ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

ВЫРАЖЕНИЯ / ЖИВОТНЫЕ / ПРЕДМЕТЫ

ДРЕВНИЙ ЯЗЫК: Язык давно умерших монархов и писцов Ур Динье, который продолжает использоваться в академических кругах и высшем обществе.

АРМИЛЛА: Браслет из любого металла по выбору владельца, на котором вырезаны руны, используемые им чаще всего. Это быстрый способ колдовать, не рисуя руны кровью. Достаточно капнуть каплю крови на руну, чтобы активировать её. Повторение процесса делает руну тёмной.

АССАРИЙ: Бронзовая монета Ур Динье. На лицевой стороне монеты выгравированы изображения, приближённые к облику того или иного Святого или их эмблем. На реверсе красуется печать Гильдии Металлов, подтверждающая подлинность монеты.

АУРЕЙ: Золотая монета Ур Динье. На лицевой стороне выгравированы изображения, приближённые к облику семи Эльсар или их эмблемам. На реверсе красуется печать Гильдии Металлов, подтверждающая подлинность монеты. Один аурей эквивалентен десяти денариям или ста ассариям.

БИРРУС: Нечто вроде шерстяного полуплаща, который носят, накидывая на голову и плечи.

БИСЕКЦИЯ: случайное или преднамеренное закрытие портала бриджера, пока человек еще проходит через него. Название связано с тем, что при этом человека буквально разрезает надвое.

СВЕТЛЫЕ ЦАРСТВА: Радостная загробная жизнь, где, по слухам, обитают Высшие Эльсар.

ЦЕСТЫ: Боевые перчатки из кожаных полос, которые обматываются вокруг кулака и предплечья. Иногда для нанесения максимального урона их дополняют металлическими шипами (заклёпками).

CERTO: «Конечно», «да» или «безусловно» на древнем языке Ур Динье.

КОДЕКСЫ: Восемьдесят три рукописи, описывающие и детализирующие деяния шести Высших Эльсар, семи Тёмных Эльсар и трёх Амбивалентных Эльсар. Кодексы, представляющие собой собрание свидетельств очевидцев и пересказов событий, являются священными для эльсариан.

ОБЩИЙ ЯЗЫК: Почти универсальный язык, принятый во всех двенадцати странах для торговых целей.

КОНВИВИУМ: Древний термин, обозначающий вечеринку (приём), устраиваемую высшими слоями общества.

CORPUS JURIS TOTUS (Корпус юрис тотус): Собрание томов законодательства и юридических процедур Ур Динье.

DAMNATIO AD METALLA: Фраза на древнем языке, означающая «приговорённый к рудникам». Суровость наказания зависит от конкретного рудника и его надзирателя.

ДЕНАРИЙ: Серебряная монета Ур Динье. На лицевой стороне выгравированы изображения, приближённые к облику семи Эльсар или их эмблемам. На реверсе красуется печать Гильдии Металлов, подтверждающая подлинность монеты. Один денарий эквивалентен десяти ассариям.

АКТ О РАСПРЕДЕЛЕНИИ: Вековой контракт между Севером и Югом, устанавливающий, что ресурсы, добытые, собранные или накопленные в обоих регионах, должны распределяться между ними согласно процентным долям, прописанным в Акте. Богатые Гильдии использовали своё превосходство в переговорах, чтобы установить более низкие проценты для Севера. В результате северяне добывают и собирают ресурсы, но почти не видят отдачи. Столетия спустя последствия остались катастрофическими. Все поселения к северу от Исбука почти не получают собственных ресурсов. Люди там используются Гильдиями немногим лучше, чем кабальные рабочие.

ФУЛЬГУР СКУТУМ (разг.: Скута): «Щит молний» на древнем языке Ур Динье. Изобретение бывшего Главного Тетрарха Аэлиуса; скута представляли собой металлические стержни, которые якобы защищали южную половину Ур Динье, страдающую от штормов, от попадания молний в дома. На стержни были нанесены защитные руны, сила которых напрямую зависела от того, насколько набожен владелец дома и как искренне он верит в Эльсар. Если молния всё же попадала в дом, считалось, что веры владельца было недостаточно. Южане клялись этим изобретением в течение четырёх лет, игнорируя все признаки того, что это мошенническое предприятие, пока Петитор Сарай не разоблачила Аэлиуса и его приспешников — Туллуса и главу Гильдии Металлов Хельвуса — как лжецов и убийц.

FURTUM (фуртум): Термин древнего языка для обозначения преступления — кражи. Используется преимущественно в судебных решениях и в «Corpus Juris Totus».

ВЕЛИКОЕ РАСПЛЕТЕНИЕ: Термин, используемый жителями Ур Динье для обозначения того дня на Эквитасе, когда мошенническая схема Аэлиуса со «скутами» была разоблачена перед общественностью. Последовавшая за этим битва привела к гибели Тетрарха Кадры, призыву Сарай самой Смерти для его воскрешения и окончательной расправе над Аэлиусом.

ХАВИД: «Дерьмо» на урдийском языке.

ГОМИЦИДИУМ: Термин древнего языка для обозначения преступления — убийства. Используется преимущественно в судебных решениях и в «Corpus Juris Totus».

ХОРРЕУМ: Склад для хранения любых сухих товаров.

ИБЕЗ: Мощное, крайне незаконное вино, приготовленное из фруктов, специй и пшеницы. Запрещено из-за своей почти галлюциногенной силы. Столетия назад, во времена войн, этот напиток был основным продуктом. В современном Ур Динье он является прибежищем для тех, кто ищет забвения на несколько часов, хотя с ибезом невозможно предугадать, как долго продлится этот побег от реальности.

ИНИУРИЯ: Термин древнего языка для обозначения преступления — нападения (физического насилия). Используется преимущественно в судебных решениях и в «Corpus Juris Totus».

ИНКВИЗИЦИОННОЕ СЛУШАНИЕ: Слушание, созываемое инквизиторами Эльсарианского Ордена для допроса цели по подозрению в теологической ереси или для установления истины о событии, предположительно затрагивающем богов.

КАДРА: Малоизвестное урдийское слово, означающее «никто».

ВЕРХОВНЫЙ МАГ: Должность, которую занимает самый могущественный маг в Ур Динье. В настоящее время её занимает Дреневан бу Кадра, ранее её занимал Каэсо Аэлиус. Верховный Маг возглавляет Академию и курирует магическое образование по различным дисциплинам.

НОЧЬ ЛУННОЙ ТЬМЫ: Редкое явление, когда обе луны, Праэфа и Силун, находятся в фазе новолуния и поэтому невидимы.

ГАЛЬКА: Звезда, расположенная на некотором расстоянии от самого кончика созвездия «Рогатка». Выглядит так, будто её только что запустили вперёд.

ПОРОХОВАЯ НОРА: Сленговый термин для обозначения притона «белого сна».

ПРАЭФА: Одна из двух лун планеты, белого цвета. Ночи, когда Праэфа находится в фазе полнолуния, а Силун — в фазе новолуния, называются ночами полной луны.

РАЭДА: Четырёхколёсная карета, принадлежащая в основном богатым семьям, магистрам гильдий или Тетрархам.

СИЛУН: Вторая луна планеты, бледно-голубого цвета. Ночи, когда Силун находится в фазе полнолуния, а Праэфа — в фазе новолуния, называются ночами голубой луны.

РОГАТКА: Созвездие на востоке, похожее на кольцо из звёзд.

ТАБЛИНУМ: Древний термин, обозначающий кабинет (рабочую комнату).

ДЕСЯТЬ АДОВ: Залы вечного проклятия, где, как предполагается, плетут свои интриги Тёмные Эльсар.

TIBI GRATIAS AGO(Тиби гратиас аго): «Благодарю вас» на древнем языке Ур Динье.

УРДИЙСКИЙ: Язык народа Ур Динье и его рун, ныне вытесненный общим языком. Редко используется в столице, где предпочитают древний или общий язык, но в изолированных уголках на севере до сих пор пишут и говорят на этом языке.

ОБЕРЕГИ / ЗАЩИТНЫЕ ЧАРЫ: Серия защитных заклинаний и ловушек, наложенных магом-защитником на участок земли, служащая для защиты от вторжения или даже от наблюдения, как в случае с оберегами Катона над башней Аоран. Все обереги блокируют вход через порталы «Бриджера».

«Из всех Тёмных Эльсар нет никого более обольстительного, чем Леди Разрушение. Её улыбка сулит исполнение любого желания. Но стоит вам сократить расстояние, как под ногами разверзается люк, и вы навсегда теряетесь в Тёмных Пределах.

Жители Эдессы, разве она не нашла нас здесь? В нашем городе зреет беспокойство, и мы знаем его источник. Восемь месяцев назад Главный Тетрарх Аэлиус нашёл свою кончину от рук северной девицы. Несмотря на все свои недостатки, он должен был предстать перед законным судом. Вместо этого его выпотрошили на публике, как животное. Девица и безумец, которому она служит, объявили себя судьями, присяжными и палачами, и используют предполагаемый Призыв Лорда Смерти, чтобы узаконить свои тёмные дела.

Теперь нашу землю терзают дурные знамения. Бунты и мор на диком севере. Женщина в алом — любимом цвете Разрушения — разгуливает в роли Главного Тетрарха. Безумец стал Верховным Магом, что также возводит его в сан директора Академии, чтобы он присматривал за образованием наших детей!

Разрушение захватило эту землю путём переворота. Но надежда есть. Эльсар просят нас противостоять злу. Мы избавились от одной женщины, которая пыталась нами править. Мы должны сделать это снова. Требуйте Инквизиционного Слушания, чтобы призвать этих адептов Разрушения к ответу.

Если они могут претендовать на насилие, можем и мы».

— отрывок из проповеди клирика в Квартале Аэлиуса

Восемнадцатый день Месяца Морозов, восемь месяцев после Великого Расплетения

Большую часть дней Сарай видела лишь кровь.

Её богатый железом приторный запах преследовал её повсюду: из эдесских залов суда до скрытных вылазок в качестве мстителя и даже во снах, где она порой до сих пор заново переживала ту ночь, что изменила ход её жизни. А потом, восемь месяцев назад, наступила расплата, изменившая её будущее.

Сегодня толпа тоже жаждала крови. На этот раз — её собственной.

Амфитеатрум Эквитас сжимал её со всех сторон, став одновременно сценой и тюрьмой. Белоснежный мрамор и затейливые арки дрожали от поступи нетерпеливых ног. Зимний порыв ветра растрепал пряди, выбившиеся из её косы, пока зрители из Эдессы и самых набожных уголков Ур Динье толкались на пяти ярусах сидений крупнейшего зала суда в стране, пытаясь занять места получше. Она не видела суда более многолюдного, чем во время Великого Расплетения — так народ прозвал её Призыв Смерти и убийство Аэлиуса восемь месяцев назад. Конечно, именно поэтому она была здесь сегодня.

Даже если они отказывались называть это судом.

— Тишина! — прозвучал громовой голос, прорезая шум толпы. — Инквизиционное Слушание объявляется открытым.

Слушание. Сарай стиснула зубы. Боги, какие слова они используют, чтобы затуманить истинную цель.

Из входа для Петиторов в Эквитас вышла толпа людей в бежевых и синих мантиях с раздражённым выражением лиц из-за тонкого оскорбления. Кассандана вежливо, но твёрдо отказала им во входе через главные двери, хотя не могла отказать Инквизиторам в доступе к местам Тетрархии.

Жрецы Эльсарианского Ордена, доминирующей религии Ур Динье, разошлись, как волна, у возвышения. Четверо Инквизиторов заняли места Тетрархов; их мантии с тёмно-синей каймой расплывались по мрамору, словно воды океана Меридис. Магистр-клирик Линус со своими клириками расправили свои более светлые одежды и выстроились на ступенях. Те же вытянутые по струнке спины, та же насмешка на всех двадцати лицах.

Она замерла, когда один из Инквизиторов открыто окинул её серыми глазами. Странная белая вуаль скрывала нижнюю половину его лица от губ до челюсти, оставляя открытыми лишь нос и взгляд, но в его веселье нельзя было ошибиться. Её полузамёрзшие руки сжались в кулаки.

— Петитор Сарай из Арсамеи, — Инквизитор Блазиус, который призывал к тишине, разглядывал её из-за бороды с невозмутимостью человека, поймавшего крысу в ловушку. — Благодарю вас за то, что пришли.

— У меня не было особого выбора, — не без иронии ответила она. — Я рада выкроить время.

С восточного фланга Эквитаса, где развевались белые и серебряные знамёна, донеслись насмешки. Адепты Аэлиуса явились в полном составе, чтобы стать свидетелями словесного кровавого спорта, которого они требовали.

— Да, есть ещё вопрос времени, — Инквизитор Веренция приподняла тёмную бровь, её тонкие губы сжались. Сарай не упустила из виду, что единственная женщина, дослужившаяся до рангов Эльсарианского Ордена, заняла место, обычно принадлежавшее Кассандане. — Восемь месяцев на Инквизиционное Слушание. Беспрецедентная задержка.

— В Эдессе было всего два Тетрарха вплоть до Месяца Сева. Моя нагрузка была столь же беспрецедентной.

— Напомните-ка мне, почему мы лишились двух Тетрархов? — Удовлетворение буквально исходило от Веренции, когда Сарай выдохнула. — Вы ввергли столицу и всю землю в хаос. Вы не можете требовать статуса жертвы задним числом.

Сарай сглотнула комок в горле, когда толпа взревела в знак согласия. Почему это так больно? Она не понаслышке знала, что такое неприязнь. Угрюмые люди Арсамеи превратили её юность в сущий ад. Аэлиус и Туллус сломали её тело и заставили четыре года кипеть от ненависти не к тому человеку. Её самый близкий друг сдал её им в руки. Да и та катастрофа со «скутами» ещё до этого определённо не добавила ей симпатий со стороны публики.

И всё же в последние восемь месяцев появилась новая злоба. Люди были рады поддерживать её и Кадру, пока те выступали против установленного правительства Аэлиуса. Теперь же Кадра и был тем самым правительством. Каждый раз, когда он сжигал кого-то заживо, правосудие начинало всё больше походить на тиранию.

— Начнём, — Блазиус встал, воздев руки к небу — в точности как статуя Аэлиуса, возвышающаяся над Эквитасом и всё так же благодушно улыбающаяся небесам. — Сегодня мы, Инквизиторы Высших Эльсар, призываем Истину и Мудрость, чтобы вскрыть сердце перед нами, дабы мы могли распознать…

Это моё чёртово сердце, о котором ты говоришь, — подумала она. Её кулаки побелели, когда он призвал всех шестерых богов пантеона Высших Эльсар — Гнев снова был низвергнут в число Амбивалентных Эльсар. Гнев и истощение боролись за первенство у неё в душе.

В те недели, что последовали за «Расплетением», она осмелилась представить своё будущее: долгие годы исправления ошибок вместе с мужчиной, которого любила. Но её глаза были слишком полны надежд. Управление страной — это игра в популярность. Она проиграла ещё до того, как успела начать.

Всё началось довольно безобидно.

Ур Динье охватило возмущение, когда выяснилось, что «фульгур скутум» Аэлиуса, или молниеотводы, на самом деле были ловушками, предназначенными для наживы на набожных людях, которых лишали земель, когда в шторм неизбежная молния сжигала их дома дотла. Гильдия Металлов приняла на себя основную часть общественного гнева, но досталось и Эльсарианскому Ордену, и излишне религиозным фанатикам. И это было её первой ошибкой — полагать, что группы, утратившие вершины власти, смирятся с поражением. Полагать, что они будут слишком заняты зализыванием ран, чтобы мстить немедленно.

Сначала они добились отстранения Тетрарха, заменившего Аэлиуса. Подобно Хариону, Марция объединилась с Гильдиями, чтобы профинансировать свою кампанию, и купила себе победу на выборах, но Сарай стало жаль её, когда та бежала из столицы три недели спустя, после того как квартал Аэлиуса объявил ей импичмент за некомпетентность. Затем толпы крикунов начали появляться на её судебных заседаниях вместе с Кадрой.

Марция была лишь тренировкой. Следующей была она.

Протесты, ложные обвинения в мученичестве Аэлиуса и в том, что она и Кадра совершили переворот — она не думала, что хоть что-то из этого прилипнет. Но если повторять ложь достаточно долго и достаточно громко, она обретает правдоподобность. За несколько месяцев маргинальное мнение стало конкурирующей истиной — это легко провернуть в закрытой столице Эдессе, гордой жемчужине юга Ур Динье. Потому что, сколько бы она ни стремилась поступать по справедливости ради её народа, они предпочитали искать козла отпущения для своих бед.

Сторонники Аэлиуса знали, что Тетрархия не станет её преследовать. Поэтому, нанеся сокрушительный удар, они объединились с Эльсарианским Орденом, чтобы распространять яд. Тогда она наконец всё поняла. «Расплетение» затронуло слишком многое по всей стране: политику, религию и верховенство закона. Слишком многие потеряли власть из-за неё. Теперь они собирались вернуть её, дискредитировав её саму.

— Всё будет хорошо, — настаивал Гай вчера, когда она проявляла к своей амфоре с вином столько же интереса, сколько Анек — к мужчинам. — Тебе нечего скрывать.

— В том-то и дело! — она хлопнула по злополучному столу, чувствуя, как нарастает боль. — Я не должна ничего доказывать! Тысячи людей видели, как я призывала Смерть.

— Ты можешь показать людям правду, Петитор Сарай. Но ты не можешь заставить их поверить в неё.

— Тогда какой прок в том, чтобы её показывать?

Гай мудро промолчал.

Глухой гул прокатился по аудитории. Резко вдохнув, она стала искать, кто спровоцировал шум. Её взгляд остановился на первом ряду. Волна облегчения едва не поставила её на колени. Они пришли.

Облачённая в свои традиционные алые мантии с бронзовой каймой, Главный Тетрарх Кассандана вошла в самую роскошную ложу суда, которую традиционно занимали Петиторы. На её потрясающем лице застыла та же напряжённая улыбка, с которой она не расставалась со времён «Великого Расплетения». Страна не слишком хорошо приняла свою первую женщину — Главного Тетрарха. Нет сомнений, что толпа будет препарировать малейшие оттенки её мимики.

Анек следовал за Кассанданой, их огненные кудри были небрежно собраны на затылке. У Сарай перехватило горло, когда они подмигнули ей. С коротко остриженными чёрными волосами, прилизанными к черепу, Харион прошествовал внутрь, высокомерно фыркнув. Ясно, пришёл посмотреть, кто победит, чтобы заключить с тем союз.

А затем — он.

Верховный Маг Дреневан бу Кадра, само её сердце, вошёл в ложу с хищной грацией. Утреннее солнце любовно прошлось по его силуэту, очерчивая лицо, ставшее памятником безжалостности и картой суровости.

Мало кто назвал бы его красавцем. Высокие скулы обрамляли жёсткий нос, который, вероятно, был сломан в юности, и челюсть, подобную клинку. Суровая линия губ редко знала искреннее веселье, а тяжесть его положения слишком рано высекла вокруг них мрачные морщины. И всё же гремучая смесь хитрости и силы, окружавшая его, заставляла каждого затаить дыхание в испуганном благоговении. Под его рукой позолоченное кресло превращалось в трон. Он был его богом в чёрных одеждах, а Эквитас — недостойным его народом. Тишина воцарилась в толпе, когда пронзительный взгляд, который большинство в стране находило ужасающим, остановился на ней.

Жар защипал глаза, когда он склонил голову, и улыбка тронула его губы. Самое тихое из приветствий. Разрываясь между смехом и слезами, она вскинула подбородок в немом, насмешливом вопросе: «Значит, это и есть «тихое наблюдение»?»

Ответный блеск в его глазах настаивал на том, что он видит это именно так.

Она коснулась рукой значка на своём горле в знак немой благодарности и увидела, как смягчился его взгляд. Её спина перестала болеть от напряжения. Заинтересованный шепот толпы подсказал ей: они заметили, что Тетрархия решила явиться уже после жрецов. С тем же успехом они могли вывесить знамёна с надписью, что последнее слово останется за ними.

— Тебе не обязательно приходить, — мрачно сказала она Кадре несколько недель назад, когда осознание того, что ей предстоит Инквизиционное Слушание, наконец улеглось. — На самом деле, тебе, вероятно, не стоит этого делать.

По ту сторону стола в своём кабинете он приподнял бровь.

— Они будут утверждать, что твоё присутствие предвзято повлияло на Слушание или что ты вселил в Инквизиторов страх перед Смертью, чтобы они обошлись со мной мягче. Все видят во мне лишь продолжение тебя. Это… — почему мне нужно доказать, что я справлюсь с этим сама. Она тяжело выдохнула. — Кадра, я должна их победить.

Чёрная ткань скользнула по краю стола, когда он обошёл его, чтобы посмотреть на неё сверху вниз с тихой серьёзностью.

— Инквизиторы Эльсарианского Ордена не считают справедливость достоинством.

Её желудок провалился куда-то в район щиколоток. Магистр-клирик Линус был высшим религиозным чиновником Ордена в Эдессе, но Инквизиторы курировали влияние Ордена во всех тринадцати землях — могущественная кабала внутри и без того секретной организации. Никто даже не знал, сколько их по всему миру.

— Ты думаешь, они пойдут на превышение полномочий?

Он кивнул, рассеянно обводя пальцем край своего бокала с вином.

— Петиторы нередко вступают в Орден. Инквизиторы приведут одного из них.

Значит, меня тоже будут Допрашивать. Её слова проверяли на правду или ложь, как у любого подсудимого. Её руки, дрожащшильдия ие даже в лучшие дни, дёрнулись при этой мысли. Она поспешно положила их на колени, но лёгкая складка на его лбу сказала ей, что он заметил это движение.

— Ты не позволишь мне прийти? — шутливая нотка в его голосе разорвала её доводы эффективнее, чем могли бы любые рациональные аргументы. — Я буду тихо наблюдать. Не более.

Она уставилась на мечтательное выражение его лица. На человеке, который большую часть времени выглядел воплощением Гнева, это производило сокрушительный эффект. И, чёрт возьми, его мантия сползала с левого плеча.

— Ну… — она прочистила горло, когда мантия сползла ещё ниже, обнажая мускулистую дельтовидную мышцу, — возможно, было бы не так уж плохо, если бы ты был там.

— Столица начнёт болтать, если я не появлюсь, — согласился он, подаваясь вперёд.

— И ты будешь просто сидеть там.

— Отличная идея. — Он приподнял её подбородок, и в этих чёрных глазах блеснул голодный огонёк. — А теперь, Петитор Сарай, уже полдень. Что скажешь насчёт того, чтобы уединиться?

Всё ещё смутно ошеломлённая, она позволила ему увлечь себя в объятия.

В настоящем Сарай подавила улыбку, осознав, что её провели.

Блазиус, казалось, тоже что-то подавлял, хотя, вероятно, это было что-то менее лестное.

— Пусть наши мольбы принесут плоды в Светлых Царствах, — закончил он молитву сквозь сжатые зубы.

— Как пожелают Эльсар, — прошептала Сарай вместе с толпой, когда все усаживались на свои места.

И вот она осталась одна, лицом к лицу с двадцатью жрецами и четырьмя Инквизиторами, жаждущими её выпотрошить. Она спрятала дрожащие пальцы за спину.

Веренция сложила руки домиком.

— Петитор Сарай из Арсамеи, почему вы согласились на это Слушание?

Чтобы снова предложить прозрачность людям, которые предпочитают теории заговора.

— Чтобы сказать правду.

Кивок, который один из клириков на ступенях адресовал Веренции, подсказал ей, что Кадра был прав. Они привели с собой бывшего Петитора. Её грудь сжалась от этого оскорбления. Зоста, руна «Допроса», светилась на армилле жреца — гравированном браслете, позволявшем магам быстро получать доступ к силе, не чертя руны кровью.

— Разумеется, вы понимаете, что Инквизиционное Слушание — это чрезвычайная мера, — Веренция постучала по подлокотникам кресла Кассанданы, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. — К ней прибегают лишь тогда, когда истина по теологическому вопросу настолько оспаривается, что мы, изучившие и знающие Эльсар лучше всех, должны внести ясность. Мы были призваны сделать это по поводу дня, который теперь называют «Великим Расплетением», случившимся здесь восемь месяцев назад. Вы согласны?

Не теряй самообладания.

— Я согласна, что мы здесь, чтобы обсудить Расплетение. Однако если события того дня оспариваются, то лишь теми, кто их не видел. Истина была очевидна всем, кто там находился.

— Истину нельзя определять только лишь на основе опыта тех, кто её пережил.

Ну и бред. Гнев сорвал предохранители с её языка.

— Иначе нельзя, иначе она превращается в домыслы и слухи.

Кое-кто в толпе свистнул. Её глаза сузились, заметив гримасу, исказившую лицо Блазиуса. Лёгкая мишень.

— Я понимаю, почему жители Эдессы требовали этого Слушания. Ваша воинственность перед лицом обвинений поражает.

Воинственность. Ожесточенность. Арсамея бросала ей эти слова в лицо восемнадцать лет.

— Эти обвинения проверяемо ложны, Инквизитор.

Это вызвало какофонию протестов со стороны сторонников Аэлиуса. Жрецы ухмылялись, глядя на этот фурор, в то время как остальная часть аудитории замерла в ожидании, разрываясь между верой в её слова и соблазном найти козла отпущения для своих бед. И именно последнее причиняло самую сильную боль.

Как же мало изменилось после всего, что она сделала? Она не ждала фанфар, но смела надеяться на мир. Вместо этого она ежедневно пила горькую чашу, предназначенную женщинам в политике, вынужденная каждый день изображать безмятежность, пока страна пыталась распять её. Если бы Харион убил Аэлиуса, подвергся бы он такому же пристальному досмотру?

Веренция развела руками с притворной жалостью.

— К сожалению, народ не согласен.

Сарай заставила себя замедлить пульс, стучащий в ушах.

— Несогласие с истиной не меняет её. Бывший Главный Тетрарх Аэлиус был крайне жестоким, религиозным лицемером и массовым убийцей. — Она сделала паузу, позволив его поклонникам вопить от возмущения. — Но я узнала, что он был весьма щедр со своими неправедно нажитыми богатствами. Он выделял большую часть собранных со всей страны налогов на нужды своего Квартала. Похоже, его люди видят в возвращении к равенству некий позор. — Ярость отточила её голос до остроты ножа. — Я читала все петиции, направленные против меня. Тысячи людей настаивали на том, что я присваивала средства, предназначенные для Квартала Аэлиуса. К несчастью, именно их Квартал присваивал средства, предназначенные для всей нации.

Эта несправедливость наконец подняла на ноги молчаливое большинство зрителей. Она знала, что если обернётся, то увидит улыбку на губах Кадры: она сумела настроить аудиторию друг против друга.

— Тишина! — рявкнула Веренция, стиснув зубы, когда толпа проигнорировала её. — Я сказала…

— Во имя Мудрости, — прервал её голос Инквизитора в вуали. Сарай пыталась вспомнить его имя. Силвус, новичок в Ордене. — Как же легко заставить вас всех грызться.

Аудитория замерла на полуслове, так же как и она сама. Серые глаза Силвуса окинули её — без похоти, но куда более тревожно оттого, как много, казалось, они видят. Она выдержала его взгляд, не давая друг другу никаких поблажек. Его щеки приподнялись, скрытые вуалью, что могло означать ухмылку.

— Петиторы Веритас, — прошептал он. — Искатели Истины. Название вашей профессии с годами сократилось, но мы с вами не так уж различаемся. Мы даём тринадцати землям ясность. Вы осматриваете деревья. Я вижу лес.

Она напряглась, поняв смысл его слов. Орден имел отделения по всему миру. Глаза и уши, которые снабжали Инквизиторов информацией и заставляли людей смотреть в небо, созерцая славную загробную жизнь вместо социальных проблем. Тем временем Тетрархия получала ограниченные новости из-за стен Эдессы и целиком полагалась на Преторов и Трибунов, которые присылали им жалобы своих регионов.

Силвус беззаботно подпёр подбородок рукой и улыбнулся.

— Правительства — это не те институты, которые внушают много преданности.

Нет, преданность внушают философии. Как Орден.

— Вы хвастаетесь, Инквизитор?

Его брови поползли вверх.

— Я лишь хотел заметить, что вы и ваш любовник узаконили использование политического насилия. Опасный прецедент. Теперь его могут использовать против вас.

Воздух с шипением вырвался из её лёгких в горьком выдохе, превращаясь в пар на холодном воздухе. Любовник. Это определение не стоило бы мужчине репутации, но свист и улюлюканье, которыми встретили слова Силвуса, были доказательством того, что её репутация пострадала. Он за считанные секунды разрушил то осторожное доверие, которое она пыталась выстроить с аудиторией.

— Эльсарианский Орден демонизирует насилие, хотя зачастую это единственный способ для угнетённых народов сбросить иго, — отрезала она. — Вы бы предпочли, чтобы мы оставили «скуту» Аэлиуса, и она сожгла бы Эдессу дотла?

— Если ваше правление требует насилия для своего утверждения, легитимно ли оно?

— Я убила Аэлиуса не для того, чтобы навязать чьё-то правление, а чтобы свершилось правосудие. — Она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, хотя проклятия зрителей становились всё громче. — Возможно, Орден тратит слишком много времени на созерцание лесов, чтобы увидеть это, но иногда единственный путь к справедливости — кровь. Потому что закон, в значительной степени сформированный религиозными догматами о морали, подвёл людей.

Это вызвало в толпе хор задумчивого гула, но серый взгляд Силвуса загорелся смехом.

— В таком случае надеюсь, вы никогда не подведёте народ. Было бы жаль видеть, как вы напоретесь на свой собственный клинок.

Тревога кольнула её в затылок.

— Я…

— Мы услышали достаточно ваших обоснований, — Веренция подняла руку. — Расскажите о событиях того дня.

Её губы приоткрылись, чтобы повторить ту же последовательность фактов, которую она месяцами излагала перед любопытными толпами и дипломатами в попытке быть прозрачной. Это ничего не изменило. Усталость, которую она сдерживала всё это время под лавиной работы после Расплетения, захлестнула её. Эльсарианский Орден был стаей стервятников, ждавших её падения.

Вы бы хотели, чтобы это были вы. Это читалось в их сжатых челюстях и прищуренных глазах. Самый важный момент для эльсарианской религии за десятилетия, и никто из их рядов не стоял за этим. Сунув озябшие пальцы в карманы для тепла, она закончила свой рассказ.

— Славная сказка, — Веренция возобновила неистовое постукивание по креслу Кассанданы. — Насколько хорошо вы разбираетесь в Кодексах?

— Я мало что читала, кроме Евангелий Мудрости.

— Вы давали обет какому-нибудь богу?

Сарай напряглась, заметив задумчивое выражение Инквизитора. Что ты затеяла?

— Нет.

— Вы встречались с кем-то из Эльсар прежде?

Аудитория замерла, впиваясь в неё взглядами.

— Я видела Лорда Смерти около пяти лет назад, когда едва не погибла от рук Тетрархов Аэлиуса и Туллуса, — напомнила она им. Судя по вою адептов Аэлиуса, они считали, что ему следовало закончить начатое.

— Необразованная и не давшая обета, но вы видели одного из самых неуловимых Эльсар дважды, — Веренция прекратила постукивать. — Почему, по-вашему, Лорд Смерти явился вам, а не одному из своих многочисленных верных слуг?

Сарай настороженно наблюдала за ней.

— Потому что я смогла его призвать.

— Значит, вы маг двенадцатого уровня? — зубы Веренции блеснули. Ловушка захлопнулась.

Чёрт. Сарай вздрогнула.

Среди проблем, порождённых отсутствием у неё формального образования, было ограниченное понимание сложности магии. Уроки с Магом Телмаром научили её, что всё не так просто, как «внутренний источник силы», который открывается при использовании руны.

Тело мага имело двенадцать внутренних Порогов — своего рода вентилей разной пропускной способности. Переход через Первый давал лишь слабую струйку силы, которую большинство могло поддерживать больше дня. Руны вроде «Зоста», которые она использовала для Допроса, требовали открытия Четвёртого Порога и могли обессилить её за пятнадцать часов. Но переход через Двенадцатый Порог высвобождал такой поток, который высасывал из пользователя магию и убивал его за считанные минуты — магия и жизненная сила были неразрывно связаны. Почти никто не обладал контролем, достаточным, чтобы закрыть Двенадцатый Порог после его открытия. Но редкие, непостижимо могущественные пользователи, способные по своей воле открывать и подчинять этот поток силы, были известны как маги Двенадцатого Уровня. Как Аэлиус. И как Кадра.

Не она.

На лице Блазиуса заиграла улыбка при виде её молчания.

— Вы ведь осознаёте, Конечно, что руны Призыва в основном являются рунами Двенадцатого Уровня и требуют, чтобы пользователь перешёл Двенадцатый Порог?

— Осознаю.

— Тогда у вас не должно возникнуть трудностей с моим вопросом, — мягко произнесла Веренция. — Вы маг Двенадцатого Уровня?

Усталость и гнев гудели в её черепе.

— В тот момент я была им.

Взгляд Блазиуса сверкнул торжеством.

— Магия так не работает.

— Так работает отчаяние, — отрезала она.

— Почему вы были так отчаянны, Петитор Сарай? — слюна забрызгала его бороду, когда он прошипел это слово. — Не потому ли, что смерть Верховного Мага лишила вас силы, которой он вас прикрывал?

В Эквитасе наступила опасная тишина. Ярость сжалась в груди, пульсируя собственным неистовым сердцебиением. Потому что была тысяча причин, вынудивших её прийти на это Слушание. То, что она была необразованной. То, что она была женщиной с севера. То, что она была правительственным чиновником на зарплате, вынужденным служить людям, которые во имя фанатизма были готовы разорвать свою землю на клочки.

И то, что не было лучшего способа добраться до Кадры, чем через неё.

— Безусловно, нет, — её голос прозвучал чисто и твёрдо.

Глаза Блазиуса сузились, когда Петитор Ордена, ставший клириком, подтвердил: она не лжёт.

— Тогда что сделало вас такой отчаянной?

Её дыхание вырвалось дымным вздохом, который тут же поглотил ветер. Эти лицемеры не поняли бы, что такое любовь, даже если бы она ударила их по лицу. Повернувшись, она взглянула на мужчину, который владел её сердцем.

Желваки Кадры заходили на скулах. Он говорил ей, что она не обязана это делать — снова выворачивать себя наизнанку перед толпой. Но быть политиком — значит либо переиграть людей, либо быть ими свергнутой. Она не была магом Двенадцатого Уровня или Тетрархом, но могла сделать хотя бы это. Ради него, ради мира. Её улыбка была тихим обещанием. Взгляд Кадры изменился и стал острее, когда он выпрямился в кресле. Она развернулась.

— Нет ничего, чего бы я не сделала ради Верховного Мага Кадры. Нет такого Порога, который я не перешла бы ради него. — Она заговорила быстрее, когда самодовольная улыбка Веренции стала шире. — Точно так же, как вы все чувствуете себя по отношению к Высшим Эльсар, полагаю.

Сдавленный смех толпы сменился ошеломлённым ропотом. Последний Инквизитор, который до этого молчал, выглядел потрясённым.

— Это даже отдалённо не сопоставимые вещи. Вы говорите о чувствах. То, чем обладаем мы, — это…

— Мудрость и Гнев, неужели Инквизиторы богов не питают к ним никаких чувств? — Сарай прижала руку к губам с притворным шоком. — Что такое преданность без любви? Что удерживает вас на ваших постах? Страх?

Тишина накрыла Эквитас. Веренция бросила гневный взгляд на внезапно умолкшего Инквизитора.

— Объект этих чувств иной. Один — человек, другой столь божественен, что…

— И всё же я призвала божество из-за человека, — размышляла Сарай. — Как странно, что ваши божественные чувства не призвали никого.

Один за другим члены Эльсарианского Ордена приобрели неприятный багровый оттенок. Блазиус, казалось, был в шаге от апоплексического удара, когда вскочил на ноги.

— Насколько нам известно, это не Смерть, а Разрушение было тем, кого вы призвали!

Наконец-то. Они добрались до вершины обвинений против неё.

— И что же я сделала, чтобы заслужить столь возмутительное обвинение? — Она поняла, что совершила ошибку, как только её голос пронёсся над Эквитасом. Слишком резко, слишком громко.

Размеренный смешок Веренции прозвучал как резкий контраст.

— Мы прекрасно осведомлены о вашем вспыльчивом нраве, Петитор Сарай, но постарайтесь не позорить себя. Вы — объект Слушания. Сдерживайтесь.

Её кровь закипела. Краем глаза она заметила, как черты лица Кадры окаменели с такой угрозой, что это казалось смертным приговором. Похоже, ему стоило колоссальных усилий сдерживать данное ей обещание не вмешиваться.

Блазиус воспользовался её хрупким молчанием.

— Факты таковы, что вы продолжаете скрывать своё уродство — само по себе доказательство неестественного выживания…

Аудитория ахнула, когда Сарай коснулась окровавленным пальцем своей армиллы. Ей не нужно было колоть его булавкой, встроенной в браслет из белого золота. Её ногти уже до крови впились в сжатые ладони.

Алый цвет впитался в «нихумб», руну «Сокрытия», которая вспыхнула серебром. Слабая иллюзия на её коже рассеялась, и шрамы развернулись, словно лианы. Сотни глаз уставились на неё и тут же отвелись с отвращением. Она ненавидела их нездоровое любопытство. Возможно, она даже ненавидела их самих.

Направившись к толпе жрецов на помосте, к местам Тетрархии, она предстала перед ними с приподнятой бровью.

— Ну?

Веренция, казалось, потеряла дар речи. Очарование на мгновение вспыхнуло во взгляде Силвуса и исчезло, сменившись бесстрастием.

— Инквизиторы, ваша реакция утомительна. Я не жрец, у которого слишком много времени для праздности, я Петитор при Тетрархе. Я скрываю свои шрамы, чтобы сэкономить минуты глазения, которые каждый проситель иначе отнимал бы в течение моего рабочего дня. — Жар пульсировал за глазами, из-за чего её поднятый подбородок казался лишенным той силы, которую она хотела излучать. — Уже дважды Лорд Смерти позволял мне жить. Большая часть Эдессы видела его во время Расплетения. Любые обвинения в том, что я призвала Разрушение, беспочвенны.

Блазиус с размаху ударил кулаком по подлокотникам кресла.

— Как мы можем это доказать? Память заблокирована, она не может быть материализована Петитором! Мы рыли и рыли, но…

— Довольно! — взревела Веренция с внезапной паникой.

Челюсть Сарай отвисла, когда смысл слов Блазиуса дошёл до неё.

— Вы «рыли»? — повторила она. — Вы зондировали память людей, которые были на Расплетении, чтобы проверить, лгу ли я? — Она повернулась к Петитору, ставшему-клириком, сидящему на ступенях, который избегал её взгляда. — Поиск в чужих воспоминаниях — это наказание, предназначенное для тех, кто находится под судом или на смертном одре!

Блазиус отмахнулся.

— Они были щедро компенсированы.

Веренция вздрогнула, когда толпа взорвалась, взревев со всех пяти ярусов.

Сарай запустила руку в свою спутанную косу, всё ещё не в силах прийти в себя. Чёрт, они только что сами себя погубили. Ур Динье не была в восторге от её нарушений, но они не потерпели бы и злоупотреблений Ордена. Она хотела бы насладиться тем, как основательно Орден скомпрометировал своё дело, но не могла найти в себе сил для радости.

— Это безумие. — Она отошла от помоста, слишком измождённая, чтобы смотреть на них. — Я не читала все восемьдесят три тома Кодексов, но могу представить, почему Эльсар запрещают Зондирование и Материализацию воспоминаний, связанных с ними, и почему они не являются во время второго Призыва одним и тем же человеком. Иначе их бы призывали снова и снова, чтобы исполнять желания какого-нибудь мага Двенадцатого Уровня с раздутым самомнением и мечтами о завоеваниях. Или же редкие моменты их взаимодействия с нами были бы материализованы и использованы как инструменты угнетения, не так ли, Инквизиторы?

— Мы не на суде! — Блазиус, похоже, оставил попытки вести себя профессионально. — Есть знамения, что боги на вас в ярости…

— Ради всего святого, давайте поговорим об этих знамениях! Вы имеете в виду беспорядки на севере из-за алчности Гильдий? Шепот о жучиной чуме, разоряющей северные города? Я не член Гильдии и не целитель, Инквизитор, так что, пожалуйста, скажите мне, как я виновата в этих бедах и что я от них выиграла. Потому что, если кто-то когда-либо и извлекал выгоду из рапсодического разглагольствования о знамениях, то это был только Эльсарианский Орден.

Она никогда не слышала, чтобы в Эквитасе было так тихо. Вена на виске Блазиуса пульсировала. Ещё толчок — и он сорвётся. Она приготовилась нанести удар и покончить с этим, когда Веренция прочистила горло.

— Страна не видела таких потрясений со времён падения монархии. Тетрархия истощена. Орден должен удостовериться, что вы не ведёте нас в будущее за ложными богами.

Сарай бросила уничтожающий взгляд на Блазиуса.

— И вы всё ещё не увидели ничего предосудительного в Аэлиусе.

Он сорвался.

— Отрицать насилие — значит стать животным! — Игнорируя попытки Веренции удержать его, Блазиус сошёл с помоста, чтобы ткнуть пальцем ей в лицо. — Вашим долгом было предать его суду!

— В то время как он пытался зачистить Эквитас? Если вы зондировали тех свидетелей, вы видели его действия до прибытия Смерти. Вы знаете о его вине, — взревела она, обращаясь к собравшейся толпе, чтобы обвинить их в соучастии в этом безумии.

— У богов была цель для него, которую вы пресекли! Кто вы такая, чтобы определять его вину?

— Я, чёрт возьми, Петитор! — Мир вокруг неё пульсировал. — Это моя работа!

— Ты никогда не училась этому, ты, грёбаная горная сука! Ты устроила с ним переворот! — Он ткнул пальцем — тем самым, который она так хотела сломать — в сторону Кадры и замер, столкнувшись с яростной злобой в его глазах. — Ты ничто без него… — оскорбление прозвучало как хрип.

— Боги, каждое ваше обвинение — это всегда признание! Вы ничто без этой сказки о том, что вас благословили Эльсар. Вот почему вы спустились сюда, потому что я преуспела во встрече с одним из них, а вы — нет. А что касается тех, кто писал вам, кто жаждет моей головы, — она сверкнула глазами на слоновые и серебряные знамёна, драпирующие ярусы, — вы так избалованы привилегией существовать в самом богатом квартале столицы Ур Динье, что не можете вынести, когда кто-то другой получает те же блага, что и вы!

На их насмешки она задрала рукав и выдавила ещё больше крови из поцарапанных ногтями ладоней на «тасум», руну Четвёртого Порога, а затем — на «зосту». Устойчивый поток силы хлынул из её груди, словно отпертый замок. Речь Блазиуса приобрела тот едва уловимый эхо-оттенок, который означал, что она подвергает его Допросу на истину.

— Давай. Отрицай это! — она сделала приглашающий жест. — Скажи, что ты здесь из-за моих поступков, а не из-за своей жадности.

Веренция застыла в своём кресле, пока Слушание рассыпалось в прах вокруг неё; её пальцы бесполезно барабанили по подлокотникам.

— Мы здесь лишь для того, — снова попыталась она, — чтобы установить истину о том, что произошло.

Внутри Сарай прозвучала диссонирующая нота. Ложь.

— Что ж, устанавливайте. — Её голос ожесточился. — Если вы так уверены, бросьте меня в темницу и канонизируйте Аэлиуса как Святого. Эльсар знают, он этого страстно желал. Посмотрим, какие знамения обрушат на вас Эльсар за провозглашение мегаломана младшим богом.

Рёв зрителей подсказал ей, что она наконец склонила большинство из них на свою сторону. В выкриках группы Аэлиуса теперь слышалось отчаяние. Блазиус, похоже, наконец осознал, что совершил роковую ошибку. Он посмотрел на почти кататоническую Веренцию на помосте и на явно развлекающегося Силвуса. Его лицо потемнело.

— Вот почему вам нужны боги! — рявкнул он на Эквитас. — Это анималистическое, похожее на стадо идиотство станет вашей погибелью!

Веренция обхватила голову руками, когда толпа начала забрасывать помост продуктами. Помидор разлетелся по лицу одного из клириков. Чёрт, это досталось бы мне, если бы я проиграла.

Она повернулась к Блазиусу и понизила голос.

— Людям не нравится, когда им диктуют, во что верить, Инквизитор. Им нравится думать, что они пришли к этому заключению сами.

— Не читай мне нотаций, горная сука… — он замер, его серые глаза расширились от осознания.

Она приятно улыбнулась.

— Как думаешь, почему я согласилась на это? — Оставив его бледнеть, она повернулась к Веренции. — Ну? Какую истину вы открыли сегодня?

Инквизитор тяжело вздохнула.

— Всё произошло так, как вы описывали, Петитор Сарай. — В её глазах светилась горечь и скупое уважение. — Это Слушание объявляется закрытым.

Сторонники Аэлиуса поднялись шаткой стеной из белого и серебра, клянясь на все лады, что каждый из Инквизиторов был подкуплен, в то время как остальные зрители смотрели на них с той насмешливой забавой, которую приберегают для тех, у кого нет ни шанса на здравомыслие. Силвус одарил её скрытой под вуалью улыбкой, прежде чем Эльсарианский Орден оцепенело поднялся и последовал за яростным Блазиусом прочь из Эквитаса под раскаты хохота.

Она ничего не чувствовала, пока они проходили мимо. Ни победы, ни облегчения. Только холодная, жёсткая уверенность в том, что это не последний раз, когда ей придётся играть в эту игру и искать новый способ победить.

Веренция последней покинула помост. Бросив последний тоскливый взгляд на кресло Кассанданы, она спустилась вниз и остановилась рядом с Сарай.

— Силвус был прав. Закон и порядок пали от вашей руки. — В этих словах не было яда, лишь смирение. Возможно, для неё это представление было такой же пантомимой, как и для Сарай. — Вам придётся столкнуться с последствиями — теперь все знают, что могут поступить так же.

Я знаю. И я не знаю, как бороться со всеми ними. Усталость, которую она долго сдерживала, проникла до самых костей, выносливость и магия были истощены до предела. Она сделала нетвёрдый шаг в сторону ложи, где ждала Тетрархия, и обнаружила, что окружена новыми доброжелателями и почитателями. Надолго ли? Пока следующий кризис снова не заставит вас ополчиться на меня?

— Я ни на секунду в тебе не сомневалась. — Женщина принялась неистово трясти её руку. Сарай с трудом сдержалась, чтобы не отпрянуть, когда мужчина попытался сделать то же самое.

— …представляешь, сколько монет Квартал Аэлиуса должен был получить за эти годы!

— Дороги в квартале Кассанданы могли бы быть и получше.

— Я… — она обмякла под градом продолжающихся вопросов. Проклятье.

Чьи-то руки сжали её плечи и притянули спиной к тёплой груди.

— Это вопросы к Главному Тетрарху Кассандане, — произнёс красивый, мелодичный голос. Большие пальцы Кадры нашли её затылок и медленно, нежно провели вниз по шее. Она едва не растаяла, сердце сжалось от любви и изнеможения.

Чья-то рука потянула её, забирая из объятий Кадры. Он отпустил её, но взгляд, острый, как нож, остался на её щеке. Отдыхай, приказывали эти чёрные глаза, я разберусь с ними.

С легким чувством тоски она позволила Анеку увлечь себя к входу для Петиторов, чувствуя себя так, словно мир превратился в жидкий океан. Земля качнулась, когда они помогли ей взобраться на кобылу, Целум.

— Я не проводила с ним времени уже несколько недель, — пробормотала она.

— Гнев и Разрушение, мне не нужны такие картинки в голове. И это притом, что я прочитала все тома «Альтернативных историй о девушке из башни Сидран». — Анек похлопала Сарай по плечу, когда та простонала. — Хорошо сыграно. Я всё гадала, зачем ты на это согласилась, но это был мастерский ход.

Она безвольно уткнулась в гриву Целум.

— Думаешь, сработало?

— О да. — Проницательный взгляд Анек скользнул по толпе. — Перестань думать и отдохни. Ты пережила настоящее испытание.

Она отправила кобылу в путь лёгким шлепком по крупу. К тому времени, как Сарай добралась до башни Аоран, она была практически без чувств. Но слова Веренции преследовали её: когда она открывала ворота в дом Кадры, когда чуть не утонула в ванной, заснув, пока смывала дорожную пыль, и когда наконец поплелась наверх, к его постели, и рухнула в море чёрных и золотых простыней.

Закон и порядок пали от твоей руки. Теперь все знают, что могут поступить так же.

Послеполуденное время принесло дню странную банальность, которая казалась Сарай неуместной после увиденного в амбаре и его последствий.

Она выдержала оглушительный разговор с главой Гильдии Зерна Иортиусом, который начался с того, что она выразила соболезнования в связи с потерей более тридцати членов его Гильдии, а закончился взаимными угрозами предъявить обвинения в краже — она его за накопление зерна в ущерб стране, а он её за разграбление склада и отправку продовольствия на север. Они зашли в тупик. Но остаток дня прошёл… приятно. Дела были простыми, холод не слишком острым, а толпа, заполнившая рынок, на котором Кадра проводил слушания, была благословенно тихой. Петиции, лежавшие вдоль стола, за которым они работали, к вечеру поредели, и не прозвучало ни одного крика «горная сука» или чего похуже. Это казалось пугающим предзнаменованием.

Завтрашний день станет совсем другой историей. Кассандана уже отдала распоряжение вигилам на четырёх точках въезда в Эдессу проверять всех прибывающих на наличие волдырей. Слухи распространятся, и новая волна антисеверных настроений захлестнёт город. Какая же это хавидская катастрофа.

Убеждая себя насладиться тишиной, пока она длится, Сарай поморщилась от того, как радостно выглядели лица в толпе. Ирония: всего три дня назад она пыталась убедить их, что Эльсар не проклинали эту землю, а теперь сама едва была в этом уверена. Как сильно этот хрупкий мир рухнет завтра?

— Это было ужасно! — внезапно воскликнул истец, чьё дело она должна была разбирать. Сарай вздрогнула. — У меня не было другого выбора!

Она взглянула на петицию. Член Гильдии Вина и Спиртных напитков требовал возмещения ущерба. Она запнулась, прочитав имя ответчика, и засомневалась, не подводит ли её зрение. Север?

— Толпа облепила мой фургон — я имею в виду фургон Гильдии, — как мошкара. Я никогда так сильно не боялся за свою жизнь. Естественно, я побежал и бросил фургон, — закончил гильдеец.

Кадра приятно улыбнулся:

— Естественно.

— Я не должен платить за пропавший товар. Я не просил север бунтовать. Меньшее, что он может сделать, — это компенсировать мне его стоимость.

— «Север» не является правомочным ответчиком, — устало произнесла Сарай. — Вы можете описать своих нападавших?

— Откуда мне знать? Эти горцы все на одно лицо!

Сарай нахмурилась. Его голос звучал с тем вызывающим напором человека, который верит в свои слова, даже если окружающие видят ситуацию иначе.

— Что вы делали на том рынке? — стреловидный взгляд Кадры пригвоздил гильдейца к месту. — Фургоны Гильдии должны доставлять свои квоты согласно Акту о распределении напрямую на приёмные склады населённого пункта или в учреждения, закупившие дополнительные объёмы.

Вина промелькнула в глазах мужчины и так же быстро исчезла.

— Просто остановился посмотреть кое-какой товар.

Просто остановился, чтобы извлечь тайную прибыль с рыночных торговцев и доставить оставшийся товар на склад, при этом пожав плечами относительно недостачи. Она повернулась к Кадре и улыбнулась, заметив раздражение в сухой линии его губ.

— Furtum — это преступление, — Кадра использовал латинский термин из Corpus Juris Totus для обозначения кражи. — Север уже достаточно вас компенсировал.

Мужчина побагровел.

— Мне должны за целый утраченный фургон! Это не сравнится с мелкими прибылями тут и там…

— Вы в Гильдии около двенадцати лет, — голос Кадры приобрёл тот тихий тембр, который означал опасность. — Ваши махинации принесли вам достаточно, чтобы покрыть потерю нескольких фургонов с припасами. Дело закрыто.

Вигилы оттеснили мужчину, когда он попытался спорить дальше. Крики: «А как же мои деньги!» — затихли на заднем плане.

Она покачала головой, её вздох стал тяжелее, когда она развернула последнее дело на сегодня. Нападение, или iniuria, согласно древнему языку Corpus. Юния из Эдессы требовала компенсации за, по-видимому, чудовищные увечья, причинённые неким Луканом. Дело могло стать неприятным.

Оглядывая толпу, пока Кадра призывал обе стороны сесть в кресла посреди рынка, она в замешательстве уставилась на пару дворян в шёлковых одеждах, которые выглядели одинаково недовольными друг другом. Никто из них не казался ужасно изувеченным.

Кадра посмотрел на дуэт:

— Какого рода нападение привело вас сюда?

Юния поднялась, её губы дрожали.

— Я изуродована! — взвыла она. — Как я могу теперь показываться на людях? — Прежде чем Сарай успела остановить её, она одним резким движением сбросила биррус и платье, оставшись лишь в нижнем белье.

Шея Гая чуть не хрустнула от скорости, с которой он отвернулся. Из теперь уже шумной толпы раздался восторженный вой, а Сарай со вздохом уткнулась лицом в ладонь. Проклятье, сейчас зима.

— Пожалуйста, оденьтесь… — она заметила обнажённые плечи Юнии и вскочила с места. Уродливые, знакомые волдыри покрывали её кожу, дугой спускаясь по груди.

Ужас вонзился ей в горло, словно лезвие, когда она встретилась с мрачными глазами Кадры.

— Оденьтесь, — приказал он Юнии, и та, вздрогнув, подчинилась. — Как это произошло?

— Ну, он, — Юния выплюнула это в сторону Лукана, который старательно игнорировал их всех, — решил отправиться на север через Бриджер. Боги знают зачем, там нечего делать, если только вас не интересуют торговки или шахтёры, но он, кажется, отлично провёл время и с теми, и с другими. А на прошлой неделе, когда он вернулся, я его увидела. Я думала, его волдыри от плетей, потому что он большой любитель…

— Чтоб тебя, проклятая! — Лукан вскочил. — Откуда мне было знать, что это та самая северная чума?

По толпе пронёсся шёпот тревоги. Люди в панике отшатнулись от них, словно от волны.

Яма в животе Сарай стала глубже.

— Когда вы узнали, что больны?

Он закатил глаза:

— Пару дней назад, когда грёбаная личинка вылезла у меня из кожи. Пошёл прямиком к целителю и прошёл чистку.

— Но шрамы остались, козёл! — прорычала Юния.

— Что это был за жук? — Сарай встала, обходя стол. — Вы можете вспомнить, где заразились?

— Эльсар знают. Я там был не совсем трезв, — мужчина имел наглость усмехнуться. — Но, кажется, они упоминали что-то про «нарывных жуков».

Челюсть Сарай отвисла. Это бессмыслица. Она видела несколько таких за время своей работы «скалолазом за снежным виноградом», но в Арсамее было слишком холодно для этих багровых тварей размером с кончик пальца, с ярко-жёлтыми мешочками яда. Они гнездились в густых лесах и питались в основном плотью животных. Кусая жертву, они своим ядом размягчали верхний слой кожи, чтобы прорыть ход и грызть плоть под ней. Но нарывные жуки в худшем случае были лишь убийцами скота. Не чумой.

Напряжение просочилось в воздух, когда она встретилась взглядом с Кадрой. Их аудитория поспешно запихнула руки в карманы, прикрывая все открытые участки кожи в немом ужасе. Хуже всего было то, что она не могла просто приказать им не бояться.

— Мало того, что север каждый день поднимает вой из-за Гильдий, так теперь они ещё и распространяют свои болезни? — крикнул кто-то.

— О боги, у меня дети! А что если я заражу их?!

Лукан пренебрежительно махнул рукой:

— Сиськи Разрушения. Просто сходите к целителю.

— Не все могут позволить себе целителя, богатый ты ублюдок!

— Довольно! — Взяв себя в руки, Сарай заговорила резко. — Согласно отчётам с севера, вы почувствуете, если заражены. Невозможно не заметить, как жук или личинка прокладывает себе путь под кожей. Я сомневаюсь, что кто-то здесь чувствовал подобное в течение… — Она осеклась, заметив, что толпа игнорирует её, предпочитая бежать с рынка, лихорадочно ощупывая себя на бегу.

Мудрость, спаси нас, это катастрофа.

— Где, — голос Кадры прорезал шум с убийственной точностью, — вы контактировали друг с другом, чтобы личинки перешли от него к вам незаметно?

Юния замерла, обменявшись с Луканом быстрым, но безошибочно узнаваемым взглядом, полным вины.

— Другие могли заразиться в том же месте, — отрезала Сарай. — Если кто-то пострадает из-за вашего молчания, iniuria будет не единственным обвинением, с которым вы столкнётесь. Не говоря уже о чуме, ваша кожа, — она холодно взглянула на Юнию, — будет выглядеть намного хуже после месяца на рудниках.

— Притон «белого сна», — тут же выпалила Юния, а затем заёрзала на стуле под гневным взглядом Лукана. — Послушайте, это было просто ради развлечения.

Снова «белый сон». Она вспомнила корку на веках женщины из Гильдии. Есть ли связь?

— Где, — голос Кадры не допускал отказа.

— Ни в коем случае! — задохнулся Лукан. — Нас больше никуда не пустят, если мы настучим…

— Люди там могут быть… — она замялась, — тяжело ранены. Особенно если они втёрли себе лишнюю дозу и не поняли, что заражены, — сухо добавила Сарай. — Где это место?

— Владельцы часто меняют локации притонов на случай утечки информации к вигилам, — пробормотала Юния. — Но этот находится в Квартале Тетрарха Хариона.

Конечно, где же ещё. Сарай заглянула в испуганные лица тех немногих, кто остался на рынке, и поняла, что нет никакой надежды сдержать этот страх аккуратным объявлением завтра, как надеялась Кассандана. Тишина не продлилась и трёх дней.

Онемев, она записывала, пока Кадра выносил решение в пользу Юнии — лишь в той мере, в какой обязал Лукана оплатить услуги целителя. Усталость усилила дрожь в руках. Удерживая запястье левой рукой, она внушала себе, что это конец. Она сможет вернуться в Башню Аоран и, возможно, даже поспать, прежде чем Эдессу снова охватит паранойя.

Бело-горячая вспышка полоснула небо, заставив её руку дёрнуться и оставить кляксу на пергаменте. Она с тревогой уставилась на стальное небо, пока вигилы Кадры метались в движении, загоняя людей с рынка в полицейский участок, расположенный всего в одной улице отсюда.

Свернув недописанное судебное решение, она покосилась на Кадру, когда он не сдвинулся с места. Предчувствие скрутило живот при виде того же льда, который застыл в его чёрном взгляде, даже когда оглушительный удар грома заставил землю содрогнуться под их ногами.

