- Это же не по-настоящему, правда? - спрашивает мама Рианнон, глубоко и медленно вдыхая аромат из коричневого бумажного пакета, который ее жена держит у нее под носом.

На лице мамы Мередит - нахальная, самодовольная ухмылка.

- А что тебе говорит твой нос?

Мои матери так похожи друг на друга - хоть за сестер принимай. И это при том, что есть поговорка "противоположности притягиваются". Я закатываю глаза, но стараюсь не подавать виду, что вообще их слушаю. Они занимают от силы четверть моего внимания. Остальное уходит на переписку с Ли Ми́н. У нее на корпоративных курсах полная истерика, и это для меня куда важнее, чем то, что мама Мередит притащила с торговой станции.

- Запах настоящий, - признает мама Рианнон, прикусив нижнюю губу, - но это наверняка подделка. Какая-нибудь там выращенная в чанах обогащенная морская капуста с каплей ароматизатора для нужного запаха, я права?

Ли Мин долго не отвечает на мое последнее сообщение. Я вижу, что она все это время строчит - так что когда ответ придет, это будет целый роман. Я вскидываю руки, признаваясь в интересе к разговору матерей, хотя и прячу его под сарказмом.

- Сдаюсь. О чем это вы, две старые карги, лопочете?

- Ну и язычок у этой... - мама Мередит тычет большим пальцем в мою сторону и поворачивается к жене. - Это в тебя.

Мама Рианнон закатывает глаза.

- Можно? - спрашивает она, указывая на пакет.

- Я для тебя взяла. Все равно тебе молоть. Я хорошую заварку даже под дулом пистолета не сделаю.

- Это правда.

Рианнон забирает пакет у Мередит и встряхивает. Звук - будто детскую погремушку увеличили в сотню раз. Наверное, внутри мелкие зерна. Она обходит обеденный стол и берет меня за подбородок.

- Драгоценная моя дочь, которая останется юной лишь на одно краткое мгновение, - говорит она с интонацией, пугающе похожей на ту, с которой я только что разговаривала с ними, - тебе, выросшей всю жизнь на корабле, это, наверное, ни о чем не говорит, но это кофе. Настоящий кофе. Если, конечно, твоя вторая мать меня не обманывает.

Она оглядывается, но лицо мамы Мередит остается непроницаемым. Рианнон сует пакет мне под нос. Я вдыхаю. Зерна пахнут сильно, не поспоришь, но я не уверена, что в них такого привлекательного, чтобы молоть и пить эту жижу. Я морщу нос - возможно, более демонстративно, чем стоило бы.

- Ладно, - говорит она, выхватывая пакет. - Тогда тебе не достанется.

- Ах, какая жалость, - кривлюсь я, пролистывая объемистое сообщение от Ли Мин - оно наконец пришло.

Я лишь пробегаю глазами жалобы Ли Мин на ее преподавательницу и одногруппниц. Я понимаю, что она забыла, как уже рассказывала мне все это раньше, и не раз.

- А какие у тебя планы на сегодня, дорогая? - спрашивает мама Мередит, подходя к зеркалу, чтобы начать укладывать волосы в непробиваемый пучок.

Я закатываю глаза - теперь уже в надежде, что они это заметят.

- Мы с Ли Мин хотели в перерыве на учебу в прямом эфире посмотреть новый документальный фильм о плавании "Короля Обезьян".

- Кино и отвлекать подругу от занятий, - шипит сквозь зубы мама Мередит. - Я имела в виду другое: ты собираешься подавать заявки на какие-нибудь учебные программы? Ну, как Ли Мин сделала почти год назад? Может, на стажировку? Даже на другом корабле?

- А сегодня тот день, когда мы должны поймать эту солнечную вспышку от звезды Тафра Нэлл? - мама Рианнон, полностью на своей волне, спрашивает это в пустоту.

Я не могу понять, то ли она намеренно вытаскивает меня из этого муторного разговора о моем будущем, то ли она так занята тем, что сыплет кофейные зерна в какую-то кофемолку, что ей лень самой глянуть. С ней в таких вещах всегда как будто монетку подбрасываешь.

- Да, - отвечаем мы с мамой Мередит почти хором.

Только об этом и говорят все руководство и отдел безопасности уже целую неделю.

Внезапный, раскалывающий голову хлопок заставляет меня подпрыгнуть на месте. У мамы Рианнон вырывается всхлип. Она поворачивается и смотрит на меня. Глаза широко раскрыты, но носа нет. Посреди лица - дыра, такая большая, что сквозь нее мне видно переборку у нее за спиной. Она оседает на пол - мгновенно мертвая. Мне бы броситься к ней, трясти, но на меня словно набросили мокрое шерстяное одеяло. Я оглядываю комнату, отчаянно пытаясь понять, что только что случилось.

Одна из переборок нашей жилой зоны выходит в открытый космос. Я всегда считала роскошью, что в иллюминатор видны звезды. Но, как я только что узнала, это может быть и опасным. Один-единственный болт со стороны внешней переборки ворвался внутрь - его, видимо, расшатал метеороид, или кто его знает что. Болт пролетел сквозь нос, мозг и череп моей матери - за то время, что мы услышали "хлопок".

Теперь она мертва. Я больше никогда с ней не заговорю.

Мама Мередит на мгновение так же ошеломлена, как и я. Очнувшись, она бросается к распластанному телу своей жены. Она берет ее за руку - так, как я при жизни у них никогда не видела. Не то чтобы я сомневалась, что они держатся за руки. Наверное, они делали это постоянно, но как-то никогда при мне. Вот это - почти сильнее, чем дыра в черепе матери, - потрясает меня до глубины души. Этот жест – рука в руке - то, что мои родители так тщательно скрывали, что я едва ли могу припомнить другой раз, когда они это делали, - сейчас происходит у меня на глазах. Это кажется таким нежным, таким интимным, почти неприличным.

Мередит трясет Рианнон, выкрикивая ее имя снова и снова, будто это заклинание. Будто оно сможет ее вернуть. Спокойно, сверх спокойно, я нажимаю кнопку экстренного вызова на своем планшете. Я не утруждаю себя тем, чтобы завершить звонок Ли Мин. Пусть переживет, что я ее "динамлю", пока я разбираюсь с внезапной, безумной смертью матери.

- Да, здравствуйте, - слышу я собственный голос; я называю наши имена и местоположение. - Я не знаю. Просто вылетел болт. Моя мать мертва. Мы попали во вспышку?

Охранница на том конце провода, кажется, отвлекается. Я понимаю, что моя мать была всего лишь грузчицей, но смерть на корабле компании не стоит воспринимать так легкомысленно, по крайней мере мне так кажется. Даже обучение оператора автопогрузчика - это значительные вложения ресурсов компании. Но постепенно я понимаю: охранница отвлекается не от незаинтересованности. На заднем плане слышны крики. А потом я слышу это. То самое нецензурное, почти запретное слово, от которого кровь стынет в жилах даже у самого бывалого космического волка.

- ...безкожие...

У этого слова есть контекст, конечно. Я думаю, речь о том, что приближается корабль безкожих. Но для моего истерзанного слуха это слово выпрыгивает из динамика и практически душит меня. Я смотрю на оставшуюся мать - уже не дерзкий подросток, теперь очевидно потерянный ягненок. У меня нет сил притворяться.

Мередит мгновенно трезвеет, все безумие, рожденное ее горем, пропадает в одно мгновение. Она поднимается с места у тела мамы Рианнон и решительно шагает ко мне. Хватает меня за запястье и повторяет свое имя и должность - более жестко, чем я, с интонацией, почти командной. Она ведь не просто "водила погрузчика", как Рианнон. Ну, как Рианнон была. Нет, мама Мередит - бригадир.

- На нас напали?

Вой сирены из системы громкой связи, отвечает на этот вопрос. Даже не извинившись, охранница вешает трубку. Наши жалобы, возможно, удовлетворят в арбитраже, если кто-то из нас выживет. Но для начала мы должны выжить.

Мередит вводит в сенсор шлюза серию сложных команд. Она поворачивается и опускается на колени - это инфантильное движение, которого она не использовала со мной много лет, чтобы я поняла: сейчас все серьезно.

- Я хочу, чтобы ты осталась здесь, - говорит она. - Я вернусь за тобой. Обещаю, мармеладка.

- Мам, - со стоном я закатываю глаза, готовая взорваться тирадой о том, чтобы меня не называли детским прозвищем.

Она меня встряхивает. Это серьезно. Нет времени на обычные подростковые нытье. Я понимаю это так же сразу, как и она, и не жалуюсь. Я взрослая, или почти взрослая - разницы никакой.

- Если кто-нибудь придет... - начинает она.

- Эти... корсары не придут сюда, - говорю я, не в силах произнести слово "безкожие". - Это, наверное, случайные искатели наживы, рассчитывающие на внезапное нападение.

- Но если придут, - продолжает Мередит, не сбиваясь, - запрешься в чулане и сиди, пока я не вернусь.

Она сошла с ума. Я никогда так не сделаю. Это самоубийство. К тому же я и закрытые пространства не очень-то ладим. Наверное, она и не ждет, что я действительно так поступлю. Но я киваю, заставляя себя согласиться. Это меньшее, что я могу сделать в этой ситуации, чтобы облегчить жизнь оставшейся матери.

Когда она уходит, я остаюсь в комнате с мертвой женщиной, все еще истекающей кровью на полу, которая совсем недавно была тем, кто любил меня больше всех - ну или по крайней мере больше всех, кроме одной, в этой галактике.

- Мам? - тихо зову я, хотя слово звучит странно, когда я слышу его от себя, словно я никогда его не произносила.

Она не отвечает. Конечно. Мне нужно сделать что-то еще. Ли Мин отчаянно пишет мне, мой планшет жужжит каждые несколько секунд - ей все тревожнее и непонятнее мое внезапное исчезновение. Я вполне могла бы ей ответить. Это хотя бы могло отвлечь меня от этой мрачной обязанности, которую нужно выполнить... которая заключается в чем, собственно?

Поднять ее и положить на кровать? Закрыть ей глаза, будто она спит? Так правильно? Ее тело - это не просто куча грязного белья, которую можно бросить на полу в кучу. Я должна найти способ почтить ее останки. По крайней мере, вытянуть ее на спине, найти цветок и вложить ей в руки, тюльпан, наверное. Она любила тюльпаны.

Но, с другой стороны, может, мне вообще не стоит к ней прикасаться. Может, служба безопасности разозлится, что я передвинула тело сотрудницы на территории компании. Может, даже вычтут из зарплаты мамы Мередит. Все потому, что я решила "почтить" мою мать.

А может, я не обязана ничего этого делать. Может, мне просто нужно попрощаться. Подобрать несколько слов. Понять собственные чувства. В любом случае, это не для нее. Ее уже нет. Это для меня - чтобы наконец отпустить. Почувствовать, что все закончено. Может, мне стоит ее поцеловать. В лоб? В щеку? Даже самая нервная охранница с самой большой дубинкой, засунутой куда подальше, и то не посмеет отказать мне в одном поцелуе в лоб.

Но вместо всего этого я теперь просто застываю над ней. Просто стою и смотрю сверху вниз. Переборка - та самая, что запустила болт, убивший мою мать, - теперь скрипит. И прогибается. Я поворачиваюсь и смотрю на нее, ничего не понимая. Никогда не видела, чтобы переборка так себя вела. Всю мою жизнь она была огромной, надежной металлической штукой. А теперь она гнется внутрь, прямо на меня. Вылетает еще один болт, и я бросаюсь в сторону, пытаясь увернуться, хотя он даже и не собирался в меня попадать. Болт рикошетит по комнате, и я для безопасности залезаю под обеденный стол.

Переборка издает низкий, недовольный звук, похожий на пыхтение женщины, которая объелась за ужином и теперь мучается газами и несварением. Я в панике хлопаю по сенсору шлюза. Мередит действительно заперла меня или это был просто трюк, чтобы я не влипла в неприятности?

- Шлюз заблокирован, - сообщает мне спокойный, приятный, ровный голос.

- Разблокируй! - кричу я. - Выпусти меня!

- Шлюз заблокирован, - повторяет она, и хотя я знаю, что этот компьютер запрограммирован казаться человеком во всех важных смыслах, даже менять интонации под ситуацию, сейчас она звучит не лучше зацикленной автоответчиком записи.

Вылетает очередной болт и, будто ей было мало, вонзается в тело мамы Рианнон. Крови в ней уже не осталось - вся вытекла на пол из зияющей раны на лице, - так что болт просто заставляет ее тело подпрыгнуть, как мертвую лягушку, через которую пропустили ток.

- Жизнь, конечность или зрение! - ору я. - Моей жизни, конечности или зрению угрожает опасность! Отмена! Отмени блокировку шлюза, мать твою!

Бестелесный голос не умеет испытывать эмоции, но старается звучать так, будто хмурится.

- Экстренная отмена блокировки по причине угрозы жизни, потери конечности или зрения, если она заявлена ложно, влечет удержание из зарплаты в размере до, но не более одной тысячи кредитов, а также возможное понижение в должности.

Я колочу по шлюзу.

- Это не ложная тревога! Я требую отмены блокировки! Это официальное заявление: Угроза жизни, конечности или зрению!

- Одна тысяча кредитов будет зарезервирована на счете вашего оставшегося опекуна на случай необходимости удержания...

- Хорошо! Делай! Только выпусти меня из этой мышеловки!

- Одна тысяча кредитов зарезервирована на счете вашего оставшегося опекуна.

Шлюз открывается с шипением, и я, низко пригнувшись, выскальзываю наружу, как краб или ящерица. Выбравшись, пытаюсь отдышаться. В панике последних минут я почти не дышала. Но тут я вспомнила: мама Рианнон осталась на полу. Мне следовало вытащить ее с собой. Я развернулась и рванула обратно к шлюзу, но он уже захлопнулся за моей спиной.

Корпус грузового судна "Синий Кит" трясется подо мной. Прижав пальцы к шлюзу, я понимаю: все, что было за ним, исчезло. Поврежденная переборка взорвалась. Мама Рианнон, вместе с лужей ее крови, все следы моей жизни - все это только что высосало в открытый космос.

