Отряд втянулся в Ольховку шагом, без спешки. Шестеро гвардейцев в имперской чёрно-синей форме, крытая повозка с решётчатым оконцем и двое штатских на казённых лошадках позади. Я стоял на крыльце с кружкой остывшего чая и смотрел, как вся эта процессия ползёт по единственной здешней улице, обрастая хвостом из мальчишек и собак.

Старшего я вычислил сразу. Лет сорока, широкий в кости, с обветренным лицом и ранней сединой на висках. Мундир на локте штопаный, но сидел как влитой, и сапоги были стоптаны ровно, по-рабочему — так снашивает обувь человек, который весь день на ногах при деле, а не тот, кто топчется с ноги на ногу от безделья. Держался он спокойно, без начальственной суеты, и остальные пятеро явно на него равнялись.

Пока я разглядывал старшего, он успел разглядеть меня. Что-то коротко бросил через плечо — и колонна, до того нацеленная на дом старосты, вся разом качнулась в мою сторону, будто кто дёрнул за общую верёвку. Гвардейцы придержали лошадей, повозка встала. Старший спешился первым, бросил поводья ближнему из своих и пошёл ко мне через двор, на ходу стягивая перчатку.

У крыльца он остановился и коротко склонил голову.

— Поручик Ярцев, Жаровская гвардия. — Рукопожатие оказалось сухое и крепкое, без малейшей попытки помериться силой. — Господин Морн? Не каждый день выпадает встретить человека из Великого Рода. Для меня честь познакомиться с вами.

Сказано это было спокойно, без придыхания.

— Поручик, — я пожал ему руку в ответ, — тогда давайте сразу условимся. Мы не в столице, так что все эти реверансы можно отложить. Я и в столице-то их не жаловал, а тут и подавно: по-простому оно как-то честнее.

Ярцев слушал, не перебивая.

— И вот ещё что. В письме я назвался настоящим именем только затем, чтобы вы пошевелились побыстрее. Сработало, спасибо. Но здесь про это лучше забыть. Ни моего имени, ни моих спутников в Ольховке знать не должны. Для всех мы обычные наёмники, которые впутались в странную историю. Договорились?

Ярцев чуть склонил голову.

— Как скажете, господ… — он осёкся, увидев мой скептический взгляд. — То есть, как скажете.

Он обернулся, кивнул, и один из его людей перетащил ко мне на крыльцо тяжёлый дорожный ящик.

— Тогда начнём с этого. Список ваш собрали весь, до последнего пузырька. Наш лекарь, правда, ворчал, что половину такого добра в Жаровске днём с огнём не сыщешь. Ну так он всегда ворчит, ничего страшного.

Я приоткрыл крышку. Внутри, в соломе, тускло поблёскивали ряды склянок: всё, что я расписал в письме два дня назад, когда стало ясно, что своими силами Миру я буду поднимать до самой осени.

— Прикажете занести? — Ярцев кивнул на своих. — Ребята мигом.

— Сам управлюсь.

И вот тут-то к крыльцу подошёл человек, который не понравился мне ещё до того, как открыл рот.

Небольшой, аккуратный, в тёмном чиновничьем сюртуке без единой пылинки, что после целого дня в седле само по себе тянуло на маленькое чудо. Двигался мягко и бесшумно, ступал так, будто под ним не деревенская грязь, а чужой господский паркет, который жалко пачкать. И улыбался ещё так… ласково, участливо и почему-то заранее, как человек, который уже подсчитал, сколько с тебя причитается, и терпеливо ждёт, когда об этом догадаешься ты.

— Вьюнов, Аркадий Ильич, — представился он с лёгким поклоном. — Сыскная управа города Жаровска, дознаватель по особым поручениям. А это Макеюшка, писарь мой. Вы на него внимания не обращайте, он у нас тихий.

Макеюшка, тощий парнишка с чернильными пальцами, бережно прижимал к груди походный ларец.

Про Сыскную управу я к тому времени уже успел расспросить у Миры. Это было что-то вроде Серого Приказа, только этажом ниже: Приказ ловит тёмных магов, заговорщиков и прочую нечисть государственного размаха, а управа — мелких убийц, воров и прочую шелуху. Разница примерно как между сборной страны и городской секцией: устав тот же, приёмы те же, только жалованье меньше, а грязи, в которой приходится возиться, наоборот, больше.

Я быстро пробежался по ним даром.

«Ярцев, Глеб Савельевич. Поручик Жаровской гвардии. Текущее состояние: служебная собранность (61%), сдержанное любопытство (28%), уважение (8%)…»

И ни капли того, что я привык находить у людей при должности: ни расчёта, ни задней мысли, ни прикидки, что с меня можно поиметь. Служивый без второго дна встречается примерно так же часто, как трезвый гармонист на третий день свадьбы. Я даже перечитал строку, но дар стоял на своём: мужик просто делал свою работу и был ровно тем, кем выглядел.