Что ты видишь? — хотела взмолиться она. — Почему ты не скажешь мне?

Вместо этого она последовала за Гаем и кучкой оставшихся зрителей вниз по улице в участок, успев укрыться от первой порции дождя перед тем, как небеса разверзлись ливнем.

При всей своей разрушительной силе в шторме было что-то ослепительное. В молниях, танцующих между облаками, в гуле и рёве грома. В том, как он приводил город к абсолютной тишине, приказывая ему перевести дух. И всё же новое напряжение на лице Кадры говорило о том, что теперь он видит в этом нечто большее.

Чувствуя приближение головной боли, она зашагала по коридору в его кабинет и рухнула в кресло, удивлённо подняв голову, когда Гай вошёл вслед за ней.

— Вы получили это, — Гай пролистал одну из стопок корреспонденции, которую приносил Кадре ежедневно, и вытянул потрёпанный кусочек пергамента, свёрнутый наподобие свитка.

Ну, чёрт. Только самые холодные части севера писали на пергаменте, а не на бумаге, чтобы чернила пережили долгий путь на юг. Она написала несколько таких писем в Цисурэ, казалось, целую вечность назад.

Сарай не нужно было ломать грубую печать, чтобы узнать отправителя. Она подавила желание выбросить свиток в окно. Вождь Марус не из тех, кто просит о помощи, особенно у неё. Нервы напряглись, когда она развернула квадрат пергамента. Брови поползли вверх. Две строки:

Арсамея нуждается в помощи. Исполни свой долг.

Гай заёрзал на месте.

— Полагаю, вы не в восторге от родного города?

— Нет, — медленно ответила она. — Единственный дом, который я обрела, здесь. — И я не знаю, как его защитить.

Подобно своему Тетрарху, Гай не стал допытываться.

— Вы и Верховный Маг выглядите так, словно вот-вот рухнете от усталости. — Он взглянул сквозь панорамное окно кабинета на шторм, превративший дороги в мелкие реки, и поморщился. — Я видел, как он несколько раз сегодня потирал спину. Он травмирован?

Она нахмурилась:

— Насколько мне известно, нет, но, боги, он не спал всю последнюю неделю.

— Он всё-таки превратит эту страну в крепость ради вас.

Она удивлённо обернулась к нему.

Гай занял кресло напротив.

— Я видел, как Верховный Маг Кадра изматывал себя годами. Сначала я думал, что это искупление за преступления, которые ему приходилось игнорировать, наращивая мощь, чтобы взобраться на вершину этого города. Но сейчас в том, как он подгоняет себя, есть нечто… горячечное. Почти как отчаяние. — В его голосе зазвучала тревога. — За несколько часов до выпуска он обмолвился о жизни, которая могла бы быть у вас, если бы не… — он прочистил горло.

Она закрыла глаза, и двойная волна нежности и боли сдавила грудь — теперь она видела его одержимость работой в новом свете. Чувство вины размером с обе луны.

— Я так и не смогла убедить его, что у него нет долгов, которые нужно оплачивать.

— Возможно, дело больше в вашем будущем, чем в прошлом, Петитор Сарай. «Распад» вывел на свет каждую нить конфликта в этой стране, и с тех пор мы ходим по канату. — Вигил на мгновение задумался, глядя на заваленный бумагами стол Кадры. — Вы верите в знамения?

Её пальцы сжались в кулаки.

— Я пытаюсь не верить.

Добродушные черты лица Гая стали серьёзными.

— Месяцами Эльсарианский Орден указывал на бунты на севере и нашествие жуков, называя это вашими происками. Они называли вас «служанкой Разрушения», замышляющей предать ей земли. Но после того, как вы развеяли это на Слушании, люди начали отмечать, что в Ур Динье и столетия назад происходили Призывы, за которыми не следовали такие потрясения. Чего не было раньше, так это кого-то…

— Кто вернулся с того света, — закончила она.

Страх заклокотал в груди. Насколько быстрее люди обернутся против Кадры, когда узнают о смертях в амбаре?

— А во что верите вы?

— Мне выпала честь работать на Верховного Мага девять славных лет. Я никогда не видел его в большей опасности. Политически и… — выражение лица Гая дрогнуло, и дыхание Сарай перехватило.

Он тоже догадался.

Они сидели в тишине, подтверждая знание друг друга тем, что не произнесли ни слова.

Гай проследил за её напряжённым взглядом в сторону трещавшего очага.

— Знамения или нет, я верю, что враги страны остаются вполне смертными.

Она прислонилась лбом к столу Кадры.

— Благодарение богам за это. По крайней мере, если они на самом деле не насылают на нас знамения.

Проблемы, одна за другой, переплетались в её голове, словно лозы снежного винограда, по которым она когда-то лазила. Раскат грома заставил окна завибрировать, напомнив о том, как дрожала таверна Кретуса во время арсамейских снежных бурь. С чем столкнулся её родной город, раз сам Марус написал ей? С жучиной чумой?

— Я. Не. Понимаю. — С каждым словом она стучала головой о столешницу, пока Гай не подложил стопку пергамента, чтобы она не повредила себе мозг окончательно. — Я никогда не слышала о том, чтобы нарывные жуки заражали людей, не говоря уже о целых городах. А потом ещё эти бунты.

— Похоже, всё исходит с севера, — грустно сказал он.

Она замерла.

— Повтори это.

Он недоумённо прищурился, повторяя сказанное.

Виноградные лозы в её голове сложились в уродливый узор.

— Северные бунты. Северная чума. Гильдии, Орден и марионетки Аэлиуса — все они связаны с тем, чтобы активно лишать север ресурсов или разжигать антисеверные настроения. Гай, ты гений! Наше внимание было рассеяно на тысячу мелких пожаров в день, но что, если всё это — один большой адский костёр? — Её сердце ушло в пятки. — На севере что-то назревает.

— Вероятность высока, Петитор Сарай, но без «Бриджера» это путешествие минимум на пятьдесят дней туда и обратно, — он вздохнул. — Верховный Маг будет не в восторге.

Я тоже. Но это стоило обдумать. Гадая, как она не видела этого раньше, она поблагодарила Гая и вышла из кабинета, направляясь к испуганной группе рыночных торговцев, жавшихся друг к другу и наблюдавших за бурей. Оставлять их в таком состоянии было опасно. Страх — это оружие, и Орден пустит его в ход, как только узнает о чуме. Она должна их опередить.

Присев рядом с группой, она тихо заговорила:

— Возможно, так не кажется, но мы не в тупике. Каждый здесь борется за вас ежедневно. Помогите нам, поверив в это.

Она успокаивала их до тех пор, пока в их глазах не вернулась надежда, а затем продолжила записывать решение по делу о чуме. Она закончила, когда буря начала стихать.

Дождевая вода скапливалась в глубоких ливневых канавах Эдессы. Запах петрикора пропитал густой вечерний воздух, лишённый запаха дыма горящих домов. Город уже остывал. Скоро всё покроется льдом.

Она выбрала длинный путь до Башни Аоран, избегая людных улиц, где её могли засыпать вопросами. Заведя Целум в конюшни на окраине владений Кадры, она расседлала кобылу и вычистила её. По крайней мере, дождь закончился.

Резкий раскат грома стал единственным предупреждением о том, что она поторопилась с выводами. Стоя под навесом, она нахмурилась, когда вторая волна шторма обрушилась на землю, вырывая из памяти воспоминания о «Падении». О злобных каплях, пронзающих кожу, словно стрелы.

Не думай об этом. Она закрыла глаза. Это пройдёт.

Долгие минуты тянулись под аккомпанемент дождя. Она уже подумывала перебежать, когда барабанная дробь, мочившая её рукава, прекратилась. Когда она подняла голову, сердце встрепенулось: над конюшнями куполом раскинулась решётка из молний, укрывая её. Дождь с шипением разбивался о невидимый щит. Она обернулась и увидела Кадру, прислонившегося к дверям конюшни; его суровые черты лица смягчились в забавной улыбке.

— Застряли под дождём, Петитор?

Тепло и тоска разлились в животе. Никого не было рядом, чтобы увидеть их, и впервые за долгое время мир словно замер.

Она сделала шаг, и его руки, разомкнувшись, сомкнулись вокруг неё ещё до того, как она преодолела оставшееся расстояние. Он притянул её к себе, и всё его напряжение вырвалось долгим выдохом. Она вдыхала аромат дождя, цитрусовых и терпкий запах пота, скатывающегося по линии его челюсти. Он гнал лошадь во весь опор, чтобы вернуться домой, к ней — и её решимость обратилась в пепел.

— Я скучаю по тебе, — яростно прошептала она. — Очень. Безумно. Я вижу тебя только в суде или на посту. — Она отстранилась, тяжело дыша. — Я не жалуюсь, Кадра. У тебя есть дела поважнее, чем заботиться обо мне, пока страна балансирует на грани хаоса. Я никогда не хочу навязываться…

Он перехватил её подбородок, и по его лицу пробежала тень боли.

— Что я тебе говорил о том, что ты никогда не бываешь обузой?

— Ты и так перегружен. Гай сказал, что тебя беспокоит спина. Я не могу требовать твоего времени, когда на кону судьба страны.

— Я когда-нибудь заставлял тебя чувствовать себя лишней? — в этом вопросе прозвучало столько горечи, что она судорожно вцепилась в его руки.

— Нет!

— Тогда иди ко мне, — приказал он, проведя большим пальцем по её щеке. Она подалась вперёд, и его взгляд смягчился. — Отдай мне свои тревоги.

— Хорошо. — Она поднялась на цыпочки, чтобы обхватить его лицо ладонями, любя то, как он склонился, сокращая расстояние между ними. — Мне страшно, — призналась она, касаясь губами его челюсти. — Я безумно по тебе скучала.

Он прижал её голову к своей груди, другой рукой поглаживая позвоночник.

— И? — прошептал он прямо в её губы.

— По ночам я оборачивалась, надеясь, что ты дома и работа не задержала тебя на посту. Я волновалась, спишь ли ты, как тебе помочь и помогаю ли я вообще. — Она сделала рваный вдох. — Прошли недели. Если бы я могла держать тебя дольше, чем…

Его рот накрыл её в резком стоне. Прижав её к дверям конюшни, он жадно пил её поцелуи, покусывая нижнюю губу и скользя по щекам, когда она выдыхала. Голод пронзил её насквозь. Она издала отчаянный звук, который он поглотил без остатка.

— Я знаю, милая Сарай, — пробормотал он. — Я тоже изнывал от тоски. — Для человека, чьё лицо редко выражало нежность, в его голосе её было в избытке. — Ты не должна нести тяжесть битв этой страны. Ты улыбаешься и говоришь, что всё хорошо, но я всё гадаю, когда же ты начнёшь жалеть об этом.

Её глаза распахнулись, встретившись с его взглядом. В чёрном шторме его глаз страсть боролась с мрачным смирением.

— Ты до сих пор так думаешь? — прошептала она. — Что я тот, кто бросит тебя?

— У тебя есть на это полное право.

— Но я не брошу. Тебе не нужно изматывать себя до смерти, искупая Падение. Я бы прожила через Башню Сидран тысячу раз, лишь бы в итоге оказаться здесь. Я люблю тебя. — Она дрожаще улыбнулась. — Постарайся не забывать об этом.

Эти слова всегда действовали на него как удар под дым. Его руки на её спине задрожали. Подхватив её на руки, он стремительно преодолел расстояние до Башни Аоран, осыпая её шею колкими поцелуями.

— Подожди! А Като…

— Его нет дома. — Он распахнул дверь в атриум, вновь впиваясь в её губы.

Его дыхание она нашла первым. Мягкий вдох, затем её губы прильнули к его, приоткрываясь, вбирая в себя его язык и отстраняясь лишь на мгновение за глотком воздуха, пока единственной реальностью не стало чистое наслаждение — видеть, как расширяются его зрачки, ощущать вкус его напряжённой шеи между прерывистыми выдохами.

Расстегнув одной рукой пару верхних пуговиц её туники, он внёс её в кабинет, а затем вверх по лестнице в их покои. Добравшись до постели, он шумно выдохнул, полный облегчения. Она рассмеялась его спешке, и его глаза потеплели, став похожими на расплавленный янтарь.

— Я тоже скучал, — его большой палец провёл по уголку её рта, а затем медленно скользнул по линии губ.

Внутри неё расцвела жажда.

— Покажи мне.

Его глаза потемнели, когда она отстранилась и сбросила тунику. Чёрный и золотой шёлк собрались у края кровати, прежде чем он накрыл её своим телом. А дальше был только жар влажной кожи к коже. Пульс, рвущийся наружу, неистовое желание стать единым целым.

Её преданность была почти дикой, ставшей лишь голоднее от долгого ожидания. Она упивалась его тяжёлым дыханием, когда подалась бёдрами навстречу ему, пока он с отточенной грацией избавлялся от своей одежды. Ничто не могло сравниться с тем, как он заставлял её себя чувствовать: в безопасности, защищённой, понятой. Любимой.

Сняв браслет, она развеяла иллюзию, скрывавшую её кожу. Кадра целовал каждый проступающий шрам. Поцелуй за ухом, вкус ключицы. Волна нежности сжала её сердце. Она сомкнула ноги у него на талии и перевернула их. Он подчинился с озорной ухмылкой, притягивая её ближе, когда она, ласкаясь, спускалась по его горлу, ниже, к груди. Шипение сорвалось с его стиснутых зубов, когда она провела языком по влажной головке его члена.

— Недели без тебя, — он зарылся рукой в её волосы. — Насколько сильно ты меня хочешь?

Она ответила, принимая его глубже, наслаждаясь тем, как он выдохнул её имя, достигнув самого основания.

— Чёрт. — Жёсткий звук наслаждения вырвался из него, когда она распластала язык, пробуя его на вкус — соль, мускус, его самого.

Вот он. Сломленный бог, скрывавшийся под маской ледяного человека, вечно сохраняющего контроль. Это был единственный момент, когда он терял над собой власть, и боги, как же она любила видеть его таким — пылающим. Он погладил её по щеке, давая секунду перевести дух, прежде чем снова втянуть её в себя. Губы, растянутые вокруг него, должны были сделать её уязвимой, но он смотрел на неё как проситель: челюсть сжата, хриплые стоны пунктиром отмечали его толчки, руки с силой сжимали её затылок.

— Прекрасная, — выдавил он, лаская её раскрасневшееся лицо. — Иди сюда.

Она игриво втянула щёки, отказываясь, и увидела, как в его глазах разгорается дикий блеск. В следующее мгновение она оказалась сорвана со своего приза, и он, с полуприкрытыми веками и полным голода взглядом, навис над ней. Его дыхание было быстрым, пока он прокладывал собственный путь по её телу, забирая грудь в рот, лаская пупок, не торопясь, несмотря на её страстные мольбы. Придавив её бёдра, он скользнул пальцами к её чувствительному, влажному лону. Нуждающийся стон сорвался с её губ, когда он вошёл в неё двумя пальцами, и это, казалось, окончательно лишило его остатков самообладания.

Не отводя от неё тлеющего взгляда, он закинул её бёдра себе на плечи и начал медленно, намеренно проникать в неё языком. Её спина выгнулась дугой, когда он повторил это, пробуя её на вкус неторопливыми, глубокими движениями. Он любил её самую суть, такой же неумолимый в постели, как и в жизни.

Наслаждение затуманило зрение, перенося их в разлом времени, который принадлежал только им двоим. Её пятки впились в его спину, когда молнии пронзили всё её тело. Боги, Святые, Проклятые — она призывала их всех, умоляя, вцепляясь в густой шёлк его волос, когда движения его языка ускорились, находя именно то место, где она больше всего нуждалась в нём. Она пульсировала в такт его пальцам, в такт своему сердцу, и ей всё ещё было мало.

— Кадра, пожалуйста!

Он провёл языком полосу по её животу, прежде чем снова пронзить её пальцами. Похоть окрасила его кожу светящимся румянцем, а в глазах блеснул редкий, дразнящий огонёк.

— Так сильно во мне нуждаешься?

— Очень, — хрипло отозвалась она.

Поднимаясь выше, он прикусил её нижнюю губу.

— Почему же, м?

Она переплела свои пальцы с его.

— Наверное, потому что я люблю тебя.

Хриплый выдох сорвался с его губ. Он прижался своим лбом к её.

— Скажи это снова.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Строгие черты его лица не изменились, но глубокие, словно бездна, глаза засияли.

— Я твой. — Грубый поцелуй, а затем гортанный приказ: — Раздвинься для меня.

Страсть опалила его скулы, когда она повиновалась. Одной рукой он развёл её бёдра шире, другую положил на постель рядом с её головой. Она тихо вскрикнула, когда головка его члена скользнула по её входу в долгом ласкающем движении. Улыбка, с которой он на неё посмотрел, должна была быть вне закона.

— Прими меня. — Он возвышался над ней — воплощение желания, тьмы и абсолютной власти.

Одурманенная, она потянулась между ними, направляя его в себя, не отводя глаз от его штормового взгляда, пока он медленно входил.

— Вот так, милая девочка. Покажи, как сильно ты скучала, — прорычал он, содрогаясь, когда вошёл до самого основания. Обхватив её лицо ладонями, он наблюдал, как прерывается её дыхание от того, насколько полно она ощущала его внутри.

Пот капал с его подбородка, когда он отстранился и медленно вошёл снова, склонив голову, чтобы взять её грудь в рот. Бывали ночи, когда он часами мучил её с безжалостным терпением, сажая на колени и покачиваясь, дразня в месте их соединения. Она закинула бедро, которое он удерживал, выше себе на поясницу, пытаясь прижаться ещё глубже.

Низкий смешок пророкотал в его груди, прежде чем он вошёл снова. Жёстко. Её рот открылся в крике экстаза, жар раскалывал пространство между их телами, словно он призвал настоящую молнию. Он пил её крики, обхватил ладонью её горло, сжимая с захватывающей дух нежностью, наклонил её подбородок вниз и потребовал, чтобы она смотрела, как глубоко он проникает.

Она не могла думать; голос её охрип, нервные окончания пылали. Она пробовала на вкус его мочку уха, рот — каждую часть его, до которой могла дотянуться, не произнося ничего, кроме его имени. Его мускулистые плечи напряглись, бёдра вбивались в неё с мучительной жаждой. Искры вспыхивали на краю зрения, магия срывалась с него, когда он терял контроль.

Её тело сжалось вокруг него в преддверии финала, и он укусил её за изгиб шеи, издав гортанный стон, притягивая её ближе, чтобы войти ещё глубже. Яркий поцелуй, и его рука на её горле перекрыла дыхание. Она сорвалась в пропасть с криком. Тело выгнулось, рассыпалось на части, затопленное яростными волнами наслаждения. Низкий, густой звук вырвался из него, когда он зашёлся в спазмах, толкаясь глубокими, отчаянными рывками, пока жар заполнял её.

— Чёрт, возьми всё, Сарай. — Он прорычал серию непристойных слов, содрогаясь в ней, трусь щетиной о её волосы. Его сердцебиение грохотало прямо под её кожей. Став бесформенной от неги, она дышала в такт ему, протестуя, когда он отстранился, чтобы позаботиться о чистоте.

Щедрый любовник, он был скуп на слова, и лишь однажды — после «Распада» — сказал, что любит её. Но она чувствовала это в каждом прикосновении его губ к её вискам и в объятиях, которыми он всегда замыкал её во время сна.

— Это, — заявила она, — было впервые. Я и не думала, что чрезвычайно благопристойный Верховный Маг Кадра способен соблазнять женщин до наступления ночи.

Он иронично приподнял бровь, выглядя более расслабленным, чем за последние несколько месяцев.

— Я предложил тебе жить со мной спустя день нашего знакомства. Благопристойность — не самая сильная моя черта.

Она рассмеялась, уткнувшись ему в шею.

— Ты уверен, что тебе не нужно разбираться с последствиями бури?

— Нет, это её финал. Давай выделим себе несколько часов.

— Как думаешь, страна всё ещё будет стоять, когда мы проснёмся?

— Есть неплохие шансы. — Он обнял её и издал хриплый вздох удовлетворения, когда она обвила его за талию.

Она позволила напряжению и страхам последних месяцев ускользнуть сквозь пальцы, словно ночным кошмарам. И когда сон нашёл их переплетённые фигуры в Башне Аоран, они отдались ему безмятежно.

Одиннадцать лет назад, за месяц до побега

По правде говоря, он не понимал, почему обязан убить этого человека.

Кровь стекала по стенам каменной камеры, где Ночео только что заставил одного из бывших рабочих отпилить себе кисть. Мужчина визжал, глядя на изувеченную культю, и молил о пощаде.

Это было глупое преступление: воровать из складских запасов Клане Кадер рулоны блейзлифа и пытаться продать их на улицах Комиса дешевле, чем это делал Клан. Ещё глупее было делать это, хвастаясь, что Кланлорд Клевсин слишком выжил из ума, чтобы заметить пропажу.

Рабочий, вероятно, рассчитывал, что коллеги и уличные крысы, которым он продавал товар, сохранят его тайну. Но солидарность среди пленников и нищих — это лишь красивая сказка. Перед лицом жадности все равны. В течение недели человека выдали и те, и другие.

Всё же Дреневан полагал, что лишения руки было бы достаточно, ну, может, ещё языка, если бы Клевсин пребывал в особом расположении духа. Потрошить его внутренности прямо в складе казалось излишне обременительным.

И всё же он был здесь.

— Взведите его наверх, — холодно приказал Клевсин Ночео. — Заставьте всех смотреть.

Склонив голову, Ночео направил свой голос на «Принуждение», и человек, шатаясь, поднялся на ноги, помчавшись по короткому коридору к лестнице, ведущей из карцера под складами блейзлифа в производственный цех, где листья сушили, сортировали и скручивали. Его сотоварищи по другим камерам были уже мертвы. Никто не задерживался в тех клетках надолго.

Далвия ломала руки:

— Кланлорд, прикажете привести камеру в порядок? — дрожащим пальцем она указала на окровавленные стены.

Дреневан обменялся взглядом с Ночео. Девушка постоянно выдавала себя.

Губы Клевсина растянулись в пугающей улыбке:

— Снова пытаешься скрыть правду, дочь Клана?

Она вздрогнула:

— Нет, Кланлорд.

Он цокнул языком:

— Такое неподобающее поведение для женщины. Ложь. — В его улыбке сквозила чёрная победа. — После этого ты явишься за своим наказанием.

Лицо Далвии на мгновение дрогнуло, прежде чем она поклонилась и поплелась вверх по лестнице. Спина Дреневана пульсировала от боли, когда он следовал за её неровной походкой. Гнетущая сырость здесь, внизу, была адом для его костей. Судя по тому, как брат незаметно вращал запястьями, его травмы тоже давали о себе знать.

Запах блейзлифа ударил в нос, стоило им выбраться на площадку. Это был крупнейший нелегальный склад в стране: более восьмисот рабочих, насильно запертых в комплексе, без надежды на что-либо, кроме изнурительного труда. Он прошёл мимо рабочих, сортирующих блейзлиф по размеру, цвету и качеству в стальные поддоны. Другие нарезали и увлажняли листья, готовя их к пропариванию, чтобы сделать более податливыми.

— Имитация жизни, — говорил ему Клевсин, когда на прошлой неделе снова ломал ему позвоночник за то, что он не привёл больше рабочих. — Однажды ты получишь здесь всю власть, Дреневан. Но не сегодня.

Этого дня никогда не настанет, если их с Ночео план сработает.

Они прошли мимо стальных веялок, мимо сушильных печей, доводящих влажность листа до необходимых двенадцати процентов, мимо цилиндрических прессов, закатывающих товар в оболочку из безвкусных листьев бемизана для курения.

Впереди показался выход со склада, в снегу за дверями виднелись глубокие колеи от фургонов. Последний взгляд на недосягаемую свободу. Жертва Дреневана шла к эшафоту с запинками, отчаяние сквозило в каждом движении, пока он не замер по знаку Ночео. Его брат повернулся к толпе, морща лоб от напряжения, и выкрикнул во всю силу своего «Принуждения»:

— Смотреть.

Рабочие замерли и как один обернулись к осуждённому. Ужас застыл в их стекленеющих глазах — им приходилось держать их открытыми. Рот Ночео захлопнулся. По вискам потёк пот. Он был на пределе.

Дреневан обнажил нож, прежде чем Клевсин заметил, как брат осел, опираясь на ящик с продукцией. С ножом всегда было больше грязи, но меч рисковал отправить человека к Смерти слишком рано. Один из первых переломов спины Дреневан получил именно за это.

Лунный свет скользнул по металлу. И Дреневан принялся за работу.

Алые капли пометили, а затем оросили пол склада. Струйки стекали по ножу, как улыбка сквозь окровавленные зубы. Сначала пальцы, потом язык. Он принадлежал этому горькому танцу, чувствуя себя как дома в той застывшей секунде между лезвием и его целью. Он полоснул по желудку, затем ниже. Длинные кишки человека потянулись из живота скользкой лентой. Глаза несчастного закатились, наступил травматический шок. Смерть была близка.

Ах. Дреневан подавил невольную гримасу. Клевсин будет недоволен.

Боль пронзила спину, когда он попытался сделать убийство зрелищным. Разбив грудину, он пнул зияющий торс в сторону рабочих, надеясь, что этого хватит. Крики, обмороки и громкая рвота подтвердили: хватило. Рука, которую Ночео, казалось, небрежно положил на ящик, дрожала. Далвия отвела взгляд, бледнее снега, укрывавшего горы Друст.

Монстр, — говорили их глаза. Монстр.

Он встретился взглядом с Клевсином и понял: этого всё ещё недостаточно. Угроза исходила от отца волнами, соперничающими с полноводной рекой Чаборас, прежде чем тот удалился. Дреневан знал: наказание сегодня примет он, а не Далвия. Он вытер нож о свои одежды. Алое смешалось с серо-зелёным.

Ночео подошёл к нему, настороженно разглядывая.

— Он не доволен.

— Я распорол живот слишком рано.

Его брат вздрогнул.

— Ты правда ничего не чувствуешь после этого?

— Он не должен был умирать. — Дреневан наблюдал, как Далвия нерешительно приближается к останкам человеческого тела. Её рвотные позывы заглушали звуки работы: другие труженики пытались продолжать свой день после очередного напоминания о том, насколько они расходный материал.

— И всё? — нерешительно спросил брат. — Ты не чувствуешь отвращения или гнева оттого, что пришлось это делать?

Дреневан задался вопросом, какую пользу это принесло бы. Кровь никогда не вызывала у него отвращения, а гнев лучше приберечь до того дня, когда у него появится сила, чтобы действовать. Сейчас у него её не было.

— Когда-нибудь, после, — он использовал кодовое слово, означавшее их план побега, — думаю, я почувствую гнев. Может быть, очень сильный.

— Я тоже. — Между ними легла уютная тишина. — Чего ты хочешь, после?

Дреневан задумался на мгновение.

— Выпить, может быть. — Он только недавно променял лёгкую дрёму блейзлифа на более глубокое забвение алкоголя.

Ночео выдохнул, и в этом выдохе можно было уловить облегчение. Он кивнул на выход.

— Как думаешь, Клевсин отпустит меня на час? Я бы не прочь снова увидеть Парвин.

Увлечение брата девушкой из Поксана, очевидно, не угасло.

— Он будет занят мной, — заметил Дреневан. Его спина напряглась в предчувствии того, что ему предстояло вынести. — Спроси его, как только он начнёт.

Что-то похожее на искру сочувствия мелькнуло в глазах брата, прежде чем он ушёл. Дреневан последовал за ним, но их пути разошлись у дома, где его ждало наказание.

Чего он хотел? Этот вопрос терзал его сквозь хруст ломаемого Клевсином позвонка и небрежное сращивание костей лекарем, который выполнял приказы в точности так, как было велено. Вопрос преследовал его во время ужина, где Далвия пролила суп на себя, задрожав, когда их локти соприкоснулись. Ответ — не любовь. Это могла быть власть, но даже это звучало отчасти фальшиво.

Часы спустя, свернувшись калачиком на полу своей комнаты, сцепив зубы от боли, он подумал, что, кажется, нашёл ответ.

Было бы неплохо, чтобы тебя понимали.

Придя к этому выводу, он сделал глубокую затяжку самокрутки с блейзлифом и отпил ещё немного украденного вина.

Сон после этого пришёл легко.

Перевод выполнен https://t.me/mousebookagency

Одиннадцать лет назад, за три недели до побега

Сапог скользнул по плитке, затем замер. Прерывистый вздох. Скрежет ногтей по деревянным панелям. Ещё один медленный шаг.

Заложив руки за голову, Дреневан лежал на кровати и прислушивался к приближению брата по коридору. Он отлично знал, что не стоит открывать дверь и помогать ему. Больше, чем их отца, Ночео ненавидел только жалость.

Далвия заходила несколькими часами ранее и сунула ему в руки баночку с мазью.

— Тебе нужно сказать ему, чтобы он перестал видеться с Парвиной, — её робкий голос прозвучал с неожиданной решимостью. — Сегодня его поймали на возвращении, и он кое-как выкрутился, но пройдет совсем немного времени, пока Кланлорд обо всем узнает. Она мне нравится. Не позволяй ей погибнуть.

Она ушла раньше, чем Дреневан успел вставить хоть слово. Эта девчонка порой бывала удивительно упрямой.

Он повертел в руках баночку с мазью и решил не передавать её брату. Как и их отец, Ночео слишком легко срывал злость на Далвии за её сострадание. Жаль, ведь девушка подавала огромные надежды в создании лекарств и магии Иллюзий.

Шаг. Шаг. Судорожный вдох. И наконец — стук.

Поднявшись, Дреневан спрятал мазь в карман, бесшумно подкрался к двери и отпер засов. Ночео ввалился внутрь, избегая смотреть ему в глаза. Его правое колено было залито кровью — выдающаяся свежезажившая плоть на коленной чашечке говорила сама за себя. Кость, вне всякого сомнения, была раздроблена. Клевсин не был религиозным человеком, но верил в боль так же искренне, как Клерик в богов.

Поздней ночью поместье Клана Кадер в горах Друст спало. Лишь изредка его обитатели кричали. Сегодня была как раз такая ночь.

Он зажег самокрутку с блейзлифом и протянул её брату.

Ночео опустился на стул, оба его подбитых глаза сочились кровью, и сделал глубокую затяжку.

— Парвина, пожалуй, сбежит при виде меня. — Он откинул голову на спинку стула, пуская кольцо дыма в потолок. — Как думаешь, стоит ли мне «Принудить» её найти мои шрамы привлекательными?

— Звучит глупо.

Дреневан решил не отговаривать его от этой тревожной страсти к дочери пекаря. Сейчас это всё равно ни к чему бы не привело.

Ночео тяжело вздохнул:

— Я обещал встретиться с ней завтра.

Брови Дреневана взлетели вверх от столь нехарактерной для брата меланхолии, прежде чем до него дошло. А. Он откинулся на постели, с любопытством разглядывая брата. Кривая улыбка, блеск в глазах и ухмылка вопреки сочащейся по лицу крови. Неужели он и впрямь влюбился в эту девчонку?

Слегка встревожившись, он тщательно взвесил ответ:

— Она подождёт. Ты ей нравишься.

— Думаешь? — Самокрутка Ночео повисла на губе. Застенчивая улыбка растянула его разбитые щеки.

Дреневан надеялся, что больше никогда не увидит на его лице это выражение.

— Ты выглядишь нелепо. Но да, нравишься.

Улыбка Ночео увяла спустя несколько вздохов.

— Как думаешь, сколько мне осталось жить в этом доме?

Дреневан ощутил неприятное желание сказать что угодно, лишь бы не правду. Дружба, судя по всему, так и работала. Заставляла людей пытаться оградить друг друга от реальности.

— Недолго, — прямо ответил он.

— Я так и думал. Моя сила не растет. Не так, как твоя. Он снова заставлял меня проходить проверку сегодня. — Горький смешок вырвался у него из горла. — Седьмой Уровень. А под конец у меня перед глазами всё плыло от чёрных точек.

— Хм.

Брат, может, и хотел жалости от Парвины, но от него — ни за что. Откупорив бутылку вина, Дреневан сделал глоток.

Глаза Ночео сузились:

— Спина всё ещё беспокоит?

— Отчасти.

— Клевсину сто бы починить это. Нельзя же слишком сильно калечить его могущественного золотого мальчика Десятого Уровня. — Ночео затянулся блейзлифом. — Он попросит тебя избавиться от меня. Точно так же, как с остальными нашими братьями и сестрами, только ты теперь достаточно взрослый, чтобы сделать это. «Убей его, Дреневан», — скажет он.

Это была сносная имитация баритона их отца. Дреневан не рассмеялся:

— Если до этого дойдет, я убью его.

Глаза его брата расширились. Напряжённая тишина повисла в воздухе, прежде чем он выдавил:

— Ты сможешь?

Ледяная улыбка тронула губы Дреневана:

— Двенадцатый Уровень.

Ночео побледнел:

— Что?

Он не привык улыбаться, но улыбка рвалась изнутри, и он позволил ей волю.

— Двенадцатый Уровень, — повторил он, наблюдая, как Ночео замирает, а самокрутка выпадает из его пальцев. — Я подстроил результаты теста. Он не знает, что я сильнее.

Брат опустил взгляд на руки Дреневана с тем же голодом, который мужчина обычно питает к возлюбленным, прежде чем отвести глаза.

— Что будет потом? Ты займёшь его место?

— Нет. Мы сожжём Клан дотла.

Что-то яркое вспыхнуло в глазах Ночео. Частично изумление, частично боль, совершенно новое чувство. Дреневан попытался дать ему название и не смог, но от этого у него сжало грудь, и на изумляющую долю секунды показалось, будто они могут одним вздохом разорвать путы этой тюрьмы.

Кровь окрасила губы брата, превращая его суровые слова в клятву:

— Тогда вместе.

13 Паутина в пепле

Ночь за ночью, в годы после Комиса, он держал стражу с опасной петлей. Забвением.

Он хорошо привык к тем личинам, в которых оно являлось. Блейзлиф, кровь, «белый сон», вино. На те тысячи раз, когда он отправлял людей за край Смерти, приходилось несколько, когда он сам заглядывал туда. Эти случаи участились после того, как он сотворил с Девушкой из Сидранской Башни, и после осознания того, что он ничем не отличается от своей семьи. После этого он то и дело гонялся за забвением. Этот вкус преследовал его пять лет, пока пара золотых глаз не выдернула его обратно к бодрствованию.

Теперь перед ним болталась другая петля. Правда. Завтра он повесится на ней.

После того как он сперва повесит их.

Кадра позволил своему взгляду скользнуть по тем, кто собрался в бальном зале башни Делран, испытывая легкое любопытство от того спектра эмоций, который это вызвало. Гнев. Как и ожидалось. Страх и спесь. Обычное дело. Но хитрая насмешка обещала вызов.

Он был совсем не настроен на вызовы.

Вырваться от Сарай, от её смешанных вопросов и боли в глазах, было всё равно что получить удар ножом. Его собственный гнев вскипел по возвращении в Эдессу и только усилился, когда выяснилось, что инквизитор Веренция принудила Кассандану к встрече со всеми пятьюдесятью восьми мастерами Гильдий.

На одном конце длинного банкетного стола, пересекавшего бальный зал Делран пополам, мастер Гильдии Зерна Иоратиус сцепил пальцы домиком и бросил быстрый взгляд на Веренцию. Та ответила едва заметным кивком.

— Верховный Тетрарх Кассандана, я начинаю задаваться вопросом, не задались ли вы целью уничтожить Гильдий. Эта история, которую вы распространили насчет вспышки жучиной чумы, разрушила репутацию моей Гильдии и является сплошной ложью. Вы были рады повесить этот кризис на нас и палец о палец не ударили, чтобы помочь Эдессе.

На противоположном конце стола и по левую руку от Кадры Кассандана приподняла брови:

— Мастер Гильдии, первая вспышка смертей произошла в вашем собственном частном хранилище. С тех пор мы выяснили, что личинки жуков попали в город в мешках с «белым соном». Ваши усопшие соратники по Гильдии были прекрасно знакомы с этими мешками — либо потому, что сами завезли их, либо потому, что прикладывались к содержимому. Место их гибели убедительно свидетельствует в пользу первого варианта, — плавно соврала она.

Лица за столом окаменели. Руки с силой сжимали бокалы с вином, пытаясь хоть чем-то занять себя. Справа от Кассанданы Харион выглядел нервным.

Скольких из них успел завербовать Ночео? Сам факт того, что эту встречу назначили на ночь его возвращения, указывал на то, что его брат подобрался опасно близко. Челюсть Кадры сжалась. Именно поэтому он оставил Сарай на севере. Даже преданность Гая вряд ли устояла бы перед способностями Ночео.

— Верховный Тетрарх, — попытался снова Иоратиус, — сохранение Эдессы закрытой для въезда — это неоправданное вмешательство в наш бизнес. Вам стоило бы подумать о том, что истинные виновники целятся в Гильдии, и заняться расследованием против наших врагов…

— Это было бы колоссальной задачей еще до начала чумы. Она унесла жизни двух с половиной тысяч человек и превратила еще четыре тысячи в нечто вроде кричащих овощей. — Холод в голосе Кассанданы мог бы заморозить реку Чаборас.

Мастер Гильдии Вина и Спиртных Напитков Этилия постучала пальцем по столу:

— Нам надоело слушать о том, как это произошло. Дайте нам решение. Эдесса с каждой чашей погружается в хаос все глубже. И все же, вместо того чтобы исцелять наших безумцев, вы порочите наши Гильдии, потакаете северу и даже отправили туда Петитора, который должен был служить нам.

Дурное расположение духа держало его за горло. Перебить их всех было бы честью, но эта мысль стремительно набирала привлекательность. Кадра провел пальцем по ножке своего бокала. Хватило бы одного движения, чтобы проткнуть мастеру Гильдии глаза. Покончить с этой бесплодной словесной игрой и выследить Ночео. И все же они продолжали говорить.

— Гильдии — это такая же живая кровь Ур Динье, как и Тетрархия, — рявкнул мастер Гильдии Камней Албанус, отец бывшего любовника Хариона, по-видимому, все еще убивающийся по вазе, которую Сарай разбила несколько месяцев назад. — Если вы не хотите нас слушать, у нас не останется иного выбора, кроме как напомнить вам об этом факте, прекратив работу. Можете принимать какие угодно позы, но заменить нас вы не сможете.

Он бросил косой взгляд на Хариона, который кашлянул в кулак.

— Возможно, — он избегал сердитого взгляда Кассанданы, — нам стоит рассмотреть иные… варианты.

Губы Кадры изогнулись в усмешке. Их всё ещё водят за нос в надежде добиться этого брака.

— Абсолютно исключено, — выдавила из себя Кассандана.

Волна мастеров Гильдий поднялась на ноги, перекрикивая её в яростном реве.

Кадра окинул взглядом знаменитый купольный стеклянный потолок башни Делран. Одно движение руки — и молния разнесет его вдребезги. Осколки вопьются в черепа, испуганные глаза, вскинутые ладони, которые не смогут ничего защитить. Море чистейшего алого цвета. Ни одного мастера Гильдии в живых. И тогда Гильдиям придется возрождаться заново. Его пальцы судорожно сжались вокруг бокала.

— Источник этой чумы — север! — Иоратиус подчеркивал каждое слово ударом кулака по несчастному столу. — Накажите их!

— Они такие же жертвы! — Кассандана дернула себя за воротник с такой яростью, что верхняя пуговица оторвалась и отлетела. — Именно поэтому Петитор Сарай и отправилась туда за ответами!

— Или чтобы залечь на дно после того, как сама ее и устроила, — сплюнул Иоратиус.

В комнате повисла тишина. Костяки пальцев Кассанданы побелели от мертвой хватки на бокале. Харион закусил губу изнутри. Позади Кассанданы Анек скрестили руки на груди, мрачно хмурясь.

Воистину, совершенно предсказуемый вечер.

— Наконец-то мы добрались до сути. Скажи мне, инквизитор, — Кадра поставил вино на стол и посмотрел на единственного человека в комнате, который еще не произнес ни слова. — Зачем ты здесь?

Веренция выпрямилась:

— Потому что с вами у руля эта земля небезопасна, Верховный Маг. Гильдии чувствуют себя не защищенно. Люди умирают и сходят с ума. А в центре всего этого находитесь вы и девица, которая утверждает, что призвала Самого Смерть.

— Вы проверяли ее. Она прошла вашу Проверку. Никакие божественные нити не дергают нас из тени. — Он позволил своему голосу стать жестче, с удовольствием отметив, как по столу пробежала дрожь. Он никогда не обладал таким талантом к внушению, как Ночео, но контроль над голосом давался ему от природы.

Ее глаза сузились до темных щелок:

— Вы можете и не знать.

— Откуда бы тебе знать?

Нарастающая тишина обрела плотность и вес — текстуру кипящей угрозы, острую, как лезвие. Она долго и глубоко полоснула по его коже знакомым предупреждением: Веренция подводит всех к кульминации.

Следующие ее слова были обращены не к нему:

— Пожалуйста, войдите, Кланледи.

Воздух со свистом вырвался из его груди, когда створки двери осторожно приоткрылись. Она вошла так же, как и всегда — с видом человека, который одновременно обижен тем, что никто в комнате ее не замечает, и смертельно боится, что кто-то обратит на нее внимание. Годы и время наложили свой отпечаток на ее черты, но Далвия Ам Семни по-прежнему не могла заставить себя посмотреть ему в глаза.

— Инквизитор, — она изящно склонила голову, в то время как зал взорвался градом вопросов.

Кассандана стукнула ладонью по столу, пока все не утихли:

— Инквизитор, я терпела ваше присутствие на этой встрече из уважения к интересам Гильдий, но вы не имеете права приводить посторонних на закрытое…

— Вы перестанете так говорить, как только услышите то, что она собирается сказать, — злорадное торжество наполнило голос Веренции. — Расскажи им.

Далвия ступила в комнату так, словно газель забрела в логово гадюк, прижимая к локтю толстый фолиант. Он следил за ней холодным взглядом, пока она опускала книгу на стол и раскрывала ее потрепанные страницы.

— Клан Ам Семни, — начала она голосом столь же робким, каким он его помнил, — веками собирал и передавал из поколения в поколение историю. Куда более древнюю, чем Гильдии и Тетрархия. — Она избегала смотреть на обе стороны стола. — Возглавляя Институт, когда на Комис обрушилась чума, я приняла решение искать ответы. — Из возникшей рядом пустоты на мгновение высунулась скелетная рука и насмешливо потрогала ее лживый язык. — Если маг низшего ранга призывает божество, этому может быть лишь два объяснения. Либо бог благоволит им, либо этот маг куда могущественнее, чем кажется. Что же касается Петитора Сарай… — Она осеклась, когда Кадра начал выстукивать пальцами ритм по столешнице.

Он поймал ее взгляд и удержал его в молчаливом предупреждении: Осквернишь ее имя — и я не пощажу тебя.

Что-то опустошенное и болезненное вспыхнуло в ее глазах, прежде чем она отвела их в сторону:

— Петитор Сарай — вовсе не могущественная волшебница. А значит, Смерть должна благоволить ей раз за разом, раз уж она вернула вашего Верховного Мага.

— Эта теория подкрепляется тем фактом, что Смерть позволяет ей выживать в неестественных обстоятельствах уже дважды, — с мстительным удовлетворением добавила Веренция. — И вот что самое интересное, Верховный Тетрарх Кассандана: в книге написано, что если божество благоволит смертному, оно может просто решить никуда не уходить. — Она сияла. — Вот вам и ответ. Там, где он всегда был. Там, где Орден велел вам его искать.

Доля секунды. А затем хаос поглотил комнату.

Мастера Гильдий соревновались в том, кто сможет перекричать остальных. Перекладывание вины всегда было излюбленным способом ведения политической игры, и теперь эти глупцы сошлись в настоящем турнире.

— Вы хотите сказать, что за всем этим стояла его горная девчонка? — проревел Иоратиус.

— Беда всегда следует по пятам за этой женщиной. Двое мастеров Гильдий мертвы, двое Тетрархов мертвы, чума косит страну. Люди вопят о гребаных глазах и смеющихся небесах! И всё это меньше чем за год. А она вечно носится вокруг, разгадывая всё это для нас, простаков! Что она отдала Лорду Смерти в обмен на его жизнь? — Этилия дернула подбородком в сторону Кадры.

Столкнувшись с ужасом, север обратился к силе. Сражаясь с тем же самым, юг обратился к религии. И ни те, ни другие не понимали, что обе эти силы выстроены против них. Не понимали, что танцуют на ниточках кукловода. И совершенно не понимали, что впустую тратят его проклятое время.

Он вслушался в слова, которыми всё ещё перебрасывались через стол, и поднял руку.

Давление в бальном зале резко упало. В воздухе запульсировал гул — зловещий предвестник удара молнии. Предупреждение и обещание.

Гневные вопли сменились паникой. Богатейшие дельцы страны повалились на пол, заползая под стол, чтобы присоединиться к Хариону, который оказался там первым. Далвия с криком отшатнулась, когда вокруг нее зашипели искры. Кассандана бросила на него настороженный взгляд.

— Сядьте. — Кадра откупорил новую бутылку вина. Его пальцы отбивали по столу ритм в такт пульсирующему воздуху, пока перепуганная толпа торопливо рассаживалась по своим местам.

Веренция вжалась в стену.

— Я отказываюсь подчиняться этим принудительным… — Она побледнела, когда искра опалила ее рукав, и немедленно села.

В наступившей тишине он оглядел их всех:

— Мастера Гильдий, инквизитор, давайте покончим с этим спектаклем. Вы искали предлог, чтобы избавиться от моего Петитора и меня, с самого момента вполне заслуженной кончины Аэлиуса. Всё, что доказал сегодняшний вечер, — это то, что вы готовы поверить неизвестной книге и такой же неизвестной женщине, если они говорят то, что вы хотите услышать.

Веренция недоверчиво фыркнула:

— И это ваша защита? Что она лжет?

Кадра согнул пальцы. Вокруг стола сформировались и с треском распались нити молний.

— Сарай прошла через публичные Слушания. Меньшее, что может сделать ваш источник, — это пройти Проверку. — Он кивнул в сторону мрачной фигуры Анек. — Это займет всего мгновение.

Взгляд Далвии лихорадочно вцепился в дверь, когда Веренция выжидающе повернулась к ней. Губы Кадры изогнулись в сардонической усмешке. Значит, инквизитор не знала, что её источник лжет.

Кассандана встала. Гранит в ее глазах красноречиво говорил о том, что длинная веревка ее терпения подошла к концу.

— Если не сейчас, то, пожалуйста, свяжитесь с моим Петитором, чтобы договориться о встрече. И если Гильдии хоть в какой-то мере приостановят свою работу, — прокричала она сквозь поднявшийся шум, — Тетрархия восполнит этот пробел. Север озолотит наши руки монетами, а не ваши. Пусть у нас нет вашей дистрибьюторской сети. Но мы отнюдь не лишены власти. — Она кивнула внезапно побледневшим лицам, собравшимся в зале. — Благодарю вас за то, что присутствовали сегодня. Тетрархия сказала своё слово.

Зал пустел отнюдь не в тишине. Далвия сбежала первой, за ней последовала Веренция, одарив Кадру на прощание полным ненависти взглядом. Вино в бутылке Кадры убывало, пока мастера Гильдий бушевали, пытались торговаться с Кассанданой и, наконец, в ярости удалились в сопровождении плетущегося позади Хариона.

Это не было первым натиском. Далеко не им. Он знал эту игру и знал Ночео. Это была слишком примитивная атака для человека, который стоял за двумя охотниками за головами, поджидавшими Кадру в том притоне «белого сна» за несколько недель до его прибытия туда.

Нет, первый прямой ход Ночео будет безобразным. Взрывным. Возможно, он даже принудил нескольких магов молний атаковать Эдессу.

Кадра мрачно осушил бутылку вина, а затем спустился вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как разукрашенные раэды Гильдий на полной скорости удаляются от башни Делран. Оцепенение заглушило вечно пульсирующую линию огня, выжигавшую его поврежденный позвоночник. Старые раны.

Кассандана прислонилась к противоположной стене:

— Инквизитор, Гильдии, даже пугливая Кланледи Далвия — все за этим столом что-то скрывали. Я не вижу никакой системы. Это волна за волной хаоса.

Сначала он думал так же, но теперь нити стали отчетливее. Он был близок к тому, чтобы разглядеть всю паутину. Ему нужно было лишь предвидеть, где появится паук.

— Кто-то заставляет их всех танцевать под свою дудку.

— У тебя есть догадка, верно?

— Есть. Я жду хода.

Кассандана уставилась на него:

— И ты не скажешь мне?

Не было никакой уверенности, что Ночео не добрался и до нее.

— Пока нет.

— Твоя догадка — причина, по которой ты оставил Сарай на севере?

Он склонил голову набок и изучил ее бесстрастным взглядом, выискивая хоть малейшее доказательство того, что она выуживает информацию для передачи Ночео. Когда ее глаза остались чистыми, он кивнул.

Она задумчиво посмотрела на стену рядом с ним:

— Как думаешь, зашло бы всё так далеко, будь ты Верховным Тетрархом?

— Нет. — Она подходила для этой роли гораздо лучше. — Предпочёл бы не получать еще больше жалоб от разгневанных родителей.

Кассандана издала звук, средний между смешком и стоном:

— Боги, я чуть не придушила тебя на выпускном. — Ее напряжение немного спало. — По крайней мере, в последнее время ты стал менее кровожадным благодаря Сарай. Год назад ты бы проследовал за каждым из этих мастеров Гильдий до самого дома, чтобы выпустить им кишки.

Кадра пока не исключал этого варианта:

— Они мало что знают. Наш кукловод действовал очень осторожно.

— Когда-то я думала, что мы тоже.

Он тоже так думал. Теперь же он был ближе к потере всего, чем когда-либо прежде.

Еще один день — и он расскажет Сарай обо всём.

Тогда петля затянется туже.

Голубоватый серп Силун поднялся из-за перистых облаков над башней Аоран. Часы тянулись неторопливой капелью, пока ее бледно-голубой лунный свет не озарил хрупкую фигурку, изучавшую конец мощеной дорожки, ведомой к его дому. Далвия прижалась ладонями к его защитным барьерам с разочарованным звуком и уставилась на созданную Като иллюзию травянистого луга так, будто надеялась прожечь ее взглядом насквозь и разглядеть свою башню.

— У Аэлиуса тоже особо ничего не вышло, — заметил Кадра из тени у входа на дорожку, заставив ее испуганно пискнуть. Он вышел на свет, приподняв бровь, когда она прижалась спиной к барьеру, защищавшему его башню. — Серьезно думала, что я тебя не жду?

— Но ты ведь не ждал, — голос Далвии дрожал от страха. — Ты ведь ничего из этого не предвидел, Верховный Маг Кадра, — произнесла она с тенью улыбки. — Какое прекрасное имя, Дреневан.

Металл со зловещим шипением рассек темноту, когда он обнажил клинок.

Она побледнела:

— Я пришла не для того, чтобы навредить тебе, Дреневан. Ты же знаешь, у меня нет такой силы.

Пустое веселье заиграло на его губах:

— Ты объединилась с тем, у кого она есть. Этого ты добивалась? Прятаться в тени Ночео и исполнять его приказы?

— Ты не имеешь права судить, — выплюнула она. — Ты бросил нас. У нас за душой не было ничего, кроме одежды, а ты сбежал на юг играть в тетрарха.

— Я предлагал вам пойти со мной, а ты донесла Клевсину. — Гнев взревел в нем при одном воспоминании. — Он застал меня врасплох. Я увидел шанс ударить и воспользовался им. Я не рассчитывал, что это разнесет поместье в щепки.

Тогда она слабо рассмеялась — на удивление горько для столь тихого, почти невесомого выдоха:

— Ты до сих пор видишь в этом предательство, но я боялась за тебя! Я думала, ты потерпишь неудачу. А когда этого не произошло… — ее руки сжались в кулаки. — Я не питала иллюзий, что мы втроем сможем стать настоящей семьей, Дреневан, но я была лучшего мнения о тебе и надеялась, что ты не оставишь нас ни с чем.

Он в упор посмотрел на ее напряженное лицо:

— А, так дело в деньгах. Ты надеялась, что я оставлю тебе империю Клевсина после того, как убью его.

— Почему ты не сделал этого? — ее глаза блестели. — Из-за тебя нам достались все его враги и ни капли его силы. Понимаешь ли ты, как отчаянно мы нуждались в этой власти, в этом престиже, когда его не стало? Нам было четырнадцать и тринадцать, когда ты бросил нас на произвол судьбы. Ночео чуть не угробил себя сразу после твоего ухода, растратив всю свою магию на то, чтобы сделать Претора своей марионеткой и дать нам хоть какую-то опору. — Она сглотнула. — У него не было выбора, кроме как вступить в Орден. Ты мог бы вернуться. Все исправить и освободить нас.

— Вы были свободны. Уж кто-кто, а вы никогда не нуждались в моем участии, чтобы сбежать, — холодно насмехаясь, он приближался к ней плавным, скользящим шагом. Бежать ей было некуда. Защитные чары Академии не позволяли «Мостам» открывать порталы ни внутрь, ни наружу. — Ты, кажется, забываешь, что мне тоже было тринадцать. Ты ведешь себя так, будто я бросил вас без всякой причины.

— Я никогда не была свободна. — В ее тихом голосе звучала боль целого крика. В ее глазах на миг разверзлась бездна, прежде чем она плотно их зажмурила. Плечи поникли. — Мне не стоило сюда приходить. Я думала, наш общий ад научил тебя хоть капельку заботиться о нас. — Ее голос опустился на тон ниже, обрастая шипами. — Если бы это твоего Петитора бросили на севере, ты бы сдвинул горы, лишь бы обеспечить ей нормальную жизнь.

— Обязательно. — В этом они были единодушны. — И тем не менее, она добилась всего сама.

Далвия беззвучно рассмеялась:

— Очень скоро она об этом пожалеет. У Ночео самые твердые намерения сломить ее. Думаю, тебе следовало это знать.

Первобытная ярость, граничащая с безумием, всколыхнулась в нем при одной мысли о Сарай, запертой в собственной голове и кричащей, пока ее тело подчиняется приказам Ночео. Он подался вперед, нацелившись острием клинка прямо в пульсирующую венку на шее Далвии.

— Тебе это нравится? — тихо спросил он. — Представлять, как невиновного человека подвергают тому, от чего ты так хотела спастись?

— Нет, — ее голос задрожал. Скудная кровь отхлынула от губ, она наконец встретилась с его разъяренными глазами и отшатнулась. Ее затылок глухо ударился о барьер его защитных чар. — Мне никогда ничего из этого не нравилось. Но я не знаю, что еще делать, когда никто вокруг не слушает. Я не знала ничего, кроме Клана и Ночео, и я — это то, что вы все из меня сделали. — Ее подбородок задрожал. — Меня уже поздно менять.

Тишина пропитала воздух. Осознание кристаллизовалось. Он опустил клинок:

— Как давно ты влюблена в Ночео?

Она поморщилась и судорожно выдохнула, кутаясь в потрепанные лохмотья собственной гордости, словно в плащ от холода.

— Не думаю, что это любовь, Дреневан. — Она отступила от него на шаг, ее темные глаза были полны призрачной боли. — Думаю, я просто пуста.

Выбить из нее пыткой местонахождение Ночео было бесполезно. Его брат наверняка принудил ее к молчанию, а ее преданность ему была такова, что она даже не стала бы с этим бороться.

— Далвия, — тихо произнес он, когда она повернулась, чтобы уйти. Она замерла, стоя к нему спиной. — Я бы вернулся, если бы знал, что это не та свобода, которой ты хотела.

Ее плечи передернуло, будто от удара. Похоже, лимит ее способности к разговорам был исчерпан, и она молча зашагала прочь.

Кадра тяжело прислонился спиной к воротам башни Аоран, шумно выдохнув. Книга его прошлого распахнулась настежь, перелистывая страницы дальше той ночи, когда он снова и снова переживал Падение Сарай, — к другой, столь же горькой главе, которую он избегал годами. Теперь он задавался вопросом: поступил ли он тогда правильно? Привело ли бы это хоть к чему-то иному, или стало бы только хуже?

В этом он тоже опоздал. Ему оставалось лишь менять настоящее.

К рассвету следующего утра она твердо решила не думать ни о чем из этого. Я ничего не избегаю, — упрямо твердила она своему отражению с осунувшимся лицом в зеркале над умывальником. Ей просто нужно больше информации, прежде чем делать выводы.

Кадра обещал вернуться через день. Тогда она у него обо всем и спросит. Я не позволю сомнениям закрасться в душу.

Поддерживая непринужденную беседу с сопровождавшими ее вигилами, она позволила Мехерр отвлечь себя визитом на один из рынков Комиса. Мехерр «Бриджером» перенесла их к западным воротам города — району, почти не затронутому чумой, — и стражники пропустили их внутрь.

Далеко над ними, примерно на середине склона гор Друст, институт Ам Семни белел на фоне неба, возвышаясь над Комисом. Она вспомнила слова Итраса о том, что Далвия помогает жертвам чумы нарывных жуков, и никак не могла совместить этот образ с той женщиной, которую видела в воспоминаниях крестьянина.

Она не хотела здесь находиться. Все еще чувствуя тяжесть в груди от осознаний, вызванных тем видением, она задвинула правду куда подальше. Она не могла противостоять ей сейчас.

Впереди буйствовало море красок. Не меньше сотни прилавков лепились друг к другу в хаотичном беспорядке. Тканые навесы были натянуты над каркасами лавок, чтобы защитить покупателей от легкого падающего снега. Она сглотнула, смущенная сходством с тем рынком, который стер с лица земли Ночео. И все же жители Комиса не собирались сдаваться. Снег шапками лежал на их меховых шапках, пока они суетились с упорной сосредоточенностью, а между их пальцами тлели свитки блейзлифа — так, будто жизнь здесь продолжалась исключительно по их воле и в их собственном темпе.

Уголки ее губ тронула улыбка. Она никогда не чувствовала себя дома в Арсамее, но в прагматичной силе севера было что-то, что отзывалось в ее сердце. Забавно, но ту же самую силу она видела в Кадре.

Оторвавшись от этих мыслей, она как раз рассматривала прилавок оружейника вместе с Мехерр, когда со стороны входа на рынок донесся яростный рев.

Переглянувшись в испуге, они стали искать источник шума и выругались, заметив выстроившиеся в очередь у таверны повозки Гильдии. Снова Гильдия Вина и Спиртных Напитков. Ей вовсе не обязательно было вслушиваться в перепалку между хозяином таверны и гильдейцами, чтобы понять причину конфликта.

— Да это даже меньше, чем вы привезли в прошлый раз! — взревел дюжий трактирщик на внезапно притихшем рынке. — Сто амфор каждые две недели. Таков был наш уговор!