Сирены воют на приглушенной громкости - будто напоминают людям, что они существуют, но не привлекают к себе особого внимания. Вдалеке слышны крики и даже отчетливые щелчки лучевых винтовок. Но эта часть жилого сектора пуста, нет никого кроме меня. Все на работе, а те, кто не на работе, - на своих постах в соответствии с протоколом тревоги. Младшие дети на стажировках и учебных курсах. Но, наверное, не в такой ситуации. Скорее всего, сейчас они все прячутся под партами, готовясь попрощаться с жизнью, пока безкожие беснуются.

Я - нечто среднее. Ни туда ни сюда. Не такая маленькая, чтобы все еще ходить на детские курсы, но и не такая взрослая, чтобы перейти на финальную стажировку, как Ли Мин.

Ли Мин. Черт. Я бросаю взгляд на запястье, где положено быть планшету, но его, конечно, нет. Я оставила его в комнате. Как и мою мать и все мои вещи, его высосало в открытый космос. Мой шар-светляк проплывает в поле зрения. Если бы я не знала лучше, то могла бы подумать, что она напоминает: У тебя все еще есть я.

Этот крошечный прибор - мой самый близкий заменитель домашнего питомца, поэтому я дала ей имя. Мою зовут Джинни. Мне кажется, давать имя шару - ребячество, но я замечала, что даже взрослые так делают. Наверное, это универсальное желание у нас, космических волков, иметь что-то вроде питомца. Конечно, я не верю, что эта показная добродушность моей светящейся подружки - просто совпадение. Кто-то, кто отвечает за это, видимо, знает, что шары нам нравятся именно такими, и запрограммировал их быть похожими на домашних любимцев.

Что-то с глухим ударом врезается в ближайший иллюминатор. Это вырывает меня из изнурительного самокопания - ведь мне хочется увидеть мать в последний раз. Я бросаюсь к иллюминатору с ошеломляющей скоростью. Сама не знаю, почему мне так важно увидеть еще раз плавающий, замерзший труп мамы Рианнон, но хочется. Отчаянно. Наверное, мне нужно поставить точку.

Но я ошибаюсь. Это не Рианнон. Я смутно припоминаю ее лицо - где-то на корабле встречала, - но ее трудно опознать. Глаза вырезаны. Кожа пепельная. Тело вспорото от подбородка до паха, ребра вывернуты наружу, как крылья летучей мыши. Грудная клетка пуста: ни кишок, ни сердца, ни легких, ни желудка.

Безкожие забрали у нее каждый внутренний орган и несколько наиболее полезных наружных, выкачали каждую каплю крови и вдобавок к оскорблению - к чудовищному оскорблению - выбросили теперь уже бесполезное (для них) тело в открытый космос.

Она не единственная там. С другой стороны "Синего" слышен далекий пневматический выстрел, и еще одно тело, так же лишенное жизненных органов, вылетает в космос. Атака, должно быть, идет полным ходом. Если кто-то и надеялся, что это будет просто молниеносный налет типа "грабанул и смылся" или попытка осады с требованием груза или припасов, то безкожие разбили эти надежды. Теперь они охотятся на нас. Они заберут у нас все, даже нашу кровь. Скорее всего, теперь они направятся отключать искусственную гравитацию. Невесомость - родная стихия безкожих.

Я содрогаюсь от ужаса, когда мои ноги отрываются от пола. Мое подозрение подтвердилось. Гравитации больше нет, а вместе с ней - и всего освещения, кроме аварийного. Они могли просто вырубить питание. Я тянусь к планшету, уже составляя в голове сообщение для Ли Мин: Мать мертва, корабль атакован, безкожие. Но планшета нет. Я одна, без связи с внешним миром.

Мои глаза сканируют горизонт - я знаю, что слово "горизонт" здесь не подходит, но правильного слова подобрать не могу, - в поисках мамы Рианнон. Хотя пространство вокруг "Синего Кита" постепенно заполняется освежеванными трупами, моей матери среди них почему-то нет. Выброшенную из ее комнаты через разорванную переборку, ее, должно быть, швырнуло в каком-то случайном направлении с невероятной скоростью. Теперь ее даже не видно. Мне от этого невыносимо грустно, хотя я не могу сказать, почему. Меня должна печалить ее смерть, а не то, что я не вижу ее тело среди десятков других, которые сейчас выбрасывает в космос.

Я с удивлением замечаю, что на одном из трупов безкожие сработали не идеально. Возможно, торопились - оставили ей глаза. Я не узнаю эту мертвую женщину, но ее когда-то голубой глаз замерз, превратившись в кубик льда. Точнее, наверное, в ледяной шар. Интересно, кем она была и что делала за свою зарплату.

Может, директором. Я ни разу не встречала большого начальника, так что вполне возможно. Сильная женщина, родилась на территории компании, но без особых связей, сама пробилась вверх по лестнице в "ЭйджинКорп", доказывала свою значимость шестидесятичасовыми рабочими неделями и ни разу не попросив ни кредита сверхурочных. Со временем всевидящее око компании заметило ее преданность и вознаградило - сначала маленькой командой, ну, два-три аналитика от силы. Когда она и с этим заданием справилась блестяще, повышения потекли рекой, пока она не оказалась за штурвалом огромного грузовоза. Так иногда бывает.

Но с равной вероятностью она родилась у нужной матери: у одной из бесчисленных тысяч вице-президентов на самой "Эйджин", скажем, или у финансового директора какой-нибудь важной колониальной планеты. Что-то в этом роде. Если так - ее, наверное, пеленали в золоченые пеленки. Ее бы вели по ускоренной программе, и матери сочли бы ее неудачницей, если бы она не стала директором к тому возрасту - лет сорок с чем-то, судя по застывшей гримасе.

Или я совсем не так оценила. Может, она вовсе не была директором. Может, она была заведующей уборкой. Или даже не заведующей. Может, она была грузчицей, но когда эта мысль приходит мне в голову, я вспоминаю маму Рианнон и больше не хочу об этом думать.

Кем бы она ни была, сейчас она - нет, поправка: сейчас оно - сад сосулек. Они прорастают из нее наружу - каждая капля из тех шестидесяти процентов человеческого тела, что составляют воду, замерзает и прорывает кожу завораживающими фрактальными узорами. Я не могу оторваться. Мне хочется, чтобы она заговорила со мной, выболтала мне свои секреты, но я знаю: никогда не заговорит. Никогда уже не сможет. Как и моя мать.

Я кладу руку на иллюминатор, когда незнакомка медленно уплывает прочь. Моя замерзшая подружка с голубыми глазами отправляется, чтобы присоединиться к остальным. Наша встреча через пластисталь была лишь временной. Снаружи уже плавают десятки тел, все крутятся и вертятся в разных направлениях. Мне хочется нацарапать стих в ее честь, гимн встрече с уже мертвым человеком, которого я не знала, но у меня нет планшета.

К тому же на это нет времени. Мне нужно идти дальше. Я дура, что так долго здесь задержалась.

Ведь они там, снаружи. Охотятся на меня.

Но правда ли они охотятся именно на меня? Они скачали список экипажа и отслеживают всех, кого убили и выбросили в космос? Или они как дикие звери - убивают любого, кто попадется? Могу ли я надеяться спрятаться и пересидеть эту атаку? Я не знаю, и это незнание убивает меня. Все, что я знаю о безкожих, - это то, чему меня учили на обязательных занятиях, а большую часть из них я проспала.

Словно подчеркивая мои тревоги и напоминая о смертельной опасности, "Синий" содрогается, когда очередное тело высасывает в космос. Я слежу за ним взглядом, и на этот раз я вижу, как по нему мгновенно расползается лед, татуируя крошечными кристаллами каждый сантиметр тела. Меньше чем за минуту она превращается в еще один замерзший кусок мяса, как и все остальные. Нет, так не ведут себя дикие, недисциплинированные мародеры. Они точны в том, как разделывают свои жертвы. Наверное, они так же точны и в том, как выслеживают нас. Возможно, это бесполезно, но мне нужно убираться отсюда.

Я разворачиваюсь, чтобы бежать, но просто кручусь в воздухе на месте. Идиотка. Что со мной не так? Гравитации ведь нет. Почему мой мозг не работает? Мне нужно поговорить с кем-то, чтобы взбодриться. Друг. Но поскольку все мои друзья мертвы или за много световых лет отсюда, и у меня нет способа связаться с ними, единственный человек, который может меня сейчас вытащить - это я сама.

Итак, поехали. Пора включать мозги, девочка. Мозги, мать их, включитесь прямо сейчас. И вперед!

Но мозги не включаются. Попробуем еще раз.

Выбраться из этого коридора? Так, это уже начало. Хоть что-то. Без гравитации у меня два варианта: плыть по кораблю, как безкожие, или включить магнитные ботинки и топать медленно по коридорам. У меня не было ровно никакой подготовки по работе в невесомости, и даже просто паря здесь, я понимаю, что это не происходит естественно и не похоже на то, что можно сымитировать. Так что мой единственный реальный вариант - топать, как лошадь.

Я еще не видела ни одной безкожей, поэтому решила сделать совершенно ничем не обоснованный вывод, что сейчас их в жилом секторе нет. Вывод удобный - он позволяет мне включить светильник. Джинни освещает путь, и мне уже не так одиноко, хотя я прекрасно понимаю, что это все равно что свистеть в темноте, чтобы не бояться.

- Ты же не боишься, девочка? - шепчу я дружелюбной электронной крошке, парящей рядом.

Каким-то невероятным образом мой голос одновременно заполняет весь коридор гулким эхом и звучит как жалкий, тонкий писк. Каждый нерв в теле кричит: не смей больше говорить. Я решаю молчать. Джинни молчание не обидит, да она все равно бы никогда не ответила.

Я сжимаю губы и прикусываю язык, чтобы напомнить себе: не разговаривать. А потом понимаю, что это может кончиться ужасно, если "Синий" как-нибудь тряхнет - а это почти наверняка случится, когда на борту пираты. Откушенный язык - последнее, что мне нужно. Я не хочу остаться без возможности говорить и уж тем более не хочу выступать в роли собственного врача.

Врачебная помощь.

Я замираю. Я, как последняя дура, останавливаюсь и подпираю кулаком подбородок, чтобы подумать. И тут же отдергиваю руку, краснея от стыда. Но мысль уже засела. Медпункт совсем недалеко. Мамы водили меня туда всего пару раз - потому что это чертовски дорого. Я на миг задумываюсь, хватит ли у меня кредитов на счете компании, чтобы вообще открыть шлюз, но тут же понимаю, какая я глупая. Вряд ли учетная система "Синего" все еще работает. Мы на резервном питании. Шлюз либо открыт, либо закрыт - так что шансы попасть внутрь пятьдесят на пятьдесят.

Бесполезные мысли, мозг! Давай лучше помогай придумать, как выбраться из этой передряги.

Я бы и помог, если бы ты дала мне додумать.

Это был голос Ли Мин. Но не может быть - она за тысячу световых лет отсюда.

О, Господи. У меня галлюцинации. Мой мозг разговаривает со мной так, будто он не часть меня. Я схожу с ума.

Что ж, этого следовало ожидать. Посмотри, в каком ты стрессовом состоянии.

Ладно, гений с извилинами. Что в медпункте такого, что поможет мне выбраться?

Красные аварийные лампы мигают. Черт. Это совсем плохо. Я понимаю, зачем безкожие вырубили основное питание. Неприспособленные к невесомости, мы - легкая добыча, а они скользят, как акулы. Но зачем им трогать резервные источники? Разве они не хотят сохранить "Синего" целым? Если только...

У меня падает сердце. Им вообще не нужен "Синий". Грабителям нужны юркие, быстрые корабли, чтобы атаковать такие жирные грузовозы. А потом разобрать их на запчасти и забрать груз - но сами корабли можно бросить дрейфовать. Даже без кислорода.

Ты паникуешь. Ты не думаешь.

Разве не ты должен думать за меня?

Я просто пытаюсь задавать тебе наводящие вопросы.

Я схожу с ума. Это глупо. Ты - не мой мозг. Ты... не знаю. Болезнь... Черт. Мне нельзя так раскисать. Нужно сохранять рассудок.

Ладно, я дам тебе подсказку, чтобы ты не сомневалась в моих добрых намерениях. Помнишь, как мы были в медпункте, когда тебе делали операцию на ухе?

Я вспоминаю. Это было давно. Мне было шесть или семь. Я по ночам кричала от боли, не могла уснуть. Такое чувство, будто голову обмотали мокрым полотенцем, но это не передает и половины ощущений. Было давление - будто великан зажал мою голову в ладонь и сжимает. В конце концов мамы заплатили этот грабительский сбор, чтобы просто переступить порог медпункта и поговорить с корабельной медсестрой.

Пока я сидела в приемной и играла с кубиками, обучающими детей основным пунктам миссии "ЭйджинКорп", мамы сначала ругались с медсестрой, а потом друг с другом. Они явно думали, что я не слушаю или все равно не пойму, но я слушала и понимала. Медсестра предложила два варианта: либо они платят огромную надбавку за врача с планеты, который подключится через сверхсветовую связь и проведет медсестру по операции шаг за шагом, либо меня отправляют "в лед". Именно этими словами все трое описали это: "в лед".

В итоге мама Рианнон уговорила маму Мередит заплатить врачу, несмотря на причитания о банкротстве и разорении. Теперь я слышу, а из-за имплантированных слуховых трубок в ушах я уже, если честно, по сути киборг, но...

Ты пропустила важную часть, да?

Я смотрю на Джинни - веселый светящийся шарик радостно освещает мое лицо единственным желтым светом во чреве "Кита".

- В лед, - шепчу я, забыв о данном себе обещании больше не говорить.

И на этот раз мои слова не наполняют коридоры гулом, не заставляют каждое нервное окончание сжиматься от ужаса. На этот раз в груди поднимается что-то очень похожее на надежду.

"В лед". Они имели в виду анабиоз. Первопроходцы использовали анабиоз, чтобы пережить долгие путешествия сквозь космос, пока не изобрели сингулярный двигатель. Сейчас сон применяют в основном в экстренной медицине. О криогенной заморозке я узнала из обучающих видео много лет спустя, но никогда раньше не связывала это с детской историей. На "Синем" есть хотя бы одна капсула анабиоза - скорее всего, в медпункте.

Итак, вот что я сделаю. Я запрусь в капсуле анабиоза.

На сколько?

Без ограничений. Если они действительно бросят нас дрейфовать здесь - не просыпаться же без воздуха.

И это нормально, потому что у капсулы должен быть независимый источник питания. Иначе какой смысл?

"Синий" не прибудет в следующий назначенный пункт. А это где вообще?

