© Захарова Э.О., 2024

© АИРО-ХХI, 2024

© «Пробел-2000», 2024

Изучение модернизационных преобразований в Российской империи в последние десятилетия ее существования предполагает самое пристальное внимание к конкретным личностям – как к тем, которых принято считать реформаторами, так и к их оппонентам. Учитывая, что в условиях самодержавия государственная машина являлась единственным субъектом, способным инициировать и проводить наиболее принципиальные социально-экономические и политические перемены, особого исследовательского внимания заслуживает русская бюрократия – и как сообщество, и персонифицированно. Отсюда и заметно усилившееся в последние годы внимание как отечественных, так и зарубежных историков к видным административным деятелям всего петербургского периода истории самодержавной России и особенно пореформенного периода и времени после фундаментальных перемен в государственном устройстве империи в результате реформ 1905–1906 гг. Причем в фокусе изучения оказываются не только представители высшей бюрократии – первые лица сановного мира, – но и чиновники, находившиеся на более низком уровне и вместе с тем игравшие видную роль в подготовке и практической реализации начинаний верховной власти и наиболее близко отстоявших от нее администраторов. Ярким примером таких представителей бюрократии был Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский.

А.П. Заблоцкий-Десятовский известен как один из ближайших сотрудников гр. П.Д. Киселёва. Он автор его биографии, а также ряда записок по крестьянскому вопросу, экономическим и статистическим проблемам. Несмотря на это, имя Заблоцкого чаще всего связывали лишь с несколькими наиболее упоминаемыми трудами: запиской «О крепостном состоянии»[1], статьями «Причины колебания цен на хлеб в России»[2], «Замечания на статью г. Хомякова «О сельских условиях»»[3], сборником рассказов «Сельское чтение»[4], биографией гр. П.Д. Киселёва[5]. Фигура самого автора, его деятельность почти всегда оставались вне поля зрения исследователей. Трудов, посвященных непосредственно А.П. Заблоцкому, его биографии и деятельности почти не существует. Чаще всего его имя упоминается в работах, связанных с изучением крестьянского вопроса и деятельностью гр. П.Д. Киселёва. Но в большинстве этих трудов Заблоцкий значится только автором биографии гр. П.Д. Киселёва.

В.П. Безобразов, ещё при жизни А.П. Заблоцкого, одним из первых обратился к анализу его произведений, уделив, однако, внимание только одному из них – «Обозрению государственных доходов России»[6]. В.П. Безобразов и А.П. Заблоцкий, по-видимому, были не только коллегами, но и друзьями. П.П. и В.П. Семёновы утверждали, что А.П. Заблоцкий как знаток политэкономии и финансов имел большое влияние на В.П. Безобразова и негласно редактировал его произведения[7]. В.П. Безобразов считал исследование замечательным, поскольку оно было первым научным сочинением в России, где сделан «сколько-нибудь систематический» перечень бюджетных доходов[8]. Также он выделил недостатки, основным из которых – ненаучная классификация доходов, предложенная А.П. Заблоцким. Автор упомянул труд «Финансовое управление и финансы Пруссии», отметив, что в нём сочетались «общие взгляды с обработкой фактического материала»[9].

После смерти А.П. Заблоцкого появилось несколько некрологов, часть из которых написаны его коллегами и друзьями: В. Лихачёвым, К.Д. Кавелиным, А.Д. Галаховым; авторы остальных неизвестны. Некролог К.Д. Кавелина несколько раз перепечатывался, зачастую в сокращенном виде, без указания авторства. Впервые за подписью К.Д. Кавелина он появился в газете «Порядок» № 356 за 27 декабря 1881 г., позже без отсылок к автору в сокращенном виде перепечатан в «Современных известиях» и «Русских ведомостях»[10]. Повторяют друг друга анонимные некрологи в «Историческом вестнике» и газете «Новое время»[11]. В них, в первую очередь, подчёркивалась государственная и общественная деятельность Заблоцкого, и почти не было характеристик личности покойного. Исключение составляет некролог, написанный А.Д. Галаховым, где, почти не касаясь службы Заблоцкого он попытался рассказать о личных качествах друга, но сделал это в самых общих выражениях. Некролог В. Лихачёва, по-видимому, повторяет его речь в городской Думе, сказанную в память о А.П. Заблоцком, и является всесторонней характеристикой его государственной, общественной и публицистической деятельности. В. Лихачёв приводил уникальные сведения о несохранившемся финансовом исследовании Заблоцкого – «Письма о деньгах» и раскрывал подробности малоизвестной деятельности покойного в Санкт-Петербургской городской думе. Все авторы некрологов особо выделяли участие Заблоцкого как одного из первых лиц, «подавших свой голос за освобождение крестьян», в разрешении крестьянского вопроса. Также они обращали внимание на его публицистику, причем наряду с самыми известными произведениями упоминались малоизученные финансовые исследования Андрея Парфёновича.

После выхода биографии П.Д. Киселёва в 1881–1882 гг. появились рецензии в изданиях самых противоположных направлений. Автором одного из первых откликов стал Н.А. Морозов – революционер, народник, один из членов «Земли и воли», поместивший свою рецензию в журнале «Устои» вероятно незадолго до своего ареста и заключения в Петропавловскую крепость[12]. Другим автором выступил профессор, правовед И.Е. Энгельман. Н.А. Морозов и И.Е. Энгельман, начав свои статьи именно с анализа биографии, с отношения автора к своему герою, стилю и характеру изложения, в конечном итоге переключились на анализ государственной деятельности П.Д. Киселёва и его реформы казенной деревни. Н.А. Морозов характеризует работу как панегирик, но только в тех моментах, где «автор прерывает свое документальное объективное повествование» и выражает «мнение от своего лица»[13]. Для автора рецензии мнение Заблоцкого не имеет никакой ценности, поскольку «увлечение Заблоцкого-Десятовского личностью Киселёва до такой степени односторонне, что ко мнениям автора необходимо относиться очень осторожно, их можно вовсе не принимать в расчет». Отсюда отсутствие всякого интереса к личности автора работы. И.Е. Энгельман считал, что главное значение сочинения – только в «сообщённом большом историческом материале»[14]. Говоря об источниках работы Заблоцкого, автор никакому анализу их не подвергает, но задаётся важным вопросом – какими началами руководствовался Заблоцкий при выборе и работе с ними. Но ответа на этот вопрос не дает. Также И.Э. Энгельман отмечает наличие пропусков в труде А.П. Заблоцкого по многим важным, по его мнению, вопросам: семейная жизнь графа Киселёва, его молодость, воспитание. Сам того не зная, автор отметил почти все те моменты, о которых А.П. Заблоцкий написал, но вычеркнул из рукописи. Главным недостатком рецензент считает полное отсутствие всякой критики[15]. Причину этого автор видит в личности самого А.П. Заблоцкого, который «видел в друзьях одно хорошее». Отсюда все недостатки работы и ее крайне апологетичный характер[16].

В.С. Иконников в своей рецензии дал только общую характеристику труда, без каких-либо упоминаний о его авторе[17]. В анонимной рецензии в «Отечественных записках» биография П.Д. Киселёва названа «чистейшей апологией», однако автор отметил: «Заблоцкий ничего не скрывает, ничего не фальсифицирует, но ослепленный своей любовью, не видит прямого смысла рассказываемых им фактов»[18]. Сам Заблоцкий как автор записки 1841 г. «с субъективной, чисто биографической точки зрения» назван «явлением глубоко почтенным и симпатичным»[19]. Анонимный рецензент сожалел, что вследствие недоступности записки 1841 г. «мы не связываем дело реформы 19 февраля с именами Киселёва и Заблоцкого. Это, если хотите, печально, но в этом есть своя логика и справедливость»[20]. В целом же рецензентов больше интересовала личность П.Д. Киселёва и его деятельность, чем фигура автора. Но именно после выхода этих трудов имя А.П. Заблоцкого стало прочно ассоциироваться с Киселёвым и его деятельностью, а Андрей Парфёнович надолго остался в тени своего начальника.

В задачу В.И. Семевского не входило освещать биографии деятелей крестьянского вопроса, но он нашёл нужным привести краткую биографию А.П. Заблоцкого. Его труды Семевский считал одними из первых, едва ли не ключевых, сочинений в русской журналистике, говоривших о вреде крепостного права[21]. Автор проанализировал «Записку о крепостном состоянии» 1841 г., две статьи и сборник «Сельское чтение». Семевский упомянул и «Замечания на статью г. Хомякова», не подозревая, что статья также принадлежала перу А.П. Заблоцкого, так как она была помещена Андреем Парфёновичем под псевдонимом и для исследователя осталась «безымянной». В.И. Семевский называл эту работу «прекрасной», и более не рассматривал[22].

Анализируя статью «Причины колебания цен» В.И. Семевский полагал, что работа обозначила начало нового обсуждения в печати вопроса о крепостном праве. Он сравнивал эту статью и «Записку 1841 г.» и находил первую «бледным и неполным отражением всех взглядов Заблоцкого на крепостное право». В.И. Семевский несмотря на негативную характеристику считал публикацию этого сочинения «своего рода подвигом, из-за тех трудностей, которые могли быть связаны с ее опубликованием»[23]. Автор отмечал, «что все друзья закрепощенного крестьянства приняли статью с восторгом», и цитировал высказывания Белинского[24].

Статья «Хозяйственные афоризмы» по мнению В.И. Семевского свидетельствовала о вынужденном отходе А.П. Заблоцкого после событий 1848 г. в Европе от открытого обсуждения вопроса об ограничении крепостного права, поскольку в ней он ни разу «не вышел за пределы чисто агрономических вопросов»[25]. Сборник «Сельское чтение» по мысли В.И. Семевского возник вследствие собственного желания А.П. Заблоцкого «быть полезным народу»[26].

В сборнике «Великая реформа», готовившемся к юбилею событий 19 февраля 1861 года, Заблоцкому как участнику преобразований внимания уделено не было. Авторы многотомника неоднократно ссылаясь на записку 1841 г. и биографию П.Д. Киселёва, упомянули Андрея Парфёновича как одного из членов Редакционных комиссий, отметив также, что он был вторым, после Н.А. Милютина наиболее знающим и полезным членом Финансовой Комиссии[27].

П.Б. Струве в своей книге провел частичный анализ взглядов Заблоцкого[28]. Он писал, что в основе «экономической критики крепостного права Заблоцким лежала либеральная естественно-правовая идея, что единственно только свободно – договорные отношения экономически разумны и выгодны для обеих сторон» и на этом «предрассудке либеральной политической экономии зиждилась критика «обязательной ренты»»[29]. П.Б. Струве полагал, что Заблоцкий-Десятовский стоял во главе «русских аболиционистов», но не подтвердил своё мнение никакими данными[30].

М.Н. Покровский обращался к статистическим данным из знаменитой записки Заблоцкого 1841 года, допустив ошибку в датировке самого труда, в остальном же работу не рассматривал[31].

В справочных изданиях – Русском биографическом словаре (РБС) и словаре Брокгауза и Ефрона вышли статьи о А.П. Заблоцком, являющиеся на настоящий момент одними из лучших биографических очерков об Андрее Парфёновиче и его семье. Впрочем, здесь имеется неточность – автор статьи о Павле Парфёновиче Заболоцком в РБС приписал ему статью «Путевые записки из Астрахани, Кизляра, в Баку», хотя она, без сомнения, принадлежит его старшему брату Андрею[32].

Дореволюционная историография, высоко оценив работу А.П. Заблоцкого на поприще разрешения крестьянского вопроса, практически не рассматривала его остальную деятельность. Не в полной мере было изучено и публицистическое наследие Заблоцкого, так как в основном были охвачены только самые известные произведения, среди которых особо выделены «Записка о крепостном состоянии 1841 г.» и биография П.Д. Киселёва.

Советская историография в отношении изучения личности и деятельности А.П. Заблоцкого во многом продолжала традиции дореволюционных исследователей. По-прежнему его имя в большинстве исследований было связано с разрешением крестьянского вопроса, но появилось и новое направление, связанное с другими аспектами деятельности Заблоцкого – изучение общественной мысли того периода.

В фундаментальной работе Н.М. Дружинина прослеживается эволюция взглядов автора по отношению к А.П. Заблоцкому[33]. В первом томе Андрей Парфёнович – представитель либеральной бюрократии «умеренно-буржуазного направления, не стремившейся к перестройке общества на новых началах и служившей, по словам Н. Милютина, трём общественным добродетелям: законности, порядку и предусмотрительности»[34]. При этом Н.М. Дружинин относил А.П. Заблоцкого к новому типу бюрократа – группе молодых чиновников Пятого Отделения, специально подготовленных, отличных исполнителей во главе с В.И. Карнеевым[35]. Здесь Заблоцкий поставлен в один ряд с В.Е. Клоковым, В.А. Инсарским, чиновниками, чьи взгляды были далеки даже от «умеренно-буржуазного» направления. Во втором томе характеристика Заблоцкого приобретает совершенно иные оттенки. Здесь, он уже никак не связан с В.И. Карнеевым и его товарищами, напротив, противопоставлен им как «прогрессивно настроенный бюрократ»[36]. Чиновники же круга В.И. Карнеева названы им «бездарными и бездушными рутинерами»[37]. А.П. Заблоцкий поставлен в один ряд с теми, кого действительно принято называть в современной историографии «молодыми чиновниками МГИ» – Д.П. Хрущовым, Я.А. Соловьевым. Дружинин к этому типу относил ещё А.И. Левшина и В.Ф. Одоевского как наиболее сочувствовавших взглядам «молодых» бюрократов[38]. Эта группа «внешне и внутренне» примыкала к кружку Н.А. Милютина – К.Д. Кавелина, и вместе они выступали за отмену крепостного права, внесение изменений в «несколько устаревшие «Положения» Киселёва, изменение личного состава правительства, в частности Министерства государственных имуществ, удаление корыстных чиновников и пресечение злоупотребления[39]. Н.М. Дружинин высоко оценивал Журнал Министерства государственных имуществ в годы редакторства А.П. Заблоцкого и издаваемый им сборник «Сельское чтение», отметив всё же, что «издание носило на себе печать официозно-консервативной идеологии»[40]. В биографии Киселёва Дружинин находил ряд недостатков, в том числе отсутствие научной критики и научного анализа, а главным достоинством считал обилие исторического материала[41]. Несмотря на эти недостатки, Дружинин пришёл к выводу, что эта работа Заблоцкого оказала огромное влияние на укрепление «либеральной традиции в восприятии киселёвской реформы», она заложила господствующую в дореволюционной историографии оценку личности и деятельности Киселёва[42].

Н.А. Цаголов, дав высокую оценку деятельности Заблоцкого, указал, что в его статье «Причины колебания цен на хлеб» автором был сделал важный для своего времени вывод об отсутствии в крепостном хозяйстве того времени проблемы издержек производства, «способствовавший пониманию коренных отличий крепостного и капиталистического хозяйства»[43]. В остальном Н.А. Цаголов, в отличие от других представителей общественной и экономической мысли того периода, только использовал различные данные из записки «О крепостном состоянии», не уделяя внимания Заблоцкому.

Продолжая изучение крестьянской политики в царствование Николая I С.В. Мироненко обратился к изучению деятельности Секретного комитета 1838–1842 гг. Он обратил внимание на ошибки Заблоцкого в датировках записок Киселёва, созданных для работы Секретного комитета[44]. Для исследования Мироненко эти ошибки имели существенное значение, так как раскрывали эволюцию крестьянской программы Киселёва, необходимую для понимания всей деятельности Комитета. Для самого Заблоцкого, опубликовавшего эти записки в биографии Киселёва, они не представляли никакого интереса, а лишь служили источником для написания работы.

Рассматривая Киселёва как одного из выдающихся представителей «просвещенной бюрократии» В.Я. Гросул и И.В. Ружицкая обращались к монографии Заблоцкого о Киселёве, используя её только в качестве важнейшего источника по этой теме и почти полностью игнорировали личность автора работы. И.В. Ружицкая отметила, что фундаментальный труд Заблоцкого, не потерявший до сегодняшнего времени своего значения, следует рассматривать как «сборник ценных документов», а оценки Заблоцким людей и действий того времени «не всегда вписываются в современные представления»[45].

На Заблоцкого как одного из важнейших представителей «просвещенной» или «либеральной» бюрократии обратил внимание Б. Линкольн. В своей монографии он дал наиболее обстоятельный очерк деятельности Заблоцкого в начале 1840-х гг.[46]Автор считал Андрея Парфёновича одним из самых крупных специалистов, глубоко изучивших проблемы сельского крестьянского хозяйства в России. Обращаясь к анализу его взглядов Линкольн вписывал их в систему общего мировоззрения «просвещенной бюрократии», опираясь в том числе и на неизученные до того времени записки Заблоцкого: «О недостатках общественного землевладения и о выгодах личного владения крестьян землей», «О роли Московского и Петербургского общества сельского хозяйства в предстоящем освобождении крестьян». В остальном самостоятельная деятельность Заблоцкого автора не интересовала. Но в большей части книги автор старался представить Заблоцкого наиболее авторитетным и влиятельным после Н.А. Милютина лицом в среде молодой русской «либеральной бюрократии».

Л.Г. Захарова, опираясь на труды Н.П. и П.П. Семёновых, раскрыла деятельность Заблоцкого в Редакционных комиссиях, назвав его «одним из лучших авторитетов по сельскому хозяйству»[47].

И.А. Христофоров обратился к малоизученным и неопубликованным статистическим работам Заблоцкого. Один из таких трудов – доклад Заблоцкого Киселёву о необходимости выделения средств для составления статистического свода повинностей Киевской губернии Христофоров находил лучшим образцом чиновничьего доклада, где доказывалось право статистки на существование и выделение ей финансирования[48]. Касательно самой личности Заблоцкого автор отметил, что Заблоцкий не знал языков, и это «препятствие не мешало ему в делопроизводственных документах активно ссылаться на западные реалии»[49]. И.А. Христофоров находил этот факт показательным, поскольку знание европейских идей «являлось абсолютно необходимым условием для того, чтобы «быть своим» в кружках и салонах Петербурга»[50].

В статье Д. Сталюнаса в научный оборот введены записки Заблоцкого о Западном крае – «Записка Заблоцкого-Десятовского о мерах необходимых для упрочения русского владычества в Западном крае» и «Материалы для истории Западно-русского общества, собранные Заблоцким-Десятовским и другими для борьбы с польским влиянием»[51]. Однако в этой работе не затронут важнейший вопрос – каким образом эти записки связаны с личностью и деятельностью Заблоцкого. Д. Сталюнас не уделяет внимания фигуре автора, не рассматривает его как государственного деятеля со своими взглядами и идеями, при этом полагая, что записка была результатом коллективных усилий «кружка Заблоцкого», а не итогом его самостоятельной деятельности[52].

На основании статьи Сталюнаса написана часть труда М.Д. Долбилова, во многом повторяющая выводы иностранного исследователя. М.Д. Долбилов отметил, что для чиновника, подающего меморандум царю, «Заблоцкий шел беспрецедентно далеко в рекомендации не бояться развития культурной самобытности местных народностей»[53]. В коллективной монографии «Западные окраины Российской империи»[54]рассмотрена записка о создании Западно-Русского Общества. Авторы выделили как важную особенность тот факт, что в документе отразилась «перемена воззрения столичной бюрократии на литовцев, чему способствовало изменение отношения к деятельности католического епископа М. Волончевского, которую перестали воспринимать как враждебную русским интересам»[55].

Несмотря на важность этих исследований, их недостатком следует признать, что авторы монографий о Западном крае обстоятельно изучив записки, сделали это без привязки к служебной биографии Заблоцкого, в связи с которой вопрос об авторстве и обстоятельствах появления документов показался бы гораздо сложнее.

В работах, посвящённых изучению общественной мысли, личности и деятельности Заблоцкого особого внимания не уделялось, но в этом направлении было сделано несколько важных замечаний.

А.И. Станько высказал предположение, что Андрей Парфёнович под псевдонимом «Никифор Работягин» опубликовал статью, где ставилось под сомнение экономическая целесообразность существующих крепостнических отношений[56]. Такой вывод сделан на основании схожести сочинения с «Замечаниями» Заблоцкого на статью А. Хомякова и «Записки о крепостном состоянии». Доказательств этой гипотезы автор не привёл. Также в своей статье он отмечал, что некоторые факты из «Записки о крепостном состоянии» Заблоцкий использовал для своих журнальных статей[57]. Но сравнения «Записки» с другими работами автор не провёл.

А.П. Могилянский установил Андрея Парфёновича в качестве третьего и постоянного редактора «Отечественных записок»[58]. В.И. Кулешов на основе источников доказал, что Заблоцкий являлся автором «Замечаний на статью А.С. Хомякова», опубликованных под псевдонимом и утративших уже в конце XIX века настоящее имя автора[59].

В библиографических работах Д.Д. Языкова, В.Э. Бограда, Д.Н. Шилова были сделаны попытки собрать воедино все известные статьи Заблоцкого, но исследователи указали менее половины существующих[60]. В.Э. Боград, на основе архивных данных раскрыл историю публикации статьи А.С. Хомякова и ответов на нее А.П. Заблоцкого-Десятовского[61]. У В.Э. Бограда и Д.Д. Языкова встречается одна и та же статья, приписываемая авторами А.П. Заблоцкому, но его авторство не удалось подтвердить ни одному исследователю[62].

Отечественная и зарубежная историография, дав высокие оценки А.П. Заблоцкому, фактически же никогда подробно не исследовала ни его личность, ни его деятельность. Некоторое исключение составляют несколько отдельных работ, посвященных А.П. Заблоцкому.

Статья Н.Е. Горюшкиной является первым опытом биографии Заблоцкого[63]. Поставленную автором задачу: «почему несмотря на значительный личный вклад в преобразовательный процесс 1860–1870-х гг., А.П. Заблоцкий-Десятовский до сего времени остается «забытой» фигурой российской историографии» нельзя считать решенной окончательно. В статье допущен ряд неточностей и ошибок: указано, что в семье родителей Андрея Заблоцкого было четверо детей, в то же время точно известно, что их было пятеро и др.[64]Горюшкина считала, что именно в МВД Заблоцкий познакомился с Н.А. Милютиным, Ю.Ф. Самариным, И.П. Арапетовым, А.К. Гирсом, Е.И. Ламанским и К.И. Домонтовичем[65]. Если в отношении Н.А. Милютина и Ю.Ф. Самарина это верно, то с остальными Заблоцкий познакомился, неся службу в МГИ и Государственной канцелярии. Автор отметила, что Секретный комитет 1839–1842 гг. был создан при Министерстве государственных имуществ под председательством Николая I[66]. Император «председательствовал» в Комитете, но его лидерство было негласным, официальным главой был И.В. Васильчиков[67]. К тому же при членстве в Комитете кн. А.С. Меншикова и его сложных отношениях с П.Д. Киселёвым, Комитет никак не мог быть образован при Министерстве государственных имуществ, ведомстве, непосредственно подчинявшемся противнику Меншикова. Ошибкой следует признать тот факт, что автор считала Заблоцкого Т. 56. № 12. С. 31–59. В справочниках Д.Д. Языкова и В.Э. Бограда отнесена к разделу «непроверенное авторство» и приписывается А.П. Заблоцкому.

членом Главного Комитета по крестьянскому делу и лидером его либеральной группы[68]. Однако Заблоцкий не являлся членом Главного комитета.

Рассматривая проведение и подготовку акцизной реформы, Горюшкина совмещает Комитет при Министерстве финансов с деятельностью Государственной Канцелярии при подготовке проектов акцизной реформы. Из-за этого смещения происходит дальнейшая путаница. Так, она полагает, что созданный в 1858 г. при Министерстве финансов Комитет для подготовки акцизного преобразования по просьбе вел. кн. Константина Николаевича возглавил А.П. Заблоцкий, и в ходе деятельности Комитета Заблоцкий вместе с сотрудниками Государственной канцелярии собрал сведения об откупной системе[69]. Подобный Комитет существовал, но в его состав Заблоцкий никогда не входил, а по просьбе вел. кн. Константина Николаевича он был назначен главой Комиссии при финансовом ведомстве, созданной в 1860 г. для подготовки проекта положения о питейных сборах. Параллельно с деятельностью Комитета велась работа в Государственной канцелярии по сбору сведений об откупной реформе, которую также возглавлял А.П. Заблоцкий. В работе также отсутствует какой-либо анализ взглядов и представлений Заблоцкого, что, впрочем, не входило в задачу исследования.

Статья Горюшкиной, конечно, представляет интерес как факт попытки создать работу, целиком посвященную изучению жизнедеятельности Заблоцкого, но в целом она не слишком удачна.

В этом отношении гораздо более успешным следует считать небольшой очерк о Заблоцком в книге украинского краеведа В.Е. Чухно[70]. Автор не ставил себе целью подвергать анализу взгляды Заблоцкого, но это не помешало ему только на основе опубликованных источников написать вполне обстоятельную биографию.

Таким образом, несмотря на увеличение интереса к личности и деятельности Заблоцкого до сих пор не создано ни одного труда, посвященного столь известному государственному и общественному деятелю. Получается своеобразный парадокс – почти при постоянном упоминании Заблоцкого во многих трудах самой различной проблематики о нём самом неизвестно почти ничего.

Сделано лишь несколько весьма общих выводов о том, что Заблоцкий был представителем либеральной бюрократии, сподвижником П.Д. Киселёва и Н.А. Милютина, автором статей, где высказывался за отмену крепостного права. В остальном, несмотря на введение в последнее время в научный оборот целого ряда неизвестных ранее трудов Заблоцкого, его личность взгляды и большая часть работ не были изучены.

При известности А.П. Заблоцкого-Десятовского и обширности историографии, даже косвенно затрагивающей его личность, от архивных и опубликованных источников ожидалось большое количество материала. Но оказалось, что чаще всего в исследовании приходилось вспоминать принцип, сформулированный С.В. Мироненко в одной из его монографий, – «О необходимости и пользе архивных разысканий»[71]. Значительная часть материалов, посвященной А.П. Заблоцкому оказалась разбросанной по различным архивохранилищам. Были изучены документы из Государственного архива Российской федерации (ГА РФ), Российского государственного исторического архива (РГИА), Отделов рукописей Российской Государственной библиотеки (ОР РГБ), Российской национальной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (ОР РНБ), «Пушкинского дома» (ИРЛИ РАН), Российского Государственного Архива литературы и искусства (РГАЛИ), Центрального государственного архива г. Москвы (ГБУ ЦГА г. Москвы) и Санкт-Петербургского филиала архива Академии наук (СПФА РАН).

При этом в РГИА сохранялся личный фонд А.П. Заблоцкого-Десятовского, охарактеризовать который следует отдельно[72]. Фонд в количестве 307 дел за период с 1838 по 1881 г. был приобретен Главархивом по предложению В.П. Семёнова-Тян-Шанского, внука А.П. Заблоцкого. В 1919 г. Архив был вывезен из дома В.П. Семёнова-Тян-Шанского на Васильевском острове – ВО, 3 линия, д. 20, кв. 6[73]. Вероятно, владелец, Валерий Петрович Семёнов-Тян-Шанский, перед своим отъездом в эмиграцию решился расстаться с частью семейного архива. Архив состоял из 21 связки, 5 папок, переплетённых рукописей и описи содержания в 5-ти портфелях[74]. По словам В.П. Семёнова в архиве деда находился «манускрипт 1717 г., с подписью, видимо, Петра Великого», который он предполагал продать Эрмитажу или Публичной библиотеке[75]. «О судьбе «Манускрипта» сведений не обнаружено, также неизвестна и судьба библиотеки историка (имеется в виду А.П. Заблоцкий – Э.З.), оставшейся, видимо, у наследников»[76]. Изначально будущий фонд Заблоцкого хранился под названием «Архив гр. Киселёва»[77].

Сейчас в фонде числятся 308 дел, охватывая период с 1815 по 1881 гг., и вероятнее всего, все дела сохранились с момента поступления фонда в архив. Самые ранние дела не имеют прямого отношения к Андрею Заблоцкому – это «дело по рапорту в государственную коллегию иностранных дел калмыцкого пристава» 1815 года и студенческие заметки его младшего брата Михаила середины 1830–1840-х гг.

Фонд состоит из нескольких разделов: биографические документы Андрея Парфёновича (сюда входят два дела – воспоминания и документы о заграничной командировке); материалы по истории Западно-Русского общества; служебные документы, статьи и заметки разных лиц, присланные в редакцию «Земледельческой газеты» и «Журнала министерства государственных имуществ»; научные работы Заблоцкого; «материалы, собранные А.П. Заблоцким»; переписка Заблоцкого; хозяйственные и иллюстративные материалы; документы братьев – Михаила и Павла; и раздел «разное». Наиболее важны разделы – биографические материалы, служебные документы и научные работы, где сосредоточено большинство известных и неизвестных работ Заблоцкого, материалы о Западно-Русском обществе и ряд дел из раздела «материалы, собранные Заблоцким». Несмотря на кажущееся обилие документов, большинство из них не слишком информативно. Например, в разделе «переписка» большая часть – письма Заблоцкого к разным, но второстепенным и малоизвестным лицам с различными мелкими просьбам. Исключение – переписка с К.А. Бухом и Я.А. Гребенщиковым. Почти не сохранилось писем к известным государственным и общественным деятелям, со многими из которых Заблоцкий был знаком и дружен, а те же, что есть представляют собой краткие записки с незначительными сведениями, например, письмо к Н.Х. Бунге с просьбой о сотрудничестве в журнале.

В фонде практически отсутствует семейная переписка, сохранилось только два письма к зятю В.К. Саблеру о делах по управлению самарскими землями Заблоцких. Изучив фонды других государственных и общественных деятелей, с которыми Заблоцкого связывали служебные и дружественные отношения, можно сделать вывод, что и здесь наличие писем Андрея Парфёновича большая редкость. Значит объяснить однозначно отсутствие писем плохой степенью сохранности документов нельзя. Скорее всего, здесь всё связано с личностью самого Заблоцкого. Он писал К.Д. Кавелину – «я всегда был тяжел на переписку, и под старость или правильнее на старости лет, человек делается ещё тяжелее чем прежде»[78]. При этом из других источников следует, что в последние годы жизни, особенно во время европейских путешествий, Заблоцкий достаточно активно переписывался со своими друзьями, а также ещё в 1840-е гг. вел активную переписку с супругой, подолгу отсутствуя в Петербурге.

Самые важные документы фонда – сохранившиеся официальные записки Заблоцкого, представляющие большой интерес для анализа его взглядов. Они посвящены широкому кругу вопросов: проблемам сельского хозяйства, в том числе проблеме уничтожения крепостного права; статистики в России; национальной политики империи на западных окраинах; различным хозяйственным и историческим вопросам. Большая часть записок не использовалась и не изучалась исследователями. Общая черта всех этих документов-то, что они являются беловыми экземплярами, иногда с мелкими незначительными исправлениями. В архиве Заблоцкого ни к одному из документов нет каких-либо черновых записей.

Особенностью архива Заболоцкого и одной из основных характеристик всех документов фонда является отсутствие черновых материалов к любым работам Заблоцкого. Есть отдельные фрагменты, наброски, но в силу краткости их нельзя связать ни с какими трудами Заблоцкого.

Не все официальные записки Андрея Парфёновича можно соотнести с его конкретными служебными заданиями, отсюда не всегда ясны причины и обстоятельства их происхождения, что затрудняет их сопоставление с общим контекстом его деятельности. Например, это касается работ: «Исторический очерк русских общин от древнейших времён до конца XVII столетия», «Записка о необходимости составления общего реестра государственных имуществ» и др. Несмотря на подобные недостатки и при практическом отсутствии других материалов, все записки необычайно важны для понимания взглядов Заблоцкого, анализа его деятельности.

Другие ценные документы фонда – беловые рукописи биографии П.Д. Киселёва, последнего и самого известного труда Заблоцкого-Десятовского. Эти писарские экземпляры содержат пометы и редакторские правки, сделанные рукой Заблоцкого. Данные рукописи с сопутствующими им материалами представляют собой гораздо более полную биографию графа П.Д. Киселёва, чем опубликованная книга.

Необходимые архивные изыскания, в частности, изучение фондов ближайших родственников – семьи Семёновых-Тян-Шанских в архиве Академии наук, привели к обнаружению еще одной части личного архива А.П. Заблоцкого. Эта часть документов Заблоцкого только в мае 1985 г. поступила в архив РАН от В.В. Семеновой-Тян-Шанской, сохраняясь до этого времени в семье потомков[79]. Документы А.П. Заблоцкого – всего 26 дел, включающих подлинные грамоты, дипломы, свидетельства о награждении и членстве в различных организациях, хозяйственно-бытовую документацию, документы по деятельности и личные документы: дневники, рабочие тетради, свидетельства о бракосочетании как самого Заблоцкого, так и его дочерей и др. Наибольшую ценность и интерес представляли рабочие тетради и личный дневник, о существовании которых автором монографии высказывались предположения, но доподлинно этот факт был не установлен. Сейчас эти документы впервые вводятся в научный оборот.

Несмотря на исследовательскую удачу, документы оказались не слишком информативными. Рабочие тетради и личный дневник на деле оказались путевыми журналами Заблоцкого, которые он вел в ходе командировок. Сохранилось три рабочих тетради, освещающие несколько служебных поездок за 1840–1850-е гг. Записи чаще всего очень краткие. Все они сделаны для памяти, но можно предположить, что у Заблоцкого были еще и более развернутые путевые тетради. Поскольку по таким коротким записям практически невозможно восстановить в памяти подробности путешествия. Но следует учесть, что большую часть отчетов по путешествию Заблоцкий составлял чаще всего «на ходу», еще будучи в самой поездке на основе свежих впечатлений. Поэтому вполне возможно, что ему могло хватать подобных записей и собственной памяти. В тетради Заблоцкий заносит только то, что его сколь-нибудь заинтересует, либо то, что ему нужно для работы. В книжицах встречаются записи о количестве душ в деревнях, о стоимости продуктов, расчеты, описание местечек, увиденных по дороге, записи о посещении местных достопримечательностей, сельскохозяйственных и технических заведений и т. п.

В записях практически полностью отсутствуют оценки увиденного и почти все тетради написаны от третьего лица. Наполовину от первого лица написана тетрадь, ведшаяся в последней командировке Заблоцкого по ведомству МГИ в 1857 г. Вероятно, впервые обладая в командировке возможностью распоряжаться, делать замечания как директор департамента сельского хозяйства, Заблоцкому доставляет удовольствие отметить это и в дневнике. Несмотря на свою сухость и малоинформативность тетради помогают представить кругозор А.П. Заблоцкого.

Личный дневник, не сохранившийся полностью, представляет поденные записи первого заграничного путешествия Заблоцкого. Являясь по сути тем же путевым журналом, дневник, в отличие от рабочих тетрадей, гораздо более подробен. О принципах ведения этого дневника Заблоцкий писал: «надо привести в порядок мысли, то есть просто записать: был напротив, что видел, без этого всё так путано в голове, что чрез три дня не вспомнить даже где был»[80].

Хотя дневник Заблоцкий вел для себя, в нем практически не содержится оценочных суждений. Самое главное – это то, что именно дневник позволяет доказать, что вопреки господствующему мнению Андрей Заблоцкий знал иностранные языки. На страницах дневника часто встречаются выписки из иностранных газет, сделанные Заблоцким для собственных нужд. Поскольку дневник не предназначался для посторонних глаз, то возникает логичный вопрос – зачем человек, якобы не знающий языка, переписывает различные отрывки, если не сможет их впоследствии прочитать, и как, собственно, он смог прочесть эти газеты? Единственно возможный ответ – Заблоцкий, владел по крайней мере французским языком. Для образованного человека того времени этого более чем достаточно. Наличие дневника и еще одной небольшой мемуарной записки опровергает мнение Б. Линкольна, что Заблоцкий никогда не предпринимал попытки вести дневник[81]. Он предпринимал подобные попытки, но делал это только в крайних обстоятельствах.

Расходные книги дают некоторое представление о домашнем укладе и быте семьи Заблоцких. Но в большей степени и эта часть архива Заблоцкого оказалось малоинформативной и сухой, оставив ещё больше вопросов. Судя по всему архив, поначалу целиком сохранявшийся у Петра Семёнова, был по большей части уничтожен, причем были оставлены самые «неважные» документы, а потом и вовсе рассеян.

Таким образом, несмотря на существование почти двух отдельных фондов и наличие в них многих важных документов, материалов о Заблоцком и его деятельности чрезвычайно мало, и их приходиться собирать буквально по крупицам, опираясь в основном на другие источники. Другую часть источниковой базы составляют документы официального происхождения. К этим источникам относятся законодательные акты – устав Московского университета и Учреждение Министерства государственных имуществ.

Среди официальных делопроизводственных документов можно выделить дела о командировках Заблоцкого в различные губернии, которые почти не были изучены. В справочнике Д.Н. Шилова указано 13 командировок Заблоцкого за все годы службы, но на основе анализа других источников стало понятно, что некоторые из служебных поездок по неизвестным причинам не занесены в формулярные списки и, следовательно их могло быть больше. По каждой поездке Заблоцкий должен был составить отчёт, отражающий не просто описание его действий, а анализ всего увиденного с предложением комплекса мер по разрешению поставленного вопроса. Таким образом, в архивах должно сохраниться чуть больше 13 дел о командировках Заблоцкого. Из этого общего количества следует вычесть командировки времен службы Заблоцкого в Государственной канцелярии, не отраженные в формулярных списках. Поэтому неизвестно сохранились ли подобные дела в фондах Канцелярии. Дело о единственной командировке Заблоцкого времен службы в Министерстве внутренних дел не сохранилось. Поэтому говорить подробно об таких делах можно только опираясь только на фонды Министерства государственных имуществ.

По архивным описям фондов Министерства Государственных Имуществ видно, что существовало несколько подобных дел, но всё же их значительно меньше, чем известных командировок Заблоцкого этого периода. В итоге установлено, что больше половины дел не сохранилось, так как скорее всего, они были уничтожены ещё в XIX веке. Ведомство Киселёва также как Министерства Внутренних дел и Военное, имело право самостоятельно уничтожать дела в зависимости от степени их важности[82]. В ведомстве государственных имуществ в первую очередь уничтожались дела «при совершенном окончании» их производства[83]. Сюда, вероятно, относились и дела о командировках. На данный момент выявлено два сохранившихся дела – «О командировании в разные губернии Надворного советника Заблоцкого для обозрения их в отношении к сельскому хозяйству» и «Дело о командировании чиновника для собрания сведений о рогожских раскольниках в Москве»[84]. Последнее дело отражает делопроизводство по секретной командировке Заблоцкого, поэтому в названии не указано имя чиновника, посланного для собрания сведений о старообрядцах[85]. «Дело о командировании надворного советника Заблоцкого» включает в себя комплекс документов: официальное письмо министра с изложением целей и задач поездки, отчёт чиновника о действиях и различные сопроводительные документы – письма, записки о выдаче денежных средств, об оказании содействия чиновнику на местах. Второе дело построено по схожему принципу, но в силу секретности командировки там нет ни сопровождающих документов, за исключением записки о выдаче средств на командировку, ни официального письма министра с изложением целей. Вместо них – документы, касающиеся рассмотрения анонимных записок о раскольниках, послуживших поводом к командировке Заблоцкого. Дела о командировках позволяют изучить целый комплекс документов, раскрывающих как подробности деятельности министерства, но в первую очередь – взгляды самого Заблоцкого, проследить, как он понимал поставленные перед ними цели.

Также интерес представляют формулярные списки Заблоцкого, отражавшие все служебные назначения. Всего сохранилось несколько списков, один из которых, почти полностью был опубликован в справочнике Д.Н. Шилова и Ю.А. Кузьмина, за исключением двух сопровождающих писем.[86]. Опущенные при публикации письма не имели важной роли для составителей справочника, однако для данной работы они представляют интерес, поскольку в них содержаться сведения о частном быте Заблоцкого, его финансовом положении, подробностях создания биографии гр. П.Д. Киселёва[87]. Также при публикации этого списка пропущены характеристики выполненных Заблоцким заданий, данных начальством по результатам его командировок. В остальных сохранившихся списках сведения, касающиеся служебной карьеры Заблоцкого, совпадают, но к некоторым из них приложены важные документы. Например, в одном из них сохранилась небезынтересная официальная характеристика Заблоцкого, данная ему председателем Государственного совета графом А.Ф. Орловым, упомянутая в переписке государственного секретаря В.П. Буткова и генерал-адъютанта Я.И. Ростовцева, проливающая свет на обстоятельства приглашения Заблоцкого в Редакционные комиссии[88].

К этой группе источников принадлежат документы из фондов Московского университета: журналы заседаний физико-математического отделения, дневные записки физико-математического отделения, дела о принятии Заблоцкого в число студентов Московского университета. Часть этих документов была введена в научный оборот и обстоятельно изучена А.М. Феофановым[89]. Автора в первую очередь интересовали общие вопросы: быт, социальный состав студентов, проблемы организации учебного процесса, а не подробности жизни каждого студента. Между тем в этих делах сохранилась информация об учебе Заблоцкого в Новгород-Северской гимназии, в Университете. В одном из дел был найден подлинный аттестат Андрея Парфёновича об окончании Новгород-Северской гимназии[90]. При полном отсутствии документов о ранних годах жизни Заблоцкого – это почти уникальное свидетельство, позволяющее хотя бы частично осветить процесс получения Заблоцким начального образования. Также в документах содержалась и неизвестная ранее информация о студенческих годах Заблоцкого.

Среди источников личного происхождения особое место занимают воспоминания А.П. Заблоцкого – неопубликованная записка «Из воспоминаний о моей служебной жизни. 1859–1864 гг.»

и две краткие опубликованные «речи – воспоминания»[91]. В «Приветствиях» опубликована речь Заблоцкого, произнесенная им на торжественном обеде по случаю 50-летия его службы, где он в основном вспоминал о совместной со своими друзьями и коллегами деятельности, направленной на разрешение крестьянского вопроса в России. Обращение самого Заблоцкого к этой теме является неоспоримым свидетельством того, что он сам считал своё участие в разрешении крестьянского вопроса самым главным и важным делом всей жизни. Вторая статья является также записанной и опубликованной речью Заблоцкого, произнесенной им в одном из заседаний Географического общества, посвященного памяти умерших членов общества. Гораздо больший интерес представляют неопубликованные воспоминания, так как они освещают участие Заблоцкого в проведении акцизной реформы, теме, которую затрагивали далеко не все мемуаристы, писавшие об Андрее Парфёновиче.

Небольшая записка в 21 лист написана в половину листа чернилами и карандашом с повторением ряда фрагментов и, по сути, является не законченным черновиком наполовину с беловым экземпляром, также имеющим ряд редакторских пометок.

В ней кратко описан переход Заблоцкого в Государственную канцелярию, а также действия Комитета при Министерстве финансов, первоначально занимавшегося разработкой акцизной реформы, действия Государственной канцелярии и специальной Комиссии под руководством Заблоцкого, занимавшейся составлением проекта положения о введении акцизной системы. При этом в записке автор лишь упомянул о своем приглашении в Редакционные комиссии и полностью умолчал о своей роли в разрешении крестьянского вопроса, хотя этот период укладывается в хронологические рамки записки[92].

Причины её появления до сих пор не ясны. Возможно, она были написана Заблоцким для обоснования своих действий в ходе подготовки акцизной реформы, поскольку документ открывается жалобой Андрей Парфёновича на недостаточное вознаграждение, полученное им по результатам деятельности Комиссии по подготовке акцизной реформы. Вероятно, он рассчитывал получить нечто большее сверх данного, но поскольку записка написана после 1872 г. (в ней упоминается «покойный» Н.А. Милютин), то вряд ли можно было бы рассчитывать на получение денежной награды спустя 10 лет после проведения преобразования.

Среди документов личного происхождения особо можно выделить переписку Заблоцкого с полковником Я.А. Гребенщиковым и К.А. Бухом, хранящуюся в РГИА и ОР РГБ[93]. Письма отражали ход работ над созданием биографии гр. П.Д. Киселёва. Большая часть переписки впервые вводится в научный оборот. Анализ писем ставит под сомнение единоличное авторство А.П. Заблоцкого в труде «Гр. П.Д. Киселёв и его время». Заблоцкий, видимо, не любил писать длинных, сложносочинённых писем. Большая часть его сохранившихся писем, в том числе переписка с Бухом и Гребенщиковым, – это небольшие короткие и зачастую малоинформативные записки. Самая большая по объёму, дошедшая до нас переписка Заблоцкого – письма к К.Д. Кавелину, с которым его связывали старинные дружеские отношения, особенно укрепившиеся в последние годы жизни Андрея Парфёновича. Оба приятеля долгое время жили по соседству на Васильевском острове, состоя в приходе Андреевского собора. Все письма Заблоцкого к Кавелину хранятся в Рукописном отделе Института русской литературы и составляют приблизительно 145 листов. Ни одного ответного письма Кавелина не сохранилось. Несмотря на такой объём писем, большая их часть – короткие записки с постоянно повторяющимся приглашением на обед – «похлебать щей»[94]. Большинство таких писем практически неинформативны хотя, конечно, они дают некоторое условное представление о домашнем укладе семьи Заблоцких. Также часть переписки Заблоцкого сохранилась в фондах архива Академии наук, например, переписка с П.И. Кёппеном и Я.К. Гротом, но и эта часть весьма небольшая и также малоинформативна, хотя бы потому что, имеются только письма адресата, но не находим на них ответов адресантов.

Эти материалы дополняют опубликованные мемуары, воспоминания и дневники государственных и общественных деятелей – А.В. Головнина[95], Д.А. Милютина[96], П.А. Валуева[97], П.П. Семёнова-Тян-Шанского[98], К.С. Веселовского[99], К.И. Фишера[100], Е.А. Перетца[101], А.Д. Галахова[102], В.П. Семёнова-Тян-Шанского[103]и других.

Все мемуары объединяет одно-то, что все авторы, как противники, так и друзья, в основном только вскользь упоминали о Заблоцком. К.И. Фишер всячески злословил, называл Заблоцкого «канцелярской грязью», не объясняя, чем было вызвано столь неприязненное отношение.

Самыми развернутыми характеристиками по сравнению с другими мемуарами обладают воспоминания К.С. Веселовского и Д.А. Милютина. С Веселовским Заблоцкого связывали непростые отношения, некогда дружеские сменились на крайне неприязненные, по крайней мере со стороны Веселовского. Константин Степанович в своих записках старался всячески опровергнуть влияние на него Андрея Парфёновича, хотя сам же признавал, что в его судьбе немаловажная роль принадлежит именно Заблоцкому-Десятовскому[104]. Д.А. Милютин, много лет друживший с Заблоцким, близко сошелся с ним только в начале 1870-х гг., сразу после смерти своего дяди – гр. П.Д. Киселёва, когда они совместно занимались устройством дел покойного. Несмотря на их тесное общение, в многотомном мемуарном и дневниковом наследии Д.А. Милютина Заблоцкий упоминается редко и весьма фрагментарно. То же касается и воспоминаний А.Д. Галахова, который был знаком с Андреем Парфёновичем, пожалуй, дольше чем все мемуаристы. Заблоцкий и Галахов дружили ещё со времён учёбы в Московском университете.

Среди подобных источников выделяются мемуары семьи Семёновых-Тян-Шанских – Петра Петровича и его сына Вениамина как ближайших родственников А.П. Заблоцкого. Пётр Семёнов был женат (вторым браком) на старшей дочери Заблоцкого – Елизавете Андреевне, их сын Вениамин Семёнов – внук А.П. Заблоцкого. Мемуары Петра Петровича не имели целью освятить подробно жизнь и деятельность А.П. Заблоцкого, а скорее охарактеризовать его в общем контексте эпохи освобождения крестьян. Воспоминания обоих авторов не изобилуют характеристиками личности Заблоцкого. Но в отличие от мемуаров Петра Семёнова, знавшего Андрея Парфёновича много лет, воспоминания его сына содержат больше неизвестных подробностей о жизни, домашнем быте и привычках Андрея Заблоцкого. Весьма вероятно, что некоторые факты, например, подробности о ранних годах жизни деда, Вениамин Петрович записывал с чужих слов, поскольку он, хоть и воспитывался отчасти в семье деда, помнил его мало, когда умер А.П. Заблоцкий ему было только 11 лет. В остальном именно его мемуары – ценнейший источник для представления о Заблоцком не только как чиновнике, но и как человеке.

Особое место среди всех источников занимает публицистика Заблоцкого. В основном все исследователи, если и обращались к работам Андрея Парфёновича, то упоминали только несколько статей, сборник «Сельское чтение», «Ручную книжку для грамотного поселянина», принесших автору в своё время славу сторонника отмены крепостного состояния и определенную славу крестьянского просветителя. Самые известные статьи – «Причины колебания цен на хлеб в России» и «Замечания на статью г. Хомякова «О сельских условиях»», а также изредка упоминавшаяся работа «Хозяйственные афоризмы»[105]. Между тем публицистическое наследие Андрея Парфёновича не ограничивалось несколькими книгами и статьями. При сопоставлении всех известных библиографических списков и анализе произведений установлено, что перу А.П. Заблоцкого принадлежат 54 статьи[106]. Кроме того, он автор нескольких монографий, редактор ряда журналов, изданий, написанных совместно с известными деятелями, такими, как писатель кн. В.Ф. Одоевский, сельский хозяин и публицист Е.С. Карнович, государственный деятель К.И. Домонтович, составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даль.

Большая часть статей посвящена проблемам сельского хозяйства в России в самых различных его отраслях: шелководства, льноводства, производства сахара, а также проблемам крестьянского образования и др. Само наличие статей, посвященных разнообразным вопросам русского сельского хозяйства, показывает насколько широк кругозор Заблоцкого, какими вопросами он занимался в министерстве Киселёва и какие вопросы в первую очередь интересовали его самого. Той же цели служат экономические исследования Заблоцкого, посвященные изучению финансов России, Австрии и Пруссии[107]. Анализ всех этих работ вкупе с другими позволяет наиболее широко раскрыть мировоззрение Заблоцкого и его взгляды.

Биография графа Киселёва – последний и самый известный труд Заблоцкого, также служит источником для анализа его взглядов. Написанная для опровержения критики в адрес Киселёва, книга во многом раскрывала собственные взгляды Заблоцкого на различные аспекты политики Киселёва.

Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский происходил из старинного дворянского рода.

С первой частью фамилии «Заблоцкий» периодически возникали казусы-то канцеляристы её писали, как «Баблоцкий», «Зяблоцкий», как, например, в личном университетском деле Андрея Парфёновича, то, как Заблотский, а то и вовсе Заболоцкий, хотя две эти фамилии, судя по всему, имеют разное происхождение[108]. По всей видимости, первоначально фамилия писалась как «Десятовский-Заблоцкий», и только в самом начале XIX века она трансформировалась в более благозвучную и благородную – «Заблоцкий-Десятовский».

Вторая часть фамилии – Десятовский, появилась по названию деревни Десятухи, когда-то принадлежавшей семье, и которую «дед Андрея Заблоцкого проиграл по обыкновению того времени в карты»[109]. За давностью лет в памяти потомков многое смешалось, и никто не помнил, что, конечно, отнюдь не дед Заблоцкого, а более отдалённый по времени предок, с многочисленными приставками «пра» проиграл имение в карты.

Родной дед Заблоцкого – Николай Десятовский-Заблоцкий был женат на шляхетской дочери Ульяне, «крестьян за собой не имел», не был уже давно владельцем деревни Десятухи и, «чинов не имея в службе», проживал в селе Магиево Новгород-Северского уезда с сыном Парфёном и дочерью Александрой[110]. Отец А.П. Заблоцкого – Парфён Николаевич родился в селе Сопычи (Сопичи) Стародубского уезда Новгород-Северской губернии[111]. Для своего времени он получил хорошее образование, закончив Киево-Могилянскую академию, но «вследствие полного разорения родительской семьи был вынужден вернуться, и как старший брат принять на себя заведование делами и начал заниматься сельским хозяйством, преуспев на данном поприще»[112]. Зарекомендовав себя как хороший агроном, он был принят на должность управляющего одним из крупнейших поместий губернии – имения первого министра народного просвещения Петра Васильевича Завадовского[113]. Вместе с должностью он получил во владение хутор Напрасновка, куда переехал вместе с супругой Феодосией Фёдоровной Евфимович (до 1792 – 06.03.1854[114]). В Напрасновке 4 июля 1808 года родился Андрей Парфёнович, старший из пятерых детей Заблоцких. Здесь же родились его братья и сёстры – Павел, Михаил, Мария и Елена[115].

Имя старшему сыну было выбрано не случайно, оно было родовым, семейным именем. Так звали брата родного деда Заблоцкого и, видимо, в честь него родители назвали первенца. К тому же на ближайшие числа ко дню рождения мальчика приходится сразу несколько дней памяти тезоименитых святых – св. Андрея Первозванного, святителя Андрея Критского, св. муч. Андрея Стратилата, что также могло способствовать выбору имени. Эта традиция имянаречения продолжится у потомков Заблоцких – Семеновых. Первого внука – Андрея Семёнова – назовут в честь деда, ставшего его восприемником[116].

Своё детство Заблоцкий провёл на юге Малороссии, на хуторе, принадлежащем отцу. По сведениями В.Е. Чухно «Заблоцкие проживали в обычном сельском доме и вели образ жизни, который мало чем отличался от крестьянского»¹¹³. Положение семьи Заблоцких не отличалось от положения большей части русского дворянства, которое вело крайне бедное, почти скудное состояние и как отметит Р. Пайпс «ничем не отличалось от крестьянства по своему достатку»[117]. Заблоцкий в пылу разговора однажды даже скажет, что «родился в избе».

Всё детство он имел возможность наблюдать за делами отца. Круг занятий и обязанностей Заблоцкого – старшего, как управляющего имением, оказал огромное влияние на интересы сыновей. Недаром даже через много десятилетий зять Андрея Заблоцкого с уверенностью писал, что именно занятия Парфёна Николаевича «поставили его в близкие ежедневные отношения к крепостным крестьянам и дали возможность его детям с ранних лет непосредственно знакомиться с бытом малороссийских крестьян». Второй сын – Павел и вовсе всю жизнь мечтал «сделаться хорошим сельским хозяином»[118]. Возможно, детские впечатления не только способствовали развитию интересов юного Андрея Заблоцкого, но наложили свой отпечаток на его характер. По воспоминаниям одного из мемуаристов Андрей Парфёнович однажды упомянул, что «родился в избе и остаётся в душе крестьянином», и по словам автора «хвастал тем, что сохранил мужицкие манеры»[119]. Князь А.С. Меншиков, известный острослов, услышав эту речь, прокомментировал: «Я родился в навозе и с тех пор не умывался»[120]. Эта фраза, брошенная в пылу разговора, была и правдой, и преувеличением, потому что Заблоцкий прекрасно понимал, что говорил это тем людям, которые были не только его недругами, но, что важнее, противниками изменений крепостного строя, часто обвинявшими Заблоцкого и его коллег в незнании им русских крестьянских реалий. И, вероятно, чтобы доказать свою близость к крестьянам, Заблоцкий сгоряча сказал и про избу, и «крестьянина в душе», и про мужицкие манеры. В обычной жизни, в кругу своей семьи, среди друзей Заблоцкий представлялся немного педантичным, строгим англоманом, франтом, но никак не блюстителем мужицких манер.

Напротив, на протяжении всей жизни он всячески стремился подчеркнуть свое благородное дворянское происхождение. Легенды о древности, благородном происхождении рода буквально слово в слово передавались по наследству. Как писал внук Андрея Парфёновича: «Заблоцкие – Рюриковичи, происходившие от смоленского князя Александра Глебовича конца XIII–XIV века, утратившие княжеский титул. Одна ветвь переселилась в Польшу, приняла католичество и получила графский титул вместо утраченного княжеского. Один из её представителей – боярин и окольничий Константин – был послом Ивана III к Крымскому хану Менгли-Гирею и местничал с боярином Сабуровым, родственником Василия III по женской линии, татарского происхождения. Этот спор послужил темой одной из магистерских диссертаций по русской истории в Московском университете в первой половине XIX века»[121]. По другим данным один из предков – Григорий Заблоцкий – был в начале XVII в. генеральным возным Люблинского трибунала, его потомки позже переселились в Малороссию[122]. Последняя история неоднократно повторялась в семействе Заблоцких. Её с некоторыми подробностями пересказывал родной дядя Андрея Заблоцкого – «подпоручик и кавалер Григорий Николаев сын Десятовский Заблоцкий», когда в заседании Черниговского дворянского депутатского собрания отстаивал как свое дворянское происхождение, так и благородное происхождение своих племянников – Андрея, Павла и Михаила[123]. Подобное, документальное подтверждение понадобилось трём братьям Заблоцким для возможности получить образование. По сохранившемуся отчёту видно, что члены семьи Заблоцких однажды уже отстаивали свое дворянское происхождение в 70-е годы XVIII века, и в семье для подобных дел даже сохранялись копии старинных семейных документов, подтверждающих древность рода. Судя по всему, эти документы подтверждали и историю о дальнем предке – Григории Заблоцком, служившим «генералом ввозным всех польских воеводств»[124]. Подобные легенды не были чем-то необычным, для малородовитых дворян они были шансом включить себя в узкий круг родовитых дворян. У самого известного выходца из Малороссии, великого русского писателя Н.В. Гоголя в роду тоже существовало предание о происхождении рода от одного из гетманов войска Речи Посполитой – Остапа Гоголя.

Возможно, именно частичный разрыв с традиционным укладом и имел в виду зять Заблоцкого – Пётр Семенов, повторяя своим детям одно – их семья «имела постоянные корни в земле, тогда как в семье Заблоцких они были утрачены ещё в молодости самим главою семьи»[125]. Насмотревшись на деревенский, крестьянский быт, как в раннем детстве, так и в начале профессиональной деятельности, Заблоцкий всячески отмежевался от простого, деревенского быта, предпочитая вести преимущественно городской элитарный образ жизни. Он один раз посетил имение своего зятя и только по уважительной причине – устроенной там свадьбе его младшей дочери Ольги, а бывал ли лично в своем Самарском имении – неизвестно. Но это был разрыв только в культурном, бытовом плане, не касавшийся личных взаимоотношений и патриархального уклада семьи.

Многие мемуаристы, а за ними и исследователи, как на значимый элемент для характеристики Заблоцкого, обращали внимание на его малороссийское происхождение. Его внук – Вениамин Семёнов-Тян-Шанский – вспоминал, что «украинский тип был хорошо выражен у Павла и Марии»[126]. Скорее всего, Вениамин Петрович повторял здесь чужие слова, поскольку, когда умерли Андрей и Павел Заблоцкие, автор мемуаров был ещё ребёнком, вряд ли разбиравшимся в подобных типологиях. Но насчёт Марии Парфёновны мог оказаться вполне прав, поскольку с ней он был знаком дольше. В своих воспоминаниях он привёл историю, услышанную им от В.И. Ламанского, хоть и не имеющую непосредственной связи с Андреем Заблоцким, но показывающую отношение деда к украинской «мове». Близкому другу семьи Семёновых – историку и слависту В.И. Ламанскому – была подарена М.С. Грушевским его книга «История Украинской Руси» на украинском языке. Ламанский ознакомился с трудом, не прибегая к помощи словарей, а через несколько лет получил от автора второе издание той же книги, но уже на «общерусском литературном языке». Ламанский удивился и спросил Грушевского: ««Почему не на украинском?» – «Не расходится» – сконфуженно ответил Грушевский. «То-то, – ответил Владимир Иванович, – поздно вы свое дело затеяли, вот если бы лет на полтораста раньше – было бы другое. Мой дед Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский был украинец по происхождению, и его отношение к “мове” было в общем такое же»[127]. О своём малороссийском происхождении сам Заблоцкий, пожалуй, упомянул один только раз, рассматривая в одной из своих работ статью о Малороссии. Он отметил лишь то, что с детства был знаком с Малороссийским краем[128].

Заблоцкий, если не сторонился, то был очень осторожен в высказываниях, по крайней мере касающихся своего малороссийского происхождения, подчёркивая только древность своего рода. Но как верно заметил современник, в его «благородном характере была небольшая примесь малороссийско-хохлацкого эгоизма»[129].

По мнению Б. Линкольна Парфён Заблоцкий, «как хорошо образованный, но безземельный владелец, должно быть, понимал, что образование – единственный ключ, который откроет сыну дверь к успеху на государственном поприще, и, конечно, призывал его учиться в Московском университете»[130]. Именно отец, как глава семьи, настоял на начальном образовании сыновей, имея для этого небольшие денежные средства[131]. Намерение Парфёна Заблоцкого дать детям достойное образование подтверждает твёрдая последовательность в обучении всех его сыновей, окончивших училище, гимназию и университет.

Как многие дворянские отпрыски Заблоцкий сначала получил домашнее образование, включавшее, вероятно, начальные азы грамматики, правописания, арифметики, подготавливавшее его к поступлению в местное Новгород-северское поветовое (уездное) училище. По уставу уездных училищ для поступления в оное юному Андрею Заблоцкому как обучавшемуся дома предстояло держать экзамен перед преподавателями, определявшими годность и способность мальчика к учебе[132]. О том, как поступали в такие училища очень ярко, но с долей художественного вымысла, рассказывает один из исследователей творчества Н.В. Гоголя, также учившегося в поветовом училище: «Бричка была доверху нагружена изделиями домашней кухни и солидным запасом продуктов для учителя. Василий Афансьевич еще раз в уме сверил список Сорочинского, потребовавшего за пансион и обучение не только денежной мзды, но и плодов сельского хозяйства: «6 четвертей ржаной муки, 6 пшеничной, гречаной 12 мерок, пшена 6 мерок, гречаных круп 6 мерок, 1 бочонок огурцов, меду 10 фунтов, сала полтора пуда, масла полпуда.». Все уже отправлено на телеге, ничего не забыто»[133]. Возможно, в силу известных причин и всегдашней русской беды – взяточничества, поступление Андрея Заблоцкого могло быть облегчено. В 1817 году Заблоцкий стал учеником местного поветового училища. Но, в отличие от своего известного земляка – Гоголя, Андрей в училище поступал самостоятельно, без родителей, явившись с рекомендацией от отца к местному маршалу дворянства для получения необходимой справки. Юному Заблоцкому только исполнилось 9 лет, и он был вынужден покинуть родной дом и приучаться к самостоятельности.

Новгород-северское поветовое училище, как и все другие уездные училища, было создано с целью «приуготовить юношество для гимназий, если родители пожелают дать детям своим лучшее воспитание»[134]. Родители Андрея Заблоцкого, вероятно, и желали лучшего для своих детей, но, не имея возможности отдать сыновей сразу в гимназию, что также не воспрещалось Уставом 1804 года, выбрали последовательный путь, начав с поветового училища. Как было положено по Уставу Андрей Заблоцкий прослушал весь двухгодичный курс, включавший в себя такие предметы, как Закон Божий, Священную историю, российскую грамматику, чистописание, правописание, правила слога, всеобщую географию, начальные правила математической географии, географию российского государства, всеобщую и российскую историю, арифметику и начальные правила геометрии, физики, естественной истории и рисование. В перечень учебных предметов входили и начальные правила технологии, «имеющие отношения к местному положению и промышленности»[135]. Именно технология будет предметом научных изысканий Заблоцкого во время его обучения в Московском Университете. Возможно, что именно эти детские впечатления оказали влияние на выбор и становление как юношеских университетских интересов, так и уже вполне сложившихся интересов взрослого Андрея Заблоцкого.

