BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

Хотя я познал любовь ко многим, единственной истинной любовью в моей почти бесконечно длящейся жизни оставалась Рэйчел, без меня рухнувшая на дно библиотеки. Неужели я знал ее так недолго? Странно, как мгновение существования может врезаться в наше естество столь глубоко, что века проходят незаметно, а краткая любовь навеки структурирует и определяет саму топологию нашего сознания. Я забегаю вперед. Пожалуй, мне следует начать с самого начала - начала настолько давнего, что его горизонт - это точка схода двух евклидовых линий, которые по человеческим меркам были бы параллельны.

Первые годы описать легче всего. Это были годы приключений, товарищества и любви. Я не встречал ни единой души бессчетные годы. И все же, даже спустя столь долгое время, я все еще прислушиваюсь к звуку чужого голоса, к звону шагов на лестнице или к силуэту, движущемуся вдалеке. Однажды я потратил целый год просто на то, чтобы слушать. В другой раз я пытался построить телескоп из осветленных овечьих кишок из киоска, чтобы заглянуть вглубь библиотеки. Несмотря на мои огромные усилия, мне не удалось найти другую душу. Мы все разбрелись далеко-далеко по просторам этого пространства и не можем отыскать друг друга. Подозреваю, что теперь мы все совершенно одни.

И все же я тружусь дальше. По моим подсчетам (которые, я знаю, точны, ибо моя память в этом месте, кажется, неспособна забыть даже малейшую деталь) я взобрался на несчетное число световых лет, от самого нижнего уровня до этого, где сижу сейчас с этой книгой в руках и читаю о своем здесь пребывании. Это не история моей жизни, так что пользы от нее мало, но, читая, я дивлюсь тому, что нашел такую книгу. Она близка к той, что я ищу. Иногда я фантазирую, что обнаружу книгу, в которой описано местоположение тома, что я разыскиваю. Но увы, как бы я узнал, что это именно та? В библиотеке бесчисленное множество книг, утверждающих, что нужный мне том находится на том или ином этаже. А затем, разумеется, ни одна книга не может вместить число, столь огромное, чтобы высоту и глубину этой библиотеки можно было выразить цифрой. Глупые мысли в этом однообразном месте, полагаю, неизбежны.

Я находил множество сокровищ. Пару эонов назад я отыскал книгу, которая, похоже, описывала историю моего земного пищеварения - от начала до конца, каждый прием пищи, то, как еда расщеплялась на химические составляющие и отправлялась далее в кишечник. Я также полюбил романы, очень близкие, я уверен, к творениям Микки Спиллейна[1]. Помню также, что около семисот миллиардов лет я носил с собой сборник рассказов - одни были фэнтези, другие - романсами, а один - фарсом. Это была чудесная книга. Последний рассказ был моим любимым. В нем повествовалось об обезьяне, некогда могущественной владелице мастерской по ремонту газонокосилок, которая впала в безвестность и отчаяние. Рассказывалось о ее скорби по утраченному величию и репутации в этой области, когда технический прогресс превзошел ее способность успевать за ним. Она проникновенно говорила о своих поисках религии. Меня до сих пор пробирает слеза, когда я вспоминаю финал той истории (который я не стану портить пересказом).

Одну книгу, найденную мной не так давно, заполняли случайные знаки, за исключением страниц со 111-й по 222-ю, где я обнаружил рассуждение, предполагавшее, что Бог создал вселенную как способ сортировки Великой библиотеки, чтобы найти те книги, что наиболее прекрасны и значимы. В нем утверждалось, что за ничтожные шестнадцать миллиардов лет существования моей старой вселенной было создано огромное хранилище великих мыслей и литературы за краткую творческую жизнь человечества на планете. Это сочинение забавлялось мыслью, что эволюция была самым эффективным алгоритмом сортировки для нахождения тех связных и читаемых книг, что редко разбросаны по случайности библиотеки. Этот аргумент обрел для меня особый смысл, потому что прошло уже почти 160 миллиардов лет с тех пор, как я находил столь длинную цепочку связного текста. Отыскать столь восхитительный труд было настоящим сокровищем - особенно столь уместный трактат, приютившийся между такими благословенными номерами страниц.

Простите. Я снова сильно забегаю вперед. Мне следует начать с самого начала, если есть хоть какая-то надежда, что вы поймете мою жизнь в Аду и тот роковой день, когда великий демон отправил меня сюда.

Я должен начать с собеседования, иначе все это не будет иметь смысла. Итак, я начинаю здесь:

ИСКУСНЫЙ ДЕМОН удобно откинулся в своем большом кожаном кресле с высокой спинкой, затем отодвинулся от пятерых перепуганных гостей, сидевших перед ним, и повернулся к окну за спиной. Комната была хорошо освещена длинными люминесцентными лампами, расположенными в несколько функциональных пар вдоль потолка, придавая помещению мягкий, деловой вид. Расставленные тут и там со вкусом горшечные растения создавали ощущение соразмерности и порядка. Единственным, что здесь казалось лишним, был сам демон.

Желтый взгляд чудовища был задумчиво устремлен в большое окно в раме, что господствовало на стене за его столом. За стеклом виднелась обширная пещера, залитая пляшущим красным свечением. Он вздохнул и почесал ногу одним из своих черных копыт, оглядывая кипящее, расплавленное ложе лавы, густо пузырившееся, словно медленно кипящий сладкий сироп, в сцене внизу. Временами из огненного озера яростно взметался пылающий фонтан, забрызгивая потолок огромной пещеры горячей лавой, которая затем медленно стекала большими каплями обратно в громадное магматическое озеро, создавая высокие, густые всплески ярко-оранжевой жидкой породы. Внутри озера можно было разглядеть десятки вопящих людей, бредущих по бассейну и кричащих в агонии, и хотя их крики не могли пробить толщу стекла, приглушенные боль и ужас, читавшиеся на их лицах, передавали этот страх пятерым сидящим гостям. Все пятеро дрожали и едва дышали.

На берегу озера маленькие тенистые демоны размахивали зазубренными кожаными кнутами и длинными ржавыми вилами, загоняя тех несчастных, кто отчаянно пытался выкарабкаться из бассейна, обратно в его бурлящий центр. Желтоглазый демон развернулся обратно к трем мужчинам и двум женщинам, уставившимся на него широко раскрытыми от ужаса глазами. Они были одеты в простые белые грубые хлопковые балахоны. Их ноги были босы, и сидели они на шатких серых металлических складных стульях, которые громко скрипели при каждом движении.

Грозный демон был высок - около восьми футов. Его крупные козлиные ноги покрывала грубая густая шерсть, придававшая ему сатироподобный вид, но без очарования классического Пана. Торс был исключительно мускулистым, красным, как пожарная машина, как и лицо, но покрытым тонким слоем влаги, от которой, казалось, исходил зловонный серный запах. Его хорошо сложенные руки казались непропорционально длинными, а на кистях красовались опасные, как стилеты, когти. Голова была массивной, с широкими раздувающимися ноздрями и большими желтыми кошачьими щелевидными глазами, которые, казалось, светились собственным светом. На голове два огромных рога, подобных рогам канны, медленно закручивались спиралью вверх на высоту около метра над черепом. Его косматая грива составляла разительный контраст с гладко выбритым подбородком и щеками, а ярко-красные заостренные летучие мышиные уши торчали по бокам головы, стоя вертикально и настороженно, как у добермана. Зубы были заостренными, а два непомерно больших, хищных клыка добавляли общей жуткости его облику.

Он улыбнулся - не свирепой, дьявольской усмешкой, а искренне довольной и веселой ухмылкой:

- Ну, ну, ну, что я могу сказать... Добро пожаловать. Добро пожаловать в Ад.

Он великодушно развел руки в стороны.

- Сатана? - хрипло прошептала одна из женщин.

- Ахриман? Нет, нет, нет. Ничего столь примечательного. Я Ксандерн. Один из Язат. Мелкий чиновник. Надеюсь, вы не слишком разочарованы? - казалось, он искренне обеспокоен.

Одна из женщин покачала головой и отвернулась, всхлипывая.

- Что ж, посмотрим. Кого мы тут имеем сегодня? - Он взял со стола красный прямоугольник и начал нажимать на устройство длинным острым когтем указательного пальца.

- Хм... хм... - повторял он себе под нос, глядя на экран своего устройства с несколько озадаченным видом.

- Лестер Грин? - внезапно сказал он, поднимая глаза на одного из мужчин, сидевших на неудобных металлических стульях.

Вместо страха этот человек, казалось, излучал тихую, спокойную уверенность - как человек, привыкший возвращать еду в ресторане, обнаружив в ней изъян, не соответствующий его высоким стандартам.

- Произошла ошибка, - тихо, но с твердой решимостью сказал он. - Меня здесь не должно быть.

- Ошибка? - переспросил демон с озадаченным выражением лица. - Вполне возможно, вполне возможно. В Аду не все всегда идет так гладко, как хотелось бы, не так ли? - Он снова взял прямоугольник и, сделав несколько нажатий, прочитал вслух: - Посмотрим. Лестер Грин. 1294 Баттл-Лейн. Форрест-Сити, Арканзас. Жена: Сара Грин. Четверо детей: Мэттью, Марк, Джесси и Калеб. Умер во время игры в гольф во время грозы - поражен молнией, - добавил он как бы между прочим для остальных гостей.

- Все выглядит правильно, - сказал великий демон с легким нетерпением в голосе.

- Нет, видите ли, я был спасен. Навечно и на все времена. Я откликнулся на призыв проповедника и был омыт кровью агнца. Я спасен Христом. Кто может вырвать меня из руки Божьей?

Говоря это, человек поднялся на ноги, вскинул лицо и взметнул руки в воздух, вскричав:

- Помоги мне, Иисус!

Демон смотрел на него с недоумением.

- Значит, вы были христианином?

- Да. Именно это я и пытаюсь вам сказать. Меня здесь не должно быть. Я спасен, - выкрикнул мужчина, хотя его бравада уже угасала.

- Ну, вот в чем ваша проблема. Вы не присоединились к единственной истинной религии.

- Что? Я же говорю вам, я был христианином. Я читал Библию каждый день. Я жертвовал деньги телеевангелистам каждое воскресенье. И я был спасен.

- Нет. Прошу прощения. Истинная религия - это зороастризм, боюсь. Немного не повезло. Христианство, безусловно, многое позаимствовало у единственной истинной религии, но, к сожалению, недостаточно. Совершенно недостаточно.

- Зоро-что-изм? Никогда о таком не слышал. Как это может быть истинной религией? - Мужчина выглядел озадаченным.

- Зороастризм? О, в любое время их насчитывалось не более нескольких сотен тысяч, в основном в Иране и Индии, но тем не менее. Единственная истинная вера. Если вы не зороастриец, боюсь, вы обречены на Ад.

Мужчина был ошеломлен и потрясен.

- Это несправедливо.

Демон весело рассмеялся.

- Ну, это было справедливо, когда вы отправляли в Ад всех китайцев, которые никогда не слышали об Иисусе. Не так ли? И какой жестокий и беспощадный это был Ад. И ваш Ад был не нашим коротким, слегка исправляющим Адом. Это было вечное проклятие. По крайней мере, в истинной зороастрийской системе вы со временем выходите из Ада. Имеете ли вы представление о том, как долго длится вечность? Боже мой, какое же у вас, людей, богатое воображение. Какой Бог позволил бы вам гореть вечно? Большинство из вас не поступило бы так даже с соседской собакой, даже если бы она неистово лаяла в два часа ночи каждое утро. После примерно десяти минут наблюдения за страданиями собаки в том Аде, в который вы воображали, что Бог пошлет своих непослушных детей, вы бы сами умоляли о пощаде для этого проклятого зверя. Это безумие. Создать несколько существ; те, кто не повинуются, будут гореть вечно? Да бросьте. - Демон покачал своей огромной головой в изумлении.

Одна из женщин, симпатичная девушка с короткими рыжими волосами, подняла руку.

- Значит, мы не будем в Аду вечно?

Демон рассмеялся.

- Конечно, нет. Конечно, нет. Ад предназначен для вашего назидания и мудрости. Наказание? Да. Но не навечно.

- Так эти люди выйдут отсюда? - продолжила женщина, дрожа, указывая на тех, кто мучился за окном.

Демон задумался на мгновение.

- Пожалуй, мне не следовало бы вам этого говорить... ну, вреда нет, я никогда особо не соглашался с этой политикой... но это все просто бутафория. Мы держим в окнах кабинета эту сцену, чтобы новоприбывшие относились к делу серьезно. Это все актеры. Они освободятся примерно через полчаса. Так... Итак, нам лучше продолжить.

Люди выглядели озадаченными.

Демон поднялся на ноги.

- Ну что ж, Лестер-христианин, куда же нам вас отправить?

- Это неправильно! - закричал он.

Демон игнорировал его истерику. Он начал нажимать на свое ручное устройство.

- Нет... нет, не то, нет, нет... может быть, нет, а! Нет, не стоит, но... нет, это слишком жестоко... Мне правда не стоило бы...

Внезапно он хмыкнул и вздохнул.

- Ах, почему бы и нет? Великий Бог тоже создал иронию.

Лестер к этому времени уже вопил во весь голос о несправедливости всего происходящего.

- Несправедливость? - саркастически переспросил демон. - Вас никогда не заботила справедливость ни одного дня в вашей жизни, кроме тех случаев, когда она была вам на руку. Прощайте. - Одним касанием когтя к прямоугольнику мужчина исчез прямо посреди своего возмущения, оставив комнату в холодной тишине.

Демон снова был погружен в свое устройство, напевая что-то себе под нос.

- Это было приятно. Ненавижу этих бездумных, безрефлекторных типов. Этот Ад должен немного смирить его... Вечный Ад! Какое воображение.

Все просто смотрели на него, пока он деловито нажимал кнопки.

- Джулия Хэнсон? - сказал он, глядя на ту же женщину, которая спрашивала об огненном озере за окном. - Не замужем. Профессор биологии в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл. Убежденная атеистка. Написала несколько статей об эволюции общества шмелей. Очень интересных, должен сказать. Ну, ну, ну, вы, должно быть, очень удивлены, оказавшись здесь? А? Оказывается, Бог все-таки есть. Теперь вы верите?

Испуганная женщина могла лишь покачать головой и пробормотать:

- Я уверена, что сошла с ума, - но, казалось, она не была убеждена в собственных словах. Помедлив, она спросила: - Значит, Бог есть?

Демон кивнул головой:

- Да, конечно. Господь Мудрый, Ахура Мазда. Я его смиренный слуга.

- Я думала, демоны подчиняются Сатане? Вроде как темная сторона Силы.

- Почему мне никогда не попадаются люди, хоть немного изучавшие зороастризм? - сказал он, печально качая головой. - Нет, это христианство. Ахриман восстал против Бога, но чтобы он был во главе Ада? Господи, нет. Как вы можете думать, что Бог позволил бы существовать чему-то вроде Ада, если Он действительно управляет вселенной? Тьфу. Управлять Адом - искусство столь дерзновенной фантазии и величия, что оно по силам лишь Мудрому Богу-Судье?

Женщина посмотрела на свой балахон и пробормотала:

- Я больше знаю о шмелях.

- Да, это так, - взволнованно сказал демон, лихорадочно нажимая что-то, словно его только что осенила гениальная мысль.

- Вот, - сказал он, улыбаясь. - Прощайте.

Она исчезла.

Еще несколько вопросов, еще несколько нажатий, некоторые умоляли, другие молчали, но один за другим люди исчезали, пока на своем стуле не остался сидеть один мужчина.

- Ну, ну, и последний, как говорится, лучший, а?.. Сёрен Йоханссон, умер от рака мозга... хм, умер молодым, всего сорок пять. Четверо детей. Что ж, уверен, они будут скучать. Похоже, вы были хорошим мужем, хорошим отцом... неплохой мормон. - Он улыбнулся. - Из вас вышел бы хороший зороастриец. А теперь, какой Ад для вас? Посмотрим, вы любили читать... по сути, похоже, вы любили книги. Интересно.

Внезапно демон поднял взгляд.

- Прощайте.

И так все началось.

Я НАШЁЛ ЭТУ книгу примерно на 23 439-й день моего пребывания в Аду. Как странно найти книгу, которая выглядит так, будто я написал ее сам, хотя это всего лишь одна из случайных возможностей, существующих здесь. Она достаточно близка к реальным событиям, поэтому я положу ее на предназначенное место, чтобы посмотреть, изменит ли она мою судьбу. Незначительные расхождения тривиальны и не имеют значения. Как можно описать бесконечности эонов? Как такое маленькое слово, как "эон", может описать отрезок времени, который скорее сродни вечности, нежели любому измеримому промежутку? Нет метафоры, которую я мог бы использовать, чтобы дать вам представление о времени, прошедшем здесь. Моя земная жизнь была так давно, что за это время триллионы вселенных, подобных той, в которой я жил на Земле, возникли и исчезли. Несчетное множество их должно было возникнуть в бесчисленных Больших взрывах, каждый с миллиардом поколений солнц, вспыхивающих в существование, а затем выгорающих до мелкой тусклой бурой пыли. Спустя столь долгое время я не озлоблен - я почти ничего не чувствую. Теперь я только ищу.

ПОКИНУВ ДЕМОНА, я был дезориентирован и мог лишь понять, что нахожусь в огромном, просторном здании. Как ни странно, к моему удивлению, несмотря на ужас, смятение и страх, я чувствовал себя лучше, чем за многие годы. До смерти я тяжело страдал, но быстро заметил, что теперь совершенно здоров. Я уставился на свои руки. Обручальное кольцо исчезло. Шрамы и возрастные пятна пропали, остались лишь редкие веснушки, оставшиеся с солнечной юности. Я коснулся передних зубов и с удивлением обнаружил, что те, что были выбиты давным-давно в лобовом столкновении с пьяным водителем, восстановлены, а некогда неровный ряд моих шатающихся нижних зубов выровнялся. Пожалуй, я также удивился, что у меня вообще есть тело. Как мормон, я верил, что после воскресения обрету совершенное тело, но сразу после смерти мне надлежало отправиться в мир духов. Было ясно, что произошло нечто иное.

Потерянный и сбитый с толку, я был охвачен желанием помолиться, как часто делал во время своей земной жизни. При жизни я часто становился на колени в молитве, просил благословений и искал наставления у Господа. Как и тогда, я опустился на колени и начал молиться, но меня наводнили сомнения и страх. Можно ли молиться в Аду? Можно ли вымолить себе выход из Ада? Кому я теперь молюсь? Бог, в которого я верил, был добрым, мудрым Небесным Отцом, любившим меня и пославшим Сына для моего искупления. У Него был вечный план, который должен был привести к моему обожению, если я буду жить по заповедям и получу надлежащие таинства еще в этой жизни. Я должен был отправиться в мир духов, чтобы делиться Евангелием с другими умершими духами до воскресения. Затем я должен был попасть в Целестиальное Царство и жить там с женой вечно - стать Богом, подобным моему Небесному Отцу, и продолжать Его дело искупления несотворенных разумов, наполняющих вселенную. Этот Ад никак не вписывался в мою систему верований.

