Солнце светило просто с невыносимой силой, жарко, откровенно заявляя о том, что стоит конец мая. Весна, наконец, вступила в свои права, прогнав навязчивые холода. На часах было лишь восемь тридцать, когда я шла на работу в родной, хоть и надоевший до оскомины офис, и моя спина от солнечных лучей просто горела. Цвели вишни и яблони, настраивая меня на лиричный лад. Я сладко жмурилась и мечтала о море. О даче, если принять во внимание мои финансы, и шашлыках. Чтоб пахло жареным мясом, и тонко звенели комары, и пиво потело в бутылке. Эх. Мечты мечтами, а ноги сами несли по привычному для меня маршруту, и вскоре я уже входила в офис.

Был обычный рабочий день. Я привычно поздоровалась с сослуживцами, расцеловалась с Любкой, не коснувшись щек. Любка — моя штатная подружка. До этого я дружила с Верой, и целовалась тоже с ней. Но та, как оказалось не прочь посплетничать, это я и сама не прочь, но меру надо знать. И на последнем корпоративе была застукана с Игорьком, а это и вовсе удар ниже пояса. Игорь, глава отдела, мечта всех наших девиц. Теперь Верка персона нон — грата, впрочем, вряд ли надолго.

— Как настроение? — спросила Любка, заваривая чай. До прихода основного начальства, а оно не торопилось, мы особо не напрягались.

— Не хочу работать, хочу на море, — привычно пожаловалась я, протянула ей свою кружку, и достала из стола плитку шоколада.

Словом, все шло своим чередом. Я перебирала бумажки и щелкала клавиатурой, усиленно изображая трудовую деятельность. Сама косилась в окно. Любка занималась тем же, но вместо окна смотрела на часы. Но даже до обеда было невыносимо далеко.

Я не помню того момента, когда солнце, вместо того чтобы привычно радовать, начало на меня давить. Не навязчиво, но осязаемо. А может и не солнце, точно я определиться не могу, мои воспоминания о том времени совсем сумбурны. В ушах моих зазвенело, а голова стала кружиться. Особа я на редкость здоровая, ни разу в жизни в обморок не падавшая, и такое состояние для меня было диким и пугающим. Я стала дышать медленнее и глубже, стараясь унять непонятно откуда взявшуюся панику. Склонилась над столом, облокотившись об него, и уткнувшись лбом в ладони.

— Надь, у тебя все нормально? — встревоженно спросила Люба. Я махнула ей рукой, успокаивая, и она вновь опустилась на стул. А по листу бумаги со сметой, который передо мной лежал, расплылась красная капля.

Я растерянно поднесла пальцы к носу, и поймала ими следующую. Это и вовсе что-то невообразимое, у меня насморк случается не чаще чем раз в пятилетку. Я прижала салфетку к носу и встала. Стены давили невыносимо, сердце билось где-то в горле, меня душила паника.

— Надя ты куда? — бросилась за мной подруга. Я отчаянно замотала головой и побежала к выходу из кабинета. Сослуживцы смотрели на меня удивленно. — У нас сегодня генеральный, ты забыла? Без премии хочешь остаться? Да что случилось?

Она поймала меня за полу пиджака и остановила. Я, все сильнее паникуя, дернулась и побежала.

— Подожди, я не могу тебя одну отпустить в таком состоянии!

Любка схватила наши сумки и побежала за мной следом. У меня не хватило терпения дожидаться лифта, и я понеслась вниз, перепрыгивая через три ступеньки. На улице замерла, не зная, куда бежать дальше. Устремилась к скверу, который был через дорогу. Подоспевшая Люба усадила меня лавку, и, достав салфетки, принялась торопливо стирать кровь с моего лица.

— Да что такое с тобой? — удивленно спрашивала она, не дожидаясь ответа, вновь и вновь всплескивала руками. — Может в больницу, Надь?

Я сама не могла сказать, что происходит, и чего я хочу. Единственное, что я понимала, так это то, что никакие силы не сдвинут меня с места, я была перепугана вусмерть. Любка достала сигарету и прикурила, глубоко затянувшись. Предложила мне, но я отказалась. И именно в этот момент земля содрогнулась. Сильно, отнюдь не шуточно. Люба схватила меня за руку, а железная лавка под нами, все еще заметно вибрировала.

— Что... что происходит? — испуганно выдохнула она. Из ближайших зданий, и нашего офиса тоже выбегали люди.

И тут грохнуло второй раз, лавка взбрыкнула и сбросила нас на землю, по асфальту зазмеилась трещина, а по нашей офисной высотке она побежала прямо по фасадной стене.

— Господи, — прошептала я, не в силах подняться с колен. — Я не знаю, что происходит, Люб, и я не знаю что делать.

Земля дрожала без остановки, налетели тучи и страшный ветер, и все это в считанные минуты. Очередной мощный толчок застал нас на земле, откуда мы боялись подняться. Раздался грохот, и здание напротив просто рассыпалось. Ветер взметнул кучу пыли и бросил нам в лицо. Воздух наполнился криками отчаяния. Люба дернула меня за рукав, призывая обернуться. Я посмотрела и закричала. На наших глазах здание офиса, в который я ходила каждый будний день много лет подряд, дрожало и складывалось, клонясь прямо в нашу сторону. Люба кричала и тянула меня прочь, но у меня словно ноги к земле приросли. Раздался смачный шлепок, и на асфальт, буквально в двух метрах от меня упал человек. Тело его вывернулось в немыслимой позе, голова треснула, расплескав содержимое. Вокруг него расползалась темная лужа крови. Я содрогнулась в приступе рвоты. Затем словно, наконец, опомнилась, вскочила и побежала. Люба бежала рядом со мной. Однако, когда наш офис, протяжно выдохнув, напоследок осел, мы остановились и обернулись.

— Ты видела, да? — невнятно бормотала Любка, и я еле могла разобрать ее слова в какофонии грохота, криков и завываний ветра. — Это был Игорек. Игорь упал и прямо... Ты видела, да?

Она зарыдала, размазывая по пыльному лицу слезы. Отовсюду бежали люди, непонятно куда, кошмар творился всюду. Нас толкали, и я дважды упала.

— Надо идти туда, где нет высоких зданий, и меньше людей! — крикнула я и потянула ее в сторону. И мы побежали, вперед, держась за руки и стараясь не затеряться в обезумевшей толпе. Ветер стал сильнее, гнул деревья, нес мусор и пыль, которые не жалея бросал в лицо. Грохотало все, но в какой-то момент я поняла, что над нами гроза. Сверкали очень яркие и длинные молнии — одна из них прямо на наших глазах ударила в дерево, оставив от него лишь обугленный остов.

Ветер начал сбивать с ног. Люба что-то кричала, но я ее не слышала. Мы находились в центральном парке. Бороться со стихией не было никаких сил, последние метры мы уже ползли на четвереньках, боясь, что в любую секунду ветер подхватит и унесет нас в эту черную мглу, озаряемую вспышками, которая еще недавно была небом. Уже ничего и никого не было видно, когда я наткнулась на препятствие и сообразила, что это — фонтан. Он был пуст, вода кинула его через трещину приличных размеров. Я полезла в него и Люба вслед за мной. Фонтан был достаточно глубок, и мы, прижавшись к холодному мокрому камню, почувствовали себя относительно защищенными от вездесущего ветра.

— Все будет хорошо, — сказала Люба мне на ухо. — Мы сейчас здесь полежим, а потом все закончится и нас спасут. Все будет хорошо.

Землю сотряс очередной толчок, бетон под нами вздрогнул, я отлетела в сторону, больно ударившись спиной о стенку фонтана. Воздух выбило у меня из груди, я не могла отдышаться. Любка встала на четвереньки, и вновь поползла ко мне, благоразумно решив, что вдвоем не так страшно. Земля подрагивала. Внезапно взвыл ветер, раздался грохот, а мне в лицо брызнуло что-то горячее и соленое. Я не сразу поняла. Вытерла лицо ладонями и посмотрела на подругу. Она умерла. Ее грудь была полностью пробита рукой памятника Пушкину. Он упал на фонтан сверху, а его рука убила Любу. Лицо подруги было обращено ко мне, глаза быстро подергивались мутью. На губах лопнул пузырек крови. И все. Я осталась одна.

Дальнейшее я помню смутно. Ветер выл, земля сотрясалась. Я вжималась в бортик бассейна, стараясь не смотреть на Любу. Не знала, сколько прошло времени: мне казалось, что вечность. Я перестала воспринимать действительность. Не было сил даже бояться. Земля вдруг начала проседать, мой фонтан накренился, и памятник, освободив Любу поехал дальше, чиркнув своей рукой в сантиметре от моей головы. То, что начиналось как медленное скольжение, внезапно завершилось мощным рывком, я полетела вперед, и ударившись головой, наконец, потеряла сознание.

Очнулась я в полной темноте. Меня придавило тело Любы. Оттолкнув его от себя, я попыталась хотя бы сесть. Голова уперлась в бетон. Ощупав его, поняла, что меня накрыло чашей фонтана, чудом не раздавив. Подо мной была холодная, жидкая грязь — сверху тонны бетона. Я испуганно заскулила. Пыталась рыть землю руками, но не успевала откидывать ее в сторону, как ямка вновь наполнялась грязью. Обломав себе все ногти, но, даже не нащупав края бортика, я сдалась и заплакала. Сидела и ревела, и молилась всем богам сразу. Закрадывалась страшная мысль, что вот она, пришла смерть. В грязи, темноте, рядом с мертвой Любкой. Умирать не хотелось, страшно было даже думать об этом, но мысли крутились только вокруг смерти. Такой близкой и реальной как никогда. Обессилев от слез, я незаметно для себя уснула.

Проснулась от холода. Грязи стало явно больше, она облепила меня всю. Еще немного и я захлебнулась бы во сне. Наверно, так умереть было бы проще, чем медленно: от голода и удушья. Я принялась копать снова. И тут меня осенило. Я вспомнила, что борт фонтана в одном месте украсила огромная трещина. Видимо от удара молнией, или землетрясения. От падения она могла увеличиться. Я поползла по кругу, ведя пальцами по стенке, и наконец, мне повезло. Рука провалилась в темноту. Размеры трещины пролезть позволяли, я начала судорожно откидывать грязь. Наконец решив, что пора, я порвав одежду и ободрав бока полезла в образовавшуюся щель. Мне очень повезло. Перевернутый фонтан, с торчащими из днища обломками труб, уже почти полностью погрузился в жижу, которая была везде. С неба лила вода, то сильнее, то медленнее. Я подняла голову и огляделась. И ахнула. Я находилась почти на самом дне огромной впадины, бог знает, откуда взявшейся в центре города. Вокруг меня в грязи лежали стволы деревьев, перевернутые машины, горы кирпича и бетонных плит. Ни одного целого здания вдоль горизонта, который для меня ограничивался краем огромной впадины, я не видела. Пока я с ужасом оглядывала этот кошмарный пейзаж, дождь полил в полную силу, просто стеной. Через несколько метров я уже ничего не видела.