Несмотря на то, что качество образования в подобных заведениях было весьма низким, это не мешало ученикам дальше продолжать обучение в гимназии. В 1819 г. по окончании училища Заблоцкий поступает в Новгород-Северскую гимназию. Ученические годы Андрея Заблоцкого в гимназии, как потом и в Московском университете, проходили в сложное время. В 1819 г. введены новые учебные планы, сводившиеся к сокращению гимназических курсов и введению Закона Божьего как обязательного предмета[136]. Новгород-Северская гимназия, как и подобные ей учебные заведения, находилась в трудном материальном и хозяйственном положении, так как маленькое старое деревянное здание не вмещало всех учеников, не хватало скамеек, и ученики на уроках стояли[137]. Вот так, по воспоминаниям мемуариста, выглядело это учебное заведение: «Новгород-северская гимназия помещалась за городом, в ветхом старом здании, постройка которого относилась еще ко временам Екатерины II или чуть ли еще не далее. Длинное низенькое, ветхое, почерневшее здание со своей скверной, украшенной флюгером будочкой наверху, в которой качался неугомонный колокольчик, походило, по мнению окрестных помещиков более на паровую винокурню, чем на храм науки: окна в старых рамах дрожали, подгнившие полы, залитые чернилами и стоптанные гвоздями каблуков, скрипели и прыгали; расколовшиеся двери притворялись плохо, длинные старые скамьи совершенно утратившие, свою первоначальную краску, были изрезаны и исписаны многими поколениями гимназистов. Чего-чего только не было на этих скамьях! И ящички самой замысловатой работы, и прехитрые, многосложные каналы для спуска чернил, и угловатые человеческие фигурки, солдатики, генералы на лошадях, портреты учителей, бесчисленные изречения, бесчисленные обрывки уроков, записанных учеником, не понадеявшимся на свою память, клеточки для игры в скубки. Старые, почерневшие портреты героев екатерининского времени, в старых источенных червями рамах качались на стенах, украшенных обрывками обоев»[138].

При гимназии не было пансиона, ученики и учителя приходили сюда только на занятия. По воспоминаниям современника, «все же учебное стадо, и овцы, и пастыри, являлось в гимназию два раза в день, утром и вечером, на время уроков, а потом шумно рассеивалось по маленькому, но живописному городку, залитому садами, разбросанному по небольшим горам, прихотливо изрезанным рвами на красивом берегу Десны»[139]. Несмотря на романтизм этих воспоминаний, сложно представить как в этих условиях, без пансиона, вдали от дома (училище было в ≈ 200 км от хутора Напрасновка) жил 11-летний Заблоцкий. Что касается учебной части, то ситуация в Новгород-Северской гимназии была немного лучше, чем в других заведениях. В официальном отчёте Е.В. Карнеева, попечителя Харьковского учебного округа, говорилось, что учебная сторона была почти образцовой: «Из всех заведений в Харьковском округе новгород-северская гимназия по учебной части заступает на первое место»[140]. Даже несмотря на то, что это официальный отчет, всегда имеющие особенности составления, это свидетельство подтверждается и мемуарами К.Д. Ушинского, известного в будущем педагога, обучавшегося в Новгород-Северской гимназии в 1830-е гг., через десятилетие после Андрея Заблоцкого. Имена Заблоцкого и Ушинского будут упомянуты первыми среди других видных государственных и общественных деятелей – П.А. Антоновича, М.А. Максимовича – воспитанников Новгород-Северской гимназии в историческом очерке, посвященном учебному заведению[141].

К.Д. Ушинский даже в старости очень тепло вспоминал о своем обучении: «Воспитание, которое мы получили в 30-х гг. в бедной уездной гимназии маленького городка Малороссии Новгород-Северска, было в учебном отношении не только не ниже, но даже выше того, которое в то время получалось во многих других гимназиях. Несмотря на то, что новгород-северская гимназия было одною из лучших в то время, если теперь припомнить все, что могла дать она прилежнейшим из своих учеников, то нельзя не сознаться, что все это было весьма не обширно. Но вообще учение далеко не достигало той полноты подготовительных сведений, которой можно и должно требовать от гимназии»[142].

Особое впечатление произвёл на будущего педагога не учебный процесс, а окружавшие гимназию природные ландшафты, имевшие по его твердому убеждению, «такое огромное воспитательное влияние на развитие молодой души, с которым трудно соперничать влиянию педагога»[143]. Впечатлили ли местные окрестности юного Заблоцкого – неизвестно. Но возможно, и они тронули душу подростка, поскольку иногда в своих поздних дневниках он обращался к кратким описаниям природы, правда чаще всего смотря на них исключительно с ученой точки зрения.

В гимназии Заблоцкий проучился до 1824 года и прослушал весь учебный курс, включавший четыре языка: латинский, греческий, немецкий и французский, всеобщую и российскую историю, всеобщую и российскую статистику, механику, артиллерию и др. Во время учёбы Андрей Парфёнович поведение имел примерное, в его аттестате отмечено, что по окончании гимназии за «весьма хорошее поведение и успехи в науках имя его было провозглашаемо пред публикой и награждаем был тремя похвальными листами и книгой»[144]. В аттестате отмечено, что успехи Заблоцкого по французскому языку были «весьма хорошими», по немецкому – «очень хорошим»[145]. Несмотря на то, что уровень преподавания языков в провинциальной гимназии наверняка был не очень высоким это важное свидетельство в пользу того, что А.П. Заблоцкий всё же владел иностранными языками.

Дальнейшее поступление Заблоцкого в университет стало последним шагом на пути к реализации образовательной программы, задуманной Заблоцким-старшим. При этом поступление Заблоцкого в университет из гимназии было рядовым явлением, поскольку «провинциальные гимназии давали основную массу студенчества Московскому университету»[146]. Но дальнейшая судьба юноши была полностью в его руках. Поступление в высшее учебное заведение целиком зависело от самого Заблоцкого и его способностей. Не имея достаточных средств, он, по собственному признанию, добирался до Москвы самым традиционным путём – «присаживаясь на чумацкие возы, везшие соль или мороженую рыбу в Белокаменную»[147]. В воспоминаниях его внука эта версия трансформировалась в романтическую семейную легенду, что дед добирался до Первопрестольной пешим ходом[148]. Конечно, и тогда, и сейчас эта легенда вызывает ассоциации с судьбой только одного человека – известного русского учёного М.В. Ломоносова. Ничего более, кроме этой легенды, пригождавшейся, вероятно, для красного словца, Заблоцкого и Ломоносова не связывало. Впрочем, ни у того, ни другого, несмотря на разницу в годах, никаких других альтернатив добраться до Москвы, кроме как пешим ходом, не было.

О времени учёбы Андрея Парфёновича в университете известно ещё меньше, чем о его детских годах. Свидетельств этого важного для становления личности Заблоцкого периода сохранилось мало, и о влиянии Московского университета с его особой атмосферой можно только догадываться.

Ф.А. Петров писал: «…увлечение физико-математическими науками коснулось и государственных деятелей, которым, казалось уставом 1804 г. было предназначено учиться на нравственно-политическом отделении. Примером может служить судьба выдающегося государственного деятеля А.П. Заблоцкого-Десятовского»[149]. То ли всё ещё следуя желаниям отца, то ли опираясь только на свои знания, в сентябре 1824 г. он подал прошение о зачислении на «етико-политическое» отделение Московского университета в качестве своекоштного студента[150].

Успешно выдержав вступительное испытание, выполнив все бюрократические процедуры, связанные с написанием различных бумаг, например, о непринадлежности к тайным обществам и масонским ложам, Заблоцкий в сентябре 1824 года был успешно зачислен в число студентов Московского университета[151]. Но обучение на нравственно-политическом отделении было коротким, всего лишь 4 месяца. Уже в январе 1825 г. он подал прошение о переводе его на казённый кошт и на другое отделение – физико-математическое. Причин перевода несколько. Первая, как писал сам Заблоцкий, была из-за «невозможности содержать себя на своём коште»[152]. Имея малые средства для существования, он, как и многие другие студенты, давал частные уроки[153].

Вторая – исключительно собственное желание Андрея Парфёновича, почувствовавшего «в себе возможность продолжить учение по физико-математическому отделению»[154]. Видимо первоначальное поступление на этико-политическое отделение всё же диктовалось не личными интересами, а было кем-то навязано. Столь быстрая перемена факультетов была обычным явлением. А.Д. Галахов, сокурсник Заблоцкого, также сменивший этико-политическое отделение на физико-математический факультет, вспоминал о первых годах учёбы: «Первый год в университете доставлял возможность некоторым восполнить недостаток знаний в том или другом предмете. Кроме того, весьма немногие, заявившие желание поступить на такой-то факультет, руководствовались при своем заявлении разумным выбором или внутренней наклонностью к известной отрасли наук: большей частью заявления были необдуманные, подсказанные родителями или внушенные советами товарищей»[155]. Разобравшись в собственных интересах, Заблоцкий выбрал математические науки. Как отмечал Галахов: «На математику шли только те, которые действительно хотели учиться, по любви к науке»[156]. Этот выбор оказал огромное влияние на всю дальнейшую жизнь Андрея Парфёновича, который с университетской скамьи связал свою жизнь с математическими науками, к которым имел и значительные умственные способности[157]. Любовь к точным наукам переросла в увлечение статистикой и экономикой, которыми Заблоцкий начал активно заниматься еще в Министерстве внутренних дел и продолжал всю жизнь. Также, вероятно, что ещё одной причиной перевода стал недобор студентов на физико-математическом отделении, где открылась вакансия, что, впрочем, не противоречит всем вышеперечисленным причинам. В марте 1825 г. прошение Заблоцкого было удовлетворено, и он зачислен на казенный кошт[158].

В университете Андрей Парфёнович познакомился с А.А. Краевским, А.Д. Галаховым, Н.А. Аничковым, Н.И. Любимовым, дружбу с которыми сохранял до конца жизни. В будущем эти лица станут известными государственными и общественными деятелями: А.А. Краевский – редактором «Отечественных записок», А.Д. Галахов – литератором, профессором русской словесности в Петербургском историко-филологическом институте, Н.А Аничков и Н.И. Любимов – чиновниками Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Любимов в 1852 г. возглавит этот департамент, а Аничков в 1856 г. будет назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром при дворе персидского шаха. Галахов, Краевский и Заблоцкий позже будут вместе редактировать и издавать «Отечественные записки». Столь разных людей уже в то время объединяли общие интересы, увлечения.

Годы студенчества пришлись на тяжёлое для университета время. После восстания декабристов обстановка в учебном заведении резко изменилась, усилилось давление[159]. Как вспоминал Н.Н. Мурзакевич, казеннокоштных студентов первыми заставили носить мундирную форму, к которой прикрепили «суконные погончики вроде почтальонных», дабы отличать от своекоштных[160]. Несмотря на изменение обстановки, Заблоцкий продолжал учиться, и, как отмечено в его документах, «поведение всегда имел примерное»[161]. В июне 1827 г. он сдал экзамены, получив по каждому предмету «4» балла, за исключением военных наук, курс которых не прослушал[162]. За представленное рассуждение на тему «О сопротивлениях, претерпеваемых машинами при начале их движения» был удостоен золотой медали и степени кандидата физико-математических наук[163].

К.С. Веселовский писал, что «Заблоцкий был в университете плохим студентом» и только благодаря покровительству профессора математики Щепкина получил звание кандидата. Профессор Щепкин «по известной за малороссами наклонности – помогать своим землякам» – принял участие и в судьбе Заблоцкого[164]. Свидетельства Веселовского о Заблоцком полны скептицизма и критического отношения ко всем его действиям. Например, он утверждал, что «математика не входила в круг познаний» Андрея Парфёновича. Опровержением чему служит вся служебная и публицистическая деятельность последнего¹⁵⁷. Но, что касается предположения о помощи профессора Щепкина, то Веселовский очевидно прав. Вероятно, профессор П.С. Щепкин действительно помог Заблоцкому в студенческие годы, поскольку именно его, наряду с именами Н.А. Милютина, В.Ф. Одоевского, П.Д. Киселёва, К.В. Чевкина Андрей Парфёнович упомянул, когда вспоминал о лицах, оказавших на него влияние и «сближение с которыми развивало во мне и поддерживало нравственные начала и благодарность к которым я сохраню до последнего моего вздоха»[165]. К тому же, в годы студенчества, в семье профессора Щепкина проводил часы отдыха и Павел Заблоцкий[166]. Связи Заблоцких с этой семьей были очень крепкими, а впоследствии стали и родственными. Дочь Павла Заблоцкого – Наталья вышла замуж за сына профессора Щепкина – Сергея Павловича[167].

Курс предметов, преподававшихся в Университете, включал лекции по сельскому хозяйству. Наверняка предмет был не безынтересен Заблоцкому как человеку, с детства связанному с сельским бытом. Но в те годы он больше всего уделял внимания другой области – технологии – науке о промышленности. Заблоцкий с большим прилежанием изучал этот предмет, «дабы впоследствии достойно занять место подавателя сей науки»[168]. В те годы Андрей Парфёнович хотел стать учёным, а не чиновником. Возможно, этим фактом также объяснялся переход с нравственно-политического на физико-математическое отделение. Дальнейший выбор чиновничьей карьеры скорее не был сознательным решением, для этого можно и лучше было бы остаться на нравственно-политическом отделении, а подчинением текущим обстоятельствам. Желание преподавать у Андрея Парфёновича не исчезло и в какой-то степени отразилось в его публицистике, где он просвещал других о науке сельского хозяйства. Ещё одним косвенным свидетельством желания учёной карьеры служит не состоявшаяся, к сожалению, поездка Заблоцкого в Дерпт.

В 1827 г. в числе лучших воспитанников университета Заблоцкий должен был отправиться в профессорский институт, созданный при Дерптском университете в целях подготовки профессорских кадров для Московского, Петербургского, Казанского и Харьковского университетов. Подробности поездки изложены в труде Л.И. Насонкиной, где она упомянула Заблоцкого как одного из кандидатов[169]. Совет университета составил список из 39 имен лучших воспитанников, из которых необходимо было выбрать тех, кто соответствовал выдвинутым условиям. Среди избранных, кроме Заблоцкого, были известные в будущем государственные и общественные деятели М. Погодин, Н. Рожалин, М. Максимович, А. Галахов, П. Редкин. К кандидатам предъявлялись следующие требования: «отличные успехи и прилежание, склонность к данной науке, хорошее здоровье». Особое внимание при подборе кандидатов обращалось на их политическое лицо. Главным условием ставилось – «подобрать исключительно русских по национальности»[170]. Также необходимо было знание языков – французского, немецкого и латыни. На этот факт стоит обратить внимание, поскольку некоторые недоброжелатели Заблоцкого упоминали, что «иностранные языки ему были совершенно незнакомы, только впоследствии он кое-как навострился читать французские газеты»[171]. В.П. Семёнов вспоминал, что дед не владел английским языком, хотя и слыл англофилом[172]. К концу жизни Заблоцкий скорее всего не только научился читать, но и понимать разговорный язык. Свидетельством этому находим в его письме К.Д. Кавелину, где Заблоцкий пересказывал содержание речи известного французского экономиста Мишеля Шевалье, прослушанной им во время пребывания в Париже[173].

Незнание языков для чиновника его времени было, скорее, исключением из правил, чем нормой и свидетельствовало, конечно, не в пользу Заблоцкого. И.А. Христофоров, заметив, что Заблоцкий при незнании языков часто ссылался в своих работах на западноевропейские реалии, считал этот факт весьма показательным. Но, как показывают последние данные, все утверждения о незнании Заблоцким языков неверны.

Поскольку поездка была добровольной, избранные кандидаты имели право отказаться от предложения, что было сделано большинством лиц, в том числе и Заблоцким. Как показал А.Е. Иванов, препятствий для поездки в Дерпт было несколько: «внутреннее сопротивление» университетов, не желавших расставаться с лучшими своими питомцами, нежелание студентов из-за неуверенности в преимуществах научной деятельности, и «мнение родителей, с которым дети безоговорочно считались»[174].

В фонде Московского университета отложились дела, связанные с подготовкой поездки, где сохранились любопытные заметки, касающиеся участия в ней Заблоцкого. В списке утвержденных студентов, кандидатов и магистров напротив фамилии Заблоцкого собственной рукой Андрея Парфёновича выведено «не желаю»[175]. Эта запись была сделана поверх другой, написанной ранее им же самим, но затем зачёркнутой. Начало фразы прекрасно читается: «Желаю отправиться в чужие края для усовершенствования в технологии, но не сильного…»[176]. Окончание жирно замазано чернилами и не подлежит прочтению. Так и остается неизвестным, по какой причине Заблоцкий отказался. Выдвижение Заблоцкого в качестве одного из кандидатов – свидетельство того, что он действительно был, вопреки замечаниям Веселовского, одним из лучших студентов.

По окончании учёбы Заблоцкий был оставлен в университете и попеременно занимал должности письмоводителя Совета и переводчика правления. В июле 1830 г. он был уволен с этих должностей и назначен секретарём Училищного комитета, начав службу по ведомству Министерства народного просвещения[177]. По университетскому уставу 1804 г. секретарём Комитета должен был быть адъюнкт или магистр, которыми Заблоцкий на момент своего назначения не являлся[178]. Но, возможно, именно его личные качества позволили ему занять эту должность. Обязанности секретаря не были прописаны в Уставе, но он, вероятно, занимался делопроизводством и составлял ежегодное предоставляемое Совету «подробное изображение испытаний, состояния, в каком учение находится, приращения способов народного просвещения и недостатков, составляющих оное»[179]. Состоя на такой должности, Заблоцкий получал первые навыки канцелярской работы, а именно умение составлять доклады, отчёты, что пригодится ему в дальнейшей службе. За исправление должности секретаря молодой титулярный советник А. Заблоцкий удостоился объявления ему благоволения министра народного просвещения[180]. Обратим внимание, что занятие Заблоцким должности переводчика – свидетельство в пользу знания им иностранных языков.

В 1830 г. происходит значительное событие, повлиявшее на судьбу Заблоцкого. В 1830 г. от холеры скоропостижно умирает профессор Ф.А. Денисов, под руководством которого Заблоцкий занимался изучением технологии[181]. Неожиданная кончина преподавателя заставляет Андрея Парфёновича серьезно задуматься о своём будущем и написать в декабре 1830 г. в Совет университета ходатайство, где он просит обратить внимание на его труды и дать дальнейшее направление занятиям[182]. Ещё одной причиной подачи документа стало нежелание Заблоцкого заниматься заданным после успешного экзамена на степень магистра рассуждением «О кривых линиях второго порядка»[183]. Он просил о замене темы сочинения, которое носило характер больше математический, чем технологический: «Не благоугодно ли будет дозволить мне представить, вместо заданного теперь, сочинение технологическое, которое и было бы окончанием испытания на степень магистра»[184]. В качестве одного из аргументов Заблоцкий упомянул, что имеются «оригинальные и переводные статьи» по изучаемому предмету[185]. Что это за статьи – неизвестно. Продолжая свои рассуждения, он писал, что одних теоретических и практических сведений для полноценного изучения предмета недостаточно, а «потому, желая объять науку вполне и усовершенствоваться в обеих сих частях», просил у Совета содействия в изучении технологии на практических примерах мануфактурной промышленности Москвы[186]. Этот документ важен для понимания развития и становления взглядов Заблоцкого и принципов его работы. Из него видно, что Заблоцкий ещё в молодости был склонен всестороннее рассматривать изучаемую проблему, а в дальнейшем этот подход станет одним из основных принципов работы Заблоцкого.

Он просит Совет оказать ему «начальственное покровительство и содействие в знакомстве с мануфактурными заведениями столицы» и «поручить занятием постоянным составление статей о новых открытиях в промышленности и печатанием оных в каком-либо из университетских периодических изданий»[187]. Как отчёт о занятиях и успехах Заблоцкий хотел представить «а) описание здешних мануфактурных заведений в техническом и экономическом отношениях; б) замечания и сравнения способов их со способами предлагаемыми новейшими учеными и фабрикантами»[188]. В этих просьбах также отчётливо начинают прослеживаться некоторые из будущих основных принципов его служебной и публицистической деятельности: практическое ознакомление с изучаемым предметом; исследование и описание новых открытий; сравнение существующих способов ведения хозяйства с новейшими и составление на основе изученного собственных комментариев; всестороннее описание проблем. Эти принципы были в первую очередь связаны с его собственными интересами, со всем тем, к чему он питал исключительное внимание, а именно новые открытия учёных и предметы технологии – виды промышленности и хозяйства.

Рассмотрев прошение Совет поручил препроводить документ в физико-математическое отделение, которое должно было составить своё мнение «о знании кандидата Заблоцкого» и представить его на рассмотрение Совета[189]. Во всех просьбах Андрею Парфёновичу было отказано, так как сейчас неизвестно ни одной его ранней работы о мануфактурной промышленности Москвы, а степень магистра была получена за рассуждение «О кривых линиях второго порядка». Несмотря ни на что, в 1832 г. диссертация на степень магистра физико-математических наук была защищена. Более к подобным темам «о кривых линиях» Заблоцкий никогда не возвращался.

Вероятно, не видя перспектив в занятиях любимой темой в Москве или следуя собственным честолюбивым стремлениям, еще до защиты диссертации, в январе 1832 года Заблоцкий подает прошение о принятии его на службу в Хозяйственный департамент Министерства внутренних дел[190].

В целом Андрей Парфёнович получил хорошее образование. Несмотря на это, некоторые говорили о недостаточном образовании Заблоцкого, в частности, К.С. Веселовский отмечал, «что его здравый ум, служил заменой учёности»[191]. Конечно, Заблоцкий не получил такого широкого и разностороннего образования, как Веселовский, окончивший Царскосельский лицей, но и его образование было достаточно полным. К тому же «учиться» он не прекращал всю свою жизнь, чему свидетельствует его живой интерес ко всему новому в сельском хозяйстве, экономике и других областях. Но в понимании Веселовского, Заблоцкий настоящим учёным – профессионалом, в отличие от него, конечно, не был. Но именно во времена студенчества начинает формироваться личность Заблоцкого, прорисовываются цельный характер, целеустремленность, любознательность и постоянство взглядов. Заблоцкий назовет университет местом своего воспитания[192].

Точно такой же путь – училище – гимназия – университет пройдут и двое младших братьев – Павел и Михаил. Но в их судьбе значительную роль сыграет уже не только отец, но старший брат Андрей, который и «вывел в люди» своих братьев[193]. А после смерти отца в 1838 г. на плечи Заблоцкого лягут все заботы о семье.

Непросто по совету, а по протекции старшего брата Павел Заблоцкий поступит в Московский университет сначала на физико-математическое отделение, а позже переведясь на медицинский факультет[194]. Отчасти, это повторение судьбы Андрея Парфёновича. Вероятно, П.П. Заблоцкий первоначально поступал на тот факультет, где у А.П. Заблоцкого могли остаться связи и знакомства со времен его студенчества. На протяжении учебы (по некоторым данным Павел Заблоцкий воспитывался еще и в московском пансионе, вероятно, не без финансовой помощи и знакомств брата) Андрей Парфёнович оказывал ему всяческую поддержку[195]. Когда Павел Заблоцкий готовился защищать докторскую диссертацию, Андрей Парфёнович просил своего товарища А.А. Краевского походатайствовать за брата перед М.П. Погодиным, с которым в ту пору был сам лично не знаком[196]. Несомненно, что оба младших брата в старшем находили опору и постоянную поддержку. Недаром Павел Заблоцкий по возвращении из-за границы местом своего жительства выбирает Петербург, где в то время служит Андрей Парфёнович. Позже двое старших братьев перевезут в столицу и младшего, Михаила, закончившего уже, в отличие от них, Санкт-Петербургский университет. Получив должности и заняв прочное положение, братья смогли помочь и Михаилу с дальнейшим устройством[197]. Свою государственную службу Михаил Заблоцкий начал в Азиатском департаменте министерства внутренних дел, где в то время служили близкие друзья его старшего брата – Н.А. Аничков и Н.И. Любимов.

Всех братьев связывали теплые дружеские отношения, сохранявшиеся на протяжении всей жизни. Никто из них не оставил мужского потомства и род Заблоцких-Десятовских по мужской линии прекратился со смертью последнего из братьев – Павла Парфёновича в июле 1882 г.

Не забывал Заблоцкий и о своих сестрах – Елене и Марии, о которых, к сожалению, известно очень мало. Андрей Парфёнович содержал овдовевших сестер, живших в крайней бедности. Единственное сохранившееся письмо Павла Парфёновича старшему брату как раз посвящено болезни сестры, жившей на Украине, о состоянии здоровья которой они оба весьма беспокоились. Возможно, речь шла о Марии Парфёновне, жившей на хуторе покойного мужа в Новгород-Северской губернии. На себя Андрей Парфёнович взял устройство своих племянников, детей Марии – Натальи и Иосифа Коссович. Наталью он взял в семью как компаньонку к своей младшей дочери Ольге, а Иосифа определил в «гимназию Мая и позже в Морской корпус»[198]. В расходных книгах почти ежемесячно на протяжении нескольких лет встречаются записи о посылке денежных сумм в 25–30 рублей сестрам в Малороссию[199].Точно также посылались деньги и сестрам жены.

Но не только вполне понятное расположение к собственной семье было характерно для Заблоцкого. Ему не чужды были понятия общехристианского милосердия, помощи страждущим и неимущим. При этом нам ничего неизвестно о его личных взглядах на благотворительность, его религиозных взглядах, о его внутренних личных переживаниях. В одном из писем к близкому другу Заблоцкий признается, что в самые тяжелые минуты жизни даже в окружении близких он вынужден носить маску, скрывая свои подлинные чувства, снимая ее только в минуты одиночества.

Таков был характер Заблоцкого, как и многих других представителей «просвещенной бюрократии», к числу которых Андрей Парфёнович, несомненно, принадлежал. Как и многие другие люди его поколения все переживалось и обдумывалось глубоко в его душе, почти не оставляя следов на внешней стороне жизни. Но всё это нашло отражение в основанном в 1869 г. А.П. Заблоцким и его друзьями, родственниками и многими уважаемыми людьми Обществе вспоможения бедным в приходе Андреевского собора на Васильевском острове, бессменным председателем которого он был вплоть до своей кончины. В домашних расходных книгах постоянно встречаются записи о расходах «священнику и дьячку», «на церкву», как православную, так и англиканскую, чьей прихожанкой являлась супруга Андрея Парфёновича – Фанни Андреевна. Небольшой штрих к портрету обоих супругов и их религиозных взглядов добавляет факт, что Фанни Андреевна не приняла православие, оставшись англиканкой, а дети воспитывались в православной вере. Впрочем, этот факт, как и сам факт брака православного подданного с иноверкой не нарушал никаких канонических норм и был в правовых рамках того времени[200].

Своих детей супруги Заблоцкие также приучали с раннего детства к благотворительности, в расходных книгах есть записи «детям, в церкву». Ежегодно все члены семьи жертвовали определенные суммы на нужды Андреевского общества, причем сумма была строго фиксированной и на протяжении многих лет до смерти главы семейства. И эта традиция благотворительности была продолжена обеими дочерями в их семьях. И Семеновы-Тян-Шанские, и чета Саблер[201]также помогали Андреевскому обществу, которое после смерти Заблоцкого возглавил Петр Петрович Семенов. Петр Петрович совместно со своим свояком В.К. Саблером, желая помочь одному из самых беднейших петербургских церковных приходов, граничивших с приходом Андреевского собора, в 1879 г. совместно основали Гаванское благотворительное общество, председателем которого последовательно были сначала П.П. Семёнов, а после В.К. Саблер. Эти общества были делом семейным и дружеским, к работе в обществе также привлекались многочисленные знакомые, родственники и друзья большой семьи Семеновых-Тян-Шанских[202].

В доме старших Заблоцких, по воспоминаниям Вениамина Семёнова-Тян-Шанского, постоянно жили разные люди, которым помогали дед и бабушка[203]. Постоянной статьей расходов были траты «на подарки людям» самых разных специальностей от курьеров до личных слуг, которые подолгу служили в семье Заблоцких. Особенно трогательны заботы Заблоцких о няне своих дочерей – Анне Федоровне Федоровой[204], оставшейся в семье и после того, как её подопечные выросли. Андрей Парфёнович назначил ей пособие, предоставил отдельную комнату в левом флигеле собственного дома, где она жила на покое, надзирая за всеми новыми нянями и мамками, регулярно появлявшимися в доме, присматривавшими за многочисленными внуками Заблоцких. А Фанни Андреевна дважды в год, на именины и день рождения дочерей, старательно записывала в расходную книгу: «Няне на рождение Лизы, няне на рождение Олиньки – 5 рублей». Старшая воспитанница её – Елизавета Андреева – в память своей няни в 1889 году внесла в Андреевское общество 100 рублей.

Андрей Парфёнович помогал и замужним дочерям, выплачивая им ежегодное пособие[205]. Оба зятя – Петр Семенов и Владимир Саблер стали помощниками в делах своего тестя. Они совместно решали проблемы по управлению самарскими землями Заблоцких[206].

В 1832 г. министром внутренних дел назначен Д.Н. Блудов. Новый глава ведомства был не просто представителем «просвещенной бюрократии», но выделялся даже среди этой группы чиновников, будучи более склонным к литературным занятиям, «но волею судьбы попавшим в орбиту административной деятельности» и вынужденный приноравливать свой «литературный темперамент» к служебным обязанностям[207].

Как верно заметила И.В. Ружицкая, он больше «получал удовольствие от самого процесса составления и редакторского оформления документов, придавая большое значение их форме»[208]. Блудов имел несколько одностороннее образование, но как отмечали, многие современники, обладал замечательным умом[209]. В восприятии современников интересным образом совпадали характеристики Заблоцкого и его начальника – Д.Н. Блудова. Вероятно, некоторая схожесть характеров послужила поводом к достаточному быстрому сближению молодого, неопытного Заблоцкого с Блудовым, которое хоть и не переросло в близкую дружбу (как, например, с П.Д. Киселёвым), но послужило залогом уважительных длительных взаимоотношений.

При таком характере своего начальника Заблоцкий проходил в ведомстве прекрасную литературную и редакторскую школу. В 1832 г. почти сразу же после перехода в Министерство внутренних дел он стал исполняющим должность редактора официального Журнала и в следующем году был в должности утвержден[210]. Редакция управлялась директором Хозяйственного департамента, но редакторы назначались министром[211]. Должность редактора журнала была ключевой, поскольку именно журнал был «лицом» министерства, формируя общественное представление о деятельности ведомства. Подобное решение наводит на мысль, что Заблоцкий был уже известен Блудову ещё во время его пребывания в Московском университете. Только что приехавший в Петербург Заблоцкий пока что сам был «москвичом» не по праву рождения, но только по наличию связей, которыми он мог бы воспользоваться для службы и которые ему могли бы помочь. Блудов же всегда имел прочные как родственные, так и дружеские связи с Москвой. Возможно, как гипотезу, требующую еще подтверждения, можно предположить, что кто-то из московских знакомых Блудова рекомендовал ему способного магистра физико-математических наук Андрея Заблоцкого. Помимо Заблоцкого в министерстве Блудова окажутся москвичи – кн. В.Ф. Одоевский, несомненно, знакомый министру по службе в московском архиве коллегии иностранных дел, а позже и Н.А. Милютин. Служебная карьера Н.А. Милютина начнется точно так же, как и карьера Заблоцкого, с подачи после окончания университетского Благородного пансиона прошения о зачислении в штат. Вокруг министра Блудова находились люди так или иначе знакомые ему и связанные на первых порах именно с Москвой.

Но при этом назначение Заблоцкого, не являвшегося тогда ни литератором, ни журналистом, в отличие от того же В.Ф. Одоевского, было рискованным решением.

Журнал Министерства внутренних дел был возобновлен в 1828 г. с целью «сообщать публике нужные сведения о распоряжениях Правительства по этому министерству и открытие разных частей, его составляющих»[212]. Как редактор Заблоцкий занимался всей работой, связанной с журналом, даже составлял «проект отношения министра к губернаторам о подписке на журнал МВД»[213]. В 1834 г. при Канцелярии министра был создан Редакционный комитет из чиновников министерства Одоевского, Веневитинова, Глаголева и Заблоцкого утратившего из-за учреждения Комитета единоличный контроль над журналом[214]. Позже к работе над изданием присоединился Н.А. Милютин[215]. Целью работы Комитета стало изыскание способов к улучшению журнала для его популяризации в обществе и повышению количества подписчиков. Для этого предстояло разработать новый план издания. А.П. Заблоцкий и В.Ф. Одоевский очень быстро нашли общий язык. Из их сохранившейся переписки видно, что оба редактора прекрасно понимали друг друга, имели схожие методы работы, что позволяло обмениваться им лаконичными записками вместо длинных писем. Они редактировали свои и чужие статьи, попеременно отсылая работы друг другу.

История создания журнала, его особенности подробно рассмотрены в труде Н.В. Варадинова. Он писал: «Члены Комитета разделили между собой занятия: один из них принял на себя часть историческо-административную, другой историко-статистическую, третий хозяйственную или сельско-экономическую, четвертый техническую»[216]. Наиболее интересной стороной современниками признана неофициальная часть журнала, где помещались различные статьи, представлявшие «драгоценные материалы для административной и промышленной истории России»[217]. Редакция под управлением Заблоцкого значительно сократила официальную часть Журнала и в способе изложения этих статей «не держалась строго официальной формы и представляла ход дел в более историческом виде, объясняя причины и цель разных распоряжений»[218]. Н.В. Варадинов, как официальный историограф министерства, скептически относился к подобным действиям редакции, так как из-за них «журнал лишался места для остальных распоряжений министерства и терял характер его органа, что именно составляло его значение, особенность и объясняло самую причину издания»[219]. Сокращение официальной части никак не отразилось на журнале и при редакторстве Андрея Парфёновича издание достигало своей цели – возрастало число подписчиков, появились статьи сторонних авторов – академиков П.И. Кёппена, Г.И. Гесса. К тому же уменьшение этого раздела никоим образом не могло лишить журнал статуса официального ведомственного издания, напротив эти действия подняли популярность журнала. Тот факт, что Заблоцкий за подобную политику не был отстранён от должности редактора также свидетельство того, что проводимые им меры, в целом устраивали его непосредственных начальников – М.И. Лекса и Д.Н. Блудова.

По новым правилам в 1834 г. в ведение редакции перешла подготовка и издание общего циркуляра по министерству[220]. В руках Заблоцкого сосредоточились важнейшие рычаги, отвечавшие за формирование облика министерства – журнал как официальный печатный орган, предназначавшийся для публики и официальный циркуляр – как средство показать успехи и достижения ведомства. Совмещение этих занятий давало Заблоцкому возможность одновременно заниматься служебной деятельностью и публицистикой. Пожалуй, именно с этого момента возникает тесная связь между публицистикой и служебной деятельностью Заблоцкого. Но будучи ещё начинающим публицистом, он вынужден обращаться за помощью к более опытным коллегам, например, к В.Ф. Одоевскому, прося взглянуть его на свои различные статьи[221].

В 1836 г. для контроля над изданием был создан Наблюдательный комитет, в задачу которого входило рассмотрение статей прежде их напечатания, утверждения содержания и плана каждой книжки и всей программы издания[222]. Из-за создания нового Комитета редакция полностью утратила самостоятельность. Варадинов связывал все трудности работы редактора в первую очередь с отсутствием у него независимости и подчинённостью сразу двум комитетам, наблюдавшим за изданием. Он весьма точно охарактеризовал это состояние: «Одним словом было много хозяев, а настоящего хозяина не было»[223]. По его мнению, такое положение вредило успеху изданию и довело его почти до совершенного падения[224]. Время упадка совпало с уходом Заблоцкого из Министерства.

От должности редактора, сохранив при этом место в Редакционном Комитете, Заблоцкий отстранён в 1837 г., когда перешёл в ведомство государственных имуществ[225]. До создания Журнала Министерства государственных имуществ А.П. Заблоцкий и В.Ф. Одоевский не прекращали своей работы по Журналу Министерства внутренних дел[226].

Помимо занятий в ведомственном издании в 1835 г. Заблоцкий назначен производителем работ Статистического отделения[227]. Окончив физико-математический факультет Московского университета, получив степень магистра, он только по полученному образованию стал одной из самых подходящих фигур для привлечения к статистическим работам. Эта часть при управлении Д.Н. Блудова претерпела изменения – Статистическое отделение было заново сформировано при Совете министерства. До этого положение статистической части было удручающим – «труды его оставались мёртвой буквой, не находившей применения»[228]. Во главе нового отделения стоял К.И. Арсеньев, один из первых русских учёных-статистиков. Под его редакцией и при участии кн. П.А. Вяземского состояло издание «Коммерческая библиотека», для которого А. Заблоцкий, Н. Милютин, Г. Небольсин и др. писали статьи[229]. Заблоцкий еще как редактор ведомственного журнала занимался публикацией статистических работ в журнале. Как отмечал Б. Линкольн, К.И. Арсеньев, несмотря на маленькую должность Заблоцкого, выбрал его производителем работ и способствовал получению нового чина коллежского асессора в возрасте 27 лет[230]. По мнению американского исследователя Александра Мартинса, благодаря деятельности редакторов журнала, принадлежащих к группе «просвещенных бюрократов», журнал стал «одним из каналов, посредством которого общественность приобщалась к своду знаний на стыке статистики, этнографии и социального анализа»[231].

Как среди чиновников, так и среди публики царило полное недоверие к статистике и применению её к жизни[232]. П.П. Семёнов писал: «Статистика в России в 40-х годах была ещё в совершенно младенческом состоянии. Методология производства статистических цифр не была установлена, специальных статистических органов, кроме небольших статистических отделений в Министерствах внутренних дел и государственных имуществ, не существовало»[233]. Заблоцкий прекрасно понимал такое положение и, произнося в заседании РГО речь в защиту статистики, сказал: «Главная цель наша распространять знание о нашем отечестве, вне наших собраний, а там есть верующие, есть сомневающиеся, есть может быть немало и совершенных скептиков»[234].

В 1836 г. Отделение выпустило труд «Статистические сведения о Санкт-Петербурге». Автор не был указан, и публика, приняв во внимание «капитальность» работы, посчитала автором Арсеньева. Ситуацию прояснил журнал «Современник», указав на «появление в российский статистике нового имени – А.П. Заблоцкий-Десятовский»[235]. Это исследование стало одним из первых статистических опытов в России. Анонимный рецензент отмечал: «…эта книга многими своими статьями может служить образцом статистических работ; в ней в первый раз, на русском языке, встречаем графический способ изложения важнейших результатов»[236]. Однако же, по его мнению, ей «не было уделено должного внимания со стороны общества, впрочем, как и любым другим статистическим произведениям»[237]. В то же время появление самой заметки, вопреки замечаниям её автора, служит доказательством обратного: статистическим трудам в России уделяли внимание самые образованные и передовые люди, в том числе читатели «Современника». Но Заблоцкий был прав, статистические работы ещё не снискали в обществе особенной популярности. Н.В. Варадинов вспоминал, что издание разошлось в очень малом количестве экземпляров и «большая часть лежит в архиве статистического отделения, а сам труд находился в совершенном забвении, нисколько им не заслуженным»[238].

В работе затронуто огромное количество вопросов, от описаний искусственного изменения почв при строительстве города до замечаний о ценах на дрова, хлеб, мясо. Статью открывает краткий исторический обзор. Главную роль в создании Петербурга Заблоцкий отвёл Петру I, назвав его «Великим Основателем». Первой целью императора было не основание нового поселения, а установление «прямых сношений с Западной Европой, гражданственность которой он хотел пересадить на Русь»[239]. Для Заблоцкого город стал олицетворением этой идеи, вместилищем всех «элементов для новой жизни России»[240]. Так ещё в ранних работах появляются идеи, позволяющие причислять их автора статей к западникам.

Вспоминая об этом труде много лет спустя, Заблоцкий скажет, что, это первый опыт медицинской статистики в России, где в первый раз были сведены вместе отчёты столичных больниц для «определения причин смертности и болезней её вызывающих», и сделана попытка «определить напряжённость болезней»[241]. И эту пробную работу он сам признавал весьма недостаточной[242].

Предлагая своим читателям исследование, Андрей Парфёнович не объяснял ни причин его появления, ни делал каких-либо обобщающих выводов, оставляя возможность читателям самим проанализировать собранные им материалы. И.А. Христофоров утверждал, что «даже лучшие статистические труды того времени страдали описательностью, отсутствием внятной формулировки исследовательских задач и ненадежностью исходных данных»[243].

Андрей Парфёнович все сделанные им выводы никогда не помещал обособленно в конце статьи, он напротив, включал их в сам текст работы. В дальнейшем практически все его произведения будут строиться по такому же принципу: краткое вступление с изложением предыстории изучаемой проблемы – основной текст – отсутствие заключения и общих выводов. Подобный подход к тексту показывал, что Заблоцкий находился под сильным влиянием философии позитивизма.

В самом начале своей службы Заблоцкий занимался новой для России наукой, не утратив интереса к этой области знаний и позднее. В 1847 г. он возглавит Статистическое отделение Русского географического общества, бывшее, по мнению И.А. Христофорова самым влиятельным среди подобных учреждений[244].

Как результат своей деятельности в Министерстве внутренних дел Заблоцкий издал несколько статей, посвящённых истории воспитательных домов и обзору сочинения Флавия Арриана.

В 1835 г. Заблоцкий командирован в Екатеринослав для «приведения в известность действий местных приказов общественного призрения по заготовкам для богоугодных заведений»[245]. Свою задачу он «исполнил в надлежащей точности и с полным успехом»[246]. Наиболее вероятно, что интерес к проблемам богоугодных заведений вызван именно служебной командировкой. В работе сделан краткий обзор о судьбах новорождённых подкидышей в древности, о появлении первых учреждений для детей-сирот в Европе. По утверждению Заблоцкого «первые благотворительные учреждения своим существом были обязаны религии»[247]. Причины появления подкидышей – «разврат и бедность»[248]. Говоря об основании подобных заведений в России, автор в первую очередь подчёркивал, что «благотворительность издревле составляла одну из коренных добродетелей наших венценосцев», как и сама идея учреждения воспитательных домов в империи была инициативой только высшей власти.[249]Характеризуя учреждение Воспитательного дома при Екатерине II, автор писал, что в основе лежала идея «произвести способом воспитания, так сказать новую породу, или новых отцов и матерей», исчезнувшая почти сразу же как «несбыточная»[250]. Какими людьми должны были вырасти «новые отцы и матери» из текста непонятно, Заблоцкий это положение никак не комментирует. Идея воспитания «новых отцов и матерей» корнями уходила в идеологию эпохи Просвещения, сторонницей которого была императрица Екатерина II. Для Заблоцкого – человека, которого воспитывали сторонники идей Просвещения, такие, как Д.Н. Блудов и П.Д. Киселёв, эти идеи хоть и частично принимаемы, но малопонятны. Отсюда отсутствие комментариев. Кроме описания истории государственных и частных благотворительных учреждений, приведены подсчёты о количестве подброшенных детей в разных странах Европы. В конце приложены статистические таблицы о количестве детей и расходах на их содержание по Московскому и Санкт-Петербургскому Воспитательным домам. Данная статья своей темой немного выбивается из общего массива работ Заблоцкого, поскольку у него нет больше трудов, связанных с вопросами общественного призрения и благотворительности. Но эта проблема всегда была ему близка, что выразилось в основании им в 1869 г. Общества вспоможения бедным в приходе Андреевского собора на Васильевском острове. Усиливающаяся связь между служебной деятельностью и публицистикой показывает, что Заблоцкий начинает искать собственный метод работы. Особенность которого проста: повод к появлению статьи – это официальное поручение или поездка, предоставляющие Заблоцкому проблему для изучения.

И здесь возникает очередная загадка. 1836-м годом датирована одна из сохранившихся рабочих тетрадей Заблоцкого, которую он вел во время поездки в Екатеринослав[251]. В 1836 г. нет известий о командировках Заблоцкого, поэтому, возможно, здесь ошиблись с датировкой тетради (в тетради автором указаны только числа и месяц) и она относится к путешествию 1835 года, а возможно и к другой поездке, поскольку Екатеринославскую губернию Заблоцкий будет посещать не раз. Другое важное отличие – в целях. Рассматриваемая выше командировка посвящена богоугодным заведениям и кредитной части, тетрадь же полностью исписана сельскохозяйственными заметками. Но к чему бы не относилась эта тетрадь, гораздо важнее, на что обращает внимание Заблоцкий в ходе поездки. Занимаясь попутно несколькими делами одновременно, он на ходу изучает документы о черниговских беловежских немецких колониях, проверяя и сравнивая приведенные там данные со своими наблюдениями и отмечая все несовпадения. Параллельно этому он описывает ход своей поездки, давая краткое описание поселений, рассуждая о преимуществах мазанки и деревянных домов, выслушивает и записывает жалобы крестьян (как и окружных начальников) на недостаток земли и их сбивчивые мысли, касательно разделения земель, продолжая их своими размышлениями. На ходу читает иностранные книги и делает выписки из мест, показавшихся ему важными и созвучными его собственным мыслям, записывает указания по работе для своих подчинённых и вопросы, которые он хочет задать местным сельским хозяевам, делает денежные расчеты и многое другое. Круг его интересов невероятно широк, и все это находит отражение в его записях.

Статья «Арриана, перипл Понта Эвксинского», посвящена историческому описанию Черного моря и по своему содержанию не столь важна для творчества Заблоцкого[252]. К тому же здесь он только публикатор (причём даже не первый), комментатор статьи, но не автор, о чем он предупреждает в предисловии. Самое интересное, что в этой публикации Заблоцкий объяснил причины, по которым эта книга может быть интересна читателям журнала. Но в целом, работа скорее показывала интерес самого Андрея Парфёновича к историческим сочинениям, позволяющих ему расширять не только свой кругозор, но и знания публики, приучая её к чтению серьезной научной литературы.

Большая часть ранних статей Заблоцкого, относящихся ко времени службы в Министерстве внутренних дел, посвящена изучению статистических проблем. Математику Заблоцкому пришлась по душе новая работа. Однако углубленные занятия статистической наукой стали возможны только по служебной надобности. Поначалу изучение статистики не было предметом личного выбора Заблоцкого, а скорее являлось начальственным поручением. Работа в этом направлении помогла ему сформировать более широкий круг интересов, выводя его из узких рамок цифр и подводя к другим проблемам. Статистические статьи этого периода вкупе с последующими, той же тематики, составили ему, в глазах общества, репутацию человека опытного, сведущего, одного из первых специалистов статистиков в России. Статистика, без преувеличения, стала если не главной, то самой любимой, «семейной наукой» фамилии Заблоцких и их родственников. Статистиком стал младший брат Михаил Парфёнович[253]. Знаменитым статистиками были зять и внук Андрея Заблоцкого – Петр и Вениамин Петрович Семёновы-Тян-Шаньские.

Работа в Министерстве внутренних дел стала очень важным этапом в государственной службе Заблоцкого. Именно в это время молодой, амбициозный чиновник знакомится с петербургской жизнью и очень быстро вливается в различные, но тесно связанные между собой чиновничьи, журналистские, научные круги. И только два лица по их положению и связям, в тогдашнем окружении Заблоцкого могли ввести его в это общество – кн. В.Ф. Одоевский и Д.Н. Блудов. С князем В.Ф. Одоевским Заблоцкого свяжет тесная дружба, они вместе издадут целый ряд книг для крестьянского чтения и будут работать в МГИ. Знакомство с Блудовым тоже, видимо, окажет влияние на дальнейшую службу Андрея Парфёновича и возможно, именно Дмитрий Николаевич как один из ближайших друзей гр. П.Д. Киселёва (кстати, тоже москвича, по рождению и по связям), посоветовал последнему взять молодого чиновника к себе в новое министерство. Как председатель Государственного совета Д.Н. Блудов в 1862–1864 гг. вновь будет непосредственным начальником Заблоцкого, который в тот момент разрабатывал в Совете акцизную реформу.

В это же время он знакомится с Н.А. Милютиным и чрез него с целым рядом чиновников, будущих активных участников крестьянской реформы 1861 г. Заблоцкий и Милютин, несмотря на разницу в возрасте, очень быстро сдружились. Рассказывая брату Дмитрию о рутине и скуке, царившей в департаментах, Николай Милютин как самый яркий эпизод вспоминал, что «составил вместе с Заблоцким чудную и занимательную повесть о том, как наши два начальника отделения подрались за то, что один чихнул пред другим, и как вице-директор примирил их враждующие страсти. Повесть весьма интересная, которая стоила бы пера Гоголя»[254]. Николай Милютин, будучи большим любителям театра, как и Заблоцкий, язвительно называл это «театром чиновничества»[255]. Едва, начав свою службу, Н.А. Милютин осознавал себя и Заблоцкого как чиновников нового формата, противопоставляя себя миру литературных гоголевских бюрократов – мздоимцев и казнокрадов. Но перо Гоголя было так сильно, что спустя множество лет большая часть общества по-прежнему судит о всех чиновниках по произведениям знаменитого малоросса.

Формально перейдя в МГИ, Заблоцкий будет продолжать совместную работу в МВД вместе с Н.А. Милютиным. В 1843 г. Заблоцкий будет входить в временный статистический комитет МВД, учрежденный для «образования точной и верной государственной статистики, которая есть ключ всякого управления»[256]. Официально главой нового комитета был директор Хозяйственного департамента, но формально все обязанности, видимо лежали на Н.А. Милютине. По распоряжению Л.А. Перовского в совет вошли лица «опытные и ученые», приглашенные из разных ведомств. В своей записке о предполагаемых работах комитета Н.А. Милютин предлагал поручить П.И. Кёппену, Г. Небольсину и А. Заблоцкому занятия хозяйственной статистикой[257]. Далее, по-видимому, проект был немного изменен, так как уже после первого заседания совета А.П. Заблоцкий и Н.А. Милютин должны были совместно заниматься проблемой «распределения богатств и состояния домоводства в разных классах народа»[258]. Работа комитета прерывалась по причине отпуска сотрудников и чем в итоге закончилась для его членов неизвестно.

С момента знакомства Заблоцкий стал членом кружка Н.А. Милютина и К.Д. Кавелина, «носившего общественно – литературный характер и тесно связанного с либеральной бюрократией и чиновничеством и двумя великокняжескими дворами – Елены Павловны и Константина Николаевича»[259]. Заблоцкий, вместе с И.П. Арапетовым были одними из первых членов этого общества[260]. Встречи кружка в начале 1840-х гг. были нерегулярными как из-за занятости самих членов, а также, например, «за неимением удобной квартиры»[261]. Постепенно количество участников возрастало, но кружок всегда носил характер интимного сборища единомышленников[262]. «В петербургском кружке складывались теоретические основы либеральной программы и конкретные проекты преобразований»[263]. Характеризуя деятельность подобных обществ, Заблоцкий назвал их членов «умственными контрабандистами»[264]. Он вспоминал: «В это время были люди, которые занимались самой опасной для них контрабандой, именно: изучением вопросов администрации и политики, а главное – изучением положения народа, его нужд и желаний. Эти люди не имели между собой никакой внешней связи, но их соединяла связь нравственная – служение одному делу; у этих людей было то, без чего самая жизнь не представляет ничего нравственно – привлекательного, а лишь скопление бесцельных случайностей. Другими словами, у этих людей был идеал, к которому они стремились, как библейский народ стремился в обетованную землю чрез пустыни, преследуемый фараонами. В чем состоял этот идеал? Эти люди не были не революционерам (хотя впоследствии клеймили их этим именем); ни конституционалистами; они не мечтали о перестройке общества на новых началах; эти люди не были одержимы любоначалием, не стремились к достижению власти для самоуслаждения; они не были одержимы страстью к обогащению; они не были и тем что ныне называют карьеристами»[265].

Помимо кружка Н.А. Милютина, у Заблоцкого была и собственная «артель», вероятно, появившаяся даже раньше, чем милютинский кружок. В отличие от него артель не была связана ни с великокняжескими дворами, не являлась общественно-политическим кружком, а была всего лишь собранием друзей, которые поддерживали друг друга едва перебравшихся в Петербург. Вместе со своими университетскими товарищами Н.А. Аничковым, Н.И. Любимовым, Заблоцкий снимал квартиру, держал общий стол, за которым друзья собирались в определённое время на обед. К.С. Веселовский, утверждавший, что его не приглашали к таким обедам, однако описывал некоторые подробности этих собраний: «Собираясь вместе в час обеда, каждый из участников приносил с собой запас городских новостей и, скромная трапеза приправлялась оживлённой беседой друзей»[266]. Д.А. Милютин писал, что эти обеды особенно любил его брат Николай: «Брат ежедневно ходил обедать в артель, заведённую в квартире Заблоцкого и Любимова; здесь, несмотря на отсутствие одного из хозяев, брат находил по крайней мере удовольствие в беседе с хорошими и умными приятелями: Любимовым, гр. Иваном Толстым, Загряжским и другими»[267]. Когда артель прекратила свое существование неизвестно, но связи с некоторыми из своих московских друзей Заблоцкий не потерял и спустя много лет. Так, например, ходатайствовал, чтобы Н.А. Аничкову было назначено пособие на воспитание несовершеннолетних дочерей[268].

За короткий срок Заблоцкий очень быстро освоился в Санкт-Петербурге, заведя широкий круг друзей и знакомых в разных кругах – литературных, чиновничьих, научных. Такая разносторонность в связях в большей степени объяснялась не столько широкими связями покровителей Заблоцкого, сколько его личными качествами – острым умом, начитанностью, образованностью и, конечно, личными амбициями.

В Министерстве внутренних дел, под руководством Д.Н. Блудова, он прошёл редакторскую и литературную школу. Занятие статистикой отразились в публицистике, где Заблоцкий заявил о себе изданием ряда статистических и исторических сочинений. Эти работы заставили обратить на него внимание различных чиновничьих кругов. По мнению В.А. Инсарского, благодаря именно этим произведениям Заблоцкого пригласят на службу в МГИ[269].

В этом ведомстве Заблоцкий знакомится с представителями «либеральной бюрократии». Для них в начале 1830–1840-х гг. он становится наставником, знакомит их с устройством сельского быта России. Именно его работы, посвящённые вопросам сельского хозяйства, стали учебными пособиями для этого поколения чиновников.

Несмотря на то, что в МВД Заблоцкий работал весьма успешно, а их тандем с Н.А. Милютиным мог быть вполне продуктивным, по неизвестным причинам в 1837 году он перешел в только что учреждённое V Отделение Собственной канцелярии под управлением П.Д. Киселёва.

Отделение занималось подготовкой и проведением ревизии государственных имуществ, а также разрабатывало планы преобразования этой части[270]. Чиновники Отделения занимались составлением всех законопроектов, связанных с созданием Министерства государственных имуществ[271]. Заблоцкому вместе с В.А. Инсарским было поручено составление штатов нового министерства[272]. По свидетельству П. Семёнова Андрей Парфёнович участвовал в составлении «почти всех работ» по образованию и устройству Министерства Государственных Имуществ[273]. Для самого Заблоцкого это время, возможно, не так важно, поскольку, например, в биографии П.Д. Киселёва деятельность V Отделения он никак не рассматривал. Для него учреждение V Отделения, очевидно, не более чем просто факт, только передавший в руки П.Д. Киселёва заведование казёнными имуществами[274].

В отличие от других сотрудников Заблоцкий уже в Пятом Отделении занимал особое положение как чиновник особых поручений. Эта невысокая должность на деле открывала перед ним широкое поле деятельности. Более того она была ему уже хорошо знакома, он был чиновником особых поручений при Хозяйственном департаменте в МВД. Но здесь напрямую подчиняясь министру государственных имуществ, Заблоцкий выполнял самый широкий круг его личных заданий, в том числе действительно особо секретных. В будущем, в МГИ, по крайней мере во всем, что касалось деятельности либерального крыла молодых чиновников министерства, всегда царила атмосфера секретности. Из-за этого точный круг дел Заблоцкого для нас по-прежнему остается в большей степени неизвестным. Но министру П.Д. Киселёву и его подчинённому так быстро удалось найти общий язык, что в дальнейшем, занимая уже более высокие должности в министерстве, Заблоцкий, по-прежнему выполнял самые секретные поручения Киселёва. Точно также было и со всей дальнейшей службой Заблоцкого, будь он чиновником Государственной канцелярии или членом Комитета финансов. В каком-то смысле, по сути, Андрей Заблоцкий навсегда остался чиновником особых поручений.

С момента образования Министерства государственных имуществ Заблоцкий числился чиновником Третьего Департамента (переименован в 1845 г. в Департамент сельского хозяйства), ведавшего учреждениями, занимающимися распространениями сведений о сельском хозяйстве, профильными учебными заведениями и кадастровыми работами[275]. Функции отделений департамента на протяжении времени менялись, но общие предметы оставались неизменными. Здесь было сосредоточено всё управление сельским хозяйством. Несмотря на то, что Заблоцкий числился по этому департаменту, он исполнял обязанности и по другим отделениям министерства, например, замещал должность вице-директора Второго департамента[276].

В разное время вместе с Заблоцким в Третьем департаменте работали Я.А. Соловьев, К.С. Веселовский, К.И. Домонтович, А.К. Гирс. В министерстве он познакомился с И.П. Арапетовым, К.К. Гротом, В.П. Безобразовым. Как верно отметил Б. Линкольн, все они были «чиновниками нового поколения, талантливыми, хорошо образованными, позволившими их способностям выступать в качестве меры их ценности. Под руководством Заблоцкого они нашли возможность проверить свои таланты в конце 1830-х – начале 1840-х гг.»[277]В МГИ встретились представители целого поколения реформатов – главных деятелей крестьянской реформы, крупных финансовых преобразований. Почти все они будут участвовать едва ли не в каждой «великой реформе».

С большинством из «молодых» чиновников Заблоцкий будет работать в РГО, где они образуют так называемую «русскую партию» в противовес главенствующим в обществе учёным немецкого происхождения. А.Э. Циммерман писал, что причиной разделения была не национальность, а «различие взглядов на направление деятельности общества»[278]. Вопрос о роли и степени участия Заблоцкого в «русской партии» остается открытым, поскольку чаще всего он упоминается только как член Географического общества, председатель статистического отделения. Всё тот же Циммерман называет Заблоцкого в числе тех людей, что «были душой русской партии» – Д.А., Н.А. и В.А. Милютиных, К.С. Веселовского, И.П. Арапетова[279].

Заблоцкий был немного старше этих чиновников, но, несмотря на это между ними установились тесные дружеские отношения. Заблоцкий по своему образованию, воспитанию и положению был гораздо ближе к этому поколению молодых чиновников, чем к поколению П.Д. Киселёва-Д.Н. Блудова. Но в своих отношениях с ними, например, с Н.А. Милютиным, Заблоцкий выстраивал наставническую модель отношений, по праву чувствуя себя гораздо более опытным. Можно сказать, что эти отношения выстраивались по модели взаимоотношений Киселёва – Заблоцкого, с той разницей, что в роли наставника выступал сам Заблоцкий. Именно своих «воспитанников» Заблоцкий называл умственными контрабандистами.

Если современники говорили о влиянии Заблоцкого на целую плеяду будущих реформаторов, то на него в наибольшей степени повлиял граф П.Д. Киселёв. Именно он собрал вокруг себя команду молодых чиновников, «наставником» которых стал Заблоцкий. «Для окончательного разрешения крестьянского вопроса Киселёв подготовил чиновников, к которым имел особое доверие, для наиболее ясного понимания ими всей сложности крестьянских проблем. Как министр государственных имуществ он собрал вокруг себя маленький штат преданных чиновников, разделявших его взгляды и обеспечил их возможностью получить всесторонний опыт в решении вопросов сельского хозяйства»[280]. Свидетельств о взаимоотношениях Заблоцкого и П.Д. Киселёва не так много, но друзья и недруги обоих единогласно утверждают об одном – почти абсолютном доверии между ними. На чём основывалась такие близкие отношения министра и подчиненного, можно только предполагать. Все, кто говорил об этом, воспринимали это как неоспоримое утверждение. Видимо, доверие основывалось на личных качествах обоих, и общение их носило сугубо частный характер. Наилучшим подтверждением тёплых дружеских отношений служит биография гр. П.Д. Киселёва, составленная Заблоцким. Андрей Парфёнович считал Павла Дмитриевича своим наставником: «Я учился у него трём общественным добродетелям: законности, порядку, предусмотрительности»[281]. Именно многолетнее тесное общение с Киселёвым «выработало из Заблоцкого-Десятовского истинно-государственного человека»[282]. Граф П.Д. Киселёв однажды записал в своём дневнике: «А.П. З-й, которого я всегда уважал и любил, приехал из Франкфурта нарочно с дружеским визитом. Я должен при этом сказать, что взаимная симпатия успокаивает ум и сердце; и счастье если находишься и в непосредственных сношениях с человеком, на дружбу которого можно рассчитывать»[283].

Если Министерство государственных имуществ было плацдармом подготовки будущего преобразования, то Третий департамент – своего рода кузницей кадров и школой подготовки нового поколения чиновников. Здесь разрабатывалась двуединая реформа государственной деревни, которая, по изначальному замыслу П.Д. Киселёва, по окончании работ в казенной деревне должна была распространиться на помещичьих крестьян. Таким образом, все наметки, касающиеся второй части преобразования, также стекались в департамент, где будущие реформаторы могли на практике и в теории ознакомиться с основными положениями крестьянского вопроса.

В Третьем департаменте Заблоцкий возглавил Статистическое отделение, в чью задачу входило составление статистического описания государственных имуществ[284]. Ничего нового для него в этой работе не было, но масштаб работ был иной. Заблоцкому вместе с коллегами фактически предстояло с нуля создать ещё одну отрасль статистической науки.

И.А. Христофоров писал, что перед чиновниками, занимавшимися статистикой, стояла задача доказать императору и министрам право этой науки на существование и её минимального финансирования. Чиновникам предстояло разработать программу и стандарты для будущих исследований. В этом отношении автор считает образцовым доклад Заблоцкого П.Д. Киселёву о необходимости выделения средств для составления статистического свода повинностей, доходов и расходов крестьян Киевской губернии[285]. Продолжая свои рассуждения И.А. Христофоров высказал гипотезу, что автором доклада был К.С. Веселовский, подчинённый Заблоцкого. Впрочем, кем ни был автор – он, без сомнения, представитель лагеря «молодых» чиновников МГИ. Доказательство тому, отмеченные в «докладе принципиально новые для России представления: в основе государственного управления должно лежать конкретно – эмпирическое знание; качество управления зависит от глубины проникновения профессиональных экспертов в жизнь страны и отдельных её жителей; накопление необходимой информации должно быть постепенной и увязанной с публичной полемикой. В рассуждениях Заблоцкого можно увидеть прототип Редакционных комиссий, ими стали английские Parliament inquiries, привлекшие автора документа сочетанием экспертного подхода с гласностью процедуры»[286]. Благодаря этому докладу в глазах высшей власти должен был сформироваться образ чиновника нового поколения, как раз такого, который воспитывался в министерстве Киселёва – хорошо образованного, на практике знакомого с российской действительностью. Особенно интересно, что, по мнению автора доклада, накопленная информация должна была быть связана с публичной полемикой. Этот постулат в полной мере отражала публицистическая деятельность Заблоцкого, тесно связанная с его государственной службой и всегда посвященная самым актуальным проблемам, обсуждавшимися обществом. И Заблоцкий со всеми особенностями его служебной деятельности идеально подходил под созданный в докладе образ чиновника.

Необходимость обоснования полезности статистики и её защиты горячо обсуждалась и в Русском географическом обществе, членом которого были многие просвещенные бюрократы. Отражением этих споров стал доклад Заблоцкого, прочитанный им на одном из заседаний РГО и впоследствии напечатанный. Сам факт печати неотредактированного доклада, записанного на слух по ходу чтения даже с ошибками в написании известных фамилий, примечателен и показывает, насколько актуальна эта проблема и как быстро нужно было ознакомить с ней читающую публику, дабы рассеять все предубеждения.

В своём докладе, посвященном истории статистики в России, Заблоцкий, апеллируя к западному опыту, показывал, что статистика признается бесполезной в европейских странах, по тем же самым причинам – она представляется не больше, чем «собранием числовых показаний» и не предлагает готовых решений для важнейших вопросов[287]. Здесь же Заблоцкий излагает и свои взгляды на историю возникновения науки в стране, её особенности. Говоря о появлении статистики, автор вновь высказал мысль, что Петр I – создатель русского государства – и расширил её до идеи, что вслед за преобразованиями Петра I появилась и наука: «Петр Великий преобразовал, или лучше создал новую Россию. Важнейшим подвигом его гения без сомнения было то, что он внес в Россию идею Государства; в этой идее, как в едином лоне, начало всех его преобразований. Вместе с этой идеей явилась потребность науки, знания государства»[288].