Я начал плакать. Я рыдал, как младенец, - слезы падали на белый балахон. Я молился, но все это время был окутан слепым смятением. Я ничего не знал о зороастризме. Я тосковал по жене и детям. Я тосковал по привычному укладу дома, работы и повседневных дел. Меня терзали вопросы. Должен ли я молиться? Демон сказал, что Бога зовут Ахура Мазда. Добр ли Он и любящ? Какова Его природа? Является ли Он вообще "Он", как Бог, которому я поклонялся всю жизнь как мормон? Может быть, это Богиня? Я не мог знать. Как молиться, если не знаешь, каков Бог? Быть может, Бог - это демон? Тогда многое в страданиях земной жизни обрело бы объяснение. Поможет ли молитва? Я не мог сказать.

Внезапно, не прошло и нескольких минут с моего прибытия, как мне показалось, свет погас, и в темноте я плакал, пока не уснул.

В шесть утра - а я знал, что сейчас шесть, потому что на стене рядом со мной висели большие (почти два метра в диаметре) круглые часы, как гигантская версия тех, что висели над столом моей учительницы в начальной школе, а под ними был цифровой индикатор с надписью "Год 0000000, День 2", - свет зажегся так же внезапно, как и погас накануне. Я впервые внимательно осмотрелся. Я находился в длинном коридоре шириной около двенадцати футов. Вдоль одной стороны зала тянулся толстый металлический прут - нечто вроде перил высотой около четырех футов, предназначенных, без сомнения, чтобы удержать меня от падения в жуткую бездну. Перила были окрашены в мягкий коричневато-красный цвет и имели закругленные углы и повороты, как низкие ограждения перед проволочными клетками в зоопарке. Они тянулись вдоль бесконечного коридора, пока не исчезали в точке схода, почти как если бы я смотрел в параллельные зеркала, создающие иллюзию бесконечности. Взглянув через перила на другую сторону пропасти, казавшейся столь же бездонной, сколь длинным был коридор, я увидел, что нахожусь на верхнем этаже огромного здания. Этажи по ту сторону пропасти выглядели как ряд одинаковых этажей, подобных тому, на котором стоял я. Этажи напротив, через стопятидесятифутовый пролет, тянулись вверх и вниз, насколько хватало глаз. На каждом этаже были ряды и ряды книг. Миллионы их (вы скоро поймете, насколько это чудовищно заниженная оценка). Это напомнило мне не что иное, как тюремный блок, где на каждом этаже на полках стояли книги вместо камер.

Пол был застелен унылым серым, сугубо утилитарным ковролином, который, кажется, повсеместно встречается в общественных зданиях. Люди были разбросаны повсюду по обе стороны пропасти - одни стояли, тупо глядя в пространство, другие брели в оцепенении, некоторые неудержимо рыдали, некоторые стояли на коленях в отчаянной молитве, как я прошлой ночью. Все выглядели столь же ошеломленными и напуганными, как и я. Никто не выглядел заинтересованным в разговоре, и каждый, казалось, был так же поглощен попытками осмыслить эту странную загробную жизнь, в которую нас нежданно забросили.

Я повернулся, чтобы исследовать окрестности. Вблизи того места, где я спал, я обнаружил разрыв в рядах книг. Взглянув через перила на другую сторону, откуда открывалась панорама этого странного здания, я увидел, что такие разрывы в рядах книг встречаются примерно каждые триста ярдов на каждом этаже. Разрывы были идентичны: на каждом висели круглые часы с большими черными стрелками и цифровой индикатор даты в центре циферблата. Перед каждыми часами в коридоре у перил стоял небольшой киоск. Рядом с часами висела табличка с набором правил и советов. Также был открытый вход в небольшую комнату. Я заглянул в ближайшую и увидел, что она ведет в маленькую каморку, обставленную семью аккуратно застеленными кроватями, каркас которых был сделан из того же металла, что и перила. На каждой кровати лежали матрас, простыни на резинке, подушка, одеяло и балахон, идентичный тому, что был на мне. У входа также находился питьевой фонтанчик. К спальне примыкала просторная ванная комната с душем, раковиной и большим ростовым зеркалом на стене напротив раковины. Не было никаких предметов гигиены вроде зубных щеток или бритв; однако была туалетная бумага, салфетки и жидкое мыло в дозаторе. Почему-то я всегда полагал, что отправление естественных нужд - настолько земное дело, что в загробной жизни оно станет ненужным. Меня ждало множество сюрпризов.

Я взглянул в зеркало и обнаружил не изможденного сорокапятилетнего умирающего от рака меня, который смотрел из стекла в последний раз, когда я видел свое отражение, а крепкую версию себя двадцатипятилетнего. Мое тело было стройным и мускулистым, волосы аккуратно подстрижены и разделены на пробор посередине, как я всегда носил. Зубы были белыми и более ровными, чем я мог себе представить. На краткое мгновение меня охватило легкое чувство удовлетворения. Я был воскрешен, как всегда верил в своей религии. Я напряг мускулы и застыл, любуясь своей безупречной улыбкой, чрезвычайно довольный тем, как хорошо я себя чувствую. Подумав, что мое воскрешенное тело будет нетленным, как учил мой мормонский догмат, я попытался поцарапать себя. К разочарованию, я без труда пустил кровь. И было больно. Это была не та загробная жизнь, которую я всегда представлял. Совсем не та.

В ванную вошел мужчина и увидел, как я красуюсь перед своим новым отражением. Он быстро развернулся с возгласом "Простите!" и оставил меня наедине с моим восхищением.

Я вернулся в коридор, чтобы прочесть табличку, помещенную рядом с часами. Буквы были крупными, черными, напечатанными на светоотражающем фоне - как на знаке ограничения скорости. Вот что там было сказано:

Добро пожаловать в Ад. Этот Ад основан на рассказе Хорхе Луиса Борхеса[2]из вашего мира под названием "Вавилонская библиотека". Здесь вы найдете все книги, которые только можно написать. Когда вы будете готовы покинуть это место, найдите книгу, описывающую историю вашей земной жизни (без ошибок, например, в орфографии, грамматике и т. д.) и опустите ее в прорезь под этой табличкой. Если история будет принята, вы будете допущены в славный рай, полный чудес и радостей, превосходящих ваше воображение. Во время вашего пребывания вы, возможно, захотите прочесть книгу о зороастризме. По особому распоряжению, такая книга есть на каждом этаже. Остальные книги расположены в случайном порядке. Киоск с едой предоставит вам все, что вы пожелаете съесть. Просто попросите. Мы просим вас соблюдать несколько простых правил во время вашего пребывания в Аду:

Будьте добры. Относитесь к другим так, как хотели бы, чтобы относились к вам. Несоблюдение этого правила принесет несчастье и страдания вам и вашим товарищам.

Не падайте духом. Помните, ничто не длится вечно. Когда-нибудь это станет далеким воспоминанием.

Если хотите, чтобы полотенца постирали, оставляйте их на полу. Вешайте те, которыми хотите воспользоваться снова.

Книги, не находящиеся в вашем владении, каждую ночь будут возвращаться на свои исходные места на стеллажах. Книга считается в вашем владении, если вы прикасаетесь к ней.

Если вас убьют, вы будете воскрешены на следующий день. Пожалуйста, старайтесь по возможности избегать смерти.

Все контракты, обязательства, договоры, заветы, обещания и клятвы, заключенные до вашего попадания в Ад, аннулируются. Это включает, но не ограничивается: долгами, браком, естественными родами и усыновлениями, требованиями гражданства, воинскими обязанностями, студенческими займами и т. д.

Помните, вы никогда не бываете по-настоящему одиноки. Хотя вам может так казаться в течение очень долгих промежутков времени.

Пожалуйста, не пишите на библиотечных материалах, не делайте на них пометок и не портите их. Хотя ремонт производится каждую ночь, мы хотели бы свести его к минимуму.

И наконец, вы здесь для того, чтобы кое-чему научиться. Не пытайтесь понять, чему именно. Это может привести к разочарованию и бесполезной трате сил.

Мы надеемся, что вам понравится ваше пребывание здесь. Мы сделали все возможное, чтобы сделать ваше пребывание приятным и поучительным.

Я долго смотрел на правила. Особенно на шестое. Как мормон, я всегда верил, что женат навечно, но теперь моя жена исчезла? Была ли она где-то здесь? Скучают ли по мне мои дети? Здесь ли все, кто когда-либо жил? Нет. Я вспомнил, как демон нажимал на своем ручном устройстве, по-видимому, отправляя людей в самые разные Ады.

И все же все, во что я верил при жизни, оказалось ошибочным. Исчезло просто так. Все мои надежды. Все мои молитвы. Все было неверно. Я вспомнил то немногое, что читал о зороастризме: иранская религия, возникшая примерно в 600 году до н. э. Я обнаружил, что могу вспомнить каждую деталь своей жизни; каждое событие, когда-либо пережитое, я помнил с идеальной ясностью. Я помнил каждое слово на каждой странице, которую когда-либо читал. Каждый разговор. Каждую налоговую форму, которую когда-либо заполнял. Я мог воссоздать каждую секунду каждого дня своей жизни с момента рождения до того дня, когда наконец закрыл глаза в конце.

Эта ясность памяти удивила меня, когда я впервые попытался пересмотреть прошлое, но все было там. (Это должно было стать величайшим проклятием Ада. Иногда я прокручивал всю свою жизнь снова и снова в течение тысяч лет. Вспоминая все, что мог бы сделать иначе, все, что... нет. Не буду сейчас в это углубляться. Я должен рассказать эту историю.)

Первые несколько дней были днями открытий. Все просто кивали друг другу; думаю, мы все были дезориентированы и сбиты с толку. Только около двух часов дня на второй день я заметил, что проголодался. Я видел, как кто-то ранее пользовался киоском с едой. Мужчина просто подошел и сказал: "Сэндвич с ростбифом", - и тот появился на подносе перед ним. Я решил быть более конкретным. "Сэндвич с ростбифом, с сыром проволоне, дижонской горчицей, салатом, помидорами и майонезом на ржаном хлебе". К моему великому удивлению, появилось именно то, что я заказал. "Можно мне также диетическую колу?" Она тоже появилась и выглядела, и на вкус была как диетическая кола. "И как насчет ванильного молочного коктейля?" - добавил я в качестве запоздалой мысли: "Как в "Пурпурном трубкозубе" на Второй Южной в Маунтин-Гроув, штат Юта". Он пришел. Именно таким, каким я его помнил. Вкус, текстура и подача - включая то, что его подавали вверх дном в миске - все было тем же самым. Столов не было, поэтому я сел на пол под перилами, свесив ноги над краем и глядя на ряды и ряды этажей по ту сторону пропасти. По ту сторону бездны люди также читали правила, бродили вокруг и, как и мы, начинали небольшие беседы. Некоторые пользовались киоском и ели.

- Не возражаете, если я присоединюсь? - Говоривший был молодым человеком - но и я тоже был молод. Эта мысль ободрила меня. На нем был такой же хлопковый балахон, что и на всех нас, толстый, с широкими рукавами, ниспадающими до предплечий, с отверстием вверху, достаточно широким, чтобы обнажать нижнюю часть шеи. Он свободно и скромно свисал примерно до середины икры. Наши ноги были босы. Температура казалась приятной - не слишком холодно и не слишком жарко.

Я указал на пол, и он плюхнулся рядом со мной. Мы свесили ноги через край, опершись руками на перила. Он ел яблоко и держал банку томатного сока V8.

- Странный Ад, - сказал он, кивая на людей по ту сторону пропасти.

- Не то, что я ожидал, - согласился я.

- Тоже не зороастриец?

- Мормон.

- А. Я был агностиком, так что, конечно, не думал о таком финале, - сказал он, неопределенно махнув рукой. - Вы из Юты?

- Да. А вы?

- Я из Санта-Розы, Калифорния.

- Никогда там не бывал.

Мы молча посидели несколько минут, задумчиво поедая свой обед. Думаю, тогда мы все еще переваривали происходящее. Он допил свою банку и швырнул ее в бездонную пропасть, разделявшую нас от этажей напротив. Мы оба смотрели, как она падает, пока не стала такой маленькой, что исчезла. Мы оба затаили дыхание, ожидая какого-нибудь звука от ее удара о дно. Его не последовало.

- Глубокая яма, - заметил он.

- Интересно, как далеко до дна? - сказал я, наклонив голову вниз.

Он пожал плечами, покачивая головой.

- Не могу представить. Что вы думаете о правилах? - спросил он, откусывая еще один кусок яблока.

- Не очень информативные. Кажутся довольно простыми. Интересно, что будет, если их не соблюдать? Я имею в виду, сказано, что если мы не будем добры друг к другу, то плохо проведем время. Это потому, что нас как-то наказывают?

Мужчина посмотрел на меня с некоторым испугом. Наконец он спросил, видел ли я озеро огня и серы. Я рассказал ему, что наш демон говорил, что все они - актеры.

- Какое странное место. Что ж, могу сказать одно: я выберусь отсюда как можно скорее. Я найду свою книгу и засуну ее в эту прорезь в два счета, - решительно заявил он. - Я не собираюсь торчать здесь двадцать лет, прежде чем начать, а потом потратить еще двадцать на поиски.

Я кивнул и сказал, что собираюсь сделать то же самое. Провести двадцать лет в поисках книги не казалось приятным. А что, если это растянется на пятьдесят или даже сто лет? - размышлял я. Оглядывая размеры этой библиотеки, нетрудно было представить, что на полках, уходящих вверх, вниз и в стороны, насколько хватало глаз, находится более миллиона книг.

Мы проговорили большую часть дня. Я рассказал ему о своей смерти. Он рассказал о своей. Он умер от сердечного приступа в возрасте девяноста трех лет во сне. Похоже, это был приятный способ умереть.

- Конечно, я был немного удивлен, обнаружив себя сидящим в комнате с демоном и наблюдающим сцену из Дантова "Ада". Я все еще немного удивлен, что оказался здесь. Но все это так реально. Присутствует чувство подлинности, которое я просто не могу отбросить. Я довольно рад снова обрести себя таким молодым и сильным. Если бы Салли могла меня сейчас видеть. Она бы повеселилась, не так ли? Боже, в какой странной вселенной мы живем.

Около этого времени мы заметили молодую женщину, стоявшую у киоска рядом с нами и, казалось, ждавшую возможности что-то у нас спросить.

- Здравствуйте, - просто сказал мой спутник. Она выглядела печальной и потерянной. И казалась настолько близкой к слезам, что больше не могла их сдерживать.

- Мы в Аду? - она вздрогнула.

Мы оба неловко встали. Я посмотрел на своего спутника, а он на меня. Он заговорил первым.

- Мы так думаем.

С этими словами она сорвалась и горько разрыдалась, закрыв лицо руками. Я посмотрел на моего спутника - по его щекам текли слезы. Мне потребовалась минута, чтобы понять, что я тоже плачу. Она подняла взгляд, и вскоре мы уже стояли в групповых объятиях, отчаянно рыдая.

Мы посмотрели друг на друга - все незнакомцы, все потерянные и одинокие, - и абсурдность нашей ситуации поразила нас. Мы внезапно разразились неловким смехом, который так же быстро перешел обратно в рыдания.

Потребовалось время, но в конце концов мы обрели некоторое самообладание. Я сбегал в ближайшую ванную, взял туалетную бумагу и раздал ее нашей маленькой группе. Мы представились. Я узнал, что моего спутника зовут Эллиотт Каллингтон. Женщину - Лариса Симс. Она умерла от рака груди в возрасте пятидесяти четырех лет. Казалось странным, стоя здесь, в Аду, но понимание того, как каждый из нас умер, казалось самым важным в нас. Теперь я понимаю, однако, что это было лишь потому, что это было самым свежим в нашей памяти - и тем, что мы так или иначе беспокоились всю жизнь. Теперь все кончено. Мы мертвы. И теперь мы в Аду.

Мы втроем говорили, пока свет снова не погас. Единственным видимым светом был слабый зеленоватый отблеск, исходивший из комнаты с кроватями. Источником света оказался тускло освещенный знак выхода, обращенный внутрь комнаты. Внутри было темно, но каждый из нас на ощупь или ориентируясь, пробрался к одной из кроватей. В последний раз, когда я смотрел на часы, было около 9:45, так что я предположил, что примерно в 10:00 свет погас. Я некоторое время лежал, но не мог уснуть. Как все это странно. Я решил попробовать получить стакан теплого молока, чтобы помочь себе заснуть. Я на ощупь добрался до киоска и сказал: "Теплое молоко, пожалуйста", но ничего не произошло. Я попробовал еще пару раз, но, по-видимому, автоматы работали только при включенном свете.

Когда я пробирался обратно к кровати, Лариса спросила, не пытался ли я только что воспользоваться киоском. Я подтвердил, объяснил свою неудачу с молоком, после чего забрался в постель. Кроме дыхания моих спутников, меня поразила тишина. Я провел последний месяц в больнице и привык к суете, тиканью, гудению, писку и шуму кондиционеров, включающихся и выключающихся, медсестрам, входящим и выходящим в любое время ночи. Здесь, в Аду, было абсолютно безмолвно. Даже ни шороха движения воздуха. Тишина могилы? Я содрогнулся и свернулся калачиком под одеялом. Матрас был упругим и удобным, и я вскоре провалился в глубокий сон без сновидений.

Я ПРОСНУЛСЯ, когда зажегся свет. Эллиотт первым занял ванную, и я услышал шум душа. Лариса еще спала. Я напился из питьевого фонтанчика, вышел наружу и попросил стакан холодного апельсинового сока. Я перегнулся через перила, потягивая сок, и вглядывался в глубокую расселину между этажами по нашу сторону и напротив. Не думаю, что я когда-либо видел что-то столь глубокое. Даже Гранд-Каньон не казался таким огромным. Через несколько минут Лариса присоединилась ко мне, уставившись вниз.

- Раньше я боялась высоты. Но это выходит за пределы даже моего страха. Похоже, это продолжается вечно, - заметила она.

- Возможно, так и есть. (Я ошибался, конечно. Дно существует. Там есть низ. Но слово "вечность" было бы лучше. "Вовеки веков" вряд ли бы это описали. "Бесконечность" - даже слишком малое слово, чтобы описать необъятность расстояния до дна. Но я стоял на нижнем этаже. Человеческий разум не способен постичь, чего стоило туда добраться, но я там был.)