— Прости, Люб, — пробормотала я. — Надя умрет последней.

И поползла наверх. Идти было просто невозможно. Вода текла сверху. Вниз по склонам струилась грязь, ручьями и потоками. Иногда такой силы, что они сносили с ног, и отбрасывали на несколько метров вниз. Ноги то и дело проваливались в трещины и дыры. Приходилось обходить огромные холмы из разрушенных зданий. Порой я слышала оттуда стоны и крики, но спасти кого-то из них было для меня не реально. Я не видела дальше своего носа, у меня не было сил, мои руки и ноги были изранены. И глотая слезы, ползла мимо.

Грязь чавкала, и не хотела выпускать моих рук и ног. Дождь не давал даже поднять головы. Ползла вслепую, и не заметив ямы на своем пути, провалилась в нее. К счастью, по сравнению с провалом она была неглубокой, всего пару метров. Возможно, она была глубже, но ее дно устилало крошево из бетона и кирпичей, а из этого хлама торчала бампером кверху машина. Дно уже было затоплено. Я примерилась — вполне могу покинуть яму, если залезу на капот машины. Осторожно, ступая почти по пояс в воде, приблизилась к машине, один раз провалившись в воду с головой. Стараясь не заглядывать в машину — в ней были пассажиры, я ухватилась за дверь, и подтянулась наверх. Лобовое стекло отсутствовало, а за рулем была женщина. И, похоже, что она была мертва. Я уже карабкалась на капот, когда мокрое железо выскользнуло из моих пальцев, и я упала вниз, прямо в салон машины. Автомобиль покачнулся. Я на мгновение испугалась, что он опрокинется в воду, но застрял он крепко. Я забарахталась на переднем сиденье, пытаясь выбраться, хотя бы выпрямиться, и ногой задела женщину. Холодные руки сомкнулись на моей лодыжке, и я закричала, хотя последние часы должны были уже приучить принимать от судьбы все, что ей будет угодно. В голове заметались дикие мысли, о том, что конец света уже наступил, а теперь появились и зомби.

Я осторожно вытянула свою ногу из ослабших пальцев, а женщина открыла глаза и зашептала:

— Машина тонет. Кажется, у меня сломаны ребра, а ноги... я ног не чувствую.

— Я не могу вам помочь, — в отчаянии прошептала я. Наши голоса были еле слышны за шумом безостановочно льющего дождя, который застилал глаза, затекал в рот даря вкус гари и пыли, стоило лишь его открыть.

— Не надо. Возьмите ребенка, заклинаю. Он плакал, долго плакал. Потом уснул. Надеюсь, уснул, я не могу этого проверить, я умираю.

— Не говорите так, вас обязательно спасут!

— Неизвестно, будет ли помощь. Я думаю это конец света. Столько им пугали, и никто по-настоящему в него не верил. Заберите моего мальчика. Ему почти два годика, его Мишкой зовут. Умоляю!

Я наклонилась и посмотрела вниз. На заднем сиденье спал ребенок, пристегнутый к детскому креслицу. Он был жив, я видела, как трепетали его ресницы, а губки обиженно изгибались даже во сне. Наверное, ему снится тоже, что и в реальности: бесконечно льющаяся вода и промозглый холод. Багажник машины уже полностью утонул в грязи, самое большее час, и она накроет ребенка. Мое сердце сжалось: если оставлю его здесь — никогда себе этого не прощу.

Я проскользнула между кресел и опустилась на заднее сиденье, такое же мокрое, как и все вокруг. Благодаря переднему сиденью, которое нависало сверху, напрямую на малыша вода не текла, но он все равно был мокрым. Непослушными, израненными пальцами я отстегнула пряжку ремня безопасности. Ребенок, похоже, настолько устал от продолжительного плача, что на мои манипуляции никак не отреагировал. Я ума не могла приложить, как буду тащить его наверх, ведь руки мне будут нужны для того, чтобы карабкаться, когда прямо перед своим лицом, между сиденьями увидела синюю тряпку. Потянув ее на себя, я поняла, что это рюкзак «кенгуру». Вот только не знала, как им пользоваться. В тусклом свете разглядывая крепления рюкзака и почти впав в отчаяние, я все-таки постигла эту науку. Засунула в нее слабо хнычущего ребенка и надела рюкзак себе за спину. Вроде держался крепко. Влезла на переднее сиденье.

— Я взяла вашего сына, — сказала, коснувшись женщины, но теперь она уже точно была мертва. Я вздрогнула и отдернула руку.

Капот машины был таким же мокрым, я скользила по холодному железу и не могла влезть. Когда я, наконец, выбралась, то совсем обессилела. Дождь не прекращался, я боялась, что такими темпами всю гигантскую впадину просто затопит вместе с нами. И поэтому шла, падала и ползла. Воды становилось все больше, и я брела в ней по колено. Наверх поднялась только через несколько часов. Ребенок все это время молчал. Я очень боялась, что он мертв. Дождь стал идти медленнее, и тогда я смогла оглядеться. Пологая впадина была огромной, вниз провалилось не менее трети города. И в ней была вода, очень много воды. Сам город... от него почти ничего не осталось. Я не видела ни одного целого здания. От каких-то возвышались одни стены, от других остались лишь горы обломков. Ни одного столба, ни одного дерева. Асфальт прямо передо мной пересекала трещина пару метров шириной, и несколько — глубиной. Я хотела разглядеть ее дно, но не сумела. Не знала день сейчас или ночь — все время, что я поднималась из впадины, небо было темно-серого цвета.

Я обошла трещину и осторожно ступая, пошла вперед. Мимо разрушенных домов и мертвых людей, мимо трещин в земле. Некоторые люди были живы, многие ранены. Я подошла к женщине, которая внешне выглядела здоровой, но она, посмотрев на меня бессмысленным взором, перебирала грязными пальцами бахрому своей юбки и на мои вопросы не реагировала. Я сдалась. Дождь снова полил в полную силу, а я бродила, спотыкаясь и падая, не в силах найти себе укрытие. Заходить в полуразрушенные здания боялась: вдруг снова землетрясение? Наконец, натолкнувшись на легковушку, у которой было разбито лишь одно боковое переднее окно, я залезла в машину на заднее сиденье.

А после этого вытащила мальчика из рюкзака. Он посмотрел на меня мутным взглядом и вновь закрыл глаза. Я сняла с него мокрую одежду и повесила на спинки, а ребенка завернула в чехол, содранный с сиденья. Что сделать еще, я не знала. Перегнулась и нашарила в багажнике аптечку. В ней оказались по большей части одни бинты, но имелись и копеечные цитрамон, парацетамол и аспирин. Открыв багажник, я увидела пятилитровую бутыль с водой и несколько связок саженцев. Видимо хозяева собирались ехать на дачу. В старой клетчатой сумке нашлись полосатые трико, тулуп, пара старых полотенец и несколько потертых рубашек. Я возблагодарила неведомых мне, и скорее всего мертвых уже людей, и их привычку везти все барахло на дачу. Торопливо переоделась. Теперь я хоть и выглядела нелепо, но хотя бы была сухой. Укрыла ребенка полотенцами. Развела в воде, налитую в крышку от бутылки, парацетамол и влила раствор ребенку между губ. Он поперхнулся, но выпил. Затем откинула заднее сиденье. У моего отца была такая же старенькая машина и хоть это я могла сделать запросто. Прижавшись к ребенку, я уснула.

Бог знает, сколько я спала, но проснулась от грохота. Небо бесновалось, сверкая и извергая водопады воды. Лоб ребенка пылал, я дала ему еще парацетамола и постаралась напоить водой. Было ужасно холодно, в разбитое со стороны водителя окно залетали брызги. Я ежилась, но не знала чем закрыть окно. Царила абсолютная темнота, освещаемая порой вспышками молний. Потом земля вновь затряслась. Я закрыла глаза и, заткнув уши ладонями, молилась. Трясло долго и сильно, несколько раз нашу машину чувствительно отбросило в сторону, но этим обошлось. Ребенок все спал, и я уснула тоже. В следующий раз я проснулась уже днем. То есть наверно это был день. Было очень серо, так же как и вчера.

Видимость ограничивалась десятью метрами, а дальше всё терялось в тумане. Дождь уже не шел, но воды было столько, что она бурлила потоком, и толкала нашу машину из стороны в сторону, периодически весьма заметно сдвигая. В какой-то момент мы даже плыли, на дне машины из всех щелей показалась вода. Я замерла. Сразу представила, как мы камнем идем ко дну, но все обошлось. Машина мягко уткнулась в подножие холма, образованного из разрушенного здания и замерла.

Вскоре захныкал ребенок, и я напоила его лекарством. Надеюсь у него ничего серьезного, аспирином и парацетамолом я воспаление легких не вылечу. Я посадила его на колени, и прижалась к его маленькому горячему тельцу.

— Потерпи маленький. Не знаю, сколько времени прошло: два дня или три. Нас скоро обязательно спасут, непременно.

Я уложила уснувшего вновь ребенка и изучила запасы в машине, бог знает сколько нам еще здесь помощи ждать. В обычном пакете из супермаркета было несколько пачек круп, пара банок тушенки и пластиковое ведерко маринованного мяса. Блок сигарет и бутылка водки. В багажнике лежало пустое ведро. Больше ничего не было.

В бардачке был пакетик конфет, зажигалка и маленький термос. Также ворох ненужных бумажек и все. Я торопливо открыла термос — на дне плескался уже остывший кофе. Я возблагодарила богов, щедро плеснула туда водки и отхлебнула. Гадость редкая, но в животе стало тепло. Прикурила. И только сейчас позволила себе думать. Какого хрена происходит? Что творится? Землетрясений в моем городе не было со времен динозавров точно. Но все версии приходящие мне на ум — от извержений супер вулканов до попадания в землю астероида казались бредовыми. А ничего более я придумать не смогла. Дождь уже закончился. Я вышла из машины и встала ногами на ровную бетонную плиту. Надо развести огонь и приготовить еду, но как это сделать когда все вокруг насквозь мокрое? В конце концов, я пожертвовала саженцами и бумагой, а потом в уже горящий костер подкинула куски от мебели, в изобилии здесь валяющиеся. Костер разгорелся. Я сполоснула ведро и, плеснув туда литра полтора воды, бросила одну маринованную ножку курицы, и горсть крупы. Как присобачить ведро над костром я не имела понятия. После долгих мучений просто поставила в центр костра кирпич, а на него ведро.