Воспринимая статистику как вспомогательный инструмент для знакомства с государством и народом, Заблоцкий выделят три основных способа познания государства: с помощью правильной административной отчётности; учёные путешествия; опубликование «людьми практическими» накопленных, в результате путешествий, сведений[289]. Последние два тезиса очень схожи с теми, что были изложены в докладе П.Д. Киселёву, о котором говорилось выше.

Занимаясь статистикой как чиновник МГИ, и как член РГО, Заблоцкий опубликует ещё ряд статистических работ, также активно привлекая статистические данные и в других своих статьях. Но как он сам отмечал: «Как ни важны для статистики числа, они далеко не составляют ни единственного её содержания, ни главного средства к достижению цели статистических исследований, состоящей в определении развития государства в данное время; статистика анализирует совокупность фактов, количественных и качественных; и последние не только весьма часто гораздо более объясняют положение дела, но служат с тем вместе поверкой данных количественных и даже без помощи их указывают верно на положение исследуемого предмета»[290].

В этих произведениях рассматривались вопросы сельскохозяйственной статистики: о видах и количестве домашнего скота, о внутреннем устройстве иностранных колоний. В статье «Материалы для хозяйственной статистики в России» Заблоцкий сделал обзор о домашнем скоте и условиях его содержания в разных местностях страны, обратив особое внимание на описание пород домашнего рогатого скота[291]. В работе «Статистические заметки о состоянии скотоводства» он пытался разрешить вопросы: «До какой степени настоящее состояние скотоводства удовлетворяет разным хозяйственным целям в той или другой полосе Империи; В чем состоят существенно причины упадка или вообще недостаточного состояния нашего скотоводства»[292]. Автор пришёл к выводу, что улучшение состояния скотоводства зависит прямо от улучшения земли: «Увеличение числа скота и улучшение земли могут идти только параллельно, и одно не может перегонять другое. Нельзя улучшить земли, не увеличивая числа скота, но нельзя увеличить количество скота не улучшая земли, иначе земля будет не в состоянии его содержать»[293]. Понимая сложность этой идеи, так как она показывала взаимозависимость между проблемами увеличения скота и улучшения земли, Заблоцкий, не предлагая конкретного решения ограничился общей фразой: «препятствия могут быть побеждены только последовательно, постоянством мер, стремящихся к привидению производительных сил человека и земли в гармоническое соотношение»[294].

В статьях «Статистические сведения об иностранных поселениях» и «Описание меннонистских колоний» подробно рассмотрено хозяйственное устройство колоний: основные предметы занятий, виды промышленности, приведены таблицы о количестве податей и пошлин, выплачиваемых колонистами. В устройстве и хозяйственном положении колоний Заблоцкий не видел ничего неприятного, неустроенного, не делал никаких отрицательных замечаний, а, напротив, старался показать каким продуктивным может быть сельское хозяйство если заниматься им с умом и прилежанием, как делают поселенцы[295].

Ещё одна работа посвящена рассмотрению Заблоцким результатов деятельности конгресса статистиков в Брюсселе[296].

В статье «Движение народонаселения в России» Заблоцкий прибегнул только к помощи статистических данных, чтобы без лишних комментариев показать процесс движения народонаселения[297]. Он свёл данные по православному и иностранным вероисповеданиям в несколько таблиц: об общем числе браков по православному исповеданию, числу родившихся и умерших по каждому иностранному вероисповеданию и т. п. Но вместо итогового заключения Андрей Парфёнович обозначил пункты, по которым выводы могли сделать читатели, проанализировав представленные сведения: общее число родившихся и умерших за 10 лет, число браков, приращение населения и т. д. Таким образом, автор опять предоставлял публике право самой подвести итоги, но указав предварительно на какие моменты ей должно обратить внимание.

В 1840 г. Заблоцкий назначен редактором Журнала Министерства Государственных Имуществ – первого ведомственного издания, начавшего выходить с 1841 г.[298]_{С редакционной работой, За}блоцкий был уже знаком, и отличие здесь в том, что журнал пришлось создавать «с нуля». Также, как и в Журнале Министерства внутренних дел, редакция подчинялась директору департамента (в данном случае главе Третьего департамента Министерства государственных имуществ), а редактор назначался самими министром «из благонадежных и сведущих в государственном хозяйстве чиновников»[299]. Редактору не полагалось отдельного жалованья[300]. Но по уставу Журнала в его ведении находилась особая сумма, состоящая из сумм, выданных ведомством и денег, получаемых от подписчиков, которой он мог распоряжаться по своему усмотрению, а также редактор получал все деньги, оставшиеся после издержек на издание[301]. Таким образом, без заработка Заблоцкий не оставался, что было немаловажно бедному чиновнику, но представить суммы его дохода невозможно. В руках Заблоцкого сосредотачивалась не только практическая сторона, но и финансовая сторона издания, отдавая ему в руки почти полный контроль над всем процессом создания журнала – от составления программы каждой книжки до выплаты зарплат сотрудникам. В руководство Заблоцкому были даны высочайше одобренные документы – общая программа издания и инструкция для редакции[302]. Помощником редактора, по выбору Андрея Парфёновича, стал К.С. Веселовский[303]. По его воспоминаниям, редакция состояла только из двух лиц – Заблоцкого и его самого. Всю работу, по его уверениям, он делал сам, а начальник (Заблоцкий. – Э.З.) только забирал себе деньги[304]. Возможно, на первых порах в редакции работало действительно два человека, в дальнейшем редакция была значительно расширена. Так одним из приглашенных сотрудников Журнала стал кн. В.Ф. Одоевский – член Ученого комитета министерства.

Касаясь принципов редакторской деятельности Заблоцкого, Веселовский отметил: «Заблоцкий, человек крайне осторожный, даже мнительный, был строже самой «чуткой» цензуры. Он смотрел, как говорится «в оба», не только на прямой смысл излагаемого, но и то, к каким толкованиям оно могло бы подать повод»[305]. Это замечание характеризует все работы Заблоцкого. Он всегда был чрезвычайно осторожен в высказываниях и суждениях, что составляло неотъемлемое свойство его личности. Несмотря на серьёзную «внутреннюю» цензуру, журнал, как и любое издание подвергалось общей цензуре, но даже «во время придавленности печати, «ЖМГИ» по общему признанию был лучшим из серьезных журналов и был одной из лучших мер МГИ для распространения сельскохозяйственных знаний»[306]. Передовое положение издания отмечал Н.М. Дружинин: «Журнал выделялся большей содержательностью и в крайне осторожной форме высказывался за преимущества вольно наемного труда перед трудом принудительным»[307]. Н.М. Дружинин, правда, писал, что «по изложению своих статей он оставался недоступен для читателей крестьян»[308]. Но журнал изначально и не предназначался для крестьянского чтения.

Передовое положение издания могло быть только следствием политики министерства. Как вспоминал Заблоцкий, министр в докладах Государю не указывал на крепостное право, как самое существенное препятствие к различным улучшениям в государстве, «но позволял высказывать мысли о том в Журнале МГИ» в завуалированной форме[309]. Так в официальной печати, пожалуй, впервые стали появляться мнения либеральных бюрократов, представителем которых был Заблоцкий. Несомненно, Андрей Парфёнович понимал силу воздействия печатного слова на сознание образованной и малообразованной публики (иначе нельзя объяснить появление «Сельского чтения», «Ручной книжки для грамотного поселянина»). Он называл журналы «истинными perpetum mobile», указывая тем самым на их важное значение в общественной жизни[310]. Но Заблоцкий прекрасно понимал, что «наша публика не привыкла к серьёзному чтению», доказательством чему, по его мнению, тот факт, что «ни один не литературный журнал не издается без пособия Правительства»[311]. Понимая неподготовленность публики, Андрей Парфёнович, хоть и пытался приучить её к чтению серьезной литературы, свою редакторскую политику основывал на том, что его журналы будут читаться людьми, мало разбирающимися в науке, но всё же имеющими какое-либо образование. Однажды, отвечая на просьбу «лесных офицеров» – сотрудников Лесного института, напечатать в Земледельческой газете или Журнале МГИ материалы полезные для их службы, он писал: «Земледельческая газета назначена преимущественно для людей почти незнакомых с науками, ни с научным способом изложения предметов. Трактаты сколь-нибудь обширные основанные на соображениях более или менее сложных, на научных данных в Газете не могут иметь места. Газета, конечно, может быть полезной и для лесных офицеров, но не может, по моему мнению, вполне удовлетворять потребностям людей, получивших более или менее обширное ученое образование и особенно когда имеется в виду цель – поддерживать и развивать это образование как для непосредственных польз службы, так и для интересов науки. В этих видах необходимы такие статьи, которые представляли бы образцы учебной обработки предмета. Статьям такого рода посвящен преимущественно ЖМГИ»[312]. Заблоцкий в своих представлениях разделял ещё предназначение Журнала МГИ и Земледельческой газеты, готовя каждое издание для определённого слоя читателей. Журнал задумывался для более образованной и начитанной публики, газета – для более широкого круга людей, не всегда имеющих специальное образование.

Главная цель обоих изданий – рассказать о деятельности министерства и казённом сельском хозяйстве. В связи с этим, одной из задач журнала стало «объяснять общие экономические начала, на которых зиждется успех всякой промышленной деятельность, знакомить с историческим развитием сих начал у образованных народов, подвергать критическому исследованию сомнительные или спорные предметы и представлять поучительные статьи чисто в практическом отношении»[313]. И что было для самого редактора наиболее важно «поддерживать мысль о необходимости, для пользы самого хозяйства, распространение первоначального образования в классе земледельцев»[314]. В редакторской деятельности просматривается один из главных принципов работы Заблоцкого – всестороннее изучение проблемы – статьи журнала освещали самые разные хозяйственные вопросы, описывая проблемы русского сельского хозяйства с разных сторон[315].

Андрей Парфёнович был редактором журнала до своего назначения директором Департамента Сельского хозяйства в 1856 г. Новая должность дала Заблоцкому полный контроль над изданием, поскольку теперь оно напрямую подчинялось ему.

В 1858 г. лишившись места директора и утратив контроль над ведомственным изданием, Заблоцкий публикует «Указатель» ко всем статьям в ЖМГИ за 16 лет своего редакторства, что стало своеобразным подведением итогов его деятельности как в журнале, так и в министерстве[316]. В книге были указаны основные псевдонимы Заблоцкого, использованные им в ЖМГИ: П. П – нъ, П.П., А.З., А.З-й, Z.D. «Указатель» составлялся перед самым выходом из ведомства, где Заблоцкий прослужил более 20 лет. Эту работу он делал не столько для себя, сколько для общей пользы и удобства читателей, с которыми автор, таким образом, прощался. К концу 1860-х гг. относится появление второго «Указателя» к ЖМГИ, автором которого указывают также Заблоцкого-Десятовского. Но в отличие от первого это издание анонимно. И нет доказательств, что он являлся его составителем. Скорее всего, редактора устанавливают по аналогии с первым трудом.

Редактором «Земледельческой газеты» Заблоцкий был в 1853–1859 гг. О его деятельности здесь известно меньше, поскольку архив редакции сохранился хуже. Известно, что с назначением Андрея Парфёновича изменилась программа издания, включавшая в себя даже мелкие технические изменения, типа смены размеров шрифта[317]. Также, по-видимому, самим Заблоцким была составлена программа преобразований, рассылавшаяся при личном письме нового редактора авторам, составлявшим статьи для газеты[318]. Ни одного такого приложения к письму пока найти не удалось.

Заблоцкий и до своего назначения редактором следил за деятельностью «Земледельческой газеты». В своей статье «Земледельческая газета 1840 г.» он утверждал, что издание удовлетворяло всем современным потребностям русского хозяйства[319]. В работе сделан общий обзор о количестве расходившихся экземпляров и подписчиков в период с 1834–1840 г. Данные о подписчиках были распределены автором по сословиям – дворяне, крестьяне, мещане, купцы, духовные лица, и группам – волостные правления, удельные конторы и разные присутственные места[320]. В статье Заблоцкий сделал обзор нескольких работ, помещённых в газете и имеющих «направление более общее», стремящихся к «разрешению вопросов о хозяйственном положении целой страны»[321].

В обществе газету считали одним из самых либеральных изданий и по уверению А.И. Кошелева она «по-тогдашнему была действительно таковою по милости покровительствовавшего ей министра государственных имуществ»[322]. Основываясь на таком убеждении, Кошелев послал в газету статью, где хоть и не осмелился проводить мысль об отмене крепостного права, но убеждал помещиков, на основаниях указа 1844 г., освобождать дворовых[323].

Помимо работы в ведомственных изданиях Заблоцкий назначен редактором для составления проекта и общего циркуляра по министерству[324]. Опять же навыки такой работы он получил ещё в МВД и ничего нового она для него не представляла. Характеризуя деятельность Заблоцкого в министерстве П.П. Семёнов-Тян-Шанский назвал Андрея Парфёновича «пером Киселёва»[325]. Эта характеристика более всего подчёркивает важность и объём деятельности Заблоцкого в министерстве и степень приближённости к министру. Заблоцкий, владея хорошим русским языком, мог прекрасно исполнять редакторскую должность при П.Д. Киселёве, поскольку министр, свободно изъясняясь на французским языке, по-русски писал плохо, с ошибками. К тому же, несмотря на некоторые изъяны, Заблоцкий, в отличие от своего начальника, получил систематическое образование. Нельзя утверждать, что Заблоцкий писал за П.Д. Киселёва абсолютно всё, он помогал министру в исключительных случаях, как и отмечал П.П. Семёнов, там, «где требовалось ясное и отчетливое изложение по важнейшим государственным вопросам»[326]. Но самое важное, что эту часть его редакторской деятельности отличала объективность и «забвение собственного «я»»[327]. Для Заблоцкого – человека самолюбивого, с большим самомнением, несомненно, было очень тяжело много лет оставаться в тени своего начальника. Но он, на протяжении многих лет переступал через свое эго, ставя службу государству, выше собственных взглядов. И при этом, видимо, даже не высказывал никаких претензий, будучи не согласным с некоторыми аспектами политики П.Д. Киселёва. Только в биографии П.Д. Киселёва Заблоцкий осмелиться аккуратно высказать претензии в адрес давно умершего шефа. Должность редактора Заблоцкий занимал вплоть до 1852 г., когда по неизвестным причинам был от нее отставлен.

Будучи редактором официальных изданий и общих циркуляров по МГИ, Заблоцкий отвечал за формирование облика министерства, за его восприятие публикой, тем самым выполняя весьма важную работу. Назначение на такие должности говорило не только о редакторских и литературных талантах Заблоцкого, но и о большом доверии министра к чиновнику. Поскольку на такие важные посты могли назначаться только сугубо доверенные и сведущие лица.

Несмотря на то, что неизвестен даже приблизительный объём этой работы, можно предположить, что её количество было достаточно велико, но и она была далеко не самым основным занятием Заблоцкого в министерстве Киселёва. Его основное занятие – изучение на практике состояния русского сельского хозяйства. Он объездил практически все губернии Центральной и южной России, совершив за 22 года службы в Министерстве государственных имуществ 11 известных, и еще несколько неотраженных в формулярном списке, командировок. Обычно Заблоцкий ездил в одну командировку за год (известен единичный случай – в 1838 году – две относительно коротких командировки), длившуюся около полугода или чуть больше. Почти постоянное отсутствие Заблоцкого по месту службы свидетельство особой свободной атмосферы в министерстве и такого же вольного отношения начальства к подобным служебным поездкам, ставившим их важнее постоянной бюрократической службы.

Можно попытаться немного реконструировать как проходили эти командировки. Всё начиналось с оформления документов, получения казенной подорожной, без которой нельзя было выехать из города и сбора вещей, так как путешествовать приходилось по нескольку месяцев. Поскольку Заблоцкий путешествовал по казенной надобности, он имел преимущество перед обычным путешественником, например, мог «брать первым лошадей на почтовой станции и платил «прогоны» по установленным ставкам[328]. Большую часть командировки оплачивало министерство, но часть расходов чиновник брал из собственного кармана. Будучи уже директором департамента сельского хозяйства, Заблоцкий получил на свою последнюю командировку на 3 месяца: «При отъезде из департамента получено: на подъем – 600 р., прогонных – 900 р., суточных и квартирных – 243 р. Итого – 1743 р.»[329]. Вероятно, что на расходы чиновников не столь высокого ранга средств выделялось значительно меньше.

После всех бюрократических процедур следовала дорога. Та самая знаменитая русская дорога, которую воспевала и проклинала русская литература: «И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неогляднее и по ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, солдат верхом на лошади, вездесущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…»[330]. Вместе с русской дорогой тянулось и не менее знаменитое русское бездорожье. Несмотря на то, что все командировки начинались поздней весной, продолжались всё лето – время, когда дороги устанавливались, просыхали и становились немного пригодными для езды они шли поздней осени, когда всё снова размывало или уже подмораживало. Но и лето не могло служить гарантией хорошего путешествия, поскольку ко всем неприятностям русской дороги добавлялась непредсказуемая погода от жары: «Ох, лето красное! Любил бы я тебя, когда бы не зной, да пыль, да комары, да мухи» до холода «Но наше северное лето, карикатура южных зим»[331]. В таких условиях, в тарантасе, буквально как литературные герои В.А. Соллогуба, Заблоцкий проедет ни один раз[332].

В 1837 г. под руководством П.И. Кёппена Заблоцкий вместе с Николаем Милютиным совершили поездку по южному краю России, где изучали хозяйственное положение крестьян[333]. Дмитрий Милютин, описывавший в своих воспоминаниях командировку брата, почему-то не упомянул Заблоцкого как одного из её членов[334]. Помимо глобальной задачи – изучения хозяйственного положения крестьян – практической задачей стало составление статистического и камерального описания Таврической губернии[335].

На самом деле перед чиновниками стояло ещё больше задач. Дмитрий Милютин даже не сможет перечислить все исследования, которыми занимался его брат: «Они прибыли в начале в июне в Симферополь откуда начались их исследования, статистические, экономические, этнографические и. т. д.»[336]. Не только эта, но и все другие подобные поездки всегда включали в себя целый комплекс дел. Большое количество дел требовало много времени. Эта командировка растянулась больше чем на полгода, начавшись в июне 1837 года, она закончилась едва ли не весной следующего 1838 г. Часть времени ушла на обработку сведений, так всю зиму 1837–1838 гг. П.И. Кёппен, Заблоцкий и Н. Милютин провели в Симферополе «для приведения в порядок всей массы собранных сведений и составления полного отчета о результатах путешествия»[337]. Отчёты, составлявшиеся, непосредственно на месте, основанные на недавних впечатлениях, включали самые свежие данные и были гораздо более реалистичными, чем «кабинетные». Другую часть времени, составлявшего едва ли не половину всей поездки, сжирали длительные, утомительные переезды между городами и весями. Занимаясь своими мемуарами уже в конце XIX века, Дмитрий Милютин с удивлением и некоторым ужасом вспоминал, что в середине столетия путешествие из Москвы в Ставрополь однажды заняло у него 23 дня[338].

Привлечение к командировке Н. Милютина – чиновника другого министерства – свидетельство особых контактов, как между самими чиновниками, так и между министерствами, допускавшими, подобные смежные поездки. Как вспоминал В.А. Инсарский, П.Д. Киселёв испросил Высочайшего повеления для привлечения чиновников других ведомств к работам в Пятом Отделении, так как в новом ведомстве ещё не хватало собственных сотрудников[339]. Многие из привлечённых чиновников в составе «приуготовительных комиссий» были отправлены в различные губернии Империи для составления описания государственных имуществ[340]. Подобные комиссии, по уверениям В.А. Инсарского, состояли из пяти человек – председателя, двух старших чиновников и двух младших[341]. Одной из таких комиссий и стала группа Кёппена – Милютина – Заблоцкого, с которыми, вероятно, могли быть и другие чиновники.

В апреле 1838 г. состоялась командировка Заблоцкого с секретными поручениями в Москву[342]. Официально ему было поручено собрать сведения о московских рогожских и преображенских раскольниках и казённых волостях Гжельской и Гуслицкой[343]. В ведение МГИ не входили дела, связанные с расколом, традиционно этими проблемами занималось МВД. Почему в данный момент вопросом занялось ведомство Киселёва не до конца ясно. Но посылка в такую командировку Заблоцкого, которому также не приходилось заниматься религиозными вопросами, свидетельство глубокого личного доверия к нему министра.

Предыстория такова: 7 марта 1838 г. Комиссия из трёх членов: шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа, министра гос. имуществ П.Д. Киселёва и обер-прокурора Св. Синода гр. Н.А. Протасова рассматривала анонимную записку о рогожских старообрядцах в Москве; предметом этой записки стал вопрос: «…стоит ли дозволить рогожским священникам в Москве избирать себе новых священников взамен больных или умерших, оставленных им в 1827 г. по соизволению императора»[344]. По-видимому, речь шла о последствиях указа 8 ноября 1827 года, воспрещавшего принимать новых священников на Рогожское кладбище[345]. Поскольку к моменту опубликования указа на Рогожском кладбище оставалось только пять священников, перед рогожскими жителями появлялась перспектива остаться без священников[346].

По результатам заседания П.Д. Киселёв послал Заблоцкого в командировку с целью: «…узнать настоящее положение раскольников, чтобы убедится, насколько они держаться раскола и не представится ли возможность привести их к единоверию»[347]. Как отмечено в некоторых документах поездка организована «вследствие высочайшего поручения»[348]. По результатам Заблоцкий составил записку, видимо сразу засекреченную – на полях документа и сопровождающих его писем стоят грифы «секретно»[349]. В архивном деле сохранились письма Киселёва к Н.А. Протасову и А.Х. Бенкендорфу, с которыми он препровождал к ним записку. Причём к обер-прокурору направлен документ целиком, но Киселёв не указывал имени автора, а к шефу жандармов отправлено только извлечение из записки, с указанием на Заблоцкого как автора[350]. Предварительно проект извлечений для А.Х. Бенкендорфа также был показан Н.А. Протасову[351]. Записка составлена в мае 1838 г., тогда же прочитана Киселёвым и доставлена Н.А. Протасову, но извлечение из неё отправлено Бенкендорфу только осенью.[352]Такой длительный перерыв объясняется только тем, что летом 1838 г. Заблоцкий снова в командировке, а исходя из атмосферы секретности, окружавшей дело, составить такой документ мог только сам автор записки[353]. Дальнейший ход дела неизвестен, в формулярном списке отмечено что «поручение исполнено удовлетворительно, о чем доведено до Высочайшего сведения»[354].

Архивное дело, куда входит записка Заблоцкого, состоит из нескольких документов: непосредственно самой записки – «Общий взгляд на состоянии московских раскольников», отдельных записок – «О рогожских раскольниках», «Разговор с рогожскими старообрядцами», «Замечания о Гуслицах», «Примечания», а также списков: о численности московских раскольников; о «московских купцах, составляющих главных распорядителей раскола» с пофамильным перечислением оных; о «недвижимых имениях, принадлежащих Преображенскому Богадельному дому». Не все записки и списки подписаны самим Заблоцким, но по утверждению архивных описей он автор всех документов без исключения[355].

По мысли Андрея Парфёновича главная здесь не сама записка, а документ – «О рогожских раскольниках», включающий в себя раздел «Ответы на вопросы Господина Министра». Этот документ появился только вследствие личного желания Заблоцкого, писавшего: «при собрании сведений о настоящем положении раскольников я руководствовался вопросами, предложенными мне Господином Министром. Прежде нежели буду иметь честь отвечать на сии вопросы считаю необходимым представить общее обозрение Московских раскольников и осмеливаюсь изложить мое мнение о средствах, кои нужны для обращения старообрядцев в православие или по крайней мере единоверие»[356]. Заблоцкий вновь следовал своим принципам работы – изучить проблему всесторонне, даже если это не входит в круг поставленных ему задач.

Вопросы министра таковы: 1) нет ли в массе рогожских раскольников таких, которые желали бы обратиться в единоверие, не обращаются ли раскольники за недостатком собственных священников к нашим; 2) точно ли справедливо, что положение старообрядцев так стеснительно, что от недостатка в попах младенцы не крестятся, мертвые не погребаются; 3) при дальнейшем запрещении иметь беглых попов, не пойдут ли раскольники в православие, или для того непременно нужно удалить влияние старшин; 4) чем поддерживают старшины своё влияние; 5) кто в Москве вожатые не явные, а тайные раскольников: с кем они имеют связи по главным местам раскола: в Перми, Сибири; и имеют ли связистов чиновниками Санкт-Петербурга и Москвы; 6) не распространяются ли молва, что правительство уступит домогательству расколов или напротив; 7) какие толки происходят среди раскольников в рассуждении действий правительства и не заметно ли упорства в виде отчаяния, готового на неповиновение явное; 8) соблюдается ли данное единоверцам обещание о сохранении их обрядов богослужения неприкосновенными и не пробуждаются ли они духовным начальством к каким либо нововведениям в оном и каким именно; 9) все ли старообрядцы участвуют в домогательстве иметь попов или только главные[357]. Все ответы Заблоцкого на эти вопросы краткие, чёткие, с приведением практических примеров.

В отличие от этого документа записка – «Общий взгляд на состояние раскольников» более пространна, в ней даны характеристики московскому и уездным обществам старообрядцев, нравственному состоянию раскольников, их отношению к правительству и прочим сословиям. Также Заблоцкий высказал свои мысли касательно будущей участи старообрядцев и предложил средства к их обращению. Как главную особенность московских староверов он сразу выделил, что «между ними образовалась не только религиозная, но в некотором отношении гражданская община; поэтому выражение – он нашего согласия – имеет смысл не один религиозный»[358]. Именно такие отношения составляли основу общины московских раскольников. В каком-то смысле Заблоцкий воспринимал старообрядчество как отдельное сословие, так как между ними «установился муниципалитет, сильный своим единодушием, повиновением старшинам и готовностью жертвовать для общего дела»[359].

По мнению Андрея Парфёновича, правительство, обращая внимание на другие раскольничьи места упустило из виду, что «главный корень раскола находится в Москве»[360]. Подобному влиянию Первопрестольной способствовало обладание местными раскольниками огромными капиталами и «участие во всех первых торговых делах, большая возможность получать скоро известия о распоряжениях, наконец сосредоточение в Москве коммерческих и других житейских сношений – всё делает Рогожское кладбище, если не главным местом по святости, то главным по политическому между раскольниками значению»[361]. О религиозном и политическом главенстве Москвы среди старообрядческих общин писал другой чиновник, непосредственно занимавшийся изучением раскола – Павел Иванович Мельников (псевдоним – Андрей Печерский). В своей художественной дилогии «В лесах» и «На горах», написанной на основе сведений, полученных Мельниковым в ходе экспедиций по староверским местам, внимание насельников старообрядческих скитов постоянно обращено на мнение Москвы – «Чем станем кормиться, как с Москвой разорвёмся?» – говорила одна из героинь книги[362].

Отношение Правительства к старообрядцам Заблоцкий характеризует как неопределённое[363]. Все средства, которыми правительство действовало на старообрядчество он находил не достаточными, вследствие корыстолюбия чиновников, наблюдающих за рогожцами и скрытого нерасположения раскольников к высшим духовным властям и приходскому духовенству[364].

Общее положение раскольников Заблоцкий обозначил как кризисное и потому самое удачное для обращения: «критическое время нравственно-религиозного перелома, когда утихли гонения и жар фанатизма и непомерной ревности, а между тем не настало конечное охлаждение ума и сердца – должно быть драгоценно в делах врачевания и может быть единственным, когда есть надежда возвратить их к здравомыслию»[365]. Все предпринятые Правительством средства, особенно жёсткие полицейские меры, Заблоцкий считал вредными. Применение подобных мер он не отрицал полностью, предлагая направить их на разрушение московской общины староверов – краеугольного камня, на котором держался раскол. Уничтожение всей московской общины повлекло бы за собой крайнее ослабление общин в других местностях Империи[366]. Такие же полицейские меры он предлагал для ослабления Преображенской общины[367]. Единственное средство к врачеванию Заблоцкий видел в просвещении – «универсальном лекарстве против всех заблуждений человеческих»[368]. В этом отношении он предложил только два средства – дать священников Рогожскому кладбищу, с подчинением их обер-прокурору и усилить школы, дабы непосредственно воздействовать на образование[369]. Священников Заблоцкий предлагал брать тех, которые окончили не только семинарию «бессилие которой и даже вред очевидно подтверждается состоянием нашего духовенства», а «людей истинно образованных»[370]. Эта мера шла в разрез с общей политикой правительства в отношении раскола, всячески стремившейся не допустить появление священников у староверов. Так что это предложение было весьма смелым и откровенным. Вторую меру об устройстве школ автор связывал с необходимостью общего образования простого народа[371]. Заблоцкий почти никогда не предлагал радикальных мер для любого преобразования, но здесь он сознательно предложил единственную кардинальную меру – «отрицать права почётного гражданства для раскольников и лишить их права получать ордена и медали». Но он сам же находил подобный способ разрешения проблемы слишком резким, поскольку он не согласовывался с «общей веротерпимостью в государстве, когда правами почетного гражданства могут пользоваться даже не христиане». На полях записки, напротив этого предложения, П.Д. Киселёв оставил пометку «и я нахожу, что это было бы слишком круто»[372].

В записке Заблоцкий ни разу не обратился к сути религиозных воззрений старообрядцев, составлявших смысл раскола. Для него раскол выражался не в расхождении вопросов о вере, а в «невежестве народа, в совершенном умственном застое»[373]. Предлагая просвещение, как способ разрешения религиозных проблем, он выступал отчасти как сторонник эпохи Просвещения с его идеей о превосходстве человеческого разума.

Записка хоть и не связана со всей деятельностью Заблоцкого, однако полностью находилась в русле политики, проводимой Николаем I в отношении старообрядчества. Правительство стремилось перевести старообрядчество на «начала единоверия» и вспоможением для этой цели вполне служило расследование Заблоцкого. Но при этом сама поездка и обстоятельства ее возникновения не связаны с какими-либо правительственными мероприятиями в этой сфере того времени.

Летом 1838 г. Заблоцкий, по состоянию здоровья, просил дозволения уехать на лечение заграницу или на Кавказ. Но одновременно, «желая быть полезным на службе» был готов в отпуске собирать необходимые для начальства сведения[374]. Подобное рвение к службе, вопреки состоянию здоровья, было искренним желанием принести пользу, а не выслужиться. Подобные случаи для просвещенных бюрократов были не редкостью, а скорее правилом. Николай Милютин однажды также желал отправиться в отпуск, но получив заманчивое предложение о новой командировке, отринул мысль об отдыхе, предпочтя ему интересную поездку[375]. Точно так же поступит другой чиновник МВД, славянофил И.С. Аксаков «отказываясь от выгодных в карьерном отношении должностей, в письме отцу так формулировал цель своей службы: «Я хочу ездить по России, и только»[376].

Начальство Заблоцкого вняв его пожеланиям, отправило его на Кавказ и в Астраханскую губернию для сбора сведений о положении хозяйственных учреждений МГИ, осмотра немецких колоний и «равно для обозрения мест примечательных в хозяйственном отношении».[377]Целью поездки также было собрание сведений о шелководстве[378]. В результате этой командировки появились «Путевые заметки из Астрахани», статья «О шелководстве в юго-восточной России», как раз повторяющая основной отчёт начальству. В этой статье Заблоцкий рассказывал об удачных опытах сельских хозяев и популяризировал идею разведения шелковицы и обустройства шелкопрядильных мастерских в южном крае России.

К 1838 г. относится появление статьи о рыбных промыслах, где сделана попытка собрать воедино все известные сведения о промысле в Империи, так как в России не существовало подобного обобщающего труда[379]. По своему содержанию статья носила «кабинетный характер» и не была связана ни с одной командировкой Заблоцкого[380]. С другой стороны, она явно писалась буквально «на коленке» в длительных командировках, которых в том году у Заблоцкого было две. Автор скрупулёзно описывал места промысла, способы заготовления рыбы, орудия ловли, охватывая крупнейшие рыболовные местности Империи от берегов Балтийского до Каспийского и Черного морей, обращая внимание на способы возможного улучшения промысла, приводя замечания об улучшении ловли сельдей и способа их засолки[381]. Возможно, эта работа пригодится Заблоцкому позже в начале 1850-х гг., когда по Высочайшей воле начнётся «производство учёного исследования отечественного рыболовства» и Заблоцкий примет в нём участие, но, скорее, как организатор исследований[382].

В 1839 г. состоялась ещё одна поездка по южному краю империи, не отраженная ни в одном из формулярных списков Заблоцкого. Упоминания о ней находятся в письмах Николая Милютина. Зимой 1839 г. Заблоцкий предложил другу отправиться с ним в поездку, на что получил согласие и вместе они обговорили предстоящую командировку со своими начальниками – В.И. Карнеевым и М.И. Лексом. Согласившись на участие Н.А. Милютина, В.И. Карнеев предостерёг что он «может многое потерять на службе новой поездкой» и ничего не выиграть по министерству государственных имуществ[383]. Старшим членом в предполагаемом путешествии назначен был Заблоцкий, которому должны были выдать необходимые средства. В план поездки входила Малороссия, юг России, и по возможности Кавказская область и Астраханская губерния[384]. Этот маршрут отчасти совпадал с предыдущей поездкой Заблоцкого. Первоначально на участие Н. Милютина согласился и П.Д. Киселёв, но впоследствии решение своё переменил, указав на то, что «по цели самого поручения ему надо посылать непременно своих чиновников»[385]. Милютину удалось свести Заблоцкого с И.П. Арапетовым и они отправились в поездку вместе[386]. Не до конца ясно почему Николай Алексеевич утверждал, что познакомил Заблоцкого и И.П. Арапетова, если они оба служили в МГИ и были знакомы[387]. Поездка продолжалась с весны по осень 1839 г., чем завершилась неизвестно.

В 1840 г. Заблоцкий послан в Екатеринославскую и Харьковскую губернию для проверки положений о кадастре. До нас сохранился его отчёт, но отдельной работы о кадастре он, видимо, не написал. В программе издания первой книжки ЖМГИ на 1841 год за Заблоцким значится статья «Обзор главнейших систем кадастра»[388]. Работа в свет так и не вышла и вместо неё в той же книжке появилась статья «Замечания на суждения барона Ридезеля о кадастре»[389]. Этот небольшой труд свидетельствовал об интересе автора к недавно обстоятельно изученной теме.

Что касается самого отчёта, то Заблоцкий произвёл оценку селений с «точностью и внимательностью» и считал, что некоторые из положений о кадастре не применимы к состоянию сельского хозяйства государственных крестьян. Комиссия кадастра рассмотрев отчёт положила принять замечания Заблоцкого при изменении положения о кадастре[390].

В 1841 г. он послан в командировку с секретными поручениями в центральные и южные губернии. По утверждению П.П. Семёнова негласное участие в поездке принял Н.А. Милютин[391]. В то время как в описях дел V Отделения вторым участником значится И.П. Арапетов[392]. Заблоцкий вспоминал, что в командировку отправились двое доверенных министру чиновника[393]. Вероятнее всего, вторым действительно был Н.А. Милютин, отношения которого с дядей П.Д. Киселёвым в тот момент наладились. Под предлогом изучения положения государственных крестьян участники поездки вникали в положение крестьян помещичьих[394]. Поездка под руководством опытного Заблоцкого оказала огромное влияние на формирование мировоззрения Н.А. Милютина и «сделала его окончательным сторонником высокой идеи его дяди об освобождении крестьян»[395]. Совместное сотрудничество позволило Н.А. Милютину значительно «усовершенствоваться в ясности изложения предметов государственного значения»[396]. Представители «либеральной бюрократии» воспринимали Заблоцкого в некотором роде как своего наставника, учителя и признавали его влияние на них. Постоянное взаимодействие между собой на работе, в путешествиях, в общественных кружках и салонах, в минуты отдыха, постоянная служебная занятость породили между ними особый тип общения – устный. Просвещенные бюрократы иногда просто в силу отсутствия времени на написание письма предпочитали вживую обсуждать насущные проблемы.

По итогам этой и предыдущих командировок появились многие статьи: «Хозяйственные замечания о некоторых губерниях южного края России», «Хозяйственные известия из Нижнего Новгорода», «Описание меннонистских колоний в России», «Статистические сведения об иностранных поселениях в России».

Но главным результатом секретной поездки стала «Записка о крепостном состоянии», написанная в 1841 г. по заказу министра государственных имуществ гр. П.Д. Киселёва для представления Николаю I[397]. Несмотря на дальнейшую судьбу этого важного документа, важно отметить, что он изначально готовился именно для подачи Государю – на пакете, в котором лежала записка собственной рукой министра надписано «для предоставления его императорскому величеству»[398]. По прочтении П.Д. Киселёвым не представлена императору и засекречена. Впервые опубликована самим Андреем Парфёновичем с небольшими купюрами, касающимися только сокращения фамилий, в 1881 году в труде «Граф П.Д. Киселёв и его время». До момента публикации имела широкое хождение в рукописных копиях.

Неизвестным образом копия документа попала в руки кн. А.С. Меншикова, узнавшим имя автора, хотя записка хранилась в личных бумагах П.Д. Киселёва без указания имени. Содержание «Записки» шло в разрез с мнением князя, обрушившегося по прочтении с порицаниями и на самого П.Д. Киселёва и на автора[399]. До этого момента, по словам Заблоцкого, отношения П.Д. Киселёва и А.С. Меншикова были старинными и дружескими. После прочтения князем «Записки» и его критики, П.Д. Киселёв навсегда разорвал дружественные связи с А.С. Меншиковым[400]. Конечно, этот случай более всего характеризует П.Д. Киселёва и его отношение к проблеме крестьянского вопроса – защитить свои взгляды и схожие своего подчинённого, в ущерб старым дружеским сношениям. В связи с этим следует указать, что самая известная характеристика Заблоцкого – как раз высказывание князя А.С. Меншикова, назвавшего его «адъютантом Пугачёва»[401]. Конечно, она в большей степени обозначает отношение А.С. Меншикова к П.Д. Киселёву и его политике, но с другой показывает степень приближенности Заблоцкого к министру государственных имуществ. В мемуарной литературе эта характеристика обычно не связана ни с каким конкретным временем, но представляется весьма возможным, что её появление связано, в том числе и со знакомством Меншикова с «Запиской 1841 г.» Заблоцкого.

Записку читали в кружке М.В. Петрашевского, куда она попала через Владимира Милютина. После разгона кружка старшие братья Милютины опасались, чтобы нахождение работы Заблоцкого не послужило к аресту многих лиц и решились вернуть записку, напрямую обратившись к кн. А.Ф. Голицыну, члену следственной комиссии. Князь, выслушав просьбу Дмитрия Милютина молча открыл шкаф, показал записку и сказал: «Читал я один. Пока я жив – никуда отсюда не выйдет»[402]. Так «Записка» Заблоцкого – явление во многом уникальное, официально являясь секретным документом, записка имела самое широкое хождение в списках, попадая в не самые «благонадежные руки», и подобное достаточно широкое распространение такого рода документа при полном отсутствии каких-либо последствий для автора, свидетельство того, что делалось это, вероятнее всего, с негласного разрешения вышестоящего начальства.

Первый краткий анализ «Записки» принадлежал самому Заблоцкому, кратко пересказавшему её основное содержание в биографии гр. П.Д. Киселёва. Автор описал структуру документа, выделил основные условия реформы, повторив свою мысль, что только самодержавие может быть единственной силой способной разрешить вопрос о крепостном праве[403].

Работа состоит из введения, исторического обзора и основной части, делящейся на параграфы и краткого заключения. В основной части подробно рассмотрено хозяйственное положение из-дельных, оброчных, смешанных, дворовых, фабричных, заводских крестьян, управление помещичьими имениями, домашний быт, нравственность, характер взаимных отношений помещика с крестьянами, влияние крепостного права на качество труда, составление капиталов, развитие промышленности и благосостояния народа. Отдельным пунктом выделены «толки крестьян и мнения помещиков о крепостном состоянии».

В «Записке» Заблоцкий рассмотрел вопрос о существовании крепостного права, приступая к нему со всех сторон: «в основаниях исторических, в отношении хозяйственном и нравственном»[404]. Автор специально избегал в работе политической стороны. Затрагивать эту тему здесь было бы неправильно, отчасти и потому что заказчиком записки является министр П.Д. Киселёв. Несмотря на то, что автор не коснулся политических моментов содержание «Записки» заставило П.Д. Киселёва её засекретить. С другой стороны, в заключение, говоря о созревшей необходимости отмены крепостного права, он обратился к этому вопросу, обозначив свою принципиальную позицию, что «одна только самодержавная власть в состоянии пролить новый источник жизни, обеспечив свободное и разумное развитие народной деятельности»[405]. Так Заблоцкий одним из первых представителей «либеральной бюрократии» сформулировал и предложил способ разрешения крестьянского вопроса. Обращение же к этой теме показатель того, что Заблоцкий всеобъемлюще рассмотрел проблему, коснувшись и политической стороны вопроса.

При рассмотрении хозяйственного положения крестьян он сознательно не хотел прибегать к статистическим методам: «должно отказаться добровольно от математической лести цифр», а использовал только рассуждения в качестве орудия убеждения[406]. Но когда для подтверждения своего мнения ему понадобились статические данные, они были приведены. Например, для опровержения «существования связи между успехами торговли и крепостным правом»[407]. Показывая на страницах «Записки», что для отмены крепостного права «время созрело», в подведении итогов Заблоцкий противоречит себе: «весь вопрос состоит не в том: время ли приступить к преобразованию, а лишь в том, каким образом дать движение сему делу без особых потрясений»[408]. В конце, он обозначает единственно возможный для него вариант решения – необходимость уничтожения крепостного состояния.

Андрей Парфёнович не рассматривал способы практического разрешении проблемы, поскольку, по его мнению, это не входило в задачи записки, и ограничился двумя советами: «Должно отвергнуть всякую мысль о совершенном лишении крестьян земли; Нельзя допустить в настоящее время возможности установить отношения крестьян с помещиками на взаимном, свободном согласии, по силе контрактов», призывая к постепенности решения вопроса без особых потрясений[409]. Данные утверждения отсылают к критике гр. П.Д. Киселёвым крестьянского проекта кн. А.С. Меншикова, рассматривавшегося Секретным комитетом 1839–1842 г. Здесь Заблоцкий, так же, как и его начальник, выступает против основных пунктов программы кн. А.С. Меншикова[410]. В этой связи, можно высказать предположение об особой связи между появлением «Записки» и деятельностью П.Д. Киселёва в Комитете. Об этой связи писал сам Заблоцкий, связывая свою отправку в командировку, а, следовательно, и «Записку», с тем, что его начальнику для подкрепления своих положений, высказанных в Секретном комитете и «основанных на общих началах» потребовалось «запастись фактами»[411].

На такую же связь указывал П.П. Семёнов, говоря о противодействии Секретного Комитета графу П.Д. Киселёву, вынудившего его засекретить «Записку»[412]. Но Заблоцкий выступал не против совершения подобных сделок, а настаивал на невозможности их заключения на справедливой и правомерной основе из-за морально-нравственной неготовности помещиков и крестьян:

«в народе нашем не развиты ещё понятия о правах и обязанностях; ни с той, ни с другой стороны нельзя еще ожидать ненарушимости исполнения взятых на себя добровольно условий. Они будут нарушаться беспрестанно и повлекут за собой нескончаемые беспорядки»[413]. Обращение к этой теме на страницах «Записки» ещё одно свидетельство её связи с деятельностью Секретного комитета.

Эти тезисы важны для понимания взглядов Андрея Парфёновича. Первую свою мысль он повторит в Редакционных комиссиях, где будет обсуждаться вопрос о возможности безземельного освобождения крестьян. Ко второй обратится в своей полемике с А.С. Хомяковым в 1842 г. «Записка» оказала большое влияние на содержание статей Заблоцкого 1840–1850-х гг.

Говоря о повсеместном вредном влиянии крепостного права, Заблоцкий-Десятовский на деле, не высказывался открыто и резко против существования явления. Он только свёл воедино многочисленные сведения и примеры об ужасах крепостного состояния. Написанная по результатам практических поездок Заблоцкого, записка – собрание воедино многих теоретических сведений, почти без предложений практической реализации её основной идеи.

Несмотря на свою репутацию сторонника отмены крепостного права Заблоцкий не так часто высказывался на страницах своих работ за уничтожение этого явления и всегда делал это с большой осторожностью.

К вопросу о необходимости уничтожения крепостного состояния Заблоцкий обратился ещё в двух своих записках. Первая – написана для великой княгини Елены Павловны и носит схожее название со запиской 1841 года «О крепостном состоянии»[414]. Её появление относится к середине 1850-х гг., очевидно ко времени Крымской войны. Документ появился в иных обстоятельствах, когда «последние события в самых закоренелых и в самых недальновидных умах должны пробудить убеждения, что основания, на которых доселе развивалась экономическая жизнь России, произвели все, что они могли произвести»[415]. Понимая это, Заблоцкий писал, «современный вопрос не в этом: нужно ли изменить крепостное состояние, а в том: каким образом это сделать; об только вопросе и будет речь в настоящей записке»[416]. Как и во многих других случаях для решения проблемы, Заблоцкий прибегнул к западноевропейскому опыту Австрии и Пруссии, попутно затронув вопрос о крепостном праве в Остзейских провинциях. Осветив историю существования и отмены крепостного состояния в других странах, он не призывал слепо копировать чужой опыт для российской действительности. Заблоцкий сделал только выводы, которые в дальнейшем могли быть применены с учётом местных условий.

Касаясь одной из основных проблем разрешения крестьянского вопроса – личного освобождения крестьян и вопроса о земельном или безземельном освобождении он писал: «личная свобода не только крестьян, но и дворовых, нигде не считалась предметом подлежавшим выкупу, они везде получали свободу личную как восстановленное право; утверждение за крестьянами земель, на которых они живут, было такой естественной необходимостью в глазах германских правительств, что вместе с освобождением крестьян принимались меры к утверждению за ними поземельной собственности; укрепление земли за крестьянами достигалось с одной стороны выкупом, с другой предоставлением крестьянам в собственность части земель, им занимаемых, в виде вознаграждения за уничтожение лежавших на помещиках обязанностей в отношении крестьян; освобождение крестьян без земли в наших Остзейских губерниях уже показало неудобство, не выгоду и даже опасность этой меры и необходимость упрочить за крестьянами обрабатываемые им на себя земли»[417]. Опираясь на европейские исторические примеры, Заблоцкий в этой работе сформулировал свои основные позиции по вопросу о практическом способе освобождения крестьян в России, во многом напоминавшие главные требования либерального большинства Редакционных комиссий – личное освобождение крестьян с землей.

В другой работе он обратился к проблеме частной инициативы в разрешении крестьянского вопроса. В записке для великого князя Константина Николаевича, написанной в 1856 г. Заблоцкий предупреждал, что «если правительство не овладеет вопросом и не заявит твердой воли с соблюдением всей возможной осторожности и с соразмерным вознаграждением владельцев, возвести крепостное сословие до гражданской свободы, то события опередят его»[418]. По мнению Андрея Парфёновича, частные лица могли действовать только словом, приучая общество к мысли о неизбежности упразднения крепостного права[419]. Но даже их действия должны были находиться под опекой и поддержкой правительства. Заблоцкий считал, что для надлежащего успеха действий частных лиц, необходимо сосредоточить их действия и придать им «безвредную гласность» и с этой целью учредить при Московском и Петербургском обществах сельского хозяйства особые отделения сельского управления, которые бы занимались подготовкой необходимых сведений для улучшения хозяйственного быта[420]. Последний тезис – о действии частных лиц – стал теоретическим осмыслением всей многолетней практической деятельности Заблоцкого, как журналиста, просвещавшего публику о проблемах русского сельского хозяйства.

В 1844 г. Заблоцкий по делам службы, как председатель Комитета для окончания дел по устройству управлению государственными имуществами в Остзейских губерниях, приехал в Ригу. Помимо служебных занятий Заблоцкий гулял по городу, посещал местное немецкое кладбище, которое более всего его поразило. Оно настолько понравилось путешественнику, что его описание занимает большую часть рабочей тетради. В чистом, ухоженном кладбище, в отношении немцев к могилам своих предков Заблоцкий видит признаки гражданского просвещенного общества: «Тот, кто дорожит прахом родных, почивших, дорожит и интересами живых. Отлично памятна любовь немцев к их предкам: их предки – точно роднее им гораздо. Во всем виден дух общественности»[421]. Соседнее, русское кладбище приводит его только в уныние.

Начало 1840-х годов было для Заблоцкого самым удачным временем как в карьерном, так и личном плане. «По дороге на свою родину из Москвы», а возможно, совершая свою очередную командировку, коих в 1840-ых гг. у него было множество, в имении Апраксиных – Брасово, Заблоцкий познакомился со своей будущей женой Фанни Генриховой (Андреевной) Андрюс (Эндрюс), служившей гувернанткой графских детей[422]. Далее последует свадьба, венчание состоится 21 апреля 1841 г. в придворной церкви Мраморного дворца[423], а потом рождение двух дочерей: Елизаветы в 1842 г. и Ольги (отец звал её Леля, мать – Олинькой) в 1845 г.[424]Восприемниками девочек стали близкие друзья и знакомые родителей. Одним из восприемников Елизаветы – коллега Заблоцкого по МГИ – Николай Ильич Тимковский[425], восприемником Ольги – кн. В.Ф. Одоевский – один из ближайших друзей и коллег её отца[426]. Восприемницей обеих дочерей стала графиня Софья Петровна Апраксина, вдова генерал-майора В.С. Апраксина, внука знаменитой «усатой княгини» Н.П. Голицыной. Возможно, она присутствовала и на свадьбе Андрея и Фанни Заблоцких, поскольку, несомненно, свадебным подарком стал ежегодный пансион, назначенный в день венчания графиней Апраксиной Фанни Заблоцкой[427]. Конечно, избрание таких известных в обществе личностей как графиня Апраксина и князь Одоевский было не только знаком особого уважения со стороны родителей и символом взаимной дружбы, но могло иметь тонкий расчет, связанный с устройством будущего девочек. Какие бы планы отец не строил насчет будущего дочерей, а мы не знаем существовали ли они вовсе, обе его дочери вышли замуж по взаимному чувству и симпатии.

Немного сохранилось свидетельств и о нежных взаимоотношениях супругов Заблоцких, например, трогательные записи в его дневнике о полученных от жены письмах. Заблоцкий заботливо пронумеровывает все полученные письма «от Ф.»[428]. Фанни Андреевна стала хранительницей домашнего очага, полноправной хозяйкой всех многочисленных квартир, что снимал Заблоцкий до покупки собственного дома на Васильевском острове. Вся домашняя экономия легла на ее плечи, и она успевала помогать супругу в его делах. Все счета по оплате работ художников и гравёров для «Земледельческой газеты» сразу направлялись на имя Фанни Андреевны, с просьбой погасить и оплатить исполненную работу.

Как никто, понимая важность всенародного просвещения, Заблоцкий дал своим дочерям хорошее домашнее образование, единственно возможное для женщин в тех условиях. Плата за учёбу была одной из самых главных статей расхода в семье. Так за один год только «на уроки» потрачено 670 рублей[429]. Можно только предположить, насколько обширен был круг предметов, преподаваемый девочкам, но сохранились упоминания о нескольких из них: русский язык, иностранный – французский и немецкий (Елизавета Андреевна владела ещё английским), обучали музыке и танцам[430]. Но вряд ли круг изученных ими предметов ограничивался подобным скромным набором, это не соответствовало культурному уровню их родителей.

С середины 1840-х гг. в служебной карьере Заблоцкого намечаются изменения, немного сокращается количество командировок, вместе с ними количество статей, наступает небольшое затишье. Он становится членом многочисленных комиссий: по управлению государственными имуществами в Остзейских губерниях, центральной комиссии уравнения денежных средств, комиссии для исследования пеньковой, свеклосахарной и табачной промышленности, особой комиссии для составления правил по строительной части министерства государственных имуществ и др. Работа в подобных комиссиях заставляет Заблоцкого больше времени проводить на месте. Он все чаще проводит время в Петербурге, если судить по его формулярному списку. Складывается впечатление, что он как будто остепенился, активно наездившись по России в начале 40-х гг. В 1847 г. в журнале «Современник» выходит «Обыкновенная история» И.А. Гончарова, где, по мнению А.В. Старчевского, одним из прототипов дядюшки Петра Адуева стал А.П. Заблоцкий-Десятовский. «Из двух героев, положительных и черствых, притом не последних эгоистов, мечтавших только о том, как бы выйти в люди, составить капиталец и сделать хорошую партию, Иван Александрович выкроил своего главного героя»[431]. Принимая во внимание художественную обработку персонажа, все же некоторые черты Заблоцкого в этом образе угадываются. Он всегда был немного эгоистичен, как отмечали многие современники, суховат, скуп на выражение чувств и действительно постепенно шёл к тому, чтобы составить капитал, но используя для этого только законные пути. В 1851 году заканчивается «кочевая жизнь» чиновника, меняющего съёмные квартиры, Заблоцкий покупает на Васильевском острове собственный дом. Становится степенным домохозяином, сдает часть дома в аренду, получая с этого стабильный доход и хорошую прибавку к жалованью. Хозяйкой дома становится Фанни Андреевна, её рукой старательно заполняются многочисленные хозяйственные книги. Она строго следит за слугами, специально сорит нитками на ковер, чтобы слуга тщательно вытряхивал его[432].

Пока Заблоцкий примеряется вести размеренный образ жизни, в тоже время в обществе наоборот наблюдается рост интереса к путешествиям по России. Как отметил Н.С. Борисов: «Во второй четверти XIX века происходит взрыв интереса к путешествиям по России. Словно проснувшись после долгого сна, творческие люди видят перед собой огромную, таинственную, прекрасную страну – Россию»[433]. По России начинают путешествовать почти все: начиная от цесаревича Александра Николаевича (хотя, его «венчание с Россией» было несколько ранее), до чиновников, литераторов, ученых и даже аристократов. Каждый находит, изучает и описывает то, что ему нравится: «Иван Аксаков едет изучать повседневную жизнь русского народа и других народов России, Петр Киреевский собирает народные песни, Шевырев отправляется выявлять в далеких монастырях художественные ценности и исторические документы, Андрей Муравьев находит необычайную красоту в православном богослужении и описывает святые места России»[434]. В 1848 г., оставив на время службу в такое путешествие поедет А.В. Головнин и А.П. Заблоцкий снабдил его рекомендательным письмом к М.П. Погодину, рассказав о цели путешествия молодого товарища: «…добрый мой приятель Александр Васильевич Головнин, оставивший на время службу с целью поездить по нашей широкой Руси, поглядеть ей прямо в очи»[435].

В очи Руси поехали смотреть чиновники различных министерств, различных взглядов, объединённых одной идеей – знакомство с Россией возможно единственным способом – путешествием. В этом ключе обвинение «либеральной бюрократии» в незнании практической стороны жизни страны кажется ещё более неуместным.

В 1846 г. Заблоцкий, совместно с известным сельским хозяином Е.С. Карновичем, по ведомству МГИ отправлен в свою первую заграничную командировку «для исследования льняной промышленности»[436]. Об этом путешествии сохранилось письмо Андрея Парфёновича к его другу А.А. Краевскому, передающее его непосредственные впечатления: «Словом сказать путешествие в первый раз и на короткое время, с печальной мыслью о том удастся ли снова, когда-либо вырваться, – такое путешествие, прости хуже всякой службы. Бегаешь, высунув язык, целый день – так что к вечеру не знаешь есть ли у тебя ноги: остается несколько часов раннего утра; надо привести в порядок мысли, то есть просто записать был напротив, что видел, без этого всё так путано в голове, что чрез три дня не вспомнить даже где был»[437]. Путешествие восхищало, настораживало. Заблоцкий впервые знакомился с Европой, видел в вживую воплощение всех своих теоретических представлений о западе и с ужасом гадал сможет ли он увидеть это вновь.

В результате поездки появились два цикла статей: «английский» и «льняной», посвященный исследованию этой промышленности в России и в Великобритании. Интерес Заблоцкого к «льняной проблеме» был вызван не только поездкой, но и ранними служебными заданиями: «По воле правительства, я принимал участие в действиях комиссии, исследовавшей состояние льняной промышленности в России, в 1844 г., и потом за границей, в 1846 г. – весьма естественно после этого, что всякое движение в этой отрасли хозяйства особенно меня интересует»[438].

Следует заметить, что первоначальный интерес Заблоцкого к теме – простое, отчасти механическое, выполнение служебных поручений, но в дальнейшем он выступает самостоятельно и руководствуется собственным интересом, выходя за рамки заданной ему узкой темы.

Самым ранним произведением, относящимся ко времени первой командировки Заблоцкого для исследования льняной промышленности, стало «Наставление о возделывании льна в северной и средней полосе России»[439]. Впервые опубликовано в качестве приложения к ЖМГИ, в дальнейшем несколько раз переиздавалось отдельной брошюрой. Первоначально составление «Наставления» поручено было только Заблоцкому, но «для доведения сего труда для возможного совершенства» оно было послано к разным хозяевам, известнейшим по части льняного производства. На основе их комментариев была создана работа Заблоцкого. В статье рассмотрены основные вопросы необходимы для успешного возделывания льна: какая земля необходима для посева, боится лён мороза, как мочить, трепать, стелить лён и т. д.[440]

Как итог заграничной поездки Заблоцкий и Е.С. Карнович представили П.Д. Киселёву отчёт, заслуживший одобрение министра[441]. Как выдержки из этого донесения, ими была опубликована статья «О состоянии льняной промышленности в Великобритании» и появились дальнейшие статьи «льняного цикла»[442].

В «льняной цикл» входит письмо Заблоцкого к Е.С. Карновичу, переработанное позднее в статью. Эта работа Заблоцкого нашла отклик в печати, о ней появилась краткая заметка в «Современнике», где отмечалось, что «имя автора брошюры достаточно ручается за верность и современность взгляда его на избранные предметы»[443]. При этом автор заметки желал, чтобы «исследования этого важного рода промышленности привели отечественных производителей к мысли усовершенствовать льняное дело, стоящее на довольно низкой степени развития»[444].

Статья – продолжение совместных изысканий Заблоцкого и Карновича с добавлением появившихся новых данных. Большая часть работ «льняного цикла» – личная переписка А.П. Заблоцкого с Е.С. Карновичем, переделанная и отредактированная Андреем Парфёновичем для публикации. Статья «Несколько замечаний об улучшении обделки льна» появилась как разбор мнений английских льнопрядильщиков о русском льне, обработанном в имении Карновича, и посланном в Англию по заказу департамента сельского хозяйства[445]. В этом сочинении Заблоцкий выступал больше редактором, чем автором. Для публикации он отредактировал ответ англичан, замечания Карновича, добавил собственные комментарии, сводившиеся к финансовым подсчетам и прибавке новых сведений. Ещё одна статья цикла – «О льняной промышленности в Ирландии» – рецензия на отчёт г. Пайена, где Заблоцкий снова больше комментатор, чем автор[446]. Он только издал перевод донесения на русский язык, снабдил краткими замечаниями, подвергнув полному недоверию содержание документа. Например, комментируя приведенные статистические данные об обработке льна, Заблоцкий усомнился в их подлинности, так как по своей поездке в Англию был знаком с лицами, предоставившими Пайену сведения и, утверждал, что эти люди не могли сообщить, приведённые цифры, так как не занимались этим ремеслом[447]. Но более всего Андрея Парфёновича возмущал факт, что все пропуски и ошибки делал Пайен как человек образованный, просвещённый, член Парижской академии наук, непременный секретарь центрального французского земледельческого общества.

Статьи «английского» и «льняного» циклов одни из последних работ Заблоцкого, посвященных проблемам сельского хозяйства.

Ряд статей Заблоцкий написал, оформив их в виде дорожных заметок: «Путевые записки из Астрахани, чрез Кизляр, в Баку», «Отрывок из путевых записок по Кавказской области», «Выставка земледельческих произведений и орудий в Ньюкасле», «История дергамской породы»[448]. Эти работы – мир личных впечатлений автора, описывавшего всё, что увидено в путешествии. Видимо, дорожные журналы Заблоцкий превратил в статьи. Сюда же относятся «Воспоминания об Англии». До наших дней сохранился личный дневник Заблоцкого, посвященный этой поездке. Именно он, частично, лёг в основу «Воспоминаний об Англии»[449]. В отличие от статьи, дневник написан сдержано и кратко. Но не все, что есть в дневнике, Заблоцкий включил в статью, поскольку прекрасно понимал, что ему и его читателям важны и интересны противопложные вещи. Например, в дневнике, нет никаких исторических экскурсов и архитектурных описаний, коими пестрит статья. А в статье, напротив, отсутствуют описания посещённых заводов, мануфактур и т. п. Но при этом статья носит гораздо более эмоциональный характер, выражая неподдельный восторг от увиденного. По своему содержанию она – путеводитель по Лондону, составленный как описание пешей прогулки. Лондон для Заблоцкого – олицетворение всей Англии, главный город Великобритании. Андрей Парфёнович так и воспринимает его – как живой, вечно движущийся механизм, подчиненный одной «непраздной» идее: «движения дел, движения интересов торговли и промышленности»[450]. Написанная от третьего лица, через несколько лет после командировки, статья показывала сиюминутные, свежие впечатления автора от столицы Великобритании. Для читателей сам Заблоцкий выступает проводником. По ходу прогулки, рассказывая о достопримечательностях, он обращал внимание, в первую очередь на историю этих мест, а потом на внешнее описание. В целом, статья носит отпечаток живого, по-детски непосредственного и восторженного впечатления. В английской столице, Андрея Парфёновича поражало все: «Вид Лондона поразителен: всё в нем великолепно, роскошно»[451]. Заблоцкий, будучи по своим взглядам западником, к тому же впервые оказавшимся заграницей, воспринимал Англию как страну своих оживших сказочных видений – в поездах видел огненных драконов и чудовищ, изрыгающих пламя, в работе телеграфа – волшебство[452]. Точно такую же ожившую сказку на страницах своей статьи он показывал читателям.

Англия была давней душевной привязанностью Заблоцкого и путешествие было осуществлением мечты, поэтому его восторги вполне понятны. Среди своих Заблоцкий слыл страстным англофилом. Любовь ко всему английскому выражалась в его наружности – «он носил бороду a la Gladstone и одевался в английском стиле»²⁵¹. В собственном доме многое было заведено по английскому порядку – к столу подавались традиционные английские блюда, главное из которых – ростбиф – Андрей Парфёнович как глава семейства всегда резал сам. Ко дню рождения старших членов семьи всегда подавался английский горящий «плем-пуддинг». Даже большинство туалетных принадлежностей было английскими[453]. Над его пристрастием ко всему европейскому посмеивались друзья, многие из которых сами были западниками. Иван Арапетов, рассказывая Дмитрию Милютину о приобретении Андреем Парфёновичем «проникнутым духом западной индустриализации» английской бараньей шкуры для шапки, ставшей предметом гордости последнего, иронически сетовал, что их друг будет очень огорчен, узнав, что грузинская шерсть идёт на подобные головные уборы гораздо лучше[454].

Европейская поездка Заблоцкого была не просто очередной служебной командировкой, её значение гораздо шире. Это было то самое европейское путешествие, ставшей неотъемлемой частью образования русского дворянина со времён Петра Великого. Подобные поездки совершали члены императорской фамилии: цесаревичи и великие князья, рядовые представители дворянского сословия, о нем грезили и мечтали молодые живописцы, скульпторы – выпускники Академии художеств. Эти путешествия стали необходимой частью воспитания и образования просвещённых бюрократов. В подобной поездке был и Дмитрий Милютин. Как отметила Л.Г. Захарова, европейское путешествие сыграло свою роль в формировании мировоззрения Д. Милютина[455]. Заблоцкий своё европейское путешествие совершал уже взрослым опытным человеком со своей системой взглядов. И оно если не оказало решительного влияния на его мировоззрение, то скорее утвердило его в его мнении и взглядах.