Впервые с момента нашего прибытия Лариса и я подошли к книжным полкам и взяли по тому. Все тома выглядели одинаково снаружи. Они были переплетены в светло-коричневую высококачественную телячью кожу. Обрезы были позолочены ярким золотом, бумага была плотной, тяжелой, крепкой - матово-белой, волокнистой и аккуратно прошитой в переплете. Каждая страница представляла собой сплошной блок текста. Обычная книга по всем внешним признакам - за исключением того, что текст был полной белибердой. Случайный набор заглавных и строчных букв, знаков препинания и других символов вроде &, *, $ и #. Вот строка с первой страницы первой книги, которую я взял:

Aj;kLJjppOjnfe7 ImNB2uyS@;jHnMBVF ghT/.hk%hKh'2jh< ,bYblZl@)m $'n@gD E#zB /,,]hqH

Каждая страница выглядела похоже.

- Эти книги - просто мусор, - с отвращением сказала Лариса. - Когда я смотрела на них, я думала о жизни, проведенной за чтением великих литературных произведений. Теперь я понимаю - это и есть Ад; вечность среди книг, но все они бессмысленны. - Она саркастически рассмеялась и швырнула книгу через перила.

К нам подошел мужчина.

- Я вижу, вы обнаружили качество нашей библиотеки.

- Не могу в это поверить, - сказал я, беря другой том и вглядываясь в этот текстовый салат из символов.

- Меня зовут Боб, но все друзья звали меня Бисквит.

- Как поживаете… Бисквит?

Я продолжал снимать книги с полок и пролистывать их. Мне с трудом верилось, что все книги - это просто наборы случайных знаков.

Тот, кто назвался Бисквитом, взирал на происходящее с легкой усмешкой. Я снимал их с полки, быстро пролистывал и, подобно Ларисе, выбрасывал за борт. К нам присоединились другие, и вскоре немалое количество людей просматривали книги и бросали их вниз, большинство отпуская те же замечания.

- Не могу поверить. Такие красивые книги, и каждая заполнена бессмыслицей.

- Это неправильно! Правда ведь?

- Это Ад. Это действительно Ад.

Одна женщина истерически хохотала и просто швыряла книги через край, даже не глядя на них.

Признаюсь, я находил странное удовольствие в том, чтобы швырять книги в пропасть. Это чувство напоминало лопание пузырчатой пленки. Взять книгу бессмыслицы, перебросить через перила и смотреть, как она исчезает, бешено хлопая страницами в небытии внизу, - это доставляло мне странное удовлетворение, маленькое чувство цели. Только Бисквит воздержался от участия в общих усилиях по очистке полок. Он просто сидел, улыбаясь и качая головой.

- Понимаю, - сказал он ни к кому конкретно. - Мы действительно в Вавилонской библиотеке.

Женщина, стоявшая рядом со мной и наблюдавшая за падением наших книг, словно подбитых уток, спиралью уходящих вниз, вежливо поинтересовалась:

- Вавилонская библиотека?

- Это Вавилонская библиотека, - крикнул он. - Мы внутри нее. Не совсем такая, как описал Борхес, но это она, та же идея.

Несколько человек обратили внимание на Бисквита, включая меня.

- Что это за Вавилонская библиотека? - спросил другой мужчина, повторяя вопрос женщины.

- Разве вы не понимаете? - Бисквит был довольно оживлен, и большинство людей, которые швыряли книги в пропасть, повернулись, чтобы слушать его.

- Это написано на табличке с правилами у мест отдыха. Там сказано, что этот Ад основан на рассказе Борхеса. Я помню этот рассказ. Смотрите, все книги оканчиваются на странице 410, как и в его рассказе. И посмотрите на это. Все они блоками по - тут он начал считать - да, по сорок строк, и держу пари, что здесь - он снова начал считать - да, по восемьдесят символов в строке, как и описывал Борхес. Удивительно. Мы в Вавилонской библиотеке.

Кто-то спросил в третий раз, уже с некоторым нетерпением:

- Что такое Вавилонская библиотека? - Бисквит огляделся и увидел, что около пятидесяти человек теперь приковали к нему все свое внимание. - Что ж, - начал он поучительным тоном, - представьте библиотеку, которая содержит не только каждую написанную книгу, но и каждую книгу, которую можно было бы написать. Я помню рассказ дословно. Как странно. Основная идея рассказа Борхеса в том, что библиотека содержит все возможные книги. Так что где-то здесь есть книга из одних "А", книга из одних точек, книга из одних точек с запятой или из одних "Б". Любые буквы. Есть книга, где на протяжении всего текста чередуются "А" и "Б", но большинство книг - просто случайный набор символов.

- Значит, есть книга, где первая половина состоит из "А", а вторая - из "Б", - предположила одна женщина.

- Да. Но более того, там есть каждая когда-либо написанная книга. И каждая написанная книга задом наперед.

Один мужчина поднял руку, как ученик в классе, и Бисквит дал ему слово.

- Там не может быть всех книг, - сказал мужчина, наклонив голову и выглядя нелепо, изображая знающего и мудрого. - Некоторые книги длиннее четырехсот десяти страниц. Возьмем, к примеру, "Войну и мир".

Он оглянулся, кивая в поисках поддержки.

- Нет. Разве вы не понимаете? - сказал Бисквит. - "Война и мир" будет состоять из нескольких томов.

- С пустыми страницами после окончания, чтобы завершить последний том, - добавила женщина, стоявшая рядом со мной.

- Или с жизнеописанием Льва Толстого в конце, - добавила другая женщина.

- И то и другое, - сказал Бисквит. - Есть даже том, где в конце добавлена история о волосках из носа Льва Толстого. Но большинство будут чистейшей бессмыслицей - случайные символы без всякого порядка. В основном бессмыслица.

- Значит, существует версия "Войны и мира", где главного героя зовут Фред вместо Пьера, - заметил мужчина ни к кому конкретно.

- И другая, где Марк Твен и Гек Финн присоединяются к войне против Наполеона, - добавила еще одна женщина.

- Но в основном бессмыслица, - тихо повторил Бисквит.

Все на мгновение замолчали.

- Вот что означает табличка у входа, - сказал мой новый друг Эллиотт. - Мы должны найти историю нашей собственной жизни, чтобы выбраться отсюда.

- В одном или двух томах? - спросил мужчина в отчаянии. - Или в десяти-двенадцати?

Бисквит продолжал, почти обращаясь к себе:

- Существует посекундное описание нашей жизни, вероятно, в нескольких томах, поминутное, почасовое, подневное. Есть то, что описывает события нашей жизни глазами наших матерей, глазами отцов, глазами соседей, глазами наших собак. Здесь, должно быть, тысячи наших биографий. Интересно, какую из них они хотят?

Все, казалось, были ошеломлены, размышляя о различных томах в библиотеке.

- Вы хотите сказать, что в этой библиотеке есть биография всего и вся. Даже биография гуппи из моего аквариума?

- Да. Все, что можно написать, здесь есть. История вашего большого пальца ноги с точки зрения вашего ботинка - здесь. Все, что вы можете вообразить, все, что можно представить написанным, есть в этой библиотеке. - Бисквит, казалось, поражал даже самого себя.

- Там должны быть миллиарды и миллиарды книг, - сказала одна женщина. - Если есть биография каждого, кто когда-либо жил, и каждой гуппи, и каждого червя, то там должны быть миллиарды и миллиарды книг.

- Не бесконечно ли это? - сказал другой мужчина дрожащим голосом.

- Я не уверен. Думаю, нет, - медленно сказал Бисквит. - Если у нас четыреста десять страниц, сорок строк по восемьдесят символов и конечное число символов, то, я полагаю, количество книг конечно. Но оно огромно. Очень огромно.

Мы все замолчали, думая о стоящей перед нами задаче. В этой библиотеке, полной в основном бессмысленных книг, есть книга, описывающая историю нашей жизни. Мы должны найти эту одну книгу. Это могло занять миллионы лет, подумал я. (Миллионы лет. Ха!)

Большинство людей потеряли интерес к открытию книг и начали беседовать небольшими группами. Я примкнул к Бисквиту и женщине по имени Долорес. Бисквит большую часть жизни прожил как бездомный шизофреник. Он получил прозвище Бисквит, когда отказался отдать две булочки двум полицейским, арестовывавшим его. Он сказал им: "Это мозг и сердце мира. Если я их отдам, мир умрет и рассыплется в прах". Он всю жизнь верил, что мир умирает, потому что один из его сокамерников съел их, пока он спал.

Долорес была домохозяйкой, замужем за рабочим завода в Детройте. Она вырастила четверых детей, а после того, как они выросли и покинули дом, открыла керамическую мастерскую. Ее жизнь была богатой и счастливой. Она умерла в доме своей дочери в окружении любящих.

В обеих историях моих спутников их молодые лица контрастировали с их мудростью и возрастом. Я умер молодым и никогда не чувствовал, что повзрослел. Я помню своего отца, настоящего главу семьи, человека, который знал, что значит быть мужчиной. Он излучал уверенность. Я никогда не чувствовал себя таким. Я чувствовал себя самозванцем все время, пока растил детей. Я чувствовал себя потерянным и беспомощным. Я действовал наобум, всегда с ощущением, что делаю что-то не так. По сравнению с моим отцом я казался совершенно бестолковым. Мой отец был еще жив, когда я умер. Я надеюсь, он попадет в хороший Ад.

Хороший Ад. Я рассмеялся при этой мысли. Это место было не таким уж плохим. Казалось, это скучный Ад, но здесь было много еды, хорошая компания, и, судя по всему, через некоторое время мы в конце концов выберемся.

Мы втроем отправились к ближайшему киоску. Там я нашел Эллиотта и Ларису и всех представил.

- Похоже, работы нам предстоит много, - оптимистично заметил Эллиотт. - Жаль, что мы начинаем поиски с середины. Может, нам стоит найти, где кончается библиотека. Знаете, начать с самого начала.

- Неплохая идея, - сказал Бисквит, - по крайней мере, мы случайно не пройдем один и тот же этаж дважды.

Лариса улыбнулась:

- Я все еще не убеждена, что книг не бесконечное количество. Как может быть предел числу книг, которые можно написать?

Долорес и Эллиотт согласно кивнули. (Признаюсь, я тоже немного скептически относился к этому, но, как вы увидите, я в конце концов встретил человека, который подсчитал количество книг в библиотеке. Их число конечно.)

Часы приближались к десяти вечера, и я подумал, что свет, вероятно, скоро погаснет. Я подошел и заказал теплое молоко, и оно появилось - горячее, как я люблю. Я выбрал ту же спальню и ту же кровать, на которой спал прошлой ночью. Мои друзья сделали то же самое. Никто больше не вошел, и комната была в нашем распоряжении. До чего же мы существа привычки. Всего через несколько ночей в Аду мы уже установили удобный распорядок. Когда я пил молоко, свет погас, и воцарилась та абсолютная тишина. Мои мысли были беспокойны, и мне не хотелось спать. Как далеко до конца коридора, в котором мы живем? Больше мили? А если это сто миль? Сколько там книг? А если тысяча? Вряд ли это так далеко.

КАК ВСЕГДА, КНИГИ, которые мы перебрасывали через перила в великую пропасть между двумя огромными книжными стеллажами, наутро возвращались на свои места на полках. Каждое утро мы пролистывали все новые книги в надежде найти свою историю, а затем, убедившись в неизменном море случайного текста, неутомимо швыряли их вниз. Это начинало удручать. Я не нашел даже одного осмысленного предложения.

Однако несколько дней спустя Бисквит заплясал и закричал от радости. Он подозвал нас, и мы все с завистью уставились на него, когда он показал нам, что нашел нечто осмысленное. Это была фраза "мешок с ним".

- Что это значит? - спросил Сэм. (Сэм был невысоким, тихим молодым человеком, который образовал своего рода компанию с Эллиоттом, Ларисой, Бисквитом, Долорес и мной.)

Бисквит задумался.

- Я не уверен. Посмотрим, мешок - это то, в чем что-то носят. Возможно, это означает, что я скоро куда-то отправлюсь и мне понадобится мешок.

- Что заставляет тебя думать, что это вообще что-то значит... - начал я, но взглянул на Бисквита и увидел, что он начал плакать, а затем рыдать. Слезы текли по его щекам, а он улыбался нам и кивал, словно подтверждая что-то, чего мы не могли понять. Мы все немного удивились. Долорес мягко обняла его за плечи, и он повернулся, чтобы обнять ее в ответ, продолжая плакать.

- Простите, - сказал он сквозь слезы, - просто... - Он запнулся, затем сказал: - Когда я был жив, я... - Наконец, после очередного приступа рыданий, он взял себя в руки, рассмеялся над собой и начал снова. - Когда я был жив на земле, как вы знаете, я был бездомным и хронически психически больным. У меня был старый зеленый армейский вещмешок, в котором я носил все свое имущество. Это был мешок, в котором лежало все, чем я владел. Несколько раз ночью я просыпался и тянулся к нему, как раньше. Это была моя самая ценная вещь. Я носил этот мешок двадцать три года, пока однажды у него не оторвалось дно. Даже тогда я не мог с ним расстаться. Я автостопом добрался до мемориала во Вьетнаме и положил его на памятник, прямо над именем друга.

На мгновение воцарилась тишина, пока мы обдумывали услышанное.

- Ты был во Вьетнаме? - спросил Эллиотт. Бисквит просто кивнул.

- Я был на юге Тихого океана во Второй мировой. Если спросите меня, то тот Ад был пострашнее этой гигантской книжной полки.

Долорес начала рассказывать довольно глупую историю о том, какое значение мешок имел в ее жизни, когда она принесла с собой в школу мешок из элитного универмага, и одна из крутых девчонок позавидовала, а она со своими подругами со смехом разорвала его в клочья.

В течение нескольких минут мы все нашли значимые или ужасные истории о мешках в нашей жизни. Я даже поделился историей о мешке, который выбросил на Рождество, а в нем лежал чек на пятьдесят долларов.

Бисквит, однако, воспринял это как знак того, что все будет хорошо. А Долорес - как знак утешения и надежды.

Честно говоря, я думал, что это просто случайное слово, но ничего не сказал остальным. Они были особенно тронуты историей Бисквита. Он держал эту книгу весь день и взял ее с собой в постель той ночью. И действительно, поскольку он держал ее в руках, книга не была возвращена на полку утром. Она все еще лежала в его объятиях, когда он проснулся. Всю остальную неделю он носил ее с собой, совсем как тот мешок, который когда-то так любил. Через два дня он нашел в этом слове еще больше смысла. Оказалось, что "мешок" был на странице 345, в строке 21. Что, если перевернуть 21, дает 1 2 3 4 5 в обратном порядке - примерно. Слово "мешок" начиналось с 27-й буквы строки и заканчивалось на 30-й. Оба числа делятся на 3, и если умножить их соответственно на 2 и 7 из 27, получается 6 и 21. Теперь, поскольку нужно получить однозначное число, делим 21 на 3, что дает 7, так что теперь у нас не только 1 2 3 4 5, но и 6 и 7. Теперь вернемся к 27 и разделим на 3, получим 9, и разделим 30 на 3, и получим что? 10. Итак, у нас есть 1 2 3 4 5 6 7 9 10.

- А теперь, - говорит Бисквит, - возьмем три и ноль в тридцати и сложим их, получится три, что в сумме с последним числом в первой цепочке, которое равно пяти, дает восемь. Таким образом, числа страницы, строки и символа дают числа один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять и десять.

Бисквит был вне себя от радости. Его первые дни в Аду звенели смыслом.

- Что это значит? - спросил я достаточно невинно, не совсем понимая, что означает нахождение первых десяти натуральных чисел таким замысловатым способом.

Бисквит посмотрел на меня так, как школьный учитель смотрит на провинившегося проказника.

- Разве ты не видишь? Это дает нам число лет, которые мы будем искать, прежде чем найдем то, что ищем. "Мешок" означает, что самая значимая для нас здесь вещь - книга с историей нашей жизни - будет найдена через десять лет. Это определяет времена и сроки нашего пребывания здесь. Это может означать десять дней или десять недель, но, полагаю, учитывая масштаб нашей задачи, десять лет - не такая уж неразумная цифра.

- О, - сказал я.

Долорес была не слишком довольна его интерпретацией.

- Десять лет? Это долго торчать в библиотеке. Надеюсь, это дни или недели. Господи, десять лет. Здесь. Мы все с ума сойдем.

ТОЙ НОЧЬЮ, в абсолютной тишине и темноте, я лежал на своей одинокой кровати и думал. Думал о размерах библиотеки. Мне нравилась идея найти конец этажа - хотя бы для того, чтобы убедиться, что у этих бесконечных рядов книг есть конец. Тогда мы могли бы поискать дно или вершину и начать систематические поиски нашей книги. Я принял решение. Через неделю пребывания в этом месте мне также захотелось узнать, сколько здесь людей. Мне казалось странным, что мы встречали только белых людей, все говорили по-английски и все ссылались только на то, что нам всем понятно. Насколько мы смогли выяснить из группы в нашем районе, все мы умерли в течение шестидесяти лет друг от друга. Мне было любопытно, сохраняется ли это по всей библиотеке.

Пожалуй, на самом деле мне хотелось узнать, не спрятана ли моя жена где-то в бескрайних просторах этого здания. Возможно, она прожила свою жизнь, умерла и попала в это же странное место. Возможно, я смогу ее найти.

В какой-то момент я, должно быть, заснул, потому что внезапно свет снова зажегся, и яркость утра открыла наш мир, отодвинув бездну тьмы, из которой состояли наши ночи.

Наша маленькая компания из пяти человек обычно собиралась у киоска по утрам, где остальные пили кофе. Этим утром я впервые в жизни взял чашку. Будучи мормоном, я никогда даже не пробовал кофе, не то что выпивал целую чашку. Какое это теперь имело значение? Зороастризм оказался истинным, и я находился в Аду, где не было запретов на это. И все же было трудно. Привычки всей жизни не так легко ломать. Соблюдение Слова Мудрости, как мы, мормоны, называли наш кодекс здоровья, всегда считалось признаком моей праведности, моей достойности посещать святой храм и полноценно участвовать в жизни церкви. Даже здесь, в Аду, после целой жизни соблюдения Слова Мудрости, мне было мучительно трудно решить, стоит ли попробовать чашку.

- Это моя первая чашка кофе, - объявил я несколько тревожно нашей обычной компании. - Есть какие-нибудь советы?

Начался небольшой спор, когда Бисквит предложил черный, чтобы я мог ощутить вкус в его полной и неискаженной чистоте. Лариса настаивала, чтобы я входил постепенно.

- Ты не помнишь, каким противным он был, когда ты попробовал его в первый раз? Ради бога, давайте не будем его отпугивать.