«Вьюнов, Аркадий Ильич. Дознаватель Сыскной управы. Текущее состояние: предвкушение (54%), расчёт (31%), любопытство (11%)».

А вот тут было на что посмотреть. Расчёт и любопытство у дознавателя дело обычное, на них я и внимания не обратил. Другое дело предвкушение. Так смаковать работу может только тот, кто уже прикинул, что с неё поимеет.

И, если подумать, верно прикинул. Дело ему выпало из тех, что случаются раз в карьеру: запрещённый культ, готовящееся жертвоприношение, да ещё и живой тёмный жрец в придачу. Раскрутить такое — и можно разом перескочить через несколько ступенек, из захолустной управы куда-нибудь поближе к столице. Аркадий Ильич понимал это не хуже меня и уже мысленно получал будущие награды.

Ну ладно. Голодный до карьеры чиновник — компания хлопотная, но пока безобидная.

Бумаги разложили в доме, за большим столом. Макеюшка расставил письменное хозяйство с ловкостью полкового фельдшера, а Вьюнов уселся напротив, сцепил пальцы на животе и завёл разговор издалека. Кто таков, куда направляюсь, по чьему поручению. Ну и все прочие вопросы, за которыми крылся один и тот же смысл — попытка выяснить, каким же ветром нас вообще занесло в Ольховку.

Можно было, конечно, показать ему подорожную от Громобоя и покончить с этим допросом одним махом, но я специально не спешил, и на то было несколько причин.

Во-первых, мне и правда было любопытно посмотреть, как здесь поставлена работа у местных законников — так, для общего развития. В Сечи свои порядки, а в столице я толком пожить не успел, разобраться в здешних реалиях у меня попросту не было времени, так что случай подвернулся кстати.

А во-вторых, я этому скользкому типу совершенно не доверял. Бывают такие люди, на которых только посмотришь — и рука сама тянется хорошенько вмазать. А потом сходить помыться, на всякий случай. Так вот Вьюнов был как раз из этой породы, и я бы совершенно не удивился, если бы однажды узнал, что он состоит на прикорме у самой Бездны.

Впрочем, наблюдать за ним было по-своему любопытно. Держался Вьюнов свободно, я бы даже сказал развязно, с этакой ленцой и наглинкой. Особенно это бросалось в глаза рядом с поручиком, который дознавателя явно недолюбливал, и на его фоне вся вьюновская вальяжность выпирала как на ладони.

И причина у неё была вполне понятная. Вьюнов прекрасно знал, что перед ним не просто наследник Великого Рода, а наследник ссыльный, и это, как говорится, две большие разницы. За таким не стоит род, за такого некому вступиться, и церемониться с ним совершенно незачем.

Начал он, впрочем, издалека и вроде бы даже с заботой о моём благополучии.

— Я вот что скажу вам, господин Морн… — Вьюнов покачал головой, будто прикидывая, как бы помягче донести до меня простую вещь. — Зачем вам вся эта возня с бумагами? Показания, протоколы, разъезды. Человеку вашего положения тут и вовсе светиться незачем, тем более раз вы, как я понимаю, путешествуете инкогнито. Так давайте я сам всё оформлю, чтобы лишний раз вас не беспокоить. А вы себе езжайте дальше, куда ехали.

Звучало почти трогательно. Заботливый чиновник печётся о моём покое и совершенно бескорыстно снимает с меня лишние хлопоты. Вот только бескорыстия в этом человеке было примерно столько же, сколько мяса в постном супе, и я прекрасно понимал, что он попросту хочет прибрать дело к рукам.

И, в общем-то, я бы, может, даже и согласился на такой расклад. Если бы не одно но.

Вика.

Для наших новых знакомых она была дознавателем Серого Приказа на особом задании, и в протоколе о раскрытом культе её имя обязательно должно было появиться. Я слишком хорошо видел, как сильно ей хочется доказать и своей семье, и себе самой, что подняться на самый верх она способна и без родового титула. И лишать её такой возможности я не собирался.

Тем более ради этой хитрой морды.

— Большое спасибо за заботу, но бумажной волокиты я никогда не боялся, — с улыбкой ответил я. — Так что оформляйте всё по правилам. И не забудьте указать, что дело, по сути, раскрыла дознаватель Серого Приказа Виктория Соколова.