Заблоцкому шёл 38 год, но он не переставал учиться, интересоваться и удивляться увиденному, отсюда детская радость, восторг, мерещащаяся сказка. И его впечатления от путешествия были ничуть не меньше, чем у 25-летнего Дмитрия Милютина.

Что делали в таких путешествиях? Отчасти набор действий был стандартным и расходился только в зависимости от целей путешествия и возможностей. Если Андрей Заблоцкий обращал больше внимания на всевозможные сельскохозяйственные и технические заведения, то Дмитрий Милютин больше смотрел на военную сторону дела. Заблоцкий посещает лавочки местных книгопродавцев, ищет и на свои деньги покупает нужные «хозяйственные и полит-экономические» книги, необходимые, по его мнению, для библиотеки Учёного комитета МГИ. И это сверх тех книг, которые он купил по заданию ведомства. Посещая различные заведения, Заблоцкий собирает, покупает образцы местных тканей, льна и вместе с книгами ближайшим пароходом отправляет в Петербург[456].

Но все путешественники обязательно стремились посетить одно – заседания палат во Франции – как пример иного, отличного от России, политического устройства. Для просвещенных бюрократов посещение французских палат было очень важно, они вживую слушали знаменитых политиков – ораторов, видели то новое политическое устройство, о котором до этого только читали в книгах и газетах.

Будучи просто туристами, а не только чиновниками на службе, путешественники для расширения кругозора и образования посещали музеи, картинные галереи, осматривали местные достопримечательности, совершали длинные пешие прогулки. Заблоцкий был достаточно равнодушен к живописи, к архитектуре, его записи в дневнике о посещениях музеев и галерей и осмотре архитектурных достопримечательностей достаточно скупы. Гораздо охотнее он посещал театр, слушал оперу, записывая в дневники названия спектаклей, имена местных прим. Его внук вспоминал, что театральных афиш у дедушки было так много, что, когда они рисовали, сложенные афиши подкладывали им под рисунки, чтобы не пачкать стол[457]. Заблоцкий всегда был неравнодушен к музыке, особенно к народной, слушая которую иногда даже плакал.

С местными знакомыми путешественники обсуждали современные политические события в Египте, связанные с проводимой там политикой Ибрагима-паши, читали местные газеты. Они посещали местные кофейни и рестораны, отдавая должное местным винам, как запишет Заблоцкий в дневнике: «выпили бутылку vin da pays, кисленько, недурно и дёшево»[458]. Несмотря на большую занятость в заграничных путешествиях Заблоцкий обстоятельно вел дневник, чтобы не потерять и не забыть любую мелочь.

Если для Дмитрия Милютина, как для многих русских путешественников, центром притяжения была Франция, то Заблоцкого тянуло в Англию. Его настораживала, но не испугала английская дороговизна, которая заставила в свое время Дмитрия Милютина быстро уехать из Альбиона. Несмотря на разные пристрастия, у обоих чиновников совпали английские впечатления. Они оба были восхищены колоссальностью всего английского: от мануфактур до размеров капиталов, оба отметили, что во всем чувствовалась невероятное кипение жизни. В целом, не зная точно повториться ли подобное путешествие ещё раз, они наслаждались каждым проведенным днем, отчасти играя роль состоятельных европейцев.

В конце прекрасного путешествия предстояло самое неприятное, нужно было внимательно подсчитать свои расходы. Заблоцкий и Д. Милютин кропотливо подсчитали, Заблоцкий остался должен некому «Н.М.» 827 фунтов, 91 цент. Для небогатых чиновников, даже не смотря на пособие от правительства на подобные путешествия, финансовый вопрос стоял очень остро и на протяжении всего времени они стремились контролировать свои расходы.

Анализ статей в связи со служебной деятельностью позволяет утверждать, что Заблоцкий имел свой определённый метод работы. Особенность которого в том, что выбор предметов занятий изначально определялся только служебными заданиями. Но статьи в различных журналах – не прямое следствие их выполнения, а итог домашней работы Андрея Парфёновича. Конечный результат в обоих случаях – официального отчёта и частной статьи – всегда сугубо личное мнение Заблоцкого-Десятовского, основанное на его опыте и наблюдениях. Свои официальные отчёты он превращал в широкодоступные и общеполезные, по его мнению, статьи. Эти работы следует рассматривать, с одной стороны, как результат выполнения поставленных начальством задач, поначалу не представлявших для Заблоцкого интереса, кроме как исполнения служебного долга. С другой, они результат специального целенаправленного изучения и личной заинтересованности.

Этот метод наиболее явно проявляется в годы службы Заблоцкого в МГИ. Поздние статьи «английского» и «льняного» циклов свидетельствуют, что к середине 1850-хх гг. метод окончательно сформировался, приобрёл особенности и был неоднократно опробован. Но его истоки – время службы Андрея Парфёновича в МВД в середине 1830-х гг.

Среди всех статей особо выделяются «Замечания на статью г. Хомякова «О сельских условиях»», «Причины колебания цен на хлеб в России», «Хозяйственные афоризмы». Во-первых, они самые известные произведения Заблоцкого. Во-вторых, в отличие от других они помещены в «Отечественных записках», где Андрей Парфёнович ранее состоял редактором. Возможно, это сделано Заблоцким специально, потому что «Отечественные записки» «были лучшим журналом России, где наиболее широко, обсуждали крестьянский вопрос»[459]. Существовала и другая причина для печати статей во вневедомственном журнале: по инструкции для редакции ЖМГИ ей не разрешалось вступать в прения и «полемические статьи вовсе исключаются из сего журнала»[460]. Несмотря на то, что эта инструкция была утверждена уже после выхода статей Заблоцкого, весьма вероятно, что правилом пользовались и раньше.

В 1842 г. появляется статья А.С. Хомякова, как реакция на издание указа 2 апреля «Об обязанных крестьянах». В статье он рассмотрел возможные варианты сделок: 1) как денежный оброк, представляющий среднюю цену годовых плодов земли; 2) как плата самыми плодами земли; 3) плата половиной годового труда за половину плодов земли[461]. Последний вид признан автором наиболее выгодным для договаривающихся сторон, но для него было важнее, что все варианты «согласны со старым обычаем» и никаким образом не меняли его[462]. Незыблемость обычая – основа размышлений Хомякова.

Работа Заблоцкого появляется в ответ на предложение А. Хомякова об исправлении ошибок его сочинения людьми «более сведущими», и движимый «желанием общей пользы» Заблоцкий решился изложить свои замечания[463].

Основная критика Андрея Парфёновича была направлена против половничества, предложенного оппонентом как основной вариант вознаграждения за землю. Заблоцкий считал, что в половничестве «нет ни справедливости, ни уравновешенных выгод, необходимых для преуспеяния каждого дела»[464]. Для подтверждения своей мысли он обращался за примерами к практикующим хозяевам, и в первую очередь к опыту Западной Европы, утверждая, что и в этих странах половничество носило столь же отрицательный характер. Обращаясь к русским примерам, Заблоцкий, привёл в качестве доказательства статью «Опыт оценки в дворянских поместьях по уездам»[465]. Ссылка на эту работу – первая дословная цитата и заимствование из «Записки 1841 года»[466]. Не имея возможности ссылаться на свой засекреченный труд, Заблоцкий делал отсылку на использованный им материал, на деле дословно цитируя свою «Записку».

Невыгодным явлением Заблоцкий считал барщину – «плату трудом». Причем его раздражал не столько сам факт её существования как явления хозяйственной жизни, а сколько мнение оппонента, что в «плате трудом содержаться все начала возможного усовершенствования[467]». Заблоцкий даже признал, что при определенных условиях «плата трудом притом половинным, может быть прилична, может быть терпима[468]». Но он не мог принять «её безусловное превосходство и заключение в ней начал возможного усовершенствования»[469]. В качестве подтверждения своей правоты Заблоцкий ссылался на статью, опубликованную в трудах Вольного Экономического Общества, на деле опять используя свою «Записку» 1841 г.[470]Это второе очевидное заимствование из «Записки» 1841 г.

Постоянные апелляции к опыту других хозяев, различным научным трудам одна из характерных черт его публицистики. Опыт (или практика эти понятия у Андрея Парфёновича синонимичны и взаимозависимы) и наука для Заблоцкого источник знаний, а, следовательно, и истины. Поэтому примеры из научных трудов и мнения опытных сельских хозяев служат очевидными доказательствами правоты его суждений.

Коренным образом взгляды обоих авторов расходятся при обсуждении понятия «обычай». Андрей Парфёнович был уверен, что «обычай наш «слаб, и не столь крепок и силен», как считал его оппонент и показывал, что обычай гораздо сильнее в Западной Европе[471]. В его слабости Заблоцкий видел «верный залог будущих наших успехов»[472]. Благодаря этому, у нас так быстро развивалась гражданственность. Источник нашей гражданственности, как и «целой исторической государственной жизни» – преобразования Петра I[473]. После него в том же духе действовала Екатерина II[474]. Заблоцкий полагал, что волей этих «Великих» была сломлена «упорствующая, не поддающаяся нововведениям», по мнению его оппонента, старина.

Последний блок комментариев Заблоцкого – разбор предложенных Хомяковым способов охранения нерушимости сделок. Заблоцкий был согласен со всеми средствами, предложенными оппонентом[475]. Но, по его мнению, Хомяков упустил из виду самое могущественное средство, состоящее «в самой сущности сделки, в её правомерности, в её справедливости»[476]. Причины нарушения сделок, по Заблоцкому, физические и нравственные, главная из которых «порченная воля»[477]. Обращение к проблемам нравственности очень характерно для публицистики Андрея Парфёновича. Например, нравственное положение крестьян один из фактов, на который он обратил больше всего внимания в «Записке 1841 г.». На страницах той же работы он уже поднимал вопрос о причинах нарушения сделок и видел их в моральной неготовности помещиков и крестьян, то есть в нравственных причинах[478]. И это рассуждение свидетельствует о тесных внутренних связях «Записки» и статьи.

С понятием нравственности у Заблоцкого-Десятовского сопряжено и другое понятие – справедливость. Если малообразованного крестьянина, окружить справедливыми отношениями, то в «нём разовьется чувство правды, а следственно и чувство долга»[479]. Справедливость в свою очередь связана с понятием правомерности, из которого она и проистекает. Именно в справедливости и правомерности сделки, то есть «в самой ее сущности и состоит главное средство к отвращению нарушения сделок»[480].

Авторы затрагивали ещё один актуальный вопрос – о майоратах. С исторической и экономической сторон Заблоцкий считал явление не выгодным[481]. В связи с проблемой майоратов авторы обратились к вопросу о разделении «мира» (общины)[482]. По твердому убеждению, Андрея Парфёновича: «Мирское общество, с учрежденным на основании закона, вотчинным управлением, остается незыблемым»[483]. При неделимости общины он допускал «раздел земель, остающихся в непосредственном распоряжении владельца, и раздел доходов за земли, отданные в пользование крестьянами»[484]. Андрей Парфёнович уверял, что «подобный раздел вполне соответствует истинным экономическим началам. Замешательство может происходить в том только случае, когда землевладелец будет получать вознаграждение трудом»[485]. Выразив своё мнение, Заблоцкий в данном случае, не подкрепляет его никакими примерами.

Статья «Причины колебания цен на хлеб в России» вызвала лестные оценки В.Г. Белинского. Он находил статью «архи, – и просто превосходнейшей», не делая никаких замечаний[486]. Но отметил: «…её прочли многие и из тех, которые, кроме стихов и рецензий ничего не читают и о сельском хозяйстве, и о торговле понятия не имеют»[487]. Видимо, статья своим содержанием привлекла внимание многих людей, ранее даже не интересовавшихся проблемами сельского хозяйства, но при этом, кроме отзывов В.Г. Белинского, не известна реакция других современников.

Замысел работы возник не случайно. В «Земледельческой хронике», разделе ЖМГИ, составляемой Заблоцким в 1846–1847 гг. возрастало внимание к новостям, связанным, с ценами на хлеб и с продажей других земледельческих произведений. В «Хронике» скрупулезно собирались все известия о ценах на хлеб и сельскохозяйственные произведения в разных местностях России. Почти одновременно со статьей в «Отечественных записках» в июне 1847 г. у Заблоцкого в ЖМГИ вышла работа «Замечания о торговле хлебом в России»[488]. Вместе они образуют серию статей, посвященных рассмотрению проблем чрезмерного колебания цен на хлеб[489]. В этой небольшой работе автор рассмотрел причины колебаний цен в Санкт-Петербурге, Рыбинске. Показав частные причины колебаний для двух городов, выводы Заблоцкий сделал общими, одинаковыми для всех местностей Империи. Здесь главную причину автор видел в издержках на доставку хлеба[490].

Анализируя возвышение цен, Заблоцкий пришёл к выводу, что в те годы подобное явление – стечение непредсказуемых обстоятельств[491]. Он обратил особое внимание только на одну, самую важную, по его мнению, «случайность» – состояние водных и сухопутных путей сообщения, находящихся в зависимости от погодных условий. Но, несмотря ни на какие непредвиденные явления, Заблоцкий считал, что есть средства, способные поддерживать порядок в хлебной торговле и не допускать подобных скачков цен. Среди этих средств особо отмечены: устройство путей сообщения, преимущественно железных дорог и «свободное соперничество («участие в торговых делах всякого, кто только чувствует к тому способности и возможность»), и наконец, что всего важнее, обеспечение хозяйственного омоложения главной массы производителей – земледельцев»[492]. О необходимости развития железных дорог Заблоцкий писал ещё в нескольких своих работах, подчёркивая особенную важность этого вида путей сообщения в военное время, так как они способствовали бы скорейшей мобилизации войск и развитию «железной промышленности» столь необходимой в условиях войны[493]. Так Андрей Парфёнович показывал себя сторонником прогресса не только в сельском хозяйстве, но и в общей модернизации страны.

В отличие от статьи в «Отечественных записках» здесь Заблоцкий не затронул вопрос о крепостном праве. Андрей Парфёнович был не первым, кто обратился к вопросу о причинах возвышения цен на хлеб. В статье «Причины колебания цен на хлеб в России» он сделал краткий обзор произведений, написанных на эту тему, придя к выводу, что общая идея у всех авторов одна – признание отрицательного влияния колебания цен на состояние хозяйства. Предложенные решения, по его мнению, свидетельствовали о низкой степени развития у нас экономических знаний. Характеризуя как прочитанное, так и обстановку в целом, Заблоцкий писал: «Мы подобно тем больным, которые ищут средств к исцелению, не осознавая, что средствам должно предшествовать исследование причин болезни»[494]. Цель Андрея Парфёновича – исследовать причины болезни, «дабы открыть средства врачевания»[495].

Заблоцкий указывал на возникшие в обществе толки «за и против настоящего состояния хозяйства», ставшие поводом для появления статьи. Он считал, что «такие противоположные мнения важны, сами по себе, как явление нравственное», показывающее степень зрелости и готовности общества для обсуждения подобных вопросов. Но наиболее важно для него, что борьба этих суждений неизбежно отражалась «на движении всего нашего экономического быта»[496]. Заблоцкий принципиально обращался к проблеме возвышения цен, как наиболее понятной читателям, потому что «движение цен на жизненные потребности – есть факт, который касается не личности многих, но кармана всех»[497]. Автор писал, что изучение этого явления «лучший пробный камень в деле, которое нас занимает»[498]. Дело, занимавшее Заблоцкого в самом широком значении – доказать неустроенность и отсталость нашего сельского хозяйства. В более скрытом виде – показать вред крепостного состояния. И эта статья, посвященная на первый взгляд, отвлечённой теме, возможно, должна была открыть обсуждение проблемы существования крепостного права для большего круга публики.

Одним из материалов к статье послужила «Записка о крепостном состоянии», откуда Заблоцкий заимствовал необходимые ему примеры. Помимо неё он использовал другие свои работы, например, статью «Статистические заметки о состоянии скотоводства в России»[499].

В начале сделан обзор экономического положения страны со времен пребывания в Московии Адама Олеария и до Петра I. Общее состояние страны того времени Заблоцкий охарактеризовал как «сонный отдых»[500]. Коренной переворот, захвативший все сферы жизни государства, автор связывал с фигурой Петра I. Именно «настоятельные интересы государственные», стоявшие для императора выше частных «объясняют и извиняют дух экономических законов Петра»[501]. Другим деятелем, оказавшим благодетельное влияние на ход развития страны, стала Екатерина II, при которой были «проведены многие благотворные изменения в экономии народной»[502]. Для Заблоцкого во всех других работах Петр I и Екатерина II – главные деятели российской истории. Таким образом, Заблоцкий начинает формулировать одну из основных идей западников – о Петре I и Екатерине II как главных носителях прогресса в российской истории.

Со времен Екатерины II началось возвышение цен на земледельческие продукты»[503]. Но Андрей Парфёнович не видел здесь отрицательного действия, напротив, это «служило не во вред, а в пользу народа»[504].

Преобразования Петра I и Екатерины II – внутренние причины изменений в области народной экономии. Поводом к появлению внешних причин послужил, по мнению автора, стал «общеевропейский переворот, начавшийся борьбой за независимость Северо-Американских Штатов и завершившийся низведением Наполеона»[505]. Здесь Заблоцкий предпочитал привести статистические данные по европейским государствам и России о ценах, количестве ввозимого и вывозимого хлеба. Сделано это, чтобы доказать, что «колебания цен на хлеб везде неизбежны»[506].

Привести статистические данные для Заблоцкого гораздо важнее любых рассуждений, поскольку «цифры яснее всяких рассуждений»[507]. Именно для разрешения сомнений читателей он зачастую прибегает к помощи статистических данных – наглядному и понятному доказательству. Рассуждение и анализ для Заблоцкого важны не менее, но для тех, к кому обращены его работы, доводы и рассуждения понятия отвлечённые, «а у нас все отвлечённое привыкли считать прямо – противоположным действительности»[508]. Поэтому автору столь важен факт, «который бы сам собою, своим существованием доказывал удовлетворительность или неудовлетворительность состояния нашего хозяйства»[509]. Таким фактом стало движение цен на жизненные потребности, как наиболее понятный показатель состояния хозяйства.

В своей статье Заблоцкий последовательно рассмотрел возможные причины повышения цен на хлеб. Для этого он, например, изучал выгоды и невыгоды российской системы путей сообщения. Как и на любой другой отрасли, на «перевозной промышленности» отражаются все препятствия, угнетающие земледелие[510]. Автор пришёл к выводу что «чрезмерные колебания обнаруживают неправильность в ходе хлебной производительности оказывает бедственное влияние на народное благосостояние»[511].

Одной из главных причин Заблоцкий назвал «обязательную ренту», под именем которой вывел «крепостное право». Не имея возможности писать открыто, он прибегал к иносказаниям, но внимательная публика сразу понимала, что скрывалось за подобными осторожными авторскими выражениями. Отсюда репутация Заблоцкого в кругах образованных людей как сторонника отмены крепостного права. По мнению Андрея Парфёновича именно, из-за крепостной зависимости труд землевладельцев был даровым, отсюда неустроенность всего сельского хозяйства, промышленности. Он писал: «Обязательная рента чем бы она не выплачивалась имеет первым следствием то, что величина ее никогда не соизмеряется с остальными условиями производительности, а это в свою очередь колеблет основания цен. При естественном соотношении производительных сил, рента всегда бывает следствием цен, а не причиной их»[512]. Только «правильная соразмерность между производством и запросом хлеба на рынках может установиться только тогда, когда рента примет естественный экономический характер»[513]. В таком аккуратном выражении Андрей Парфёнович снова высказался за отмену крепостного права.

Эта часть статьи, где Заблоцкий доказывал вредное влияние обязательной ренты на состояние хозяйства, частично повторяет его неопубликованную записку «О причинах неудовлетворительного состояния сельского хозяйства в России», где он также видел в «обязательной ренте» главную причину колебания цен[514].

Стараясь разбирать нападки последовательно, Заблоцкий обращался, на первый взгляд, к совершенно постороннему рассуждению о нуждах и роскоши. Он затронул эту тему в ответ на замечание, что «доходы владельцев среднего состояния не покрывают их ближайших нужд»[515]. Автор не мог не коснуться этой проблемы, поскольку по своему содержанию это вопрос нравственный, без обращения к которому, всецело рассмотреть затронутые в статье проблемы было невозможно.

Рассмотрев причины колебания цен, он не предложил чёткого и ясного способа, позволявшего избежать подобных колебаний. Работа заканчивалась кратким обзором состояния российского хозяйства, за предшествовавшие появлению своей статьи, восемьдесят лет. А так как сочинение Заблоцкого есть ничто иное, как анализ современного ему хозяйственного положения России, то он сделал вполне закономерный вывод: «Хозяйство наше и тогда, как и ныне, вращалось в каком-то заколдованном кругу. Явление это объясняется тем, что отношения экономические остались те же, – а в них-то вся сила»[516].

Обе статьи в «Отечественных записках» для публицистики своего времени стали прорывом. В отечественной журналистике, до начала правления Александра II, не было столь же известных споров о крестьянском вопросе, как полемика А.П. Заблоцкого с А.С. Хомяковым. Но эти работы затронули мнение только узкого круга образованных и просвещенных современников – некоторых представителей западников и славянофилов, но не вышли далее пределов гостиных. Свою широкую известность они приобрели в работах позднейших исследователях. Несмотря на узость круга лиц, ознакомившихся с ними, статьи составили Заблоцкому репутацию чиновника и публициста с передовыми, либеральными взглядами. Но после этих трудов, продолжая заниматься проблемами сельского хозяйства, Заблоцкий никогда более не высказывался в своей публицистике против крепостного права.

По всей видимости, статьи в «Отечественных записках» прочёл и П.Д. Киселёв, пожелавший составить отдельный взгляд «на предмет, с коим желательно ознакомить нашу и иностранную публику, а также и власти, которым неизвестно настоящее положение сего важного предмета»[517]. Киселёв озаботился тем, что отослал А.И. Левшину собственноручные составленные вопросы, по которым предстояло составить соображение и обговорил детали при личной встрече с ним. Заблоцкий начал готовить материал, отвечая на составленные министром вопросы, но дело так и ничем не кончилось.

Еще одна важная статья – «Хозяйственные афоризмы». Эта работа – коллективный свод наставлений, своего рода краткая энциклопедия о правильном ведении сельского хозяйства, составленная Заблоцким на основе накопленных собственных знаний и других материалов. В ней собраны в самом общем виде, основные вопросы о ведении сельского хозяйства. По замечанию Б. Линкольна, в статье «Хозяйственные афоризмы» Заблоцкий познакомил помещиков с сельскохозяйственными основами в немного более усложнённом виде, чем он ранее готовил для крестьян[518]. В первой части работы кратко рассмотрены основные теоретические вопросы – от изложения целей науки сельского хозяйства, её основных начал, препятствий к развитию сельского хозяйства (важнейшее из них по мнению автора – «недостаток способных и опытных людей и средств денежных[519]»), до качеств необходимых каждому сельскому хозяину, о связи земледелия и других областей жизни. Во второй – вопросы практические и теоретические, например, «какой системе хозяйства должен следовать начинающий хозяин; вопросы о количестве нужных удобрений для земли» и др. Третья часть заключает в себе оба типа вопросов и посвящена темам о соразмерности истощения почв урожаем, проблемам выбора домашнего скота для хозяйства. Собранные в сжатом виде сведения могли служить на пользу хозяевам и опытным, и начинающим, последним, например, как готовый список вопросов, необходимых для дальнейшего обстоятельного изучения. Для самого Заблоцкого – эта статья своего рода общий итог многолетних изысканий на тему сельского хозяйства в России. Здесь в наиболее концентрированном виде – «афоризмах» представлены основные понятия, которые он считал самыми важными в науке о сельском хозяйстве.

Все статьи Заблоцкого из «Отечественных записок» не образуют ни единого цикла, ни обнаруживают прочных связей с другими его статьями, за исключением обозначенных. В дальнейшем он даже не будет ссылаться на эти статьи.

Крестьянский вопрос, досконально изученный Заблоцким на практике, стал главной темой всей его публицистики. Рассмотренные в статьях вопросы – от самых общих до мелких, например, об устройстве комнатных отопительных печек, – показывают на сколько широк был круг интересов автора и насколько велик масштаб описываемых им проблем. Для разрешения вопросов Заблоцкий обращался к опыту русских, европейских учёных и сельских хозяев. В той или иной степени, тема сельского хозяйства присутствует в каждой статье Заблоцкого даже в двух написанных им некрологах. Один из них посвящен памяти известного европейского агрономического писателя М.А. Пюви, второй – В.Е. Клокова, управляющего Вторым Департаментом МГИ[520].

Желая распространять новые знания о сельском хозяйстве, рассеивать предубеждения землевладельцев Заблоцкий написал множество статей, посвящённых различным вопросам: о производстве сахара из кукурузы, тростника или о свекловично-сахарном производстве; об употреблении соли в сельском хозяйстве, о важности дренажа и осушения почв, о необходимости улучшения сельских построек и др.[521]. Он делал обзоры новейших машин, предназначенных для улучшения хозяйства и быта крестьян, чему посвящены статьи «Новая молотильная машина» и «Переносная комнатная печка»[522]. В основу последней работы легли собственные впечатления и не самые приятные воспоминания Андрея Парфёновича, однажды замерзшего в собственной квартире и озаботившегося поиском печки для обогрева. Свой житейский опыт он превратил в серьёзную заметку, где рассказано об удобстве сложенной ему печи и её преимуществах перед голландскими печами. Собственный живой интерес ко всему новому помогал Заблоцкому искать материалы для своих статей, обращая всё найденное в пользу для образования читателей. Но самый обширный материал, конечно, ему давала провинция. Как неоднократно повторял писатель-чиновник М.Е. Салтыков-Щедрин: «Без провинции у меня не было бы и половины материала, которым я живу как писатель»[523].

Сфера деятельности Заблоцкого в Министерстве государственных имуществ была темой во многом закрытой для широкой общественности из-за критики в её адрес, (Заблоцкий убедительно покажет это в труде «Граф П.Д. Киселёв и его время»), из-за чего ее сотрудникам приходилось не разглашать в публичном пространстве сведения о своей профессиональной деятельности.

Об этом свидетельствуют отметки в формулярных списках о командировках с секретными личными поручениями министра. Поэтому только лишь публицистика, посвященная преимущественно сельскохозяйственным темам, может приоткрыть завесу тайны над работой Заблоцкого и его коллег. Выступления в печати стали для Заблоцкого не только способом выражения собственных взглядов, но средством оправдания деятельности нового министерства, как, впрочем, и возможностью получения дополнительного заработка.

Характеризуя политику министра, Заблоцкий писал, что в её основании лежит идея покровительства – попечительства[524]. Что понимать под попечительством – изложено в наказе императора П.Д. Киселёву при учреждении министерства: улучшение благосостояния, забота о нравственном образовании, распространение среди крестьян сведений полезных в быту»[525]. Публицистика Заблоцкого полностью находилась в русле политики министра. Главная её цель – попечительство и просветительство, направленное не только на образование крестьян, но на просвещение дворян, помещиков, сельских хозяев[526]. В этом отношении уже упоминавшуюся характеристику П.П. Семёнова-Тян-Шанского, что Андрей Парфёнович был «пером Киселёва» можно распространить и на публицистическую деятельность Заблоцкого[527].

Явно для популяризации политики гр. П.Д. Киселёва написана статья «Успехи мер к распространению образования между государственными крестьянами»[528]. В ней автор подчёркивал мысль о преемственности политики Николая I политике Петра I в области народного образования, предваряя статью кратким историческим обзором мер в этой области с XVIII в. и до учреждения МГИ. Для подтверждения успешной деятельности министерства Заблоцкий приводил статистические данные, не требующих пояснения и лучше всего выражавших успех дела[529]. В статье выделены причины, препятствующие распространению образованию среди низших сословий: «недостаток вещественных средств; недостаток преподавателей, предубеждения крестьян против всяческих нововведений»[530]. Обозначив препятствия, Заблоцкий тут же подчеркнул, что все они благополучно разрешились благодаря Высочайшей воле. Даже самые последние и трудные, по мнению Заблоцкого, – личные предубеждения крестьян – рассеялись, после разъяснения им «Высочайшей Воли, что училища основываются для их собственного блага»[531].

Просвещая помещиков, Заблоцкий делал тоже и для крестьян, издавая вместе со своими коллегами различные книги. Самым известным стал сборник «Сельское чтение».

Сборник был задуман совместно Заблоцким и В.Ф. Одоевским в рамках проводившейся МГИ программы по составлению книг для народа. Андрей Парфёнович во многих своих работах не раз подчёркивал важность образования для народа, которое, по его мнению, должно «развивать в молодом поколении сообразительную способность и с тем вместе восприимчивость к улучшениям»[532]. Поскольку «знание» по Заблоцкому категория нравственная, она обязательна должна находить отклик в народе, иначе все развитие будет бесполезным. И именно образование (оно же знание по Заблоцкому) знакомило крестьян с нравственными понятиями. Знание и воспитание для Заблоцкого – главные взаимозависимые понятия, связанные с всеобщим, а не только с крестьянским, образованием. В одной из ранних статей Заблоцкий напишет: «Знание есть сила, сказал Бэкон, а мы прибавим – сила, без которой все прочие силы промышленные производят только скрипучие вращения колес, а не стройное движение общественного организма»[533]. Заблоцкий считал, что все улучшения должны начинаться именно с воспитания: «Если Вы будете тратить миллионы на разные улучшения материальные, все это остается медью звенящей и кимвалом бряцающим, если вы в тоже время оставите без внимания самое могущественное средство – нравственный капитал, которому основание полагается народным воспитанием»[534].

Полемизируя с противниками крестьянского просвещения, апеллируя к удачному западному опыту, Заблоцкий сформулирует ещё одну причину необходимости народного образования – «Образование напротив есть вернейшее основание внутренней тишины»[535].

А.П. Заблоцкий и В.Ф. Одоевский понимали, что составить книги для народа одному человеку невозможно, поскольку «надобно действовать на него с разных сторон, с разных точек зрения; никто не может взять на себя такой многосторонности; для сего дела потребны соединенные усилия многих образованных людей, из коих каждому известна хотя какая-либо одна сторона жизни»[536]. И здесь не только традиционный всесторонний подход Заблоцкого, но и простое понимание предстоящей колоссальной работы, которую невозможно было выполнить одному или двум людям. «Сельское чтение» стало одной из первых специальных книг для крестьян, изданной попечением правительства.

В этих работах он выступил одновременно автором и редактором. Появление книг, предназначенных для чтения малообразованными крестьянами, вызывало различную реакцию. Западник В.Г. Белинский не раз написал хвалебные отзывы на сборник[537]. Мнения славянофилов разделились: А.С. Хомяков относился отрицательно, а М.Н. Загоскин, одобрял издание и сам участвовал в нём[538]. Успехи «Сельского чтения» снискали Заблоцкому известность и славу «крестьянского просветителя». Своё издание Андрей Парфёнович охарактеризовал весьма странно: «Оно («Сельское чтение». – Э.З.) хоть и для публики, но не любит публики»[539]. Вероятно, он имел в виду, что «Сельское чтение» предназначалось для крестьянской публики, но оставшейся частью населения воспринималось весьма настороженно.

Для составления рассказов Заблоцкий и В.Ф. Одоевский набросали в общих чертах программу, которой должны были придерживаться все авторы-участники издания: «…утвердить в народе привязанность в Православной церкви, преданность к Престолу, покорность властям, поселить чувство семейной нравственности, действовать против некоторых вредных привычек и предрассудков простого народа, распространить некоторые понятия об усовершенствовании сельского хозяйства с его различными отраслями»[540].

Изначально сборник не задумывался как систематический[541]. Но в ходе работ ситуация изменилась, готовя первую книгу для публикации, Заблоцкий и Одоевский одновременно работали над второй. По тем же принципам шла работа с третьей частью[542]. В итоге первая и вторая часть стали единым сборником. Статьи второй части сборника являлись логическим продолжением работ первой. Но по непонятным причинам подобной связи не наблюдается между двумя другими частями сборника. На единство первых двух книжиц указывали сами авторы в предисловие к первой части, где авторы призывали сразу же читать и вторую: «Прочтёшь раз, прочти в другой и третий. А как выразумеешь все, тогда читай вторую книжку «Сельского чтения»»[543]. Обычно в этих словах исследователи видели только недоверие авторов к умственным способностям крестьян[544]. Отчасти это так, поскольку если бы авторы полностью верили в возможности крестьянина, то отпала бы сама необходимость составления книг для них. Но при этом никогда, по крайней мере, Заблоцкий не сомневался в умственных способностях крестьян.

В сборнике Андрей Парфёнович оставался верен темам, затронутым им в публицистике для образованных хозяев. Для издания он написал: «О том какую землю какой хлеб любит»; «как надобно пахать землю, чтобы хлеб хорошо родился»; «Откуда пошло Русское государство»; «что рассказывал крестьянин Прокофий про немцев – колонистов». Очень трудно сравнивать эти рассказы со статьями Заблоцкого, поскольку язык «Сельского чтения» сознательно упрощён, но общие идеи прослеживаются, например, о создании Петром I русского государства. Весьма удачная, но всё же искусственная имитация простонародного языка – первая попытка авторов найти общий язык для разговора с малообразованными читателями. Интересно, что, готовя книги к публикации, Заблоцкий, подшучивая над другом, пытался в такой же простонародной языковой манере писать письма кн. В.Ф. Одоевскому.

Рассказывая крестьянам о России, Заблоцкий использует понятные для населения примеры: говоря о границах империи, он обозначает их известными ориентирами: «границы у Русского царства на севере – Северный океан или Ледовитое море, от которого отделяется особое Белое море, где стоит Соловецкий монастырь, славный угодниками Божьими. Ещё поближе лежат Каспийское море и Персидское государство, у которого мы завоевали армянскую область и высокую гору Арарат, где остановился Ноев ковчег после Всемирного потопа»[545]. Внутреннюю географию автор также связывает с религиозным пространством: «губернский город Воронеж, где покоятся мощи святителя Мит-рофания»; «самый славный город на Днепре есть Киев с пещерами и мощами святых угодников»[546]. Объединение сакраментального пространства с географическим показывает масштабы взглядов самого Заблоцкого.

Войну России с Польшей, подразумевая под эти разделы Речи Посполитой, он объяснял с религиозной точки зрения – как притеснение православных католиками[547]. Такое толкование крестьянам было гораздо понятнее. Обращение к религиозной тематике очень показательно, так как это ещё одна попытка авторов найти общий язык с малообразованными читателями. В остальном своём творчестве Заблоцкий совершенно не касался религиозных вопросов. Эта тема появляется только в литературе, предназначенной для чтения низшими слоями. Все книжки для крестьян, где Заблоцкий принимал участие, начинались с общих религиозно-нравственных наставлений, обязательно подчёркивающих идею о царе как Помазаннике: «Помня всегда о Боге, ты должен также помнить, что на земле есть Помазанник Божий – Государь, которого ты обязан любить, повиноваться во всем Ему и установленным от Него Властям»[548]. Таким образом, авторы сразу выстраивали для крестьян иерархическую картину власти.

Заблоцкий связывал географию с историей Россией: «На западе у нас лежит Балтийское море и по ту сторону шведское государство, которого короля Карла Двенадцатого наш государь Петр Великий разбил под Полтавой». Прежде чем говорить об устройстве нашего государства, он упоминал библейскую историю о сотворении Богом мира. Связывая историю страны с историей всемирной и Священной, Заблоцкий включал Россию в общемировое пространство. На основе подобных примеров и построены все его рассказы для крестьян об истории страны.

Говоря об устройстве и создании русского государства на первое место, как и в других своих статьях, Заблоцкий выдвигал фигуру Петра I. В личности государя подчеркивалась именно самостоятельная деятельность – «сам строил корабли, своими руками ковал железо, сам спасал тонущих людей». Это сопоставление императора с крестьянином, который тоже всё делал сам, было понятно крестьянину и объясняло ему сущность власти государя. Схожие мысли о Петре I как создателе государства встречаются во многих других работах Заблоцкого.

«Сельское чтение» стало образцовой простонародной книгой. Вероятно, на её основе и для популяризации самой идеи создания простонародных книг в Учёном комитете МГИ в 1848 году разработаны условия для создания последующих крестьянских сочинений. Среди этих требований: учитывать условия и характер различных местностей – «не предлагать северному поселянину то, что может быть доступно южному»; избегать отвлеченных рассуждений, излагая от простого к сложному; использовать к месту простонародные пословицы и поговорки, выражаться ясным, чистым русским языком, избегая ученого книжного тона и т. д. В книгах авторы должны были рассказывать об обязанностях и отношении крестьян к высшим властям, объяснять физические явления, как-то свойства почв, принципы разведения и содержания домашнего скота и. т. д.[549]Всем этим условиям книжки «Сельского чтения» вполне соответствовали и наряду с другими изданиями стали примером для составления[550].

Стоит отметить, что не только Заблоцкий и В.Ф. Одоевский в МГИ занимались составлением книжек для крестьян. Составление краткого «катехизиса сельского хозяйства для распространения правильных понятий о сельском хозяйстве между казенными поселянами» было поручено Энгельгардту[551]. Но в силу занятости чиновника министр предложил привлечь к работе Заблоцкого и князя Одоевского. Это дело, как и многое, что задумывалось в недрах МГИ, ничем не закончилось. Однако, это показатель, что тандем Заблоцкого – Одоевского был признан удачным и на самом высоком уровне. Популярность сборника признавалась не только сотрудниками министерства Киселёва, но его оценили и в Министерстве народного просвещения. Фактически с момента выхода первых книжек департамент народного просвещения озаботился покупкой книг для своих нужд, но столкнулся с проблемой. Купить книги с первого раза департаменту не удалось, потому что весь тираж МГИ приобрел для своих приходских училищ. Департаменту пришлось ждать, увязнуть в очередной бюрократической переписке с департаментами МГИ и ждать пока Заблоцкий допечатает новый тираж – 2000 экземпляров, который целиком выкупится ими. Свои экземпляры департамент народного просвещения разошлёт губернским директорам училищ для введения в употребление. Точно также с ожиданием и проволочками произойдет покупка второй книжки[552]. И на протяжении многих лет Министерство народного просвещения по мере истощения своих книжных запасов, по требованию своих книгохранителей будет стабильно покупать книги Заблоцкого[553]. Но при этом сотрудники Министерства просвещения видели в книге отрицательные черты, как-то: грамматические ошибки, отсутствие единой объединяющей каждую книжку идеи и др. Поэтому министерство народного просвещения смогло рекомендовать книжку только для сельских приходских училищ[554]. Впрочем, это не противоречило ни идее самой книги, ни её предназначению. Тоже Министерство купит следующее совместное творение Заблоцкого и Одоевского – «Рассказы о Боге, человеке и природе»[555].

Если «Сельское чтение» вероятнее всего не имело аналогов в европейской литературе, то за основу для следующего совместного издания – «Рассказов» Заблоцкий и Одоевский взяли книгу немецкого педагога Якоба Вурста «Das erste Schulbuch»[556]. Но по уверению авторов многое было написано заново и переделано к российским потребностям. Как обычно при совместной работе они вместе редактировали статьи, о чём Заблоцкий шутливо писал Одоевскому: «задуманная нами книжка о Боге, природе и человеке, кажется совершенно конченной; я два раза прошел по ней, половину снова исправил, – половину просто написал вновь; – так что осталось только несколько идей, а сама книжица не измениться вовсе. Увы, осталась одна глава о пяти чувствах человека. Для исправления ее достаточно одной хорошей сигары и двух часов времени. Временем я вас снабдил, пославши отпуск, а сигару в первом примерном городе найти не трудно. И так напишите же, когда вы пришлете мне означенную исправленную главу, – или лучше, от получения сего письма закурить сигару, и не говоря худые слова, сядьте, исправьте, и на другой день пошлите прямо на мое имя исправленную тетрадь в Департамент Сельского хозяйства. Я желал бы, чтобы вы просмотрели еще главу о душе, – но таковую и ту главу, о не душе, которая у вас есть, и пришлю к Вам тогда лишь когда 1-е) получу от вас исправленную главу о чувствах; 2-е) когда дадите мне честное слово исправить или просмотреть главу о душе, не более чем в одну неделю»[557]. Издание предназначалось как для чтения детьми, так и малограмотным населением. Авторы полагали, что дети должны читать эту книгу вместе с наставником, ею могли пользоваться в школе и дома.

Книга состоит из семи основных глав, где в виде рассказов, разговоров, повестей и афоризмов изложены основные понятия об общественной жизни, человеке, Боге, природных явлениях, естественной истории (в данном случае под этим авторы понимали описание полей, лугов, пастбищ), охарактеризованы сельские и городские жители. «Рассказы», в отличие от «Сельского чтения» открываются не общими религиозно – нравственными наставлениями, а изложением взглядов авторов на задачи воспитания. По мнению создателей, цель любого воспитания – развитие у детей способностей к приобретению знаний[558].

Отдельный труд Андрея Парфёновича «Ручная книжка для грамотного поселянина» повторит принципы, на которых построено «Сельское чтение». Целый раздел «Что значит вскормить дитя» он перенесёт из одной книги в другую, и вводные религиозно-нравственные наставления повторяли «Сельское чтение». Видимо, этот сборник Заблоцкий брал за основу для написания других подобных книг. Разделы «Главные правила земледелия» и «О разных хлебах, которые нужно и полезно сеять крестьянину» в «Ручной книжке» слово в слово повторяют статью Андрея Парфёновича «Опыт простонародного наставления в хозяйстве», но в более укороченном виде. Все «крестьянские книги» – продолжение служебных занятий Заблоцкого в МГИ и публицистики, находившейся в русле политики министерства. Таким образом, публицистика занимала важное место как в жизни Заблоцкого, так и в его службе в МГИ.

В 1850-е гг. когда уже вышли все сборники «Сельского чтения», когда МГИ работало уже много лет и следовало ожидать каких-либо результатов, Заблоцкий, будучи в очередной командировке увидел тоже самое что он видел ранее: «Нигде и ни в чем не видно прочного улучшения, те же искривленные полуразрушившиеся срубы с разбитыми заваленными тряпками стекла. Те же босые мальчишки играют в баки, те же грязные бабы и девки будут верными полученной на жизнь колее»[559]. Глядя на эту безрадостную картину, ведя с самим собой безмолвный разговор, Заблоцкий с несвойственным ему отчаянием, запишет в дневнике: «Да, мы консерваторы, в исключительном смысле этого слова»[560]. Эта беспросветная картина настолько потрясёт его, что он обычно, взирая на народ немного с высока, ведя рассказ от третьего лица, в этом момент объединил себя с народом. Просвещенный бюрократ, известный всему Петербургу своими либеральными «красными» взглядами, написал, что он «консерватор в исключительном смысле этого слова». И нельзя сказать, что Заблоцкий ранее не замечал упорства против всяческих нововведений, напротив он отмечал это в своих работах. Но, видимо, в нём, может ещё в силу юности, тогда жила надежда, что всё ещё, в том числе при его участии можно изменить. Но здесь он увидел едва ли не крушение всей своей работы и его захватило глубочайшее отчаяние, великая русская беспросветная тоска.

Несмотря на то, что он прослужил в ведомстве более 20 лет, воспоминаний об этом периоде не так много. О характере работы Заблоцкого мемуаристы писали с чужих слов: «О Заблоцком отзываются вообще, как о порядочном скоте: любит низкопоклонничество, подскуливание… Он редактор «Журнала Министерства» и «Земледельческой Газеты» и обсчитывает сотрудников, которые все его же подчиненные. До такой степени справедливы эти слухи, – не знаю; но физиономия и манера Заблоцкого мне не нравится, отталкивает меня, хоть Его Превосходительство Андрей Парфёнович и пожимает мне руки и удостаивает меня разговора. Не люблю этих взглядов как-то с боку, исподлобья; не люблю голоса какого-то металлического. Фукс рассказал, что служить с Заблоцким невозможно (NB из этого я понял, что Фукс служит в Департаменте Сельского хозяйства), что он выводит только тех, кто смотрит ему в глаза, и проч. и проч.»[561]. Характеризуя общую деятельность МГИ К.И. Фишер назвал Заблоцкого, Н.М. Гамалея и В.И. Карнеева – подлыми чиновниками – циниками, взяточниками, канцелярской грязью, вошедшей в доверие к министру, чтобы «водворить демократические начала»[562]. Эти высказывания скорее характеризуют не деятельность и личность самого Заблоцкого, а направлены против ведомства и всей системы управления Киселёва.

К.Н. Лебедев однажды упомянул: «Как я ошибся в Заблоцком! Это, кажется, не более ни менее как журналист, втершийся к Киселёву либеральной проповедью и поддерживающийся перед другими своими теоретическим образованием!»[563]. Видимо, до этого мнение К.Н. Лебедева было противоположным. Заблоцкого в первую очередь критиковали в большей степени за его либеральные взгляды, чем за личные качества. Другие сослуживцы Андрея Парфёновича отзывались о нём как о порядочном и доброжелательном человеке. Ф.Г. Тёрнер вспоминал о кротком и простом обращении Заблоцкого с ним: «По своему гуманному и доброжелательному характеру, он относился чрезвычайно благосклонно к молодым людям, у которых он замечал способность и желание к работе, и оказывал им всякое поощрение. Характеристикой этого замечательного человека может служить уже то, как он обращался с молодыми людьми, приглашенными им для занятий, и тот почти дружественный характер, который он умел придавать с самого начала таким сношениям. Я полагаю, что в настоящее время немного найдется сановников, которые, подобно Андрею Парфёновичу, обращались бы с молодыми людьми, не имеющими еще не имени, ни значения, и обращающимися к ним по какому-либо делу, с такой простотой, – и как бы на равной ноге»[564].

Интересные характеристики личности А.П. Заблоцкого встречаются в делах III Отделения. В 1848 г. он случайно попал под наблюдение жандармов. М.К. Лемке назвал это дело «курьёзным», не имевшим последствий[565]. Шефу жандармов лег на стол анонимный донос о собраниях у А.А. Краевского и В.П. Боткина (в доносе была неправильно написана фамилия Боткина – Баткин). А.Ф. Орлов потребовал предоставить ему справки о лицах, участвующих в обедах у А.А. Краевского, что было исполнено. М.К. Лемке привёл эти документы в своём исследовании, но несколько в сокращённом виде. Приведем их здесь полностью, поскольку, они представляются наиболее объективными характеристиками Заблоцкого. В первом из них отмечено: «Статский советник Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский служит в Министерстве государственных имуществ, занимая должности: члена Ученого комитета и редактора Журнала Министерства государственных имуществ. Заблоцкий был всегда тих и чрезвычайно деятельно занимается служебными обязанностями. По поручению генерал-адъютанта графа Киселёва, он неоднократно предпринимал поездки по России, Грузии и был за границею.

Вместе с князем В.Ф. Одоевским, Заблоцкий издает книжки, под названием “Сельское чтение для простого народа”, весьма уважаемые публикою»[566]. Вторая характеристика более подробная, касается и частной жизни Заблоцкого: «Заблоцкий-Десятовский Андрей Порфирьевич (так в тексте. – Э.З.), статский советник служит в сельском департаменте Министерства государственных имуществ, состоит в Ученом комитете и издает разные брошюрки для сельского чтения. Он человек весьма ученый, образованный, пользуется особым вниманием своего министра графа Киселёва и весьма дружен с племянником его коллежским советником Милютиным, служащим в Министерстве внутренних дел. Как человек образованный был посылаем за границу, для собрания сведений по ученой и хозяйственной части, для приспособления их к быту государственных крестьян. Квартирует он в участке 1-й Адмиралтейской части в доме Риттера номер 237, и занимается ученою частью и разными проектами для устройства государственных крестьян – ведет жизнь более тихую, кабинетную.

В отпуске директора своего – он исправлял его должность с усердием и ревнительностью. Живет вместе с своими братьями, знакомство имеет со всеми почти людьми известными здесь в Петербурге своею ученостью и литературными трудами. Об нем отзываются его сослуживцы – и люди его знающие с хорошей стороны и приписывают ему необыкновенный ум»[567]. Несмотря на некоторые неточности в тексте – неправильное указанное отчества Андрея Парфёновича – документ весьма интересен. Даже жандармы считали, что Заблоцкий пользовался особым вниманием своего министра и это действительно говорит об исключительной душевной близости Киселёва – Заблоцкого. Наиболее важным для жандармов было то, что Андрей Парфёнович вел тихую, незаметную «кабинетную» жизнь. Но этот факт прямо противоречит уверениям агентов о знакомстве Заблоцкого почти со всеми известными людьми в Петербурге. Как при исключительно «кабинетной» жизни он мог знать такое количество людей? Впрочем, все эти характеристики не выделяют Заблоцкого из числа других участников обедов. Как писал автор донесения: «Все оне люди более или менее лучшего ума, образования и ничего общего между собой кроме литературных занятий, и пристрастия к этому делу не имеют; посещали и посещают друг друга, именно по ремеслу, и иногда обедают вместе, однако же далеко не все. Люди преданныя, благомыслящия не подающия на себя никакого подозрения, кроме раздражения завистниками к ним по молве принадлежит злейшим Булгарин, и некоторые члены Географического общества несогласные во мнениях; говорят – они везде стараются чернить противников»[568].

Подчёркиваемая всеми личная приближённость к министру не была стимулом к чиновничьей карьере Андрея Парфёновича. На протяжении всей службы в МГИ Заблоцкий почти не занимал высоких постов, иногда замещая директоров департаментов. Он проводил большую часть времени в многочисленных командировках по России и Европе. Заблоцкий являлся своего рода постоянным «чиновником особых поручений» при министре, которому поручалось рассмотрение самых важных вопросов. Возможно, такое положение Андрея Парфёновича объяснялось характером П.Д. Киселёва. По его мнению, министр слишком далеко заходил в своём отрицании непотизма, особенно в отношении к своему племяннику Н.А. Милютину[569]. Весьма вероятно, это «отрицание непотизма» распространялось и на самого Заблоцкого, которого Киселёв хотя значительно приблизил к себе, но больше никак не продвигал по службе. При этом на протяжении всей службы Андрея Парфёновича в министерстве государственных имуществ Павел Дмитриевич всегда защищал его, например, в случае с «Запиской о крепостном состоянии». Только перед самой отставкой П.Д. Киселёв походатайствовал о назначении Заблоцкого на один из важнейших постов в ведомстве.

В 1856 г. весьма внезапно П.Д. Киселёв был отстранён от должности министра и определен послом в Париж. Столь быстрая отставка, вероятно, вызвана личным недоверием Александра II к политике министерства. Освещая это время в биографии Киселёва, Заблоцкий отметил, что ещё до отставки министр увидел в царской резолюции на одном из своих последних докладов «знак монаршего недоверия»[570]. Чем было вызвано недоверие молодого императора к деятельности министерства, вопрос сложный. Но, очевидно отставка П.Д. Киселёва и недовольство его докладами связаны с интригами противников графа. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что однажды, в разговоре с Д.П. Хрущовым – товарищем министра государственных имуществ, император оборонил фразу, что слышал и слышит множество жалоб на управление государственных имуществ[571]. Но государь был недоволен лишь деятельностью ведомства, но не самим министром.

О личном недоверии императора к П.Д. Киселёву речи не шло, поскольку, Заблоцкий в 1856 г. назначен директором Департамента Сельского хозяйства с Высочайшего соизволения именно по представлению П.Д. Киселёва. И сам П.Д. Киселёв был назначен на ключевой дипломатический пост после событий Крымской войны – русского посла в Париже.

Благодаря новой должности Андрей Парфёнович получил в своё распоряжение все наработки МГИ, касающиеся крестьянского вопроса. Назначая Заблоцкого директором, Киселёв, видимо, надеялся, что передал крестьянское дело в надёжные руки, точно так же, как и выбрав в себе в преемники В.А. Шереметьева, обещавшего министру вести ведомство на «положенных в его основание началах»[572]. В поддержку В.А. Шереметьеву товарищем министра назначен Д.П. Хрущов, придерживавшийся либеральных взглядов и «поддержанный наиболее прогрессивной частью министерства с Заблоцким во главе»[573].

Мог ли П.Д. Киселёв назначить товарищем министра – Заблоцкого гораздо более близкого к нему, чем Хрущов? Теоретическая возможность у него была, он мог предложить императору кандидатуру Андрея Парфёновича, но не сделал этого. Источники обходят молчанием этот вопрос. Оно объясняется тем, что назначение Заблоцкого на более высокий, чем пост директора департамента, скорее всего даже не рассматривалось. Поскольку в общей атмосфере, когда правительство только начинало давать осторожные обещания реформ, вело подготовку к ним в обстановке строжайшей секретности назначение Заблоцкого было просто невозможным. Его репутация ярого сторонника отмены крепостного права, «красного» бюрократа вместе с новым назначением могла служить для противников реформы неоспоримым знаком подготовки к проведению преобразований. Возможно, поэтому П.Д. Киселёв выбрал более незаметных В.А. Шереметьева и Д.П. Хрущова.

Но как показали дальнейшие события П.Д. Киселёв ошибся в своих расчётах. МГИ после его отставки потеряло приоритетное право разрабатывать крестьянскую реформу, сделавшись историческим плацдармом, подготовившим кадры для будущих преобразований. Как отметил И.А. Христофров «к концу 1850-х гг. образ МГИ как самого передового ведомства николаевский эпохи сильно потускнел»[574]. Теперь разработка, а точнее первые наметки реформы, велись в МВД, где ею занялся А.И. Левшин – бывший директор Департамента Сельского Хозяйства (на его место заступил Заблоцкий)[575]. Заблоцкий и другая «прогрессивная» часть министерства осталась без какой-либо серьёзной поддержки. Но нельзя считать, что Заблоцкий и другие просвещенные бюрократы из МГИ были исключены из числа готовящих крестьянскую реформу. Мы не знаем, как конкретно это происходило, но, несомненно, Заблоцкий знал, что делало МВД, как через А.И. Левшина, с которым его связывали дружеские отношения. Так, вероятно, мог влиять на проблему лично. Косвенно это подтверждает не только многолетняя дружба с Н.А. Милютиным, но и архивные данные. В мае 1856 г. в Хозяйственный департамент МВД под управлением Н.А. Милютина, где сосредоточились все дела, связанные с реформой, неожиданно перешёл Михаил Парфёнович Заблоцкий – младший брат Андрея Парфёновича, до этого много лет служивший в Азиатском департаменте МИД[576]. Весьма вероятно, что в обоих случаях назначению Михаила Заблоцкого лично способствовал Андрей Парфёнович, имевший в этих департаментах прочные старые дружественные связи. И логично предположить, что отныне все разговоры о реформе велись напрямую, по излюбленному способу общения «либеральных бюрократов» – устному.

Затем В.А. Шереметьев вследствие болезни отстранен, новым министром назначен М.Н. Муравьев – главный противник П.Д. Киселёва и его системы управления. Перед своей отставкой П.Д. Киселёв просил не назначать себе в преемники именно М.Н. Муравьева[577]. Такого назначения добились противники освобождения крестьян[578].

А.П. Заблоцкий и М.Н. Муравьев знакомы по Русскому географическому обществу, где оба относились к сторонникам так называемой «русской партии»[579]. Но их отношения не носили характер дружеской приязни. П.П. Семёнов писал, что внутренние взаимоотношения «молодых» членов «русской партии» с Муравьевым складывались неоднозначно: «вожаки оппозиции хоть и не имели непосредственного душевного расположения, но отдавали справедливость выдающемуся уму и сильному характеру этой крупной личности»[580]. При вступлении М.Н. Муравьева в должность, Заблоцкий, по собственному признанию, даже общался с новым министром[581]. Видимо, Андрей Парфёнович имел в виду, что в первое время общался с министром и частным образом, но далее всё свелось только к деловым контактам.

Получив министерский пост М.Н. Муравьев обозначил свою позицию: «У графа Киселёва всё была теория; теорию нужно в сторону, надобно практику»[582]. Идея Муравьева сводилась к разрушению киселёвской системы управления государственной деревней и постройкой новой, основанной на началах, принятых в Удельном ведомстве[583]. Главным пунктом обвинения стал финансовый вопрос – малые доходы, получаемые с государственных крестьян. В защиту «старого» киселёвского устройства в то время решился выступить только Д.П. Хрущов, ставший товарищем министра, и попытавшийся доказать во всеподданнейшей записке Александру II целесообразность существования системы Киселёва.

Разрушение системы и принципов, на которых основано было министерство, больно отозвалось в душе Заблоцкого. Но в то время он со свойственной ему осторожностью так и не решился открыто выступить в защиту бывшего начальника. Но критика больно ударила по Андрею Парфёновичу, о чём он заявил гораздо позже в биографии Киселёва. В своей книге он в открытую назвал М.Н. Муравьева, наряду с А.С. Меншиковым, М.А. Корфом, А.И. Чернышёвым – противниками графа[584]. Причем именно М.Н. Муравьев назван главным порицателем[585]. Для Заблоцкого совершенно не свойственна подобная откровенность и открытое осуждение чьих-либо действий. Но если в книге спустя много лет после событий он сделал исключение, значит факт касался и его самого.

Заблоцкому категорически не нравилась идея о возможности увеличения поборов с крестьян: «…он (Муравьев. – Э.З.) хотел прежде всего остановиться на увеличении поборов с крестьян; я не сочувствовал этой мере, и не скрывал этого»[586]. Также он не разделял принципов, на которых было основано Удельное управление: «удельное управление не составляло администрации в государственном смысле; это было управление помещичье, в котором крестьяне были не целью, а только средством извлекать наиболее дохода из имений, – управление, которое уплату удельного оброка считало «первейшим долгом» (sic!) крестьянина, и, стало быть, исполнение этого долга ставило выше всех обязанностей семейных и гражданских, и таким образом, в уплате оброка видело предназначение всей жизни удельного крестьянства»[587].

Не высказывая открыто претензий к М.Н. Муравьеву, Заблоцкий продолжает служить в МГИ.

15 июня 1857 года, по предложению министра Заблоцкий, не подозревая об этом, отправился в свою последнюю командировку по ведомству государственных имуществ. Министр желал провести осмотр некоторых учреждений подведомственных Департаменту сельского хозяйства, а может под этим предлогом, хотел удалить на некоторое время деятельного директора департамента из Петербурга. Ещё в мае 1857 г. М.Н. Муравьев предложил Заблоцкому самому выбрать объекты и составить маршрут[588]. Он выбрал южную Россию – один из хорошо изученных и объезженных им регионов. Заблоцкий путешествовал не один, в сопровождении помощника редактора Статистического отделения коллежского секретаря В.И. Вешнякова, которым будут написаны все подорожные рапорты, и курьера.

Вновь ему предстояло проехать тысячи верст от Петербурга до Севастополя. В дневнике, самом подробном из сохранившихся, расписан по дням и городам маршрут: Псков, Невель, Витебск, Горки, Чернигов, Киев, Кишинёв, Одесса, Симферополь, Екатеринослав, Харьков, Воронеж, Орел, Москва. На всю поездку – всего 90 дней – три летних месяца, а не привычные полгода.

Заблоцкий осмотрел несколько ферм, в том числе знаменитый Горыгорецкий земледельческий институт – первое в России высшее сельскохозяйственное учебное заведение. В пути он делал заметки, что должен сделать в Горках: «…испытать студентов в умении прививать деревья, испытать в столярном искусстве, в кузнечном и т. п. О жалобах воспитанников школы, готовящих агрономов. Для памяти. Nota bene: Переговорить с Менде о доходах фермы, о молочности коров, о содержании свиней»[589]. В Горках высокого начальника студенты встречали хором, исполняя «Боже, Царя храни!»[590]. Подобная встреча удивила Заблоцкого и приятно потешила его самолюбие, раз удостоилась отметки её в дневнике. Он провел в Горыгорецком институте две недели, познакомился со всеми местными чиновниками, студентами и учениками, отслушал обедню в институтской церкви, осмотрел все учебные корпуса и даже спальни студентов, учебную ферму, фруктовые парки, ботанический и дендрологические сады, огород (последний ему не понравился – «огород фермы на вид не хорош, я приказал держать в лучшем виде»[591]), все механические и технические заведения, сыродельню, плотину, местную пожарную команду. Как и желал он принял участие в испытании студентов в пахании и косьбе. Вместе с осмотром Заблоцкий делал замечания, но в целом, остался очень доволен Горками и в рапорте министру доложил: «учебной и в особенности нравственной частью я вообще остался доволен»[592]. Но сам факт того, что он – высокий начальник и может делать замечания, а не только наблюдать как раньше, доставлял ему удовольствие и в дневнике появляется несвойственное им, как и другим работам, «я» – я осмотрел, я распорядился, я приказал, я передал замечания, я посетил.

В Киевской губернии он осмотрел казенный садовый питомник, частное шелководное заведение, кишиневское и одесское училища садоводства, которое ему совершенно не понравилось. Вместе со служебными делами, он просто осматривал города, посещал местные достопримечательности, пробовал местное вино: «Пробовал бессарабское красное вино и шампанское, то почти цимлянское»[593]. Когда приехал в Одессу, отметил в дневнике, что несколько раз ходил купаться и даже занес в дневник меню одного своего обеда, вместе с ценами, чтобы в конце поездки точно подсчитать расходы: «1 порция супу с рисом – 20 копеек сер., 1 порция ботвиньи – 25 копеек сер., филей с шампиньонами – 25 коп. сер., рыба свежая (скумбрия) – 20 коп. сер., цыплята жареные – 25 коп. сер., компот (груши, яблоко, вишни) – 20 коп. сер., 1 бутылка красного (французского) вина – 50 копеек, 1 бутылка шампанского Редер – 3 рубля 50 копеек»[594]. И, конечно, он увидел Севастополь, разрушенный после Крымской войны, и сухо записал: «Тяжелое чувство»[595]. Наверное, такие же чувства обуревали его и по возвращении в столицу, так как к началу 1859 году отношения Заблоцкого и Муравьева «сделались совершенно натянутыми»[596].

М.Н. Муравьеву не нравилось, что важные посты в министерстве занимали сторонники Киселёва – Хрущов и Заблоцкий. Особенно – положение Андрея Парфёновича в должности директора ДСХ и «оставшегося непоколебимо верным направлению графа Киселёва и пользовавшегося всеобщим уважением и авторитетом»[597]. Во всеподданнейшей записке Д.П. Хрущова на Департамент Сельского хозяйства обращено особое внимание, в отличие от других структур министерства, так как его «существование относится многими знатоками к теории, то есть бесполезным предприятиям»[598]. Весьма вероятно, что это указание намекает на известный императору Александру II конфликт Заблоцкого и Муравьева в министерстве.

Андрей Парфёнович, лишившийся своего покровителя, в этом конфликте проиграл. Он вспоминал: «Чтобы избавится от меня как директора Департамента сельского хозяйства, заведовавшего тогда устройством податей с государственных крестьян, Муравьев обязан выслать повеление о соединении этого Департамента со 2-ым Департаментом государственных имуществ, о поручении обоих департаментов Валуеву, и о назначении меня членом Совета министра государственных имуществ и председателем Ученого комитета»[599]. В 1859 г. М.Н. Муравьев объединил Второй департамент с ДСХ, подчинив их своему протеже П.А. Валуеву, а, Заблоцкий получил почётную, но абсолютно бесполезную должность председателя Учёного комитета. Заблоцкого не устраивало ни такое положение, ни политика нового министра, но, вероятно тогда он не видел возможности перемен и перспективы будущей службы оценивал не самым радостным образом, о чем косвенно свидетельствуют его мемуары.

Но в 1859 г. получив предложение перейти на службу в Государственную канцелярию он покидает МГИ. Уход из МГИ в личном отношении Заблоцкому дался тяжело, сильно затронул его самолюбие. В письме старинному другу, П.И. Кёппену он признается: «Пред Вами, как старинным другом, не скорою, что, оставляя министерство я чувствовал тоже, что может чувствовать человек, у которого отнимают дом, где он родился, провел лучшие годы, многое сделал сам в нем и думал сделать еще больше. Утешаюсь тем, что добрые мои товарищи и сослуживцы разделяют эти чувства»[600]. Дальше, оценив будущие перспективы, насколько можно было, высоко ценя самого себя, Заблоцкий с пафосом напишет: «Но звезда моя еще не закатилась»[601].