Лариса победила, и я заказал мягкое мокко. Все наблюдали, затаив дыхание, когда я поднес маленькую белую чашку к губам и отпил глоток насыщенной коричневой жидкости. На вкус это было как дерьмо. Самый горький и разочаровывающий вкус, который я когда-либо пробовал. Все рассмеялись и похлопали меня по спине. Все поздравляли мормонского парня с разрывом с прошлым.

Я допил чашку, но чувствовал, что предал что-то глубоко внутри себя. Всего чуть больше недели в Аду, а я уже отказался от пожизненного убеждения. А что, если это просто какое-то испытание, устроенное Богом, чтобы проверить мой характер? А что, если этот Ад на самом деле всего лишь уловка, придуманная Богом, чтобы посмотреть, из чего я сделан? Но нет, в этом Аду было что-то реальное и окончательное. Не могу описать это словами, но было глубокое ощущение, что это более реально, чем все, что я пережил на земле. Разница в качестве сознания между сном и бодрствованием была близка к разнице между нашей прежней земной жизнью и этой. Эта реальность несла в себе глубокое чувство самой себя - глубокое осознание того, что этот Ад действительно является тем, чем кажется. В нем была правда, исключающая любые сомнения. Я действительно чувствовал и теперь верил, что зороастризм - единственная истинная религия, что я действительно и неоспоримо нахожусь в Аду и буду здесь, пока не найду выход. Кроме того - и это казалось мне странным, - точно так же, как я верил в представленную мне физическую реальность, я верил, что найду книгу о своей жизни, которую должен найти, и однажды вставлю ее в предназначенную прорезь и освобожусь. Мне было интересно, почему я во все это верю. Но я явно верил.

Даже когда я пытался сформулировать сомнения в своем опыте, я обнаруживал, что лишь играю в сомнение. Я действительно верил, что нахожусь там, куда, по словам демона, попал. Я был в Аду, и это нельзя было отрицать. Словно все мое сознание, подобно компьютерной программе, теперь имело наложенный на него сценарий, заставляющий меня верить, что этот опыт - реальность, не терпящая возражений. Словно мои нейронные связи были переписаны в соответствии с модифицированной версией знаменитого декартовского изречения: "Я мыслю, следовательно, существую". Теперь это звучало как: "Я мыслю, что нахожусь в Аду, следовательно, я здесь".

Несмотря на это восприятие реальности, я также странным образом чувствовал себя самим собой. Я все еще был мормоном, все еще геологом, все еще любопытным; я все еще любил свою жену и ужасно скучал по детям. Я думал о них постоянно и гадал, чем они занимаются в эту самую минуту. Интересно, имеет ли "в эту самую минуту" какой-то смысл. Течет ли время в Аду так же, как на земле? Длится ли моя неделя здесь неделю на земле? Или тысячу лет? Или двадцать наносекунд? Или вообще нет системы отсчета? Конечно, нет, подумал я, здесь есть люди, умершие более пятидесяти лет назад, и я встретил женщину, умершую на тридцать лет позже меня. И все же дни здесь проходили так, как я их помнил. Время на больших часах, казалось, отсчитывало секунду так же, как и на часах на земле.

Пока я размышлял об этом, Бисквит попытался получить сигареты. Они не появились. Затем он попробовал заказать рюмку виски, которая, к его восторгу, появилась в киоске в стопке. Он опрокинул ее с блестящим взглядом и попросил еще.

- Это настоящая вещь, - объявил он, опрокидывая вторую. Он попросил третью, и она появилась. Как ни странно, после шести или семи на него все еще не было никакого эффекта. После двадцати он начал расстраиваться.

- Все это фальшивка, - объявил он. Внезапно его глаза потеряли фокус, и он пошатнулся, опершись о перила.

- Он надрался, - хихикнула Долорес.

- Я нисколкко не надрассся, - заплетающимся языком проговорил он. - Ещще одну для дорооги, - уговаривал он киоск, и тот дал ему еще одну. - Черт, дай целую буттылку.

Киоск дал ему бутылку, он открыл ее и начал вливать в горло.

Вскоре другие присоединились к веселью. Даже люди на другой стороне пропасти видели, что происходит на нашей стороне, и начали свои раунды выпивки.

Это было уже слишком для меня. Алкоголь? Я все еще приходил в себя после заказа "греховной" чашки кофе. Поэтому, когда все начали пить, я ушел. За последнюю неделю или около того я не отходил дальше, чем на пару сотен ярдов от спальни, рядом с которой я появился. Но теперь мне просто хотелось уйти подальше. Люди носили большие пивные кружки и уговаривали меня выпить. Это был Адский праздник. Я не мог. Поэтому я побежал по коридору. В юности я всегда хорошо бегал, и теперь мое новое молодое тело было в прекрасной форме. Я, наверное, пробегал милю за шесть с половиной минут и чувствовал, что могу бежать вечно.

И я бежал. Я бежал чуть больше трех часов. (Странная вещь в Аду - вы всегда знаете, который час. Большие часы всегда видны.) По пути я встречал других, похожих на меня, но, как ни странно, все они были белыми и все говорили по-английски с американским акцентом, когда махали мне или коротко приветствовали. Немного отдохнув и выпив апельсинового сока, я снова побежал. Я был полон решимости ответить на вопрос о размерах библиотеки, найдя конец этажа, на котором находился. Это не может быть слишком далеко. Может быть, сто миль или около того. Если я буду бежать, скажем, восемь миль в час, это будет около шестидесяти четырех миль в день.

Так я бежал дальше. Я бежал мимо незнакомых людей, мимо бесконечных рядов книг, спален и киосков. Около шести вечера я начал уставать и остановился передохнуть. Люди собрались вокруг, когда я, запыхавшись, остановился недалеко от того места, где они стояли и тихо разговаривали. Я представился и рассказал им, что делаю. Они, казалось, воодушевились этим проектом и сказали, что я могу остановиться в их спальне. Меня немного смутило, что они считали ее "своей", потому что я понимал, что в поисках наших книг нам придется передвигаться. Я выскользнул, чтобы быстро принять душ, и взял один из балахонов, лежавших на одной из кроватей. Я на мгновение замер, надеясь, что никого не обидел, заняв их пространство.

Я знал, однако, что в какой-то момент в течение дня, когда все покидают спальни, все кровати будут застелены, ванные вычищены, а на кровати положен чистый балахон и новая пара тапочек. Любые грязные полотенца на полу будут заменены, и все будет приведено в порядок. Но будучи новичком в этом районе библиотеки, я не мог определить, занята ли какая-либо из кроватей, поэтому я просто взял одну.

Я вышел обратно и завел то, что впоследствии я назову обычным разговором. Кто я. Где я жил. Какие замечательные дела совершил. Что осталось несделанным. По ком я скучаю, что должен был сделать иначе, и, наконец, как я умер.

Около 9:50 вечера я зашел в спальню и спросил, где мне спать. В этой комнате, как оказалось, только две койки были заняты. Я так устал от бега, что свернулся калачиком и заснул. Как только утром зажегся свет, я снова побежал.

Я бежал день за днем. Я начал считать шаги и засекать время, и, как я и предполагал, я бежал чуть меньше семи минут милю - не рекордный темп, но достаточно быстро. Прошла неделя, а конца этому коридору не было видно. Иногда я далеко перегибался через перила и вглядывался в точку схода, чтобы увидеть, не мелькнет ли намек на конец коридора. Иногда мне казалось, что я вижу его, но он не появлялся, и на самом деле я не видел ничего, кроме точки схода вдали. Прямо передо мной полки тянулись, пока не исчезали в крошечной точке, которая никогда не менялась, никогда не давала намека на то, что я приближаюсь к концу. Три недели я бежал, преодолев, по моим оценкам, около тысячи четырехсот миль, и ничего не менялось.

Я начал думать о том, как странно, что я не встретил ни одного человека не белой расы. Ни азиатов, ни чернокожих, ни латиноамериканцев - только море белых американских европеоидов. Неужели в Аду нет разнообразия? Что значила эта бесконечная повторяемость однообразия в людях и окружении?

На третьей неделе я сдался. Я чувствовал, что это бесцельно. Казалось, нет конца. А что, если его и нет? Что, если Долорес права? Что, если существует бесконечное число книг, что, если конца действительно нет? Внезапно я заскучал по своим новым друзьям. Я знал их чуть больше недели, но между нами возникла связь, а здесь, вдали от них, я не встретил никого, к кому бы так привязался. Мне хотелось увидеть их и поговорить с ними. Мне хотелось услышать, как Бисквит говорит о своем мешке. Мне хотелось слушать смех Ларисы.

Я побежал обратно. Это заняло у меня почти столько же времени, но я бежал с новой силой. Я хотел снова найти своих друзей. Я почти ни с кем не разговаривал на обратном пути. Я мог думать только о том, чтобы найти знакомые лица.

И вдруг они оказались там. И трезвые. (Я опасался, что они все еще будут пьяны в стельку.) Какая встреча! Они отчаянно гадали, что со мной случилось. Никто толком не помнил тот день из-за алкогольного тумана. Когда я ушел, некоторые подумали, не напился ли я и не бросился ли вниз.

Теперь, когда я вернулся, никто, казалось, не был особенно заинтересован в пьянстве. В Аду невозможны зависимости. Никто здесь, похоже, не испытывал ничего, кроме легкой психологической тяги к вещам. Моя компания решила пить только раз в неделю и умеренно. Я был рад это слышать.

Я также узнал кое-что интересное. По-видимому, человек по имени Джед выпил три кварты водки и умер.

- Он был мертвее мертвого, - сказала девушка по имени Бренда, присоединившаяся к нашей группе. - И когда я нашла его, он не дышал. Он был совершенно мертв. - Она позвала на помощь, и они оттащили его в сторону. Они думали выбросить его тело через перила, но решили посоветоваться с остальными. На следующий день он был тут как тут. Ел блины, как ни в чем не бывало.

- Это было самое странное, - сказал Бисквит. - Когда мы проснулись утром, все чувствовали себя отлично. Никакого похмелья, ничего. Словно день был таким же новым, как наш первый день здесь. Здесь все странно. Я бы не отказался от сигареты или еще одной выпивки, но мне не нужно ни того, ни другого так, как нужно было на земле. Все эти желания контролируемы.

Я был чем-то вроде знаменитости. Я прошел тысячи миль, и всем хотелось услышать мою историю. Самое досадное было в том, что рассказывать было нечего. Да, все то же самое, что и здесь. Люди все белые, говорят по-английски и, кажется, почти такие же, как мы. На протяжении тысячи миль я обнаружил, что все по пути точно такое же, как здесь. Там жили люди так далеко внизу и так далеко вверху, насколько хватал глаз, и это никогда не менялось.

Один мужчина, новичок, которого я не узнал, сказал:

- Есть только одно объяснение - остальные из вас ненастоящие, всего лишь творения, как и книги. Моя душа, наверное, где-то в чане, и ее пичкают ощущениями. Вы, вы и вы, - сказал он, указывая на троих из нас, - не более чем входные сигналы для единого сознания, плавающего в созданной Богом пустоте.

Мы переглянулись и кивнули. Мы не могли опровергнуть это, но я знал, что я реален, и предполагал, что все остальные тоже. Мы отвернулись от него.

Один молодой человек остановился и начал расспрашивать меня о плотности населения в боковых комнатах.

- Сколько людей жило в комнатах по пути?

- Примерно столько же, сколько здесь, три-четыре человека в комнате, около трех свободных кроватей везде, где я был, - ответил я.

- Это кажется странным, - сказал он, и на его лбу появились морщинки. - Как вы думаете, почему они не попытались разместить нас плотнее или, наоборот, рассеять? Почему плотность три-четыре человека?

Женщина по имени Бетти казалась искренне подавленной.

- Тысячи миль книг? Сколько же их здесь? Это займет вечность. Я уже просмотрела тысячи книг и не нашла ни одной фразы, подобной бисквитовскому "мешку". Как мы должны найти целую историю жизни?

Бетти показалась мне красивой: длинные прямые рыжие волосы спадали на плечи. Ее юность привлекла меня так, что это удивило и обрадовало меня. Я был в легком замешательстве. Я отсутствовал всего месяц, но чувствовал сильное влечение к Бетти. Хотя отчасти оно было сексуальным, оно казалось более чистым. Я не помнил ее до того, как ушел в свой забег.

Я ответил еще на несколько вопросов о своем путешествии. Думаю, все были удивлены, что я не нашел конца коридора, что сдался, пройдя так далеко, и что везде было одно и то же. Пара парней с нижнего этажа, которые поднялись послушать мой рассказ, были откровенно враждебны и намекали, что я все выдумал.

- Сходите сами, - пожал я плечами, и они с горечью ответили, что так и сделают. Думаю, все были немного разочарованы тем, что размеры этого Ада оказались намного больше, чем люди предполагали.

Когда мы начали расходиться по своим киоскам, я спросил Бетти, не хочет ли она пообедать со мной. Она, казалось, была немного удивлена моей просьбой, но с удовольствием согласилась составить мне компанию. Мы неловко подошли к киоску.

- Что бы ты хотела? - невинно спросил я.

Она казалась смущенной.

- Это свидание?

Я забормотал и пробормотал что-то о том, что я женат.

- Посмотри на табличку на стене. Ты больше не женат, - сказала она, улыбаясь от уха до уха. Она сияла, словно ангел или греческая богиня. Я просто смотрел на нее.

- Ах да, - пробормотал я, но каждое ее слово захватывало дух. Мне нужно было перестать на нее смотреть. Я знал, что пялюсь, и мне было стыдно и совестно. Но я не мог с собой ничего поделать.

- Я возьму салат с тунцом, - наконец сказала она, добавив: - с ромейном.

Я заказал для нее и передал салат, когда он появился из устройства. Я попросил рыбу с картофелем фри, и мы перенесли свои тарелки в середину ближайшего ряда книг и сели, свесив ноги через край. Мы ели в тишине несколько минут, обменявшись парой замечаний о том, какая здесь, в Аду, вкусная еда. Ей было любопытно узнать обо мне, и я болтал без умолку, пока мы не доели мороженое с сиропом, которое заказали, выбросив остатки еды через край. Я рассказал ей о своей мормонской миссии в Мэне. Я рассказал о том, как получил степень магистра по геологии. Я рассказал о воспитании своих детей и, конечно, о своей смерти.

Она была вежливой слушательницей и время от времени останавливала меня, чтобы задать вопросы о том или ином аспекте моего повествования.

Наконец я спросил ее о ней самой. Она застенчиво посмотрела на меня.

- Я не знаю, как рассказать о своей жизни. Иногда она была хорошей, иногда нет - по большей части нет. Я выросла в бедности в Миссисипи, недалеко от Тупело, у берегов большой реки. Мой отец был воплощением ненависти. Он ненавидел мою маму. Он ненавидел меня и мою сестру. Моего брата он ненавидел больше всех. Он не был из тех, кто бьет или плохо обращается, но он никогда не говорил доброго слова, когда можно было обойтись злым. Он даже не кричал особо. Просто игнорировал нас. А вот маму он бил. Она была маленькой женщиной, и если что-то было не по его вкусу, он клал ее к себе на колени, как ребенка, и избивал ремнем до синяков.

- Однажды мы проснулись, а папы не было. Просто так. Однажды он просто не спустился к завтраку, и все. Мама никогда не говорила, куда он ушел, а просто продолжала свою работу - стирала белье для людей, как будто ничего не изменилось. Она стала немного больше петь после его ухода, но и только.

- В старшей школе я забеременела от своего учителя истории. Он не хотел иметь с этим ничего общего и сказал, что убьет меня и ребенка, если я скажу, чей он, поэтому я так и не сказала. Ребенка забрали вскоре после рождения, потому что я постоянно выписывала поддельные чеки. Так что они забрали ребенка и отдали на усыновление. Я просидела в тюрьме всего шесть месяцев, но когда вышла, никто не сказал мне, где мой ребенок.

- Тогда начиналась война, и я услышала, что на Севере есть работа для женщин, поэтому я отправилась туда. Там я встретила своего мужа, с которым прожила пятьдесят два года. Лучшего человека на земле. Такого же доброго и хорошего, каким мой папа был злым. Мы вырастили четырех дочерей и одного сына. Все они поступили в колледж; все девочки стали медсестрами, а сын вернулся, чтобы взять на себя управление лесопилкой моего мужа. Мой муж ни разу в жизни не болел, и когда он умер, я чувствовала, будто у меня вырвали внутренности и бросили под стадо буйволов. Я думала, что никогда больше не смогу жить или любить. Но я смогла. Я пережила еще двух мужей. Оба были хорошими людьми, но никто не сравнится с моим Джонатаном...

Она замолчала, и я какое-то время молчал. Мое вожделение, казалось, исчезло, когда она стала реальным человеком, а не просто рыжеволосым объектом с хорошеньким лицом. Я все еще не привык к несоответствию этой двадцатилетней девушки рядом со мной, говорящей как девяностовосьмилетняя прабабушка.

- Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы встретить его здесь, в Аду? - спросил я. Она посмотрела на меня большими влажными глазами и кивнула. - Я тоже, - сказал я. - Я думаю, что в любой день она подойдет ко мне и скажет: "Привет, милый", и... - Я не стал продолжать.

Мы посидели некоторое время, помешивая мороженое, а затем выбросили тарелки в пропасть. Мы знали, что если оставить их снаружи, утром они исчезнут, так почему бы не получить удовольствие, наблюдая, как они падают в небытие?

Я провел свои первые два года в Аду с Бетти. Нам было весело, но оказалось, что помимо ночных развлечений у нас не было много общего.

Прошло несколько месяцев, прежде чем мы оба убедились, что в Аду нет правил относительно сексуальной жизни, и что наши супруги не появятся ниоткуда. Было трудно начать сексуальные отношения в условиях такой странной неопределенности, особенно для активного мормона и доброй христианки, оказавшихся в зороастрийском Аду. Мы были как девственные новобрачные. Всю свою жизнь меня воспитывали в убеждении, что такие вещи неправильны. Всю свою жизнь я жил с сильным чувством морали. Как от этого отказаться? Как делать то, что, как ты думал, никогда не сделаешь? Куда деваются все твои убеждения, когда вся поддерживающая структура оказывается мифом? Как узнать, как или на чем основывать нравственную позицию, как вести себя, когда оказывается, что нет никаких космических правил, никаких категорических императивов? Это было трудно. Так сложно распутать. Я до сих пор помню то глубокое чувство потери. Боль чуть не убила меня. Если бы не Бетти, я мог бы прыгнуть - но куда? Теперь-то я знаю, конечно.

МАСТЕР ТРЕАКЛ ОТКРЫЛ СОБРАНИЕ. Как профессор геологии, я сидел в пятом ряду и видел, как он высоко стоит на сцене из сложенных стопкой книг, широко улыбаясь в своей пурпурной мантии - окрашенной виноградным соком. Несколько любопытных зевак с варварской противоположной стороны пропасти выкрикивали грубые замечания, но, как всегда, мы их игнорировали. Я обернулся и посмотрел на свою сожительницу Сандру, которая сидела на несколько рядов позади - доцент кафедры математического анализа. Она улыбнулась мне, взглянула на Треакла и закатила глаза. Я улыбнулся в ответ и кивнул.