При словах «Серый Приказ» по лицу дознавателя пробежала короткая кривая судорога, которую он тут же убрал. Оно и понятно: две конторы друг друга на дух не переносили, вот только нелюбовь эта была какая-то односторонняя. Управа Приказ тихо ненавидела, как всякий мелкий чин ненавидит тех, кто сидит этажом выше и получает в несколько раз больше, а Приказ управу попросту не замечал, как крупный пёс не замечает моську, тявкающую из-за забора.

Вот в эту-то больную мозоль я, сам того не желая, и наступил. Впрочем, Вьюнова это совершенно не остановило и он решил зайти с другой стороны.

— Вы только не обижайтесь, господин Морн, — обронил он, разглядывая свои ногти, — но дельце-то Тихоновское не вы раскрыли и уж точно не дознаватель Серого Приказа.

Макеюшка перестал строчить.

— Во как… — я подался вперёд и участливо поинтересовался: — А можно узнать, кто ж это тогда сделал?

— Ну-у-у… — сожалеюще улыбнулся Вьюнов. — Мы ведь за старостой этим не первый год следим. Дело велось, ниточки тянулись, люди работали не покладая рук. Ждали только, покуда он сам себя окончательно выдаст. А тут, стало быть, приходите вы всей компанией на готовенькое и забираете себе уже загнанную добычу. Как-то нехорошо выходит, согласитесь? Не по-людски.

«Вьюнов, Аркадий Ильич. Текущее состояние: блеф (58%), расчёт (27%), настороженность (9%)…»

У меня от такой наглости на мгновение даже дар речи пропал.

Вот же крыса канцелярская. Врёт как дышит, а сам смотрит на меня честнейшими, самую малость даже обиженными глазами. Причём делает это настолько естественно, что я и сам чуть было не поверил, будто они тут действительно спецоперацию готовили.

Ну хорошо… Не хочешь говорить с вежливым Морном, побеседуешь с моей тёмной версией. Ты, Аркадий Ильич, кажется, забыл, в каком городе я провёл последние несколько месяцев.

Я наклонился вперёд.

— Слышь, дознаватель. — Улыбка сползла с моего лица. — Ты сейчас кого развести пытаешься? У вас тут девчонку убили, храм погасили, культ под самым носом десять лет сидел, а вы всё это время ровным счётом ничего не делали. И теперь ты мне что-то заливаешь про то, что у вас всё было под контролем?

До Вьюнова наконец начало доходить, что аристократ ему попался какой-то неправильный. Вся заготовленная укоризна сползла с его лица, а вместе с ней и уверенность, что он держит ход разговора под контролем.

Я же замолчал на секунду, будто мне только что пришла в голову любопытная мысль.

— Слу-у-ушай… — я посмотрел на него с искренним интересом. — А может, вы и сами в этом деле по самые уши? Может, вы вместе с Тихоном это здесь и устроили?

Я перегнулся через стол и уставился на дознавателя тяжёлым взглядом, каким в прошлой жизни встречал опоздавших на тренировку.

— А ну, признавайся. Давно богу Пепла молишься?

— Ч-что? — Вьюнов моргнул.

— Что слышал. Метку где носишь? На плече? На груди? Макеюшка, пиши: подозреваемый Вьюнов на прямой вопрос ответить отказался, занервничал, забегал глазами. — Я подался ещё ближе. — Жертвы сам подбирал или тебе Тихон подсказывал кто послабее? Отвечай, когда следствие спрашивает!

Краем глаза я поймал поручика. Тот сидел прямой, как штык, каменно глядел в стену перед собой, и только желваки на скулах ходили ходуном да кадык дёргался — мужик явно держался из последних сил, чтобы не заржать в голос.

— Господин Морн! — Вьюнов подскочил на табурете, прижимая руки к груди. — Да что вы, да Бог с вами, какой Пепел, я и в храм городской по средам хожу, вы у кого хотите спросите! Это ж я неловко пошутить хотел, а вышло не очень, каюсь, кругом виноват!

— Пошутить он хотел… — я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Смешно.

— Виноват, кругом виноват. — Он уже пятился к двери, сгребая со стола свои бумаги и волоча за рукав ничего не понимающего писаря. — Вы не извольте беспокоиться, я всё как есть заполню, честь по чести: и отряд ваш впишу, и дознавателя Приказа, всё в лучшем виде, комар носа не подточит! Макеюшка, да идём же ты, чего встал! Доброго дня, господин Морн, покорнейше прошу простить, недоразумение вышло, всецело моя вина!

Дверь за ними захлопнулась.

Секунду в доме стояла тишина. А потом поручик, который всё это время героически держался, наконец сломался. Он захрипел, зажал рот кулаком, потом махнул на приличия рукой и заржал в голос — да так, что откинулся назад и едва не загремел с табурета.