Переход в Министерство государственных имуществ стал решающим для формирования взглядов Заблоцкого. Он на практике, в ходе многочисленных служебных командировок, изучал русское сельское хозяйство в подробностях, придя к выводу о необходимости реформ в этой области. Заблоцкий одним из первых либеральных бюрократов в своей записке «О крепостном состоянии в России» заявил о необходимости отмены крепостного права. Несмотря на то, что это мнение было выражено в секретной записке, о нём стало известным многим, что сформировало Заблоцкому в самых различных кругах репутацию сторонника реформы. Будучи по натуре крайне аккуратным и осторожным, Заблоцкий затрагивал этот вопрос в печати и на страницах своих работ только в завуалированном виде.

Изучая русское сельское хозяйство, Заблоцкий обращался к европейским примерам. Но он никогда не копировал западные образцы, а пытался применить их с учётом российскими обстоятельствами. Заблоцкий в первую очередь чиновник-практик. Поэтому, утверждение, что либеральная бюрократия не была знакома с российской действительностью, против которого выступала Л.Г. Захарова, в этом контексте выглядит ещё более спорным.

В своей публицистике Заблоцкий выразил собственные взгляды на причины неустройства сельского хозяйства России. Самая главная причина – существование крепостного права, которое Заблоцкий призывал отменить, видя в самодержавии единственную силу, способную разрешить эту проблему. Другие причины крылись в низком нравственном развитии народа и технической отсталости всего хозяйства.

Заблоцкий разработал собственный метод работы, выражавшийся в переработке официальных отчётов в статьи. Основные особенности метода: интерес к проблеме диктовался служебными заданиями; большая часть работ – следствие практических наблюдений Заблоцкого, сделанных в командировках или частным порядком; изучение поставленных задач всегда выходило за рамки задания. Основной принцип работы – комплексный, всесторонний подход к изучению проблемы. Эти особенности Заблоцкий разрабатывал параллельно, применяя их и к служебной, и к публицистической деятельности.

Истоки метода лежали ещё в студенческой деятельности Заблоцкого, а окончательное формирование относится к середине 1850-х гг. Отсюда же преемственность интересов: студенческие занятия технологией и математикой превратились в увлечение сельским хозяйством, статистикой и экономикой.

Заблоцкий даже с его передовыми взглядами никогда особо не выделялся среди других чиновников, предпочитая вести тихую жизнь. Его таланты и умственные способности находили выражение только в публицистике и служебной деятельности.

К началу 1860-х гг. Заблоцкий накопил огромный теоретический багаж знаний, применение которых стало возможным только в эпоху Великих реформ.

Заблоцкий был весьма доволен получив новое место службы в Государственной канцелярии[602]. Но период от ухода из МГИ до начала 1864 г., был для него гораздо важнее, поскольку именно этому времени посвящены его воспоминания. В небольшой записке «Из воспоминаний о моей служебной жизни. 1859–1864 гг.» Заблоцкий кратко рассказал о переходе в Государственную канцелярию, своих действиях по преобразованию системы питейных заведений, полностью умолчав о своей роли в разрешении крестьянского вопроса. О переходе в Канцелярию он оставил только одну запись, где ошибся в написании имени своего предшественника: «Исправляющий должность статс-секретаря в департаменте экономии Тигачев (на деле Н.П. Шигаев. – Э.З.) был назначен товарищем министра финансов, г. Бутков и граф Гурьев (предложил мне занять это место – зачеркн.): поступить на это место в конце февраля сего года»[603].

В феврале 1859 г. Н.П. Шигаев назначен товарищем министра финансов. На его место – статс-секретаря Департамента Государственной экономии – назначен Заблоцкий, по соглашению государственного секретаря В.П. Буткова с председателем Департамента гр. А.Д. Гурьевым, которому Андрей Парфёнович был известен лично[604]. Оклад новой должности был ниже получаемого ранее и в виде прибавочного жалованья ему оставлены ежегодные квартирные деньги – 1200 рублей серебром, дававшиеся «за отлично – усердную службу» в МГИ[605].

По приглашению Заблоцкого в Департамент перешёл К.И. Домонтович, занявший должность его помощника[606]. К моменту прихода Заблоцкого в Государственную канцелярию в ней собирались все бумаги по крестьянскому делу[607]. Привлечение Андрея Парфёновича – одного из самых опытных специалистов по проблемам сельского хозяйства означало, что в Канцелярии происходило нечто большее, чем просто составление и рассмотрение проектов по крестьянскому делу.

На новом посту ему вверено «производство всех дел, касающихся государственного хозяйства и финансовой части вообще»[608]. Для некоторых чиновников Канцелярии Заблоцкий вновь стал наставником. Вместе с ним (в том числе в Государственном совете) работали В.И. Вешняков, Е.И. Ламанский, М.И. Семевский, А.Ф. Гильфердинг, А.Н. Куломзин, С.А. Ольхин[609]. Как знаток политэкономии и финансов Заблоцкий, по признанию современников, оказал на многих из них большое влияние. Председателем Департамента государственной экономии в 1862 г. назначен К.В. Чевкин, с которым Заблоцкого связали тёплые дружеские отношения. Андрей Парфёнович называл его имя среди лиц, оказавших на него наибольшее влияние[610].

После перехода в Канцелярию он сразу получил приглашение Я.И. Ростовцева принять участие в работе Редакционных комиссий. Переговорами с Бутковым по поводу назначения Андрея Парфёновича в Комиссии занимался Пётр Семёнов[611]. Бутков согласился на предложение Ростовцева, поскольку находил, что «Заблоцкий по своим основательным сведениям в финансовых науках и в сельском хозяйстве может принести существенную пользу» в ходе деятельности Комиссий[612]. Он, как и другие чиновники Государственной Канцелярии, входившие в состав Комиссий, занимался составлением «извлечений из подлинных описаний всех помещичьих имений»[613]. Параллельно с работой в Комиссиях они не оставляли своих прямых обязанностей по Государственному совету[614].

На тот момент Заблоцкий едва ли не самый опытный чиновник, обстоятельным образом изучивший вопросы русского сельского хозяйства и экономии. Он не только самый опытный, но самый старший их всех членов Комиссий, которым в целом от 35 до 45 лет[615]. Во время работы Редакционных комиссий (1859–1860 гг.) – ему 51–52 года. Ближе всех по возрасту к нему только председатель Я.И. Ростовцев, которому в 1859 г. 55–56 лет[616]. Отчасти именно поэтому П. Семёнов называл Заблоцкого «Нестором» крестьянского дела[617].

Андрей Парфёнович, вероятно, был лично знаком со всеми членами, по крайней мере, с теми, кто составлял «либеральное большинство» Комиссий. Многих он знал по службе в МВД и МГИ, других по деятельности в РГО. Для некоторых из них Заблоцкий не просто коллега и друг, но в первую очередь наставник, под руководством которого они изучали крестьянский вопрос. По признанию П. Семёнова, Заблоцкий оказал громадное влияние на целую плеяду разработчиков крестьянской реформы[618]. Среди них – Н. Милютин, И. Арапетов, Я. Соловьёв, П. Семёнов, К. Домонтович.

Л.Г. Захарова обстоятельно изучившая вопрос о создании Комиссий, связывала их появление с двумя записками С.С. Ланского и Я.И. Ростовцева поданных императору, написанных Николаем Милютиным и Петром Семёновым[619]. Могли ли сами Н.А. Милютин и П.П. Семёнов дойти до идеи создания Редакционных комиссий. Наиболее вероятно, конечно, что они сами оформили и предложили эту идею. Но Заблоцкий ещё в 1850-е гг. в одной из своих записок описывал «предтечи редакционных комиссий – английские Parliament inquiries, привлекшие его сочетанием экспертного подхода с гласностью процедуры»[620]. Заблоцкий старинный и ближайший друг Милютина, в это время он очень близко сходится с Петром Семёновым (с которым будет служить в Государственной канцелярии). Как гипотезу, требующую ещё тщательной проверки, можно предположить, что Заблоцкий мог подсказать обоим идею о создании специального вневедомственного органа для разрешения крестьянского вопроса.

Андрей Парфёнович стал членом-экспертом Финансовой комиссии, созданной для рассмотрения «предположений о финансовых мерах к облегчению крестьянам выкупа земельных угодий»[621]. Особенно этим назначением был доволен Николай Милютин[622]. Вместе с Заблоцким в Финансовую Комиссию вошли Н.Х. Бунге, М.П. Позен, Ю.А. Гагемейстер, М.Х. Рейтерн (после кончины Ростовцева), Е.И. Ламанский, Н.А. Милютин, Н.А. Кристофари. Официально главой Финансовой комиссии являлся Я.И. Ростовцев, совмещая её с должностью Председателя Редакционных комиссий[623]. По свидетельству П.П. Семёнова, неофициальным главой отделения был Н.А. Милютин[624]. Государственный секретарь В.Г. Бутков во всеподданнейшей записке о действиях Заблоцкого в ходе подготовке акцизной реформы назвал его председателем финансового отделения: «Всё это было им исполнено в то время, когда он был членом редакционных комиссий по крестьянскому делу и председателем того отделения сей комиссии, которое занималось составлением выкупного проекта»[625]. Заблоцкий действительно мог быть председателем Финансовой комиссии, но только в качестве заместителя Ростовцева, так как являлся старшим по чину членом финансового отделения. И этот факт совершенно не противоречит мнению П. Семёнова о Н.А. Милютине – как о неофициальном главе Отделения.

Финансовая комиссия имела особое положение, поскольку её члены могли участвовать в общих собраниях и заседаниях других отделений, тогда как остальные не приглашались к участию в её работах[626].

В разгар деятельности комиссий летом 1859 г., из-за ухудшающегося состояния здоровья Заблоцкий уехал в отпуск. Его место в комиссиях, по настоянию Николая Милютина, занимает К.И. Домонтович, оставленный позже постоянным членом Общего присутствия с правом участия в делах Хозяйственного отделения[627].

По мнению П. Семёнова, Милютин признавал за работами Заблоцкого в Хозяйственном отделении большую важность[628]. Но когда сам Пётр Семёнов вспоминал о деятельности Хозяйственного отделения, он даже не упомянул Заблоцкого как одного из членов. Возможно, это связано с отпуском Андрея Парфёновича, но он уехал летом, пропустив только половину заседаний, продолжавшихся 4 месяца – апрель, май, июнь, июль[629]. Таким образом, молчание о Заблоцком – как деятеле Хозяйственного Отделения нельзя объяснить только его отсутствием в Петербурге в это время. С другой стороны, П. Семёнов вспоминал о ежедневных сношениях с Заблоцким во весь период деятельности комиссий[630].

Давая своё разрешение на отпуск, Я.И. Ростовцев надеялся, что Андрей Парфёнович на отдыхе сможет быть полезен Комиссиям, поскольку «он может собрать весьма полезные сведения о мерах, которые были в разных государствах приняты к устройству быта крестьян и выкупу их земель, что составляет предмет занятий Финансовой комиссии»[631]. Выполнил ли Заблоцкий пожелание Я.И. Ростовцева – неизвестно.

В свете вопросов, обсуждавшихся в Хозяйственном отделении, П. Семёнов только раз упомянул Заблоцкого, когда речь зашла о необходимости сохранения общинного землевладения: «Николай Милютин и друг его Заблоцкий-Десятовский глубоко сочувствовали развитию в ней (России. – Э.З.) личной собственности успехам хуторского хозяйства, но и они оба сознавали необходимым сохранение в то время общинного землевладения там, где оно существовало, предоставляя самим крестьянам переходить от общинного пользования к подворному и наследственному, или даже обратно»[632]. И это высказывание не относилось к конкретному присутствию Заблоцкого на заседании, а отражало ранее высказанные им мысли.

Андрей Парфёнович действительно высказывал подобные мысли в одной из своих записок начала 1850-х гг., где, доказывая выгоды личного владения крестьян землей, признавал, что не было необходимости изменять установившийся порядок общественного владения землей. Он полагал, что «не касаясь оснований общественного пользования землей можно его улучшить, вводя постепенно порядок, законность»[633].

Если обратиться к труду Николая Семёнова, наиболее полно отражающему весь ход заседаний, то можно сделать вывод, что Заблоцкий активного участия в делах Общего присутствия почти не принимал. Исключение составляют несколько случаев. В первом – Заблоцкому, Н.А. Милютину, В.А. Черкасскому, Я.А. Соловьёву поручена редакция дополнительного «секретного» журнала, отражающего мнение большинства членов комиссий в ответ на письма П.П. Шувалова и Ф.И. Паскевича, заявивших о своем несогласии с направлением деятельности Комиссий из-за разногласий в вопросе о выкупе[634]. Это был первый серьёзный конфликт в Комиссиях, завершившийся победой мнений большинства. Другой случай связан с подачей в сентябре 1859 г. особого мнения Я.А. Соловьёвым, К.И. Домонтовичем, С.М. Жуковским, А.П. Заблоцким и М.Н. Любощинским (впоследствии отказавшимся от него). Они выступили против предоставления крестьянским обществам права по истечении 9-летнего переходного периода в целом своем составе отказываться от бессрочного пользования всем своим наделом[635]. Авторы, исходя из различных условий местностей, где будет вводиться реформа, полагали, что «в настоящее время нельзя определить срока сложения с помещиков обязанности оставлять те земли, которые будут не выкуплены, в бессрочном пользовании крестьян»[636]. Они предлагали «не упоминать вовсе о праве помещика присоединять крестьянские угодья к господским полям, тем более, что правило это может иметь практическое применение не прежде как в одном случае – через 9-ть, а в другом – через 15-ть лет; для случаев отказа от поземельного пользования отдельных лиц или отобрания у них участков за недоимки, назначить срок, не позже которого помещик непременно вновь предоставляет обществам или лицам крестьянского сословия в бессрочное их пользование участки, временно состоявшие в непосредственном распоряжении помещика»[637]. Поданная записка, по своим предложениям, кардинально не отличалась от взглядов большинства. В данной группе Заблоцкий вероятно и не играл главной роли, инициатором подачи и скорее всего автором документа был Я.А. Соловьёв.

Отдельно Заблоцкий выступил, когда в Общем присутствии обсуждался доклад Административного отделения об общих основаниях образования крестьянских обществ. Андрей Парфёнович, по предложению Николая Милютина, прочёл свою редакцию доклада, которая, по мнению Николая Алексеевича, была «более приближена к редакционной форме закона»[638]. По итогам заседания была принята редакция кн. В.А. Черкасского[639]. Сам факт, что Милютин предложил прочесть мнение Заблоцкого, показывает – между ними происходили более тесные контакты, остававшиеся неизвестными большинству членов Комиссий. В результате этих сугубо частных связей Милютин имел возможность раньше всех ознакомиться с мнением Заблоцкого и оценить его. В этом отношении интересно замечание П.А. Булгакова сделанное Заблоцкому и Н.А. Милютину. Начало одного из заседаний затягивалось, из – за того, что «Заблоцкий и Милютин продолжали ещё разговаривать между собой в той части залы, где завтракали, отделявшейся драпированной перегородкой, так громко, что слышны были их голоса. Булгаков: Генералы! (курсив мой. – Э.З.) Что ж вы не садитесь?

Они отвечали: “Сейчас”.

Булгаков (Гирсу): Ей Богу беда высокий чин»[640].

Шуточное высказывание П.А. Булгакова очевидно подразумевало не только то, что гражданские чины Заблоцкого и Милютина соответствовали военному званию генерала, но отчасти подчеркнуло и особое положение двух чиновников среди членов Редакционных комиссий.

Н.А. Милютин приглашал Андрея Парфёновича вместе с немногими деятелями Комиссий – В.А. Черкасским, Ю.Ф. Самариным на частные особые совещания, имевшие целью устранение всех затруднений, встречавшихся по ходу деятельности[641]. Статс-секретари Заблоцкий и С.М. Жуковский и примкнувший к ним К.И. Домонтович, как члены Государственной канцелярии были своего рода связными между либеральным большинством комиссий и Государственным советом, Главным комитетом[642].

В открытый спор Заблоцкий вступил только один раз, когда в ходе обсуждения доклада «О наделе» В.И. Булыгин высказал мнение, что «казна отдает земли крестьянам без срока, полагая, что всегда может их отобрать, что она сам хозяйка, тогда как помещик сам отобрать не может. Соловьёв и Заблоцкий вступили с Булыгиным в спор и утверждали, что МГИ никогда не отнимало земли у государственных крестьян»[643]. Андрей Парфёнович никогда не мог допустить критики в адрес Министерства государственных имуществ, даже если в высказываниях оппонента был лишь только намек на управление П.Д. Киселёва. Остальные замечания Заблоцкого хоть и свидетельствовали о его пристальном внимании к обсуждавшимся на заседаниях проблемам, но не оказывали какого-либо решающего влияния на ход обсуждений.

В остальных случаях Заблоцкий числился одним из постоянно присутствующих членов, подписывал журналы комиссий, но не проявлял себя как самостоятельный деятель.

В Комиссиях ему поручено выполнить проверку вычислений о существующих крестьянских наделах по Олонецкой губернии[644]. Почему именно эту губернию отдали на рассмотрение Андрею Парфёновичу не совсем ясно, поскольку преимущественно в центре его внимания всегда находились центральные и южные, но не северные губернии.

Н.А. Милютин настоял, чтобы при обсуждении в Хозяйственном отделении Положений Новороссийских областей присутствовал Андрей Парфёнович «по причине его знакомства с краем»[645]. В бытность чиновником МГИ Заблоцкий не один раз объездил новороссийские губернии, о чём свидетельствуют его многочисленные статьи, посвященные южному краю. В этом вопросе Заблоцкий действительно был знатоком, и его привлечение к обсуждению местных положений вполне оправдано.

Он принимал участие в обсуждении малороссийских положений, где наряду с другими малороссами из числа членов – экспертов – Г.П. Галаганом, В.В. Тарновским, кн. С.П. Голицыным, К.И. Домонтовичем высказались в «пользу удержания за местными крестьянами их существующих наделов и отвергли принятое большинством Полтавского и Черниговского комитетов приведение всех крестьянских хозяйств к размерам 1 ¼ и 1 ½ дес., а в Черниговской губернии – 2 дес. наделов»[646]. Также по настоянию Милютина, Заблоцкий, как обладающий «истинно-государственным пером» приглашён в кодификационное отделение для окончательного редактирования подготовленного законопроекта[647].

С окончанием работ Редакционных комиссий в октябре 1860 г. их дела переданы в Государственную канцелярию, где сосредоточились «все без исключения работы по крестьянскому вопросу»[648]. Андрей Парфёнович как помощник В.П. Буткова, вместе с ним и статс-секретарем С.М. Жуковским принял участие в качестве докладчика в решающих заседаниях Государственного совета, когда обсуждался крестьянский законопроект. Вместе они редактировали журналы этих заседаний.

Заблоцкий ничем не выделялся среди других членов Комиссий, он оставался приверженцем взглядов либерального большинства, даже несмотря на некоторые его особенные мнения, поданные также не лично им, а вкупе с другими членами. Но его имя всегда стоит рядом с самыми ключевыми вопросами, обсуждавшимися в комиссиях и впоследствии в Государственном совете. Заблоцкий имел возможность наблюдать и контролировать весь процесс составления «Положений 19 февраля» от проектов, поступавших в Государственную канцелярию, проектов Редакционных комиссий до окончательного законопроекта, представленного и одобренного Государственным советом и императором.

Когда состоялось награждение всех участников крестьянского дела, то виду особых трудов Заблоцкого, В.П. Бутков ходатайствовал о пожаловании ему земли по чину[649]. В качестве награды Андрею Парфёновичу было пожаловано 5057 десятин земли в Самарской губернии[650].

1861 год – не только год свершившихся ожиданий – проведение долгожданной реформы, но ещё один год семейного счастья Заблоцкого. В январе 1861 года добрый знакомый семьи – Пётр Семёнов делает предложение старшей дочери Заблоцкого – 18-летней Елизавете Андреевне. Может в силу занятости главы семейства и будущего зятя, свадьба состоится только в мае 1861 г. пока к ней велись скромные приготовления. Андрей Парфёнович «заявил, что не желает помпезного брака и в шутку предложил Петру Петровичу “умыкнуть” невесту на Черную речку и там венчаться»[651]. 12 мая 1861 г. молодых тихо обвенчают в церкви Александра Невского Второго Кадетского корпуса[652]. Желая поддержать старшую дочь, а может быть, не желая расставаться с ней, Заблоцкий устроил в своем доме квартиру для молодых. Семья Семёновых надолго останется в родительском доме, и потомки Заблоцких (по женской линии) и Семеновых-Тян-Шанских до сих пор живут в нем. Когда замуж выйдет младшая дочь – Ольга, Заблоцкий также устроит для молодой семьи отдельную квартиру. Но чета Саблер достаточно быстро съедет из нее, когда В.К. Саблер получит казенное жильё.

Чета Семёновых после свадьбы отправилась в путешествие в Европу, Андрей Парфёнович и Фанни Андреевна пишут им трогательные письма. Андрей Парфёнович, больше всего интересуясь здоровьем зятя, все же не преминул сначала сообщить ему все важные государственные новости, зная о том, что именно это более всего волнует Петра Петровича, позже сухо и кратко сообщил новости о ремонте квартиры для молодых, за обустройством которой он лично наблюдал: «Квартира ваша отделывается и выйдет, думаю очень миленькой; лестница кончена; на этой неделе приступили к окраске: словом все будет готово к вашему приезду». Не любя писать длинные письма с частными семейными подробностями Андрей Парфёнович перепоручил их написание «жене и Лёле»[653].

Семейные дела не могут целиком отвлечь Заблоцкого от службы, поскольку в это время ведется подготовка к ещё одной важной реформе.

Почти параллельно с крестьянской реформой в министерстве финансов шла подготовка к акцизной реформе. Это преобразование ещё Я.И. Ростовцев хотел вести вместе с крестьянским делом, но вследствие данных ему разъяснений, от этой идеи отказался[654]. Яков Иванович как бы «завещал» императору провести эту реформу[655]. На деле подготовка обоих преобразований шла параллельно. В 1858 г. вследствие высочайшего повеления решено создать при Министерстве финансов Особый комитет для обсуждения вопроса на каких основаниях должно установить питейный сбор про прошествии 4-летия с 1859–1863 гг. Новые правила непременно должны были вступить в действие с 1863 г.[656]

В этот Комитет вошли: директор и вице-директор департамента разных податей и сборов Ф.Л. Переверзев и Я.И Голубев, члены совета министра финансов Б.Е. Прутченко и А.И. Новицкий. Заблоцкий даже по прошествии многих лет негативно оценивал деятельность Комитета и разработанные им планы: «Комитет, состоявший из лиц, так сказать взросших среди откупов не мог глядеть беспристрастно на дело, не мог стать выше рутины, и в рассуждениях и предположениях своих сами себе противоречили; он признавал пользу введения взамен разнообразных одной общей акцизной системы и устранением откупов; но в то же время он выражал положительное мнение, что поручение чиновникам надзора за поступлением питейного дохода (не смотря на предложение оставления в пользу их 10 % со всего питейного дохода) – будет сопряжено с величайшим риском для казны»[657]. Подготовленное комитетом решение, министр финансов А.М. Княжевич представил в Государственный совет. В этом документе, по мнению Андрея Парфёновича, «не заключалось положительных данных и сведений для того, чтобы можно было установить правила строгой акцизной системы, составить себе ясные и отчетливые мнения о существенной важности дела, от которого зависело получение почти половины государственных доходов и которое касалось нравственной и экономической сторон народного быта. Недостатки эти были так очевидны, что бывший Государственный секретарь Бутков находил нужным возвратить представление Министру Финансов и требовать от него дополнений»[658]. Заблоцкий, понимая, что очередной пересмотр дела будет затягиваться лицами «взросшими среди откупов», не осознававшими необходимость преобразования, был обеспокоен за судьбу реформы: «Я думал, что требование от Министерства финансов новых сведений лишь затянет дело настолько, что придется стерпеть унижение откупов по меньшей мере еще не только четырехлетие, а может быть и долее; сверх того я видел, что составление предположение нисколько не освободилось от понятия откупной системы и что следовательно предположения эти надо будет совершенно переделать»[659]. Прежде чем обращаться к В.П. Буткову он заручился поддержкой Н.И. Бахтина, по его мнению, главного деятеля Департамента экономии «очень образованного, опытного, настойчивого и энергичного» чиновника[660]. В частном разговоре с Андреем Парфёновичем Бахтин высказался за «чистую акцизную систему»[661]. После разговора Заблоцкий уговорил В.П. Буткова, что дело нужно забрать в Государственную канцелярию. Последний дал согласие, доложил об этом Государю и получил разрешение не возвращать министру финансов его представление для дополнения, а все необходимые сведения извлечь из ведомственных архивов при помощи чиновников канцелярии[662].

Как вспоминал Андрей Парфёнович: «Мы в канцелярии тотчас же приступили к составлению подробных сведений о питейном сборе в России, на основании материалов бывших в Архиве Государственного совета, Комитета министров, Министерства финансов и пр. К маю месяцу было напечатано 3 тома таких сведений. А в дополнениях были помещены сведения о способах взимания налога с питей в Англии, Франции, Австрии и Пруссии»[663]. Реформаторы вновь обращались к западноевропейским примерам, но речь шла не о прямом заимствовании западного опыта, а о применении его соотносительно с русской действительностью. Работа подобно деятельности Редакционных комиссий шла очень быстро. Заблоцкий с сотрудниками справились за 4 месяца, составив описание, где наиболее «ясно обнаружились все недостатки и злоупотребления откупов»[664].

В Департаменте экономии летом 1860 г. был составлен журнал (его редактировал К.И. Домонтович) «отвергавший всякую мысль об удержании в том или другом виде системы взимания питейных сборов посредством откупов, полагая ввести чисто акцизную систему, на началах, им в журнале изложенных»[665]. Журнал внесён в Общее собрание Государственного совета, «который, между прочим, выразился так: «Государственный совет не мог не отдать полной справедливости как отчетливому во всех отношениях рассмотрению настоящего предмета Департаментом государственной экономии, так и составлением в Государственной канцелярии исторических и статистических сведений о питейных сборах в России, труду, замечательному своей полнотой и тщательным изложением, доставившим Государственному совету возможность вникнуть во все подробности столь важного и многосложного дела»[666]. Таким образом, в Государственной канцелярии во главе с В.П. Бутковым, по инициативе и непосредственном участии Заблоцкого был разработан самостоятельный проект с главным требованием некоторых представителей «либеральной бюрократии» – введением полностью акцизной системы. В.П. Бутков отметил активное участие Заблоцкого в сборе и составлении этих сведений, о чём доложил государю во всеподданнейшей записке: «Ему всё дело одолжено своим успехом, под его руководством в течение одного года собраны все материалы и обработаны все проекты; он же докладывал их и Департаменту государственной экономии, и Общему собранию Государственного совета»[667]. Эти работы Заблоцкий, как и некоторые члены Канцелярии, проводили параллельно с работами в Редакционных комиссиях при колоссальном напряжении умственных и физических сил.

Подготовленный проект поступил в Общее собрание Совета, которое по итогам рассмотрения приняло его полностью, постановив «ввести в России с 1 января 1863 г., то есть со времени окончания действующих тогда питейных откупов, одну общую чисто акцизную систему питейных сборов, предоставив министру финансов составить подробный по этому предмету проект, на основаниях, изложенных в журнале Общего собрания»[668].

Мемория Совета представлена государю, ещё сомневавшемуся в успешном исходе дела: «На докладной записке князя Орлова с представлением 3-х томов сведений о питейных сборах он написал: «Дай Бог, чтобы из этого вышел прок»»[669]. Несмотря на сомнения Александр II подписал проект, постановив учредить особую комиссию под ведением министра финансов для составления проекта положения о питейных сборах. Государственный секретарь В.П. Бутков предложил Заблоцкому возглавить комиссию и последний не сразу принял это предложение, поскольку полагал, что «все дело, как направление его, так и обработка частностей, должна лежать на председателе, я с первого раза не решился принять это дело, весьма сложное, и главное – влекущее за собой для меня лично если не юридическую, то нравственную ответственность за успех, который прежде всего должен высказаться в поступлении значительного государственного дохода, в чём сомневались весьма многие, и вообще в избытке хорошего мнения, что без откупов едва ли можно рассчитывать на исправное поступление питейного дохода»[670]. Роль председателя, как активного и направляющего деятеля, Заблоцкому действительно была не совсем привычна. Руководителем Заблоцкий был не раз, например, замещая в МГИ директоров департаментов или будучи председателем Учёного комитета. Правда, в последнем случае его председательство было скорее почётным назначением, нежели действительно влиятельной должностью. Здесь же речь шла об иной степени участия – в данном случае руководитель должен был быть активным, главным деятелем, а Заблоцкий всегда предпочитал оставаться в тени, не выделяясь из общей массы. Но для этой должности, он – наиболее подходящая кандидатура, поскольку к моменту предложения В.П. Буткова Андрей Парфёнович давно и пристально наблюдал за подготовкой реформы, и более того являлся одним из её разработчиков. Только посоветовавшись с Николаем Милютиным, Заблоцкий решился принять на себя управление комиссией[671]. По приглашению председателя в комиссию вошли люди, которых он «находил полезными для решения дела» – К.К. Грот, М.Х. Рейтерн, А.А. Абаза, А.И. Кошелев[672]. Также членами были А.К. Гирс, М.П. Веселовский, С. Стояновский, А.А. Гагемейстер (брат Ю.А. Гагемейстера) и др.

Внутреннее устройство Комиссии напоминало Редакционные комиссии – она поделилась на 4 «подкомиссии» – административная (председатель К.К. Грот), винокуренная (председатель А.И. Кошелев), пивоваренная (председатель К.К. Грот), ученая (председатель академик А.Я Купфер)[673]. Каждый из членов имел право участвовать в заседаниях всех подкомиссий с правом совещательного голоса[674].

В составе оказались бывшие члены Редакционных комиссий и лица совершенно противоположных взглядов. Таким образом, при подготовке этого преобразования, как и крестьянского, в одном месте столкнулись сторонники и противники реформы. Но накал борьбы был ниже. Составители «Положений 19 февраля» всё ещё чувствовали себя единой сплоченной группой, конечно, с оговорками в силу различий во взглядах, но как вспоминал Андрей Парфёнович, противопоставляя себя и своих коллег-реформаторов, оппозиции в комиссии: «наших (курсив мой. – Э.З.) разногласий почти не было»[675].

Оппозицию составляли представители министерства финансов в лице вице-директора департамента разных податей и сборов Я.И. Голубева и заводчики винокурен. А.И. Кошелев, вспоминая о деятельности Комиссии, отметил, что против мнения заводчиков, в число которых он входил сам, единым фронтом стояло большинство комиссии: «Члены от правительства, то есть чиновники-администраторы и во главе их К.К. Грот отвергали эту систему и предлагали акциз с выкуренного вина, принимая емкость квасильных чанов только как основание к определению недокура и перекура. Вследствие этого разногласия прения были нескончаемые; большинство – все члены администраторы – стояли за последнюю систему, а мы заводчики, – за первую»[676]. Единство взглядов «чиновников-администраторов», то есть бывших сотрудников Редакционных комиссий и в целом представителей «либеральной бюрократии», подчеркивали даже оппозиционеры. Здесь же чувствуется отголосок постоянных упреков недоброжелателей в том, что «либеральные бюрократы»» не знали России в практическом отношении, не знакомы с её бытом и потребностям, что на практике не совсем соответствовало действительности.

А.И. Кошелев считал, что при существовавших разногласиях не могло быть никакого соглашения, но подобно деятельности Редакционных комиссий, последнее слово осталось за председателем, решившим исход спора[677]. Только решающий голос принадлежал не официальному председателю – Заблоцкому, а министру финансов, которому напрямую подчинялась комиссия. Следуя его предложению, комиссия занялась выработкой проекта[678].

По мнению К.К. Грота, Заблоцкий стал «душой всего дела»[679]. По свидетельству М.П. Веселовского «Заблоцкий руководил прениями, но личного труда прилагал немного»[680]. А.И. Кошелев вспоминал: «Председатель общей Комиссии Заблоцкий присутствовал почти во всех подкомиссиях, не стесняя нас тем нимало, а желая только обстоятельнее ознакомиться с порученным ему делом»[681]. Собственно, ни одно из этих воспоминаний не противоречит друг другу, все они показывают, что Андрей Парфёнович был душой дела, вдохновителем и организатором, но не творцом реформы. Например, в отличие от Н. Милютина, который был и вдохновителем, негласным лидером и одновременно главным деятелем, разработавшим содержание реформы. Заблоцкий в свою очередь, считал себя главным деятелем, попытавшись изобразить себя таковым в воспоминаниях, дабы доказать несправедливое отношение к нему, выразившееся в недостаточной, по его мнению, выплате вознаграждения за труды в комиссии[682]. Его мемуарные записки и были посвящены этой цели, но даже в них Заблоцкий не сумел выставить себя лидером, обрисовав в общих чертах только деятельность комиссии.

Андрей Парфёнович скорее всего был контролирующим и направляющим руководителем (эта роль ему несколько привычнее), а главным исполнителем стал Константин Карлович Грот – в прошлом самарский губернатор и бывший сослуживец Заблоцкого по МГИ[683]. Вместе они подготовили справку «О главных основаниях взимания питейных сборов» (издана под названием «Сведения о питейных сборах в России») – огромный историко-статистический труд о состоянии питейного дела в России[684]. Но выяснить роль каждого из них в подготовке труда сложно – черновики работы пока не обнаружены.

Работа шла в спешке, дабы не привлекать излишнего внимания общества, излишне взбудораженного проведением крестьянской реформы. Как сказал один из современников – «Только под сильным впечатлением обнародования Положения 19 февраля комиссии А.П. Заблоцкого удалось без всякого шума сокрушить ненавистную всем честным людям России откупную систему»[685]. Дальнейшая реализация реформы была предоставлена К.К. Гроту, как единственному, по убеждению Заблоцкого, «человеку в России, на которого можно было бы возложить всю организацию управлению акцизными сборами»[686].

Разработанный проект «Положения об акцизе с питей» представлен в Государственный совет, рассмотревшему его в течение трех заседаний 5,8,9 июня 1861 г. Проект защищал Н.И. Бахтин, сочувствовавший делу реформы. Заблоцкий только редактировал проект журналов Общего собрания, посвященных обсуждению акцизного преобразования.[687]Принятый проект высочайше утвержден 1 июля 1861 г. почти без всяких изменений[688].

Заблоцкий, умудренный опытом чиновник понимал, что «как бы ни было хорошо составлено Положение об акцизной системе, но введение, успех его действий будет зависеть от взгляда тех лиц, которым будет поручено введение в действие нового положения, что для того чтобы заручиться успехом нужно прежде всего, чтобы директор Департамента (податей и сборов. – Э.З.) разделял вполне мысли и намерения (составителя) составителей проекта и был бы предан всей душой новой системе[689]. По его образному выражению: «Вино новое надо лить в новые меха»[690]. Заблоцкий поделился своими размышлениями с В.П. Бутковым и А.М. Княжевичем и указал им на К.К. Грота как наиболее подходящую фигуру для замещения должности директора[691]. 1 января 1861 г. К.К. Грот назначен директором департамента податей и сборов.

За труды по преобразованию системы питейных сборов Заблоцкий получил Высочайшей благоволение в 1861 г. и в 1862 г. орден св. кн. Владимира 2-ой степени[692].

Заблоцкий в разной степени принял участие в подготовке двух важнейших преобразований эпохи Великих реформ. В подготовке остальных преобразований он непосредственного участия не принимал, но горячо сочувствовал судебной и земской реформе[693].

Как и большинство других реформаторов, он был отстранён от процесса реализации. Впрочем, Заблоцкий в силу своего характера не мог быть «реализатором», он не обладал таким острым и дальновидным умом как Николай Милютин, такой работоспособностью как Константин Грот. И к этому времени он уже пожилой человек, утративший юношеский пыл и восторг (но не интерес) к преобразованиям. Он прошел всю киселёвскую школу и видел, как постепенно угасал интерес высшей власти к реформам и возможно, предполагал, что история может повториться. К тому же для человека, могущего следить за претворением реформы, он всегда был чрезвычайно осторожен, предпочитая оставаться в тени.

Ко времени службы в ДГЭ относится появление целого ряда записок, приписываемых Заблоцкому и посвященных Западному краю. В его личном фонде в РГИА хранятся два документа – «Записка Заблоцкого-Десятовского о мерах необходимых для упрочения русского владычества в Западном крае» и «Материалы для истории Западно-русского общества, собранные Заблоцким-Десятовским и другими для борьбы с польским влиянием»[694]. К ним примыкает «Записка Заблоцкого о необходимых мероприятиях по русификации западных губерний»[695]из фонда великой княгини Елены Павловны в ГА РФ, которая по неизвестным причинам не учитывалась исследователями этого вопроса. В ней под одним названием находятся два документа. Первый – «Записка о нынешнем положении губернии Киевской, Волынской и Подольской», то есть края, принятого называть Юго-Западным[696]. Сам документ не подписан, но на первой странице в углу подписано «Заблоцкий», надпись сделана той же рукой, что и подобная запись о Заблоцком на втором документе. Записка, в отличие от других документов этой серии написана от первого лица, что не характерно для работ Андрея Парфёновича. В целом по тону, характеру суждений и общим идеям она очень напоминает «Записку о западном крае» только написанную с учётом местных условий. Оба документа открываются схожим рассуждением о борьбе в крае двух стихий или элементов – пришлой польской и туземной русской и необходимости противодействия польскому влиянию[697].

Но здесь Заблоцкий не так дерзок в своих предложениях, в частности не затронут вопрос о предоставлении местным народным элементам самостоятельности, в отличие от «Записки о западном крае», где эта идея являлась одной из главных. В противовес польскому влиянию Заблоцкий предлагал действовать двояким образом – «мерами административными и возбуждением русского населения к деятельности, к развитию в материальном и умственном отношении, чтобы оно в том и другом могло стоять в уровень с Польским»[698]. К первым он отнёс – отстранение поляков от правительственного, официального значения в крае, присоединение к Киевской губернии некоторых уездов Черниговской и Полтавской губерний, прилегающих к Днепру, запрещение переселения поляков из Царства Польского на помещичьи земли, привлечение русских капиталистов к приобретению недвижимости в крае, возвышение значения земской полиции в лице уездных начальников[699]. Заблоцкий настаивал на недопущении поляков на должности мировых посредников, как имевших «непосредственное отношение к народу» и определение только русских православного вероисповедания на должности волостных писарей[700]. Польза от присоединения Заднепровских уездов состояла в увеличении числа русских дворян в губернских и уездных дворянских собраниях, приток русских жителей в города и как следствие усиление всего русского общества[701]. Казённые и оброчные земли должно было стараться отдавать в аренду только русским, тоже касалось и продажи имений с аукционов[702]. Заблоцкий полагал, что такая мера побудила бы «русских капиталистов» к учреждению акционерного товарищества, занимавшегося покупкой и перепродажей земель преимущественно русским. Говоря об укреплении позиций земских начальников, Заблоцкий напоминал о ранее высказанной идее «учредить уездных начальников с возвышенным окладом, в 5-м классе, с правами главного местного начальника»[703]. Он не предлагал расширения их полномочий, а говорил только о повышении социального статуса уездных начальников в глазах как русского, так и польского общества. Подходящих людей для этой должности Заблоцкий предлагал искать «в лучшем слое общества», поскольку только от «таких просвещенных людей, пользующихся доверием правительства и значением в обществе, можно ожидать умного, современного противодействия польским стремлениям»[704].

Применение только таких мер Заблоцкий считал недостаточным, их необходимо было усилить рядом других, направленных на нравственное и умственное воспитание народа. Эти действия заключались в преобразовании крестьянского быта, составляющего основу материального благосостояния народа, распространении образования среди населения, учреждении реальных училищ, упрочении статуса православного духовенства, путем прибавки ему содержания. В первую очередь Заблоцкий говорил о скорейшей необходимости сделать крестьянина собственником земли, но не в политическом отношении, предостерегая правительство от введения в крае обязательного выкупа, тяжесть которого могла вызвать в народе недовольство. Постепенность он находил в этом вопросе гораздо более благоразумным шагом[705]. Главная цель всех этих мер – укрепление материального благосостояния народа, в точности повторяла идею из «Записки о Западном крае».

Также Заблоцкий писал об устройстве реальных училищ с преподаванием на русском языке, поскольку в крае не существовало даже ремесленного училища для русских, в отличие от специально созданного для евреев[706].

Меры, касающиеся духовенства – увеличение жалованья духовным лицам и освобождение крестьян от обязанностей по обработке полей, принадлежащих священникам, также повторяли одну из мер в отношении церкви из «Записки о Западном крае».

В целом эта часть труда, хоть и повторяла некоторые идеи из записки о Западном крае, всё же являлась самостоятельным документом. В дальнейшем эти идеи в «Записке о Западном крае» были только значительно расширены с учетом условий той местности.

Второй документ не имеет названия, но на первом листе сохранилась полустёршаяся карандашная надпись, сделанная другой рукой, чем написана сама записка: «Копия. <нрзб> Mémoire Mr. Заблоцкий sur les Prs. de l’Occident»[707]. Сравнительный анализ показал, что документ дословно повторяет часть «Записки о Западном крае» из РГИА.

Вопрос о записках из РГИА был рассмотрен в современной отечественной и западной историографии. Д. Сталюнас склонен рассматривать записки из РГИА как результат коллективных усилий «кружка Заблоцкого»[708]. Такой вывод он делал, основываясь на «дальнейших инициативах Заблоцкого», подразумевая под этим появление «Записки о западнорусском обществе» (авторство которой под большим вопросом) и на том факте, что в это время под руководством Андрея Парфёновича служил славянофил А. Гильфердинг[709]. Далеко не ясно, что это был за «кружок» Заблоцкого, упоминавшийся Сталюнасом. В источниках нет упоминаний о кружке Заблоцкого в эти годы. Невозможно предположить, что речь шла об обеденной артели Заблоцкого, существовавшей в начале 1840-х гг. и тогда же распавшейся. М. Долбилов, повторив в целом выводы Сталюнаса, называл Заблоцкого основным составителем или руководителем процесса составления документов[710]. В монографии «Западные окраины Российской империи» авторы не рассматривали вопрос о принадлежности записок перу Заблоцкого или кого-либо другого, констатируя, что Андрей Парфёнович подготовил несколько записок об усилении «русского элемента» в западных губерниях[711]. Но все исследователи, рассматривавшие записки, делали это без связи со служебной биографией Заблоцкого. Поскольку документы достаточно подробно изучены, обозначим самые общие сведения и особенности.

«Записка о Западном крае» представлена императору 24 февраля 1862 г., и написана приблизительно в то же время, что подтверждается «московской» запиской, датированной февралем 1862 г.[712]

К «Записке о Западном крае» приложена сопроводительная мемория государственного секретаря В.П. Буткова, на документе стоит собственноручная резолюция Александра II – «Я прочёл её с большим вниманием и нахожу в ней много справедливого. Не называя попечителя, я отослал её Мин. Вн. Д. и надеюсь, что она не останется без пользы, между этим прошу его поблагодарить от меня[713]».

Главная проблема, связанная с существованием документов – обращение самого Заблоцкого к вопросу о Западных губерниях. В.П. Бутков в сопроводительной мемории писал: «тайный советник Заблоцкий-Десятовский, находясь долгое время по делам службы в Западном крае и изучив этот край во всей подробности составил особую записку»[714]. Государственный секретарь, как начальник Заблоцкого, называл его автором записки. Но послужной список последнего не сохранил сведений, что Андрей Парфёнович когда-либо был в Западном крае. Единственное свидетельство о пребывании Заблоцкого в западных губерниях принадлежит ему самому. В своей речи в Географическом Обществе, посвященной памяти умерших членов Общества, Заблоцкий сказал: «В 1849 году, я вместе с ним (В.А. Милютиным. – Э.З.) совершил поездку в западные и южные губернии России для исследования некоторых отраслей отечественного хозяйства»[715]. В его формулярном списке за 1849 г. значится поездка с формулировкой «в командировке в различные губернии»[716]. Наиболее вероятно, что в обоих документах речь идет об одном и том же путешествии. Заблоцкий находился в отъезде пять месяцев, с мая по октябрь 1849 г. Столько же длились все его командировки и обычно этого времени хватало, чтобы изучить «край во всей подробности». Но в одни и те же губернии он ездил по нескольку раз, здесь же это, видимо, единственная поездка. Поскольку служебная деятельность тесно связана с публицистикой, то можно было бы рассчитывать, что интерес к западным окраинам отразился в публицистических работах Заблоцкого. Ни до этих записок, ни после у него нет работ, где был бы отражен интерес к проблемам западных окраин. К тому же он всегда изучал хозяйственные, экономические проблемы, а политикой в отношении национальных окраин не занимался.

В одном из примечаний, Заблоцкий, сожалея, что Положения 19 февраля не облегчили крестьянских повинностей в Литовских губерниях, причину этого видел в том, что «в Редакционных комиссиях не находилось человека знающих подробно Литовский край»[717]. Андрей Парфёнович состоял членом Редакционных комиссий и имел возможность входить в обсуждение любого отделения, и если он так хорошо знал западные окраины, как утверждает В.П. Бутков, то почему не внес никаких изменений в проект Литовского Положения и упомянул об отсутствии знающего человека в Комиссиях? Это свидетельство служит явно не в пользу Заблоцкого как автора записки.

В связи с вышеизложенным Заблоцкого с большой натяжкой можно назвать знатоком западного края, и тем более автором записки. Но в таком случае остается не решенным вопрос – почему В.П. Бутков указал на Заблоцкого именно как на автора, в официальной, поданной императору мемории? В Государственной канцелярии были другие высокопоставленные чиновники уровня Заблоцкого, вполне разделявшие идеи записки. Некоторые из них указаны членами предполагавшегося Западнорусского общества и В.П. Бутков мог выбрать из них любого, назвав автором документа[718].

Государственный секретарь просил Александра II сохранить имя автора в тайне в случае, если его величество изволило бы «найти записку достойной рассмотрения правительства»[719]. Но и в случае неодобрения документа самодержцем имя могло быть и не разглашено. До прочтения записки императором документ прочли гр. Д.Н. Блудов и военный министр Д.А. Милютин, нашедшие его заслуживавшим особого внимания, но знали ли они имя автора из мемории неясно, но скорее всего анонимный создатель труда был им знаком[720]. Записка из фонда вел. кн. Елены Павловны также не была анонимной, а значит ей был известен автор. Со всеми лицами, кому показали документ, Заблоцкий знаком давно и тогда не ясно зачем нужно было выставлять перед ними Заблоцкого автором, если он не являлся таковым. Все лица, знавшие о его авторстве, относились к одной группе лиц, не поддерживающей господствующие в Петербурге мнения о польском вопросе. Польский вопрос в начале 1860-х гг. вновь поделил петербургское общество на две противоборствующие группировки. В начале 1862 г. в самом Царстве Польском наступило временное затишье. Как вспоминал Д.А. Милютин: «Видимое успокоение в Царстве Польском отразилось, конечно, и на тогдашнем настроении петербургских правительственных сфер. Из двух противоположных течений общественного мнения относительно польского вопроса решительный перевес склонился на сторону политики примирительной, уступчивой, гуманной[721]_{. Записка Заблоцкого,} по своему содержанию вполне отвечала принципам подобной политики. Но в это же время, по свидетельству Д. Милютина набирало силу другое течение, вызванное «пропагандой» маркизом Велепольским своей политической теории относительно Царства Польского, направленной на уничтожение русского влияния из Польши и передачей её в руки польской аристократии и католического духовенства – двух главных антирусских сил в крае[722]. Планы маркиза поддерживали влиятельные лица – вел. кн. Константин Николаевич, министры внутренних и иностранных дел, шеф жандармов[723]. В этой связи понятна просьба В.П. Буткова не называть имя автора записки министру внутренних дел – и сам Бутков, и автор записки принадлежали к противоположному течению, которое не поддерживало идеи А. Велепольского.

Император записку одобрил, как писал Д. Сталюнас, но отнесся к ней без особого восторга, всё же направив её Министру внутренних дел. Министр препроводил её в том же виде в Западный Комитет, но, видимо, комитет записку не одобрил, так как после её рассмотрения следы теряются. Заметим – в Комитет представлена расширенная версия документа с приложениями сведений о православных братствах[724]. У всех известных записок из РГИА и ГАРФ никаких приложений нет.

Архивное дело, в котором хранится записка о создании западнорусского общества представляет собой целый комплекс документов, посвященных несостоявшемуся Обществу. К нему относятся несколько копий Устава, к одному из которых приложено письмо А.Ф. Гильфердинга, «Объяснительная записка» к Уставу, всеподданнейший доклад гр. Д.Н. Блудова, черновой вариант доклада, карандашные записки без заглавия, сделанные рукой А.П. Заблоцкого, несколько листов со списками фамилий[725].

Точно датированы только всеподданнейший доклад гр. Д.Н. Блудова и один из списков с фамилиями. Последний из списков датирован 24 апреля 1878 г. и вероятнее всего не имеет отношения к проекту учреждения Общества. Доклад графа Д.Н. Блудова имеет две даты, дату представления Государю – 1 мая 1863 г., и очевидно дату подачи доклада самому Блудову – 30 апреля 1863 г. Объяснительную записку можно датировать серединой марта – апрелем 1863 г. – она не могла появиться ранее, поскольку в тексте содержится упоминание об указе 1 марта 1863 г.[726]Большая часть документов в деле – анонимная. Подписан только доклад Д.Н. Блудова и письмо А.Ф. Гильфердинга. Поэтому вопрос о принадлежности записок перу Заблоцкого или какому-либо лицу здесь гораздо более сложен. В состав объяснительной записки частично входит записка Заблоцкого о Западном крае. Неизвестный автор, переписывал труд Андрея Парфёновича, органично включая его в свой собственный текст. Исследователи отмечали в этом документе эволюцию некоторых идей, что свидетельствует в пользу того, что автором двух записок был один и тот же человек.

Особый интерес представляет черновик всеподданнейшего доклада графа Д.Н. Блудова, содержащий немаловажные подробности о создании Общества и его учредителях, убранные из последней редакции, представленной государю. Сам черновик редактировался неизвестным лицом несколько раз, о чём свидетельствуют многочисленные исправления. Цель редактирования – оставить в тайне имена подлинных создателей и ходатаев, то есть вновь скрыть информацию от самого императора и ещё большего круга лиц. Нейтральное по характеру высказывание, но наводящее знающих людей на мысли о возможных подателях записки: «Некоторые из высших чинов Государственной канцелярии и других правительственных установлений» заменено на патриотически-возвышенное «Некоторые лица, движимые искренней любовью к Отечеству»[727]. В черновике указаны как главные основатели Общества Заблоцкий и Жуковский: «Главные учредители этого Общества: тайные советники Заблоцкий-Десятовский и Жуковский поручили…»[728]. В итоговом документе фраза была изменена на: «Учредители этого Общества поручили тайным советникам Заблоцкому-Десятовскому и Жуковскому и коллежскому советнику Гильфердингу ходатайствовать…»[729]. Таким образом, вновь информация замалчивалась, её вновь скрывали покровители Заблоцкого, коим, несомненно, являлся председатель Государственного Совета гр. Д.Н. Блудов. Очевидно, неудача с запиской 1862 г. заставила Д.Н. Блудова скрыть уже в самом начале настоящих инициаторов создания Общества. Фамилии других членов перечислены на листах, написанных рукой Заблоцкого, где один из списков озаглавлен как «члены-покровители». К последним отнесены – Д.А. Милютин, М.Х. Рейтерн, А.В. Головнин, гр. Д.Н. Блудов, В.П. Бутков, «Генерал-губернатор». Как указывал Д. Сталюнас, одной из причин быстрой подачи записки стала как раз смена виленского генерал-губернатора В.И. Назимова на М.Н. Муравьева, на помощь которого и рассчитывали податели записки[730]. Вероятно, безымянный генерал-губернатор и есть М.Н. Муравьев. Рядом с этим списком, но под знаками вопроса написаны фамилии: Самарин, Черкасский, Чичерин, Тройницкий и гр. Перовский. Помимо этого списка есть ещё несколько списков, в основном совпадающих между собой. Среди указанных лиц встречаются фамилии Буткова, Заблоцкого, Гильфердинга, Домонтовича, Семёнова, Соловьёва, Тютчева, Кояловича, Грота, кн. Оболенского и др. Как отметил один из исследователей: «Лист основателей Общества, который также был подан Александру Второму показывает, что эта инициатива, была общей инициативой для славянофилов и «просвещенной бюрократии»[731]. Все эти списки черновые, и вряд ли могли быть поданы императору в таком виде варианте, так что итоговый вариант списка неизвестен.

Рукой Заблоцкого в этом деле написано несколько документов: черновик письма неизвестному лицу с упоминанием записки В.И. Назимова 1862 г. о политическом положении Западного края и предположительно кратким изложением целей Общества; наброски устава Западнорусского Общества почему-то под заглавием: «Общество Юго-западной России или Русское Юго-западное общество»[732].

Таким образом, нельзя ни опровергнуть, не подтвердить версию как о коллективном, так и единоличном авторстве Заблоцкого. Исследователи связывали эти документы с общей ситуацией, касающейся польского вопроса, но не с личностью Заблоцкого и других лиц. Но, ни одну из записок нельзя соотнести с конкретной личностью, даже с фигурой Заблоцкого, изначально указанного автором одного из документов. Возможно, это связано с тем, что не найдены (или не сохранились) хотя бы черновые варианты записок.

В остальном деятельность Заблоцкого в департаменте была посвящена преимущественно вопросам финансовым, в том числе составлением государственной росписи, проверкой министерских смет. Вероятно, что и здесь Заблоцкий придерживался прежних осторожных принципов работы. Например, министр народного просвещения А.В. Головнин упрекал Заблоцкого в том, что он слишком медленно рассматривал сметы его министерства, придирался и по образному выражению Головнина «ходил на охоту в нашу рощу за копейками»[733].

В связи с этой деятельностью в некоторых источниках отразились слухи о назначении Заблоцкого министром финансов. Сенатор К.Н. Лебедев, живший в Москве, записал под 1864 г.: «Общий говор в Москве передает слух из Петербурга о назначении министром финансов бывшего сослуживца моего, статс-секретаря Заблоцкого-Десятовского. Толку тут никакого быть не может. Какой он финансист? Он журналист, статистик, ученый, но не министр и особенно финансов и финансов в России и в настоящее время. Это падение курса нас съест и заест, а помощи от Заблоцких не дождешься. Эти теоретики, эти либр-ешанжисты ослабят внутреннюю производительность еще более и равновесие бюджета будут поддерживать усилением сбыта акцизных питей, табаку и сахару. Назначение Заблоцкого (Луи-Блан по Шереметьеву, газетчик по Муравьеву) произведет говор и ропот в кружках Московского общества. Выбор припишут великому князю Константину, которого в Москве весьма не жалуют»[734]. Скорее всего, этот слух не имел под собой никаких реальных оснований, поскольку в 1864 г. перемен в высшем составе министерства финансов не наблюдалось. Подобные разговоры могли возникнуть только в 1866 г., когда вследствие интриг П.А. Шувалова начались нападки на М.Х. Рейтерна, заставившие просить министра финансов об отставке[735]. Но и тогда Заблоцкий не числился в списках возможных кандидатов. Отчасти К.Н. Лебедев был прав – Заблоцкий действительно в силу своего характера не мог быть министром. Но в остальном его познания в области финансов и экономики, как показывает его поздняя публицистика, были достаточно глубокими. Современники отмечали его большое влияние на такого видного экономиста как В.П. Безобразов и даже писали о негласном редактировании Заблоцким его работ[736]. Второе упоминание о возможном назначении Заблоцкого министром встречается в воспоминаниях его внука, но здесь это такой же слух, записанный В.П. Семёновым-Тян-Шанским с чьих-то слов, без привязки к конкретной дате[737]. Однако не назначение Заблоцкого на эту должность автор связал с интригой П.А. Шувалова, предпринятой против деда, а также по причине «красноты» взглядов Андрея Парфёновича[738]. Возможно, это дальние отголоски разговоров, которые велись в семье Заблоцких – Семёновых (обе семьи жили в одном доме) или, более вероятно, личных разговоров Вениамина с отцом – Петром Семёновым – поскольку, когда умер Заблоцкий, Вениамин был слишком мал, чтобы знать такие подробности о биографии деда.

На службе в Государственной канцелярии Заблоцкий состоял до 1867 г., когда по собственному желанию был уволен[739]. В связи с этим не совсем верно утверждение Б. Линкольна, что «Заблоцкий между 1859 и 1875 годом (когда он поступил в Государственный совет) как статс-секретарь Департамента государственной экономии занимал постоянное положение в высшей администрации»[740]. Исследователь, однако, прав, отмечая, что это была несущественная должность, на которой «чиновник мог бы создать прочную основу институциональной поддержки в администрации на уровне министров»[741].

С 1866 г. в высших правительственных сферах начинала набирать силу «аристократическая партия» гр. П.А. Шувалова, и возможно отставка Заблоцкого была связана именно с интригами графа. Петр Семёнов вспоминал, что с 1866 г. на Заблоцкого (вместе с ним и М.Н. Любощинского) граф Шувалов воздвиг гонение, постоянно дискредитируя чиновников в глазах Государя как «самых вредных антиправительственных агитаторов». Но дискредитация шла не по линии службы Заблоцкого в Департаменте Государственной экономии, а по его деятельности в городской думе, где он был по выбору старшиной дворянского сословия[742]. Обвинение заключалось в возбуждении Заблоцким городского самоуправления против правительства[743]. П. Семёнов отметил, что благодаря заступничеству министра юстиции К.И. Палена Заблоцкий удержался на посту статс-секретаря Департамента[744]. Это утверждение странно, поскольку в 1867 г., когда К.И. Пален назначен министром, Заблоцкий как раз получил отставку. П. Семёнов – зять и друг Заблоцкого вряд ли мог ошибаться, говоря об интригах Шувалова против тестя. Но он почему-то ошибся в том, что Заблоцкий удержал за собой место статс-секретаря департамента.

В мае 1867 г. Заблоцкий назначен членом Комитета финансов, с сохранением звания статс-секретаря и оклада по прежней должности[745].

Получив новое назначение, Заблоцкий, с одной стороны, потерял возможность участвовать в разрешении всех дел, занимавших Государственную канцелярию, и посвятил себя только узким финансовым вопросам. С другой, Комитет финансов был своего рода элитным учреждением, куда приглашались только специалисты по экономическим вопросам. Комитет не имел ни определенных полномочий, ни постоянного состава и «определить его компетенцию и место в системе государственного управления представляется весьма затруднительным»[746]. Комитет создан для обсуждения экстраординарных, особо секретных финансовых операций, но с 1862 г. после начала публикаций государственной росписи доходов и расходов его деятельность ограничилась вопросами, касавшимися государственного кредита и денежного обращения[747]. Но это, видимо, не отразилось на особом положении Комитета среди других высших учреждений, поскольку он остался «собранием лиц, призванных монаршим доверием к совместному с министром финансов обсуждению главнейших вопросов финансовой политики»[748]. Фактически же членство в Комитете, по характеру было очень близко к должности члена Государственного Совета. Современники, вследствие секретного характера работы Комитета, не оценили назначение Заблоцкого в столь уникальное учреждение.

К.Д. Кавелин с горечью вспоминал: «Заблоцкий был сдан в комитет финансов, где его замечательные государственные способности и таланты чахли в бездействии в продолжении восьми лет (до назначения в Государственный совет. – Э.З.)»[749]. Для современников эта должность Заблоцкого была столь незначительна, что К.Д. Кавелин, видимо, даже не обратил внимания, что Андрей Парфёнович и по назначению в Государственный совет вплоть до своей кончины сохранял за собой место в Комитете финансов[750]. Вероятно, именно Комитет финансов имел виду П. Семёнов, когда писал, что Андрей Парфёнович был главным делопроизводителем «негласной верховной финансовой комиссии»[751].

В это же время Заблоцкий становится помощником и иногда замещает А.К. Гирса – председателя Комиссии для пересмотра системы податей и сборов. Заблоцкий был её членом ещё с момента учреждения в 1859 г. В центре внимания Податной комиссии находился вопрос о преобразовании налоговой системы, введение прямого налогообложения и, в частности, подоходного налога. М.П. Веселовский называл Андрея Парфёновича самым деятельным членом Комиссии, только не обозначил в чём конкретно выражалась его деятельность[752].

На протяжении всей службы Заблоцкий почти не оставлял своих занятий публицистикой. Только в конце 1850-х – начале 1860-х гг. он на несколько лет отошёл от публицистической деятельности. После 1859 г. и до 1865 г. неизвестно ни одной его статьи. Причины длительного молчания объяснить сложно. Можно лишь объяснить, почему исчезли статьи, посвященные крестьянскому вопросу – одной из главных тем всей публицистики Заблоцкого. Великая реформа 19 февраля 1861 г. уничтожила крепостное право в России. После этого исчезла необходимость рассказывать о вреде крепостного права. Личный интерес к крестьянскому вопросу Андрей Заблоцкий не утратил до конца жизни, поскольку эта тема едва ли не первая по важности проблема, в его последнем труде – биографии графа П.Д. Киселёва. С момента поступления в Государственную канцелярию Заблоцкий почти беспрерывно на протяжении нескольких лет занят подготовкой крупнейших преобразований, отнимавших все силы и время. Ему просто не хватало времени на публицистику. Параллельно государственной службе Заблоцкий ведет активную общественную деятельность. В 1859 г. при его непосредственном участии было создано Общество для пособия нуждающимся литераторам и учёным – Литературный фонд. Вместе с К.Д. Кавелиным он составил устав общества[753]. В 1860–1870-е гг. Заблоцкий состоял членом Комитета общества, товарищем председателя, а в 1872–1875 гг. избран Председателем Литературного фонда.

Перемена места службы и как следствие интересов, отразилась на публицистике Заблоцкого. Уже в 1861 году Заблоцкий писал Петру Семёнову: «Пользуясь теперь досугом, я углубляюсь в историю наших финансов с начала XIX столетия; я нашел богатейшие материалы и занимаюсь разработкой их, если что не помешает, то надеюсь, к концу года произвести нечто замечательное»[754]. С середины 1860-х вся поздняя публицистика, за исключением биографии Киселёва, посвящена финансовым исследованиям. Но за время с 1865 г. по 1881 г. Заблоцкий издал только три работы, посвященные анализу финансов России, Австрии, Пруссию и книгу о гр. П.Д. Киселёве[755]. По сравнению с объёмом ранних трудов это почти ничто. Появление экономических исследований нельзя однозначно соотнести с командировками Заблоцкого, как было ранее. Но по-прежнему всё было связано с его текущей работой в комиссиях министерства финансов и службой в Государственном совете. В любом случае эти труды – отражение вопросов, занимавших и интересовавших Заблоцкого.

Работы о финансах Австрии и Пруссии отличаются от других произведений Заблоцкого наличием обособленного введения с изложением целей и задач труда и общего вывода. Впрочем, выводы Заблоцкого имеют особенный характер, поскольку они не выражают его собственного мнения и не всегда подытоживают сказанное им ранее.

В 1865 г. выходит статья о финансах Австрии[756]. Время её появления частично объясняет причины создания. Она появилась в сложное время, когда проводившиеся реформы требовали финансовых затрат. Постоянный дефицит бюджета, невозможность увеличить доходы и снизить расходы, ставила страну на грань финансового краха[757]. Появление статьи А.П. Заблоцкого в таком контексте понятнее. Он вновь написал работу, отвечавшую самым последним требованиям государственной жизни. В предисловии отмечено: «Финансовое положение Австрийской империи в высшей степени поучительно, по той борьбе, которая ведётся там с постоянным дефицитом и со злом ещё сильнейшим – с расстройством денежной системы. При этом история австрийских финансов представляет самый богатый материал для изучения финансовой техники»[758]. Заблоцкий изучил финансовое состояние обеих стран. Положение Австрии во многом напоминало состояние Российской империи – страны переживали глубокий финансовый кризис, ставший одним из следствий недавних войн. Говоря же о «поучительном состоянии» Австрии, Заблоцкий намекал на возможность заимствования западного опыта и применения его к российской действительности, не приводя при этом в статье ни одной параллели между империей Габсбургов и Россией.

