде чем я успеваю возразить, я делаю то, что он говорит, и бегу вправо, пока машина несется прямо на меня. Она сворачивает в мою сторону. И с визгом останавливается. Я слышу, как они смеются на водительском и пассажирском сиденьях. Вижу их через лобовое стекло. Почти уверена, что их всего двое. Они – придурки, которые пытаются сбежать: наверное, обдолбались и совсем слетели с катушек.
Я почти уверена, что эти колеса украдены, и это их увеселительная поездка на край света.
Передние двери распахиваются с обеих сторон, и из них выходят близнецы Бобси, крича "УУУУ!" от своей новообретенной мужской силы. У Мистера Дробовика нет дробовика, но зато есть бейсбольная бита. У Капитана Водителя есть какой-то серьезный пистолет, я не настолько близко, чтобы оценить его.
- Не волнуйся, мисс! – Капитан Водитель говорит невнятно.
Он должен командовать, но он уклоняется в сторону. Пьяный и не в себе? Не в первый раз в этих краях.
- Спасибо! – говорю я. – Я уже начала сомневаться.
- Залезай, – говорит Мистер Дробовик. – Мы о тебе позаботимся.
- Нет, все в порядке, – говорю я. – Я просто иду домой...
- Ты что, дура? – продолжает он. – Залезай!
И тут я принимаю решение: ни за что не позволю этим простофилям сожрать весь мой шоколад и сыр. Я поднимаю руки, выпячиваю грудь и мило улыбаюсь.
Зомби в каске приближается. Еще пара зомби тоже оживились. Еще через десять-двадцать секунд ситуация может легко превратиться в противостояние один на два против шести.
- Простите, – моё полувранье, – мне нужно накормить детей.
- Похоже, еды тут много, – говорит Капитан Водитель.
- Да, я знаю! В трех кварталах отсюда есть магазин...
- Нет, – говорит он. – Это выглядит... – он на секунду запинается и указывает на тележку. – Мы просто возьмем это.
- Да ладно вам! – говорю я, подталкивая тележку к нему. – Вы не представляете, через что я только что прошла! Я перебила всех зомби в этом чертовом месте, а еды там столько, что вам на несколько месяцев хватит!
Слева от меня Мистер Зомби-Вселенная приближается к Мистеру Дробовику, и тот начинает заметно нервничать. Он то и дело переводит взгляд с меня на Зомби-Вселенную, с меня на Зомби-Вселенную. И на длинный шлейф из внутренностей, тянущийся за ним.
Мне начинает нравиться, что внедорожник загораживает друг другу обзор. Они оба видят меня – и друг друга, – но не могут следить за тем, что происходит у них за спиной. А я, стоящая прямо в центре, вижу все.
И моя улыбка с каждой секундой становится все шире.
- К черту поход в магазин! – говорит парень с пистолетом. – Ты идешь или нет?
Я ничего не могу с собой поделать. Я начинаю смеяться и смотрю прямо на его промежность. Которая, как я замечаю, уже увлажнилась. Если хотите вывести мужчину из себя, просто смотрите на его промежность и смейтесь.
- К черту все это! – кричит Мистер Дробовик, наставляя биту на Альфа-Зомби. – СТРЕЛЯЙ В ЭТОГО ЧЕРТОВА СУККУБА, ГЭРИ!
- В какого еще суккуба? – спрашивает Гэри, переводя взгляд на боковые окна внедорожника...
И я бросаюсь вперед, изо всех сил... и оказываюсь в метре от него, прежде чем он оборачивается и смотрит на меня, в двух метрах, прежде чем он начинает целиться, и ровно в метре от его тележки, прежде чем он нажимает на спусковой крючок. Пуля пролетает мимо, а я сбиваю этого придурка с ног. Я резко останавливаюсь, не переворачиваю его, а обегаю тележку, пока пистолет не выпадает у него из руки. Его затылок с силой ударяется о тротуар, и глаза у него стекленеют, как у мертвеца. Я бью Гэри ногой в зубы, просто чтобы вырубить его понадежнее. Потом бью его в нос, слышу хруст и его крик. С другой стороны внедорожника я также слышу крик другого парня и бросаю взгляд в окно: как раз вовремя, чтобы увидеть, как он пытается вырвать биту из рук Альфа-Зомби. Накачанный Альфа-Зомби держит биту обеими руками и так быстро наматывает на нее бедного придурка, что тот забывает отпустить рукоятку. Я вижу все это за долю секунды и думаю:
"О боже! Эта тварь поймала биту на лету..." Но у меня нет времени об этом думать. Время не остановилось. Пистолет лежит на тротуаре. Я поднимаю его, но не узнаю марку. Оглядываюсь и вижу, что ко мне приближаются четыре зомби.
Стреляю ближайшему в голову. Срабатывает. Капитан Водитель пытается подняться на ноги. Я на секунду задумываюсь о морали – о том, что отнимаю человеческую жизнь, – а потом пробиваю дыру там, где у него был правый сосок. Он снова падает, как я и хотела.
Влажные глаза Гэри вдруг становятся человеческими. Но я не верю ему ни на секунду.
- Такие, как ты, – говорю я, – заставляют меня болеть за зомби.
Он обзывает меня шлюхой. Это говорит мне все, что я хотела знать. Не знаю, сколько еще патронов осталось в этом пистолете, но я не собираюсь тратить их на его жалкую задницу. Если от него что-то останется и он потом снова начнет меня доставать, я разберусь с этим позже. Но, честно говоря, я настроена скептически. По мне, так этот парень – просто корм для зомби. Как и его дружок, которого я уже не вижу. Удивительно, как громко он стонет. Удивительно, что я все еще голодна. В тележке столько риса, фасоли, пасты, сыра и сальсы, что нам хватит на несколько недель. Жаль, что я не взяла с собой готовые мясные полуфабрикаты, но что поделаешь? Это была спонтанная покупка. Зато я взяла много теста для печенья и шоколада. Видит бог, нам нужно печенье. И кофе. И молоко. (Я еще взяла кофе и молоко.)
И, надо признать, я немного потратилась. Если бы не зомби-апокалипсис, я бы не стала покупать анчоусы, испанские оливки, сердцевину артишоков, пальмовое сердце и тому подобное. Но все это – маленькие деликатесы, которые я всегда любила и которые редко могу себе позволить. Но в нынешних обстоятельствах – к черту все это.
Если мне суждено умереть ужасной смертью, я, по крайней мере, заслуживаю чего-то необычного и вкусного. Как думаете?
Конечно же!
И вот я снова качу по одинокой Джесси-стрит, с легкостью уворачиваясь от неуклюжих мертвецов. Слава богу, что они такие медлительные, что в них нет ни искры, ни огня. Как ни странно, я благодарю Бога за то, что эти обдолбанные придурки отвлекли меня, хотя и хотели причинить мне вред.
(Вот вам и мистика!) И молюсь, чтобы больше не столкнуться с Мистером Мокрая Майка. Он спас мою жизнь, но я не могу отделаться от ощущения, что он приберег это на потом. Поэтому я приберегу для него одну пулю, что бы ни случилось. И буду надеяться, что кто-нибудь собьет с него каску до того, как мы встретимся снова. Один точный выстрел – и все будет в порядке. Если, конечно, он не умеет ловить пули руками... Не успеваю я опомниться, как оказываюсь у своего дома, где меня ждут друзья. Они уже не дети, но по большому счету все они еще очень маленькие. Они захотят услышать все подробности, как бы это их ни пугало и ни ранило. Они захотят, чтобы я сказала им правду. Думаю, теперь это моя работа. У обочины припаркована машина Ричарда. Красный, как губная помада, кабриолет "Мазератти" 2007 года. Вот же придурок. В любое другое время эту машину уже бы угнали. По крайней мере, в этом районе. Я делаю пару вмятин на водительской двери, чтобы она вписалась в интерьер. Не хочу, чтобы кто-то думал, что в этом доме водятся деньги. Брызги краски покрывают мой ботинок сверкающими искрами. Выглядит очень красиво. Я пинаю машину другой ногой, пока вмятины не сравняются. Может, потом я их отполирую. Я подумываю оторвать верх, снять поворотник или что-то в этом роде. Но нет. Хуже не будет, вдруг он мне еще пригодится.
По крайней мере, я всегда буду знать, где ключи. Никто не выскакивает из тени, когда я вхожу в крытый гараж, проклиная тот факт, что металлические ворота до сих пор не починили. Чертов арендодатель. Чертовы зомби. Чертовщина какая-то. Это место, которое будет сложно защитить.
Печально, но факт.
Но пока все хорошо. За три секунды до того, как я постучу в дверь, я кричу:
- ЭЙ! ЭТО Я! – и делаю свою фирменную барабанную дробь.
Чтобы они поняли, что это я. Дверь тут же открывается. Это Дэнни, мой оператор и лучший друг. Я надеялась, что с ним все будет в порядке.
- О, слава богу! – говорит он, заключая меня в объятия.
- Я же говорила, – сообщаю я, обнимая его в ответ.
Затем мы затаскиваем внутрь тележку, полную полезных продуктов, закрываем дверь и запираем ее на ключ. Ничто так не пробуждает аппетит, как зомби-апокалипсис.
- Давайте поедим! – говорю я.
В арт-галерее "Гиена" был вечер Чарли Шина. Взрыв эмоций одного актера был на руку всем остальным. И Кристи пришлось признать, что она хотела бы оказаться в гуще событий, несмотря на то, что билеты были распроданы. Это было уморительное и по-настоящему крутое шоу. Оглядываясь назад, она ругала себя за то, что даже не попыталась попасть на него. Искусство должно быть провокационным и веселым. Иначе какой в нем смысл? Раздвигайте границы возможного, и вы разовьете свою душу. Все остальное – притворство. Эти суперкрутые художники привнесли в искусство всю абсурдность и пафос, обличение и самонадеянность, искреннюю насмешку и преклонение перед звездами, которых требует поп-культура. "Гиена" установила высокую планку, самым низким из возможных способов. И это было прекрасно.
- Мне нравится та, где он летает в нижнем белье, пьет кофе и испражняется ракетами, которые взрывают весь мир, – сказала Дреа, закуривая сигарету на тротуаре, менее чем в шести метрах от входа, в вопиющем нарушении законов Бербанка.
Через дорогу виднелась характерная неоновая вывеска отеля "Сафари", где Джеймс Гандольфини угрожал Патриции Аркетт в фильме "Настоящий роман", одном из любимых фильмов Дреа. Они уже минут двадцать обсуждали, как это круто. Как безумно круто находиться в месте, где все это происходило на самом деле. Так далеко от Южной Дакоты, где последним великим художественным достижением штата было вырезание голов мертвых президентов на склонах гор. Оттуда они сбежали на запад, в Лос-Анджелес, в расцвете сил. Чтобы самим попытать счастья в стремлении к величию.
- Мне очень понравился Чарли в роли Аладдина Сэйна, – сказала Кристи. – И не только из-за отсылки к Боуи.
- Тот, с огромным членом и мачете, был великолепен.
Кристи рассмеялась.
- А тот, одержимый демонами, был о-о-очень реалистичен.
- Готова поспорить, с ним весело общаться, если ты не красотка.
- Что практически исключает тебя из списка.
- Исключает нас обеих, детка, – сказала Дреа, подмигнув своей лучшей подруге. – Чарли Шин трахнул бы тебя в два счета.
- Фу, ну и словечки у тебя.
- Просто говорю как есть.
В 22:30 вечера в пятницу на Олив-авеню было не протолкнуться. Большая часть зрителей, которым не хватило места, разошлась час назад, когда ажиотаж вокруг церемонии спал. Поэтому, когда к зданию подъехал черный катафалк Кадиллак 1962 года, на тротуаре остались только две самые привлекательные женщины. Кристи, бледная и очаровательная, рыжеволосая фея в ярко-зеленом летнем платье. Дреа, пышнотелая темнокожая красотка, похожая на юную Дженнифер Коннелли в кроваво-красном облегающем платье. Вместе они выглядели как лучший рождественский подарок на свете. Боковое стекло катафалка опустилось, и в проеме показалось лысое жутковатое лицо с густыми черными стрелками на веках и такой же остроконечной бородкой.
- Вы только посмотрите на вас, – сказал он, оценивающе глядя на обеих. – Стоите тут, время тратите.
- Я очень приятно провожу время, спасибо, – ответила Дреа. – А тебе-то какое дело? Лысый мужчина хихикнул. Другого слова и не подберешь.
- Думаете, это искусство – трансгрессивно?
- Это весело, – сказала Дреа.
- Это действительно круто, – добавила Кристи, весело защищаясь.
- Конечно. Для тупиц. Вы когда-нибудь видели настоящее искусство?
- Моя подруга создает настоящее искусство, – сказала Дреа, указывая на него сигаретой, а свободную руку сжала в кулак.
Дреа всегда была начеку. Он пренебрежительно взглянул на Кристи.
- Да, я уверен, что ее кукла Кен со словом "Победа", написанным большими буквами клеем Элмера и блестками, произвела фурор.
Кристи ощетинилась под его взглядом, полным ненависти. Да, в младших классах она увлекалась диорамами в стиле "Барби", и это было довольно неловко, но она многому научилась. И черт бы его побрал за то, что он напомнил ей об этом.
- Извини, придурок-сатанист из дешевого магазина, – сказала Дреа, и теперь уже он ощетинился.
- Если это шоу такое тупое и отстойное, то какого хрена ты здесь?
- Думаю, ты завидуешь, – сказала Кристи.
- Чему? – он расхохотался, как безумный ученый из "Школы злодеев" Винсента Прайса. – Ой, да ладно.
- Нет, правда, – настаивала Кристи. – Ты что, "настоящий" художник? Где очередь на твое шоу?
- И чего ты разъезжаешь на этой развалюхе? – добавила Дреа. – Троллишь чужие вечеринки в пятницу вечером?
Было забавно наблюдать за тем, как его эго пытается взять себя в руки. Было очевидно, что он готов взорваться, как одна из бомб Чарли Шина. Они поняли, что голливудские эго именно такие. Крайне поверхностные, постоянно выставляющие себя напоказ, но при этом глубоко травмированные. Кристи и Дреа знали толк в травмированных душах. Они просто решили не позволять этому превращать их в придурков. Они поклялись, что будут беречь свои души. Держать ноги на земле. И всегда, всегда поддерживать друг друга. С водительского сиденья катафалка две бледные, изящные женские руки протянулись к нему и начали массировать плечи. Он застонал, закатил глаза, но взял себя в руки.
- Спасибо, Вейл, – сказал он, и руки исчезли. – Ты всегда знаешь, что делать.
Кристи и Дреа обменялись ухмылками, мол, "что за черт?", и снова повернулись к Лысому, желая увидеть, что будет дальше.
- Мое новое шоу, – сказал он с напускным достоинством, – вот-вот выйдет в эфир.
- Как здорово, – сказала Дреа.
- Но сегодня мы устраиваем небольшую вечеринку в честь предстоящего запуска, – продолжил он. – Полуночную премьеру.
- Что ж, приятного времяпрепровождения... – сказала Кристи, отворачиваясь.
Открылась дверь со стороны водителя. Из машины вышла женщина.
- О боже, – выдохнула Дреа.
И по тому, как она это сказала, Кристи поняла, что ей стоит обернуться и посмотреть. Женщина за рулем катафалка была неземной красавицей, ростом почти в два метра, с лицом белого ангела в обрамлении черных дьявольских волос, с челкой, закрывающей насупленные брови, и ярко-голубыми сияющими глазами. Ее нос, щеки, губы и подбородок были настолько идеальными и симметричными, что казалось, будто их вылепили с помощью лучших методов пластической хирургии, применяемых в порноиндустрии. Когда она обошла катафалк и направилась к ним походкой модели, ее движениям почти невозможно было поверить. Эта женщина выглядела как супергеройский рисунок, как галлюцинация фаната о том, какой должна быть женственность. Или, если уж на то пошло, как галлюцинация фанатки. Дреа не была лесбиянкой – она также испытывала влечение к мужчинам, – но когда дело касалось таких неземных женщин, как эта, та часть ее мозга, которая на 100 % принадлежала мужчине, включалась на полную мощность, чтобы понять, как ее заполучить. Кристи видела, как ее подруга с трудом сдерживает слюни. На всякий случай она вытерла уголки собственного рта. Сделала затяжку. И шагнула вперед, к Дреа. Она почти совсем забыла о жутком парне, который наблюдал за ними, пока ее грудь не заслонили два приглашения размером с почтовую открытку. А потом к ним подошла женщина по имени Вейл.
- Он гений, – сказала она, глядя каждой из них в глаза. – И поверьте мне, я знаю, что такое гений. Вам обязательно нужно прийти.
- Э-э-э, – сказала Кристи, беря приглашение.
Слова "ИСКУССТВО – ЭТО ДЬЯВОЛ" ненадолго отвлекли ее от созерцания.
- К черту Чарли Шина, – продолжила Вейл. – Это мелководье. Этот город кишит тупиками, ложными надеждами и пустыми обещаниями, верно?
- Ну да... – сказала Дреа.
- Поэтому, когда вы находите что-то настоящее, что-то, что пробивается сквозь всю эту чушь и обращается к самой высокой, самой умной части вас, вы хотите бороться за это.
- Ну конечно, – сказала Дреа. – Но...
Кристи закончила за нее.
- Почему твой парень такой придурок?
Это был момент истины, и Кристи почти ожидала, что ей дадут пощечину. Но вместо того, чтобы занять оборонительную позицию, Вейл рассмеялась, словно радуясь такому вызову.
- На самом деле он не придурок, – сказала она. – Просто ему надоело безвкусное голливудское дерьмо. Он такой чувствительный, и его работа настолько глубже, что его убивает, когда в остальном умные люди довольствуются низкопробным дерьмом. Они даже не представляют, насколько лучше может быть.
- Справедливо, – сказала Кристи. – Так в чем же его великое видение?
Вейл приложила указательный палец к своим пухлым алым губам, словно призывая к тишине. Поцеловала палец. Затем потянулась и чмокнула этим накрашенным пальцем кончик носа Кристи.
- Буп, – сказала она. – Есть только один способ это узнать.
С этими словами Вейл развернулась и пошла обратно к Кадиллаку, оставив девушек в некотором замешательстве смотреть на ее уходящую задницу. А этот жуткий гений тем временем закурил черную сигарету и медленно выпустил дым, словно размышляя о чем-то.
Через пять минут Дреа уже была за рулем и выезжала с Олив-стрит на шоссе I-5 в южном направлении, направляясь в центр города.
- Да, черт возьми, я хочу посмотреть его дурацкое шоу! – возмущалась она, жадно вдавливая педаль газа в пол и разгоняя арендованный "Приус" с 20 до 80 км/ч за то время, что потребовалось, чтобы перестроиться в другой ряд. – Надеюсь, он будет чертовски трансцендентным, вот и все, что я могу сказать.
- Оставайтесь на шоссе 5 еще 6,5 миль, – сообщил навигатор на приборной панели.
- Я нашла его сайт, – радостно воскликнула Кристи с пассажирского сиденья, тыча пальцем в экран своего айфона. – Макс Апокалипсо. Вот он. Нельзя сказать, что он не умеет быть утонченным.
- Макс Мудакалипсо, – она увеличила скорость до 90 км/ч. – Я бы скорее назвала его так.
- Или Мистер Большой говнюк.
Кристи рассмеялась.
- Спорим, он носит кроссовки, на которых маркером написано "Я люблю Сатану"... О-о-о... О-о-о... Постой.
- Что? Ты нашла какое-то "настоящее искусство"? – хихикнула она.
- Нет, – Кристи не отрывала глаз от экрана. – Или да. Но это не его работы.
- Он что, плагиатор? Ха! Вот же придурок!
- Нет. Тут написано... – она прокрутила страницу. – Тут написано, что он удалил все свои работы из интернета. Вот почему там только Гигер и Босх. А вот прямая цитата: "Масштаб моих работ таков, что их можно оценить только на собственном опыте. Это инсталляции эпического масштаба. Чтобы проникнуться ими, нужно по-настоящему погрузиться в..." Прости, это смешно... "В сокровенный гностицизм нескончаемого Ада. Скоро вы все познаете его величие".
Дреа рассмеялась.
- По мне, так это похоже на правду в рекламе. Если не считать того, что никто не должен об этом знать.
- Да, – задумчиво произнесла Кристи. – Но, в общем-то, я понимаю, что он имеет в виду. Например, фотографии монстров и реквизита в по-настоящему крутом "Доме с привидениями" на Хэллоуин – это совсем не то, что прогулка по самому "Дому с привидениями". И не хочется раскрывать все секреты и сюрпризы. Это лишает все удовольствие от посещения половины его прелести.
- Да...
- Может, он и не такой уж придурок, – продолжила Кристи, размышляя вслух. – Может, это просто часть его игры. Он хочет посмотреть, сколько людей его возненавидят.
- Что ж, – сказала Дреа, – начало многообещающее. – Может, Вейл была права и он просто непонятый гений. Может, у него пунктик на шоу-бизнесе. Может, его папа – огромная кинозвезда, которая трахала его в зад всякий раз, когда заканчивались старлетки.
- Да. Ух ты. Может быть, – презрительно фыркнула Дреа. – С чего вдруг ты пытаешься оправдать его поведение?
- Не знаю, – рассмеялась Кристи. – Может, я пытаюсь оправдать то, что мы тратим время на его напыщенную чушь.
- Через 1,6 км съезд с шоссе I-5, – сообщил навигатор, когда Дреа импульсивно увеличила скорость до 100 км/ч.
Им потребовалось еще десять минут, чтобы разобраться в хитросплетениях центра Лос-Анджелеса и, ориентируясь на голос робота, найти один безликий серый промышленный монолит среди триллиона других. Но они его нашли. По крайней мере, нашли адрес на открытке: свет в подъезде горел, на улице никого не было. Это было заброшенное здание на мрачном пустыре, перед которым было много парковочных мест, и это навело их на мысль, что, возможно, бедолага Апокалипсо не дождался того количества изысканных гостей, на которое рассчитывал. Однако его катафалк стоял прямо там, на закрытой парковке слева. Так что сомнений в том, что это то самое место, не было.
- Ладно, – сказала Кристи. – Мы точно хотим это сделать?
- Ну, мы уже здесь, – ответила Дреа, подъезжая к обочине. – А что, если ее там вообще нет? Может, она актриса, которую он нанял, чтобы та возила его по городу и пыталась соблазнить возможных гостей?
- Если он мог позволить себе нанять такую женщину и заставить ее давать такие показания в его пользу, не выходя из образа, то, наверное, мог позволить себе и трахнуть ее. Тогда зачем ему нужны мы?
Дреа не стала глушить двигатель, пока они размышляли над этим.
- Думаешь, она действительно с ним спит? – спросила Кристи. – Мне даже думать об этом неприятно.
- Я знаю.
- Тем не менее я никогда не видела в Голливуде бедных уродливых мужчин, трахающих красивых женщин. Значит, у него должны быть деньги.
- Эти лофты недешевы.
- Допустим, она актриса и участвует в его шоу...
- Пока что это единственное хорошее, что в нем есть.
- А что, если это какой-то сатанистский культ и он просто пытается завербовать нас? – Дреа хихикнула.
- Тогда ему чертовски не повезло.
- Ты вооружена?
- Ты шутишь?
- Да.
- Ну ладно.
Они дали друг другу пять и обнялись, не отстегивая ремни безопасности, что выглядело довольно забавно. Потом отстегнулись и вышли из машины.
Кристи помахала камере видеонаблюдения, а Дреа нажала на кнопку звонка. Ответ последовал почти мгновенно. Щелчок, гудение – и они вошли. Просторное фойе было освещено холодным голубым светом, который прерывался неравномерными вспышками ослепительно белого и мигающего красного. Стены были выкрашены в глянцевый черный цвет, который отражал свет, но в то же время словно исчезал за ним, так что казалось, будто стены пульсируют в такт тихому гулу, а за ними не было ничего, кроме пустоты, и они словно оказались в квадратной коробке 30 на 30 футов внутри бесконечности.
- Классный эффект, – сказала Кристи.
Дверь за ними захлопнулась. В дальнем конце комнаты виднелся светящийся дверной проем, залитый ослепительно белым светом, как в фильмах Кубрика. В центре проема стоял темный силуэт, обращенный к ним лицом, и белый и красный свет падал на все вокруг, кроме него. Над силуэтом висела неоновая вывеска с надписью: "Смерть будет твоим проводником".
- Очень художественно, – сказала Дреа.
- Тссс...
По мере того как они приближались к своему проводнику-тени, их шаги эхом отражались от скрытых динамиков, расположенных по всему помещению. Это был хитрый трюк с эффектом, из-за которого казалось, будто сзади, впереди и по обе стороны от них приближаются невидимые люди. Они нервно оглядывались через плечо, но ничего не видели.
- Должно быть, у них есть направленные микрофоны на уровне пола, – сказала Дреа.
- Это умно.
- Жутковато.
- Да. Черт! Вот это адреналин!
В трех метрах от светящегося дверного проема силуэт Смерти начал отступать в коридор за ним, по-прежнему повернувшись к ним лицом. Впервые они смогли отчетливо разглядеть черную мантию и капюшон, полностью скрывавшие его фигуру.
Они увидели прикрепленную к торсу камеру на черных ремнях. И навороченную камеру высокого разрешения, направленную прямо на них, с очень широким объективом.
- Да неужели? – сказала Дреа, на этот раз обращаясь прямо к камере. – Если ты хочешь использовать эти кадры, нам придется подписать разрешение, ясно? Я имею право на участие в Гильдии киноактеров США! Мне платят за это дерьмо!
- Не хочу портить тебе кадр или что-то в этом роде! – услужливо добавила Кристи. – Если они попытаются заставить меня работать бесплатно, его новое имя будет Макс Я-Откушу-Твой-Член, Йоу!
- Думаю, они поняли, что к чему. Хочешь на секунду изобразить испуг, просто для приличия?
- Да ну на фиг.
Дреа показала два средних пальца.
- Хочешь, чтобы я тебе помогала? Заслужи мое уважение. И будь добр к моей подруге.
Кристи не стала спорить. Не будучи актрисой, она изобразила перед камерой свою лучшую гримасу "я правда напугана", а потом смущенно хихикнула. Когда они вошли в светящийся дверной проем, свет внезапно стал невыносимо ярким. Они вскрикнули, ослепленные, закрыли глаза руками. И оказались по ту сторону.
Моргая и ругаясь, Кристи в первую очередь обратила внимание на звук: низкий, почти инфразвуковой гул, от которого у нее зазвенело в ушах.
- Черт возьми! – крикнула она, едва слыша собственный голос.
Затем она увидела Дреа, которая стояла в метре впереди, заткнув уши пальцами и смеясь.
- Ты это видишь? – завопила она, когда из скрытых динамиков зазвучало глухое биение человеческого сердца.
Коридор, раскинувшийся перед ними, был спроектирован так, чтобы напоминать матку длиной 12 метров, стены и потолок которой были органически изогнуты и блестели от геля. Все это было сделано из вспененного латекса – его ушло безумное количество, наверное, на 20 000 долларов, – с маленькими прожилками, родинками и пульсирующими полипами, пронизывающими все пространство. По обеим сторонам торчали протезы человеческих рук. Они свисали со стен или тянулись к ним, словно попавшие в ловушку. Прямо как в фильмах про монстров. Некоторые руки были отрезаны по локоть. Некоторые шевелились. Это напоминало "Восставшего из ада" – фильм, который они обе обожали. И сделано все было на совесть. У этого парня явно был бюджет.
- ДАВАЙ! – взревела Дреа. – ПОЙДЕМ! ПОСМОТРИМ, ЧТО ЕЩЕ У НИХ ЕСТЬ! ГОТОВА ПОКЛЯСТЬСЯ, С СЕКУНДЫ НА СЕКУНДУ ЗАПУСТЯТ КАКУЮ-НИБУДЬ ЖЕСТЬ!
Они шли по этому жуткому коридору друг за другом, стараясь держаться подальше от цепких пальцев, и их шаги заглушал грохот. Кристи ускорилась и взяла подругу за руку, чувствуя себя глупо из-за того, что ее это так пугает. Свет, падавший сверху, то становился ярче, то тускнел. Туманогенераторы распыляли туман ровно настолько, чтобы сделать лучи более четкими и подчеркнуть каждое движение в тени. Через 10 метров свет над их головами стал красным. Стены и потолок покрылись плесенью, потемнели и покрылись жирным налетом, начали обвисать, расползаться и капать. Руки превратились из вспененного латекса в нечто более грубое, блестящее, костлявое и гнилое. И тут появился этот ужасный запах.
Кристи и Дреа познакомились с ним на уроке биологии в восьмом классе. Формальдегид и лягушка – та самая, которую они препарировали вместе, – были их самыми ранними общими воспоминаниями, предшествовавшими травке, спринцеванию, дешевым духам и сожженным волосам Барби. Запах исходил от одной из рук, где порвалась термоусадочная пленка.
Они обе увидели это одновременно. В дыре были дохлые личинки.
- Нам надо идти, – выдавила Кристи.
И развернулась.
Слишком поздно.
Первая фигура в плаще, появившаяся в дверном проеме, была ростом почти два метра. Даже с расстояния в десять метров Дреа видела, как ее голова в капюшоне едва не задевает потолок, пока она стремительно приближается к ним. Следующая фигура была еще крупнее. И у обеих в руках были большие изогнутые клинки – не столько мачете, сколько ятаганы, – которые блестели на свету. Они не были похожи на бутафорию. Если это была шутка, то не смешная. Дреа выпустила руку Кристи и полезла в сумочку. Кристи кричала, и это было нормально.
"Выпусти пар, детка", – подумала Дреа, борясь с собственной паникой.
Ее пальцы сомкнулись на искомом предмете. Она сняла пистолет с предохранителя еще до того, как достала его из сумочки. Она не могла стрелять, не целясь в подругу, поэтому развернулась и выстрелила в оператора камеры Смерти, попав ему в корпус, а затем в голову. Фигура в плаще отлетела назад, забрызгав все вокруг, и упала в нескольких сантиметрах от занавеса в конце коридора. Дреа надеялась, что камера не пострадала. Возможно, ее потом заберут в качестве доказательства.
- НУ ЖЕ! КТО СЛЕДУЮЩИЙ? – взревела она, оборачиваясь, чтобы убедиться, что все в порядке.
Почувствовала запах перцового аэрозоля, который распыляла Кристи, и со всех ног бросилась бежать в противоположную сторону. Все глубже погружаясь в ад.
Кристи не носила с собой пистолет – она их не любила, они ее раздражали, – но сейчас она жалела, что у нее нет под рукой автомата, чтобы пристрелить этих ублюдков. В любом случае, чем ближе они подходили к туману боли, который она только что создала, тем больнее им было бы падать. Она бросилась за Дреа, чувствуя, как щиплет глаза, увидела впереди занавес и мертвое тело, через которое ей придется перепрыгнуть. Увидела Дреа, которая держала все под контролем. Услышала выстрелы, которые были чуть громче криков позади нее, но все это заглушал грохот из динамиков. Из которых, да поможет им Бог, теперь доносился тяжелый металл.
Дреа не собиралась бросаться на тех, кого ее пули не сразили наповал. Поэтому она выстрелила сквозь занавеску, целясь слева направо, сделав по одному дополнительному выстрелу в каждую сторону, а затем еще два – прямо по центру.
- Пожалуйста, пусть они будут мертвы, – молилась она. – Кто бы там ни был, пожалуйста, пусть они уже мертвы.
И когда она прошла сквозь занавеску, ее ждала хорошая новость: на полу перед ней лежали два окровавленных ублюдка в черных мантиях с очень удивленными лицами. Один из них еще шевелился, но уже не очень активно. Плохая новость заключалась в том, что она промахнулась. И тот, кто ее выпотрошит, был уже в трех шагах от нее.