Треакл прочистил горло, давая знак, что нам следует утихнуть и внимать.

- Мы начнем с музыкального номера в исполнении нашего университетского ансамбля. - Произнося это, он бросил хмурый взгляд в мою сторону. Я должен был играть сегодня утром, но мою флейту из индюшиной кости вчера вечером ЧУ-кнули (то есть "чисто убрали"), и я не успел вырезать новую. По-видимому, она отвязалась от ремешка на моей ноге, к которому я ее прикрепил. Было обидно, потому что мне удавалось сохранять ее больше года. Что ж, c'est la vie[3].

Музыка была прекрасна, и я действительно чувствовал укол совести от того, что меня там не было. Я также был немного разочарован тем, что флейты звучали так мощно и без меня. Заказывая сырые кишки, люди создавали несколько видов арф, натягивая струны между книжными шкафами и перилами или вдоль перил. На установку этих инструментов уходило бо́льшая часть утра, поэтому создаваемая ими музыка была встречена с большим одобрением. Даже варвары на стеллажах по ту сторону пропасти перестали освистывать нас, пока играли музыканты.

После громких и благодарных аплодисментов Треакл снова встал.

- Наше призывание великому Богу зороастризма предложит профессор Дональдсон. После ее молитвы этот годовой Самый Значительный Текст будет зачитан доктором Рейчел Хэзник. Доктор Картер предварит текст вручением награды Стю Сэнду, который нашел этот текст три месяца назад на уровне минус пятьдесят шесть, в ряду пять, книга сорок восемь, в секторе минус триста восемьдесят восемь. Было несколько работ, которые могли бы претендовать на СЗТ, но когда нашли эту, сомнений в победителе этого года не осталось.

Профессор Дональдсон встала и подняла руки к небу.

- Великий Бог, чьего неба мы с нетерпением ждем. Мы собрались здесь, в первый день сто второго года нашего пребывания в Аду, чтобы восславить Тебя и почтить Твою память и присутствие. Благослови это собрание, чтобы мы обрели благоволение в очах Твоих. Чтобы мы были приведены к историям наших жизней. Чтобы дни нашего заточения были кратки. Благослови наши усилия. Да будет мир во всех наших округах. Да будет поиск неослабным. Благослови наш университет, чтобы он продолжал процветать. Чтобы его лидеры и советы были мудры в обучении истине обитателей Ада. Да будем мы ведомы к тому, чтобы стать лучше, объединяя наши знания и уча друг друга истинам, почерпнутым из наших жизней на земле. Да...

Примерно здесь я отключился и украдкой взглянул на Сандру, которая, казалось, искренне участвовала в молитве. Хотя я никогда не признался бы в этом администрации университета, я относился к попыткам молиться более чем скептически. Что это за Бог, который позволяет демонам выбирать такой странный Ад? Зачем обрекать разумные создания на подобное? Какую цель это может служить Ему или нам? Достоин ли Он/Она/Оно поклонения? Честно говоря, я не знал.

Стю, нашедший этот годовой Самый Значительный Текст, был представлен и получил награду (кусок мыла из душевых, искусно вырезанный в виде удивительной копии курицы, помещенной в гнездо из кокосового волокна - впечатляет, что можно получить из пищевых киосков. По-видимому, если это можно съесть, вы можете это заказать).

Рейчел встала, чтобы прочитать текст. Она была хорошей подругой, и мы провели много дней в долгих беседах и глубоких размышлениях о природе жизни, реальности и значении этой загробной жизни. До Ада она была редактором литературного журнала, а теперь занимала должность в философской группе как профессор Адоведения. Она приняла поданную ей книгу с великой торжественностью. Она открыла ее.

- Читаю со страницы восемьдесят семь, цитирую: "Летучая мышь снова поместила четыре листа этого". - Воцарилась глубокая тишина, пока люди размышляли о значении этого отрывка. Барбара передала книгу профессору Треаклу, который продолжил.

- Во-первых, обратите внимание, что текст представляет собой законченное предложение. Знаменательно, что оно начинается с заглавной статьи и заканчивается точкой. Обратите внимание на подлежащее "летучая мышь" и глагол "поместила", относящийся к "четырем листам", и мы узнаем, что они принадлежат "этому". Никогда прежде мы не находили столь совершенного примера сложного предложения. Стю Сэнд заслуживает высокой похвалы за нахождение этого года Самого Значительного Текста. Его местоположение запомнено всеми присутствующими, и я думаю, найдется немало желающих посетить место этой книги и поразмышлять над ее значением. Благодарю вас еще раз, Стю. - Треакл повернулся к нему и, слегка склонив голову, начал вежливо хлопать. Мы все присоединились.

Иоганнес Бак, специалист по пищевым продуктам, повернулся ко мне, пока мы аплодировали, и сардонически прошептал:

- Я точно знаю, что это значит, и мне не нужно долго размышлять - это значит, что пройдет тысяча лет, прежде чем мы найдем абзац, который будет иметь такой же смысл, как это дурацкое предложение. - Я рассмеялся и кивнул. Но внутри, конечно, это меня удручало. Мы пробыли здесь больше ста лет. И это был самый значительный текст за этот год? В прошлом году было хуже - "Может красить собак к реке". Все были в восторге от того, что в этом году предложение начиналось с артикля, имело отличный глагол и даже, казалось, имело некоторый смысл. Но это дало мне понять, что пройдет много времени, прежде чем мы найдем чью-либо историю, не говоря уже о моей.

Когда церемония завершилась, люди начали расходиться. Некоторые пришли издалека. Кто-то с этажа 12 853 внизу, кто-то с расстояния в 22 889 стеллажей. Университет пользовался хорошей репутацией, и люди знали о нем даже на большом расстоянии от его основания. Я чувствовал себя благословленным тем, что вхожу в состав факультета. Я увидел Рейчел, стоящую в одиночестве с книгой, которую она только что читала.

- Привет. Хорошее чтение, - сказал я, когда она подняла взгляд.

- Спасибо, - сказала она, слегка улыбнувшись. - Еще один год прошел, и еще одна значительная находка.

Я тихо рассмеялся - скорее усмехнулся.

- Вечно неверующий, да? - сказала она.

- Просто прошло так много времени - больше двух моих земных жизней, - ответил я, жалея себя. - И за это время я нашел одну связную фразу: "лампочка океан остался", из всех возможных...

Она улыбнулась.

- Ах, да, СЗТ двадцать пятого года.

- Именно, - продолжил я, - и с тех пор я ничего не находил - кстати, сегодня было хорошее предложение, но Стю - копатель, он проводит большую часть дня, уткнувшись носом в книги и сканируя. Я не могу сканировать больше часа, прежде чем просто не выдерживаю.

- Да, я тоже.

Мы постояли в тишине, и я спросил, можно ли мне взглянуть на текст. Большую часть времени он был у Стю, и он отдал его всего неделю назад.

Она кивнула и протянула мне книгу. Я открыл нужную страницу и уставился на текст. По мне пробежала дрожь, когда я увидел эти слова, вкрапленные в море бессмыслицы. Настоящие слова, имеющие значение, словно они были частью предложения из настоящей книги, напечатанной давно на земле. Я долго смотрел на них, наслаждаясь весом книги и глубоким удовлетворением от находки островка осмысленного текста в океане бессмыслицы.

- Это действительно дает крупицу надежды.

- Да, это так... и, возможно, немного отчаяния.

Я посмотрел на Рейчел. Поскольку все мы были белыми, даже небольшие различия бросались в глаза, и ее веснушки делали ее особенной и загадочной, почти внушающей благоговейный трепет. Я знал, о каком отчаянии она говорила. Это крошечное бессмысленное предложение было всем, что группа из более чем семидесяти пяти человек могла показать за сто лет усилий.

Она продолжила:

- И мне все это так надоело. Мне надоело однообразие. Мне надоел этот университет. Мне надоело слушать жизненные истории людей. Мне надоело слушать, как люди пересказывают книги, которые они читали при жизни. - Ее глаза начали увлажняться. - И знаешь, что я ненавижу больше всего?

- Что? - сказал я как можно сочувственнее, хотя догадывался, что последует.

- Мне надоело, что мне нечего ждать. Мне надоело, что у меня нет никаких мечтаний. Я провела сто лет - в четыре раза больше моей земной жизни - в поисках книги, которая существует где-то в бесконечности бессмыслицы. Я больше не могу. Мне это надоело. - Она внезапно со всей силы пнула киоск, а затем рухнула рядом с ним, рыдая.

Я просто постоял мгновение. Такие срывы были обычным делом. Всем нам это надоело. Если бы я позволил этому задеть меня, позволил этому выйти из-под контроля, я мог бы оказаться в том же состоянии через несколько минут. Я опустился на колени рядом с ней и поднял ее. Я заметил, что по моим щекам текут слезы. Это удивило меня. Что-то в этом дне - чтение этого проклятого текста и такое преувеличение чего-то столь глупого - тоже вытащило мои чувства на поверхность.

Она посмотрела на меня, заметила, что я тоже плачу, и улыбнулась.

- Плохой день.

- Плохой день, - согласился я. Я помог ей подняться, она сделала шаг и поморщилась от боли.

- Кажется, я сломала палец на ноге, - сухо рассмеялась она.

- Вероятно, - сказал я. - Ты довольно сильно пнула эту штуку. К утру заживет.

- Да. Конечно.

Она огляделась. Вокруг все еще было много народу. Сандра смотрела в мою сторону. Я мог сказать, что она гадает, пойду ли я ужинать с ней или буду разговаривать с Рейчел весь вечер. Мы с Сандрой делили комнату около трех лет. Она мне нравилась, у нас было много общего, и я собирался по ней скучать. В тот момент мне показалось забавным, что я подумал об этом именно тогда, но я знал, что это правда. Я чувствовал, что должно произойти что-то большое. Не знаю, как я это понял, но я знал.

Рейчел взглянула в ту сторону, куда я смотрел, и сказала:

- Тебе лучше идти. У Сандры ревнивый характер, я это чувствую даже отсюда. Со мной все будет в порядке. Иди. Я в порядке.

Я проигнорировал ее.

- Ты участвовала в экспедиции пятьдесят восьмого года, не так ли?

- Да.

- Расскажи мне, - сказал я, несмотря на то, что Сандра все еще сверлила меня взглядом издалека. - Кажется, я никогда не слышал твоей версии.

Она посмотрела на меня с благодарностью и начала:

- Ну, как ты знаешь, нас было восемь. Доктор Каммингс возглавил все это. Он собрал четыре команды по восемь человек, которые должны были отправиться вверх, вниз, влево и вправо, пока мы не достигнем конца коридора, или нижнего этажа, или верхнего этажа, но идея была в том, что никто из нас не вернется, пока не найдет конец, даже если это займет двадцать лет... Ты уверен, что хочешь это слушать? Это не очень интересная история.

Я энергично кивнул.

- Ну, я была в команде с Кассандрой...

- Антрополог, да?

- Нет, она марксистский экономист.

- Ах да. Продолжай.

- И Джедом, Конрадом, Катриной, Дафной - той высокой Дафной со светлыми волосами - Майком, Руди и Доком.

Я кивнул при знакомых именах.

- Мы пошли налево. Каждый день мы шли до полудня, что-то ели и шли дальше, пока не наступало время ночлега. Примерно через месяц мы начали встречать людей, которые не слышали о нашем университете. Но они всегда жаждали новостей из дальних мест. Никакого разнообразия, конечно. Ни стариков. Ни детей. Ни чернокожих. Ни азиатов. Ни латиноамериканцев. Только однообразные, вездесущие белые. Везде, где мы бывали, все казалось мирным - в отличие от варварского поведения и банд насильников по ту сторону разрыва. Как ни странно, примерно через шесть месяцев людей стало мало. А через неделю после этого они исчезли полностью. Мы остались одни. Книги продолжались. Спальни продолжались с тем же интервалом, что мы всегда видели, но людей не было.

- Сначала это было приятно. Мы резвились, как дети в каком-то тайном месте, но через месяц мы начали чувствовать одиночество. Через год нам нечего было сказать друг другу, и мы так раздражали друг друга, что начали спать по отдельным комнатам по ночам. Но у нас была задача, и мы шли дальше. Мы шли еще год и не сказали друг другу ни слова. На следующий год девушки объединились и иногда разговаривали. Еще через год завязалось несколько романов, и время от времени продолжались разговоры. На пятую годовщину нашего похода мы внезапно остановились. Никто ничего не сказал. Мы просто перестали идти, посмотрели друг на друга, развернулись и пошли домой. Я не могу передать, каково это было - снова встретить людей. Думаю, первый мужчина, которого мы встретили, подумал, что мы спятили, но прошло больше девяти лет с тех пор, как мы видели другое лицо, и мы не могли оставить его в покое. Я уверена, он чувствовал себя знаменитостью, когда мы все перед ним пресмыкались. Девять лет с всего лишь восемью лицами. Это было ужасно.

Она замолчала, погрузившись в раздумья.

Я сказал:

- Я слышал то же самое от тех, кто поднимался вверх и вниз. Через некоторое время люди исчезали, но книги продолжались и продолжались... Разве верхняя группа не отсутствовала двадцать пять лет?

- Двадцать три, но кто считает?

- И одна никогда не вернулась? Джулия Хэтч, кажется? Я немного знал ее.

- Думаю, да. Они рассказывали, что когда они наконец развернулись, она просто сказала: "Только не я", - и продолжила подниматься. Интересно, продолжает ли она подниматься до сих пор.

Я заметил, что Сандра теперь действительно хмурилась на меня. Я знал, что через мгновение она уйдет в сердцах. Но мне просто хотелось поговорить с Рейчел.

Она тоже заметила Сандру.

- Тебе лучше идти. Она не очень довольна.

Я покачал головой и понизил голос:

- Ты думаешь, что это действительно зороастрийский Ад?

- Ах. Наш местный неверующий. Как ты можешь сомневаться? Нам всем рассказал одну и ту же историю великий демон. Каждые пятьдесят ярдов висит табличка, которая говорит нам об этом. И я не вижу никакого способа обойти реальность нашего нахождения здесь. Мы все просыпаемся по одним и тем же правилам, в одной и той же последовательности. Почему ты сомневаешься?

- Я не сомневаюсь по-настоящему - я просто хочу сомневаться. Думаю, отчасти дело в отсутствии разнообразия, отсутствии нюансов, как прожилки на листе или зерна в полевом шпате, в отсутствии разнообразия и деталей. Я постоянно думаю об идеалистической перспективе, что наши умы находятся где-то в банке и все это - всего лишь проекция. Такой ввод было бы легче поддерживать, если бы не нужно было беспокоиться о детализации крыла стрекозы.

- Ты веришь, что это так? Что реален только ты? - хитро спросила Рейчел.

Я вздохнул:

- Нет. Не совсем. Я не могу воспринимать солипсизм всерьез. - Я улыбнулся ей и добавил: - По крайней мере, я знаю, что ты реальна.

Она широко улыбнулась, забавляясь моим сентиментальным заявлением, но быстро взглянула туда, где стояла Сандра.

Сандра исчезла. Я был рад. Странно, что в один день я засыпаю в ее объятиях, а на следующий - уже ничего не чувствую, словно отрубили выключатель. Но нет, это тоже было нечестно. Это накапливалось долгое время. Наши молчания становились все длиннее. Наши ссоры - все чаще. Как оставаться с кем-то, когда нет мечтаний, которые можно строить? Нет цели, которую можно достичь? Нет смысла? Отсутствие смысла - вот чудовище, которое в конце концов отталкивало нас друг от друга. Всегда.

- Люди постоянно говорят мне, что Бог благ, - сказал я, - что мы должны каждый день молиться о Его милости. Но зачем молиться? Все нам дано. Для защиты? Зачем? Даже если мы умрем, мы просто проснемся на следующее утро, как ни в чем не бывало. Ускорит ли молитва поиски? Я не видел никаких тому доказательств. Зачем благодарить этого Бога, который осудил нас на бесконечный Ад? Мы все медленно сходим с ума. А задача? Мы все знаем, что она невыполнима. Книга о нашей жизни? Должно быть миллиарды таких книг. В какой детализации? С чьей точки зрения? Книга о каждой секунде нашей жизни заняла бы тома. Книга о моей жизни с моей собственной точки зрения сильно отличалась бы от точки зрения наблюдателя, который любил меня, или того, кто ненавидел. Какая книга правильная? - Я выплескивал все это, но, казалось, не мог остановиться. Столько раздражений в этом месте, столько бесконечных, бессмысленных разочарований.

- Поэтому я не хочу верить, - продолжил я. - Во время моей земной жизни я верил, что буду жить со своей драгоценной женой вечно. Я верил, что однажды стану Богом. Я верил в добро к ближнему. Я посещал прихожан. Я платил десятину. Я служил в своем церковном призвании. Тот Бог имел больше смысла, чем этот когда-либо мог иметь, и все же просыпаюсь ли я в Целестиальном Царстве в окружении моих ушедших родных и друзей? Нет, я оказываюсь на складном стуле в кабинете какого-то демона, сидящего за столом с изображением горящих в Аду людей в окне за его спиной. Итак, все мои убеждения исчезли тогда. Почему я должен доверять чему-то сейчас? Кто знает, возможно, через сто миллиардов лет я найду свою книгу. Я засуну ее в прорезь, и бац - я узнаю, что нет, зороастризм тоже не истина, а на самом деле правы были баптисты, и это всего лишь часть предварительного залпа Бога в вечность ужасов. Так что бац, плюх - и я оказываюсь в море кипящей серы. Или, может быть, это какой-то странный философский Ад, где мы должны пережить каждый возможный Ад, который когда-либо был или может быть описан. - Я сел, расстроенный и подавленный. - Так что... думаю, у меня не слишком много надежды на то, что все наладится.

Она опустилась на колени рядом со мной и взяла мои руки в свои. Она ничего не сказала; полагаю, говорить действительно было нечего. Наступит завтра, мы обсудим что-нибудь, поедим из киоска и ляжем спать.

Она задумчиво посмотрела на меня, печально улыбаясь самой себе.