— Если бы вы платили, — пожал плечами водитель первой повозки Гильдии.

— Я заплатил!

— Ну так цены выросли, — гильдеец вскинул обе руки, пытаясь предотвратить дальнейший спор. — Я ничего не решаю. Хотите вино — платите. Или получите меньше… Какого черта?!

Он вздрогнул, когда кусок помидора с хрустом разорвался у него на лице.

— Проваливайте, южная срань! — завопил кто-то из толпы. — Идите дальше молитесь своим богам!

— У меня тут еще найдется пара скутов для вас! — Сарай подавила испуганный смешок, когда владелец соседнего прилавка поднял увесистую и зловеще выглядящую дубинку.

Гильдейцы в повозках спрыгнули на землю, их губы скривились в усмешках:

— Чертовы попрошайки возомнили о себе бог весть что? Да вы сдохнете с голоду, если мы перекроем поставки!

— Так сделайте это! — крикнул продавец фруктов, швыряя огромный грейпфрут. Тот врезался в повозку и лопнул. — Посмотрим, как вы справитесь без наших металлов, меха и масла! Мы можем вторгнуться к вам хоть завтра!

Вмешиваться в эту битву фруктами означало лишь попасть под обстрел с обеих сторон. Было глупо надеяться на дипломатию, когда у севера десятилетиями не было своего места за столом переговоров.

— Живенько, — отметила Мехерр.

— Надеюсь, после всего этого у них останутся хоть какие-то фрукты. — Сарай с облегчением выдохнула, когда виноделы Гильдии отступили за свои повозки, с горькими проклятиями разгружая амфоры и злобно отряхиваясь от прилипших остатков еды. Толпа вокруг снова вернулась к своим товарам и сигаретам с блейзлифом.

Мехерр вздохнула:

— Юг считает нас отсталыми, неотесанными дикарями. В чем-то они правы, но они упускают из виду главное — страх. — Ее голос натянулся от смеси обреченности и гнева. — Мы, северяне, просто выживаем, ты же понимаешь. Другого выхода у нас мало.

— У тебя есть преимущество, — заметила Сарай. — Как «Мост», ты можешь отправиться куда угодно.

— Если бы! Помнишь ведь, что мне нужно лично побывать в каждом месте, прежде чем я смогу туда переместиться? — Мехерр уставилась на собственные руки. — Ты вообще осознаешь, что если Эдесса завтра падет, Комис станет самым могущественным городом во всем Ур Динье?

Сарай чуть не свернула себе шею, так быстро она повернулась к ней.

— То есть, если бы Клан Кадер все еще существовал, у них был бы прямой интерес в падении Эдессы, — задумалась она.

Мост долго изучала ее взглядом, выглядя странно растерянной.

— Ты думаешь, именно поэтому твой Верховный Маг сорвался с места? Ты думаешь, они выжили?

Я знаю, что выжили. Сарай просто кивнула.

— Ну, они существовали задолго до монархии и Тетрархии. Логично предположить, что они надеются пережить и последнюю. — Все еще выглядя озабоченной, Мехерр поднялась с тяжелым вздохом и смерила хмурым взглядом гильдейцев, все еще препиравшихся с хозяином таверны. — Пойду разгоню их. Меньше всего нам нужно, чтобы здесь вспыхнула гражданская война.

Мы и так подошли к ней достаточно близко. Сарай размышляла обо всем, что услышала о Клане Кадер, прогуливаясь между рядами прилавков. Оружейник на дальнем углу рынка зазывал ее к своим товарам. Она уже всерьез подумывала о покупке кинжала, когда у ее плеча раздался голос:

— Какая неожиданность.

Она вздрогнула. Позади нее знакомый мужчина, лиц которого наполовину скрыто, в синих одеждах тихонько усмехнулся и сделал шаг назад:

— Простите, кажется, я вечно вас пугаю.

Вероятно, потому что у тебя поступь призрака.

— Инквизитор Силвус, какими судьбами вы здесь?

— Кто-то должен присматривать за мертвыми. Неблагодарное дело — последние обряды над братской могилой, но именно так верующие чтят их память. — Его глаза были бледны, как лед. Когда она встретилась с ними взглядом, по ее спине пробежал легкий холодок.

— Правосудие кажется более уместным способом почтить их память.

Его скрытое за вуалью лицо улыбнулось:

— Как я уже говорил, Петитор Сарай, мы вовсе не так сильно отличаемся. Лес и деревья. Ваш Верховный Маг, к сожалению, придерживается иного мнения. Знаете, у меня было сомнительное удовольствие пообщаться с ним на выпускном в Академии? Не могу сказать, что понимаю его привлекательность. Эльсар ведает, почему такой человек захотел стать именно тетрархом. Вы знаете?

Сарай вздохнула:

— Это потому, что он… — В голове образовалась звенящая пустота.

Странный гул раскатился в ушах. Не стук крови, а глухой рокот ужаса. Почему Кадра решил стать тетрархом? Человек столь блестящий, столь могущественный мог стать кем угодно. Зачем тогда судебная система, а затем политика? Это не могло быть из-за ее Падения. С тех прошло почти пять лет, а иудексом он стал девять лет назад. Почему она так мало о нем знает?

Поймав оживленный взгляд Силвуса, она скрестила руки на груди, мысленно благодаря бодрящий холод:

— Я спрашивала об этом и в Эдессе, но почему вы все время называете меня Призывательницей Смерти?

Удивление мелькнуло в его глазах на долю секунды, прежде чем в них вспыхнул зловещий свет. И в этот момент она отчетливо поняла, где видела эти глаза раньше.

— Ну, что ж, тогда всё понятно. — На смену обычному баритону, с которым она только что беседовала, пришел роскошный, бархатный голос. Силвус — да он ли это был вообще? — Ночео широко улыбнулся.

Она отшатнулась на полшага назад, когда он заговорил снова:

— Дернешься — и этот рынок умрет. — Он указал на повозки Гильдии. Один из гильдейцев выгрузил последнюю амфору и отряхнул руки. — Поразительно, сколько разрушений могут учинить эти люди из Гильдий, несмотря на то, что они всего лишь пятого и шестого рангов. Магия молний — удивительная вещь. Пожалуй, мне даже жаль, что у меня ее не больше.

— Чего ты хочешь? — Дрожь в голосе выдала ее с головой.

— Всего пару часов, не больше. Затем я верну тебя сюда. Даю слово.

Паника захлестнула ее, как приливная волна. Если она не подчинится, он приведет свою угрозу в исполнение. Либо она погибнет на этом рынке, либо в том месте, куда он собирался ее отвезти. Выбора не было.

— Хорошо, — прошептала она.

Его серо-стальные глаза осветились:

— Отлично. Далвия? — Ночео махнул рукой в сторону пустого пространства за своей спиной. Воздух заколебался, краски закружились и переформировались, когда Далвия развеяла иллюзию, скрывавшую ее от глаз. Сначала показался каскад ее длинных волос, ярко сиявших на солнце. Покупатели на рынке были слишком увлечены торгом и покупками, чтобы заметить происходящее.

«Мост» и истинный иллюзионист. Сарай бросила последний отчаянный взгляд на рынок в поисках своих вигилов или Мехерр. Но что они могли противопоставить голосу Ночео? Скорее всего, он уже приказал им убраться с дороги или того хуже. Она сглотнула, когда воздух позади них раскололся, открывая заснеженную дорогу, ведущую к витиеватым металлическим воротам.

Зимний порыв ветра пронесся по земле, заглушая слова Ночео. И все же они ударили ее, словно клинок:

— Добро пожаловать в поместье Клана Кадер, Призывательница Смерти. — Страх крепко сжал пальцы на ее груди, когда он повернулся к порталу. — Пойдем?

Она силой заставила воздух наполнить легкие и шагнула вперед. Расчетливый блеск мелькнул в глазах Ночео, когда она замерла на краю Моста:

— Здесь абсолютно безопасно. Я не стану просить Далвию закрыть его прямо на тебе. Есть способы убить тебя получше, чем разрезание порталом пополам.

Она стиснула зубы и ответила ему улыбкой:

— Попробуй что-нибудь. Мы со Смертью старые друзья. Последствия коснутся тебя куда сильнее, чем меня. — Отвернувшись от промелькнувшей на его лице тени испуга, она пересекла Мост. Пространство вокруг них исказилось.

И они исчезли.

Яростный горный ветер трепал штанины брюк Сарай. Сложные железные и стальные ворота распахнулись перед ними, раздвигая прутья, словно пасть хищника. А перед ними высилось поместье Клана Кадер, богато освещенное приближающимися сумерками.

В отличие от юга, питающего слабость к мрамору, север предпочитал кирпич. Клан Кадер, судя по всему, совмещал и то, и другое. Центральный дом из кирпича и мрамора мрачно возвышался над ними, увенчанный сложными куполами. Огонь выжег значительную часть особняка, но фасад все еще стоял.

Двенадцать пилястр обрамляли широкий вход, украшенный резными изображениями Эльсар — младшего пантеона Наадуира, а также прошлых монархов на капителях и антаблементах. Больше окон, чем у нее было пальцев на руках и ногах, сверкали в отражении лунного света от снега, причем некоторые из них были давно закопчены сажей. Слева поднималась башня, пугающе похожая на жилище Кадры. Нет, с шоком осознала она, это была его точная копия.

Ночео проследил за ее взглядом и улыбнулся:

— Ну как тебе пристройка?

Он неторопливо прошел мимо главных ворот с ленивой походкой аристократа, совершенно не похожей на хищную грацию его брата.

— Неоригинально.

— Что ж, мы не могли позволить Дреневану веселиться в одиночку. — Ночео указал на земли за жилым домом. Клан каким-то образом умудрился выровнять часть широкой горной вершины; дороги расходились от главной артерии, по которой они шли, словно капилляры, направляя повозки к складам вдалеке. — Там акры полей блейзлифа, так что я настоятельно не рекомендую тебе бегать. Эти горы принадлежат нам. Покажи ей здесь всё, Далвия.

Он неспешно зашагал прочь.

Белая масса снега шевельнулась слева от Сарай. Боги, я даже не заметила ее.

— Пожалуйста, следуй за мной, — обратилась Далвия к собственным ботинкам, прежде чем медленно, почти с надеждой поднять голову. Стоило ей натолкнуться на сдерживаемую ярость в глазах Сарай, как она тут же опустила взгляд обратно с пустой улыбкой.

О. Сарай замерла от горьковато-сладкого знакомства с этим движением. Сколько раз она сама предлагала точно такую же улыбку во время месяцев словесных издевательств на судах, за все годы своей жизни в Арсамее? Почему Далвия носила это выражение лица как вторую кожу?

В ней ощущалась такая мертвечина, что казалось, она проросла до самых костей много лет назад. Сарай вспомнила ее безмолвные слезы в воспоминаниях крестьянина из-за бессмысленных разрушений в Комисе. И Институт Ам Семни, который заботился о жертвах чумы нарывных жуков, у которых еще оставалась надежда на выживание. Это не поступки убийцы.

Гадая, как именно Далвия оказалась привязана к своим нынешним обстоятельствам, Сарай последовала за ней в обшитую деревом внутреннюю часть особняка, мимо головокружительного ряда некогда богато обставленных комнат. Теперь на всех них лежала единая патина пепла, а по потолкам расползалась плесень. Гниющая роскошь. Похоже, Ночео оставил это место превратившимся в мавзолей. Но неужели он ненавидит его настолько, что позволил прийти в такое запустение?

Далвия молча провела ее по особняку. Мертвые лестницы и коридоры сменяли друг друга, пока они не добрались до основания башни Ночео — точной копии башни Аоран.

Подъем в его кабинет оказался долгим. Кадра отдавал верхние ярусы своей башни на откуп Като и обширной библиотеке древних фолликов и юридических трактатов. Ночео же, судя по всему, настаивал на том, чтобы жить на самом верху. У Сарай заболели ноги к тому моменту, когда ее привели к дубовой двери.

Он прислонился к ней в серо-зеленой форме, напоминавшей одеяния Клана, и выглядел странно бледнее, чем раньше. Он также снял вуаль, закрывавшую лицо.

Ночео бу Кадер. Он был не так похож на Кадру, как ей показалось вначале. Его серые глаза казались серебряными без белой ткани, оттенявшей их. Его кожа хранила восковую бледность человека, редко видящего солнце, что придавало его чертам почти эфирную хрупкость. У него было то самое лицо с розоватыми губами, о котором слагают баллады барды, описывая принцев в заморских землях и титулованную знать. Всю эту иллюзию портили лишь его змеиные глаза. Они уставились на нее с огромным интересом.

— Пожалуйста, входи. — Он кивнул на стул по другую сторону своего стола. — Прости за угрозы, но ты не оставила мне особого выбора. В следующий раз, когда заметишь, что кто-то из врагов проговорился, Призывательница Смерти, прибереги это при себе.

— Обязательно учту, — процедила она сквозь зубы.

Ночео одарил ее укоризненным взглядом:

— Нам вовсе не обязательно быть врагами. — Он широко раскинул руки, приглашая ее осмотреться.

В его высоком кабинете было всё то убранство, которого она ожидала при первой встрече с Кадрой. Мебель — от дубового стола до мягких кресел и книжных шкафов, заставленных странными приборами и флаконами, — отличалась безупречным дизайном и полировкой. Это было совсем не то богатство, что она видела на юге, — кричащее, отчаянно жаждущее внимания. Клану Кадер нечего было доказывать, он стремился лишь поглотить еще больше.

В отличие от стола Кадры, заваленного ежедневными горами прошений, стол Ночео украшали лишь несколько связанных стопок пергамента, исписанных точным, аккуратным почерком. На пустых участках стен висели богатые вышитые гобелены, подробно описывающие генеалогическое древо Клана и его геральдику: серебряный щит с чашей в центре и сафшером над ней, чей изогнутый клинок капал кровью прямо в кубок. Ниже красовался девиз Клана на древнем языке: Violentia nervus potestas.

— Насилие — это жила власти, — перевела она.

— Дреневан всегда воспринимал это слишком серьезно, — задумчиво произнес Ночео. Его глаза оживились, когда она приблизилась к приборам на его полках. — Уверен, к этому моменту ты уже поняла, что мы братья.

Каждое его слово отдавалось в ней ударом кинжала. Во рту пересохло сильнее, чем в пустыне Хароманд. Проклятие, Кадра. Но, возможно, именно это рождало ту бурю в его глазах, когда он оставлял ее на севере. Это вполне могла быть та самая правда, которую он обещал ей открыть. Но она вовсе не хотела слышать ее из уст Ночео.

— Что тебе от меня нужно? — спросила она тихо и осторожно.

Он словно взвешивал ответ, будто сам до конца не был уверен:

— Я не хочу тебе навредить. Редко какая женщина не отвернулась бы от Дреневана после всего зла, что он причинил. Он бросил тебя умирать после Падения, чуть не погубил во время Раскола, упорно скрывал от тебя свое прошлое и при этом продолжает использовать тебя по своему усмотрению.

Она ждала, пока ее магия подскажет, что он лжет. Но та молчала.

— Кадра умер из-за чувства вины.

— Разве это имеет значение? — Ночео выглядел искренне любопытным. — Призывательница Смерти. Ты могла попросить о чем угодно. Жаль, что ты попросила его. Знаешь ли ты, что божественное вторжение в смертный план оставляет след? Призыв когда-то был запрещен жрецами именно по этой причине. Он делает область, где произошел Призыв, уязвимой для других богов. Судя по всему, они те еще жуткие создания.

Она села напротив него:

— Это не изменило бы моего решения.

— Похоже на то, — с досадой отозвался он. — Но я должен благодарить вас обоих за то, что всё разыгралось именно так. — Он сцепил пальцы домиком. — Еще до разрушения Дреневаном нашего дома Клан Кадер всегда действовал из тени, полагая, у нас недостаточно сил, чтобы бросить вызов Тетрархии. Но появилась ты и умудрилась убить двух Тетрархов, практически в одиночку. — Его проницательные глаза блеснул. — Я годами пробивался наверх в Ордене. Спасибо за тот толчок, который заставил меня действовать.

Ледяное покалывание пробежало по ее кончикам пальцев.

— Я видела тебя в тот день у Гильдии Камней, верно? К чему было это лицемерие?

— Мне было любопытно, — с застенчивой улыбкой ответил он, и в этой улыбке промелькнуло нечто горькое, что могло бы показаться очаровательным при других обстоятельствах.

— Что теперь? — сквозь зубы процедила она. — Ты превратишь меня в марионетку?

— Дреневан — единственный, кто всегда умел заставлять людей делать всё что угодно. Ему никогда не была нужна для этого магия. Мне же приходится принуждать людей. — Ночео вздохнул. — Ты видела результаты. Он — Верховный Маг. Я — нет. Кто из нас на самом деле обладает властью, как ты думаешь?

Странно. Ее магия зафиксировала его слова как правду, однако это ощущение было слабым, притупленным — совсем не похожим на звонкие, чистые гонги, обычно звучавшие у нее в груди. Быть может, Телмар был прав, и сила Ночео могла стать ее равной и противоположной чашей весов. И все же раньше он стирал из ее памяти любые воспоминания об их встречах.

— Я здесь для того, чтобы ты мог шантажировать Кадру?

— Ох, — он снова выглядел раздосадованным. — Нет, он со дня на день рухнет в Эдессе. Мне не нужно подвешивать тебя над его головой. Нет. — Он поднялся и, перегнувшись через стол, в упор посмотрел на нее. — Ты здесь потому, что я сам этого хочу.

Приглашение в башню и мужчина, который жаждал ее присутствия по причинам, ускользающим от понимания. Я уже бывала здесь. С Кадрой.

У нее внутри всё оборвалось от догадки о том, что собирался сказать Ночео, но остановить неизбежный вопрос она не смогла:

— Зачем?

— Потому что мы хотим одного и того же, — произнес он так, будто это было очевиднее некуда. На ее недоверчивое фырканье он задумчиво хмыкнул. — Это трудная вещь, Призывательница Смерти, — видеть в других то, чего они не замечают в самих себе. Например, то, что любви тебе недостаточно. — Он обошел свой стол, присел на краешек и сверху вниз уставился на нее. — Например, то, что ты жаждешь власти.

Воздух в легких внезапно обжег грудь:

— Как же, разбежалась.

— Не принимай это за оскорбление. Я ведь тоже не всегда был столь могуществен, но существуют пути. — Что-то забавное промелькнуло в складках его бровей, когда она не смогла скрыть любопытство. Он поднялся и протянул ей руку. — Пойдем со мной.

Она злобно уставилась на его ладонь. Тяжело вздохнув, он сунул ее в карман и повел за собой вниз по бесконечным ступеням, витым кольцам сбегавшим из башни.

Он остановился перед двустворчатыми дверями, не тронутыми огнем; защитные чары были высечены прямо на дверных косяках. Стоило ему повернуть ключ, как створки бесшумно распахнулись, являя взору коридор шириной с башню Аоран. Ее шаги гулко отдавались по каменно-мраморному полу мимо бюстов мужчин, смутно напоминавших Ночео и Кадру, и книг, казавшихся древнее самого «Эквитас», хранившихся под прозрачными хрустальными колпаками.

— Добро пожаловать в Зал Реликвий Клана. — Ночео позабавило ее отвисшая челюсть. — В детстве ничто не могло удержать меня подальше от этого места. Есть что-то могущественное в том, чтобы привязать себя к народу, месту или делу, зная, что оно переживет тебя. — Он бросил на нее взгляд через плечо. — Слышал, ты сирота.

— Пытаешься сказать, что я привязалась к Кадре, потому что никогда не знала постоянства?

— Я думаю, ты бунтуешь, — с добротой, которая заставила ее скрежетать зубами, произнес он. — Точно так же, как бунтует Дреневан. Знаешь, почему он называет себя «бу Кадра», а не «бу Кадер»? — Он не стал ждать ответа. — Это малоупотребительное урдишское слово, означающее «никто».

Ее шаги замедлились. Дреневан бу Кадра. Частица «бу» означала принадлежность. Он назвался «Дреневаном ничьим».

— Драматично, не находишь? Объявить себя сиротой вот так. Но отчасти именно поэтому ты и потянулась к нему. Ты думала, он такой же, как ты.

На этот раз удар достиг цели.

— Мне не нужно, чтобы кто-то был моим отражением, чтобы любить его.

— Все мы в этом нуждаемся. В конце концов, больше всего мы любим самих себя. Надеюсь, ты способна быть честной в этом вопросе.

Хмурясь, она оценивала его взглядом, пока они лавировали среди реликвий Клана, напоминавших о его былом могуществе. Как и Кадра, он двигался целенаправленно и изящно, а язык его тела был настолько сдержан, что прочесть его мысли не представлялось возможным.

— Зачем устраивать переворот?

Он задумался на мгновение:

— Месть. Раздражение. — Он ослепительно улыбнулся ей. — В лучшие дни юг кажется мне утомительным.

— То есть ты выпустил чуму и обратил их в безумцев?

Уголки губ Ночео тронула легкая тень разочарования:

— Я готов принять любые лавры за разжигание напряженности, но к остальному я не причастен. Я понятия не имею, почему эти жуки взбесились. Север ненавидел юг и без моей помощи, а к вашим безумцам я вообще не имею никакого отношения.

Правда. Слова прозвучали чище, чем всё, что он говорил до сих пор. Сарай замерла:

— Ты не имеешь никакого отношения к безумцам в Эдессе?

— Разумеется, нет.

Правда. Всё в ее голове превратилось в густой дым и снег. Тогда кто же за этим стоит?

Приняв ее ужас за глубокую задумчивость, Ночео снова предложил ей руку. Едва заметное движение прошло по линии его плеч, когда она осталась стоять на месте:

— Тебе тяжело даются перемены, верно? Дреневан — совсем другое создание. Он всегда так легко подстраивался под то, чего требовал Клeвсин — наш отец. В нем не было ни одной эмоции, которая не была бы связана с насилием.

Ее руки сжались в кулаки.

Он проследил за этим движением с задумчивым кивком:

— Да, его «любовь» к тебе. У каждого мужчины есть свои порывы, даже у него. Но есть причина, почему наш отец был так зациклен на Дреневане. Он — лучший из нас всех. Сомневаюсь, что среди детей, выращенных этим Кланом, нашелся бы кто-то, кто столь всецело превратился бы в чудовище.

— Ты сжег целый рынок дотла, чтобы испытать свою силу!

— Перевороты обходятся недешево, — криво усмехнулся он. — Нападение на южный город слишком быстро привлекло бы к мне внимание Тетрархии, но север никогда не утруждает себя объяснениями, и они так быстро во всем обвинили Гильдии. — Он пожал плечами. — И поделом. Я не создавал этот конфликт. Имеет ли значение то, что я поднес огонь к жаровне? Ты бы предпочла, чтобы они и дальше прозябали здесь в нищете?

— Были и другие способы…

— Серьезно? — Он сократил расстояние, вторгаясь в то личное пространство, которое она всегда старалась держать при себе в обществе мужчин. — Призывательница Смерти, неужели тебе никогда не хотелось заполучить в свои руки такую власть, чтобы весь мир наконец затаил дыхание и прислушался к тому, что ты говоришь?

Ее язык прилип к небу.

Серебристые глаза впились в ее лицо — тонкий клинок, совсем не похожий на всепоглощающую черноту взгляда Кадры:

— Разве ты не устала кричать в пустоту, умоляя глупую толпу прислушаться? Разве ты не утомлена их внутренней грызней и жалкими предрассудками? Я могу заставить их вести себя как надо. Да, жизни были потеряны, но такова природа войны. Дреневан сказал бы то же самое. По крайней мере, я был с тобой честен.

Рука, коснувшаяся ее лица, излучала праздное любопытство. По ее коже побежали мурашки, но Ночео проигнорировал ее явную дрожь.

— Скажи мне, что тебе никогда не хотелось приставить нож к горлу какому-нибудь мастеру Гильдии и заставить его замолчать. Скажи, что тебе никогда не хотелось управлять их собственными конечностями, заставляя делать то, что прикажешь ты. Разве всё это не оттого, что ты знаешь: у тебя нет никакой реальной власти?

Он мог бы так же легко пронзить ее насквозь. Она снова оказалась в Арсамее, видя перед собой нависшего над ней Маруса. Она была окружена мертвецами в Комисе и Эдессе. И с мучительной ясностью осознавала, что совершенно бессильна.

— Я могу сделать тебя сильнее, — пообещал он. — До обретения новой силы я ведь тоже был седьмого ранга. Я поделюсь этим с тобой. Дреневан может предложить лишь страдания под маской независимости. Он ведет себя так, будто поддерживает тебя, но на самом деле ты тащишь всё в одиночку.

— Это неправда, — резко бросила она, пытаясь вырваться из его хватки.

— Разве нет? — Его глаза сузились до серебряных щелок. — Эта любовь сделала твою жизнь проще или хуже? Разве она не подвергла тебя насмешкам? Призывательница Смерти, неужели тебе никогда не хотелось власти?

Давление в ее венах подскочило до опасной отметки:

— Мне не нужна твоя власть.

В его улыбке промелькнуло страшное ликование:

— Спасибо за признание обратного.

Рука на ее плече скользнула вниз, перехватив ее запястье. Она дернулась, но он крепко обхватил ее за талию, принудительно заставив замереть.

— Ты жаждешь завоеваний, — он наклонился к ее уху. — Я могу давать тебе это каждый день. Я покажу тебе, кем на самом деле является Дреневан. Мне не нужно, чтобы ты клялась в вечной любви. Мне это ни к чему. Но мы могли бы быть честны друг с другом, Призывательница Смерти. Считаю это качество катастрофически недооцененным. — Он с интересом уставился на испуганно бьющуюся жилку у основания ее шеи. — Ну что, присоединишься ко мне?

Вот оно. Тот же самый вопрос, который Кадра задал ей одиннадцать месяцев назад. Она дала тот же ответ, что и тогда.

Она рассмеялась. Долго, громко и с примесью ярости. Она смеялась до тех пор, пока ее горло не осипло. И его взгляд изменился.

Ярость затопила серебро. Мурашки покрыли ее кожу, когда его пальцы сжались сильнее. Еще вздох — и он отпустил ее с короткой усмешкой, заложил руки за спину и сделал несколько шагов в сторону.

Он остановился:

— Встань на колени.

Магия ударила ее, как молот, и обвила ее конечности невидимыми лозами. Она пошатнулась.

— Ты не можешь дышать, — заметил он. — И не сможешь, пока не опустишься на колени.

Воздух со свистом вылетел из ее легких. Напрягаясь изо всех сил, она боролась с принуждением, выдав лишь тонкую струйку дыхания, прежде чем мир вокруг начал темнеть. Она рухнула на колени. Ее легкие внезапно снова расширились.

Ночео сел в кресло и вытащил стопку пергамента со столика. Его голос казался доносящимся откуда-то издалека:

— Подползи сюда.

— Ах ты, сукин… — Она стиснула зубы, чувствуя, как тело пытается подчиниться, и закусила губу до крови.

Это не твоя воля, — напоминала она своему телу. Это не твоя воля. Она повторяла это до тех пор, пока не осознала, что произносит вслух. Силы покидали ее, мышцы сводило от колоссального напряжения. Она царапала каменный пол ногтями, вгоняя их в ладони.

Напряжение на висках Ночео подсказало ей, что он никогда раньше не видел, чтобы кто-то давал отпор, и что Телмар был прав насчет ее некоторого иммунитета к этой магии. Но он не был абсолютным.

— Ползи.

Ночео наблюдал за тем самым моментом, когда она сломалась. Сначала сдвинулась ее левая рука, затем правая рука и колено. Она не осознавала, что делает, двигаясь как животное. Она предпочла бы, чтобы он ударил ее, сломал руку или скулу, но ему не пришлось даже пачкать пальцы, пока она ползла, а в ее ушах звенели безмолвные крики. Его ботинок с серебряным носком остановил ее, уперевшись в подбородок.

Встретив его презрительную усмешку, она плюнула ему на штанину:

— Твой брат никогда не причинял мне боли за то, что я рассмеялась над его предложением. — Кадра тогда выглядел восхищенным. — Он подарил мне гребаный ключ от своей башни.

Опасный блеск мелькнул в холодных глазах Ночео:

— Я не хотел, чтобы мы были врагами, Призывательница Смерти. Но мы сами пришли к этому. — Он наклонился ближе. — Ты ничтожна. Ты знаешь это и согласна с этим. И ты повторишь это для меня тысячу раз.

Нет. Она зажала язык зубами, но ее губы помимо ее воли все равно складывались в слова.

Он цокнул языком:

— Ты не сможешь ни прикусить язык, ни задержать дыхание. Продолжай говорить.

Кровь зашумела в ушах, заглушая первый раз, когда она это произнесла. Во второй раз ей повезло меньше: она не смогла отменить весь тот ужас, который испытала, услышав эти слова собственный голосом.

Ничтожна. Ничтожна. Они выплескивались из нее так, будто это было единственное, что она знала о себе. Она сидела где-то в самом дальнем углу своего разума, наблюдая за этим, и кричала, кричала без остановки. Но никто не мог ее услышать.

И глубоко внутри, куда даже он не мог дотянуться, что-то надломилось.

Кровь потекла в рот от того, как сильно она прикусила губы. Давление в голове было невыносимым. Боги, Кадра, вот почему ты так боялся за меня.

Дверь отворилась.

— Ночео, я… — Далвия замерла, увидев Сарай на четвереньках, и тут же отвела глаза.

— Как раз вовремя, думаю, она готова уйти. — Взгляд Ночео снова вернулся к Сарай. — Встань.

Она превратилась в марионетку, выполняя чужие команды, пока он вел ее прочь из особняка. Далвия закусила губу, выглядя растерянной, пока открывала «Мост». Сарай была готова заплакать, заметив за порталом знакомые, пестрые прилавки рынка.

— Как и обещал. — Тихая ярость все еще угадывалась в чертах лица Ночео. — Шагай туда.

Она подчинилась, и дрожащая слеза скатилась по ее щеке, когда она ступила обратно в живое пространство рынка. Слава Эльсар.

— Теперь ты можешь помнить всё. Пожалуй, стоит вернуть тебе те воспоминания. А теперь стой здесь смирно и смотри на меня, пока я не уйду. — Леденящая улыбка изогнула губы Ночео, словно лезвие, режущее плоть. Накинув капюшон плаща, он направился к гильдейцам, околачивавшимся у таверны.

Нет. Ее сердцебиение споткнулось и замерло.

— Вот ты где! — Заметив ее краем глаза, к ней бросилась Мехерр. — Боги, я думала, твой Верховный Маг оторвет мне голову!

Ночео бросил несколько слов гильдейцам. Его серебристые глаза сузились в предвкушении.

Время капало медленными секундами, пока ее взгляд не встретился с глазами Мехерр:

— Беги. — Она не могла повернуть голову. Он приказал ей смотреть.

Она закричав на весь рынок, совершенно не заботясь о том, насколько безумно это звучит:

— БЕГИТЕ!

Мехерр проследила за ее взглядом, побледнела, а ее глаза превратились в раскаленные угли, прежде чем она сделала жест рукой. Портал расколол воздух в нескольких ярдах от них. Покупатели уставились на него в ужасе.

— Бегите туда! Пожалуйста! — Сарай не могла двинуться с места. Он приказал ей замереть.

Восемь бесстрастных гильдейцев одновременно подняли руки к небу. Краем глаза она заметила вспыхнувшую над головой искру.

Нет.

Воздух взорвался.

И она погрузилась во тьму.

Как его брат мог остаться незамеченным?

Кадра осушил еще один бокал вина, разрываясь между страхом перед возвращением Мехерр, которая должна была переправить его к Сарай, и тем, как он мог упустить возрождение своего проклятого Клана. Шаги пронеслись по атриуму незадолго до того, как дверь в его кабинет распахнулась настежь.

Кадра приподнял бровь, глядя на растрепанный вид Като:

— У тебя гость.

Вот и настало время правды. Кадра поставил бокал, заметив легкую дрожь в пальцах. Черт. Он поднялся, мысленно прогоняя ту прерывистую речь, которую приготовил для Сарай, но Като покачал головой:

— Это не Мехерр. — Избегая смотреть Кадре в глаза, он тяжело дышал, уставившись в пол. — Пойдем… пойдем наружу, Дреневан.

Искра тревоги прожгла путь сквозь него, оказавшись сильнее непрекращающейся боли в позвоночнике. Он последовал за Като туда, где у ворот башни Аоран стояла Анек — с покрасневшими глазами и отрешенным выражением лица.

Покрасневшие глаза.

Осознание вспыхнуло подобно молнии, прежде чем он подавил его. Нет. Его руки соскользнули с ворот, которые он заменил после истерики Гнева. Он неуверенно завозился с ключом, открывая их. Она в безопасности.

— Петитор Анек, — он склонил голову, выходя за защитный барьер башни Аоран.

Его голова резко повернулась к нему, бледная не хуже лица Като:

— Верховный Маг Кадра, — хрипло произнес он, словно долго кричал. — Я звал вас, но ваши защитные чары… вы меня не слышали.

— Я нашел их снаружи, — голос Като был едва слышным шепотом.

Осколки снова встали на свои места, прежде чем он разрушил эту картину.

— Что-то случилось с Кассанданой? — осторожно спросил Кадра.

— Нет. — Несмотря на выпрямленную по струнке осанку, Анек выглядел так, будто готов расплакаться. — Мне жаль это говорить, Верховный Маг. Но нам поступило известие от Мехерр. У нее было мало времени, поэтому новость передал я. Похоже, Сарай нанесла короткий визит в Комис.

Черт. Вспышка боли пронзила его позвоночник, стоило ему напрячься.

— И? — процедил он сквозь зубы.

— Я не знаю, как это произошло, но на рынке ударила молния, разрушившая западные городские стены. Число погибших исчисляется сотнями. Петитор Сарай… — Его голос дрогнул, и Кадра все понял.

В ушах зазвенела кровь, зазвучавший боевой барабан. Его сердце раскололось, как тонкий лед.

Он смутно осознавал, что рявкнул «говори», когда Анек выплеснул остальное:

— Мехерр говорит, что ее не могут найти, но поиски продолжаются. Ничто не подтверждает, что она… — он покачал головой. — Чёрт, я не могу это произнести. Она не может быть мертва.

Он не мог сдвинуться с места.

— Мехерр сказала, что видела, как удар вызвали виноделы Гильдий, но они казались действующими по принуждению. Она была рядом с Сарай и выбралась живой. Есть шанс… — Анек осекся.

Сарай могла быть жива. Она могла быть мертва. И все из-за… Слова Анек наконец пробились сквозь пелену его неверия и ярости. По принуждению. Кровь запела в нем так же громко, как горе. Ночео.

Ярость, охватившая его, была до мозга костей ледяной. Токи тундры заморозили бы все на его пути, пока крики врагов еще застревали бы в их горлах.

— Где Кассандана?

Анек вздрогнул от его угрожающего вида:

— В своей башне. Послушай, Сарай может быть жива…

— Она жива, — прорычал он, с горечью отметив, как Като и Анек отшатнулись от него.

Ворвавшись внутрь, он оседлал коня. Когда мгновением позже Като появился за его плечом, он почти не слушал уговоров старика проявить сдержанность и помчался к башне Фавран.

Поездка слилась в размытый вихрь ветра. Каждый удар копыт отсчитывал капли на водяных часах, удаляя его от того времени, когда она еще была жива. Его вина за ее Падение поблекла по сравнению с трещиной, расколовшей его сейчас. Он так многого ей не рассказал.

Он не позволит этому случиться. Он — Верховный Маг. Если она мертва, он отправится к тому унылому причалу перед баржей Смерти и заберет ее с собой. Боги не получит ее.

Гай встретил его у подножия башни Фавран со смертельно бледным лицом:

— Я слышал… — он осекся. — Что я должен сделать?

— Сообщи мне, когда вернется Мехерр. — Кадра спешился. — Я отправляюсь в Комис.

— Пожалуйста, не надо. — Дворцы Фаврана со скрипом отворились. Из них вышла Кассандана, завернутая в красный халат, бледная, но непоколебимая.

Отдадим Гаю должное: он не колебнулся ни на секунду:

— Конечно, Верховный Маг. — Он не успел договорить, как ускакал прочь.

Боль и усталость оставили темные круги под глазами Кассанданы:

— Я не представляю, что ты чувствуешь, но ты не можешь уехать.

— Не останавливай меня, Кассандана, — сказал он опасно мягким голосом.

Она вздрогнула:

— Твой долг простирается дальше одной лишь Сарай. Ты нужен нам здесь.

— Она нужна мне.

Костяки пальцев Кассанданы побелели на дверном косяке:

— Наших людей массово убивают! Мы не знаем ни причины, ни виновника, ни оружия, а земля балансирует на грани гражданской войны. Никто здесь не видел настоящей битвы и не представляет, каково это. Им нужно руководство, и они будут искать того, кто, по их мнению, лучше всего способен с этим справиться. И это не я!

— Это должен быть я, — холодно произнес он. — Я не брошу ее.

— Войне нужны клинки, а не судьи! Ты — наш сильнейший. Сарай не хотела бы, чтобы ты бросил всех в Ур Динье только ради того, чтобы бежать к ней!

Его сердце раскололось:

— Не смей указывать мне, чего бы она хотела, когда она, возможно, лежит под завалами! — рявкнул он. Кассандана попятилась, побледнев до синевы, а вокруг них зашипели искры.

— Прости, но я уже приняла решение. Мехерр не вернется сюда, пока не найдет Сарай — живую или мертвую… — Она замерла, заметив появившийся в руке Кадры нож.

— Это было не твое решение. — Его голос едва поднимался выше шепота, но она вжалась в стену.

— Пожалуйста, я делаю это не без причины. Сегодня почти две тысячи человек в моем Квартале впали в безумие. Инквизитор Веренция согласилась представить Кланледи Далвию для Проверки в «Эквитас» завтра. Если Сарай жива, неужели ты действительно позволишь ей вернуться в город, который считает ее служанкой Смерти? Позволь Мехерр найти Сарай. Мы положим конец этим слухам и облегчим ей путь домой.

Его перед глазами всё покраснело от ярости:

— Скажи мне, в какой момент ты решила, что союз с Орденом полезнее, чем спасение одного из наших?

— С тех пор как увидела прошлой ночью, что они — наши главные недоброжелатели, — сглотнув, ответила Кассандана. — Если они поймут, что Кланледи Далвия была неправа, мы успокоим народ, обретем союзника и сохраним свои места.

Его губы изогнулись в презрительной усмешке:

— Единственное место, которого я когда-либо жаждал, — рядом с ней. — Осколки его разбитого сердца разрывали грудь. — Назови мне хоть одну причину, почему я не должен убить тебя прямо сейчас.

Ее голос надломился:

— Я не смею утверждать, будто знаю, чего бы хотела Сарай. Но ты-то знаешь. Спроси себя: хотела бы она этого?

Нет, не хотела бы. Его добросердечный Петитор никогда бы не бросила эту землю, как бы жестоко та с ней ни обходилась. В горле пересохло.

— Этот город не выживет без тебя, — прошептала она.

— У тебя есть десять часов, Кассандана, — голос Кадры был сорванным хрипом. — Я приду на ваше собрание. И если после него меня не переправят «Бриджером» в Комис, этот город не переживет меня.

Он не мог вернуться в башню Аоран. Там было слишком много воспоминаний о ней — он сошел бы с ума. Вернувшись со седельными сумками в пустой бальный зал башни Делран, он распахнул двустворчатые двери в то самое помещение, где еще прошлой ночью угрожал проклятым Гильдиям.

Тогда она была жива. А не в том промежуточном пространстве между смертью и бытием, где время отсчитывает маятником обе крайности в ожидании ответа.

Он тяжело оперся о стол, зажав голову руками. Он так много собирался ей сказать. Целый мир, который он мечтал бросить к ее ногам. Его взгляд упал на один из балконов, выходящих в зал. Девять месяцев назад они стояли там, наблюдая под музыку за горами на Конвивиуме Аэлиуса. Тоска едва не повергла его на колени в ту ночь, когда она защищала его, улыбалась ему, поддразнивала. Как она могла делать это, зная, что он когда-то ушел от нее?

Он отвел взгляд и глубже погрузился в ледяной панцирь, заглушая горе до тупой боли.

Настанет расплата, — говорили ему. — И она заставит тебя выбирать между любовью и родиной.

Он нарушил безмолвную тишину пустого зала:

— Гнев.

В следующее мгновение стены обагрила кровь. Пространство пошло волнами и исказилось, превращаясь в кровоточащую пасть непостижимого зверя. Из луж крови тянулись изуродованные конечности, а скелетированные рты застыли в беззвучном крике мучений. В самом центре этого кошмара Гнев брезгливым движением отбросил цепляющуюся за него руку. Его черные одежды поглощали любой свет.

— Я ведь предупреждал, что ты будешь умолять. — Четыре ряда клыков блеснули, когда бог ухмыльнулся.

Кадра не стал спорить. Они оба знали, что это правда.

— От тебя разит местью и раскаянием, послушник. Это заставило тебя передумать?

— Человек может спасти страну. Бог может позволить себе пожертвовать ею. Эльсар, возможно, привели Сарай ко мне, — тихо и смертоносно произнес Кадра, — но ты ее не заберешь.

Миры рушились, горели и возрождались вновь в глазах божества:

— Сожаление о том, что ты не смог спасти ее раньше. Сожаление о том, что не можешь спасти ее сейчас. Сожаление о том, что никогда не сможешь вернуть всё, что она потеряла. Сожаление у входа в каждый притон белого сна в этом городе. Твоя жизнь, Тетрарх, похоже, построена на самобичевании. Ты делаешь это чаще, чем те, кто заперт в Аду Плетей.

— Богам было бы неплохо попробовать то же самое.

Янтарные глаза Гнева вспыхнули:

— Мы не раскаиваемся, потому что не делаем выбор, Тетрарх. Вопреки смертным верованиям, Эльсар не относятся к вам как к своим марионеткам. Мы позволяем последствиям идти своим чередом. Многим стоило бы быть за это благодарными.

— Разве это были последствия, когда молния ударила в Сарай в Комисе? — Лед и ярость звучали горьким хором в его голосе.

— Да. — Череп выплыл на поверхность крови, омывавшей их вокруг. Гнев рассеянно наступил на него. Тот треснул. — Ты скоро это поймешь. Раскаяние может быть опасной вещью для смертного. Оно ослепляет их в настоящем, пока они ищут то, что, по их мнению, могло бы произойти. Слишком многое ускользает от тебя, пока ты искупаешь прошлое, которое, по твоему мнению, должно было быть другим, и пытаешься навязать будущее, которое хочешь видеть. Итак, прежде чем я спрошу, Тетрарх, — он вытащил неестественно длинный меч из тонких ножен, которые со свистом рассекли плоть под ними, — пожалеешь ли ты об этом тоже?

— Нет.

Он вошел бы в любую бездну, если бы это вернуло ее ему.

Клинок Гнева высек широкий дугообразный круг на земле, прижигая разорванную плоть. Тонкие крики эхом разнеслись из разлома.

— Тогда шагай внутрь.

Кадра прошел по пульсирующему полу к Эльсар. Лицом к лицу черты бога казались воплощением безумия. Неестественно острый, бесчеловечно яркий, Гнев состоял сплошь из зубов и алчности.

— Обнажи свой меч, смертный. Это твой контракт. Невероятная сила при жизни в качестве Отмеченного Богом и божественность после смерти. С тем и другим ты выберешь, кем станешь. С тем и другим приходит риск стать чудовищем. Ты принимаешь это?

Воздух пульсировал, плевался кровью, горел.

— Принимаю.

Кадра вытащил меч, висевший на его портупее, и по приказу бога вонзил его в центр мясистого круга. Клинок ушел глубоко. Комната задрожала.

— Наконец-то. — Улыбка Гнева стала шире, зубы налились силой.

Руки вырвались из провала, пробитого мечом Кадры. Он застыл, когда они вцепились в его ступни, а неестественно длинные конечности обвились вокруг его торса, обездвиживая его. Окружающее их пещерное пространство устремилось в бесконечную высь, Гнев рос, пока не достиг пятидесяти футов в высоту, а его черные одежды волочились следом.

Безумие. Вот почему так мало людей выживало после встречи с Эльсар.

— Никакого страха, Тетрарх? — прогремел гигантский голос Гнева.

— Нет.

Страх — это понимание того, что женщина, которую он любит, с которой он едва успел поговорить о любви, может мертвой лежать под городскими стенами его родного города.

— Я сделал хороший выбор. — Бог приблизился к нему. Коготь размером с человеческую руку коснулся его лба. Неведомое доселе напряжение в груди отпустило.

Гнев выглядел довольным:

— Что ж, Время покажет, во что это тебя превратит. Мне говорили, что ты придешь. Обязательный братец, хотя этот мир упорно продолжает называть их мужского пола. — Его клыки щелкнули в смехе. — Это должно быть весьма интересно. Скоро увидимся, Тетрарх.

Пещера из плоти отступила, превращаясь в плитку и стекло башни Делран.

Он стоял один посреди зала. Окружавшие бальный зал панорамные окна подсказывали, что никаких физических изменений с ним не произошло. Но Эльсар не лгут. Он достал из сумки точильный камень и сел за пустой банкетный стол.

Десять часов. Он начал точить свой меч, отсчитывая секунды с каждым скольжением металла по камню. Десять часов — и он отправится к ней.

И если он найдет ее тело, если будет слишком поздно вытащить ее со столичных причалов у реки в загробный мир, как она когда-то сделала для него, то он присягнет не Гневу, а Разрушению.

Воздух заканчивался.

Сарай протиснула нос в узкую щель между куском городской стены, раздавившим ее ноги, и правой половиной туловища. Она судорожно вдохнула — вместе с драгоценным воздухом в горло хлынула кровь. Легкие не могли расшириться в полную силу. Не думать об этом. Не поддаваться панике.

Могло быть и хуже. Другая каменная плита застряла между землей и давившей на нее массой. Она приняла на себя большую часть веса, иначе это стало бы повторением кошмара у башни Сидран. Она выдержит. Кто-нибудь скоро ее найдет.

Она цеплялась за эту надежду последние десять часов, игнорируя тиски страха и камня, душившие ее. Небо над головой качалось — смоляно-черное. И все же она держалась. Когда все полетело к чертям, она находилась в дальнем углу рынка. Спасение займет время. Крики лишь пустят на ветер драгоценный воздух.

Ночео. Между Арсамеей, Эдессой и теперь им она усвоила одну истину: распад на части вовсе не делает сильнее. Он искажает твое собственное отражение в твоих же глазах до тех пор, пока ты перестаешь себя понимать.

Хуже всего было то, что Ночео не ошибался.

Ей нужна была власть.

Ей требовалось ее столько, чтобы сжечь дотла всех коррупционеров, ненавистников и их прихвостней. Заставить Ночео встать на колени и заставить его кричать так, как кричала она. Ее месть предназначалась не севером или югу, а тому жалкому существу, в которое он ее превратил.

А затем был Кадра. Ее сердце было растерзано. Она не могла думать. Могла лишь лежать неподвижно, пока ее тело выполняло последние приказы Ночео. Вспоминая абсолютно всё.

Воспоминания возвращались, мягко вставая на свои места.

Мастер Гильдии Камней Альбанус. Она едва не улыбнулась, когда в ее голове всплыла его побагровевшая физиономия после ее печально известного уничтожения его любимой вазы за шесть тысяч ауреев. Все это время она бросала взгляды на окно, замечая проходящих мимо подслушивающих гильдейцев в надежде, что не поддастся на подкуп Альбануса. А затем…

Солнечный свет. Ночео, наблюдающий за ней снаружи.

«Попробуй выбрать другой угол».

«Интересно, не сработало».

«Ты меня сегодня не видела. И больше не заметишь, пока я не дам разрешение. Скоро увидимся, Призывательница Смерти».

Ночео, преследующий ее однажды вечером у башни Сидран, чтобы спросить, помнит ли она его. Ночео у ворот башни Аоран, говорящий, что она удивила его на слушаниях, просивший впустить ее, просивший разрушить Кадру вместе с ним.

Он старался не говорить лишнего при каждой встрече, очевидно, подозревая, что у нее достаточно сопротивления к его магии, чтобы помнить его так же, как после их долгого разговора у Гильдии Камней. Тогда он еще не был готов раскрыть себя.

«Ты превзошла саму себя с этой формулой, Далвия», — вспомнилось ей его веселье в воспоминаниях крестьянина. Эта чертова «Мост» тоже была не без греха. Она вооружила его.

Жжение в легких предупредило, что воздух становится совсем скудным.

Передвинувшись ближе к расщелине, через которую она дышала, Сарай зашипела, когда сломанные ноги отозвались вспышкой боли. Сдвигаясь на доли дюйма, она наклонила голову для лучшего доступа к отверстию, когда над ним пронесся чей-то ботинок. Наверху яростно матерились, северные акценты звучали отчетливей от гнева. Вигилы Кадры. Она закрыла глаза от жжения слез, а облегчение выбило почву из-под ног паники. Слава Фортуне, Ночео до них не добрался.

— Сюда! Под завалами! — хрипло крикнула она, направляя их шаг за трудным шагом.

Мгновение спустя воздух наполнился восклицаниями. Обломки над ней задрожали и приподнялись, открывая ее стойких вигилов. Она была готова заплакать, но кровь прилила к сломанным ногам, острая, как агония.

Она сжала зубы, подавляя ругань:

— Гнев и Разрушение. Нет, всё в порядке, — настаивала она, пока те спорили, стоит ли вытягивать ее силой. — Помогите с поиском уцелевших. Лекарь меня найдет.

Группа из них остановилась рядом, оценивающе оглядывая ее:

— Только ноги?

— И правые ребра, — прохрипела она.

— Тогда ты отделалась лучше многих. — Их лица были измазаны сажей, а в глазах отражался пожар, все еще бушевавший в ярде отсюда. — Оставайся здесь, мы оценим обстановку в остальной части района и вернемся.

— Спасибо. — Она глубоко вздохнула, стараясь не заплакать, когда лекари и вигилы ушли помогать другим пострадавшим. В ловушке темноты все казалось таким незначительным — ее страхи, что Кадра соврал ей, ее глупые комплексы. Ей просто хотелось вернуться домой и утонуть в его объятиях.

Дым щипал глаза. Она позволила слезам течь, списывая всё на едкий воздух, когда мимо проходил уставший лекарь.

— Во время прошлой забастовки было то же самое, — произнесла женщина в сером плаще, крепко ухватившись за изуродованную левую ногу Сарай и возвращая ее в правильное положение.

Сила хлынула в ее ладони, сращивая кости, связывая воедино мышцы и кожу гораздо быстрее, чем это смогла бы сделать сама Сарай.

— Дым и крики. Голос у тебя что надо. Спасибо за предупреждение.

— Сколько погибших?

— Больше сотни. Могло быть и хуже. Глаза вроде в порядке. Уши на месте?

— Звенят, — призналась Сарай.

— Сейчас посмотрю. Ожоги и порезы подождут. — Она указала на рваные раны вдоль торса Сарай, оставленные впившимися обломками. — Слишком много тех, кому нужна помощь.

Она принялась за левую ногу Сарай, черпая энергию из глубокого резерва, которым обладали лишь те, кто стремился удержать приближение Смерти.

— Спасибо, правда спасибо.

Лекарь отрывисто кивнула, убедившись, что со слухом у пациентки всё в порядке, и принялась латать правое легкое и треснувшие ребра.

— Ноги какое-то время будут дрожать, пока перестроенные мышцы не привыкнут к нагрузке. — Она на мгновение замерла. — Не хочу лезть не в свое дело, но ты выглядишь именно так?

Сарай приподнялась и тяжело вздохнула. Находясь под завалами, она полностью истратила магию, и теперь ее шрамы были видны во всей красе.

— К лучшему или к худшему, — признала она.

— Здесь у нас всё — только к худшему.

Лекарь похлопала ее по руке, прежде чем броситься на пронзительный крик о помощи.

Оставшись без сил, Сарай опустила голову на руки и глубоко вдохнула. Разрушения оказались куда масштабнее, чем она представляла себе все эти часы. Обломки городских стен Комиса врезались в рынок, словно копья, не щадя никого на своем пути. Под завалами скрывалась лишь самая жуткая часть тел, но то тут, то там виднелись клочки облезающей плоти, рука или нечто, что могло быть головой. У входа на рынок, откуда пришелся удар, бушевал пожар.

Волдыри на обожженных ладонях лопнули, когда она сжала руки в кулаки при воспоминании об усмешке Ночео.

— Черт! — закричала она, но рев ветра и огня заглушил слово так, будто она ничего не произнесла. Впрочем, она могла и не кричать. Власть была ей не подвластна.

Заставив себя подняться, Сарай неуверенно зашагала к ближайшей опоре — уцелевшей части таверны, куда виноделы привозили свой товар. Остальная часть здания взлетела на воздух, и амфоры, за которые заплатил трактирщик, пропитывали вином половицы. Это зрелище надломило в ней что-то внутри — ту самую опасную струну, к которой она прибегла в день убийства Аэлиуса. Сегодня у нее не было подходящей цели.

Пока что.

Она подняла глаза на особняк в горах Друст. Затем, вернувшись к завалам, стала оттаскивать мелкие камни, не обращая внимания на то, как острая крошка сдирает кожу с ее волдырей. Несколько северных вигилов приблизились к ней, и она напряглась, готовая выпотрошить их, если услышит хоть слово о «женской работе». Но катастрофа заставляет отступить даже идиотизм. Вместе они принялись расчищать обломки, вытаскивая трупы и живых людей на соломенные циновки, разложенные за пределами рынка, чтобы тех можно было сосчитать, оплакать или — к великой радости — воссоединить с близкими. Последнее происходило гораздо реже, чем ей хотелось бы.

К рассвету рынок был полностью расчищен, а остатки городской стены выкатили за пределы границ Комиса. Тех, у кого еще оставался шанс на жизнь, погрузили на повозки и отправили в институт Ам Семни — несмотря на протесты Сарай, утверждавшей, что им лучше остаться под присмотром лекарей.

— У Кланледи Далвии наверх целая армия целителей, — сурово бросил ей северный вигил. — В этой больнице лечат и жертв чумы, но сейчас людям не до выбора.

Ей не оставалось ничего другого, кроме как смотреть, как увозят раненых. Они мне не поверят. Комис явно возлагал большие надежды на таланты Далвии. Сарай никак не могла совместить эту заботу с тем жалким образом женщины, которую она видела соучастницей принуждения Ночео. Неужели это ее способ искупления вины?

— Все торговцы учтены. — Другой мужчина зачеркнул последнюю фамилию в своем пергаментном свитке. — Боги, Гильдии должны заплатить за это своей кровью. — Произнеся это, он бросил взгляд на Сарай.

На этот раз виноваты были не они.

— Гильдии заплатят за все совершенные ими преступления.

— Они никогда не платят по счетам, — с горькой усмешкой бросила женщина, опускаясь на колени рядом с одним из раненых. — Югу и Тетрархии нет до нас никакого дела, с какой стати им восстанавливать нашу справедливость?

Остальные подхватили ее слова, швыряя в Сарай вопросы, словно обломки. Она позволила им сыпаться и отлетать от нее, зная, что в их израненных лицах и покрытых сажей глазах таится отчаянная жажда причинить кому-то боль. Рядом с ней вигилы Кадры напряглись, готовясь к драке.

Я так чертовски устала. Почему они ничего не видят? Почему они даже не пытаются заглянуть за пределы собственного мирка, чтобы понять те высшие силы, которые дергают их за ниточки, толкая в грязь?

— Клянусь Эльсар и Наадуиром, я вам не враг! — наконец вмешалась она.

— Она говорит правду. — Покрытая пеплом Мехерр пробилась сквозь толпу, с гневом глядя на тех, кто обступил Сарай. — Те несколько секунд предупреждения, что она нам дала, сыграли свою роль.

Отведя Сарай в сторону, Мехерр окинула взглядом ее раны со сдержанным восклицанием:

— Чертов Ноceo. Что-то еще сломано? Ты готова уходить? У меня четкие инструкции вернуть тебя в Эдессу.

— Пожалуйста.

— Внутри Эдессы есть лишь несколько назначенных точек, куда «Мосты» могут перемещать людей, но Кассандана упоминала, что они будут у «Эквитас», так что я доставлю тебя туда.

Мехерр уколола палец и прижала каплю крови к той же изогнутой руне, которую Сарай видела в воспоминаниях крестьянина. «Бриджер» закрыла глаза, ее брови сошлись от концентрации. Сила бурно вырвалась на свободу у тлеющего входа на рынок, заставив волосы на затылке встать дыбом. Воздух заблестел, словно марево от жары, прежде чем расколоться, открывая основание знакомой, избыточно огромной статуи.

Глубоко вдохнув, она и вигилы Кадры шагнули сквозь портал. Мир на долю секунды закружился в размытом вихре красок и ветра. А затем она оказалась по другую сторону: северный холод сменился более мягким укусом эдесской зимы. И звоном в ушах.

Зажав уши руками, Сарай с изумлением смотрела на людей, бегущих к «Эквитасу» по залитому солнцем полю. Кадра, Кассандана и вигилы Хариона явно оставили всякую надежду на упорядоченный вход и буквально заталкивали людей в главные двери. Экстренные колокола, установленные Кассанданой по всему городу, оглушительно трезвонили.

— Что случилось? — крикнула она прохожему.

— Орден Эльсар устраивает переворот!

Вот дерьмо.

Управлять страной было проще простого.

Сила искрилась в воздухе, когда он шагал через входы Тетрархии прямо в «Эквитас». Низкий гул возвестил о его прибытии еще до того, как он поднялся по мраморным ступеням на возвышение и занял свое место.

Пятьдесят восемь мастеров Гильдий повернулись к нему из роскошных лож. Кровь отлила от их лиц. Гильдия Виноделов. Кадра обвел взглядом группу, пока не нашел их мастера. Этилия смотрела строго перед собой, словно отказ смотреть ему в глаза мог ее спасти. Тщетная надежда.

Некоторые из них, несомненно, были подвергнуты принуждению. Другим принуждение и не требовалось. Последние предприятия его брата должны были приносить огромную прибыль, раз позволяли ему расхаживать по городу с полной безнаказанностью.

Орден Эльсар снова осквернил сцену «Эквитас». Веренция возглавляла стаю неотличимых друг от друга священников, рассыпавшихся за ее спиной. Радость сочилась из нее, как туман. Иоратиус и остальные мастера Гильдий казались слегка встревоженными этим зрелищем. Он — нет.

Светлые волосы Далвии отсутствовали среди толпы жрецов в синих мантиях. Это тоже не удивило его. Она не стала бы добровольно выходить на Проверку перед «Эквитас», прекрасно понимая — так же, как и он, — что Анек или Харион поймают ее на лжи.

А это означало, что Орден Эльсар собрал всех ради фарса. Кассандана была слишком одержима поиском союзников, чтобы разглядеть это, но Орден пришел сюда вовсе не для того, чтобы играть по ее правилам. И сегодня он не станет ей помогать. Игра волновала его мало, пока Сарай ждала его в городе смерти.