Ты знаешь лучше меня. Ты всю жизнь прожила на этой посудине. Ты проходила этот маршрут двенадцать раз.

Тафра-Нэлл. Сельскохозяйственная колония. Мы всегда садимся там пятнадцатого числа - это через три недели. Может, им дадут неделю форы, прежде чем бить тревогу, даже несмотря на то, что "Синий" славится своей пунктуальностью.

Спасибо твоей мертвой подруге-директору.

Я не знаю, была ли она на самом деле директором. Но да. Так что, может, через месяц корпорация пришлет спасателей.

Или даже раньше, если прервется обычная связь. Может быть.

Но рассчитывай на месяц. На всякий случай.

Если только они вообще пришлют спасательную миссию.

Пришлют.

Если только не передумают.

Даже если не пришлют спасателей, они хотя бы пришлют утилизаторов. Сам "Синий" слишком ценен. К тому же так они не будут точно знать, сколько груза утащили безкожие.

Конечно, все это предполагает, что безкожие не заберут "Синего" с собой. Или капсулу.

Значит, надо спрятать капсулу. В таком месте, где они не найдут.

Где это, интересно?

Голос воображаемой Ли Мин внезапно замолкает. Как это типично. Так, у меня есть зачатки рабочего плана. Он, возможно, не сравнится со снятием осады с Кей-Нан, но это лучше, чем бродить наугад в надежде не быть освежеванной, вскрытой заживо и выброшенной через шлюз.

Инстинктивно я тянусь к планшету - хочу открыть карту нашей старушки. Все забываю, что планшет потерян в космосе. Ничего страшного. Я всю жизнь прожила на этой посудине - как уже успел заметить тот тупой голос в голове, который сулит мне скорое полное безумие и которого я предпочитаю просто не замечать.

Закрываю глаза, пытаясь восстановить в памяти расположение отсеков. Нет. Бесполезно. Трясу головой. Смотрю на Джинни.

- Что за чертовщину я творю? - беззвучно шевелю губами.

Я когда-то бегала здесь, играла в салки и прятки. Я знаю каждый закоулок как свои пять пальцев. Могла бы и с закрытыми глазами справиться. Но поскольку я пока еще не спятила (хотя дело к тому идет), я держу их открытыми. Несколько раз трясу головой, пытаясь сориентироваться, прокручиваю в памяти каждый раз, когда бывала в этом конкретном коридоре. Я - космический волк, а не какая-нибудь станционная крольчиха или, упаси боже, планетная тетеря.

Так, поняла. Теперь я точно знаю, где нахожусь. Если бы ботинки не прилипали к полу и не казались тяжелее миллиона килограммов, я бы, возможно, чувствовала уверенность. Но ничего страшного. Это как идти по пояс в снегу - хотите верьте, хотите нет, но я это испытывала во время одной из немногих вылазок на планету. Мама Рианнон была - была - большой любительницей лыж, и "пудра", по ее словам, на Лахинити была что надо.

Я продвигаюсь довольно быстро, учитывая обстоятельства. Джинни подпрыгивает рядом - то впереди, то позади, то сверху, всегда там, где лучше всего может осветить путь. Это входит в ее прямые обязанности. Я останавливаюсь только раз - услышав далекий звук. Это не может быть безкожая, если только они не превратились из чудовищных пиратов в крадущихся убийц. Может, это крыса - единственное существо на борту, которое могло бы заменить шар-светильник в качестве питомца, и единственное, кого никто не хочет заводить.

Ну вообще-то это неправда. И, если уж на то пошло, - несправедливо. У меня была подруга, которая держала крыс, но только пока ее мамы не узнали. Тогда было много крика и, подозреваю, много раздавленных крысиных черепов. Но я стараюсь думать только о хорошем, пока топаю по коридорам.

Медпункт уже близко. Я вижу его. И тут мне в лицо врезается - нет, не низкая балка и не торчащая ферма, поврежденная при первой атаке безкожих, - а плавающее красное пятно. Капля крови отскакивает от моего лица.

Что я точно знаю, так это то, что кровь должна падать вниз. Кровь капает, собирается в лужи, сочится, иногда течет ручьем. Если ее не остановить, оставляет пятна. Но всегда, неумолимо, она движется вниз. Впервые за эту короткую, как свечка, жизнь, это не так.

Я подношу палец к щеке - на нем нет крови. Поворачиваюсь, чтобы взглянуть на свое отражение в иллюминаторе. Ни следа от кровавого шарика: ни пятна, ни кляксы, ничего.

Теперь, когда я смотрю сквозь прозрачное пластистальное окно на собственное отражение, я вижу за ним звезды - пугающе неподвижные. Всю свою жизнь я видела, как звезды безудержно срываются с мест, превращаются из крошечных точек в черной пелене ночи в световые полосы.

Те немногие разы, когда я видела их неподвижными, - когда оказывалась на планете или – что еще хуже - на орбитальной станции вроде Илофта. В обычном режиме "Синий" почти никогда не останавливается. Теперь, когда он остановился, он кажется мертвым.

Неподвижные звезды и пляшущая кровь. Мир перевернулся. По крайней мере, мой мир.

Нет. Если я упаду духом, безкожие победят. Нужно двигаться дальше.

Я отворачиваюсь от жуткого зрелища неподвижных светил и возвращаю внимание к искрящейся плазменно-алой капле. Она не одна. Сестра-капля парит в полуметре слева. У той тоже есть подружка, а за ней - другие.

Словно по ниточке, я следую за ними - капля за каплей - вдоль по коридору. Мне страшно увидеть, куда они ведут, но я напоминаю себе: нельзя стоять на месте. К счастью, пока что темный голос Фальшивой Ли Мин, который выдает себя за мой собственный разум, не вернулся. Я победила его, если слово "победила" здесь уместно. Если я снова замру - как те звезды снаружи, - я погибну, и не одной из тех бесчисленных смертей, которые я давно приняла как свою возможную судьбу, - нет, меня просто зверски разорвут на части. А если буду двигаться дальше, может и выживу. Скорее всего, все равно погибну, но хотя бы смогу отсрочить это на день, или на месяц, или на сколько там получится.

Я громко вздыхаю. Мрачные мысли. Темные, извращенные мысли для девушки моего возраста. По крайней мере, так сказали бы мои мамы. Правда в том, что у меня часто бывают мрачные сны и я тоскую по своему детству. Звучит глупо, не правда ли - восемнадцатилетняя тоскует по своему "детству"?

Может, и глупо, но я все равно это чувствую - возможно, даже острее, чем взрослые, потому что помню детство гораздо отчетливее. Я однажды ходила босиком по траве - это было восхитительное и потрясающее ощущение. Тогда я была на планете, со всей этой тоской - вращаться вокруг одинокого солнца и смотреть, как остальные звезды замерли на месте. Но то чувство - прохладная оранжевая трава, еще влажная от утренней росы, под ногами - стоило всех неудобств. С тех пор я так больше не делала. Воспоминание об этом заставляет меня снова почувствовать себя юной. Бывали времена, когда на мне не висело столько обязанностей - главная из которых сейчас: выжить.

Нет, у взрослых нет монополии на ностальгию.

Все расширяющаяся кровавая тропа в конце концов приводит меня к приоткрытому шлюзу - судя по всему, источнику кровавого шторма. Пузырьки все еще вылетают из щели - хаотично, в трех измерениях.

Я не могу открыть шлюз, но и отойти от него, бросить и двинуться дальше - тоже не могу. Мгновение растягивается - горизонтально, вертикально, по осям X, Y и Z - в бесконечность. Реальность исчезает в одном ударе сердца, и наконец я снова способна двигаться - движимая в очередной раз животным инстинктом выживания.

Втянув живот, я проскальзываю в щель шлюза - с детским страхом, что если потревожить ее, будут куда более серьезные последствия; будто мои преследователи бродят с рулетками и микрометрами в поисках малейших следов моего присутствия. Я стою, глаза - как блюдца, рот открыт, в ужасе от того, что вижу.

Мимо проплывают куски тел - идеально ровными квадратами. Вот кисть, аккуратно отделенная от запястья по прямой линии. Вот куб бедра - разрезанный до кости, с одной стороны все еще волосатый и неровный, но остальные пять граней - идеальные прямые углы, вырезанные прямо из плоти. Я думаю о кукле, собранной из кубиков, облепленной пластилином и вылепленной в идеальную кукольную форму, даже раскрашенной, а потом все кубики вытащили - куски пластилина так и остались на них. Это лучшее сравнение, которое я могу придумать для этого кошмара.

Мимо проплывает кусок ее лица. Я знаю эту женщину. Это была корабельная медсестра - та самая, которая сделала меня частичным киборгом. Ее имя... было... черт... Когда-то это была очень важная информация. Когда-то это было для меня целым миром - имя женщины, которая собиралась меня оперировать. Ее имя было солнцем и луной, альфой и омегой моего испытания в медпункте. Но сейчас я не смогла бы его вспомнить, даже если бы мне заплатили.

Мое любопытство удовлетворяется мгновение спустя совершенно случайно - мимо проплывает ее отрубленное правое плечо. К нему все еще крепится кусок грудной клетки, а к ребрам - обрывок лиловой больничной формы. Маленький белый прямоугольный бейдж, приколотый к форме, напоминает мне имя медсестры.

Ханна. Я чуть не произношу это вслух. Оно уже вертелось на языке, но теперь снова осело в мозгу. Мне до боли хочется выдохнуть это слово губами и языком - но стук сзади заставляет меня замереть в тишине. Звук доносится из кладовки у кормовой переборки. Я - космический волк. Звук крыс знаком мне как собственное сердцебиение. И это - не крыса.

Из кладовки льется свет, отбрасывая длинную желтую трапецию на пол медпункта. Мне кажется странным, что лампочка в кладовке медицинских принадлежностей питается от отдельного источника, не как весь корабль, но, похоже, это так. Хотя, если подумать, куда вероятнее, что безкожая принесла с собой светильник. Я внезапно вспоминаю о своем собственном мобильном источнике света.

Я хватаю Джинни из воздуха, засовываю под рубашку, чтобы приглушить свет, и вожусь, пока не нахожу кнопку, которая выключает ее совсем. Джинни вздрагивает, но не возражает - потому что она машина и не способна ни на какие возражения, несмотря на всю ту жизнь, которую я для нее придумала.

Я разворачиваюсь, чтобы выскочить обратно в открытый шлюз, но оттуда доносится приглушенный, далекий гул голосов. Они идут! Конечно идут. Это же медпункт, а они - безкожие, смертельно больные пациенты, ставшие пиратами ради лекарств и пропитания. Я прижимаюсь к переборке. Из кладовки снова доносится стук - напоминание об опасности, которая уже таится здесь, в медпункте.

Я - между молотом и наковальней. Это конец. Никакого выхода. Все. Конец пути. Конец дороги. Вечный сон. Крышка.

Ты уже забыла, зачем сюда пришла, малютка?

Ты не настоящая.

Нет вообще ничего настоящего. Все вокруг, что твой сопливый мозг (если он вообще у тебя есть) считает реальностью - просто его собственные глюки.

Не. Помогает.

Нет. Возможно, нет. Но я пытаюсь помочь. Позади - сковорода, впереди - огонь. Но какой у тебя вообще был план?

Спрятаться в капсуле анабиоза. Но сейчас это хрен получится, правда?

Придерживайся плана, малютка.

Я сжимаю зубы. Наверное, лучше не вдумываться, почему мое собственное подсознание - если только это не какой-то до сих пор необнаруженный телепатический паразит - постоянно называет меня "малюткой". Если уж тебя унижают, то это могла бы делать хотя бы какая-нибудь дрянь снаружи, а не кто-то у тебя в голове?

Из кладовки доносится лязг.

- Ага!

Я понимаю, что не стоит делать выводы только потому, что я не узнаю голос - на корабле десятки людей, которых я не узнаю по голосу, - но черт возьми, это звучит точь-в-точь по-безкожевски. В голосе - жестокость и скука.

Смотрю направо. Я была в медпункте всего несколько раз. Даже профилактические осмотры стоят непозволительно дорого, так что мамы избегали их как только могли. Но я знаю достаточно, чтобы догадаться: большие предметы, похожие на гробы, из черного хрома - скорее всего, капсулы анабиоза. Для корабля размером с "Синего" полдюжины - достаточно.

С тоской я понимаю, что слышу разговор двух безкожих в коридоре. Они приближаются.

- Ванесса нашла ящик гранатов в трюме.

- И что мы с ними, черт возьми, будем делать?

Ну и чего ты замерла? Не тормози.

Фальшивая Ли Мин, возможно, права. Я поднимаю ногу - но не могу опустить. Боюсь что громко стукнет, а я сейчас буквально в пределах слышимости трех преследовательниц: двое сзади, одна впереди.

- Сок?

- Фу, ненавижу гранатовый сок. Такой, сука, кислый, бля.

Я наклоняюсь и нажимаю клавиши на ботинках. Крошечный экран - к счастью, бесшумный - загорается, и я нажимаю всего три кнопки. Пока моя дрожащая рука это делает, кажется, что прошел час. Но на самом деле - всего несколько секунд, просто чувство времени растянулось из-за обострившихся инстинктов.

- Зато полезно. Много витамина С. Ты знаешь, что Сарк всегда говорит про витамин С.

- Да и черт с ним, с витамином. Все равно терпеть не могу.

Электромагниты в моих ботинках отключаются с глухим стуком. Достаточно тихим - надеюсь, - чтобы ни один из преследователей не услышал. Теперь я, как и иссушенные останки медсестры Ханны, парю. Более того, я парю прямо среди ее кусков. Я тянусь вверх, отчаянно отбиваясь от квадратного куска того, что раньше было, судя по всему, ее левой ступней.

- Кто там? - раздается новый голос.

Этот третий голос принадлежит безкожей внутри кладовки. Мое сердце пропускает удар. Она, должно быть, услышала, как отключились мои ботинки. Но мой ужас утихает (ненадолго), когда одна из безкожих в коридоре откликается.

- Это Кали, а кто же еще? - отвечает та, кто не любит гранатовый сок.

- И Кегли, - добавляет ее спутница.

Я пытаюсь выровняться в воздухе. Безнадежно. Без опоры, от которой можно оттолкнуться, я просто кручусь и кручусь. Я тянусь к ближайшей переборке - и понимаю, что она уже вне досягаемости, хотя всего мгновение назад я кралась вдоль нее. Мне не за что ухватиться.