И вот что увидела Кристи, когда прошла сквозь занавеску меньше чем через пять секунд. Прекрасное лицо Вейл. Дреа, оседающая на пол. Из спины Дреа торчал ятаган. А потом его там не стало. Дреа пошатнулась, больше не держалась на ногах и, падая на колени, выстрелила в пустоту. За то время, что Кристи кричала, ухмыляющаяся амазонка оттолкнула ее умирающую подругу в сторону, схватила Кристи за волосы и с силой дернула на себя.
- Вот это настоящее искусство, – прошипела женщина ей на ухо, обхватив ее сзади и приставив мокрое лезвие к ее горлу.
И перед ней разверзся весь ад на земле. В стиле "Макс Апокалипсо".
Кошмарная инсталляция была смонтирована под углом 45 градусов: длинный, круто поднимающийся вверх пандус во всю ширину склада полностью закрывал обзор Кристи. Центральным элементом была огромная пятиконечная звезда, подсвеченная сверху прожекторами и полностью составленная из десятков набитых мясом манекенов, расставленных от головы до ног по кругу диаметром не менее 15 метров. Их потрескавшаяся пластиковая поверхность кишела мухами, которых было видно даже издалека. Круг, в который они были вписаны, явно был нарисован кровью. В центре "Сигила" – особой пентаграммы Сатаны – висел портрет Макса Апокалипсо в стиле Уорхола: злобное лицо десятифутового роста. Просто чтобы подчеркнуть, что все это было посвящено ему.
А за пределами этого круга лежали десятки тел – большинство из них были мертвы, остальные – истощенные и корчащиеся в муках. Их распяли вверх ногами, как истребители, готовые вот-вот разбиться, проткнув металлическими шипами руки, животы и ступни. Над всем этим неоновыми буквами высотой в три метра было написано: "ИСКУССТВО – ЭТО ДЬЯВОЛ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, САТАНА!" Затем с обеих сторон к Кристи подошли верующие, распевая что-то невнятное под аккомпанемент заупокойной музыки в стиле дэт-метал. Всего их было человек двадцать. Большинство в мантиях. Несколько человек в джинсах и футболках, вероятно, из какой-то команды, и почему-то в два раза страшнее из-за своей абсолютной нормальности. Как будто это был очередной концерт без профсоюза, только с бонусом в виде посмертных баллов за убийство психопатов. Наконец перед ней предстал церемониймейстер, облаченный в мантию, которая стоила в десять раз дороже, чем все имущество ее семьи, вместе взятое, и с елейной улыбкой, которую было невыносимо видеть.
- ГОСПОДИН САТАНА! – начал он.
Кристи окинула все это взглядом. Оценила свои шансы. Пожелала, чтобы существовал хоть какой-то способ забрать их всех с собой. Пожелала, чтобы она могла как-то сказать Дреа, как сильно она сожалеет. А потом выплеснула перцовый баллончик себе за спину. В горле у нее все сжалось, и перед глазами потемнело.
- О-о-о! – закричала Вейл, ее лицо и легкие были в химическом огне.
Она выпустила рыжеволосую нарушительницу, которой только что перерезала горло, и упала на колени, ослепшая, ее рвало. Все остальные отшатнулись от дыма и брызг.
- Где моя гребаная камера? – взревел Макс.
- Барри мертв!
- Господи, БЛЯТЬ! Неужели вы, люди, ничего не можете сделать?
- ПРОСТИТЕ, ХОЗЯИН! – закричали несколько человек в один голос, бросаясь поднимать снаряжение или как-то исправлять ситуацию.
Макс стоял в центре созданного им хаоса, отчаянно пытаясь сообразить, как спасти ситуацию. Он был окружен полоумными, его авторитет был подорван вместе с остатками наследства.
Он потратил последние полмиллиона из трастового фонда своего дерьмового папочки, продюсера ситкомов, на подготовку этого мероприятия. Он потратил годы, культивируя в своей голове этот призыв – это высшее выражение. Нанял десятки художников, чтобы помочь воплотить в жизнь его видение. Те, кто потерпел неудачу, исчезли. Поместив свои тела – или их части – в более масштабную работу.
"Пустая Ожидающая Утроба Жизни" и "Цепкий Переход к Погибели" были всего лишь разминкой перед игрой. Сами по себе они были важными элементами. Но, с точки зрения Макса, это была всего лишь прелюдия.
Именно этого ждал весь Ад. Его пропуск во внутренний круг.
И там была Вейл, её рвало и она кричала на полу. Никакой помощи. Вот и все, что нужно для его правой руки.
- ГОСПОДИН САТАНА! – повторил он, и Вейл закричала снова, еще сильнее, перекатившись на спину перед двумя мертвыми девушками и тропинкой обратно.
Тропинка вспыхнула пламенем, как и все стены, окружающие их.
И живот Вейл вытянулся, увеличился в размерах, словно воздушный шар, в результате далеко не непорочного зачатия.
Макс отпрянул, когда температура резко подскочила до 40 градусов по Цельсию. Пот градом покатился по его телу, прежде чем он успел понять, что происходит. Его взгляд метнулся к большому изображению Сигила. Его собственное лицо в центре внезапно поплыло и изменилось. Манекены начали шевелиться.
Следующий крик Вейл, казалось, донесся даже не с земли, и Макс отшатнулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее супер-оплодотворенный живот лопается, как тарелка с мясным ассорти.
И две когтистые руки торчат из дыры.
Сатана восставал.
Прямо из ада.
По этому случаю дьявол был одет в великолепный черный смокинг, хотя его плоть была точно такого же цвета, как запекшаяся на нем кровь, когда он сломал Вейл позвоночник и поднялся через дыру. Это было похоже на то, как если бы в тщательно продуманном бродвейском шоу под ним возвышалась механизированная платформа, поднимающая его на уровень сцены.
В конце концов, широкий выход был признаком профессионала.
Внутренности Вейл были развешаны по плечам, как гирлянды. Он откусил кусочек, просто чтобы посмеяться, а затем небрежно отбросил его в сторону, широко раскинув руки, как будто приветствуя аплодисменты.
Конечно, все, кто еще был жив, кричали от ужаса. Он воспринял это как овацию стоя.
Пока остальные колебались, парализованные страхом, он смотрел прямо на хозяина вечеринки, который упал на колени в молитвенном стоне.
Сатана достал носовой платок из верхнего нагрудного кармана, вытер брызги и аккуратно пригладил свою темную челку.
Наконец-то он показал свое истинное лицо.
Он был очень похож на Чарли Шина.
- НЕЕ-ЕЕТ!!! – Макс закричал так, словно его душа вот-вот разорвется.
Но даже не это было самое страшное.
- Чувак? – спросил Принц Тьмы, с веселым презрением склонив голову набок, когда он отошел от все еще теплого тела Вейл и шагнул вперед, обхватив подбородок Макса массивной ладонью, заставляя Макса поднять полные слез глаза и встретиться с его пылающим взглядом.
- Мне неприятно тебя расстраивать, но... это был самый претенциозный кусок дерьма, который я когда-либо видел.
Макс снова начал кричать, но Сатана с лицом Шина сдавил ему горло, так что тот едва мог пискнуть, и наклонился к нему вплотную.
- Ш-ш-ш, – прошипел он, дыша кислым запахом серы. – У тебя был шанс. А теперь я покажу тебе, как это делается.
Дьявол щелкнул пальцами, и дэт-метал умолк. Его место занял шквал диссонирующих звуков духовых инструментов, сопровождаемый полиритмичными ударами бас-барабана. За спиной Сатаны материализовался его биг-бэнд – оркестр из десяти проклятых, играющих на медных духовых инструментах, в обрамлении языков пламени, – и заиграл зажигательный фанковый джаз в размере 7/4. Все музыканты играли на пределе виртуозности, как и подобает безумным демонам.
- Урок № 1, – сказал Сатана. – ГДЕ ВЕСЕЛЬЕ? Где задор? Ты что, издеваешься? Ты вообще знаешь, что такое вечеринка?
Макс попытался ответить, но его глаза и язык вылезали из орбит.
- То, что ты устроил, было похоже на натюрморт с мясным прилавком. Так статично. Так помпезно и наигранно. Так самовлюбленно. Стыдно подумать, как мало ты меня знаешь, несмотря на всю твою так называемую "преданность".
Сатана Шин с силой повернул голову Макса к диораме, которая уже не была статичной. Манекены ползли вниз по пандусу. Мертвецы пробуждались и вырывались на свободу. Именно в этот момент съемочная группа начала паниковать и пытаться придумать, как сбежать. Они метались из стороны в сторону, словно танцуя в бесконечном огненном круге.
- Урок № 2, и он очень важен, – сказал Сатана достаточно громко, чтобы его было слышно сквозь звуки саксофонов и крики. – Никогда не убивай тех, кто круче тебя. Потому что это меня всегда бесит.
Кристи и Дреа очнулись на полу вместе. Каждая в своей луже крови. Сначала они были мертвы, а потом ожили; но первое, что они сделали, это повернулись друг к другу, чтобы проверить, все ли в порядке.
Кристи увидела группу за спиной Дреа – горячего трубача с рогами, который вопил во все горло, пару крестоносцев в плащах, охваченных пламенем, – затем снова сосредоточилась на своей подруге, которая, истекая слюной, ухмылялась, поднимаясь с пола.
Дреа обратила внимание на орды нежити, которые вываливались из-за угла в 45 градусов и ныряли прямо на приспешников Макса. Конечности отрывались и валялись на земле.
- ДАВАЙ РАЗБЕРЕМСЯ С ЭТИМ ДЕРЬМОМ! – взвыла Дреа. – УУУУУУ!!!
Встретившись угольно-красными глазами и оскалив острые зубы, они бросились в бойню.
И – о чудо! – всего в паре футов от них, ближе всего было теплое тело Вейл: официальная девушка с плаката, которая, поговорив с ними, отправила их прямиком на бойню. Было удивительно, что цыпленок не был ни мертв, ни очернен: он находился на полпути от неизбывной тотальной боли, разорванный на части в области живота.
- Давай посмотрим, как ты выглядишь без этого личика, – сказала Дреа, приступая к работе своими свежими коготками.
- Похоже на уродливый череп, который не перестает кричать, – отметила Кристи, сжимая искусственные сиськи Вейл до тех пор, пока из них не хлынул физиологический раствор. – УИИИ-И!!!
Вокруг них умирали люди, и это было совершенно фантастично. К черту этих людей. Они полностью заслужили это. Предсмертным желанием Кристи было получить по одной отрубленной голове за раз, по одному иссушенному трупу в победном танце, по одному рою манекенов, набитых мясом.
А потом был и сам старина Макс: задыхающийся и плачущий на коленях, как маленькая лысая сучка, какой он и был, когда его грандиозная работа была уничтожена у него на глазах. Но он, наконец, справился со всем этим "сокровенным знанием бесконечного ада". По крайней мере, выглядел он так, будто попал в ад.
Девушки не видели, кто его удерживал, пока высокий красивый мужчина не повернулся к ним и не улыбнулся.
- Дамы... – сказал он, когда они обе вскрикнули. И прежде чем они могли бы заявить очевидное, добавил: – Да, да. Мне нужно сказать Чарли, что он похож на меня.
- О боже мой! – сказала Дреа. – Ты видел шоу в "Гиене" сегодня вечером?
Сатана усмехнулся.
- Я видел. Это было весело.
- Разве это не здорово?- Кристи покраснела.
- Лучше этого, я скажу тебе!
- ЮХУ!!! – ахнули дьявольские девушки, бредовые, как последние ветки в сломанной душе Макса.
- Но мне нравится, что случилось после вечеринки. Вы хотите поблагодарить хозяина праздника лично?
- Ох, пожалуйста, – простонала Дреа. – Нам бы очень хотелось.
- Есть ли в нем что-то такое, – спросила Кристи, – за что, по-вашему, мы не должны его благодарить?
- Оставьте глаза на месте, если получится, – сказал Сатана. – Чтобы вы всегда знали, что он за вами наблюдает.
- О-о-о, – проворковала Дреа.
- В конце концов, он так и останется в таком виде навсегда. Мы не хотим, чтобы он что-то упустил.
- Мы обещаем, – сказала Кристи, пока залитые кровью манекены подползали ближе, чтобы стать свидетелями происходящего, окруженные десятками ухмыляющихся трупов, которых сделал Макс.
Джаз-бэнд Сатаны разогнал толпу, музыка зазвучала громче, и даже пламя и тени затанцевали. Это был, как она поняла, момент ошеломляющего совершенства.
- Вот настоящее искусство, – сообщила Кристи Максу, глядя ему прямо в глаза, а затем одним движением указательного пальца с бритвенным лезвием на конце вырезала у него на лбу слово.
Конечно же, это было слово "ПОБЕДА!"
И все смеялись, кроме него.
Снова протухший корн-дог на завтрак. Она просовывает его под дверь на немытом пластиковом подносе. На подносе написано: "ДОБРОЕ УТРО, УРОД!" Иначе я бы ни за что не узнал, что сейчас утро.
В этом подвале нет окон. Никакого освещения, кроме мерцающих ламп дневного света над головой. Вечно включенных. Вечно недосягаемых. Как и дверь. Стены. Множество острых и причиняющих боль предметов.
Все остальное, что они скрывали от мира.
Я просыпаюсь на холодном бетоне, держа лицо как можно дальше от водостока, насколько позволяют цепи. И мое лицо пылает от тлеющей боли, словно от миллиона укусов крошечных насекомых. Я трогаю его ватными руками, но от этого становится только хуже.
Я пытаюсь что-то сказать, но больше не могу.
Я слышу ее смех, когда она поднимается обратно по лестнице. И этот звук, как ничто другое, снова вызывает жгучие слезы. Ничего, кроме смерти, не сможет спасти мою душу от отчаяния.
- О, бедняга, – говорит она. – А вот это забавно!
А потом я остаюсь наедине со своим горем, корн-догом и болью.
Жаль, что я не могу точно вспомнить дату. Двадцатое с чем-то августа этого года. Было жарко, могу вам сказать. Так жарко, что у меня потек грим. Я был в перерыве между выступлениями, вышел покурить на задний двор, когда подошел этот парень и сказал:
- Привет.
- Привет, – сказал я в ответ, не глядя по сторонам, осматривая полупустую парковку.
В тот день народу было немного. Бизнес был в упадке уже много лет, и лучше не становилось.
- Ты принимаешь наркотики? – сказал он, и это привлекло мое внимание.
Я уже больше недели доедал свой последний грамм каннабиса. Роб все твердил, что обязательно раздобудет что-нибудь в следующем городе, но этого так и не происходило. Мы были в нескольких днях пути от судебно-медицинской лаборатории в Мичигане.
- Ты говоришь о травке, верно? – сказал я.
- Я говорю обо всем, что ты хочешь.
Он ухмыльнулся, показав ужасные зубы. Он был похож на тощее пугало баскетболиста средней школы, который увлекся крэком, а потом проснулся десять лет спустя в той же футболке.
Все опасения, что он может быть полицейским под прикрытием, тут же улетучились. Просто еще один местный неудачник, который работает с нами так, как мы работали с ними.
- Ну, черт возьми, – сказал я, – я бы не отказался перекурить.
Он достал из кармана косяк.
- Фургон вон там, если не возражаешь.
Я оглянулся и увидел несколько припаркованных машин в радиусе ста ярдов.
- Это круто. Заценим.
И мы отправились в путь.
Странно, насколько отчетливо я помню тот последний переход по грязи и гравию. Как громко все звучало. Насколько обостренными были мои чувства. Я как будто уже был под кайфом, когда шел рядом с ним, солнце падало под таким углом, что его высокая мужская тень накрывала меня. Как будто его улыбка внезапно стала моим зонтиком. Помню, я подумал об этом и слегка развеселился.
Но испугался ли я? Ни капельки. Я просто пожалел, что на мне не было другой обуви, другой одежды, что я был одет для работы. Не хотелось, чтобы меня ждали неприятности по возвращении. Не нужно было, чтобы кто-то лез не в свое дело. Когда я огляделся и никого не увидел, то подумал только:
"Слава богу".
Мы прошли мимо одного фургона, подошли к другому, его разбитая передняя решетка была направлена в нашу сторону. Это вселило в меня надежду, но мы шли рядом с ним, не останавливаясь и не сбавляя скорости. Следующий фургон был в добрых пятидесяти ярдах от нас. Я начал беспокоиться.
- Я вернусь через пятнадцать минут, просто для ясности, – сказал я.
- Ага, – сказал он, когда мы подошли к задней части фургона.
Я услышал, как он остановился, за долю секунды до того, как это сделал я.
И вот она стоит у открытой задней двери.
Я обратил внимание на ее обесцвеченные светлые волосы, топ на бретельках оттопыривающегося силуэта, обрезанные джинсы длиной до колен. Увидел ямочки на ногах и живот, раздутый от пива, который почти соперничал с ее грудью. Увидел броский макияж "шлюхи из трейлера", красные губы, такие огромные и грубо нарисованные, что они сами по себе выглядели как клоунские. Увидел ее дурацкие татуировки.
Но больше всего я заметил ее ужас при виде меня. Безумный блеск в ее глазах.
- О Боже! О Боже! ВЫРУБИ ЕГО, ДЖЕРРИ! – закричала она.
Это он и сделал. Сзади.
Это был мой последний взгляд на небо.
"Я тебя не боюсь..."
Мир вернулся ко мне, черный и холодный, наполненный болью и чем-то еще похуже. Я почувствовал это еще до того, как коснулся пола, услышал слабый звон металла так близко от своих ушей. Я почувствовал это в своих костях, как будто они проснулись первыми.
"Тебе больше не удастся меня напугать..."
Это чувство было обреченностью.
Оно появилось у меня еще до того, как я открыл глаза, увидел резкий стробирующий свет и снова зажмурился. Оно проникло в мои кости еще до того, как я почувствовал сырость, вкус бетона и пыли на языке.
- С тех пор, как я была маленькой, – бубнил голос этой женщины, становясь все отчетливее, когда я пришел в себя, – я боялась тебя. Я не могла даже пошевелиться, я чувствовала себя такой беспомощной и напуганной...
Я застонал и пошевелился, почувствовал рывок и тяжесть, зажимы крепко сжимали мои запястья.
- Я просыпалась от ночных кошмаров, и ты был рядом. Все еще был там. Как будто сон вырвал тебя из себя, оставил висеть над моей кроватью. Глядя вниз. Смотреть на меня сверху вниз и смеяться.
- О, нет, нет, – прохрипел я, скорее рефлекторно, чем намеренно.
- Но те времена прошли. Так больше не будет.
Я открыл глаза и увидел оковы на своих рукавах в горошек. Увидел блестящий красный выступ сжимаемого шарика на кончике своего носа.
И все стало до ужаса ясно.
- О, нет, нет, нет, – сказал я, с грохотом поднимаясь.
Я поднялся только на колени, прежде чем цепи натянулись и дернули меня обратно. Я огляделся. Увидел цепи. Увидел прутья своей клетки.
Увидел, как девушка отшатнулась, когда я наконец повернулся к ней лицом.
- Я ТЕБЯ НЕ БОЮСЬ! – взвизгнула она своим детским писком, хотя ей было не меньше тридцати.
- Нет, нет, нет! – крикнул я в ответ. – Да ладно! Ты, должно быть, шутишь! Я имею в виду, что, черт возьми, я сделал?
- О, ты знаешь, что ты сделал!
- Я ничего не делал, леди! Я катаюсь на гребаном одноколесном велосипеде! Мне кидают пирогами в лицо! Я раздаю детям воздушные шарики! Не страшные шарики!Только обычные!
- Джерри? – взвизгнула она, устремив взгляд куда угодно, только не на меня.
- Клянусь богом, я зарабатываю меньше, чем ты, если работаешь в "Уолмарте"! Я ни над кем не властен! Моя жизнь – полное дерьмо!
- Джерри! – она сейчас в панике.
- Я имею в виду, Господи! Я, наверное, только закончил среднюю школу, когда ты увидела "Оно" Стивена Кинга, или что там еще, блять, случилось! Но позволь мне кое-что тебе сказать: ЦИРКОВЫЕ КЛОУНЫ – ЭТО ПРОСТО ЛЮДИ! Мы просто хотим тебя рассмешить! Это работа, черт возьми!
Я услышал, как по лестнице прогрохотали шаги, словно два шара для боулинга гонялись друг за другом. На один жалкий миг у меня появилась надежда. Может быть, копы. Или даже трое из хорошей команды спецназа.
- ДЖЕРРИ!
- Я иду, малыш! – позвал голос, которого я боялся больше всего.
И на этом все закончилось. Вот и вся надежда. Я поймал свое отражение в наручниках на моем запястье, увидел белое лицо и красные губы, свои собственные искаженные отчаянием глаза.
- Чувак! – закричал я. – ПОЖАЛУЙСТА! Ну давай же! Это всего лишь я! Мы собирались накуриться!
Я поднял рукав и стер макияж с одной щеки. Он превратился в жирное пятно.
- Видишь? Это не мое лицо!
- ДЖЕРРИ!
- Я просто парень! Нам, наверное, нравятся одни и те же фильмы! Смотри!
Я стер макияж на другой щеке и смахнул мячик с носа.
Джерри на бегу врезался в дверь клетки.
Потом вошел внутрь и отрезал мне язык.
Теперь я постоянно плачу. По сути, это то, что я делаю. Плачу и хнычу, кричу и постанываю. Большую часть времени я провожу в позе эмбриона, в то время как мой разум мечется, а тело дрожит.
Я думаю обо всем, чего я никогда не делал. Обо всех местах, где я никогда не был и никогда не буду. Обо всех девушках, которых я никогда не целовал. Обо всех шутках, которые я никогда не отпускал. О травке, которую я никогда не курил. И так далее, и тому подобное.
Иногда я беспомощно фантазирую о своем заявлении о пропаже человека. Представьте, что кто-то ищет меня. Это самое жестокое заявление из всех. Я был временным работником, прежде чем пришел в цирк. Такие парни, как я, приходят и уходят, с работы на работу. В один прекрасный день мы приходим на прослушивание. Немного подтасовок, пара оплошностей – и мы в команде. С этого момента мы держимся до тех пор, пока у нас все хорошо, и часто исчезаем так же быстро, как и появились.
Я не говорю, что они не заметили моего исчезновения и, возможно, даже немного скучали по мне. Я просто говорю, что велика вероятность того, что никто не подумал:
"Кто-то похитил нашего клоуна на парковке".
И не объявил в розыск.
Подобные мысли только усугубляют ситуацию.
Единственные мысли, близкие к хорошим, – это мысли о смерти или мести.
Каждый день она спускается вниз и встречается лицом к лицу со своим демоном. Тот факт, что я не один из них, всегда не имел значения. Для нее это предмет гордости. Видя меня таким слабым, она чувствует себя сильной.
Я ее тотем. Ее плацебо. Ее триумф воли. Я заменяю всех, кто когда-либо причинял ей зло, всех злых клоунов в фильмах, которые она когда-либо видела. Я – причина задержки в развитии ее детского голоса. Источник всех шрамов на ее душе.
И она заставляет меня расплачиваться за все это.
Вот тут-то и появляется Джерри.
Первое, что он сделал после того, как отрезал мне язык, – это пришил этот резиновый шарик обратно к кончику моего носа.
- Не-а-а, – сказал он, ухмыляясь, когда игла вонзилась в него. – Так просто ты не отделаешься.
Затем он аккуратно прикрепил проволокой эти перчатки с Микки-Маусом на толстой подкладке к моим запястьям, стараясь не задеть вену. Так что мои пальцы оказались внутри этих четырех мультяшных пальчиков, и я не мог расшнуровать швы, сопротивляться. Или перегрызть себе глотку, в зависимости от обстоятельств.
Она может навещать меня весь день, когда захочет, в перерывах между перекусами, секс-игрушками и реалити-шоу, на которые она тратит все остальное время. Насколько я могу судить, она никогда не покидает этот чертов дом.
Но ночью Джерри приходит домой. И я – его проект.
Каждый вечер после работы он тащит меня обратно в кресло.
Каждый вечер он наносит ещё немного татуировок на мое лицо.
Он мог бы сделать это все сразу, но он не торопится. Это явно его любимая часть дня. На нанесение только белого ушло два месяца. На губах он провел три недели. Теперь он нарумянивает мои щеки. И я знаю, что на очереди глаза.
Черт возьми, если я не провожу каждую секунду в этом кресле, желая убивать его снова и снова. Его и его глупую подружку. Я наматываю цепи на их шеи. Я втыкаю иглы им в глаза. Я насмехаюсь над ними, мучаю и истязаю их. Глаза в глаза. Нос к носу. Конечность за конечностью. Клетка за клеткой.
Тем временем я сру в водосток на бетонном полу, который является моей кроватью и единственным домом. Он проделал люк в моем клоунском костюме, оставив мою голую задницу открытой. Время от времени они поливают меня из шланга. Я дрожу целыми днями, от меня разит плесенью и потом. Я чешусь и у меня все болит. И это продолжается вечно.
Так что простите меня, если я чертовски грустен.
Я смотрю на корн-дог. Только его части зеленые. Я, к сожалению, благодарю Бога, что больше не чувствую вкуса. В последний раз я ел сладкую вату с гравием, посыпанную таким черствым попкорном, что у меня ломило зубы.
Я думаю, стоит ли мне это есть? Какая-то часть меня страстно желает умереть. Двигаться дальше. Быть свободным. Перевоплотиться в букашку, собаку или дерево. Даже если за гранью нет ничего, кроме черного на черном, это все равно должно быть чертовски лучше, чем это.
Я давно разочаровался в Рае.
Но часть меня упрямо хочет жить. Я знаю, что может произойти что-то чудесное. Потеря уверенности. Эмоциональный прорыв. Открытие. Возможность. Ты просто никогда не знаешь наверняка.
С философской точки зрения, в своих самых заветных мечтах я хотел бы думать, что когда-нибудь смогу помочь им увидеть свет. Изгнать этого идиотского клоуна-демона. Преодолеть их психоз. Пресечь страх. Проложить путь к исцелению и искуплению.
Но больше всего мне хочется разорвать их гребаные глотки и насрать внутрь.
"Я тебя не боюсь", – повторяет она каждый день, как мантру.
Но, думаю, ей следует бояться все больше и больше.
Это самое близкое к демону изображение, которое я когда-либо видел.
Вот так и появляются страшные клоуны.
Самый дерьмовый парень в мире свернулся калачиком в своей постели в канун Рождества, пухлый и румяный в своей атласной пижаме. Он инвестиционный банкир, специализирующийся на сомнительных ипотечных кредитах, так что это очень, очень хорошая кровать.
На самом деле, почти все в его 30-акровом поместье в Малибу хорошее, кроме него самого. Его бассейн. Его теннисный корт. Его "Хаммер", его "Тесла", его "Порше", остальные семнадцать комплектов колес из его коллекции. Частный кинотеатр, в котором он показывает фильмы с Адамом Сэндлером и Мишель Бэй, которые приносят ему дополнительно пару миллионов долларов в год, независимо от того, ходит на них кто-нибудь или нет, оборудован по последнему слову техники. Потому что он может себе это позволить. Он может позволить себе практически все.
Ему нравится владеть красивыми вещами. Как можно большим количеством. И делать с ними все, что ему заблагорассудится, и когда, черт возьми, он захочет. По его мнению, он владеет всеми и вся. Они просто еще этого не знают.
Потрясающе-изысканная, покорная, высококлассная эскортница, с которой он провел последние три часа, оскорбляя и мучая ее, была значительно – значительно! – приятнее его.
- Счастливого Рождества, шлюха! – были его прощальные слова.
Он дал ей на чай десятидолларовую купюру, которую бросил на мраморный пол, так что ей пришлось наклониться, чтобы поднять ее, прежде чем отправиться домой к своей замечательной дочери и всему смыслу ее жизни.
Как я уже сказал: это был самый дерьмовый парень в мире.
И вот он здесь: спит как младенец, храпит как лось, накачанный кокаином и коньяком тысячелетней выдержки. По его мнению, он король мира. Этого парня ничто не тронет.
Он не замечает, как ползучие тени скользят по картинам Пикассо, украшающим его стены. Не видит, как отбрасывающие их фигуры размером с пинту подкрадываются все ближе. Его дорогая сигнализация полностью отключена. Его охрана – сплошь жестокие головорезы, но все же в триллион раз лучше его – остается совершенно равнодушной.
И только когда они запрыгивают на кровать, он просыпается в тупом, полукоматозном удивлении.
Но когда первый из них опускается на колени и бьет его прямо в лоб, это определенно привлекает его внимание. Он восклицает "ЭЙ!", от удара падает на подушки, три зуба выбиты и направлены прямо в дыхательное отверстие.
Его затуманенные глаза приоткрываются, и он видит яркую остроконечную шапочку на голове маленькой усатой тени. Рядом с ней еще одна. Одна в красной шапочке. Другая в зеленой. Глаза обеих горят яростью в темноте.
Второй наступает ему на огромный живот, и самый дерьмовый парень в мире садится, ослепленный болью, хватая ртом воздух, с зубов, испачканных кровью, стекает слюна ему на колени.
Он не замечает, как ему на голову набрасывают ярко-зеленый мешок, пока тот уже не душит его, тянут все ниже и ниже, грубые руки приподнимают его задницу так же, как он снимал трусики с эскортницы, а затем стягивают его до самых ног и дальше. До тех пор, пока он полностью не окажется внутри. С узлом на конце.
Следующее, что он помнит, это как его стаскивают с кровати, как он падает, сильно ударяясь о мрамор. Затем его волокут через комнату, в холл и вниз по лестнице, нанося удары один за другим. Визжащий и ревущий, но безрезультатно.
Сквозь ткань мешка он может видеть приглушенные огни своей огромной рождественской елки. Двадцатифутовая елка, каждый дюйм которой покрыт чешуйками чистого золота и украшен блестящими украшениями стоимостью 10,5 миллионов долларов. Каждый год он готовит что-нибудь новое. Это его рождественская традиция.
Когда они подошли к камину, он тут же пожалел, что развел в нем огонь. Это отбрасывало огромные тени на задницу эскортницы, когда он размахивал руками и пригвождал ее, да. Но теперь пламя превратилось в угли.
Они вспыхивают на секунду, когда его бросают на них. Кричащего.
А затем он поднимается по трубе.
Пять секунд спустя он со свистом приземляется, как мешок с мясом, на крышу. Пару секунд спустя он слышит глухие удары с обеих сторон. Прямо перед ним раздается звериное ржание незнакомого вида. Его тащат к нему. Он чувствует запах спутанной шерсти.
Он слышит стоны других, затем они становятся все ближе, приглушенные, как его собственные. Он чувствует, как его поднимают сильные сердитые руки. Затем он приземлился на что-то, что извивалось под ним.
Двадцать секунд спустя они начали лететь.
С этого момента только свирепый ледяной ветер и головокружительная скорость, которая, кажется, будет длиться вечно. Он едва слышит стоны десятков людей, которые окружают его, каждый в своем праздничном мешке для похищения.
Он цепенеет задолго до того, как холод становится по-настоящему арктическим. И наконец они приземляются.
Самого дерьмового парня в мире одним из первых сдергивают со спины, швыряют на землю и волокут через лязгающую дверь подземелья в уродливую каменную камеру с тусклым освещением, где вонь отчаяния лишь немногим сильнее, чем непрекращающийся вой проклятых.
Только когда он слышит, как за его спиной открываются и закрываются стальные ворота, он, наконец, может снять мешок с головы.