Но в поиске решений необходимых для страны он вновь обращался к европейским примерам. В помощь ему шёл собственный опыт: «Замечания, которые мы предлагаем извлечены не из печатных только источников, но из указаний и разъяснений, полученных нам viva voce на месте Вене, – во время двухкратного там пребывания летом и осенью минувшего года, – от лиц, непосредственно участвующих в финансовой администрации и финансовых делах Австрии»[759]. Написав эту статью, Заблоцкий, как было и ранее, не утратил интереса к изученной теме, а следил за происходившими изменениями[760].

Андрей Парфёнович обратил своё внимание на три отрасли финансового дела, «служащих везде лучшим мерилом финансового состояния государства: денежная система, её бюджет, её контроль государственных учреждений, призванных соразмерять расходы страны с её средствами»[761]. Своё исследование автор хотел сделать «общедоступным поэтому избегал сколько возможно длинных цифирных изложений»[762]. Излагая подробно историю борьбы с кризисом, Заблоцкий не проводил параллелей с Россией, но описание состояния финансов Австрии должно было навести на мысль о схожести положений двух Империй. К тому же сами события развивались в двух странах почти в одно время. Так что эта статья своего рода учебное пособие, сведениями которого можно было воспользоваться.

Общий вывод работы написан гораздо позже и заключает в себе только краткий анализ произошедших изменений в финансовой сфере Австрии, с момента написания статьи до её опубликования.

В 1868 г. появляется «Обозрение государственных доходов России»[763]. Работа была поднесена императору, Заблоцкий за неё получил Высочайшую благодарность[764]. В отличие от других финансовых сочинений – эта книга без выводов и практически полностью, за исключением краткого введения, состоит из таблиц, показывающих доходы государства.

Работа была создана для облегчения справок необходимых для занятий Податной комиссии и для разрешения важного финансово-экономического вопроса о «доходной силе государства»[765]. Заблоцкий считал, что при существующем административном делении доходов в государственной росписи нельзя решить вопрос о доходной силе государства и о «её отношениях к потребностям государственным»[766]. Приводя аргументы для доказательства своей правоты, он писал: «Необходимо различать в точности каждый род доходов, знать каждый вид налогов, на кого они падают и в какой мере; только при строгом, сообразно существу доходов, распределении их возможно судить о том, что в каком отношении взимание их находится к народно-хозяйственным целям, именно: производству ценностей, их распределению, обращению и потреблению»[767]. Исходя из своих представлений Заблоцкий представил иную классификацию доходов, отличную от государственной росписи, например, доходы по Привислинским губерниям показаны в совокупности, в отдельной главе о доходах по Царству Польскому по той причине, что существующая в крае налоговая система отличалась от общеимперской; доходы по туркестанскому генерал-губернаторству выделены особо, так как в сметах они выделены «общей цифрою без показания из каких именно источников получаются»[768]. В.П. Безобразов считал предложенную Заблоцким классификацию существенным недостатком работы, поскольку он находил её не вполне научной и мало отличающейся от официально принятой[769].

В остальном В.П. Безобразов находил труд замечательным, поскольку в нём в первый раз сделан систематический перечень доходов, показных в бюджете и в примечаниях и сносках собрано много интересных фактических, статистических и исторических сведений[770].

Заблоцкий ограничился рассмотрением только действительных или обыкновенных доходов, получаемых непосредственно чрез налоги, от имуществ и разных хозяйственных учреждений[771]. Он не брал в расчет оборотные и чрезвычайные доходы, получаемые путем кредита[772]. В.П. Безобразов считал это недостатком, прибавляя, что вычисления основаны единственно на бюджетных цифрах притом только одного года, а не на «действительных поступлениях дохода, значительно разнящегося с этими цифрами, а также то, что Заблоцкий исследовал только доходы, входящие в государственную роспись, «далеко не обнимающую всех финансовых источников государства»[773].

Работа состоит из шести глав, в первой представлен перечень главных отделов доходов, во второй – подробные исчисления обыкновенных доходов по Империи по каждому главному отделу, в третьей – специальные средства министерств и государственных управлений, не входящих в сметы, в четвертой – доходы по царству Польскому, в пятой – по Закавказскому краю в шестой – доходы великого княжества Финляндского[774]. Представленные Заблоцким данные о получаемых доходах наиболее ясно доказывают, что крестьянин в пореформенную эпоху, по-прежнему главнейший источник прямых и косвенных сборов, на нём лежала вся тяжесть государственного бюджета[775].

В 1871 г. появляется труд «Финансовое управление и финансы Пруссии»[776]. Автор статьи о Заблоцком-Десятовском в словаре «Брокгауза и Ефрона» считал, что работа появилась в результате командировки в 1869 г. в Пруссию «для собрания сведений о способах взимания прямых налогов»[777]. Заблоцкий во введении указал, что начал заниматься сбором сведений о прямых налогах по результатам всеподданнейшего доклада М.Х. Рейтерна, его непосредственного начальника[778]. Несмотря на отсутствие данных об официальных европейских командировках Заблоцкого в те годы, особенности книги наводят на мысли что она написана по результатам практической поездки. В апреле 1869 г. Заблоцкий писал кн. В.А. Черкасскому: «На Фоминой неделе я отправляюсь за границу; там, скуки ради, я намерен заняться изучением прямых налогов (включая натуральные повинности) и в особенности порядки их раскладки и сбора, начиная с Пруссии. Так как Вы на зиму 1867–1868 проживали у прусских немцев и изучали тамошние порядки, то может быть, Вы собирали сведения о податях и вообще о финансах Пруссии; в таком случае не укажете ли мне на источники книжные и на тех лиц, к которым можно было бы обратиться в Берлине с полной надеждой получить от них желаемые сведения, а в особенности такие, которых нет в печатных материалах»[779]. Несмотря на то, что Заблоцкий умолчал об истинной причине, подтолкнувшей его к изучению прусских финансов, видно, что ещё до отъезда он значительно расширил рамки поручения.

В сборе материалов Заблоцкому, причём не только устными разъяснениями, но и предоставлением массы «официальных, как печатных, так и рукописных материалов по всем отраслям финансового управления» помогали – русский посланник в Берлине П.П. Убри, директор прусского статистического бюро доктор Э. Энгель, инспектор межевания Е. Гаус, русский финансовый агент А.А. Куманин[780]. Особо Заблоцкий выделил С.А. Ольхина, назвав его в предисловии «самым ревностным помощником как в собрании материалов, так и в их разработке»[781]. С С.А. Ольхиным Андрей Парфёнович знаком по службе в Государственной канцелярии и Податной Комиссии и, возможно, участие С.А. Ольхина в книге было несколько больше. Сергей Александрович сопровождал Заблоцкого во время его поездки за границу в 1869 г. и «помогал в составлении сочинения «Финансовое устройство и финансы Пруссии»»[782].

К напечатанию труда Андрея Парфёновича подталкивало собственное честолюбие, поскольку подобной работы ещё не было: «Побуждало меня и то, что не смотря на богатство ученой литературы Германии, доселе нет сочинения, в котором была бы вполне изложена финансовая политика Пруссии, занимающая столь высокое место между всеми континентальными государствами Европы»[783].

Как и в ранние годы, Заблоцкий углубился в вопрос шире, чем требовало задание – изучение способов взимания прямых налогов – руководствуясь собственным пониманием значимости вопроса. Он писал: «чем более углублялся в предмет моего поручения, тем более высказывалась важность вопроса об отношении прямых налогов к прочим источникам государственных доходов, тем яснее обнаруживалась связь этой отрасли финансового управления с прочими его частями. Изучения мои, делались более и более обширными, далеко выходящими за пределы специального вопроса о прямых налогах. Результаты такого изучения я решился изложить в настоящем труде, обнимающем собою все отрасли финансового управления и финансов Пруссии, а, следовательно, и вопрос об управление прямыми налогами»[784]. Эта привычка, смотреть на проблемы разносторонне, в историческом контексте, связях с другими вещами, сохранялась у Заблоцкого с первых лет службы.

В итоге это привело к тому, что Заблоцкий не только обозревал способы взимания налогов, но последовательно рассматривал более широкую картину: «историю финансов Пруссии и особенно тех преобразований, которые служат доселе основанием ее финансовой системы, и объясняет устройство двух федераций: германского таможенного союза и северо-германского союза, в состав которых входит Пруссия и отношения к которым имеют существенное влияние как на ее бюджет так, отчасти, и на податную систему. Затем излагаются, в основных чертах, ныне действующие финансовые законы Пруссии и устройство финансовой администрации; далее: источники государственных доходов, предметы и размер расходов, взаимное отношение государственных доходов и расходов, государственный долг, монетная система, кредитные учреждения и общий взгляд на податную систему и финансовые силы страны»[785].

Второй том работы составляют «приложения, из которых одни заключают в себе исторические и статистические данные о финансах Пруссии, а другие специально касаются практической, деловой, стороны финансового управления, и могут особенно интересовать финансовых административных деятелей»[786]. Все приложения – наглядное подтверждение данных, приведённых в первом томе. Приложения состоят из множества документов: бюджета северо-германского союза на 1870 г., списков состава центрального управления министерства финансов по бюджету на 1870 г., сведений о народонаселении Пруссии, ведомостей о прямых податях и расходах по взиманию податей и др.

Эта работа – отклик Заблоцкого на один из важнейших вопросов, рассматривавшихся правительством с начала эпохи Великих реформ, – о возможности введения в России прямого подоходного налогообложения. Решение вопроса влекло за собой реорганизацию всего налогового дела[787]. Андрей Заблоцкий – непосредственный участник этих обсуждений, как член Податной комиссии, созданной специально для разрешения проблемы, как член Комитета финансов, где вопрос также активно обсуждался. Андрей Парфёнович и написал «Финансы Пруссии» в рамках своей деятельности в Податной Комиссии. Обращение Заблоцкого к прусским примерам объясняется тем, что положение Пруссии в начале XIX в. было схоже с состоянием России в 1860–1870-е гг. – после разорительных войн страны вынуждены проводить коренные преобразования[788]. В это же время в 1870-е гг. в прусском правительстве существующими партиями консерваторов, «национальных либералов» и прогрессистов активно обсуждался вопрос об изменении налогообложения. Заблоцкий отметил этот момент в своей работе, охарактеризовав позиции каждой из сторон: «Прогрессивная партия стоит за мысль о понижении косвенных налогов и об увеличении налогов прямых; национальные либералы, между которыми есть известные экономисты, не против этой идеи; но зато консервативная партия и палата господ решительно враждебно смотрит на всякое расширение системы прямых налогов»[789]. Заблоцкий писал, что при такой раскладке сил роль правительства, стремящегося к равномерному распределению налогов по средствам плательщиков весьма затруднительна[790].

Введение к книге составляют три главы, посвящённые обозрению истории финансов Пруссии до начала реформ, истории создания германского таможенного и северо-германского союзов. Главы выделены автором обособленно, имеют собственную отличную от других нумерацию страниц. Здесь Заблоцкий выделил причины экономических реформ – «распространение здравых экономических понятий между государственными людьми и потрясения, испытанные Пруссией»[791]. Источником просвещения государственных людей, по мнению Заблоцкого, стали труды Адама Смита, где он доказал, что источник богатства есть труд и проповедовал мысль, что призвание государственных людей в обеспечении свободы, деятельности и полезности труда, развитии разумений и распространении понятий о воспитании, охранении порядка и добрых нравов[792]. Но устройству порядка страна была обязана не только деятельности государственных людей, но в первую очередь королям прусским, вдохнувшим «дух порядка, экономии и честности» в государственный организм[793].

Заблоцкий считал, что германский таможенный союз оказал наибольшее влияние на политическое и экономическое развитие государства. Принятый в союзе таможенный тариф он считал наиболее умеренным из тех, на которых держатся континентальные державы и имевшим «характер преимущественно финансовый «и, устраняя цели покровительственные, имеет в виду главным образом развитие экономических интересов внутри страны чрез увеличение торговых сношений с другими государствами»[794]. Северогерманский союз Заблоцкий никак не характеризовал, рассмотрев вкратце только его устройство, управление и бюджет.

Попутно Заблоцкий описал основные прусские финансовые законы, порядок составления и рассмотрения бюджета, организацию финансового управления. Показав процесс составления бюджета, Заблоцкий особо отметил, в Пруссии форма бюджета не утверждена одним общим законом, она – результат финансовой практики и зависит от усмотрения правительства[795]. Продолжая свои рассуждения, он писал: «система изложения прусского бюджета совершенно чужда теоретическим основаниям; она непосредственно приноровлена к административным порядкам»[796]. Автор находил такую систему неправильной, поскольку из-за этого однородные предметы были разнесены по разным статьям, но считал, что из-за ясности изложения можно было легко посчитать любой доход или расход. Однако для такого сопоставления предварительно нужно было предварительно изучить прусский бюджет[797]. Подробное рассмотрение строения финансовой системы также было необходимо, чтобы показать устройство всей системы взимания прямых и косвенных налогов. Отдельно Заблоцкий выделил, что в провинциальной системе управления финансами не было специальных учреждений для заведывания прямыми налогами, доменами и лесами, в отличие от существовавших управлений для сбора косвенных налогов. Ведение прямыми налогами входило в обязанности «так называемых губернских правлений (Regierungen), где сосредотачивались все административные дела губерний»[798]. Заблоцкий отметил, что провинциальные отделения прямых податей, как и губернские правления, никогда не должны «подчинять благо плательщиков целям фискальным»[799]. В порядке взимания налогов Заблоцкий не видел строго единства, поскольку разные доходы взимались и вносились в разные кассы – доходы министерства юстиции взимались кассами этого министерства, доходы с железных дорог взимались специальными кассами этого ведомства. То же касалось и прямых податей, собираемых в различных прусских провинциях по-разному[800]. Отдельная глава посвящена рассмотрению способов ограждения прав плательщиков, поскольку Андрей Парфёнович понимал, что «основные финансовые законы сами по себе не могут быть достаточными для отвращения произвола административных властей при взимании податей»[801]. Обеспечение прав достигалось участием самих плательщиков в раскладке налогов, установлением соответственных сроков платежа и выдаче квитанций, точным определением процесса понудительного взыскания и границ оного, предоставления плательщикам права привлекать к суду финансовых чиновников за нарушение ими служебных обязанностей и самое главное – предоставление всему податному делу полной гласности[802]. В связи с этим Заблоцкий писал, что «ни одна из прямых податей в отношении плательщиков не имеет характера неизменяемости даже в течение годичного срока, напротив эти подати могут изменяться или вовсе слагаться с плательщика в определенных законом случаях»[803].

В своём труде Заблоцкий дал подробное описание положения финансовых чиновников – условия принятия на службу, увольнения и вознаграждения, содержание, пенсии и пособия для чиновников, титулы и чины. В целом прусскую финансовую администрацию Заблоцкий характеризовал положительно, как имеющую репутацию «честности, порядка, трудолюбия и экономии». Этими качествами, по его мнению, она была обязана «основателям прусской бюрократии» королям Фридриху Великому и Фридриху Вильгельму I[804]. По его мнению, вся администрация держалась на трёх основаниях – «порядке приема на государственную службу, порядке повышения в содержании и должностях, уничтожении произвола в увольнении чиновников от службы»[805]. Заблоцкий считал, что не все эти условия в действительности применялись в силу нескольких причин – «С одной стороны, лица стоящие в правительстве не всегда смотрят спокойно на чиновника, не разделяющего их политических стремлений и имеют много косвенных средств действовать на его карьеру. С другой стороны, при той силе, которая доселе еще не утратила в Пруссии так называемая юнкерская партия, государственная служба доступнее и льготнее для дворянства, чем для других сословий, несмотря на коренной закон, не допускающий ни для кого из прусских поданных в этом отношении исключений»[806]. Заблоцкий замечал, что, несмотря на противодействия все предпринятые меры имели огромный успех, но только вкупе с одновременными проведенными правительством действиями, направленными на общее образования народа[807].

Он описал все источники государственных доходов: домены и леса, составляющие государственные имущества, горные и соляные промыслы, железные дороги, доходы от почт, телеграфов, принадлежащих правительству капиталов, некоторых правительственных учреждений (монетных дворов, типографий, фарфоровых заводов и т. п.), кредитных учреждений, вспомогательные доходы из специальных средств; прямые налоги – подати поземельную, классную, классифицированную, промысловую, налоги на строения; косвенные налоги – акцизы с соли, сахара, табака, винокурения, пивоварения, налог на помол хлеба и убой скота, таможенные пошлины, актовые сборы, пошлины с газет и календарей игральных карт, шоссейные сборы, сборы с судоходства и за склады и подъемные краны и весы, денежные штрафы. Все части о видах налогов строятся по одинаковому принципу – предыстория о появлении каждого вида – основная часть о сущности и особенностях налога с приведением различных статистических таблиц о количестве получаемых доходах, сведения о плательщиках и т. п. И традиционное для Заблоцкого отсутствие выводов по каждому из пунктов.

Заблоцкий подробно остановился на железных дорогах так как «отношение государства к ним составляет одни из важнейших предметов финансовой политики». Англофил Заблоцкий отдавал предпочтение прусскому принципу железнодорожного строительства как более удачному с экономической точки зрения, поскольку при нём Пруссия не испытала тяжелых материальных потрясений, но со свойственной ему осторожностью он не дал окончательной оценки этому способу. Заблоцкий считал, что при железнодорожном строительстве как имеющем общенародное значение, должно отречься от теории о невмешательстве правительства в промышленную деятельность, даже наоборот правительство должно вмешиваться причем не только в полицейском значении, но и в экономическом[808]. Продолжая свои рассуждения, он писал: «Неограниченное свободное соревнование привело цивилизованные народы к настоящему их положению, со всеми его чудесами, но вместе и со всеми экономическими и нравственными недостатками и великими опасностями, соединенными с этим положением. Из той же теории полного невмешательства правительства в промышленную деятельность выводят и то положение, что государство не должно иметь своих особых доходных имуществ, а следовательно, и своих железных дорог. Но не говоря о других первобытных формах государства, и государство развитое, основанное на началах права, может существовать с государственными имуществами и без них; дело решается одними экономическими соображениями»[809]. Заблоцкий не выступал решительно против популярных фритредерских идей, которых придерживались многие русские либеральные экономисты, такие как В.П. Безобразов, Е.И. Ламанский и М.Х. Рейтерн. Он считал, что вмешательство правительства в народную жизнь должно быть соизмеримо «с характером и возрастом народа»[810]. Это сочетание традиционных консервативных и либеральных идей не мешало Заблоцкому считаться одним из лучших финансистов и экономистов.

Как подкрепление своего мнения Заблоцкий особо отметил, что в Англии уже начался поворот общественного мнения против свободной конкуренции в железнодорожном строительстве[811]. Вслед за ними изменились настроения во влиятельных экономических и финансовых изданиях, переставших противиться выкупу железных дорог государством, и весь вопрос состоял в изыскании практических мер к осуществлению этой меры[812]. Обозначив перемену взглядов, Заблоцкий своего мнения опять не высказал.

Среди источников государственных доходов Заблоцкий рассмотрел классную и классифицированную подать, составляющие в Пруссии подоходный налог. В России вопрос о прямых налогах – в первую очередь вопрос именно о введении подоходного налогообложения. Но в рамках работы Заблоцкого – этот вид налогов не самый главный, он один из множества существующих, поскольку в Пруссии нет ни одного налога, «составляющего своей массой центр тяжести всей податной системы»[813]. В качестве основания при распределении классной подати принято было не количество получаемого дохода человеком, а внешнее положение его в обществе[814]. Заблоцкий считал, что в фискальном отношении классная подать имела преимущество, так как доход от неё хоть постоянно возрастал, но при этом она представляла больше недоимок чем все другие подати[815]. Подобные недоимки не представляли большой важности и подать в Пруссии взималась достаточно успешно, без жалоб со стороны администрации и плательщиков[816]. Заблоцкий особо выделил, что по отзыву прусских чиновников для успешного взимания подати, в отличие от других налогов, необходимы некоторые условия: «возможная умеренность налога, грамотность плательщиков, распространение в народе понятий о податной честности и известная степень строгости полиции»[817]. Все условия в Пруссии соблюдались, но затруднения встречались в крупных городах, где было сложно следить за взиманием податей без введения строгой паспортной системы. Устройство и введение паспортов повлекло бы за собой значительные затраты и удорожило бы организацию всего податного управления и как посчитал Заблоцкий в некоторых немецких городах расходы по взиманию классной подати не покрываются «3 % отчислениями в пользу общин из поступающего дохода»[818]. В итоге все подобные затруднения послужили причиной, что в Пруссии в больших городах классная подать в существующем тогда виде не была введена[819]. Заблоцкий описывал все подобные затруднения и упирал на их финансовую сторону специально, поскольку «все эти замечания должны быть приняты во внимание лицами, которые предлагают введение классной подати в тех государствах, где она доселе не существует»[820].

Рассмотрев совокупность податей, виды налогов и их взимание Заблоцкий осторожно заметил, что в Пруссии податная система распространяется на всех граждан практически без исключений[821]. Эти особенности Заблоцкий также учёл, но считал их незначительными. Несмотря на существование подобных исключений, по его мнению, в Пруссии соблюдалось основное финансовое начало – всеобщность податей и податная система государства стремилась к достижению равномерности обложения: все граждане привлекались к платежу податей на одинаковых правилах, в одинаковой пропорции, связанной с их предполагаемыми податными способностями[822]. Автор полагал одним из главных достоинств прусской податной системы то, что она стремилась не к увеличению числа налогов, а к уменьшению «чего достигла, ограничиваясь ныне небольшим числом податей», давая таким образом возможность «легче замечать действия налогов и ставить их в правильные друг к другу отношения» и облегчая и удешевляя сам процесс взимания податей[823].

Рассматривая главный вопрос – о взимании прямых налогов – Заблоцкий пришёл к выводу, что в Пруссии не смотря на больший процент доходов, получаемых от косвенных налогов «мнение финансистов и самого правительства склоняется в пользу прямых налогов, так как они представляют более обеспеченный доход, взимание их удобнее и дешевле»[824]. Автор не отрицал удобства косвенных налогов для правительства, видя их единственный плюс в том, что они «возбуждают менее жалоб со стороны граждан» так как вносятся «малыми частями, и потому делаются менее чувствительными»[825]. Интересно, что члены I Отделения Податной Комиссии, отвергнув проект П.А. Валуева о подоходном налоге, признали сам налог «желательным с точки зрения финансовой науки», повторив отчасти мнение своих немецких коллег[826].

В отличие от большинства других работ Заблоцкого труд «Финансы Пруссии» имеет заключительную главу под названием «Общий взгляд на податную систему и финансовые силы Пруссии». Открывается она рассуждением Заблоцкого об относительной справедливости утверждения, что «главный критериум положения финансов государства – равновесие в его бюджете»[827]. Вероятно, это рассуждение – критика мысли министра финансов М.Х. Рейтерна – о «скорейшей необходимости восстановления равновесия в бюджете, как главного средства стабилизации экономики»[828]. Заблоцкий признавал лишь частичную правильность подобной идеи: «Финансы существуют для интересов страны; нельзя сказать, что равновесие бюджета удовлетворяет этим интересам, если, при существовании его, нет экономии в издержках, подати чрезмерны и дурно распределены. Финансовое искусство состоит не в том, чтобы данное время уметь достать, тем или другим способом деньги; оно состоит в умении распределять налоги с возможной правильностью, собирать их и расходовать с возможной экономией, наконец вести управление так, чтобы в нем господствовали честность, справедливость и порядок. Поэтому, при суждении о положении финансов государства, вслед за вопросом о равновесии бюджета, является вопрос о распределении налогов и соответствии их с финансовыми силами страны»[829]. Собственно этой идее, во многом подчинена работа Заблоцкого, показать, как при правильном распределении налогов восстанавливается равновесие бюджета, укрепляется государственная экономика. Заблоцкий не зря несколько раз подчеркивал, что в прусском бюджете царит дух порядка.

С целью подтверждения своей мысли о равновесиях в бюджете Заблоцкий специально приводил данные по прусским бюджетам за несколько лет и в заключении писал: «мы представили результаты бюджетов Пруссии, начиная с 1860 г.; во все это время они забалансировались равновесиями, хотя в действительности не во все текущие годы доходы были достаточны для удовлетворения расходов; дефициты однако же были покрыты без нового напряжения податных сил страны; в этот промежуток времени не было установлено новых налогов»[830].

Несмотря на некоторые расхождения с позицией министра финансов М.Х. Рейтерна работа Заблоцкого находилась в русле политики, проводимой министерством. Детально представив финансовую систему Пруссии, Заблоцкий раскрыл основные механизмы взимания налогов. Обстоятельно изученный западный опыт мог пригодится ему и его коллегам для разрешения проблем нашего государственного устройства. Также столь глубокое погружение в тему свидетельство о личном, непосредственном ознакомлении автора с предметом своей работы. Как и работа о финансах Австрии – это своеобразное пособие с примерами, опираясь на которые можно получить ответы на интересующие вопросы. Некоторые современники находили сочинение Заблоцкого замечательным, но до конца не оцененным публикой[831].

В течение последних лет жизни Заблоцкий готовил к изданию «Письма о деньгах», где в популярной форме изложил главные основания политической экономии[832]. Часть писем были прочтены К.В Чевкиным, горячо ободрявшим их за доступность, ясность и настаивавшим на публикации[833]. Публикации помешала неожиданная кончина Андрея Парфёновича. После его смерти этот труд постигла, видимо, участь большинства его работ – они утеряны или уничтожены. В его архиве нет никаких намеков, что «Письма» существовали.

В 1875 г. Заблоцкий назначен членом Государственного совета по департаменту Государственной экономии. Возможность назначения обсуждалась и ранее. А.В. Головнин на протяжении нескольких лет указывал на необходимость определения Заблоцкого в Государственный совет, как человека специально знакомого с финансами, для помощи в рассмотрении государственной росписи[834]. В конце 1873 года П.А. Валуев записал в дневнике, что кандидатура Заблоцкого выдвигалась «лагерем государственной канцелярии» на место государственного контролера[835]. Ни одно из назначений не состоялось, последнее, в силу выдвижения графом П.А. Шуваловым своего кандидата.

П. Семёнов связывал не допущение Заблоцкого в Совет с интригами гр. П.А. Шувалова середины 1860-х гг. не позволявших тестю получить место ранее 1874 г. уже после отъезда графа Шувалова в Лондон[836]. Д.А. Оболенский вспоминал, что вел. кн. Константин не раз просил императора назначить Заблоцкого членом Совета и постоянно получал отказ из-за исключительной «заподозренности» Заблоцкого в глазах государя[837]. Причины подозрений – вся предыдущая деятельность Андрея Парфёновича – близость к Киселёву, «краснота» убеждений, участие в Редакционных комиссиях[838].

В итоге назначение Заблоцкого состоялось по настоятельной просьбе вел. кн. Константина Николаевича, которому «Абаза и Рейтерн доказали, что в Департаменте экономии в настоящее время нет ни одного не только живого человека, но хотя бы мало-мальски понимающего финансового дела. Государь согласился на это назначение, видимо, по необходимости»[839]. Выдвижение Заблоцкого на эту должность по средствам усиленных просьб вел. кн. Константина Ниолаевича происходило по настоянию членов так называемого кружка К.К. Грота, того самого, который П.А. Валуев называл «лагерем государственной канцелярии». На это назначение представители кружка смотрели с надеждой, рассчитывая на опытность и знания Заблоцкого, могущие оказаться полезными для поддержки их политики в Государственном Совете. Но, надежды не оправдались. Занимая должность в Совете, Заблоцкий активного участия в делах, в силу возраста, видимо, не принимал. В это время он часто болеет, жалуется в письмах к друзьям на боли и постоянное недомогание. По меркам того времени Заблоцкий уже глубокий старик. Однако, это не мешало ему одновременно заниматься делами Совета, биографией Киселёва, благотворительным Андреевским обществом. Несмотря на не оправдавшиеся надежды, некоторые все же признавали полезным участие Заблоцкого в делах Государственного совета[840]. Других, например, А.В. Головнина крайне раздражало, что его приятель бездействовал в Государственном Совете и он считал это проявлением природной трусости[841]. Заблоцкий скорее был немного ленив, как полагал П.П. Семёнов, и всегда крайне осторожен, но считать его трусом было бы преувеличением. Для самого Андрея Парфёновича, как, впрочем, для многих представителей поколения реформаторов подобное назначение было почётным «официальным опровержением тех клевет, которые на него возводились за его блестящую административную деятельность и участие в преобразованиях»[842].

Будучи членом Совета и Комитета финансов, Заблоцкий принимал участие в работах множества комиссий и комитетов. Он состоял членом Комиссии при Министерстве финансов для пересмотра системы взимания налогов с сельских обывателей, председательствовал в Центральной комиссии по переоценке недвижимых имуществ в Санкт-Петербурге, был делопроизводителем Особого Соединенного присутствия для рассмотрения проекта Общего Таможенного Тарифа по Европейской торговле, членом особой комиссии для рассмотрения всеподданнейших Отчетов по Человеколюбивому обществу, Комитета для разбора и призрения нищих в Санкт-Петербурге и Московского комитета о просящих милостыню, комитета призрения заслуженных гражданских чиновников, Комиссии для предварительного рассмотрения дела о преобразовании тюремной части и о пересмотре 2-й гл. 1-го раздела Уложения о наказаниях.

По каким-то причинам ни в одном из сохранившихся формулярных списков не сохранилось упоминаний, что в 1879 г. Заблоцкий был назначен членом Особой высшей комиссии для изыскания способов к сокращению государственных доходов[843]. Комиссия под председательством А.А. Абазы имела особые полномочия «изыскивать способы сокращения расходов, «не стесняясь существующими штатами, постановлениями и порядками», т. е., по существу, могла вносить, под видом экономии средств казначейства, любые предложения по реорганизации государственного аппарата».[844]Причём, председатель Комиссии получил право представлять её соображения «по каждому роду или предмету расходов отдельно» непосредственно императору, испрашивая у него указаний для дальнейшей работы.[845]Комиссией был задуман целый ряд реформ, включавших реорганизацию ряда высших комитетов и центральных комитетов, губернскую реформу и реформу управления национальными окраинами – по сути готовилось преобразование всей системы государственного управления в Империи[846]. Комиссия имела не только широкие полномочия, но и сильный личный состав – её членами были «К.К. Грот, бар. А.П. Николаи, М.Н. Островский, граф Э.Т. Баранов, пользовавшийся особым доверием Александра II и тесно связанный, как и А.А. Абаза, с салоном Е.Н. Нелидовой. Управление делами Комиссии и её канцелярией было поручено М.С. Каханову, который получил при этом назначении право голоса в Комиссии и подписывал её журналы наравне с прочими членами. Именно Кахановым готовились журналы Комиссии и всеподданнейшие доклады её председателя»[847]. Известно, что как член Комиссии Заблоцкий занимался изучением вопросов «о сокращении издержек по казенным зданиям»[848]. В остальном его роль, видимо, не была примечательной, однако его привлечение к такой работе свидетельствовало о доверии к нему и некоторым надеждам на его знания и опыт, которые могли пригодится Комиссии.

Можно говорить, что этот период деятельности Заблоцкого ещё требует особого изучения, так как целый ряд вопросов остается не до конца разъяснённым. В целом, как в эпоху Великих реформ, так и пореформенную он всегда занимался самыми насущными государственными вопросами.

1870-е годы, наверное, лучшее семейное время Заблоцкого. Несмотря на большое количество работы, он много времени проводит дома. В 1872 г. он выдает замуж младшую, 27-летнюю дочь Ольгу. Свадьбу справили вдали от городской суеты. Венчание состоялось в Христорождественской церкви села Мураевня Рязанской губернии[849]. Эта церковь была хороша знакома членам семьи Заблоцких-Семеновых, так как располагалось в непосредственной близости от усадьбы П. Семенова – Гремячка и являлось для неё приходским храмом. На свадьбе присутствовали, видимо, самые близкие родственники, и возможно даже не было родителей. Поручителями по жениху и невесте выступили братья П.П и Н.П. Семёновы[850].

К этому времени Заблоцкий имел желанный достойный капитал, получал хорошее содержание, денежную аренду, позволившее ему сделаться почтенным буржуа.

В семье подрастали многочисленные внуки, ставшие предметом приятных забот и хлопот бабушки и дедушки. Будучи любителем и сторонником всяческого прогресса, Андрей Парфёнович, когда на Большом проспекте Васильевского острова проведут конку, возьмет с собой внучат и прокатится с ними верхом, на империале. Правда, рядом на всякий случай прикажет ехать собственной коляске, не доверяя прочности конки[851]. Он был всегда крайне осторожным. Его внук Вениамин навсегда запомнил не только ту поездку на конке, но как он ходил с дедом смотреть на выставку работ В.В. Верещагина, посвященную событиям войны 1877–1878[852]. Но больше всего маленький мальчик запомнил, как дед водил его в общественные бани. На семейной прогулке Заблоцкий провел небольшой научный опыт: «Общие бани были в 10, 20 копеек и 40 копеек с бассейном для плавания, а отдельные номера – в 1 рубль, 1 рубль 59 копеек, 2 рубля и 3 рубля. Он не пошел в четырехрублевый, хотя это ему было бы нисколько не затруднительно, а нарочно взял рублевый номер, чтобы лично проверить степень минимальных удобств для скромного посетителя и сделать сравнение со знаменитыми петербургскими Воронинскими банями, открытыми ранее того и находившимися не на Васильевском острове. Демократические черты его характера тут сказались вполне»[853].

Все внуки ласково называли дедушку – дедя. Старшие внуки старательно выводили деду маленькие письма, интересуясь его здоровьем. Одно такое письмо юного Святослава Саблера дошло до нас, крупным детским почерком семилетний ребенок, едва научившийся писать, старательно выводил: «Милый дедя, здоров ли ты? Мы много гуляем; к нам приехал папа. Поцелуй бабу и тетю Хариет. Напиши мне пожалуйста. Твой Славчик»[854]. Зная о любимых привязанностях внука растроганный дедя писал: «Благодарю тебя милый Славчик, за твое любезное письмо; оно написано очень хорошо и доставило мне большое удовольствие. Я привезу тебе такие часы, какие ты и во сне не видел, повесь их и сам их будешь их заводить. Целую тебя и твоих братьев»[855]. Беспокоясь о здоровье внуков Андрей Парфёнович наставлял зятя, обращая внимания что Святослав очень любит читать: «он любит сидеть и читать; это хотя хорошо, но надо знать всем меру, надо чтобы лето, особенно столько короткое как у нас, должно быть больше в движении на воздухе… Скажи Оле, чтобы она наблюдала за этим»[856]. Пожалуй, такие документы характеризуют Заблоцкого с самой лучшей человеческой стороны. К интересам подрастающего поколения все члены большей семьи Заблоцких – Семеновых относились с предельным вниманием. Например, зная, об увлечении юного Андрея Семенова энтомологией Павел Заблоцкий в деревне специально соберет и подарит ему целую банку насекомых[857]. Вениамин Петрович, описывая своё весёлое, овеянное романтическими воспоминаниями детство, однако помнил и ожесточённые споры, которые вёл дед с его матерью и отцом на почве вмешательства Андрея Парфёновича в семейные дела Семёновых[858]. Споры были такими жарками, что «у Андрея Парфёновича кровь бросалась в голову и усиленно билась артерия на виске»[859]. Заблоцкий даже в семье не изменял своей привычной и любимой роли наставника, но чувствовал себя иначе – патриархом, главой большого семейства, имевшим право вмешиваться в дела воспитания молодого поколения.

Но какие бы споры не велись, Андрей Парфёнович всегда с самым искренним вниманием и трогательной заботой относился к младшим членам семьи, особенно когда кто-нибудь из близких заболевал. Здоровье зятя Владимира Карловича Саблера стало предметом немалых беспокойств тестя. В начале августа 1877 года В.К. Саблер неожиданно тяжело заболел, и это нашло отражение в письмах тестя, обычно сухого и скупого на выражение чувств. Одному из своих друзей К.К. Гроту Заблоцкий писал: «В начале августа у нас заболел зять. Опасность потерять любимого члена семейства, образ вдовы с тремя малолетками тяжело легли на душу; и счастье, на которое мы так надеялись, которое так берегли, казалось, готово было рушиться. Горе это для меня было тем тяжело, что я должен был скрывать его от семьи, должен был носить пред ней маску если не веселья, то по крайней мере спокойствия и эта маска спадала сама собой лишь тогда, когда я оставался один»[860]. Затяжная болезнь Саблера занимала все мысли Андрея Парфёновича, доставляла немалое беспокойство и даже его всегдашние попытки переключиться от чувственного к рациональному мышлению были безуспешны: «холодный рассудок как не обращался к нему, оказывается бессильным изменить его»[861]. Лишь когда зять поправился Андрей Парфёнович успокоился. Как интересную, но косвенную характеристику отношений тестя и зятя приведем такой факт: после прокатившихся антинемецких погромов в столице, в начале Первой мировой войны, Саблер с Высочайшего разрешения, возьмет себе новую фамилию – Десятовский – часть фамилии жены и тестя.

Но в 1870-е гг. собственное здоровье начало подводить Заблоцкого. Если раньше он жаловался на небольшие недомогания, то мозоли не давали ему ходить, то он мучился желудком, в это время начинаются серьезные проблемы с сердцем[862].

В 1870-е гг. для поправления здоровья он чаще проводил отпуск в Европе, уезжая с супругой «на воды» в Баден-Баден, Вильдбад, Карлсбад. Как и многие он надеялся, что лечебные купания и полезные воды, если не вылечат, то подправят самочувствие: «Карлсбад если не восстановил, то все же поправил несколько здоровье мое и жены моей и за то ему спасибо»[863]. Он планировал, неизвестно осуществилось ли, путешествие в Италию, где раньше не бывал. Заблоцкие часто на лето снимали дачу загородом на Петровском и Аптекарских островах, часто в Ораниенбауме, где Андрей Парфёнович занимался созданием «Графа Киселёва».

К эпохе Великих реформ Заблоцким был накоплен богатейший опыт и знания по проблемам сельского хозяйства и крестьянского вопроса в России. Авторитет, опытность позволили ему принять непосредственное участие в подготовке крестьянской, акцизной реформ, где он исполнял роль помощника главных деятелей, первого их советчика – наставника. Андрей Парфёнович всегда оставался теневой фигурой в проводимых преобразованиях, но его имя упорно продолжали связывать с крупными реформами эпохи.

После опубликования «Положений» 19 февраля Заблоцкий совершенно отошёл от изучения сельского хозяйства, полностью переключившись на вопросы финансовые и снискал себе ещё большую известность как экономист и финансист.

Авторитет Заблоцкого был весьма высок, что позволило некоторым высшим чиновникам прикрыться им и подать императору в 1862–1863 гг. ряд записок, посвященных анализу проблем Западных губерний страны. В данном случае не ясны причины, по которым анонимные ходатаи выбрали именно Заблоцкого в качестве своего прикрытия, поскольку он не был специалистом в этой области.

Как специалист по экономическим вопросам он стал членом Комитета финансов. Назначение Заблоцкого в Государственный совет, с которым представители поколения реформаторов связывали большие надежды обернулось неудачей. В силу возраста Заблоцкий не смог играть большой роли ни в деятельности Совета, ни в различных комиссиях, где он состоял членом. Хотя за эту работу Заблоцкий получил множество Высочайших благодарностей.

Его публицистика явилась отражением всех его служебных и личных интересов. В данный момент она была посвящена исключительно финансовым вопросам. Обращаясь к европейским историческим примерам, Заблоцкий пытался показать возможность их применения в России с учётом местных различных условий. В труде «Финансы Пруссии» наиболее полно изложены экономические воззрения Заблоцкого – с некоторыми оговорками его можно назвать фритредером, но не полностью разделяющим главный принцип экономической доктрины – о невмешательстве государства в экономику. В своей работе о Пруссии, отвечая на вопрос о возможности введения в России прямого налогообложения Заблоцкий убедительно доказал на примере европейского государства, что при правильном управлении даже в разоренной войнами стране можно ввести прямое налогообложение. Однако все финансовые исследования Заблоцкого не нашли своего практического воплощения.

В начале 1881 года состояние здоровья А.П. Заблоцкого значительно ухудшилось. В последних письмах к друзьям, особенно к близкому ему в то время Дмитрию Милютину, чувствуется какая-то тоска и печаль человека, утомленного жизнью. Он жаловался на плохое здоровье: «Здоровье мое было не совсем исправно; два крайние полюса: голова и ноги вели себя не совсем удовлетворительно», но тут же добавлял «Роптать не считаю себя в праве, вступивши в 8-ой десяток»[864]. Заблоцкий подолгу не выходит из дома, занимаясь завершением работ над биографией графа П.Д. Киселёва. И как будто предчувствуя свой скорый конец напишет другу пророческое: «Пора и честь знать»[865].

Печальные события 1 марта 1881 г. привели его в совершеннейшее уныние. Он писал Дмитрию Милютину: «Меж тем душа под тяжким гнетом, от которого еще не могу освободиться. Вдумываясь в историю и ничего ни утешительного ни даже успокоительного не нахожу. Где же успехи цивилизации? Уже не конец ли это ей? Темно и темно!»[866]. Последующие после убийства Александра Второго события доставили Заблоцкому беспокойство, так как они нарушили размеренное течение его жизни. Но в силу возраста он смотрел на них немного снисходительно, с точки зрения опытного и долгоживущего человека: «Перевалившись 8-ой десяток, я стараюсь – и большей частью успеваю – смотреть на все совершающееся с исторической точки зрения: меня интересуют не столько самые события – сколько причина их зарождения и развития»[867].Больше всего на восьмом десятке лет он хотел спокойствия, поэтому немного даже завидует Дмитрию Милютину, поселившемуся после отставки в своем имении Симеиз – «Радуюсь душевно, что Вы так хорошо устроили Ваш Тускуланум, нашли в нем спокойствие, независимость и великолепную природу. Дай Бог наслаждаться Вам долго, долго этими дарами судьбы и «игнорировать» мнимое. Здесь в центре бурь и треволнений последнее до нас не достижимо[868]. Единственный источник отдохновения для него – продолжение работы над «Графом Киселёвым».

Книга состоит из 4-х томов. Первый том не имеет внутреннего деления, в нём последовательно рассмотрены отроческие годы Киселёва, вступление на службу, деятельность на посту начальника штаба 2-ой армии, участие в русско-турецкой войне 1828–1839 гг. и управление Придунайскими княжествами Молдавией и Валахией. Второй – структурно разделён на две части, где в первой рассматривается управление министерством государственных имуществ, во второй – действия правительства (П.Д. Киселёва в том числе), касающиеся крестьянского вопроса в царствование Николая I и Александра II. Третий – также поделён на две части, освещающие дипломатическую службу и последние годы жизни П.Д. Киселёва. Последний том – приложения, включающие официальные бумаги и документы личного происхождения. К официальным источникам относятся рескрипты, отчёты (например, отчет П.Д. Киселёва об управлении Молдавии и Валахии), указы, записки. В этом разделе впервые напечатана записка Заблоцкого «О крепостном состоянии». К документам личного происхождения относятся переписка П.Д. Киселёва, его дневники. Первоначально в последний том входили только «личные записки» графа Павла Дмитриевича, это не устраивало Заблоцкого, и он просил Дмитрия Милютина посмотреть на состав подборки и высказать свои замечания[869]. Позже, видимо, они вдвоём или Заблоцкий самостоятельно значительно расширил состав источников. Приложения не только были призваны придать «солидности» монографии, но для автора наиболее важно другое. Документы, соответствующие главам книги, подкрепляли рассказ автора о своем герое. Андрей Парфёнович традиционно для всех своих работ, не довольствовался простым изложением фактов, а пытался подтвердить свою точку зрения наглядными данными. Большая часть этих приложений – источники, легшие в основу работы.

Труд построен по-обычному для Заблоцкого принципу – введение – основной текст – отсутствие заключения. Исключение составляет глава «Порицания управления гр. Киселёва», где есть небольшой обособленный вывод.

Авторское предисловие – введение в изучаемую проблему, с изложением целей, описанием источников и причин, побудивших к написанию труда. О цели работы Заблоцкий писал: «цель моя представить замечательного исторического человека, таким каким он был на самом деле»[870]. В письме к князю П.А. Вяземскому он представлял её в более широком свете: «Моя цель – представить, в главных по крайней мере чертах, жизнь графа не только как государственного деятеля, но и как человека вообще»[871]. Для Заблоцкого П.Д. Киселёв и его деятельность уже были событием прошлого и потому он осмелился писать об этом, так же как и упоминать о других известных лицах той эпохи, в том числе потому, что многие из них уже умерли: «Время сделало своё – устранило поводы к умолчаниям, к которым обязывает биографа осторожность не задевать самолюбия, не сошедшие еще в могилу»[872].

В предисловии Андрей Парфёнович сделал краткое описание источников, используемых в работе, осветив только, относящиеся к архиву Киселёва. Главными, наиболее ценными Заблоцкий считал записки графа, так как в них «автор представляется таким, каким был в действительности»[873]. Под «записками» Киселёва Андрей Парфёнович подразумевал дневники П.Д. Киселёва. Несмотря на важность этих источников, Заблоцкий активно использовал их только в третьем томе, где освещалась дипломатическая служба. О важности этих документов К.А. Бух писал Андрею Парфёновичу: «Эти извлечения я прочитал с вниманием; материал этот такой богатый и представляет такой живой интерес, что его нельзя выкинуть из биографии без ущерба как для характеристики графа, так и многих деятелей эпохи и преимущественно русских»[874].

Также источниками работы послужили документы министерств – военного и государственных имуществ, – бумаги вел. кн. Константина Николаевича, воспоминания генерала В.И. Левенштерна, Н.В. Басаргина (адъютанта П.Д. Киселёва во 2-ой армии), дневники М.А. Корфа. Кроме того, Заблоцкий-Десятовский, безусловно, опирался на собственный служебный и жизненный опыт.

Часть использованных материалов написана на французском языке, поэтому вновь правомерен вопрос о владении Заблоцким иностранными языками: до конца не ясно, как он смог выбрать необходимые для работы источники, переводил ли он их сам или был вынужден прибегнуть к чьей-либо помощи. Но совершенно точно, что Заблоцкий предоставлял своим помощникам – по крайней мере, К.А. Буху – готовые переводы, причем не целиком оригиналы, а только извлечения из них[875]. Качество этих переводов было весьма низким, и Бух постоянно указывал Заблоцкому на эту проблему: «Но перевод крайне небрежный, местами и весьма часто совсем не потребный; чтобы добраться до смысла подлинника приходится прибегать к догадкам»[876]. Возможно, что прежде, чем прислать помощникам подобные выдержки, Андрей Парфёнович сам или с чьей-то помощью редактировал и удалял из них всё, что не соответствовало его пониманию образа Киселёва. Такой принцип работы Заблоцкого с киселёвскими дневниками отмечала Ю.И. Герасимова: «Он давал их в вольном переводе, нередко искажая смысл и часто, не оговаривая, пропускал отдельные записи в приводимых отрывках[877].

В предисловии Заблоцкий утверждал, что биография была задумана им, но в этом стоит усомниться. В его расписке Д.А. Милютину о готовности книги, утверждается, что заказ на составление книги и деньги для исполнения, переданы ему по завещанию Киселёва[878]. Инициатором создания труда стал сам Павел Дмитриевич, выразивший своё желание в духовной. (Также по завещанию Андрей Парфёнович был одним из душеприказчиков графа, что лишний раз свидетельствует о их дружеских взаимоотношениях). Д.А. Милютину поручалось найти «искусного редактора» для составления «полного служебного формуляра»[879]. Выбор Заблоцкого на эту работу был безальтернативным: он являлся ближайшим сотрудником и сподвижником графа Киселёва, тесно общался с ним на протяжении многих лет.

Конечно, Заблоцкий мог задумать и свою биографию графа, однако вряд ли имел возможность подготовить ее из-за отсутствия денежных средств и материалов. Заблоцкий всегда жаловался на недостаток денежных средств, а издание книги действительно потребовало больших финансовых затрат. Нехватка денег для завершения работ заставила его обратиться за помощью к вел. кн. Константину Николаевичу, ходатайствуя о напечатании труда на казённый счёт[880]. Прошение было исполнено лишь частично, в 1881 г. Заблоцкому единовременно выдали 5000 руб. на издание[881].

Материал в книге изложен строго в хронологическом порядке, последовательно освещая все годы жизни графа. Андрей Парфёнович иногда отходил от хронологического изложения, дабы не разорвать общую нить повествования. Часть о крестьянском вопросе и участии Киселёва в его обсуждении, помещённая после описания обстоятельств отставки с поста министра в 1856 году, несколько нарушает общий порядок, но внутри неё хронология соблюдается неукоснительно. Большинство глав не имеет названий, вместо них указаны годы, в которые происходили описываемые события.

Труд имеет ряд особенностей. Две главы «Порицания управления графа Киселёва» и «Характер гр. Киселёва» по характеру разительно отличаются от всех остальных. Глава «Характер гр. Киселёва» частично написана от первого лица, в ней встречается совершенно нехарактерное для всей работы местоимение «я»[882]. Эти две части для Заблоцкого наиболее личные: в них он подробно разбирает все нарекания, поступавшие в адрес Киселёва и МГИ. Главы, вырывающиеся из общего спокойного, «безэмоционального» характера повествования свидетельство того, что эта критика много лет спустя ударяла и по Заблоцкому и, опровергая нападки, он защищал не только деятельность графа Киселёва, но и свою собственную, а также своих коллег «либеральных бюрократов», поскольку многие из них воспитаны в «киселёвской школе». Таким образом, этот труд является не только апологией Киселёва, но и деятельности либеральной бюрократии.

Другая особенность труда – его «безоценочность» и «безэмоциональность». Заблоцкий почти не высказывает собственных суждений. Но до тех пор, пока он не начинает разбирать порицания, шедшие потоком в адрес министра и министерства. Отвечая на них спустя много лет, Заблоцкий раскрывается, говорит о достоинствах и недостатках политики Киселёва, но и тут не дает однозначных оценок ни ей, ни ее противникам. Он словно бы остается в тени описываемых событий. Однако внимательный анализ разнообразных упреков и порицаний свидетельствует о том, что критика больше отзывалась в душе Заблоцкого, прослужившего в Министерстве государственных имуществ более 20 лет.

Заблоцкий взялся за работу над книгой в начале 1870-х гг., практически сразу после смерти графа П.Д. Киселёва. В феврале 1874 г. Дмитрий Милютин записал в дневнике, что «Заблоцкий приступает к составлению биографии дяди»[883]. К осени 1876 г. были закончены второй и третий тома. Заблоцкий собирался приступить к общей редакции, но работа затянулась и была закончена лишь к 1881 году. Работа над книгой велась долго, доставляла Андрею Парфёновичу удовольствие, мысленно возвращая его ко временам молодости: «печатание Киселёва заняло все время у меня; я жил и происшедшим, жил воспоминаниями и образ Героя моей повести являлся мне светлее и светлее»[884].

Книга создавалась в сложное время, когда «колебания правительственного курса отодвинули в тень тот факт, что Положения 19 февраля 1861 г., нацеленные на активное и жесткое регулирование государством процессов в аграрной сфере, предполагали неослабный контроль правительства за развитием крестьянских хозяйств и крестьянского сословного самоуправления»[885]. В правительстве отсутствовала какая-либо стратегия подхода к этому ключевому вопросу[886]. В высших правительственных кругах постоянно шла борьба по внутриполитическим вопросам между реформаторами и представителями так называемой «аристократической оппозиции». Такое положение крестьянского вопроса – главной проблемы, которой он занимался на протяжении всей государственной службы, не могло оставить Заблоцкого равнодушным и особенности второго «крестьянского» тома работы наводят на мысль, что автор действительно создавал эту книгу, в том числе и в защиту деятельности либеральной бюрократии. Прочтя в «Вестнике Европы» статью своего приятеля К.Д. Кавелина Заблоцкий напишет ему: «Я считаю, что Вам следует вменить в великую заслугу то, что вы обращаете внимание на устройство крестьянского землевладения; вы совершенно правы считая это дело величайшей общественной и государственной важности. К несчастной вовсе русской истории был один только министр, сочувствующий народу, или точнее русскому мужику – это Киселёв. А затем все крестьянское дело попало в руки тех, которых вы во II вашем “письме из деревни”, называете полусознательными русскими душами. Впрочем – это материя столь же не истощима сколько и грустна. Оставьте ее и обратитесь к более веселым»[887].

С начала работы Заблоцкий имел помощников – полковника Главного Штаба Якова Александровича Гребенщикова и служащего Министерства финансов Константина Андреевича Буха.

Они оба упомянуты Заблоцким в предисловии как помогавшие в работе с архивом П.Д. Киселёва. Но по сохранившимся архивным документам видно, что степень их участия в труде иная, отнюдь не ограниченная помощью в разборе материалов.

Кандидатура Я.А. Гребенщикова предложена Д.А. Милютиным[888]. Гребенщиков – военный офицер, имевший доступ к архивам Главного штаба, использовавшихся в процессе работ. Вероятно, именно поэтому ему поручили разбор материалов до середины 1830-х гг. Практически весь этот период, составляющий I том работы, посвящён военной деятельности Киселёва и управлению Придунайскими княжествами. Заблоцкий утверждал, что Гребенщиков занимался главами до 1829 г., до назначения Киселёва управляющим Молдавией и Валахией. Но из сохранившейся переписки видно, что полковник написал и более поздние главы, посвящённые управлению княжествами[889].

В личном фонде Заблоцкого в РГИА, отложилось два дела – его письма к Гребенщикову и ответы последнего. Все документы относятся к периоду 1875–1878 гг. Одно из этих дел имеет любопытное название: «Письма Я.А. Гребенщикова, взявшего на себя написание первого тома (военных глав – зачёркнуто. – Э.З.) книги “Граф П.Д. Киселёв и его время” А.П. Заблоцкому». Неизвестный автор в одном лишь заглавии обозначил причастность Гребенщикова в биографии Киселёва. Несмотря на неполную сохранность, анализ писем помогает понять процесс создания книги, некоторые особенности труда и главное – насколько вложились в нее Заблоцкий и Гребенщиков.

Самое ранее письмо датировано летом 1875 г. и из него видно, что работа над книгой активно шла. Первый этап – разбор материалов – проводилась Заблоцким и Гребенщиковым совместно, в доме Андрея Парфёновича[890]. Большую часть необходимых источников Гребенщиков получил от Заблоцкого, при этом он мог обращаться к любым другим доступным архивам. Андрей Парфёнович составил подробный список, отосланных полковнику бумаг и в конце работы требовал возвращения всех документов строго по нему[891]. Коллективная работа продолжалась вплоть для 1878 г. Дальше шла окончательная редакция, в которой Яков Александрович, по-видимому, активного участия не принимал. В период редактуры Заблоцкий просил своего помощника только о содействии советами и объяснениями[892].

С точки зрения Гребенщикова исправления Заблоцкого носили формальный характер: «Вы можете быть недовольны работой, не соглашались с выводами и заключениями или недостатками труда с формальной стороны»[893]. Видимо, полковник действительно не видел окончательной редакции, поскольку редакторскую правку Заблоцкого нельзя назвать формальной. Но важно обратить внимание, что Андрей Парфёнович не соглашался с «выводами и заключениями». В опубликованной работе почти ни в одной главе нет ни вывода, ни общего заключения в целом. Это характерная черта всех работ Заблоцкого. Видимо, написанные Гребенщиковым выводы и заключения он просто убрал из текста.

В руководство Гребенщикову – отдельно для каждой главы – Заблоцким была написана программа[894]. Трудно понять до конца, что она собой представляла, поскольку ни одного подобного документа не сохранилось. Вероятно, она сводилась лишь к краткому описанию содержания глав. Поскольку эту программу непосредственно писал сам Заблоцкий, то создание всей структуры биографии следует, без сомнения, приписать ему.

При работе с трудами своих помощников Андрей Парфёнович руководствовался собственным пониманием целей и задач труда. Так, в марте 1877 г. Гребенщиков послал Заблоцкому очередное письмо и справку «о подробном расквартировании 2-ой армии и составе командиров, чтобы измерить весь ход развития революционных идей!», на что получил ответ: «Предмет конечно интересный и (важный, но едва ли на нем следует останавливаться в биографии Киселёва – зачеркнуто. – Э.З.). К изложению сего может составить предмет особого и даже быть может обширного труда; и занятие им может только отдалить окончание главного труда – изложение личной деятельности Киселёва[895]». Вероятно, здесь проявились беспокойство редактора о своем труде и нежелание обременять его излишними подробностями. Но такое объяснение было бы удовлетворительным, если бы речь шла не о самой спорной странице биографии П.Д. Киселёва[896]. Под управлением начальника Штаба 2-ой армии Павла Киселёва служили многие будущие декабристы, находившиеся с ним в близких дружеских и служебных отношениях. После событий на Сенатской площади в декабре 1825 г. на П.Д. Киселёва пало подозрение в близости к восставшим, но позже он был оправдан. Этот факт навсегда наложил тень на его биографию. В свете этих обстоятельств забота Заблоцкого об исключении столь спорного момента приобретает совершенно другой оттенок. Во-первых, Заблоцкий навязывал свою волю, свой образ Киселёва помощнику, не являясь при этом непосредственным автором. Во-вторых, проявлялась одна из целей Андрея Парфёновича – стараться не допустить ни единой тени на личность графа, поэтому одним из основных принципов его работы становится тотальный контроль над своими помощниками и их сочинениями. Уже при описании начального этапа деятельности Киселёва Заблоцкий принялся за создание мифологического образа – человека и государственного деятеля почти идеального, без теней на репутации. Очевидна и ещё одна цель – показать только деятельность самого Киселёва, а события вокруг представить как контекст. Этим установкам должны были следовать все помощники. Но поскольку в работе соблюдался строгий последовательный характер изложения, обойти тему взаимоотношений Киселёва с декабристами, полнейшим молчанием Заблоцкий не мог. В итоге, в опубликованной работе появилось крайне осторожное описание проблемы, где внимание преимущественно уделено взаимоотношениям П.Д. Киселёва с Павлом Пестелем. Столь деликатную тему Заблоцкий старался повернуть в пользу Киселёва и обратился к ней только для защиты Павла Дмитриевича от всех озвученных обвинений, когда обнаружилась «революционная роль» Пестеля[897]. В характеристике их отношений акцент сделан на то, что Пестель первым, из-за свойственной ему ловкости, сошёлся со своим начальником, несмотря на многочисленные предупреждения, посылаемые Павлу Дмитриевичу из Петербурга[898]. В качестве оправдания этой связи, автор писал: «это можно объяснить только тем, что даровитая натура Киселёва не только не отталкивала от себя, как-то делают натуры посредственные или бездарные, людей талантливых, но напротив, питала и высказывали к ним сочувствие»[899]. Таким образом, автор одновременно подчеркивал положительные дарования Киселёва, обеляя «тёмное прошлое», превращая самые сомнительные и весьма спорные моменты в пользу Павла Дмитриевича.

Поначалу Гребенщиков работал быстро и к 1877 г. полковник обещал сдать всю рукопись[900]. К назначенному сроку не успел, и Заблоцкий начал торопить помощника, требуя присылки черновых рукописей[901]. Причина постоянной спешки Заблоцкого проста: ему шёл 70-й год, и время, по его словам, «враг, который постоянно наступает из никогда не отступает[902]». Поэтому он постоянно занимался биографией Киселёва и вечно торопил помощников[903].

В фонде Заблоцкого сохранились итоговые рукописи первого тома, написанные Гребенщиковым. Поверх этих беловых экземпляров Заблоцкий вносил свою правку. Проведенный анализ и сопоставление таких исправленных текстов с опубликованной книгой показывают дословное совпадение рукописи Гребенщикова с трудом Заблоцкого за исключением некоторых особых моментов. В большинстве случаев Андрей Парфёнович вносил в текст стилистические правки. Но есть целый ряд фрагментов, полностью вычеркнутых из рукописи, часть из которых имеет непосредственное отношение к Киселёву. Заблоцким были исключены такие характеристики личности графа: «его постоянная сдержанность, легко переходящая в замкнутость… породила раздражительность, переходящую в нетерпимость. Всегда сдержанный Киселёв пользовался всеобщей доверенностью, на которую сам подавался весьма туго; в отзывах своих он был всегда строг, даже несколько резок[904]». Исключение подобных характеристик свидетельство того, что они не отвечали задачам Заблоцкого. Андрей Парфёнович всегда выступал, против подобных обвинений в раздражительности и импульсивности Киселёва, считая их бездоказательными. Поэтому эти фрагменты были исключены. Он не только изымал подобные характеристики, но подвергал коренной правке другие места, если они каким-то образом выставляли Киселёва в неприглядном свете. Например, в рукописи Гребенщикова говорится: «Водоворот придворной жизни всецело захватил Киселёва и унес его в вихрь светской жизни тогдашней Вены[905]». После правки Заблоцкого в опубликованной книге читаем: «Можно было бы предполагать, что тогдашняя жизнь в Вене, праздники, даваемые дворцом, увлекут всецело в свой водоворот молодого флигель-адъютанта. На деле выходило, что светские обязанности занимали Киселёва, насколько это было необходимо в его положении»[906]. Против обвинения в легкомысленности Заблоцкий активно протестовал утверждая, что такими качествами его начальник не обладал[907]. Характер внесённых изменений показывает, что он намеренно правил текст с целью обелить Киселёва. Подобные намерения приводили к противоположному результату, так как, стараясь быть не предвзятым, Заблоцкий поступал с точностью наоборот.

Поскольку сохранившиеся рукописи Гребенщикова практически идентичны изданному тексту, то можно говорить, что опубликованная книга и является окончательной редакцией Заблоцкого, поскольку в её итоговой доработке полковник непосредственного участия не принимал и, как следствие, не мог оспорить правку Андрея Парфёновича. Собственно, судя по их переписке, Гребенщиков и ранее не оспаривал мнение заказчика.

Последнее слово всегда оставалось за Заблоцким, который своими решениями окончательно формировал образ Киселёва, в соответствии с собственным представлениям. Поэтому можно утверждать, что в первом томе Заблоцкий выступил только редактором, задававшим начальную программу книги и принимавшим окончательное решение в вопросах, касавшихся формирования образа Киселёва.

Вторым помощником Заблоцкого стал служащий Министерства финансов Константин Андреевич Бух. С К.А. Бухом, в отличие от Гребенщикова, Заблоцкий был знаком достаточно давно, вероятно, еще по службе в МГИ[908].

Если выбор Гребенщикова автором военных глав, вполне объясним, то объяснить приглашение к работе над книгой Буха затруднительно. Бух занимался написанием третьего тома, посвященного времени пребывания Киселёва на дипломатической службе в Париже. По роду службы Бух не имел отношения к дипломатическому ведомству, и трудно сказать, был ли сведущ в вопросах внешней политики. Впрочем, исходя из повествовательного текста работы, а не аналитического, умения разбираться в тонкостях дипломатии не требовалось.

При разработке этой темы перед Заблоцким и Бухом встала проблема доступа к источникам. Андрей Парфёнович с грустью констатировал: «…к письменным источникам нас допускают». Он надеялся «получить от некоторых дипломатов словесные разъяснения[909]». Но доступ к архивам Министерства иностранных дел был для Заблоцкого закрыт, поэтому материалы, находившиеся в его распоряжении, являлись несколько однотипными. Он понимал эту специфику, но надеялся, что с такими источниками «можно сделать хотя и не подробный, но во всяком случае обстоятельный очерк деятельности Киселёва в Париже»[910]. Среди всех документов третьего тома, Заблоцкий особо выделял дневники Киселёва, бывшие, видимо, весьма содержательными и важными, так как их существование Заблоцкий просил Буха держать в секрете[911].