Пошла обследовать развалины, нашла широкий кусок пластика, решила закрыть им дырявое окно. Наткнулась на оторванную человеческую руку, и, закричав, метнулась обратно к машине. Следующие бог знает сколько времени сидела у костра, боясь отойти и на шаг. Суп в ведре никак не хотел вариться. В конце концов, я поела его в полусыром состоянии, черпая крышкой от термоса. От голода у меня уже кружилась голова, а куриную ножку допекла прямо в костре. Часть супа перелила в термос, чтоб покормить горячим мальчика и тщательно завинтила. Закрылась в машине, заткнув пластиком окно. Ребенок просыпался и плакал, я смогла впихнуть в него лишь немного супа и воды с парацетамолом. Тряпки, в которые он был завернут, были мокрыми. Я прокляла все за то, что не додумалась просушить нашу одежду у костра. Ребенка завернула в рубашки и тулуп, а сама куталась в пахнущие мочой тряпки. Следующие несколько дней прошли также. Никто не спешил нам на помощь. Несколько раз я видела людей, таких же грязных и растерянных, как я сама. Я им кричала, но они не подошли, а спускаться сама, в бурлящий внизу поток я не решилась. Помощи не было. Мне пришлось вытащить и сжечь водительское сиденье, дрова все были мокрые. Я со страхом ждала момента, когда кончится моя зажигалка.

Зато ребенку стало лучше. Осунувшийся, с голодным блеском в глазах, он охотно ел мои пахнущие дымом не соленые супы. Много плакал, требуя маму, и не понимая, отчего его держат в этой холодной сырой машине. Мочился в одежду, не слушая моих доводов. Мочой пропахла вся машина. Следующей ночью впервые приморозило, а вместо дождя пошла мелкая ледяная взвесь. Всю ночь мы с ребенком жались друг к другу и стучали зубами. Когда я утром вышла из машины, под ногами хрустел лед. Я решилась. Было необходимо уходить. Сидеть в этой машине больше невозможно, иначе мы промерзнем. Весь день я упаковывала вещи. Страх перед холодом заставил меня взять все имеющиеся тряпки, впрочем, большая часть была на нас. Я взяла даже остатки бумаги. Ведро влезло в сумку, в него и рядышком я пихала все остальное. Продуктов стало меньше, и они поместились без проблем. Сумка получилась неподъемная, а мне еще тащить ребенка на спине. Но оставить хоть что-нибудь было выше моих сил, будущее пугало. На следующее утро я посадила Мишку в рюкзак, и, схватив суму и посох пошла. С нашего островка мы выбирались долго, он был основательно подтоплен. Мои ноги в разбитых туфлях вымокли уже в первые же минуты. Дальше было суше и легче. Шли мы очень медленно. Ребенок был рад. Он лепетал что-то на своем языке, и судя по всему был уверен, что мы идем к маме. Я не стала его разубеждать, его плач за последние дни меня просто вымотал.

Кругом плыла серая дымка тумана. Шли мы медленно, обходя многочисленные завалы. Обходила я и трупы, которых было много. По городу, точнее по тому, что от него осталось, плыл сладковатый душок гниения. У одного тела я остановилась. Сквозь убитые туфли я чувствовала каждый камешек. А на ногах подростка были добротные адидасы подходящего размера. Я подошла, стараясь не смотреть на его размозжённую голову, и присела у ног. Распустив шнурки, осторожно потянула кроссовок на себя. Нога распухла, обувь сниматься не хотела. Я дернула и стянула ее, но от моего усилия слез кусок кожи, показалась кость и мышцы. В лицо дохнуло гнилью. Я отшатнулась, едва не потеряв равновесие, и забыв что на моей спине дополнительный груз в виде ребенка. Меня долго и мучительно рвало.

Я ушла. Но через сто метров потеряла подошву и, превозмогая себя, вернулась. Теперь я шагала в адидасах, которые были сняты с трупа. Терзалась я недолго.

В зыбком сером мареве расстилалось то, что осталось от нашего города. Я гнала от себя мысли о своих родных и близких. Несмотря на то, что здесь я выросла, я даже не могла понять в каком районе нахожусь, да и куда держу путь тоже. Ни одного пригодного укрытия, ни следа спасательных работ. Людей живых я увидела лишь раз, двое мужчин дрались друг с другом. Подходить я не рискнула, еще и обошла по широкой дуге.

Во многих местах пролегли трещины, порой очень широкие и глубокие, их тоже приходилось обходить. Шла я весь день, лишь раз остановившись перекусить и справить нужду, и дать ребенку немного походить. Он вновь стал рыдать в голос, да еще и над самым моим ухом. К счастью, через час монотонного рева он утомился и снова уснул. Силенок после лихорадки у него было немного. Вряд ли я прошла много. Слишком тяжела была моя ноша, слишком тернист путь. Ночь сейчас наступала внезапно, просто обрушивая неприглядную, без единого огонька и звезды, мглу. Поэтому я остановилась заранее, привычно выбрав в качестве укрытия машину. Их было много, большей частью разбитые, с изувеченными пассажирами. Многие были погребены под завалами или перевернуты. Я присматривалась к каждой, что встречалась на моем пути. В конце концов, остановила свой выбор на грузовой газели. Передняя часть ее была разбита, зато сзади окон не имелось, и можно было укрыться от дождя и ветра. К счастью, она была пустой. Прямо в кузове я развела маленький костерок, а спали мы с Мишей на сложенных друг на друга чехлах. Тепла они почти не давали, но все-таки не на голом железе. Ночью вновь был мороз. Утром изо рта вырывались облачки пара, а замерзшее и затекшее тело не хотело слушаться.

Мы поели и пошли дальше. Миша был вялым и ел неохотно. Меня это очень тревожило. Он был ношей, камнем на шее. Но он был маленьким и беспомощным. И единственным человеком, который был рядом. Я не могла представить себя в одиночестве посреди этого сырого, промёрзшего кошмара.

Спустя время мы вышли к торговому комплексу. Это я поняла по огромной, почти полностью сохранившейся стоянке, с разметками для парковки. Меня посетила мысль порыться в развалинах, но я была вынуждена отступиться. Найти там ничего не было возможно, кроме переломов ног меня там ничего не ожидало. И мы пошли дальше. Я обогнула ТЦ и нырнула в частный сектор. Весь район был затоплен, местами по колено. Иногда я проваливалась по пояс. От холода не чувствовала ног. Думала, здесь разрушений будет меньше, но не тут-то было. Ни одного человека я не увидела, хотя некоторые дома стояли почти целыми. В одном доме были только выбиты стекла, я хотела войти и остановиться на ночевку, но изнутри он был разрушен. Просел пол, с потолка попадали потолочные балки. И пахло мертвечиной.

Куда же исчезли люди? Неужели они все умерли? И когда же, в конце концов, появятся спасатели? Вопросов было все больше, но ответов дать было некому. Зато теперь я понимала, где мы находимся: ТЦ и эти дома находились совсем рядом с выездом из города. Здесь, всего в шестидесяти километрах по трассе, находится дача моей бабушки. Быть может, деревня сохранилась лучше? Бабушка купила дом в маленьком, заброшенном посёлке рядом с озером. Кроме нее там жили всего три старушки и один дед. Именно с ними она и дожила свой век. Может быть, мне не стоит ждать помощи в этом мертвом городе, где даже негде укрыться, а попытать счастья там? Только бы разрушения не коснулись деревни! У бабушки есть и печка, и колодец... Последние дни мне приходилось брать воду прямо из многочисленных луж и ручьев, щедро накормленных дождями. Я фильтровала ее, как могла, но на зубах все равно скрипел песок. Я и думать боялась о том, какую заразу из этой воды мы можем подхватить.

— Идем в деревню, Мишка, — сказала я. Ребенок не ответил, подозреваю, что я совсем ему не нравлюсь.

Здесь, в наиболее сохранившемся доме, я нашла детскую коляску. Слава богу, что пустую. Зажимая пальцами нос, пробралась в дом через окно кухни, так как коридор был разрушен. Взяла несколько одеял, и все продукты, что нашла. Самой главной находкой были спички, их я бережно завернула в пленку. В одной из комнат потолочной балкой был убит мужчина. А хозяйка, пожилая женщина, сидела в кресле, совершенно без повреждений. Наверное, не выдержало сердце.

Я настелила одеял в коляску, посадила в нее ребенка, сложив вниз весь нехитрый скарб. Выглядело очень апокалиптично, в лучших традициях жанра. Ночевать решила тут же, на веранде этого дома. Она была относительно защищена от ветра, вода до нее не добралась. Из дома я вытащила матрас. Спали мы с комфортом.

Утром я уже катила коляску. Уставали руки, порой было тяжело брать препятствия, которых было не счесть. Но столько вещей я бы на себе не унесла, поэтому приходилось мириться с неудобствами. К счастью, уже через несколько часов мы выбрались на возвышенность, вода здесь присутствовала лишь в виде грязных ручьев, и катить коляску стало не в пример легче. Несколько раз мне слышалось, что я слышу за собой шаги. Я испуганно оборачивалась, но никого не видела. Паранойя набирала обороты. Дошло до того, что я, обойдя разрушенный дом, затаилась за ним, прислушиваясь. То были не шаги. Цокот копыт. За мной шла коза: белая, рогатая, с обрывком веревки на шее.

Мишка оживился и начал мычать, тыча в козу пальцем. Сделал попытку покинуть судно, то бишь коляску, но был мною остановлен.

— Глупыш, это не корова, а коза. И говорит она не «му», а «бе». Или «ме». Не суть важно.

Я пыталась подманить козу, но она испуганно отбегала прочь. А затем шла за мною следом, как ни в чем не бывало. Я решила не обращать на нее внимания. Уже на выезде из города мне пришлось сделать огромный крюк. По железной дороге в момент землетрясения двигался грузовой поезд, скорее всего с чем-то взрывоопасным, потому что целый район был буквально снесен с лица земли.

Из города мы вышли только через два дня. Надежда на помощь таяла. Снова зарядили дожди, по ночам схватывал мороз. И это в начале июня! Там же, среди частных домиков, я раздобыла солидный кусок пленки и на ночь сооружала подобие палатки. Это не очень помогало: я страдала от боли в горле и кашляла, а ребенок смотрел на меня из коляски воспаленными глазами и снова большую часть суток спал.