У меня нет времени. В щели шлюза появляются тени. Мне конец. Я тянусь вниз, чтобы снова включить магнитные ботинки. Может, я смогу проскочить мимо безкожих, когда они войдут - застану их врасплох и убегу.

В магнитных ботинках? В этих колымагах не побежишь. И вообще показываться им на глаза - ужасная идея.

Да знаю-знаю!

Моя рука касается пола, когда я тянусь вниз, и я понимаю, какая же я дура. Невесомость превращает игровую площадку из двух измерений в три. Мне не нужна переборка, чтобы оттолкнуться. У меня есть пол. Я сильно толкаю себя в сторону черных гробов-капсул. Третья слева, на удивление, открыта, и у меня нет больше времени мешкать. Мелькает мысль: может, безкожая в кладовке заметила, что одна из шести открыта, но мне остается только надеяться, что она забудет или не заметила, когда входила.

Она выходит сейчас, а ее подруги заходят. У меня екает внутри, я хватаюсь за верх капсулы - чуть не пролетаю мимо. Пальцы едва цепляются за угол открытой крышки, и я подтягиваю себя внутрь. Как можно тише закрываю крышку над собой, но мое движение вперед останавливается, только когда я со всей силы бьюсь левым локтем о внутреннюю стенку капсулы. Ослепительно-белая боль вспыхивает в мозгу - на мгновение я ничего не слышу и не чувствую.

Три пиратки уже заканчивают разговор, прежде чем я прихожу в себя и снова начинаю нормально дышать.

- ...святое разорение, - говорит Кали, - и что у них тут есть?

Ее голос звучит искаженно, будто издалека, хотя я знаю, что три пиратки ужасно близко. Оглядываюсь вокруг. Я не слышала щелчка, но похоже, что крышка капсулы анабиоза заперлась сверху.

Кажется, здесь нет никакого управления. Я проклинаю себя - надо было уже включить анабиоз. Но у меня не было времени, и я даже не знаю, можно ли активировать капсулу без второго человека. Впрочем, все это могло бы быть бессмысленно, если бы безкожие просто уволокли все капсулы с собой - что они почти наверняка и сделают. Но сейчас меня волнует не это.

Сейчас меня волнует, что пространство здесь... маленькое. Тесное. Я дергаю себя за воротник.

Та, кого еще ни разу не назвали по имени - та, что рылась в кладовке, - отвечает:

- На каждом гребаном корабле "ЭйджинКорп" одно и то же. Голые стены, пара бутылок антибиотиков и пара ящиков обезболивающего. Но глянь на вот это.

Я слышу гул энергетического оружия, включающегося в режим резака, затем жужжание и треск. Я принюхиваюсь в поисках характерного запаха озона, который неизменно сопровождает такой лазерный луч, - но не чувствую ничего. Моя труба, похоже, герметична. Это объясняет искаженные голоса и звуки. Не в анабиозе, я, по сути, заперлась в герметичном гробу с несколькими кубометрами воздуха - и сколько я продержусь, неизвестно.

Не паникуй, малютка.

Я не паникую. Я просто... я больше не хочу здесь находиться.

Ладно, вот что мы сделаем. Ты слушаешь?

Пристыженная, я не отвечаю.

Тебе просто нужно немного воздуха. Вот и все. Чуть-чуть воздуха - и все будет хорошо.

Да. Фальшивая Ли Мин права. Именно это мне и нужно. Немного воздуха, чтобы дышать - и я в полном порядке.

Итак, вот что ты сделаешь. Тихо, настолько медленно, чтобы ты даже не замечала движения, начни тянуться к защелке.

Здесь темно. Сквозь маленькое круглое окошко - оно было бы на уровне лица, если бы я лежала - просачивается крошечный лучик света. Я не вижу защелки, про которую говорил мне голос в голове. Черт. Пальцами ощупываю стенки капсулы, отчаянно ища защелку. Что-то тыкается мне в живот.

Костный мозг превращается в ледяную воду, я не могу дышать. Сердце колотится так быстро, что, кажется, выпрыгнет из груди. Но тут я опускаю взгляд и с ужасным смущением вспоминаю о Джинни. Обычно я отдаю ей команды голосом, но сейчас, очевидно, не время. Я нащупываю ее редко используемую панель управления и включаю самый слабый свет, какой только могу найти.

В крошечном пятне света Джинни выглядит обиженной - мол, поглядите только как с ней так обращаются, - и мне хочется утешить ее, но я вспоминаю о бесчисленных причинах, почему сейчас это было бы глупо и ужасно: она всего лишь машина, у нее даже нет искусственного интеллекта. С другой стороны - в уже не-темноте я замечаю маленькую пластиковую защелку.

Я могла бы просто схватить ее и...

Нет. Я не говорила "схватить". Я сказала: настолько медленно, чтобы ты даже не замечала, начни тянуться к ней.

- Это охуенно! - говорит та, что назвалась Кегли.

Я не уверена, что значит прозвище "Кегли". Я знаю, что в боулинге десять кеглей, может, это отсылка к тому. Или они имеют в виду канцелярские кнопки. Или швейные булавки. И с какой стати меня это сейчас волнует?

- Это ты так разделала медсестру? - спрашивает Кали, которая, кажется, здесь за главную или по крайней мере самая напористая из этой банды, обрывая мой разогнавшийся поезд мыслей.

Ладно. Вернемся к делу. Моя рука касается защелки. Я замираю.

Хорошо. Теперь так же медленно, как ты только что сделала, просунь пальцы под защелку и начни потихоньку тянуть вверх. Если ты напрягаешься - значит, делаешь слишком много.

Я киваю. Наверное, неправильно слушаться голос в голове. Но пульс уже не такой бешеный. Дыхание чуть более нормальное. Если Фальшивая Ли Мин - это защитный механизм, то, видимо, он работает.

- Ага, - отвечает Безымянная, - она, считай, сама на это напросилась. Я просто спустилась сюда переписать добычу, а она выбегает, размахивает этим резаком, как лучевой винтовкой. Я просто дала ей в живот и отобрала. Она никогда раньше не получала в живот - я это сразу поняла. Прикиньте, она плакала. А потом я показала ей, что такое настоящая резка.

- Латальщица будет в бешенстве, что ты ее так разделала, - говорит Кали.

Предполагаю, что Безымянная отмахивается от ее опасений. Даже если бы я могла их видеть сквозь крошечное окошко, мне слишком страшно смотреть.

- Она была бракованным товаром. Сама себя приговорила, когда попыталась порезать меня.

- А что ты делала здесь без подстраховки? - это Кегли.

Моя рука встречает сопротивление. Еле заметное. В моей голове картинка: защелка издает звук, такой громкий, что эхо разносится по всему "Синему" и слетаются все безкожие, как мотыльки на пламя.

Не ускоряйся. Не борись с ней. Тише едешь - дальше будешь.

Я киваю. Меня никто не слышит. Звуков пока не было. Я чувствую то же раздражение, когда пытаешься языком выковырять застрявшее между зубами зернышко. Мне хочется, чтобы защелка открылась - но и не хочется, потому что в этой бесконечности времени, пока она не открывается, я в безопасности. Как только она щелкнет - я окажусь на виду, голая и кровоточащая, как в день рождения.

Безымянная безкожая что-то бормочет - видимо, обижена.

- Ну, я не просто так тут прохлаждалась. Сарк велела мне прийти.

- Я вот, например, помню, - Кали, насколько я могу судить по искаженному звуку через капсулу, говорит с насмешкой, - что она велела тебе обчистить левый борт, иначе она протащит твою задницу под килем до правого.

Меня передергивает от этого разговора. По правилам "ЭйджинКорп" килевание строго запрещено. Но безкожих не связывают ни корпоративные уставы, ни курсы по этике. А после долгого рейса в глубоком космосе даже у лучших корпоративных директоров могут слегка крыши поехать от власти. Одна из великих легенд на "Синем" гласила, что Старую Тесс, корабельную повариху, однажды протащили под килем от носа до кормы - по приказу особенно жестокого и распоясавшегося директора. Единственным доказательством были красные рубцы на ее коже - верный признак вспышечного обморожения от прямого контакта с вакуумом.

Единственный раз, когда я оказывалась в вакууме, была полностью экипирована в рабочий скафандр и пристегнута к инструктору на обязательных ежегодных внекорабельных тренировках. Нас выдерживают максимум три секунды. И я каждый раз ненавижу это вспоминать. Должно быть, это ужасно - когда тебя пристегивают к тросу и тянут на половину окружности "Синего", все время в вакууме, и при каждом рывке ты бьешься о корпус.

От левого борта до правого - самый короткий путь - и то достаточно плохо. Это можно проделать за пятнадцать секунд, прежде чем женщина потеряет сознание. Но от носа до кормы - это уже подлое наказание. Хотя большую часть времени женщина будет без сознания, это почти наверняка приведет к эбулизму, удушью и пузырькам крови в сосудах. Другими словами - смертный приговор. Как Тесс пережила такое, никто не знал.

Когда мне было восемь, Ли Мин, Нэнси Грейстоун и еще несколько девчонок тянули жребий, кому спрашивать Тесс о ее килевании. Естественно, выпало мне. Я едва могла говорить, но стояла в столовой с подносом, задерживая очередь, и смотрела на нее, пока она наконец не спросила, что еще мне нужно, а я спросила, каково это - когда тебя протаскивают под килем.

Смеясь, добрая старая женщина ответила, что однажды случайно пострадала от вакуума при кухонной аварии, что это не было сделано намеренно. Она сказала, что ее спасло то, что она выдохнула весь воздух из легких, и что я должна слушать внимательно на ежегодных тренировках, потому что спасатели успели вовремя, и не всем так везет. Но еще более жутким было то, что она рассказала: она чувствовала, как кипит слюна во рту. Этот образ никогда не покидал меня.

- Она просто так подкалывает меня, - отвечает Безымянная. - Мы со Сарк - вот так.

Я не вижу, но предполагаю, что она скрещивает пальцы.

- Ничего подобного, - отвечает Кали, с явным удовольствием унижая подругу. - Она тебя ненавидит. Сарк никогда не сказала о тебе ни одного доброго слова. И если ты думаешь, что она шутила насчет килевания - поверь мне, не шутила.

Протяни вторую руку и прижми защелку.

Что? Прижми? Она вот-вот откроется!

Именно. Прижми ее другой рукой.

Как бы это ни пугало, Фальшивая Ли Мин пока не подвела. Я протягиваю руку и прижимаю защелку с другой стороны левой ладонью.

- Никто на самом деле так не делает, - говорит Безымянная - по-моему, обиженно.

- Я бы не была так уверена, - отвечает Кегли. - Не забывай, что случилось с Лилиан.

- Ну, это было не килевание, - возражает Безымянная, - ее просто выбросили в космос.

- Терминология тут не самое важное, - фыркает Кали.

Защелка расшатана. Она не щелкнула. Не издала ни звука. Но она открыта. Я вздыхаю с облегчением. Я почти чувствую вкус свежего воздуха.

Не надо.

Что?

Не распахивай ее резко.

Я всего лишь хотела открыть на десять сантиметров.

Я знаю, что ты "всего лишь хотела". Не делай этого.

Тогда какой смысл был во всем этом, если ты не даешь мне вдохнуть?

Кали снова говорит, отвлекая меня от голоса в голове.

- Тебя еще с нами не было, когда мы перехватили тот горняцкий корабль "Хестл", который шел в Тафра-Нэлл. Помнишь, Кегли?

Кегли восхищенно свистит.

Возьми шнур Джинни.

Что?

Ты слышала. Возьми шнур Джинни и обмотай вокруг защелки.

Мне грустно, что я не додумалась до этого - или, может, додумалась? - но это разумно. Шнурок, которым мой верный светильник крепится к поясу, легко обматывается вокруг механизма защелки, удерживая ее открытой. Джинни снова выглядит оскорбленной, но я напоминаю себе: она не настоящая, у нее нет личности, сколько бы лет я ни убеждала себя в обратном.

А теперь выключи свет.

Я делаю глубокий вдох, как перед погружением в воду. Мне не хочется, но я неохотно отключаю Джинни.

- Астероидный крекер, - продолжает Кали. - Знаешь такой. Большая круглая хреновина на термоядерном двигателе вместо сингулярного. Если накинуть кольцо на достаточно маленький астероид, то реактивной струей сжигает всю породу, и остаются только металлы и самоцветы. Такие пилоты должны быть отличниками.

- Или психопатами, - добавляет Кегли.

А теперь просунь мизинец в щель.

Серьезно?

Только посмей использовать другой палец - я устрою тебе аневризму.

Ты правда так можешь?

Хочешь проверить?

Не хочу. Я начинаю просовывать мизинец в щель.

- Короче, эта телка была просто зажигалка. Я имею в виду, ты бы ее видела. Ну, знаешь, как они обычно делают: бегают и прячутся, или если совсем крутые - пытаются блефовать?

- Ага... - неуверенно соглашается Безымянная.

- О, погоди, я вспомнила эту историю, - говорит Кегли. - Это та, которая предложила сама сбыть товар за нас?

С выключенной Джинни я трепещу от того, что мое отчаянное ковыряние мизинцем впускает в капсулу крошечную полоску света. Впервые я могу разглядеть женщин, от которых прячусь. Все трое парят в небольшом круге - точнее, в треугольнике, наверное. Их колени согнуты, весь вид напоминает морских коньков, но для них невесомость - не просто образ жизни, а единственный способ оставаться живыми.

Кали, как я догадываюсь, касается пальцем носа, показывая, что Кегли правильно помнит. Кали примечательна тем, что из всех троих у нее еще остались волосы. Не все, конечно, но длинная жиденькая белокурая прядь. Думаю, это, должно быть, неудобство при передвижении в невесомости, но среди большинства раковых больных, составляющих субкультуру безкожих, тем, кто имеет волосы, наверное, завидуют.

- Да, я знала, что ты вспомнишь, Кегли.

Кегли - самая тощая из троих, скелет в прямом и переносном смысле. Я слышала истории о безкожих, смотрела голофильмы о них, даже изучала на обязательных занятиях, но ничто не подготовило меня к тому, чтобы увидеть одну из них вблизи. Болезнь Кали видна явственно. Ее щеки впали, предплечья забинтованы, кусочков кожи на голове не хватает, но в остальном она могла бы быть обычным космическим волком. Кегли уходит в противоположную крайность.