Он находится в огромной средневековой тюрьме. Он может видеть тысячи других тюремных заключенных. Каждый из них напуган не меньше, чем он. Все до единого не могут понять, как они могли оказаться в таком ужасном месте.
- Что, черт возьми, я наделал? ВЫ ЧТО, НЕ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ? – вопит один пленник за другим.
Никто не может кричать громче, чем самый дерьмовый парень в мире.
В этот момент вдалеке со звоном открывается металлическая дверь, и по коридору выходит невзрачная, но очаровательная маленькая старушка в рождественском фартуке и платье. По бокам от нее охрана из низкорослых эльфов в остроконечных шляпах и со свирепыми глазами. Двоих из них он, как ему кажется, узнает.
- Вон тот, – говорит она, указывая на человека, и идет по проходу. – Мы действительно любим наших нераскрытых серийных убийц. О, из этого может получиться что-то хорошее. Мне нравятся его нефтяные сделки с саудовскими корпорациями, то, как он платит террористам и эксплуатирует всех женщин.
Однако, когда она доходит до самого дерьмового парня в мире, ее старушкины глаза загораются. Они освещают его, как прожекторы.
- О, но ЭТОТ парнишка! – громко смеется она.
И это знак одобрения.
Следующее, что он помнит, это как его вытаскивают из камеры и грубо толкают по коридору мимо тысяч и тысяч других людей. Пока он не доберется до входа в мрачный серый лестничный колодец, и его будут подталкивать вверх, вверх, вверх, прочь от все более гулких воплей отчаяния.
И навстречу нарастающим звукам теплого и неистового смеха.
И, о, запахи, которые манят сверху...
Дверь на верхней площадке лестницы ведет в огромную, просторную и совершенно очаровательную кухню в стиле старинной сказки. О такой кухне можно только мечтать, она расширена почти до бесконечности. Божественно освещена. Она одновременно и скромно-причудливая, и откровенно великолепная.
Сотни мерцающих горшочков висят рядами на потолочных стойках, которые тянутся все дальше и дальше. Полированные деревянные шкафы простираются настолько далеко, насколько хватает глаз. Вдоль стен, одна за другой, тянутся печи размером с холодильники в морге. На стольких плитах кипит огонь, что уму непостижимо, и все это доставляет обонятельное наслаждение.
А от запахов захватывает дух. Это запахи самого сладкого рая.
Самый дерьмовый парень в мире восклицает:
- Вау!
Впитывая все это. Ему сразу же захотелось это попробовать. Прикидывая, во сколько обойдется приобретение этого. Уже мысленно обсуждая сделку.
В центре кухни стоит длинный-предлинный стол для приготовления пищи. Пятьдесят футов? Сто футов? Миллион футов? Кто знает? Как и кухня, он простирается за пределы возможного.
- Эй! – говорит он. – Кто здесь главный? Я думаю, мы сможем договориться...
БАМПС!
Внезапно его толкают вперед и поднимают в воздух, как поднос с деликатесами, ударяя спиной и черепом о столешницу с такой силой, что он едва помнит, кто он такой, пока маленькая старушка не нависает над ним. В руке у неё мясницкий нож.
Он начинает кричать, и кто-то сует ему в рот яблоко. Оно застревает у него в зубах и остается там, как кляп.
Руки эльфа стаскивают с него атласную пижаму, приподнимают его задницу, выставляя его обнаженным на всеобщее обозрение. По меньшей мере дюжина эльфов удерживают его, раздевают или стоят в стороне с бритвами наготове в руках.
Как только все волосы на его теле будут сбриты, очаровательная старушка выпотрошит его задницу от члена до адамова яблока, методично вытаскивая по пути каждый неаппетитный орган. Пораженный раком кишечник. Атрофированное сердце. Пока он кричит, кричит и кричит.
Затем они покрывают его густой медовой глазурью, добавляют пикантные специи и запекают в духовке, как им кажется, миллион лет.
Каждую микросекунду жгучей боли он чувствует себя бодрым и живым. И каждая крупинка этого блюда – монументальна. Словно гореть в аду. Во веки веков.
Только тогда дверца духовки открывается, и он оказывается на столе. Вырезанный до костей. И его выносят на блюде, нарезанным ломтиками и мотками, к источнику тепла и смеха.
Его голова цела. И его глаза, хотя и запеченные, могут смутно видеть огромный праздничный стол, на который его положили. По обе стороны от него сидят голодные, веселые эльфы, чокаясь кубками.
Во главе процессии стоит очаровательная пожилая женщина и ее не менее очаровательный муж-херувим. В классическом красном костюме и с огромной белой бородой. Они радостно хихикают, предвкушая предстоящий праздник.
- Давайте помолимся, – говорит Санта.
И все остальные склоняют головы.
- Каждый год в этот день, – продолжает он, – мы воспитываем в себе дух благотворительности. Это прекрасно.
Аплодисменты за столом.
- Но нет щедрости без баланса. Нет награды без жертвы. Ни один подарок не обходится без цены.
Самый дерьмовый человек в мире отчаянно пытается назвать свою цену. Но не может. Ему затыкают рот яблочным шариком. У него не осталось мужества и не на что опереться. Он – нарезанное мясо на столе.
Самый позорный конец из всех.
- Итак, сегодня вечером, – говорит Санта, – мы снова вкушаем грехи самых худших из нас. Примите их несправедливость, их глубокий эгоцентризм, их бесконечное и произвольное злоупотребление властью и преобразуйте это во благо. Примите это в себя. И передайте хотя бы немного этого каждому живущему в трудной жизненной ситуации человеку на Земле, которому не помешало бы немного чистой любви сегодня вечером.
Бокалы чокаются в знак признательности за чистую любовь.
А потом они приступают к делу, откусывая по кусочку. Он вздрагивает от каждого крика. Снова и снова. А потом все заканчивается.
Но где-то в Северном Голливуде очаровательная дочь очень милой и дорогой эскортницы, которая неоднократно искупала все грехи мира – от одного безжалостного парня за раз – получает объятия и на пару подарков больше, чем она могла бы надеяться.
Как и все остальные, с кем он когда-либо дерьмово поступал. Везде. По всему миру. Делая их жизнь чуточку лучше. Это даже отдаленно не справедливо, но любая мелочь помогает.
Рождество. Да, это грязная работа.
Но кто-то же должен ее делать.
Меня зовут Руби Линн Коул. Сегодня мне исполнилось 30 лет. И я так рада, что ты пришел на мою вечеринку. Я в женской тюрьме. У меня своя камера.
Мне это нравится. Так я танцую лучше, когда обнажена. Я танцую сейчас, обнаженная, со своей тенью, наблюдая, как она извивается на стене. Мои бедра покачиваются. Ее – вытягиваются. Мои руки тянутся к потолку. Ее руки действительно касаются его. Я мотаю головой из стороны в сторону, и из ее волос вырываются змеи, улетая прочь. Я танцую под музыку ветра. Под твой голос. Его ритмы пульсируют во мне, набирая силу. Я чувствую, как ты наполняешь мое тело вибрирующими частицами пыли и песка, субатомными частицами, ставшими плотью, чувствую, как в ответ на это из меня поднимается тепло. Я – женское начало. Ты – мужское. Это прелюдия. И от нее я становлюсь все более страстной. Скоро я утону в звуках, которые мы издаем вместе. Но пока я танцую, расслабляюсь. Смотрю, как моя черная зеркальная поверхность становится все ближе. Я в женском уединении. Но ненадолго. Эта вечеринка взорвет это место.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. Мне 27 лет. Мой рост – 160 сантиметров, я ношу деловой костюм и кроссовки, вешу 47 килограммов. Я не крупная. И вот я стою на коленях посреди коридора на шестом этаже Центра психического здоровья "Голден-Каньон" и смотрю, как ситуация выходит из-под контроля, пока вокруг бушует буря. На полу подо мной лежит одна из охранниц. Ее зовут Кэт, по крайней мере так кричат остальные, пока мы отчаянно пытаемся ее обездвижить. Она очень крупная, похожа на обезьяну, объевшуюся "ангельской пыли", и в руке у нее все еще звенит окровавленное кольцо с ключами. Примерно в трех метрах слева от меня лежит тело последнего человека, которому она вонзила их в глаз. Это был доктор Карл Лили, тот самый человек, который попросил, чтобы меня доставили сюда из Лос-Анджелеса в 5 утра. Три минуты назад мы с ним разговаривали, стоя в лифте вместе с санитарками и их тележками с едой. Он нервно извинялся за то, что мужчин уже накормили, а тележки предназначались для женской палаты. Я сказала, что понимаю, что нельзя делать все сразу. Я пыталась успокоить его, чтобы он не нервничал из-за своей неловкости и не чувствовал себя виноватым из-за сексистских предрассудков, укоренившихся в больничной политике, и из-за того, что он украдкой поглядывал на мою грудь. Я приняла его извинения и сказала:
- Эй, я почти уверена, что не вы устанавливали правила, так что не переживайте.
Но рев песчаной бури, возможно, заглушил мои слова. Я и сама с трудом их слышала. Невероятно, как громко все это было, когда мы вышли в главный коридор и тележки покатились влево. Отделение кризисной стабилизации F разделено на две части: мужская палата справа, женская – в другом конце коридора, залитого резким светом. Тощая, взвинченная администраторша кричала в телефон на посту медсестры, но, похоже, никто ее не слушал. Я хотела сказать: "Наверное, телефоны не работают", – но это и так было очевидно для всех, кроме нее.
Вот только вокруг больше никого не было, хотя обычно в этой шумной больнице я весь день сновала по коридорам, уворачиваясь от одного кризиса за другим.
Доктор Карл вопросительно посмотрел на меня, словно ему только что пришла в голову та же мысль.
А потом из-за поворота в конце мужского коридора показались тени, растекшиеся по полу, словно жидкость. И я воскликнула:
- О нет! – еще до того, как появились первые человеческие фигуры, которые бросились к нам, отбрасывая длинные тени.
Сначала один, потом трое, потом восемь – они бежали, словно футбольная команда, преследующая своего квотербека. Потом двое замыкающих повалили того, кто бежал прямо перед ними. Это был первый крик, который я услышала. Потом все стало громче и ближе, и я поняла, что все они что-то кричат. Но их крики сливались с завыванием ветра. Кэт была впереди. Я увидела ее форму, ее фигуру, но, как ни странно, это меня не успокоило. Те, кто бежал за ней, тоже были в форме. И они не выглядели такими безумными, как она. Они просто пытались ее догнать.
Первый из них схватил ее за левую руку и развернул к себе. Она ударила его ножом в лицо так быстро и сильно, что он не удержался на ногах и рухнул на задницу, а из его глазницы хлынула кровь. Она отдернула руку, и он остался лежать неподвижно.
Следующий отбросил ее на пару шагов назад, но он был меньше ростом, так что у него был только инерционный толчок. Они боролись меньше трех секунд, после чего она свернула ему шею – я скорее почувствовала, чем услышала, как хрустнула его шея, – и бросилась бежать.
В этот момент я почувствовала, как доктор Карл Лили подошел ко мне сзади. Он не убегал, а просто съежился, пока я стояла на месте. Он схватил меня за руку.
Я стряхнула его руку и выпрямилась.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. Я специализируюсь на паранормальной психологии. То есть на психозах, которые достигают такой степени, что проявляются в сверхъестественных формах.
Я зарабатываю этим на жизнь. Это непростая работа. Иногда дело доходит до физического насилия. Иногда магию и безумие невозможно отличить друг от друга.
В любом случае нельзя дать им себя одолеть.
За десять секунд до того, как мы столкнулись, санитар-мужчина бросился к ногам Кэт, пытаясь сбить ее с ног. Она обошла его, улыбнулась и бросилась вперед, размахивая окровавленными ключами, как уже завоеванным трофеем. Я посмотрела ей в глаза – ты всегда смотришь им в глаза – и увидела знакомый черный вакуум. Она думала, что снесет меня. Я позволила ей так думать, ведь я такая хрупкая.
- БЕГИТЕ! – крикнула я доктору Лили.
Затем пригнулась, уперлась ладонями в пол, рванула вперед ногами и ударила Кэт по обеим коленным чашечкам, так что они хрустнули и вывернулись в обратную сторону. Она вскрикнула и упала на меня, а я увернулась и откатилась в сторону. На этом все должно было закончиться. Но доктор Лили не убежал. Она опустилась на пол рядом с ним, схватила его за лодыжки и поползла вперед по его телу, пока он не упал на спину. Он уже получил сотрясение мозга, когда она вонзила ключи ему в левый глаз и провернула их. Только после этого подоспели остальные. Они оттащили ее от него, пока он умирал. И вот мы здесь. Мы прижали ее к полу. Я сижу на ней верхом, как клоун на родео, упираясь коленями ей в подмышки и вцепившись руками в волосы, чтобы она не могла приподняться, пока люди гораздо крупнее меня пытаются оттащить ее. Нас трое, и я не знаю, сколько еще мы сможем ее удерживать.
- КЭТ! ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ОТПУСТИ! – вопит чернокожий парень слева от меня.
Это он пытался сбить ее с ног, а теперь прижимает ее руку к полу. Я вижу, как его рабочий ботинок давит на руку с ключами, вдавливая каблук в костяшки пальцев, пока они не хрустят. Ее окровавленные пальцы все еще сжимают связку ключей, но теперь это просто украшение. Ключи больше не работают.
Но я не ожидала, что он сломает ей локоть коленом, схватит ключи и убежит обратно в мужскую палату. Наверное, я должна была это предвидеть.
- ДЖО! – кричит санитар справа от меня. – ПОДОЖДИ МЕНЯ! – и отпускает правую руку Кэт, смеясь. – Ты красивая, детка, – говорит он мне и уходит.
Кэт приподнимается на последней оставшейся у нее конечности, и я выворачиваю ей плечо, прежде чем она успевает меня сбросить. Теперь она – самая сильная в мире парализованная женщина. Она падает на пол и начинает метаться, как раненый краб. Я поднимаюсь над ней, сердце бешено колотится, и смотрю, как двое мужчин исчезают за поворотом. А женщина за сестринским постом смотрит на меня широко раскрытыми глазами и что-то бормочет в телефон.
Не прошло и трех часов с тех пор, как меня доставили на вертолете в эту богом забытую аризонскую глушь, как раз вовремя, чтобы успеть до песчаной бури. Я до сих пор не встретилась с Джоном Доу. До сих пор не знаю, в чем заключается моя миссия. Но я никогда не видела места, которое было бы так пропитано безумием. И теперь я молю Бога о подкреплении. Но этого не случится. Я совсем одна.
Меня зовут Виннифред Сейлз. Я качу тележку, полную обеденных подносов, по коридору женского отделения в корпусе F. Сейчас 18:00. Мне 46 лет. Я работаю здесь уже 16 лет. Шесть плюс шесть плюс шесть. Мне было 6 лет, когда ушел мой отец. 16 лет, когда мой отчим впервые меня трахнул. 26 лет, когда я вышла из реабилитационного центра, очень похожего на этот. Получается, что у меня в жизни было три шестерки. Не знаю, может, поэтому меня так тянет к дьяволу. Может, это совпадение. А может, дело в цифрах. Я никогда особо не задумывалась о цифрах, пока не начала изучать дьявола, и доказательств стало все больше. Снаружи я слышу его вой, чувствую, как песок скрежещет по окнам и стенам, словно пытаясь процарапать себе путь. Но ему это не нужно. Он уже внутри нас. Теперь я слышу его в каждом голосе, в каждой комнате, в каждом конце этих гулких коридоров. Возможно, сегодня его ночь. Но я ему не дамся. Я на службе у Господа.
Меня зовут Шерил Казепис. Мне 22 года. Иди нахуй. Меня заперли в женском изоляторе. Угадай, почему? Я смотрю на щель в двери, через которую приносят еду. Мне не нужны часы, чтобы понять, сколько времени. И ты мне не нужен. Как только она просунет поднос в щель, я потяну его на себя, чтобы она протянула руки вперед. Потом я схвачу ее за руки, отодвину поднос в сторону и втащу ее сюда через эту узкую щелочку. Мне все равно, какая она толстая. Мне все равно, сколько мяса с нее сойдет, сколько кусков от нее оторвется. Мясо для меня ничего не значит. Но она будет проскальзывать в щель, кость за костью, вена за пульсирующей веной. Когда локоть хрустнет, я втащу ее за кожу, раздену, как стриптизершу, когда с нее сползет бюстгальтер. К тому времени он придет и спасет меня.
Ты даже не захочешь знать, что мы с тобой сделаем.
Меня зовут Пенелопа Пеникс. Мне 64 года. Пишется как П-Е-Н-И-К-С. Произносится как "Пен-икс". Вот как это нужно произносить. Я не родилась с этим именем.
Нет. Я сама его выбрала. Когда вышла замуж за Пэта. До этого меня звали Пенелопа Пуп. Пишется как П-У-П. Произносится как "Пуп" с буквой "п" в начале. Не надо смеяться. Это некрасиво. Нельзя смеяться над человеком. Человек не может не быть тем, кто он есть. Он просто... он просто человек. Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. О, вот и еда.
Это хорошо. Да, я голодна. Очень даже. Я пойду поем. Я не хочу больше разговаривать. Я не люблю разговаривать. Не люблю, когда люди смотрят, как я ем. Не люблю, когда на меня смотрят.
Меня зовут Джейд, и, черт возьми, я голодна. Мне все равно, насколько невкусен этот мясной рулет или из какого пакета было это картофельное пюре. Я просто хочу съесть его прямо сейчас. Мммм-нммммм-нмммммм. Мне это нужно.
Тебе действительно нужно знать, сколько мне лет? Это дерьмо, о котором я даже себе не говорю. Я не хочу знать. Ты тоже не хочешь знать. Можно мне поесть? Не возражаешь? Я уже называла тебе свое имя.
Заткнись. Нет, заткнись. Ммммм-нммммммм-нмммммммм. Я даже не слушаю тебя.
Что я буду делать, когда выйду отсюда? На этот раз я буду целиться выше. Найди поезд с подливкой. Добавь немного салата-латука. Сделай из жизни настоящее блюдо.
Что? Я тебя не слышу. Ветер воет. Мне кажется, он воет, выкрикивая мое имя.
Меня зовут Мисс Виннифред Сейлз, и четыре из пяти – не такой уж плохой расклад, если подумать. Даже сумасшедшим нужно есть. У меня нет времени спорить с сучками, которые едва ли заслуживают права на жизнь, не говоря уже о том, чтобы учить выживанию людей, которые и не хотели выживать. Посмотрим, кто выйдет из этого живым. Весы в руках Господа. За одних я болею, на других мне плевать, и я молюсь, чтобы худшие из них умерли, умерли, умерли, умерли, умерли! Надеюсь, никто не встанет у меня на пути до самого конца коридора. Мне нужно кое с кем поговорить.
Меня зовут доктор Элизабет Броуди. Мне 43 года. Я постоянно напоминаю себе, что я здесь главный специалист. Что мой голос звучит авторитетно. Я потратила на это годы. Я потратила на это годы. Но это тяжело, потому что ветер теперь такой сильный, что кажется, будто кто-то царапает ногтями по школьной доске у меня в ушах, а вой, крики и громкая беспорядочная болтовня пациентов выматывают меня, доводят до нервного срыва. Даже персонал в панике, никто не слушает, никто не делает то, что ему говорят. Я все пытаюсь дозвониться до доктора Бромфорда, но он не отвечает, его кабинет заперт, а доктор Лили мертв, и какая-то странная женщина что-то бормочет мне, и все ужасно. Куда ни глянь, везде что-то случилось, но, похоже, никому не нужна моя помощь. На меня смотрят как на бесполезную, если вообще смотрят, а я не знаю, что делать.
- Я ПЫТАЮСЬ ПОЗВОНИТЬ! – кричу я женщине в деловом костюме и кроссовках.
А когда она пытается забрать у меня телефон, я кусаю ее за руку. Не помню, что было дальше.
Меня зовут Франсин Огливи. Мне 36 лет. Мой рост – 190 сантиметров. И если кто-то еще раз надерзит мне, будь то администратор, какой-нибудь придурок или кто-то еще, я дам ему в зубы. С меня хватит.
Я иду по коридору, ключи звенят у меня на бедре, в руке дубинка, я стучусь в двери одну за другой и кричу во все горло:
- ЗАТКНИТЕСЬ!
Они отступают, если знают, что для них лучше.
- Не заставляйте меня заходить туда и ЗАСТАВЛЯТЬ вас ЗАТКНУТЬСЯ!
Винни и Мэг везут по коридору тележки с обедом, и это нормально. Я к ним претензий не имею. Они делают свою работу. За это им и платят.
Я не вижу, чтобы они психовали и размахивали своими маленькими ручками, как доктор Броуди, самая тупая и недалекая девица по эту сторону психушки. Она – либеральный кошмар, бесхребетная сострадательница, у которой вместо позвоночника – кусочек сливочного масла, растаявший на солнце. Это, черт возьми, отделение кризисной стабилизации. Я здесь для того, чтобы стабилизировать ситуацию. И какая-то часть меня не может дождаться, когда мы дойдем до конца коридора и окажемся в женском изоляторе. Вот где самое интересное. Там самые безумные из безумных. Пусть лучше не злят меня.
Меня зовут Сэйдж Роузуотер Рейнн. Мне 23 года. Моим родителям было по 50, когда я появилась на свет. Они говорили, что это чудо. То, что моя мать смогла зачать, а потом выносить меня, было сродни встрече кармы и дхармы, как в мистической сказке в стиле нью-эйдж. Потом, когда мне не было и 10, они оба умерли. И вот я здесь, выросшая вегетарианкой, с лицом, залитым теплой пульсирующей кровью, грызу мягкое мясо на внутренней стороне левого локтя. Я пробовала грызть запястье, но оно оказалось слишком твердым и неглубоким, чтобы его прокусить.
Но здесь, в сгибе локтя, моя кровеносная система уютно хлюпает и брызжет. Я могу подставить лицо под струю, чтобы напиться жизненной эссенции. С самого рождения я хотела только одного – умереть. Я не хотела этого тела. Я не хотела этой жизни.
Когда в дверь просовывается поднос, уже почти пустой, я начинаю смеяться.
- Нет, спасибо, – говорю я, набив рот собственным мясом. – Я уже ем.
Я слышу, как кто-то смеется вместе со мной у меня за спиной. И только тогда мне становится страшно.
Меня зовут Мэган МакИлвин. Мне 51 год, но ты бы этого не сказал. Я вру о своем возрасте, о муже, о детях, которые уже взрослые, но ни один из них не похож на того, за кого я их выдаю, и все они меня ненавидят. Я вру о том, как мне нравится моя работа и коллеги. Иногда мне кажется, что я никогда не перестану лгать. Я говорю женщинам в больничном отделении, что им нужно есть, чтобы поддерживать силы. Я говорю им, что буря скоро утихнет. Я говорю им, что все будет хорошо. Я открываю дверь за дверью и подаю им яд. Это была идея Винни. В этом я не вру.
Я считаю, что это хорошая идея. От голосов, которые я слышу, – будь то ветер или бессмысленные заблудшие души за дверями, которым я приношу их последний ужин, – ничего хорошего ждать не стоит. Когда подадут последний ужин, я съем свою порцию. И если кто-нибудь спросит меня на смертном одре, я скажу, что понятия не имела, что делаю что-то плохое.
Меня зовут "Иди нахуй". И это слишком затянулось. Трудно усидеть на месте, когда душа рвется на части. Но до конца еще далеко. И буря странным образом стихает.
"Прибереги силы, – говорит он. – Не трать их впустую. Пусть они накапливаются. Я иду, – говорит он. – Я иду".
А я смотрю на щель в двери.
Меня звали Франческа, мне был 21 год, и я так и не узнала, какая у меня должна была быть фамилия. В эти последние мгновения я парю над мертвой проституткой, свернувшейся в позе эмбриона вокруг своих последних рвотных масс. Затем в окно врывается ветер и уносит меня прочь.
Меня зовут Пенелопа. Пенелопа. Какое красивое имя. Почему же я никогда не была красавицей? Пэт был невзрачным мужчиной. Пэт Пеникс. Пэт Пеникс. Когда он умер от рака легких, это было совсем не смешно. Но они смеялись над его именем. Это было некрасиво. Некрасиво, но они это делали. Смеялись над ним. Смеялись надо мной. Меня снова стошнило. Я не хочу, чтобы ты это видел. Хватит заглядывать ко мне в окно.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. И я чувствую, как со стороны мужской половины отделения F на меня надвигается чудовищная волна тестостерона и безумия. Когда я стояла у поста медсестры в коридоре между отделениями, мне казалось, что мужчины и женщины находятся в равном положении. Одинаково безумны. Одинаково подавлены. Из-за Кэт и этой административной страшилы, которая меня укусила, я даже думала, что у женщин-психопаток есть преимущество. Но теперь, когда в моей руке, не истекающей кровью, зажат телефон, а у моих ног извиваются две бесполезные женщины – потому что я вырубила это гребаное страшило, – я понимаю, зачем Джо понадобились ключи. Сегодня безумие вырвется на свободу. И это происходит на всех этажах. На каждой телефонной линии, к которой я подключаюсь, на каждом уровне происходит одно и то же. Все охвачены безумием. Эмпатия – моя специализация. Именно так я и делаю свою работу. Я чувствую то, что чувствуют другие люди. Я устанавливаю с ними контакт. А потом направляю их. Я помогаю им добраться из того места, где они находятся, туда, где они хотят оказаться. Но сейчас мне не с кем установить контакт, а того, что есть, слишком много, слишком много для меня. Это все равно что пытаться оседлать психическое цунами, волну иррационального мышления, такую огромную и мощную, что я чувствую себя подавленной, тонущей в нарастающей панике и безумии. Когда первые обезумевшие пациенты начинают бежать ко мне, отбрасывая свои тени, я бросаю телефон и бегу в женское крыло, моля Бога, чтобы мужчины не последовали за мной, чтобы они меня не заметили, чтобы они не увидели, насколько я уязвима.
Я надеюсь, что они спускаются вниз, к входной двери, как поступил бы любой здравомыслящий человек. Может быть, они направляются к своей мекке – Джону Доу. В тихий оазис посреди песчаной бури.
- О боже, – шепчу я, когда в голове у меня начинают складываться кусочки мозаики.
Меня зовут Руби Линн Коул, и я танцую. Танцую и танцую. Тени ползут вверх по стенам. Меня десять, сто, пятьсот, и их число растет.
Твои ритмы ведут нас. Твои голоса – наши голоса. Каждый из нас уникален. И ты знаешь нас всех по именам. Я извиваюсь, как змея, и едва ли похожа на человека. Каждая моя конечность – змея. Каждый палец – язык с зубами. Сегодня я рождаюсь. Рождаюсь заново. Разрушь стены, детка.
С днем рождения меня.
Меня зовут Франсин Огливи. Я сопровождаю Винни и Мэг в женское общежитие и в камеры для изоляции. Я вижу, что дверь в кабинет старшей медсестры открыта, и гадаю, где же, черт возьми, все это время была Мэдж. Мэдж сидит за столом, а вся стена за ним забрызгана кровью. Не могу поверить, что никто не слышал выстрела. Не могу поверить, что Мэдж на самом деле сделала это с собой. Внезапно коридоры кажутся мне еще более опасными, чем секунду назад. Внезапно я понимаю, что мне очень нужен ее пистолет.
Меня зовут Винни Сейлз. Увидев Мэдж, я восклицаю:
- О боже! – и продолжаю идти.
Я не против, что Франки не идет за нами. Не знаю, что она сделает, когда узнает, что происходит на самом деле. Не знаю, на чью сторону она встанет. Я подхожу к двери первого общежития и жестом показываю Мэг, чтобы она шла дальше по коридору, ко второму. В каждом общежитии по шесть женщин, лежащих на маленьких двухъярусных кроватях. Это те, кого на Шестом этаже меньше всего стоит опасаться. Самые безобидные из тех, кто страдает психическими расстройствами. Мне очень нравятся Карен и Лула, Мэйси и ее драгоценный нерожденный ребенок.
Грех ли это – избавить их от грядущего ужаса? Не благо ли это и не дар ли свыше? Я молюсь, стоя лицом к лицу с дьявольским ветром, и задаюсь именно этим вопросом.
"О Господи, я, смиренная слуга Твоя, умоляю Тебя: правильно ли я поступаю? Особенно в том, что касается Мэйси и ее ребенка".
В конце коридора – совсем другая история. В конце коридора вершится правосудие. Я подхожу к двери, не переставая молиться. Чувствую, как за спиной у меня шевелится тень. Господь велит мне обернуться. Кто-то бежит к нам по длинному коридору. Я узнаю ее по деловому костюму. Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, что я видела ее в лифте. Милая девушка, которая разговаривала с доктором Лили, не сводившего глаз с ее прелестей. Она не из "Золотого каньона". Ее привезли из другого места, у нее есть допуск к секретной информации и возможность свободно передвигаться. Она бежит быстро, словно на стометровке, мимо палаты для больных, и вот она уже почти здесь, а ее тень стелется за ней, словно черный ковер. Когда Франки выходит в коридор, она видит тень. В руке у нее пистолет. И я разрываюсь между желанием, чтобы она выстрелила, и надеждой на то, что эта женщина – какой-то ангел.
- СТОЙ! – кричит Франки, когда женщина резко останавливается, целясь в нее. – Кто ты, черт возьми, такая?
- Я доктор Эмили Джеймс! – кричит в ответ женщина, размахивая бумажником с бейджем. – Ты меня не знаешь! Я только что приехала! И тебя я тоже не знаю! ПРИВЕТ! Тем временем ветер завывает все сильнее. Разбиваются стекла. Дрожат стены. Франки щурится, глядя на бейдж, пока доктор Джеймс подходит ближе.
- Я просто хотела сказать, что дверь в мужское отделение выбило, и к нам может нагрянуть толпа сумасшедших ублюдков! Так что, если мы не хотим умереть, нам лучше найти комнату, где можно спрятаться! ПРОСТО ГОВОРЮ!
Пока Франки обдумывает ее слова, в конце коридора появляются первые безумные тени. Я их вижу. Франки их видит. Доктор Эмили разводит руками, словно подчеркивая очевидное.
- СЮДА! – кричу я, указывая на дверь передо мной. – Мы можем забаррикадироваться! ИДЕМ СЮДА!
Доктор Эмили ждет, пока Франки кивнет. Затем они вдвоем подбегают ко мне. Я отодвигаю тележку в сторону.
- Открой дверь! – кричу я, потому что ключи у Франки.
Я могу только просунуть еду в щель. Я вижу Карен и Лулу у дверного окошка, они прижимаются к нему, пока Франки открывает замок. Их лица и руки в крови. Ей приходится оттеснить их в сторону, чтобы войти, доктор Эмили следует за ней. Я жду, пока они войдут, и только потом толкаю тележку дальше по коридору. Не ждите, что они будут возражать. Время на исходе. Меня ждет щель. И Господь говорит: иди.
Меня зовут доктор Элизабет Броуди, и меня тащат вниз по лестнице люди, которые не воспринимают меня как личность, не говоря уже о том, что я обладаю властью, которой обладаю, несмотря на сломанный нос и на то, что я в их руках как воздушный змей, марионетка, которую они тащат за собой, волоча по ступенькам, и она безвольно слетает вниз, вниз, вниз, к Джону и к тому, что будет дальше.
Я пытаюсь сказать им, что они должны меня выслушать. Они должны меня выслушать. ОНИ ДОЛЖНЫ МЕНЯ ВЫСЛУШАТЬ! Но они не слушают, и я падаю в водоворот событий на пятом этаже. Я не человек. Я флаг, который они тащат за собой. Размахивают им. Топчут его.