- Я помню, когда я только попала сюда, я была вегетарианкой, глубоко приверженной тому, чтобы есть как можно ниже по пищевой цепочке. Когда я была жива, я не хотела быть частью индустриального пищевого комплекса с его вопиющей жестокостью по отношению к животным. И вот однажды кто-то, наблюдая за тем, как я ем, сказал: "Что, думаешь, где-то в большой вселенной есть Ад, где люди управляют куриной фабрикой? Или другой, где они готовят эти блюда для киосков и отправляют их сюда по какому-то конвейеру?" Абсурдность этого никогда не покидала меня. Здесь мы не можем ни о чем заботиться. Мы не можем изменить что-либо - весь смысл изъят, мы не знаем, откуда что берется и куда уходит. Нет контекста для наших жизней. Мы все белые, равные нули, экземпляры одной и той же абсурдности, повторяющиеся снова и снова. Мы пытаемся выцарапать какую-то надежду или смысл с помощью нашего университета, но в конечном счете не к чему прикрепить смысл. Мы прокляты.

Она сказала это холодно, без жалобы, глядя на свои руки, затем добавила:

- Ну, по крайней мере, я могу наслаждаться стейком. Я почти уверена, что он не имеет никакого отношения к корове. Как он мог бы?

Я кивнул, протянул руку и взял ее ладонь. Она была слегка прохладной, но ее осязаемость была реальной и мягкой. Я нежно поглаживал ее пальцы и массировал ладонь большим пальцем. Я почувствовал, как она расслабилась и вздохнула. Ни коровы, ни курицы, ни свиньи не были связаны с нашей едой, в этом я тоже был уверен. Здесь не было жизни. Ад был машиной. Кроме нас. Здесь, ее рука в моей была единственной реальностью, которая отделяла нас от холодного клацанья Ада. Я гладил ее руку, и она вздыхала - разве это не было смыслом? Разве это не то, за что мы могли ухватиться? Я мог быть с этой другой. Я не мог сформировать других отношений, но, возможно, ее рука в моей была достаточной и необходимой. В Аду не было чувства места, потому что все места были одинаковы. Однообразное единообразие. Место без места. Место без контекста. Но здесь, сейчас, я мог гладить ее руку, и она вздыхала. Она была различием. Возможно, каждый человек был единственным различием во всех этих залах неизменных рядов книг, киосков, часов и ковров, и за это, по крайней мере, мы должны были держаться.

Я заметил, что мы остались одни. Кто-то только что сказал, что еще одно предложение найдено примерно на сотню этажей выше, и все бросились наверх, чтобы увидеть его.

Она посмотрела на меня.

- Ты хочешь подняться и посмотреть на текст? Может быть, он компенсирует сегодняшнее разочарование.

Я не отпускал ее руки.

- Рейчел, если хочешь, можешь идти... - Я не успел договорить, потому что она поцеловала меня. Самый глубокий, самый удовлетворяющий поцелуй, который я испытал за сотню лет. Мы так и не узнали, что это был за текст.

Любили ли вы кого-нибудь тысячу лет? Я бы поспорил, что это невозможно, но именно столько мы были вместе. Тысячу лет мы путешествовали по залам Ада вместе. Я не помню ссор. Она была волшебной. Ночи были чудесными. Дни полны смеха и долгих, неторопливых разговоров. Однажды пятьдесят лет мы обсуждали собак и решили провести несколько лет, притворяясь собаками, бегая на четвереньках и питаясь только собачьим кормом из миски, иногда грызя мясную кость. Как ни странно, это прижилось, и несколько человек присоединились к нашей стае. Мы зубами стаскивали матрасы с кроватей и спали на полу.

На 708-м году нашей совместной жизни мы затеяли сложную игру в салки, в которой участвовали сотни людей и которая длилась более двенадцати лет. Мы разработали серию сложных стратегий для освобождения пленников и привлечения союзников, когда мы были водящими - и мы всегда были водящими вместе. Мы были командой, Рейчел и я. О, как я по ней скучаю. Я думаю, что наша любовь могла бы длиться вечно. Я уверен, что так бы и было. Она была такой... нет, я не буду обесценивать это, пытаясь выразить словами и короткими предложениями. Я любил ее. Этого достаточно.

ВСЁ НАЧАЛО РАЗВАЛИВАТЬСЯ, когда Дайр Дэн, "пророк гибели и истины", приобрел популярность и собрал последователей числом в несколько десятков тысяч мужчин и горстку женщин. Он утверждал, что пришел с другой стороны разрыва и что сам Бог посетил его. Бог явился к нему в комнате ночью и повелел ему встать и услышать истину. Вот как, по его словам, проходил разговор с Богом:

БОГ. Преклони колени предо мной, слизняк. Обитатель Ада. Смердящий в ноздрях Великого Бога, в чьих руках твое уничтожение. Преклонись, червь ничтожнейший. Трепещи, пятно на бытии, извращенный и нечестивый струп.

ДАЙР ДЭН. Говори, о Великий. Я твой слуга.

БОГ. Ты не слуга мне, гной желчи. Ты для меня меньше, чем полуостатки червя, выброшенного из недоеденной птицей пищи, оставленного в канаве сохнуть, гнить и смердеть. Не докучай мне криками о "слуге" и не шепчи бесполезной лести в уши мои.

ДАЙР ДЭН. Да, Господи.

БОГ. Но Я сделаю тебя орудием. Те, кто в этом Аду, должны узнать, кого они оскорбили своим грехом. Они должны ощутить Мой гнев. Настало время, когда их следует бичевать. Ты будешь как бич в Моей руке. Ты будешь мечом в Моем сжатом кулаке. Ты приведешь их к наказанию. Дни мира в этом Аду окончены. Убивай их снова и снова. Насилуй их, пытай их, причиняй им боль и огонь. Не оставляй им ни мгновения покоя. Научи их гневу, рожденному их грехами и мятежами. Поражай их, когда они бодрствуют. Рази их, когда они спят. Режь без пощады. Кромсай без жалости. День настал. Научи их ужасам справедливого Бога!

ДАЙР ДЭН. Будет исполнено.

И так дайриты распространились, словно мор. Их число росло под обещанием светлого рая, который настанет, когда они до предела иссекут Ад. За год их количество возросло до тысяч. Они вербовали новообращенных по обе стороны пропасти, на обоих берегах библиотеки. Никогда прежде мы не видели такого ужаса. Они охотились стаями от десяти до тридцати мужчин и иногда с несколькими женщинами. Они были связаны клятвой причинять столько боли, сколько смогут. Если ты не присоединялся, они держали тебя в плену днями. Занимаясь пытками. Я не стану это описывать. Это выше моих сил. Мы стали как звери. Мы бежали. Прятались. Бежали. Смотря по обе стороны библиотеки, ибо обе стороны работали сообща, чтобы выследить нас. Мы хотели лишь добраться до мест, где нет людей, но дайриты тщательно охраняли границы четырех направлений.

Однажды, в это время ужаса, два человека выскочили из одной из лестничных клеток недалеко от того места, где мы наслаждались едой. Их лица были искажены безошибочным ужасом. Они посмотрели на нас и закричали: "Бегите!"

Мы знали почему. Нам не нужно было других предупреждений. Рейчел и я сорвались с места. Мы побежали налево так быстро, как могли. Мы видели, как по ту сторону разрыва дайриты на той стороне направляли стаю на нашей стороне к нашему местоположению. Мы бежали быстрее, наши ноги работали, как у спринтеров. Внезапно перед нами из лестничной клетки хлынула банда. Мы затормозили, развернулись в другую сторону, вбежали в другую близлежащую лестничную клетку и устремились вниз. Мы летели вниз по лестнице, а звери с горячим дыханием гнались за нами, как волки. Мы спустились на другой уровень и повернули направо. Нам следовало повернуть налево. Если бы я мог загадать одно желание в этой бесконечности безумия, если бы я мог получить ответ на одну молитву в этом пустом месте, я бы пожелал, чтобы мы повернули налево, а не направо. Почему? Почему? - это вопрос, который я задаю себе с тех пор.

Нас окружили. Из лестничной клетки перед нами вылилась еще одна банда, и мы оказались в кольце. Их глаза были ужасны, их лица излучали лишь свирепость и ненависть. Они медленно двигались к нам, вооруженные дубинами и копьями, сделанными из коровьих и буйволиных костей.

Рейчел повернулась ко мне. Она казалась удивительно спокойной.

- Я люблю тебя, - сказала она с прекрасной улыбкой на лице.

Затем она вскарабкалась на перила и прыгнула. Несколько рук протянулись, чтобы остановить ее, удержать, но было слишком поздно. Однако множество рук схватили меня и прижали к перилам. Я смотрел, как она падает. Она не кричала, она просто падала вниз, вниз, вниз и вниз. Дайриты с радостными криками и хохотом наблюдали, как она становилась все меньше и меньше, пока крошечной точкой не слилась с вездесущей точкой схода и не исчезла из моего существования. Моя единственная радость ушла.

- Я тоже тебя люблю, - сказал я пустому воздуху внизу. Меня ударили по голове костью, и я увидел лишь тьму.

КОГДА Я ОЧНУЛСЯ, я заметил, что меня перенесли, и я смотрел из-под одной из кроватей в спальной комнате. Затем я почувствовал резкую боль, и снова все потемнело. Я снова очнулся, заметил тот же ракурс, что и раньше, услышал свист чего-то рассекающего воздух, как бейсбольная бита, и снова тьма. Это продолжалось тридцать семь дней, которые для меня длились всего несколько секунд.

Думать урывками, растянутыми на месяц с лишним, было для меня в новинку, но время и практика принесли повышение эффективности мысли. У меня было около шести секунд до удара дубиной. Около двух из них уходило на ориентацию - вспомнить, на чем я остановился в процессе мышления, а затем за оставшиеся четыре я размышлял над своей ситуацией. Разумеется, для меня этот месяц прошел всего за три минуты сознания, но за эти три минуты я вынашивал план и достиг той точки, где был готов его исполнить.

Проснувшись, я как можно быстрее перекатился в сторону от невидимого нападавшего. Затем, обеспечив некоторое расстояние между мной и нападающим, я перекатился, вскочил на ноги и быстро повернулся лицом к своему противнику. Он замахивался дубиной - большой коровьей бедренной костью - и был ошеломлен, обнаружив, что я исчез.

Я не удивился, обнаружив себя в одной из маленьких комнат рядом с кроватью, но здесь сидел мой нападавший и протирал глаза.

- Ну, ну, ну, ты ускользнул. По крайней мере, я побил рекорд Хиггинса, но до Барли даже близко не дотянул. - Мужчина встал и посмотрел на меня. - Хочешь кофе?

Несколько других людей вставали, некоторые направлялись в ванные, а некоторые выходили к киоску. Я внезапно заметил, что почти у каждой кровати лежит скорчившееся тело, неподвижное, с размозженной головой, и свежая кровь лужицей растекается по полу. Меня затошнило при виде этого. Что эти люди делают?

- Может, апельсиновый сок, - сказал я с подозрением.

На это мужчина пожал плечами и жестом указал мне выходить к киоску.

- Не пытайся сбежать, - предупредил он. - Ты раб.

- Раб? - переспросил я.

- Именно, тебя усыновило братство. Ты будешь служить нам, или тебя используют как утреннюю жертву - как это делали с тобой весь последний месяц. Как учит мастер: "Убить грешника утром - начало благословенного дня".

Я лишился дара речи.

- Есть способ избежать обеих этих участи - присоединиться к нам и принять клятву. Сегодня утром после завтрака один из наставников проинструктирует тебя вместе с другими Восставшими. Иди возьми что-нибудь на завтрак. - И с этими словами он направился в ванную. Я стоял, ошеломленный.

Вокруг меня лежала смерть, но те, кто еще был жив, казалось, не обращали на нее внимания. Они переступали и лавировали среди множества тел, как в обычное утро. Я вышел из комнаты, подошел к киоску и заказал апельсиновый сок. Тела были повсюду. Люди лежали в коридоре скорчившись. Свежие лужи крови просачивались под многих искалеченных. Я видел, как одного мужчину избивали несколько других. Они били его, пока он не упал на землю, где пинали его, пока он не умер. В их действиях, казалось, не было злобы. Это было похоже на почти скучную утреннюю рутину, которую нужно было выполнить, как расчесывание волос или заказ еды из киоска.

Я подошел к перилам и перегнулся через них, думая о последнем прыжке Рейчел, который для меня был всего несколько минут назад, но я знал, что на самом деле прошли недели. Волна печали и утраты захлестнула меня, как вдруг раздался голос:

- Не думай о прыжке. Мы схватим тебя, прежде чем ты поставишь ногу на перила. Тогда мы будем пытать тебя способами, которые покажутся тебе крайне неприятными. Самое замечательное, что каждый день мы начинаем заново. У нас есть люди, которых мы пытаем больше года. Великие грешники, конечно. Они заслуживают этого. Это великое дело Бога.

Я уставился на него, как на безумца.

- Ты привыкнешь. К их крикам, я имею в виду. Это все дело Бога.

Он выглядел неловко мгновение, затем отвернулся. Он постоял в тишине минуту, а затем снова повернулся ко мне.

- Пошли.

Он провел меня к лестнице. Меня усадили на одну из ступеней, ведущих вверх, вместе с примерно четырьмя другими мужчинами. Женщин я пока не видел, но слышал, что среди дайритов были женщины. Немного, но были.

Вошел мужчина и встал перед нами, спиной к коридору. Он ничем не отличался от любого из нас - та же стрижка, та же одежда. Я не мог понять, пленник он или страж, пока он не провозгласил:

- Я Дайр Дэн.

У меня кровь застыла в жилах. Желудок подскочил к горлу, и я почувствовал, что задыхаюсь. Вот он - человек, который причинил годы боли и страданий тысячам. Вот он - человек, который заставил Рейчел прыгнуть в пропасть. Вот он, передо мной, всего в нескольких футах - человек из моих самых страшных кошмаров. Мои кулаки сжались, ярость закипела во мне.

- Внемлите моим словам и спаситесь от этого места. Проигнорируйте меня - и вы будете страдать за пределами всего, что вы считали возможным. Я - булава Бога. Я - его штангенциркуль, его возмездие...

Я не стану оскорблять ваши чувства всеми его словами. Он был высокомерен, преисполнен чувства собственной важности. Он мог говорить только о своей славе в грядущем мире. Это было безумие. Возможно ли безумие здесь? По-видимому, да.

Когда он закончил, он улыбнулся и сказал:

- Вот решение, которое вы должны принять. Вы можете присоединиться к нам и причинять боль и страдания... - он выдержал паузу, - или вы можете быть одним из тех, на кого страдания причиняются.

- Если вы присоединитесь, вам назначат подопечного - того, кто отказался от предложения, которое вы получаете сейчас. Вы должны сделать это место Адом в полную силу ваших жалких способностей. Вы должны убедить меня, что заставили этого грешника страдать до предела ваших возможностей. Не беспокойтесь, вас обучат...

Он продолжал бубнить, но за его спиной двое охранников, стоявших по бокам, на мгновение отошли. Со ступеней, на которых я сидел, я услышал крики в коридоре, и двое охранников, обрамлявших Дайра Дэна, сначала повернулись посмотреть, а затем направились к месту суматохи - оставив между Дайром Дэном и площадкой, коридором и перилами никого. Я не колебался. Никогда прежде я не был исполнен такой ярости и жажды мести. Он забрал Рейчел. Он пытал моих друзей. Он разрушил наш покой. Все это оправдание пришло позже. В ту секунду, когда я увидел открытый путь, я не колебался. Мой месяц обучения мыслить в те немногие секунды после пробуждения утром сослужил мне хорошую службу в это мгновение. Я прыгнул со ступени и со скоростью линейного защитника подхватил это низкое создание со всей силой, рожденной утратой Рейчел, и мы оба перелетели через перила.

Я обхватил его за талию и не отпускал, когда мы кувырком полетели в великую пропасть между двумя стенами книг. Он отчаянно пинался и кричал, что убьет меня. И убил. Я держал его за талию, он откинулся назад, схватил мою голову и резко повернул, сломав мне шею.

Утром мы все еще падали. Я был немного разочарован, потому что знал, что мы движемся вниз со скоростью около ста миль в час, и я надеялся, что за день и ночь мы могли бы достичь дна. Во мне закрался глубокий страх, что дна может и не быть. Пожалуй, именно этот страх до сих пор удерживал многих из нас от прыжка. Я подсчитал, что мы пролетели около полутора тысяч миль, а дна все нет.

Мой враг все еще был со мной. Он находился примерно в двухстах футах надо мной, летел в позе парашютиста, раскинув руки и ноги, и смотрел прямо на меня. Я все еще размахивал руками, как курица, выброшенная из курятника, и иногда кувыркался, но он, казалось, контролировал ситуацию. Полагаю, у него был целый день на тренировки, пока я падал такой же мертвый и беспомощный, как манекен для краш-тестов. Его взгляд был наполнен чистейшей, абсолютной ненавистью. Он немного приблизился и начал орать на меня, судя по всему, хорошо отрепетированную речь.

- Ты, личинка! Знаешь ли ты, против кого борешься? Пес! Ты борешься против Бога! Против Бога. Ты... - Он не договорил; он испустил крик ярости, сложил руки по швам и нырнул прямо на меня, головой вперед. Я попытался улететь в сторону, но если он был управляемой ракетой, то я был совершенно неуправляем. Наши головы столкнулись, как две пустые дыни.

Когда я очнулся, мне потребовалось много времени, чтобы найти его. Я пытался оглядеться, но все еще не контролировал себя, поэтому я использовал его трюк - раскинул руки и обнаружил, что стабилизируюсь. С моей идеальной памятью я вспомнил картинки с изображением парашютистов и попытался подражать тому впечатлению, которое у меня сложилось об их падении. Через час или около того у меня неплохо получалось, и я даже мог контролировать направление.

Дайра Дэна я наконец заметил примерно в трехстах ярдах ниже меня. Меня тошнило от мысли, что когда мы достигнем дна, мне придется иметь с ним дело там, но мне также пришло в голову, что Рейчел тоже будет там. Так же как и другие, кто был вынужден прыгнуть из-за банд этого злого человека. Я решил, что когда мы упадем, у меня будет много союзников.

Мой враг изо всех сил пытался раскинуться пошире и замедлить падение. Он был тяжелого телосложения - более мускулистый, чем я, - и, по-видимому, из-за меньшего сопротивления падал немного быстрее. Он иногда смотрел на меня и кричал что-то, чего я не мог слышать, но я тоже научился замедляться. Днем я начал чувствовать голод и жажду. Мы летели вниз, и я смотрел, как мой заклятый враг медленно отдаляется. Я продолжал изменять положение рук, чтобы лететь от него, и казалось, мы дрейфуем в разных направлениях. Это было странное чувство - падать так долго. Ветер ревел в ушах, но в этом был покой, расслабляющее чувство свободы, которого я никогда раньше не знал. Признаюсь, мне это нравилось. Нравилось чрезвычайно. Новые впечатления в Аду выпадали редко, и я получал огромное удовольствие. Как только я достигну дна, я планировал подняться обратно с Рейчел и прыгнуть снова. Этажи пролетали с удивительной скоростью. Я видел, как люди иногда останавливались и смотрели на меня. Некоторые с жалостью, другие с любопытством, третьи с выражением, которое преследовало всех в Аду: скукой. Я был удивлен, увидев так много людей, потому что знал, что падаю уже долго. Добрались ли путешественники 52-го года так далеко? Как далеко до дна?