Едва ли сантиметр кожи все еще держится на ее телесной основе. Даже просто паря в воздухе, она окружена тонкой дымкой крови. Я могу только представить, в какой агонии она была бы, окажись в обычной гравитации и сделай хоть шаг. Учитывая, что она - освежеванное, высушенное мясное существо из моих самых темных кошмаров, я поражаюсь, насколько беспечно двое других разговаривают с ней. Но для них это, наверное, просто обычная жизнь, правда?

Та, чьего имени я до сих пор не знаю, по чистой жути внешности находится где-то посередине между подругами. У нее полностью отсутствует нос. Я не знаю, с какой медицинской целью удаляют нос или симптомом какой болезни является отсутствие носа.

Она, как и Кегли, голая, но ее тело больше похоже на лоскутное одеяло. У нее сохранилось много собственной кожи, и даже целая грудь, но большие куски ягодиц и ног просто отсутствуют, а предплечья замотаны бинтами, как у Кали. Еще один бинт обматывает ее голову - я полагаю, там тоже чего-то не хватает.

Вот она - пестрая команда ночного кошмара.

- Да, - продолжает Кали, - мы ее взяли тепленькой. Всю ее команду вынесли при ударе. Даже не пришлось брать плазменные резаки к переборкам, если можешь в это поверить. Эта гребаная телка просто открывает шлюз, руки вверх и говорит...

Кегли вступает. Я впервые вижу, как движется ее безгубый рот. Это мрачная пародия на здоровые человеческие движения. Мне неприятным образом это напоминает кукольную анимацию, которую я смотрела в детстве.

- Леди, я хочу оказать вам услугу! - говорит Кегли, подражая пилоту, про которую они рассказывают.

- Почему я никогда не слышала эту историю раньше? - спрашивает Безымянная.

- Потому что ты никому в пизду не нужна, - выплевывает Кали. - Но можешь послушать сейчас. Можешь поверить, что эта телка заявила, будто за ее груз мы не получим нормальных денег, и что лучше бы мы отпустили ее дальше в Тафра-Нэлл, и там она продаст все сама?

- И как она себе это представляла? - спрашивает Безымянная.

Кали пожимает плечами.

- Она сказала, что знает всех торговцев, и все такое, а после вернется, и поделится с нами. Мол, пятьдесят процентов от сделки после продажи стоит больше, чем весь груз целиком на черном рынке.

Так, у тебя все хорошо получается?

Что... что ты имеешь в виду?

Ты получила немного воздуха. Немного света. Пора снова закрыть трубу.

Я энергично мотаю головой.

Нет, нельзя. Они услышат.

Все будет нормально. Я проведу тебя. Я же пока не подвела, правда?

Может, это будет тот самый случай. Вдруг в этот раз ты ошибаешься?

Я - это ты, глупышка. Я - та твоя часть, которая все делает. Та, у которой не леденеют кишки, когда нужно действовать. Так что просто продолжай мне доверять.

- И как отреагировала Сарк? - спрашивает Безымянная.

- Как думаешь, тупица?

Безымянная склоняет голову набок.

- Можешь выебать мне мозг, если хочешь, Кали, но тут пятьдесят на пятьдесят. Либо она сразу переломала телке ноги, либо ей понравилось, и она согласилась.

- Она тебя сделала, Кэл, - говорит Кегли, немного отвлекшись от разговора и листая медицинский журнал.

Кали пожимает плечами.

- Да. Ладно. Это было первое. Или второе. Бля. Я вечно их путаю. Какое куда?

- Я запоминаю так: "второе" - оно же "следующее", потому что идет следом, - говорит Кегли.

- Тогда это... это было...

Пальцы Кали танцуют в воздухе, и она, кажется, пытается в уме вычислить дифференциальное уравнение. Наконец она вскидывает руки.

- Да в жопу. Я просто расскажу, что сделала Сарк. Та пилотесса сбежала. Я бы сразу могла сказать, что она свалит. Утащила все. Вот это была наглость. Я имею в виду, мы с тобой знаем Сарк, знаем, как она слушает свое нутро, следует за эмоциями. Мы знаем, когда ее можно испытывать, а когда нет. Но можешь ли ты представить, имея всю свою кожу, смотреть в ее рябое, блядь, лицо и врать, врать и улыбаться?

Из моей капсулы раздается тихий сигнал. В шоке я ничего не делаю. Контейнер все еще открыт на ширину мизинца. Я задерживаю дыхание. Поглощенные своей историей, безкожие, кажется, не заметили звука.

- Знаешь, что меня в ней бесит? - спрашивает Безымянная. - Видела когда-нибудь, как десятилетний ребенок ловит крыс, а потом отрезает им лапы и все такое? Этот взгляд абсолютного безразличия к страданию? У Сарк всегда такой взгляд. Вы, девчонки, не настучите на меня за такие слова?

- Не, - говорит Кегли, - что происходит на вылазке, то остается на вылазке.

- Именно таким взглядом она посмотрела на ту пилотессу с астероидным крекером, - сказала Кали, - будто та была крысой в капкане.

Она замолкает. Остальные тоже молчат. Похоже, они уже видели своего лидера в подобном приступе раздражения. Капсула снова издает сигнал. Я задерживаю дыхание. Где же Фальшивая Ли Мин с гениальным советом, чтобы спасти меня?

- Так она ее протащила под килем? - подсказывает Безымянная.

Похоже, они второй раз не заметили сигнал.

- О, да, - говорит Кали. - Я никогда не видела такого представления с килеванием. Знаешь, как обычно - обморок - часть процесса? Сначала боль, потом отключка, потом все?

- Не для той телки, - монотонно произносит Кегли, ее тон - где-то между тоскливым и мрачным.

- И что случилось?

- А, мы выследили ее на одной захудалой станции. Это был, скажу я тебе, даже не Илофт. Нам даже не пришлось подкупать администратора станции. Она просто смотрела, как мы утаскиваем ту пилотессу с астероидного крекера. Как ее звали? Кристи? Крисси? Ты помнишь, Кегли?

- Что-то вроде того, - соглашается Кегли.

- Ну, не важно, - продолжает Кали, маскируя третий сигнал моей машины. - Вот тогда я поняла, что никогда больше не буду перечить Сарк. Не то чтобы я когда-то о таком думала, ну, сама понимаешь. Она взяла ту телку, Крисси или как там, и протаскивала ее под килем без остановки три следующих дня, пока у той не сдало сердце.

- Но это невозможно, - отвечает Безымянная. - Она должна была сдохнуть через... ну, пять минут?

- Нет, - говорит Кегли.

- Сарк подняла всю команду. Медпункт работал круглосуточно, операции шли одна за другой. Они протаскивали эту телку под килем, пока она не теряла сознание, потом втаскивали обратно, часами откачивали ее, пока она снова не приходила в себя. А как только она просыпалась - килевание начиналось заново. Каждый раз по пятнадцать секунд, но для той телки эти пятнадцать секунд и были всей ее последней сознательной жизнью.

Меня пробирает дрожь. Капсула снова пищит. На этот раз звук не остается незамеченным.

- Это что? - спрашивает Кегли, оглядываясь.

Не паникуй.

Какой смысл паниковать? Я уже мертва.

Не. Паникуй. Вытащи мизинец из-под крышки.

Она захлопнется.

Нет. Не захлопнется. Поверь мне.

Безкожие покинули свое маленькое убежище. Теперь они рыщут по комнате, паря в воздухе - как я представляю себе земных акул, скользящих в воде. Я наконец понимаю, что происходит. Моя капсула была открыта слишком долго. Она запищала, предупреждая медсестру - ту, что теперь порезана на куски, - что крышка не закрыта.

Все мое внимание теперь приковано к маленькому круглому окошку. Оно напоминает мне глаза той мертвой женщины, которую я видела снаружи. Мне страшно, я чувствую себя голой, выставленной на всеобщее обозрение - как тогда, двенадцать лет назад, когда Нэнси Грейстоун вытолкнула меня из раздевалки в коридор. Но сейчас мне не страшно, что взрослые будут смеяться. Сейчас я боюсь попасть в лапы банды безкожих. Если мне повезет, они порежут меня на куски лазерным скальпелем. Это наименее ужасная смерть из всех, свидетелем которых я стала за сегодня.

Мы вытащим тебя отсюда. Для начала свернись калачиком.

Я больше не спорю с Фальшивой Ли Мин и даже не замечаю, насколько чуждым кажется ее присутствие. Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками. Паря в невесомости, я чувствую, как мои ноги опасно задираются вверх, грозя медленно приоткрыть крышку.

Теперь просто вытяни указательный палец и надави на крышку. Медленно, но уверенно.

Я тянусь. В обычной гравитации, коснувшись чего-то пальцем, я бы просто остановила его движение. Но сейчас одним лишь пальцем я могу медленно переместить всю массу своего тела к дну капсулы.

Только не слишком резво.

Я понимаю почему. Резкое движение отбросит меня от дна обратно к крышке, и я буду мотаться туда-сюда, как шарик для пинбола. Тише едешь - дальше будешь.

Сквозь окошко я вижу, как мимо проплывает Кегли - как хищная птица, ищущая источник звука. Писк повторяется - периодически, но непрерывно. Кегли выходит из моего поля зрения, когда я переориентируюсь у основания капсулы. Я не толкнулась слишком сильно. Я медленно вращаюсь, но не ударяюсь о дно и уж точно не отлетаю обратно.

- Погодите, вот наш проблемный ребенок! - объявляет Кегли.

Я чувствую, как на крышку капсулы опускается тяжесть. Мое сердце, кажется, вообще перестало биться. Я не просто задерживаю дыхание - я могу лопнуть, как воздушный шарик. Я жду - в теплой, липкой тоске - что она прижмется лицом к пластистали и заглянет внутрь. Если она это сделает - мне конец. Если она удовлетворится беглым взглядом и не увидит лица в окошке - я проживу еще немного. Пятьдесят на пятьдесят.

Крышка с грохотом опускается на те десять сантиметров, на которые я ее приоткрыла, и защелкивается. Я проглатываю вопль ужаса.

- Эта дурацкая штука была открыта, - объявляет Кегли.

Я чувствую, что остальные собрались вокруг нее, потому что их голоса звучат ближе. Слышны писки - они нажимают разные кнопки на панели управления.

- С ней что-то не так? - спрашивает Безымянная.

- Нет, - говорит Кали, - наверное, просто раскрылась при первом ударе. Странные штуки постоянно случаются. Эй, Кегли, помнишь ту историю на заправщике "Хестл", когда мы открыли холодильную камеру, а там вся руккола повыпадала?

- О да, - соглашается Кегли, - ни одного разбитого яйца, ни одной сдвинутой коробки, а руккола - вся на полу.

Мимо моего глаза проплывает крошечная желтая капля. Я обмочилась. В невесомости мой стыд будет меня сопровождать, вместо того чтобы испариться. Надеюсь, капли не проплывут мимо окошка, иначе мой позор станет и моей погибелью. Джинни подпрыгивает рядом, пытаясь уклониться от плавающих лужиц. Я дергаю ее - возможно, слишком резко - обратно к себе.

Рот и ноздри полны запахом аммиака и мочи. Я не могу дышать. Мне хочется забить ладонями по крышке капсулы. Я даже готова привлечь внимание своих мучителей, если это позволит мне снова нормально дышать.

Натяни рубашку на лицо.

Это не поможет.

Натяни рубашку на лицо.

Покорно повинуюсь Фальшивой Ли Мин. Я знаю, что это не поможет, но дышать через ткань - хоть чуть-чуть - успокаивает нервы.

Я пропустила, что говорили безкожие, но теперь их приглушенные голоса врываются в мою истерику. Безымянная нажимает кнопки на устройстве.

- Ты уверена, что с ней все в порядке? - спрашивает Кали.

- Да, не думаю, чтобы что-то было сломано. Я скажу ему прогнать одну из этих... как их... диагноз...?

- Диагностику? - насмешливо переспрашивает Кали.

- Ага, одну из них.

Слышны писки разной тональности. Всего в нескольких сантиметрах от моего лица - сквозь толстую пластистальную стенку капсулы - Безымянная долбит по клавиатуре, словно играет на клавесине.

- Ты хоть знаешь, что делаешь? - спрашивает Кали.

- Да, тебе лучше оставить это для Латальщицы, - говорит Кегли с таким безразличием, что я представляю, как она рассеянно пилит ногти.

- Заткнитесь обе. Я знаю, что делаю, - cудя по слегка раздраженным звукам клавиатуры, я не виню двух других безкожих за то, что они не верят своей безымянной подруге. - Все, поняла.

Судя по звуку, что-то произошло - машина, жужжа, оживает.

Успокой дыхание.

Не могу. Если я так сделаю, я просто сильнее надышусь вонью мочи.

Это не моча. Ты просто моешь раковины в столовой. Ты делала это тысячу раз. Закрой глаза. Ты там. Ты в камбузе.

Нет. Я заперта в криогенной капсуле, окружена дегенератами-пиратами, которые собирают органы, и я сейчас...

Закрой глаза. Слушай. Слышишь, как вилки стукаются о ложки? Приглушенный гул посетителей? Чувствуешь аммиак - да, из бутылки. Но и сельдерей, который тушится на плите с маслом.

Я уверена, что это не сработает, но, вопреки моему внутреннему скептицизму, я чувствую запах. Я чувствую запах сельдерея, который готовится на плите с паприкой и маслом. Это старый трюк, который Фальшивая Ли Мин применяет ко мне. Запахи - одни из самых сильных воспоминаний. Она обращает мою же панику против меня, убеждая, что запах моей мочи - это на самом деле запах знакомого чистящего средства.

Нет. Я должна остановиться. Я должна перестать относиться к этой шизофрении как к реальному человеку. Это всего лишь я, отражение моего внутреннего смятения.

- Чем я могу вам помочь сегодня, Ханна?

Машина говорит тем же спокойным, прохладным, невыносимо раздражающим голосом, который раньше отказался открывать мне шлюз. В отличие от безкожих, чьи голоса искажаются пластисталью, компьютер я слышу ясно, как день. Должно быть, он говорит и внутри, и снаружи.

- Она думает, что ты медсестра, - говорит Кегли с явной насмешкой.

- Э-э-э, проведи диагностику, - командует Безымянная.

- Я так понимаю, вы хотите провести полное медицинское обследование. Пациент произвел оплату? Компьютерная диагностика стоит триста кредитов.

- Триста... - говорит Кали, и я чувствую, как капсула содрогается от ее пинка.