Перед нами тянулась трасса. Через несколько километров будет аэропорт, там заночуем. Идти за городом было легче. Дорожное полотно было разрушено, также приходилось обходить огромные трещины, но хотя бы не было гор из разрушенных зданий. Мы шли несколько часов, когда показался аэропорт. Где-то далеко за нами цокала копытами не поддающаяся дрессировке коза.

Дорогу к зданиям преграждал огромный самолет, лежащий на боку. Одно его крыло было оторвано, когда-то белоснежная железная птица, гордо бороздящая небеса, сейчас представляла собой жалкое зрелище. Избита, искорежена и обожжена. Два самолета, остальные бог знает где. Летное поле пересекала огромная трещина. Здания полностью разрушены. Ночевать придется в палатке.

Однако второй самолетик, совсем небольшой, казался почти целым. Я подкатила коляску и обомлела. На крыле, которое упиралось в землю, подстелив под пятую точку сложенное одеяло, сидела девица и... красила ногти на ногах. Я остановилась, приоткрыв рот, не в силах что-либо из себя выдавить. Наконец девушка подняла голову и встретилась со мной взглядом.

— Привет! — обрадовалась она. — Ты живая? Хотя, что за глупости я несу, ну конечно живая, не зомби же!

Она откинула голову, тряхнув волосами — чистыми волосами — и рассмеялась. Мои уже свалялись в сосульки, я с трудом расчёсывала их пальцами.

— Вы идете из города? Там кошмар, да? Ой, да мы сами с трудом оттуда выбрались, и вспоминать не хочу.

— Вы не одна?

— Я была с Витей, но это уже не важно. Два дня назад он полез в развалины аэропорта и погиб. Так безответственно, не думая о том, что оставляет меня совсем одну.

Я молчала и глазами хлопала. Девушка убедилась, что ее ногти высохли, надела носочки и сапоги на каблуке.

— Устали? Проходите скорее. И ребеночек у тебя, какое милое создание.

Я обошла крыло. Дверь самолета слетела с петли и провисла, не закрываясь до конца. Снизу было подтащено несколько здоровых булыжников, и уложено вместо ступеней.

— Дверка заела и не открывается до конца. Но ничего, мы же девочки стройные.

Девушка захихикала и скользнула внутрь самолета. Я достала Мишку из коляски и пошла за ней. В самолете было совсем темно, иллюминаторы почти не пропускали света, которого и на улице было мало. Но глаза быстро привыкли к темноте. Я огляделась — в частном самолете я была впервые.

Несколько кресел, обещающих неземной комфорт. Столики были мощными и солидными. Не слушая щебета девушки, я прошла и открыла несколько дверей. В маленьком на вид самолетике пряталась кухонька, полноценная спальня, душевая. Девушка ходила за мной, а Мишка сидел там же, где я его и оставила, в кресле. Его поведение мне очень не нравилось, но сделать с этим я ничего не могла.

— В душевой даже вода есть! — гордо провозгласила она. — Вот только она холодная. Кабина разбита совсем, а ведь когда мы с Витькой пробирались к аэропорту, то думали улететь отсюда. А вы куда собираетесь, в Москву?

— Нет, — смешалась я. — Зачем в Москву? Да и не дойти до неё. От дорог ничего не осталось. И ни одна машина, из тех, что я видела, не завелась.

— Да. Витька сказал, что вся техника накрылась. Вы видели как падали самолеты? Нет? Как жаль. Ну и людей жалко, и того, что не видели. На наших глазах три самолета грохнулись. Прямо как свечки, бам, и в землю. Очень впечатляюще.

Мы поделились воспоминаниями о роковом дне. Я, пребывая в забытьи, оказывается, пропустила большую часть событий. И вихри, что хватали машины и людей, размазывая потом о землю, и падающие самолеты, и снег из пепла. Девушка тараторила безостановочно. Порой совала в рот палец, видимо с намерением погрызть ноготь, но тут же морщась, одергивала себя.

— Меня зовут Надя, — спохватившись, сказала я. — А мальчика Миша. Вас как зовут?

— То есть? — блондинка уставилась на меня, слегка приоткрыв рот. Я поразилась тому, насколько же она блондинистая блондинка, даже конец света не в силах что-либо исправить, и улыбнулась.

— Ваше имя, — пояснила я. — Вас родители же как-то назвали.

— Ольга, — растерянно произнесла она. — У меня в инстаграмме почти десять миллионов подписчиков. Ты что, правда, меня не знаешь?

— Неа. А что, должна?

— Ну... Нет наверно... Я Пузова, Ольга.

— Аааа, так это из реалити-шоу?

— Да! — обрадовалась Ольга.

— Извини. Не признала. Долго жить будешь. А такие программы, я уж лет семь, как не смотрю.

Вот свела же судьба, мимолетно удивилась я между делом, переодевая мокрого ребенка и разведывая, осталось ли что из пищи олигархов. Ольга ходила за мной как верный пес, видимо вконец изголодалась по общению.

— Я на корпоратив приехала. Ехать мне не очень хотелось, словно предчувствовала — я весьма чувствительна. Но знала бы ты, какие предлагали деньги! И вот заселилась я в гостиницу пять звёзд, а по факту — три, я обязательно упомяну об этом в инсте, нельзя обманывать людей. И поехала на корпоратив. Все было замечательно, такие приятные люди, а жена Вячеслав Григорьича, Лялечка — моя давняя поклонница, она никогда не забывает лайкать мои фотки. Выпили, перезнакомились. Я вышла на сцену, чтобы исполнить свою новую песню.., Ты слышала? Нет? Ну ладно, я тебе позже спою. И тут как бабахнуло. А потом тряхнуло и потолок начал падать. Все закричали и на улицу побежали. Я тоже побежала и сломала каблук, а Лялечке оторвало ногу! Вспоминать страшно... Из всех гостей нас только шестеро осталось. И Витька — он шофер и телохранитель Вячеслав Григорьича. Только земля успокоилась, и ветер унялся, как воздух буквально загудел. У всех носом пошла кровь, а трое гостей упали и умерли. Мы пошли сюда, чтобы улететь в Москву. На этом самолете меня и привезли, но дошли только мы с Витькой, а потом и он тоже умер. Я осталась одна, — всхлипнула Ольга.

Я же выяснила, что еды олигархов почти не осталось, звезда основательно подъела запасы. Воды тоже почти не было — Ольга через день мыла голову, дабы предстать перед спасателями во всем блеске. Я сварила суп в небольшой кастрюльке, позаимствованной еще в городе, и Ольга с удовольствием его поела. Мишка съел лишь три ложки.

— Он всегда такой тихий? — спросила Ольга, кивнув на ребенка.

— Почему, плачет он громко, — ответила я. — А вообще — не знаю. Это не мой ребенок, я подобрала его в городе.

— Ты героиня. Настоящий человечек, я про тебя напишу целую главу, — серьезно ответила она. — В своей новой книге: «Пузова и начало конца». Я записываю впечатления в блокнотик, чтобы не растерять их.

Свалилась темнота. Нежданная и непроглядная: как всегда. В самолете сильно сквозило, и мы с Ольгой разломали очередное шикарное кресло на костерок, который запалили прямо в гостиной. Мишку уложили в комнате, а сами сидели у огня и передавали друг другу бутылку коньяка. Я поделилась с Ольгой сигаретами, она скривилась при виде марки, но отказываться не стала. Спать мы легли вместе, уложив ребенка между нами, и укрывшись всеми одеялами.

— Ребенок очень пахнет, его нужно помыть, — это было последнее, что я услышала, проваливаясь в сон.

Наутро изо рта вырывался облачками пар, здесь было немногим теплее, чем на улице. Мы сидели и пили чай, заваренный в кастрюльке.

— А куда вы идете, Надь?

— Я иду в деревню. Маленькие дома меньше подверглись разрушению, а там может сила толчков была меньше.

— В деревню? Но что вы там будете делать? Спасатели вас там найдут не скоро.

— Очнись, Оля! — раздраженно воскликнула я. — Ты считала, сколько суток прошло с момента трагедии? Не меньше десяти! Где твои спасатели? Мы стоим на тверди, у нас никогда не было землетрясений, но наш город разрушен полностью. Единственная причина, почему никто не идет на помощь — некому нас спасать!

— Ты думаешь так везде? — она растерянно приоткрыла рот, а затем, не отдавая себе отчета, принялась-таки грызть ноготь.

— Я не знаю, — устало ответила я. — Я так думаю. Будем надеяться, что дело обстоит иначе. Но ваша стройка века закончилась пределенно.

Оля, рыдая, бросилась в комнату, громко хлопнув дверью. А мы с Мишей сели смотреть журнал. Сегодня он немного оживился, тыкал пальцами в картинки и деловито говорил: «дядя», «тётя», «гав-гав». Я тихонько радовалась, до тех пор, пока не увидев фотографию брюнетки в клетчатом пальто, Мишка не впал в истерику. Женщина видимо напомнила ему маму. Он плакал до изнеможения, икая и всхлипывая, брыкаясь и отталкивая мои руки. Я прокляла все на свете. Наконец отнесла его, так похудевшего за эти дни, в комнату и тихонько положила рядом с Олей. Ребенок спал, а Ольга при виде меня отвернулась к стенке. Я вышла в гостиную и подкинула в костер ножку от кресла из красного дерева, и, возможно, ручной работы. Чадили они ужасно. А ещё поставила закипать кастрюльку с чаем. Я уже грела руки о стакан, когда вошла Ольга. Она остановилась в дверях и посмотрела на меня выжидающе.

— Ну чего еще? — недовольно спросила я. — Ты думаешь, я не устала? Мало мне слез чужого ребенка, которого я не могу бросить, давай ты еще истерики будешь устраивать.

— Я больше не буду, честно, — она подошла и села напротив. — Вы только не уходите, Надь. Знаешь как одной страшно? И что вам в этой деревне? Там даже людей нет.

— Зато в городе полно, — скривилась я. — Только мертвых. А если серьезно — я бродила по городу несколько дней. Он уничтожен, разрушен, утоплен. Там кругом воды по колено. Та часть, что съехала вниз, там пара районов точно, ушла под воду полностью. Дожди идут каждый день. А город находится в низине. Я не нашла там никакого укрытия. Там нет чистой воды, а ту, что под ногами, пить опасно, ведь вокруг сотни тысяч трупов. Невозможно найти еду, потому что не знаешь, где искать. А по ночам морозы, которые все крепчают. Как там выживать?

— А в деревне что? Голое поле?

— Там нет трупов. Значит, не будет вони и заразы. Там крепкие рубленые дома. В городе я видела, что такие повреждены меньше. Их можно восстановить. Наш дом использовался как дача и буквально за неделю перед трагедией, родители отвезли туда целую гору продуктов, на сезон. Там есть печка и дрова, а так же баня и колодец. Я не уверена, что все уцелело, но хуже чем в городе не будет. Город мертв.