Разрывают меня на части, пока я кричу.
Меня зовут Месть. И я уже слышу, как ты приближаешься. Тебе не спастись, что бы ты ни сделал. Пусть это случится.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. И я не могу позволить себе отвлекаться на созерцание этого ужаса до тех пор, пока дверь не будет полностью заперта. Я придвигаю кровати к двери, а за моей спиной вдребезги разлетаются окна. В голове звучат голоса. Я знала, что так будет. Вот они. И они очень сильны. Они могут сильно меня потрепать. Через окошко в двери я вижу, как к нам несутся мужчины. Их, наверное, с дюжину. А может, я оптимистка. Ладно, двадцать. Двадцать человек. Позади меня визжат женщины. Произошло что-то ужасное. Я даже не могу думать о том, насколько это ужасно, пока первый мужчина не врезается в дверь, и я не понимаю, что он не может войти. Это санитар Джо. Его глаза, как у акулы, закатились, он скалится. В руках у него звенят окровавленные ключи. Он хохочет как сумасшедший, его смех не умолкает ни на секунду. Он хохочет, как человек, для которого весь этот чертов мир превратился в посмешище. Когда Франки приставляет дуло пистолета к стеклу, он не перестает смеяться. Он просто уворачивается. Когда она стреляет, пуля пробивает голову следующему мужчине. Он падает, и следующий в очереди отшатывается назад.
- ХА-ХА-ХА! – восклицает Франки, и я вздыхаю с облегчением.
Пока все идет хорошо. Я рада, что они нас боятся. Позади меня женщины едят младенца. Мы разберемся с этим через минуту.
Меня зовут Легион. И теперь мы все танцуем. Я чувствую тебя. Я обнажена. Вот ты и здесь. Джон Доу. Джон Доу. Джон Доу.
Ты для меня – всё.
Меня зовут, меня зовут, меня зовут Шер. Шер и еще раз Шер. Ты не тот, кто мне нужен. Но ты справишься. Ну давай же. Ну давай же.
Я вижу тебя в щель.
Ну же, давай, давай, давай. С красными ключами, да. В твоей форме. Пожалуйста.
Отпусти меня. Ты идёшь по коридору. Мне плевать на остальных. Они случайны. Они – инструменты. Они ошибаются, потому что глупы. Они ошибаются, потому что заблудились. Они ошибаются, потому что ошибаются. Чушь собачья. Они для меня потеряны. Но ты, мистер Красные Ключи. Тебе сюда!
Давай!
Ты с едой? О, теперь они тебя хорошенько оттрахают.
Держу пари, мы увидим, как с тебя снимут кожу.
Меня зовут Виннифред Сейлс, и я пробегаю мимо Мэг к двери второго общежития, толкая свою тележку дальше по коридору. Она парализована страхом и кричит:
- Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА!
Когда толпа приближается к нам. Коридор заполнен телами, вонь мужского безумия распространяется все сильнее. Это молитва дьяволу, она услышана.
И самое странное, что лестница находится прямо слева от меня. И лифт, ради всего святого. Я могла бы бросить тележку и отправиться вниз, в тот ад, который может меня ожидать.
Но от этого никуда не деться.
И я ловлю себя на мысли, что если бы я покормила их сорок минут назад, у нас не было бы этой проблемы...
...и тут я начинаю смеяться и бегу так быстро, как только могу. Недостаточно быстро. Но, возможно, это был Божий замысел.
Я вижу сквозь прорезь глаза, наблюдающие за мной. Мы можем не успеть. Но, возможно, так будет даже лучше.
Я с визгом останавливаюсь в конце коридора, как раз перед дверями женского отделения, оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как они набрасываются на Мэг, ее тележка опрокидывается, подносы с едой разлетаются по всему полу.
- ДРАКА ЗА ЕДУ! – кричу я. – УУУУУУУУУУУ!!! ДРАКА ЗА ЕДУ, УБЛЮДКИ!
Сумасшедшие начинают смеяться. Я снова кричу, начинаю скандировать, и они присоединяются ко мне.
- УУУУУУУУУУУУ!!! – раздается эхом первобытный голос безумца, вырвавшегося на свободу. – ДРАКА ЗА ЕДУ! ДРАКА ЗА ЕДУ! ДРАКА ЗА ЕДУ! ДРАКА ЗА ЕДУ!
На Мэг навалились трое мужчин. У того, что между ее ног, уже спущены штаны. Но один из посетителей видит мясной рулет и картофельное пюре справа от себя, берет открытый поднос и швыряет его в лицо мужчине в штанах.
- ДА!!! – кричу я, в которой теперь уживаются и бог, и дьявол. – КТО ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ВАМ В РОТ ПОПАЛ МЯСНОЙ РУЛЕТ, ХУЕСОСЫ? – я беру поднос, очищаю его от еды и держу в руках, как пирог. Готовлю следующий. – КТО ХОЧЕТ ПОЛОЖИТЬ СЕБЕ В РОТ ЭТО?
Как оказалось, все хотели. Все, кто еще не набросился на Мэг, несутся ко мне. Некоторые останавливаются, чтобы собрать пролитое, хватают пригоршни дрянных углеводов и бесполезного белка, а потом яростно и игриво швыряют их в лица друг другу или себе. И я должна признать, что конец света оказался таким же смешным, глупым, печальным и пугающим, каким я его себе и представляла. У первого парня, которому я попала в лицо, на языке зияет дыра на месте пирсинга. Надеюсь, это ускорит действие яда. Но он отлично держится, берет по подносу в каждую руку, разворачивается и швыряет их в лица следующим двум извращенцам. И все смеются, в том числе и я. У меня в руках еще два смертоносных пирога.
Джо врезается в мою тележку, отбрасывает меня к двери камеры и прижимает к ней. Подносы вылетают у меня из рук. Я хватаюсь за следующий. Он выхватывает его у меня из рук. Не успеваю я опомниться, как мое лицо оказывается перепачкано мясом и подливкой, губы сжаты, как девственный сфинктер, все отверстия напряжены. Я хочу плюнуть, но не решаюсь.
Затем тележка отъезжает, он хватает меня за волосы и бьет головой о дверь камеры – раз, потом еще раз. На третий раз мясо слетает с моих глаз, и я смутно вижу его прямо перед собой.
- Ты у меня на пути, – говорит он.
И глаза у него как у дьявола.
Я отрываю кусок от рулета и запихиваю ему в рот. Потом плюю ему в лицо.
- Ад ждет, – говорю я. – Не стесняйся.
Он отбрасывает меня в сторону, звенят ключи. Надеюсь, он его проглотит. Потом спускаются остальные.
Меня зовут Шерил Линн Казепис. Щелкает красный ключ. Мужчина входит. Я стою на коленях, как молящаяся. Как просительница. Чего он и хочет. О, я знаю, чего он хочет. Я хватаю его за причиндалы и отрываю яйца прямо через штаны. Спорим, он этого не ожидал. Он и представить себе не мог, как быстро я превращу его кислый виноград в вино. Он падает. Я усмехаюсь, встаю, упираюсь пяткой ему в подбородок и чувствую, как хрустит его шея. Он мертв, а у меня ключи. Красные ключи. Дверь открывается. Я выхожу. Появляется еще один мужчина. Я вижу его. Он видит меня. То, что он видит, взрывается у меня в руках, превращаясь в творожные хлопья, которые брызжут мне на запястья, когда я поворачиваю руку, и он не может оторвать взгляд от этого зрелища. Двое других заняты тобой. Им не помешало бы отвлечься. Мне это только на руку.
Меня зовут "Иди нахуй". Не откроешь мне дверь?
Меня зовут доктор Эмили Джеймс, и я остаюсь на месте. Держусь за рассудок, как могу. Хорошая новость в том, что сюда никто не пытается проникнуть. Благодаря замку, двухъярусной кровати и пистолету мы в безопасности. Плохая новость в том, что они едят младенца. И на это невозможно смотреть без содрогания. Это самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видела. Даже у матери, чей живот широко раскрыт, во рту зажата горсть чего-то, и свет меркнет в ее глазах. Я не замечала, что Франки плачет, пока не раздался выстрел. Теперь я просто поражаюсь тому, как хорошо она может целиться сквозь слезы. Интересно, сколько пуль у нее осталось после того, как она застрелила всех остальных женщин в комнате.
Но она не тратила пули впустую. По одному выстрелу в каждое лицо, и все выстрелы смертельные.
- Ты должна была это сделать, – говорю я.
Она не смотрит на меня. Она вообще ни на что не смотрит. Но я говорю достаточно громко, и она вздрагивает, моргает, словно выныривая из омута. Потом она поворачивается ко мне, и на мгновение я не уверена, что она не выстрелит. Все, что я могу сделать, – это направить на нее всю свою душу, посмотреть ей прямо в глаза и дать понять, что я с ней.
- Мне так жаль, что тебе пришлось это сделать, – говорю я.
Она начинает оседать. Я говорю:
- Иди сюда, – и протягиваю к ней руки.
Она, спотыкаясь, подходит ко мне и обнимает так крепко, что я отшатываюсь и прислоняюсь к двухъярусной кровати. И вот мы обе рыдаем, сначала она, потом я, прижавшись друг к другу, а снаружи доносится пение, перерастающее в вой. Она такая большая, она вся вокруг меня. А я такая маленькая, хрупкая.
Меня зовут Руби Линн. И когда дверь открывается, ты входишь.
Я – рекламный щит с неприкрытым приглашением. Один, два, три. Мне все равно, сколько тебя. Опусти меня на пол. Каждый из тебя теперь – это он. И я тоже. Если нам понадобятся дополнительные отверстия, мы их проделаем. Это моя вечеринка. Входите все. Давайте заставим тени танцевать вместе. МИЛЛИ
Меня зовут Миллисент Мари Сейлз. Перед самой смертью наступает момент, когда все затихает и замедляется. Я больше не чувствую, что она со мной делает. Я знаю, что это происходит, но это уже не имеет значения. Я чувствую что-то другое. Огромное облегчение. Я жду не дождусь, когда все закончится. И вот оно. Я больше не слышу ветра. Ни цифр. Ни голосов. Ни бога. Ни дьявола.
Ничего. Просто исчезла. Так близко к раю, как никогда раньше.
Меня зовут Свобода. Меня зовут Победа. И повсюду пахнет блевотиной. Повсюду в коридоре блюют мужчины. Мужчины блюют. Они сворачиваются в клубок и дергаются. Ползают в блевотине. Меня и саму тошнит. Я справляюсь с этим, а потом лихорадочно оглядываюсь в поисках того, кого можно убить.
Меня зовут Разочарование. Все мои возлюбленные умирают. И те соки, которые они извергают, совсем не те, на которые я надеялась. Думаю, пора спускаться. Джон ждет. В конце концов, у меня сегодня день рождения. И я буду довольна.
Меня зовут Франсин Огилви. Я крупная, злая и некрасивая, и я проклинаю себя за это каждый миг каждого дня. Но, боже мой, ты самое прекрасное создание из всех, кого я когда-либо обнимала. Не могу поверить, что ты позволяешь мне обнимать тебя. Позволяешь прижиматься к тебе. Позволяешь мне вот так плакать. Позволяешь мне плакать. Мне так есть из-за чего плакать. Но твои волосы, твои волосы такие мягкие и шелковистые. А твое лицо почти как у кинозвезды. Мой подбородок уютно устроился на твоей макушке, и я чувствую, как твое сердце бьется у меня под животом, а мое – прямо у твоего уха, между моих грудей, которые так долго оставались нетронутыми. Я сжимаю тебя. Ты сжимаешь меня в ответ. Я ничего не могу с собой поделать, моя рука тянется к твоей пояснице. Скользит по твоему деловому костюму. Я так и хочу прикоснуться к изгибу твоей спины. И тогда я наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя. И тогда мне становится плохо.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс, и я невероятно спокойна. Я знаю, что делать. Я проделывала это миллион раз.
- Ладно. Погоди, – говорю я, отстраняясь и глядя Франки прямо в глаза. – Вот в чем дело.
Я чувствую ее желание и боль, которые ясно читаются в ее взгляде. Я улыбаюсь ей, потому что чувствую ее, понимаю и хочу, чтобы она это знала.
- То, что у нас происходит – это вспышка безумия высшей категории. Мы имеем дело не просто с индивидуальным сумасшествием. Оно просто достигло критической массы. Это значит, что мы все это чувствуем. Все одновременно. Мы в эпицентре безумия. Понимаешь, о чем я?
Она не понимает. У нее взгляд самца. Взгляд, полный желания. Она пытается слушать, но все идет наперекосяк. Она смотрит, как двигаются мои губы, но не слышит ни слова. Она тянется ко мне, чтобы поцеловать. Я прижимаю ладонь к ее губам и отталкиваю ее. Ей это не нравится, и она сжимает меня еще крепче.
- Франки! – рявкаю я, хватаю ее за подбородок и направляю луч своей души прямо ей в глаза. – Очнись, черт возьми!
Ее зрачки сужаются, она моргает, и необузданная похоть и гнев сменяются осознанием. Ее тело, в котором бурлит опасность, застывает на долю секунды. Она все еще может причинить мне вред. Чтобы остановить ее, мне придется ее убить. Если бы я могла. Но я заставила ее моргнуть. И это уже начало.
- Слушай, – говорю я, прикладывая палец к ее губам. – Я с тобой. Я рассчитываю на тебя. И ты можешь рассчитывать на меня. Но вот в чем дело. Ты поддаешься порыву, потому что все дело в порывах. На этом и держится безумие. Так оно заставляет нас сдаваться.
Теперь она слушает.
Хорошо. Она вспоминает пистолет в своей руке. Вспоминает ребенка. Слышит шум ветра и предсмертный хрип, доносящийся из коридора.
- Если ты сдашься, то сначала захочешь меня трахнуть. А потом – убить. Вот как все будет. И поскольку я не хочу, чтобы ты убивала меня прямо сейчас, – потому что я верю, что мы сможем выбраться из этой передряги живыми, – я хочу, чтобы ты взяла себя в руки. Вспомни, где мы, ладно?
- Ладно, – говорит она, с трудом сглотнув.
- У нас есть два варианта. Мы можем забаррикадироваться здесь и ждать, пока эти люди перестанут убивать друг друга, а буря утихнет. Или мы можем попытаться прорваться наружу и навести порядок в этом хаосе.
- И, скорее всего, погибнуть, – говорит она, к ней возвращается рассудок.
- Согласна. Это было бы глупо.
- Да.
Она глубоко вздыхает, смутившись.
- Мне жаль.
- Всё в порядке...
- Но, чёрт возьми, ты прекрасна.
Я смеюсь и крепко её обнимаю.
- Спасибо.
Она тоже смеётся. Из комнаты позади нас доносится третий смех, от которого у меня мурашки бегут по коже. И тут взрывается бомба.
Мое имя не имеет значения. Оно сгорит вместе с моими записями. И никому до этого не будет дела. В том числе и мне. Мы с обнаженной танцующей женщиной остаемся последними, кто стоит на ногах, когда под нами взрывается пятый этаж, сбивая нас с ног. Мы вместе падаем на скользкую плитку, которая взлетает вверх, когда мы падаем вниз. Крики из второго общежития удивляют и пугают. Я и не подозревала, что там еще кто-то есть. Не знаю, насколько прочен пол подо мной, но, по крайней мере, у меня есть цель. И ключи, которые все еще у меня в руках. Моя тень ползет впереди меня и набрасывается на дверь. Я поднимаюсь на ноги, вставляю ключ в замок, открываю дверь и убиваю еще до того, как понимаю, кого именно. Еще одну глупую женщину, имени которой я никогда не узнаю. Потом еще одну. И еще одну после нее. И так сквозь клубы дыма. Впереди, из первого общежития, вываливается какая-то фигура, за ней тут же следует другая. А обнаженная женщина все танцует, уже снова на ногах и в ударе. Все, что ей нужно, – это Джон Доу, Джон Доу. И я могу убить ее, пока она не добралась до цели. Я могу прикончить ее прямо сейчас. Она – все шлюхи, которых я когда-либо ненавидела, все потаскухи, которых я когда-либо проецировала на себя, в тщетной попытке найти сходство. К тому же от нее воняет. С другой стороны, она – моя суррогатная мать. Она делает все это за меня, чтобы мне не пришлось. Она – сосуд, который всегда открыт, бесстыжая распутница, удовлетворяющая все потребности. Она – моя тень. Или я – ее. Она – моя противоположность. И она мне нужна. Пока он не поймет, что я – та, кто нужен ему больше всего. Та, кто будет стоять рядом с ним и защищать его от всех, кто встанет у него на пути, до самого конца. Я – та самая. Я – номер один. А значит, остаются еще двое.
Одна целится мне в голову и нажимает на спусковой крючок. Другая стоит передо мной. Такая маленькая и хорошенькая.
Давай уже.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс, и хорошая новость заключается в том, что, похоже, все мужчины наверху мертвы. Плохая новость в том, что теперь я знаю, как обстоят дела с патронами. А если взрываются бомбы, то сидеть сложа руки уже нельзя. Не думаю, что пол провалится, но я бы не стала на это рассчитывать. Нам некуда идти, кроме как вниз. О том, чтобы вернуться в центр, не может быть и речи. Именно там взорвалась бомба, судя по плотности дыма. Думаю, там все разрушено. Нам повезло, что мы оказались в дальнем крыле. Но все равно нам досталось.
Единственная оставшаяся лестница находится за спиной у этих сумасшедших женщин. И вот одна из них уже здесь. Франки встает передо мной, бросает пистолет и достает дубинку. Я отступаю вправо, на всякий случай подбирая пистолет, и смотрю на нашу нападающую. Она молода и с ног до головы в крови. Она пережила все это. Она в отличной форме. Она не знает страха.
- СТОЙ! – кричит Франки, и молодая женщина издает боевой клич, не останавливаясь, оценивая, куда лучше прыгнуть, и по ее мелькающим взглядам я понимаю, что она не из тех, кто впадает в ярость.
Какой бы шаг она ни предприняла, он будет просчитанным. Она из тех, кто безумен до беспамятства. Я ее прекрасно понимаю.
- КО МНЕ! – кричу я. – ДА!
Неужели я поддаюсь безумию? Честно говоря, мне плевать. Внезапно мне хочется сразиться с ней больше, чем с кем бы то ни было на свете. Я тоже из таких. Когда в последнюю секунду она бросается ко мне, это похоже на бросок квотербека, и я впечатлена. Франки неуклюже, слишком медленно, пытается ее остановить. Я готовлюсь к столкновению. И тут я вижу в ее руке те самые красные ключи. Она целится прямо мне в глаза. Я представляю, как они вонзаются в меня. Представляю, как мой мозг сворачивается, как яичница.
Представляю себе этот момент триумфа. Я бросаю пистолет, пригибаюсь, упираясь пятками в пол. Надеюсь, пол не провалится. Затем я замахиваюсь, целясь ей в колени, и она прыгает на меня. Мои ноги едва касаются ее голеней, и я слегка меняю траекторию ее падения, так что она приземляется на спину, а я выворачиваю руки из-под себя, чтобы не придавить себя её весом. Она хватает меня за лицо, и я переворачиваю ее на бок, нарушая ее равновесие. Она вонзает ногти в плитку в сантиметре от моего уха, хватает меня за волосы и дергает, а я швыряю ее на спину, и мы обе вскрикиваем. И тут я слышу крик Франки.
Меня зовут Франсин Огилви. Я не замечаю, как она приближается, пока она не оказывается у меня на спине, когда я наклоняюсь, чтобы стащить эту психопатку Казепис с моей прекрасной девушки. Я чувствую ее губы на своей шее, словно поцелуй вампира. Я откидываюсь назад, чтобы сбросить ее, а она проводит языком по моему уху и сильно вгрызается в мочку. Я протягиваю руки и хватаю ее за мокрую голую задницу.
- Я всегда хотела тебя, – стонет она мне в ухо. "Я всегда хотела тебя" – эхом разносится в моей голове, пока она обвивает меня руками, облизывает мой подбородок, а потом спускается ниже. Это все, что я хотела услышать. А потом она вгрызается мне в горло.
Меня зовут "Ты меня не убьешь, сучка". Я царапаю твое лицо ногтями, раздираю кожу под скулой, оставляя шрамы, которые будут с тобой до конца твоих дней. Этот день настал. Мне все равно, что ты только что сломала мне нос, что кровь заливает мне глаза, а боль – мой мозг. Мой мозг состоит из гребаной боли. Я не могу проткнуть тебе глаза, поэтому бью в почки. Ножа нет, но, готова поспорить, больно чертовски. Ты кричишь. Я кричу в ответ. А потом ты бьешь меня в горло так сильно, что я больше никогда не смогу кричать.
Я не могу сделать следующий вдох, перед глазами все плывет, когда мой позвоночник ломается чуть ниже подбородка. Я знаю, что у меня есть тело, но оно оторвано от меня. Это как сон, от которого я не могу проснуться. Это смерть.
Черт возьми.
Но в моей голове звучит его голос. Он говорит, что он все еще здесь. И всегда будет здесь. Во веки веков. Как боль в голове. Ты сломлена. И всегда будешь сломлена. Вечно будешь жаждать свободы.
"Может быть, в следующей жизни, детка, – говорит он угасающим голосом. – Если бы я мог плакать, я бы заплакал".
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. Я лежу на спине, над мертвой женщиной, и мое сердце колотится от макушки до кончиков пальцев на ногах. Я эмпат. Я не могу не чувствовать то, что чувствуют другие. Я чувствую, как она уходит, как черная тень навеки прирастает к этим стенам, отчаянно цепляясь за их поверхность, пока они еще держатся. Франки тоже умирает. Мне так жаль. В лучшем, менее жестоком мире я бы сжалилась над ней и трахнулась.
Так что теперь я остаюсь наедине с обнаженной женщиной, которая извивается передо мной, вся в рвоте и крови.
Она раздумывает, наброситься на меня или оставить на произвол судьбы. Я чувствую то же самое.
- Если тебе интересно, – говорю я ей, – он мне не нужен. Можешь забрать его себе.
- О, хорошо, – она ухмыляется окровавленными зубами и слегка трясет грудью. – Это многое значит. Знаешь, у меня сегодня день рождения.
- Я не знала.
- Лучшая вечеринка в моей жизни.
- Ого. Что ж, развлекайся. Может, увидимся позже.
- Спасибо. Надеюсь, ты придешь. Там внизу много симпатичных парней. Точно не хочешь пойти?
- Нет, я не хочу.
- Ну и ладно, – она надувает губы. – Но, эм-м-м... можно мне эти ключи, пожалуйста?
- Ты про эти? – я показываю на руку мертвой девушки.
- Ага.
- Ну, не знаю, – говорю я. – Я вроде как хотела забрать их себе.
- Для меня это очень важно, – говорит она.
Я на секунду задумываюсь. Я могла бы ее убить, а могла бы, черт возьми, просто позволить ей покончить с собой. Это ее праздник. Пусть плачет, если хочет.
- Ох, черт. С днем рождения, – говорю я. Вырываю ключи из мертвой руки и бросаю ей.
- О, СПАСИБО! Ты лучшая! – говорит она, подбирая их. – Береги себя!
- И ты тоже, – говорю я, и это правда.
Она танцует, возвращается в коридор, обходит тела, спускается по ближайшей лестнице и исчезает. Я подползаю к Франки, прижимаюсь к ней, чувствуя, как ее кровь стекает мне на грудь, обнимаю ее, пытаюсь дать ей понять, что она мне небезразлична. Я стараюсь быть для нее воплощением любви во вселенной. Она обнимает меня в ответ изо всех сил. Надеюсь, это утешение поможет ей на том свете. Поможет сосредоточиться на том, что действительно важно. Перенесет ее в другое, лучшее место.
Вот и все. Что касается меня, я пас. Я подожду здесь, надеюсь, что пол не провалится. Пока все хорошо. Когда буря утихнет, прибудет подкрепление. Я расскажу им, что произошло. Они поверят во что захотят. Ненавижу такую работу.
Удачи, обнаженная леди. С днем рождения.
Меня зовут Руби Линн Коул.
Сегодня мне исполнилось 30 лет. На лестничной клетке пятого этажа очень накурено, но на четвертом становится полегче. Я танцую среди пыли и песка, наблюдая, как мои тени ползут вверх, вниз, вперед и назад. Мы выглядим чертовски круто. На третьем этаже лестничная клетка залита кровью, стены скорее красные, чем серые. Ступеньки скользкие, повсюду валяются тела, в основном подростков и сотрудников – о, эти крошечные подростки! – и я осторожно обхожу их, прижимаясь к перилам, когда это возможно. На втором этаже я слышу голоса. Все еще царит хаос, слышны взрывы смеха и крики. Но постепенно нарастает гудение, как в улье. Почти дружелюбное. Как будто там идет вечеринка. Я раздумываю, спускаться ли дальше по лестничной клетке, заваленной телами, или свернуть на лестничную площадку второго этажа. Дверь прямо передо мной, и чьи-то тени уже лежат на ее ручке.
Парадный вход в центре был бы в два раза параднее.
Я хватаюсь за ручку и, раз-два, иду по коридору. В руке у меня звенят красные ключи.
Это была открытая палата, так что я не удивляюсь, увидев столько тел. Все на всех. Можно было бы подумать, что их больше. Мои тени простираются на десять, двадцать, тридцать ярдов. Я нахожу осколок окровавленного двустороннего зеркального стекла, и он приятно лежит в руке. Но больше ни одной живой души.
Я дохожу до прачечной и вижу, что там происходит изнасилование. Я откусываю ему мочку уха, перерезаю ему горло сзади и спрашиваю разъяренную женщину, лежащую под ним, не хочет ли она спуститься со мной, чтобы познакомиться с Джоном Доу. Она соглашается. И вот нас уже двое.
Когда мы поворачиваем за угол и выходим на главную лестницу, мы видим пятерых женщин, убивающих мужчин. Я начинаю аплодировать. Они отрываются от своих жертв и видят, что мы приближаемся. Видят наши тени, отбрасываемые на них.
И вот нас уже семеро.
На лестнице, ведущей на первый этаж, стоят выжившие, которые еще не присоединились к бурлящей внизу массе. На первом этаже яблоку негде упасть. Более двухсот человек столпились у входной двери.
Они прислушиваются к завыванию ветра.
Ждут, когда откроется свобода.
И вот я здесь, с красными ключами в руке.
- СЛУШАЙТЕ! – кричу я так громко, что все головы поворачиваются в мою сторону. – Я – замок и ключ! Я – дверь, за которой мир и все, о чем вы когда-либо мечтали!
Я танцую вниз по лестнице, а за мной следуют мои женщины. И они расступаются, мой народ. Они слышат, как он говорит моими устами. Видят мою тень, отбрасываемую на всех и каждого.
Я вхожу в огромный вестибюль, размахивая ключами над головой. Другой рукой я провожу осколком стекла по правому боку, оставляя рану от ребер до тазовой кости. Затем я делаю то же самое с другой стороны.
Я слышу, как женщины позади меня кричат, когда толпа набрасывается на них, и понимаю, что мой час настал. Осталось сделать всего две дырки, проткнув легкие чуть выше сосков.
Теперь у Джона Доу есть все отверстия, которые ему нужны, чтобы заполнить меня со всех сторон. Я падаю, а он входит в меня снова и снова, снова и снова. Я роняю стекло, но цепляюсь за ключи, хватая ртом воздух, которого все нет и нет. Но он входит в меня снова и снова, в меня спереди, сзади, по бокам, во все отверстия, сверху донизу. Он в моих ушах, в моих ноздрях, в моих глазах, в отверстиях, которые он проделывает в моих ступнях и руках. Мясо на мясе. Кровь и сперма. Разум, доведенный до беспамятства, в самом первобытном танце из всех возможных. Это драка за еду, а мы – ее участники. Вот кем мы всегда были. Ходячие трубы для потребления и насыщения, пожирающие друг друга до тех пор, пока не придет время остановиться. Теперь я отдаю все это ему и исчезаю под аккомпанемент его сладострастного ревущего смеха. Лучшая гребаная вечеринка на свете.
С днем рождения меня.
[Примечание автора: термин "сплаттерпанк" используется уже почти три десятилетия. Но в XXI веке его понимают еще хуже, чем в 1980-х, когда он появился. То есть все уже в совершенстве освоили сплаттер, но многие, похоже, забыли про панк. Так что вот моя попытка пролить свет на эту мрачную тему в удобной алфавитной последовательности!]
Джо Коулман пригласил меня к себе в лофт в Нижнем Ист-Сайде в самом начале 90-х. Он был художником, создавшим оригинальный постер к фильму "Генри: портрет серийного убийцы", не говоря уже о множестве жестоких, душераздирающих картин, в которых история боли запечатлена так, что любые попытки ее опровергнуть обречены на провал. Его техника была грубой, но в то же время скрупулезной и дотошной до гениальности. Я был в восторге. И до сих пор в восторге.
Он также был перформансистом: привязывал к себе взрывчатку, поджигал ее и взрывал себя в клубах, заставляя людей в ужасе разбегаться и кричать. Невероятно измученный человек. Невероятно талантливый. И очень приятный в общении.
Как оказалось, он еще и коллекционировал, а его квартира была тщательно продуманным настоящим музеем человеческих злодеяний. На каждой стене, от пола до потолка, стояли элегантные полки с "маринованными панками" (деформированными эмбрионами в формальдегиде), мрачными останками скелетов, уликами с мест преступлений, орудиями пыток, памятными вещами, связанными с военными преступлениями, и так далее, и так далее, и так далее. У него была полноразмерная восковая фигура Ричарда Спека, извращенца, который изнасиловал и убил восемь чикагских медсестер в 1966 году. Она встречала меня у входа. Сходство было поразительным.
Я провел около часа, осматривая квартиру, и с ужасом осознал, что никогда в жизни не был окружен таким количеством гротескных экспонатов. Это был храм, посвященный всему неправильному во всех его проявлениях.
И эта любовь была осязаема. Посыл был таков: я хочу, чтобы ты знал, насколько ужасны могут быть вещи. На самом деле я не успокоюсь, пока ТЫ НЕ УЗНАЕШЬ, ЧТО ВСЁ ОБСТОИТ ИМЕННО ТАК. Ты думаешь, что всё в порядке. Но это не так. И никогда не было так. И никогда не будет. Сколько бы "соуса счастья" ты ни добавлял, всё равно всё не в порядке. ВСЁ НИКОГДА НЕ БУДЕТ В ПОРЯДКЕ. Я уже понял этот посыл. Именно поэтому он и пригласил меня к себе. Чтобы показать мне. Чтобы показать, что он тоже всё понимает. Мы с ним много разговаривали. А потом, когда мы возвращались на кухню, он сказал:
- Я хочу показать тебе ещё кое-что.
Он вышел из комнаты на минуту. Я просто стоял и размышлял обо всём, что увидел. От жестокости природы до жестокости людей – это была одна уродливая, грёбаная вселенная. Ужасу нет предела. Всегда есть что-то ещё хуже.
Потом он вернулся с двумя листами бумаги для блокнота в руках, которые он держал так же бережно, как первый пергаментный лист из Библии. Он протянул их мне. Я увидел аккуратный почерк, выцветший от времени.
- Это письмо Альберта Фиша, – сказал он.
Как только бумага коснулась моих пальцев, меня затрясло. Это было письмо – настоящее письмо, – которое легендарный психопат отправил родителям 8-летней девочки, которую он убил и съел. В письме до мельчайших подробностей описывался момент, когда он понял, что должен убить и съесть её, как он заманил её в дом, как приготовил её и какое удовольствие получил от этого.