Я не паникую. Их там нет. Меня здесь вообще нет. Я в камбузе, с удовольствием оттираю особо пригоревшую кастрюлю.

- Гребаная "ЭйджинКорп", - говорит Безымянная, толкая капсулу. - Вечно обдирают своих же сотрудников. Эй, ты проведешь диагностику, и проведешь ее прямо сейчас.

- Нет нужды в грубости, Ханна, - отвечает компьютер, каким-то образом умудряясь звучать обиженно. - Я с радостью проведу компьютерное обследование пациента. Напоминаю, что согласно регламенту, все медицинские услуги оплачиваются заранее.

- Должно быть, думает, что там кто-то есть, - говорит Кегли.

- Нет там никакого пациента! - кричит Безымянная, снова тряся капсулу. - Проведи диагностику оборудования. По моему, блядь, распоряжению. Я же твоя корабельная медсестра, нет?

Внезапно в разговор врывается новый голос. Низкий, каркающий. Он напоминает мне вечно недовольную всезнайку-подростка, но этим дело не ограничивается. В голосе чувствуется сталь, острая грань насилия. Опасная женщина. Ей не нужно повышать голос, чтобы ее услышали.

- Так вот где вся ваша троица.

- Сарк! - почти выкрикивает Безымянная, подтверждая мою догадку, что это капитан безкожих.

Я не уверена, что происходит, но чувствую, что три пиратки удаляются от капсулы.

- Начинаю компьютерное медицинское обследование, - сообщает мне приторный голос компьютера.

Что за новый Aд?

- Нет. Остановись, - шепчу я, максимально тихо.

- Триста кредитов из медицинского бюджета корабля будут заморожены в качестве обеспечения. Если оплата не поступит, вы можете быть привлечены к финансовой ответственности, Ханна.

Раньше голос транслировался и внутри, и снаружи. Теперь я надеюсь, что только внутри. Иначе моя единственная надежда - что безкожие слишком заняты своими делами, чтобы заметить эти вопли.

- Отмена. Отмена, - шепчу я.

- Вы трое все это время тут прохлаждались? - рычит Сарк едва слышно.

- Пожалуйста, лягте головой к потолку, - сообщает компьютер четко и твердо.

В верхней части капсулы загорается зеленый свет, а по бокам - серия красных стрелок, указывающих на него. Стрелки загораются одна за другой, словно показывая мне дорогу вперед.

Я пытаюсь сжаться. Знаю, что меньше уже не стану, но, может, смогу забиться поглубже в ноги капсулы, если одна из пираток вернется проверить, что за шум поднимает этот чертов ящик. Если они откроют капсулу - мне конец. Моя жизнь висит на волоске.

Приниженная Безымянная отвечает капитану первой.

- Я просто проводила инвентаризацию, как ты велела, Сарк.

- А мы пришли проверить ее, - добавляет Кали.

- Пофиг. Инвентаризация хоть закончена?

- Ага, - отвечает Безымянная, но на секунду позже, чем следовало.

Я еще не видела Сарк, но если целый корабль безкожих настолько запуган женщиной, что называет ее своим лидером, она, должно быть, поистине ужасна. Интересно, что она сейчас делает? Кипит? Пытается выглядеть угрожающе?

- Пожалуйста, лягте головой к потолку, - повторяет компьютер.

Лучше сделай это.

Мне не нужно, чтобы Фальшивая Ли Мин это говорила. Я не знаю, слышат ли пираты компьютер или нет, но сейчас главное - заткнуть его. Вопреки здравому смыслу, я принимаю горизонтальное положение - как человек, готовящийся войти в анабиоз. Я отталкиваю шарики собственной мочи, пока двигаюсь, но один из них взрывается прямо у меня на лице, превращаясь в ту самую мерзость, которой был бы при нормальной гравитации. Одно преимущество невесомости, пожалуй, в том, что ничто не может испачкать меня или прилипнуть.

Я лежу, насколько это возможно, головой - как неоднократно повторял компьютер - к потолку. Чтобы удержаться на месте, мне приходится вытянуть обе руки и упереться в стенки капсулы.

- Пожалуйста, не двигайтесь, - вещает компьютер.

Хоть бы сказал что-то другое.

- Я хочу, чтобы вы трое позже доложились мне. По одной. Мы обсудим ваши сегодняшние действия. А сейчас дорога каждая минута. Приближается вспышка, и время на исходе. Мы нашли всех, кроме одной. Но прямо сейчас латальщице нужна наша помощь. А под "нашей" я имею в виду "вашу".

Всех, кроме одной? Неужели маме Мередит удалось сбежать? Это слабая надежда, но у меня больше ничего нет. Из пневматической трубки в полу капсулы выдвигается игла. Если бы я не парила в воздухе, она бы воткнулась мне прямо в ягодицу. Раздраженный звон разносится по капсуле.

- Пожалуйста, откорректируйте положение.

Стиснув зубы, я давлю на верхнюю стенку и насаживаюсь на шприц.

- Не двигайтесь.

Это больно. Не должно быть больно - обычный укол в задницу, - но больно. И унизительно. Капсула вкачивает в меня какую-то таинственную субстанцию. И если я хочу избежать поимки, я должна оставаться на игле и принимать все, что она пожелает влить мне в вены.

- Да, Сарк, - бормочут троица безкожих почти хором.

Думаю, они сейчас выходят из медпункта.

- Сестры, - голос Сарк звучит почти добродушно - насколько это возможно для нее, - вы разве ничего не забыли?

Наверное, они растерянно переглядываются.

Зеленый сканирующий луч проходит вдоль моего тела. Если бы ситуация была совсем другой, я бы, возможно, наслаждалась происходящим как световым шоу. Но сейчас я просто надеюсь, что эти огни не привлекут еще большего внимания к капсуле, которую они уже сочли по крайней мере частично неисправной.

- Тот член экипажа, которого мы еще не поймали? - предполагает Кали.

Зеленый луч снова проходит по мне - на этот раз от ног к голове, а не наоборот. Мой мочевой пузырь переполнен. Я опускаю взгляд. Что эта штука в меня впрыскивает? Я только что обмочилась, к моему великому стыду. Но откуда снова этот позыв? Так быстро не бывает. Неужели я захлебнусь в собственных выделениях?

Это радиоактивный контраст. Ты же знаешь. Расслабься. Ощущение ложное. Оно пройдет через мгновение.

Радиоактивные чернила. Конечно. Я знаю это из прошлого визита в медпункт. В детстве я всегда представляла их как светящуюся зеленую жидкость - такую же, как мы с Ли Мин делали для веселья, засовывая фломастер-хайлайтер в бутылку с водой. Помню, как разочаровалась, узнав, что они вообще не светятся, только под диагностическим оборудованием.

- Нет, - говорит Сарк. - Согласно манифесту это какой-то семнадцатилетний ребенок. На год младше меня, а? Гребаная соплячка.

Это я. Я - единственная, кто еще жив и не пойман. Много пользы это принесло экипажу "Синего". Раз я заперта в этом ящике, можно считать, что меня уже поймали.

Сарк смеется - мрачно, безрадостно. Она такая же девчонка, как я. Как, черт возьми, она может командовать этими беспощадными убийцами? Остальные подхватывают - их смех звучит натянуто.

Мой мочевой пузырь вот-вот лопнет.

- Мы не забираем эту баржу с собой. Девчонка может сдохнуть на ней, когда придет вспышка. Нет, сестры, вы забыли, зачем мы пришли: все это дорогое медицинское оборудование "ЭйджинКорп". Начинайте вытаскивать.

Что ж, это снова бросает меня в огонь. Они скоро придут за моей капсулой вместе со всем остальным дерьмом. Когда это будет - неизвестно. Может, я снова смогу сжаться у основания, и они меня не заметят. Наверное, в невесомости капсула с моим телом внутри не будет тяжелее. Но сначала нужно, чтобы эта чертова диагностика закончилась, и я перестала так лежать.

Я сжимаю ягодицы, словно пытаясь вытолкнуть шприц. Он все еще качает в меня радиоактивный контраст.

- Заканчивай, - шепчу я. - Заканчивай.

Компьютерная леди не отвечает. Я слышу, как трое получивших выговор безкожих теперь двигаются, хватая ящики с антибиотиками, хирургическими инструментами и кто знает чем еще. Вздыхаю с облегчением. Похоже, тяжелые капсулы они оставляют на потом. Это хорошо, потому что компьютер не торопится ради меня, и я знаю, что она снова запищит и заорет, если я сдвинусь с предписанного положения.

Тень падает на меня. Я поднимаю взгляд и вижу Кегли - во всей ее безликой красе - парящую надо мной, с медицинской сумкой на каждом плече. Она не смотрит на меня. Но может это сделать в любую секунду. На этот раз она проплывает мимо, не заметив меня.

Мне нужно выбраться отсюда.

Неправильно. Сейчас тебе нужно расслабиться.

Ты все время говоришь мне расслабиться.

А ты все время паникуешь.

Не думаешь, что это разумная реакция на то, что здесь происходит?

Разумная? Нет, не разумная. Понятная - да. Логичная - конечно. Но разумная реакция - сохранять свою жизнь как можно дольше.

Это конец. Мои матери мертвы.

Ты этого не знаешь.

Сарк почти подтвердила.

Раздается грохот.

- Бля, - бормочет Безымянная.

Моя голова дергается, как у кролика, пытаясь понять, что случилось. Видимость медпункта для меня крайне ограничена, даже когда я прижимаюсь лицом к пластистали. Наверное, мне стоит отодвинуться, но я не отодвигаюсь. Я прижимаюсь вплотную, вижу, как от моего дыхания запотевает пластик.

Но я не вижу, что уронила Безымянная, или, ну... не знаю, в невесомости "уронила" не совсем подходит, - но я не вижу, обо что она ударилась пальцем или что ускользнуло у нее из рук. Я не вижу ни одной из безкожих. Должно быть, они переносят снаряжение в свой абордажный корабль.

Сарк не подтвердила, что Мередит мертва. Она подтвердила, что все учтены. Кроме тебя.

Значит, она мертва.

Или?

Или у нее какая-то раковая опухоль, и они взяли ее в свою команду. Но это пустые мечты.

Да ну? Ты сейчас вообще ничего не знаешь. Вот что разумно: выжить. Выжить любой ценой. Надо прятаться в ящике - прячься. Надо перерезать кому-то глотку - режь. Помнишь историю Кали про пилотессу с астероидного крекера? Встречу с безкожими пережить можно.

Эта история плохо кончилась.

Ты упускаешь суть.

Слышно шипение сервомеханизмов шлюза медпункта.

- Ладно, - говорит Кали, вечно бравый лидер всякой суеты. - Это все мелочи. Давайте двигать эти капсулы.

Я смотрю на иглу, все еще торчащую в моей ягодице. Заканчивай уже, - мысленно приказываю я. - Прекращай.

- Давай, хватайся за этот конец, - слышу я голос Безымянной.

Они обсуждают, как трудно передвигать эти штуки. Внезапно капсулу трясет. Я чуть не слетаю с иглы.

- Это что? - спрашивает Безымянная.

- Вспышка, - мрачно отвечает Кали. - Уже почти здесь. Шевелитесь, блядь.

Я сжимаю ягодицы. Почему это еще не кончилось? Этому вообще когда-нибудь будет конец?

- Сколько здесь этих анабиозных капсул? - слышу я голос Кегли - отдаленно.

Они явно вытаскивают одну отсюда.

- Шесть, - отвечает Безымянная.

- Обследование завершено, - сообщает приторный компьютерный голос.

Игла наконец выходит из моей ягодицы. Вместе с ней исчезает и чувство переполненного мочевого пузыря. Облегчение такое же, как когда наконец вздыхаешь корабельный воздух после десятичасовой тренировки в скафандре. Я отталкиваюсь от головного конца капсулы, чтобы снова свернуться калачиком в ногах.

Капсула сдвигается, и я ударяюсь головой о крышку. Боль пронзает голову, перед глазами пляшут белые молнии, но я прикусываю язык, чтобы не закричать. На всякий случай даже всхлипывать не стоит. Я тянусь рукой к вновь образовавшейся шишке на лбу. Боль снова пронзает меня.

Капсула все еще движется. Я понимаю: безкожие добрались до моей капсулы и, как грузчики, перемещают меня. Не дожидаясь указаний Фальшивой Ли Мин, я осторожно вытягиваю ногу, избегая любого толчка. Мне не нужен звук удара ботинка о стенку капсулы, предупреждающий врагов, и мне не нужна инерция от сильного толчка, швыряющая меня внутри капсулы как шарик для пинбола. Поэтому я осторожно прижимаю подошву ноги к стенке.

Другой рукой я упираюсь в противоположную стенку. Капсула все еще движется, но теперь я удерживаю себя в фиксированном положении внутри. Мне тесно, я вся согнулась, чувствую себя как в клетке. Костяшки пальцев побелели от напряжения, голова пульсирует от боли.

- Эй, погодите-ка, - это Кегли. - Это не та ли, которая глючила раньше?

Капсула наклоняется по диагонали, так что головной конец оказывается направлен к полу "Синего". Возможно, другая безкожая что-то проверяет.

- Да, кажется, та, - соглашается Безымянная.

- Может, оставим ее?

Наступает пауза. У меня перехватывает дыхание. Неужели мне впервые за день повезло? Мне все равно потом придется придумать, как выжить при вспышке без систем жизнеобеспечения, но эти проблемы потом. Может, я просто останусь в капсуле и пошлю сигнал бедствия. Но в данный момент мои чувства трепещут от восторга. Безымянная тут же разбивает мои надежды.

- Нет. Даже если она сломана, сгодится на запчасти.

Да еб твою мать!

Все нормально. Скорее всего, они засунут тебя куда-нибудь с остальной добычей. Когда эта капсула окажется в их грузовом отсеке, ты не будешь постоянно окружена безкожими. Тогда просто выскользнешь, спрячешься где-нибудь, а потом...

Заткнись, Фальшивая Ли Мин. Я не в настроении для твоего гребаного оптимизма.

К счастью, она замолкает. Мое положение отчаянное. Может, в этот момент лучше уйти на своих условиях?

Мой взгляд привлекает механизм, который выдвигал шприц для укола в ягодицу. Я тянусь свободной рукой и ковыряюсь в пневматическом устройстве. Интересно, если провести иглой по запястью, она разрежет его как бритва? Я могла бы просто истечь кровью. Говорят, это как заснуть в ванне. Звучит мирно. Было бы облегчением не находиться больше в этом гробу, просто... больше не быть.