— А мой самолет?

— С каждой ночью становится все холоднее. Долго ты здесь продержишься? Учитывая, что весь запас воды ты извела на мытье головы, то вряд ли.

— Зато, в отличие от некоторых, я прилично выгляжу! — вспыхнула Ольга. Я видела, что она хочет закричать, хлопнуть вновь дверью, но она сдержалась. — Надя, я прошу, побудьте со мной хоть три дня, а потом, если спасатели не придут, вы сможете уйти.

Я посмотрела на Ольгу. В ее глазах плескалось столько страха и надежды. Господи, еще один ребенок на мою голову. Я согласилась, а она, завизжав, захлопала в ладоши и запрыгала. В комнате заплакал Мишка, и я обреченно вздохнула.

На улице, почти безостановочно, лил дождь. В самолете было так темно, что я не могла разглядеть пальцев вытянутой руки. Поэтому, когда надоедливые капли перестали барабанить по крыше, я вышла из самолета и торопливо, пока не потекло снова, прикурила. Под крылом самолета, возле нашей прикрытой пленкой коляски стояла унылая и мокрая коза.

— Вот ведь настырная, — улыбнулась я. — Идешь за мной, а мне и угостить тебя нечем.

— Это кто? — спросила вышедшая на мой голос Ольга.

— Это моя коза.

— Здорово. А как ее зовут?

— Зовут? — задумалась я. — Немезида.

— Ого, богиня любви, — уважительно присвистнула Оля и скрылась в самолете.

— Тебя повысили, — сказала я мокрой козе. — Вот только ни мстить, ни любить сейчас некому. Так что, не все ли равно?

Тут вышла Ольга и протянула козе крекеры, насыпанные на ладонь. Эта коза, которая меня игнорировала, и видеть не желала, споро собрала печенюшки языком.

— А животных, Надя, нужно кормить.

Вечером мы, нагрев несколько кастрюлек воды, искупали ребенка. Точнее обтерли, и, вспенив наскоро волосы, облили теплой водой, скорее завернув в полотенце, принялись вытирать и одевать. Из кожаной курточки бывшей владелицы самолета я соорудила ребенку плащик. Не жадная Оля легко поделилась с нами чужими тряпками. Жаль только, что нести мне все самой.

Ночью дождь прекратился, вместо него пошел мелкий грязный снег. Не прекратился он и днем. Я боялась идти, неизвестно, что там ждёт, а тут какая-никакая крыша над головой. Останавливало только то, что стремительно заканчивалась еда, хотя мы и так ели только два раза в день, и понемногу. Про спасателей Оля больше не заговаривала. Я набиралась храбрости, но заставить себя пуститься в путь так и не могла. Все решилось за меня.

На четвертый серый день мы проснулись от грохота. Кто-то стучал по борту самолета. Спасатели! Вскинулась Оля и побежала к выходу, благо спали мы одетыми. Я встала и с опаской пошла за ней. Она уже вышла на улицу, я подошла к двери и прислушалась.

— Смотри Вовк, какая цыпочка! — раздался явно нетрезвый голос. — Давненько мы не имели таких чистеньких. С две недели!

Обладатель голоса пьяно заржал, ему вторил второй мужчина. Оля вскрикнула. Я в панике заметалась. Что делать, куда деваться? Даже спрятаться некуда, да и бессмысленно, не думаю, что Оля станет печься о моем благополучии и промолчит. Я метнулась в комнату. Схватив завернутого в одеяла ребенка, впервые порадовавшись его сонливости и пассивности, и бегом отнесла его в кабину пилотов. Она была сильно разбита, не думаю, что у этих пьянчуг появится желание в ней побывать. Положила спящего ребенка прямо на сырой грязный пол и загородила сломанным креслом. Больше я ничего не могла сделать, а Оля на улице уже кричала. Я схватила нож со стола и затаилась, скрючившись в темноте ванной комнаты. Через пару минут входная дверь привычно взвизгнув отворилась.

Оля кричала, мужики пьяно гоготали. Мое сердце разрывалось от страха и жалости, но я ничего не могла сделать.

— Я эту тащу в спальню! — орал один из них. — Трахну ее, как следует, девочка небось заскучала тут без своего новорусского папочки. И где же он, твой богатей? Сдох! Поэтому трахаться на твоей королевской постельке будем по-пролетарски! Оля вскрикнула, а затем в голос заплакала. А мужик вновь крикнул, уже обращаясь к своему товарищу. — Ищи пока вторую девку, куда она денется с подводной лодки. И выпивку!

Плач Оли стих, наверно мучитель потащил ее в комнату. А шаги второго я слышала. Он прошелся по кухне, посвистывая и не торопясь. Похоже, заглядывал во все углы в поисках меня. Затем зашел в туалет, это напротив ванной. Я услышала, как журчит струя, он справлял нужду, все так же посвистывая. Не давая себе времени на раздумья шагнула вперед, нашаривая рукой массивный, бронзовый подсвечник. Его мы сами сюда принесли, так как ребенок боялся темноты в ванной. Его мы купали, сжигая дефицитные арома-свечи. Дверь скрипнула, выдавая меня, мужчина начал оборачиваться, но я преодолев узкий коридор в один шаг изо всех сил опустила на его голову свое оружие. Мужчина осел на пол, а я не теряя времени захлопнула дверь туалета, и как сумела, заблокировала ее. Подтащила кресло, которое было приготовлено на растопку, и оно плашмя вошло как раз впритык между дверями ванной и туалета. Я тихонько пошла к комнате. Дверь в нее была нараспашку, кровать поскрипывала, Оля чуть слышно скулила. Между ее раскинутых, белеющих в темноте ног, ритмично дергалась голая, худая задница.

Во мне поднялась, закипела глухая злоба. Это она вынудила меня всадить нож немногим выше этой задницы. Вошел он мягко, по рукоять. Мужчина дико закричал, поднялся с постели и, шатаясь, прошел несколько шагов, я отступила назад, а он упал у моих ног.

Ольга плакала сидя на постели, обхватив руками колени, насильник стонал и пытался встать, на заднем фоне раздавались крики проснувшегося ребенка.

— Хватит выть, — бросила я Ольге. — Скорее одевайся, и пойдем отсюда. Второй заперт в ванной, боюсь это ненадолго.

— Ты его не убила? Надя, он может вырваться в любой момент!

— На, держи. Иди и сделай это сама, — я протягивала нож. Оля вспыхнула и принялась торопливо одеваться, с опаской косясь на нож. — Ну, если убивать никто не хочет, значит быстро собирай вещи и уходим.

Сборы не заняли много времени. Мы оделись, Ольга выкатила чемодан на колесиках, бог знает, что в нем было сложено, проверять было некогда. Мои вещи давно были собраны в коляске. Мишке места в ней не хватило, он вновь занял место в своем рюкзаке. Мы покинули самолет, в спальне которого все также стонал раненый мужчина, а дверь ванной сотрясалась от ударов его товарища. Его крики и проклятья еще долго стояли в моих ушах.

— Ну что, куда идем? — спросила я, когда мы вышли на трассу, оставив самолет позади, в дымке тумана. — Хочешь в город? Я уверена, что таких смельчаков там еще порядком.

— Идем в деревню, — глухо бросила Ольга. — В какую сторону?

— Налево, а затем, не сворачивая, еще километров сорок.

Ольга кивнула и повернула к городу. Я нашла в себе силы улыбнуться.

— Оля, налево — это в другую сторону.

Коляска, ребенок и чемодан отнимали все силы. До наступления темноты мы вряд ли прошли больше пяти километров. Никаких знакомых ориентиров я не видела, не было деревьев, каких-либо дорожных знаков. Только исковерканное дорожное полотно. Ночью мы лежали, прижавшись, друг к другу под хлипкой самодельной палаткой, которую сорвал бы первый порыв ветра. К счастью его не было, лишь темнота и серый снег. Я делала вид, что сплю, а Ольга тихо всхлипывала.

— Ты думаешь это навсегда? — спросила Ольга. В практически абсолютной тишине ночи, ее шепот казался чем-то инородным, пугающим.

— Не знаю. Время покажет.

Время ничего не показывало. Мы шли уже несколько дней, не встретив не единого человека, что после событий в самолете меня только радовало. Дорога уходила в серую даль. Когда на асфальте встречались большие разломы, мы шли по подмерзшей земле. Большей частью молчали. Если бы не аэропорт, оставшийся позади, я была бы не уверена, что мы идем по правильной дороге.

— А ты уверена, что мы не пройдем мимо нужного поворота? Не видно же ни хрена, — вновь и вновь спрашивала Оля.

— Не пройдем. Он сразу у моста. Уж реку мы не пропустим.

Мишка вновь температурил и хрипло, надсадно кашлял. Я извела уже весь парацетамол, оставалась пластинка аспирина. Он не особо справлялся с жаром.

На пятый день нашего изнурительного путешествия показалась река. Раньше она была весьма полноводной, теперь от нее остался один лишь ручей. И, слава богу, потому что моста не было, лишь бетонные обломки внизу. Переправа заняла весь день, прыгать по обломкам было сложно, я не раз соскальзывала и падала в грязь. Пожитки переносились поочередно. К вечеру нас догнала коза.

— О, Немезида! — обрадовалась Ольга. — Как замечательно, что тебя не съели.

Коза соглашалась, кивая. Стояла в сторонке от лагеря, и жевала, какой-то серый, и на вид совершенно несъедобный, кустарник.

К вечеру как обычно ударил мороз. Мы привыкли и уже не роптали. Но Мишка горел и отказывался есть. Я вновь и вновь вливала меж его губ теплую воду, но он кашлял и почти не глотал.

— Надя, он же умрет, — плакала Ольга, когда я наскоро растирала ребенка остатками водки. — Надо его покормить, ему надо хотя бы молока!

— И что ты предлагаешь?

— У нас есть коза. У коз есть молоко. Надо ее подоить.

— Погоди, — я перегнулась, и загремела нашими пожитками. Затем протянула ей ведро. — Меня она ближе, чем на пару метров не подпускает. А у тебя ела с рук. Вот в эти руки тебе и флаг, точнее ведро. Дерзай.

Оля взяла ведро и опасливо подошла к козе, протягивая ей печенье. А я подумала о том, что печенье мы уже три дня как доели, и что Оля не так проста, как кажется. Коза захрумкала подношением, а смелая доярка погладила ее по голове. Затем провела рукой по спине, тем самым добравшись до стратегической части — хвостовой, и присела рядом с козой. Я заинтересованно приподнялась на локтях на своем ложе. Через мгновение ведро звякнуло, коза взбрыкнула, а Оля совершила почти идеальное сальто через голову. К утру под ее глазом налился здоровенный синяк, она гляделась в зеркальце и рыдала, а я успокаивала ее тем, что зубы целы.