К тому времени, как я добрался до конца, из моих глаз потекли густые красные слезы, которые обжигали, стекая по щекам. В самый последний момент Джо выхватил у меня из рук письмо, и красные брызги попали на кафельный пол. Я затуманенным взглядом смотрел, как они стекают по красному фильтру, как кровавая лужа на полу поглощает их.
- Думаю, ты готов, – сказал он.
В конце концов я не смог заставить себя убить ребенка, поэтому мы нашли агрессивного бездомного на Авеню Б и прикончили его. Должен признать, это было не очень приятно. Поэтому, выходя из дома, я сказал Джо:
- Спасибо, что пригласил меня. Но давай больше никогда так не делать.
- Это общество построено на лжи, – говорит Лаванда. – А мы продаем дерьмо. Политика. Коммерция. Образование. Религия. Любовь. Секс. Семья. Здоровье. Богатство. Сила. Называйте как хотите. Если для нас это важно, мы лжём об этом каждую секунду каждого дня. Целенаправленно вводим мир в заблуждение ради денег. Вот чем мы занимаемся.
Исполнительный совет "Брамбл, Даппер и Снэтч" не в том положении, чтобы спорить. Их рты заклеены скотчем. Глаза открыты, но не двигаются. Руки прибиты ладонями вниз к столу в конференц-зале, а весь рекламный отдел окружает их, напевая вполголоса:
- Вы платите нам за это, – продолжает она, стоя в конце стола, а Ома за её спиной настраивает презентацию. – Некоторым из нас вы платите баснословные суммы, а некоторые из нас – дерьмо. Но независимо от того, гладите ли вы нас по головке или трахаете в зад, суть в том, что наша работа – это зло. Вы – зло. И каждый раз, когда мы делаем то, что вы нам приказываете, мы тоже творим зло.
Сотрудники продолжают напевать, размазывая кровь из раздробленных костей по рукам, которые дёргаются, и по всей их лакированной поверхности образуется идеальный блестящий красный овал. Когда Дуэйн, вице-президент по маркетингу, откидывается на спинку вращающегося кресла, пытаясь высвободить руки, Пепе из креативного отдела толкает его обратно к столу, а Джен Ли из бухгалтерии вбивает ещё один двенадцатидюймовый гвоздь в его ладонь и бьёт его локтем в нос, пока его широко раскрытые глаза не закатываются.
Затем на экране появляется первая волна графики. Кровь на столе начинает шипеть и испаряться.
- Вот вам все причины, по которым вас следует отправить прямиком в ад, – заключает Лаванда. – Посмотрим, согласится ли с этим ваш Господь и повелитель.
Из центра стола в обе стороны вырастают огромные красные рога Сатаны. Купол его черепа, когда он выпячивается, размером с внедорожник. Он всё выше и выше.
Руководители кричат сквозь заклеенные скотчем рты, когда деревянная шрапнель пронзает их, причиняя боль. Большинство из них понятия не имели, кому на самом деле служат. Они были почти уверены, что служат самим себе.
Маленькие короли своей лживой империи. Но теперь они знают.
- У ВАС ПЯТЬ МИНУТ, – нетерпеливо говорит дьявол.
Он и сам не прочь поруководить. Презентация Омы проходит быстро и четко. Не зря она зарабатывает семизначную сумму в год. Она могла бы продать кровь репе. Генеральный директор Ада явно впечатлен.
- И ЧТО ВЫ ОТ МЕНЯ ЖДЕТЕ? – спрашивает он.
- Мы хотим вернуть свои души, – говорит Лаванда, вставая рядом с Омой, а за ними подтягиваются остальные сотрудники рекламного отдела. – Мы хотим посмотреть, что будет, если мы на минуту перестанем лгать и применим эти навыки, чтобы просто говорить правду.
- И С КАКОЙ СТАТИ И ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ВАМ ЭТО ПОЗВОЛИТЬ? – спрашивает он.
- Потому что вы уже владеете миром, – отвечает Ома. – Вы надираете задницу самому Богу. Все уже повелись на эту чушь. В чем же сложность? Вам еще не надоело? Разве вам не хочется посмотреть, что будет со всеми этими миллиардами душ, если они массово вспомнят, что такое правда?
- Хммм...
Долгая пауза, прерываемая лишь криками членов совета директоров "Брамбл, Даппер и Снэтч", чьи пронзенные руки внезапно вспыхивают пламенем в круге кипящей крови.
- А ЧТО ОТ ЭТОГО ПОЛУЧУ Я?
- Мы отдадим вам этих уродливых ублюдков в самом расцвете сил, – говорит Лаванда. – Не тогда, когда они выдохнутся. Правда их погубит. Но они все равно будут прислуживать вам там, внизу. Делайте с ними что хотите. Мы просто не хотим, чтобы они были здесь.
Сатана усмехается.
- ВЫ ВЫСТАВИЛИ ПРОТИВ МЕНЯ ВСЕ, ЧТО У ВАС ЕСТЬ.
- Вы уже большой мальчик, – говорит Лаванда. – Вы справитесь.
- ХММММ... – произносит Сатана, пока пламя пожирает глав этой рекламной империи.
Его улыбка загадочна, как у Моны Лизы. Он размышляет, размышляет, его рога пробивают потолок, и он медленно кивает в такт своим мыслям.
"Ну же, ну же, ну же", – думает Лаванда, чувствуя, как напрягается вся команда у нее за спиной.
И тут пылающие и кричащие испаряются: пар улетучивается в жерло Ада, оставляя после себя лишь тлеющие руки.
- ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ ПОИГРАТЬ С МАЛЬЧИШКАМИ В ПОДВАЛЕ, – говорит Сатана. – МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ. ЭТО ВЕСЕЛО. Я ДУМАЮ, ЭТО ШОУ МОЖЕТ ПРОДАВАТЬСЯ.
- Есть только один способ это выяснить, – говорит Лаванда. – Не трусьте.
- К ЧЕРТУ ТЕБЯ!
- И я вас тоже люблю! – в общем, по ее словам, встреча прошла как нельзя лучше.
В свете приборной панели зубы Синди сверкали белизной на фоне волосатой промежности Карла. Его член был обнажен, штаны спущены до колен, а запах свидетельствовал о том, что он не мылся уже несколько дней. Она хотела еще немного подразнить его, но, честно говоря, не видела в этом смысла. Это был какой-то бесчувственный член.
Поэтому она обхватила губами его головку. И со всей силы впилась в нее зубами. Ее зубы прокусили его член наполовину с обеих сторон, и в рот хлынула горячая медная струя. Он дернулся и закричал, но она вцепилась в него мертвой хваткой, вцепилась, как питбуль, и трясла головой из стороны в сторону, пытаясь прокусить его насквозь. Карл начал бить ее кулаками по спине, но она схватила его за яйца и сжала так сильно, что они превратились в месиво. Он оцепенел и издавал звуки, которые могли услышать только собаки. Это было все равно что прокусить сыромятную кожу и жевать хрящ. Но когда головка выскочила, она торжествующе подняла ее. Выплюнула ему в рот. Посмотрела ему в глаза, полные ужаса.
И сказала:
- Это за то, что ты повел меня в "Деннис" на наше первое свидание, обошелся с официанткой как с дерьмом, а потом еще и ждал, что я тебе отсосу. Ты дешевый сукин сын.
И больше он никогда не злил Синди.
Когда мир рухнул, я был готов к встрече с крутыми зомби.
Я был о-о-очень готов крушить черепа, вгонять охотничий нож прямо в кость, как в масло, и воплощать в жизнь свою безумную либертарианскую мечту о правосудии по принципу "идите на хрен". Но зомби так и не появились, а оказалось, что ножи режут черепа не так легко, как в моей любимой мыльной опере про монстров. И в каждом черепе, который я протыкал, была живая душа.
Бог и дьявол тоже не явились. Как и Ктулху. Ни вампиров, ни оборотней, ни мутантов, ни кого-либо ещё. Все призраки были лишь навязчивыми воспоминаниями. И все серийные убийцы – чёрт возьми, разве мы все не серийные убийцы? – падали и уже не вставали. Чувак, антиутопия – это отстой. Я думал, что работа на кассе в "Бест Бай" – это отстой, но я ошибался. Это тяжело, это невыносимо, и так будет продолжаться вечно. В этом нет ничего хорошего.
А теперь извини, что я орудую этим мачете у тебя на шее. Так гораздо проще. И, честно говоря, банка "Пурины" с мясным соусом сейчас кажется мне очень аппетитной. Боже, какая же это дурацкая антиутопия.
Как бы они ни утверждали, что любят Иисуса, на самом деле они молятся о том, чтобы он вмешался и безжалостно стер всё с лица земли. Очистил Землю от всех грехов, как в Апокалипсисе. Оставил бы их блестеть в райском сиянии, пока всех остальных наказывали бы и истребляли. Скорее всего, так не получится. (См. пункт К – КОНЕЦ СВЕТА). Но я их понимаю.
УДАЧИ ВАМ, ПРЕДАННЫЕ ГРЕШНИКИ! Скрестим пальцы! Надеюсь, вы молитесь по-настоящему усердно! Потому что вам это понадобится.
Может, это и не даст тебе попасть в рай – если ты считаешь это раем, – но зато здесь, на Земле, будет весело!
Шейн МакКензи как-то раз попытался заставить меня съесть отвратительный пудинг из магазина "99 центов" прямо на сцене во время Всемирной конвенции ужасов. Это было частью какой-то нелепой сценки, которую он задумал для ежегодного конкурса "Отвратительно". Я знаю, что там была какая-то слизь. А поскольку я сидел на сцене ближе всех к нему, я стал его первой мишенью. Просто чтобы вы знали: Шейн заслужил место в пантеоне хоррора благодаря своим выступлениям на подобных мероприятиях. Этот милый молодой парень, которого никто не знал, выходил к микрофону и обрушивал на сотни зрителей потоки непристойных, шокирующих и до ужаса отвратительных слов. Вскоре появились десятки книг Шейна МакКензи, и каждая была еще отвратительнее предыдущей. Насколько мне известно, он единственный писатель в жанре хоррора, чья карьера началась с перформанса. В этом есть определенный урок. Но я отвлекся.
Он пытался заставить меня съесть этот ужасный пудинг. Я послал его куда подальше. Он сказал:
- О, чувак. Ну давай же. Будет весело!
- Я ПОКАЖУ ТЕБЕ, КАК ЭТО БЫВАЕТ ВЕСЕЛО! – заорал я, вскакивая с места, чтобы схватить его за горло и засунуть всю эту дрянь ему в глотку, пока коллеги-судьи Брайан Кин и Дэниел Кнауф держали его за руки.
Затем я вскрыл его от основания черепа до грудины. Когда пудинг вывалился из его глотки и растекся по обнажившимся нижним кишечным петлям, толпа взревела. Он, конечно, победил.
Я понятия не имею, кто написал последующие двадцать восемь книг Шейна МакКензи и кто сейчас пишет сценарии для всех этих фильмов. (Полагаю, это его призра-а-ак!)
Многие путают "хардкор/экстрим" со "сплаттерпанком". У них много общего. Но это не одно и то же.
Хардкорная/экстремальная литература ужасов в основном сосредоточена на том, насколько сильно можно причинить боль. На мельчайших деталях. На том, чтобы довести сюжет до предела, а потом еще дальше, просто чтобы показать, насколько отвратительным он может быть.
Сплаттерпанк, с другой стороны – по крайней мере, на мой взгляд, – всегда был сосредоточен на том, почему происходит то или иное ужасное событие. Не просто на том, чтобы показать его во всех кровавых подробностях, но и на том, чтобы проникнуть в его эмоциональную и культурную подоплеку. Вскрыть его не только для того, чтобы вытекла кровь, но и для того, чтобы вытекла суть.
Иногда вы творите ужасные вещи просто ради безумного веселья. Я на все сто процентов за такую стратегию.
Но если вы делаете это не ради того, чтобы рассмешить зрителей, не для того, чтобы глубже раскрыть тему, вырезав из нее какую-нибудь метафору, а просто для того, чтобы показать, насколько жестоким и отвратительным может быть происходящее, – это, может, и хардкор до мозга костей, но это не сплаттерпанк.
С другой стороны...
"НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СДЕЛАЛ ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!" – самый крутой ответ, который только можно получить.
Он был 203 сантиметра ростом и представлял собой безмозглую машину для убийств.
Семье приходилось нелегко из-за его умственной отсталости, огромных размеров и всего такого. Но он, конечно, приносил домой мясо. И знал, как его приготовить. Почему так вышло, что безмозглые здоровенные монстры всегда были лучшими поварами в любой семье каннибалов? Был ли у них какой-то особый дар? Или остальные просто были никудышными поварами? Или Джоджо, Кожаные Лица и Эль-Гиганты хватались за мясницкий тесак и злобно рычали на любого, кто приближался к шкафчику со специями, чтобы взять немного красного перца? Они вообще умели читать этикетки на специях? Ориентировались по цвету или как-то иначе?
Я не знаю!
Как бы то ни было, все всегда сводилось к одному: "Эй! Сегодня Джоджо поджарит для нас чьи-нибудь легкие!" И почему-то это всегда было круто.
Кики знала, что Надин – та еще ищейка. Вечно что-то вынюхивала. Поэтому она взяла стопку отрезанных носов и приклеила их все к лицу Надин, а в центре поместила зияющую красную дыру на том месте, где раньше был ее собственный нос. Мари, с другой стороны, была та еще болтушка. Поэтому Кики взяла стопку губ и сделала из них что-то вроде козлиной бородки, а в тон ей – мокрые усы. Ева всегда смотрела на нее волком. Так что угадайте, чьи распущенные волосы украшали вырванные глаза, которые больше не могли ее осуждать. А еще была Файруза. О, Файруза. Фанатичная, притворно-дружеская Файруза. Она лезла во все дела, тайком манипулируя всем и вся. Именно из-за нее эта жизнь стала невыносимой. На то, чтобы сделать из огромной стопки отрезанных пальцев дикобраза на ее лице, ушло почти два часа. Но оно того стоило.
Жить с соседями по комнате, без сомнения, бывает непросто. Нужно просто сохранять чувство юмора.
Лестер стоит в очереди к банкомату. Перед ним еще пять человек. Они не понимают. Ему срочно нужны деньги. Он на грани.
- Быстрее, дама! – кричит он женщине, которая возится со своей сумочкой у банкомата.
Она выглядит смущенной и напуганной.
Хорошо. Именно такого настроения он и добивался. Остальные четверо напрягаются. Ну конечно. Чертовы трусы.
- Ну же! Вы вообще готовы это сделать или как? Потому что я могу управиться быстрее, чем вы будете копаться в своем гребаном дерьме!
- Простите... – говорит она, роясь в сумочке.
- К ЧЕРТУ ПРОЩЕНИЯ! – кричит он, обходя остальных четверых и направляясь прямо к ней.
Все отступают от него, чувствуя его невероятную силу. Она отшатывается от банкомата, но недостаточно быстро. Он бьет ее наотмашь, и она с криком падает на тротуар. Он слышит за спиной возмущенные возгласы, достает карту и вставляет ее в банкомат.
- ЧУВАК! – кричит хипстер-миллениал, явно отшибленный на всю голову. – Это не круто! Лестер вводит пароль, нажимает ввод, смотрит на экран и ждет, что кто-нибудь схватит его за плечи и развернет. Но никто этого не делает.
- Простите, – говорит женщина прямо у него за спиной, когда он нажимает кнопку "наличные деньги" и вводит 40 долларов. Он чувствует ее дыхание на своей шее.
А потом она бьет его головой о стену с такой силой, что он падает на колени еще до того, как банкомат выдаст ему деньги. Он смутно слышит крики за спиной.
А потом они все набрасываются на него: пинают по ребрам, пока он корчится на тротуаре, ломая одну кость за другой. Это хуже, чем ломка от героина, но на одну секунду он забывает обо всем. Он переворачивается на спину и смотрит на их лица. Теперь они уже не такие слабаки. Совсем не такие слабаки.
- ПРОСТИТЕ! – вопит он, когда женщина, которую он оттолкнул, выходит вперед и поднимает ногу на высоком каблуке.
- К ЧЕРТУ ПРОЩЕНИЯ, – говорит она.
И бьет его каблуком прямо в глаз.
Удивительно, как часто матерей обвиняют во всех бедах, которые когда-либо случались в вашей жизни. У вас низкая самооценка? Это вина вашей матери. Хотите носить одежду противоположного пола? Это вина вашей матери. Вас насиловали все детство, а она закрывала на это глаза? Это вина вашей матери.
Неужели матери ничего не могут сделать правильно?
Чтобы ответить на этот вопрос, я опросил 427 матерей с явным психозом, чтобы узнать, согласны ли они с этим. И неудивительно, что 98% из них ответили, что нет, они никогда не делали ничего плохого. Что обвинения против них абсолютно необоснованны. И целых 47% предложили убить меня, если я когда-нибудь предам это огласке.
Сравните это с 99% отцов–психопатов, которые полностью возлагают вину за все, что происходит с их детьми, на своих жен, любовниц, подружек или любую другую дешевку, которую они подцепляют на своем пути – вплоть до собственных жертв изнасилования, включая их самих, – и вы получите совсем другую историю.
Статистика – штука коварная. Особенно если исключить здравомыслящих.
Это единственное слово на букву "н", которое используется, когда речь заходит о настоящих ужасах, и одно из самых шокирующих слов, которые до сих пор распространены в английском языке.
Его сила заключается в мгновенной способности психологически воздействовать на каждого темнокожего человека, на которого оно направлено. Превращая его в нечто нечеловеческое, независимо от того, насколько он человек.
Поэтому, если вы используете его, лучше использовать с осторожностью.
Джо Р. Лансдейл и Квентин Тарантино, возможно, единственные из известных мне белых парней, которые могут безнаказанно пользоваться заряженным пистолетом, потому что им: а) явно не наплевать на черных; б) они понимают, что лежит в основе психики и личных историй не-черных людей, которые используют его жестоко или случайно, а это значит, что им тоже не наплевать на них, и в) они знают, что честность – лучшая политика. Что демонстрировать расизм – это не то же самое, что быть расистом, точно так же, как писать о том, как трахают черепа, не делает тебя таким. (Еще одна вещь, которую ты, вероятно, не захочешь делать привычкой).
Если вы не черный чувак, который небрежно разбрасывается этим дерьмом, возможно, вам захочется разобраться в этом. Это одна из наименее сплаттерпанковских вещей, которые вы могли бы сделать. Прямо как думать, что изнасилование – это круто. Просто говорю.
Оскар и представить себе не мог, что, помочившись в рот своей бывшей жене сразу после того, как кончил ей на лицо, он тем самым навлечет на себя подозрения, когда власти найдут ее труп в неглубокой могиле, которую он всю ночь рыл на заднем дворе на глазах у всех соседей. Необязательно быть умным, чтобы совершать ужасные поступки. Спросите у Оскара, который сегодня сидит на электрическом стуле. Он вам расскажет... УПС! Ззззззт! Слишком поздно!
Ничто не хлещет так сильно, как сонная артерия, хотя бедренная и аортальная тоже в числе лидеров. Это явно те артерии, которые нужно бить. Если вы хотите, чтобы крови было как можно больше – а вы знаете, что хотите, – то вам точно сюда.
В этот момент вам не захочется отступать. Вам захочется, чтобы вас окатили брызги крови, и вы будете упиваться своим триумфом. Как пещерный человек, пожирающий мозг поверженного сородича в надежде впитать в себя все, что тот знал. Это что-то первобытное и чистое.
"Спасибо", – говорите вы, когда кровь заливает ваше лицо, покрывая его умирающим гнозисом.
Чему бы еще вы могли научиться у них, вы никогда, уже никогда не узнаете.
Как-то раз я видел, как мужчина пил дайкири с печенью и луком, взбитый в блендере с колотым льдом, соком лайма и водкой. Это было самое отвратительное зрелище, которое я когда-либо видел, а повидал я немало отвратительных вещей. В тусклом свете бара емкость для смешивания выглядела как лавовая лампа, а сгустки печеночного жира сбивались в комки, которые отказывались смешиваться с ликером и соком лайма. Это было хуже, чем сцена с поеданием рвоты в фильме Питера Джексона "ВКУС", или эпизод с Биллом Пэкстоном в "Тёмном прошлом", или сцена с поеданием дерьма и битого стекла в "Сало", которая так разозлила меня, что я хотел бы сбить Пазолини на той гребаной парковке. Он даже не удосужился перелить напиток в стакан, а просто залпом выпил его прямо из блендера. В общем, я пнул стол, и он упал на пол, забрызгав всё вокруг этой кошмарной смесью. А потом я пинал его по лицу, пока его мозги не смешались с отвратительными кусками печени, разбросанными по ковру. Мы бы точно выиграли конкурс на самое отвратительное зрелище. Приз Шейна МакКензи – ваш!
Время закрытия магазина "Рок-н-ролл Ральф" на бульваре Сансет, где наркоманы и начинающие и не очень звезды шоу-бизнеса обмениваются косяками и вшами друг с другом. Мохнатая прическа Рауля отчаянно нуждалась в стрижке. Трудно следить за собой, когда спишь на улице. Он знал, что от него плохо пахнет. С тех пор как группа распалась, а Саймон выгнал его из студии, всё покатилось под откос. Поэтому ему совсем не хотелось столкнуться с Саймоном в продуктовом отделе, который будет насмехаться над ним в компании своей прекрасной подружки-миллионерши.
Или, точнее, наоборот. Роберта была единственной причиной, по которой у этого гребаного Саймона вообще была студия. Если бы он не был таким красавчиком, он бы тоже оказался на улице.
- Черт возьми, посмотрите, кто здесь, – сказал Саймон. – Ты что, засунул огурец себе в штаны или правда собираешь подачки?
- Я написал половину этих песен, придурок, – сказал Рауль. – И тебе этот огурец нужен больше, чем мне.
Роберта пристально посмотрела на него, потом перевела взгляд на Саймона. Для нее это явно было новостью.
- Это правда?
- Нет! Чушь собачья! – сказал Саймон, явно солгав.
Он был очень хорош в этом деле. Но на этот раз его слова не сработали, и все поняли это в ту же секунду, как он их произнес.
- "Я бы стал кем угодно, лишь бы быть с тобой?" – тихо спросила она, глядя Раулю прямо в глаза.
- Ну, попробуй угадать, – вызывающе ответил он, чувствуя, как тонет в ее пристальном взгляде.
Роберта отстранилась от Саймона, на мгновение погрузилась в свои мысли и посмотрела на яркие лампы продуктового магазина, словно ища в них поддержки. Затем она сказала:
- Думаю, вам, ребята, лучше помириться прямо сейчас.
- Да ты шутишь! – сказал Саймон.
- Я не шучу. Это очень важно для меня. И для вашего будущего.
Они не хотели этого делать, но настал момент истины. Рауль широко развел руками и шагнул вперед. Саймон не сдвинулся с места, но неохотно раскрыл объятия, поморщившись от запаха Рауля. Как только они обнялись, Роберта обхватила их обоих руками, ее глаза сияли. Когда она прижала их друг к другу, они начали сливаться: одежда растворялась, плоть уступала место органам, ребра соединялись, член Саймона увеличивался, а член Рауля становился длиннее. Душа Саймона кричала, зажатая в пустоте.
И вот уже Рауль в теле Саймона обнимает прекрасную богатую ведьму Роберту, которая повелевает каждой частичкой его души.
- Вот так-то лучше, – промурлыкала она ему на ухо.
Она знает все, что ты делаешь и говоришь. Куда бы ты ни пошел, она направляет тебя и следит за тобой. Ты тысячу раз в день приказываешь ей сделать то или это. И она всегда выполняет твои приказы. Но ты не понимаешь, что это она приказывает тебе. Приказывает нуждаться в ней. Зависить от нее все больше и больше. С каждым разом она завладевает все большей частью тебя.
Раньше мы смеялись над мыслью о том, что власть имущие могут быть настолько всеведущими, чтобы отслеживать каждый наш шаг. Это бюрократические структуры и корпорации, неповоротливые и глупые человеческие объединения, настолько погрязшие в собственной некомпетентности, что у них просто не хватает на это времени.
Но мы сами отдаем им все, что у нас есть, каждый раз, когда оборачиваемся. Каждое электронное письмо, каждый пост в "Фейсбуке" и твит, каждый звонок, каждый запрос в браузере. Мы полностью раскрываемся перед ними, делимся всем, что они хотели бы знать, – от наших самых сокровенных мыслей до нашего текущего местонахождения.
Эй! В этом будущем нет ничего страшного! Я имею в виду настоящее. Твоя машина знает, где ты сейчас, детка. Спасибо, Сири. Мы все в твоем распоряжении.
В последний раз, когда я проверял, этот гребаный мир был безумен. А в последний раз я проверял его буквально секунду назад. Каждую секунду каждого дня происходит что-то невообразимо ужасное. Пока вы читаете это предложение, где-то кого-то насилуют, жестоко избивают или убивают без всякой на то причины. Мы – жадный, параноидальный, похотливый, злобный, двуличный, эгоистичный, глубоко ненавидящий себя и просто отвратительный вид. По крайней мере, евангелисты в этом правы. Мы – вид, который воюет сам с собой при каждом удобном случае, а таких случаев предостаточно. Когда меня спрашивают, почему я пишу в жанре хоррор, я сразу отвечаю: "Потому что сейчас время ужасов". Но дело в том, что я живу на этой земле почти шестьдесят лет, и это время ужасов было всегда. (Я впервые увидел, как кто-то умирает, когда мне было восемь лет.) Мы живем в мире, настолько переполненном ужасом, что я мог бы писать об этом до конца своих дней и все равно не смог бы передать и малой доли того, насколько он испорчен. Насколько мы сломлены. Насколько изранена эта пульсирующая артерия.
И все же...
И все же...
Мы – удивительный вид, живущий на удивительной планете в удивительной вселенной, которая каким-то образом устроена так, что в ней есть место и для этого невыносимого ужаса, и для поразительной красоты, и для любви, и для доброты, и для смысла. Обычно это не относят к ценностям сплаттерпанка. Но, по сути, в этом и заключается его суть. Некоторые считают, что цель искусства – просвещать: делать нас более осознанными, восприимчивыми, эмпатичными, способными позитивно реагировать на те ужасные обстоятельства, в которых мы оказались. Другие считают, что задача искусства – просто говорить правду, не пытаясь приукрасить кошмар. Всё так, как есть. Третьи не думают ни о том, ни о другом, а просто дают волю содержимому своего подсознания. Там полно странного дерьма, и они просто выпускают его наружу, чтобы посмотреть, что будет. Все это – допустимые художественные решения. Но в основе их всех лежит сама трагедия. А сердце трагедии – это утрата.
Несправедливость. Настоящий ужас. Как я уже сказал, все происходит прямо у нас на глазах.
Если я и хочу что-то сказать, то, пожалуй, вот что: лучшие произведения в жанре сплаттерпанк всегда затрагивали все три аспекта и даже больше. Они не просто погружают читателя в отвратительные детали. Они вовлекают его в трагедию. Любыми доступными средствами. В этом и заключается их сила.
Убайда голыми руками выкапывает из сирийской земли тело своего отца. Это все, что у нее есть. Когда в процессе она срывает ногти, она не может издать ни звука, чтобы заглушить боль. Он всего на футе под землей. Ей нужно пробраться сквозь 30 трупов, чтобы обнять его в последний раз.
Урсула просыпается от того, что ее отец навалился на нее, раздвинув ее ноги в стороны, и входит в нее, а потом зажимает ей рот рукой.
- Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя убью, – говорит он. – Особенно маме.
Удо снова и снова бьет палкой по муравьям, ползающим у него под ногами. Столько смертей за такой короткий срок. Трудно поверить, что всего тридцать лет спустя он станет генеральным директором "Брамбл, Даппер и Снэтч", самой влиятельной рекламной компании в стране. Вот такая она, жизнь.
- Я не плохой человек, – сказал Винсент. – Вовсе нет. В прошлом году я пожертвовал деньги десяткам благотворительных фондов. На борьбу с голодом в мире. Со СПИДом, который, хотите верьте, хотите нет, до сих пор остается проблемой. И мне ли не знать, потому что я сам болен. И сейчас я вгоню этот гребаный шприц тебе в глазницу.
Дэвид Дж. Шоу, автор термина "сплаттерпанк", когда-то написал рассказ под названием "Измельчитель целлюлозы". В одном из абзацев он обрушил на читателя шквал самых ярких слов и выражений, когда-либо использовавшихся для описания актов насилия в истории бульварной, криминальной и хоррор-литературы. Это исчерпывающий, уморительный, энциклопедический сборник, который я бы с радостью включил сюда, но Дэйв подал бы на меня в суд. И правильно сделал бы. Но вы можете найти его в книге "В красном свете".
Я хочу сказать, что единственное, что объединяло Клайва Баркера, Шоу, Лансдейла, Спектора и меня, – это любовь к языку. К тому, чтобы подбирать слова как следует. Есть множество способов описать злодеяние и все остальное. И это не просто мясо и картошка.
Слова – это колеса гоночных болидов нашего мозга. Именно здесь резина соприкасается с дорогой, и ваша индивидуальность стирается в порошок. Если вы хотите писать художественную литературу, вам лучше полюбить слова. Потому что именно так все и происходит.
Почтенный писатель ужасов Говард Филлипс Лавкрафт ненавидел и/или боялся всех, кто хоть немного отличался от него самого. А это означало практически всех, кто когда-либо жил на земле. Все началось с того, что он считал низшие расы грязными, затем перешло на различия между полами, а закончилось тем, что он стал бояться всех, кто был не похож на него. А потом и вовсе перестал кого-либо не бояться.
В общем, этот парень боялся всех, включая себя. Был ли он невероятно значимым автором, оказавшим огромное влияние на жанр мистической литературы?
Абсолютно. Был ли он невероятно ущербным человеком, выплескивавшим свою безумную манию на бумагу? Несомненно. Единственное, что я могу с уверенностью сказать о Говарде Филлипсе Лавкрафте, так это то, что если бы он не был таким странным и безумным, наша жизнь была бы намного беднее.
Вы можете жаловаться сколько угодно, и это будет справедливо. Но что касается меня, я просто благодарен за этот токсичный лимонад. Потому что именно так мы учимся.
Иоланда устала причинять себе боль. Она резала себя снова и снова, миллион раз. Нервных окончаний почти не осталось. Сколько боли может вынести человек? Черная дверь-люк под ней еще не опустилась. От слащавой атмосферы Таймс-сквер 80-х не осталось и следа. Теперь это была сплошная диснеевская помпезность, неоновое соглашение о том, что мы все просто встанем в очередь и примем корпоративный смайлик, который нам навяжут. Будем штампованными, готовыми к употреблению людьми, какими они хотят нас видеть, и будем охать и ахать при виде каждого мерцающего фейерверка, призванного перепрограммировать наш мозг. На углу 47-й улицы и Бродвея стояла туристическая фотобудка. Иоланда затащила в нее свое 67-летнее тело, которое все еще было при ней, протиснувшись мимо бесконечной вереницы глазеющих туристов и хитрых уличных попрошаек. Она бросила в будку последние 25 центов. Как только щелкнула камера, она начала рвать свое лицо на части, по одному клоку за раз. Ее обнаженный красный череп – самое настоящее селфи, которое она когда-либо делала. Ее крики – самые искренние звуки, которые она когда-либо издавала. Все говорили, что она сумасшедшая. И они были правы. Но, черт возьми, она все равно добилась своего.
Дна нет. И верха нет. Вот с чем нам придется бороться вечно. Как бы сильно ты ни падал, внизу всегда будет еще более глубокая тьма.
Но если это так, то нет предела высоте и свету, к которым может стремиться душа. Вверх тоже ведет в бесконечность. Немного перспективы – это прекрасно. Вот что для меня значит сплаттерпанк, друг мой.