Перед тем как свет погас, я в последний раз увидел Дайра Дэна. Он был просто точкой далеко-далеко внизу, и нас разделяло огромное расстояние. Когда вокруг меня сгустилась полная тьма, меня охватило странное чувство безопасности. Я бодрствовал несколько часов, но перед самым рассветом, в тот неизбежный час, когда никто в Аду не способен бодрствовать, когда книги возвращаются на места, мертвые воскресают, а все раны исцеляются, - я заснул и проснулся только с включением света.

Дайр Дэн исчез. Я больше никогда его не видел. И никто из тех, кого я встречал с тех пор, тоже. Он, как и я, затерян в библиотеке. Один. Интересно, все ли он еще чувствует себя десницей Бога?

Меня мучила сильная жажда. Я так же хотел есть, но жажда была сильнее. Весь день я пролетал мимо сотен питьевых фонтанчиков и киосков и не мог ничего сделать, кроме как смотреть на них. У меня пересохло во рту, язык казался толстым. Я пытался отвлечься, тренируясь в полете. Я обнаружил, что если убрать руки внутрь балахона и выгнуть их под тканью, можно получить неплохой контроль над направлением. Я научился увеличивать или уменьшать скорость и немного управлять траекторией, но движение вниз доминировало над всем, и даже когда я добивался некоторого горизонтального перемещения, я все равно летел вниз с огромной скоростью. Я вспомнил, что в воздухе скорость падения ограничена из-за трения. С моей безупречной памятью я вспомнил, что это около 120 миль в час.

Когда день подошел к концу, жажда стала невыносимой. Все кости ломило. Я заснул и видел во сне, как пью. Но сколько бы я ни пил во сне, вода, казалось, не утоляла жажду. Горло продолжало болеть, я пытался пить больше, но ничего не менялось. Я много раз просыпался ночью от такой жажды, что только о ней и думал. Зачем Богу было устраивать этот Ад так, что каждое утро мгновенно исцеляются все раны, но только киоск может утолить голод и жажду?

Следующие три дня прошли как в тумане. Язык распух во рту, все кости болели. Мне казалось, что люди предлагают мне воду. В какой-то момент я подумал, что Рейчел падает рядом со мной и несет большой кувшин апельсинового сока, который пытается передать мне, но каждый раз, когда я тянулся к нему, она уплывала из досягаемости. Сон, грезы, бодрствование - все смешалось. Я больше не мог ясно видеть, все было размытым. Наконец я, должно быть, умер от жажды, потому что однажды утром проснулся с чувством, что я в порядке. Жажды не было. Я бы не отказался от завтрака, но голод был не сильнее обычного. Это было чудесно после стольких дней мучений и неудобств.

Я все еще падал. Все еще пролетал мимо этажей с редкими людьми, но они становились все реже. Иногда проходило много этажей, прежде чем я видел другую группу. Как далеко до дна? Разве я не должен был достичь его к этому времени?

Я не хотел проходить через еще один цикл смерти от жажды. Я решил попытаться вернуться на стеллажи. Сначала я приблизился к стене, убрал руки в балахон и попытался замедлиться, отталкиваясь руками от стены. Это не сработало. Я только отталкивал себя от стены.

Я понял, что мне придется просто "суперменом" влететь на этаж, а для этого потребуется хорошая горизонтальная скорость, потому что мне нужно было горизонтально переместиться в восьмифутовое пространство между перилами и потолком этажа выше. Значит, мне нужно было переместиться примерно на два фута в стороны за время падения на восемь футов. Я двигался слишком быстро для этого, и даже с моим балахоном, надутым крылом из рук, я не достигал такой горизонтальной направленности. Но я должен был попытаться, я знал это, иначе никогда бы не научился.

Я вытянулся и изменил угол для планирования. Получалось неплохо: я летел прямо рядом с перилами, но все еще падал слишком быстро, чтобы попасть в этот восьмифутовый промежуток. Я выбросил ногу, ближайшую к перилам, и умудрился зацепиться ею внутрь. Она ударилась о перила с такой силой, что мне показалось, будто ногу вырвали, и меня закрутило. Нога была сломана, бедро вырвано из тазобедренного сустава. Кувыркание не помогало боли. Ни на земле, ни в Аду я никогда не испытывал такой боли. Я впал в шок и, к счастью, потерял сознание. Когда я очнулся позже тем же днем, боль была невыносимой. Нужно было что-то делать, поэтому я подлетел к перилам и высунул голову, ударившись о пролетающие перила.

На следующее утро я чувствовал себя прекрасно. Все зажило, но я все еще падал. Я решил попробовать снова. Я приблизился к перилам и постарался набрать как можно больше горизонтального вектора. На этот раз у меня был лучший план. Я снова выбросил ногу, она ударилась и сломалась, но когда я закрутился, я попытался обхватить перила руками на следующем этаже внизу. Хотя мне показалось, что их тоже вырвали из суставов, я закинул ноги и попал в пространство между этим этажом и следующим. Мне удалось засунуть их обе, и я двигался достаточно медленно, чтобы повиснуть на перилах коленями, как ребенок на турнике, на мгновение или два. Но я не был внутри этажа, и с двумя сломанными руками и сломанной ногой я снова сорвался в падение. Впрочем, ждать пришлось недолго - я ударился головой о перила и забыл о боли.

На следующий день я попробовал то же самое и чуть не попал внутрь. Если бы у меня не сломалась спина, возможно, я бы приземлился. На следующий день, улучшив горизонтальное направление и замедляясь с помощью руки и ноги о стену, я наконец добился цели. Я приземлился на этаж. У меня были сломаны обе ноги, обе руки и, к счастью, шея. Но лежа там, чувствуя только голову, я видел, что нахожусь на этаже. Я перестал падать. Я бы станцевал, если бы мог чувствовать свои ноги.

Я потерял сознание, но проснулся ближе к вечеру и увидел мужчину, смотревшего на меня. Я знал, что лежу в луже крови и, должно быть, выглядел ужасно со сломанными и вывернутыми в кучу руками и ногами. Я не мог говорить, но пошевелил челюстью.

Он посмотрел на меня, явно гадая, что случилось. Затем он участливо спросил:

- Тебя избили?

Я ничего не мог ответить. Он увидел мои мучения и присел рядом.

- Моргни дважды - нет, и один раз - да.

Я моргнул один раз.

Он почесал голову и сказал сам себе:

- Как он попал в такую переделку? Ты сделал это сам? - спросил он.

Я колебался, не зная, как ответить, но моргнул дважды, а затем один раз.

- Вроде того? - спросил он.

Я моргнул один раз.

Я снова начал терять сознание, и он заметил, что я уплываю.

- Хочешь, я убью тебя? - поспешно спросил он, прежде чем я провалился.

Я сумел выдавить слабую улыбку и моргнул один раз.

Я проснулся в кровати! Я просто смотрел в потолок и наслаждался уютным ощущением безопасности от того, что больше не падаю. Я был один в комнате и гадал, куда делся тот человек, которого я встретил вчера. Я вскочил с кровати и направился к киоску. Я заказал яйца, бекон, ветчину, блины и кувшин апельсинового сока. Это было великолепно. Пока я ел, я не думал ни о чем, кроме еды и сладкого ощущения жидкости, стекающей по горлу. Прошло так много времени с тех пор, как у меня была возможность просто сесть и подумать. Дайриты так часто убивали меня с момента моего пленения, что я забыл, каково это - сидеть за едой и просто наслаждаться удовольствием от нее. После завтрака я огляделся. Я не видел ни души. Место было тихим и безмолвным. Мне было интересно, как далеко я пролетел вниз. Должно быть многие мили, но способа узнать не было. Я заглянул через край и опечалился от мысли, что мне скоро придется продолжить падение. Мне снова нужно было стремиться к дну, чтобы найти Рейчел. Я знал, что она будет ждать меня на другом конце этого ужасного падения, и я должен был найти ее. И все же перспектива снова падать меня не радовала. Так трудно было выбраться из свободного падения, что мысль о возвращении внушала страх.

Я бездельничал остаток дня, открывая несколько книг и выбрасывая их через край. Все они, конечно, были бессмысленны, но я продолжал имитировать процесс поиска. После короткого сна и позднего обеда я с удивлением увидел приближающегося мужчину. Когда он подошел ближе, я узнал в нем того человека, который избавил меня от мучений вчера.

- Здравствуйте, - крикнул я, когда он приблизился. - Спасибо, что помогли мне вчера.

Он пожал плечами.

- Я ожидаю, что вы поступили бы так же со мной.

- Конечно, - сказал я и пригласил его сесть у киоска. Он нес наволочку с книгой. Он осторожно положил ее рядом с собой и со вздохом сел. Он взглянул на меня искоса.

- Вы далеко от всех остальных. Вы ищете первый этаж?

Я неопределенно кивнул.

- Вроде того, но я делаю перерыв. - Я узнал, что он путешествует вниз по этажам уже несколько лет. Прошло более трех недель с тех пор, как он встретил кого-либо.

- Честно говоря, - сказал он, - я продолжил путь после того, как перенес вас в кровать, но сегодня утром, подумав о вашем состоянии, я развернулся. Что с вами случилось? Я боялся, что здесь могут быть те странные жестокие банды.

Когда я объяснил свой побег, падение и попытку попасть на книжные полки, он был вдвойне удивлен.

- Я часто думал о том, чтобы прыгнуть и найти дно. Но я, наверное, никогда не был уверен, что дно существует - знаете, всегда были те, кто говорил, что его нет.

Он никогда не слышал о дайритах, чему я был рад. Их влияние было настолько глубоким в моем районе библиотеки, что я боялся, что оно распространилось повсюду. Когда я объяснил их взгляды, он покачал головой с удивлением и печалью.

- Значит, вы оттуда, сверху. Вы падали что, семь, может быть, десять дней. Со скоростью более ста двадцати миль в час. Вы действительно проделали немалый путь. Я завидую вам. Это более тридцати тысяч миль. Ничего себе, а верхний этаж еще выше. Кто бы мог подумать?

Я улыбнулся.

- Я тоже думал, что к этому времени уже достиг бы дна.

Как было принято в Аду, мы обменялись историями наших жизней на земле, нашими приключениями в Аду и другими рассказами, которые помогали коротать время в этой бесконечной загробной жизни. За ужином он познакомил меня с восхитительным корейским блюдом из нарезанной говядины, пельменей и имбирного соуса. Иногда я буду напоминать себе об этом блюде.

- Какую книгу вы нашли? - спросил я.

Он улыбнулся и достал ее.

- Я нашел ее на семь тысяч триста двадцать втором этаже вниз от начала, - сказал он, что ничего не значило для меня, так как его "начало" явно отличалось от моего. Он открыл книгу на странице, которую отметил салфеткой, и протянул мне. Я был ошеломлен. Там было написано:

"Дыхание, приходит ко мне всплесками радости. Камни изрыгнули кровавых червей, изношенных докрасна проходящими узорами соли. Зачем сигнал wu8&xxKJOPOlns;kkk;"

Я никогда раньше не читал в библиотеке ничего столь глубокой ясности. Слезы покатились по моему лицу, и я поднял взгляд на него с благодарностью.

- Прекрасно, не правда ли? - сказал он.

- Это два грамматически правильных предложения! В них есть смысл. Это самое удивительное, что я когда-либо видел. Это поэзия. - Я обезумел от радости. Я обнял книгу, поцеловал обложку и благоговейно, хотя и не без сожаления, вернул ему.

- Спасибо, - сказал я. - Вы дали мне надежду, которой у меня не было долгое время.

Он кивнул и без единого слова направился к ближайшей лестнице и начал спускаться.

Он сказал мне, что большая группа людей находится примерно в трех неделях пути прямо вверх. Войдя в ту же лестницу, по которой он только что начал спускаться, я начал подниматься.

У меня было много времени для размышлений, пока я поднимался по лестнице за лестницей, этаж за этажом. В основном я думал о Рейчел. Я беспокоился, что после всего этого времени она все еще может падать. Или, возможно, она сбежала, как я, но как я смогу найти ее, если она сбежала? Если я снова начну падать, я могу пролететь мимо нее ночью и больше никогда не найти. Может быть, я уже прошел мимо нее? Впервые с момента моего прибытия я снова подумал о молитве. Мне нужна была помощь, далеко превосходящая то, что я мог контролировать, и молитва казалась единственным доступным мне средством. Но кому мне молиться? Этому Богу зороастрийцев? Богу, который отправил бы меня в такое место? Какую помощь Он мог бы оказать (если Он - это "Он")? Я не знал. У меня не было способа узнать.

У меня была смутная надежда, что люди за тысячи миль внизу от тех групп, что я знал, будут отличаться от тех, кого я уже знал (особенно от дайритов). Как бы я обрадовался встретить кого-нибудь из Африки или Азии. Кого-то с другой историей. Бесконечное однообразие всех, кого я знал, каким-то образом смешивалось с однообразием этого Ада. Те же комнаты, те же перила, те же киоски, те же спальни с теми же ванными, те же таблички, тот же ковер и бесконечные стеллажи книг в одинаковых переплетах - все это, казалось, соответствовало однообразию людей: все белые, все американцы, все умерли между 1939 и 2043 годами, одни и те же взгляды, одни и те же стрижки, одни и те же сводящие с ума привычки. Однородность повсюду, бесконечно простирающаяся в вечность однообразия.

Я осмелился предположить, что, возможно, я попал в новую часть библиотеки. Может быть, здесь содержатся китайцы! Может быть, я встречу араба из пятнадцатого века! Но в глубине души я знал, что этому не бывать. Книги, напомнил я себе, полны латинских букв. Но, возможно, я встречу кого-то из Германии. Но ведь нет умлаутов. Из Англии? Возможно. Но, как я боялся, определяющей чертой этого Ада была его неумолимая униформность, отсутствие разнообразия. Если в конце этого есть рай, он должен быть наполнен великим разнообразием, возможно, множеством разумных видов, разбросанных по вселенным. Да, рай будет таким же полным различий, как Ад - однообразия.

Пока я поднимался, я думал о горах и лесах, которые помнил по своей жизни. Я думал о сложной структуре кутикулы муравья. Как нежна песня птицы, приютившейся в переплетенных ветвях высокой сосны, льющаяся в прохладное утро. Я думал о застегнутых на замок перьях воробья и о его узорчатых цветах, полосатой крапчатости грудки, о его крошечных лапках, обвивающих шершавую коричневую кору, потрескавшуюся и изборожденную, дающую опору этим крошечным когтистым лапкам. Я бы отдал все, чтобы увидеть здесь хотя бы таракана. Его бы приветствовали как сокровище, которое невозможно купить за выкуп короля. Увидеть его шесть ног, расходящихся от грудного отдела, стоило бы очереди в тысячу лет. О его тонких многосегментных антеннах слагали бы песни. Его крылья вдохновили бы на такую поэзию, что люди плакали бы десятилетиями.

Но здесь, глубоко в Аду, не было ничего, что могло бы сравниться с таким чудом. Нам было отказано в таких всплесках разнообразия. Наши попытки музыки были всего лишь тенью того, чем мы наслаждались на земле, но даже больше, чем музыку, мы тосковали по естественным звукам. Свист ветра в желтеющих листьях дуба в прохладный день поздней осени. Плеск воды по гладкому камню в маленьком ручье, прокладывающем путь вниз по крутой горе. Даже гудок поезда или вой грузовика на шоссе казались бы симфонией.

Топот моих ног, поднимающихся по ступеням, напоминал мне о бедности ощущений, которую мы здесь выносили. Но я продолжал подниматься, мечтая встретить мужчину или женщину из Индии, которые знали бы песни, которые я не мог бы повторять до тошноты. Звон моих ног, ударяющихся о ступени, становился суммой того однообразия, из которого не было спасения. Тем не менее, я поднимался. И поднимался. И поднимался.

Это заняло у меня четыре недели, но наконец я встретил кого-то. Я вошел на этаж, совершенно обессиленный, доковылял до киоска и попросил стакан "Гаторада"[4]. Напиток был ледяным, и я с наслаждением осушил его. Я заметил мужчину, сидящего в центре стеллажей и просто смотрящего в бесконечную пустоту пропасти.

- Здравствуйте, - сказал я.

Он поднял взгляд, и я был потрясен пустой печалью на его лице. Его глаза были красными и опухшими, словно он плакал несколько дней, но теперь в его пораженном взгляде читался холод - скорее потерянность, - которая испугала меня. Он ничего не сказал, но, тупо посмотрев на меня, отвернулся и продолжил безучастно смотреть в пропасть.

Я решил оставить его, ушел в спальню, принял душ и лег в постель. До выключения света оставался еще час или около того, но подъем целый день был изнурительной работой.

УТРОМ МУЖЧИНА ВСЁ еще был там. Я съел миску хлопьев "Cap'n Crunch" и тост, снова пытаясь вовлечь его в разговор, но он оставался безмолвным. Я снова начал подниматься. Примерно на каждом пятом этаже вверх я выходил из лестничной клетки и заглядывал в стеллажи, надеясь встретить больше людей. Около десяти утра я наткнулся на группу людей. Они теснились в небольшой кучке, плакали и говорили приглушенными скорбными голосами, словно произошла великая трагедия. Когда я приблизился, я осторожно поприветствовал их. Одна девушка разрыдалась. Все скорбели так, как я никогда прежде не видел в Аду.

В месте, где нет настоящей смерти, я видел боль, гнев, ненависть, жестокость, полыхающую безумную злобную ярость, часто скуку, часто разочарование, любовь, радость, удовлетворение, волнение, печаль по утраченной любви и множество других эмоций, но не такую скорбь. Не такое оплакивание. Столь разительного сочетания утраты и чистейшего отчаяния я не видел со времен своей земной жизни.

- Что случилось? - только и смог спросить я.

Один из мужчин повернулся ко мне, его лицо было маской горя.

- Значит, вы не слышали?

Я кратко рассказал о своем падении и приземлении в этой части библиотеки.

- Вы проделали долгий путь, - был его единственный комментарий.

Я заметил, что удивлен, что до сих пор не достиг дна. Одна из женщин и двое мужчин разрыдались.

Я посмотрел на говорившего и как можно деликатнее спросил:

- Что произошло?

Он уставился на меня, как будто я только что сошел с корабля в чужой стране.

- Мастер Тук завершил свои расчеты. - Снова взрыв слез среди собравшихся.