Зарядил дождь. То монотонный, выматывающий, то льющий в полную мощь. Мы с Олей шли, сколько могли, потом стали поскальзываться и падать. Замерли, съежившись под куском моей пленки. Струи били с такой силой, что причиняли боль.

— Скорее, скорее! — торопила я Ольгу, когда дождь немного утих. Река за нашими спинами угрожающе взбухла, и теперь ревела, перекатываясь между обломками моста. Я боялась, что она разольется и настигнет нас.

Мы шли, падая и поднимаясь, сколько могли. Колеса коляски вязли, я не раз хотела ее бросить. Мне мечталось за сегодня дойти до места, но пришлось вновь останавливаться на ночевку, укладывая на мокрую землю наши не менее мокрые тряпки. Костер почти не горел, несмотря на то, что дождь прекратился, а растопку я тащила с собой. Обычно я поджигала относительно сухие обломки мебели и бумагу из коляски, а потом потихоньку подкладывала мокрые палки, которые можно было без труда отыскать вокруг. Огонь долго ворчал, треща поленьями, но занимался. А нынешней ночью чадил еле-еле.

Я с трудом заставила себя уснуть, прижимаясь к Мишке, который дышал так тихо, что я порой прикладывала ухо к его груди, пытаясь через кучу одежек услышать стук сердца. Поэтому, когда меня растолкала Ольга, я едва не ответила ей бранью.

— Надя, по-моему, твоя коза умирает, — жарко зашептала она. Коза и впрямь стонала громко и протяжно, почти как человек. — Слышишь?

— А я что сделаю? — огрызнулась я. — Я не ветеринар, да еще и не видно не зги. Спи.

Сомкнула глаза, но уснуть не получалось. Я, было, подумала, пойти к козе и, подсвечивая спичками взглянуть, как у нее дела, но быстро отказалась от этой мысли. Мишка только пригрелся у моей груди, если я встану, то вновь напущу под одеяла холод. Да и козе ничем помочь не смогу.

Рассвета последние недели как такового не было. Просто в неприглядную темень ночи, постепенно разливаясь, вползал серый сумрак. Да так и оставался до вечера, солнца мы ни разу не видели.

Это утро ничем не отличалось. Я открыла глаза, откинула полог самодельной палатки — она крепилась одним углом к коляске, а с другой стороны лишь камнями, и встала. Край одеяла примерз к земле. Мишка открыл на мгновение воспаленные глаза, и вновь уснул. Ольги не было. Я выбралась на улицу.

Ольга сидела на корточках у лежащей козы. Услышав мои шаги, обернулась, глаза ее сияли.

— Смотри кто тут! — заговорщицки зашептала она. И с криком-Та-дам!!! — отступила в сторону.

У живота козы, которая была заботливо уложена на простыню из моих запасов, лежало два меховых комочка. Господи, это же козлята!

— А еще вот! — Оля гордо протянула мне стакан, в котором плескалось с четверть молока. — Я подоила. Сама. Она позволила, правда недолго. Ее козлята сосут. Невероятно хорошенькие, да?

Я согласилась и взяла предложенный стакан. Затем растормошила ребенка и, аккуратно, стараясь ни капли не расплескать, его напоила. Мы с Олей сами вместо завтрака уже несколько дней пили горячую воду. Поедим в обед. Свернули лагерь и вновь тронулись в путь. Земля совершенно размякла, дорога здесь была грунтовая, я едва угадывала ее очертания под ногами. С трассы мы сошли еще вчера. Идти осталось совсем немного.

Немезида шла за нами, козлята спотыкались и не успевали. Ольга хватала то одного, то другого и несла на руках. Колеса коляски вязли в грязи, я плакала. В общем, шли мы очень медленно. Когда заморосил дождь, до деревни оставалось совсем немного, я уже видела очертания дома на холме. Это обрадовало — если его видно издалека, значит он хорошо сохранился!

— Оля, бросай чемодан, бери козлят на руки и побежали. Если сейчас польет, как вчера, то мы до ночи не доберемся точно. Завтра за ними вернемся.

Ольга кивнула и подхватила козлят под мышки. Я вытащила из коляски экстренную сумку, и мы побежали. Ноги вязли, замерзли так, что я их уже не чувствовала, дождь лил все сильнее. Однако очень скоро, по сравнению с нашей предыдущей скоростью, мы добрались до вершины холма и вступили в деревню. Когда-то она была больше, но все население ее покинуло в поисках лучшей доли. Жилыми оставались лишь несколько домов: в трех жили постоянные жители, и еще домов пять использовались, как дачи. Я до последнего момента боялась, что шли мы зря и кроме разрушений нас ничего не ждет. Один дом, самый новый, кирпичный буквально рассыпался. Остальные были повреждены меньше. Смотрели на мир пустыми окнами, на покренившиеся крыши лил дождь.

Я побежала к нашему дому, торопливо миновав оторванную ветром калитку. Окна были разбиты, крыша просела. Я не могла открыть покосившуюся дверь и чертыхалась в полголоса. Затем обошла дом и побежала к бане. Она была совершенно цела, не считая стекол, но какие это мелочи — маленькие окошки легко заткнуть.

Я вошла в темный, пахнущий дымом и сыростью предбанник, и, нашарив керосиновую лампу, которая стояла тут на случай отключения электричества, зажгла ее. Оля ввалилась за мной и опустила на пол козлят. Следом на правах хозяйки вошла коза. Я посадила Мишку на лавку и велела Ольге растопить печь. Сама побежала к гаражу, который стоял с распахнутыми, сорванными с петель дверьми и вошла. Сквозь провалившуюся крышу залетали капли, я поежилась, но целенаправленно пошла к дальней стене. Полки на ней были пусты, но пошарив на полу под ними и изранив руки, я сумела отыскать горсть гвоздей.

Вскоре я уже заходила в баню, втаскивая кучу разнокалиберных досок, которые сорвал, а затем разбросал по округе ветер. Ольга возилась с печью, тепла еще не было, а я изнутри забила два небольших окна, в предбаннике и в самой мыльне. Впервые за многие дни нам было тепло и сухо. Мы подсушили одеяла на печи, хотели даже помыться, но сил не хватило. Свалились на пол, застеленный одеялами, и уснули.

Просыпаться было непривычно. Каменный пол холодил, но по сравнению с последними ночевками, было как в раю, даже не смотря на то, что печь выстыла. Я зажгла лампу, знать бы еще, сколько в ней керосина.

Разожгла печь и приготовила кашу, стараясь тратить как можно меньше крупы: даже если ее экономить, хватит от силы на пару дней. Поэтому у меня получилась не каша, а скорее непонятная болтанка. Хотела подоить козу, но она мне не далась. Я мстительно выпихнула ее на улицу — пусть ищет пропитание сама. Судя по тому, что до сих пор живая, справлялась она с этим неплохо. Когда обернулась, увидела Мишку. Худой, почти прозрачный в неверном свете керосинки, он сидел на полу и гладил козлят.

— Козлята, — сказала я. — Маленькие детки, как ты.

Мишка заблеял, куда лучше, чем я, и тихонько рассмеялся. Проснулась Ольга и подоила козу. Молока почти не было, все высасывали козлята, но нам достался почти полный стакан. Я ненавидела молоко, козье и вовсе бы пить не стала. Но это было в прошлой жизни. А в нынешней, вечно голодной, мне казалось, что молоко пахнет умопомрачительно. Желудок обиженно сжался, когда я полстакана отдала Мишке, а другую половину убрала ему на полдник.

Мы с Олей оставили ребенка с козлятами и пошли на разведку. В моем доме жить было невозможно — несмотря на то, что он казался целым, у него почти полностью рухнула задняя стена. Самым целым в деревне был дом бабы Лизы. У него даже двери не просели, не зря она когда-то хвалилась, что ее покойный муж был строителем от бога. Не врала. Все окна были прикрыты ставнями, а я вдруг подумала, что старики могут быть живы. Но неужели не заметили бы нашей возни? Я толкнула дверь, хотела было войти, но оттуда невыносимо дохнуло гнилью.

— Что там? — нетерпеливо спросила за моей спиной Оля.

— А ты не чувствуешь? Мертвые там.

— И где мы тогда будем жить?

— Здесь и будем. Остальные дома требуют ремонта, или вовсе никуда не годятся.

— А как же... мертвецы?

— Вынесем и похороним.

Я пошла за чемоданом и коляской, оставив Олю копать могилу. Вернулась, утопая в грязи лишь через несколько часов. На вершине холма земля была посуше, здесь, в низине, было натуральное болото. За время моего отсутствия Ольга углубилась меньше чем на полметра. Ребенок, укутанный в тысячу одежек, стоял возле козы с козлятами, которая с сосредоточенным видом жевала какие-то побеги. Я взяла лопату и стала помогать. Вскоре мы справились.

В доме были все четверо стариков. Видимо, когда начало трясти, оставшиеся дома пострадали, а беснующийся ветер собрал их именно здесь. Я сожалела, что они погибли, ведь именно у них, на этом так мало пострадавшем холме, были все шансы выжить. Но Оля авторитетно сказала, что и на корпоративе все пожилые умерли в первую очередь, без каких либо видимых причин. Затем мы, превозмогая рвоту, порой безуспешно, заворачивали стариков в простыни, и относили в общую могилу. После того, как мы ее закопали, Оля осталась выцарапывать на булыжнике имена стариков, а я, забрав ребенка, ушла готовить ужин. Двери и окна в нашем будущем доме мы распахнули настежь и так зафиксировали. Следующие дни тянулись монотонно. Мы обследовали все дома: продукты, одеяла и одежда стаскивались в наш дом. Мы смогли помыться, переодеться и выстирать нашу одежду. Старики в этой богом забытой деревеньке были запасливы, но нам этого вряд ли хватит надолго.

В общей сложности у нас вышло пять мешков картошки, большей частью мелкая, семенная. Картошку мы добывали тяжело, два погреба обвалились, но я, понукая Ольгу, толкала нас на подвиги. Множество банок различных солений и варенья. Было бы ещё больше, но большая часть разбилась. Умеренный запас консерв. Мясные продукты, к сожалению, испортились. Множество упаковок с крупами и макаронами. Так же были заварка, кофе, сахар, мука. Вышла солидная гора продуктов. Пугало то, что на нашем острове — вода все прибывала, дожди шли каждый день, и внизу уже было форменное болото, жить нам неизвестно сколько.