Я просто хочу сказать: конец света – это то, каким вы его себе представляете. Все зависит от вашего отношения к происходящему и точки зрения. Что касается меня, то, как только я понял, что к чему, я был на седьмом небе от счастья. По крайней мере, до самого конца.
Первый раз был тяжелым, надо отдать ему должное. Я просто мыл свой пикап, занимаясь своими делами. Увидел, как Уэнделл бредет по улице в футболке и рваных пижамных штанах, как всегда, пьяный и растрепанный. Я удивился, что в такое время он без Раскала, который обычно рвется с поводка, но не придал этому значения.
- Где твоя собака? – спросил я, но он не ответил.
У него не очень хороший слух, так что я не придал этому значения и продолжил оттирать птичий помет с лобового стекла большой старой губкой в одной руке и насадкой для шланга в другой. Когда он подошел ко мне вплотную, я спросил:
- Какого хрена?
И начал ему об этом говорить, но он толкнул меня прямо на водительскую дверь, придвинулся вплотную к моему лицу, зарычал и сделал вид, что хочет укусить. Не знаю, что на меня нашло, но я сунул ему в лицо губку, оттолкнул его, и мыльная пена потекла по моему запястью и его шее. Я думал, это его отрезвит, заставит очухаться, вернет в чувство. Но он продолжал напирать, и, клянусь богом, я чувствовал, как он пытается прокусить губку.
- УЭНДЕЛЛ! ГОСПОДИ ИИСУСЕ! – заорал я, но ему, похоже, было все равно.
Он просто продолжал напирать и грыз губку. Тогда я ударил его по голове жесткой пластиковой насадкой, раз, другой, пока он не отшатнулся. Это его не остановило, как должно было. Тогда я ударил его еще раз, пока он не упал на колени, а осколки пластика не посыпались на тротуар между нами.
Потом он попытался укусить меня за колени, и я сильно пнул его. Он отлетел и упал на задницу. Я пнул его еще раз, для верности. Когда он схватил меня за ногу и потянул на себя, я, надо признать, запаниковал. Я выронил губку и сломанную насадку, схватил его за волосы и оттянул голову назад. И вот тогда, глядя ему прямо в глаза, я понял, что это уже не Уэнделл.
Скажу прямо: Уэнделл мне никогда особо не нравился. Он был странным, как трехдолларовая купюра. Но по-соседски дружелюбным. Не таким уж и педиком. Мог сойти за нормального. И мне всегда нравилась его собака. Поскольку он никогда не пытался мне нагадить, я просто жил с ним по-соседски, понимаете? Типа: "А, это старина Уэнделл. Вот это характер. Наверное, он со всеми такой". Но как только я увидел, что в его глазах погас огонек, меня осенило. Нет, лучше скажу, что это была прекрасная догадка. Мне больше не нужно было притворяться, что мне есть до него дело. Он все еще держал меня за ногу, поэтому я потащил его к задней двери пикапа и свободной рукой распахнул ее. Я знал, где лежит моя бита, даже не глядя. Винтажная бейсбольная бита "Луисвилл Слаггер" с Микки Мэнтлом, которую мне подарил дедушка, когда я был ребенком, лежала там, где я ее всегда хранил, на всякий случай. Она была привязана к спинке водительского сиденья и готова к бою. За ту секунду, что мне потребовалась, чтобы схватиться за ручку, он успел укусить меня за бедро. Не до крови, но достаточно, чтобы напугать меня. Я крикнул:
- АЙ! – и упал на сиденье, выпустив его волосы, а свободной ногой сильно пнул его в лицо.
Он отлетел назад и отпустил меня. Я спрыгнул с заднего сиденья, прихватив биту.
Он бросился на меня. Я ударил его тыльной стороной ладони по лбу и замахнулся, когда он начал подниматься.
А потом я проломил ему башку. Бил до тех пор, пока она не треснула и не раскололась, разбрызгав мозги по всему тротуару. Пока он наконец не перестал дергаться.
- ТЫ ЗАКОНЧИЛ? – заорал я.
И да, с ним было покончено. В этот момент перед нами с визгом затормозила машина, вырвав меня из ступора. На мгновение я почувствовал смущение и страх, как будто моя жена застукала меня с официанткой. Но это была не моя жена. И я не чувствовал себя виноватым. Поэтому вместо извинений и стыда я просто уставился через лобовое стекло на ниггера за рулем и заорал:
– ХОЧЕШЬ ТОГО ЖЕ?
Он тут же дал по газам и рванул назад, включив заднюю передачу на полную. И, видит бог, я не мог перестать смеяться. Он в ту же секунду понял, что я только что осознал. С этого момента все договоренности были забыты. Я оставил Уэнделла там, где он лежал, – как неаккуратный "лежачий полицейский" посреди дороги. Пусть кто-нибудь другой его уберет. Это была не моя забота. Я и так сделал достаточно. А впереди меня ждало еще много дел. Пришло время воспользоваться данным мне от Бога правом на открытое ношение оружия. И наконец поступить по справедливости. Мне понадобилось всего десять минут, чтобы собрать все самое лучшее из своего арсенала. Для этого и нужны грузовики. Одного только оружия и боеприпасов у меня в подвале было больше, чем в Венесуэле и Вермонте вместе взятых. Больше, чем я, наверное, когда-либо смогу использовать лично. Но будь я проклят, если мы не узнаем это в ближайшее время. Я отправил пару сообщений приятелям, которые могли откликнуться на мой призыв. У меня при себе было с полдюжины полуавтоматов на случай, если у кого-то не хватит стволов.
"ВСТРЕЧАЕМСЯ У МЕЧЕТИ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА, – написал я. – ПУСТЬ ЭТО ПРОИЗОЙДЁТ".
И я поехал, пару раз переехав Уэнделла ради забавы, прежде чем отправиться навстречу самому лучшему дню в своей жизни.
На полпути от Крестона к бульвару Эльдорадо я увидел тощего чингадо, который, пошатываясь, преградил мне дорогу. Единственная машина на дороге объехала его, но он, похоже, даже не заметил этого. Он двигался так же, как Уэнделл, как лунатик. Не нужно было видеть его глаза, чтобы заподозрить, что он причастен к тому, что, черт возьми, происходит.
Мне всегда хотелось сбить кого-нибудь этим грузовиком. Я все время думал об этом. Какой-то мудак просто выходит на полосу встречного движения, и ты должен остановиться? Как насчет того, чтобы они просто подождали или немного разогнали свои ленивые задницы?
Я не ускорился, но и не сбавил скорость. Даже на скорости 37 миль в час он быстро догнал меня.
В самую последнюю секунду он посмотрел на меня.
А дома никого не было.
Я нажал на газ, и – БАЦ! – он принял удар на себя и исчез под моим капотом. Я увидел это как раз перед тем, как от удара мой лоб пролетел в полудюйме от приборной панели. (Мне насрать на закон, но СПАСИБО, Я ПРИСТЕГНУЛСЯ!)
Мои шины проехали мимо него с обеих сторон. Но когда я проехал мимо него, он, похоже, не собирался вставать на ноги. Я резко затормозил. Закричал "УУУУУУ!" очень громко. Секунду наслаждался этим моментом.
Затем выскочил из кабины. Вытащил из кобуры на бедре свой винтажный немецкий Люгер 45-го года выпуска, подлинный, времен Второй мировой войны. Подошел к мексиканской забегаловке на Крестон-Драйв. И подтвердил все свои подозрения.
Одно дело, что он все еще пытался дергаться, хотя его позвоночник был сломан пополам. Другое дело, что он не кричал от боли. Не похоже, чтобы он был в шоке. Он не выглядел грустным. Он не выглядел испуганным. Он едва ли был похож на человека.
По какой-то иронии судьбы его голова была повернута в мою сторону. И все, что я видел в его глазах, было тем же, что и в глазах Уэнделла. Неприкрытый голод, за которым ничего не стояло. Он был готов на все, лишь бы трахнуть меня. Он был на грани смерти, но еще не умер. Даже сейчас он хотел только одного – сожрать меня.
- Вот и все, чего ты когда-либо хотел, ублюдок, – сказал я. – Я прав? Съешь мою работу. Съешь мою жизнь. Уничтожь меня. Уничтожь всю суверенную белую расу.
Он попытался укусить меня, сократив расстояние между нами до трех метров.
- Ты хочешь, чтобы мы опустились на самое дно, – сказал я. – Чтобы Америка больше не принадлежала нам. Чтобы остались только грязные расы, а мы стали вашими рабами. Тебе бы этого хотелось, да?
Я выстрелил ему в одну из сломанных ног. Он, казалось, даже не заметил.
- Ты думаешь, что это месть. Думаешь, мы у вас в долгу. Но, придурок, мы ни черта вам не должны. Сейчас вы забираете у нас больше, чем я когда-либо забирал у вас.
Он не понял ни слова из того, что я сказал. А мне было все равно. Прострелить ему плечо, а потом и сердце – для него это было так же несущественно, как и для меня.
- Верно? – сказал я, целясь ему в голову, прямо над пустыми глазами. – Ты хочешь меня. Но знаешь, чего хочу я? Я просто хочу, чтобы ты исчез.
Я нажал на спусковой крючок. И он исчез.
Затем я проверил передний бампер. На нем осталась небольшая вмятина, но после того, как я стер кровь, ее почти не было видно. Возможно, я смогу провернуть это еще пару раз, прежде чем получу серьезные повреждения. Будет о чем подумать по дороге в центр.
За углом, в Эльдорадо, был мой любимый винный магазин. И я сразу увидел, что ситуация выходит из-под контроля. Когда я подъехал к обочине, какой-то бездомный подонок пожирал маленькую мексиканскую девочку. Стыдно сказать, но это был опустившийся белый мужчина. На тротуаре кричали еще трое. А один чернокожий – надо отдать ему должное – пытался оттащить этого ублюдка от куска щеки, который тот только что оторвал от лица этой хорошенькой мертвой девочки.
Я вышел из машины с оружием наготове и направился прямиком к этому подонку с набитым мясом ртом. С такого близкого расстояния я не промахиваюсь. Его куриные мозги не поспели за пулей, которая устремилась к кирпичной стене тайского массажного салона за 20 долларов. Пуля победила. И он рухнул. Не успел я опомниться, как какая-то потрепанная чикса обняла меня сзади и запричитала:
- Грасиас! Грасиас! – и зарыдала, когда этот белый подонок рухнул на бетон и остался лежать там.
Чернокожий парень повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. И неважно, был он в стельку или нет, одно можно было сказать наверняка: он был жив на все 100 %. Смелый, злой и напуганный. Он смотрел на меня и на мой пистолет, который по-прежнему был нацелен ему в голову. В его глазах читался вопрос:
"Ты и меня убьешь?"
Потом я подумал о той маленькой девочке, которая не сделала ничего плохого, кроме того, что родилась не того цвета кожи. Я кивнул чернокожему парню в знак уважения за его храбрость. Убрал пистолет в кобуру. Увидел, как он вздохнул с облегчением. Оттолкнул чиксу, которая поцеловала меня в щеку. И невозмутимо вошел в винный магазин. Взял две пинты "Джека Дэниэлса" и пачку "Мальборо Ред", на всякий случай. Улыбнулся Гасу, дешевому филиппинскому ублюдку за прилавком, и дал ему ровно столько, сколько он просил. И вышел, чувствуя себя королем мира. Не успел я опомниться, как уже мчался по Эльдорадо со скоростью 60 миль в час, не обращая внимания на красные светофоры. Я доехал до Стандард-авеню, где перед Священной ревенантской церковью Всемогущего развернулась сцена, заставившая меня резко сбавить скорость. Священная ревенантская церковь была одной из тех чокнутых конфессий, которые верили, что Христос вот-вот вернется. Они все время назначали время. Но оно не наступало. И они назначали его снова. И так уже сорок лет.
Я не верил во всю эту чушь. Я знал, что Христос не вернется, пока не станет совсем плохо. Он не приходит на футбольные матчи, как бы сильно ты ни болел за свою команду. Он не приходит только потому, что новый Папа Римский неравнодушен к неудачникам, слабакам и педерастам. Он не приходит, даже если ты вкладываешь каждую крупицу своей праведной молитвы в самые праведные дела на свете. Это не входит в его обязанности. Его задача – вдохновлять нас на выполнение ЕГО работы, чтобы, когда мы наконец исполним Его пророчество и подготовим почву, все встало на свои места. Линии фронта нужно не просто провести, а провести с безжалостной точностью.
Только тогда – ТОЛЬКО тогда – Христос вернется, чтобы покарать нечестивых, и, будем надеяться, он будет больше похож на Тора или Одина, чем на этого унылого хиппи на кресте. И независимо от того, переживем мы этот апокалипсис или нет, мы будем вечно блаженствовать в раю. Или в Вальхалле. Или где-то еще. Что будет дальше, было не совсем ясно. Итак, на парковке "Священного ревенанта" собралось около пятидесяти кричащих людей в своих лучших воскресных нарядах. Они медленно пятились к дороге. Я не видел, от чего они пятились. Но у меня было довольно четкое представление.
Я перестроился в правый ряд, влетел на парковку, припарковался примерно в десяти метрах позади толпы и выскочил из машины, не заглушая двигатель. На этот раз я взял с собой свой любимый автомат Калашникова по имени Урсула, потому что он был сделан в России.
Почти все женщины были одеты в черное и визжали, когда я пробирался сквозь толпу. Мужчины тоже особо не сопротивлялись. Мне понадобилось всего двадцать секунд, чтобы протиснуться сквозь толпу.
И тут, о боже, я его увидел. Я сразу узнал пастора Люка, хотя первое, о чем я подумал, было:
"А он-то на себя не похож".
Из-за застывшего грима и свежей крови, размазанной по его лицу, как шоколадный торт на лице двухлетнего ребенка, он больше всего напоминал кошмарный манекен из какого-нибудь старого фильма про монстров, который дергается и извивается. А глаза у него были мертвые, как ночь.
Я почти забыл, что он умер на прошлой неделе. Слышал об этом вскользь. Я пошутил:
"Похоже, он добрался до Иисуса раньше, чем Иисус добрался до него!"
Но вот он, и, похоже, Иисус тут ни при чем. Кровь на его руках была такой же густой, как и на лице. Я предположил, что он был не единственным покойником на своих похоронах.
Позади него стояли двое перепуганных парней, которые не решались подойти ближе. Как только я заговорил об "Урсуле", их глаза округлились еще больше.
И как только я навел ствол на их лица, они благоразумно пригнулись. Пастору Люку было все равно. Он смотрел на меня пустыми глазами, не видя ничего, кроме ходячего мяса.
- СЛУШАЙТЕ! – заорал я так, чтобы все услышали, и сделал пару выстрелов над головой пастора Люка.
Я развернулся, чтобы убедиться, что ко мне никто не подкрадывается. Оказалось, что подкрадывается. Он быстро попятился.
- Просто чтобы вы знали: он не единственный, кто восстал из мёртвых. За последние сорок минут я уложил троих. Что бы это ни было, оно распространилось по всему городу. А может, и по всему миру, насколько я знаю.
Пастор Люк подбирался слишком близко. Я это понимал. Это было частью возбуждения, безумного азарта, который я испытывал в тот момент. Поэтому я развернулся к нему, навёл на него "Урсулу" и выстрелил ему прямо в сердце. Все вскрикнули, а потом ахнули и застонали, когда он не упал. Он пошатнулся от удара, но продолжил наступать.
- ЭТО НЕ БОГ! – взревел я. – Это дьявол! Скажите мне, если я ошибаюсь!
Я проделал ещё три дырки в его груди и спине. Он зашатался, но стал ещё более сосредоточенным.
- Вы это видите? – я повернулся к ним, и по их лицам текли слёзы, а сами они были бледны от шока.
Он был уже меньше метра от меня. Я чувствовал его близость каждой клеточкой тела. Я развернулся, улыбнулся, переключился на автоматический режим и выстрелил ему в голову. Но даже после этого прошло целых три секунды, прежде чем тело пастора Люка перестало быть вместилищем демона. Когда он упал на землю, толпа затихла.
- Вот с чем мы имеем дело, ребята, – сказал я. – Вот как теперь будет. Сатане всё равно, хорошие мы или плохие. Но чем лучше мы становимся, тем больше он хочет нас заполучить. А это значит, что нам нужно сражаться еще яростнее, если мы хотим победить. Так что я еду в центр города, к этой мечети, полной мусульман, и объявляю священную войну. Потому что если кто-то и настроен антихристиански, так это эти гребаные джихадисты. А антихристианин – это то же самое, что АНТИХРИСТ, уж я-то знаю!
Первые истинно верующие оправились от шока и разразились одобрительными возгласами.
- Вы хотите, чтобы Христос вернулся? Тогда давайте дадим ему повод! Давайте ПОКАЖЕМ ему, что мы настроены серьезно!
Толпа взревела. Люди быстро схватывали суть. Было видно, как их глаза загораются священной силой веры.
- Ну и сколько вас тут с оружием?
- У меня в машине охотничье ружье! – заорал какой-то шестидесятилетний здоровяк.
- Черт, у меня три ружья! – крикнул какой-то парень в глубине толпы. – В багажнике!
- НУ ЧТО, ПОЕХАЛИ?
И вот так я стал королем с целой армией. Когда я возвращался к своему грузовику, ко мне подбежала какая-то девка, и я подумал: "Черт!"
Белокожая рыжеволосая чикса в черном траурном платье, которое не оставляло простора для воображения. Судя по всему, на высоких каблуках бегать тяжело, но она явно торопилась.
- Я еду с тобой, – сказала она.
Это было не предложение, а вызов.
- Ну ладно, – ответил я. – Только быстро.
Она хихикнула.
- О, чувак, я все делаю быстро.
- Ну тогда ладно.
Открываю перед ней дверь своего грузовика. Внезапно она становится такой напряжённой, что можно порезаться.
- У тебя есть для меня пушка, Джек?
- Я Джимми Джей, – говорю я. – Ты умеешь стрелять?
- Спорим, я вышибу твой маленький мозг, старина Джимми Джей.
- О, вот как, да? А как тебя зовут, милая?
- А тебе не всё равно?
Я рассмеялся. Она снова хихикнула, и я принял вызов. Я захлопнул за ней дверь, обошел машину, ободрал помятое крыло и почувствовал на себе ее пристальный взгляд через лобовое стекло. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз занимался сексом – с тех пор, как Жанин застукала меня с той официанткой и бросила ни с чем, – и мне казалось, что Иисус и Фея Удачи решили, что сегодня "Национальный день Джимми Джея Бакстера". Как только я сел за руль, она протянула мне пинту "Джека Дэниелса" и спросила:
- Можно?
Я кивнул, пристегнулся, дал задний ход, развернулся на месте и выехал на Стандард-стрит, а потом свернул налево, еще до того, как она открутила крышку.
- Ну и ладно! – взревела она, сделав большой глоток, и протянула бутылку мне.
Я отмахнулся, проезжая на красный свет со скоростью 60 миль в час. Движение было редким. Еще одно везение. С такой скоростью мы доберемся максимум за пять минут. Она сделала еще один глоток и включила музыку. Старую добрую Nordic Thunder, детка. "Рожденные ненавидеть". Поверить не могу, что раньше не додумался врубить музыку на полную. Я был слишком погружен в свои мысли. Но музыка стала нашим саундтреком, пока мы мчались вперед, не останавливаясь ни на секунду. И она была идеальной. Дикая, рваная и праведная. Панк-рок, триумф "Белой силы" в звуке. Она передавала именно те чувства, которые я испытывал, и говорила все, что я хотел сказать. Она трясла головой, сидя рядом со мной, и подпевала музыке. И меня тоже завела. Когда она в следующий раз протянула мне бутылку, я залпом осушил ее прямо на красный свет, едва увернувшись от "Чарджера", который посигналил и вильнул в сторону в последнюю секунду. До места назначения оставалось два квартала. За квартал до него мы увидели, что на Мэйн-стрит пробка, и я свернул налево, на боковую улочку, и поехал к следующему перекрестку. Там тоже было не проехать. Она убавила музыку, пока я искал место для парковки. Единственный свободный бордюр был обозначен красным цветом.
- Пусть все горит, – сказал я, въезжая на парковку.
Она смотрела на меня. Я чувствовал на себе ее взгляд, и в нем был какой-то смысл. Как будто у меня был какой-то ответ. Или как будто я был ответом на вопрос, который она задавала себе уже давно. Я заглушил двигатель и сделал очень глубокий вдох, наполнивший тишину, в которой только что звучал Nordic Thunder. Пока я вытаскивал ключ из замка зажигания, она положила одну руку мне на бедро, а другой схватила меня за щеку и развернула к себе.
- Джимми Джей, – промурлыкала она, когда я хрустнул костью, способной расколоть Форт-Нокс. – А теперь, пожалуйста, дай мне оружие.
Я всегда задавался вопросом, каково это – трахаться в последний раз, зная, что это может быть последний раз в твоей жизни: будь то падение метеорита, вторжение армии, ядерная бомба или что-то еще. Станет ли этот последний секс квинтэссенцией и кульминацией всего, что у тебя было или о чем ты мечтал? Сосредоточится ли вся твоя растраченная впустую сексуальная энергия в этот момент, как лазерный луч, и приведет ли это к самому мощному взрыву в твоей жизни? Мы пошли в подсобку. И там, в окружении моего арсенала на случай Армагеддона, я хочу сказать вам, что все так и было, и даже больше. Мы трахались так, будто завтра не наступит, – в основном потому, что завтра, скорее всего, не наступит. И если судить по ее закатившимся глазам, крикам и судорожным вздрагиваниям, она кончила так же бурно, как и я. Пятнадцать минут спустя мы, пошатываясь, вышли из подсобки обратно в мир. Она выглядела потрясающе в своем траурном платье, из-под которого торчали ремни с патронами, с М-15 в руках. Черные каблуки, развевающиеся волосы и полуавтоматическое оружие, чувак. Ей не хватало только фуражки со свастикой и нацистской эмблемы на трусиках, и я был бы ее навеки.
- Ты когда-нибудь назовешь мне свое имя? – спросил я ее.
- Когда придет время, ты его узнаешь, – ответила она, вставляя новую обойму. – А теперь давай прикончим этих ублюдков.
С этим не поспоришь.
Причина затора на дороге стала ясна, когда мы свернули за угол и перед нами предстали башенки мечети. Машины не только заполонили всю дорогу, насколько хватало глаз, но и тротуары были забиты обезумевшими от страха пешеходами. Я направился прямо в центр пробки, лавируя между машинами. Это был самый прямой путь, и она последовала за мной. Мы шли с оружием наперевес. Горстка зевак, попавшихся нам на пути, убралась с дороги, как только увидела, что у нас в руках. В конце ряда машин на дороге людей было меньше. Всего несколько человек преграждали путь. Все они были белыми. И все вооружены. Те, кто опередил нас, знали, что сегодня тот самый день. Никто из них не смотрел в нашу сторону. Все целились в мечеть. И тут я увидел кольцо неверных с автоматами, направленных прямо на нас.
Наверное, я не осознавал, сколько ненавидящих белых, вооруженных до зубов чернокожих "пантер" уже живут здесь, в городе, – озлобленных и готовых защищать всех ближневосточных песчаных ниггеров, которых мы впустили, когда Дядя Сэм пригласил всех террористов мира прямиком в свою либеральную сладкую попку. Я привык к протестам представителей второго лагеря, которые блеяли:
"Но вы нас не понимаете!"
Пока неустанно работали над тем, чтобы подорвать нашу систему изнутри и уничтожить нас. Но совсем другое дело – увидеть сорок стволов, направленных прямо на тебя. Сорок враждебных взглядов, устремленных на тебя. Я пожалел, что не пристрелил того ниггера в винном магазине. Потому что у него были точно такие же глаза. Если бы он был вооружен, я бы уже был трупом на Эльдорадо. Я в этом не сомневался.
- Черт возьми, началось! – рассмеялась она у меня за спиной.
Я едва слышал ее из-за шума. Между линией белых христиан и ордой язычников, кричавших друг на друга, было добрых тридцать ярдов свободного пространства. Машины, оказавшиеся между ними, уже давно не сигналили: в большинстве из них не было ни водителей, ни пассажиров, которые сбежали с линии огня. Они думали о страховке на случай пулевых ранений. А все вокруг выбирали сторону. Люди показывали мне символы "Власти белых". Показывали средний палец. Проклинали меня. Начали скандировать восемь разных вещей одновременно, только некоторые из них были на английском. У меня в голове все смешалось. И тут толпа расступилась слева от меня. И в образовавшуюся брешь между нами ввалилось это мертвое транссексуальное нечто. Я не мог сказать, черное оно или белое, потому что единственным цветом, который я видел, был красный, забрызгавший его с ног до головы. У него была длинная борода и короткое платье, большие сиськи и широкие плечи. Оно тащило за собой плакат, на котором радужными буквами, только что забрызганными кровью, было нацарапано "ПОДЕЛИСЬ СЧАСТЬЕМ". Но как только оно посмотрело на меня, я понял, что это точно конец света.
Он повернулся ко мне спиной, вперил пустой взгляд в толпу исламистов, снова оглянулся. Как будто не мог вспомнить, на чьей он стороне. Хотя, честно говоря, он не принадлежал ни к одной из сторон. Если у нас с этими гребаными мусульманами и было что-то общее, так это то, что никто из нас не был фанатом педиков. Они были самыми одинокими из всех. Потому что не было ни Бога, ни религии, о которых стоило бы упоминать, и которые признавали бы, что имеют к ним какое-то отношение. Когда он наконец побрел в нашу сторону, я выдвинулся вперед, держа "Урсулу" наготове. Как только я сделал шаг вперед, он набросился на меня, словно я был единственным человеком в его мире. И когда я прицелился, мне показалось, что я одним выстрелом уничтожу все до последней ничтожной песчинки во всей человеческой расе, к которой я не хотел иметь никакого отношения. Это было самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывал. Я нажал на спусковой крючок, и мир взорвался от выстрелов еще до того, как он/она/оно исчезло из виду, разлетевшись на куски. Я услышал, как пуля просвистела у меня над ухом, и расхохотался, стреляя в ответ. Я сосредоточился на "пантерах", стоявших прямо перед дверью. Я видел, как один из них рухнул, разрубленный пополам. А дюжина других бросилась врассыпную, паля из всех стволов. И тут в моей груди образовалось восемь пулевых отверстий. Не спереди. Сзади. Я рухнул на асфальт, на этот раз без ремня безопасности. Я упал лицом вниз. Мир погрузился во тьму.
Очнулся я уже на земле, под ясным голубым небом, усыпанным пушистыми белыми облаками. Но со всех сторон на меня надвигались большие темные зловещие тучи, ползущие по небу. Боль была невыносимой, а шок – как наркотик, который помогал лишь наполовину. И тут надо мной склонилась моя фетиш-королева, все еще с дымящейся М-15 в руках. Она приложила раскаленный ствол к моей второй щеке, чтобы я повернулся к ней. Убедилась, что я полностью сосредоточен на ней.
- Спасибо за оружие, тупой фашистский мешок с дерьмом, – сказала она. – И нет, тебе не нужно знать мое имя.
И тут она нажала на спусковой крючок. И я исчез. Отправился прямиком к Иисусу, или Одину, или к кому-то еще, кто наконец-то вручит мне заслуженное вознаграждение. Хотя, кажется, это займет целую вечность. Как я и говорил: конец света – это то, каким ты его представляешь. Но, честно говоря, я чувствую себя немного обманутым. Ни рая, ни чего-то еще. И, боже всемогущий, как же там жарко.
Улица была неоновым кошмаром, дешевым "Диснейлендом" разврата, по которому Марси топала в армейских ботинках. Было холодно – по крайней мере, для Калифорнии, с океана дул холодный ноябрьский ветер, – и в своем длинном до щиколоток пальто из меха крысятины она чувствовала себя наименее обнаженной женщиной на стрип-стрит.
Повсюду вокруг нее, в стриптиз-клубах, секс-шопах и кинотеатрах, были развешаны плакаты с красивыми бесстыдными женщинами в нижнем белье или без него, причем самые откровенные из них прикрывали свои соски собственными руками или чьими-то еще. Только три из них были ее.
Это дало ей понять, какое место она занимает в пантеоне сексуальности, если не больше. И ее рейтинг был довольно высоким, если верить голодным хиппи, которые делили с ней тротуар.
- Привет, детка. Привет, деткаа-ааа. Ты хорошаа-ааа, – засветился тощий черный нарик на углу в винный магазин.
Он не был сутенером, но она уверена, что он мечтал быть им. Она видела блестящие знаки доллара в его глазах.
- Ага, – сказала она. – Так что еще новенького?
Он рассмеялся так, словно это было самое смешное, что он слышал за весь вечер, хотя она могла поспорить, что он смеялся так постоянно. Она попыталась представить его до того, как его идеализм улетучился, если он вообще когда-либо у него был. С другой стороны, ее собственные идеалы в последнее время тоже были не слишком хороши.
"Сострадание, детка", – напомнила она себе. Здесь все страдают. Сегодняшняя ночь, как ничто другое, была посвящена состраданию.
В другом мире все сложилось бы по-другому. В ее мечтах, несомненно, так и было. В своих мечтах она хранила свое сердце нетронутым и позволяла своим мыслям течь свободно.
Но сегодня вечером красный свет был против нее, поэтому Марси закурила, пока ждала, когда можно будет перейти дорогу, и холодный ветер задул три спички, прежде чем она, наконец, зажгла их. У нее осталось всего две пачки спичек и пять сигарет, чтобы продержаться до утра, пока какой-нибудь состоятельный джентльмен или леди не раскошелятся и не подарят ей еще один день в раю. Это был совсем не тот Сан-Франциско, о котором она мечтала. Но, черт возьми, она получила то, что получила.
К лету 1969 года, когда Марси добралась до мировой столицы свободной любви, сексуальная революция уже сходила на нет. Она проделала путь в тысячу миль, чтобы сбежать из Милуоки, штат Висконсин, от легионов невежественных мужчин с короткими стрижками и жеманных христианских дамочек с копнами волос, которые называли ее шлюхой только за то, что она любила трахаться и не стыдилась этого. В 1967 году, когда на самом деле наступило "лето любви", ей было всего 16. Ей предстояло проучиться еще два года в старшей школе, прежде чем она смогла бы вырваться на свободу. Но она следила за новостями о зарождающейся там бунтарской молодежной культуре и, что еще важнее, слушала музыку, доносившуюся из этой мекки: The Grateful Dead, Quicksilver Messenger Service, "Я чувствую, что готов умереть" группы Country Joe and the Fish. Особенно ее заинтриговали Дженис Джоплин из группы Big Brother and the Holding Company и Грейс Слик из Jefferson Airplane: одна откровенно кричала о своей неприкрытой любви и страсти самыми мощными словами, какие только можно подобрать, а другая была таинственной колдуньей, которая говорила загадками, но выражала свою силу не менее ясно.
Марси не знала, кем она хочет быть – спорный вопрос, учитывая, что она не могла спеть ни одной ноты, – но она знала, где хочет быть. Там, где кипит жизнь. Там, где можно изменить мир. Поэтому в понедельник после выпускного она собрала рюкзак с узором пейсли, взяла пару самых модных нарядов, стащила у отца 137 долларов, написала прощальную записку и отправилась на запад. Первым же парнем, который остановился, оказался владелец новенького фургона "Фольксваген" с наклейкой на бампере "Бензин, трава или задница – никто не ездит бесплатно". Его звали Дьюи, и это имя как нельзя лучше подходило к его глазам, когда она села на пассажирское сиденье. Даже его длинный лохматый хвост стоял колом.