Его руки сжались в кулаки. Боль в позвоночнике еще никогда не была столь невыносимой. Искры шипели вокруг его кресла, оставляя после себя обугленные следы.

На середине своей вступительной речи Кассандана запнулась, бросив на него опасливый взгляд. Возобновив разговор, она заговорила значительно быстрее:

— Это собрание будет поспешным из-за последних тревожных новостей с севера о том, что Петитор Сарай, возможно… ранена. Пока мы все еще ищем способ остановить жучиную чуму, мы можем подтвердить, что она распространяется через мешки с белым сном, найденные в притонах. — Она поморщилась, когда собравшиеся мастера Гильдий поднялись волной, обвиняя север. — Поймите, мы все еще расследуем причину, и обвинять север преждевременно. Тетрархия никого не преследует.

Напротив, у него были самые твердые намерения заняться этим. Трещины побежали по подлокотникам его кресла при каждом сжатии его пальцев. Кассандана еще никогда не говорила так быстро.

— Зачем она тебе? — спросил Гай через несколько дней после того, как Кадра пригласил Сарай жить с ним. — Прошу прощения, Верховный Маг Кадра, но никто этого не понимает. Она ненавидит тебя, да и есть… женщины покрасивее, — неловко бормотал он тогда.

Слабая улыбка тронула губы Кадра:

— У тебя бывало зрение и получше, Гай. Она лучший Петитор, что был у Эдессы за последние десятилетия. И она видит меня насквозь. — Нотка изумления проскользнула в его голосе, и понимание промелькнуло на лице его правой руки.

Таким людям, как он, не положено быть понятыми или любимыми. Клевсин вбил это в него с самого детства. Всё, что он узнал о мире с тех пор, лишь подтверждало эту правду. Безумец, спаситель, тиран, герой. Верховный Маг. Легенды, которые люди сотворили из него. Они брали то, что хотели видеть, и избегали остального.

А потом она поднялась на свои Посвящения, увидела в нем монстра — и всё равно бросила ему вызов. Обнажила его душу, и он возжаждал еще большего. Зная, как мало его волнует чужая жизнь, она все равно каждую ночь прижимала свое бьющееся сердце к его груди. Лишь часть ее разделяла его безумие, но она приняла его целиком.

— У тебя выдалась та еще ночка, — с горькой усмешкой говорила она, когда он приходил к ней в крови, но улыбалась снизу вверх — с ясным, простодушным взглядом, — а он ждал другой ночи, чтобы рассказать ей: она знала, кто он есть, но не знала, кем он был. Он не примет мысль о том, что у него закончилось время.

— Кадра, мне нужна помощь, — прошипела Кассандана себе под нос.

Толпа начала извергать привычные обвинения и требования: почему чума не отступает и когда Сарай сможет вернуться с ответами.

Его губы изогнулись в безрадостной улыбке:

— Я бы привел ее сюда, чтобы она сказала это вам сама. И все же, похоже, мы собрались здесь по той причине, что Орден Эльсар убежден, будто моя Петитор служит Смерти. Они заставили ее подняться на эту сцену под схожими предлогами, ссылаясь на Руину. Теперь же они говорят о Смерти. Интересно, скольких еще богов ей придется пройти.

Тишина полоснула амфитеатр от этого заявления. Он перевел взгляд на представителей Ордена, многие из которых предпочли его избегать. Веренция, судя по всему, думала иначе. Торжество сверкало в ее глазах. Жажда крови заставляла его пальцы подрагивать.

— Ну? — мягко и низко спросил он.

Веренция выпрямилась во весь рост:

— Мы, инквизиторы Эльсар и главы отделения Ур Динье при Ордене Эльсар, прибыли сюда, чтобы уведомить вас, Тетрархия, что ваше правление подошло к концу.

По «Эквитасу» прошлась волна возмущения. Справа от него Кассандана выглядела так, будто у нее выбили воздух из легких:

— Инквизитор…

— В нашу монархическую эпоху, когда король совершал опрометчивые поступки, приводившие народ страны на путь Руины, кланы и Орден вмешивались, чтобы заменить недостойных лидеров яснее мыслящими умами. — На лице Веренции играла злорадная тень ликования и голод, который она не могла скрыть, уставившись на кресло Кассанданы. — Кланледи Далвия любезно предоставила нам текст законов, управлявших нашей землей до появления «Corpus Juris Totus», поскольку последний странным, очевидно намеренным образом не предусматривает такого события, как остранение всех вас сразу. — Она рассмеялась при виде побледневшего лица Кассанданы. — Я бы принесла петицию в высший суд страны, но я уже нахожусь здесь.

Значит, вот каким был твой ход, Ночео. Кадра холодно улыбнулся. Он предупреждал Кассандану.

Громкий, фальшивый звук вырвался из ее горла — нечто среднее между смехом и куда более жалким всхлипом:

— Это неудачная шутка, инквизитор.

Бровь Веренции приподнялась:

— Ваша Петитор обязательно сообщила бы вам, если бы это было так.

Анек, нервно стоявший за спиной Кассанданы, вцепился в кресло мертвой хваткой. Скулы напряглись, они покачали головой в ответ на испуганный взгляд Кассанданы. Харион казался разрывающимся между желанием забиться под кресло и вовсе отказаться от него. Сама «Эквитас» хранила молчание в полном недоумении.

Кадра постучал пальцем по подлокотнику своего кресла и обвел взглядом толпу. Где ты, Ночео?

После умоляющего взгляда на него Кассандана сдалась:

— Вы несколько месяцев клялись направо и налево, что Верховный Маг Кадра и Петитор Сарай устроили переворот. И теперь вы делаете то же самое?

— Да, — пожала плечами Веренция. — Если она могла, то почему не можем мы?

— Это не был проклятый переворот! — Кассандана ударила кулаком по подлокотнику своего кресла, когда Веренция открыла рот. — Жизнь Сарай была в опасности, иначе она не стала бы сражаться с Аэлиусом. Я была там. Я тоже сражалась с ним, черт побери!

— Так теперь вы защищаете служанку Смерти! — с недоверием произнесла Веренция. — Настоящим вы лишаетесь своего поста…

— Вы не имеете права этого делать! — Кассандана поднялась на ноги. Нити багровой молнии заискрились вокруг нее. — Прекратите это, или…

— Вы мне угрожаете? Вы это видите? — Веренция повернулась к толпе, жалко пародируя Сарай: суженные глаза, скелетоподобная рука, дергающая язык, чтобы отметить свою ложь с злорадной радостью; негодование, простирающееся лишь на глубину кожи, и полное отсутствие искренней заботы. Богохульство против той искренности, с которой Сарай ходила по этой сцене.

Его мало волновали приглушенные мольбы Кассанданы вмешаться, но он не позволил бы Веренции превратить в фарс то, как Сарай вела эту игру.

Он подождал, пока та сделает вдох, и произнес:

— Нет.

Брови Веренции сошлись на переносице под шипение испуганных шепотков из зала.

— Тебе есть что добавить, Верховный Маг? — холодно потребовала она ответа. — Смерть следует по пятам за твоим Петитором и теперь добралась даже до Комиса, чтобы убивать там ни в чем не повинных людей. Я не позволю ей и дальше отдавать наши души во власть Темных Миров. Если она чудом выжила снова, она пройдет через обряд изгнания.

Холод кольнул его в шею и проник под кожу. Блестящий ход, Ночео. Это был его переворот. Но где же сам новоявленный завоеватель?

Кадра неторопливо, медленным шагом спустился с возвышения навстречу ей:

— Нет.

Храбрость Веренции затрещала по швам, и она отступила назад к своей группе жрецов:

— Ради Эльсар, держись от меня подальше! Ты что, сошел с ума?

— Нет. Но я рискую смертельно заскучать, инквизитор. Ты забыла, почему у меня никогда не было Петитора до Сарай. — Ее имя прозвучало хрипло на его губах. — Вы, создания, всегда были слишком простыми для чтения.

Веренция растерянно открыла рот:

— Создания, — повторила она для толпы. — Вот что ваша Тетрархия думает о…

— Глупцы, — тихо закончил он, и тем не менее его голос легко перекрыл глухой гул толпы. — Жрецы, которые верят на слово едва знакомой женщине, говорящей им именно то, что они хотят услышать. Шарлатаны, разделяющие идеологии, в которые сами не верят, ради политического кресла.

Оставив ее дрожать на сцене, он вернулся на свое мраморное место на возвышении и лениво склонил голову в сторону кресла Кассанданы.

— Должно быть, это кресло так сильно полюбилось тебе на слушаниях Сарай, раз ты зашла так далеко ради него. Петитор Анек, во что из того, что она тут наплела, верит она сама?

— Ни во что, — раздался знакомый, усталый голос.

Каждая мышца в его теле замерла. Разрушенные нервы вдоль позвоночника утихли. Сердце подпрыгнуло к самому горлу, когда Сарай появилась из входа для Петиторов. Кровь и грязь покрывали ее кожу. Безобразный ожог тянулся от правой стороны шеи до самого плеча. Прекраснее ее он не видел никогда в жизни.

Кассандана тяжело осела в кресле.

— О, слава Эльсар, — пробормотала она себе под нос, прежде чем заговорить официально: — Петитор Сарай, рада видеть тебя живой.

В горле пересохло. Он бы встал, но впервые в жизни не был уверен, выдержат ли его ноги. В отличие от него, «Эквитас» обрела голос и засыпала ее вопросами.

Облегчение озарило ее золотистые глаза, когда она нашла его взгляд, но в ее улыбке залегли тени. Она хромая направилась к железному столбу, у которого он обычно сжигал людей. Ее брюки ниже колен были разорваны в клочья, а на ногах отчетливо виднелся блеск молодой кожи. Они были сломаны. Его кулаки сжались еще сильнее.

Терпеливо вынося вопросы зевак, она ухватилась за столб для поддержки. Кровь прилила к голове, пока он вглядывался в нее. Ему хотелось броситься к ней, но тревога в ее глазах подсказывала: сейчас она нуждалась в том, чтобы он оставался на этом возвышении.

Он понял почему, когда прозвучал вопрос Кассанданы:

— У тебя есть ответы для Эдессы?

— Есть.

Мрачная покорность тяжелым грузом легла на хрупкие плечи Сарай. Боль исказила ее черты на долю секунды, и к его удивлению, она повернулась к толпе:

— У нас нет никакой чумы.

Зал «Эквитас» раскололся на калейдоскоп неверия и гнева. Кассандана выглядела ошеломленной. Зрители выкрикивали цифры растущего числа погибших и обезумевших, а затем принялись ставить под сомнение ее рассудок, подгоняемые заговором, который теперь уже смеявшаяся Веренция посеяла в их головах.

— Как ты вообще выжила? — орали кто-то из толпы.

Многие подхватили этот возглас, пока своды «Эквитас» не зазвенели от сомнений.

Сколько ты знаешь, Сарай? Несмотря на беглый осмотр толпы и Кассанданы, она все еще не перевела взгляд обратно на него. Холод прорезал его изнутри.

— Петитор Сарай, — он понизил голос, и ее глаза удивленно взметнулись к нему: он обратился к ней так интимно, как делал это лишь наедине. — Что ты нашла в Комисе? Ты знаешь, кем я был?

Ее черты застыли в той же маске беспристрастности, которую она использовала как щит, когда из последних сил пыталась держаться. И он получил свой ответ. Его руки соскользнули с подлокотников кресла. Водяные часы, отсчитывающие часы до его гибели, иссякли. Она знает.

Напряженная линия ее спины сникла, когда толпа не пожелала утихать. Она почти с неверием покачала головой.

— Я так устала умолять людей слушать. — Ее губы беззвучно сформулировали эти слова, но они потонули в шквале обвинений, обрушившихся на нее. Затем, сделав глубокий вдох, она расправила плечи и заговорила: — У нас нет никакой чумы. У нас есть мучитель. Тот, кто знает: если Эдесса и Тетрархия падут, тогда он и Комис будут править всем. Тот, кто подтачивал нас изнутри, пока мы обеспечивали его всей той внутренней грызней, о которой он так мечтал. Тот, кто может заставить людей делать всё что угодно одним лишь словом, потому что он — проклятый Внушающий. — Она глубоко вздохнула. — Я знаю, что ты здесь, инквизитор Силвус. Но ведь ты еще и Кланлорд Ночео бу Кадер, не так ли?

Кадра замер статуей, пока вокруг него всё летело к чертям. Сарай нашла его взглядом, и ее непроницаемая маска рухнула. За ней читалась немая мольба: Скажи мне, что ты не знаешь его.

Его час расплаты настал. Я не могу.

Боль и страдание боролись за первенство на ее лице, прежде чем она обессиленно прислонилась к столбу. Не раздумывая ни секунды, он поднялся и решительно зашагал по возвышению к ней, как вдруг в лучах света на краю сцены материализовалась бледная фигура Далвии.

В вспышке металла она приставила нож к горлу Сарай:

— Я бы на твоем месте не совалась. — Ее рука дрожала.

Он замер на ступенях. Вокруг поднялись крики шока и ужаса. Некоторые разумно бросились к выходам, отлично усвоив, как опасно оказывается застрять в битве внутри «Эквитас» после Раскола. Ветер завывал поверх их воплей. Солнце палило наверху раскаленным клеймом. Но для него существовала лишь одна забота — его женщина. Игнорируя нож у ее горла, он смотрел на Далвию с покорностью, а не с шоком.

Она знает.

— Отпусти ее. — Он изучал «Бриджера» с ленивой угрозой, заметив дрожь в руке, державшей лезвие. Далвия никогда не была любительницей крови. — У тебя счет со мной.

— Но вообще-то нет, — раздался холодный, насмешливый голос, которого он не слышал вот уже одиннадцать лет. — Со мной.

Человек в полуприкрытой вуали отделился от убегающей группы жрецов. Веренция замерла, глядя на него, явно разрываясь между продолжением мятежа и самосохранением, но выбрала второе и бросилась бежать прочь. Синие мантии и вуаль взметнулись на сцене «Эквитас», и его брат вальяжной походкой вышел вперед, облаченный в серо-зеленую форму Клана — привидение из прошлого, ставшее плотью.

Серебристые глаза, которые он когда-то знал так же хорошо, как свои собственные. Вечная ухмылка. И лицо, которое толкнуло молодую девушку к гибели. Старше, суровее, но всё то же самое.

Ярость Кадры трансформировалась в нечто расколотое. Не совсем ностальгия, но горше, чем скорбь.

— Не оставляй меня! Боги, не оставляй меня, Дреневан! — Эти слова обожгли слух, смешанные вспышки воспоминаний о той последней ночи пронзили его насквозь. Какая-то часть его уже тогда знала, что это не их последняя встреча.

— Ночео, — он склонил голову. — Прошло немало времени.

— Больше десяти лет. — Ненависть вспыхнула, а затем исчезла под взмахом ресниц Ночео, когда он оттащил Сарай от Далвии и перенес острие к ее сонной артерии. — Какая встреча.

— Для меня прошла ровно одна чертова сутки, — сквозь зубы процедила Сарай ледяным тоном. — А я-то думала, ты говорил, что тебе не нужно подвешивать меня над головой Кадры.

Ночео рассмеялся:

— Тсс, Призывательница Смерти. Я ведь уже заставил тебя ползать.

Ненависть, полыхавшая в глазах Сарай, сказала Кадре всё о том, через что ей пришлось пройти. Искры заплясали на кончиках его пальцев, превращая жажду крови в пламя, стоило ему представить, как он вырывает язык Ночео из его глотки:

— Отпусти ее.

— Я думал, что успел соскучиться по этому злому блеску в твоих глазах. — Губа Ночео изогнулась в усмешке. — Но боюсь, что не могу. Я однажды дал тебе обещание. — Угольки воспоминаний вспыхнули в его взгляде. — Я просто исполняю его.

— Если боги существуют и хоть капельку справедливы, ты не узнаешь ни минуты покоя за это! Ты никогда не преуспеешь! Ты никогда не добьешься успеха! — Эти слова повисли между ними под давлением ножа у горла Сарай.

— Я тоже дал обещание, — мрачно произнес Кадра. Мы позволим Клану сгореть.

Он напрягся, готовясь к броску, когда брат легко провел острием ножа по коже Сарай. Ярость закипела в нем вместе с капелькой крови, скатившейся по лезвию.

— Сегодня мы просто поговорим. — Ледяная улыбка появилась на лице Ночео. — Я не собираюсь причинять ей вред, особенно после того, как она проявила такое упрямство и выжила снова. Впрочем, будет жаль, если ты заставишь меня это сделать. Проливать кровь — не моя сильная сторона. Это всегда так грязно.

Прекрасная ложь. Хотя сам он, казалось, верил в нее. — Говори.

Спускаясь с возвышения, Кассандана вместе с Харионом обошла сцену с другого края, беря Ночео в тиски. Его брат окинул их насмешливым взглядом.

— Прекрасная Кассандана. — Ночео склонил голову в поклоне. — Должен предупредить вас, что все эти позы не имеют особого смысла. Люди на удивление податливы в моих руках. Петитор Сарай совершенно права. Они сделают всё, что я захочу.

— Ты даже не пытаешься проявлять хоть капельку тонкости, — заметила Сарай так, словно к ее горлу не было приставлено лезвие.

Глаза Кадры сузились при виде искреннего веселья, пробившегося сквозь ледяную маску брата.

— Мне чужда тонкость. Она никого не удерживает в узде. А молот — удерживает. Эдесса воевала с вами месяцами, а теперь посмотрите на них — они объединены. — Он махнул рукой в сторону оставшихся в оцепенении зрителей. — Именно поэтому Аэлиус удерживал земли вместе без масштабных конфликтов, а вы — нет. Люди предпочитают страх.

В ответ на немедленные возмущенные крики из толпы он тяжело вздохнул:

— Тихо.

Этот приказ врезался в барабанные перепонки Кадры, запечатал его губы и прижал язык к небу в одно мгновение. Кем-то краем глаза он заметил, как Кассандана схватилась за горло. Другие повторили это движение по всему залу «Эквитас», с глазами, полными ужаса.

Двенадцатый ранг. Сила Ночео даже близко не стояла с тем уровнем, что был у него одиннадцать лет назад, на пике магического взросления. Это повеление прозвучало абсолютно без усилий, в нем не было того натужного принуждения, которое он наблюдал у брата в юности.

— Простите меня. — Улыбка Ночео была лишена раскаяния. — Разумеется, я сторонник свободы воли. Но вы слишком громкие. А вам захочется послушать меня в ближайшие несколько минут.

Выпученные глаза смотрели на Ночео из каждого угла «Эквитас» в полном безмолвном несогласии.

Кадра тихо направил силу в воздух. Тонкие токи разной температуры сплелись воедино и заискрились. Его руки сжались в кулаки в ожидании. Всё это казалось слишком простым. Заложник. Два противника. Он мог бы легко расправиться с ними, и Ночео прекрасно это понимал. Здесь скрывалось что-то, что он упустил из виду и что могло в корне изменить расстановку сил.

Ответ кристаллизовался, когда он заметил магов молний, расставленных по всему зданию суда. У Ночео был не один заложник. У него их были тысячи. Одно неверное движение — и он сотрет «Эквитас» в порошок.

Мрачная покорность опустилась на Кадру подобно мантии неподвижности.

Серебристые глаза Ночео блеснули:

— Уверен, вы все заметили семейное сходство. — Он указал рукой между ними. — Признаю, я — Ночео бу Кадер из Клана Кадер. Это не секрет. Но вот тот, кто стоит там — это Дреневан бу Кадер, Клансон, убийца, а ныне — Верховный Маг. — Тончайший намек на горечь проскользнул в его голосе. — Ты неплохо устроился, братец.

Глаза окружающих расширились еще сильнее. Кадра бросил взгляд на Сарай. Его сердце сжалось при виде ее замкнутого выражения лица. Он чуть качнул головой в сторону сидевших на ярусах магов, подавая безмолвное предупреждение. Она побледнела, но чуть повернула запястье, показывая ему, что бешаз на ее армилле активен.

Уголок его губ дернулся вверх. Он влил силу в зажатую гортань, пока давивший на нее вес не исчез:

— Это что, зависть?

Улыбка Ночео дрогнула, прежде чем он вновь нацепил маску дружелюбия:

— Я просил тебя о тишине.

Кадра приготовился к удару, черпая силы из глубокого резерва, дарованного Гневом, и силой оторвал язык от неба, когда тот попытался снова прилипнуть.

— Просил.

Ярость взвыла в глазах его брата:

— Что ж, тогда оставь голос себе. Тебе это не поможет. У меня твои жрецы. Я плачу твоим Преторам. И у меня твой народ. — Он бросил взгляд на зрителей. — Спасибо, что все оказалось так просто. Я подчеркнул нужные истории, и вы заплясали под мою дудку без всякого Принуждения. Убийство на самой публичной арене. Кровь, выдаваемая за правосудие. Опрометчивое решение убитой горем девчонки призвать бога. И человек на троне, у которого нет иной цели, кроме как с кем-то сражаться. И вы, люди, проглотили всё это целиком. — Он сделал шаг от столба, заставляя Сарай последовать за ним, иначе ей грозил порез. — Вот это, люди юга, и есть переворот, а не уставшие попытки Призывательницы Смерти добиться прозрачности. Учитесь отличать одно от другого в следующий раз.

Голос Ночео был тонким клинком, убаюкивающим завороженную аудиторию даже в момент насмешки над ней. Кадра всматривался в их пустые лица и неподвижные фигуры. Магнетизм был столь силен, что парализовал любые рациональные мысли — иначе они давно сбежали бы из «Эквитас». Он видел, как Ночео проделывал подобное в небольших комнатах, но не с десятками тысяч людей. Как он стал настолько могущественным?

Кадра повторил движение Ночео, сделав шаг назад:

— Ты пришел сюда, чтобы читать лекции по политологии моим избирателям?

— Отчасти. Я здесь, чтобы дать им выбор.

Кадра увидел, как стены ловушки с медленной неизбежностью смыкаются вокруг них. Высокие ярусы «Эквитас» искривились на периферии его зрения, в каждом углу разворачивались разные картины. В одной — пылающее поле битвы, усеянное трупами и обломками. В другой — кричащие лица, истекающие кровью из каждого отверстия и задыхающиеся от собственных жидкостей. И пустота — столь черная и глубокая, что она забирала с собой всю жизнь. Возможности и вероятности.

— И в чем он заключается?

— Жизнь. Или смерть. — Ночео обратился к толпе. — Преклоните колени передо мной, Эдесса. Отрекитесь от своих Тетрархов и примите мое правление. Или я сравняю ваш город с землей.

Кассандана пошатнулась, ее глаза расширились. Лица вокруг побагровели от гнева. Челюсть Хариона отвисла.

Безрадостная улыбка искривила губы Кадры. Сегодня никто не уйдет отсюда невредимым. Ночео хотел сжечь город дотла, и его жители сами дадут ему на это повод. На свете не было ни единого урда, который не знал бы, что Эдесса всегда славилась чертовски непомерной гордыней.

Страх в глазах Кассанданы подсказал ему, что она понимает то же самое:

— Если тебе нужна власть, у нас есть свободное место в Тетрархии. Разве ты не дашь нам шанс договориться?

Ночео тихо рассмеялся:

— Это разрушило бы все мои цели. Нет, Верховный Тетрарх. Пусть твой город проголосует. — Он повысил голос. — Говорите.

Вынужденное молчание толпы испарилось в яростных криках, воплях и северных ругательствах. Сарай поморщилась, услышав летящее откуда-то из толпы: «Да пошли вы на хрен, горные ублюдки!»

— Интересно, — мягко произнес Ночео. — Кажется, народ высказался.

Кассандана развела руками:

— Нет никакой нужды в кровопролитии. Давайте поговорим и…

— Это не выиграет вам времени. Даже мой брат это понимает. Народ высказался. — Голос Ночео был пропитан темной победой. — Что ж, теперь я могу воплотить семейный девиз в жизнь, не так ли, Дреневан?

Харион очнулся от оцепенения и презрительно фыркнул:

— Полноте, будьте реалистами. Ни один Внушающий не обладает такой силой. Так почему бы вам самим не отправиться на рудники, пока мы не передали вас Эльсар?

Кадра мысленно решил, что убьет Хариона следующим, когда глаза Ночео не хорошо блеснули.

— Передать меня Эльсар? — с любопытством переспросил Ночео. — И как же вы собираетесь это сделать, если я могу заставить вас встать на колени?

«Эквитас» отразил звук тысяч людей, падающих на колени и продолжающих изрыгать проклятия. Кадра остался стоять, заметив, как колени Сарай подогнулись, но на пол она не опустилась. Частичный иммунитет.

Улыбка искривила лицо Ночео, когда Харион рухнул на землю и побледнел:

— А теперь я спрашиваю снова. Эдесса, ваша гордыня или ваш город? Дайте мне окончательный ответ.

Этот ответ был заложен еще при основании самого города. Кадра видел, как каждый эдесец в зрительном зале раздулся от гнева и обрушил на них потоки ненависти.

Ночео усмехнулся в ответ на шквал оскорблений и повернулся к Кадре:

— Ну что, братец? — Опущенные уголки рта. Бледная кожа. Пот на висках. Усталость. Маска веселья Ночео была почти безупречной, если не считать нитей напряжения в его глазах. Что бы он ни принимал, он близок к своему пределу.

Сила сжалась и запульсировала на кончиках пальцев Кадры:

— Ты знаешь мой ответ.

— Вот что делает это таким забавным. — Он цокнул языком на кричащую толпу. — Всё это было донельзя предсказуемо.

В один миг он взмахнул рукой, и нож у горла Сарай выскользнул из его пальцев, вонзившись в плечо Кассанданы. В следующий — он проревел всего одно слово:

— Начать.

Всё произошло одновременно. Каждый маг в зале замер и поднял руки. Ночео отпустил Сарай, а Далвия разорвала пространство порталом; оба бросились туда и исчезли. Тучи с яростной быстротой заволокли небо. Кадра заслонил собой Сарай, воздвигнув над толпой многослойные решетчатые щиты из молний. Обессилевшая Кассандана подняла руку.

И «Эквитас» взорвалась.

Жар разорвал кожу на его спине. Сила взрыва отбросила его и Сарай с возвышения к стене. Прикрыв ее голову руками, он принял удар на себя. Что-то хрустнуло в его позвоночнике. Старые травмы вспыхнули острой болью. В его объятиях она подняла на него полные ужаса глаза.

— Я держу тебя, — он крепко прижал ее к себе. — Держись.

Его щиты были уничтожены. Оранжевый смог затянул воздух и заглушил крики толпы. Он восстановил защиту вокруг ярусов здания суда, пока те, кто остался там, панически карабкались к выходу. Багровые нити вокруг него указывали на то, что Кассандана жива и делает то же самое, но Смерть уже была здесь. «Эквитас» превратилась в орудие убийства.

Осколки обломков летали по воздуху, словно ножи, и рассыпались в прах, сталкиваясь с его щитами. Огненные валуны падали с балконов, превращая мрамор в известь. Стена за их спинами задрожала. Он поднял их обоих на ноги и успел сделать всего пару шагов, как она рухнула. Что-то врезалось в него, опрокидывая на землю. За этим последовал второй, более мягкий удар.

— Что это было… — Сарай заглянула ему через плечо и побледнела. — О боги, нет!

Сбросив с плеч тяжелый груз, он замер от глухого стука, с которым тот рухнул на пол. Кадра поднялся и обернулся. Жуткий клин мрамора торчал из плеч Гая, наполовину отрубив ему голову. Безвольно откинувшись назад, тот смотрел на царящую вокруг бойню. Свет угасал в его глазах.

«Кажется, я завел себе наседку», — с горькой усмешкой бросил он Като всего несколько недель назад.

Воздух со свистом вырвался из легких, превратив грудную клетку в пустую полость. Внутри заструился лед.

Слезы текли по щекам Сарай — столь же застывшие во времени, как и он сам, — прежде чем яростный крик вырвался из ее груди:

— Кого призвать?! Гнева? Смерть?

— Если ты позовешь их снова, они не придут. — Слова прозвучали сухим хрипом.

Он мог позвать их сам. Это лишило бы его остатков сил и позволило «Эквитас» сгореть дотла. Десятки тысяч погибли бы, а одолжение, о котором он просил Эльсар, заключалось бы вовсе не в их воскрешении, а в уничтожении Клана и мести за эту совершенно незаслуженную смерть одного из немногих людей, которых он называл другом. Это была почти приемлемая сделка.

Ни слова не говоря, он склонился над мужчиной, на безнадежную секунду пытаясь остановить кровотечение на его шее. Пульс бился под его пальцами. Он замер. Выбор был очевиден.

— Сарай, дай мне свои руки.

Когда она без вопросов прижала их к распоротой шее Гая, он наложил свои ладони поверх ее и выдернул вонзившееся в плечи мужчины орудие смерти. Гай судорожно дернулся.

— Сделай всё возможное.

Кадра наполнил ее силой, безрассудно черпая из резервов так, как не делал этого уже больше десяти лет.

Ее зрачки вспыхнули и расширились. Отрешенно прикрыв глаза, она пустила в ход хлынувшую волну магии — прямо под ее пальцами затягивались сосуды и срастались ткани. Энергия бурно сочилась из неизвестного крана, который открыл в нем Гнев, кипя между их соединенными руками по мере того, как он вливал в нее всё больше сил.

То слабое жжение сдавило кончики его пальцев, ощущение скрежета и извивающейся под кожей мощи — будто нечто, заточенное внутри, пыталось вырваться наружу. Он опустил взгляд и оцепенел: из его указательного пальца с треском пробивался костяно-белый нарост. Коготь, выглядевший как заостренный кончик демонического пальца поверх его собственного.

Десять чертовых преисподних, Гнев.

Позади них рухнула колонна, проломив ярусы «Эквитас» по всей длине. Дым рассеялся настолько, что он смог разглядеть стену огня, неумолимо приближающуюся к людям, все еще застрявшим там. Убрав левую руку от Гая, он ощутил жар, ухватился за зыбкие языки пламени и перенаправил их на себя. Коготь, казалось, концентрировал его силу, направляя ее с пугающей точностью. Он отводил каждый очаг возгорания, пока перед ним не поднялась стена пламени, временно удерживаемая шириной его раскинутых рук.

— Готово! — выдохнула Сарай, открывая глаза. Она вздрогнула при виде бушующего перед ними пламени.

У них не было средств, чтобы потушить этот пожар. Люди карабкались друг по другу в попытке спастись, топча тех, кто оказывался у них на пути. Здание «Эквитас» содрогалось, доживая последние секунды. Веками стоявшие ярусы рушились. У него не оставалось выбора. Он повернулся к ней, но она заговорила первой:

— Я найду Кассандану и выведу всех, кто здесь застрял. Сколько времени ты сможешь нам выиграть? — Ее зрачки были широко расширены от страха, но держалась она по-прежнему как закаленный в боях солдат. Любовь выбила из легких весь оставшийся воздух.

— Сколько потребуется. — Это означало — удерживать рушащуюся «Эквитас» и загонять пламя в рамки. Дрожащие пальцы, которыми она вцепилась в его мантию, подсказывали: она понимала, насколько смертельно опасно это могло истощить его магические силы.

— Я найду тебя снаружи, — пообещал он, накрывая ее руки своими.

Она крепко сжала их в ответ:

— Я с тебя за это спрошу. — И бросилась в самую гущу хаоса.

Выдохнув, он сосредоточился на несущих опорах. Сила хлынула потоком, и молнии ожили в его руках, формируя прочный трос, который обвился вокруг разрушающихся колонн и подпер их. Новые огненные нити заплелись паутиной вокруг «Эквитас», скрепляя трещащую структуру воедино. Его вторая рука боролась с волнами огня, пытавшимися прорваться к свежему кислороду через выходы. Крики тонули в паническом грохоте — песнь, за которую Ночео заплатит сполна.

Минуты тянулись бесконечно. Раскинув руки, он весь дрожал от колоссального напряжения, по мере того как магия покидала его тело, сопротивляясь тихому, отвлекающему ужасу потусторонних миров, протягивающих когтистые лапы в его мир огня.

Сосуды лопнули за его глазами; кровь заполнила горло, пока он отводил пламя от бегущих людей. Его мир сузился до неподвижного Гая у ног и обещания, данного Сарай. «Эквитас» сотрясалась. Трещины бежали по ней, как капилляры, и взрывались.

— Кадра! — голос Кассандана пробился сквозь грохот. — Они все на улице! Внутри больше никого в живых не осталось!

— Уходи! — рявкнул он, дожидаясь, пока она пробежит мимо, и только тогда ослабил хватку на огне. Тот змеиным броском взметнулся вокруг некогда великого здания суда. Воздух замер в тишине на месте смерти. Все, что осталось — это треск и шипение привязанной цепями молнии, ищущей выхода.

Рассеять поддерживающие молнии слишком рано означало бы обрушить «Эквитас» себе на голову. Взвалив Гая на плечо, он отпустил толстый канат из молний, удерживавший северную половину зала суда. Возвышение Тетрархии рассыпалось в прах от этого движения, сместив центр тяжести здания к статуе Аэлиуса. «Эквитас» застонала, ее последние несущие стены наклонились. Призвав на помощь божественную мощь, Кадра направил оставшиеся жгуты молний прямо в статую. Она разлетелась на куски.

Он нырнул в ближайший выход и выскочил наружу как раз в тот момент, когда мраморная голова Аэлиуса рухнула на крышу суда посреди облака пыли.

Он никогда не понимал, почему люди так упорно не хотели от нее избавиться. Достопримечательность или нет.

Его шаги замедлились на поле, где десятки тысяч голосов слились в единый плач о погибших. И впервые в жизни он не мог сказать ни слова. Это было его творение точно так же, как и творение Ночео. Ему никогда не следовало верить в собственную неуязвимость. Прошлое требовало крови, и заплатили все, кроме него.

Опустившись на колени, Кадра бережно опустил безвольное тело Гая на землю. Он закрыл дверь скорби и высвободил ярость.

— Спи спокойно, старый друг. — Дверь, которую он запирал одиннадцать лет, распахнулась, обнажая лед и безумие внутри. — Они заплатят за это десятикратно.

Это была бойня.

Мрамор и пепел вздымались над оседающими руинами «Эквитас». Земля содрогалась от глухих стонов. Тысячи людей бежали к безопасности Большого храма Эльсар. Коронованные пылью, израненные, обожженные, они кричали, взывая к богам. Одни прижимали к себе тела мертвых, другие рыдали над потерей даже этой последней возможности попрощаться с близкими. Жизни обрывались в одно мгновение.

Я даже не знаю, спасла ли я Гая. Ее целительские способности были в лучшем случае зачаточными, а его шея… болью сдавило горло при воспоминании об этом жизнерадостном человеке. Первый вигил, которого она встретила, первый, кто отнесся к ней с уважением, и самый преданный союзник Кадры — он защищал его тогда, когда даже она сама верила в худшее. Черный лед, заволокший взгляд Кадры при виде его тела, сулил месть в таких масштабах, каких земля не видела со времен монархии. Молча присоединив свою клятву к его, она судорожно втянула воздух и замерла, когда Кассандана выковыляла из «Эквитас».

Одна.

Где он? Сердце колотилось где-то в горле. Земля скрипела, внутри «Эквитас» нарастало пламя, подобное грохоту. Ногти впились в ладони. Он же обещал выйти.

— Всё рушится! — завопил кто-то в толпе.

Молния вырвалась из здания суда и ударила в статую Аэлиуса, переломив ее у основания шеи. Глухой, раскатистый треск разорвал воздух. Все бросились в рассыпную, когда распростертая мраморная фигура качнулась и рухнула, заставив землю задрожать от удара.

Нет, нет, нет. Она пробилась локтями сквозь толпу и чуть не упала на колени, заметив фигуру, выскочившую из последнего уцелевшего выхода. Кадра вылетел из проема и побежал вперед. Секунду спустя «Эквитас» сложилась внутрь себя. Еще одна жертва.

Она не думала. Ноги сами несли ее к нему. Растрепанный, покрытый сажей и пылающий от ярости, он казался невероятно прекрасным. Он только что опустил Гая на землю и что-то шепнул ему, когда заметил ее. Боль отступила от его глаз, сменившись сокрушительным облегчением. Преодолев оставшееся расстояние, он яростно прижал ее к себе.

— Ты ранена? — Дым сделал его прекрасный голос хриплым.

— Ничего серьезного, — выдавила она сквозь слезы. — Я убью их за это.

Резкий выдох обжёг ее волосы. Он отстранился, чтобы коснуться ее щеки и оценить масштаб повреждений:

— Спасибо, что выжила.

Она прижалась щекой к его ладони, молча кивая. Мир расплылся на тусклые голоса и точки перед глазами, когда адреналин и гнев, поддерживавшие ее столько времени, наконец испарились. Кадра прижимал ее к себе, пока зрение не вернулось, а его вигилы уже спешили забрать Гая к лекарям.

Он выглядел более изможденным, чем когда-либо в ее жизни: черты лица были натянуты струной, дыша яростью и обещанием расплаты. Она даже не осознавала, насколько сильно ее столкновение со смертью в Комисе напугало его, пока не увидела, как кровь приливает к его лицу, когда она вошла в «Эквитас».

Черные глаза ласкали ее лицо:

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты спала?

— Позапрошлой ночью, и я уже жалею об этом. Мне следовало вернуться в Эдессу сразу после того, как я увидела воспоминания того фермера, и расспросить тебя о Ночео… — Остальные слова застряли в горле, когда она почувствовала, как он замер в ее объятиях. Она заставила себя договорить: — Дреневан бу Кадер, — прошептала она.

Его орлиный профиль напрягся:

— Да.

Суровый, безрадостный удар под дых.

Разбитая на осколки, она смотрела на него, истекая кровью, лишенная дар речи. Нечто почти отчаянное вспыхнуло в его глазах по мере того, как затягивалось их молчание.

— Сарай, я…

— Кадра, — хрипло окликнула их Кассандана, прихрамывая. Новая, исцеленная кожа проглядывала сквозь дыру в мантии там, где Ночео пронзил ее плечо. — Клянусь всеми богами и Святыми, спасибо, — прохрипела она. — Я твоя должница.

— Нет. — Его голос превратил эти слова в мрачный приговор, а мускулы на челюсти заходили ходуном.

Ох. Забыв о разделявшей их пропасти, Сарай покачала головой:

— В этом нет твоей вины.

— Согласна, — сузила глаза Кассандана. — Разум свидетельствует: Раскол — лучшее доказательство твоего гиперответственного характера, но семью мы не выбираем. Ни у кого, кто поверил в сказки о дурных предзнаменованиях и подогревал последние месяцы хаоса, нет права утверждать обратное. — Заметив его молчание, она вздохнула. — У тебя скверный ожог, Кадра. Покажись лекарям.

Нахмурившись, Сарай проследила за ее взглядом. Ее челюсть отвисла при виде запекшейся массы крови и кожи на его спине. Он принял на себя всю силу взрыва. Его руки защищали ее, пока вокруг рушились и взрывались камни.

— Тебе нужен лекарь. Это уже за гранью моих возможностей. — В его ранах наверняка застряли обломки. У нее просто не хватило бы сноровки извлечь каждый осколок.

Он элегантно, но устало пожал плечом, давая понять, что эта идея ему не по душе. Он доверял свое тело только ей. Прежде он преспокойно бинтовал собственные раны, совершенно не заботясь о том, как они заживут. Мужчины.

— Я попрошу своего лекаря, Дестуса, осмотреть его, как только он закончит с умирающими, — предложила Кассандана.

Кадра склонил голову:

— Спасибо.

— И вам спасибо, Верховный Маг. Даже Аэлиус не смог бы справиться с этим лучше. — Она с грустью посмотрела на останки «Эквитас». — Лекари разбивают палатки вокруг Большого храма Эльсар. Там достаточно места для живых и мертвых, и богов хватит на всех, чтобы присмотреть за ними. — Она с приглушенным отчаянием окинула взглядом бойню. — Святые и Грешники, по крайней мере, он не привел в исполнение свою угрозу превратить Эдессу в руины.

Перед глазами Сарай все поплыло. Теперь она живо представляла это: пламя, ползущее по горизонту, города, молящие о спасении. Охватившая ее ярость оказалась слишком сильна для истощенного тела. Темнота затянула глаза. Ее исцеленные ноги подкосились.

Кадра подхватил ее на руки, прежде чем она успела упасть.

— Твоя спина!

— Отдыхай, — приказал он.

Он был прав. Два бедствия за столь короткий срок. Она исчерпала свой предел. И все же между ними осталось столько недосказанного, что она страшилась того, что ждет ее после пробуждения. Кадра некоторое время наблюдал за ней, а затем понес ее на руках к палаткам, игнорируя ее слабые протесты о том, что она может идти сама.

— Спи. Я буду здесь, когда ты проснешься. — Он прижался небритой щекой к ее лбу в редком проявлении нежности на людях. — Я расскажу тебе всё, Сарай.

Почему ты не сделал этого раньше? Она была слишком сонной, чтобы задать этот вопрос. Серая пелена застлала ее зрение, словно медленно ползущий туман, и пограничье между бодрствованием и снами вытащило наружу самые страшные ее страхи.

Правда заключалась в том, что она бы не расстроилась так сильно, будь на его месте кто угодно другой. Но среди множества вещей, неотвратимо влекших ее к Кадре, была эта странная, старомодная честность: он никогда не произносил ничего, кроме правды. Для политика это было немыслимо. Боже, как ее поражало, что человек, по уши увязший в насилии, привязал себя к столь странному принципу. И потому в Комисе она уже знала: раз он солгал ей путем умалчивания, значит, эти секреты носили катастрофический характер.

Влага покатилась по ее щекам. Сквозь пеленку сна она смутно расслышала грубое ругательство, прежде чем чьи-то пальцы стерли слезы с ее глаз.

Затем наступила наконец благословенная тишина.

«…будет с вами в самое ближайшее время, Верховный Маг».

Кивок над ее волосами. Она моргнула. Потолок из плотной красной ткани попал в поле зрения. Палатка Кассанданы? Внутри не было ничего, кроме жесткого топчана, на котором они сидели вместе с Кадрой. Тихо застонав, когда каждая конечность запротестовала против самой идеи быть живой, она сонно повернула лицо к усталому лицу Кадры, возвышавшегося над ней.

— Добрый вечер. — Бездонные глаза вглядывались в ее лицо. — Как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше. — Она села у него на коленях, с удивлением отмечая, что глаза больше не кажутся опухшими. Ожоги, похоже, затянулись. — Сколько прошло времени?

— Шесть часов. — От него исходила такая безысходность, которую она видела лишь у башни Сидран, когда он признался, что ушел от нее, и во время Раскола. Она вздрогнула, готовясь к удару.

— Прости меня, — тихо произнес он.

Сердце рухнуло вниз, она высвободилась из его объятии и поднялась на ноги.

— Ты бы рассказал мне в конце концов? Или… — Она сглотнула, и кровь застучала в ушах, когда она озвучила самый страшный страх: — Было ли в моих поступках что-то такое, из-за чего ты не захотел мне открыться?

— Нет, — выдавил он из себя, грудь его тяжело вздымалась. — Ты заслужила правду. Ты в этом не виновата.

Она судорожно выдохнула, прижав ладони к глазам, чтобы унять тупую боль в висках. Нашла из-за чего плакать. Люди погибли, Ночео чуть не сверг Тетрархию, а она ведет себя как глупышка.

— Сарай… — бледное лицо Кадры исказилось от боли, когда он попытался встать — это был единственный знак того, как сильно он страдает. Он протянул ей ладонь. — Пожалуйста, подойди сюда.

Она взяла его за руку, лишь бы разгладить складки напряжения на его лице. Но горло казалось сдавленным. В любой другой день ее обида могла бы затаиться, пока она не собралась бы с силами, чтобы выразить ее без слез. Но слишком многое содрало с нее кожу до крови. Страхи, с которыми она обычно боролась в одиночку, вырвались наружу.

— Я думала… возможно, ты не говорил мне, потому что я была… — голос сорвался на хрип. — Кассандана права насчет твоего раздутого чувства ответственности. Иногда мне кажется, что ты смотришь на меня только сквозь призму вины. «Эквитас» рушилась, а я… я просто бежала. Недостаточно сильная, чтобы помочь тебе. Недостаточно сильная, чтобы нести твои секреты и твое бремя.

Кадра превратился в камень.

— Никогда. — Его голос теперь звучал хрипло. — Я… — Он замер, и пустота воцарилась в его глазах, когда она выпустила его руку.

— Дай мне перевести дух. — Отвернувшись, она с трудом протолкнула слова сквозь застрявший в горле ком. — Мои комплексы — это только мои проблемы. Я не должна выбивать из тебя секреты силой. — Она запустила пальцы в спутавшиеся волосы. — Прости. Боги, я не должна вести себя так на месте трагедии… — Руки Кадры обвились вокруг нее, прижимая к груди так крепко, что его дыхание обожгло ей ухо.

— Тебе не за что извиняться. — Напряженным голосом он прижался губами к ее виску. — Позор лежит на мне. Одиннадцать лет назад…

— Верховный Маг Кадра, для меня честь служить вам. — Занавеска их палатки откинулась. Внутрь вбежал лекарь Кассанданы, Дестус. Его челюсть отвисла. — Я могу… уйти, — наконец пискнул он.

— Все в порядке. — Она ободряюще сжала руки Кадры.

Он выпустил ее с явным нежеланием и сел, позволяя Дестусу приступить к работе, но его мрачные глаза не отрывали от нее взгляда.

— Где именно повреждения? — уставший лекарь окинул его взглядом.

— Позвоночник.

Дестус со скепсисом глянул на прямую, как струна, осанку Кадры, но скепсис мгновенно сменился ужасом при виде раны. Обрезав куски разорванной ткани мантии, приросшие к его спине, он приложил обе руки к ране и закрыл глаза.

Должно быть, это жгло адски. Она слишком хорошо знала раскаленную до бела магию целителей, чинящую позвоночник и сдвигающую позвонки на место, словно соляные блоки. Но кроме более глубоких выдохов и складки между бровями, Кадра не выказывал никаких признаков этой агонии.

Болевой порог истинного горца.

Понимая, что Дестус все еще может их услышать, пока работает, она пересказала Кадре все, что видела в воспоминаниях фермера и во время атаки, которую тот заставил ее посмотреть.

— Я и не думала, что два человека способны причинить столько зла, — покачала она головой. — Далвия даже не выглядит так, будто ей этого хочется.

— Если дело дошло до кипения, значит, оно варилось слишком долго, и никто этого не заметил, — произнес Кадра. — Я годами был сосредоточен на Аэлиусе и его щитах. Мне стоило сделать больше для севера.

Ты избегал своего брата?

— Ты сделал всё, что мог. — Она вспомнила их бессонные ночи, когда они спорили с гильдиями по поводу поправок к Закону о распределении и проталкивали мандаты, согласно которым северные шахты и каменоломни могли принадлежать только кооперативам, где по меньшей мере половина участников были северянами.

— Почему ты так усердно работал? — в памяти всплыл вопрос, заданный Ночео. — Зачем вообще становиться Тетрархом?

Ее взгляд скользнул по его уставшему лицу. Щетина покрывала его челюсти, суровая линия рта была крепко сжата. Есть столько всего, чего я не знаю.

Дестус внезапно прервал свои манипуляции, а затем отступил от спины Кадры с озадаченным выражением лица:

— Верховный Маг, — начал он осторожно, — вы замечали какие-либо аномалии в позвоночнике до этой травмы?

Ни один мускул не дрогнул в бездонных глазах Кадры, но она почувствовала, как воздух вокруг них стал холоднее.

— Разве там есть что-то необычное? — приятно улыбнувшись, спросил он.

Уклонение. Пропасть разверзлась у ее ног, даже когда разум зафиксировал эти слова как правду. Сколько раз он поступал так же? Сколько всего она списала со счетов, искренне веря, что в какой-то момент он все же расширит свои ответы?

— Я вижу признаки нескольких переломов. Кто бы ни был вашим лекарем тогда, он явно не удосужился срастить их должным образом. Некоторые ваши нервы зажаты между позвонками. — Озадаченно покачав головой, Дестус добавил: — Вы разве не замечали?

— Это не мешало мне работать, — непринужденно бросил Кадра.

Уход от ответа. Но под его беззаботностью крылось нечто куда более жесткое.

Вид у лекаря был такой, будто он хотел добавить что-то еще, но вместо этого он лишь покачал головой и настоял на том, чтобы исправить повреждения.

— Позорить профессию, оставляя позвоночник в таком состоянии — это просто преступление, — возразил он, когда Кадра попытался возразить. — К тому же, сегодня вы спасли столько людей.

Час прошел в обществе Дестуса; черты лица Кадры становились все более напряженными, оба целиком погрузившись в тонкости исцеления. Разминая затекшие ноги снаружи палатки, она прошлась вокруг временного госпиталя, раскинувшегося на территории Большого храма Эльсар. Лекари метались от палатки к палатке, бледные, с широко раскрытыми глазами. Священники мрачно ухаживали за умирающими. Люди сидели прямо на траве, рыдая в объятиях друг друга. Ветер приносил запах крови и смерти — безмолвное предупреждение для толп родственников, пытающихся пробиться внутрь, чтобы воссоединиться с близкими.

А потом раздались крики.

Услышав первый же вопль, она бросилась к длинному ряду палаток. Трое лекарей в серых плащах стояли снаружи, пытаясь утешить четвертого — плачущего сослуживца. Они выпрямились при ее приближении, как раз когда из палаток донесся новый хор неистовых воплей.

— Те люди внутри… они?.. — вопрос замер на языке, потому что ответ был очевиден.

— Все эти глаза! — завопил женский голос изнутри палатки. — Грядет расплата для Эдессы! Само небо будет смеяться!

— Эльсар, помилуй! — закричал кто-то еще. — Нет, нет! Уйдите! Пожалуйста!

Лекари молча раздвинули полог палатки. Ужас сковал сердце Сарай, когда она заглянула внутрь. Два ряда топчанов тянулись вдоль каждой палатки; находившиеся на них люди были накрепко привязаны всем, что лекарям удалось найти, включая полоски их собственных туник. Обезумевшие бредили, рвались из пут, вены на их шеях вздувались, пока они истошно орали о глазах и расплатах. Она заметила и несколько неестественно застывших лиц с приоткрытыми в крике ртами и кожей, уже принявшей мертвенную бледность.

— Думаю, их тела просто не выдерживают, — прошептал лекарь, который только что плакал. — Их сердца и мозг после этого превращаются практически в кашицу. Они будто умирают от страха.

Сарай прижала пальцы к вискам, стараясь не поддаваться давлению, нарастающему за глазами. Почти месяц вне Эдессы — и она опоздала. У нее не было ни помощи для этих людей, ни виновника, ни лекарства.

И ради чего всё это?

Оставалось лишь поблагодарить лекарей и попросить их продолжать дежурство. Уходя, она затерялась в оглушенной толпе. Головы поворачивались при ее приближении, вопросы вонзались в нее стрелами: почему это произошло?

Она подавила волну гнева. У нее и самой накопилось немало вопросов. Например, почему они так легко повелись на мелкие, искусно сфабрикованные дрязги и превратили ее жизнь в настоящий ад последние несколько месяцев? Но приличия требовали не метать стрелы в ответ, когда люди скорбят. Как же порой кандалами сковывают эти самые приличия.

— Что мне нужно было сделать? — наконец не выдержала она. — Должна ли я была велеть всем вам преклонить колени перед Ночео? Должна ли была отречься от должности Петитора? Что я могла сделать, чтобы остановить его?

— Ничего, — сердито бросил Анек. — Дорогу. У меня есть дела поважнее, чем неуместный поиск виноватых. — Они протиснулись сквозь толпу, схватили Сарай за руку и потащили обратно к палатке Дестуса, явно пытаясь подобрать слова: — Возможно, нам всем придется залечь на дно на какое-то время. Я только что заметил отряд клириков, собирающийся в тылу Эльсарского храма, а Веренция раздает указания. Похоже, она удивилась появлению Ночео, но я бы не удивился, если бы она решила с ним объединиться.

В голове Сарай нарастал непрерывный пронзительный визг, и в какой-то момент ей захотелось завыть на ветер вслед обезумевшим.

— Куда нам идти?

— Черт возьми, я не знаю. — В их голосе не было злости. Лишь глубокая, выжатая досуха безнадежность. — Я думал, мы не увидим дней, подобных Расколу, еще с десяток лет.

— Не уверена, что Раскол вообще когда-либо заканчивался, — Сарай сглотнула подступающую злость, заметив неподалеку группу людей в белом и серебряном.

Взгляд Анека скользнул по последователям Аэлиуса и тут же отвернулся:

— Главная угроза — это Ночео. Я немного изучал Внушающих в Академии, и они встречаются крайне редко. Уровень его силы просто неслыханный. В истории нет ни одного зарегистрированного Внушающего выше Восьмого ранга, а он легко тянет на Двенадцатый.

— Не естественным путем. Он что-то использует. — Она пересказала Анеку формулу, о которой он говорил, вспомнив при этом дрожащие кончики пальцев Ночео, когда он держал ее в заложниках. — Он довел себя до предела, чтобы сотворить такое.

— А значит, он никогда не смог бы исполнить свою угрозу сравнять Эдессу с землей. На этот раз Харион оказался прав. Разрушение «Эквитас» — всего лишь показуха. Это заставит всех здесь дрожать от страха, чтобы никому и в голову не пришло бросить вызов перевороту, пока он сам и наполовину не так силен, как тот маг, которого твой Верховный Маг выпустил сегодня.

— Если взглянуть на это так, звучит даже обнадеживающе.

— К тому же он использует стимуляторы, — поразился Анек. — Опасная штука. Они насильно открывают Пороги организма, позволяя черпать безграничное количество силы, но рискуют выпить всю жизненную силу пользователя до дна. — На их губах застыл хмурый изгиб. — Он слишком отчаянно этого добивается. И нам еще предстоит иметь дело с Далвией. «Бриджер» и Истинная Иллюзионистка… Боги, какая гремучая смесь. Нам придется следить за тем, чтобы она не сменила свое лицо на чье-то из наших.

Сарай была не в силах даже представить себе перегруппировку или осознать масштаб катастрофы, нависшей над ними. Тетрархия только что была свергнута. А число обезумевших могло легко перевалить с тысяч на десятки тысяч.

— Весь этот проклятый народ ведет себя так, будто одержим, — она рассказала ему об жутких убийствах на почве «белого сна», охвативших те края, и о странных снах, которые ей снились. — Я невольно задумываюсь: а вдруг призывы Веренции провести мне экзорцизм содержат хоть долю правды? — Она вспомнила, как недели назад Ночео странно переживал по этому поводу, и выругалась. — Я вообще ничего уже не понимаю.

— Магия, жизнь, боги — всё это непостижимые вещи. Знаешь ли ты, что наши способности говорить правду берут свое начало на землях Илохе? — Анек лавировал сквозь толпу, игнорируя летевшие им в спину вопросы. — Там им даже не нужно Проверять. Судя по всему, местным магам достаточно лишь задать вопрос, и их голос заставляет собеседника выкладывать всё в малейших деталях. Их называют Гипнотиками. Звучит знакомо? — заметив, как Сарай вздрогнула, они кивнули. — Мы не так уж сильно отличаемся от Ночео. И ему следовало бы этого очень сильно бояться.

Они почти дошли до палатки Кассанданы. Она остановилась у скрещенных тканевых пологов, охранявших вход.

— Как ты думаешь, мы сможем победить его?

— Кто-нибудь обязательно сможет, — в голосе Анека звучала абсолютная уверенность. — Если Эдесса невзлюбила тебя, подумай только, как сильно они теперь ненавидят его. — Они подмигнули и скрылись в толпе прежде, чем она успела хоть что-то выдавить в ответ.

Приоткрыв рот от удивления, она устало усмехнулась. Что ж, пожалуй, в этом есть своя логика.

Полог позади нее раздвинулся.

— Верховный Маг полностью исцелен, — с гордостью объявил Дестус, выглядя при этом так, будто готов вот-вот упасть в обморок.

Облегчение разлилось в груди:

— Спасибо вам. Особенно за то, что исправили его давние травмы. Наверное, это была ювелирная работа.

— Насчет этих травм… — Он выглядел настороженным. — Петитор Сарай, я добился своего положения благодаря умению хранить молчание, так что ни единое слово об этом не сорвется с моих губ даже перед Верховным Тетрархом. Но есть кое-что, что вы должны знать об этих переломах. Они были очень старыми, и их было немало.

Предчувствие беды сковало ее изнутри от его неуверенности:

— Насколько старыми?

— От десяти до двадцати лет назад. — Он бросил на нее многозначительный взгляд. — По меньшей мере восемь переломов.

— Но тогда он был совсем ребенком.

Дестус кивнул.

Недоверие Кадры к лекарям. Повторяющиеся травмы позвоночника на протяжении десятилетия и болевой порог, способный посоперничать с самим Гневом. Шок и понимание покрыли ее кожу мурашками.

— Понимаю, — онемевшим голосом произнесла она. — Спасибо, что сказали мне, Дестус.

Мрачно кивнув, он направился к своему следующему пациенту.

Внутри палатки она застала Кадру: он стоял, разминая плечо, словно отвык от того, что оно может двигаться так легко и плавно. Слабая, но искренняя улыбка тронула его губы. Ей даже показалось, что он стал чуть выше ростом.

— Ты всё это время терпел боль? — удивилась она. — Все те дни, что мы были знакомы?

Эйфория в его глазах сменилась нежностью:

— Рядом с тобой я ее почти не чувствовал.

Еще один секрет. Сердце сжалось от боли, заныв, как свежий синяк. И все же она улыбнулась в ответ, не желая омрачать его радость от избавления от многолетней муки.

— Мне следовало притащить тебя к лекарю гораздо раньше. — Его взгляд изменился, став пытливым, стоило ей удержать улыбку на лице. — Анек упомянул одну полезную вещь… Кадра? — Она сглотнула, когда он решительным шагом пересек палатку и взял ее за плечи.

— Накричи на меня, — тихо потребовал он. — Прокляни меня. Не притворяйся, что с тобой всё в порядке.

Боль прокатилась по горлу. По ее шее пробежала дрожь, когда он провел рукой по ее затылку, приподнял подбородок и сурово заглянул в глаза:

— Я причинил тебе боль.

Ее глаза защипало. Она кивнула, не доверяя собственному голосу.

— Прости меня. — Его лицо напряглось, когда слеза все же сорвалась с ее ресниц. — Я собирался рассказать тебе… — Он выругался, услышав громкий голос Кассанданы где-то снаружи палатки. Когда его глаза снова обратились к ней, в них читались раскаяние и твердая решимость.

— Кадра… — только и успела пискнуть она, когда его губы накрыли ее рот.

Она обвила его руками, издав приглушенный вспыхнувший стон, когда он прижал ее к себе вплотную. Он дразнил уголки ее губ мягкими, настойчивыми поцелуями, проникая глубже, когда она сама приоткрыла их.