Как в случае с Гребенщиковым, Заблоцкий составил список, по которому Бух должен был возвращать выданные материалы. Работал Бух почти так же, как и Гребенщиков: он писал главы, а Заблоцкий читал и редактировал[912]. Единственное отличие, в третьем томе каждая отдельная глава освящала один год службы. Вероятно, для Буха, как и для Гребенщикова, Заблоцкий лично написал краткую программу содержания. Правка Заблоцкого носила тот же характер, что и при исправлении рукописей Гребенщикова – убрать все спорные моменты. Заблоцким исключен фрагмент «Жалобы гр. Киселёва на неправильные отношения к нему петербургского кабинета»[913]. В нём речь шла о том, что депеши, в том числе и шифрованные, присылаемые Киселёву из Петербурга, ещё раньше и без его ведома по другим каналам сообщались парижскому кабинету и к моменту их получения российским послом по ним были готовы решения. Помещение этого отрывка могло бы дискредитировать образ Киселёва – дипломата, бросить тень подозрения на высшее правительство, прежде всего на Александра II, считавшего решение вопросов внешней политики своей личной прерогативой. Это бы подчеркнуло недоверие Государя к Киселёву, так как содержание отрывка намекало на проведение императором и министром иностранных дел А.М. Горчаковым двойного параллельного курса внешней политики России. С той же целью исключен отрывок из воспоминаний Киселёва о графине Е.Ф. Ферзен. В книге осталось только указание на встречу: «Павел Дмитриевич встретил графиню Ферзен. Встреча эта возбудила в нем воспоминания о встрече с нею в Гатчине во время Крымской войны»[914]. Между тем этот отрывок представлял в негативном свете П.Д. Киселёва, графиню Е.Ф. Ферзен и покойную императрицу Александру Фёдоровну. В этих воспоминаниях Павел Дмитриевич рассказывал о случайной встрече с графиней, шедшей из покоев императрицы Александры Фёдоровны с некими бумаги в кабинет полковника Рохова[915], стараясь всячески скрыть документы от Киселёва. Он решил узнать, чем была вызвана скрытность со стороны старой знакомой, и спросил об этом одного из приближенных императрицы. Оказалось, что Государыня читала депеши Николая I и К.В. Нессельроде, а графиня, без ведома Августейшей особы доставляла их Рохову, снимавшего с них копии для своего двора. Киселёв об этой встрече никому не сообщил, поскольку это было «вне его обязанностей»[916]. По сути, воспоминания намекали если не на шпионаж в пользу Пруссии в ходе Крымской войны, то на неблаговидное поведение представителей высшего света, а умолчание Киселёва о встрече подрывало его образ человека беззаветно преданного государственным интересам.

Правка Заблоцкого касалась мест, где заходил вопрос о международном престиже Российской империи. С этой целью из работы исключены «Воспоминания о взятии Бомарзунда»[917]. В анонимном документе утверждалось, что после неудачных штурмов Севастополя французское правительство, получило секретный документ о незаконченных укреплениях русской крепости Бомарзунд на Аландских островах, и на основании этих сведений снарядило экспедицию, в ходе которой крепость была взята несколькими пехотными ротами. «Эта слишком легкая победа была восхваляема французской печатью на все лады, как славный подвиг армии, между тем как ей обязаны были деятельности тайной полиции, мало совестливой в своих поступках, и достойной сожаления беспечности противников»[918]. Исключив этот фрагмент, Заблоцкий избежал нескольких весьма щекотливых тем, касающихся престижа двух стран – России и Франции. Но всё же в первую очередь эти воспоминания Андрей Парфёнович удалил из-за заботы об имидже Киселёва, получившего эти сведения, уже будучи послом при французском дворе, в конфиденциальном разговоре с вел. кн. Еленой Павловной. Даже по прошествии времени разглашение подобных данных не служило бы ни к чести Киселёва, ни к чести самого автора.

Из письма П.Д. Киселёва к его младшему брату Николаю, Заблоцкий убрал фрагменты о взаимоотношениях братьев с дамами. Оба брата имели широко известную репутацию дамских угодников. Эти же письма, по мнению Заблоцкого, наилучшим образом показывали характер братьев и подтверждали его сведения о бережливости Киселёва. В книге письмо выглядело так: «Сколь ни красно описываешь необходимость чрезвычайных своих расходов, однако же, я сознаюсь, что в этой необходимости я недостаточно убежден» и на этом заканчивалось. В вырезанных фрагментах имеется продолжение: «<недостаточно убежден>. Любовные дела до 40 лет должны совершаться даром и после того сколь можно дешевле; снабжать же приданым (любовниц) не под силу и не благоразумно»[919]. Дальше вырезали ещё один фрагмент: «<Под старость достаток ещё более необходим>, а потому желаю тебе и советую от венчания любовниц твоих отказаться и текущую жизнь учредить по способам»[920]. Несмотря на то, что документы действительно подтверждали мнение Андрея Парфёновича о бережливости Киселёва, удалённые фрагменты не служили к положительному образу братьев. Исключение их наводит на мысль, что Заблоцкий прекрасно знал о сложных личных взаимоотношениях Николая и Павла Киселёвых – от тесной дружбы до полного охлаждения. Но этой темы он и вовсе предпочитал почти не касаться, как сугубо личной.

Для прояснения вопроса об авторстве третьего тома интересны некоторые письма Буха к Заблоцкому, в которых Константин Андреевич отстаивает своё единоличное авторство. На полях некоторых писем остались карандашные комментарии, сделанные Бухом, вероятнее всего, после выхода книги и до смерти Заблоцкого. В одной из таких заметок Бух писал: «…я писал главы по годам и А.П. Заблоцкий читал их за каждый год отдельно. Из этих похвал его, похвал К.И. Домонтовича видно, что события за время деятельности гр. Киселёва нашего посла в Париже биографию графа писал я – а никто другой и Заблоцкий только отдавал в печать мою рукопись – а в предисловии к сочинению Гр. Киселёв и его время, он Заблоцкий имел бесстыдство сказать печатно что благодарит меня за участие в разработке материалов»[921]. Два других письма непосредственно не касаются создания биографии, но имеют отношение к личности Заблоцкого, внося важный штрих в понимание его жизненных и служебных принципов. В них идет речь о появлении в «Вестнике Европы» в августе 1881 г. статьи «Граф П.Д. Киселёв в Париже» за подписью Заблоцкого-Десятовского. Эта статья представляла собой опубликованные фрагменты третьего тома. Андрей Парфёнович уверял Буха, что «статья явилась без его ведома» и очень сожалел, что «статья напечатана без упоминания о том, что в составлении ее или в разработке материалов» принимал главное участие Бух[922]. Во-первых, стоит заметить, что для Заблоцкого не было разницы между понятиями «составление» и «разработка». Оба термина в его представлении равнозначны, и потому он не считал Буха единственным автором. Для Заблоцкого, который был «пером Киселёва» на протяжении многих лет, то есть тем, кто редактировал, составлял записки для других, эта ситуация была привычной и обыкновенной: автором указывался тот, для кого пишется работа. Но Заблоцкий все же упомянул Буха и Гребенщикова, хотя и сознательно занижал их роли. Во-вторых, Андрей Парфёнович сильно лукавил, говоря, что статья вышла без его ведома. Возможно, он не знал точную дату публикации, но согласие на её публикацию давал[923]. К тому же только он мог передать редакторам «Вестника Европы» материалы для публикации. В конце письма Бух сделал приписку, в которой указал, что его «сотрудничество состояло не в разработке материалов, а в совершенно самостоятельном написании почти целого тома»[924]. За опубликованную статью Бух просил выплатить ему гонорар. В этом же архивном деле имеется пустой конверт с надписью, сделанной рукой Буха: «В Русскую Старину. Улики против Андрея Парфёновича Заблоцкого-Десятовского в бесстыжем присвоении себе труда моего, напечатанного в Вестнике Европы, будто статьи его, за подписью его, статьи «Граф Киселёв в Париже»[925]. Но уликой могла служить лишь переписка Буха и Заблоцкого, и тогда объяснимо появление заметок Константина Андреевича на полях некоторых писем, и возможно, сохранение у него каких-то рукописей с текстом третьего тома.

Нельзя сказать, что и первый помощник Заблоцкого – Гребенщиков – был доволен присвоением своего труда. Но его недовольство было всё же меньшим. Он, понимая свое место в разработке биографии, называл себя «несостоятельным подёнщиком»[926].

Сравнение сохранившихся рукописей третьего тома и изданной биографии позволяет говорить также о том, что автором тома – за исключением одной части – был К.А. Бух.

В третьем томе находится глава «Характер П.Д. Киселёва» – наиболее личностная часть всей работы, выбивающаяся из общей объективистской тональности книги. Особенности текста заставляют сомневаться в авторстве К.А. Буха. Автор главы, без сомнения, сам Андрей Парфёнович[927]. Здесь он старался подробно исследовать нарекания, касающиеся личности Киселёва, но увлекался и начинал разбирать порицания, касавшиеся всего управления государственными имуществами. В главе преимущественно использованы три источника – записки Н.В. Басаргина, В.И. Левенштерна и М.А. Корфа. В первых двух случаях Заблоцкий просто приводит цитаты о Киселёве без дополнения их собственными комментариями. Случай с записками Корфа гораздо сложнее. Под «записками» Заблоцкий имел в виду дневники графа, выдержки из которых Модест Андреевич лично предоставил для написания биографии[928]. Сопоставление этих выдержек с полными текстами дневников показывают, что Корф передал Заблоцкому полностью все выписки из своих дневников, где упоминал о Киселёве.

С мнениями Корфа Заблоцкий всегда полемизировал. Дневники Корфа он использовал и в главе «Порицания управления гр. Киселёва» и точно так же резко комментировал их. Модест Андреевич Корф один из немногих, чьё имя Заблоцкий открыто называл среди главных недоброжелателей министра. Возможно, такая откровенность объяснялась тем, что к моменту выхода книги Корф уже скончался. Заблоцкий объяснял, почему именно на этих материалах он останавливался подробно: «Я в особенности считаю необходимым долее остановится на них, потому что записки графа Корфа, как человека, всю жизнь свою вращавшегося в высшем петербургском обществе, занимавшего первостепенные должности и потому бывшего в близких сношениях с лицами высшей администрации, будут считаться важным историческим материалом, когда наступит пора их выхода в свет»[929]. Заблоцкий, пытаясь рассматривать источник беспристрастно, на деле увлекался, полемизировал и напротив, был очень «пристрастен», но только к дневникам Корфа. Одна из причин столь подробного внимания к этим работам, заключалась в том, что в распоряжении Андрея Парфёновича не было большого количества мемуарной литературе о Киселёве, тем более литературы исходившей из лагеря противников графа.

Именно за главу о характере Киселёва чаще всего критикуют работу Заблоцкого, говоря о его глубоких симпатиях к министру.

Следует отметить, что глава «Характер П.Д. Киселёва» вызывала нарекания не только исследователей, но и современников. А.В. Головнин писал об этом Заблоцкому: «…не холодный рассудок, но память сердца водила его пером. Автор влюблен в своего героя. Любовь к подобной личности приносит ему честь, но объясняет, что похвалы преувеличены, что личность идеализирована и что земнородный представлен полубогом[930]». Также Головнин назвал Киселёва «ловким царедворцем». Это была одна из тех характеристик, против которых Заблоцкий всегда яростно протестовал. Не нравился Головнину и девиз, избранный автором для предисловия – «мы должны благодарить богов бессмертных за то, что этот муж родился в нашем государстве», эту похвалу он находил слишком преувеличенной[931]. Критикуя, Головнин не предлагал программы изменений, вероятно, полагая, что эти моменты необходимо просто вычеркнуть. Мнение Головнина обидело Андрея Парфёновича настолько же, насколько его оскорбляли порицания в адрес Киселёва. Он написал письмо Д.А. Милютину, в котором подробно разобрал критику Головнина. Заблоцкий прекрасно понимал, за какую односторонность его критиковал друг, но, считал, что всё написал правильно, поскольку «не нашёл в своей памяти тех темных красок, которые может и следовало бы наложить на картину»[932]. При этом он сам признал: «картина вышла светлая, даже слишком светлая». Для исправления этой «картины» Заблоцкий не сделал ничего, оставляя всё так, как считал нужным. Продолжая оправдывать получившийся образ Киселёва, он писал: «Я считал и считаю что беспристрастный историк обязан восстановить добрую о людях память если они того заслуживают, обязан смыть те темные краски, те куски грязи которые Корф в своих бездоказательных записках бросает на личность Киселёва (к которому он питал личное не расположение, которого он не понимал и не властный по своему умственному и нравственному настроению был понят), именно: легкомыслие, ветреность, бессердечие, незнакомство с высшими чувствами, деспотизм, ложное сбережение казенных интересов, отсутствие прилежания и добросовестности, нерасположение к добру, готовность всякого выдать и продать и. т. п.»[933].

Начиная защищать свою работу от критики Головнина, он продолжал её обвинениями против М.А. Корфа, хотя Головнин ни слова ни сказал о заметках Корфа. Тот факт, что Заблоцкий начинал оправдываться перед ближайшими друзьями, никогда не относившимися к лагерю противников министра, ещё одно свидетельство, что спустя много лет критика в адрес Киселёва и Министерства государственных имуществ больно била по нему самому. Заблоцкий мог быть беспристрастен, чему свидетельством вся его публицистика, но в вопросах, связанных с МГИ и управлением Киселёва, бесспорно, он «пристрастен» в высшей степени, причём не только к противникам министра, но даже к сторонникам. Заблоцкий сравнил МГИ с родным домом и, разумеется, столь же ревностно относился к книге, напомнившей ему о самых счастливых годах службы. Он ласково называл её «нарождающимся дитятей»[934]. Даже бумагу для печати «дитяти» он выбирал с пристрастием, то его не устраивал цвет, то качество.

Головнин же не просто дал дружеский совет и по-приятельски сделал несколько замечаний, но по просьбе Заблоцкого стал еще одним редактором[935]. Правка Головнина была достаточно глубокой. Он убирал всё сомнительное, что могло выставить в нелестном свете Киселёва и других известных людей эпохи. В целом его редактура была схожа с правкой Заблоцкого и отвечала пониманию последним образа Киселёва. По его совету Андрей Парфёнович убрал из приложений извлечения из дневника Корфа, «не служащих к чести Киселёва»[936]. Для Заблоцкого Головнин составил заметки о великом князе Константине Николаевиче и характере его взаимоотношений с Павлом Дмитриевичем[937]. В целом готовую работу Александр Васильевич находил в высшей степени интересной и даже рассылал её в подарок лицам, которые интересовались этим изданием “но не купили бы”[996].

Редакторская правка А.В. Головнина должна была устраивать не только Заблоцкого, но и Дмитрия Милютина, также контролировавшего процесс составления биографии дяди. Дмитрий Алексеевич стал не только заказчиком книги, но принимал участие в редакции. С Заблоцким он был знаком и дружен ещё с конца 1840-х гг., но особо тесными их отношения стали после смерти гр. П.Д. Кисёлева в 1872 году. Милютин и Заблоцкий вместе занимались исполнением последней воли графа – составлением биографии, установкой памятника над семейным захоронением Киселёвых в Донском монастыре[938]. Именно Дмитрий Алексеевич передал в распоряжение Заблоцкого весь личный архив дяди, как для написания книги, так и для общего разбора бумаг. На протяжении 1870-х гг. Милютин несколько раз отмечал в дневнике, что бывал у Заблоцкого и подолгу разговаривал с ним о Киселёве, читал присылаемые Андреем Парфёновичем отрывки из будущей биографии[939]. Он надеялся, что сочинение будет «в высшей степени интересно в историческом отношении. Это будет не только изображение одной замечательной личности, но и материал для изучения целой эпохи»[940]. Как покажет время прогноз Милютина оказался верным. Дмитрий Алексеевич вносил свои исправления, иногда обсуждая их только с А.В. Головниным. Милютинские поправки в некоторых случаях носили только стилистический характер[941]. Но в ряде случаев были более существенными. Заблоцкий упоминал, что, Милютин говорил о некоторых «излишних фактах» и, видимо, настаивал на их удалении. Словно оправдываясь, он писал Милютину: «Все замечания к III тому приму с величайшей благодарностью, нисколько не увлекаем авторским самолюбием, которым я никогда не страдал. Может быть я увлечен желанием сохранить все даже мелочные факты, до которых я дорыл и притом сохранить их во всей наготе»[942]. Заблоцкий лукавил, он имел огромнейшее авторское самолюбие, чрезвычайно уязвлённое критикой близких друзей.

Милютин и Головнин, прекрасно зная особенности характера друга, пытались воздействовать на него с двух сторон, но удавалось это с трудом. Головнин не только сам вносил изменения, но пытался заставить Заблоцкого исключить те моменты, на которых настаивал Милютин[943]. Он писал Милютину: «Таким образом, исключены разговоры с Горчаковым, в которых упоминается о предметах, не подлежащих гласности или которые выставляют Горчакова в невыгодном свете, все что касается разочарования в брате его (П.Д. Киселёва – авт.) Николае, отзывы, или часть отзывов и рассказов о многих лицах: великой княгине Марии Николаевне, Горчакове, графине Самойловой, гр. Ферзен, Келлер, Соф. Шуваловой и. т. п. Чем далее я читал это жизнеописание, тем более присоединялся к тому мнению, которое Вы на счет оного высказывали. Лица, которым я давал читать оное прочитывали с жадностью – так велик интерес самого предмета»[944]. Милютин, вероятно, что-то особенное сказал лично Головнину насчёт биографии, не доведя это до сведения Заблоцкого, поскольку его оценка работы весьма сдержана – «издание вышло весьма приличное»[945]. Официально Милютину не нравился только неудачно исполненный гравюрный портрет графа[946].

Головнин и Милютин, по-видимому, читали только готовые тексты, то есть уже отредактированные Заблоцким рукописи Буха и Гребенщикова. Причём Головнин, в отличие от Милютина, не знал о Бухе и Гребенщикове, полагая, что Заблоцкому помогал К.С. Веселовский.

К.С. Веселовский, бывший сослуживец Заблоцкого, осуществлял корректуру источников на французском языке[947]. Головнин, также смотревший эти документы, находил множество грамматических опечаток и жаловался Милютину, что Заблоцкий не хотел ничего исправлять, «понадеявшись на корректуру Веселовского»[948]. В опубликованной биографии в иностранных текстах встречаются опечатки. Заблоцкий до конца корректуру так и не исправил, хоть и очень старался[949]. Согласие К.С. Веселовского на участие в редактуре биографии П.Д. Киселёва лучшее опровержение его якобы недружественного отношения к Заблоцкому, которое он так явно старался показать в своих воспоминаниях. Для самого Заблоцкого, прекрасно понимавшего всю тяжесть работ Веселовского, его участие доказательство «что лета не изгладили старой дружбы»[950].

До официального выхода с книгой ознакомились и другие друзья Заблоцкого-Милютина, в основном относившиеся к лагерю «либеральных бюрократов». К.И. Домонтович, читавший третий том работы, знал, что К.А. Бух – настоящий автором тома, советовал ему дать почитать сочинение И.П. Арапетову, как знатоку в «оценке высоких писаний» и человеку, хорошо знавшему людей того времени, следившему за политикой, дабы бы сделать характеристику французскому обществу, где вращался Киселёв[951]. Один из самых ближайших друзей Заблоцкого – А.А. Краевский, тогда редактор газеты «Голос», также знал о подготовке биографии и просил предоставить часть глав для опубликования «чтобы заинтересовать публику и заблаговременно расположить к покупке»[952]. С этой просьбой он обратился не напрямую к Заблоцкому, а к Головнину, который посоветовался с Милютиным, находя с экономической точки зрения такую публикацию выгодной для Андрея Парфёновича. В итоге в «Голосе» не было предварительных публикаций и скорее всего, просьба Краевского не была исполнена.

Также до опубликования книга представлена императору и вел. кн. Константину Николаевичу. Великий князь получил книгу раньше своего венценосного брата, о чём серьезно переживал Милютин – «Неловко было бы если бы рукопись ходила по рукам прежде представления её на Высочайшее воззрение»[953]. Он же настоял, чтобы вел. кн. Константин получил только главу, касавшуюся его путешествия. Великий князь Константин Николаевич, по просьбе самого А.П. Заблоцкого, ходатайствовал перед императором о назначении ему пособия на издание биографии. Великий князь находил, что издание подобного труда «принесет большую пользу не только с исторической, но и с государственной точек зрения»[954]. Прошение удовлетворили, на издание Киселёва Заблоцкому единовременно выдано 5000 рублей.

От государя труд получил лестные отзывы, и «Августейший Цензор» посоветовал поместить в Приложениях «некоторые подлинные документы»[955]. По свидетельству Е.А. Перетца, книга так нравилась императору, что он читал её «ежедневно по вечерам, засиживаясь до 2-х часов ночи»[956]. Она стала одним из последних чтений Александра II. Сам Е.А. Перетц находил произведение «весьма интересным»[957].

Для Заблоцкого самым главным, по ценности и содержанию, стал II том, где описывалось время его службы под начальством Киселёва. В отличие от сохранившихся рукописей I и III тома до нас практически не дошли материалы, связанные со второй частью. Сохранилось письмо Заблоцкого Д. Милютину: «Я теперь пристально занимаюсь биографией Павла Дмитриевича, именно Министерством Государственных Имуществ. Для меня это и самая известная и самая трудная часть; с одной стороны, хочу избежать излишних подробностей. И с другой, при сложности, боюсь упустить, что-либо существенное. Пришлось переделать с заново всё, что подготовил мне один господин»[958]. С одной стороны, Андрей Парфёнович вроде бы заявляет о себе как о полноценном авторе второго тома, но с другой – упоминает некого помощника, работу которого пришлось полностью переделать. Скорее всего, в этой части Заблоцкий всё же больше автор, чем просто редактор, поскольку это время ему знакомо лучше других. Здесь, выступая в защиту Киселёва, он более всего раскрывает свои собственные воззрения и выражает собственное мнение о его политике. В целом логика всего тома подчиняется только одной идее – защите Киселёва. Но она не всегда сводится к апологии.

Основная критика Заблоцким политики министра не случайно помещена им в разделе «Порицания управления гр. Киселёва». Разбирая все нападки, он наиболее полно мог высказать и свои претензии к графу. Но даже это он делал с чрезвычайной аккуратностью. Глава очень тесно связана с крестьянской реформой 1861 г., поскольку, говоря об управлении Киселёва, Заблоцкий апеллирует к опыту реформаторов.

Андрей Парфёнович со свойственным ему вниманием к истории изучения предмета, сначала объяснил причины появления критики в адрес министерства и Киселёва. Главная причина – политика МГИ, затронувшая экономические интересы помещиков и откупщиков и как следствие вызвавшая их глубокое недовольство новым управлением. Заблоцкий выделил два потока критики: порицания, касающиеся непосредственной работы ведомства и направленные непосредственно в адрес самого Киселёва. Первый поток шел по преимуществу из провинций, а второй – из высших правительственных сфер[959]. В качестве одного из главных источников по всем направлениям критики Заблоцкий опять избрал дневники Корфа, где было отражено нерасположение к личности министра и к деятельности министерства. В лице Модеста Корфа Заблоцкий полемизировал со всеми противниками Киселёва. Порицания в адрес самого Павла Дмитриевича, Заблоцкий рассматривал в другом месте, в главе «Характер гр. Киселёва». Несмотря на то, что автор выделил всего лишь два направления критики, проведённый им анализ показывает совершенно иную картину – поток обвинений был гораздо шире.

Заблоцкий писал, что его начальник весьма равнодушно относился к порицаниям в свой адрес[960]. Андрей Парфёнович противоречил себе же, когда обращал внимание, что если порицания принимали официальный характер, то Киселёв не оставлял их без ответа[961]. Ответы Киселёва не отличались сдержанностью и выказывали пылкость его характера[962]. Заблоцкий своих противоречий не замечал, но из-за них рушился весь создаваемый им имидж Кисёлева – спокойного, уравновешенного чиновника. Он получился ровно противоположным – Киселёв показан страстным, самолюбивым чиновником, преданно защищающим любимое дело – разрешение крестьянского вопроса.

Характеризуя деятельность Киселёва в министерстве, Заблоцкий писал: «часто целые листы набросанных им мыслей он передавал для редакции департаментам или канцеляриям, и окончательные работы всегда исправлял сам»[963]. По мнению Андрея Парфёновича такая политика имела «невыгодную сторону». Он упрекал своего начальника в том, что подобными действиями министр сковывал своих подчинённых, не давая возможность высказываться и развиваться[964]. Заблоцкий как человек прошедший всю «киселёвскую школу» с самого начала как никто другой знал все её выгоды и невыгоды. Его понимание целей, задач и принципов службы уже отличалось от точки зрения его начальника. Отсюда неприятие и укор подобных действий.

Говоря о попечительстве как основной идее политики Киселёва, проведённой им во всех своих учреждениях, Заблоцкий останавливается на порицаниях, исходивших от лиц, «принимавших крестьянское дело к сердцу и потому сочувствовавших стремлениям графа». Даже «сочувствовавшие» не только говорили об излишнем попечительстве над государственными крестьянами и о вмешательстве в крестьянские дела окружных начальников, но отвергали саму мысль о попечительстве, считая необходимым предоставить крестьян самим себе[965]. Эти взгляды шли в разрез с позициями Заблоцкого, не согласного ни с ними, ни с этим аспектом политики Киселёва, поэтому он столь подробно рассматривал эти выпады. Прежде чем перейти к разбору проблемы Заблоцкий писал: «С этой мыслью (о предоставлении крестьян самим себе – авт.) можно было бы согласиться, если бы государственные крестьяне могли быть поставлены вне государственной администрации; но это в отношении почти половины народонаселения государства, очевидно, невозможно. Конечно, действия администрации по существу своему бывают или отрицательные, или положительные. Администрация, препятствуя нарушениям порядка в обществе, удерживая его членов в пределах закона – действует отрицательно; но когда правительство принимает на себя инициативу, направляет свои услуги на осуществления предприятий в видах общих государственных интересов, то оно действует положительно»[966]. Продолжая свою мысль, Заблоцкий рассуждал могло ли правительство играть только отрицательную роль – «следует ли ему, даже в чисто экономических видах, держаться строгого правила: laissez faire laissez passer? Очевидно нет: правительство есть не только щит, но и рычаг; el goberno no es solo un escudo, es tambien una planca. Но степень вмешательства правительства в жизнь народную везде и не всегда может быть одна и та же: она должна соизмеряться с характером и возрастом народным»[967]. Заблоцкий отмечал, что Киселёв очень хорошо это понимал и не раз говорил об этом с Николаем I. Киселёв, понимая всю сложность ситуации, не делал ничего для её изменения, потому что это пошло бы в разрез с мнением Николая I, контролировавшего деятельность министерства.

Переходя к рассмотрению аспектов политики попечительства, Заблоцкий указывал на официальное трактование понятия, изложенного в Наказе Министру: улучшение благосостояния, забота о нравственном образовании, распространение среди крестьян сведений полезных в быту, ограждение прав, дарованных свободному сельскому сословию[968]. При таком понимании попечительства, по мнению Заблоцкого, в нём соединялись отрицательные и положительные действия[969]. Для него это принципиально важно поскольку далее, анализируя полномочия окружных начальников, он разводит в разные стороны понятия управления и попечительства – «министерству были вверены – управление государственными имуществами, попечительство над свободными сельскими обывателями и заведывание сельским хозяйством»[970].

Заблоцкий утверждал, что трудно отделить меры попечительные от мер распорядительных. В доказательство он ссылался на учреждение должности «мировых посредников» по Положениям 19 февраля 1861 года. Рассматривая «Наказ окружным начальникам», Андрей Парфёнович сетовал, что административные или распорядительные действия поглощали у окружных начальников большую часть времени и превращали их не столько в крестьянских попечителей, а больше в распорядителей[971]. Наличие административных функций у окружных начальников Заблоцкий считал излишеством, так как это значительно расширяло круг влияния начальников, которые должны заниматься в основном попечительством, а не управлением[972]. Уменьшить влияние окружных начальников, по мнению Заблоцкого, хотел и сам Киселёв, но не сделал этого, считая, что время для этого ещё не пришло[973].

Разбирая наличие у окружных начальников судебной власти, Заблоцкий перешёл к рассмотрению вопроса о необходимости существования Сельского Судебного Устава, так как некоторые порицатели отвергали необходимость устава, предлагая предоставить крестьянам право судиться по существующим у них обычаям. Заблоцкий считал, что из-за отсутствия в России прецедентного права крестьян нельзя было оставлять без руководства, поскольку это означало «узаконить полный произвол, дать неограниченный простор диким, жестоким инстинктам необразованной массы»[974]. В качестве доказательства полезности существования Устава Заблоцкий ссылался на мнение редакторов «Положения» 19 февраля 1861 г. считавших необходимым для крестьян иметь Судебный устав, а до издания оного руководствоваться в отношении меры наказания за маловажные преступления правилами сельского судебного устава для государственных крестьян[975].

Разбирая обвинения в злоупотреблениях в управлениях государственными имуществами, Заблоцкий считал, что «источник всех злоупотреблений заключался в нравах и общественном строе. Достаточно в этом отношении указать на полнейшее отсутствие тогда гласности, на крепостное право, на откупа, растлевавшее влияние которых на всю администрацию могло прекратиться только с их уничтожением»[976]. Он говорил, что и Киселёв был противником этих явлений, но «он не мог их изменить». И в этом тоже слышится укор Заблоцкого, прекрасно понимавшего, что Киселёв не мог изменить ситуации.

Не все действия Киселёва имели благоприятные последствия, и Заблоцкий не умолчал об этом. В 1850 г. по докладу Киселёва состоялось Высочайшее постановление о «не предъявлении к торгам свободных казенных участков, признанных по смежности с казенными селениями, необходимыми для государственных крестьян. Бывшие на основании этого закона земли в беспереоброчном содержании у государственных крестьян, приказано было в содержание с торгов»[977]. По мнению Заблоцкого, такая мера имела самые печальные последствия для крестьян и казны.

Вторая глава в отличие от других имеет вывод. Поскольку все порицания касались преимущественно экономической стороны управления Киселёвым, то в выводе отражены и данные о финансовой стороне дела. Заблоцкий привёл статистику только для того, чтобы доказать, что экономический быт крестьян вследствие управления Киселёва только улучшался. Для подтверждения своего мнения Заблоцкий вновь обратился к опыту реформы 1861 г. Он говорил, что при передаче государственных крестьян в ведение общих по крестьянским делам учреждений оставалось «в недоимке на них только 3 млн рублей». По его мнению, крестьяне не могли выплачивать свои долги если бы у них «не было накопленных запасов при прежнем до 1857 г., управлении, когда заботливая рука Киселёва охраняла государственных крестьян и старалась об увеличении их средств»[978]. Также он ссылался на мнение ген. – ад. А.А. Зеленого, бывшего министра государственных имуществ, собравшего сведения об экономическом положении крестьян при переходе их в заведывание мировых учреждений. В отчёте Зеленого утверждалось, что положение государственных крестьян было лучше, чем положение временнообязанных крестьян[979]. Но даже эти данные Заблоцкий приводил не только как вывод, а как очередное доказательство неправоты Корфа, критику которого он ранее разбирал в этой главе.

Обращение к опыту реформы 1861 г. не случайно – это одно из доказательств того, что сами реформаторы воспринимали преобразования Киселёва как подготовку для будущей крестьянской реформы. Очевидно, что Заблоцкий не случайно написал главу, касающуюся отношения графа к «Великой реформе». По твердому убеждению, реформаторов имя Киселёва было связано с идеей, которой они служили[980].

Заблоцкий, выражая свои мысли и мысли своих коллег и друзей по Редакционным Комиссиям писал, что именно Киселёв стал прежде всех класть камни в основание здания и положил на этом поприще много труда. А уже они завершили это здание, увенчав его освобождением крестьян в феврале 1861 года[981]. Главная же ошибка Киселёва, по мнению Заблоцкого, состояла в том, что, никогда не отказываясь от идеи об освобождении крестьян, он хотел решить ее только постепенными мерами. В существовавших на тот момент условиях, этот вопрос нужно было решать, по мнению Заблоцкого сразу, но никак не постепенно. Но сам Андрей Парфёнович в своей публицистике 1840-х гг., касаясь разрешения крестьянского вопроса настаивал на необходимости постепенных действий в этом вопросе.

Вышедшая в 1881 г. биография Киселёва не являлась полной. В ней, как заметили исследователи, были пропущены отдельные моменты, касавшиеся в первую очередь семейной жизни графа Павла Дмитриевича. В фонде Заблоцкого сохранилась глава с названием «Семейная жизнь гр. П.Д. Киселёва»[982]. Причина её исключения проста – она бросала тень на графа, его супругу Софью Станиславовну Потоцкую, на характер их взаимоотношений[983]. Несмотря на то, что в самой главе Андрей Парфёнович предельно осторожен в выражениях, тема была слишком щекотливой[984]. Например, о причинах брака Заблоцкий с осторожностью писал: «С переездом Павла Дмитриевича в 1819 году, в звании начальника штаба 2-й армии, в Тульчин, он сблизился с Софьей и при распущенности нравов в тогдашней польской аристократии вообще и в доме Потоцких в особенности, сблизился настолько, что брак стал необходим для обоих»[985]. Весьма осторожное, но крайне двусмысленное высказывание, позволяло трактовать его как в пользу, так и против Киселёва. На протяжении всего труда Заблоцкий и его соавторы старательно обходили любые подробности частной жизни графа, но полностью избежать их не получилось. Так в тексте осталось упоминание о сплетнях, распускавшихся, по мнению Заблоцкого врагами Киселёва с целью удаления его от управления 2-ой армией. О содержании слухов автор тактично промолчал, отметив только, что в них запутывалось имя Ольги Потоцкой – сестры жены Киселёва[986]. Автору необходимо было оставить упоминание об этих сплетнях, поскольку они были одним из поводов дуэли Киселёва с И.Н. Мордвиновым, умолчать о которой было нельзя, ибо это нарушило хронологию и логику повествования.

Вопросов частной жизни Заблоцкий касался только, разбирая нападки Корфа в главе «Характер гр. Киселёва», написанной им лично. В первом томе – наиболее подходящем по хронологии для рассказа о женитьбе не сообщены даже основные сведения о браке – где, когда состоялась свадьба. Софья Потоцкая сразу упоминается как жена Киселёва. Только критика могла заставить Заблоцкого говорить о семейной жизни графа, что свидетельствует и о щекотливости темы и неизменном желании автора её избежать. Видимо, Андрей Парфёнович знал об истинных причинах сложных взаимоотношений супругов. В биографии он охарактеризовал причину их расставания только ради опровержения критики Корфа, утверждавшего о бессердечии Киселёва, из-за которого он быстро разошёлся с женой: «До половины 1829 года между супругами сохранялись самые дружеские отношения; к нарушению их в конце того года подало повод ветреное поведение жены, к которому он сначала относился снисходительно, а потом сношения её, жены русского генерала с польскими инсургентами»[987]. Как в случае с причинами женитьбы, Заблоцкий особо указал на «польский след» и можно предположить, что «про-польские» симпатии супруги Павла Дмитриевича задевали самого Андрея Парфёновича, ведь не зря же он подчеркнул, что София Потоцкая была «женой русского генерала». Ни разу больше в книге на национальность лиц внимания не обращалось.

Большие лакуны касаются ранних годов жизни героя – рождения, воспитания, семьи. Причина пропусков проста – у Заблоцкого не было в распоряжении необходимых документов. Об этом он писал П.А. Вяземскому: «К сожалению, я не имею почти никаких материалов, касающихся первых лет его жизни, именно: пребывание в доме родителей, воспитание и пр. Мне известно из личных разговоров с покойным графом, что он постоянно сохранял к Вам дружбу, которая как видно из одного сохранившегося Вашего к нему письма от 1809 г. началась в ранней Вашей и его молодости. Вот почему я решаюсь утруждать Ваше сиятельство моей покорнейшей просьбой не изволите ли признать возможным сообщить мне что-либо из ваших воспоминаний о гр. Павле Дмитриевиче»[988].

В частности, Заблоцкий не сообщал никаких подробностей домашнего быта Киселёва. Возможно, из-за отсутствия таких сведений биография носит характер некоторой неполноценности и сухости. Заблоцким показана больше официальная часть жизни графа Киселёва – его государственная деятельность. Но как такового Киселёва – человека, а не чиновника в работе нет, хотя Заблоцкий ставил себе задачу всецело осветить личность Павла Дмитриевича. Но всегда личные качества Андрей Парфёнович увязывал с государственной службой.

Биография должна была быть издана ещё один раз, включая в себя все выпущенные при первой публикации фрагменты. Эта задумка появилась у Заблоцкого или по ходу работ или сразу по окончании, когда стал понятен большой объем исключений[989]. Будущие приложения смотрел и редактировал А.В. Головнин[990]. Он предлагал издать отдельный V том биографии для исключённых бумаг[991]. Милютин и Заблоцкий находили идею излишней.

Они предлагали иной вариант – «Мы предполагали только в одном или двух экземплярах напечатанной биографии внести белые листки, на которых вписать те места первоначальной рукописи, которые были выпущены для печати. Эти экземпляры и дополнение хранились бы в верных руках до поры до времени, с той целью, чтобы со временем отпечатать новым изданием, когда не будет уже неудобства в опубликовании выпущенных в первом издании месте»[992]. Изъятые фрагменты, к ним относились выдержки из дневников Корфа, семейные главы биографии и другие, могли представить многие лица в самым невыгодном и двояком свете. Вероятно, к этим бумагам относятся заметки Заблоцкого «Отношения Корфа к Киселёву», где описывается причина несправедливой, по мнению Андрея Парфёновича, клеветы Корфа на Киселёва. В опубликованной монографии, несмотря на многочисленные отсылки и разбор записок графа Корфа конкретно этот момент пропущен.

Скоропостижная кончина не позволила Заблоцкому завершить подготовку фрагментов. Милютин после его смерти желал завершить работу, не видя особого труда при её исполнении, просил Головнина обсудить вопрос с П. Семёновым, разбиравшем архив Заблоцкого.

Традиционное представление о А.П. Заблоцком как авторе биографии Киселёва можно считать неполным. Труд был написан усилиями нескольких людей – Я.А. Гребенщикова, написавшего первый том и К.А. Буха, создавшего третью часть. В общей редакции принимали участие А.В. Головнин, Д.А. Милютин, К.С. Веселовский, редактировавший грамматику иностранных источников.

Перу Заблоцкого-Десятовского принадлежит только второй том работы и глава «Характер П.Д. Киселёва», входящая в третью часть биографии. Он провёл всю подготовительную работу – разработал внутреннюю структуру книги, подобрал для каждого тома источники, предоставил своим соавторам необходимые документы, не ограничивая их в привлечении новых неизвестных ему материалов, обеспечил готовыми переводами с иностранных оригиналов, составил программы глав.

Во всех остальных случаях Заблоцкий был лишь редактором. Не являясь инициатором и заказчиком, Андрей Парфёнович стал душой этой работы. Его редакторская правка носила жёсткий характер – он диктовал своим исполнителям свой образ графа. Заблоцкого в первую очередь интересовал Киселёв – чиновник, а его человеческие качества отходили на второй план. Этот образ должен был отвечать главному требованию – идеальной репутации. Однако Заблоцкому не удалось выстроить желаемый образ государственного деятеля. Вследствие внутренних противоречий, не замечаемых самим автором, Киселёв у Андрея Парфёновича получился импульсивным, резким, самолюбивым, но отнюдь не эгоистичным, чиновником, преданным высокой идее служения своей стране.

Несмотря на особенности труда «безэмоциональность» и «безоценочность», он – наиболее личное произведение Заблоцкого, где высказано множество его взглядов. Под прикрытием идеи о защите деятельности Киселёва – Заблоцкий также проводил защиту своей деятельности, как представителя поколения реформаторов – либеральных бюрократов. Однако вследствие присущей Андрею Парфёновичу осторожности он не дал окончательных оценок ни системе управления Киселёва, ни деятельности «либеральной бюрократии».

В середине декабря 1881 года Заблоцкий получил веленевые экземпляры «Графа Киселёва», прочитал, порадовался первым «нежным отзывам», началу удачных продаж книги, доходы от которой, как он надеялся, покрыли бы его долги перед типографией[993]. Утром 24 декабря 1881 года Заблоцкий скоропостижно скончался в собственном доме, в кругу семьи, спокойно завершив свой труд, благодаря которому его имя надолго останется в истории. П.П. Семенов через несколько дней после смерти писал Д.А. Милютину: «Скончался он на ногах, еще в полной силе ума и памяти, хотя несколько утомленный трудовой жизнью и ослабленный жизнью. Скончался как желал всегда, без агонии и страданий, полчаса спустя после живо интересовавшего его разговора со мною, происходившем за скромным его завтраком, сидя у себя в кабинете на покойном кресле, с сигарою и брошюрой в руках, в двух шагах от никогда не покидавшей его Фанни Андреевны»[994]. Его скоропостижная смерть потрясет семью и друзей.

Петр Семенов, продолжая рассказывать Милютину об обстоятельствах смерти тестя, написал: «Фанни Андреевна и все мы были глубоко поражены кончиной Андрея Парфёновича, которая была для нас более неожиданной чем для него самого, так как он очевидно предвидел ее близость более чем окружающие. В этом нас убеждают не только законченность всех его распоряжений, но и некоторые слова, высказанные только Фанни Андреевне»[995]. Много лет спустя несклонный к мистике и суевериям Вениамин Семенов-Тян-Шанский напишет о кончине своей матери, скончавшейся, как и её отец в возрасте 73 лет, что видимо, таков был срок жизни представителей рода Заблоцких.

Андрей Заблоцкий был чиновником николаевского времени. Чиновничество этой эпохи неоднородно, включало в себя самые различные типы. Заблоцкий-Десятовский – представитель одной из таких групп – «просвещённой» или «либеральной» бюрократии. Этот новый тип чиновников возник в эпоху царствования Николая I и был неразрывно с ней связан. «Просвещённые бюрократы» обладали несколькими чертами, выделявшими их среди других представителей чиновничьего аппарата. В первую очередь, эти лица были людьми хорошо образованными, закончившими высшие учебные заведения, получившими специальную подготовку для будущей работы. Параллельно с официальной службой они занимались литературой, принимали участие в салонных дискуссиях на самые разнообразные темы, их служебная деятельность была тесно связана с публицистикой. Заблоцкий обладал всеми этими характерными чертами «просвещённого бюрократа».

Как чиновник со своими определенными взглядами Заблоцкий сформировался в царствование Николая I под непосредственным влиянием сначала Д.Н. Блудова, а позже П.Д. Киселёва. На протяжении всей службы он активно занимался публицистической деятельностью. В данной работе впервые выявлена устойчивая связь между его государственной службой и публицистикой. По результатам служебных командировок Заблоцкий готовил официальные отчёты, которые перерабатывал в общедоступные статьи. Подобный метод работы начал складываться в середине 1830-х гг., приобретя свою окончательную форму в публицистике 1840-х гг. Первоначальный интерес Заблоцкого к теме – это только исполнение им поставленной начальством задачи. В дальнейшем работая над разрешением проблемы, Заблоцкий углублялся в изучаемый предмет, рассматривая его со всех сторон, выводя его за узкие рамки изначальных условий. В самом начале службы, вследствие служебных заданий у Заблоцкого формируются устойчивые интересы, в первую очередь к проблемам статистики и сельского хозяйства в России.

Именно этим проблемам посвящена большая часть публицистики. Вся деятельность Андрея Парфёновича, связанная с Министерством государственных имуществ и кругом рассматриваемых им проблем, неразрывна связана с одним из главных вопросов всего царствования Николая I – крестьянским.

В своих работах, посвященных изучению русского сельского хозяйства, он показал широкую картину проблем и причин неустроенности сельской экономии. Главная причина – существование крепостного права. Заблоцкий одним из первых «либеральных бюрократов» высказался за отмену этого явления русской хозяйственной жизни. Первый раз это заявление открыто прозвучало в записке «О крепостном состоянии», готовившейся для подачи императору Николаю I, но вследствие её содержания засекреченной. В условиях цензуры Заблоцкий мог только иносказательно писать о данной проблеме, что сделал в работе «Причины колебания цен на хлеб в России». Под редакцией Заблоцкого состоял ЖМГИ, где в столь же иносказательной форме некоторые авторы высказывались против крепостного права.

В своих статьях Андрей Парфёнович выступал за общую модернизацию сельского хозяйства, совершенствование сельскохозяйственной техники, видя одно из условий для этого преобразования в общем просвещении крестьян и помещиков.

Вся публицистика Заблоцкого, имевшая задачей просвещение самых широких слоев населения, находилась в русле политики проводимой МГИ, отвечая его главной цели – попечительству и покровительству над государственными крестьянами.

Заблоцкий был незаурядным чиновником, с передовыми взглядами, чем, несомненно, привлекал к себе внимание, как сторонников, так и противников. Чиновничество николаевской эпохи, это не только поколение бездушных рутинёров, но и поколение Заблоцкого – чиновников – новаторов, преобразователей с передовыми взглядами. Андрей Парфёнович был самым старшим, по возрасту, представителем «либеральной бюрократии». Именно он стал первым известным «либеральным бюрократом» чуть раньше, чем стали соотносить с этим понятием имена Н. и Д. Милютиных, Я. Соловьёва, А. Головнина и других.

Как чиновник, полностью сформировавшийся в эпоху Николая I, Заблоцкий стал деятелем Великих реформ, принимая участие в разрешении крестьянской и акцизной реформ. Однако следы его участия в разработке этих преобразований достаточно сложно выявить. Заблоцкий, присутствуя почти на каждом заседании Редакционных комиссий и при обсуждении важнейших проблем, почти не принимал непосредственного участия в деятельности Комиссий. Между ним, Н.А. Милютиным, П.П. Семёновым и другими главными творцами крестьянской реформы на протяжении всей деятельности Комиссий происходили особые частные контакты, свидетельствующие о важной и отнюдь не второстепенной роли Заблоцкого в ходе подготовки преобразования. Точно так же строилась работа Заблоцкого в комиссии, занимавшейся разработкой акцизной реформы. Он как представитель старшего поколения, один из самых опытных чиновников был опорой, советчиком молодых «либеральных бюрократов», что очень ценилось ими как в момент разработки реформ, так и при написании мемуаров, в которых о деятельности Заблоцкого отзывались с большим уважением. Заблоцкий как представитель старшего поколения осуществлял своего рода связь между николаевскими чиновниками и новыми реформаторами.

Роль консультанта и советчика он исполнял в многочисленных комиссиях, будучи членом Государственной канцелярии и Государственного совета. Как член Государственного совета Заблоцкий занимался рассмотрением финансовых смет, но в силу возраста активной роли, по-видимому, не играл. Но его привлечение к участию в делах Особой высшей комиссии для изыскания способов к сокращению государственных доходов, также как и само назначение в Совет свидетельство того, что с его личностью ряд чиновников связывали определенные надежды, рассчитывая получить поддержку проводимой политики.

Смена места деятельности и как следствие интересов отразилась в поздней публицистике Заблоцкого. Занимаясь на службе преимущественно финансовыми вопросами, в своей публицистике он затрагивал те же проблемы, полностью отойдя от изучения проблематики крестьянского вопроса. В поздних произведениях Андрей Парфёнович через призму изучения европейских реалий на примере исследования финансов Пруссии и Австрии затрагивал вопросы, касающиеся введения прямого налогообложения в России. Отсылки к европейским примерам были характерной чертой почти всех работ Заблоцкого, но он никогда не настаивал на слепом заимствовании западных образцов, предлагая применять их только с учётом местной российской специфики.

Заблоцкий-Десятовский в первую очередь известен как автор труда «Граф П.Д. Киселёв и его время». Однако это произведение нельзя считать единоличным произведением Андрея Парфёновича. Идея создания подобной книги принадлежала графу П.Д. Киселёву, выразившему своё желание в завещании. Заказчиком выступил его племянник – Д.А. Милютин. Заблоцкий был исполнителем воли этих двух людей. Он непосредственно участвовал в подготовительном и заключительном этапе работ, а также осуществлял общий контроль над процессом составления книги. На предварительной стадии Заблоцкий разработал структуру биографии, план каждой главы, подготовил источники – для каждого тома отдельный комплекс. Заключительный этап состоял в общей редакции книги и главным редактором работы выступил Андрей Парфёнович. Сам он написал только второй – центральный том всей биографии. Первая часть труда написана полковником Генерального штаба Я.А. Гребенщиковым, третья – служащим министерством финансов К.А. Бухом. При окончательной редактуре Заблоцкому активно помогал А.В. Головнин. К.С. Веселовский проверял корректуру иностранных источников. Процесс составления биографии контролировал Д.А. Милютин. Наблюдая за созданием книги, Заблоцкий вмешивался только на последнем этапе, редактируя полученные от соавторов рукописи в соответствии со своими представлениями о Киселёве. Он вычеркивал из них всё, что могло бросить тень на личность графа. По этой причине из книги исключены многие фрагменты. Заблоцкий с согласия Д.А. Милютина задумал издать монографию ещё один раз с включением в виде приложений всех исключенных фрагментов.

Андрей Заблоцкий был душой этой работы, без его участия, опыта и уникального положения по отношению к герою произведения – эта книга могла бы не состояться и не оказать такого огромного влияния на дальнейшее восприятие деятельности графа.

Деятельность Киселёва, направленная прежде всего на решение крестьянского вопроса, была представлена Заблоцким как стержень и сердцевина всего царствования Николая I, остальные события изображались в качестве контекста. Такое понимание деятельности Киселёва было близко деятелям Великих реформ, хотя не исключало возможности возникновения в их среде иных интерпретаций. Вместе с тем подобные расхождения не повлияли на общее восприятие либеральными бюрократами четырехтомника о Киселёве. Заблоцкий создал классический труд, выразивший мнение своего поколения о деятельности первого министра государственных имуществ. В своем труде он заложил определенные представления о Киселёве, став создателем первого историографического образа своего начальника. В дальнейшем этот образ неоднократно переписывался исследователями, увековечившими тем самым и Андрея Парфёновича Заблоцкого-Десятовского, и его главного героя.

Монография Э.О. Захаровой посвящена биографии, становлению и развитию взглядов, формированию мировоззрения, государственной и общественной деятельности известного чиновника, деятеля эпохи Великих реформ Андрея Парфёновича Заблоцкого-Десятовского.

Востребованность такого исследования обусловлена тем, что при постоянном обращении к теме крестьянских реформ в царствование Николая I и Александра II и упоминании А.П. Заблоцкого-Десятовского как одного из активнейших участников этого процесса непосредственно сама личность чиновника с присущей ему системой взглядов практически не были изучены. Несмотря на появление отдельных работ, связанных с рассмотрением мировосприятия и процессов формирования нового этоса российской бюрократии, подобных работ, особенно биографических, еще мало. В связи с этим особенно актуально обращение Э.О. Захаровой к личности А.П. Заблоцкого-Десятовского – самостоятельной фигуре, достойной исследования, так как именно он являлся одним из наиболее известных представителей нового поколения русского чиновничества XIX века, вошедшего в историю под определением «просвещенная бюрократия».

Работа написана на разнообразных источниках, среди которых преобладают документы личного происхождения – дневники, воспоминания, переписка известных государственных деятелей. Проанализированы официальные делопроизводственные материалы министерств, где служил А.П. Заблоцкий-Десятовский, его формулярные списки, отчеты о командировках. Отдельно автором выявлены и проанализированы все известные на данный момент публицистические произведения А.П. Заблоцкого-Десятовского, что представляет собой значительный массив источников. Часть использованных в работе материалов из ГА РФ, РГИА, ОР РНБ, ОР РГБ впервые вводится в научный оборот. Сопоставление и анализ всего комплекса материалов позволили автору создать первую обстоятельную биографию А.П. Заблоцкого-Десятовского, объективно изучить его личность и взгляды, что прежде практически не делалось в историографии.

Автору в целом удалось решить поставленные исследовательские задачи. В работе показан процесс становления и формирования мировоззрения А.П. Заблоцкого-Десятовского, выявлен круг его интересов, причем эти вопросы прослеживаются едва ли не со времен обучения А.П. Заблоцкого-Десятовского в Московском университете. Столь подробный анализ позволяет говорить о том, что в книге реконструирована эволюция взглядов А.П. Заблоцкого-Десятовского. Не отходя от хронологического принципа, Э.О. Захарова рассматривает разные аспекты государственной деятельности А.П. Заблоцкого-Десятовского. Для этого исследовательницей обстоятельно изучена служба А.П. Заблоцкого-Десятовского в двух министерствах – внутренних дел и государственных имуществ – как наиболее важных для истории его карьеры, а также для процесса формирования мировоззрения этого чиновника.

При изучении официального делопроизводства автором впервые выявлены устойчивые связи между государственной и публицистической работой А.П. Заблоцкого-Десятовского, что являлось характерной чертой всей его многолетней службы. Благодаря изучению поездок А.П. Заблоцкого-Десятовского был обрисован круг его интересов, который в целом сформировался в ранние годы и оказал влияние на всю его дальнейшую жизнь. Это позволило сделать несколько важных замечаний о принципах функционирования Министерства государственных имуществ, в департаментах которого по большей части и воспитывалось новое поколение русских чиновников – будущих реформаторов. Именно для этого в Министерстве внутренних дел и Министерстве государственных имуществ были разработаны новые принципы образования, в частности, предполагалось множество командировок, позволявших на практике ознакомиться с условиями экономической и социальной жизни страны. Все эти особенности процесса создания нового поколения бюрократии сполна отразились и в служебной деятельности А.П. Заблоцкого-Десятовского. В итоге исследовательнице удалось решить еще одну немаловажную задачу – определить место А.П. Заблоцкого-Десятовского в кругу русских либеральных реформаторов 1840–1860-x гг. и наметить направления дальнейшего изучения этой проблемы.

Отдельная глава монографии посвящена самому известному труду А.П. Заблоцкого-Десятовского – биографии графа П.Д. Киселёва. Благодаря привлечению малоизвестньtх и неопубликованных источников автором впервые в историографии поднят вопрос о единоличном авторстве А.П. Заблоцкого-Десятовского и сделан убедительный вывод, что этот труд нельзя признать полностью его самостоятельным произведением. Э.О. Захарова на основе источников доказала, что А.П. Заблоцкий-Десятовский выступал лишь инициатором, вдохновителем и автором второго тома, по большей степени занимаясь редакторской работой разных частей труда.

Также Э.О. Захаровой сделано несколько важных замечаний о назначении и цели этой книги, которую традиционно склонны рассматривать только лишь как апологию всей деятельности графа П.Д. Киселёва. Обстоятельное изучение причин появления, структуры и особенностей этого труда позволило автору показать, что книга писалась преимущественно для оправдания деятельности либеральной бюрократии как раз в то время, когда лидеры реформаторов с сожалением наблюдали отказ власти от проведения дальнейших преобразований.

Э.О. Захарова, подробно проанализировав деятельность А.П. Заблоцкого-Десятовского, пришла к выводу, что как государственный деятель он сформировался в царствование Николая I и поэтому необходимо пересмотреть устоявшееся мнение о чиновниках этого времени как об ограниченных, консервативно настроенных бюрократах, напоминающих знаменитых гоголевских персонажей. В работе убедительно показывается, что эпоха Николая I самими представителями просвещенной бюрократии воспринималась как подготовительный этап Великих реформ Александра II и книга А.П. Заблоцкого-Десятовского о графе П.Д. Киселёве – наглядный тому пример.

Дмитрий Андреев

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ)

Ф. 109. Третье Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

Ф. 647. Великая княгиня Елена Павловна.

Ф. 722. Великий князь Константин Николаевич.

Российский Государственный Исторический Архив (РГИА)

Ф. 398. Департамент Земледелия Министерства земледелия.

Ф. 851. Головнин Александр Васильевич.

Ф. 940. Заблоцкий-Десятовский Андрей Парфеньевич.

Ф. 958. Киселёв Павел Дмитриевич.

Ф. 1162. Государственная канцелярия Государственного Совета.

Ф. 1180. Главный Комитет по крестьянскому делу.

Ф. 1589. Пятое Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

Ф. 1287. Хозяйственный департамент Министерства внутренних дел.

Ф. 869. Милютины.

Ф. 398. Департамент земледелия Министерства земледелия.

Ф. 733. Департамент народного просвещения.

Ф. 574. Департамент неокладных сборов Министерства финансов

Центральный государственный архив города Москвы (ГБУ ЦГА г. Москвы)

Ф. 418. Московский императорский университет.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Ф. 365. Одоевский Владимир Фёдорович.

Ф. 195. Вяземские.

Институт русской литературы Российской Академии наук «Пушкинский дом», рукописный отдел (РО ИРЛИ)

Ф. 143. Киселёв Павел Дмитриевич.

Ф. 274. Семевский Михаил Иванович.

РО ИРЛИ 20.483 – Письма А.П. Заблоцкого-Десятовского К.Д. Кавелину.

РО ИРЛИ 22.911 – Письмо А.П. Заблоцкого-Десятовского А.Н. Вульфу.

Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (РО РГБ)

Ф. 43. Бух Константин Алексеевич; Бух Лев Константинович.

Ф. 47. Вельтман Александр Фомич.

Ф. 169. Милютин Дмитрий Алексеевич.

Ф. 327. Черкасские.

Ф. 233. Полторацкий Сергей Дмитриевич.

Ф. 325. Циммерман Аполлон Эрнестович.

ДГЭ – Департамент Государственной Экономии

ДСХ – Департамент сельского хозяйства

ЖМГИ – Журнал Министерства государственных имуществ

МВД – Министерство внутренних дел

МГИ – Министерство государственных имуществ

РГО – Русское географическое общество

Заблоцкий-Десятовский А.П. О крепостном состоянии в России // Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселёв и его время. Т. IV. С. 271–346.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен на хлеб в России // Отечественные Записки. 1847. Т. 52. № 5–6.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на статью г. Хомякова «О Сельских Условиях», помещенную в № 6 «Москвитянина» на 1842 год // Отечественные записки. 1842. № 11.

Сельское чтение. Книга первая. – СПб., 1849.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселёв и его время – Т. I–IV. – СПб., 1882.

Безобразов В.П. Государственные доходы. Теоретические и практические исследования В.П. Безобразова – Т. II. – СПб., 1872.

Семёнов П.П. Мемуары – Т. III. С. 24; Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло – Т. 1. – С. 20.

Безобразов В.П. Государственные доходы. С. 12.

Безобразов В.П. Там же. С. 13.

Кавелин К.Д. Некролог А.П. Заблоцкого-Десятовского // Порядок. 1881. № 356; [Кавелин К.Д.] Некролог // Современные известия. 1881. № 360; [Кавелин К.Д.] Некролог // Русские ведомости. 1881. № 352.

Некролог // Новое время. 1881. № 2095; Некролог. А.П. Заблоцкий-Десятовский // Исторический вестник. 1882. Кн. 2.

«Устои» – литературный и политический журнал, издававшийся в Петербурге ежемесячно в 1881–1882 гг. Всего вышло 13 номеров. Издавался группой писателей: С.Н. Кривенко, А.М. Скабичевским, В.М. Гаршиным и др. Редактор – С.А. Венгеров. С изданием сотрудничали В.И. Семевский, П.Л. Лавров.

Морозов Н.А. [Рец.] на: А.П. Заблоцкий-Десятовский «Граф Киселёв и его время. Материалы для истории императоров Александра I, Николая I и Александра II». СПб., Тип. М.М. Стасюлевича, 1882 // Устои. 1882. С. 3.

Энгельман И.Е. [Рец. профессора И.Е. Энгельмана.] на: А.П. Заблоцкий-Десятовский «Граф П.Д. Киселёв и его время. Материалы для истории императоров Александра I, Николая I и Александра II». СПб., Тип. М.М. Стасюлевича, 1882 // СПб., 1883.

Энгельман И.Е. [Рец. профессора И.Е. Энгельмана.]. С. 34.

Энгельман И.Е. Там же. С. 6.

Иконников В.С. [Рец.] на: А.П. Заблоцкий-Десятовский «Граф П.Д. Киселёв и его время. Материалы для истории императоров Александра I, Николая I и Александра II. СПб., 1882. // Памяти А.П. Заблоцкого. Русская старина. Т. XXXIII. 1882. С. 533–538.

Некролог // Отечественные записки. 1882. Т. 209. С. 92.

Там же. С. 92.

Там же. С. 92.

Семевский В.И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. – СПб., 1888. Т. II.

Семевский В.И. Там же. С. 75.

Семевский В.И. Там же. С. 333.

Семевский В.И. Там же. С. 333.

Семевский В.И. Там же. С. 334.

Семевский В.И. Там же. С. 334.

Вишняков Е.И. Главный Комитет и редакционные комиссии // Великая реформа. Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем. – М., 1911. – Т. IV. – С. 174.

Струве П.Б. Крепостное хозяйство. – СПб., 1913.

Струве П.Б. Там же. С. 112.

Струве П.Б. Там же. С. 111.

Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. – М., 1934. – Т. 4. – С. 42.

Авторство Андрея Заблоцкого подтверждается его письмом к кн. В.Ф. Одоевскому. См: ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. Ед. хр. 521. Л. 12.

Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д. Киселёва. – Т. 1. – М.—Л., 1946 г; Т. 2. – М.—Л., 1958.

Дружинин Н.М. Государственные крестьяне. – Т. 1. – М.—Л., 1946. С. 480.

Дружинин Н.М. Там же. С. 483.

Дружинин Н.М. Государственные крестьяне. – Т. 2. – М.—Л., 1958. С. 88.

Дружинин Н.М. Там же. С. 88.

Дружинин Н.М. Там же. С. 88.

Дружинин Н.М. Там же. С. 535.

Дружинин Н М. Государственные крестьяне. Т. 1. С. 252.

Дружинин Н.М. Там же. С. 7.

Дружинин Н.М. Там же. С. 7.

Цаголов Н.А. Очерки русской экономической мысли периода падения крепостного права. – М., 1956. – С. 134.

Мироненко С.В. Одиннадцать секретных комитетов // Мироненко С.В. Страницы тайной истории самодержавия: политическая история России первой половины XIX столетия. – М., 1990. С. 107–108.

Ружицкая И.В. Законодательная деятельность – М., 2005. С. 8.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. – Nothern Illinois University press, 1982.

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права в России. 1856–1861. – М., 2011. С. 158.

Христофоров И.А. Судьба реформы. – М., 2011. С. 75.

Христофоров И.А. Указ соч. С. 72.

Христофоров И.А. Указ соч. С. 72.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 3; Ф. 940. Оп. 1. Д. 4.

Staliūnas Darius. Between Russification and Divide and Rule: Russian Nationality Policy in the Western Borderlands in mid-19th Century // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. – Neue Folge, Bd. 55, H. 3. pp. 365.

Долбилов М.Д. Русский край, чужая вера. – М., 2010. С. 194.

Западные окраины Российской империи. – М., 2007.

Западные окраины Российской империи. – С. 173.

Станько А.И. Литературные газеты 30–40-х гг. XIX века и цензура // Вестник ЛГУ. № 2., Сер. истории языка и литературы. Вып. 1. Л., 1965. С. 123.

Станько А.И. Указ. соч. С. 123.

Могилянский А.П.А.С. Пушкин и В.Ф. Одоевский как создатели обновленных «Отечественных записок» // ИАН. Серия истории и философии. Т. IV. № 3. М., 1949. С. 255.

Кулешов В.И. «Отечественные записки» и литература 40-х годов XIX века. – М., 1985. С. 436. Автор допускает несущественную ошибку, указывая, что статья Заблоцкого вышла в журнале «Современник», а не в «Отечественных записках» как было на самом деле.

Языков Д. Обзор жизни и трудов покойных русских писателей. – Вып.1 – СПб., 1885; Боград В.Э. «Отечественные записки» 1838–1848. Указатель содержания. – М., 1985; Шилов Д.Н., Кузьмин Ю.А. Члены Государственного Совета Российской Империи. – СПб., 2007.