Я вожусь с механизмом, но безрезультатно. Шприц заперт в механических недрах капсулы, вне моей досягаемости. Если я решу покончить с собой, то не этой иглой.

Я смотрю на Джинни. Есть ли у нее какая-то деталь - пружинка или острый край, - которую я могла бы использовать? Следует ли мне снять с нее панель и покопаться у нее внутри, чтобы узнать?

Мой светильник, кажется, смотрит на меня печально, хотя я знаю, что у нее нет лица. Я протягиваю руку и глажу ее. Если бы две безкожие не находились в сантиметрах от меня, и если бы я знала, что они не могут услышать меня сквозь стенки капсулы, я бы сказала ей: Нет-нет, девочка. Я бы так с тобой не поступила.

- Куда эту? - спрашивает Кегли, которая, судя по голосу, впереди.

- Поставь вон туда и на этот раз пристегни как следует.

Этот голос для меня новый.

Безымянная бормочет под нос - всякую ерунду про то, что не обязана выполнять такую черную работу. Кегли, а я заметила, что ее вообще мало что беспокоит, молчит. Я вижу, как поверх пластисталевого окошка появляется ремень, и капсулу закрепляют на месте. Она стоит так же устойчиво, как раньше в медпункте "Синего".

- Эта последняя, латальщица, - объявляет Безымянная.

Я слышала этот термин несколько раз раньше. Думаю, так они называют своего врача или хирурга - что-то в этом роде. Она буквально латает разлагающиеся, умирающие тела пиратов, вшивая в них новые органы и пересаживая кожу, чтобы продлить их жизни.

Здесь слышны и другие голоса - плач, стоны, тихие всхлипы. Пленники. Мне стыдно признаться, но через несколько мгновений звуки их страданий уходят на задний план, как музыка в ночном клубе.

- Ладно-ладно, - говорит латальщица. - О, и пусть кто-нибудь из вас сходит скажет Сарк, что она может приходить, читать свою маленькую речь новобранцам.

- А мы что, твои посыльные? - начинает Безымянная, но Кегли своим ворчанием затыкает ее.

Можешь расслабиться.

Перестань мне говорить расслабиться, Фальшивая Ли Мин.

Ну, хорошо, но я имею в виду... ты можешь расслабиться физически.

Я смотрю на руку, которая удерживает меня на месте. Моя рука дрожит, пальцы побелели от напряжения. Я отпускаю смертельную хватку, и по руке и ноге бегут мурашки.

Теперь я парю вместе с шариками собственной мочи и брызгами крови, выступившими, когда игла проткнула мою ягодицу. Что за бардак. Я не хочу умирать так - окруженная собственными выделениями, запертая в трубе.

Это хорошо, потому что ты не умрешь.

Кажется, я велела тебе заткнуться.

Тебе не приходило в голову, что если я заткнусь, ты по-настоящему сойдешь с ума?

Думаю, я и так достаточно безумна, слушая в голове голос давно потерянной подруги.

Нет, не достаточно. Есть уровни безумия, на которые ты еще не заглядывала. Вещи, о которых ты даже не позволила себе задуматься. Потому что у тебя есть барьер. И этот барьер - я.

У меня пульсирует голова. Мне не хочется спорить с Фальшивой Ли Мин. Наконец, оказавшись в наиболее близком к безопасности состоянии с момента пробуждения сегодня утром, я чувствую, как весь адреналин уходит из вен.

Я устала. Каждую секунду я боролась, сжималась, снова боролась и снова сжималась... сколько уже? Часы? Тревога и стресс сами по себе выматывают. Как ни странно, просто паря здесь, в этой капсуле, наконец-то в относительно сносном положении, я могла бы просто отключиться. Мои веки кажутся такими тяжелыми.

Только посмей. Даже не думай засыпать. Не с такой травмой головы. Ты уже никогда не проснешься. А я здесь, чтобы ты проснулась, так что не смей засыпать.

Это первый раз сегодня, когда я не послушалась Фальшивую Ли Мин. Даже когда она начинает громко петь солдатские марши без музыкального сопровождения, я отключаюсь. Но ненадолго. Меня будит болезненный вопль. Крики перемежаются звуком, который я теперь могу опознать как лазерный скальпель. Меня пугает, что я настолько привыкла к этим звукам ужаса и боли, прячась в капсуле.

- Нет-нет-нет, не надо! - кто-то, я предполагаю, член экипажа "Синего", визжит. - Как ты можешь?!

Латальщица напевает веселый мотивчик, полностью игнорируя все более отчаянные мольбы своей жертвы. Может, у латальщицы беруши или наушники, но я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что у нее просто нет совести и жалости.

Я поднимаюсь к верхней части капсулы - любопытство пересиливает страх. Сквозь окошко, мимо ремня, удерживающего мою капсулу, я вижу: комната наполняется кровью. Я видела кровь, парящую в невесомости, и совсем недавно, но сейчас все иначе на порядки. Если раньше я видела ведро крови, то сейчас - озеро.

Плавают огромные шарики размером с мою голову, собирая крошечные, с ноготь, шарики, как амеба, подхватывающая других микроорганизмов и поглощающая их. Эта кровь - тоже не свежая. Она сворачивается, и в некоторых случаях она уже даже не красная, а практически черная.

Впервые я сама начинаю разговор с Фальшивой Ли Мин.

Откуда все это? Я думала, они обескровливают тела и собирают кровь в мешки.

Так и есть. Но подумай. Обескровливание - последний шаг. Чтобы органы оставались свежими, лучше сохранять жертву живой, пока вырезаешь их из нее. Каждый раз немного крови прольется. А вообще, да, они собирают кровь. Это просто утечка.

Я зажимаю рот рукой и сдерживаю целый гейзер желчи. Последнее, что мне сейчас нужно, - это блевануть. Конечно, голос в голове прав. Они обескровливают своих жертв, но сегодня были десятки жертв. Если все вивисекции происходили в этой маленькой камере, то просто из-за количества случайно утекли галлоны и галлоны крови. Сколько же из этого латальщица намеренно перекачала от моих людей?

В шлюз тихо стучат. Очень тихо, как ребенок, который пришел к родителям за наказанием. Своим легким, женственным голосом Сарк произносит:

- Готова к приему, док?

- Заканчиваю, - отвечает латальщица.

- Я вижу. Приветствую, леди.

При низком заунывном плаче пленников слова Сарк сменяются каменным молчанием. Я страдаю здесь в одиночестве, но это ерунда, сущие мелочи. Меня, строго говоря, до сих пор не поймали. Я даже, возможно, еще выживу. Но моих друзей и коллег там, снаружи, терзают психологически - неизвестно зачем. Им пришлось смотреть, как хирург-живодер или, как пираты называют своего лекаря – латальщица - неряшливо расчленяет одну из наших. У меня была роскошная возможность избежать этого "удовольствия".

- Меня зовут Сарк. Это не мое имя, но, в общем, неважно. Вы знаете, кто мы. Вы знаете, что мы такое. Мы - безкожие. Бич галактики для здоровых. Но также ангелы милосердия для больных и умирающих. Ведь так, док?

- Как скажешь, босс, - отвечает латальщица, и ее слова звучат настолько безразлично, насколько это вообще возможно для человека.

- Это наша латальщица. Она делает потрясающую работу. О, но, полагаю, вы все были свидетелями этому все утро. Итак, вы видели, что мы делаем со здоровыми людьми. Они поступают с нами гораздо хуже, когда ловят нас. Так что мне не жаль. Но вы, девочки, вы не здоровы. Вы все умираете. Вы проверяли, да, док?

- Мне не нужно, босс, - отвечает латальщица.

- Да-да, - говорит Сарк, и это звучит совсем не как утешение и даже не как согласие. - Вы ведь чувствуете запах, да? Вот во что верит латальщица, девочки. Что она может учуять болезнь.

- Нос знает, - отвечает латальщица, и я представляю, как она касается своего носа, - и я еще ни разу не ошиблась.

- Конечно. Но ты перепроверила, на всякий случай, да?

- Угу, - отвечает латальщица. - Геморрагическая лихорадка, пара лейкозов. Вон у той - болезнь Гансена.

- Болезнь Гансена? Ты имеешь в виду проказу? - в голосе Сарк звучит удивление, это самое эмоциональное, что я от нее слышала.

- Точно, - подтверждает латальщица.

- Ты знала, что у тебя проказа, до того, как мы тебя проверили?

- Н-н-нет, - отвечает женщина, чей голос кажется мне смутно знакомым.

Она почти заикается от страха. Я ее не виню.

- Гребаная "ЭйджинКорп", - бормочет Сарк. - Они дерут три шкуры за клочок марли. Что ж, девочки, для безкожих медицина бесплатна.

- Лучше бы я сдохла, - отвечает кто-то.

Сарк не острит, не комментирует, не говорит: "Это можно устроить". Каждая шаблонная злодейская реплика, которую я когда-либо видела в голофильмах, прыгает мне в голову, но Сарк не из тех, кто старается блеснуть острым словцом.

Шипящий, трескучий звук, явно отличающийся от лазерного резака. Звук сопровождается после необычно долгой паузы нечеловеческим воплем.

Плазменная горелка.

Я уже догадалась об этом раньше, чем мой воображаемый друг успевает предположить. Сарк только что начала поливать одну из моих сослуживцев перегретым газом. Он обжигает ее так быстро, что ее нервным окончаниям требуется время, чтобы вообще понять, что происходит. Наконец она кричит. Затем раздается глухой удар. Думаю, ее обугленное тело ударилось о палубу.

- Вам не обязательно заканчивать так. Ни одной из вас. Для вас здесь есть дом. Семья. Я серьезно. Мы - сестры. Остальная вселенная может идти в пизду, но мы всегда будем друг у друга. "ЭйджинКорп"... плевать на вас. Вы для них просто цифры, источник дешевой рабочей силы и толстых младенцев для следующего поколения дешевой рабочей силы. С нами вы, возможно, проживете недолго. В конце концов, мы все умираем. Но оставшееся время вы проведете как люди, а не коровы на доходной ферме.

Пауза. Я остаюсь в тишине, и мне почти не на что смотреть, кроме пузырьков сворачивающейся крови, как в лавовой лампе, проплывающих мимо моего лица. Думаю, для выживших наступил момент самокопания.

Честно говоря, я понятия не имею, что бы я делала перед таким выбором. Жить - значит стать чем-то ненавистным, монстром, который бороздит торговые пути, как акула, и причинять боль людям - жестоко, бесчеловечно - чтобы выжить. Но это своего рода свобода. Может, Сарк права. Может, это большая свобода, чем у нас когда-либо будет, пока мы зависим от корпорации.

- Я... можно задать вопрос?

Мое сердце перестает биться, уши превращаются в локаторы. Мама Мередит? Я уже потеряла надежду. Я была уверена, что она мертва, что ее тело замерзло и дрейфует в космосе. Мои щеки горят от прилива крови, когда я понимаю, что не думала о ней с тех пор, как узнала, что я - единственный член экипажа, которого еще не поймали.

- Что такое? - спрашивает Сарк, ее голос прохладный, неуверенный.

Мередит делает паузу.

- У меня была... есть дочь. Вы ее убили?

- Ее здесь нет?

- Нет.

- Тогда убили, конечно. Если только... ей семнадцать?

- Да!

Радость в голосе мамы Мередит ощутима.

- Ага, тогда она та, что сбежала. Не могли же мы тратить время на ее поиски. Но ее теперь нет, мамаша. Мы отдали ее вспышке.

- Нет! - взвизгиваю я и со всей силы бью кулаками по крышке капсулы.

Моя рука мгновенно зажимает рот. Все это. Все, через что я прошла сегодня. И я все испортила.

Что мне теперь делать?

Фальшивая Ли Мин не отвечает.

Какой план? Есть ли выход?

Никакого ответа.

Ли Мин?

Голос в голове исчез. Она бросила меня. Теперь, когда выживание больше не вариант, в этом особом сорте безумия нет смысла. Я чувствую, что меня бросила подруга, но разве это не безумие - оплакивать голос в своей голове?

Крепежный ремень на капсуле ослабевает. Слышны пискливые сигналы со знакомой панели управления. Я напрягаю мышцы, готовая наброситься на любого, кто появится. Крышка капсулы открывается с пневматическим шипением. Безымянная стоит здесь, ее пальцы на панели, плазменная горелка нацелена на меня. Кали и Кегли кладут по руке мне на плечи. Я не осознавала, что все трое все еще в комнате.

Я пытаюсь сопротивляться, но бессмысленно. У меня почти нет опыта передвижения в невесомости, а для этих женщин это вторая натура. Они вытаскивают меня из капсулы и доставляют в комнату, где работала латальщица, - я вижу, что это скорее грузовой отсек, чем медпункт. Они, кажется, раздумывают, что делать с Джинни, но, видя, что это всего лишь светильник, оставляют ее мне.

Мама Мередит плачет. Она и еще четверо пленников стоят в шеренге, пристегнутые к полу, как ящики, грузовыми ремнями на плечах. Думаю, довольно умный способ удерживать пленных в невесомости.

Сарк сияет. Улыбка кажется совершенно неправильной на ее обычно мрачном подростковом лице, но вот она. Кому-то больно, поэтому, конечно, она наслаждается.

- А вот и она. Что я вам говорила, сестры? Оставьте мать в живых - дочь явится сама.

- Вот почему ты главная, Сарк, - говорит Безымянная, но Сарк игнорирует ее.

Похоже, все стараются ее игнорировать.

- Фу, - говорит Кали, прижимая предплечье к носу и рту. - Ну и бардак. Ты что, обоссалась тут?

Мои глаза прикованы к маме Мередит. Мне хочется перепрыгнуть через всю комнату и обнять ее, но три головореза крепко держат меня.

Я оглядываю остальных пленников. Я узнаю одну из поваров, с которой работала раньше в камбузе. Остальные четверо - знакомые лица, как все сослуживцы в конце концов становятся знакомыми лицами, но я могу припомнить имена только двоих или троих, и сейчас это не главное для моего мозга.

Я видела всех остальных, что находятся в этой комнате, раньше, но сейчас впервые хорошо могу разглядеть латальщицу и Сарк. Латальщица выглядит как пожилая женщина - гораздо старше, чем, как я представляла, вообще живут безкожие. Ей, наверное, под пятьдесят. Огромный кусок ее правой щеки отсутствует, но в остальном она выглядит нормальной, даже какой-то почтенной матроной - если это слово применимо к такому исчадию.