— Прости меня. — Он сжал ее затылок, жадно впитывая ее ответ. — Сарай, черт возьми, прости меня.

Жар забурлил в ее крови. Она вцепилась в него, зарывшись пальцами в его волосы и покусывая его нижнюю губу. Уткнувшись носом ей в шею, он пробормотал еще одно извинение, когда снаружи послышались шаги, нарушающие окутывавшую их пелену. Он неохотно отстранился и стер слезы с ее глаз. Секунду спустя в палатку ворвались Кассандана и Анек.

— Нам нужно поговорить. — Кассандана огляделась в поисках хоть чего-нибудь, за что можно ухватиться, и, не найдя ничего, скрестила руки на груди. — Мы столкнулись… — Она прищурилась, глядя на Кадру. — Ты всегда был таким высоким? Впрочем, неважно. У многих пострадавших из «Эквитас» проявляются признаки безумия. Никаких волдырей от нарывных жуков, но они вопят о каких-то глазах и смеющемся небе. — Кассандана прижала пальцы к вискам так, будто находилась в шаге от разрыва сосудов. — Кажется, мы проиграли.

Часть Сарай была согласна с ней — ей хотелось просто сесть на землю и больше не двигаться.

— Нет, не проиграли, — возразила она. — Каковы бы ни были источники его новообретенной силы, их недостаточно, чтобы сравнять Эдессу с землей.

— А ему нужно это делать, если он заставляет половину города орать про глаза? — пробормотала Кассандана.

И вот этого момента она боялась больше всего:

— Это не его рук дело. В стране происходит три совершенно разных кровопролития. Убийства через «белый сон» на крайнем севере, хотя с ними вроде бы покончено. Чума жуков на нижнем севере, которая дошла и до нас. И эти обезумевшие. Я не думаю, что все они связаны между собой.

— И он отрицал свою ответственность за всё это?

— Я Проверила его, — мрачно произнесла Сарай. — Он не лгал.

Кассандана побледнела. Обробив всякую видимость прежней стойкости, она покачнулась и рухнула на единственный в палатке топчан.

— Значит, у нас ничего нет. Государственный переворот и второй, неизвестный враг.

— Я бы не стала назвать Веренцию неизвестной, Верховный Тетрарх, — Мерра стремительно влетела в палатку, ее глаза все еще слезились от дыма. — Она идет.

Рядом с ней Анек поперхнулся воздухом. Сарай с любопытством уставилась на другую женщину. Сажа все еще пачкала ее короткие волосы, а на лице свежими рубцами алели ожоги, но от «Бриджера» исходило какое-то внутреннее сияние, которого Сарай раньше не замечала. Кажется, она была в своей стихии.

— Она всегда так выглядела? — шепотом выдавил из себя Анек, обращаясь к Сарай.

— Ты бы видела ее улыбку, — тихонько буркнула та в ответ.

— Если вам нужно место, где можно залечь на дно, у меня есть дом — небольшой — в Квартале Аэлиуса. — Бриджер тяжело вздохнула, заметив косой, удивленный взгляд Сарай. — После твоего Раскола земля там стоила сущие гроши. — Взгляд Мехерр поднялся на Кадру и тут же испуганно опустился обратно. — Нам нужно спешить. Этих клириков там около двух сотен. Мое предложение в силе?

Кадра кивнул, и Мехерр шумно выдохнула.

— Ладно. Защитные чары «Эквитас» все еще стоят, так что открыть Брідж прямо здесь я не могу. Это будет то же место, куда я перенесла тебя, Сарай…

— Жители Эдессы! — усиленный магией жесткий голос Веренции пронесся над площадью. — Боги заговорили вновь, и наш город содрогается от новых смертей и свежего безумия. Помогите мне положить этому конец. Петитор Сарай должна пройти через обряд изгнания, прежде чем она уничтожит Эдессу. Я не стану просить дважды.

Челюсть Сарай отвисла — ровно так же, как у всех присутствующих в палатке. Ноги будто вросли в землю.

Анек схватился за голову:

— Мудрость и Гнев, я бы сам с удовольствием помог ей отправиться на встречу с богами. Я бы мог сравнять ее лицо с… у нас остались еще какие-нибудь щиты Аэлиуса?

— Что, если мы… — начала было Кассандана.

— Выдай ее, и я сровняю Эдессу с землей, Кассандана. — Убийственный холод полыхнул в глазах Кадры.

— Боги и Святые, я же не рассматриваю это всерьез! Я паникую! Дайте мне по паниковать…

— Ну вот и наша служанка самих Темных Эльсар собственной персоной, — протянул Харион, откинув полог палатки и входя внутрь. — Готова пройти изгнание?

Сарай смотрела на него в ответ. После сегодняшнего дня ненависть к северу неизбежно взлетит до небес. Ночео захватил их столицу, но юг будет сопротивляться. Правильно ли с ее стороны прятаться в укрытии, пока люди — как на севере, так и на юге — все еще борются за ответы? Если они потеряют веру в отсутствующих лидеров, то расколются на части и даже начнут искать надежду в лице Веренции.

— Мне пойти? — услышала она собственный вопрос, будто доносившийся издалека.

В палатке воцарилась тишина.

Жажда крови бушевала в черных глазах, встретившихся с ее взглядом. Мускул на челюсти Кадры дернулся за секунду до того, как он взял ее за руку и оттянул в глубь палатки.

— Сарай, — его голос звучал сухим хрипом, — Орден — это не Аэлиус или Тулл. Нет такой черты, которую они бы не переступили во имя религии. Если это уловка Ночео, то знай: он еще хуже. Мой Клан никогда не привязывал себя ни к монетам, ни к богам, ни к власти. Они делают то, что хотят, просто потому что могут.

Иной мужчина потребовал бы от нее остаться, бежать с поля боя. Но Кадра всегда умел четко очертить границы и поддерживал ее собственные решения. Его челюсть напряглась так сильно, что она испугалась за его зубы, но пальцы, коснувшиеся ее щек, были такими же нежными, как и прежде.

— Как человек, усвоивший это на собственном горьком опыте, я подтверждаю, — мрачно сжала плечо Сарай Кассандана. — Знаю, в последнее время из меня не получалось хорошего друга, но поверь мне в этом.

— Значит, бежим? — спросил Харион, и в его глазах промелькнула необычная для него серьезность.

— Бежим, — подтвердила Кассандана.

Их выдохи клубились дымными кольцами вокруг лиц на холоде.

Снаружи голос Веренции прогремел вновь, повторяя свои требования.

Сарай положила руку на полог палатки и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Ничто из происходящего не казалось реальным. Рушащийся Комис. Горящая «Эквитас». А теперь еще и это.

Ткань скользнула в сторону. Она шагнула наружу, где вокруг их палатки уже собралась толпа, удерживаемая лишь твердой решимостью вигилов всех трех Тетрархов. Люди Кадры молча восприняли его сдержанные приказы присматривать за выздоровлением Гая в его отсутствие, а затем разомкнули ряды, пропуская их вперед. Или почти всех. Сарай бросила мрачный взгляд на удаляющуюся спину Хариона.

Взгляд Кадры скользнул по нему и прожег насквозь:

— Некоторые люди всегда находят способ сбежать.

Легкий оттенок пустоты сквозивший в его словах был заметен лишь потому, что она слишком хорошо его понимала. Она удивленно покосилась на него, проигнорировав невнятные звуки возмущения Хариона, который все еще взвешивал свои шансы. Кадра говорил вовсе не только о Харионе.

— Верно. Но это ведь долгая история, не так ли? — Толпа расступилась, и перед ними предстал Ночео, чьи серебристые глаза полыхали триумфом.

— Дерьмо. — Сарай зажмурилась с глухим стоном, когда следом за ним появилась Веренция с жутковато самодовольным выражением лица. Она казалась самым адекватным Инквизитором на моем Слушании. Как до этого вообще дошло?

Ночео отвесил поклон:

— Не беспокойся, прекрасная Кассандана, мы оставим тебя временной правительницей, пока я не завершу реструктуризацию страны. Ну а теперь, — он повернулся к Сарай и коротко поклонился, — идем?

При всей издевательской насмешке, скрывавшейся за этим вопросом, сам Ночео выглядел явно неуверенно. По его вискам катился пот, спутывая видимую часть собранных на затылке волос до плеч. Мертвенно-бледный оттенок его кожи не сошел даже спустя шесть часов после того, как он срежиссировал разрушение «Эквитас». Он слаб.

Она бросила косой взгляд на Кадру и заметила точно такое же напряжение вокруг его висков. Они оба. Сейчас, при такой толпе зрителей, ввязываться в битву было слишком рискованно. Она поймала взгляд Мехерр, моля про себя другую женщину переправить их отсюда как можно быстрее, но та сильно побледнела, уставившись на Ночео с чистой ненавистью и чем-то еще — более темным, сырым.

Они что, встречались раньше?

Веренция откашлялась, указывая на море синих мантий за своей спиной:

— Если ты не пойдешь добровольно…

— Не пойдет, — ледяной голос Кадра перечеркнул ее слова. — Если ваши расхваленные боги предписали вам забрать ее у меня, то ради всего святого — попытайтесь. Сделайте шаг к ней. Испытайте свою веру на мне.

Сила хлынула из него с такой яростью, что волосы на затылке Сарай встали дыбом. Воздух вокруг него, казалось, закипел и засветился. Веренция пробормотала испуганную молитву, завизжав о Темных Эльсар, но то, что совершенно и безоговорочно ошеломило Сарай, был крупный костяно-белый коготь на кончике левого указательного пальца Кадры.

Грудь сдавило. Кадра, что ты наделал?

Опаленные сажей лица окружившей их толпы мгновенно утратили напряжение, сменившись благоговением, но синяя волна жрецов уже прорвалась сквозь толпу, двигаясь на Кадру.

Засверкали обнаженные мечи. Толпа подалась вперед. И в этот момент она почувствовала странный изгиб где-то в глубине грудной клетки — призыв заставить их замолчать. Запустить руки в их глазницы, столкнуть их черепа друг о друга, разломать их на части. Покончить с этой жадной игрой.

Она не помнила, откуда у нее в руке взялся кинжал, но лезвие уже было в ее пальцах. Она почувствовала, как делает неуверенный шаг вперед, но тут Харион со злости оттолкнул ее вправо.

— Какого имени Эльсар вы творите? Бегите! — прошипел он, указывая на фигуру Мехерр у «Эквитас». Воздух раскололся, являя тонкую дорогу-портал.

— Она уходит! — завопила Веренция, расталкивая собственных жрецов локтями в попытке дотянуться до Сарай.

Она побежала. Крики, вспышки света, тела. Ей хотелось содрать с себя собственную кожу, заставить этот мир остановиться. Чума, бунты, знамения. У нее ничего не было. Она никого не спасала. Она просто бежала.

И тогда кто-то рассмеялся.

Долгий, громкий и полный абсолютного презрения смех — в то же время нежный и до жути звенящий — перекрыл шум битвы и крики толпы. И ее желание сбылось. Мир затих.

Рты беззвучно двигались, словно мехи, развергаясь и смыкаясь. Тела обмякли. Алая кровь заструилась по линиям на руках Кадры, когда он ударил рукоятью меча по голове бросившегося на него жреца. Смех удвоился, когда с десяток священников рухнули на колени, в ужасе царапая лица. Веренция рухнула в обморок.

Медленно, словно подчиняясь чужой, невидимой воле, она перевела взгляд на север — мимо палаток, мимо руин «Эквитас», в самое небо.

Там сияло черное солнце.

Ее губы приоткрылись, язык онемел, превратившись в густую жижу в венах. Вовсе не солнце.

Огромный черный глаз моргнул над Эдессой, и белок был полностью скрыт темнотой.

И небо смеялось.

Озарение ударило его, когда их исковерканный клубок улик и зацепок выстроился в гладкие нити паутины. Тысячи людей, видящих одни и те же видения и одну и ту же погибель. Сила, о которой он никогда прежде не слышал. Масштабная.

Кровоизлияние. Разрушение головы и мозга. Механизм действия, который, судя по всему, даже не требовал присутствия виновника. Расплывчатая.

Убийства на севере, совершенные с помощью «белого сна» — руками нераскаявшихся жертв боли, которые вдруг осознали, что способны на это. Жуки, обезумевшие настолько, что стали питаться человеческой плотью. Неземная.

И наконец, Сарай. Видящая во сне Падение, видящая его собственное прошлое, с остекленевшими даже сейчас глазами.

Здесь есть кто-то, кого быть здесь не должно, — говорил Гнев.

Кто-то.

Уголок губ Кадры приподнялся в ледяной улыбке, в то время как небо продолжало смеяться. Кассандана и Харион выкрикивали свой ужас куда-то в безразличные темные глазницы, распускающиеся над ними. Ответ был до абсурдного простым. Дураки из Эльсарского ордена в конце концов оказались правы.

В Эдессе был бог.

Впереди Сарай с пустым выражением лица смотрела на расползающуюся темноту, ее глаза затуманились. Дым вился вокруг нее, лизал ее кожу, затылок, невидимый никому, кроме него. Тонкие жгуты тыкались ей в грудь, пытаясь проникнуть внутрь. Он замер, узнав их знакомую природу: он видел точно такие же во время выпуска в Академии и в притоне «белого сна».

У голоса, который раз за разом пытался размозжить ему череп, оказывается, было имя.

Губы Сарай приоткрылись, когда она шагнула вперед. Он оказался рядом еще до того, как она успела прошептать его имя, и перехватил ее за локоть. Ее лицо исказилось, зрачки расширились почти на всю радужку.

— Я здесь. — Он стиснул ее слепо шарящие пальцы на своих руках.

Она судорожно втянула воздух. На ее шее дико пульсировала жилка.

— Нам нужно уходить… — Задыхаясь, она ударила себя в грудь, не в силах сделать новый вдох, и просто повлекла его за собой к порталу.

Мехерр завороженно смотрела на небо, в ее взгляде благоговение смешивалось с ужасом:

— Какая мощь.

Визг Веренции внезапно прорезал воздух. Он бросил взгляд через плечо и увидел, как она яростно царапает собственные глаза. Злорадная ухмылка обнажила ее рот в подобии звериного оскала, когда она качнулась вперед, занося нож над Кассанданой.

— Ты владела этим годами, — прошептала она, почти вслепую нанося удары, пока Кассандана отпрыгивала в сторону. — Позволь и мне посидеть там. — Ее челюсть отвисла в новом крике, рассудок отчаянно боролся с безумием. Он знал: она сражается со Смертью.

Черная смола сочилась из ее рта, когда она рухнула на колени, а рассудок в ее глазах сжался до крошечных точек, окончательно поглощенных чернотой.

Хрупкий контроль, который бог удерживал над Эдессой, треснул от этой картины. Люди раскалывались на куски и бежали толпами, топча всех на своем пути. Он набросил сеть из молний вокруг их группы, раздвигая ее, пока Кассандана и Харион один за другим проваливались внутрь с оцепенелыми лицами и безвольно повисшими руками.

Сарай содрогнулась:

— Мы ничего не можем поделать.

— Пока что, — мягко согласился он.

Один за другим они шагнули сквозь портал Мехерр, оставляя бренные останки «Эквитас» на растерзание наблюдающим сверху глазам. А бог все продолжал смеяться.

Одиннадцать лет назад

Одержимость Ночео девчонкой Похтан в конце концов сведет их обоих в могилу.

Дреневан мерил шагами тротуар перед пекарней, наблюдая, как Ночео перевесился через прилавок, чтобы сказать что-то четырехлетней девочке, работавшей там. Парвина заправила за ухо выбившуюся прядь волос и хихикнула. Ему не нужно было вслушиваться, чтобы понять: его брат издает тот самый идиотский звук.

На другом конце зала за ними хмуро наблюдала Далвия.

— Парвина! Ты видела муку? — раздался раздраженный женский голос, отчетливо слышный даже сквозь стекла.

Финазе Похтан, старшая сестра Парвины и злейший враг Ночео, появилась из подсобки. Уголки ее губ сурово сжались.

— Какого черта ты тут делаешь, отпрыск Клана? — выплюнула она его титул. — Кажется, я велела тебе держаться от нее подальше.

Дреневан сквозь окно заметил, как уши брата заливаются краской. Глубоко вздохнув, он рискнул войти внутрь. Вся тяжесть яростного взгляда Финазе обрушилась на него. Нельзя было не признать — этот взгляд впечатлял.

— Мой брат не желал зла юной леди, — сухо произнес он. — Если мы чем-то оскорбили…

— Вы, блять, оскорбили, — прошипела она. — Когда вы здесь, никто не заходит ничего покупать. Может, в крупных лавках где-нибудь в чреве Комиса это и в порядке вещей, но мы люди честные. Вы мажете наше имя своей грязи. Проваливайте отсюда!

— Понимаю. — Он склонил голову, обменявшись многозначительным взглядом с Ночео.

Глаза брата слегка расширились.

— Да, конечно! Пожалуйста, примите мои извинения и вот это. — Он вытащил серебряный денарий и положил его на прилавок. — За беспокойство.

Дреневан спрятал усмешку удовлетворения, когда Финазе на мгновение растерялась. Он направился к выходу, бросив вопросительный взгляд на Далвию, когда та не последовала за ними. Сестры Похтан относились к ней благосклоннее из-за ее пола, так что прогонять ее они бы не стали. Он не был против ее дружбы с ними — она прекрасно знала, чем грозит Клевсину проявление подобных вольностей. Выйдя наружу, он замер, услышав, как Ночео бросил вслед Финазе:

— Я бы никогда ее не обидел.

На сей раз оцепенение охватило уже Дреневана. Он никогда не видел столько серьезности во взгляде брата.

— Никогда, — подчеркнул Ночео, прежде чем двинуться дальше.

Ошеломленный Дреневан последовал за ним по погружающейся в сумерки улице. Вечернее небо накрывало город, когда они углублялись в центр Комиса, где их репутацией и Кланом алчно наслаждались точно так же, как и боялись их. Проститутки подмигивали им из переулков, не сводя глаз с их серо-зеленых мундиров. Карточные шулеры бросали на них предостерегающие взгляды, предпочитая держаться подальше после того, как Ночео едва не разорил игорный дом в свою первую же игру. Таков был мир, которому они принадлежали. И все же…

— Ночео, — спросил он, — ты неравнодушен к этой девчонке Похтан?

Шаги брата споткнулись.

— Ее зовут Парвина.

— Ты из-за нее в могилу сойдешь.

— Пошел к черту! — взревел Ночео и свернул в темный переулок.

Дреневан подумал, не стоило ли выразиться мягче. Он тяжело вздохнул и последовал за ним.

— У всего есть своя цена. Нет такого будущего, в котором она твоя. Опасно тешить себя иллюзиями.

— Я сказал — пошел к черту! То, что ты никому и даром не нужен, еще не значит, что у меня все так же.

Дреневан замер, гадая, почему эти слова так больно задели его. Это была правда. Они как-то обсуждали это, когда Далвия спросила, думал ли он когда-нибудь поцеловать ее, и он честно ответил, что подумывал вырвать ей язык после того, как она свалила на него одну из своих неудач, из-за чего ему снова сломали позвоночник.

Он понял, что остановился посреди переулка, когда услышал крик Ночео. На этот раз в нем звучал настоящий страх. Черт. Бросившись на звук, он замер при виде двоих мужчин, прижимавших брата к стене. Один зажимал ему рот рукой, второй шарил по карманам в поисках монет. Металл скользнул в ладонь Дреневана по наитию. Он выскочил из тени, занеся клинок, когда разряд молнии расколол воздух и прошил обоих грабителей. Те рухнули на землю с криком. Ожоги поползли по их лицам прямо в белки глаз, которые лопнули от напряжения. Некрасивая смерть, но быстрая.

Ужас тяжелым грузом опустился на плечи Дреневана. Он обернулся на источник вспышки, ожидая увидеть ярость Клевсина. Но замер.

— Кто вы такие?

— Вообще-то, этот вопрос должен задать я. — Седовласый мужчина в зеленой с золотом мантии стоял в самом конце переулка. Он с любопытством окинул взглядом их форму, пока Ночео поднимался на ноги и отряхивался. — Вы кажетесь важными птицами.

Мантия незнакомца говорила о куда более высоком статусе, не говоря уже о его силе.

— Дреневан бу Кадер, — представился он, проигнорировав тычок брата в бок. — Это мой брат. Спасибо вам, сир.

— Судя по всему, вы и сами неплохо справлялись. — Мужчина кивнул на нож в руке Дреневана. — Этому вас учил Клан, мальчик?

— Этому меня научил мир.

— И что тебе милее — твой Клан или этот мир, мальчик? — Незнакомец оценивающе прищурился.

Вздернутый подбородок, хищные черты лица. В его глазах читался опасный блеск, предупреждающий об угрозе, но дорогое убранство и усеянная рунами армилла на запястье сулили возможности. Ни один богач не сунулся бы так безрассудно в трущобы Комиса, если бы не был уверен, что ему здесь ничего не грозит.

— Мир, — вмешался Ночео хриплым голосом. — Каждый гребаный день.

Дреневан бросил на брата предостерегающий взгляд, но мужчина выглядел довольным.

— Я Тетрарх Отус. — Он протянул руку, и в его глазах вспыхнул огонек, когда они по очереди пожали ее. — Уверен, вы много слышали о Тетрархии и о том, какие мы все ужасные, но я здесь для того, чтобы всё исправить. Прямо как сделал это только что. — Он одарил их благожелательной улыбкой. — Комис — жестокий город. Мне бы не помешали здесь свои глаза и уши. Что скажете? Разумеется, за вами не заржавеет.

Разочарование накатило на него, сменившись легким удивлением от того, что в нем вообще осталось хоть капля оптимизма, способная потерпеть крах. Тетрархия была ровно такой же корыстной, как и Клан.

Рядом напряглась челюсть Ночео. Его брат шумно выдохнул, слабо усмехнулся, а затем пожал плечами:

— Если вам нужны все местные сплетни, идите к рыбакам на Хаборасе. Они за монету прыгнут так высоко, как пожелаете.

Глаза Отуса сузились:

— Вижу, я ошибся.

— Ошиблись. Спасибо, Тетрарх. — Злость окрасила бледное лицо брата румянцем, когда тот повернулся, чтобы уйти. Злость и что-то более тихое.

И в этот момент Дреневан понял, что именно это было. Потому что он, кажется, чувствовал то же самое.

Надежда.

Крошечный ее осколок все еще был им подвластен. Он ухватился за него.

— Нам не нужны твои деньги, — сообщил он Отусу. Адреналин вызвал редкую дрожь в пальцах.

— Дреневан, просто оставь его…

— Я дам тебе всю необходимую информацию. — У него не было таланта Ночео к Внушению, но он отлично знал, как заставить свой голос звучать убедительно. — Я доверяю Тетрархии куда больше, чем Клану, если мы говорим об улучшении жизни здесь. — Обычно это давалось ему с большим изяществом, но время не ждало. — Мы будем твоими глазами и ушами в течение шести месяцев, Тетрарх Отус. — Он глубоко вздохнул и поймал взгляд Ночео. Давай. — А затем ты заберешь нас с собой на юг.

Отус уставился на него, а затем усмехнулся:

— Похоже, вы сильно недооцениваете…

— Ты заберешь нас с собой, — прорычал Ночео из-за спины Дреневана. Принуждение пропитывало каждое слово. — Ты заберешь нас с собой на юг.

Взгляд Отуса потускнел.

— Через шесть месяцев, после того как мы пошпионим для тебя и выдадим все детали, какие ты пожелаешь, ты заберешь нас на юг, — выплюнул Ночео, вложив в голос всю тяжесть своей силы. — Как сыновей и наследников.

Дреневан моргнул. Наследниками им быть вовсе не обязательно.

По лицу Ночео катился пот, но он продолжал гнуть свое:

— Эти мысли — твои собственные. Ты забудешь, что мы — сыновья из Клана. Ты знаешь нас как уличных мальчишек. Ты видишь в нас величие и не можешь вынести мысли о том, что такой потенциал пропадает даром. И если Клановый лорд придет за нами, ты защитишь нас.

— Разумеется, — пробормотал Отус. — Без пяти минут Верховный Маг Аэлиус — мой старый друг. Об этом можешь не беспокоиться.

— Завтра ты встретишься с нами у доков. А теперь уходи и забудь о том, что подвергся Внушению, — задыхаясь, бросил Ночео. — Твои мысли — твои собственные.

Отус сделал несколько шагов назад и выбрел из переулка с остекленевшими глазами. Ночео рухнул на землю, тяжело задыхаясь от напряжения. Но когда он поднял голову, его глаза горели диким восторгом.

— Ты просто безумец, мать твою. — Он притянул Дреневана к себе и крепко обнял. — Не могу поверить, что ты это сделал.

— Основную работу проделал ты, — сухо заметил Дреневан. Какая-то часть его самого все еще не верила, что это сработало. — Тетрархи не так могущественны, как я думал.

— От урдов просто не ждут такого рода магии, — рассмеялся Ночео. — Клянусь Эльсаром и Наадуиром, мы будем свободны!

— Нам придется оставить Покст… Парвину, — поспешно добавил Дреневан.

Глаза Ночео потускнели, но он отмахнулся:

— Она подождет. Я скажу ей, что вернусь за ней, и попрошу потерпеть ради меня.

— Звучит опрометчиво. — Но воодушевление брата передалось и ему. Дреневан присел рядом с ним в дурно пахнущем переулке, глядя на бесчисленные созвездия, раскинувшиеся над Комисом. Скоро они узнают, как те же звезды выглядят на юге.

— Всё изменится, Дреневан. — Из уст Ночео это прозвучало как пророчество.

Дреневан поверил.

— Всё.

Плечом к плечу они улыбались в темноту.

Она проснулась с осознанием того, что снова видела чужой сон.

Наконец-то она поняла, чей именно.

За окнами дома Мехерр опустилась ночь. Это уютное жилище пряталось на самом краю Квартала Аэлиуса, на удивление близко к зернохранилищу Зерновой гильдии, с которого и начался этот месяц ужаса. Здесь, в странной тишине, подаренной снегом и уединением, можно было почти притвориться, будто ничего этого не было.

По прибытии Харион, Кассандана и Анек сбросили свои мантии, сменив их на дорожные плащи, с твердым намерением напиться до бесчувствия в ближайшей таверне. Она прилегла на один из диванов, собираясь присоединиться к ним. Похоже, я заснула первой. Под ее плечами лежал толстое одеяло, и она отлично знала, чьих это рук дело. Сейчас он стоял снаружи, глядя на сумерки — гигантские глаза в небе уже давно исчезли.

Никто не хотел об этом говорить. Теперь она наконец понимала, что именно могло заставить Кадру скрывать от нее то, что он отмечен богами. И всё остальное.

Все еще перемазанная сажей, она умылась и принялась шарить по хорошо заполненным шкафчикам Мехерр, чтобы приготовить простую овощную похлебку. Несмотря на свою нелюбовь к югу, Бриджер, судя по всему, собиралась обосноваться здесь надолго: на полках аккуратными рядами стояли разнообразные травы и специи.

Входная дверь приоткрылась. Почти бесшумные шаги Кадры пронеслись по атриуму и замерли, стоило ему заметить ее, разливающую похлебку по двум мискам.

— У меня немного утрачен навык, — призналась она. — Но Арсамея никогда не жаловалась на мою стряпню.

Его кадык дернулся, прежде чем он опустился на стул напротив. Ложка опустилась за суровую линию его губ и замерла. Его брови приподнялись.

— Понимаю почему. — Его пронзительные глаза окинули ее с мягким баловством. — Ты любишь готовить?

— Теперь больше, когда мне не обязательно это делать, — задумчиво протянула она. — Интересно, с этой работой будет так же? — Невысказанным оставался вопрос: а есть ли у нее вообще теперь работа? Существует ли в этой стране хоть какое-то правительство?

— Будет. — Его взгляд стал нежным. — И тебе все равно захочется это делать.

Жар защипал глаза. Тревога. Страх. Благодарность за то, что они здесь, вместе.

— Когда ты впервые влюбился в меня?

Его пальцы замерли на ложке. Темные глаза нашли ее взгляд. Он медленно улыбнулся:

— Хм?

— Забудь, — пробормотала она, заливаясь краской, когда его взгляд скользнул по ней, как шелк, а в глубине глаз вспыхнуло веселье, стоило ей торопливо встать в поисках загадочной третьей ложки, которая им была совершенно не нужна.

— Какая неожиданность. — Он последовал за ней, подхватил на руки и усадил на край стола, когда она попыталась ускользнуть. Он заключил ее в кольцо рук, и его улыбка стала шире. — Мой стоический Петитор, кажется, куда-то испарился.

— Она вернется, если ты снимешь меня со стола, — ворчливо бросила она, сгорая от смущения. — Я не пытаюсь лезть в душу. Тебе не обязательно…

— В тот день, когда мы укрылись под деревом во время бури, — заговорил он тем медленным, глубоким баритоном, который она так любила. — Ты посмотрела на меня снизу вверх, и я потерял голову. Я не хотел, чтобы ты меня боялась. — Юмор исчез с его сурового лица. — Я хотел защитить тебя от всего мира, и знал, что не смогу.

Ох. Жар залил ее лицо, когда она осознала, что улыбается во весь рот. Судя по всему, этот вид привел его в полный восторг.

Она подалась вперед:

— Я полюбила тебя первой. С той ночи, когда ты отвел меня освобождать долговых рабов Металлической гильдии.

— Прошло всего шесть дней. — В его голосе звучала целая буря удивления. Он нежно погладил ее щеку. — Даже после Падения, Сарай?

Она прижалась лбом к его лбу:

— Ты — всё, о чем я когда-либо мечтала.

Его резкий выдох прямо ей в губы подсказал, как сильно эти слова задели его. В следующий миг она оказалась прижата к его груди, а его губы жадно и страстно накрыли ее рот в таком глубоком поцелуе, от которого у нее внутри все превратилось в жидкое пламя.

— Давай сначала поужинаем, м? — с трудом оторвавшись от его губ, прошептала она.

Он неохотно отпустил ее. Они ели в тишине, полной взаимного понимания.

— Как думаешь, теперь люди толпой повалят к Эльсарскому ордену и к Ночео, раз уж те оказались правы?

Его зубы блеснули в редкой, по-настоящему искренне улыбке.

— Сейчас для Ордена настали худшие времена. Народ будет искать божественных решений божественной проблемы. А Инквизиторы не смогут предложить даже завалящего Призыва.

Сарай едва не поперхнулась похлебкой со смеху.

— Боги! Мне не стоит злорадствовать, но так им и надо.

— Пусть делают, что хотят, и тешатся религиозным авторитаризмом еще пару дней. Мы же выясним, кто призвал этого бога и зачем.

Его ложка звякнула о край миски.

— Ты не думаешь, что это сделала я? — тихо спросила она.

— Нет. — Он протянул руку и взял ее за ладонь с такой непривычной для него нерешительностью, а когда она ответила на жест, тяжело выдохнул.

— Сколько тебе лет? — спросила она спустя минуту. — Есть столько всего, чего я не… знаю.

Его челюсть напряглась, но ответ прозвучал мягко:

— Почти двадцать пять. — Уголок его рта приподнялся в ответ на ее удивленный взгляд. — Слишком стар? — с легкой иронией уточнил он.

— Просто странно слышать это вслух. У тебя величие Кайкахских гор, а оказывается, тебе едва перевалил четвертый десяток? В голове не укладывается.

Он ласково провел пальцем по тыльной стороне ее ладони, словно по чему-то бесконечно драгоценному, рассеянно очерчивая сплетение шрамов.

— Как вообще сражаться с богом, Кадра?

— Другим богом, — тихо и низко ответил он. Он уже всё обдумал.

Тоска обожгла горло изнутри.

— Ты так и не сказал, какой именно бог забрал тебя.

Улыбка исчезла с его лица.

— Ты действительно хочешь знать?

Она поняла, что именно он имел в виду.

— Да.

Его рука замерла на ее ладони. Вся легкость испарилась, черты лица казались высеченными из сланца. Напряжение в его плечах нарастало по мере того, как они заканчивали ужин, перекидываясь на крепкие мышцы предплечий. К тому моменту, как они добрались до спальни, которую Мехерр предложила в их распоряжение, ее вечно дрожащие пальцы затряслись от нервов еще сильнее.

Глубоко вдохнув, она повернулась к Кадре.

— Нам, наверное, стоит… — Слова застряли в горле.

Он стоял перед шкафом, сжав руки в кулаки так, что костяшки побелели от напряжения — он изо всех сил пытался взять себя в руки. Что ж, черт возьми. Так или иначе, это был час расплаты. Им никто не мешал. Адреналин, который она пыталась сдержать, наконец взял верх, превратив ее конечности в тугие пружины нерастраченного напряжения, когда он повернулся к ней.

— Я обещал дать тебе всё. — Под холодным сиянием сумерек он казался высеченным из льда и гранита. Лишь искры, шипящие в воздухе, выдавали его ускользающий контроль. — Одиннадцать лет…

— Не из чувства вины, — резко бросила она. — Мне не нужно твое покаяние в таком виде.

Тишина между ними была густой и раскаленной. В последний раз она видела его таким, когда он считал ее шпионкой, но сегодня его гнев был направлен вовнутрь.

— Как? — Слово прозвучало слишком тихо для всего того веса, что оно несло. Оно ударило холодом — медленной ледяной змейкой, скользнувшей вдоль ее тела.

— По обязанности. — Горло перехватило так, что она едва могла говорить. — Да, я хочу знать. Но когда ты расскажешь, это будет потому, что ты сам этого хочешь. А не потому, что я выбила из тебя слова прежде, чем ты был готов.

— Я причинил тебе боль. — В его глазах проступила темная тень. — И он тоже.

Горло сжалось, она еще не была готова думать об этом. — И я заставлю его заплатить. Но Ночео мне не важен. Важен ты. Кажется, я понимаю, почему ты мне не рассказывал, и именно это жжет меня изнутри, Кадра.

Это не имело бы особого значения, будь он не готов говорить о своем прошлом. Она слишком хорошо знала, каково это — хранить секрет, который трудно произнести вслух. Но дело было совсем не в том, почему он утаил это от нее.

— Мы можем поговорить о твоих причинах. — Ее сердце заныло так, будто через него пронеслись тысячи нарывных жуков, когда он остался молчалив. — Но не делись со мной своими секретами, пока не признаешь, что скрывал их, потому что считал меня недостаточно сильной для них.

— Никогда.

Пока она боролась с желанием осознать это услышанное, он щелкнул пальцами у безмолвного очага между ними, и тот вспыхнул, раскрасив его лицо мрачными полосами алого и умбры. Тепло глупо и неуместно зашевелилось в животе от знакомого зрелища, от осознания того, что она способна заставить жестокий изгиб его рта дрогнуть в улыбке. Он тоже смотрел на нее, и что-то сырое и свирепое окрашивало его жесткое лицо легким румянцем.

Она не шелохнулась, когда он сделал шаг вперед и легко, почти невесомо коснулся ладонью ее щеки. Он перехватил ее руку и прижал к своему запястью. Под ее пальцами забился пульс, посылая волны голода по венам.

— Я говорю это, потому что хочу, чтобы ты знала. — Любимый ею голос скатился до шрамированного хрипа. — У меня никогда никого не было. Моего.

Ее пульс сбился, ударив в грудину, а память услужливо подбросила те ночи, что он провел внутри нее, его хриплую похвалу, отчаянный, жадный способ, с каким он брал ее, и всего одно слово. Один оброк. Каждый раз. Твой.

Твой.

Он приподнял ее подбородок, и пальцы на щеке сжались сильнее, когда ее дыхание сорвалось.

— Я был… счастлив. — Он произнес это с удивлением человека, для которого это слово в новинку. — С той самой ночи, когда ты переступила порог башни Аоран. Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Она провела языком по пересохшим губам. Его большой палец повторил это движение.

— Почему это должно закончиться?

— Ты…

— Уйдешь? Ты уже вынес мне приговор и сам же осудил? — Она скомкала в кулаке его испачканную сажей мантию, притягивая его ближе. — По крайней мере, позволь мне выступить в свою защиту.

Его глаза блеснули:

— Ты не на скамье подсудимых.

— Значит, на ней ты? — Ноющая волна тепла разлилась по телу, просачиваясь вплоть до кончиков пальцев. Она ослабла хватку на его одежде, чтобы прижать ладонь к его груди. — И ты уже признал себя виновным? Или решил за меня, что я сделаю это?

Его тяжелый выдох выдал ее правоту: аргумент попал точно в цель. Широкие пальцы скользнули поверх ее ладони, раздвигая хватку так, чтобы они могли переплести пальцы. Каждая косточка в ее теле умоляла шагнуть ближе.

Разомкнув пальцы, она отступила назад:

— Я твоя, — прошептала она. — Дай мне знать, когда решишь в это поверить.

Сдерживая слезы, она толкнула дверь в соседнюю купальню, сорвала с себя покрытую кровью и пылью одежду и погрузилась в гранитную ванну. Она любила его. Она жаждала его. Но ей было недостаточно владеть его сердцем, если он сам сомневался в том, что завладел ее.

— Мы с Ночео не так уж сильно отличаемся.

Она замерла с влажной ладонью у лица.

— Одиннадцать лет назад поместье Клана Кадер было моим домом. — Кадра мерил шагами спальню. — Мне нравилось держаться ближе к комнатам слуги. Остальные были настроены не сближаться с ними, так что у меня было столько тишины, сколько я хотел.

— Остальные?

Взгляд Кадры ушел куда-то вдаль, словно он смотрел на самый край света.

— Мои братья и сестры. В то время Клевисин был таким же могущественным магом молний, как Верховный Маг до Аэлиуса. Но он не любил рисковать. Он предпочитал преступный мир управлению наверху. Ему нравилось создавать династию, правящую из тени. А женщин находить для него труда не составляло.

Понимание накатило волной.

— Ночео — твой сводный брат.

Он кивнул, расстегивая мантию.

— Старший из оставшихся в живых. Были и другие, старше и младше, но Клевисин был суровым наставником. Выживали не все.

Жар запекся за глазами, и она выдохнула сдавленно:

— Вы с Ночео выжили.

— Я унаследовал силу Клевисина, да с лихвой. У Ночео не было способностей к молниям, но его голос уже в детстве достигал Седьмого ранга. Чтобы противостоять Внушению, требуется немало сил. Это делало его чрезвычайно полезным для дел Клана. Сбыт наркотиков — сначала блейзлифа. Женщины для Клевисина.

Она смутно осознавала, что до красноты растирает себе кожу мочалкой.

— Ты тоже этим занимался? — прошептала она.

Его пальцы замерли на пуговицах.

— Склонность к пролитию крови и скудное раскаяние после этого делали меня лучшим кандидатом для силовой работы. — Темный взгляд, которым он одарил ее, не оставлял сомнений в том, что именно это значило.

Пытки и устранение врагов Клана. Его последний контакт с ними был одиннадцать лет назад. Ему тогда едва исполнилось тринадцать.

— Я устроил нападение на поместье одиннадцать лет назад. Далвия сообщила Клевисину о моих планах побега, и он загнал меня в угол. Я ответил. Он, поместье и всё, что в нем было, сгорели.

Она сглотнула:

— Почему ты не забрал с собой Ночео или Далвию?

— На то были причины. — Темная ярость, пробившаяся во взгляде Кадры, говорила о том, что история эта была гадкой. — Я ожидал, что он будет искать мести, но спустя одиннадцать лет потерял бдительность.

— На твоем месте любой бы потерял, — пробормотала она. — Но почему Далвия во всем этом замешана? Она совсем не выглядит кровожадной, и до сих пор вела себя так, будто ее может испугать любой сильный порыв ветра.

— Она считает, что, убив Клевисина, я лишил ее и Ночео защиты в городе хищников, — жестко ответил он.

— Но какой толк цепляться за столь мерзкую силу, которая тебе даже не принадлежит?

— Потому что с ней она чувствовала себя в безопасности.

Пока она переваривала эту простую и горькую правду, Кадра сбросил мантию, и перекат его мускулистого тела заставил ее пульс забиться в бешеном ритме. В его движениях всегда сквозила природная элегантность, ни единого лишнего жеста. Горло жгло. Он бывший аристократ. В конце концов, их прошлое не имело ничего общего.

Она поняла, что произнесла это вслух, когда его глаза метнулись к ней, а суровость пробила лед в их глубине. Он резко наклонился над умывальником, почти вслепую выполняя привычные движения, и тут она увидела это. Поняла, каково это — видеть его испуганным.

Ох.

Когда она вышла из ванны, он почти не смотрел на нее, словно готовясь к войне — об этом свидетельствовало свирепое выражение его лица. Пока он приводил себя в порядок, она завернулась в один из банных халатов из шкафа, все еще находясь в оцепенении. Она позволила собственным комплексом встать на пути к истине. Он действительно думал, что я уйду.

Его прошлое было мрачным, но едва ли темнее того, что она успела вообразить за время недолгого пребывания в Комисе, да и она давно знала, что руки Кадры обагрены кровью. И всё же это было не то, что он скрывал от нее. Было что-то еще. Что-то, из-за чего он с самого начала избегал этой темы. Она видела это по напряжению, сковавшему его мускулистую спину, когда он вышел из ванной и накинул халат. С грацией, не требующей усилий, он опустился в кресло у кровати, а темные пряди упали ему на лоб. Она гадала, как он выглядел тогда, в те годы.

— Думаю, моя юная версия нашла бы тебя весьма симпатичным в тринадцать лет, — задумчиво произнесла она.

Пальцы Кадры опустились от суровой линии губ. Он моргнул, когда она подошла к нему и опустилась на колени, прижившись щекой к бархатистой ткани у него на коленях.

Задрав голову, она грустно улыбнулась:

— Ты был едва ли ребенком, Кадра. Умным ребенком, вне всяких сомнений, но ребенком, которого заставили принимать взрослые решения.

Он тяжело выдохнул. Мозолистая ладонь легла ей на волосы, погладив их с захватывающей дух нежностью и странной окончательностью, прежде чем отпустить. Так, будто его следующие слова могли безвозвратно все изменить. Страх вплелся в ее ребра, когда его губы приоткрылись.

— Одиннадцать лет назад я создал «белый сон».

Правда.

Ее рот открылся. Закрылся. Она подняла голову, и нити, из которых состояли последние восемь месяцев, распустились, сплетаясь в совершенно иной гобелен. Его знание ингредиентов. Его странное напряжение во время рейдов по притонам «белого сна». Монеты, которые он выделял целителям, лечившим зависимость.

Дерево скрипнуло с обеих сторон от нее, когда он сжал подлокотники кресла.

— Клевисину нужен был новый товар. — Всякое выражение исчезло из его глаз. — Я высушил яд жуков в порошок и сконцентрировал его.

— Ты тоже его распространял? — Ее язык казался тяжелым, словно корабельный якорь.

Он пожал плечами с мрачной элегантностью:

— Бессмысленное различие. Стал бы, если бы побег сорвался.

— «Белый сон» спас столько же жизней, сколько и разрушил. Оружейника нельзя винить в том, как воины используют его мечи.

Это выбило из него воздух. Она заметила, как ослабла его хватка на подлокотниках.

Она положила подбородок ему на колено. Он, казалось, даже не заметил.

— Что-нибудь еще?

— Я начал убивать в девять. Клевисину нравились его игры, и я проявил к ним талант. Мало кто из моих жертв заслуживал этого.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Но ты скажешь мне, почему ты доверял мне настолько, что пытался короновать меня в Тетрархи в прошлом году, но умолчал об этом?

Его лицо было совершенно отстраненным:

— Ты бы ушла. — Он произнес это так, будто считал это единственно правильным исходом.

Сердце сжалось.

— Никогда, — ответила она на его убеждение. — Я знаю, на что люди идут ради выживания, пусть мне и посчастливилось избежать худшего. Ты бы не выбрался из того поместья, если бы тебе нравилось то, что там происходило. — Она закрыла глаза с дрожащим вздохом. — Ты сомневаешься в моем суждении?

— Нет.

— Тогда доверься мне, когда я говорю это. — Откинувшись назад на коленях, когда он потянулся к ней, она произнесла это резко, жадно и с той верой, что всегда питала к нему: — Я люблю тебя, Кадра.

Уловив ошеломленный трепет пустоты в его взгляде, она встала и наклонилась над его креслом.

— Я полюбила бы тебя и тогда, если бы знала тебя.

Порыв воздуха вырвался из его груди. Неверие. Облегчение.

Протянув руку между ними, она развязала узел на его халате, позволяя собственному соскользнуть с одного плеча.

— И я буду любить тебя, даже если ты боишься взвалить на меня свои тяготы.

Она позволила своему халату распахнуться и упасть на пол, обнажаясь перед ним. Тоска и голод зазвучали в ее крови, отражаясь в жадном румянце, охватившем его скулы. Он стал еще глубже, когда она опустилась на колени между его мускулистыми бедрами.

— А теперь назови меня своей.

Губы приоткрылись, зрачки расширились — перед ней сидел сломленный, полностью покоренный мужчина. Черные как смоль глаза ласкали ее, покрывая кожу мурашками. Она подалась на дюйм вперед, обхватив рукой тугой ствол его члена, и дыхание замерло на пике чистейшего предвкушения. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга.

— Моя. — Его голос звучал низко и отчетливо, просачиваясь в ее кровоток. Любовь и голод, вино и молнии.

Горло сжалось.

— Больше не останавливайся. — Она взяла его в рот, наслаждаясь его грудным стоном и тем, как его бедра подались навстречу, стремясь сократить расстояние. Его пальцы почти отчаянно запутались в ее волосах, притягивая всё ближе и глубже. Она вцепилась в его бедра, жадно принимая его глубже под музыку его грубых звуков наслаждения.

Он скользил внутрь и выходил обратно, бормоча хриплые слова нежности и позволяя ей ласкать его языком. Она горела от жажды, зачарованная его глазами, широким разворотом покрытой легким пушком груди и глубоким тембром его голоса. Могущественный, как божество. Она поклонялась ему у его ног, втягивая щеки и смакуя его греховную похвалу.

— Черт, моя красавица. Возьми еще немного, — приказал он, а его челюсти окаменели.

Потеряв рассудок от возбуждения, она подчинилась, пока он со стоном не отстранил ее, раздвинув ее опухшие губы большим пальцем. Обхватив ее за талию одной рукой, он рывком поднял ее с пола и усадил себе на колени. Они двигались как единое целое: ее бедра инстинктивно оседлали его, тела скользили навстречу друг другу в слепом желании. Его поцелуй заглушил ее выдох удовольствия.

Запустив руки в ее волосы, он прижался губами к ее рту; зрачки полностью затопили черное море его глаз. Обычно он брал ее жестко, зная, как сильно ей это нравится, но сегодня он был почти диким — поглаживал ее грудь, ягодицы, покачивая ее на своем члене и покрывая их тела испариной.

Ее кожа пылала от жара, когда он погрузил два пальца ей в рот, прикрыв глаза от удовольствия, когда она принялась их посасывать. Он оставил их внутри, накрывая губами ее грудь, в то время как она жадно пробовала на вкус его кожу. Голод сковал ее, просверлил саму ее суть, когда он убрал пальцы и заменил их языком. Она извивалась на нем, отвечая на его поцелуи с приоткрытым ртом, кусая его за шею, царапая зубами подбородок и сбрасывая с его плеч мантию. Его зубы стиснулись, пресс заходил волнами, когда она провела ногтями по его животу, зарываясь пальцами в волосы на груди.

Окрашенные похотью глаза скользнули по ее обнаженному телу. Она застонала, когда он вошел в нее пальцем.

— Десять адских кругов, ты вся мокрая.

Еще одно оборванное ругательство, и ее голова коснулась кровати. Его язык скользнул по ее животу, а затем раздвинул ее, чтобы проникнуть глубоко внутрь, и он прорычал одобрение, когда она вцепилась пальцами в его волосы, бесстыдно отдаваясь во власть его рта. Он прижал ее бедра к постели — ненасытный, потерявший голову. В зеркале трюмо она видела свое отражение: припухшие губы, затуманенные от наслаждения глаза, хвалящая его и отчаянно жаждущая его. И всё это время он смотрел на нее с такой любовью — этот ее грозный, страшный мужчина.

Ее пульс неистово бился в венах, жаждая продолжения. Его губы не переставали терзать ее, щетина царапала внутреннюю сторону бедер при каждом движении челюсти. Все мысли испарились, когда экстаз закипел в самом ее центре. Дрожь пронзила ноги, сходясь внизу живота, и она взмыла ввысь, выкрикивая его имя, пока он ласкал ее сквозь накатывающие волны послевкусия.

По крайней мере, до тех пор, пока он не перевернул ее на живот, притянув колени к груди и усадив лицом к себе. Минуты и оргазмы слились в единый туман, пока она не рухнула лицом в кровать, умоляя о большем. Он отстранился и поставил ее на четвереньки. Его член напрягся до предела. Сдавленно выругавшись, он яростно провел рукой по стволу, стиснув зубы.

Она встретила его взгляд через плечо. Его глаза пылали жаром плавильни.

— Отдай мне всё.

Его мышцы напряглись, задрожали. Затем остатки самообладания покинули его окончательно. Набросившись на нее с проклятием, он прижался к ее входу и вошел до самого конца, заглушая ее крик. Он нашел нежную кожу между ее шеей и плечом, зажав ее зубами и оставляя метку, пока двигался свирепо, отчаянно.

Темное, вибрирующее мычание сорвалось с его губ, когда она судорожно сжалась вокруг его плоти. Он переплел их пальцы, входя все глубже. Она запрокинула голову на его мускулистое плечо, отдаваясь этому натиску под мольбы и всхлипывания, боготворя его низкие стоны удовольствия.

— Прекрасная женщина, позволяющая брать себя так жестко. — Повернув ее лицо к себе, он жадно впился в ее губы, прикусывая нижнюю губу зубами, прижимая ее верхнюю часть тела к постели и наваливаясь всем весом. — Тебе это нравится. Черт, мне тоже.

Она не могла говорить — лишь стонала, плененная ощущениями, и потому просто выгнула спину. Он оставил еще одну метку у нее на плече, проскользнув рукой под живот и лаская ее в такт своим мощным, требовательным толчкам. Катаклизмическое заявление прав.

Она почти всхлипывала в матрас от повторяющейся полноты, от шлепков их тел друг о друга, от отчаянных похвал на ухо и от того, как он раз за разом клялся, что принадлежит ей. Его движения были порочными и голодными.

Она горела изнутри, упиваясь его резким рычанием и чувством полной одержимости в его взгляде. Он двигался в исступлении, как человек, борющийся за собственный рассудок.

— Черт, черт. Я обожаю тебя. — Наполовину признание, наполовину мольба, эти слова сорвались с губ звериным, кипящим шипением. Одурманенная любовью в его глазах, полная потеря контроля на его суровых чертах лица — это было слишком. Она выкрикнула его имя, ее тело дрожало, сжимаясь вокруг него, пока она не задохнулась от воздуха, теряя рассудок. Ее оргазм накатил огненными волнами.

Он подался вперед, обхватив ее руками и продолжая двигаться сквозь ее экстаз. Нечленораздельный поток грязи и обожания сорвался с его губ, когда он напрягся.

— ЧЕРТ, — выплюнул он. — Сарай… — Ее имя оборвалось сдавленным стоном, когда его тело задрожало позади нее, а плоть дернулась между ее ногами. Он вдавил ее в матрас несколькими глубокими, мощными толчками, изливаясь в нее до конца.

Тяжело дыша, он прижал ее к себе, пока они оба приходили в себя после бури.

— Слишком сильно? — прошептал он ей в шею.

Она довольно замычала.

— Кажется, ты меня убил, — пробормотала она и почувствовала его улыбку, коснувшуюся ее волос.

Он прижал ее к защитному теплу своей груди долгим объятием, прежде чем неохотно отстраниться, чтобы вытереть ее.

Когда он вернулся и притянул ее к себе, в его движениях сквозило затаенное изумление и такая уверенность в обладании, какой она прежде в нем не замечала. — Спасибо.

Она провела пальцем по прямой линии его носа. — Теперь ты свободен от своих тягот?

— Осталась еще одна, — серьезно ответил он.

Она приподнялась на локтях, широко раскрыв глаза, пока он рассказывал о том, что начал видеть после возвращения с того света, и о сделке, которую заключил с Гневом. Огонь потрескивал в очаге, а за окном окончательно воцарилась ночь, когда он закончил.

— И ты чувствуешь себя хорошо? — встревожилась она. — Тельмар говорил что-то о том, что получатели силы Гнева сходят с ума. После схватки у «Эквитас» ты выглядел довольно скверно.

— Никаких изменений. — Он бросил на нее забавный взгляд. — Безумие может проявиться не сразу.

Он бы не стал шутить, если бы чувствовал себя плохо. — Я всегда считала тебя одним из Отверженных, — призналась она и рассмеялась, когда он сухо приподнял бровь.

Его губы скользнули вниз по ее шее, заставляя чувствительную кожу покрыться мурашками. — Я отдал тебе всё. Остальное — лишь детали.

Она провела ладонью вдоль его позвоночника.

— Например, как твой отец раз за разом ломал тебе спину. Ее что, нарочно плохо срастили?

— Ни один ребенок из Клана не должен бояться боли. Мы изучили ее вдоль и поперек.

Какая непостижимая степень жестокости. — Как твоя спина сейчас?

— Так, будто я способен на большее. — Его взгляд выразительно прошелся по ее раскрасневшемуся телу. — Соблазнительница.

Она покраснела. — Ну, я же не могла позволить тебе и дальше верить, что я уйду!

Он очертил ее подбородок грубым пальцем, и его мелодичный голос скатился до хрипоты. — Я обожаю тебя. Сами слова бессильны. Я не мастер говорить о таком, моя Сарай. — Он прижал ее руку к своему все еще часто бьющемуся пульсу, а его суровые черты лица дрогнули и обнажились.

— Я бы так не сказала. — Она потерлась щекой о его щетину. Она считала его глубоко закрытым и, пожалуй, слишком циничным, чтобы говорить о любви, но он просто не умел этого. Он никогда не знал ее в детстве и до сих пор учился произносить это слово, не говоря уже о том, чтобы поверить, что он сам достоин любви.

— Кажется, я родился около середины зимы, — пробормотал он спустя мгновение. — Клевисин не придавал значения датам рождения. Не было ничего, что удавалось бы мне или нравилось так же сильно, как пролитие крови. Я стал Тетрархом, чтобы не допустить появления таких людей, как в Клане. Это было практическое применение моих талантов. Полномасштабная преступность меня никогда не интересовала.

Он произнес это с абсолютной отстраненностью, так, будто вина не играла никакой роли в его решении — и это тот самый человек, который едва не покончил с собой из-за мысли, что оставил ее в ночь Падения. Сколько всего ты похоронил в себе, даже не осознавая этого?

— Кажется, я видела фрагменты твоей жизни. — Она моргнула, когда он ничуть не удивился. — Ты знал?

Он улыбнулся. — Я догадывался.

— Это из-за бога, нависшего над всей страной, верно? — Она вздохнула. — Как те северяне, что убивают с помощью «белого сна», и мое собственное желание перерезать всем горло у «Эквитас» чуть ранее. Кто бы это ни был, доброжелательным его не назовешь.

— Хм. — Он коснулся губами ее челюсти.

Ей нравилось видеть его таким расслабленным, когда вся угроза растворилась, а загорелая кожа подсвечивалась отблесками огня. Хищник на отдыхе.

— Я с ужасом думаю о том, чтобы покидать эту комнату. — И о переворотах, богах и людях, использующих свои голоса во зло.

Кадра провел костяшками пальцев по ее горлу.

— Земля может пасть, но я подниму тебя выше. Ни Разрушение, ни Смерть не предъявят на тебя прав, пока я держу тебя. Даже если после смерти я стану самым дотошным из Отверженных, ты все равно останешься моей. — Сила пульсировала от него волнами. — Ты понимаешь?

Очарованная, она кивнула.

— Будешь продолжать смотреть на меня так — и я возьму тебя снова, — пробормотал он.

— Правда? — с надеждой переспросила она.

— Тетрарх живет ради служения. — Он перевернул ее на себя, и в его глазах блеснул опасный огонек. Его жестко очерченная улыбка стала напряженной. — Богам нравятся их игры. Нам придется сыграть в них, если мы хотим узнать личность этого существа.

Ее пелена умиротворения рассыпалась прахом. — Поклянись мне, что ты не станешь делать ничего безрассудного. Того, что Ночео жаждет твоей смерти, и без того достаточно, чтобы еще и дразнить бога.

— Не стану. — Он успокаивающе провел рукой по покрывшейся мурашками коже. — Ночео тоже меня не убьет. Мы слишком равны по силам, да и моя смерть покажется ему невыносимо скучной.

Слава Эльсару за странные проявления жестокости. Она опустила голову ему на грудь. — Как нам строить планы против существа, которое может услышать каждое наше слово?

При всей нежности в его взгляде голос прозвучал решительно и мрачно:

— Мы подождем, пока они оступятся.

Ночь в Месяц Дыхания опускалась на город быстро.

Со стороны «Эквитас» горизонт заволокло дымом — здание суда продолжало догорать в агонии.

У входа в дом Мехерр собралась на удивление мрачная компания. В пропитанный грязью воздух врезался бодрящий запах раздавленной сосновой хвои, пока Мехерр пересказывала новости, которые ей удалось собрать в Эдессе.

Судя по всему, Ночео не потребовалось много времени, чтобы освоиться на вершине страны.

Он притащил каждого жреца и стража, до которого смог дотянуться с помощью взятки или Внушения, приказав им караулить башни Кассанданы и Кадры. Почти целый день он также потратил на то, чтобы силой прорваться в башню Аоран, хотя против мощных защитных чар Катона это почти не помогло.

Кадра поймал себя на мысли: что же такого в его родном доме, раз он вызывает у людей столь безумную преданность?

— Эдесса еще устроит ему веселую жизнь, certo, но как нам бороться с богом? Мы даже не знаем, который из них явился! — наконец прошептала Кассандана. — Шесть с половиной тысяч погибших, и девять тысяч обезумевших. Может, нам просто сдаться? Ночео — это одно, но всё это далеко, бесконечно далеко за пределами наших возможностей. Мы же… — Она неопределенно взмахнула рукой, подбирая слова, которые никак не шли на ум.

Обессиленный Харион оплакивал собственное существование, отчаянно пытаясь сообразить, в какую именно из Темных Обителей его теперь утащат после смерти.

Анек выглядела мрачной и решительной.

— Мы будем искать информацию. У богов есть свои слабости. Мы не беззащитны. Ты, — рявкнула она на скулящего Хариона, — мы идем в Зал Архивов.

— А я снова отправлюсь к зернохранилищу. — Сарай скрестила руки на груди. Они решили придерживаться этого плана еще прошлой ночью. — Там была наша первая бойня. Возможно, это место сможет нам что-то подсказать.

— Кадра? — Кассандана бросила на него взгляд.

— Я улажу кое-какие мелкие дела и присоединюсь к ней.