Боград В.Э. Указ. соч. С. 436.

Речь о статье «Разбор исследования гр. Д.А. Толстого “История финансовых учреждений России”, помещенной в “Отечественных записках”», 1848.

Горюшкина Н.Е. «Ему всё акцизное дело одолжено своим успехом»: о политической судьбе А.П. Заблоцкого-Десятовского // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Теория и практика. Тамбов, 2012. № 8(22). Ч. 1. С. 67–71.

Горюшкина Н.Е. Указ. соч. С. 67; С. 69.

Горюшкина Н.Е. Указ. соч. С. 67.

Горюшкина Н.Е. Указ. соч. С. 68.

Мироненко С.В. Одиннадцать секретных комитетов. С. 118.

Горюшкина Н.Е. Указ соч. С. 69.

Горюшкина Н.Е. «Ему всё акцизное дело одолжено своим успехом». С. 69.

Чухно В.Е. История населённых пунктов Украины: Середино-Будский район Сумской области. – Киев, 2013.

Мироненко С.В. Страницы тайной истории самодержавия. С. 106.

РГИА. Ф. 940 – Заблоцкий-Десятовский Андрей Парфеньевич.

РГИА. Ф. 940. Дело фонда. Л. 18.

РГИА. Ф. 940. Дело фонда. Л. 18.

РГИА. Ф. 940. Дело фонда. Л. 19.

РГИА. Ф. 940. Дело фонда. Л. 19.

РГИА. Ф. 940. Дело фонда. Л. 19.

РО ИРЛИ. 20.483. Л. 3.

Предисловие к описи фонда 906 // СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Л. 6.

ОР РНБ. Ф. 391. Оп. 1. Ед. хр. 369. Л. 1.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. Р. 80.

Систематическая опись делам. С. VII.

Систематическая опись. С. VII.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947; РГИА. Ф. 398. Оп. 2. Д. 161.

Сведения об имени чиновника, посланного в эту командировку, сохранились только в изданной в 1887 г. архивной описи Пятого отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. См.: Систематическая опись делам. С. 169.

Шилов Д.Н. Члены Государственного Совета. С. 324–326.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Д. 196.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401.

Феофанов А.М. Студенчество московского университета. – М., 2011.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 12. Д. 356. Л. 2.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1; Заблоцкий-Десятовский А.П. Воспоминания о членах Императорского Русского географического общества: графе С.С. Уварове, В.А. Милютине, К.А. Неволине и Т.Н. Грановском // Вестник Императорского Русского Географического общества. 1855. Кн. 5. С. 2–25; Приветствия А.П. Заблоцкому-Десятовскому по случаю 50-летия его службы и ответ его. – СПб., 1879.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 154; Д. 188; Д. 202; ОР РГБ. Ф. 43. К.7. Ед. хр. 197–199; 203–205; 208–214.

РО ИРЛИ. 20.483. Л. 61.

Головнин А.В. Записки для немногих. – СПб., 2004.

Милютин Д.А. Воспоминания.1816–1843 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 1997; Милютин Д.А. Воспоминания. 1843–1856 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 2000; Милютин Д.А. Воспоминания. 1860–1862 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 1999; Милютин Д.А. Дневник. 1873–1875 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 2008; Милютин Д.А. Дневник.1876–1878 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 2009; Милютин Д.А. Дневник. 1879–1881 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 2010; Милютин Д.А. Дневник. 1882–1890 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 2010; Милютин Д.А. Дневник.1891–1899 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 2013.

Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел. – М., 1961. Т. 2.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. – Т. III–IV. – Петроград, 1915–1917.

Веселовский К.С. Воспоминания // Русская старина. 1903. Т. 116. № 10. С. 5–42.

Фишер К.И. Записки сенатора. – М., 2008.

Перетц Е.А. Дневник государственного секретаря Е.А. Перетца. – М., 1927.

Галахов А.Д. Записки человека. – М., 1999.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. – Т. 1. – М., 2009.

Веселовский К.С. Воспоминания // Русская старина. 1903. Т. 116. № 10. С. 9.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен на хлеб в России // Отечественные Записки. Т. 52. № 5,6, 1847 г; Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на статью г. Хомякова «О сельских условиях», помещенную в № 6 «Москвитянина» на 1842 г. // Отечественные записки. 1842 г. № 11; Заблоцкий-Десятовский А.П. Хозяйственные афоризмы // Отечественные записки. 1849. № 1. С. 1–15; № 3. – С. 25–30; 1850 – № 3. С. 1–15.

Имеется ряд работ, приписываемых А.П. Заблоцкому, где доказать его неоспоримое авторство сложно. Также в источниках есть упоминания о работах Заблоцкого, тексты которых не найдены.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Несколько замечаний о финансах Австрии. – М., 1865. Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление и финансы Пруссии. – СПб., 1871. – Ч. 1–2. Заблоцкий-Десятовский А.П. Обозрение государственных доходов России по смете 1868 года. – СПб., 1868.

С.Б. Веселовский в «Ономастиконе» пишет, что фамилия Заболоцкий произошла от села Заболотья, расположенного на юго-западе от Переяславского озера // Веселовский С.Б. Ономастикон. Древнерусские имена, прозвище и фамилии. – М., 1974. С. 117. По утверждению В.П. Семенова-Тян-Шанского первоначально фамилия писалась именно «Заболотский» // Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 19.

Довголевский Я.И. Происхождение рода Заблоцких // Русская Старина. 1882. Т. XXXIII. С. 348; Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. Т. 1. С. 20.

РГИА. Ф. 1287. Оп. 45. Д. 456. Л. 20.

Чухно В.Е. История населённых пунктов. С. 257. Иногда в источниках встречается написание «Пармен».

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 21.

Чухно В.Е. История населённых пунктов. С. 162.

По единственному свидетельству В.П. Семёнова-Тян-Шанского: Феодосия Фёдоровна – дочь местного священника // Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 20.

Модзалевский В.Л. Малороссийский родословник – Киев, 1910. – Т. II. – С. 495; Петербургский Некрополь. – СПб., 1912. – Т. II. – С. 169; Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 323; Елена Заблоцкая-Десятовская (? – не ранее 1882). О том, что вторую сестру звали Еленой, упоминается только в воспоминаниях В.П. Семёнова-Тян-Шанского // Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 20. Также в источниках и литературе иногда встречается иное написание отчества А.П. Заблоцкого – Парфеньевич. Хутор Напрасновка – ныне село Червоное Середино-Будского района Сумской области Украины.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 34.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. – М., 2012. С. 250.

Карпинский И.Г. Жизнь и деятельность Павла Парфёновича Заблоцкого-Десятовского – СПб., 1882, С. 8.

Фишер К.И. Указ. соч. С. 300.

Фишер К.И. Там же. С. 300.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 19.

Энциклопедический словарь / под ред. проф. И.Е. Андреевского. – СПб., 1894. – Т. 12. – С. 86.

РГИА. Ф. 1343. Оп. 22. Д. 95. Л. 1.

РГИА. Ф. 1287. Оп. 45. Д. 456. Л. 19–20.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 107.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 20. Любовь Павла Заблоцкого ко всему малороссийскому отмечал его ученик и биограф И. Карпинский: «Павел Парфёнович горячо любил свою родную Малороссию» // Карпинский И. Жизнь и деятельность Павла Парфёновича Заблоцкого-Десятовского. С. 8. Даже имение П.П. Заблоцкий приобрел в одной из малороссийских губерний.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 621.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Земледельческая газета 1840 года // ЖМГИ. 1842. Т. 1. С. 528.

Тёрнер Ф.Г. Воспоминания жизни Ф.Г. Тёрнера // Русская старина. 1909. Т. 139. С. 143.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. P. 44.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 121. Д. 356. Л. 4.

ПСЗ-1. Т. XXVIII. №. 21501.

Степанов Н.Л. Гоголь. – М.: Молодая гвардия, 1961. С. 240.

ПСЗ-1. Т. XXVIII. №. 21501.

ПСЗ-1. Т. XXVIII. №. 21501.

Алешинцев И.А. История гимназического образования в России. XVIII и XIX век. – СПб., 1912. С. 68–69.

Панаженко И. Историческая записка о Новгород-Северской гимназии. – Киев., 1889. С. 47.

Ушинский К.Д. Воспоминания об обучении в Новгород – северской гимназии // Ушинский К.Д. Собрание сочинений: в 11 Т.Т. 11. – М; Л., 1952. С. 51.

Ушинский К.Д. Указ. соч. С. 51.

Цит. по: Панаженко И. Историческая записка. С. 48.

Панаженко И. Указ. соч. С. 4.

Ушинский К.Д. Указ. соч. С. 52.

Ушинский К.Д. Указ. соч. С. 53.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 121. Д. 356. Л. 2.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 121. Д. 356. Л. 2.

Кандаурова Т.Н. Московский университет и провинциальные гимназии // Документ. Архив. История. Современность: сборник научных трудов. – Екатеринбург, 2001. С. 155.

Веселовский К.С. Воспоминания. С. 9.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 20.

Петров Ф.А. Становление системы университетского образования в России в первые десятилетия XIX века // Петров Ф.А. Российские университеты в первой половине XIX в. Формирование системы университетского образования. – М., 1998. Кн. 2. Ч. 2. С. 8.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 121. Д. 356. Л. 1.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 121. Д. 356. Л. 5.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 91. Д. 1369. Л. 1

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 20.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 91. Д. 1369. Л. 1

Галахов А.Д. Записки человека. – М., 1999. С. 73.

Галахов А.Д. Указ. соч. С. 78.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 20.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 122. Д.113. Л.1.

Андреев А.Ю. Лекции по истории московского университета. 1755–1855. – М., 2001. С. 187.

Мурзакевич Н.Н. В Московском университете. 1825 // Московский университет в воспоминаниях современников. 1755–1917. – М., 1989. С. 93.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 461. Д. 15. Л. 14.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 461. Д. 14. Л. 45.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 2124. Л. 12об.

Веселовский К.С. Воспоминания. С. 9.

Приветствия А.П. Заблоцкому-Десятовскому. – СПб. 1879. С. 14; Щепкин Павел Степанович (1793–1836) – математик, профессор, педагог. В 1830 г. во время эпидемии холеры исполнял обязанности ректора Университета, декан физико-математического факультета в 1832–1833 г. В 1834 г. вышел из Университета, преподавал в 1-ой Московской гимназии, Константиновском межевом институте // Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского московского университета: за истекающее столетие, со дня учреждения января 12-го 1755 г., по день столетнего юбилея января 12-го 1855 г., составленный трудами профессоров и преподавателей, занимавших кафедры в 1854 г., и расположенный по азбучному порядку. – М., 1855. – Т. II. – С. 638–648.

Карпинский И.Г. Жизнь и деятельность П.П. Заблоцкого. С. 2.

Павел Парфёнович Заблоцкий-Десятовский был женат на Дарье Ивановне (девичья фамилия, даты жизни – неизвестны). Дети: Наталья Павловна (ок. 1844 —?). Муж: Сергей Павлович Щепкин (1824–1898) – чиновник Министерства Государственных Имуществ, вице-директор департамента Сельского хозяйства, редактор «Земледельческой газеты» с 1859–1865 гг. По данным энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона С.П. Щепкин – сын Павла Степановича Щепкина, профессора Московского университета, учившего и помогавшего А.П. Заблоцкому // Энциклопедический словарь / под ред. проф. И.Е. Андриевского. – СПб., 1904. Т. 40. С. 64.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149.

Насонкина Л.И. Московский университет после восстания декабристов. – М., 1972. С. 88.

Насонкина Л.И. Указ. соч. С. 88.

Веселовский К.С. Указ. соч. С. 9.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 75.

РО ИРЛИ. 20.483. Л. 3.

Иванов А.Е. Профессорский институт (1827–1838 гг.) // Историк и художник. Сборник воспоминаний и статей памяти профессора Сергея Сергеевича Секиринского. – М., 2013. С. 135–136.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 2131. Л. 4.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 2131. Л. 4.

Шилов Д.Н. Члены государственного совета. С. 323. ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3222. Л. 6.

Уставы Императорских Московского, Харьковского, Казанского Университетов // Сборник распоряжений по ведомству Министерства народного просвещения. – СПб., 1846. Т. 1. Столб. 329.

Уставы Императорских Московского, Харьковского, Казанского Университетов // Сборник распоряжений по ведомству Министерства народного просвещения. – СПб., 1846 г. Т. 1. Столб. 329.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп.73. Д. 7445.Л.3.

Денисов Фёдор Алексеевич (1785–28.09. (10.10) 1830 г.) – профессор, заведующий кафедрой технологии Московского университета с 1815 г. // Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского московского университета. – М., 1855. – Т. I. С. 295; ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149. Л. 1.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149. Л. 1.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 461. Д. 15. Л. 5.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149. Л. 3.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149. Л. 2.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149. Л. 3.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149. Л. 2–3.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп.81. Д. 3149. Л. 3.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149. Л. 4.

РГИА. Ф. 1287. Оп. 45. Д. 456. Л. 1.

Веселовский К.С. Воспоминания. С. 32.

ГБУ ЦГА г. Москвы. Ф. 418. Оп. 81. Д. 3149. Л. 1.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 21.

Чухно В.Е. Заблоцькi – Десятовськi – видатнi уродженцi ЧернiгiвськоÏ губернiÏ // Сiверяньский лiтопи. С. 2010. № 6. С. 93.

РГИА. Ф. 1287. Оп. 45. Д. 456. Л. 19.

Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. – СПб., 1892. Кн. 5. С. 113.

Михаил Парфёнович Заблоцкий-Десятовский был женат на Анне Васильевне Грибоедовой (ок. 1815–1906). Дети: Евгения (31.08.1854–15.04.1920). Муж: Дмитрий Петрович Семёнов-Тян-Шанский (07.11.1852–01.11.1917), старший сын от первого брака П.П. Семёнова-Тян-Шанского. Среди их потомков – Александр (Александр Дмитриевич Семёнов-Тян-Шанский), епископ Зилонский, викарий Западно-Европейской Архиепископии Константинопольского патриархата; Вера Дмитриевна Семёнова-Тян-Шанская (в браке Болыдрева) – известная советская художница, график. По данным формулярного списка Михаила Заблоцкого-Десятовского на 1856 г. – Евгения родилась 31 июля 1854 года, также он имел дочь Лидию (род. 5 ноября 1857 —?) // РГИА. Ф. 1287. Оп. 46. Д. 1435. Л. 4.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 33; Иосиф Васильевич Коссович (18551928) – контр-адмирал, участник обороны Порт-Артура. Наталья Васильевна Коссович (1840-е гг. – 1928) вышла замуж за И.С. Бока, в браке родился сын Борис, женат на М.П. Бок, дочери П.А. Столыпина.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 56. Л. 14; Л. 25; Л. 30.

Ведяев А.В. Смешанные браки в русской православной церкви в синодальный период // Христианское чтение. 2017. № 6. С. 211.

Младшая дочь А.П. Заблоцкого – Ольга Андреевна (1845–1920) вышла замуж за В.К. Саблера.

Трефилова Т.А. Общество вспоможения бедным в приходе Андреевского собора // Нева. 2006. № 11. С. 280.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 34, 43, 71.

Трефилова Т.А. Общество вспоможения. С. 285. По сведениям В.П. Семенова-Тян-Шанского фамилия няни была Розанова // Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 43.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Д. 196. Л. 39.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 163. Л.1.

Ружицкая И.В. Просвещенная бюрократия. 1800–1860-е гг. – М., 2009. С. 9.

Ружицкая И.В. Указ. соч. С. 9.

Ружицкая И.В. Указ. соч. С. 116–117.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 323.

Варадинов Н.В. История журнала Министерства внутренних дел // Варадинов Н.В. История министерства. – СПб., 1862. – Кн. 3. – Ч. 1. С. 674.

Варадинов Н.В. Там же. С. 676.

ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. Ед. хр. 521. Л. 32.

Варадинов Н.В. История журнала. С. 677.

Варадинов Н.В. Там же. С. 709.

Варадинов Н.В. Там же. С. 704.

Варадинов Н.В. Там же. С. 708.

Варадинов Н.В. История журнала. С. 709.

Варадинов Н.В. Там же. С. 709.

Варадинов Н.В. История министерства внутренних дел. – СПб., 1862. – Кн. 3. – Ч. 2. – С. 10.

ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. Ед. хр. 521. Л. 31. Л. 32.

Варадинов Н.В. История журнала. С. 710.

Варадинов Н.В. История журнала. С. 717.

Варадинов Н.В. Там же. С. 717.

Варадинов Н.В. Там же. С. 704.

ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. Ед. хр. 520.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 323.

Варадинов Н.В. История министерства. С. 563.

Милютин Д.А. Воспоминания.1816–1843. С. 166.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. P. 45. Линкольн ошибся, Заблоцкому на момент получения должности в 1833 г. исполнилось только 25 лет, что вызывает еще больший интерес к причинам, по которым он был выбран производителем работ и получил новый чин.

Мартинс А. Просвещенный метрополис: созидание имперской Москвы, 1762–1855 / Пер. с англ. – М., 2015. – С. 360.

Варадинов Н.В. История министерства. С. 563.

История полувековой деятельности Императорского Русского географического общества. – СПб., 1896. Ч. 1. С. 40.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Взгляд на историю развития статистики в России // Записки Русского Географического общества. СПб., 1847. Кн. 2. С. 117.

Горюшкина Н.Е. «Ему всё акцизное дело одолжено своим успехом». С. 67.

[Рецензия] на: Заблоцкий-Десятовский А.П. Статистические сведения о Санкт-Петербурге. СПб., 1836 // Современник. СПб., 1837. Т. 7. С. 352.

[Рецензия] на: Заблоцкий-Десятовский А.П. Статистические сведения о Санкт-Петербурге. СПб., 1836 // Современник. СПб., 1837. Т. 7. С. 339.

Варадинов Н.В. История министерства. С. 260.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Статистические сведения о Санкт-Петербурге. – СПб., 1836. С. 5.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 7.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Конгресс статистиков в Брюсселе // Вестник Императорского Русского географического общества. СПб., 1853. Кн. 6. С. 93.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 93.

Христофоров И.А. Судьба реформы. С. 77.

Христофоров И.А. Там же. С. 74.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 323.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 20 об.

Заблоцкий-Десятовский А.П. О воспитательных домах вообще и в особенности в России // ЖМВД. 1833. Т. 1. С. 6.

Заблоцкий-Десятовский А.П. О воспитательных домах. С. 29.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 9.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 25.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп.1. Д. 59. Лл.1–83.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Арриана, перипл Понта Эвксинского // ЖМВД. Т. 23. 1837. № 1; А.П. Заблоцкий разбирает произведения Флавия Арриана «Перипл Понта Евскинского». Перипл (с древнегреч. – «плавание вокруг») – жанр древнегреческой литературы, в котором описываются морские путешествия. Флавий Арриан – легат императора Адриана, управлял Каппадокией, совершил плавание по Чёрному морю, описав своё путешествие в книге. «Перипл» написан во II веке на основе более ранних источников. Подробнее см., Агбунов М.В. Античная лоция Чёрного моря. – М., 1987.

ОР РГБ. Ф. 233. К. 27. Ед. хр. 25а. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. К. 69. Оп. 2. Ед. хр. 5. Л. 14.

Милютин Д.А. Воспоминания. 1816–1843. – М., 1997. С. 166.

Варадинов Н.В. История министерства внутренних дел. С. 111.

РГИА. Ф. 869. Оп. 1.Д. 90. Л. 1.

РГИА. Ф. 869. Оп. 1. Д. 90. Л. 1.

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права. С. 36.

ОР РГБ. Ф. 169. К. 69. Оп. 2. Ед. хр. 7. Л. 27–28.

ОР РГБ. Ф. 169. К. 69. Оп. 2. Ед. хр. 7. Л. 28.

Милютин Д.А. Воспоминания.1843–1856. – М., 2000. С. 9.

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права. С. 36.

Приветствия А.П. Заблоцкому-Десятовскому. С. 13.

Приветствия А.П. Заблоцкому-Десятовскому. С. 11.

Веселовский К.С. Указ. соч. С. 18

Милютин Д.А. Воспоминания.1816–1843. С. 286.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 64. Л.5.

Инсарский В.А. Из записок В.А. Инсарского // Русский архив. 1873. Кн. 2. № 4. С. 559.

Ерошкин Н.П. Крепостническое самодержавие и его институты (первая половины XIX века). – М., 1981. С. 183–184.

Ерошкин Н.П. Там же. С. 184.

Инсарский В.А. Записки В.А. Инсарского // Русская Старина. 1894. Т. 81. Январь. С. 45.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселёв. Т. II. С. 14.

Учреждение министерства государственных имуществ // Полное собрание законов Российской империи. Собр.2-е. – СПб., 1837. – Т. 12. – Отд. 2. – № 10834.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 324.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. P. 47.

ОР РГБ. Ф. 325. Оп. 1. К. 1. Ед. хр. 2. Л. 65.

ОР РГБ. Ф. 325. Оп. 1. К. 1. Ед. хр. 2. Л. 65.

Lincoln W. Bruce. Count P.D. Kiselev: A Reformer in Imperial Russia // Australian journal of politics and history. Vol. 16. Issue 2. August 1970. P. 186.

Заблоцкий-Десятовский Андрей Парфёнович // Русский биографический словарь. – СПб., 1916. Т. 7. С. 128.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 23

Цит. по: Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. III. С. 312.

Учреждение министерства государственных имуществ // Полное собрание законов Российской империи. Собр.2-е. – СПб., 1837. – Т. 12. – Отд. 2. – № 10834.

Христофоров И.А. Судьба реформы. С. 75.

Христофоров И.А. Судьба реформы. С. 76; РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 69. Л. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Взгляд на историю развития статистики в России // Записки Русского Географического Общества. – СПб., 1847. Кн. II. С. 117.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 127.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 128–130

Заблоцкий-Десятовский А.П. Материалы для хозяйственной статистики России // ЖМГИ. 1851. Т. 39. С. 206.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Материалы для хозяйственной статистики. С. 206.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Статистические заметки о состоянии скотоводства в России // ЖМГИ. 1847. Т. 22. С. 166.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 177.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 177.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Статистические сведения об иностранных поселениях в России // ЖМВД. 1838. № 4. С. 1–83; Заблоцкий-Десятовский А.П. Описание меннонистских колоний в России // ЖМГИ. 1842. Т. 4. С. 1–42.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Конгресс статистиков в Брюсселе // Вестник Императорского Русского Географического Общества. 1853. Кн. 6. С. 83–93.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Движение народонаселения в России с 1838 по 1847 год // Сборник статистических сведений о России. Кн. 1. СПб., 1851. С. 58–69.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 11.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 16.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 18.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 18, 23.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 11.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 39.

Веселовский К.С. Указ. соч. С. 25.

Веселовский К.С. Указ. соч. С. 25.

Веселовский К.С. Указ. соч. С. 25.

Дружинин Н.М. Государственные крестьяне. – Т. 1. – С. 246.

Дружинин Н.М. Государственные крестьяне. – Т. 1. – С. 246.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. – Т. II. – С. 199.

ОР РНБ. Ф. 391. Оп. 1. Д. 369. Л. 1.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 1.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 74.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 85.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 85.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 86, 90, 94.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Алфавитный указатель статей «Журнала министерства государственных имуществ». – СПб., 1858 г. Авторство устанавливается по подписи к редакторскому предисловию.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 20. Л. 19.

РО ИРЛИ. 22.911. Л.1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Земледельческая газета 1840 года // ЖМГИ. 1841. Т. 1. С. 522.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 520.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 522.

Кошелев А.И. Записки А.И. Кошелева.1812–1883. – М., 2002. С. 48.

Кошелев А.И. Там же. С. 48.

Шилов Д.Н. Члены Государственного Совета. С. 324. Заблоцкий уволен от должности по случаю сокращения штатов в 1852 г. См.: РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 407. Л. 40.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 21.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Там же. С. 21.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 140.

Борисов Н.С. Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья. – М., 2010. С. 11.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 35. На одну из заграничных командировок Заблоцкому выделят единовременное пособие в 3000 р.

Гоголь Н.В. Мертвые души // Гоголь Н.С. Полное собрание сочинений: в 14 т. – Т. 6. – С. 247.

Пушкин А.С. Осень (Отрывок) // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 10 т. – Т. 3. – С. 245; Пушкин А.С. Евгений Онегин // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 10 Т. – Т. 5. – С. 80.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. P. 48, 80.

Милютин Д.А. Воспоминания.1816–1843. С. 176.

Милютин Д.А. Воспоминания.1816–1843. С. 168.

Милютин Д.А. Там же. С. 176.

Милютин Д.А. Там же. С. 176.

Милютин Д.А. Там же. С. 197.

Инсарский В.А. Из воспоминаний В.А. Инсарского // Русский архив. 1873. Кн. 2. С. 549.

Инсарский В.А. Из воспоминаний В.А. Инсарского // Русский архив. 1873. Кн. 2. С. 549.

Инсарский В.А. Из воспоминаний В.А. Инсарского // Русский архив. 1873. Кн. 2. С. 549.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 324.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 1.

Систематическая опись делам. С. 169.

Собрание постановлений по части раскола. – СПб., 1858. С. 111.

Юхименко Е.М. Старообрядческий центр за Рогожскою заставой. – М., 2012. С. 48.

Систематическая опись делам. С. 169.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 22.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 28, 176.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 28, 175, 182.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 180.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 182.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 324.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 22.

Систематическая опись делам. С. 169.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 68.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 86–98.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 30.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 44.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 42.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 43.

Мельников – Печерский П.И. В лесах. – М., 1986. – Кн.1. – С. 150.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 44.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 45, 48.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 55.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 66.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 133.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 60.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 61–62.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 61.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 62.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 64.

РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 947. Л. 57.

РГИА. Ф. 398. Оп. 2. Д. 161. Л. 1.

Милютин Д.А. Воспоминания.1816–1843. С. 169.

Цит. по: Борисов Н.С. Повседневная жизнь русского путешественника. С. 8.

РГИА. Ф. 398. Оп. 2. Д. 161. Л. 2.

РГИА. Ф. 398. Оп. 2. Д. 161. Л. 2.

Заблоцкий-Десятовский А.П.О рыбных промыслах в России // ЖМВД. 1838. № 1. С. 26.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 26

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 27–39.

НИОР РГБ. Ф. 819. Картон 7. Ед. хр. 13. Л.13.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 69. Ед. хр. 6. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 69. Ед. хр. 6. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 69. Ед. хр. 6. Л. 5.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 69. Ед. хр. 6. Л. 6.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. P. 46.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 27–28.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на суждения барона Ридезеля о кадастре // ЖМГИ. 1841. Т. 1. С. 482–493.

РГИА. Ф. 398. Оп. 4. Д. 798. Л. 81.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 22.

Систематическая опись дел. С. 118.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 291.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 291.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 22.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Там же. С. 22.

Оригинал (или наиболее полная версия) хранится в фонде А.П. Заблоцкого в РГИА под названием «Записка Заблоцкого по предмету освобождения крестьян». В ГА РФ в фонде 722 хранится безымянная копия документа, со следующими пометами, сделанными разной рукой: «Заблоцкий.1841»; «Читал с К.Н. в Венеции в январе 1852 г.»; «Записка эта читана А. Головниным великому князю Константину Николаевичу в Венеции в январе 1852 г.»; «Карандашные отметки на полях сделаны в 1848 г. одним новгородским помещиком “Пр”».

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 293.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 293.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. I. С. 12; Т. II. С. 291, 293.

Цит. по. Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России. – М., 1987. С. 127; Оболенский Д.А. Записки князя Д.А. Оболенского. 1855–1879. – СПб., 2005. С. 363.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 623; Воронин В.Е. Великий князь Константин Николаевич: становление государственного деятеля. – М., 2002. С. 66.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. – Т. II. – С. 291–292.

Заблоцкий-Десятовский А.П. О крепостном состоянии в России // Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселёв. Т. IV. – СПб., 1882. С. 271.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 344.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 272.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 333.

Заблоцкий-Десятовский А.П. О крепостном состоянии. С. 343.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 343; Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 292.

Мироненко С.В. Одиннадцать секретных комитетов. С. 179–183.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 291.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 22.

Заблоцкий-Десятовский А.П. О крепостном состоянии. С. 343.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 145.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 145. Л. 1.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 145. Л. 1.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 145. Л. 12, 13.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 17. Л. 2.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 17. Л. 2.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 17. Л. 3.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 60. Л. 44.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 21. Вениамин ошибочно приписывает имение бывшему министру финансов Д.А. Гурьеву. Также ошибочно он называет владелицу имения Софью Петровну Апраксину – Гурьевой, она урожденная Толстая.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 46. Л. 1–2.

В дате рождения и смерти Ольги Андреевны в справочнике Д.Н. Шилова допущены ошибки. Судя по выписке из метрической книги Сампсониевской церкви г. Санкт-Петербурга – Ольга Андреевна Заблоцкая-Десятовская родилась 9 июля 1845 года, крещена 9 августа 1845 года // ЦГИА СПб. Ф. 386. Оп. 1. Д. 22. Л. 27 об. – 28.

Николай Ильич Тимковский, по происхождению также малоросс, сын известного общественного деятеля, юриста, декана нравственного факультета Харьковского университета Ильи Фёдоровича Тимковского. Илья Фёдорович Тимковский был директором Новгород-Северской гимназии, в те годы, когда там учились Павел и Михаил Заблоцкие-Десятовские.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 64.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 46.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 48.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 56. Л. 8.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 56.

Старчевский А.В. Один из забытых журналистов // И.А. Гончаров в воспоминаниях современников. – Л., 1969. С. 53. Одним из прототипов Александра Адуева, племянника – стал Михаил Парфенович Заблоцкий.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 71.

Борисов Н.С. Повседневная жизнь русского путешественника. С. 8.

Борисов Н.С. Повседневная жизнь русского путешественника. С. 6–8.

НИОР РГБ. Погодин/II. Картон 12. Ед. хр. 26. Л. 2.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 325.

ОР РНБ. Ф. 391. Оп. 1. Ед. хр. 369. Л. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. «О льняной промышленности в Ирландии». Донесение г. Пайена с примечаниями к нему А. Заблоцкого // ЖМГИ. 1851. Т. 38. С. 322.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Наставление о возделывании льна в северной и средней полосах России. – СПб., 1854.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Наставление о возделывании льна в северной и средней полосах России. С. 2.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 45.

Заблоцкий-Десятовский А.П., Карнович Е.С. О состоянии льняной промышленности в Великобритании // ЖМГИ. 1848. Т. 27. С. 69–87.

[Рецензия] на кн.: О новых способах мочки льна. Письмо А.П. Заблоцкого Е.С. Карновичу. СПб., 1853 // Современник. 1853. № 5. Разд. IV. C. 6.

[Рецензия] на кн.: О новых способах мочки льна. Письмо А.П. Заблоцкого Е.С. Карновичу. СПб., 1853 // Современник. 1853. № 5. Разд. IV. C. 7.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Несколько замечаний об улучшении обделки льна // ЖМГИ. 1851. Т. 40. С. 183–192.

Заблоцкий-Десятовский А.П. «О льняной промышленности в Ирландии». Донесение г. Пайена с примечаниями к нему А. Заблоцкого // ЖМГИ. 1851. Т. 38. С. 322.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 343.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Выставка земледельческих произведений и орудий в Ньюкастле, в 1846 г. (Отрывок из путевых записок по Великобритании) // ЖМГИ. 1847. Т. 22. С. 75–85. Заблоцкий-Десятовский А.П. Отрывок из путевых записок по Кавказской области // ЖМВД. 1839. Т. 34. № 11. С. 280–288. Заблоцкий-Десятовский А.П. История дергамской породы рогатого скота: выдержки из путевых заметок по Англии // ЖМГИ. 1851. Т. 40. № 10. С. 4–6; Заблоцкий-Десятовский А.П. Путевые записки из Астрахани, Кизляра, в Баку // ЖМВД. 1838. № 7. С. 3–63. Автор статьи о Павле Парфёновиче Заблоцком-Десятовском в Русском биографическом словаре ошибочно приписывает последнюю статью Павлу Парфёновичу, брату А.П. Заболоцкого. Авторство Андрея Парфёновича подтверждается его письмом к кн. В.Ф. Одоевскому – ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. Ед. хр. 521. Л. 12.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 48.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Воспоминания об Англии. Статья первая // Отечественные Записки. 1849. № 1. С. 8.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Воспоминания об Англии. С. 209.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 4.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 75.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 56. Ед. хр. 54. Л. 22.

Захарова Л.Г. Дмитрий Алексеевич Милютин, его время и мемуары // Милютин Д.А. Воспоминания.1816–1843 / Под ред. Л.Г. Захаровой. – М., 1997.

РГИА. Ф. 398. Оп. 10. Д. 3405.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 72.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 48. Л. 3.

Кулешов В.И. «Отечественные записки». С. 10.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 19. Л. 21.

Хомяков А.С. О сельских условиях // Хомяков А.С. Полное собрание сочинений. – Т. 3. – М., 1900. – С. 66.

Хомяков А.С. О сельских условиях. С. 66, 74.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на статью г. Хомякова «О Сельских Условиях», помещенную в № 6 «Москвитянина» на 1842 г. // Отечественные записки. 1842 г. № 11. С. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 3.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 5.

Заблоцкий-Десятовский А.П. О крепостном состоянии. С. 282.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на статью г. Хомякова. С. 7.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 4.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 4.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 8; Заблоцкий-Десятовский А.П. О крепостном состоянии в России. С. 285.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на статью г. Хомякова. С. 2.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 2.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 2.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 2.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на статью г. Хомякова. С. 8.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 8.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 8.

Заблоцкий-Десятовский А.П. О крепостном состоянии. С. 343.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на статью г. Хомякова. С. 10.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 9.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 9–10.

Хомяков А.С. О сельских условиях. С. 73.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания на статью г. Хомякова. С. 12.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 12.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 8.

Белинский В.Г. Письма: в 3 Т. – Т. 3. – СПб., 1914. С. 269.

Белинский В.Г. Письмо к В.П. Боткину // Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: в 12 т. Т. 12. – М., 1956. С. 419.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания о торговле хлебом в России в 1846 и 1847 годах // ЖМГИ. 1847. Т. 12. С. 80–91.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Замечания о торговле хлебом. С. 80.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 83.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 91.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 80.

РО ИРЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Д. 266. Л. 9, 10.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен на хлеб в России. Статья первая // Отечественные записки. 1847. №. 5. С. 17.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 17.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 2.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 3.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 3.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Статистические заметки о состоянии скотоводства в России // ЖМГИ. 1847. Т. 22. С. 163–174.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен. Статья первая. С. 4.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 6.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 6.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 7.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 9.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 9.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 11.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен на хлеб в России. Статья вторая и последняя // Отечественные записки. 1847. № 6. С. 45.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен. Статья первая. С. 2.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 2.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен. Статья вторая. С. 37.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен. Статья первая. С. 13.

ГА РФ. Ф. 722. Оп. 1. Д. 220. Л. 14.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен. Статья вторая. С. 40.

ГА РФ. Ф. 722. Оп. 1. Д. 220. Л. 21.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Причины колебания цен. Статья вторая. С. 57.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 66.

СПФА РАН. Ф. 30. Оп. 1. Д. 208. Л. 1.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. P. 51.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Хозяйственные афоризмы // Отечественные записки. 1849. № 1. С. 3.

Заблоцкий-Десятовский А.П.М.А. Пюви // ЖМГИ. 1851. Т. 49. С. 292–293; Заблоцкий-Десятовский А.П. Валериан Емельянович Клоков. Некролог // ЖМГИ. 1843. Т. 9. С. 95–98.

Заблоцкий-Десятовский А.П. О выделке сахара из свекловицы, по способу Руссо // ЖМГИ. 1850. Т. 37. С. 128–130. Заблоцкий-Десятовский А.П. О сахаре из кукурузы или маиса // ЖМГИ. 1843. Т. 7. С. 145–151; Заблоцкий-Десятовский А.П. О сахаре колониальном и свеклосахарном производстве в России // ЖМГИ. 1842. Т. 5. С. 203–246; Заблоцкий-Десятовский А.П. Об употреблении соли в сельском хозяйстве // ЖМГИ. 1850. Т. 34. С. 147–156; Т. 35. С. 1–22. Заблоцкий-Десятовский А.П. Об улучшении сельских построек // Отечественные записки. 1848. № 12. С. 1–20.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Переносная комнатная печка // ЖМГИ. 1852. Т. 42. С. 10–12. Заблоцкий-Десятовский А.П. Новая молотильная машина // ЖМГИ. 1852. Т. 42. С. 12.

М.Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников. – М., 1957. С. 135.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселёв. Т. II. С. 72.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 166.

Например, статья «Опыт о местных училищах сельского хозяйства», так и подписана: «Посвящается господам помещикам» // Заблоцкий-Десятовский А.П. Опыт о местных училищах сельского хозяйства. – СПб., 1863. С. 1.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 21.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Успехи мер к распространению образования между государственными крестьянами // ЖМГИ. 1846. Т. 18. С. 82–88.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Успехи мер к распространению образования. С. 85.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 86.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 86.

РГИА. Ф. 958. Оп.1. Д.718. Л. 33.

Заблоцкий А.П. О необходимости усиления внутреннего потребления земледельческих произведений для успехов сельского хозяйства, и о главном тому к средстве // ЖМГИ. Т. 7. 1843. С. 292.

Заблоцкий А.П. О необходимости усиления внутреннего потребления земледельческих произведений для успехов сельского хозяйства, и о главном тому к средстве // ЖМГИ. Т. 7. 1843. С. 292.

Заблоцкий А.П. О необходимости усиления внутреннего потребления земледельческих произведений для успехов сельского хозяйства, и о главном тому к средстве // ЖМГИ. Т. 7. 1843. С. 303.

ОР РГБ. Ф. 47. К.4. Ед. хр. 40. Л. 1.

Подробнее см.: Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 9. – М., 1955. – С. 65; С. 301; С. 589. – Т. 10. – М., 1956. – С. 365.

Одоевский В.Ф. Письмо В.Ф. Одоевского М.Н. Загоскину // Русская старина. 1902. Т. 111. № 9. С. 632; Переписка кн. В.Ф. Одоевского с А.С. Хомяковым // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 251. Труды по русской и славянской филологии. XV. Литературоведение. – Тарту, 1970. С. 336–337.

ОР РНБ. Ф. 539. Оп.2. Ед. хр. 520. Л. 4.

ОР РГБ. Ф. 47. К. 4. Ед. хр. 40. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 47. К. 4. Ед. хр. 40. Л. 1.

ОР РНБ. Ф. 539. Оп.2. Ед. хр. 520. Л. 56, 61.

Сельское чтение. – СПб., 1849. С. 1.

Гусев Н.В. В.Ф. Одоевский и альманашный тип издания в России 1820– 1840-х годов. («Мнемозина», «Детские книжки для воскресных дней», «Сельское чтение») // Вестник Московского университета. Сер.10. Журналистика. – М., 2012. № 2. С. 80.

Сельское чтение. С. 82.

Там же. С. 85–86.

Там же. С. 7.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Ручная книжка для грамотного поселянина. – СПб., 1853. С. 2.

Задача, предложенная Учёным комитетом Министерства государственных имуществ на конкурс к 1848 году // Земледельческая газета. 1846. № 105. С. 853.

Задача, предложенная Учёным комитетом Министерства государственных имуществ на конкурс к 1848 году // Земледельческая газета. 1846. № 105. С. 856.

В документах отсутствуют инициалы, но, вероятно речь идет о Е.А. Энгельгардте – бывшем директоре Царскосельского лицея, являвшегося директором редакции «Земледельческой газеты» (1834–1853), а с 1852 г. – членом-корреспондентом Ученого комитета МГИ.

РГИА. Ф. 733. Оп. 107. Д. 276.

РГИА. Ф. 733. Оп. 108. Д. 64.

РГИА. Ф. 733. Оп. 108. Д. 64. Л. 13.

РГИА. Ф. 733. Оп. 107. Д. 369.

Заблоцкий-Десятовский А.П., Одоевский В.Ф. Рассказы о Боге, человеке и природе. – СПб., 1849. Отд.1. С. II; Вурст Раймонд Якоб (Wurst Raimund Jakob) (1800–1845) – немецкий педагог. Речь идёт о его книге: «Das еrste Schulbuch für die unterste Klasse der Elementarschulen». – Reutlingen, 1842.

РГАЛИ. Ф. 365. Оп. 1. Д. 20. Л. 3.

Заблоцкий-Десятовский А.П., Одоевский В.Ф. Рассказы о Боге, человеке и природе. СПб., 1849. Отд.1. С. V.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 40об.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 40об.

ОР РНБ. Ф. 37. Оп. 1. Д. 2. Л. 2, 10.

Фишер К.И. Записки. С. 183–184.

Лебедев К.Н. Из записок сенатора Лебедева // Русский архив. 1893. № 4. С. 362.

Тёрнер Ф.Г. Воспоминания Ф.Г. Тёрнера // Русская старина. 1909. Т. 139. С. 144–146.

Лемке М.К. Николаевские жандармы и литература. 1826–1855 гг. – СПб., 1909. С. 181.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 23. I экспедиция. 1848 г. Д. 89. Л. 3. Подчеркивания в тексте также как в оригинале.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 23. I экспедиция. 1848 г. Д. 89. Л. 6. Особо в тексте выделена фамилия Н.А. Милютина, подчеркнутая красным карандашом.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 23. I экспедиция. 1848 г. Д. 89. Л. 4, 5.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. III. С. 440.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 122

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 2. С. 174.

Хрущов Д.П. Всеподданнейшая записка товарища министра государственных имуществ в должности гофмейстера Д.П. Хрущова // Исторические материалы из архива министерства государственных имуществ. Вып.1. – СПб., 1891. С. 138.

Дружинин Н.М. Государственные крестьяне. С. 538.

Христофоров И.А. Судьба реформы. С. 134.

Христофоров И.А. Там же. С. 102.

РГИА. Ф. 1287. Оп. 46. Д. 1435. Л. 1, 4, 18.

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права. С. 40.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 85; Дружинин Н.М. Государственные крестьяне. Т. 2. С. 540, 546. О реакции либеральных бюрократов на назначение М.Н. Муравьева и положения либеральной бюрократии в МГИ см. напр.: Письмо И.П. Арапетова Д.А. Милютину // НИОР РГБ. Ф. 169. Картон 56. Д. 54. Л. 20.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 85.

История полувековой деятельности Императорского Русского Географического Общества. С. 58.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

Хрущов Д.П. Всеподданнейшая записка. С. 138.

Хрущов Д.П. Там же. С. 139.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 177; Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. III. С. 446.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 177; Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. III. С. 446.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 175–176.

РГИА. Ф. 398. Оп. 21. Д. 7559. Л. 1.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 38.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 53.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 56.

РГИА. Ф. 398. Оп. 21. Д. 7559. Л. 36.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 95.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 99.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 107.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 87.

Хрущов Д.П. Всеподданнейшая записка. С. 146.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

СПФА РАН. Ф. 30. Оп. 3. Д. 91. Л. 9.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 56. Ед. хр. 54. Л. 22.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 1, 3.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 4.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

Государственная канцелярия. 1810–1910. Исторический очерк. – СПб., 1910. С. 195.

РГИА. Ф. 1180. Оп. 15. Д. 123. Л. 155.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 24.

Приветствия А.П. Заблоцкому-Десятовскому. С. 14.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 153.

РГИА. Ф. 1180. Оп. 15. Д. 123. Л. 155.

Государственная канцелярия. Исторический очерк. С. 199.

Государственная канцелярия. Исторический очерк. С. 199.

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права. С. 140.

Я.И. Ростовцев родился 28 декабря 1803 (9 января 1804) гг.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 163.

Семёнов П. Там же. С. 23.

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права. С. 137.

Христофоров И.А. Судьба реформы. С. 76; РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 69. Л. 1.

Семёнов Н.П. Освобождение крестьян в царствование Александра II. – СПб., 1889. Т. 1. С. 138. Далее: Семёнов Н.П. Хроника.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 153.

Семёнов Н.П. Хроника. Т. 1. С. 139.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. IV. С. 123.

Цит. по: Михайловский М.Г. Государственный совет Российской империи. Государственные секретари. В.П. Бутков // Вестник Совета Федерации. 2007. № 11. С. 42.

Семёнов Н.П. Хроника. Т. 1. С. 140.

РГИА. Ф. 1180. Оп. 15. Д. 123. Л. 190; Л. 253; Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 153.

Семёнов П. Мемуары. Т. III. С. 153.

Семёнов П. Там же. Т. III. С. 239.

Семёнов П.П. Там же. Т. III. С. 24.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 60.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 231.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 15. Л. 3.

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права. С. 153; Семёнов Н.П. Хроника. Т. 1. С. 180.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 274; Семёнов Н.П. Хроника. Т. 1. С. 548.

Приложения к трудам Редакционных Комиссий для составления положений о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Отдельные мнения членов редакционных комиссий первого и второго периода занятий. – СПб., 1860. С. 120.

Приложения к трудам Редакционных Комиссий. С. 120–121.

Семёнов Н.П. Хроника. Т. 1. С. 196.

Семёнов Н.П. Хроника. Т. 1. С. 196.

Семёнов Н.П. Хроника. Т. 1. С. 271.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. IV. С. 124.

Семёнов П.П. Там же. С. 124.

Семёнов Н.П. Хроника. Т. 3. Ч. 2. С. 420.

Семёнов Н.П. Хроника. Т. 2. С. 283.

РГИА. Ф. 1180. Оп. 15. Д. 123. Л. 236.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 365.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 126.

Государственная канцелярия. Исторический очерк. С. 199.

Государственная канцелярия. Исторический очерк. С. 205.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 127.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 23.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 64. Л. 1 об.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп.1. Д. 35.

Семёнов Н.П. Хроника. Т. 1. С. 56.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 147.

Министерство финансов. 1802–1902. Исторический обзор главнейших мероприятий финансового ведомства. – СПб., 1902. Т. 1. С. 512.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 9.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 10.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 10 об.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 10 об.

Государственная канцелярия. Исторический очерк. С. 215.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 11–12.

Государственная канцелярия. Исторический очерк. С. 215.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 12.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 12.

Михайловский М.Г. Государственный совет Российской империи. Государственные секретари. В.П. Бутков // Вестник Совета Федерации. 2007. № 11. С. 41.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 13.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 13.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 13–14.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 14.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 14.

Кошелев А.И. Записки. С. 86.

Кошелев А.И. Там же. С. 86.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 14.

Кошелев А.И. Записки. С. 87.

Кошелев А.И. Там же. С. 87.

Кошелев А.И. Там же. С. 97.

Константин Карлович Грот, как государственный и общественный деятель. Материал для его биографии и характеристики. – Петроград, 1915. Т. 1. С. 115.

ОР РНБ. Ф. ОСРК. F.IV.861. Записки М.П. Веселовского. Л. 498.

Кошелев А.И. Записки. С. 86.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 5.

Милютин Д.А. Воспоминания.1860–1862. – М., 1999. С. 34.

Константин Карлович Грот, как государственный и общественный деятель. С. 163.

Константин Карлович Грот, как государственный и общественный деятель. С. 173.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. IV. С. 139.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 17.

Министерство финансов. Исторический обзор. Т. 1. С. 516.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 16.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 17.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 1. Л. 16.

Шилов Д.Н. Члены Государственного Совета. С. 325.

Лихачёв В. Некролог. Андрей Парфенович Заблоцкий-Десятовский // Вестник Европы. 1881. Кн. 2. С. 881.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 3. Далее в тексте – «Записка о Западном крае»; Ф. 940. Оп. 1. Д. 4. Далее: «Записка о Западно-русском обществе». В написание «западно-русский» сохранена авторская орфография.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. «Записка Заблоцкого о необходимых мероприятиях по русификации западных губерний. Копия». Во избежание путаницы данную записку в дальнейшем можно называть «московской» по месту её хранения.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 1. Записка о нынешнем положении губерний Киевской, Подольской, Волынской.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 1; РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 4.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 4–9.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 4.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 6.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 6.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 7.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 8.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 9.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 11.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 13. Фамилия Заблоцкого написана по-русски.

Staliūnas Darius. Between Russification and Divide and Rule. р. 362; 365.

Staliūnas Darius. Op.cit. р. 362.

Долбилов М.Д. Русский край, чужая вера. С. 194.

Западные окраины Российской империи. С. 137.

ГА РФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 58. Л. 41 об.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Воспоминания о членах Императорского Русского Географического общества графе С.С. Уварове, В.А. Милютине, К.А. Неволине и Т.Н. Грановском // Вестник Императорского Русского Географического общества. 1855. Кн. 5. С. 2.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 324. По данным словаря Брокгауза и Ефрона поездка была совершена по заданию Императорского русского географического обществ // Энциклопедический словарь /под ред. проф. И.Е. Андреевского. – СПб., 1896. Т. XIX. C. 320.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 3. Л. 23 об.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 4. Л. 94, 126.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

Милютин Д.А. Воспоминания. 1860–1862. С. 318.

Милютин Д.А. Воспоминания. 1860–1862. С. 322.

Милютин Д.А. Там же. С. 324.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 1. К. 42. Ед. хр. 13. Л. 14.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 4. Л. 1–126.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 4. Л. 96.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 4. Л. 113.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 4. Л. 113.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 4. Л. 113. Фамилия А.Ф. Гильфердинга вписана позднее. Первоначально в черновике указаны только имена А.П. Заблоцкого-Десятовского и С.М. Жуковского.

Staliūnas Darius. Between Russification and Divide and Rule. P. 365.

Staliūnas Darius. Between Russification and Divide and Rule. P. 366.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 4. Л. 116, 119, 120, 121, 126.

РО ИРЛИ. Ф. 274. Оп. 3. Д. 34. Л. 1.

Лебедев К.Н. Из записок сенатора К.Н. Лебедева // Русский архив. 1911. № 5. С. 149–150.

Степанов В.Л.М.Х. Рейтерн // Российские реформаторы XIX – начало XX веков. – М., 1995. С. 166.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 24; Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 20.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 20.

Семёнов-Тян-Шанский В.П. Там же. С. 20.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 119.

Lincoln W. Bruce. In the vanguard of reform. P. 202.

Lincoln W. Bruce. Op.cit. P. 202.

Семёнов П.П. Мемуары. Т. III. С. 147.

Семёнов П.П. Там же. Т. III. С. 148.

Семёнов П.П. Там же. Т. III. С. 148.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 7. Д. 401. Л. 170; РГИА. Ф. 560. Оп. 16. Д. 220. Л. 3.

Ремнёв А.В. Самодержавное правительство. Комитет министров в системе высшего управления Российской империи (вторая половина XIX – начало XX века). – М., 2010. С. 239

Министерство финансов. Исторический обзор. Т. 1. С. 416.

Министерство финансов. Исторический обзор. Т. 1. С. 416.

Памяти А.П. Заблоцкого // Русская Старина. 1882. Т. 33. С. 550.

Министерство финансов. 1802–1902. Исторический обзор главнейших мероприятий финансового ведомства. – СПб., 1902. Т. 2. С. 24.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 153.

ОР РНБ. Ф. ОСРК. F.IV.861. Записки М.П. Веселовского. Л. 531.

Лихачев В. Некролог А.П. Заблоцкого // Вестник Европы. 1881. Кн. 2. С. 880.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 35. Л. 62. В 1861 г. у Заблоцкого не вышло ни одной работы по финансам.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Несколько замечаний о финансах Австрии. – М., 1865. Заблоцкий-Десятовский А.П. Обозрение государственных доходов России по смете 1868 года. – СПб., 1868. Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление и финансы Пруссии. – СПб., 1871. Ч. 1–2.

Работа «Несколько замечаний о финансах Австрии» была окончена Заблоцким в ноябре 1864 г., но опубликована только в апреле 1865 г.

Блиох И.С. Финансы России XIX столетия. История и статистика. – СПб., 1882. Т. II. С. 69.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Несколько замечаний о финансах Австрии. – М., 1865. С. 5.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Несколько замечаний о финансах Австрии. С. 6.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 41.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 6.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 6.

В 1870 г. «Обозрение» вышло в рамках опубликованных Трудов Комиссии для пересмотра системы податей и сборов.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 326.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Обозрение государственных доходов России по смете 1868 г. С. VIII.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. VIII.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. VIII.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. VIII–IX.

Безобразов В.П. Государственные доходы. С. 12.

Безобразов В.П. Государственные доходы. С. 12.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Обозрение государственных доходов. С. IX.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. IX.

Безобразов В.П. Государственные доходы. С. 12.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Обозрение государственных доходов. С. XIII.

Лихачёв В. Некролог А.П. Заблоцкого. С. 880.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление и финансы Пруссии: в 2.т. – СПб., 1871. Т. 1–2. В справочнике Д.Д. Языкова есть указание на отдельную статью А.П. Заблоцкого в «Вестнике Европы» – «Прусские финансы, исторический очерк», статья не найдена. Исследование о прусских финансах, также как и «Обозрение государственных доходов России» вышли как отдельным изданием, так и в составе «Трудов» Комиссии для пересмотра системы податей и сборов.

Энциклопедический словарь / под ред. проф. И.Е. Андреевского. – СПб., 1894. Т. XII. С. 87.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. I.

ОР РГБ. Ф. 327. К. 8. Ед. хр. 41. Л. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. I.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. II.

Афанасьев Н.И. Современники. Альбом биографий. – СПб., 1909. Т. 1. С. 245.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. II.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. II.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. II.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. II.

Подробно эти вопросы рассмотрены, например: Чернуха В.Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х гг. XIX в. – Л., 1978; Чернуха В.Г. Крестьянский вопрос в правительственной политике России. – Л., 1972.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. 175.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 550.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 550.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. XXVIII.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. С. 19.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. LVI.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. LXXIII.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 14.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 18.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 18.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 39.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 43.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. 56.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 91.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 92.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 93.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 108.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 110.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. 112.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 112.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т.1. С. 167.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. 167–168.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 166.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. 169.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 170.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 541.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 203.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 545.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 545.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. 545.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же Т. 1. С. 547.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 547.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 547.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 540.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 540.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т.1. С. 541.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. 542.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 542.

Чернуха В.Г. Внутренняя политика царизма. С. 207.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. 1. С. 538.

Чернуха В.Г. Внутренняя политика царизма. С. 202.

Заблоцкий-Десятовский А.П Там же. Т. 1. С. 538.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Финансовое управление Пруссии. Т. 1. С. 539.

А.П. Заблоцкий-Десятовский // Исторический вестник. 1882. Кн. 2. Февраль. С. 495; Лихачёв В. Некролог А.П. Заблоцкого. С. 880.

Лихачёв В. Некролог А.П. Заблоцкого. С. 880.

Лихачёв В. Там же. С. 880.

Головнин А.В. Записки для немногих. С. 438, 473.

Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел. Т. 2. С. 287.

Семёнов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. Т. III. С. 148.

Оболенский Д.А. Воспоминания. С. 363.

Оболенский Д.А. Там же. С. 363.

Оболенский Д.А. Там же. С. 364; ОР РНБ. Ф. ОСРК. F.IV.861. Записки М.П. Веселовского. Л. 707 об.

Русский биографический словарь – СПб., 1916. Т. VII. С. 130.

Головнин А.В. Записки для немногих. С. 502.

Некролог // Русские ведомости. 1881. № 352. Л. 2.

Лихачёв В. Некролог А.П. Заблоцкого. С. 880.

Мамонов А.В. Правящая бюрократия и формирование внутренней политики самодержавия в 1874–1881 годах: дис. канд. ист. наук. М., 2002. С. 318.

Мамонов А.В. Там же. С. 318.

Мамонов А.В. Там же. С. 318.

Мамонов А.В. Правящая бюрократия и формирование внутренней политики самодержавия. С. 318.

Мамонов А.В. Там же. С. 326.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 64. Л. 6.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 64. Л. 6.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 80.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 101.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 80.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 163. Л. 3.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 163. Л. 3.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 163. Л. 2.

СПФА РАН. Ф. 722. Оп. 2. Д. 391. Л. 1.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 44.

Семенов-Тян-Шанский В.П. То, что прошло. С. 44.

СПФА РАН. Ф. 137. Оп. 9. Д. 44. Л. 4.

СПФА РАН. Ф. 137. Оп. 9. Д. 44. Л. 6.

СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 48. Л. 11; СПФА РАН. Ф. 906. Оп. 1. Д. 61. Л. 101

СПФА РАН. Ф. 137. Оп. 9. Д. 44. Л. 2.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 21.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 21.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 18.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 21.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 21.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 14.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. I. С. VII.

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. Д. 1916. Л. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. I. С. V.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. I. С. VI.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 203. Л. 2.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 203. Л. 1–2.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 203. Л. 2.

Герасимова Ю.И. Архив Киселёвых // Записки Отдела Рукописей Государственной Библиотеки им. В.И. Ленина. Вып.19. М., 1957. С. 52.

ОР РГБ. Ф. 169. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 9.

ОР РГБ. Ф. 169. К. 84. Ед. хр. 26. Л. 2.

Перетц Е.А. Дневник Е.А. Перетца – государственного секретаря. 1880–1885. – М. – Л., 1927. С. 20.

Шилов Д.Н. Члены Государственного совета. С. 326.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. III. С. 429.

Милютин Д.А. Дневник. 1873–1875. С. 100.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 21.

Христофоров И.А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам конец 1850–1870-х г. – М., 2002. С. 312.

Христофоров И.А. Судьба реформы. С. 289.

РО ИРЛИ. 20.483. Л. 111.

ОР РГБ. Ф. 169. К. 64. Д. 1. Л. 3

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 202. Л. 6.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 154. Л. 16.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 154. Л. 16.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 154. Л. 21.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 202. Л. 55.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 154. Л. 20.

РГИА. Ф 940. Оп. 1. Д. 202. Л. 23.

Вопросу о взаимоотношениях Киселёва с декабристами посвящён целый пласт литературы: Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. – СПб., 1909; Нечкина М.В. Движение декабристов. – М., 1955. Т. 1; Прокофьев Е.А. Борьба декабристов за передовое русское военное искусство. – М., 1953; Дружинин Н.М. Социально – политические взгляды П.Д. Киселёва // Вопросы истории. 1946 № 2,3; Семёнова А.В. Временное революционное правительство в планах декабристов. – М., 1982; Экштут С.А. Черта неприкосновения: генерал Павел Киселёв и декабристы // Родина. 1995. № 8. С. 47–51; Экштут С.А. Генерал Киселёв: смесь либерала и царедворца. Павел Пестель: трагическая борьба с людьми и обстоятельствами // «Сопластники» или перекличка судеб. Социально – психологические силуэты на фоне эпохи. – М., 1993 и др.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. I. С. 95.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. I. С. 89.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. I. С. 91.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 154. Л. 5; РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 202. Л. 8.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 154. Л. 2.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 154. Л. 10.

РГИА. Ф. 851. Оп. 1. Д. 48. Л. 65.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 81. Л. 52.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 81. Л. 58.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. I. С. 16.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. III. С. 429.

РГИА. Ф. 574. Оп. 7. Д. 822. Л. 14 об.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 209. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 201. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 208. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 198. Л. 1.

ОР РНБ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 39. Л. 14 об.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. III. С. 372; Речь идет о гр. Елизавете Фёдоровне Ферзен (17.05.1820, Потсдам – 31.10.1908, Дрезден), урожд. Элизабет – Фридерика Мария – Лаура фон Раух, дочери генерала Фридриха Вильгельма фон Рауха, флигель-адъютанта прусского короля Фридриха Вильгельма III, супруге графа П.К. Ферзен. По словам А.Ф. Тютчевой графиня была любимой фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны // Тютчева А.Ф. Воспоминания. При дворе двух императоров. Дневник. – М., 2016. С. 352.

Вероятно, речь идет о генерале Теодоре Генрихе фон Рохове (1794–1854) – после Пруссии в Росси в 1845–1854 гг.

ОР РНБ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 39. Л. 15.

ОР РНБ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 39. Л. 15. Крепость Бомарзунд (совр. Бомарсунд) (комендант полк. Я.А. Бодиско) взята англо-французскими войсками под командованием Барагэ д‘Илье 16 августа 1854 г., 2 сентября 1854 года разрушена.

ОР РНБ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 39. Л. 15.

ОР РНБ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 39. Л. 21.

ОР РНБ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 39. Л. 21.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 198. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 213. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 213. В 1879 году, когда, по-видимому, была готова уже первая часть работы Заблоцкий отказал П.И. Бартеневу, обратившемуся к нему с просьбой напечатать отрывок в «Русском архиве» по причине, того, что книга ещё не прочитана императором.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 213. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 213. Л. 3.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 202. Л. 55.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 11.

ОР РНБ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 39. Л. 1.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. III. С. 427.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 303. Л. 5.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 303. Л. 5.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 12.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 12.

СПФА РАН. Ф. 24. Оп. 2. Д. 50. Л. 4.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 32. Л. 2, 21.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 32. Л. 51.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 303. Л. 4.

Милютин Д.А. Дневник.1879–1881. – М., 2010. С. 395.

Милютин Д.А. Дневник.1873–1875. – М., 2008. С. 100; Милютин Д.А. Дневник. 1876–1878. – М., 2009. С. 91.

Милютин Д.А. Дневник. 1876–1878. – М., 2009. С. 91.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 51. Ед. хр. 88. Л. 13.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 14.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 32. Л. 21.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 32. Л. 22.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 51. Ед. хр. 89. Л. 5.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 51. Ед. хр. 89. Л. 5.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 32. Л. 21.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 32. Л. 22.

СПФА РАН. Ф. 24. Оп.2. Д.50. Лл. 1,3.

СПФА РАН. Ф. 24. Оп.2. Д. 50. Л.1.

ОР РГБ. Ф. 43. Оп. 1. К. 7. Ед. хр. 201. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 32. Л. 5.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 51. Ед. хр. 87. Л. 21.

РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Д. 196. Л. 33.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 11.

Перетц Е.А. Дневник. С. 20.

Перетц Е.А. Там же. С. 20.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 64. Ед. хр. 1. Л. 4.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 153.

Заблоцкий-Десятовский А.П Там же. Т. II. С. 157.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 157.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 156.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 186.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 186.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 165.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 166.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 166; «Laissez faire laissez passer» – принцип невмешательства – экономическая доктрина, при которой государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным; В написании фразы: «el goberno no es solo un escudo, es tambien una planca» А.П. Заблоцким допущены опечатки вместо «gobierno» – goberno и planca вместо «palanca». В пер. с исп. – «государство не только щит, но и рычаг».

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 166.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 167.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 166. Курсив А.П. Заблоцкого-Десятовского.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 171.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 171.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 171.

Заблоцкий-Десятовский. А.П. Там же. Т. II. С. 172.

Заблоцкий-Десятовский. А.П. Там же. Т. II. С. 172.

Заблоцкий-Десятовский. А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 174.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 179.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 183.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 183.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. II. С. 344.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. II. С. 353.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 124.

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 124. Л. 17 об.

В статье Л.П. Гроссмана наиболее подробно рассмотрена история обстоятельств женитьбы П.Д. Киселёва на Софье Потоцкой и его отношений с сестрой супруги – Ольгой Потоцкой. См.: Гроссман Л.П. У истоков «Бахчисарайского фонтана» // «Пушкин. Исследования и материалы». – Л., 1960. Т. III. С. 49–100.

РГИА Ф. 940. Оп. 1. Д. 124. Л. 17 об.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселёв. Т. I. С. 174.

Заблоцкий-Десятовский А.П. Там же. Т. III. С. 434.

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. Д. 1916. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 51. Ед. хр. 89. Л. 5.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 32. Л. 7.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 51. Ед. хр. 90. Л. 9.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 51. Ед. хр. 90. Л. 11.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 1. К. 75. Ед. хр. 4. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 1. К. 75. Ед. хр. 4. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 1. К. 75. Ед. хр. 4. Л. 1.

ОР РГБ. Ф. 169. Оп. 2. К. 61. Ед. хр. 33. Л. 14.