Погода не менялась: днем шел дождь, по ночам трещали морозы. Почти не было травы. Ту, что вырастала, сразу съедала Немезида и ее детеныши. Почки на уцелевших деревьях не распустились, что было вполне ожидаемо, учитывая температуру. Из очень приятных находок были четыре нахохлившиеся тощие курицы и петух. Они бродили в полуразрушенном сарае соседей, среди дохлых тушек своих собратьев. На куриц мы охотились два дня, отлавливая по очереди и перетаскивая к себе в сени, в которых для этого выделили половину площади. На улице было слишком холодно, куры могли передохнуть. Петух пришел сам. Теперь, входя в дом, мы первым делом ощущали крепкий животный дух. Оля морщилась, я принимала как неизбежное, а Мишка был счастлив. С тех пор, как мы стали жить в тепле, он заметно окреп. С удовольствием играл с козлятами, выпивал свою долю молока в день, начал кушать. Коза давала около трех стаканов в день, ее сосали козлята, да и жрала она что ни попадя. Два стакана доставались Мишке, а третий мы выливали в утреннюю кашу.

На календаре, который висел в комнате, мы отмечали дни. Обе сходились на том, что сейчас никак не меньше середины июня. Скорее всего и больше. А время все шло. В хлопотах и скуке поочерёдно, пролетел ещё месяц.

— Я так больше не могу, — сердито говорила Ольга, сидя на постели и расчесывая волосы. — Мы же как Робинзоны на дурацком острове! И остров-то у нас имеется, жалко только без пальм и вместо моря леденючая грязная жижа. Сколько можно? Наверняка в городе уже давно ведутся спасательные работы, а мы сидим тут, в этой глуши.

— Не кричи, — попросила я и зябко укуталась в одеяло. — Мишку разбудишь. В город хочешь? Ты забыла из-под кого я тебя достала, перед тем как в деревню увести?

Ольга отвернулась. Мы спали в одной комнате, с единственным уцелевшим окном. Я с Мишкой на диване, а Ольга на узкой кровати. Мебель для сна мы притащили из моего дома, старую пришлось выкинуть, точнее, пустить на дрова: она пахла мертвечиной.

— Каждый день одно и тоже: проснуться, зажечь долбанную лучину, как в пещерное время, доить козу, готовить жрать, успокаивать ребенка и собирать дрова. Надя, ты помешалась на дровах! У нас уже весь чердак ими завален, веранда, половина дома! Мы стащили в дом все дерево, которое нашли на этой горе! А тебе все мало!

— Оля! На улице конец июля. Наверно. Выйди на улицу — там лужи хрустят. Что ты думаешь, будет зимой?

— До зимы я отсюда выберусь!

— Ну-ну, — кивнула я. — Удачи. И отвернулась к стене.

Мне было не до ее капризов. Меня глодала мысль, чем мы будем кормить коз. Сейчас они худо-бедно кормились сами, пробивая ледяную корку копытами и жуя жухлую траву. В доме, где были куры, мы нашли зерновые корма, и все перенесли. Там же была приличных размеров куча сена, которую мы тщательно укрыли, дабы не отсырела. Но этого было мало. Кого-то из козлят надо было убить, чтоб не переводить корм. Или обоих. Я никак не могла решиться. Козлята, как говорила Ольга, были чрезвычайно милы и необычайно очаровательны. И Мишка мне кажется выправился только благодаря им. Сон уже не шел, я недовольно вздохнув принялась одеваться. Колготки, трико, свитер, валенки. Так мы ходили дома. Мишка тоже проснулся, я торопливо его одела, пока не побежал к своим козлятам босиком. Нам в очередной раз повезло, в многочисленных шкафах бабы Лизы, спасибо ей, мы нашли целую кучу вещей, которые таскали ее внуки, а затем все оседало здесь. Ассортимент был на выбор, от грудничковых ползунков и пеленок, до подростковых джинс. Я со своей изрядно похудевшей попой в эти джинсы влезала. А Оле приходилось подвязывать их веревкой, чтоб не свалились.

Я готовила завтрак с обязательным стаканом молока, когда ко мне подбежал Мишка.

— Ко-ко, — сказал он мне и протянул на ладони куриное яичко.

— Умница! — похвалила я, поцеловав его в нос.

Куры начали нестись. Правда, не регулярно, далеко не каждый день. Проверять их самодельные гнездышки было работой Мишки, и он ею гордился. Сначала проверял наличие яиц, потом, если не было дождя, открывал дверь на улицу, выпуская птиц погулять. Они с деловитым видом ковырялись в подмерзшей земле, рядом ходили козы, Мишка, от горшка два вершка их караулил с хворостиной. Вот как я объясню ему, почему одного козленка не стало?

Я вышла со двора и неторопливо направилась к дальнему дому. Его землетрясение повредило сильно. Пройти было невозможно, я карабкалась подобно обезьянке, потихоньку разгребая кухню. Все, что удалось найти, будь то пачка соли, сморщенная картофелина или очередное бревно на дрова, я гордо тащила домой.

Взошла на гребень холма и огляделась. Все по-прежнему было серым. С неба сыпался то пепел, то снег, то лил бесконечный дождь. Река разлилась и захватила наше озеро. Мы и правда оказались на острове, от остального мира нас отделила вода, ширина русла на вскидку была от тридцати до пятидесяти метров. Я покосилась в тусклое небо, где-то в своих недрах прячущее солнце, и понадеялась, что дождь, которого сегодня не было, забудет к нам дорогу. Построить ковчег я не сумею. Все, что было за рекой, терялось в дымке тумана.

Я привычно вздохнула, и хотела было уже идти по своим делам, как вдруг сердце тревожно екнуло. Не веря глазам своим, я вгляделась в водную гладь. Я не ошиблась. На плоту стоял мужчина, и, правя шестом, приближался к острову.

Я бросилась к дому.

— Оля, Ольга мать твою, ты где?

— Да что случилось?

— Хватай топор и ребенка. И прячься скорее! К острову подплывает мужчина. И не спасатель! Оборван похуже нашего.

Я вытащила топор из колоды и рукоятью вперед протянула Ольге. Она заметалась, не зная куда бежать, потом, подхватив ребенка на руки, понеслась к ближайшему полуразрушенному дому. Мишка смотрел на меня из-за ее плеча. Меня по сердцу резануло, каким же серьезным и печальным был его взгляд.

Я вынесла из дома второй топор, за пояс заткнула нож. И пошла встречать гостя. Пусть побережется. За своего Мишку, Немезиду и даже Пузову я порву любого.

Я стояла на холме. Плот ткнулся в берег, мужчина спрыгнул и вытащил его на сушу. Затем выпрямился, на меня глянул и пошел навстречу.

— Чего тебе нужно? — крикнула я и удобнее перехватила топор. — Убирайся вон, тебе не рады!

Мужчина все также неторопливо поднимался на холм, я нервничала. Стискивала зубы и приказывала себе успокоиться. Один раз я сумела защитить себя и своих близких, смогу и сейчас. Мужчина остановился в нескольких метрах ниже меня и вскинул голову, взглянув на меня с улыбкой.

— Гостям не рады? А если я домой? Пустите? — он посмотрел на меня выжидающе, мягко улыбаясь. А я глупо заморгала, совсем как Ольга.

— Семка, это ты? Тебя... не узнать совсем.

— Да и ты, Надь, стала лихой амазонкой. Правда, в тулупе моего деда.

Я рассмеялась и опустила топор. Семка нагнал меня, и мы пошли рядышком.

— Бабушка? — спросил он.

— Сожалею, — покачала головой я. — Здесь никого в живых не осталось. Мы их похоронили на окраине.

— Вас много?

— Сейчас познакомлю. Оля, выходи! Это баб Лизы старший внук! Обещал не драться!

Из-за угла вышла Ольга. Несмотря на испуг, выглядела она дерзко, и топор держала уверенно. Мишка жался к ее ногам сзади.

Мы сидели за столом. Семка рассказывал о том, что происходило в городе, Ольга стреляла в него глазками. Отчего-то это вызывало во мне глухое недовольство. Мишка сидел на моих коленях и норовил спрятать лицо в складках моей рубашки. Он за последние месяцы отвык от мужчин.

— Людей в городе почти нет, — говорил Семка наворачивая суп, который мы наконец выучились готовить в печке. — И еды тоже. За эти полтора месяца я видел лишь 10 человек. Но встречаться с ними я и не планировал, встреч избегал. Голодные люди способны на многое.

— И ни намека на помощь извне? — огорченно спросила Ольга.

— Нет. Боюсь, такое по всему миру. Если уж нас так тряхнуло, а потом залило и заморозило летом, боюсь представить что в других странах.

На ночь мы уложили Семку в соседней комнате. Большая печь стояла прямо в центре дома. Топилась с кухни, но в равной степени прогревала все комнаты небольшого домика: две жилых комнаты, кухня и большие сени, в которых у нас ютился зоопарк. Гостиная, которую выделили Семке, была наполовину занята дровами, которые я, намерзнувшись, и правда заготавливала с маниакальным упорством. Ольга язвила, а Семка уважительно присвистнул.

— Ого, — сказал он. — К холодам, вижу, готовитесь. Я завтра надстрою навес для дров, который рухнул, будем складывать и туда. Молодцы девочки.

На следующий день, я, выйдя на кухню, замерла. Мало того, что Оля готовила завтрак сама, так еще и помимо самодельных лучин разожгла керосинку, которую мы берегли для особых случаев. Видимо, он настал. Желтый свет керосинки освещал стройные Олины ножки. Попу ее едва прикрывали короткие шортики, топ оголял спину, а ведь дома градусов пятнадцать от силы. Семка сидел и, насвистывая точил ножи, на красоту неземную вроде не обращая внимания. Я подошла ближе, и, не удержавшись, провела пальцем по Ольгиной голой спине. Так есть, вся в мурашках, жертва красоты. Оля вздрогнула и обернулась. Еще и накрашена. Надо было все-таки заглянуть в ее чемодан, тогда, у самолета.

— Сем, а ты в курсе, что в нашей компании звезда?

— Это Немезида что ли? — я не удержалась и прыснула от смеха.

— Неа. Сама Пузова.

— Спортсмена жена?

— Бывшая! — выкрикнула Оля и ушла обижаться в комнату. Я доготовила завтрак.