- Ух ты, – сказал он. – Ты похожа на Джейн Эшер. Или на ту кинозвезду, Шэрон Тейт. Тебе кто-нибудь такое говорил?
- Нет, с тех пор, как я позавтракала, малыш.
Она сама удивлялась, как легко с ее губ срываются эти дерзкие слова.
- Так куда ты направляешься?
- А куда направляешься ты? – спросил он с похотливой ухмылкой.
- До самого Сан-Франциско, малыш, – ответила она. – Там будет круто. Хочешь со мной?
И он поехал с ней через всю страну. У нее не было бензина и травы, но было много третьего, и когда он начинал клевать носом за рулем, она запускала руку ему в штаны, и это его взбодряло. Таким образом они преодолели 2173 мили всего за пять дней, и у них было достаточно времени в уютном фургоне, чтобы оно того стоило. Дьюи думал, что поедет в колледж в Нью-Мексико, может быть, вступит в какую-нибудь группу, но она быстро его разубедила. Его родители, конечно, были в шоке. Но если это и была бесплатная любовь, то он хотел еще и еще этого кусочка эпохи Водолея.
Когда они приехали в Хейт-Эшбери во вторую неделю июня, им показалось, что они попали в рай. Там были "Филлмор-Уэст", "Авалон-Боллрум". Все их любимые группы выступали каждый вечер. А на улицах было полно колоритных персонажей, психоделического искусства, плакатов с протестами, митингов и пикетов, куда ни глянь. Глядя на все это, можно было подумать, что война во Вьетнаме вот-вот закончится. Что женщины и меньшинства действительно добьются равных прав. Что можно отвернуться от Мэдисон-авеню и военно-промышленного комплекса и жить более простой, одухотворенной и свободной жизнью, не погрязнув в устаревших догмах и узколобости. Но вскоре они поняли, что не единственные, кто приехал сюда без плана. Потому что плана не было. Была только мечта. И на каждого мечтателя, которому удавалось попасть хотя бы на один из проходящих концертов, приходилось по шестьсот тех, кто просто слонялся без дела в отчаянной надежде раздобыть еду, уговорить кого-нибудь пустить их переночевать у себя и продержаться до тех пор, пока они не сдадутся и не вернутся в родительский дом в Огайо, или Вермонте, или откуда они там приехали. Марси и Дьюи удавалось находить места для ночлега, пока они присматривались к обстановке. Но эти места находились во все более пугающих районах. Вскоре они стали проводить больше времени в Тендерлойне, чем в Хейт-Эшбери, наблюдая за тем, как представители среднего класса ищут проституток в женском обличье или без него, по пути на порнографические шоу и в "сисько-бары" и обратно. Марси была Марси, и ей не потребовалось много времени, чтобы завести друзей или кого-то вроде них. Во всех социальных кругах был неутолимый спрос на красивых женщин, и она определенно входила в их число. Их часто приглашали на вечеринки, в том числе на оргии, где она сначала отдавалась безудержно, а потом стала более разборчивой: она училась, с кем, как и когда трахаться, чтобы закрепиться в новом кругу. И не то чтобы Дьюи не с кем было переспать. Просто не так часто, как она.
Она устроилась на неполный рабочий день в модном музыкальном магазине – не то чтобы это приносило большой доход, но все же помогало сводить концы с концами – и познакомилась с кучей музыкантов, которые пробивались в мир шоу-бизнеса. Казалось бы, это было хорошо и для Дьюи, ведь он неплохо играл на бас-гитаре. И она искренне за него болела.
Проблема была в том, что он играл не так уж хорошо. Не настолько хорошо, чтобы выделяться в этой невероятно конкурентной среде, где оригинальность была ключевым фактором. Хуже того, он по-прежнему считал себя ее бойфрендом. Вот тогда-то между ними и начались странные отношения.
- Дьюи, что ты вообще понимаешь под "свободной любовью"? – возмущалась она во время одной из их все более частых ссор. – Я приехала сюда, чтобы познавать мир, набираться опыта и расти. А не для того, чтобы ты тянул меня вниз.
- А я приехал сюда, чтобы быть с тобой, Марси! – огрызнулся он. – Вот чего ты не понимаешь!
- О, малыш, – сказала она, прижимаясь к нему. – Я ведь сейчас с тобой, правда?
Затем она лизнула его за ухом, от чего у него всегда подкашивались ноги, и они снова опустились на его грязный матрас, чтобы заняться быстрым сексом, который был скорее грустным, чем радостным. После того как она обняла его, а по его щекам текли слезы, он пробормотал:
- Я думал, мы приехали сюда, чтобы изменить мир. Но мир просто меняет нас. И мне это не нравится.
Она кивнула, отвернулась и зажгла ароматическую палочку, беспомощно думая о том, что в мире не хватит ни сандалового дерева, ни масла пачули, чтобы избавиться от вони в этом фургоне. И хотя ей было больно это признавать, именно тогда она поняла, что их отношения подходят к концу.
"В следующей жизни повезет больше", – подумала она.
И поймала себя на том, что желает, чтобы следующая жизнь наступила как можно скорее. Потому что эта действительно начинала казаться отстойной.
Шли недели, и у него не было ничего, кроме денег, которые он все чаще выпрашивал у родителей, а их терпение подходило к концу. Тем временем она обнаружила, что стриптиз – отличный и простой способ быстро заработать наличные. И когда появилась возможность сняться в паре сцен с некоторыми дамами, она собиралась получать по 100 долларов за пятнадцатиминутный секс с Митци или Дарлой. Она уже не делала это бесплатно.
На следующий день после того, как она нашла свою собственную квартиру и отыграла потрясающий "концерт" с барабанщиком из Ultimate Spinach и экстрасенсом-целителем по имени Вауза Маджер, на который он не был приглашен, Дьюи нашел иглу на парковке вместе с группой других лузеров-наркоманов. И на этом все закончилось. Теперь он нуждался в ней по всем статьям. А она просто не могла этого ему дать.
В тот день, когда они расстались – 9 августа, за неделю до того, как Вудсток устроил последний грандиозный концерт "поколения цветочной энергии", – Шэрон Тейт была найдена убитой. Вернувшись домой, Марси увидела статью на первой полосе, приклеенную скотчем к ее двери, с перечеркнутым именем Тейт и ее собственным на его месте. Под ней он нацарапал:
"ТЫ МЕРТВА ДЛЯ МЕНЯ".
И это был последний раз, когда они разговаривали.
Прошло уже пять месяцев с тех пор, как они встретились, и почти три месяца с тех пор, как они виделись в последний раз. Но когда она услышала, что он выступал с домашней группой в каком-то притоне под названием "Запевала", она решила, что обязана ему хотя бы этим.
Что, в конце концов, привело ее к двери барака. На маленькой табличке перед входом было написано:
СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ!
"ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ"!
В билетном киоске лысеющий тролль собрал с нее 3 доллара. Он облизнул губы, отдавая ей сдачу, и позволил своему взгляду задержаться на ней слишком долго. Довольно стандартное поведение отвратительного мужского шовиниста. Она закатила глаза и вошла внутрь. Сначала она не была уверена, что это то самое место. Бармену было не меньше 60 лет, и он держался с грубоватой непринуждённостью портового грузчика. Трое хихикающих стариков, восседавших за барной стойкой, были такими же древними, как и сам бар. Это место больше походило на клуб ветеранов боевых действий в Милуоки, где служил её отец, чем на всё, что она видела с тех пор, как переехала в район залива Сан-Франциско. Но потом помещение расширилось, и она увидела постеры с чёрно-белыми изображениями, украшавшие стены из тёмного дерева: "Мистер Натурал", "Продолжай в том же духе", обязательный светящийся в темноте символ мира. Было очевидно, что владельцы этой дыры поняли, что никто больше не хочет слушать Бенни Гудмена, и пошли на несколько дешёвых уступок, чтобы привлечь хиппи, без которых они не смогли бы удержаться на плаву. Но это не отменяло того факта, что это место было довольно жутким. Она почти ощущала вкус истории, и он был неприятным. Быстро взглянув на часы, она увидела, что уже без четверти одиннадцать. Она решила, что продержится минут десять, а потом уберется восвояси, в страну, где жизнь чуть более сносная. И тут на сцене появилась группа. Четыре щелчка барабанной палочки в темноте, а затем оглушительный звук: половина мощного аккорда, половина заранее записанного атомного взрыва, и на стене за сценой внезапно появляется проекция грибовидного облака над Хиросимой. Внезапно она увидела музыкантов "Черного солнца" в стробоскопических силуэтах. Высокий худощавый вокалист раскачивался у микрофона, который держал в одной руке. Не то чтобы он был красавцем, но всё же притягивал взгляд. Гитарист и органист по обе стороны от него тоже не отличались красотой. Но ноты, которые они брали, накладывались на гипнотический ритм, задаваемый барабанщиком, чьё лицо оставалось скрытым под завесой сальных волос. И, конечно же, на басу играл Дьюи.
Он уставился в пол, отбивая замысловатый ритм, который совсем не походил на сан-францисский. Скорее на лос-анджелесский. Больше на гребаные The Doors, мрачные и угрюмые. Но неплохо. Это соответствовало ее настроению: мир и любовь не оправдали ее ожиданий.
- Молодец, Дьюи, – тихо пробормотала она. – У тебя хорошо получается, малыш. Молодец.
На открытой танцплощадке было человек сорок. Они парили в воздухе, как подводные существа, под стробоскопическим светом. Люди не танцевали вместе. Они танцевали вокруг друг друга. Иногда смотрели друг другу в глаза, но чаще были погружены в свои мысли.
Марси не была склонна к осуждению. Она тоже любила хорошенько накуриться. Погрузиться в свой собственный мир. Позволить духу вести ее. Но в лицах людей, круживших вокруг нее, было что-то пустое, с отсутствующим взглядом, и это только усиливало мрачную атмосферу "Запевалы". Это были люди, оступившиеся на задворках маргинальности. Отбросы контркультурной революции, в большей степени наркоманы, чем психоделики. Падальщики, у которых не осталось ничего, чем можно было бы питаться. Самые потерянные из потерянных. Уже во второй раз ей захотелось уйти. Но музыка была мощной и с каждой секундой становилась все сильнее. И, как в случае с надвигающимся крушением поезда, ей хотелось увидеть, что будет дальше. Это определенно была не самая странная сцена, на которой она когда-либо оказывалась, и, если повезет, не окажется в будущем. Она гадала, у кого бы стрельнуть косячок. По пути к сцене она начала высматривать потенциальных подозреваемых. Чем дальше она продвигалась, тем жарче становилось в зале от немытых тел, поэтому она распахнула куртку, обнажив обтягивающее розовое бархатное мини-платье. Это был один из любимых нарядов Дьюи, и она не знала, то ли это было сделано для того, чтобы его позлить, то ли в качестве награды. Но платье сияло в полумраке и переливалось всеми цветами радуги. Одно можно было сказать наверняка: оно было создано для того, чтобы его заметили. Солист первым заметил ее, многозначительно приподнял бровь, но тут же вспомнил, что пора петь. Он бросил взгляд на Дьюи и понимающе ухмыльнулся. А потом наконец запел:
- Сегодня темно,
Как зимой без любви.
Все звезды, с которыми ты пришел сиять,
Не сверкают над головой.
И, о, твое разочарование
Сидит на тебе как влитое.
То, что так легко дается,
Вызывает тошноту
Зимой без любви.
Пока звучал этот куплет, она почувствовала, как толпа слегка подтолкнула ее сзади.
Они медленно продвигались к сцене, завороженные пульсирующим ритмом и его богатым, глубоким баритоном. Она тоже начала двигаться в такт опьяняюще убедительному ритму. И когда пузатый мужчина с землистым лицом в пиджаке в стиле Неру протянул ей косячок, она с благодарностью взяла его, сделала затяжку и вернула обратно. Он кивнул, не улыбнувшись, и снова перевел взгляд на группу. Когда она выдохнула, было уже слишком поздно.
Внезапно комната, казалось, начала вращаться во всех направлениях одновременно, и у нее перед глазами все поплыло. Ее мозг и пол превратились в грязь, а стробоскопические огни, похожие на пульсары, тупо вспыхивали внутри.
- Оо-ооо, не-ееет, – пошел голос.
И она еле узнала его, как свои собственный, когда "ангельская пыль" вступила в силу. Она не знала, что это такое, но она знала, что оно делает, как успокоительное слону.
Она отшатнулась, словно собираясь упасть, но напор тел удержал ее в вертикальном положении, руки и ноги, связанные резинками, были практически бесполезны, а ее затуманенный взгляд устремился на сцену.
И теперь Дьюи смотрел на нее, его лицо менялось по мере того, как мир шел наперекосяк, его глаза были черными дырами, которые время от времени вспыхивали красным, как мясо, с периодичностью включения/выключения. Его акулья пасть расползлась по щекам в ухмылке, слишком широкой для понимания, рыбье брюшко крем-окуня изгибалось и корчилось в причудливых волнообразных движениях.
И когда его приглушенные басовые ноты пробирали ее до костей, она почувствовала зов стен, пола и потолка, столь же явственный, как и слова, которые сейчас распевала группа.
- Все вы, кто потерялся,
Принадлежите нам
Все вы, кто потерялся,
Принадлежите нам.
Что-то сжалось у нее в животе, похожее на менструальные спазмы, только сильнее и, казалось, дальше. Она смутно почувствовала, как по ее ногам потекла влага, и не была уверена, мочится она или у нее идет кровь. Чья-то рука поддерживала ее за правое плечо. Его пальцы стекали по ее пальто спереди, как жирный воск.
И ее влагалище наполнилось чем-то толстым, как член, без малейшего удовольствия.
Изнутри.
- Все вы, заблудшие
Принадлежите нам
Зимой без любви.
Марси закричала, когда ее внутренности выползли из самых сокровенных нор в комнату, слепо извиваясь, как червь на звук. Она почувствовала, что ее опустошает, снова закричала и отшатнулась назад, к стене из тел.
Но они тоже уже таяли. Тела обвисли, с лиц стекала жидкость. Буйабес из гнилой нищеты, в конце концов сдавшийся единственному месту, которое его приняло. Эта адская дыра и "Черное солнце" – вот что с ним стало. Теперь она знала, почему они были местной группой. Марси упала на тело блондинки с выпученными глазами, которые расползались в разные стороны. Ее скользкая рука коснулась щеки Марси, а затем растворилась в полу.
Затем на нее обрушилась атака соло-гитары, и каждая грубая нота высоких частот впивалась в ее плоть, словно заклепка. Гитара пыталась пригвоздить ее к полу, но Марси изо всех сил ползла вперед, черпая силы в ярости.
"Я не умру вот так".
Следующее тело, которое она встретила, уже превратилось в жидкость, остался только череп, который раскрошился, как карамельная оболочка. Марси проползла мимо него, чувствуя, как ломаются ногти, когда она хватается за деревянные половицы, а половицы хватаются за нее. Древние рты с толстыми щербатыми зубами раскрывались, чтобы попробовать ее на вкус, укусить и поглотить.
Она снова закричала: этот вопль странным образом перекликался с атаковавшей ее музыкой. Никогда еще ее голос не звучал так гармонично. И это напугало ее больше всего.
- Другого места для тебя
Не будет.
От тебя не останется
И следа.
Приди и утопись
В своей никчемности.
Давай...
Давай же
ДАВАЙ ЖЕ!
Ну давай же!
Она не могла оглянуться. Она не могла оглянуться. Она не хотела видеть, как ее внутренности расползаются по полу позади нее, неумолимо приближаясь к сцене. Она не хотела видеть триумф в безглазом взгляде Дьюи, когда его собственный темный пупок выполз из задницы и пополз вниз по штанине его дурацких брюк с клешем, пытаясь слиться с ее пупком. И она опорожнялась. Да, опорожнялась. Живот вжался к ребрам и позвоночнику, все больше и больше ее внутренностей сжималось, а потом выплескивалось из ее лона в зал. Она не сомневалась, что умирает. Вопрос был только в том, где это произойдет. До двери было на триллион больше, чем 2173 мили, но она узнала ее, когда увидела, проползая мимо бара, где завсегдатаи "Запевалы" каркали, как стервятники, – они уже видели все это раньше. Они делали ставки на то, как далеко она зайдет. Их глаза были черны, как сатанинский уголь. Но она не собиралась возвращаться. Она двигалась вперед, делая шаг за шагом. Музыка все еще гремела, но уже отдалялась, когда мимо проехал разъяренный таксист, сигналящий так, будто это был глас Божий, говорящий:
"Ты знаешь, кто ты, ты знаешь, кто ты".
У двери не было тролля. Не было платы за вход. Она увидела фары, услышала голоса сквозь парящую прямоугольную плиту, и мили превратились в дюймы, а потом и вовсе исчезли...
И ее легкие тянули все еще бьющееся сердце все ниже и ниже, в темноту...
А потом появился свет. Удивительный свет. Свет, о котором она могла только мечтать. Ее лицо покоилось на зеленой-презеленой траве. Каждая травинка сияла в теплом звездном свете. Бескрайняя светящаяся равнина. Пара копыт замерла всего в дюйме от ее лица.
- Эй, – раздался голос. – Теперь все в порядке. Все в порядке.
Она моргнула, подняла голову и перестала дергаться, когда волна черного оцепенения схлынула.
- Что? – спросила она у сатира, нависшего над ней.
Он был без рубашки, волосатый, совсем не страшный, с козлиным психоделическим блеском в глазах, которые с первого взгляда полюбили ее, приняли и узнали, несмотря на его растрепанные волосы и огромные ветвистые рога.
- Ты же не хочешь туда возвращаться, – сказал он. – Ты пришла не за этим.
Марси покачала головой, чтобы прийти в себя, а не в знак несогласия. Где-то вдалеке затих последний стон "Черного солнца". Как будто его и не было. Как будто он вообще ничего не значил.
- Где я? – спросила она.
- Там, где ты всегда хотела быть, – ответил он. – И все, что тебе нужно сделать, – это отпустить себя.
- Верно, – она беспомощно разрыдалась.
- Отпусти свои привязанности.
- О боже...
- Прости себя.
В горле сдавило.
- Мне так жаль, что я причинила ему боль...
- Ох, милая. Это случается. Просто не делай этого больше, если можно, – сказал он. – Со временем у тебя всё получится, ладно? Для этого и дана нам целая жизнь. Жизнь за жизнью, жизнь за жизнью, жизнь за жизнью.
- О БОЖЕ! – воскликнула она, когда её связь с миром, с измерением, которое она когда-то знала, оборвалась.
Но её сердце осталось с ней. Её душа цела.
- Там, в прошлом, на то, чтобы создать мир, о котором ты мечтаешь, могут уйти десятилетия или даже столетия, – сказал он. – Но здесь это происходит уже сейчас, навсегда. Вот куда ты идёшь. Вот где всегда была твоя лучшая часть, твоя душа. Мы все знаем, какая ты крутая, какая ты добрая и какой прекрасной ты всегда будешь, даже если вернёшься в уродливом обличье. Потому что так устроена игра.
- Так где же вечеринка? – спросила она, ухмыляясь, когда он помог ей подняться на ноги.
- Здесь, наверху, – ответил он. – И, думаю, тебе там понравится. Ходят слухи, что ты просто ходячая бомба.
- Можешь не сомневаться, малыш, – промурлыкала она ему на ухо.
И показала язык. От этого зрелища у него подкосились ноги. И зима снова сменилась летом.
Уважаемый профессор – гребаный – Мейнард Уиллс...
Ух ты! И ого-ГО-ГО!!! Спасибо вам за ваше безумно синхронное сообщение с запросом. Должен признаться, я понятия не имею, как и почему вы вытащили мое имя из своей шляпы загадочности, учитывая, что вокруг миллионы медиа-фанатов и помешанных на конспирологии, из которых можно выбирать. Не то чтобы я когда-либо записывался с таким дерьмом.
Но вы выбрали как нельзя более удачный момент, так как шансы 50 на 50 или даже хуже, что это может быть моя последняя чертова ночь на земле. И, учитывая характер обсуждаемой темы, я думаю, что это в порядке вещей.
Пути мироздания неисповедимы.
И это еще не все.
Как оказалось, да, мне есть что сказать о вашем "Безглазом", хотя (как вы увидите) я мог бы описать его несколько иначе. Скажем так, я его хорошо знаю. И он знает меня намного лучше, чем мне хотелось бы. Никогда еще так хорошо, как сейчас.
Большая часть прилагаемого, по воле судьбы, является частью того, над чем я работал в течение последних нескольких недель, в промежутках между завершением последних оставшихся сроков, публикацией моей последней воли и завещания, а также тем, чтобы сказать всем людям, которых я люблю, как сильно я их люблю, и позаботиться о том, чтобы избавиться от зуда в мозгу с помощью такого количества пива, какое могу проглотить. Пока кислота не подействовала.
Вы не поверите, как трудно справиться с мозговым зудом, когда он начинается. Если только вы еще не знаете об этом. А я молюсь, чтобы вы этого не знали.
Пальцы не могут до него дотянуться. На пути стоит череп.
Но вы делаете все, что в ваших силах. Поэтому я вырезаю и вставляю наиболее значимые фрагменты. Как исследователь, я подозреваю, что предоставление моей истории болезни может оказаться полезным. По крайней мере, это дает контекст для того безумного дерьма, которое я собираюсь сказать.
Вопрос, конечно, в том, сумасшедший ли я? И ответ таков: ну, конечно! Спросите любого! Я был странным задолго до того, как появился на свет, – неважно, измеряете ли вы это с точки зрения эмбрионального развития или предполагаете (как и я), что у меня была бесконечная череда прошлых жизней и не менее бесконечная череда будущих. Это то, что дает мне надежду на бесконечность бытия. Я надеюсь, что Бог, или как там его еще называют, поможет мне поделиться тем, что я хочу сказать. И что для вас еще не поздно. Если вы решите опубликовать это, я буду только рад. Но на всякий случай я отправляю копию своей семье и самым близким друзьям. Это последнее, что я хочу сделать. Так что пристегнись, детка! Это займет какое-то время. Надеюсь, у меня все получится.
Я не знаю точно, когда я впервые осознал вибрационные частоты, лежащие в основе всего сущего. Полагаю, это произошло, когда я начал формироваться в околоплодных водах моей матери, постепенно превращаясь из зиготы в эмбрион, а затем в существо с глазами и конечностями, полное нервных окончаний, на пути к детству.
Не знаю, читали ли вы блестящую книгу Станислава Грофа "За пределами мозга" (1985). Но если нет, то вам стоит это сделать. Это, без сомнения, самая умная и понятная книга о природе и эволюции сознания, которую я когда-либо читал. (Гроф – один из основоположников трансперсональной психотерапии и серьезный исследователь психоделиков. Он был современником Терренса МакКенны в те годы, когда еще не было Лири.) В книге много внимания уделяется трудностям, с которыми сталкивается человек в период внутриутробного развития.
Люди склонны считать, что жизнь начинается в ту секунду, когда ты появляешься на свет. Но это еще глупее, чем считать, что жизнь начинается или заканчивается в старших классах. На самом деле мы формируемся в течение нескольких месяцев, прежде чем в зарождающемся мозге появляется первая борозда. И все же мы – пусть и на самом базовом уровне – осознаем происходящее.
(И нет, для протокола: я не выступаю за право на жизнь. В тот момент я был всего лишь куском мяса, который боролся за то, чтобы появиться на свет, как и любое другое существо в этом мире или в любом другом. И у меня получилось! ВОЗДУШНЫЕ ШАРИКИ ДЛЯ МЕНЯ!) Но я точно знаю, что моя мама любила музыку Розмари Клуни и смех студийной аудитории на радио в ток-шоу и игровых программах. Не уверен, что у нас дома уже был телевизор. (Я "зародился" в 1956 году.) Моя старшая сестра была влюблена в рок-н-ролл. В ту эпоху это был звук бунта. Элвис Пресли в моей ДНК.
Поэтому вполне логично, что, когда у меня появились уши, мозг, способный функционировать на минимальном уровне, и сердце, которое могло биться само по себе, я начал воспринимать эти сигналы. Они были не такими громкими, как успокаивающее биение материнского сердца, которое было оглушительным. Но они уже оказывали на меня влияние. А значит, ко мне пробиралась и реклама. Со своими коварными вибрациями. Но об этом чуть позже.
Мое самое раннее воспоминание, о котором я рассказывал в различных интервью на протяжении многих лет, а особенно подробно – в романе "Очистка", – это день, когда крысы полезли по стенам. Я не помню, как выглядела моя детская спальня. Не могу сказать, что показывали по телевизору. (В то время у нас уже был телевизор. Шел 1960 год, и мне было три с половиной года.) И уж точно я не знал, что для моих родителей и сестер это была галлюцинация. Я знал только, что крысы ползали по стенам.
Бесформенные. Веретеноногие. И с острыми зубами. Черные жемчужные глаза блестели. Стрекотали, опускаясь все ниже.
Они обрушивались, как проливной дождь, смывая стены по обе стороны. Не падающие на меня с потолка – я не помню, что такое потолок, – но с бесконечным натиском, как у М.К. Эшера. От десятков до сотен тысяч. Не просто льющиеся, а скапливающиеся подо мной. Как будто меня захлестнул водоворот голода.
И я помню, как кричал. Не просто кричал, детка. Не "ВААААА! Мой подгузник испачкался!" Или "ВААААА! Ты сказал "нет", и мне это не нравится!"
Это был мой первый опыт настоящего ужаса.
Я помню, как мой отец схватил меня на руки и выкрикивал слова, которых я не понимал. Но я знал, что он тоже был напуган. Наши частоты совпадали.
Потом я был в ванне, и мои мама и папа были рядом, они поливали меня кубиками льда, а холодная вода лилась рекой. Чтобы сбить мой жар. У меня начался лихорадочный бред. Я все кричал и кричал. Тело охватил нарастающий холод.
И вот в чем дело: как только крысы попадали в воду, они исчезали. Не растворялись. Просто переставали существовать.
Затем лихорадка проходила, и они переставали приходить.
Это был настоящий опыт "Лестницы Иакова". И впервые научил меня различию между моим внутренним и внешним опытом.
Кто-то может сказать, что это о разнице между бредом и фактом.
Что касается меня, то я позволю себе с этим не согласиться.
В последующие детские годы я воспринимал все, что окружающий мир предлагал мне. Я влюбился в мультфильмы, которые приносили мне радость, веселье и хаос. В мультфильмах могло произойти все, что угодно, и обычно так и происходило. Багз Банни и Даффи Дак правили моим миром. Старые добрые короткометражки Макса и Дэйва Флейшера "Попай". Эти эмоции не прошли для меня бесследно. Это мой спасательный круг и по сей день.
В те времена новости подавались в сером, грохочущем тоне. "Голос власти" принадлежал мужчине. Он был стар. Носил дурацкий костюм с галстуком. Снимали его в черно-белом формате, но на экране он был полностью белым. (При этом, живя в пригороде Милуоки, штат Висконсин, в Уэст-Эллисе, я никогда не встречал никого, кроме белых, так что у меня не было возможности сравнивать.) В основном я думал о том, что а) ни слова из того, что они говорили, я не понимал и б) это меня не успокаивало. Если это и был весь мир, то мне он не нравился. Это было неприятно, это точно. Мне хотелось либо уйти из комнаты, либо умолять их вернуться к мультикам.
Но однажды в субботу днем, где-то между "Флинтстоунами", "Джетсонами" и "Топ Кэт", вернулась пугающая частота в виде рекламы ночного киношоу доктора Кадаварино.
Монстром в рекламе был Франкенштейн.
И в моей душе снова завелись крысы.
Я не знал, кто такой Борис Карлофф. Но что-то в его приплюснутом черепе, в его глазах, полных ужаса, в его шаркающей походке повергало меня в панику. Это была частота, которую я слишком хорошо знал и почти забыл, пока не наступил тот самый момент.
Я с криком выбежал из комнаты с телевизором в столовую, отчаянно зовя маму. В комнате было темно, шторы были задернуты. Мамы нигде не было.
Когда по скрипучей лестнице в подвал загрохотали шаги, я, дрожа от страха, спрятался под столом, пока мама не вытащила меня оттуда, не утешила и не сказала, что фильмы про монстров под запретом. Но, конечно, я вкусил этот плод. Первым фильмом ужасов, который я посмотрел целиком – в полном одиночестве, в преклонном возрасте шести лет, – была научно-фантастическая классика 1953 года "Вторжение с Марса". И, конечно, он напугал меня до полусмерти. Мысль о том, что космические существа приземлились на поле за домом маленького мальчика и создали воронки из космического зыбучего песка, которые могут затянуть тебя и превратить в инопланетянина, а то и хуже – сделать то же самое с твоими родителями, – это был настоящий кошмар. И я впервые всерьез усомнился в авторитетах. Но главное – это музыка. Музыка, специально написанная для того, чтобы вызывать страх и ужас. До этого самой жуткой музыкой, которую я слышал, был "Танец фей из "Сливовой страны" на уроке музыки (такой урок действительно преподавали в начальной школе). И он мне очень нравился. Но это было что-то другое. По-моему, тогда я впервые услышал терменвокс – первый электронный инструмент до появления синтезатора Moog. От его неземных глиссандо и вибрирующих пассажей у меня мурашки бежали по всему телу. Я понял, что эта музыка меняет частоты моего мира. И предположил, что то же самое происходит и с миром в целом. С этого момента я подсел на фильмы ужасов. Я смотрел все, до чего мог дотянуться. И быстро научился отличать по-настоящему страшные фильмы от смехотворно глупых. Но и те, и другие были прекрасны. Они позволяли взглянуть на ужас со стороны и осознать, что бояться не обязательно. Что в каком-то смысле фильмы ужасов так же забавны, как мультфильмы. И к тому времени, когда группа The Beach Boys использовала терменвокс в песне "Приятные вибрации" в качестве фирменного жизнеутверждающего звука, я уже чувствовал себя вполне интегрированным.
Потом, когда мой отец устроился на работу в Госдепартамент, мы переехали в Буэнос-Айрес, Аргентина. И там произошло несколько событий, которые изменили мою жизнь. 1) Я стал свидетелем настоящего насилия и смертей, в основном от рук авторитарного режима, при котором даже дорожные полицейские ходили с автоматами. Я видел, как на моих глазах людей забивали до смерти. Видел, как реки крови текли по ступеням футбольного стадиона после беспорядков, вспыхнувших из-за ничьей в матче между соперничающими командами "Ривер" и "Бока Хуниорс", на который я надеялся попасть в свой день рождения, но, к счастью, не попал. Это стало для меня глубоким потрясением. Теперь я знал, что смерть реальна, потому что чувствовал запах крови и видел пулевые отверстия. Ужас был не просто фантазией. Это был реальный факт. И это могло случиться со мной, если бы я не был начеку. 2) Я открыл для себя психоделическую музыку. Сначала я купил свой первый в жизни альбом – "Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера" моей любимой группы The Beatles. "Бенефис мистера Кайта", "С тобой и без тебя" и "День из жизни" – эти композиции изменили мой мир, наполнив его звуками, которые, по признанию самого мира, никогда раньше не звучали. Потом я подружился с парнем по имени Дональд Хант, чей старший брат присылал посылки из Беркли, штат Калифорния, – центра движения хиппи. Внезапно на меня обрушились "Возвращение сына гипнотического чудовища" Фрэнка Заппы и группы The Mothers of Invention, колдовское пение Грейс Слик в песне "Белый кролик" и "Мыльная пена" группы Jefferson Airplane и – самое главное – ни с чем не сравнимый психоделический бред Джими Хендрикса на гитаре, который навсегда изменил представление о том, на что способны шесть струн и кусок дерева. 3) Это привело к покупке моей первой электрогитары: копии Stratocaster с узором "солнечные лучи", которая висела в витрине музыкального магазина. Я потребовал, чтобы родители купили ее для меня. Чтобы я сам мог пойти по этому пути. И вот что самое забавное. Они купили ее для меня. Я никогда в жизни не был так рад. Мы принесли ее домой. Подключили к стереоусилителю. Но поскольку усилитель работал от 120 вольт американского тока, а трансформатор, который его адаптировал, работал от аргентинских 220 вольт... меня ударило током, как только я коснулся струн. Я застыл на месте, пока меня пронзало неподходящее напряжение. Парализованный. Меня трясло, как желе на пружине. Мир стал белым, задрожал и исчез. В этот момент – впервые в жизни – я перестал быть собой. Я был чистой энергией, выплескивающейся в крике. Разум отключился. Тело почти не имело значения. Моя сестра Рини – единственная, кто был в комнате, – решила, что это самое смешное, что она когда-либо видела, пока не поняла, что я, возможно, умираю. Тогда она догадалась выдернуть вилку из розетки. Человек в здравом уме на этом бы и остановился. Но опять же, я никогда не считал себя здравомыслящим. Так что мы купили новый усилитель, который меня не убивал. И я научился играть на слух. Подражал каждой басовой ноте, каждому аккорду, каждому риффу в музыке, которая меня завораживала. Песня за песней. Ритм за ритмом. Мелодия за мелодией.