Брови Кассанданы сошлись на переносице:

— Теоретически, кто-нибудь из нас сам мог бы провести Призыв и попросить помощи у кого-то из Эльсар.

Кадра уже думал об этом. Призыв налагал на бога определенные обязательства. У него были силы вызвать сущность и потребовать помощи. Это истощало, но положило бы конец главной битве здесь. Судя по тому, как сузились глаза Кассанданы, она надеялась, что именно так он и поступит.

— Призывы — это опасно, — тихо вмешалась Мехерр. — Знаю, южане популяризировали их во времена правления твоего бывшего Верховного Тетрарха, но у них есть опасные подводные камни, которые могут привлечь совсем не то внимание, какое нужно.

Сарай поморщилась:

— Ночео говорил то же самое. Что-то о том, как сквозь трещины может просочиться что угодно.

Брови Кассанданы взлетели на лоб.

— Ладно. Никаких Призывов.

Они разошлись у развилки главной дороги, направляясь каждый к своей цели. Поймав на себе прощальную улыбку Сарай, Кадра бережно сохранил ее в памяти, растворяясь в тени. Обступившие горную дорогу сосны тяжело вздыхали вместе с ним, укрывая от пронизывающего снега. Ветер сплетал хвойную свежесть и пряность в безвредные вихри. Сегодня ночью на улице не было ни души. Подобная тьма — лучшее приглашение на охоту. Добыча становится смелее, когда ничего не видит, ошибочно принимая собственный адреналин за силу.

Отчаянные люди всегда казались Кадре жутко забавными.

Старый туннель, ведающий путь из города прямиком к башне Сидран, все еще работал исправно. Он вынырнул из потайного люка в кладовой башни Сидран как раз под раскатистый, полный ярости рев Ночео, доносившийся где-то в миле отсюда — тот безуспешно пытался заставить Катона снять собственные чары и впустить его в башню Аоран. Занимательный метод ведения дел.

Его брат не был дураком, но внезапное появление бога, похоже, выбило его из колеи, превратив педантичного стратега в отчаявшегося глупца. Кадра бесшумно зашагал по направлению к башне Аоран, держась в стороне от вымощенной булыжником дороги и наблюдая краем глаза, как разъяренный брат удаляется после очередной порции безуспешных криков.

Добравшись до ворот, Кадра заметил стоявшего на посту охранника Ночео, чья спина была обращена к нему. Одним резким движением Кадра рывком оттащил мужчину назад и зажал ему рот ладонью прежде, чем тот успел взвизгнуть. Яростные проклятия, зазвучавшие в его ладонь, ясно доказывали: этот парень не находился под воздействием Внушения. Значит, просто куплен. Не великая потеря.

Кадра вытащил из ножен кинжал мужчины и вонзил ему в горло. Лезвие вошло легко и плавно — отличный, ухоженный клинок. Вытянув его обратно, он дождался, пока затихнут предсмертные хрипы, и столкнул тело на дорожку.

Мгновение спустя послышались шаги, приближающиеся к воротам. Они распахнулись.

— Не рекомендую тебе отсюда уходить, Катон.

— Почему нет — боги…

Настенный факел рассек тьму и тут же потух, когда Катон в испуге отшатнулся от трупа. Вытирая вспотевший лоб, он посмотрел на вошедшего в башню Аоран Кадру:

— Это кто?

— Судя по всему, твой тюремщик.

Катон кивнул. Опущенные уголки губ, подернутые дымкой глаза. Печаль.

— Я много о чем слышал.

Ага. Этот разговор назревал очень давно.

— Прости, что мне потребовалось столько времени, чтобы сказать это, — сурово произнес Кадра.

— Что тебя останавливало?

Кадра прислонился плечом к внешней стене башни, скрестив ноги в щиколотках.

— Я размышлял об этом вплоть до Падения. После него ничто уже не имело значения.

— Я могу выслушать это сейчас?

Вполне справедливое ожидание.

Яростные крики за воротами башни Аоран красноречиво свидетельствовали о том, что Ночео обнаружил тело охранника. Под защитой чар Катона Кадра рассказал человеку, который был ближе всех к роли отца, о том, кем он был раньше и как попал в жизнь Отуса.

К концу рассказа по изборожденному морщинами лицу Катона скользнули холод и скорбь.

— Отус никогда не мог толком объяснить, почему взял тебя с собой. Что ты сказал ему, когда Ночео не появился?

— Что он погиб, пока собирал нужную Отусу информацию.

Катон поморщился.

— Ты сыграл на чувстве вины.

— Да.

Пожилой мужчина грустно посмотрел на него.

— Но лучше не стало, Дреневан.

— Хм.

Отусу не потребовалось много времени, чтобы понять, какого рода монстр достался ему в наследство. Его попытки вытравить из него зло не увенчались успехом. Побои и публичное презрение просто не действовали на Кадру, повидавшего вещи куда хуже.

Катон задул факел на стене и тяжело вздохнул:

— Из одного дома, полного насилия, в другой. Отус был неправ. Прости, Дреневан. Я недостаточно старался, чтобы остановить его.

— Это ничто по сравнению с Кланом, — рассудил Кадра.

У него были свои сожаления, но в конце концов именно последствия привели его сюда.

— Я не держу зла. Не думай об этом.

Катон откашлялся и на пару тихих секунд сжал плечо Кадры. Плечом к плечу они наблюдали, как Ночео возвращается, снова испускает вопли и увозит тело.

— Пока что не покидай башню, — бросил напоследок Кадра.

— Не буду. — Старик улыбнулся. — Спасибо, что пришел, сынок.

Кадра замер на мгновение, кивнул и ушел с той же тенью улыбки на лице.

На пути обратно к башне Сидран луны казались тонкими серпами — верный признак приближения безлунной ночи. В такие ночи, когда оба светила исчезали, на небосводе оставались лишь звезды. Орден проповедовал, что это дурное предзнаменование. Кадра гадал, правы ли они.

Он замедлил шаг, когда в поле зрения попали две знакомые фигуры.

Ночео и Далвия увлеченно о чем-то спорили, совершенно не замечая его присутствия. Кадра бесшумно нырнул в полосу деревьев в десятке шагов от них. Его сапоги мягко ступали по пушистому снегу, заглушая шаги, пока он преследовал их.

— Ты жаждал власти. — Голос Ночео звучал низко и напряженно, светлые глаза в упор смотрели на Далвию.

Она выдержала его взгляд на мгновение, а затем отвела глаза:

— Чтобы изменить всё. А не сеять бессмысленную смерть.

— Одно идет рука об руку. Только не говори мне, что после всего, что мы сделали, ты решила дать задний ход, — с насмешкой бросил он.

— Я пытаюсь не быть лицемеркой.

— Тут уж без вариантов.

Горло Далвии дернулось, прежде чем она улыбнулась. Что-то болезненно сжалось в груди Кадры от этого выражения лица. Сарай смотрела на него точно так же всего вчера. Затуманенные глаза, сведенные судорогой брови и приподнятые уголки губ. Боль, смирение. Внезапно у него возник непреодолимый порыв вернуться к своему Петитору и извиняться перед ней еще сотню раз.

— Ты отступаешь от того, что мы планировали для Сарай, — наконец прошептала она. — Разве ты не собирался настроить ее против него? Зачем ты пытал ее в тот день в Комисе?

Кровь в жилах Кадры мгновенно превратилась из ледяной крошки в кипящую плазму молнии, а разум уже выстраивал план кровавой мести.

— Если не помогает разум, значит, в ход пойдет страх, — процедил сквозь зубы Ночео.

— Ты… — Далвия глубоко вздохнула. — Ты будто увлечен ею.

Ночео холодно окинул ее взглядом. — Ревнуешь?

На лице снова появилось то самое смиренное выражение. — Когда-то я, возможно, и ревновала бы.

Внезапно расширившиеся глаза брата были для Кадры единственным признаком того, что Ночео выбили из колеи.

Ночео плотнее запахнул плащ и зашагал быстрее прежнего. — Ты клялась подчиняться мне. Вот и делай это. Я не просил тебя высказывать свои мысли о стратегии.

Далвия замедлила шаг, глядя в небо. Ночео потребовалось пройти несколько ярдов, прежде чем он понял, что она не следует за ним по пяткам. Он обернулся к ней, с досадой взъерошив волосы обеими руками.

Он шумно и тяжело выдохнул: — Я не хотел сказать, что не благодарен тебе за помощь. — Слова словно выдирали из него тупым клинком. — Твоя формула дала мне больше силы, чем я мог себе представить. Три месяца исследований и перемещений туда-сюда каждую ночь через Бридж. Ничего этого не было бы без тебя.

Глаза Кадры сузились на звуке почти беззвучного смешка Далвии.

— Иногда я жалею, что все это вообще было. — Ее шепот повис в воздухе — слишком тихий для ушей Ночео, но вполне доступный для слуха Кадры. Он нахмурился, глядя ей вслед.

Смог бы я спасти ее от этого?

Сарай наверняка сказала бы ему, что тогда ему было всего тринадцать, что он дал Далвии выбор, и что она сама решила предать его Клевисину. Все так. Но этот вопрос продолжал сверлить мозг, пока он возвращался в город, используя белые когти, дарованные Гневом, чтобы видеть в темноте туннелей, а затем пробирался через лабиринт переулков, знакомых ему до боли — ведь в них он столько раз кромсал людей.

Дары бога были до опасного полезными. Теперь ему стало понятно, почему смертные сходили от них с ума.

— Довольно раздражательно, когда тебе постоянно швыряют это в лицо, — раздался холодный голос прямо рядом с ним. Рядом материализовался Гнев в черных одеждах, с длинными волосами, собранными в узел на макушке. — Добрый вечер, Тетрарх.

— Я не просил о помощи, — напомнил ему Кадра.

— Ты ее и не получаешь. Я стараюсь не спорить с коллегами. — Бог погладил себя по подбородку. — Мне обязательно нужен повод, чтобы навестить своего послушника?

— Желательно.

В одеждах божества бушевали пустоты и звезды. Кадре стало слегка дурно от созерцания того, как солнца сталкиваются друг с другом и умирают.

Переулок, в котором они стояли, внезапно вздулся. Длинные царапины распороли стены. Из них потянулись руки из иссеченных мышц — умоляющие о милосердии или готовые вынести приговор, он не мог сказать наверняка. Кровь сочилась из невидимых ран, собираясь лужами у его ног и омывая его сапоги. Любое действие оставляло след в этом мире. Прошлого не исправить.

— Жизнь и смерть, кровь и время. — Гнев изучил трещины в камне. — Эхо того, что ты сделал, того, что мог бы сделать, и событий давних лет, которые могут повториться. Ты видел эти самые варианты будущего в «Эквитас», не так ли? Смерть или забвение.

— Ты ждешь благодарности за то, что предоставил мне третий выбор? — Кадра последовал за медленным скольжением бога по его импровизированной «клетке». — И за этот коготь?

— Милая деталь, не правда ли? Мне показалось, что клык здесь не совсем к месту. — Гнев тронул одну из рук, тянувшихся из трещины в стене, и обратил ее в пепел. — Но всё закончилось бы куда хуже, если бы ты не выбрал мою силу. Что ты сделал лишь потому, что твоя женщина пострадала в Комисе. Чего, в свою очередь, не произошло бы, если бы твой брат не жаждал мести за события одиннадцатилетней давности. Такова природа бога. Причинно-следственная связь.

Ты увидишь это очень скоро, — говорил Гнев при их последней встрече. Теперь он всё понял.

— Процесс все равно должен предусматривать больше мер предохранения, раз уж я участвую в этой гонке, — сухо заметил Кадра.

Клыки Гнева блеснули в тусклом свете камеры. — Ты забавляешь меня, Тетрарх. И ты понимаешь последствия лучше большинства. Так что, когда ты будешь копаться в прошлом и гадать, что именно мог бы изменить, спроси себя: чем бы ты пожертвовал в настоящем? У всего есть своя цена. Даже у сожаления.

У всего есть своя цена. Когда-то он уже предупреждал об этом Ночео, указывая на то, во что может обойтись его одержимость Парвиной Похтан. В итоге это стоило им обоим слишком дорого.

Огненные глаза Гнева со знанием дела сузились. — Оставайся в живых, послушник. Вопреки мнению масс, я не люблю терять тех, кого отмечаю. — В следующее мгновение бог растворился в воздухе, а кирпичная кладка переулка за его спиной сплелась в немыслимый, уродливый узел.

Постичь богов, подумал Кадра, было той еще головной болью.

Но теперь ему казалось, что он наконец начинает их понимать.

Сарай смотрела в небо, погруженная в мысли, пока они ехали к зернохранилищу Гильдии Зерновиков.

Поскольку Мехерр никогда прежде здесь не бывала, ей удалось открыть Бридж лишь до поста стражи Аэлиуса, где они оспорили две лошади и помчались вперед быстрее ветра. Она вглядывалась в знакомые деревянные ворота, вырастающие на горизонте. Ради всех богов, зачем какому-то божеству понадобилось так истязать их город?

— Ты какая-то тихая. — Мехерр подтолкнула своего скакуна, чтобы поравняться с ней.

— Я заблудилась, — призналась Сарай. — Хотелось бы мне обладать большей силой, чтобы остановить Ночео и этого бога. Но меня едва ли воспринимают всерьез люди, что уж говорить о высших силах.

Мехерр бросила на нее взгляд, к которому Сарай совершенно не привыкла. Добрый, но в то же время говорящий о том, что умом она сейчас явно не блещет.

— Ночео и Орден пришли за тобой, — медленно произнесла та. — Они могли бы просто проигнорировать тебя, когда ты сама вызвалась быть мишенью, но вместо этого они приволокли тебя прямо на Слушание. — Мехерр широко развела руками, столкнувшись с недоумевающим пожиманием плеч Сарай. — Ты правда этого не видишь? Они пытались лишить тебя социального капитала исключительно потому, что он у тебя был. Никогда не задумывалась, что ты слишком сильно концентрируешься на тех немногих, кто тебя недолюбливает, и совсем не замечаешь толпу, которой на все это наплевать?

Сарай чуть не выронила поводья.

Мехерр многозначительно приподняла брови. — Вот почему Ночео то и дело предлагает тебе власть — чтобы воспользоваться твоим именем рядом со своим. Вчерашнее шоу вызвало у людей скорее страх, чем уважение. Твоя поддержка перевесила бы чашу весов в его пользу.

Что-то застряло на задворках сознания Сарай. Она уже открыла рот, чтобы ответить, как Мехерр продолжила:

— Свобода без власти — это проклятие для таких людей, как мы. — Она окинула взглядом усыпанные мокрым снегом фермерские домики по обе стороны дороги. С кровельных свесов свисали и капали сосульки. — Я видела, что ты тоже поняла это в Комисе после того удара.

— Таких, как мы?

— Людей, которые хотят исправить этот мир, — уточнила Мехерр. — Тебе не все равно. Опасное качество для женщины, обладающей властью. Ты ведь совсем загнала себя в Эдессе.

Сарай нахмурилась.

— Мехерр, откуда ты столько знаешь про…

— Нужно ли тебе, чтобы я что-то выяснила у Кассанданы? Она единственная из нас бродит в каком-то тумане, не зная, за что схватиться, так что я решила помочь ей, оставив тебя здесь.

Сарай потеряла нить рассуждений. — Пожалуй, стоит также проверить Зал Архивов? Анек там сейчас барахтается в одиночку вместе с Харионом.

Мехерр фыркнула.

— В голове пусто, а обижается так, будто гений.

Сарай всмотрелась в опущенные уголки ее губ, в печать усталости на лице.

— Спасибо тебе. Правда. Ты ведь наверняка представляла себе столицу иначе — не как сборище уставших Тетрархов, Петитору и пары сотен стражников, пытающихся удержать трещащую по швам страну.

— Не совсем так. Но тебе не о чем беспокоиться. — Улыбка Мехерр была улыбкой женщины, слишком многому научившейся на компромиссах и теперь не берущей пленных. — Я лишь хочу довести это дело до конца.

Сарай уловила звон правды в этих словах, как раз когда они подъехали к воротам зернохранилища и попрощались с Мехерр.

Вокруг завывал ледяной ветер, невидимыми клинками пробиваясь через биррус прямо до кожи, пока она обходила зернохранилище по периметру. Сапоги глубоко увязали в свежих сугробах, проваливаясь по щиколотку, а мысли снова вернулись к загадке Далвии.

Насколько знал Кадра, Далвия была единственным ребенком в семье, и после смерти родителей ей пришлось уповать лишь на милость Клана Кадра. Но как ни старалась Сарай, она никак не могла взять в толк, почему эта женщина не бросила Ночео, если ей так претило то, что он творит.

Ее нога ступила в чей-то след. Легкий холодок предупреждения пробежал по спине, когда она заметила в снегу вторую тропинку. Черт. Кто еще здесь?

Затаив дыхание, она начала медленно отступать назад, ставя ноги точно в собственные следы, пока не вернулась к месту, через которое вошла. Обернувшись, она замерла: прямо перед ней стоял Ночео.

Заложив руки за спину, он смотрел на нее с не меньшим шоком, а затем оглядел ее покрытую шрамами кожу с высокомерием человека, свято уверенного, что его суждение критически важно для существования большинства.

— С тобой вполне можно перепутать пустыню Ксароманд. Растрескавшаяся земля.

Всего пара слов — и он растоптал ее достоинство. Ничтожество. Она стиснула зубы от этого воспоминания.

— Собрался принимать очередную порцию стимуляторов и сражаться с богом?

Ночео нахмурился:

— Где Дреневан?

— Не здесь. — Вдруг она от всего сердца воспылала благодарностью за то, что Кадра первым делом заглянул в башню Аоран. — А где Далвия?

— Кто знает? Все еще расстроена своим поражением?

Сарай следила за ним так, словно перед ней стоял чернополосый медведь. Ее дыхание клубилось паром на морозе.

— Не знаю, с чего ты взял, будто приносишь хоть какую-то пользу, но с твоим появлением ничего не изменится. С Тетрархией, при всей ее порочности, хотя бы есть надежда.

— Надежда. Иллюзия. — Ночео пнул ком снега. — Ты слишком мало видела, чтобы знать разницу.

Усталый смех вырвался из ее груди, отравленный горечью, которая улеглась далеко не сразу.

— Я видела достаточно. Достаточно, чтобы отличить иллюзию власти от надежды на нее. — Она демонстративно окинула взглядом его дрожащую руку. — Действие лекарств проходит?

Он проигнорировал ее укол:

— Югу нужен был урок после всего того, что пришлось пережить Северу.

— Прошу, ты просто хотел утереть нос Кадре. — Копия башни Аоран, присвоение себе статуса Кадры. Все это с самого начала было лишь местью. — Любой, кому была бы не плевать на эту страну, удерживал бы каждый обломок «Эквитас», пока люди спасались бегством. На что способен твой голос, кроме как заставлять других делать то, на что сам ты не способен?

Он замер.

— Дело не в том, что ты не хотел войны. — Она наблюдала, как бледность на его лице становится все болезненнее, давая волю своему языку. — Ты просто не можешь ее контролировать. Вот почему ты испарился сразу после того, как вызвал удар молнии по «Эквитас». С какой стати мне связывать свою судьбу с человеком, который не может защитить себя даже от одиночного разряда, не приказав кому-то прикрыть его—

Он ударил ее — достаточно сильно, чтобы ее голова откинулась в сторону.

Бело-горячая вспышка боли прожгла череп. Затаив дыхание, она безмолвно коснулась окровавленных губ, выдыхая сквозь звон в ушах. Когда она повернулась, чтобы встретить его взгляд, он выглядел бледнее некуда.

Пусть он и пустил ей кровь, но моральный удар остался за ней.

Какое-то мгновение он смотрел на свои руки, словно все еще пытался осознать, что поднял на нее руку.

— Его жизнь должна была стать моей, — прошептал он. — Я забираю ее обратно. Ты единственная, кто цепляется за этого монстра.

Яростное отрицание готово было сорваться с ее губ, но он высмеял его еще до того, как она успела произнести хоть слово.

— Разве он не выделил тебя среди остальных? — Этот неземной голос обвился вокруг нее, точно тиски. — Разве он не заставил тебя почувствовать, будто твоя душа обнажена и он знает тебя насквозь? Разве он не хвалил тебя как непревзойденную, не отдавал тебе то, что клялся больше никому не давать? И после этого ты почувствовала, что тебя тянет к нему, вопреки всему тому злу, что ты в нем видела, пока здравый смысл не испарился полностью, оставив лишь отчаянное желание угодить? — прошипел он с горькой яростью.

— Не по тем причинам, о которых ты думаешь!

— Неужели? Будучи детьми, мы с Дреневаном получили приказ заманивать людей на работу в Клан. — Он уставился на ворота зернохранилища, где слабый лунный свет заливал его утонченные черты лица. — Нашими жертвами были такие же дети, хотя разница в интеллекте была настолько огромной, что это было даже нечестно. Мы подбивали их пойти на наш склад по производству блейзлифа ради денег, а затем запирали вместе с остальными рабочими. Когда их семьи приходили с плачем и мольбами, Клевисин принуждал их всех к рабству. У нас была процветающая рабочая сила. Но как мы заставляли детей дубить свою кожу до состояния кожи выдры, пока они обрабатывали и сушили блейзлиф? — Он повернулся к ней. — Все те же трюки. Замани их. Заставь их почувствовать себя увиденными. Пообещай им, что только ты и никто другой можешь помочь им с их бедами. Докажи это в мелочах, а когда они плотно сядут на крючок — подсекай. Ни у кого не было иммунитета против Дреневана. Ни у тебя. Ни у Тетрарха Отуса.

Она поморщилась от этого воспоминания, глядя на пот, выступивший на ладонях Ночео, и на бледный, почти болезненный восковой блеск его кожи.

— Возможны оба варианта одновременно. Лишить Отуса свободы воли было неправильно, но ты был в отчаянии, и тебе не к кому было обратиться. — Ее сердце билось в ритме смеси жалости и гнева. — Ты ведешь себя так, будто твои мотивы рациональны, а мотивы Кадры были злыми, но погибло столько людей. Из-за простой зависти.

Ночео опустил руку.

— Ему досталось всё, в то время как я застрял в Комисе ни с чем, горбатился изо всех сил, всегда боял… — Он оборвал себя на полуслове, махнув головой и издав нервный смешок.

Боялся?

— Ты сошел с ума, раз рассчитываешь, будто я поверю, что Кадра бессердечно бросил тебя. На этом человеке висит больше вины, чем воды в реке Чаборас!

— Ты едва его знаешь. Он ушел одиннадцать лет назад, даже не оглянувшись, — прорычал он.

— Боги, в десяти кругах ада нет ни единого шанса, что это правда, но построить собственную жизнь было твоей собственной задачей! — с недоверием воскликнула она. С Далвий всё было понятно, но эта серебристоглазая змея могла бы вить гнездо хоть в пустыне Ксароманд, если бы захотела.

— Ты ничего не видишь. — Ночео ожег палец и прижал его к рунам Внушения на своей армилле. Сила вырвалась наружу, и жгучее давление магии стало осязаемым весом, навалившимся на них. Его кожа стала еще бледнее. — Я мог бы заставить тебя присоединиться ко мне в любой момент. Но всё должно быть по-настоящему. Ты должна увидеть это так же, как и я, иначе злодеем в этой истории окажутся я.

Она была в дюйме от того, чтобы отвесить ему пощечину.

— Всё, что я вижу, — это жалкий кусок бывшей знати, который одиннадцать лет сопли жевал из-за того, что его жизнь была адом, хотя тебе жилось проще, чем мне когда-либо.

— Ты действительно в это веришь? — Его серебристые глаза сверкнули, и в их глубине блеснуло что-то безумное. — Тогда смотри! — Он схватил ее за запястья, безжалостно скручивая руки, когда она попыталась вырваться. — Скажи мне, что я не страдал. — Он стер немного крови с ее разбитой губы на ее армиллу и прижал её к руне «Зондирования». — Посмотрим, как долго простоит твоя высокая башня.

Он прижал ее пальцы к своей голове. Мир растворился в привычном водовороте.

Она открыла глаза в просторной, прекрасно организованной библиотеке, все еще чувствуя мертвую хватку его пальцев на своих руках. У нее не было никаких шансов выбраться из его головы, пока он сам не отпустит ее.

Громко выругавшись, она оглядела библиотеку. За месяцы работы она уже усвоила, что именно библиотеки чаще всего становились структурой бессознательного, которую люди выбирали для хранения своих воспоминаний. Бесконечные дубовые полки, расставленные по алфавиту и темам, уходили далеко вперед. Ночео прожил насыщенную жизнь. Внимательно изучая корешки книг, она направилась к ряду полок с темами на букву «Б» — «Белый сон».

Она открыла первый том.

Окружающий мир переродился, превратившись в тесную, но хорошо обставленную спальню. В этом воспоминании она находилась со стороны, точно так же, как и в случае с фермером. Кем бы ни был этот бог, он явно чудовищным образом влиял на сферы бессознательного, вплоть до искажения ее способностей.

Большая кровать из строгой красной дороги, безупречная во всем, кроме вырезанного на одной из стоек волка, занимала большую часть пространства. Сероватый дневной свет струился сквозь зарешеченные окна, раскидывая лучи по письменному столу из черного дерева, умывальнику и гардеробу, забитому серебряными мантиями, которые вполне подошли бы подростку. В камине весело потрескивал огонь. Несмотря на мрачноватый дизайн помещения и строгий фасон мебели, все здесь было высочайшего качества. На нескольких предметах красовались геометрические узоры, столь вездесущие во времена монархии.

Улыбка тронула ее губы при виде подростка, сгорбившегося над ступкой пестиком. Он как следует растирал в порошок характерные желтые мешочки с ядом жуков-нарывников. Множество пузырьков и порошков усыпали весь его стол. Позади Кадры Ночео развалился на кровати, делая пометки в свитке и небрежно проливая чернила на простыни Кадры. Сцена выглядела до боли уютно.

— Это не сработает, — настаивал Ночео, пока Кадра продолжал толочь жуков, добавляя в ступку небольшое количество листьев.

— Хм, — было единственным ответом Кадры. Как и его сводный брат, он еще не до конца сформировался, но резкий нос и суровый рот, которые со временем только огрубеют, придавали ему в этом юном возрасте вид очень серьезного ястреба.

Его пальцы соскользнули с пестика. Тот со звоном упал на пол. Он окинул его озадаченным взглядом, а затем перевел глаза на тлеющую сигарету из блейзлифа, которую оставил на тарелке неподалеку. Ее челюсть отпала, когда он сделал несколько глубоких затяжек, выдувая кольцо дыма в потолок. Значит, до алкоголя был блейзлиф.

Ночео свесился с края кровати и поднял пестик. — Переборщил?

— Чуть-чуть, — признал Кадра.

Его сводный брат осторожно понюхал пестик. — Что за наркотик, раз ты долбишь его столько времени? Галлюциноген?

— Обезболивающее. — Кадра затянулся блейзлифом. — Думал, это поможет со спиной, но пока оно недостаточно сильное.

Она замерла. Вот почему ты его создал? Он испытывал постоянную боль.

— Значит, ты пытаешься его сконцентрировать? — Ночео свесил ноги с кровати и заглянул Кадре через плечо. — На это уйдут часы.

Напряженные линии вокруг рта Кадры говорили о том, что он и сам все понимает, но ему глубоко плевать. Сарай наблюдала за ним с нарастающим пониманием. Она всегда думала, что он пьет, чтобы заглушить груз содеянного, но алкоголь был нужен ему, чтобы притупить не только разум, но и тело. Вспомнив, как часто он тянулся к бокалу после их близости, она мысленно пообещала отлупить его при первой же возможности. Его позвоночник, должно быть, причинял ему адские муки.

— Никогда не пойму заскоков Отца насчет наркотиков, — пробормотал Ночео. — Какая польза от империи в тени? Мне нужно оружие получше, Дреневан. Что-то такое, что поставит весь мир на колени.

— Твой голос и так с этим справляется.

— Но это же до чертиков ограниченно! — Ночео откинулся назад на кровать. Его челюсти сжались. — Я едва могу справиться с толпой, да и то после одной-единственной команды выдыхаюсь напрочь. Не все же мы умеем плести молнии. — Он протянул руки перед собой и растопырил пальцы. — Хотел бы я тоже быть магом двенадцатого уровня. Парвине бы это понравилось. Я мог бы бросить слово в толпу и смотреть, как она пляшет под мою дудку.

Кадра моргнул. — Только не бросай их в меня, — с удивительной серьезностью произнес он, прежде чем снова приняться за работу в ступке.

Сарай уловила вспышку обиды в глазах Ночео. Неужели он решил, будто Кадра смотрит на него свысока?

— Я бы сделал весь этот мир своим. — Он нахмурился. — Может, тогда Клевисин наконец останется доволен. Меня тошнит от того, что мне вечно ломают ноги.

Трещина скорби пролегла через ее грудь, когда все кусочки пазла встали на свои места.

Сломанные ноги у одного сына. Сломанная спина у другого. Кадра оставил свой позвоночник страдать в качестве искупления за содеянное, потому что боль была единственным языком, который он знал. Агония Ночео, напротив, толкнула его в объятия мании величия. Как же горько осознавать, что он вырос лишь для того, чтобы подвергнуть других тому же аду, в котором жил сам. Видеть его молодым, раненым и испуганным было все равно что смотреть в зеркало. Неужели удивительно, что он видел меня насквозь?

— Ты развяжешь войну, — заметил Кадра.

— Жизнь — это и есть война. — Ночео приподнялся на локте. — Взять хотя бы тебя. Ты ведь для этого и создан. Ты пропадешь без ножа в руке. Тебе никогда не стать нормальным.

Боль разлилась за ее глазами, когда Кадра задумчиво и серьезно принял эти слова. — Верно, — тихо ответил он без тени эмоций в голосе.

Верно. Трещина в ее груди стала еще шире. Тигель, сформировавший его, выжег слишком много человечности. Клевисин выварил его в крови и насилии, пока он не приручил их обоих, найдя утешение в их простоте и привычности.

Мир, в котором жил Кадра, был миром перманентной войны. Он принадлежал к тем редким людям, которые видели линии фронта еще до того, как начинались первые столкновения. Именно это делало его столь блестящим политиком — игры в превосходство, усвоенные в юности, легко перекочевали на политическую арену. Она всегда гадала, какие черты в нем были врожденными, а какие стали побочным продуктом пережитого ужаса. Было настоящим чудом, что он вообще сохранил хоть какое-то подобие чести, сменив один полный насилия дом с Клевисином на другой — с Отусом.

Неудивительно, что он столько всего скрывал. Как вообще можно объяснить кому-то такое детство?

Воспоминание сменилось: Кадра застал Клевисина, избивающего ноги Ночео раскаленной кочергой. Ночео бросил на Кадру такой заброшенный, полный отчаяния взгляд, что у Сарай перехватило дыхание.

Резкий толчок ее собственного тела вне чужих воспоминаний подсказал, что он убрал ее руки со своей головы. Мир вернулся вспышками света и звука.

— Ну? — Его голос звучал приглушенно. — Мне, значит, легко жилось?

Ее губы приоткрылись в беззвучном выдохе, прежде чем она нашла нужные слова. — Прости. Нет.

Каждая мышца на его бледном лице застыла. Он отпустил ее руки. — Так ты присоединишься ко мне?

Тогда она посмотрела на него по-настоящему. Впервые по-настоящему вгляделась в его слишком бледные черты и следы, которые ее холодные руки оставили на его коже. — Та булочница, о которой ты заботился… Как умерла Парвина Похтан?

Глаза Ночео потемнели. — Она тебя не касается.

Напротив, она присутствует в каждом твоем воспоминании. — Ты был к ней привязан. Если ты хочешь, чтобы я поняла тебя, тогда…

— Я никогда не просил меня понимать, Призывательница Смерти.

— Зачем тогда ты показал мне свой разум? — тихо спросила она.

Его лицо побелело до синевы. Последовавшее за этим молчание легло между ними острой бритвой. Сжав челюсти, он резко втянул воздух, когда прямо перед зернохранилищем воздух раскололся от разрыва портала. Из него появилась Далвия и вздрогнула, заметив Сарай.

Ночео напустил на лицо восхитительно пустую маску и шагнул вперед. — Тебе не стоило бродить здесь в одиночку, Призывательница Смерти.

— Разве? — Из ночной тьмы за ее спиной шагнул Кадра.

Сейчас будет весело.

В сыром холоде Эдессы молнии призывались куда проще: густая влажность, поднимавшаяся с нижнего этажа зернохранилища, отлично подходила для накопления заряда. Энергия змеиным узором заискрилась вокруг Ночео. Он не показывал ни малейших признаков боли — оба они были слишком хорошо с ней знакомы.

— Давай на этот раз обойдемся без театральщины. — Кадра окинул взглядом лицо Сарай, аккуратно стирая кровь с ее разбитых губ, а затем уставился на брата с убийственной улыбкой.

В глазах Ночео плескалось прохладное веселье. — Как пожелаешь. Ты…

Кадра щелкнул пальцем. Клетка из молний мгновенно сузилась, безжалостно оплетая его брата раскаленными кольцами. Ночео закричал, когда электрические щупальца зазмеились по его торсу. Когда-то давно он делал всё возможное, чтобы защитить брата от подобной участи в руках Клевисина. И вот к чему всё привело. Далвия замерла, словно загнанный зверь, тяжело и часто дыша.

— Ты правда думал, что ты мне ровня? — непринужденно поинтересовался Кадра. — Тебе потребовались заложники, чтобы сохранить хотя бы видимость равенства на «Эквитас».

— Вечно ты красуешься! — Ярость и страх волнами исходили от Ночео, а его голос захлебывался от мощи. — Прекрати это! Немедленно!

Мир вокруг Кадры исказился: приказ сдавил его голову тисками куда сильнее, чем во время схватки у «Эквитас». Кровельные сосуды лопнули за глазами, заливая зрение багровой пеленой. Проклятье.

— Ты оттолкнул нас всех, — хрипел Ночео, а кожа на его шее слезала от ожогов, пока он ковылял в сторону Далвии. — А теперь строишь из себя мученика.

Неужели именно так ты решил запомнить ту ночь? Одиннадцать лет и несколько месяцев отделяли их от прошлого. Огромная пропасть разверзлась в его груди тогда, когда он прокладывал путь вниз с гор, а вечнозеленые ели молчаливо бодрствовали в ночи, становясь свидетелями конца единственной дружбы, известной ему с самого детства.

— Я ничего не отталкивал, — процедил он, удивляясь хрипоте в собственном голосе. — Неужели ты так легко всё забыл?

Горький оскал Ночео сменился легким недоумением. Словно он шагнул в один из тех миров, что мерещились Кадре на периферии зрения, и теперь не мог разобрать в них ни единого знака. Болезненный румянец залил его щеки. — Но ты… — он пошатнулся.

Мелькнуло движение. Далвия встала перед братом живым щитом, поддерживая его оседающее тело. — Не надо, — тихо сказала она. — Пожалуйста, просто отпусти его. Ты же знаешь не хуже меня, что на кону стоит куда более серьезная угроза.

Кадра задумчиво посмотрел на нее, обменявшись смиренным взглядом с Сарай. — Твой выбор принадлежит только тебе. Но я спрошу еще раз: ты хочешь уйти?

Мука и что-то еще более древнее, застарелое и болезненное застыли в ее глазах. Слишком громко для нерешительности, но слишком приглушенно для осознанного выбора. Крик, который так и не нашел выхода наружу. — Отпусти нас.

Горькая штука — сентиментальность. Он кивнул. Воздух тут же раскололся. Внутрь вихрем ворвался снег, оседая на его волосах. Он успел заметить очертания особняка по ту сторону портала, где Ночео, вне всяких сомнений, займется своими ранами. Далвия закинула руку на плечо внезапно онемевшего мужчины, увлекая его за собой, но остановилась, когда он отстранился от нее и побрел дальше сам. Она замерла у самого края портала — темный силуэт, окутанный вихрями снега, с опущенными вдоль тела руками. Комис, его суровые горы и свирепые морозы не могли причинить ей вреда. Она рассыпалась на кусочки по воле ветра и уже никогда не сможет собраться обратно. Прошлое и этот особняк держали ее в клетке, а за пределами этих прутьев она уже ни во что не верила.

Он выждал у портала еще мгновение. Последний вопрос — потому что Гнев все-таки был прав, и прошлое по рукам и ногам сковывало его цепями. Он так никогда и не узнает, сколько всего из этого можно было исправить.

Она пошла дальше. Портал закрылся за ней.

Он вернулся в зернохранилище вместе с Сарай. Бесполезно говорить о погибели тем, кто сам ищет ее. Его женщина, его люди — все они ждали.

Свою гибель он им предотвратить позволит.

Несмотря на усталость и душевную боль, все мысли о Ночео испарились из ее головы, едва она снова переступила порог склада, разделившись с Кадрой у той же развилки, что и во время их первого сюда набега — больше месяца назад, посреди глухой ночи.

Жрецы Эльсара утверждали, что существуют места, оскверненные смертью. Земли, дома, леса и ручьи, некогда чистые, но навеки измененные жестокостью совершенных в них деяний. Смерть забирает всех, кто приходит к ней, но некоторые не спешат уходить. Они сидят, гниют и требуют до тех пор, пока место их гибели не обретает пугающую, новую жизнь; через нее они живут, и живут, и пожирают всё, что пересекает их путь.

Возможно, это случилось и здесь. Странная летаргия охватила ее, когда она шагала по складу. Ее ноги сами знали дорогу, словно она ходила здесь тысячу раз с той самой ночи. Настенные факелы вспыхивали по мере ее приближения. Она даже не задавалась вопросом, откуда берется свет.

Налево, еще один поворот — и коридор, где она обнаружила мертвецов, предстал перед ней пустым, безупречно чистым, если не считать редких капель крови на стене.

Закрыв глаза, она погрузилась в воспоминания. Когда она вынырнула из них, перед ней предстала лужа крови, затекшая за выложенную плиткой ступень, пересекающую коридор. Странно. Зачем нужна ступень посреди ровного, казалось бы, коридора? Тогда она была слишком поглощена мертвецами и разрубленной пополам женщиной из Гильдии, чтобы придавать этому значение. Теперь же она перешагнула через нее и опустилась на колени.

Около семи дюймов в высоту и практически неразличимая без омывающей ее крови. Мера предосторожности? Или что-то, что должно было заставить любого, кто вошел в эту часть зернохранилища, споткнуться, выронить то, что они несли? Ловушка, препятствие, метка. Каким бы ни было назначение ступени, ее присутствие указывало лишь на одно. На секрет.

Она постучала по плитке, надавливая на нее то так, то эдак, прежде чем оставить попытки и зашагать дальше по коридору. Мертвецы лежали здесь рядами, застыв в бегстве.

В ужасе.

В мысленном взоре она вновь увидела их разинутые рты и выпученные, плачущие кровью глаза.

— Словно они умерли от страха, — прошептала она вслух, и что-то тихонько захихикало на задворках ее сознания. Смех? Ее дрожащие пальцы затрепетали еще быстрее.

Они бежали по этому коридору. Она проследила путь до самого конца, где он упирался в ничем не примечательный тупик. Четыре выложенные плиткой ступеньки вели наверх, в подсобное помещение, доверху заваленное мешками с различными злаками. Она уставилась на них. Этого не может быть. Помещение было слишком маленьким, чтобы вместить всех тех членов гильдии, а это значило…

Потайная комната. И раз ее здесь не было, и она не являлась ответвлением коридора, оставался лишь один вариант… внизу. Она осмотрела те четыре ступеньки, ведущие в комнату, опускаясь на колени, чтобы получше рассмотреть плитку. Ручка на самой нижней ступени выдала секрет. Она дернула за нее — и все четыре ступени подались вверх, открывая проход в полу. Замазанная кровью лестница уходила в самую глубь зернохранилища, а кромка каждой ступени была измазана, словно зубы зазубренного клинка. Внизу, в самом низу, она различила руку, тянувшуюся за помощью, которой так никто и не пришел.

Она уставилась на этот разинутый зев. Вот это и было подлинным местом преступления.

— И они это заслужили, — прозвучал в ее голове голос с легким оттенком смеха. — Вы все этого заслуживаете.

Сарай замерла, с ужасом осознавая, что жадно и судорожно хватает ртом воздух. Когда ее дыхание стало таким тяжелым?

Что-то заскрипело в недрах лестницы. Она вгляделась в темноту проема и замерла, когда рука внизу шевельнулась. Она царапнула по полу на дюйм вперед, потом еще на один. Из-под лестницы показалась свалявшаяся в ком голова. Половина головы, а затем и вся целиком. Ее дыхание участилось. Стало хриплым. Шея медленно, плавно выгнулась вверх, и мертвец уставился на нее — наполовину сгнившей головой. Нос и зубы скалились в улыбке. Ужас превратил ее в дрожащий инструмент, сдавив горло тисками.

Чья-то рука заслонила ей глаза, другая рывком дернула ее наверх — когда это она успела спуститься до середины лестницы? — и вытащила обратно в коридор. Запах цитрусовых ударил в нос, и она тяжело осела. Кадра.

Он прижал ее спиной к своей груди.

— Дыши, — прошептал он ей на ухо. — Вот так, Сарай. Выпусти это. Я держу тебя. — Он заставил ее сделать еще несколько судорожных вдохов, прежде чем убрать руку с ее глаз. — Здесь никого нет, кроме нас. Помни об этом, когда заглядываешь вниз.

Сердце подскочило к самому горлу, и она осмелилась моргнуть. Зрение прояснилось, и перед ней снова предстала лишь окровавленная лестница. На самом дне ничего не было.

— Я видела… — Она отступила назад, внезапно прочувствовав холод до самых костей. — Этот бог начинает меня по-настоящему раздражать.

Уняв дрожь в коленках, она решительно шагнула вниз, прежде чем успела передумать. Пульс стучал в висках на каждом шагу.

Смерть уже давно пришла сюда и покинула это место. Миазмы гниения тяжелым, зловонным грузом висели в воздухе. Искра с пальцев свободной руки Кадры зажгла настенные факелы. Сарай вздрогнула.

Небольшое озеро запекшейся крови покрывало каменный пол, затекая в трещины между диванами, одинокими мешками с «белым сном» и ящиками ибеза.

— Это никакой не подвал, — прошептала она.

— Притон ибеза. — Кадра с легким любопытством вытащил амфору из открытого ящика. — И когда только Гильдия Зерновиков находила на это время?

Ур Динье запретил эту опасную, мощную смесь фруктов, специй и пшеницы много лет назад из-за ее почти галлюциногенного эффекта. Похоже, Гильдия тайком занималась ее распространением. И употреблением.

Мертвецы застыли прямо на диванах, с разбитыми бутылками у ног и ртами, распахнутыми в тех же криках, которые их земляки издавали на пути в загробный мир. Гниль сочилась из их разлагающихся тел, капая черными каплями на пол. Сарай усилием воли подавила рвущийся наружу озноб.

— Всё началось здесь. — Пронзительный взгляд Кадры без всякого интереса скользнул по трупам.

Страх длинными пальцами провел по затылку. — Они пили ящик за ящиком. Некоторые втирали «белый сон». А потом у кого-то начался брей. Сначала они списывали всё на обычное опьянение.

— Пока их не охватил страх.

— А потом они бросились бежать — словно решили, что породившее безумие передается по воздуху.

— В их глазах так оно и было. Чем больше их товарищей поддавалось этому, тем сильнее они верили, что это какая-то болезнь или отравленное питье. — Кадра направился к мертвецу в углу комнаты, разглядывая валявшуюся рядом бутылку ибеза.

— Но это совсем не похоже на то, что случилось у «Эквитаса». — Сарай скрежетала сапогами по толстому слою запекшейся крови. — Все те обезумевшие люди не пили ни ибез, ни «белый сон».

— Хм. — Он прислонился к ящику, изучая открывшуюся картину. Неуловимое движение промелькнуло в линии его плеч.

Она проследила за его цепким взглядом до тела, застывшего наполовину в кресле. — Что ты видишь?

— Пожирание. — Его лицо помрачнело. — Этому богу нравится бойня.

Любители ибеза, потребители «белого сна», зеваки на том рынке, толпа у «Эквитаса» — что было общего между всеми этими людьми, раз бог решил забрать именно их?

К тому моменту, как они вернулись в дом Мехерр, она была вымотана до предела. Всего один взгляд на напряженную челюсть Кадры подсказал ей, что на ногах его держит лишь чистая жажда крови.

Она набрала ванну и с неожиданным удивлением подумала о том, насколько местная плитка похожа на ту, что была в Зале Реликвий Клана Кадра. Когда-то она ползала по ней, признавая собственную ничтожность. Она заново собирала себя по кусочкам среди обломков, потому что у нее просто не было выбора. Но найденные обломки не слишком-то подходили друг к другу: у них не хватало углов и было слишком много зубов. Впрочем, она все равно вбила их обратно.

— Сарай?

Она осознала, что уже несколько минут стоит в дверях ванной комнаты, тупо уставившись на плитку.

— Ох. — Она отступила назад. Металлическая ручка показалась ледяной на ощупь против ее влажной кожи. — Прошло столько… — Нет. Она собиралась сказать совсем другое. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их придержать: — Он заставил меня сказать, что я ничтожна.

Пауза. Она услышала шаги Кадры за спиной. Он развернул ее к себе лицом. Холод и ярость бушевали в его глазах.

— Как, — ровно спросил он, — ты хочешь, чтобы он умер?

— В том-то и дело, — прошептала она. — Я не хочу. Даже после того, как этот ублюдок заставил меня… — она оборвала себя, не решаясь признаться, что ползала перед ним.

Кадра прижал ее к груди, обнимая так крепко, словно она была неприступной крепостью. — Я видел сильных мужчин, которые впадали в кататонию уже через час после того, что он с тобой сотворил. Этот стыд тебе не принадлежит. — Подхватив ее на руки, он перешагнул порог ванной и аккуратно опустил в каменную купель Мехерр. Черные глаза не отпускали ее взгляд. — Я горжусь тобой.

Когда ее пальцы потянулись к пуговицам туники, он перехватил ее руки своими. — Позволь мне позаботиться о тебе, хорошо?

Она позволила ему бережно раздеть ее и опуститься вместе с ней в теплую воду. Взяв с ботика губку, он мягко провел ею по ее коже. Сарай подалась навстречу его прикосновению, впитывая тепло человека, который пытался собрать ее заново. А кто-нибудь делал то же самое для него самого?

Он вытер ее полотенцем и закутал в халат.

Глядя в эти черные глаза, которые наводили ужас на большинство людей, она разглядела того тихого подростка, которым он когда-то был — сильного и смиренного, опасного и одинокого.

— Спасибо, что выбрала меня.

Его сердце было бесценным даром, особенно после всего, что она узнала о его прошлом.

— Ты ведь тоже выбрал меня.

Он поднялся из ванны, великолепно обнаженный, взял ее лицо в ладони и поцеловал. Она приоткрыла губы и прижалась к нему в порыве нежности, засыпая его щеки и челюсть новыми поцелуями и наслаждаясь тем, как по-львиному он ласкается в ответ.

Легко подняв ее на руки, он уложил ее на кровать и лег рядом. Она прижалась к нему всем телом, желая большего, но помня о его усталости после битвы с Ночео. Несколько лопнувших сосудов все еще окрашивали его глаза в красный цвет. Морщины на его лбу залегли глубже, и она видела, как он снова и снова прокручивает в голове прошлое, отчаянно пытаясь найти ту поворотную точку, где всё можно было бы изменить.

— Это не твоя вина.

Она проследила пальцем за капелькой воды, зигзагом катившейся по его волосатой груди.

— Ты слишком привык манипулировать этим миром, Кадра, но некоторые вещи просто вне твоего контроля.

— Хм.

Шлепнув его, она оседлала его бедра.

— Не. Твоя. Вина, — повторила она.

Его взгляд смягчился.

— Я постараюсь в это поверить, — сухо произнес он, запуская руку в ее мокрые волосы. — И тебе следует сделать то же самое.

Она вздохнула.

— Но Ночeo был прав насчет меня. Я действительно жажду власти.

— Ты жаждешь безопасности.

Сильные пальцы помассировали ей голову. Она растаяла на его груди.

— Ночео видит лишь средства, но не цель.

Она замерла, пораженная этой простой истиной. Внезапно мир показался ей бесконечно более обнадеживающим. Приподнявшись на локтях, она прижалась кончиками пальцев к его напряженным вискам, разглаживая то, что могла.

— Сегодняшний день стал смертельным ударом по эго Ночео. Зализывание ран займет у него уйму времени.

В его глазах вспыхнула жажда крови.

— Завтра мы прочешем больницы Эдессы в поисках ответов.

Она кивнула, запуская руку в его волосы. Он подался навстречу ладони, совсем как ласковый северный волк.

— Стоит ли мне называть тебя Дреневаном? — поинтересовалась она.

кривая ухмылка тронула его губы.

— Ночео рассказал тебе, что значит имя Кадра, да? Называй меня как душе угодно.

Она приподнялась на локте.

— Мой Тетрарх, — попыталась она. — Нет, это все используют. Мой любимый? Дорогой?

Она замолчала, заметив, что он не поддерживает шутку. Его глаза стали самыми редкими, самыми мягкими из черных, лучась полнейшим удовлетворением. В этот момент до нее дошло: для него это была не просто пикировка, а нечто, в чем он нуждался целую вечность.

Наклонившись, она коснулась своим носом его носа.

— Пожалуй, я испробую их все.

Его член напрягся у ее ног.

— Пожалуй, тебе стоит.

Она проиграла битву с собственным желанием.

Его взгляд сузился, когда она скользнула вниз по его телу.

— Ты же понимаешь, что завтра будешь вся в синяках и боли.

— Что ж, я уверена, что Верховный Маг сможет меня исцелить.

Хищный блеск зажегся в его глазах.

— Я сделаю для тебя кое-что получше.

Она отдалась ему, отбросив все страхи и заботы на несколько часов, пока он погружался в нее и вел их обоих к абсолютном блаженству.

Но когда она заснула, ей снова снились буря и кровь. И каждый раз, когда она падала с башни Сидран, глаза бога находили ее.

Наверху Силун и Праэфа скрылись за облаком. Сарай повторяла каждый шаг Кадры, сливаясь с тенями, пока они бесшумно — без коней, как повелось последние две ночи — скользнули от улицы к улице. Они уже обошли почти все больницы в его Куртаре, натыкаясь лишь на пустые кафельные коридоры, палаты с тюфяками и крики. Пытаясь вычислить личность бога, пока разъяренная толпа отвлекала Ночео.

Кто призвал столь свирепого божества? И зачем?

Она прищурилась, глядя на небольшую больницу на краю его квартала, где они договорились встретиться с Кассанданой и остальными. У незапертых главных дверей слабо потрескивал затухающий жаровенный уголь. Закатав рукав и проверив, активен ли бешаз на ее армилле, она последовала за Кадрой через дорогу. Снег скрыл их приближение, мягко прогибаясь под сапогами. Одинокая сова окликнула ночное небо.

Двери больницы бесшумно распахнулись под рукой Кадры, впустив порыв ветра, который окончательно задул жаровню. Воздух наполнился дымом и пеплом. Он шагнул в кафельный атриум. Вокруг кипела тишина, прерываемая лишь скрипом закрывающейся двери. Лунный свет пробился сквозь занавески, расчерчивая пятнами ступени парных лестниц, ведущих к палатам пациентов.

Кадра двигался с ленивой грацией, широкие плечи расслаблены, а в глазах горел огончок в предвкушении того, что ждало их в темноте. Они уже добрались до лестничной площадки, когда из мрака на них бросилась тень.

Трое мужчин. Сдержав порыв вздрогнуть, она перехватила запястье одного из них, прежде чем тот успел приблизиться к Кадре, закрыла глаза и полоснула. Сухожилия хрустнули под кожей. Нож выпал из внезапно онемевших пальцев.

— Какого хрена? — прорычал он, в то время как из горла его спутника вырвался жуткий хрип. Меч Кадры прошел сквозь живот нападавшего, оставив за собой багровый след. Воспользовавшись секундной растерянностью врага, она вцепилась ему в горло, пережимая кровоток в обеих сонных артериях. Он рухнул с удушливым стоном. Глухой стук за спиной подсказал, что третий мужчина тоже нашел свой конец.

— Охотники за головами. — Кадра указал на бронзовые значки на телах. — Ночео.

— Кто-нибудь еще? — Она вгляделась в темный коридор впереди.

— Нет.

Тупая истома накатила на нее, пока он вытирал меч и убирал его в ножны. Простирающийся впереди кафельный пол казался всё шире. Чем дольше она вглядывалась, тем сильнее что-то сдвигалось у нее в груди, приказывая идти вперед — туда, где во тьме ее ждали ответы.

Подойди ближе, и ты все увидишь.

Она уже сделала шаг вперед, как справа раздался хриплый вздох. Вздрогнув, она уставилась на охотника, которого только что повергла. Его лицо исказилось в тусклом свете, капли пот выступили на висках.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет. Их так много. Убирайтесь! — Он рывком сел, срываясь на крик. — Все эти глаза! ПРЕКРАТИТЕ!

Похолодев от ужаса, она отпрянула назад под его вопли.

Холодное любопытство вспыхнуло в глазах Кадры, и что-то неземное заставило их светиться изнутри.

— Его окутывает дым.

Ее сердце застучало так громко, что в ушах зазвенела кровь.

— Точно так же, как меня, когда над «Эквитасом» появился тот глаз?

Он поднял голову. — Точно так же, как сейчас, Сарай.

Осознание ударило с силой молнии. От этого открытия у нее чуть не подкосились колени.

Мрачно улыбнувшись, Кадра произнес:

— Ты тоже это видишь.

Пересохшим ртом она сглотнула.

— Ибез, «белый сон», катастрофа… единственное, что их объединяет, — это бессознательное состояние. Как только кто-то впадает в кому…

— На него нападает это безумие, — пронзительный взгляд Кадры проигнорировал тела у его ног, устремившись в темноту впереди, куда-то далеко за ее пределы. — Похоже, я убиваю их слишком быстро, — задумчиво произнес он. — Калечить, пожалуй, будет куда полезнее.

Она бросила на него укоризненный взгляд. Оставив бредящего мужчину наедине с его муками, они прошли по коридору в просторную палату, где содержались больные. Первым до них донесся крик. Привязанные к койкам, они орали хриплыми голосами, а их зрачки от ужаса сузились до точек.

Сарай подумала, не видит ли Далвия нечто подобное в Комисе, в институте Ам Семни. Правда, ее пациенты находились в ясном уме и у них оставалась хоть какая-то надежда — до тех пор, пока жуков-нарывников удастся извлечь из тел, пока те не прогрызли себе путь слишком глубоко к жизненно важным органам. Но смотреть на людей, испытывающих боль, никогда не было легко.

— Какого чёрта здесь, мать вашу, валяются тела? — с лестничной площадки раздался злой рык Хариона.

Сарай вздохнула.

— Он ужасен ровно настолько, чтобы я радовалась его присутствию на нашей стороне. Но шума от него…

В коридоре послышались шаги, и вошла Кассандана, ее губы сложились в тонкую линию.

— Твой брат, судя по всему, через три дня собирается объявить о роспуске Тетрархии.

Ошеломленная, Сарай пошатнулась и оперлась о стол. Он действительно на это решился.

Она повернулась к Кадре и заметила на его лице легкое, забавное выражение.

— Скоро он об этом пожалеет.

Анек свистнула; позади нее появились Мехерр и Харион.

— И то верно. В Академии говорят, что никто понятия не имеет, что с ним делать, раз уж он совершенно бесполезен во время бури.

Харион фыркнул.

— Люди не станут терпеть бесполезного лидера.

Мехерр бросила на него многозначительный взгляд.

— Очень смешно, — саркастично отозвался Харион. — Но всё это чертовски пагубно сказывается на доходах каждого. Гильдии прекрасно ведут дела, а вот твой полоумный братец — нет. Если уж мне суждено кому-то целовать пятки, то пусть это будут сильные ноги.

Брови Анек взлетели вверх одновременно с бровями всех остальных присутствующих.

— Оставь этот фетиш себе. Почему бы нам не заняться его Бриджером? Клановой леди Далвией. Она шарахается от собственной тени.

Глаза Кассанданы сузились.

— Меня воротит от таких женщин. Она Бриджер и Высший Иллюзионист. Она запросто могла раствориться в толпе, изменить лицо и обрести свободу. Но вместо этого она разыгрывает дрожащую жертву при узурпаторе Ночео.

Сарай вспомнила, как мужчины в Куртаре Аэлиуса отзывались о Далвии, и слова Кадры о том, что она привязана к Ночео.

— Некоторые клетки устроены сложнее, чем кажется. К тому же она сделала много полезного в институте Ам Семни.

Мехерр выглядела слегка удивленной.

— Разумеется, у нее есть свои недостатки, — медленно произнесла Бриджер. — Но свобода, пожалуй, кажется ей невыносимой в стране, которая вечно воюет сама с собой. Возможно, она просто хотела получить власть, чтобы перекроить этот мир так, чтобы каждый обрел истинную свободу.

Кассандана опустилась на стул для посетителей и налила себе стакан воды.

— Это не оправдывает ее соучастия.

— У каждого в этой комнате руки по локоть в крови. — Мехерр пожала плечами. — Обладать властью — значит утратить моральное превосходство. Всегда найдется кто-то, кто заявит, что ты мог распорядиться ею лучше.

Морщины на лбу Кадры залегли еще глубже.

— Северяне были бы правы, утверждая это.

Сарай крепче сжала его руку, почувствовав нотку вины в этих словах. Он рассеянно поцеловал ее костяшки пальцев, заставив Анек разинуть рот от удивления и случайно наступить на ногу Кассандане из-за этого нехарактерного проявления нежности.

После серии приглушенных проклятий Кассандана принялась массировать ушибленную ногу.

— И всё же, ради богов, нельзя сказать, что мы не пытались обуздать произвол Гильдий. Мы…

Мимолетное чувство дежавю пронзило Сарай, словно она нащупала осколок чего-то величественного и цельного, но ускользающего. Она вцепилась в эту мысль, вгляделась в пустоту — и замерла, когда смысл наконец сложился воедино.

— Кажется, я поняла! — перебила она опешившую Кассандану. — Сила. Мораль. Произвол.

— Мы что, стихи сочиняем? — пробормотал Харион.

— Здесь всё-таки есть система! Если взглянуть на это с севера на юг, от Саль-Флумена до Эдессы, то… — Она выразительно широко раскрыла глаза. Анек выглядела озадаченной.

Широкая улыбка разорвала суровую линию губ Кадры, и в его глазах вспыхнуло то же мрачное прозрение. — Отличная работа.

Сияя от гордости, Сарай принялась быстро излагать их открытие: бессознательное состояние было обязательным условием для заражения безумием.

— Так что, я думаю…

— Дай угадаю. Неважно, как именно они теряют сознание, но стоит им вырубиться — и они сходят с ума. — Харион нахмурился. — Этот бог что, ненавидит наркотики?