Днем Семка надстроил навес для дров. Обшил его большими листами, сорванными с соседских крыш, чтобы дрова не так отсыревали. Теперь в загончик для дров можно было нырнуть прямо из дома, не страшны зимние метели. Проходя по этому длинному, темному коридорчику, забитому дровами, мы попадали в туалет, над которым Семка тоже решил соорудить крышу. Несколько дней вычищал колодец, который у нас завалило камнями. Затем велел нам ждать и ушел. Вернулся через три дня, прогибаясь под тяжестью огромного походного рюкзака. Мы встречали его как Деда Мороза, даже Мишка забыл, что он боится мужчин и с горящими глазами лез поглядеть, чего ж там Семка принес. А принес он много. Шампуни, средства интимной гигиены для девушек, несколько шоколадок и разноцветную машинку для Мишки. Тот восторженно взвизгнул и сразу принялся играть. Затем шли более скучные, но не менее ценные приобретения: крупы, сахар, чай.

— Магазинчик у придорожной гостиницы, — ответил Семка на наши вопросительные взгляды. — Там дальнобойщики ночевали и автомобилисты останавливались. По нужде и перекусить. В городе нереально найти даже разрушенный магазин, все развалины одинаковы. А тут он один. И находится недалеко. Я сразу про него подумал. Надо сделать несколько ходок до настоящих холодов. Они, я думаю уже скоро. Кто-нибудь пойдет со мной? Вдвоем унесем больше. Так и перезимуем.

— Я пойду! — вскочила Ольга. — Завтра же.

— Уймись, — мягко сказала я. — Пошли пока баню затопим. Семка продрог.

Мы топили баню. Оля таскала воду ведрами и мечтательно вздыхала. Затем принялась приставать ко мне с просьбами рассказать о Семке побольше.

— Да что рассказывать? Он моложе нас обеих. В этом доме жила его бабушка. Я даже не знаю, кем он работает, честно. Работал. Мы встречались с ним только летом на даче и иногда вместе пили.

Утром я проводила Ольгу с Семкой. Стояла на холме, смотрела, как они переплывают реку, а затем теряются в туманной дали. Порадовалась, что им будет легко идти, земля не оттаяла с ночи и не чавкала под ногами. Подхватила на руки Мишку. Он сладко прижался ко мне, крепко, доверчиво.

— Ко-ко! — шепнул мне прямо в ухо.

— Ах, с этими проводами не успел проверить гнезда? Ну идем же, скорее!

Четыре дня тянулись невыносимо долго. Я вся извелась. Сто раз представила, как на них нападают голодные людоеды, потерявшие человеческий облик, как они проваливаются в трещину в земле, как их заваливает обломками в магазине. Ночами прислушивалась к Мишкиному сопению и благодарила богов, и его мать, которая так и осталась для меня безымянной, за то что он рядом. Я сама не заметила, как к нему привязалась, он стал неотъемлемой частью моей жизни.

Работа валилась из рук. Мы с Мишкой бегали к холму каждые полчаса, наши козы, звонко стуча копытами за нами. Порой сидели здесь подолгу, вглядываясь в горизонт. Дождя не было, а легкий мороз не досаждал. Наконец, на исходе четвертого дня я их увидела. Кликнула Мишку и мы сразу побежали с веселыми криками топить баню, и разогревать суп.

Уже знающий, что несут подарки, Мишка хлопал в ладоши и дергал Семку за штанины, мешая идти. За разбором принесенного, прошел весь вечер. У Оли горели щеки, взгляд она от меня прятала. Все было понятно без слов.

А ночью, выждав некоторое время, Ольга встала и тихонько, на ощупь пробралась в коридор. Вскоре из-за стенки чуть слышно заскрипел матрас, брошенный для Семки на пол. Мне, отчего-то, стало невыносимо горько, навернулись непрошеные слезы и побежали к вискам. Я рассердилась на себя за эти слезы, за эту обиду, и, что было сил стиснула зубы, не давая всхлипам вырваться наружу. Это всего лишь Семка. Дачный сосед. Обаятельный парень и не более. А Оля звезда, пусть и закатившаяся волею рока. Вполне понятен и объясним его интерес.

Через два дня Семка вновь засобирался в путь.

— Скоро холода, настоящие. И не смотрите, что на календаре еще лето. Зима будет лютой и долгой, печенкой чую.

— Конечно, крема и дезодоранты в хозяйстве важны. Так же как конфеты и дубовые пряники. Но в этот раз, извини Оль, пойду я, — сказала и сама удивилась. Но на своем стояла твердо, благо Семка лишь улыбался, а у Оли со мною спорить кишка тонка.

Обрядилась в походную амуницию, повесила за спину огромный пока еще пустой рюкзак и пошла. Тяжелее всего было прощаться с Мишкой, он ревел и цеплялся за меня не желая отпускать. Оля насилу его уняла. Идти по твердой сухой земле, стуча валенками с калошами было даже приятно. Я не была так растеряна и напугана, как в том походе из города, я была сыта, здорова и рядом со мной шагал сильный мужчина.

Мне казалось, что мир во все стороны одинаково сер. Однако Семка шел споро и уверенно, точно зная, куда и зачем идет. До магазина мы добрались уже к вечеру. Это был не большой сетевой супермаркет. Основной удар стихии приняла на себя гостиница, она была почти полностью разрушена. Магазинчик выстоял.

— Заночуем у касс, — сказал Сема. — Эта часть торгового зала почти не повреждена. Завтра начнем раскопки, только прошу, осторожнее.

Быстро темнело. Мы развели костер, я чуть не поперхнулась, когда увидела, что для растопки Семка использует купюры из кассовых аппаратов. Он улыбнулся, поймав мой взгляд.

— Ну а что с ними еще делать? Теперь-то? А так хоть польза есть.

Я согласилась. Наступила ночь. Я привыкла спать в помещении, и теперь стучала зубами. Взглянув на меня, Семка полез к ближайшей кассе.

— Держи, — протянул он мне бутылку мартини. — В прошлый раз откопал и припрятал.

Отвыкнув от алкоголя, я теперь стремительно хмелела. С нескольких-то глотков. От греха подальше полезла под свое одеяло и накрылась с головой. Очень холодно. Лежала и тряслась, и злилась на себя, зато, что вообще пошла. Вот мне дома не сиделось. Костер уже догорал. Я пыталась расслабиться и не трястись. В какой-то момент я почувствовала, как холодная, и одновременно такая горячая Семкина рука пробралась под мой свитер и легла на живот.

— Хватит трястись, — сказал он мне. — Иди сюда.

И я пошла. И ни на секунду не пожалела.

Послесловие.

До выпадения снега мы сделали еще пятнадцать ходок. Потом стали брать и тачку, чтобы принести как можно больше. Под конец приносили на двоих, учитывая тачку, не менее 120 килограмм за раз. Ходили мы с Олей по очереди. Ночи дома, по умолчанию, тоже были поделены поровну.

Мы спешно кололи дрова, их было уже много, даже я начала над этим посмеиваться. Окна закрыли на ставни, утеплили и заколотили изнутри. Не заколоченными остались только два, на случай экстренной эвакуации. Забили молодую козочку, а мясо вывесили на чердак, на мороз. Их сено было тоже перетащено туда же. Его мы пока берегли. Дважды в день варили козам болтанку из картофельной кожуры и зернового корма. Когда он кончится, придется перейти на крупы.

Мы усиленно готовились к зиме. И она грянула. Снег начал идти в сентябре. Сначала грязный, темно серого цвета. Предстоящая зима и так пугала, а теперь еще и почти черный снег. Мы смогли. Порой было очень страшно. К ноябрю снега навалило с крышей. Что было во благо, так как морозы трещали страшные. Порой мы неделями не выходили из дома. На воду топили снег, который через два месяца почти приобрел естественный цвет. Туалет был в пристройке с дровами, но порой и туда было страшно выйти из-за адского холода. Еще сложнее стало, когда выяснилось, что мы обе беременны. Будущее пугало, мы срывались и нервничали, еще и каждая хотела особого к ней отношения. Наши мужчины с нами измучились.

На новый год мы зарезали одну курицу, яйца они все равно перестали нести и открыли бутылку шампанского. Картошку, начиная с середины зимы, ели только сырой, по одной в день, Семка боялся цинги. Это была страшная зима, очень нудная, тяжелая и долгая. Полуголодная, так как все боялись, что еда кончится, а найти ее в этом снежном аду будет невозможно. Но одновременно я вспоминаю эту зиму с теплотой. Наши посиделки у печи, всей семьей. Связанные мной корявые носки из пуха Немезиды. Первые движения моего ребенка в утробе. Смех Оли, когда она пытается доказать, что ее живот больше. Мишка, который, наконец, выучился говорить и тараторил, коверкая слова без умолку. И, конечно же, Семку, нашего мужа и папу, такого невозмутимого и такого надежного.

Теплеть стало только в конце апреля. Снег растаял к началу июня. Наш остров единственный торчал на многие километры из воды, она долго не спадала. Сквозь прорехи туч, стало показываться солнце, его было мало, но мы радовались каждому лучу. Тем летом мы засеяли землю. Лето было коротким, приходилось придумывать парники из подручных средств, чтобы собрать хоть немного урожая. Элементарные овощи вроде капусты морковки и лука выросли, остальное сажать не рискнули. Надеюсь, следующее лето будет жарче. Смогли засолить огурцы и собрали вдвое больше картошки, чем было посажено. Следующей зимой мы картошку не ели совсем, берегли на посадку. Семка косил траву, а Мишка вязал ее в снопы. Один уходил каждую неделю к трассе, выкопать и забрать все, что не унесла и не испортила вода. Наши куры вывели десяток цыплят.

Это было хорошее лето. Оно подарило нам с Ольгой дочерей. Свою дочку я назвала Верой, а Ольгина малышка стала Евой.

Следующие зимы были короче и теплее, наш огород радовал нас, вселяя гордость. В одном из своих походов Семка нашел и привел семью с двумя детьми. Один был спасен, так же как и мой Мишка, а второй — общий. Жили они в своей деревне, не так далеко отсюда. Но она располагалась низко и весной их топило. Поэтому они переехали к нам, приведя с собой четырех коз, которых гнал крупный мохнатый пес. Наша Немезида тоже подарила козленка. Община росла во всех направлениях.

Мы с Олей сидели в изумрудной траве, сверху припекало солнце. Ниже по холму бегали и играли наши дети — вместе с пришлыми их было пятеро. Я носила в животе еще одного младенца, но боялась признаваться Оле, с нее станется забеременеть мне назло. Недалеко мерно стучали молотки, Семка с нашим новым соседом приводил в порядок один из домов для новой семьи.

— А как все прекрасно, да, Надь? — спросила Ольга, улыбнувшись и смешно сморщив нос.

— Да, — согласилась я, откинулась в траву и посмотрела в небо, такое чистое, первый раз за последние три года. В душу закрался покой. — И правда, прекрасно.