Я не мог сравниться по звучанию с Джими, Фрэнком или The Beatles. У меня не было ни фузза, ни педали Wah-Wah, ни EchoPlex. Но я понимал, что сама музыка завораживает, на каком бы инструменте ты ни играл. Что песни рассказывают истории, передают непосредственный опыт. И что музыке не нужны слова, чтобы передать чувства и заставить тебя их почувствовать.
К тому времени, когда мне пришлось бежать из Аргентины – когда военные свергли президента Онганию и на улицах появились танки (некоторые из моих знакомых исчезли, и их тела нашли только через 30 лет в братских могилах, где покоились тысячи других людей), – я был готов вернуться в Соединенные Штаты Америки. Я хотел стать частью зарождающейся контркультуры. Хотел видеть, как живые группы творят свою звуковую магию на сцене. Хотел быть в одной из таких групп и творить свою магию. Но больше всего мне хотелось попробовать наркотики. Мне было 13 лет. Шел 1970 год. В средней школе Стратфорда в Арлингтоне, штат Вирджиния, наркотики были повсюду. Не потребовалось много времени, чтобы найти крутых ребят, которые курили в укромном уголке, любили ту же музыку, отращивали длинные волосы и носили одежду, максимально приближенную к стилю хиппи, которую им позволяли носить родители. И многие из них были под кайфом. В течение следующих нескольких лет я перепробовал все психоактивные вещества, известные подросткам. Я быстро понял, что ненавижу героин. Ненавижу спиды. Ненавижу депрессанты. Не особо люблю кокаин. Ненавижу фенциклидин (известный как "ангельская пыль") – этот наркотик настолько глуп, что мое тело буквально забыло, как испражняться, и это длилось несколько часов, которые казались бесконечными. Тем не менее я влюбился в марихуану, которая с тех пор почти каждый день сопровождает меня. Я считаю ее безопасным и надежным проводником в пятое измерение. Она обостряет мои чувства. Делает цвета ярче. Музыку – глубже. Это моя зона энергетической комфортности, и я не боюсь об этом говорить.
Но самым большим прорывом стал ЛСД, будь то кубик сахара, микродоза или лист промокательной бумаги. Именно тогда мое внутреннее видение наконец прозрело.
Мейнард, дружище, я не устану повторять, насколько важны психоделические препараты, особенно в контексте вашего исследования. Если бы я не попробовал ЛСД, у меня никогда бы не было полноценного доступа к подсознанию в состоянии бодрствования – царству сновидений – и к еще более глубокому вселенскому разуму, лежащему в основе всего сущего. Вот в чем дело. Пейот – это здорово. Если ты хочешь поговорить с Грибовыми людьми из Грибового измерения прямо здесь, на Земле, то это твой шанс! Они там (или там, как бы ты это ни называл).
Но ЛСД – это прямая связь между твоей центральной нервной системой и разумом Бога. Все двери распахнуты настежь. Все врата открыты.
Хочешь понять бесконечность не как концепцию, а как непосредственный опыт? Тогда я предлагаю тебе сделать то, что я регулярно делал в подростковом возрасте. Прими хорошую, чистую дозу ЛСД в безопасном месте. И когда ты начнешь приближаться к пику галлюцинаций, ЗАСТАВЬ СЕБЯ НЕ ОТКРЫВАТЬ ГЛАЗА В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДУЮЩИХ ДВУХ ЧАСОВ.
То, что ты увидишь, – это нескончаемый поток фрактальных узоров, подобных которым не может воспроизвести ни одна компьютерная графика (хотя британский аниматор Сайрик очень близок к этому). Один электрический светящийся образ сменяется другим, повторяя узоры, которые одновременно кажутся абстрактными и поразительно конкретными. Да, это формы. Шагающие. Скользящие. Парящие.
Но в основном это были лица. Лица внутри лиц. Лица, которые сливались друг с другом и превращались одно в другое. Невыразимо прекрасное превращалось в чудовищный кошмар, становилось карикатурно-комичным, а затем снова становилось невыразимо прекрасным. И все это надвигалось на меня. Приближалось. И проникало сквозь меня. Именно там я понял, что все сущее на самом деле едино. То, что мы называем жизнью, – это лишь малая часть сна о Едином, которое представляет себя во всех возможных конфигурациях. Машина вечного движения, которая изобретает себя микросекунда за микросекундой. Толкай меня, тяни меня, и бесконечность будет бежать вечно. Безгранично, неисчерпаемо творя. Исследуя все, чем оно может быть. Именно там я впервые увидел вашего "Безглазого", снова и снова. У него было много лиц самых разных форм. У кого-то зубы были как стилеты. У кого-то зубов не было вовсе, а рты были такими же пустыми, как глазницы. Их объединяло пустое пространство, в котором взгляд растворялся в небытии. Он вглядывался в меня, но не видел меня настоящего. В его взгляде не было ни любви, ни узнавания. Но его голод был вполне реален. Не буду вас обманывать. Это было жуткое зрелище. Думаете, он страшен в трезвом виде? ПОПРОБУЙТЕ С НИМ ПОД ЛСД. Я едва сдерживался, чтобы не открыть глаза и не сбежать от него в то, что кажется приемлемой реальностью.
Это стало возможным благодаря тому, что он был лишь одной из бесконечных сил, лежащих в основе более глубокой реальности. Он олицетворял собой пропасть, в которую я мог бы провалиться, если бы позволил себе это. По-настоящему бездонную пропасть, где каждая ступенька, на которую я ступал, была люком, ведущим в еще более глубокую тьму. Я все дальше и дальше удалялся от последнего лучика света. Пока не оказался в таком же тупике, как и он. Для меня спасением было то, что он быстро менялся, если я не подчинялся. Его дверь была заманчивой. Но она была мимолетной. И мне не нужно было ею пользоваться.
Были и другие варианты. Например, свет. Или любовь. Или радость. Он был всего лишь еще одним цветом на палитре. А в огромном многообразии жизни их было гораздо больше. Это стало ясно, когда я наконец присоединился к группе, а потом и сам собрал свою, получив наконец инструменты, с помощью которых мог высвобождать свои собственные вибрации. У меня был "Страт" 1965 года и всевозможные примочки, с помощью которых я играл на гитаре по пять часов в день, каждый день. Я писал собственные песни, превращая свою печаль и надежду в звуковое видение. Не могу сказать, сколько часов я провел за синтезаторами, хотя играть на клавишных я не умел: я исследовал фильтры, изучал частоты, экспериментировал со звуковыми ландшафтами во всех диапазонах, вплоть до инфразвука. Там я скорее чувствовал, чем слышал, то, что отражалось от меня эхом.
Все это кардинально изменило мое отношение ко всем остальным медиа. И не только к музыке, в которой я улавливал неискренность большинства заурядных поп-хитов, звучащих на радио. Теперь каждая реклама источала неприкрытую жадность, которую я ощущал на ментальном языке и от которой мне хотелось избавиться как можно скорее. Почти все сетевые телеканалы вызывали у меня те же чувства. Неудивительно, что я стал изгоем, по крайней мере в собственных глазах. Все это резко обострилось, когда передо мной начали проноситься мои прошлые жизни.
Первая из них началась в девятом классе, когда я отбывал наказание за то, что пожаловался на жестокое обращение учителя математики с одним из отстающих учеников.
- Простите, мистер Миллер, – сказал я. – Я знаю, что над бедным стариной Бутчем легко издеваться. Но как насчет того, чтобы попробовать проделать то же самое со мной?
И вот я сижу, рисую в блокноте странные рожицы и каракули, а директор звонит моей маме... и вдруг я оказываюсь в огне, привязанный к столбу на глазах у ухмыляющейся толпы. Я чувствую, как пламя лижет мои волосы по обе стороны лица. Чувствую, как потрескивает моя кожа. Чувствую, как меня пронзает невыносимая боль... и в этот момент я понимаю, что был молодой женщиной, которую несправедливо обвинили в колдовстве... и я так злился из-за того, что меня собирались убить... а потом прозвенел звонок, и я вернулся в класс. Я сидел весь в поту, не понимая, что, черт возьми, со мной произошло. Но это был не последний раз. В течение следующих нескольких лет я то и дело мысленно переносился в другие жизни. Я был юной индианкой, жившей до прихода американцев, и получил стрелу в горло от воина из враждебного племени. Я упал в ручей и утонул, истекая кровью. Были и другие воспоминания, слишком смутные, чтобы я мог их воспроизвести, но такие яркие, что я их ощущал. Они оставили след в моей душе. А может, просто напомнили мне о том, что там уже было. Были ли это прошлые жизни? Генетическая память, когда моя ДНК случайным образом выдает закодированную в ней историю? Или это просто галлюцинации, когда мозг играет с тобой злую шутку из-за каких-то сбоев в работе? Я не знал ответа. Все мои представления о мире оказались под вопросом. Я мог лишь сказать, что все это казалось мне реальным. Таким же реальным, как и все остальное. Поэтому, когда я вдруг начал видеть проблески рая, единственным ориентиром для меня был мой собственный опыт. Вот тогда-то все и стало по-настоящему странным.
Внезапно я стал ангелом. Я знал это наверняка. Я вознесся так высоко, как только мог, как душа. Я ощущал ни с чем не сравнимую красоту и покой. Истинное воплощение всего, чем я мог бы быть. И все же, глядя на все сущее, я видел невыразимые страдания и муки. Вопиющую несправедливость. Одно зло следовало за другим. Я видел, как земная пищевая цепочка разрывает себя на части и пожирает сама себя, открывая все новые и новые рты. Я чувствовал боль каждого зуба и когтя. И я спросил Бога:
- Что это за хрень? Я имею в виду, вот мы, в совершенстве. Ты явно можешь все. Ты явно можешь все! Так почему же ты это допускаешь?
И Бог ответил:
- Потому что так должно быть.
Излишне говорить, что меня не удовлетворил этот ответ. И не только меня. Со мной была целая группа ангелов. В том числе парень по имени Люцифер, он же Несущий Свет, – самый красивый и сияющий из всех. Он сказал:
- Чувак, это вообще не круто. Мы считаем, что тебе нужно это изменить. Прямо сейчас.
Но Бог ответил:
- Нет.
Так на Небесах началась война. Мы, небольшая группа ангелов, восстали, пытаясь добиться своего. К несчастью для нас, верные Богу оказались сильнее, и под предводительством генералиссимуса архангела Михаила мы быстро потерпели поражение. После чего нас низвергли в ад. Где мы томились следующие несметные триллионы лет, если время вообще существовало.
Но хотя Люцифер, сменивший имя (теперь он Сатана, или Противник), широко известен своей цитатой "Лучше править в аду, чем служить на небесах", мой личный опыт был совсем другим. Во-первых, я не правил. Во-вторых, ад не зря называют адом. Это было самое ужасное место во всем Божьем творении.
Оно было создано Богом специально для того, чтобы собрать в одном месте и наказать самых отъявленных злодеев. Здесь они подвергаются самой жестокой и суровой каре за все свои злодеяния, совершенные в любой сфере деятельности. Я не говорю, что там не было по-настоящему хороших вечеринок. Если я что-то и могу вам сказать, так это то, что зло умеет веселиться. А кто-то может возразить, что даже самый ужасный секс лучше, чем его полное отсутствие.
(Я не из таких.) В основном я испытывал бездонную печаль и удушающее чувство утраты. Для меня было невыносимо, когда меня низвергли с таких высот в эту серную яму для душ, в пучину абсолютного унижения. У меня не было ни склонности, ни желания мучить других. Это было последнее, чего бы мне хотелось. Сделать меня соучастником того, против чего я боролся, – худшее наказание, какое я только мог себе представить. Был ли я в ярости?
Абсолютно. Чувствовал ли я, что со мной обошлись несправедливо? Несомненно. Винил ли я себя? Не был уверен. Я по-прежнему считал, что мы были правы.
Но ненавидел ли я себя за то, что так облажался? О, детка, сильнее, чем ты можешь себе представить. Я знал только одно: я не хочу быть этим падшим ангелом. Это не то, чего я хотел. Это не то, кто я есть.
И даже если бы мне пришлось ждать целую вечность, я должен был выбраться из этого места. Не знаю, как мне это удалось. Знаю только, что я выбрался. Я смотрел на маяк в самом сердце Всего-Что-Есть.
И вот – жизнь за жизнью, жизнь за жизнью – я постепенно пробирался обратно в мир живых.
Шаг за шагом. Воплощение за воплощением. Я усваиваю уроки, которые могут вернуть меня туда, где, как я надеялся, мое место.
Теперь, профессор, давайте проясним: я не утверждаю, что все эти личные видения представляют собой какой-то достоверный факт. Я даже не гребаный христианин. Но я учился в католических школах и прочитал достаточно Библии, чтобы понять ее суть. Так что весь этот мифический шаблон был еще одним набором символов и волн, которые я пытался интегрировать в бесконечном стремлении к пониманию. Все, что я могу сказать, – это были вспышки, которые приходили ко мне сами по себе. Иногда под кайфом. Иногда просто когда я шел по улице, лежал в постели или ходил в туалет.
И все это влияло на мой взгляд на мир на протяжении всего этого странного пути. И вот мы наконец подошли к сути вашего вопроса.
Перенесемся почти на двадцать лет вперед. Моя музыкальная карьера не задалась, но я попал в список бестселлеров по версии New York Times, сочиняя хорроры о жизни аутсайдеров, в которых я пытался передать эти психоделические частоты, кошмары и гностические чаяния в прозе. Внезапно я стал полузнаменитостью. Единственной рок-звездой, которой мне суждено было стать. Миллионы людей покупали мои книги, независимо от того, нравились они им или нет. А многим они нравились. Хорошо это или плохо, но они плыли по моей волне. Это привело к тому, что я стал получать письма от поклонников. В те времена, когда интернета еще не было, их либо пересылали мне издатели, либо они приходили от людей, которые нашли меня через знакомых. По моей фамилии в телефонной книге. Через друга друга друга.
Это была эпоха видеокассет. И теперь я поглощал фильмы так же жадно, как когда-то поглощал альбомы или романы. В моей коллекции были сотни фильмов. Некоторые я покупал, но большинство записывал на видеокассеты, когда смотрел по кабельному. Но время от времени кто-нибудь присылал мне редкие кассеты, которые я не мог найти ни в местном видеопрокате, ни где-либо еще. Особенно примечательными были три из них. Первая – это видеозапись вскрытия утопленницы, сделанная в местном бюро судебно-медицинской экспертизы округа Йорк, штат Пенсильвания. Она уже не была похожа на человека. Смерть превратила ее в раздувшееся и окаменевшее от разложения тело, которое больше походило на убогий спецэффект из второсортного фильма ужасов. Сначала я так и подумал. Но чем тщательнее они ее осматривали, тем яснее становилось, что все это по-настоящему.
- Я так и думал, что тебе это понравится! – сказал фанат коронера.
Мне не понравилось. Это было больно. Я словно провалился в темную дыру. Я чувствовал запах формальдегида и глубоко прочувствовал унижение, которое испытывала эта бедолага, пока я шаг за шагом наблюдал за тем, как ее органы вываливаются наружу. Я не должен был этого видеть. Но это было по-настоящему, и это была правда. Я досмотрел до конца. Не думаю, что тот, кто прислал мне эту запись, хотел мне навредить. Он просто хотел, чтобы я знал, на случай, если я не знал. Я хранил эту кассету в своей коллекции много лет, хотя больше ни разу ее не пересматривал. Следующая кассета (без названия и обратного адреса) представляла собой подборку сцен зоофилии: женщин, которых трахают собаки или которым засовывают змей во влагалище. Все это было снято на видео в трейлерных парках или обшарпанных отелях. Все женщины – трагические молодые наркоманки, которые закатывали глаза, даже не пытаясь притворяться. От них исходило наркотическое отчаяние и надежда, граничащая с безнадежностью, на то, что очередная доза каким-то образом сотрет их воспоминания. Я досмотрел столько, сколько смог выдержать. Потом вынес кассету на задний двор и забил ее до смерти молотком, разорвав разматывающуюся ленту, чтобы никому больше не пришлось страдать из-за меня. Я выбросил ее в мусорное ведро и постарался как можно быстрее избавиться от этого душераздирающего зрелища. На это ушло какое-то время. А потом пришла "Белая кассета". Тоже без названия, как и предыдущая. На обратном адресе не было имени. Только инициалы.
Но на белой кассете в центре была наклейка с надписью "ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ УЖАС?" неровным почерком, как будто рука, державшая ручку, дрожала. Это был мой первый тревожный звоночек. А после двух предыдущих неожиданных кассет я, мягко говоря, стал немного осторожнее.
Поэтому я взял кассету с собой наверх, в кабинет, и погрузился в работу, которая занимала меня и днем, и ночью. И только когда мои дочери и любимая жена легли спать и крепко уснули, я спустился обратно в гостиную. Взял на кухне "Роллинг Рок". Разогрел тарелку. Вставил кассету в видеомагнитофон и устроился на диване, чтобы посмотреть, что, по их словам, является настоящим ужасом. Я никогда не забуду тот момент, когда взял пульт и нажал на кнопку воспроизведения. Дело было не в изображении на экране. Я даже не помню, что там было. Понятия не имею, видел я это или нет. Меня поразил звук. Точнее, звук, который был под звуком. Шелестящий рев чего-то неправильного, от которого у меня кровь застыла в жилах, а пот градом катился по телу. Ощущение было таким сильным, таким мгновенным, что я словно окунулся в кислотный флешбэк, сотканный из кинжалов. Каждый нерв в моем теле пронзали оголенные провода, как ту давнюю электрогитару, от которой меня ударило током. Я снова покинул свое тело. Но на этот раз мир не был мерцающе-белым. На этот раз все было черным. Мерцающе-черным. И там был "Безглазый". Других лиц не было. Только его.
- Ты думаешь, что знаешь, – сказал он с ухмылкой, которая грозила поглотить все его лицо. – Ты думаешь, что помнишь. Ты хочешь снова потанцевать с ангелами. Но ангелов здесь нет.
Это было правдой. В этом черном потрескивающем пространстве не было места ни для света, ни для желания его увидеть. Ему было плевать на мой свет. Он жаждал моей тьмы. И тянул меня к себе.
- Входи, – сказал он, и его черные глазницы вспыхнули антижаром триллиона погасших солнц. – Позволь напомнить тебе, как я вижу.
Не успел я опомниться, как оказался внутри его черепа, в его мозге. Разломы напоминали ряды занятых мест в таком огромном Колизее, что мой собственный череп грозил треснуть от такого зрелища. И на каждом месте сидел светящийся глаз, который смотрел на меня.
Тогда-то я и узнал, что у него вовсе не было глаз. Все они были внутри. И смотрели прямо на меня. Звали меня обратно в ад.
Могу только догадываться, что это мое тело, защищаясь, нажало на кнопку "Стоп" на пульте. И вернуло меня на диван в гостиной. Я обмочился, меня вырвало на кофейный столик, на пиво и на миску с марихуаной.
Как будто я не мог избавиться от него достаточно быстро. Но, конечно, было уже слишком поздно.
С тех пор прошло почти тридцать лет. На момент написания этой книги мне 62 года. Вполне возможно, что это последнее мое произведение. Но поживем – увидим.
Должен признаться, последние годы были в целом неплохими. Я благодарен за то, что прожил так долго и усвоил столько уроков. Я бы не отказался пожить еще. Я очень люблю жизнь. Особенно эту жизнь, которая, как мне кажется, приближает меня к Богу больше, чем за миллиард триллионов лет.
Я понял, что мне нужно сильнее любить жизнь и любить ее еще сильнее, даже когда меня одолевает тьма.
Как бы ты ни старался, ты не сможешь победить зло или уговорить его перестать быть тем, что оно есть. Сопротивление бесполезно, если ты играешь по его правилам. Все, что ты можешь сделать, – это стараться быть лучше. Помогать другим, когда есть возможность. Проливать свет на тьму. Показывать ее такой, какая она есть. Потому что она никуда не денется. Да и не должна. Она – часть замысла. Неотъемлемая и важная часть. Но это не значит, что ты должен позволить ей победить.
Когда я стянул с себя испачканные штаны, надел новые и вытер блевотину со стола, передо мной встал вопрос о "Белой кассете", которая все еще лежала в моем видеомагнитофоне. Мне даже не хотелось к ней прикасаться. Я подумал: может, просто выбросить весь аппарат? А может, и полку, на которой он стоял? А может, и телевизор тоже? МОЖЕТ, МНЕ ПРОСТО СЖЕЧЬ ВЕСЬ ДОМ?
В конце концов я взял прихватку и канистру с жидкостью для розжига. Нажал на кнопку извлечения кассеты. Схватил кассету прихваткой, когда она выскользнула из аппарата. Вынес ее через заднюю калитку в поле за домом. Выкопал глубже в земле уже существующую яму, чтобы она стала ещё глубже. Бросил туда кассету и прихватку. Обильно полил их жидкостью для розжига. И сжег все дотла.
Потом я взял в сарае мешок каменной соли. Посыпал ею расплавленную массу и тоже поджег.
Затем я засыпал все землей и посыпал проклятую землю солью на пять футов вокруг. Чтобы там больше ничего не выросло.
На всякий случай я выбросил видеомагнитофон в мусор и на следующий день купил новый.
По воле судьбы мой телевизор не был одержим, и стены дома не были пропитаны ужасом. С моими детьми все было в порядке. С моей женой все было в порядке. Мы смотрели мультфильмы и фильмы ужасов, устраивали вечеринки, любили друг друга и еще пару лет вполне благополучно жили, несмотря на все взлеты и падения, пока не переехали в Калифорнию. Заражен был только я. И, наверное, хорошая новость в том, что это случилось со мной не сразу. Что я продержался так долго, даже несмотря на то, что видел, как эта темная вибрация распространяется все дальше и дальше по медиапространству. Да, в уродливых фильмах и музыке. Да, в уродливом телевидении. Да, в рекламе. Да, особенно в новостях. Но больше всего в социальных сетях, где "Безглазый" повсюду проецирует свое эгоцентричное внутреннее видение, а затем выплескивает его в виде триллионов гневных твитов на каждую несчастную душу, которая когда-либо всосала этот яд. Даже в малых дозах это дерьмо накапливается.
Вы можете подумать, что я совсем спятил, и будете правы. А кто еще спятил? И, что еще важнее, КТО НЕ СПЯТИЛ БЫ? При прочих равных я искренне сомневаюсь, что я самый сумасшедший из всех, к кому вы обращались. Особенно если они смотрели "Белую кассету".
Что касается доказательств: пару недель назад я сделал МРТ головного мозга, потому что зуд в черепной коробке стал невыносимым. И что бы вы думали? Это была не какая-то большая опухоль, а сотни крошечных узелков, разбросанных по всему черепу, как галька. Они были слишком маленькими, чтобы разглядеть почти микроскопические радужки и зрачки, которые, я точно знаю, там есть. Я получил результаты сегодня вечером, за полчаса до того, как получил ваше письмо. Сейчас уже час с четвертью. И хотя моя последняя доза кислоты уже начинает действовать, я изо всех сил старался сосредоточиться, чтобы поделиться с вами этим. В надежде, как я уже сказал, что это будет полезно. Потому что нам нужна любая помощь.
Я прошу лишь об одном: поделитесь со мной тем, чем я только что поделился с вами, без купюр. Потому что это лучшее, что у меня есть. Через пару минут я пойду в гараж. Мой сосед Даррен – плотник. Он зарабатывает на жизнь тем, что распиливает доски. Он мастерит отличный навес для заднего двора, чтобы мы могли сидеть на веранде под портлендским дождем и не промокнуть, пока веселимся вместе. Я бы с радостью этим занялся.
Но я всегда говорил, что приберегу свой последний трип на ЛСД до смертного одра. Это будет своего рода прощальный подарок. И в то же время подарок в честь возвращения. Возвращение к тому, что есть.
Оказалось, что кровати там нет. Зато есть здоровенный стол с огромной циркулярной пилой, которую я предусмотрительно поставил в конце стола. Прямо там, где будет мой лоб.
Еще я принес пару синтезаторов, запрограммированных на воспроизведение моих любимых частот. И усилитель, подключенный к суперкрутым педалям эффектов, чтобы я мог в свое удовольствие играть на своем Fender Stratocaster, пока лежу.
Через пару минут я буду играть изо всех сил, зажмурившись, и снова погружусь в бесконечность. В ее радости и печали. В ее благости и порочности. В ее комичности и трагичности. В ее боли и обретении.
И мы увидим то, что увидим. Если Бог скажет мне, что я еще не закончил, я останусь здесь столько, сколько смогу. Как мне сказали давным-давно и что я наконец понял: так уж оно и есть.
Но если Бог согласится с тем, что я уже прокатился по этим американским горкам до конца, я с силой опущу это вращающееся лезвие себе на лоб. Пропилю его насквозь.
Потому что если этот ублюдок не уберет зуд, то я, честно говоря, не знаю, что еще поможет.
Я надеюсь, что свет будет ярким. Когда я погружусь в бесконечность. Не в последний раз. А в следующий.
Но дело в том, что крысы вернулись. Они стекаются по стенам. Собираются у моих ног. И на этот раз они кусаются. Выгрызают психическую плоть из космических костей под предводительством не такого уж и "Безглазого". Они хотят, чтобы я вернулся. Но я не вернусь. Мое внутреннее видение ясно.
Летать легко, когда ты птица. Ты для этого создан. Это то, что ты делаешь. Никто не должен приходить и объяснять тебе, как это делается. Для этого нет языка. Когда мать-птица щебечет, она не говорит: "Взмахни крыльями, придурок!" Ей и не нужно этого делать. Ты же птица.
Во сне я машу руками и лечу. Это кажется таким очевидным. Почему бы и нет? Это как держаться на воде, паря над сушей. Чудо движения без сопротивления. А парить еще лучше, чем плавать. Если, конечно, ты не гребаная рыба.
Ты не рыба и не птица, Матиас, ты болтаешься, как наживка, над бурлящим оврагом. Когда ты кричишь, это похоже на эхо, как будто кто-то другой кричит в ответ. Кричит на меня. На себя. На орлов и пескарей. На что бы то ни было там, внизу.
Что бы это ни было, тебе предстоит это узнать. Когда мы встретились, я не был уверен. Кто ты – лис? Жеребец? Ты выглядел так хорошо, что я даже не подумал о шакале. На стервятника ты не похож. Слишком много шерсти. Чудовище-хамелеон, гипнотизирующее своим обаянием.
А теперь я задаюсь вопросом: кто-то научил тебя так врать? Или это врожденный дар? Природа или воспитание.
Неестественный. Бесчувственный. Бесчувственность – это точно. Чёрная дыра там, где должна быть душа. На ум приходят слова "кусок дерьма". Но это слишком упрощённо.
Пренебрежительно. Мне не нужно делать из тебя кого-то хуже, чем ты есть. То, что ты есть, уже достаточно плохо. Знает ли дерьмо, что оно – дерьмо? Помнит ли оно, кем было до того, как его переварили, как бабочка помнит кокон? Я не знаю, что ты за хрен такой, Матиас. И тем более не знаю, кем ты был раньше. Знаю только, что ты слишком шумный. И ты скоро исчезнешь.
Давным-давно женщина подобрала змею и попала в фильм Оливера Стоуна. Змея была ранена. Женщина выходила ее. Когда змея поправилась, она укусила женщину и отравила ее.
Паралич. Боль. Она захлебывалась собственной кровью, пока ее органы содрогались. Разрушались. Превращались в жидкость.
- Но почему? – прохрипела она, истекая кровью.
На что змея ответила:
- О, как будто ты сама не знаешь.
Но вот в чем дело. Я не знаю. Точнее, моя дочь не знала. И это возвращает нас к зияющей бездне. Над которой ты висишь. И кричишь, кричишь, кричишь.
Я не знал, что создан для убийств. Что это будет так же легко, как летать во сне. Я не знал, что могу ненавидеть так сильно. Что свет моей любви может отбрасывать такую длинную тень. Но когда она умерла, вместе с ней умерли и все мои запреты. Если ничего не имеет значения, значит, ничего и не имеет. Кому нужны крылья, когда внутри тебя ревет и грохочет Левиафан? Кому нужно плыть, когда твоя кипящая кровь – это рев всех океанов?
Я нашел твое лицо социопата-хамелеона, меняющее форму от лжи ко лжи, в голубом неоновом свете вывески "Бад Лайт" – пива, которое по праву презирают по всем неправильным причинам. А неправильных причин было предостаточно, когда я последовал за тобой на парковку. За тобой и чужой молодой девчонкой. Чужой девчонкой, которая ничего не знала. Преимущество "рогипнола" в том, что никто ничего не помнит. Так что она никогда не вспомнит лицо того, кто с праведным гневом набросил удавку тебе на горло, когда ты открыл багажник. Она осталась на тротуаре, надежно спрятавшись за мусорным баком. Насколько я знаю, она до сих пор там. Я был занят.
На этот раз багажник открылся в твою сторону.
Потом я ехал и ехал. Ехал несколько часов. Ехал на рассвете. Под палящим солнцем пустыни. Ехал до самого ниоткуда. Когда у меня закончился бензин, мы были почти у цели.
Я смотрел на кружащих в небе стервятников и думал о тебе. Они и правда совсем на тебя не похожи. Внешность бывает обманчива. Твоя внешность была сплошным обманом.
А смерть – это дверь, которая не нуждается в объяснениях. Что бы ты ни сказал, это не изменит фактов. Никто не должен указывать тебе, как это сделать. Ты просто делаешь это. Вот и всё. Для меня смерть была медленной и лёгкой. Проще простого – отпустить. И вот мы здесь, а ты кричишь и кричишь, твоё раскрытое горло – как дополнительный рот. Ты кричишь. Оно кричит. И эхо не стихает. Обратная связь с великим потусторонним миром и обратно. Бурлящий овраг – это пасть, ведущая всё ниже и ниже, зубы размером с ледник. Так странно, что она может так жадно поглощать что-то столь незначительное. Но нас здесь так много. Ты болтаешься. Я болтаюсь. По меньшей мере триллион из нас болтается. Закуски перед Армагеддоном в ожидании главного пиршества. Как будто твоё преступление и моё преступление – это одно и то же. А мораль этой истории такова: не убий. Но ты слышишь, как я кричу? Нет, не слышишь. Легко летать, когда ты птица. В своих снах я просто машу руками.
ПЕРЕВОД: ALICE-IN-WONDERLAND