Сарк же выглядит именно так, как я себе представляла по ее голосу. Она - маленький, хрупкий призрак, которая, вероятно, была худой даже до того, как началась смертельная болезнь, уничтожающая ее тело. Ее длинные волосы свисали бы на лицо, если бы мы не были в невесомости. Ее глаза - фиолетовые и полные меланхолии, гнева и злобы. Огромные куски ее рук просто отсутствуют - мышечной ткани нет прямо до кости.

Та плоть, что осталась на ее теле, тоже не избежала увечий. Ожоговые рубцы покрывают сохранившуюся кожу. Выглядит так, будто кто-то приложил раскаленное железо к этой хрупкой девчонке. Я снова недоумеваю, почему кто-либо, не говоря уже о такой физически доминирующей женщине, как Кали, называет это маленькое существо своим капитаном.

Сарк протягивает раскрытую ладонь. Кали подплывает и кладет в нее несколько меченых жетонов. Думаю, безкожие используют эти штуки как кредиты, учитывая, что никакие банки или финансовые учреждения не будут иметь с ними дела - по крайней мере открыто. Сарк подносит горсть монет к уху и трясет их, хотя в невесомости они не звенят.

- Кажется, здесь маловато.

Кегли и Безымянная по очереди кладут монеты в руку Сарк, а у меня в голове стоит образ мафиози, целующих перстень своего босса. Сарк кладет деньги в карман комбинезона и застегивает его, чтобы монеты не уплыли. Думаю, они, должно быть, держали пари на то, поймают меня или нет. Либо же просто отдают долг Сарк за то, что она справилась с тем, что им оказалось не под силу.

- На что уставилась?

Сарк обращается ко мне. Я скорее удивлена, чем испугана - или охвачена любой другой эмоцией, которую в такой ситуации полагалось бы испытывать.

- Э-э...

- Ты о моих ожогах думаешь, да?

По правде говоря, мысли об этом были у меня где-то на последнем месте. Но люди у власти имеют привычку произносить те речи, которые хотят произнести. Скорее всего, это заготовленный рассказ, чтобы произвести на меня впечатление, - о каком-то эпическом сражении, в котором она однажды участвовала, как будто кто-то в этой комнате может быть хоть немного более запуган капитаном безкожих. Но, может, хоть так я пойму, как она вообще оказалась здесь главной - другого шанса все равно не представится.

- Да, - соглашаюсь я, хотя мои глаза на самом деле все время скользят к моей матери.

- Я выросла на Тафра-Нэлл. Это, кстати, не так уж далеко отсюда. Сельскохозяйственная колония. Особо похвастаться нечем. Глушь еще та. Я помню, как ходила в школу. Хотя какая там школа - даже здания толком не было. Но мои старшие одноклассники периодически приходили с тряпками, пропитанными керосином, обернутыми вокруг свежих ран. Да, керосин. Понятия не имею, что это должно было дать. Но раны были - жуткие ожоги. Иногда одноклассники пропадали на недели. Оказалось, местные старейшины верили, что раскаленные железные прутья лечат желтуху. Так что, когда такие дети, как я, болели, их клеймили. Это, конечно, не давало никакого лечебного эффекта. Но меня клеймили снова, и снова, и снова, и снова. Вот почему я так выгляжу.

- Ладно, - говорю я, не уверенная, какой ответ она ждет.

- Она говорит "ладно", - хмыкает и качает головой Сарк. - Что ж, охота на призраков окончена. Наш рекорд остается в силе, сестры. Никто не сбежал. Никаких выживших.

- Впечатляющий рекорд, - говорю я.

Мне хочется плюнуть, но я догадываюсь, что в невесомости этот жест полностью теряет смысл.

- Впечатляющий, - кивает Сарк, словно не замечая моего сарказма. - Очень впечатляющий. Но для этого потребовалась небольшая ложь. Понимаешь, твоя мать не больна. А значит, она никогда не сможет стать одной из нас. И значит, она годится только для одного.

Сарк щелкает пальцами. Мама Мередит дико озирается. Латальщица лениво подплывает к ней сзади и откидывает ее голову назад за волосы. Я пытаюсь броситься на помощь, но Кегли и Безымянная крепко держат меня.

Устройством, напоминающим маленькую ложку для мороженого, латальщица по очереди выдавливает оба глаза мамы Мередит, а затем аккуратно перерезает зрительный нерв как можно глубже. Лазерным скальпелем, который подает Безымянная, она виртуозно срезает длинные полосы кожи со спины и груди, аккуратно укладывая их в специальные контейнеры для будущих пересадок.

Я не знаю, что я говорю или делаю, пока я это вижу. Словно меня здесь нет, словно моя душа парит вне тела. Я каким-то образом вижу это, но меня нет в комнате. Насколько я понимаю, это бормочущее тело, которое смотрит, как прямо перед ним потрошат ее мать, - это даже не я.

Длинным острым лезвием латальщица делает идеальный разрез от горла матери до паха. Она засовывает руку внутрь и, ломая, разводит в стороны ребра, словно открывает обложку тяжелой книги.

Наружу выходят легкие, сердце и кишки, за ними - почки, печень и другие куски, которые я даже не могу опознать; каждый орган сразу же отправляется в миниатюрную криокапсулу. Последний шаг - ввести иглу в сонную артерию и выкачать остатки крови из выпотрошенной оболочки, которая сегодня утром была моей матерью. На самом деле всего несколько минут назад. Весь процесс, хотя мне он показался продолжительностью в геологическую эпоху, в реальности уложился в полчаса, а скорее - и того меньше.

Латальщица оставляет тело парить в воздухе. Кали добросовестно хватает его и заталкивает в ближайший шлюз для отходов. Мою мать выбросят в открытый космос, где она присоединится к любви всей своей жизни и ко всем остальным, кого она когда-либо знала, - за исключением пятерых человек.

- Так, - говорит Сарк, поворачиваясь к оставшимся четверым пленникам. - Время решать.

Кали отпускает их по одному. Первая подплывает прямо к шлюзу, куда только что отправили маму Мередит. Безкожим даже не нужно ее принуждать. Она сама выбрасывает себя наружу - вместе со всеми бесполезными, поврежденными органами. Следующая женщина подплывает к Сарк. Та целует ее в щеку, шепчет на ухо что-то, чего я не слышу, а потом прижимается лбом к ее лбу. Количество безкожих увеличилось на одну.

То же самое с двумя другими. Разделились ровно пополам. Одна умирает, другая прижимается лбом ко лбу Сарк. Теперь на "Синем Ките" не осталось ни одной живой души, кроме двух новообращенных безкожих. И меня, конечно. Сарк, кажется, это тоже приходит в голову - она поворачивается и смотрит на меня.

- А что же нам сделать с тобой, моя маленькая смутьянка?

- Вивисекция - это слишком хорошо для нее, Сарк, - говорит Безымянная, вечная подлиза. - После того, как она нас так провела. И только твое своевременное вмешательство спасло нас от испорченного рекорда. Почему бы не устроить с ней очередную вечеринку с килеванием, как с той ублюдочной капитаншей астероидного крекера?

Сарк едва заметно качает головой.

- Я не люблю повторяться.

- Прошу прощения, капитан. - редкое явление, латальщица подает голос.

Все взгляды обращаются к вивисекторше. Она была тихой, молчаливой, в значительной степени неразговорчивой до сих пор. Сарк жестом велит ей продолжать, но вместо того, чтобы сказать что-то еще, латальщица подплывает над нашими головами, танцуя среди кровавых шариков. Я вздрагиваю, когда она оказывается у меня за плечом и обнюхивает мои волосы.

- Эта вся усыпана раком.

- Латальщица, я устала слышать про твой нюх, - рычит Сарк, скрежеща зубами.

- Нет, это неправда! - говорю я. - Я совершенно здорова.

- Да? - спрашивает Кали с усмешкой. - Часто проходила ежегодные медосмотры на этом корпоративном корабле? Твои матери были очень богаты?

У меня падает сердце. Она права. Мое самое близкое знакомство с медпунктом случилось в детстве - тогда я едва не отдала концы. Но, погодите. Я указываю на криогенную капсулу, которая была моим спасителем и гробницей почти весь сегодняшний день.

- Эта штука недавно делала мне сканирование. Оно покажет, что со мной все в порядке.

- Правда? - спрашивает Безымянная, отпуская меня в руки Кали. Безкожая поворачивается и начинает нажимать кнопки, но быстро понимает, что не справляется. Вскинув руки, она говорит: - Док, ты знаешь, как это сделать?

Латальщица несколькими нажатиями клавиш выводит запись моего сканирования.

- Не хочу злорадствовать фразой "я же говорила", - начинает она.

- Нет, хочешь, - говорит Сарк, подплывая к капсуле. Она пробегает глазами показания. - Четвертая стадия. Метастазы в лимфоузлах... да где их только нет. Черт, девочка, тебе повезет, если осталось хоть полгода. Не хочется этого делать, после того как ты так лихо от нас бегала, но, думаю, мы должны предложить тебе место у нас. Или мы всегда можем вернуться к пыткам. Мне, честно говоря, больше нравится этот вариант. А тебе? Такая упрямая корпоративная выскочка, как ты? Никогда не подчинится поганым пиратам, так ведь?

Я молчу, сжимая губы. Оглядываюсь по сторонам, по очереди заглядывая в глаза каждой женщине.

Кали - предводительница маленькой группы, чьи амбиции так ограниченны. Безымянная, которую не любят даже свои, которую заставляют выполнять самую черную работу. Кегли - не самая умная, но ее это, кажется, не беспокоит. Латальщица - женщина, напрочь лишенная совести и сочувствия, да к тому же почти безмолвная. И, конечно, Сарк - восемнадцатилетняя жертва жестокого обращения, а теперь – невероятно - капитан банды кровожадных пиратов.

Они изгои. Но они, в каком-то смысле, заботятся друг о друге. Я могла бы стать частью этого. У меня могла бы быть здесь жизнь, какой бы короткой она ни была. Я даже знаю двух человек из команды. Мы могли бы вспоминать старые времена на "Синем". Или, может, тут нельзя говорить о прошлой жизни.

- Ладно, - говорю я.

Пятеро переглядываются.

- Ладно - что? - спрашивает Сарк.

- Ладно, я буду безкожей. Если вы меня примете.

Сарк глубоко, долго вздыхает.

- Я никогда не отказывала больной женщине. Может, из тебя действительно будет толк, учитывая, как долго ты пряталась от этих троих.

Она раскрывает объятия. Кегли и Кали неохотно отпускают меня. Я делаю шаг - неуверенно, как новорожденный теленок. Они смеются, когда я вынуждена добраться до пола, чтобы оттолкнуться и поплыть к Сарк. В ее объятиях я чувствую вкус ее дыхания. Оно пахнет луком и чесноком.

- Добро пожаловать, сестра, - говорит она.

Теперь наконец я знаю, что она сказала двум другим новым безкожим. Я придвигаюсь ближе.

- Отправляйся в Aд, - шепчу я ей на ухо.

Я отщелкиваю пластину с ничего не подозревающей Джинни и со всей силы втыкаю ее в ухо Сарк. Быстро убираю руки от пиратского капитана, когда ее бьет током - разряд, должно быть, расходует всю энергию батареи Джинни. Мой верный светильник обиженно пищит, затем замолкает, навеки обесточенная.

Я надеялась, что Сарк превратится в обугленный труп, как та женщина, которую она сожгла плазменной горелкой. Но смерть Сарк оказалась гораздо опрятнее. На удивление - почти безмятежной. Даже приятной. В смерти ее лицо, которое каждый раз, когда я его видела, было искажено болью, расслабилось. Она выглядит довольной. Я бы хотела, чтобы ей досталась участь куда хуже, но, с другой стороны, сегодня я не хочу причинять больше страданий.

Я поворачиваюсь к остальным, готовая услышать приговор за содеянное. Что они могут со мной сделать? Заставят провести остаток жизни под килем? Вырежут все органы и выбросят их? Я уверена, они найдут способ заставить меня страдать, но это будет ничто по сравнению с часами абсолютного ужаса, которые я вынесла сегодня. В каком-то смысле наконец-то знать свою судьбу - уже облегчение.

Но я ошибаюсь даже в этом.

- Ну, - говорит Кали спустя какое-то время. - Сарк теперь мертва.

- Она мне все равно никогда не нравилась, - говорит Безымянная, морщась с болезненным выражением, словно откусила лимон.

Остальные трое закатывают глаза. Кали поворачивается ко мне.

- Ну, пацанка, традиция такая: ее работа - твоя, если хочешь.

- Я... что?

Кегли пожимает плечами.

- Убей капитана - стань капитаном. Так и Сарк получила эту должность. Она была грязной сучкой. Предыдущая капитан ни за что не проиграла бы в честном бою. Но Сарк натянула ей полиэтиленовый пакет на голову посреди ночи. Жестокая смерть.

- И это вы называете семьей? Сестринством?

- Нет, это не сестринство, это командование. Все становится грязным, когда вмешивается власть, - cтранно слышать отвращение к политике от латальщицы - той, которая только что на моих глазах заживо распотрошила мою собственную мать.

- Ты не обязана брать эту должность, - объясняет Кали. - Если хочешь просто быть одной из нас, тогда, думаю, я следующая в очереди. Я могу взять командование на себя. Но решать тебе... - oна моргает. - Прости, как тебя зовут?

- Ния, - отвечаю я.

Моя признательность Мауро Сарачино и всей команде "Dunwich Edizioni" за то, что они изначально предложили эту безумную затею. А также Мэтту Уортингтону, Кэрол Тиетсворт и всем замечательным людям из "Sinister Grin Press" за выпуск английского издания, с особым упоминанием Мэтта Дэвиса за поистине захватывающую дух (ха!) обложку.

За их заметки и вклад благодарю Нию Айрленд - одного из моих самых горячих сторонников и тезку главной героини, а также легендарного Кенни Хьюза.

Без неустанной поддержки Брайана Кина я ни секунды не сомневаюсь, что "Гематофаги" никогда не породили бы (ха!) это продолжение. И наконец, за то, что всегда готовы выслушать и поддержать, спасибо Стиви Копас, Мэри Фан, Элизабет Корриган, Уайли Э. Янгу и, прежде всего, моей любимой девушке Эми Лоуэр.