— Нет. — Кадра сделал довольный вдох. — Он ненавидит людей.

Все головы повернулись в его сторону. Кассандана, сделавшая глоток воды, поперхнулась.

— Что?

Анек моргнула. — Никогда бы не подумала, что у меня появится что-то общее с нашим мучителем.

Мехерр задумчиво уставилась на Кадру.

— С чего ты это взял?

— Убийства, связанные с «белым сном», крутились вокруг жестокого обращения. — Кадра прислонился сапогом к стене, растворяясь в тени. — Эпидемия жуков-нарывников была призывом к южанам вести себя по отношению к северянам по совести.

— А первыми жертвами безумия стали члены влиятельной Гильдии, содержавшие тайный притон ибеза, — подхватила Сарай. — Готова держать пари, что если мы расследуем дела остальных обезумевших, то найдем у них немало грязных делишек. Этот бог просто ненавидит вполне конкретный сорт ублюдков.

Анек скрестила руки на груди. — У бога развито чувство справедливости?

— И механизм бессознательного с галлюцинациями. Что может пойти не так? — кислым тоном пробормотал Харион.

— Хватит ли этого, чтобы сузить круг поисков? — поинтересовалась Мехерр.

Хищный блеск в черных глазах Кадры ясно дал понять: он считает, что этого более чем достаточно. Переполненная восторгом, Сарай лишь на секунду бросила взгляд в темный конец коридора, пока остальные оживленно обсуждали, как загнуть бога в бараний рог. Темный вихрь словно потянулся из пола, удлиняя соседнюю тень. Сжав руку Кадры, она отмахнулась от него и позволила тьме бурлить за своей спиной.

Вскоре чей-то голос прошептал в ее голове: Скоро.

«Почему эльсар возвышают некоторых людей до божественного статуса? Жрецы и скептики выдвинули сотни теорий относительно цели существования Наадуир. Многие адепты Эльсарского Ордена почитают лишь великий пантеон, считая Святых и Отверженных не более чем национальными героями, получившими религиозный статус. В этом есть доля правды, certo. Но остается фактом и то, что боги создали малый пантеон Наадуир, и у них должна была быть на то причина. Было ли это призвано показать человечеству награду за послушание? Или даже богам, во всем их могуществе, требуется помощь в управлении нашими слабостями?

Последняя теория подкрепляется еще и тем, что жизнь на службе у одного из эльсар может привести к возведению в ранг Наадуир. С другой стороны, служение Наадуир в лучшем случае приведет лишь к обитанию в владениях этого малого бога после смерти. Лучший вариант, следовательно, — поклоняться преимущественно эльсар, как это делают клирики, но оставлять место в своих сердцах и на алтарях для малых богов. Кто знает? Говорят, у некоторых Наадуир даже есть возлюбленные. Если нельзя стать малым богом, жениться на нем — вполне себе вариант!»

— выдержка из трактата «Так вы хотите стать одним из Наадуир», автор неизвестен

В Кодексах насчитывалось восемьдесят три рукописи, составлявшие канон, который, по утверждению Эльсарского Ордена, был словом самих эльсар. Этому миру конец, если им придется перечитать их все.

Прячась в углу Архива эльсарских текстов Зала Архивов, Сарай перевернула очередную страницу. Глаза заплыли от чтения бесконечных описаний битв между Гневом и Разрушением. Помимо шести Высших Эльсар (или семи, если считать Гнева) и трех двусмысленных эльсар, существовали десятки Наадуир, способных вызывать видения и обладавших острым чувством справедливости. Святые и Отверженные таких сфер, как тление, песня, буквальная темнота, охота, договоры, знание и даже сама предполагаемая Наадуир снов — Фарагате.

Часы тянулись к вечеру, пока они пытались сузить круг поисков, а Сарай украдкой улыбалась, наблюдая, как Анек бесстыдно флиртует с Мехеррр.

— Значит, ты можешь переносить порталом людей только туда, где уже побывала? — Анек оперлась подбородком о руку.

Взгляд Мехерр встретился с их взглядом, прежде чем на ее губах появилась легкая улыбка. — Я представляю это место в голове. Затем воображаю звуки, запахи, гравий под ногами. Словно я оставляю частичку себя в каждом месте, куда прихожу, а потом притягиваю себя обратно, когда открываю там портал.

— Увлекательно.

Ухмыльнувшись, Сарай перевернула страницу, как вдруг Харион тяжело вздохнул.

— Если Призыватель просит божество проклять человека или место, единственный способ покончить с этим — убить Призывателя и избавить бога от обязательства выполнить проклятие, — зачитал он вслух из тома и швырнул книгу в сторону, выглядя при этом так, будто его сейчас стошнит. — Мы все умрем.

Мехерр окинула его слабым раздраженным взглядом. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты слишком громкий?

Рядом с ней Анек издала влюбленный сиплый звук.

Он нахмурился. — Есть еще и тот факт, что чем сильнее бог затягивает удавку на смертном мире, тем проще ему этот мир поглотить.

Брови Мехерр сошлись на переносице. — Исчезнувший город. История усыпана ими.

— У нас уже семь тысяч погибших и десять с половиной тысяч обезумевших, — Анек шумно втянула воздух. — Злые люди или нет, но эти смерти означают, что мы уверенно движемся к тому, чтобы стать частью истории. Может, это кто-то из Эльсарского Ордена пытается доказать свою правоту?

Мехерр фыркнула.

— Если бы эти глупцы были способны призвать хоть что-то большее, чем собственное раздутое эго, они бы не притащили Сарай на Слушание, словно она сама Фарагате.

Дыхание Мудрости, она и впрямь терпеть не может Орден. Сарай мысленно отметила расспросить об этом другую женщину позже, когда где-то вдалеке поднялся шум — достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь изолированный комплекс зданий Зала Архивов.

Анек устало протерла глаза.

— Что на этот раз?

— Похоже, доносится с общественной площади вниз по улице. Сарай поднялась, пытаясь разобрать, крики это или радостные возгласы.

— Давай взглянем. — Мехерр вернула фолиант на полок. — Я вытащу вас обоих, если станет опасно.

Они выбежали из Архива эльсарских текстов мимо трехликой статуи Времени в Зале Архивов. Воздух легко подался под руками Мехерр, выводя их на площадь. Выйдя наружу, они инстинктивно отпрянули назад, когда толпа пронеслась мимо них, сливаясь с еще большим сборищем, ожесточенно орущим на человека в самом центре.

Сарай встала на цыпочки и замерла. В окружении северных стражей Ночео — к сожалению, уже полностью исцелившийся после их последней встречи — с холодным бешенством смотрел на эдессцев, брызжущих в его сторону ядом.

Серо-зеленые знамена с геральдикой Клана Кадра покрывали всю площадь; зловещее изображение капающей из сафшера в чашу крови мрачно взирало с каждого угла. Повсюду сверкали серебряные детали и отделка, отражаясь в стратегически расставленных по периметру площади жаровнях, защищавших от ветра. Колонны окружавшей площадь колоннады были выкрашены в золото.

Позолота на троне. После разрушения «Эквитаса» у него просто не осталось выбора. Это была самая большая общественная площадь в городе.

— В последний, черт побери, раз повторяю: я не имею никакого отношения к так называемым обезумевшим в вашем городе! — резко перекричал он ревущую толпу.

Ее челюсти сжались от воспоминаний, которые пробуждал его голос. Ты должна увидеть это так же, как и я, иначе злодеем в этой истории окажусь я. Как он вообще мог считать себя правым?

— Боги, он украсил всё это еще более безвкусно, чем институт Ам Семни, — пробормотала Мехеррра. — А это уже о чем-то говорит.

— На что это похоже? — Анек усмехнулась, когда толпа возобновила словесные нападки.

— Обильно и вычурно, — сухо отозвалась Бриджер.

Сарай заметила, как лицо Ночео побледнело еще сильнее, когда он принялся рявкать на зевак, требуя освободить проход. То, что люди теперь открыто орали на него, доказывало: они учуяли слабость. Он заметно потел, а черты его лица были так же напряжены, как у Кадры, когда тот перенапрягся у «Эквитаса». В этом смысле они были поразительно похожи — оба привыкли перешагивать через собственные пределы.

Люди Ночео зажгли жаровни вокруг площади. Огонь заплясал золотистыми и красными искрами в свете двойной луны, раскидывая длинные языки к небу в молчаливом поглощении и прижимаясь к дереву, чтобы сжечь всё на своем пути. Она отдала бы что угодно за то, чтобы заполучить хотя бы крупицу этой разрушительной силы.

— Ты жаждешь безопасности, — говорил ей Кадра. Почему же власть оказывалась единственным способом ее гарантировать?

— Какой бы разговор ты ни вела сама с собой, пожалуйста, позволь и нам к нему присоединиться, — подала голос Анек справа от Сарай.

Сарай хмыкнула.

— Я ненавижу его.

— Я тоже.

— И в то же время я жалею его.

Брови Мехерр взлетели вверх вместе с бровями Анек.

— С какой стати? Он принес столько вреда.

— Он хотел, чтобы я его поняла. — Сарай мысленно выругалась, вспомнив то, что увидела в его голове. — И я поняла.

Бриджер умолкла.

— Это несправедливо, — произнесла она через мгновение. — Перед нами человек, который лишил людей свободы воли и без тени сомнения убивал их, а ты так легко его понимаешь — хотя от него самого или от жителей Эдессы не дождалась и половины такого сострадания.

— Поддерживаю, — поморщилась Анек. — Жалость лучше приберечь для тех, кто способен измениться, Сарай. Я не собираюсь выяснять, собирается ли он это делать. — Они закинули руку ей на плечо. — Давай оставим его наслаждаться милой эдесской выволочкой, м? Как только все уляжется, они снова станут орать на каждом углу, что Тетрархия — это само воплощение зла.

Сарай выдавила из себя улыбку, обдумывая их слова по дороге обратно в дом Мехерр. Они ведь правы. И все же было трудно отделаться от ощущения, что в тот день она увидела в нем куда больше, чем он планировал показать.

Возможно, именно поэтому, заметив знакомые светлые волосы, она решительно зашагала к Далвии.

Женщина натянула капюшон на голову, прежде чем войти в таверну, и долго сидела за столиком, уставившись в окно. Накинув собственный капюшон, Сарай вошла следом и окликнула трактирщицу. Через пару минут та поставила перед Далвией две миски с супом, и Сарай заняла место напротив.

— Ужин. — Она улыбнулась. — Он не отравлен. Не составишь мне компанию?

Пустой взгляд Далвии словно просквозил Сарай насквозь, прежде чем медленно опуститься на тарелку с супом. Что-то тревожное и покорное промелькнуло на ее лице, прежде чем она взяла ложку.

Сарай еще никогда не встречала человека, сломленного столь безнадежно. Как же горько было осознавать, что люди, вышедшие из одного и того же плавильного котла, могут оказаться настолько разными.

Они ели в молчании, хотя Сарай заметила, что Далвия старается не шуметь и осторожно, крошечными глотками хлебает суп, словно стремилась лишний раз не привлекать к себе внимания. Удивительно, но заговорила первой именно она.

— Если ты рассчитываешь, что я предам Ночео, боюсь, я тебя разочарую.

— По правде говоря, я и не думала. Я просто… — Сарай вздохнула. — Я хотела понять тебя.

Далвия подняла голову, и ее темные глаза стали совершенно непроницаемыми. — Зачем утруждаться? Я принесла столько зла.

— Ты также заботишься о пострадавших в Комисе. Я видела, сколько людей, пораженных чумой, везли на повозках в институт Ам Семни для лечения.

Далвия отвернулась, со щелчком сжав зубы и тяжело сглотнув. — Я ничего такого не делаю. Мой клан построил эту больницу несколько веков назад. Было бы глупо не воспользоваться ею, когда разразилась чума.

Сарай всмотрелась в почти призрачную хрупкость собеседницы. — Ты никогда не хотела уйти?

Далвия опустила ложку. — Эта возможность исчезла слишком рано.

Озноб уютно устроился в и без того дрожащих руках Сарай от того, с каким безразличием прозвучали эти слова. — Но у тебя было больше шансов на побег, чем у кого-либо другого. Портал мог перенести тебя куда угодно.

— Бриджеры могут открывать порталы только в те места, где они уже побывали.

— Разве во всем мире не нашлось места, где ты чувствовала бы себя в безопасности?

— Свобода, смысл, надежда. В этой стране нет ни единой квадратной мили, способной дать мне всё это сразу. — В глазах Далвии плескалась пустота.

— У меня нет роскоши думать о собственной безопасности. Это всегда было последним, что меня волновало.

— Прости. Мне не следовало думать, что побег — это так просто.

— Нет, не следовало. — Далвия снова уставилась в окно. — Ты когда-нибудь чувствовала, Сарай, что твоя жизнь бесплодна? Что всё, что ты делаешь, не имеет смысла, и даже крик о боли вызовет лишь насмешки?

Сарай напряглась, мгновенно узнав это чувство, и чуть не поперхнулась воспоминаниями об Арсамее, о времени на Слушании и даже об «Эквитасе до того, как ее разрушил Ночео. — Чувствовала.

— И я тоже. И прости, если это прозвучит жестоко, но я предпочла бы твои шрамы своим. Отец Ночео был монстром.

Сарай замерла, до конца осознав смысл слов Далвии.

— Неужели…

Покорность и странный проблеск облегчения мелькнули на лице другой женщины.

— Сначала я была слишком мала для вкусов Клевисина. — Она рассеянно уставилась на стол. — Не то, чтобы угрозы не существовало вовсе. Ночео и Дреневан тоже страдали от его рук, но мне приходилось быть особенно осторожной. Я не была связана с ним кровным родством и после гибели моего клана целиком и полностью зависела от его милости. Когда я подросла, риск превратиться в его мишень стал слишком велик. И тогда Ночео позаботился о том, чтобы меня оградили от опасности.

Неудивительно, что она ему предана.

— Прости. — Та часть натуры Сарай, что покончила с Аэлиусом, с нежной заботой взлелеяла мысль отправиться в прошлое и прикончить Клевисина. — Правда, прости.

— Я знаю. — В голосе Далвии послышалось изумление. — Тогда я этого не осознавала, но думаю, Ночео и Дреневан чувствовали то же самое. Дреневан предложил мне пойти с ними. Я предала его доверие и поплатилась за это. Интересно, насколько всё сложилось бы иначе, поступи я иначе?

Сарай поежилась при виде того, как опустились плечи другой женщины, и приметила тусклую боль в ее глазах — свидетельство того, как ее швыряло по волнам куда более могущественных сил. Это было все равно что заглянуть в собственное зеркало годичной давности. Выживание сквозь силу. Выживать, но не жить.

Обернувшись, Далвия неожиданно прямо встретила ее взгляд.

— Ты спрашивала, почему я не ушла. Наступает момент, когда ты понимаешь: борьба ничего не меняет, Сарай. Думаю, ты уже начала замечать это в этих политических игрищах. Я просто нашла другой способ греметь своими кандалами, потому что такая власть, как у тебя, лишена свободы. А такая свобода, как у меня, была лишена власти.

Спорить с этим было не о чем. До конца трапезы они больше почти не разговаривали.

Далвия поднялась первой.

— Спасибо. Было приятно побыть собой настоящей, а не той, какой я хочу казаться.

Улыбка Сарай сменилась озадаченным хмурым выражением. — О чем ты…

— Назови свою цену. Наша беседа ведь не только ради того, чтобы прощупать меня, верно? Проси. Я не люблю быть должницей.

Сарай тяжело вздохнула. Это могло оказаться ужасной идеей. Но ей нужно было знать.

— Могу я встретиться с Ночео завтра вечером? В морге Кадры. — Она примирительно подняла руки, заметив, как взлетели брови Далвии.

— Ты причинишь ему вред?

— Нет, — прошептала Сарай. — По крайней мере, пока он сам не попытается навредить мне.

Грустная улыбка тронула губы Далвии.

— Что ж, хорошо.

Сарай проводила ее взглядом и подумала, почему ее сердце заболело еще сильнее прежнего.

Вернувшись в дом Мехерр, она застала Кадры за изучением одного из томов Кодексов — его пальцы были испачканы кровью. Мороз расцветал на толстом стекле узорами лишайника, а за дверью сугробы росли от непрекращающейся метели.

Она бросила на него укоризненный взгляд.

— Кто-то умер?

— Скоро. — Его улыбка блеснула в лунном свете острием клинка, прежде чем он смягчился и объяснил: — Я пытаюсь освоить несколько рун Призыва на случай, если нам все-таки придется нанести шрамы на смертный план, чтобы рассеять этого бога. — Бездонные глаза скользнули по ее лицу, прежде чем он потянулся к ее рукам. — Что тебя тревожит?

Она прижалась губами к его костяшкам.

— Ты решишь, что я сошла с ума, но я хочу встретиться с Ночео.

Он моргнул и замер в ожидании.

— Меня не покидает тревога из-за того, как он подошел к своей мести и чего именно от нее ждет. Он вел себя совершенно здраво в роли инквизитора Силвуса, пока не всплыло твое имя. Он убежден, что ты бросил его. Он напрочь зациклен на том, чтобы забрать жизнь, которую, по его мнению, ты у него украл. С любым другим я бы решила, будто человек просто цепляется за любую отговорку, чтобы побыть жертвой, но Ночео искренне верит, что у него есть на это причины.

— Возможно, так и есть. — Освещенный мягким лунным светом профиль Кадры источал тихую, незыблемую мощь горы. — Я оставил его позади.

— Это твое преувеличенное чувство вины говорит, — произнесла она, легко сжав его широкие плечи. Он по-прежнему ничего не рассказывал о том, что случилось одиннадцать лет назад, и она не желала ковырять швы этой старой раны. — Всё, что я знаю: ты приехал сюда из Комиса и закрылся от всего мира и всех людей. Никаких любовников, почти никого, кому бы ты доверял. Сначала я думала винить в этом твоего отца, и он, без сомнений, сыграл свою роль, но ему было не под силу нанести тебе такую душевную рану. Думаю, это сделал Ночео.

Его губы чуть дрогнули в подобии улыбки. — У тебя крепкое сердце, моя Сарай. Но он может не захотеть слушать доводы рассудка.

— Знаю. Анек и Мехерр думают так же. И клянусь всеми эльсар, я ненавижу его за то, к чему он заставил меня принуждением, но мы упускаем что-то важное. — Она с вздохом потерла заднюю часть шеи. — Когда пыль в столице осядет, я хочу иметь возможность сказать, что поступила справедливо, даже если меня за это не станут превозносить.

Тихий кашель водяных часов нарушил тишину, и он притянул ее ближе, проскользнув рукой под ее колени и усаживая к себе на колени. Он выдохнул так, будто человек наконец-то вернулся домой.

— Когда?

Она крепко обняла его.

— Завтра вечером.

Кадра окинул взглядом фасад своего морга, где они с Сарай договорились встретиться с Ночео этой ночью. У здания был лишь один вход и один выход, без балконов и карнизов. Комната для хранения тел была слишком тесной, чтобы призвать молнию в случае неприятностей, но Ночео окажется на идеальном расстоянии для его клинка и безжалостных рук Сарай.

Убедившись, что всё готово, он зашагал дальше, направляясь к своему скакуну, как вдруг у его плеча материализовалась копна светлых волос. Он с суженными от подозрения глазами скользнул взглядом по Бриджеру.

Далвия вздрогнула и вцепилась в столб, к которому он привязал поводья коня, словно пытаясь загородиться им, как щитом.

— Он придет. Он думает, Сарай хочет к нему присоединиться.

Боль в глазах, бледные щеки, дрожащее горло при каждом сглатывании. Сожаление. Оно тоже впилось в него, сомкнув челюсти на пустом месте в груди, пока он размышлял о том, кем могла бы стать эта женщина.

— Полагаю, я не дал тебе шанса измениться, — мрачно произнес он. — Будь на моем месте Сарай, она бы не приняла твой отказ. Она вытащила бы тебя из того особняка за волосы, даже если бы ты предала ее Клевисину.

Изумленный смешок вырвался из груди Далвии.

— Вытащила бы, но вряд ли это теперь имеет значение. — На этот раз ее улыбка была искренней. — Я сама не желала давать другим шанс на искупление, так что, наверное, поделом мне. Я слишком сильно жаждала истинной свободы.

— Истинной свободы не существует. — Он сухо указал на черный биррус и маску, скрывавшую его лицо, несмотря на статус Верховного Мага. — Я пытался вбить это в голову Ночео однажды, но в власти есть нечто большее, чем просто мощь. Моя правая рука… — он слабо улыбнулся и поправился: — мой ближайший друг, Гаиус, не обладает никакой властью по имени. Но когда придет его час, у него будет лучшая могила во всей Эдессе. Такая, которая поставит в тупик будущие поколения своей простотой — они решат, что хоронили обычного человека. И тем не менее, он был могущественным человеком. Не потому, что спас жизнь мне и Сарай в «Эквитасе», а потому, что когда я был пятнадцатилетним юдексом прямо из Академии, он держал себя с честью и не желал иметь ничего общего с коррупцией. В отличие от моего, его имя безупречно. Это тоже власть.

Далвия сглотнула.

— Прости, что из-за меня ты чуть не потерял его.

— Я знаю. — Гнев в нем так и не поднялся. Ей все равно придется расплатиться за свои преступления. — Ночео не преуспеет. Он рухнет сам и утянет тебя за собой.

— Я знаю. — Уголки губ подняты вверх. Глаза опущены, по-прежнему избегая его взгляда. Горе. — Я догадывалась об этом с самого начала, когда он твердил о возможности переворота. И все же мне нужно было надеяться. Иначе всё теряло смысл.

Любовь и обида. Надежда и страх. Она искала не просто спасения, а понимания и власти, которые наконец принесли бы ей покой.

Ветер пронесся по улицам Эдессы, рассекая воздух между ними.

— Предложение уйти остается в силе. Сарай небезразлична твоя судьба.

— Опасная черта для женщины у власти, — полушепотом произнесла Далвия. — Но мой жребий брошен. Еще увидимся, Дреневан.

Он склонил голову, когда она прошла мимо. В нескольких ярдах воздух раскололся от разрыва портала. На мгновение он бросил взгляд на прошлое. А затем перешел дорогу.

Полночь застала ее в морге Кадры. Столы для вскрытия Лугенов в этот час молчали — в наши дни мало кто отваживался работать по ночам или с мертвецами.

Она бесшумно спустилась по лестнице в дальнем конце коридора к двери, за которой Кадра хранил тела жертв нераскрытых дел из своего квартала на льду, чтобы сохранить их до поимки преступника. Дверь со скрипом отворилась, выпустив наружу обжигающий ледяной порыв. Лунный свет струился сквозь квадратные окна под потолком, словно туман. Лишь неподвижное пятно тени в глубине комнаты выдавало присутствие Кадры.

Скрестив руки за спиной, Сарай прислонилась к противоположной стене, пытаясь усмирить бунтующий желудок, когда услышала шаги на лестничной площадке. Мягкие шаги приближались к двери. Она распахнулась, и на пороге появился Ночео.

Злость и эхо былого страха впились зубами в ее кости, наполняя тело ядом. Последние несколько часов она гадала, перевесит ли ненависть жалость при новой встрече. Судя по всему, они сосуществовали в ней в равных долях.

— Если это ловушка, Призывательница Смерти, я бы посоветовал тебе дважды подумать. — Темные волосы зачесаны назад, серо-зеленые одежды безупречны — он выглядел как Наадуир зимы и льда.

— У меня никогда не было твоего актерского таланта, — произнесла она в тишину.

Он вздрогнул, а затем безошибочно повернулся на звук ее голоса. Серебристые глаза встретились с ее взглядом и блеснули.

— Ну? — мягко промурчал он. — Ты наконец пришла попросить у меня власти?

Она рассмеялась, выходя из тени.

— Не думаю, что твоя власть мне пригодится. Эдесса тебя ненавидит.

— Они привыкнут ко мне, как только поймут, что я никуда не уйду.

— Из изготовителей дурмана — в правители. — Пустая улыбка расползлась по ее лицу. — Выбрал бы ты тот же путь, сложись жизнь иначе?

Ночео бросил на нее удивленный взгляд, который тут же поспешил прикрыть маской беззаботности. — К чему эти вопросы? Пытаешься выяснить, изменилось ли бы что-то, сдержи Дреневан свое слово?

— Возможно. — Мне нужно знать, что случилось в ночь их побега. Только это подскажет, есть ли у этого человека хоть какой-то шанс.

Ночео на мгновение умолк.

— Из меня вышел бы скучный юдекс, — наконец произвел он. — У меня нет терпения на глупцов, совершающих фатальные ошибки и требующих милосердия. Наверное, я бы основал гильдию оружейников.

Снова оружие.

— Жизнь обязательно должна быть войной, Ночео?

На этот раз удивление открыто отразилось на его лице. Она намеренно впервые назвала его по имени.

— Это и есть война. — Его взгляд не дрогнул. — Побеждают сильные.

И это всё, чего ты когда-либо хотел.

— Что будет теперь? Займешь трон и будешь восседать на нем до самой смерти?

— Я выиграю. У него не останется ничего. И надо мной не будет никого. — Он посмотрел на нее так, будто искренне огорчался ее непониманию. — Абсолютная свобода от чужих цепей.

Свобода от твоих собственных, — с грустью осознала она.

Его бровь приподнялась на ее молчание. Губы Ночео растянулись в ослепительной ухмылке. Она ненавидела его. Она жалела его. Она была так чертовски устала. Возможно, Мехерр была права, и люди не заслуживают шанса на искупление. И все же ей хотелось попытаться в последний раз.

— Ты сама разыскала меня. — Яркий, неподдельный блеск ликования вспыхнул в его глазах. — Ты приняла решение.

— Приняла. — Она шагнула к нему, скрывая яркое сияние бешаза. Ее бесстрастная маска — щит, спасавший ее рассудок столько лет — оставалась непроницаемой, бронируя ее перед лицом врага.

Губы Ночео дрогнули, прежде чем из его груди вырвался глубокий смех.

— Как бы мне хотелось увидеть лицо Дреневана, когда он поймет, что я лишил его всего.

— Можешь посмотреть.

Она нанесла удар, пока его глаза еще сужались. Схватив его за руки, она пустила под его кожу магию, разрывая каждое крупное сухожилие. Он пошатнулся с гадким вздохом боли, губы его приоткрылись, собираясь отдать принудительный приказ, но она выхватила из кармана повязку и мгновенно зажала ему рот.

Оглушить его — значило лишь превратить в безумца. Она подсекла его ноги, повалила на пол и прижала к земле, на армиле у нее уже вовсю работал херар.

— Прости меня за это, — с трудом выдавила она сквозь сбитое дыхание. В конце концов, «Зондирование» было наказанием. Но пришло время вытащить правду на свет.

Она сдавила его голову. Мир почернел и превратился в библиотеку разума Ночео.

Так. Она быстро зашагала мимо бесплотных полок с его воспоминаниями, проводя по ним пальцами, пока не добралась до буквы «П». Первой там обнаружилась затянутая паутиной книга под названием «Побег». Она нахмурилась, глядя на заложенную книжку рядом с ней. «Похтан».

На полке царил беспорядок, книги стояли не по порядку, рядом с «Побегом». Она вспомнила увлечение Ночео Парвиной. Значит, всё полетело к чертям одиннадцать лет назад. Предчувствие куском льда скатилось по ее горлу. Она распахнула книгу. И открыла глаза навстречу кошмару.

Ей хватило одного взгляда, чтобы резко отшатнуться, зажав рот руками. Слезы непроизвольно брызнули из глаз, задавленный всхлип неверия застрял в горле. Переборов себя, она снова заставила себя посмотреть туда и изо всех сил попыталась подавить тошноту.

Тело Парвиной лежало на каменистом берегу реки Хаборас. Вокруг бушевали волны, забрызгивая ее яростной пеной. Она уже ничего не чувствовала.

Сарай видела Парвину лишь единожды — в первом воспоминании Ночео о встрече с Отусом. Жизнерадостная, кареглазая девчонка с блестящими волосами. Изуродованное тело у ног Клевисина, сидевшее в луже крови и внутренностей, почти ничего общего с ней не имело. Почти.

Убийства Кадры были холодными, выверенными актами, призванными угодить отцу и внушить страх парой ударов клинка. Здесь же всё было личным. У девушки отсутствовал нос. И она была обнажена.

Клевисин небрежно пнул выпавший зуб, как обычную гальку.

— Ты думал, я не узнаю?

Всхлип в нескольких шагах. Сарай повернулась и увидела Ночео, стоявшего на коленях — из его груди рвались задушенные рыдания. Его лицо было изуродовано, измазано слезами и кровью. Клевисин шагнул к нему с обагренным кровью кинжалом в руке и ударил рукоятью сына по голове.

— Ты всерьез думал, что я не узнаю, как ты трахаешь какую-то шлюху без роду и племени? — Он ударил его снова, когда Ночео зарыдал так, будто у него разорвалось сердце.

Зубы Сарай впились в язык.

— Она никому не собиралась делать больно, — рыдал Ночео. — Мы просто пошли прогуляться. Зачем ты пришел и… — он сорвался на проклятия и истошный крик.

Клевисин хмыкнул.

— Ну, в постели она была отвратительна. Поднимайся. Избавься от тела.

— Сдохни! — орал Ночео. — СДОХНИ! СДОХНИ!

Она поморщилась от хрупкого, звенящего рева силы в его голосе. Этого было недостаточно. Клевисин отмахнулся и снова занес кинжал.

Она вырвалась из воспоминания, дрожа от беззвучных слез.

Неужели неудивительно, что он так жаждет власти? Настолько, что прибегает к стимуляторам. Он не смог защитить Парвину, и никто не защитил его самого. Будь на его месте она, разве не сошла бы с ума тоже? Переборов себя, она рискнула заглянуть на последние страницы книги и бросила быстрый взгляд.

Отрешенный, преследуемый призраками прошлого образ Ночео ожил перед ней. Он сидел рядом с Кадрой на том же самом берегу, куда выбросило тело Парвиной, глядя на омывающие кромку воды волны. Пена взлетала в воздух и оседала вновь и вновь.

— Я никогда не смогу посмотреть в глаза ее семье, — произнес он после долгого молчания. — Я обещал, что никогда не причиню ей вреда. А сам выбросил ее тело в Хаборас.

— Я поговорил с ними. Успел раньше, чем Клевисин успел сочинить свою историю.

— Лед в глазах Кадры был настолько глубоким, что она поражалась, как он вообще смог оттаять и стать тем человеком, кем стал. — Соврал, будто она покончила с собой после твоего отказа.

Пустота стекла с лица Ночео. Он резко развернулся к Кадре с внезапной яростью.

— Она бы никогда! — прорычал он, вцепясь в тунику брата. — Ты не мог придумать историю получше?!

— Именно. — Кадра даже не шелохнулся. — Она бы никогда. Никто в это не поверит. Какую бы историю ни придумал потом Клевисин, она не приживется. Ее память в безопасности.

Отпрянув, Сарай дрожащими руками засунула книгу обратно на полку. Всё это оказалось куда хуже, чем она себе представляла. И оставался еще один том. Тот самый инцидент, который изменил всё и развел этих людей по разным дорогам.

Она сжала в руке фолиант с названием «Побег» и вытерла глаза. Так. Сделав резкий вдох, она нырнула внутрь. На этот раз, когда ее сознание отделилось от восприятия Ночео, она шагнула обратно в воспоминание.

Здесь была Финазе Похтан.

Ночео тупо уставился на девушку, которая распласталась у его ног в снегу и кричала, требуя ответов. Дорога, спускающаяся с гор Друст, вилась позади нее. Почему именно сегодня? Дреневан должен вернуться с минуты на минуту. Им нужно уходить.

— Пожалуйста, просто скажи мне почему, — умоляла Финазе. — Ты месяцами увивался за ней, флиртовал. Ты же вроде любил ее, так почему тебе теперь плевать?

Ночео огляделся по сторонам. А вдруг Дреневан не справился с Клевисином? Он выскользнул наружу, чтобы открыть ворота особняка, как только те двое начали драться. Но если Дреневан проиграет, Клевисин узнает, что они действовали заодно. А эта чертова девчонка продолжала орать.

— Почему ты бросил Парвину? — взвыла Финазе.

ПРОКЛЯТЬЕ. Она никогда ему не нравилась. Он никогда не хотел подпускать ее к Парвине. Под болью в ее глазах пряталась чистая ненависть. Адреналин зашкаливал в такт бешеному пульсу. Она была права. Боги, она была права. Но он не мог позволить ей всё разрушить. Она сама решила прийти сюда, прекрасно зная о последствиях. Сама виновата. Неужели она не понимала, как сильно он сражался за Парвину? Через что прошел Клевисин, пытаясь защитить ее в ту последнюю ночь?

Ладони покрылись липким потом. — Ты права, — наконец тихо произнес он, опуская голос до шепота и обволакивая ее своим даром. Ее брови разгладились, на лице появилась пустая маска. — Но здесь нельзя говорить. Пойдем внутрь, я всё объясню.

На ее лице мелькнула тень страха. Она сопротивлялась.

— Не бойся. — Он наклонился к ней, натягивая на лицо улыбку, больше похожую на оскал. — Я защищу тебя. Как твой друг, я обязан тебе объяснением.

Финаза кивнула, ее глаза остекленели.

Лунный свет блеснул на металлических воротах, превращая их в острия копий, когда он провел ее внутрь. Створки захлопнулись за их спинами. Вспышки молний внутри особняка подсказывали, что Дреневан и Клевисин все еще сражаются. Конечности Финазе дернулись перед ним.

— Иди вперед и молчи. — Его руки дрожали. Он должен был это сделать. У него не было выбора. Он больше не мог здесь оставаться.

Ноги Финазе вязли в ковре снега, устилавшего сад, пока она боролась с его принуждением. Ее шея медленно, пугающе повернулась назад, лицом к нему. — Что… ты… — слова застряли у нее в горле.

— Смотри перед собой. — Он вложил в эти слова всю мощь валуна, и ее голова с хрустом вернулась в прежнее положение. — Продолжай идти.

Он завел ее в заднюю часть дома. Его правая рука опустилась на рукоять кинжала, который Клевисин заставлял носить их всех. Серебряный, с выгравированной на эфесе багровой эмблемой Клана Кадра. Он никогда им не пользовался. Это всегда было задачей Дреневана. Сам он предпочитал держать руки в чистоте, используя лишь голос.

Финазе снова остановилась. Как она может быть такой сильной? Почему у него никогда не было власти ни над кем?

— Ты… убил… ее. — В ее глазах плевалась ненависть к нему.

— Убил, — прошептал он. — Мне следовало быть умнее и держаться подальше, но я думал, он никогда не узнает. Он добрался до нее из-за меня.

Ее черты исказились от внезапного прозрения, сменившегося ненавистью. — Тогда… ты… тоже умрешь! — Ее рука взметнулась вверх, в пальцах сверкнул нож. Она полоснула его по руке прежде, чем он успел моргнуть.

Он отпрянул назад, по древнему инстинкту вытаскивая собственный клинок. Перед глазами все побелело.

Она была на несколько лет старше, но он оказался сильнее. Его первый удар вышел неуклюжим. Раньше он никогда не убивал своими руками — за него всегда все делал Дреневан. Второй дался проще податливая плоть поддавалась куда легче. Мокро. А потом он уже не мог остановиться. Кровь хлынула под безмолвными лунами, смешиваясь со снегом. Серебро и багрянец. Он бил ее ножом до тех пор, пока она не превратилась в сплошную массу окровавленной плоти, после чего выронил клинок и поднялся на ноги.

В конце тропы стоял Дреневан. Молча.

В его взгляде не было осуждения, но Ночео чувствовал себя обнаженным до самого основания. Впрочем, у брата и не было права на осуждение. Он и сам прекрасно знал, что был чудовищем этого Клана.

— Я должен был. — Слова сорвались с губ хриплым шепотом. Во рту стоял привкус крови. Он и не подозревал, как далеко она может брызнуть. — Она кричала и требовала ответов. Она бы рассказала все Клевисину, как только мы ушли бы.

Его брат моргнул. Кивнул. — Ты должен был, — безжизненно повторил он. Снег тихо падал, устилая белым ковром его темные волосы. — Ты проверил ворота?

— Да. — Ночео отступил от тела и вдруг заметил, что с собственного кинжала Дреневана капает кровь. — Ты заставил его страдать?

— Ровно настолько, насколько нужно. — Жуткая улыбка тронула губы брата.

Ночео замер от ее жуткого, знакомого до боли оскала. Лунный свет выхватил из темноты зловещий блеск в глазах брата, жесткие линии его лица, огрубевшего несмотря на юный возраст. Он выглядел точь-в-точь как Клевисин. Настоящее чудовище. И Ночео собирался выпустить его на волю на юге.

— Пошли, — пробормотал он, оставляя труп Финазы в снегу. Он долго чувствовал на себе тяжелый черный взгляд Дреневана, прежде чем брат молча двинулся следом.

Правильно ли он поступает? Ночео прошел мимо ворот прямо в глубокие колеи, оставленные повозками на горной дороге. Ощущение триумфа показалось на языке неприятной кислинкой. Его первый настоящий вкус свободы горчил, пока рядом вышагивал второй из самых опасных людей на свете. Дреневан не был копией Клевисина насквозь — на памяти Ночео тот никогда даже не смотрел ни на одну женщину. Но он был Урдом двенадцатого яруса, чья сила, судя по сегодняшней битве, уже превзошла мощь Клевисина. И брат никогда не скрывал своего удовольствия от убийств.

Он остановился, изобразив на лице подобие улыбки, когда Дреневан повернулся к нему с вопросительным взглядом.

— Я чуть не забыл. — Ночео кивнул вправо, вплетая в голос самую малость магии — ровно столько, чтобы предложить или убедить, но не подчинить. — Отец рассчитывал встретиться с Претором сегодня вечером. Мы не можем рисковать тем, что он или его свита заметят нас на дороге. Придется идти через лес. Снег должен скрыть наши следы.

Ни единый мускул не дрогнул на каменной маске Дреневана.

— Хорошо.

Они нырнули в хвойный лес. Хвоя усыпала хрустящий снежный покров. Под их ногами раздавался глухой хруст, пока он шел вниз по склону, позволяя брату вести за собой. Тучи скрыли от них луны, высвечивая лишь спину Дреневана. Идеальная мишень. Схватка с Клевисином наверняка уже истощила его силы.

В нескольких ярдах землю усыпали крупные валуны. Дорожные ориентиры — так они называли их в те времена, когда они с Дреневаном срезали здесь путь с горы.

Он не хотел этого делать.

Темнота давила со всех сторон. Воздух для зимы стал странно влажным, принося с собой свежий запах хвои и дым из Комиса.

— Скоро пойдет дождь, — пробормотал его брат.

Ночео не мог оторвать взгляд от валунов. Толкнуть его на них, а потом обрушить сверху камень, пока он не пришел в себя. План снова и снова крутился в голове. Еще одна жизнь — и с этим будет покончено. Если кто-то и заслуживал выбраться из этой дыры, так это он. Дреневан был еще одним чудовищем в зародыше. Клевисин был настоящим бичом, но его брат к совершеннолетию станет одним из самих Темных Эльсар, если только существует бог крови.

Он сглотнул слюну при мысли о брызгах крови в воздухе. О проломленной голове брата, которая станет пристанищем для червей. Он не хотел этого делать.

Серые камни надвигались из темноты. Всего одна смерть. Шаг до них, еще волосок — и всё. Решимость Ночео затвердела сталью.

Одним резким движением он толкнул его вниз по склону. Застигнутый врасплох, Дреневан врезался в валун с тошнотворным хрустом и обмяк. Последняя смерть. Ночео схватил тяжелый камень и взметнул его над головой плавным взмахом. У него не было выбора.

— Прости меня, Дреневан. — Он обрушил его на лежащую у ног бесчувственную форму.

И она шевельнулась.

Он успел лишь заметить мелькнувшие черные, дикие глаза, как брат откатился в сторону, чудом избежав удара. Камень со свистом врезался в валун и разлетелся на куски.

Ночео тяжело задыхался, пока Дреневан поднимался на ноги; одна его рука безвольно висела плетью. Сломана. Отлично.

В глазах брата клубилась ярость. — Зачем. Одно короткое слово.

Это было больно. Он ведь не хотел этого. — Ты слишком похож на него. Я не могу позволить тебе выйти отсюда.

Что-то, похожее на боль, промелькнуло в глазах Дреневана. Рука, должно быть, болела сильнее, чем он показывал. Ночео был готов поставить на то, что у него еще и парочка ребер сломана.

— Не сопротивляйся. — Он легко поднял с земли другой камень. — Просто прими это и умри до того, как превратишься в Отца.

Эмоции бурлили в глазах брата так, как он никогда раньше не видел. Ледяная маска Дреневана треснула, обнажив чистейшее насилие. Я принял правильное решение.

— Я похож на Клевисина? — выплюнул Дреневан сквозь зубы. — Когда ты только что убил девчонку без всякой причины?

— Ради каждой гребаной причины! — взревел Ночео. — Она отняла бы у меня свободу. Рассказала бы всему миру о своей сестре и травила меня до конца моих дней. Пока она жива, прошлое будет преследовать меня вечно. — Он шагнул вперед, наслаждаясь тем, как брат попятился назад. — Я не убиваю без причины. А ты? Клевисину едва ли приходилось тебя учить. Ты будешь проходить мимо невинных тел. Будешь оставлять их гнить, потому что у тебя его душа. Ты всегда был…

Громовой раскат разорвал небо, сопровождаемый мужским ревом чистейшей ярости. Вздрогнув, он чуть не выронил оружие. Безумие вихрем закрутилось в глазах брата, когда тот поднял уцелевшую руку. Хвоя на деревьях задрожала от напряжения. Стально-серые тучи закипали над ними, подсвеченные бледным светом луны.

— Я же предупреждал, что пойдет дождь. — Дреневан опустил руку.

Ночео замер.

Тонкие, жуткие потоки молний вонзились в землю, сплетаясь в раскаленную клетку вокруг него. Дреневан оскалил зубы, напрягаясь изо всех сил, пока придавал ей форму.

Кровь отхлынула от головы Ночео. Это превосходило силу Клевисина. Это было за гранью всего, что он когда-либо видел. Прутья сжались так близко, что он закричал от невыносимого жара.

— Ты не посмеешь. — Он вложил каждую унцию своей воли в этот приказ, пока клетка смыкалась вокруг него. — Ты не причинишь мне вреда.

— Нет ничего, чего бы я не сделал. — Тихий, готовый на убийство мальчишка, которого он знал, исчез. На его месте оказался властный безумец с молниями на кончиках пальцев. Клетка захлопнулась вокруг Ночео. Было слишком поздно. Он сделал ставку и потерял всё.

Дреневан победил.

Его брат отступил назад.

Нет.

— Дреневан, не делай этого, — прошептал Ночео. — Я был неправ. Не делай этого, пожалуйста.

Тишина. Затем еще один шаг прочь.

— Только посмей! — прорычал Ночео. — Иначе ты расплатишься за это совсем один. Ты не сможешь скрыть то, каков ты есть, и мир увидит это. — Он обыскал свои истощенные запасы магии в поисках хоть какого-то остатка силы. — Если боги существуют и хоть чертовски справедливы, ты не познаешь ни единой унции покоя за это! Ты никогда не преуспеешь! Ты никогда не добьешься успеха!

Его брат повернулся и ушел. В будущее, которого Ночео никогда не увидит. Нет. Пожалуйста.

— Не бросай меня! Боги, не бросай меня, Дреневан! — Ночео вложил в это последние силы. Свою последнюю стрелу. Одно финальное принуждение.

Фигура Дреневана растворилась в ночи.

Один среди сосен, Ночео плакал.

Прошло несколько часов, прежде чем Далвия нашла его и перебросила порталом из молниевой клетки. Тогда у него было время состряпать свою историю. О том, как Дреневан угрожал ему, вытащил его из особняка и намеревался использовать его голос, чтобы завершить свой побег. Он сочинял ложь и получше этой, но его разум продолжал клониться к одному и тому же ужасному выводу все те часы, пока он стоял в этом лесу. Он не мог этого осмыслить. Этого не могло быть.

Он не знал, как вернулся в свою наполовину сгоревшую комнату, но он сидел на своей кровати, значит, это все-таки произошло. Дверь со скрипом отворилась. Бледная копна волос Далвии проплыла мимо косяка.

— Проваливай на хрен, предательница, — прошипел он. — Я уже потерял всё.

Она с мрачным видом посмотрела на него.

— Ты солгал.

— Уходи.

Она попятилась обратно в дверной проем, но крепко вцепилась в него.

— Ты предал его, — отметила она с поразительной проницательностью. — Ты мог бы быть свободен, если бы не это.

Разъяренный, он схватил ее за руки.

— Он бросил меня, но ты ведь не бросишь? — выплюнул он. — Ты останешься. Ты не уйдешь.

— Ночео, прекрати! — Она побледнела, вырываясь из его хватки, и он приказывал ей снова и снова, пока ее глаза не остекленели и она не разрыдалась. Затем он позволил ей сбежать из комнаты.

Он зарыл пальцы в волосы. Это была не его вина. Этого просто не могло быть. Обезумев от боли, он поднялся на ноги и посмотрел в зеркало.

— Ничто из этого не было твоей виной, — прошептал он своему отражению. — Дреневан бросил тебя. Он украл то, что должно было принадлежать тебе. Ты никогда не нападал ни на ту девчонку, ни на него. Ты не сделал ничего плохого. Ты был жертвой.

Боль в его груди утихла, и он произнес это снова. Затем еще раз. Воспоминания и мучения смягчались с каждым повторением, пока его глаза не потеряли свой воспаленный, стеклянный блеск.

Затем он начал строить планы своей мести.

Металл со щелчком выскользнул из ножен. Сарай отпрыгнула назад за мгновение до того, как он яростно полоснул воздух перед ней, качнувшись от резкого движения из-за покалеченной руки.

— Да будет так. Ты можешь умереть. — Его глаза сверкали. Кровь сочилась из раны на голове, которую он, должно быть, получил, когда она повалила его на пол.

Она бросила быстрый взгляд туда, где в тени притаился Кадра, и незаметно покачала головой, когда тот качнулся вперед. Я сама с этим справлюсь. Она ускользнула из досягаемости брата, нанеся ему сильный удар ногой в грудь. Тот согнулся пополам, сжав зубы.

— Ты сам себя принудил, чертов ты идиот! — огрызнулась она. — Эта сказка, которую ты себе сочинил, — ложь! — Боги, бедная Далвия. Неудивительно, что она так и не смогла уйти.

Казалось, из него выбили весь воздух, хотя тело продолжало отчаянно бороться. И это чувство было ей знакомо. Ощущение того, как у тебя выбивают почву из-под ног, сводя тебя до уровня бездумных боевых инстинктов. Он заставил ее испить до дна из этой горькой чаши.

— Ты безнадежна! Ты никогда не поймешь.

Она увернулась от нового взмаха его клинка. — Но я понимаю, и ты это знаешь. Вот почему ты так отчаянно пытался заставить меня присоединиться к тебе. Ночео бу Кадер, ты думал, мы похожи!

Она поняла это, увидев гибель Парвины. Ночео провел параллели, услышав о мнимой гибели Кадры. Призывательница Смерти, — продолжал он называть ее. Потому что она сделала то, на что у него не хватило духу. Она всё исправила. И, возможно, это было единственное, чего он на самом деле хотел.

Отчаяние и ярость боролись на его лице. Он бросился на нее, полоснув по руке. Сарай почувствовала горячий поток крови, стекающий по коже, но отказалась доставить ему удовольствие хоть словом показать боль. Когда он снова кинулся на нее с рыком, она приняла удар на себя и вцепилась ему в горло.

— Дернись — и я уничтожу твои голосовые связки, — прошипела она.

Вспотевший и бледный, он выронил нож, и она отбросила его ударом ноги.

— Ты говорил, что я должна увидеть всё так же, как ты, иначе ты окажешься злодеем в этой истории. — Она стерла кровь с руки о астоманд — руну материализации. — Что ж, я увидела, и ты ни капли не изменился.

Она в последний раз проникла в его разум и вытащила правду наружу. Ночео разразился шквалом проклятий, когда в тесном морге проступили призрачные образы их с Кадрой юных лет, но тут же умолк при виде Финазе — память и страх превратили его смуглое лицо в мертвенно-бледное. Эта тихая трагедия разворачивалась среди ледяных глыб. В конце концов Ночео сжался в комок, дрожа, как осиновый лист.

— Ты лжешь, — прошептал он.

Она скомкала в кулаке ткань его одеяний.

— Правда — моя единственная задача, — повторила она то, что говорила ему больше месяца назад в часовне Академии, а затем повторила его собственные слова: — Хотел, чтобы ее приукрасили?

— Этого не может быть. — Он уставился в пустоту над ее плечом, и она поняла, что он говорит вовсе не с ней. Он выскользнул из ее хватки так, будто едва осознавал собственное существование. — Это должна быть ложь, потому что если нет, то…

Всё это было ради ничего. Она не стала этого говорить, просто наблюдая, как он ковыляет к двери, словно ноги больше не держали его. Он обернулся к ней, приоткрыв рот, затем замер, безошибочно встретившись взглядом с Кадрой в тени.

Что-то надломилось в его серебристых глазах.

Он повернулся.

И побежал.

День, когда Ночео должен был объявить о судьбе Тетрархии, забрезжил мрачным небом и отсутствием самого узурпатора.

Кадра окинул взглядом разъяренную, любопытствующую толпу, окружившую общественную площадь, которую Ночео украсил в стиле конвивиума. Сейчас ее занимала группа растерянных северных стражников, бросавших друг на друга нервные взгляды. Многим, судя по всему, стало ясно, что их бросили.

Он ждал до самого вечера, пока толпа не разошлась под недовольное ворчание о том, что северные идиоты зря теряют время. В воздухе висела сырость. Буря зрела во всех смыслах этого слова.

— Ступай внутрь, — прошептал он на ухо Сарай.

Кивнув, она шмыгнула в ближайшую таверну. Спустя мгновение молния рассекла черноту небес. Огромная, длиннопалая рука дыма, управлявшая бурей, пускала бледные дуги по небосводу и вниз. Он подгадал момент и подпустил молнию ближе, прежде чем легким движением запястий отправить ее обратно вверх. Сила Гнева сделала эту задачу значительно проще.

Ледяная крупа и дождь били по нему, затвердевая под ногами по мере работы. Он вместе с тысячами магов по всей Эдессе усмирял небеса. Багровый отсвет заалел на его наруче, когда дождь перешел в морось, свидетельствуя об объеме затраченной энергии. Туман поплыл по площади, укутывая ее пеленой.

Он уже собирался забрать своего скакуна, когда сквозь туман проковыляла оборванная фигура. Брови Кадры взлетели вверх. Изнуренный, бледный как дым, потный и насквозь промокший, его брат выглядел так, будто провел несколько раундов в таверне и проиграл их все. Кровь все еще запеклась на его лбу от раны, которую Сарай нанесла ему накануне вечером. Он явно не спал.

Кадра прислонился к одной из колонн портика. — Власть идет тебе не на пользу.

— Ни слова от тебя, — огрызнулся брат, и его глаза безумно сверкнули. — Я должен был забрать твою жизнь.

— Ты немного наслаждался ею, — заметил Кадра.

— Это не по-настоящему! Ни один человек в этом проклятом городе не уважает меня без угроз или монет. — Он зарыл пальцы в прилипшие к голове волосы. — Я был лучше Клевисина, понимаешь? Маги Гильдии, которых я подчинил? Они сами этого хотели. Твои люди сами решили объявить охоту на тебя и Сарай. Я лишь усилил то, что уже существовало здесь и по всей стране. Эти идиоты преклоняются перед всем! Перед Гильдиями, Орденом, монетами! Но стоит мне заявить об этом открыто, и я сразу злодей.

— Ты здесь не за этим.

Ночео посмотрел на промокшие знамена с геральдикой Клана и тяжело сглотнул.

— Ты ведь видишь всё, не так ли? Так почему ты не вернулся? Я тогда горевал. Ты же знал, что я не соображаю, что делаю. — Он резко развернулся к Кадре. — Почему ты не вернулся?!

Вспышки былого предательства натянули струной его позвоночник.

— Ты был не единственным, кто горевал.

Ночео отвел взгляд. Его руки сжались в кулаки.

— Тогда ты казался способным на всё, Двенадцатый Ярус. — Горький оскал. — Пусть первый удар нанес я, но ты все равно оставил меня с ничем, пока сам поднимался по ступеням судебной системы. Ты никогда не задавался вопросом, выживу ли я?

— Я знал, что выживешь, — сурово произнес Кадра. — Я искал, но не хотел знать, во что ты превратился.

Ночео вздрогнул, словно от удара. Закрыв лицо руками и издав хриплый смешок, он привалился спиной к колонне напротив Кадры и сполз на землю.

Дождь моросил между ними, замерзая корочкой в трещинах брусчатки. Закат пылал, окрашивая туман в пьянящий алый цвет. Это была редкая ночь новолуния, когда и серебряная Праэфа, и синий Силун повернули к миру свои темные стороны. Кадра бросил взгляд на таверну, где ждала Сарай.

— У тебя нет времени на всё это, — помолчав, произнес Ночео. — Безумие, терзающее твой город, распространяется. Орден хочет разорвать твою женщину за то, что она отмечена богами. — Он откинул голову назад, ударившись о колонну. — Она даже не осознает, что делает это, Дреневан. Я пытался сказать ей, что призывы оставляют след…

— Вторжения, да.

Ночео помрачнел.

— Значит, ты знаешь. Бог, которого мы все видели, должно быть, зацепился за нее. — Он рассеянно махнул рукой на окружающие улицы. — Иди к своей женщине. Сражайся со своими оставшимися битвами.

Кадра мрачно посмотрел на брата. Одна рука опустилась на рукоять меча.

— Эта битва окончена?

Если нет, он покончит с ней сегодня же. Он не сомневался, что его клинок отведает крови. Его брат был ослаблен куда сильнее, чем чувством вины и откровениями. У него отобрали цель — прямой путь к безумию.

— Одиннадцать лет ожидания мести. — Ночео поднял голову, его черты были изможденными. — Против кого? То, что сходило по его лицу, могло показаться дождем. Кадра знал наверняка.

Он отпустил рукоять.

— Сарай не отмечена богами. — Оттолкнувшись от колонны, он подошел к той, что была рядом с братом. — Отмечен я.

Ночео замер. Безрадостный смешок вырвался из его груди. — Разве это не самое ироничное из всего? У тебя уже есть сила, а боги дают тебе еще… — Он осекся и вскочил на ноги. — И ты позволил Ордену терзать ее месяцами до этого Слушания!

Кадра выдохнул с заминкой. Воздух превратился в пар во влажной сырости. — Она не хочет моей силы.

— Или моей, — пробормотал его брат. — Слишком чертовски гордая.

Он пригвоздил его тяжелым взглядом. — Мнение города просачивалось в ее голову еще до того, как ты приложил ее дубинкой. — Месяцы наблюдений за тем, как она борется и идет вперед, пронеслись перед его глазами. Он работал день и ночь, пытаясь снять с нее это напряжение.

— Ради Эльсар, она не беспомощна! Этот кусочек пыток был нужен лишь для того, чтобы заставить ее присоединиться…

— Я могу сделать за мгновение то, на что у нее уходят месяцы самостоятельных попыток. Мало кто уважает ее, пока я не вмешиваюсь. Что ей чувствовать, если не беспомощность, когда она упирается в глухие стены, перед которыми я не останавливаюсь? Можешь ли ты представить себе такое отношение к себе всю свою жизнь? — отрезал он и увидел, как этот удар достиг цели.

Ночео сунул руки в карманы. Он ничего не ответил.

— Она хочет вести свои собственные битвы, — сухо произнес Кадра. — Это сложнее, чем сражаться за нее.

Ночео закрыл глаза с тяжелым вздохом. — Она ведь вообще не собиралась присоединяться ко мне, верно?

— Скорее, хотела позаимствовать тот самый стимулятор, который дает вам обоим всю эту мощь. — Сарай шагнула на площадь, выглядя с облегчением от того, что Кадра цел и невредим.

Ночео сдулся. — Тогда я покажу его вам, — хрипло произнес он. На их приподнятые брови он помрачнел и указал на сияние зосты на наруче Сарай. — Вы бы поняли, если бы это была ловушка. Если вам нужно то, что усилило мою мощь, оно ваше. Мне оно теперь почти без надобности.

Взгляд Кадры скользнул по его покорной фигуре. Одиннадцать лет превратили его в хрупкого и разбитого человека. Высоко в горах Друст, над Комисом, он гноился вместе со своими ранами и стал единым целым со своим смятением. Без этой раздутой манией значимости он казался потерянным.

Но он больше не представлял опасности.

— Тогда в Башню Фавран. — Кадра бросил веселый взгляд на Сарай, которая широко улыбнулась.

— Мы собираемся довести Кассандана до сердечного приступа.

«Если в Ур Динье рождается редкий Иллюзионист, на это есть лишь одна причина: эрригальская кровь в семейном древе. Несмотря на все наши бесчисленные войны с соседями по ту сторону гор Кайках, браки между эрригальцами и урдами остаются самыми распространенными в стране. Но проявление этой силы может принимать самые разнообразные формы.

Попадаются маги-иллюзионисты, certo. Вроде меня. Мы достаточно сильны, чтобы создавать умеренные иллюзии и сложные обереги. И то, и другое идет рука об руку. Иллюзии временно изменяют внешность, а обереги защищают физические места от нежелательного проникновения.

Затем идут Истинные Иллюзионисты. Способные преображаться в кого угодно на какое-то время. У этого таланта есть лишь одно применение — шпионаж. Тетрархия относится к таким магам с осторожностью, обычно определяя их на государственные должности с хорошим жалованьем, чтобы они не переметнулись во враги. Это останавливает большинство Истинных Иллюзионистов. Что же до остальных… ну, невозможно понять, в кого они превратились и что натворили».

— выдержка из лекции об иллюзионистах бывшего мага Катона в Академии

Смерть всегда несла в себе элемент неизбежной жестокости, какой бы мягкой она ни казалась. Остановка сердца, выдох, с которым уходит жизнь. Но то, что предстало перед его глазами, было лишено даже намека на изящество. Это были хаос, ненависть и злорадство, творимые без тени совести.

И молодые, и старые — большинство лежало в своих камерах наполовину сгнившими, без глаз и сожженными частями ноздрей. До этого места у них, возможно, еще оставалась надежда, но теперь — нет. Те, у кого еще уцелели глаза, начали медленно поворачивать головы, разглядывая новоприбывших с голодным любопытством безумцев. Невидимая для всех остальных зияющая пасть поджидала в самом конце коридора. Из пола поднимались руки с зубами, готовые разорвать любого на своем пути.

Десять чертовых аделей. Я должен был догадаться.