Он повернулся ко мне и сказал:

- Возможно, вам стоит сходить к нему самому. Я больше не могу говорить об этом. - Его голос сорвался, но он добавил: - Он примерно на семнадцать этажей выше. Он расскажет вам, что происходит.

Наступила каменная тишина, когда я отступил и снова начал подниматься. Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы взбежать на семнадцать этажей.

Я вошел в зал и был ошеломлен горем. Люди плакали. Некоторые казались почти кататоническими, уставившись в пустоту, их лица были застывшими масками без всякого выражения. Я увидел мужчину и спросил, где найти мистера Тука. Он махнул вниз по коридору.

- Третья площадка вниз, - сказал он бесстрастно. Я пробирался сквозь толпу скорбящих душ.

Мистер Тук сидел на своей кровати, сжимая голову руками.

- Мистер Тук? - спросил я. Он поднял взгляд. Сначала он не ответил, поэтому я спросил снова.

- Что? - холодно сказал он.

Я объяснил, что я новичок на этом этаже и прибыл примерно с тридцати тысяч миль вверх.

Он покачал головой и саркастически спросил:

- Значит, даже там, наверху, все еще только белые англоговорящие американцы? Я должен был знать. Что вам нужно? - Он казался отстраненным.

Я колебался.

- Мне просто было интересно... о горе.

Он рассмеялся надо мной и швырнул в меня листы, вырванные из книги. Поля были загромождены угольными уравнениями, нацарапанными заостренной костью и чем-то обожженным из киоска.

- Посмотрите на это. Это ответит на ваш вопрос. Посмотрите и плачьте, потому что они скажут вам, что именно значит быть в этом Аду. Смотрите! Смотрите!

Я на мгновение испугался, что он может стать агрессивным, и отступил, но он просто сел на кровать и опустил голову на руки.

Я поднял бумагу и бессмысленно уставился на расчеты, но не мог понять в них ни черта.

- Как долго вы работали над этим? - спросил я, когда его дыхание вернулось в норму. Он поднял голову и посмотрел на меня.

- Что?

- Вы занимались этим долгое время?

- У меня была оценка всего через несколько минут, но точный ответ занял у меня некоторое время - я не хотел верить своей догадке.

- Что это за расчеты, если не секрет?

Он вздохнул.

- Я вычислил количество книг в библиотеке. - Он остановился и посмотрел на бумаги, которые швырнул в меня.

- Сколько их? - спросил я. - Их число конечно? - Это был один из самых обсуждаемых вопросов в Аду. В нашем университете, несмотря на наличие людей, знающих математический анализ, не было никого, сведущего в теории вероятностей. Неужели он действительно вычислил количество книг, которое, как считалось, конечно, но очень велико? Я чувствовал, как во мне растет волнение. - Сколько? - спросил я с большим напряжением в голосе, осознавая значение того, о чем спрашиваю.

- Девяносто пять в степени один миллион триста двенадцать тысяч.

- Это много. Не так ли?

- Вы не понимаете. В нашей старой вселенной было всего десять в семьдесят восьмой степени электронов.

- Вы хотите сказать, что в этой библиотеке больше книг, чем было электронов во всей нашей предыдущей вселенной?

- Намного больше. - Затем он добавил со злобным, лукавым видом: - Более того, я вычислил размеры библиотеки. Вы говорите, что вы с тридцати тысяч миль вверх? Вам интересно, когда вы достигнете дна?

Я медленно кивнул.

Он горько рассмеялся.

- Что ж, если вы находились где-то в середине Ада, вам осталось около десяти в степени один миллион двести девяносто семь тысяч триста семьдесят седьмого световых лет. - Я никогда не забуду его холодного смеха. - Вам лететь более чем на миллион порядков световых лет больше, чем было электронов в нашей старой вселенной.

Я отшатнулся.

- Рейчел! - вскрикнул я. - Я никогда не достигну дна.

Мужчина с отвращением покачал головой.

- О. Вы достигнете дна, - горько рассмеялся он, - только очень, очень не скоро.

ПОСЛЕ ЭТОГО Я БЛУЖДАЛ МНОГО ЛЕТ. Я был парализован. Я наконец понял, что мы с Рейчел никогда не встретимся вновь, но сто лет я надеялся, что однажды случайно наткнусь на нее. Я снова и снова проигрывал это в уме. Однажды я подойду к киоску, и она будет там, заказывает хумус с фалафелем, который так любила. Она увидит меня, вскочит и бросится мне на шею. Я никогда не отпущу ее. Иногда в моем воображении я находил ее сидящей на полу библиотеки, снимающей книги с полок и рассматривающей их. В других видениях она пролетала мимо меня в падении, выкрикивая мое имя. Я перепрыгивал через перила и, ныряя, как Супермен, наконец ловил ее. Мы обнимались и никогда не отпускали друг друга. Мы бы не разжали объятий, даже когда через зиллионы и зиллионы лет достигли бы дна. Но этому не суждено было сбыться. Я так и не нашел ее. Я знаю, что она обитает где-то в этой бескрайней библиотеке; как и книга моей жизни, она существует где-то. Прямо сейчас она где-то, вероятно, одна, как и я, и где-то она, без сомнения, снимает с полки одну книгу за другой, просматривает и отбрасывает в сторону. Вероятно, как и я, она держит при себе одну-две книги. Возможно, в одной из них она нашла роман или длинную замысловатую поэму. Может быть, она нашла свою историю и покинула этот Ад - нет, как и я сквозь эоны, она охватила лишь каплю в океане книг, ожидающих нашего просмотра.

Мне кажется странным теперь, что спустя столь долгое время я все еще сосредоточен на мгновении, столь кратком, что оно составляет лишь долю мгновения в том времени, что я здесь проведу, но это мгновение так мощно впиталось в меня, что я держусь за него с безнадежным отчаянием. Века вселенных проходят, пока я просматриваю книги бессмыслицы, а я думаю и думаю о любви, столь далекой в прошлом, что невозможно поверить, будто она вообще была реальной. Что такое любовь, если у нее такая сила? Что бы это ни было, маловероятно, что этот Бог, поместивший меня сюда, знает о ней хоть что-то. Если бы Он любил меня хоть чуточку, разве мог бы Он причинить мне то, что причинил? Кто может понять? Когда-то я боялся произносить такие слова, страшась худшего наказания. Но какая более страшная участь может быть? Помнить о любви и знать, что она недостижима? Знать, что любовь блуждает где-то за световые годы и световые годы отсюда, вечно зная, что она навсегда вне досягаемости? Навсегда скрыта? Итак, я беру следующую книгу. Открываю. Вижу страницу случайных знаков. Бросаю ее через край. Беру следующую. Повторяю. Повторяю. Повторяю. Повторяю... бесконечно, многоточие означает продолжение. Я иду дальше, световой год за световым годом, эон за эоном...

Я блуждал сотни лет. Поднимался, спускался, снова поднимался. Я заводил друзей, брал любовниц, сражался с некоторыми, защищал других. Я рад сказать, что больше никогда не встречал группу, подобную той злой, что отняла у меня Рейчел. Но я уже никогда не был прежним. Мои любви не были столь глубокими и редко длились больше года или двух. И вот однажды утром я прыгнул. Не оставалось ничего другого, кроме как найти дно и всерьез начать поиски своей истории. Мне предстояло падать целую вечность световых лет. Итак, я заказал в киоске баранью голень, сделал из кости нож, привязал его к руке полосой ткани, оторванной от моего балахона, и прыгнул.

Эонами длился мой полет в никуда. Каждое утро я просыпался, вонзал нож в шею и просыпался на следующее утро только для того, чтобы повторить то же самое. Снова и снова, каждый день. Иногда я бодрствовал около часа, но затем наступала скука, и я снова пускал в ход костяной нож.

Затем наступили столетия мучительных размышлений. Я знал, что еще не пролетел и светового года. Мне предстояли гуголы и гуголы световых лет. Существует отчаяние глубже самого бытия; оно проникает в самую сердцевину сознания, в средоточие души. Смогу ли я жить так вечно? Как я могу продолжать существовать в этом Аду? И все же выбора не было. Существование здесь длится и длится. Конечность мало что значит, если ты не чувствуешь практической разницы между конечностью и бесконечностью. Каждое утро меня охватывало отчаяние, холодное отчаяние, проникающее внутрь, создающее кататоническое онемение. Ощущение падения, голода и невыносимой жажды присутствовало, но казалось отдаленным. Далеким. И впервые с момента моего прибытия я потерял осознание течения дней. Как долго я падал - я до сих пор не помню. Свойственная этому Аду способность не забывать была приостановлена, и в этом онемевшем безумии я стремительно падал вниз. Сколько эонов прошло - не могу угадать. Но выход из этого оцепенения был медленным. Я был больше похож на растение, чем на человека - мое сознание было лишь тенью самосознания, лишь слабое ощущение качества проникало сквозь мою умственную пелену. Я перестал мыслить, перестал воспринимать. Я осознавал свое существование не больше, чем улитка или даже амеба.

Наконец, медленно, я обрел некоторую ясность ума и решил прекратить падение. Мне потребовалось тридцать две попытки, но в конце концов я проснулся в знакомых коридорах библиотеки. Инстинктивно, все еще надеясь на удачу, я снял одну из книг с полки - и, конечно, она оказалась бессмысленной.

Я обратил внимание на киоск. Я заказал картофель и мороженое. Довольно заурядная еда, но я был голоден.

Теперь я пропускаю детали - рассказывать больше почти нечего, - но следующие сто сорок четыре года я блуждал по стеллажам. Я знал, что в какой-то момент снова начну падение, но долгое время я просто хотел что-нибудь найти. Я нашел вот это:

"ловить деревья как ветреные точки"

Это было ранним утром, когда я увидел, как кто-то пролетает мимо меня вниз. Мне было одиноко. Так одиноко. Конечно, на этой глубине библиотеки я не встречал никого, поэтому, увидев падающее тело, я немедленно перепрыгнул через перила.

Ее было нетрудно догнать. Она падала мертвая, а я летел вниз, как пуля - руки прижаты к бокам, нырнув головой вперед. Когда после короткой погони я держал ее мертвое тело в руках, я плакал, как ребенок. Она была так прекрасна! Как ангел. Весь день я гладил ее волосы, обнимал и плакал с ее мертвым телом на руках. У нее не хватало одной руки и одной ноги. Должно быть, она пыталась вернуться на стеллажи. На запястье у нее был привязан костяной нож. (Конечно - сколько вообще существует конструктивных решений, чтобы избежать времени в этом месте?) Я использовал его, чтобы разрезать мой балахон на полосы и привязать ее к себе. Я примотал ее оставшуюся ногу к своей, а затем привязал ее туловище к своей талии. Я надеялся, что это не даст нам разлучиться в тот час перед рассветом, когда сознание покидает нас. Я даже, кажется, молился.

Утром мы проснулись одновременно. Она уставилась на меня лишь на секунду, прежде чем обнять меня и крепко прижаться. Я обнял ее и заплакал вместе с ней. Она отстранилась и посмотрела на меня.

- Ты настоящий? - спросила она с изумлением.

Я не мог ответить. Я просто плакал и прижимал ее крепче. Она ответила тем же.

Она попыталась снова.

- Я уже сдалась.

Я только кивнул. Затем выдавил из себя слабое "я тоже". Не нужно было объяснять, что мы имели в виду.

Ее звали Ванд. Все остальное не имело значения. Мы не обменивались историями. Мы просто цеплялись друг за друга так, как могут понять только проклятые, одинокие и потерянные. Мы очень тщательно спланировали, как попасть на стеллажи. Мы не хотели потерять друг друга, поэтому падали несколько дней, разрабатывая план, как остаться вместе. Мы обнаружили, что, держась за руки, словно два краба, сцепившиеся в схватке, мы можем начать вращаться. Толкая и притягивая, мы могли создать вращение, подобно семени клена. Увеличивая темп вращения, как когда раскачиваешься на детских качелях, работая ногами, мы разгонялись все быстрее и быстрее.

У нее было много проблем с попаданием на стеллажи во время свободного падения - ей не хватало массы, чтобы достаточно сильно удариться о край и зацепиться конечностью за перила. Ей удавалось лишь дважды даже приблизиться к тому, чтобы погасить падение, и в последний раз она была убита, когда я нашел ее, на 783-й попытке. Я вспомнил о Рейчел. Сколько раз пыталась она?

План заключался в том, чтобы раскрутиться достаточно быстро, чтобы, когда я отпущу ее, она получила достаточный горизонтальный импульс, чтобы перелететь через перила и влететь на стеллажи до того, как разобьется. Если у нее не получится, я поймаю ее, мы свяжемся и попробуем снова на следующий день. Когда она наконец добьется успеха, я попытаюсь врезаться как можно быстрее и взбежать вверх, чтобы встретить ее.

- Мне может потребоваться год, чтобы подняться к тебе, - сказал я.

- Я буду ждать сто лет, если понадобится, - сказала она, озорно улыбнувшись, и крепко поцеловала меня в губы.

Мы занимались любовью дважды, прежде чем сделать попытку. Мы оба падали так часто и так долго, что стали словно воздушными существами, и это казалось таким же естественным, как в постели. Целый день я видел, каким должен быть рай.

Мы начали вращаться, готовясь к броску на стеллажи. Я никогда в жизни не крутился так быстро. Библиотека вращалась вокруг меня с такой скоростью, что я думал, не удержусь, но мы держались и продолжали размахивать руками взад-вперед, наращивая угловой момент. Не знаю, отпустил ли я ее, или центробежная сила вырвала ее из моих рук, но мы разлетелись в разные стороны. Сработало даже слишком хорошо. Она улетела от меня, как пуля. Я врезался в перила с такой силой, что чуть не потерял сознание, но, к счастью, сломал только бедро и спину. К моей радости, когда я соскользнул с перил в новое свободное падение, я увидел, что она попала на стеллажи - с первой попытки! Она даже не была убита и, лежа на полу коридора, сумела улыбнуться, пока я проваливался в беспамятство.

Я проснулся на следующее утро и сразу попытался врезаться в стену. Было глупо спешить и не подготовиться лучше, и я лишь лишился руки и сознания. На следующий день я продумал план более тщательно, прежде чем выполнить его. Я почти попал на стеллажи с первой попытки, но на подходе потерял равновесие, и когда я отлетел, не смог зацепиться ногами за перила. Меня не убили, поэтому я попытался снова немного позже, во второй половине дня, но боль от утренней попытки была такой сильной, что это было безнадежно. К этому моменту я начал беспокоиться; я подсчитал, что падаю примерно на 2880 миль в день, 62 000 лестничных пролетов, и каждый потерянный день добавлял около трех месяцев подъема. На следующий день я был крайне мотивирован и выложился полностью. Я влетел в стеллажи ногами вперед. Мои ноги зацепились за перекладину и вырвались из суставов, но это замедлило меня настолько, что я смог сделать сальто назад и зацепиться руками за перила следующего этажа, удержавшись. С нечеловеческим усилием воли я перетащил свое тело через перила.

- Я иду, Ванд, - сказал я, сияя от счастья, и умер.

На следующий день я понесся вверх по лестнице. Я летел. Перепрыгивал через две ступеньки. Я был неумолим. Через месяц, хотя я знал, что еще не поднялся достаточно высоко, я выкрикивал ее имя на каждом этаже. Каждая моя мысль была о том, чтобы найти ее, и я бежал еще долго после того, как свет гас, пока не терял сознание в тот странный предрассветный час, когда сон неизбежен, и все вещи восстанавливаются, исправляются и обновляются в Аду.

Дни проходили словно во сне. Я снова и снова представлял нашу встречу, проигрывал ее в уме до тех пор, пока почти не протер канавку в своих мыслях - так глубоко, что, казалось, я мог думать только о нашем воссоединении. Ожидание - это дар. Пожалуй, нет дара больше. Ожидание рождается из надежды. Поистине, это высшее выражение надежды. Но потеря надежды - величайшее отчаяние.

Я так и не нашел ее. Не знаю, что случилось. Я обыскал все места, где она могла быть. Я неустанно выкрикивал ее имя, но она исчезла. Я так и не нашел ее. Я продолжал спускаться после двадцати тысячелетий блужданий, изредка открывая книги, но в основном ища ее. О Ванд я не нашел никаких следов. Теперь я задаюсь вопросом, была ли наша встреча реальной. Возможно, это был сон? Может быть, моя память о том, как она попала на стеллажи, была иллюзией, и она упала на световые годы ниже меня. Ее нет. Это, по крайней мере, ясно.

Всякая надежда также исчезла. Всякая надежда на что-либо угасла - встретить человека, найти книгу, обнаружить какой-нибудь скрытый выход. Минуло столько времени - да и есть ли что поведать? Всякое разнообразие утрачено, и миллиарды лет, проведенные в поисках книг, сделали из меня жалкого собеседника. Я мог бы рассказать вам о своем падении на дно - о том, как я голодал и умирал снова и снова в бесконечных циклах боли и забытья. Я мог бы рассказать, как начал серьезные поиски с нижнего этажа. Как медленно поднимался на световые годы и световые годы по лестницам. Как открывал книги без счета. Я мог бы рассказать, как изредка, раз в эон, встречал человека, с которым мог остаться на миллиард лет. Но что с того? Через миллиард лет говорить уже не о чем, и вы расходитесь в разные стороны, в конце концов безразличные друг к другу. Надежда на человеческие отношения больше не имеет для меня глубины или веса, и весь смысл давно поблек в бесконечную серую пустоту. Теперь важен только поиск. Я знаю, что настанет время, когда я найду свою книгу, но это далеко в будущем. И я знаю без сомнения, что это будет не сегодня. И все же странная надежда остается. Надежда, что каким-то образом кто-то - Бог, демон, Ахура Мазда, кто-то - увидит, что я стараюсь. Я действительно стараюсь, и этого будет достаточно.

ВАВИЛОНСКАЯ БИБЛИОТЕКА содержит все книги определенного объема, которые только можно написать. Я исхожу из предположения, что используются все символы стандартной клавиатуры, и что каждая книга (как описано в оригинальном рассказе Хорхе Луиса Борхеса) имеет 410 страниц, по 40 строк из 80 символов на каждой странице. Таким образом, общее количество символов в книге составляет:

410 × 40 × 30 = 1 312 000

При примерно 95 возможных символах на стандартной клавиатуре это означает, что количество возможных книг равно 95^1 312 000^, что является числом довольно большим, если учесть, что во вселенной существует всего (согласно Артуру Эддингтону [1882–1944]) 1,5^80^ электронов. Теперь, если предположить, что книга имеет толщину около 1,5 дюйма и для ее вертикального размещения на полке требуется около 1,5 фута, принимая примерно 8 полок длиной 200 футов и около 100 квадратных футов жилого пространства, ширина и глубина библиотеки (при условии двух рядов стеллажей, по одному с каждой стороны) составляют около 7,16^1 297 369^ световых лет в ширину и глубину.