Далвия усвоила те же уроки у той же коленки, что и он с Ночео. Она наблюдала, как те обманывают и режут всех подряд на протяжении всего их детства, и терпела насмешки за свою неспособность поступать так же. И все же он надеялся, что хоть кто-то из них выберется из особняка Клана Кадер в здравом уме. Вместо этого она использовала его чувство вины и надежно оградила себя от любых подозрений.

— Она никогда не помогала этим людям, — дрожала от ярости Сарай рядом с ним. — Она привозила их сюда, как скот.

Жуки зашевелились на звук ее голоса, и она зажала рот рукой, когда в воздухе поднялось крошечное облачко в поисках добычи. Их желтые мешочки с ядом нетерпеливо пульсировали. Он шагнул перед ней и Анеком, приложив палец к губам как раз в тот момент, когда один из зараженных заметил его. Мужчина открыл рот. Из его горла полился поток бессвязного бреда, который подхватили остальные заключенные, толкая двери своих камер.

Кадра выругался про себя, когда те со звоном распахнулись. Анек пробормотал ужасную молитву Эльсар, видя, как группа зараженных ковыляя вываливается наружу.

— Она не запирала двери, — Ночео звучал так, будто находился в шоке. — Ради богов…

— Помогите мне выбить дверь, — отрезала Сарай, поскольку зараженные начали бросаться вперед с пугающей скоростью. — У нас нет времени на фатализм. — Она сжала его рукав. — Кадра…

— Я их задержу. — Его рука накрыла ее ладонь. Она сжала ее, в ее золотистых глазах на секунду вспыхнул ужас, прежде чем она взяла себя в руки и побежала наверх с Ночео и Анеком, впечатавшись всем весом в дверь.

Это будет неприятно.

Волна зараженных приближалась. Обезумевшие и полумертвые, они бежали с нечеловеческой скоростью.

Он поднял руку, пальцы рассекли воздух. Давление в коридоре упало, как от удара наковальни. Сеть молний протянулась поперек дверного проема, отрезая его, жуков и зараженных от Сарай, Анека и его брата. Он погрузился в знакомое состояние призрачного штиля перед битвой.

Приближался мужчина с невидящими глазами. Кадра двинулся.

Он ударил ногой ближайшего из них, отправляя его в полет на остальных, скользнув за их спины, чтобы свернуть им шеи за считанные секунды. По щелчку пальца в тесном пространстве вспыхнула молния, с ювелирной точностью пронзив их тела и протягивая призрачные, раскаленные добела пальцы к остальным чуть дальше.

Огненные щупальца вонзились в каждого, прошивая кожу насквозь и добираясь до их кричащих ртов. По меньшей мере десяток рухнул на пол. Густые разветвленные ожоги багровыми узорами проступили под их кожей, прежде чем глаза закатились и они замерли.

Это, казалось, только разозлило остальных. Шаги застучали ближе. Избегая зубастых рук на полу, он ленивым взмахом запястья испепелил рой жуков, отправляя другую группу на тот свет в вспышке жара и запаха паленого мяса. Позади доносились отчаянные удары ботинок, локтей и тел о дерево.

— Держитесь оба назад. Кажется, у меня получилось, — крикнул Анек.

Волны давления сжимались и разжимались в подвале, пока он стирал в порошок всё, что приближалось. В воздух взвивались визги, кожа слезала с плоти, едкий дым резал глаза. Кровь текла по желобкам плитки. И треск разорвал его концентрацию. Дверь рухнула.

— Кадра! — крикнула Сарай.

Он рассеял щит над проемом в одно мгновение, в следующее — промчался сквозь него и возвел заново. Тела выли, ударяясь о грозовой барьер. Он ничего больше не мог поделать. Они зашли слишком далеко по дороге Смерти, чтобы повернуть назад.

Он взлетел по ступеням по две за раз и обнаружил Сарай и остальных ушибленными от напряжения, но в остальном невредимыми. Двери института распахнулись, и внутрь ввалилась Мехерр, с глубокой раны на голове которой капала кровь. Она судорожно захлопнула их за собой.

— Дыхание Мудрости! — Анек подбежал к ней. — Что случилось?

— Эльсар ведают. Кто-то ударил меня по голове, и следующее, что я помню, — я на улице. — Она трясущейся рукой указала на двери. — Мы не можем уйти. Всюду рои жуков.

— Далвия. — Страх натянул голос Сарай струной. — Что ставите на то, что Эдесса сейчас осаждена богом?

Как вовремя. Далвия всегда была на шаг впереди. Она знала, что они направляются в институт.

— Готовь портал в Комис, Мехерр. — Он толкнул больничные двери, сопротивляясь возгласам Бриджера, и приветствовал порыв зимнего воздуха. Свет от ближайших жаровен отражался от снега, слепя глаза и создавая резкий контраст с густыми багровыми роями, извивающимися волнами среди вечнозеленых деревьев, с раздутыми от яда мешочками. Некоторые уже проглотили нескольких бежавших северных стражников.

— Сиськи Руины, мы в полном дерьме. — Анек заскользил позади него, поднимая тучи снега. — Их тут тысячи! Десятки тысяч?

Судя по скорости их приближения, они все почуяли кровь, которую Кадра только что пролил в подвале. Неважно.

Его челюсти сжались, когда он влил еще больше силы в ладони и сжал их в кулаки. Блуждающие потоки воздуха подчинились его воле. Давление упало до опасной отметки. Сарай прижала руки к ушам от боли, когда у нее заложило барабанные перепонки. Когда первая волна жуков приблизилась, он опустил обе руки в снег.

Щит за щитом из золотой молнии вспыхнули вокруг них, подобно рыболовным сетям, источая наружу жестокие шипы. Насекомые шипели и падали, не в силах прорваться сквозь это плетение. Желтые мешочки с ядом брызнули на снег. Вены на висках Кадры вздулись, пока он удерживал барьеры под атаками со всех сторон. За их периметром выросло целое море багровца. Затем, спустя долгие мгновения, наступила тишина.

Кадра осторожно развеял щиты. Земля перед ними выглядела как багровый переливающийся снег, усеянный трупами жуков. Он повернулся к остолбеневшей группе позади него. Ночео и Мехеррра побелели как полотно.

— Я никогда не буду жить на севере, — прошептал Анек.

Сарай с тихим благоговением склонила голову.

— Верховный Маг. — Ее улыбка увяла, когда Мехеррра издала разочарованный звук.

— Я не могу перебросить вас в город. — Морщинки собрались на ее лбу от напряжения. — Черт. Придется у городской стены.

Значит, всё началось. Кадра приподнял край рукава и окинул взглядом багровые руны на своем наруче. Сарай проследила за его взглядом и побледнела.

— Ты ведь сражался с бурей всего несколько часов назад. И теперь вот это. — Краснота проступила в ее глазах. Она похудела за недели истощения. — Я не разглядела этого, — напряженно призналась она. — Я полностью упустила ее из виду.

Кадра вздохнул, осознавая, что сам ничем не отличался, будучи поглощенным угрызениями совести.

Гнев говорил ему то же самое несколько недель назад: «Сожаление может быть опасной вещью для смертного. Оно ослепляет их в настоящем в пользу того, что, по их мнению, могло бы случиться. Слишком многое ускользает от тебя, пока ты искупаешь прошлое, которое, как ты считаешь, должно было быть другим, и пытаешься навязать будущее, которого никогда не должно было существовать».

Как любила повторять Сарай…

— Похоже, у меня преувеличенное чувство вины, — размышлял он.

— Наконец-то ты это понял.

— Хватит винить себя и оставьте немного ненависти к себе для остальных! — закричал Анек. — Мне тоже было ее жалко!

Мехерр вскрикнула от боли. Портал распорол воздух, но тонкая щель расширялась слишком медленно.

Сарай с ужасом смотрела на нее и прижала их с Кадрой сцепленные руки к груди.

— Если случится худшее, — прошептала она, — это было величайшей честью.

Он приподнял ее подбородок и провел пальцем по щеке снизу.

— Каждый день значил всё, — мягко сказал он.

Ее глаза намокли.

— Будь осторожен.

Ночео извлек из сумочки несколько пузырьков.

— Кто-нибудь хочет принять это первым?

— Ни за что, блять, я не прикоснусь ни к тому, что она создала. — Анек вздрогнул от криков, доносившихся из портала. Проход расширился настолько, что в него можно было войти. — Пусть Эльсар меня берегут, — с тяжелой иронией пробормотали они в небеса, прежде чем шагнуть внутрь.

С бледным лицом его брат последовал за ними.

Кадра вошел, держа Сарай за руку. Черный ветер поглотил их. Их ноги оторвались от земли. Золотые глаза встретились с его взглядом, прежде чем тьма сомкнулась вокруг них и закружилась, бросая их в самый центр бури.

Он смутно расслышал крик Сарай. Ее рука выскользнула из его хватки, а его рев с ее именем утонул в вое ветра и вспышках света. Другие лица проносились мимо, беспомощные в том же безумии. Звуки и образы слились в оглушительный визг, пока его ноги не ударились о землю.

Зрение прояснилось.

И он понял, где находится.

Дождь с яростью бил по мостовой и хлестал тело у подножья башни Сидран. Она подергивалась, изуродованные пальцы судорожно цеплялись за землю, пытаясь подтянуться, прежде чем осознать, что это бесполезно.

Кадра знал, что такое боль. Ее закоулки и тупики перестали быть для него тайной еще в детстве. Но перед лицом этого зрелища он, десяток лет носивший сломанный позвоночник без единой жалобы, был повергнут в абсолютную агонию.

Он подошел к ней, как и тогда, опустился на колени и смахнул с ее лица мокрую прядь волос. Резкий вздох сорвался с его губ. За прошедшие годы память об истинном лице Сарай поблекла задолго до того, как они встретились вновь. Теперь он не забудет его никогда.

Половина ее была сплошным месивом. Остальная часть безмолвно умоляла его о милосердии. Карие глаза, ввалившиеся щеки. — Пожалуйста, — прошепелявила половина ее рта, в то время как остальная его часть была разбита о булыжник.

Он обхватил ее щеку дрожащей рукой. Его сердце зашлось в груди, когда она прижалась к его ладони. Она казалась одновременно осязаемой и разбитой. Ярость заострила его жажду крови. Это божество слишком хорошо знало его слабые места.

Неприродно огромная тень нависла над ними, заслоняя скудный лунный свет.

Он не обернулся.

— Это реально?

— При жизни я была прислужницей Времени, — раздался мелодичный голос за его спиной. — Я могу сделать это реальным.

Тоска пронизывала трещины в его сердце.

Темно-сине-зеленая стопа коснулась земли перед ним. Он поднял голову на богиню, стоявшую рядом с Сарай. Ее черные волосы развевались вопреки дождю. Белоснежные рога блестели, как лезвия, а восемнадцать глаз озирали его с холодным любопытством: двенадцать зрачковых сфер были разбросаны по плечам и ключицам, четыре — на скулах, и еще две человеческие.

Теперь он догадывался, кто она такая.

— Фарагате, Скверная Провидица Сна. Та самая, что пыталась размозжить мне череп.

— У тебя крепкая голова. И ты перед ней в долгу, — произнесла она, бросив суровый взгляд на тело Сарай. — Стольких страданий можно было избежать этой ночью, если бы ты поставил ее жизнь выше своей мелочной наживы.

— Чего будет стоить отмена всего этого?

— Всего. — Ее зубы сверкнули так же остро, как у Гнева. — Ты и твой город в обмен на ее будущее. Мы должны понимать друг друга лучше остальных, Отмеченный Богами. Объекты этого мира не имеют значения. Города растут, падают и сгорают. Для бога это всего лишь один день. Отпусти эту, и я пощажу твою женщину. У нее будет та жизнь, которая должна была быть. Даю тебе слово.

— Будет ли эта жизнь настоящей? — сухо и жестко спросил он.

Она рассмеялась. — Уж тебе-то лучше всех знать, насколько изменчива реальность. Но она будет счастлива. Трагедия не найдет ее.

— И я тоже. — Он понимал цену.

Гром грохотал вокруг них. Губы Сарай шевелились под его рукой.

— Пожалуйста, не уходи, — прохрипела она.

Жар закипел за его глазами так, как он не помнил с самого детства. Он вытер дорожку крови с ее подбородка. Гнев был прав. У всего есть своя цена. Даже у сожаления.

Его вина позволила Далвии и этой богине вонзить когти в Эдессу.

— Ты должен ей, послушник Гнева, — произнесла богиня.

— Должен. — Всем, чем он был, и всем, кем стал. Нагнувшись, он оставил легкий поцелуй на лбу Сарай. Его рука упала с ее лица. Ему стоило невероятных усилий просто выпрямиться. Буря, казалось, на миг запнулась. Тело Сарай на секунду растворилось в воздухе и вернулось вновь. Она держит меня в сне.

Человеческие глаза Фарагате сузились.

— Ты снова уйдешь от нее?

— Я иду к ней.

— Как? — с любопытством спросила она.

— Ты в моем царстве.

Угрожающая улыбка тронула его губы.

— Еще нет.

Ее глаза вспыхнули. Она открыла рот, челюсть ее расшаталась, обнажая поглощающую тьму. Он послал мощный импульс силы в свою левую руку. Коготь, подаренный Гневом, вырвался из кончика его указательного пальца. Ублюдок знал.

Когда Фарагате бросилась на него, он рассек тюремный сон взмахом руки. Реальность кровоточила из разлома, два мира накладывались друг на друга. Рычание боли — и богиня вместе с телом Сарай исчезли.

Шторм все еще бушевал вокруг, та безымянная зловещая рука из дыма с восторгом управляла небом. Он стоял на территории Академии у подножья башни Сидран среди сотен кричащих людей. Вымокшие до нитки, они раскачивались из стороны в сторону прямо на земле, запертые в кошмарах Фарагате.

Знакомый окрик привлек его внимание. Кассандана широким шагом пересекала территорию Академии, приказывая людям затаскивать внутрь как можно больше пострадавших. Заметив Кадру, она с облегчением застонала.

— Я бы поблагодарила богов, но сейчас я на них чертовски зла, — перекрывая шум дождя, крикнула она. — Эта бирюзовая богиня тоже пыталась заключить с тобой сделку?

— Да.

Кассандана бросила взгляд на него, стоявшего под башней Сидран, и поморщилась в знак понимания.

— Понимаю. Где Сарай и Анек?

— У меня есть догадка. — Кадра схватил за воротник кричащего мага и втолкнул его в башню. — Ты сможешь удержать Академию?

Она молча указала на Катона, Телмара и, к удивлению Кадры, Хариона, которые затаскивали внутрь потерявших рассудок людей по мере того, как буря свирепствовала сильнее. Мрачно кивнув, Кадра бросился бегом внутрь башни Сидран, едва не врезавшись на лестнице в Ночео.

Его брат выглядел так, будто был на волосок от коллапса.

— Я думал, она будет…

— Наверху. — Кадра преодолел ступени бегом, поднимаясь на пятый этаж, где Элий проводил множество пиров вплоть до падения Сарай. Он сорвал со стены портрет бывшего Верховного Мага и надавил на скрытое под ним углубление. Стена раздвинулась, обнажив темный коридор, покрытый пылью запустения, и лестницу на верхний уровень, с которого упала Сарай. Тяжело дыша, он взбежал по последним ступеням, а за ним — Ночео.

И вот она была там.

Ее колени ударились о землю с такой силой, что остались синяки.

Задыхаясь, она прижимала руки к голове, пока мир не перестал вращаться, и медленно поднялась на ноги. Белая плитка под ногами подсказала, где она находится, еще до того, как снаружи раскатился новый удар грома. О, ради Эльсар!

— Это уже начинает надоедать! — крикнула она, вцепившись в перила балкона на вершине башни Сидран. — Что дальше? Элий восстанет из мертвых, чтобы скинуть меня еще раз?

Грудной, раскатистый смех пронесся в воздухе. Вид за балконом потемнел, пока не показалось, будто она и башня висят в черной пустоте.

Из нее проступило лицо. Сплошные глаза — восемнадцать глаз, черных до самых пределов склеры, поглощающих любое подобие света. Теперь она поняла, что видели охваченные безумие люди. Богиня парила в воздухе, а ленты чего-то, похожего на ночное небо, обвивали ее гибкое тело.

Озарение пронзило Сарай. — Фарагате, — прошептала она, вспоминая пьесу в Саль Флумене.

Конечно. Сожжена заживо за мнимую ересь жадными, апатичными людьми, называвшими себя благочестивыми. А затем она вознеслась к невероятному могуществу. Далвия увидела бы в этом родство.

— Большинство людей реагируют иначе. — Богиня рассмеялась. Ее голос заставлял голос Ночео звучать как стук камней друг о друга. — Я показываю злу их страхи, и они так громко кричат.

Ты показывала мне мои слишком много раз. Сарай сделала неуверенный шаг вперед. — Зачем устраивать бойни по всей стране? Ты так и не смогла простить землю за то, что она причинила тебе боль?

— Я истребляла ваше зло, чтобы напомнить вашему народу, что они способны на это. Многие все равно предпочли не делать этого. — Роги венчали черные, как пустота, волосы Фарагате.

— Ты не убедишь меня, что каждый погибший был злом.

— Я забрала свою долю невиновных. Этот мир их не заслуживал. — В улыбке богини было слишком много зубов. — Но тебе не нужно присоединяться к ним. Отдай мне этот город, и ты никогда больше не будешь нуждаться в силе. Не в тех пузырьках, на которые молится отпрыск Клана Кадер, а в истинной силе. — Фарагате немигающе смотрела на нее. — Я могу перекроить самую суть твоего существа, чтобы сделать тебя магом молнии Двенадцатого Яруса. Ты сможешь превзойти своего Верховного Мага в одно мгновение.

Кровь зашумела в ушах Сарай. Страна выказала бы ей то же уважение, которым наслаждался Кадра. Неделю назад, среди руин, ее ответ мог бы выглядеть иначе.

— Ей не нужно меняться. — Прочитав ее мысли, Фарагате наклонила голову на манер любопытной совы.

Ей нужно. Одно дело — жаждать власти. Но ее целью была не власть ради власти, а ощущение безопасности и защищенности. Я не стану добиваться этого ценой жизней всех жителей Эдессы.

— Скучно, — произнесла Фарагате, приближаясь к ней. Было тихим ужасом видеть богиню вблизи — сплошные глаза и роги. Непостижимая сила волнами истекала из нее, касаясь кожи Сарай. Она отшатнулась. Любой ад, которым та правила, поистине был бы чудовищным.

Фарагате усмехнулась.

— Каждый находится в своем собственном аду, дитя. Я просто делаю его реальным.

Она приблизилась как раз в тот момент, когда на лестнице, ведущей в бальный зал, послышались шаги.

Окровавленный Анек появился в проеме, придерживая то, что казалось сломанным локтем. Они вздрогнули при виде богини.

— Во имя Гнева, опять ты. Тебе не кажется, что вся эта история сильно испортит твою репутацию в дальнейшем?

Фарагате проскользнула мимо Сарай в бальный зал, чтобы бросить на них жалостливый взгляд.

— Я неизбежна. И теперь эта земля запомнит, что, когда они спят, я хозяйничаю в их разуме. — Она улыбнулась. — Хороших преданных так трудно найти.

Сарай содрогнулась. Боги, не зря их называют Скверными. Общий богословский консенсус гласил, что преданные Высших Эльсар становятся Святыми. Преданные Темных Эльсар — Скверными. Насколько же жестокой была эта бывшая Провидица, раз сам Время не смог подтолкнуть ее к Святости?

— Я могла бы убить тебя только за эту мысль, — размышляла Фарагате, разглядывая свои когти.

— И ты еще удивляешься, почему она у меня возникла, — жестко произнесла Сарай.

Новые шаги застучали на ступенях. Черное и золотое ворвалось туда раньше самого человека. Сарай расслабилась при виде свирепого блеска в глазах Кадры. Ночео выглядел не менее запуганным богиней.

— Подумать только, у нас собирается толпа. — Фарагате звучала вовсе не раздраженно, а скорее задумчиво, когда Мехерр тоже поднялась по лестнице, вспотевшая от подъема. Анек бросился к Бриджеру. — Спрошу тебя еще раз: сила и жизни твоих друзей в обмен на этот город.

Сарай напряглась от этого добавления.

— Жизни моих друзей?

Молния вспыхнула, окружая небольшую группу и Сарай плотным кольцом, отделяя их от Фарагате.

— Этого не будет. — Голос Кадры был опасной тишиной.

Богиня взгромоздилась на перила балкона и ухмыльнулась. — С чего вы взяли, что угроза исходит от меня?

Громкий, испуганный хрип раздался за ее спиной. Сарай резко обернулась и увидела, что Мехерр сжимает горло Анека, впившись пальцами в их трахею. Глаза Бриджера не были затуманены. Кадра остановил Ночео, когда тот подался вперед. Осознание ожесточило его суровые черты.

— Ну, — в голосе Бриджера прозвучала жутко знакомая пустота, — пожалуй, на этом хватит.

Ее короткие волосы плавно удлинились, светлея до тех пор, пока не достигли призрачной яркости, превосходящей белый цвет. Черты лица заострились, стали изящными. Ногти Далвии впились в кожу Анека, заставляя их опуститься ниже. Бессловесные и бледные, они рухнули на колени.

Истинный Иллюзионист. Эту деталь было так легко упустить в хаосе сражений на нескольких фронтах. Особенно когда она с самого начала исключила ее из числа подозреваемых.

Осколки мозаики сошлись с сокрушительной скоростью. Удобное появление Мехерр в самом начале бедствий Эдессы. То, как много она, казалось, всегда знала о Сарай. Как много ей было известно о богах и призывах. Несмотря на всю редкость Бриджеров в стране, Сарай тогда не усомнилась, встретив двух из них подряд.

— Ты удивлена. — Далвия заговорила с Сарай. Она не отпускала горло Анека. — Вообще-то я надеялась, что ты сама все сопоставишь.

— Для этого нам пришлось бы знать тебя по-настоящему! — Анек дрожал от ярости, ни капли не заботясь об угрозе собственной жизни. — Ты вела себя праведно среди нас, а при этом обращалась с пострадавшими твоего собственного города как со скотом!

— Их было не спасти. — Далвия задумчиво нахмурилась. — Богиня подсказала мне, кого стоило спасать, а кого нет. Большинство действительно не стоило, и это отлично сработало для него. — Она окинула оценивающим взглядом Ночео. — Накачало его еще большей силой.

Сарай замерла при воспоминании о желтоватой жидкости в пузырьках, которые Ночео достал в Институте. И о желтых мешочках с ядом пупырчатых жуков.

Глухой стоун вырвался из груди Ночео. Казалось, он видел ее по-настоящему впервые в жизни. — Это что же… я впрыскивал это в себя все пять месяцев? Яд? — Ярость закипела в его серебристых глазах.

— Ты хотел силы. — Что-то бурлящее промелькнуло в ее глазах. — Я предоставила ее. Ты никогда не спрашивал ни о чем, пока она у тебя была, а ты был мне полезен лишь до тех пор, пока я обеспечивала тебе запасы. — Пустая улыбка вновь тронула ее губы. — К чему теперь злиться из-за цены?

— Я бы никогда не согласился…

— Разве? — Она не усилила хватку, но лицо Анека уже начало приобретать багровый оттенок. — Ты убил сотни у «Эквитаса». Одиннадцать лет назад ты убил невиновную, скорбящую женщину и заставил себя поверить, будто ничего не совершал. Ты заставил меня остаться. — Трещина пролегла по ее пустой маске. — Хватит строить из себя святого.

Ночео осел у перил, его губы беспомощно шевелились.

В горле Сарай защипало. — Ты затаила обиду на весь этот мир за то, что он позволил всему этому случиться.

Трещина расширилась. Пальцы Далвии дрогнули, возвращая цвет коже Анека. — Я ненавижу всех. — Дикость вспыхнула на ее утонченном лице. — Я ненавижу те глупости, что вы все творите ради собственного успокоения, пока другие страдают. Столица всегда жаждала внимания. Они годами вымогали его своими истериками. Теперь они получают всё внимание, которого так хотели.

— Мне жаль всё, через что тебе пришлось пройти, — прошептала она, медленно делая шаг вперед. — Но чего ты добьешься, причиняя боль… — она указала на Анека, — им?

— Я вытащила тебя из этого города! — рявкнула Далвия. — Тебе следовало оставаться в Институте. Я не собиралась делать тебе больно, пока ты не вздумала всё это остановить. Отпусти Эдессу. Иногда, чтобы исцелить землю, ее сначала нужно сломать.

Эти слова отозвались горькой болью понимания, заставив Сарай затаить дыхание. — И что станет с тобой после?

Далвия моргнула, и в ее взгляде промелькнуло что-то смутное, тут же исчезнувшее. — Что угодно. Потому что теперь, когда ты будешь править, ты будешь знать: всё пошло так гладко благодаря мне.

Сарай сделала еще шаг и поймала взгляд Кадры. Он склонил голову в знак молчаливого понимания того, что она пытается сделать. Суровое выражение его лица говорило о том, что это убийство не доставит ему никакого удовольствия.

— К чему было это лицемерие? — сквозь зубы процедил Анек. — Разве притворство слабачкой не помогало?

— Я не притворялась, — бесстрастно произнесла Далвия. — Мехерр могла сказать то, чего не могла сказать Далвия. Она была честной, прямой. Она защитила бы меня от любой беды в мгновение ока. Со временем эта маска зажила своей жизнью. Было приятно не быть собой.

Внутри Сарай все перевернулось. — Ты дура.

Слезы покатились по щекам Анека. — Ты мне действительно нравилась. Ты ведь могла построить собственную жизнь. Ты купила здесь дом!

Впервые на лице Далвии проступило тепло. — В том-то и странность. Вы все мне тоже нравились. Я думала о том, чтобы всё прекратить, но было слишком поздно. Я уже пообещала этот город своей богине, а без нее меня ждала бы та же участь, что и с Ночео, — свобода без истинной силы. Нет, — она печально покачала головой, — никакой другой жизни для меня нет.

Еще шаг — и Сарай оказалась прямо перед ней. Она мягко обхватила запястье, державшее Анека в заложниках. — Разве ты не попытаешься?

Далвия внимательно посмотрела на нее. — Желать, чтобы что-то было правдой, Сарай, еще не значит жить в реальности. — Она опустила руку. Анек отскочил в сторону, жадно хватая воздух. — Я просто хотела щелкнуть пальцами и всё исправить, — тупо произнесла она. — Всё это просто не имело никакого смысла.

Ком застрял в горле Сарай. — Мне так жаль. — Она отступила назад. — Я бы хотела, чтобы всё могло быть иначе.

Далвия моргнула как раз в тот момент, когда вокруг нее выросли несколько куполов из грозовых клеток, накладываясь друг на друга и с шипением пробегая по полу бального зала. Она с легким любопытством и без малейшего удивления осмотрела прутья из молний.

Челюсти Кадры окаменели. — Отзови свою богиню. Ты убедила себя, что у тебя здесь нет надежды на выживание, но для тебя еще может быть будущее.

— Будущее, в котором эти клетки исчезнут, а на смену им придет другая, более постоянная. — Далвия повернулась к Кадре и улыбнулась. — Я не отказываюсь от своих слов в тот день. В чем-то я ошиблась. Но не во всем. — Она бросила взгляд на Ночео, и все маски слетели с ее лица в молчаливом отречении от самой себя. Ненависть и тоска переполнили ее взгляд. — Я оставалась бы здесь каждый день, если бы ты не принудил меня, — прошептала она.

Мужчина выглядел так, будто в него ударила молния.

Далвия еще раз окинула взглядом прутья своей клетки, и Сарай охватило жуткое предчувствие — она знала, что сейчас произойдет. Ей хотелось умолять эту женщину не делать этого. Но кто она такая, чтобы требовать, чтобы женщина, столько времени проведённая в заточении, вернулась в другую клетку?

Такое же осознание отразилось на лице Кадра. — Этого ты и хочешь, — произнес он тяжелым тоном человека, который повидал слишком многое и на чьей душе теперь ляжет еще одно пятно.

— Я знала, что это неизбежно с того самого момента, как Сарай попыталась всё уладить с Ночео. — Она посмотрела на Кадру. — Я устала. — Она выдохнула. — Я готова.

Сарай сглотнула. — Если ты хочешь смерти, позволь мне сделать это. — Она шагнула к другой стороне клетки, лицом к лицу с Далвией. — Ему будет больно.

— Тебе тоже будет больно. — Губы Далвии дрогнули в улыбке. — Приятно это знать. Хороший способ остаться в памяти. — Прежде чем Сарай успела возразить, та повернулась к Фарагате, которая все это время пристально наблюдала за ними. — Кажется, я не могу подарить тебе город, моя богиня.

Печаль на мгновение промелькнула на нечеловеческом лице Фарагате. — Я знала.

— Ох, — выдохнула Далвия.

Горячие слезы покатились по щекам Сарай. Она обхватила себя руками, пытаясь совладать с дрожью.

Ночео наконец заставил свои колени разгибаться и шагнул вперед. — Стоп, — приказал он всей силой своего Принуждения. — Нам еще многое нужно обсудить, тебе и мне. Ты не можешь сделать… что бы ты там ни собиралась…

— Каким будет мое наказание? — Далвия протянула тонкую руку сквозь прутья своей клетки в сторону Фарагате. Искры обожгли ее кожу, но она даже не вздрогнула.

— Тише. — Богиня взяла ее за запястье, бросив быстрый взгляд на Кадру. Он ответил тем же и опустил клетки вокруг Далвии. — На многие, многие веки, пока боги вновь не отправят тебя на смертный план.

Далвия улыбнулась. — Думаю, мне это понравится. — Она шагнула вперед. Анек издал мучительный стон.

Ночео выкрикнул ее имя как раз в тот момент, когда Фарагате повернулась к ним со злобным выражением лица. Все восемнадцать глаз уставились на них с тихой яростью, прежде чем богиня и девушка исчезли.

И крики во дворе внезапно стихли.

Оцепеневшая Сарай провела рукой по стене, дошла до надежной фигуры Кадры и прижалась к нему.

— Она была… — она сглотнула, — она во многом была права.

Рука Кадры легла ей на плечи. Боль жгла в его глазах. — Но в столь же многом она ошибалась.

— Самое худшее, — Анек всхлипнул, судорожно втягивая воздух, — это то, что я не могу ни винить ее за это, ни простить.

Шаги зачастили на лестнице. — Кажется, всё кончено! Все просыпаются! — Голос Хариона опередил его самого. — Боги, я надеюсь, больше никогда… — Он и Кассандана уставились на унылую картину в бальном зале.

Главный Тетрарх окинула каждого из них быстрым взглядом. — Есть потери среди наших?

— Никаких, — подтвердил Кадра.

— Тогда почему у всех такие чертовски кислые физиономии? — Харион покосился на все еще плачущего Анека и в шоке отшатнулся.

Иногда ты видишь, кем человек является и кем он хотел стать. И они сами это видят. А диссонанс между этими двумя образами пожирает вас обоих.

— И где Далвия? — Хариона зловеще хрустнул костяшками пальцев. — Эта стерва заслуживает публичного обезглавливания.

— Она свободна, — тихо произнесла Сарай, глядя на безлунное небо и зная, что Далвия ушла далеко за его пределы. — Она наконец-то свободна.

Двадцать пятый день Месяца Дыхания

Спустя два дня после нашествия Фарагате на Эдессу Сарай шагала по коридорам Института Ам Семни. Большинство тел к утру уже вывезли, но ей совсем не хотелось искать повод возвращаться сюда после сегодняшнего дня. Комису еще долго предстоит залечивать раны.

Она остановилась у двери в самом конце коридора первого этажа и вошла. Кабинет Далвии выглядел точно так же, как во время их последнего визита. С тех пор всё изменилось, и Сарай почему-то ожидала, что кабинет тоже претерпит изменения.

Пострадавшие от безумия в Эдессе просыпались толпами — испуганные, нуждающиеся в серьезном лечении повреждений мозга и сердца, но в остальном целые. Однако на исцеление нанесенной им психологической травмы, скорее всего, уйдут десятилетия.

Ночео сидел в камере в стражном участке Кадры в Комисе, ожидая суда. Кадра уже взял самоотвод, чтобы обеспечить беспристрастность. Каким бы ни было наказание, оно померкло бы по сравнению с тем, что этот человек теперь творил сам с собой. Накануне она ненадолго заглянула к нему и обнаружила лишь оболочку, которая принесла твердые извинения, а затем вновь уставилась в пустые стены.

А что, если? Худший из всех вопросов.

Она провела рукой по одному из столов Далвии. Пробирки и банки были кое-как распиханы по ящикам. Коробки с животными выделениями, кореньями, листьями и порошками валялись у двери. Она почувствовала, как первая слеза сорвалась с ресницы. Это была трагедия.

Позади послышались шаги, прежде чем грубый палец Кадры стер слезу с ее щеки. Она прижалась к нему, борясь с рыданиями. — Она ведь не была неправа.

Кадра прижался лбом к ее лбу, и она почувствовала его молчаливое согласие. Что-то затрепетало на столе — пачка пергаментов, исписанных почерком Далвии. Она замерла, осознав, что это такое.

Он проследил за ее взглядом, и на его лице отразилось тихое, задумчивое выражение. — Ее формула для стимулятора Ночео.

Она уже двигалась вперед, влекомая к нему, как мотылек к пламени. — Это было не просто жучиные ядохимикаты. — Она пролистала страницы. — Больше никто не знает, как это сделать.

— Пока что, — сухо произнес Кадра.

Она полуусмехнулась.

— Верно. Кто-нибудь обязательно откроет ее снова. Люди слишком предприимчивы, чтобы не сделать этого.

— Огромная сила. — Он просто наблюдал за ней. — На двух страницах.

Боги, какое искушение. Если она введет его себе, это уничтожит ее руки, но препарат останется мощным преимуществом. — Мы могли бы изменить облик этой земли без злой богини. Перекроить ее должным образом. Заставить каждого Магистра и Претора ползать на коленях.

Губы Кадры изогнулись.

— Заманчивая перспектива.

Он с ленивой элегантностью прислонился к косяку двери. Лишь темная интенсивность в его глазах выдавала понимание того, как много это для нее значит. То, что она всё еще жаждет собственной силы, которую никто никогда не умалит и не спишет на заслуги Кадры. Он не станет останавливать ее, какими бы ни были последствия. В сердцах каждого из них жил надломленный деспот, стремящийся поставить свою печать на этом мире, чтобы уберечь других от той же боли, что перенесли они сами.

Но эмоционально изуродованный тиран всё равно оставался тираном. Раны Далвии заставили ее ступить на уродливые, усеянные шипами тропы, которые обагрили ее руки скорбью и кровью, породив непредвиденные последствия вроде мертвецов в Арсамее.

Прямо сейчас причинение боли невинным казалось Сарай противным самой ее природе. Но обладая абсолютной, ничем не сдерживаемой властью, она отчетливо видела нисходящий склон решений, которые привели бы ее именно туда. Поначалу они не казались бы сложными, проистекая из желания отомстить и защитить, но со временем они будут нарастать как снежный ком, даваться всё легче и легче, пока однажды она не посмотрит в зеркало, подобно Ночео и Далвии, и больше не узнает ту, кем стала, — разрывающую мир на части ради исцеления собственных ран и давно потерявшую из виду тех, кто в нем живет.

Я не могу.

Несмотря на всю свою беспомощность, она слишком дорожила тем, кем стала теперь, чтобы поступить так. Она любила Кадру больше жизни, чтобы обрекать его на это. Сделав глубокий вдох, она скомкала пергамент и направилась к камину.

Жар защипал ей глаза. Она подняла дрожащую руку над очагом и бросила внутрь первый скомканный комок пергамента. Ее дыхание перехватило, когда он вспыхнул пламенем.

Она жадно глотнула воздуха и разжала кулак. Пергамент сначала прилип к ее ладони, удерживаемый потом и кровью, прежде чем гравитация не вытянула его на свободу. Он упал в медленные секунды, золотясь по мере приближения к свету костра, а затем вспыхнув ярко-огненно-желтым, когда коснулся огня снопом искр. На секунду надпись на нем стала четче. Последнее явление, последнее искушение силы, заключенной в этих строчках, пока оно зависло на краю пропасти между существованием и уничтожением. Затем пламя проглотило его целиком.

Легкость разлилась в ее груди, пока она смотрела, как он сгорает дотла. Она повернулась и бросилась прямо в объятия выглядевшего обеспокоенным Кадры, крепко обняв его.

— Я в порядке, — прошептала она ему в шею. — Я в порядке, Кадра.

Приподняв ее к себе, он на мягкое, полное обожания мгновение поцеловал ее. В его глазах таился целый мир гордости.

Она вздохнула, прижавшись к нему, совершенно лишившись сил.

— Боги, будто сапог только что сняли с моей шеи.

Его глаза сузились.

— Чей?

— Мой собственный, — с горькой усмешкой произнесла она. — И все же это был прекрасный сон, правда? Ты и я, наводящие на всех страх?

Он обхватил ее лицо ладонями.

— Я всегда буду вести войну вместе с тобой. Если бы ты оставила ее записи, я бы поджег весь мир, если бы он пошел против тебя. — Его голос звучал свирепо. — Я принадлежал тебе с самого первого мгновения, как увидел.

С любовью во взгляде она смотрела на него снизу вверх.

— Но этот кризис подошел к концу, и я должен спросить, пока нас не настигла новая угроза. — Голос, который она так горячо любила, был хриплым. Он сделал движение, чтобы отступить, но она не позволила ему опуститься на колени, прижимая к себе, пока он гладил ее по щеке. — Позволь мне связать мои годы с твоими. Я не могу подарить тебе тихую жизнь, и, возможно, никогда не стану хорошим человеком. Но я отдам тебе всё, что я есть, и всё, чем стану.

Она всмотрелась в его суровое, любимое лицо и вспомнила их многочисленные первые встречи. Четырнадцать лет. Восемнадцать. Рынок. Башня и садовая беседка. Ледяной бог и страстный возлюбленный. Кто-то мог бы назвать их ухаживания слишком короткими, но она знала его еще тогда, когда ей не были известны его секреты. Не было никакого другого ответа, кроме этого. — Да. — Воздух, который она только что обрела, застрял у нее в горле от того, как изменился его взгляд, загоревшись надеждой, радостью и тоской. От теплого разлива счастья, собиравшего лучики в уголках его глаз в самую потрясающую, искреннюю улыбку.

Он обхватил ее за талию и оторвал от земли. Она восхищенно засмеялась и первой нашла его губы, мягко скрепляя их клятву поцелуем, а когда он погладил ее по затылку и поцеловал с возрастающим жаром, их разделял лишь легкий вздох.

Испуганный возглас у дверей заставил их отстраниться друг от друга. Анек тут же поспешил выйти из комнаты.

— Нет уж, спасибо. Благодарю тебя. С меня на сегодня хватит бытия, — громко бросили они на ходу. — Выходите на улицу, когда закончите с тем, чего я абсолютно не видел и собираюсь немедленно стереть из памяти.

Хмыкнув от смеха, Кадра лишь снова поцеловал ее.

К тому времени, как они все собрались во дворе резиденции, Сарай пришлось заново переплетать волосы, а Анек выглядел так, будто пережил глубокую травму. Смерть Мехерр далась им тяжело, но жизнь продолжалась, как они вскоре сказали Сарай. Они тоже справятся.

Кассандана скрестила руки на груди, бросив настороженный взгляд в сторону центра Комиса — очевидно, с ужасом ожидая предстоящего там суда.

— Никто из вас случайно не нашел формулу Далвии для стимулятора Ночео?

Сарай ярко улыбнулась.

— Лучше бы ей оставаться потерянной. — Она кивнула в сторону больницы. — Представьте только, сколько яда жуков нам пришлось бы собирать, чтобы производить ее.

— И сомневаюсь, что люди стали бы осторожны в его использовании. — Проницательный взгляд Кассанданы встретился с ее глазами. — Да, лучше ему остаться потерянным. Готовы к нашему суду?

— Ебать мои кости, — мрачно произнес Харион, глядя вниз на Комис так, будто уже видел там пяти Магистров Гильдии, связанных по рукам и ногам для вынесения приговора — тех самых, которых он сам обвинил в усугублении дефицита ресурсов на севере, приведшем к мятежу. Возмездие оказалось не столь приятным, как он надеялся, когда другие Гильдии тут же отвернулись от него. — С таким темпом остальные Гильдии меня прикончат.

— Всё не так уж плохо, — размышлял Анек. — Подумать только, что один из преступников — сам Албан. Я-то думал, он станет твоим будущим тезкой-тестем?

— Рада быть связанной с их деньгами. Но не рада — с их преступлениями, — отозвалась Сарай. — Гильдии ведь действительно так недовольны этим, верно?

— Перестань наслаждаться моментом! Я еще завещание не написал. — От него исходило чистейшее уныние.

Ах, божественное возмездие. Сарай ухмыльнулась.

— Начнешь прямо по дороге в город на повозке.

Публичная площадь в Комисе едва вмещала хотя бы еще одного человека — яблоку было негде упасть. Этот суд меньше походил на определение вины и больше — на публичную демонстрацию поддержки и внимания к северу и его страданиям.

— Приведите обвиняемых, — плавно приказал Кадра.

Северная толпа затихла. Многие пришли посмотреть на него самого точно так же, как и на суд. Кассандана собрала всех Бриджеров в стране, чтобы отправить наверх магов молнии для испепеления оставшихся роев волдырных жуков, что заслужило немало благосклонности северян. А перспектива того, что север получит самую печально известную Тетрарх юга и Верховного Мага в качестве единственного приличного члена Клана Кадер? Чистое золото.

Стражники приволокли пятерых Магистров Гильдии и швырнули их на колени у вбитого в землю столба. Иоратиус из Гильдии Зерна, Этилия из Гильдии Вина и Спиртных Напитков, Албан из Гильдии Камней, чей грозный взгляд говорил о том, что он до сих пор не простил ей потерю своей вазы за шесть тысяч ауреев, Септимус из Гильдии Глины и новый Магистр Гильдии Металлов, с которым она еще не была знакома. Они хмурились, их глаза пытали угольями, а прежние роскошные наряды превратились в испачканные туники с висящими прядями волос. Из толпы донеслись одобрительные крики.

Кадра обратился к их главарю. — Магистр Иоратиус и компания, вы обвиняетесь в мятеже. — Он передал Кассандане свиток, на котором та должна была записать свой приговор. — Как вы себя заявляете?

Борясь с кандалами, Иоратиус недоверчиво посмотрел на него.

— Не виновен, — выплюнул он вслед за остальными. — Хороший бизнес — не преступление.

Опасный блеск вспыхнул в глазах Кадры, и Сарай откинулась на спинку сиденья, молча наблюдая, как он методично уничтожает каждого из них за усугубление продовольственного и ресурсного кризиса на севере. Шум толпы достиг пика к тому моменту, когда он закончил.

— Что ж, не думаю, что ваше заявление о «невиновности» тут многое изменит. — Тростниковое перо Кассанданы молнией прочертило пергамент, пока она писала. Она отложила его, выглядя уставшей. — Мы снова и снова слышали ваши голоса в башне Делран, но безрезультатно. Мы не слушали их, и за это пришлось расплатиться. — Она указала на толпу. — Магистры Гильдии сим признаются виновными. Они приговариваются к тому из адов Темных Эльсар, который решит избрать для них Верховный Маг, — чего я, по правде говоря, не пожелала бы и своим худшим врагам. — Она повернулась к нему. — Кадра?

Он поймал взгляд Сарай и повернулся к зрителям. Нечеловеческая жажда крови сверкала в его глазах, когда он поднимался с места.

— Они ваши.

О боже.

Ужас отразился в глазах Магистров Гильдии, когда стражники развязали группу и пинками вытолкнули их в толпу. Губы Кадры, никогда не брезговавшего зрелищем крови, изогнулись в ухмылке.

Яростные сотенные толпы двинулись на Магистров Гильдии, словно рой жуков. Кровь брызнула высоко в воздух, когда была оторвана первая конечность. Сапоги втаптывали их лица в грязь. Рыжая земля обагрилась и заполнилась запахом железа и жидкостей человеческого тела, пока воздух наполнялся мольбами о пощаде, которые тут же обрывались.

Нахмуренные брови Кадры выдавали его мысли: по его мнению, правосудие было слишком быстрым.

Но с другой стороны, подумала она, наблюдая за тем, как северяне превращают некоторых из самых выдающихся дельцов Ур Динье в куски мяса — они слишком долго этого ждали.

Ему было не привыкать к восстановлению.

Кадра шагал по лестнице вниз, в камеры предварительного заключения под своей стражной реставрацией. Следующие пара дней прошли в суете: он и Тетрархия воспользовались вновь обретенной благосклонностью, чтобы укрепить свои позиции на севере и юге. Они наносили визиты в северные города, приносили извинения и укрепляли связи. Кассандана уже распорядилась насчет восстановления «Эквитаса».

Люди верили в то, во что верили.

Кто-то шептался, что они столкнулись с богом. Другие называли это болезнью или массовой галлюцинацией. Телмар и Катон неустанно трудились над просвещением последних. Те, кто бежал от правды, оказывались слишком восприимчивы к манипуляциям.

Наверху его перехватил Гай.

— Тетрарх Кадра, я только что проверял его. Представляете, он извинился за «Эквитас» и за то, что из-за него я пострадал? — Он выглядел озадаченным. — Боги, каких только лиц не встретишь.

И впрямь. Поблагодарив его, Кадра продолжил путь. Его сапоги ступили на самую нижнюю ступень. Камеры проносились одна за другой, пока он не нашел ту, которую искал, далеко от остальных осужденных, ожидавших отправки на рудники. Его брат сам попросил об этом.

Он подошел к решетке. Ночео поднял голову и кивнул.

— Ты пришел.

— Хмм. — Кадра достал латунный ключ, отпер камеру и сел рядом с другим мужчиной.

Рот Ночео горько искривился. — Мой суд уже так скоро?

— Да.

— Когда?

— Через неделю. Кассандана ускорила процесс под предлогом общественной необходимости, но, думаю, ей просто не терпится отправить тебя на рудники. — Кадра всмотрелся в осунувшиеся черты лица Ночео. — Меня там не будет.

— Чтобы избежать обвинений в предвзятости. — Ночео слабо усмехнулся. — Хотя, судя по всему, это уже произошло. Мои преступления тянут на смертную казнь по Своду, не так ли?

— Смерть — это просто. Жизнь — вот настоящее испытание.

Ночео на мгновение замолчал, вычерчивая узоры на своих покрытых шрамами руках.

— Я не умею жить.

Кадра задумчиво кивнул.

— Поначалу я чувствовал то же самое, когда прибыл сюда с Отусом, а затем — после падения Сарай. Но пути всегда находятся. Мы находили надежду даже детьми. Возможно, она отыщется и там, куда ты направляешься.

Ночео выдохнул.

— Значит, ты останешься последним из Клана. Последним из всех пяти бывших кланов Урд. — Он легонько толкнул его локтем. — Лорд Клана.

— Нет. — Кадра бросил на него многозначительный взгляд. — Ты. У меня и без этого достаточно титулов, чтобы претендовать еще и на этот.

— Возьми хоть часть. — Его брат скрестил руки на груди. — Обладать историей — немалое дело. Оглянуться назад и знать, что были люди хуже тебя, и что ты можешь поступить лучше. Думаю, Призывательница Смерти оценила бы это. Ей нравился Зал Реликвий.

Кадра слабо улыбнулся. — В ней определенно живет историк.

— А дети, которые у тебя появятся, тоже смогут пронести это имя дальше.

Теперь настал черед Кадры выпустить воздух из груди, думая о Сарай и семье, ждущей его в Башне Аоран. Гораздо больше, чем я смел мечтать. Он легко улыбнулся.

— Ты выглядишь нелепо. — Ночео издал влажный смешок и встретился взглядом с Кадрой, напомнив ему тот раз, когда Кадра сказал то же самое, — тогда мир казался слишком далеким и в то же время лежал у их ног.

Кадра крепко сжал руку брата и отпустил.

— Пожалуй.

Больше нечего было сказать. Он поднялся и запер за собой дверь.

— Рудники… ты будешь знать, где я? — Голос его брата дрогнул в самом конце вопроса.

— Буду. — Черные глаза нашли серебряные и удержали их. — Прощай пока, Ночео.

На этот раз, когда он уходил, за его спиной царила тишина. Ровная, пропитанная сожалением и простым признанием того, кем они были и кем могли бы стать. Научиться жить — задача не из легких. Но Ночео научится. Точно так же, как и он сам.

Грудь Кадры отзывалась тупой болью на каждый шаг прочь от камеры. Он с горькой усмешкой продолжал идти вперед.

Закат окрасил небо в багровые тона, когда он проходил мимо статуи Гнева по пути в башню Аоран. Его глаза сузились. Задержавшись рядом с ней на секунду, он с облегчением выдохнул, когда бог не явился, и пошел дальше. Ворота башни Аоран уже наполовину захлопнулись за его спиной, как вдруг мускулистая, закованная в броню рука с металлическим лязгом протиснулась внутрь.

Кадра вздохнул. Всё было слишком тихо.

Кровь забурлила прямо из земли, образуя широкую лужу вокруг Гнева. Сегодня он был облачен для битвы: к одному из его плеч был приварен череп, чья челюсть продолжала двигаться в бесконечном крике.

Кадра приподнял бровь.

— Да?

Гневно ухмыльнувшись, бог задел клыками собственную челюсть.

— Ты прошел.

В этом прозвучало нечто смутно зловещее. Кадра уставился на него.

— Ты не ошибся, смертный. — Гневы перехватили костлявую руку, пытавшуюся карабкаться по его ноге, и небрежно сломали ее. — Разумеется, для Наадуир существует процедура отбора. Ты только что прошел ее. И сдал экзамен.

Кадра оперся о косяк.

— Объясни.

— Как ни трогательно было слушать твою благодарность за «силу» и «мощь», которые я тебе дал, я этого не делал. — Гнев поднял указательный палец и постучал им по лбу, в точности повторив то движение, что совершил в ту ночь в башне Делран. — Я просто унял с тебя все Пределы. Ты черпал собственную силу с полной беспечностью. Знаешь, почему большинство от этого сходит с ума? — Он кивнул на кричащий череп на своем плече. — Они чувствуют вкус власти и начинают пировать.

Понимание пронзило его, и Кадра ожесточил взгляд, уставившись на бога.

— Ты меня обманул, — произнес он голосом, обещающим возмездие. Хотя бог никогда и не отрицал существования самого процесса отбора. Он вздохнул, когда Гнев рассмеялся.

— Смертные верят, что боги говорят с ними загадками лишь потому, что сами не способны понять то, что видим мы. — Огонь полыхал в его неземных глазах. — Но теперь-то ты понимаешь, верно?

Уголки губ Кадры изогнулись. — Последствия необходимы человеку, но они же творят бога.

— Мы становимся теми богами, которых выбираем. — Гнев на мгновение погрузился в задумчивость. — Фарагате кричала об этом годы назад, когда горела заживо. Она выбрала свой путь, но я верю, что ты будешь вершить судьбы чего-то куда более интересного, чем убийства и увечья, послушник. Быть может, Суд.

— Похоже, я буду работать даже после смерти, — сухо заметил Кадра.

— Наадуир разрешено заводить спутников. Тебе понравится. — Улыбка Гнева была исполнена тайного знания.

— Это наша последняя встреча?

Бог пожал плечами, отправляя еще один кричащий череп, запутавшийся в его черных волосах, обратно в лужу крови. — Мне редко удается с кем-то поговорить. Ты сойдешь. — Его тяжелая, когтистая рука на прощание хлопнула Кадру по плечу, прежде чем бог растаял в воздухе.

Кадра настороженно оглядел ворота своей башни и с облегчением выдохнул, обнаружив их целыми и невредимыми. Улыбаясь, он вошел в свой дом, а в ушах у него все еще звенел смех Гнева.

Пятый день Месяца Лун, Весеннее равноденствие

Восстановление страны временами могло быть неблагодарным делом, размышлял Кадра после второго раунда выборов в Гильдии.

Прошедшая неделя ознаменовалась скрупулезной проверкой деятельности и отчетности Гильдий. В результате несколько Магистров Гильдии были вынуждены уйти в отставку из-за самых разных преступлений. Последующие выборы между гильдиями стали настоящим логистическим кошмаром, учитывая окончательные директивы Тетрархии о том, что в Гильдиях, поставляющих ресурсы преимущественно с севера, подавляющее большинство должны составлять северяне. Он не любил надзирать за ними, но отношения между севером и югом еще не наладились настолько, чтобы он мог позволить сторонам договариваться самостоятельно. Некоторые видели, что у них общего больше, чем различий. Другие — нет. Жизнь продолжалась.

А вот Тетрархия — нет.

Он спешился у Башни Аоран, ускоряя шаг и отпирая ворота, зная, что она дома.

— Добрый вечер, советник Кадра, — пропищала проходившая мимо студентка.

Он склонил голову.

— Добрый вечер.

Девочки на долю секунды обменялись испуганными взглядами и тут же бросились прочь.

— Он такой страшный! — донесся до него шепот, когда они решили, что вышли из зоны слышимости.

Похоже, он все еще внушал страх.

— Страшный, — с усмешкой повторила Сарай, когда он вошел. — Какая репутация, советник Кадра.

Он затворил за собой ворота и подхватил ее на руки.

— Добрый вечер, любовь моя.

Она нежно поцеловала его.

— Долгий день?

— Гильдии идут ко дну, — сухо произнес он. — Как прошло судилище над Ночео?

В новом Совете Ур Динье наверняка нашлись бы голоса, требующие справедливого возмездия.

Последним актом Кассанданы в качестве Главы Тетрархии стало расформирование Тетрархии в пользу совета, представляющего интересы как севера, так и юга. За этим последовал самый быстрый период выборов из всех, что довелось застать Кадре. Люди точно знали, кого они хотят видеть у власти. Бриджеры облегчили доступ к бюллетеням, а Харион чуть не заработал аневризму, агитируя в каждом городе и селении по всему Ур Динье. К огромному неудовольствию Кадры, его все же избрали, что лишь укрепило его решимость улучшить просвещение избирателей в широких масштабах. Людям просто не следует избирать глупцов.

Кадра сохранил свое прежнее кресло, равно как и Кассандана в качестве Главного Советника Юга. Флорус стал желанным пополнением в роли Главного Советника Севера наряду с Претором и военным Трибуном. А северные стражники наконец-то начали принимать женщин и нейтралов, как и их южные коллеги.

— Совет был единогласен в том, что рудники — лучший вариант, — произнесла Сарай, когда они вошли в его кабинет.

Он кивнул. — Срок?

— Совет сошелся на том, что потребуется немало времени, чтобы искупить весь причиненный им вред. — Печальная улыбка расцвела на лице Сарай. — Двадцать пять лет.

Справедливый финал. — Впереди у него долгий путь.

— У нас тоже.

Он приподнял бровку в вопросительном жесте, сбрасывая мантию.

— У меня есть планы, — сообщила она ему.

— Вот как? — Он направился к ней.

— Мы должны путешествовать, Кадра. Это просто не обсуждается. — Она примостилась на его столе, ухмыляясь, когда он загородил ей путь. — Мы оба слишком погрязли в работе. Это непосильно, и…

— Да, — твердо сказал он, зарываясь носом в ее подбородок. — На всё из этого.

Она улыбнулась. — Надеюсь, ты не пожалеешь об этом, когда я потащу тебя в Эрригал или попытаюсь перевезти сюда Зал Реликвий твоего Клана. Телмар уже слюнки пускает, — доверительно сообщила она.

Он смотрел, как она говорит, и его улыбка становилась все шире, прежде чем он прижался губами к ее уху. — Я люблю тебя. Ему никогда не надоедало видеть звезды в ее глазах, когда он произносил эти слова.

Удивленно покраснев, она поцеловала его в челюсть. — И я учусь управляться с клинком лучше, так что смогу хотя бы попытаться стать твоей ровней в этом деле.

— Ты превзойдешь меня через месяц, — пробормотал он. — Меня разжалуют до мытья посуды.

Она подмигнула. — Я могу придумать занятия и пополезнее.

— Это, моя дорогая, никогда не станет просто занятием. — Его губы нашли ее губы, и долгое время в комнате не звучало ни единого слова.

Резкий стук в дверь заставил его поднять голову, опьяненного голодом.

— Я не зайду, потому что мне дороги мои глаза в глазницах, — громко крикнул с той стороны Анек. — Но вы опоздали!

Он почти забыл. Редкость для него, но рядом с Сарай он мог бы забыть обо всем на свете. Приведя себя в порядок, они покинули Башню Аоран, где Анек окинул их подозрительным взглядом, прежде чем отправиться с ними верхом в таверну.

Не желая уходить на покой, Катон открыл таверну рядом с Залом Реликвий. В конце каждой недели они собирались здесь все вместе, чтобы разделить трапезу. Друзья — он отметил про себя радость Гая, польщенного тем, что его тоже позвали, Анека и Кассандану. Союзники — Флорус, выпивавший почти столько же, сколько когда-то выпивал сам Кадра. Назойливые знакомцы — Харион, открывший рот, чтобы заявить, что вино могло бы быть и покрепче, и тут же захлопнувший его, когда Анек пригрозил вылить этот бокал ему на голову. Семья — Катон и женщина рядом с ним, которая навсегда изменила его жизнь в тот день, когда в свои четырнадцать лет попросила у него дорогу в Академию.

Его сердце было переполнено.

Дни будут идти своим чередом. Некоторые — длиннее, некоторые — кровавее, некоторые — прекраснее, чем он вообще рассчитывал увидеть, — и так до тех пор, пока их имена не уйдут из жизни в историю. Но здесь и сейчас она была Сарай из Арсамеи, Петитором, стратегом и возлюбленной. А он, державший целую страну на ладони, знал: она — его земля и его дом, а он — ее.

Взяв его за руку, она склонила голову в сторону Катона, который с замиранием сердца слушал Телмара — так, будто тот открывал ему тайны самих Эльсар, а вовсе не рассказывал о своей новой должности архивариуса в Зале Реликвий. Брови Кадры взлетели вверх, а Сарай озарила его сияющей улыбкой с отчетливым выражением «я же говорила» во взгляде. Ее выражение лица изменилось, когда Харион ляпнул что-то о дате, а затем сменилось изумлением.

— Сегодня же весеннее равноденствие, — с благоговением произнесла она. — Кадра, ровно год с моей Церемонии Мантии! — Она рассмеялась. — Боги, как же я злилась на тебя тогда.

— Я помню, — сухо отозвался он. — Петитор и чудовище.

— Нет. — Она взяла его лицо в свои дрожащие пальцы. — Две стороны одного клинка.

Безмолвно он провел пальцем по ее щеке, когда Анек взмахнул рукой.

— Так, хорошо вам двоим. Здесь же дети! — они указали на разъяренного Хариона, который поперхнулся вином, пытаясь изрыгнуть ответное возражение.

Кадра впитывал все это: подначки, смех, любовь в глазах Сарай, когда она смотрела на него снизу вверх.

Этого было достаточно. Этого всегда будет достаточно.

И самый любимый судья в Ур Динье улыбнулся в ответ.