— Пепел… — простонал он, утирая глаза. — «Метку где носишь»… ой, не могу. Простите, господин Морн. Я уж восемь лет мечтал поглядеть, как этого хорька кто-нибудь осадит.

Отсмеявшись, он вытер лицо ладонью и снова стал прежним, прямым и сухим. Но смотрел на меня теперь совсем иначе — так смотрят не на диковинного столичного гостя, а на человека, с которым, глядишь, ещё придётся встать плечом к плечу. Ну или хорошенько напиться по случаю.

Я уже собирался сказать что-нибудь необязательное, чтобы закрыть тему, когда дверь снова отворилась.

На пороге стоял один из гвардейцев Ярцева — тот самый, что последний час караулил амбар, где держали Тихона. Лицо у него было такое, будто он только что увидел покойника, встающего с погребального костра. Красное, здоровое лицо служаки разом сделалось цвета непропечённого теста.

— Господин поручик… — выговорил он, и голос у него сел. — Вы бы… вы бы подошли. Там это… старик очухался.

— И что с того? — Ярцев уже поднимался, чувствуя неладное по одному тону. — Очухался и очухался. Пусть сидит.

— Так он говорит, господин поручик. — Гвардеец сглотнул. — Только он не по-своему говорит. Голос не его. И… и он вас зовёт, господин Морн. По имени. Хотя откуда бы ему ваше имя знать.

В доме стало очень тихо. Смех, ещё минуту назад стоявший под потолком, будто выдуло сквозняком, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивает фитиль да скребётся где-то под полом мышь.

А я-то думал, что выжег эту пепельную дрянь из старика подчистую. Видать, не до конца.

Я поднялся из-за стола.

— Показывай, — сказал я гвардейцу.

Ярцев уже был у двери, на ходу перетягивая перевязь так, чтобы рукоять оказалась под ладонью. Спорить я не стал. Толку от его сабли против того, что могло сейчас сидеть в старике, было немного, но человека, который в трудную минуту тянется к оружию, а не пятится к стенке, я уважал в любой жизни.

На улице уже стемнело. Ольховка отходила ко сну: где-то мычала недоеная скотина, в дальней избе плакал ребёнок, над крышами стояла тонкая и бледная луна. Амбар темнел на отшибе, у самого забора. Двое гвардейцев мялись у входа с факелами, и по тому, как они жались друг к другу, было ясно, что внутрь заходить им совершенно не хотелось.

— Давно это с ним? — спросил я на ходу.

— Да только-только, — зачастил гвардеец. — Тихий был весь вечер, сидел, в стенку смотрел. А тут вдруг заговорил. Мы сперва решили, бредит. А как имя ваше назвал, так у меня, извиняюсь, всё нутро и опустилось.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло сеном и пылью, а поверх этого тянуло холодком, какого в жилом амбаре взяться неоткуда. Свет факела шарил по стенам, выхватывая из темноты то, что тут годами копилось и ржавело без дела. В дальнем углу, на куче соломы, сидел Тихон.

Тот же ссохшийся старик в мятой рубахе, каким я его пленил в храме. Голова опущена, руки на коленях, и выглядел он настолько мелко и жалко, что было бы глупо его бояться.

Впрочем… расслабляться тоже не стоило.

— Тихон, — позвал я.

Старик поднял голову.

Из-под седых бровей на меня смотрели два ровных чёрных провала, без белка, без радужки, без дна, будто кто-то аккуратно выел глазницы изнутри и налил туда темноты.

Оно смотрело на меня спокойно. С ленивым, сытым любопытством.

— Морн, — сказало оно голосом, который был чем угодно, только не голосом тщедушного деревенского старика. — Наконец-то…

Сухие губы Тихона растянулись в улыбке, которая ему никогда не принадлежала.

— У меня к тебе есть предложение.

Первым делом я выставил из амбара гвардейца. Тот стоял у входа, таращился на Тихона во все глаза и явно не понимал, что вообще творится. Хотя, если разобраться, ничего такого уж сверхъестественного он и не видел. Ну голос потусторонний, ну глаза чёрные без белков. Мало ли на что горазды жрецы бога Пепла, про которых и не такое рассказывали.

К тому же моя Оценка исправно показывала его чувства, и страха там было всего ничего, зато корысти и любопытства хоть отбавляй. Парень весь обратился в слух, ловил каждое наше слово и явно прикидывал, что из этого разговора окажется полезным.

Тут даже гадать было не нужно. Наверняка находится на прикорме у Вьюнова и надеется получить за работу парочку золотых.

Наивный чукотский юноша.

Пришлось наплести ему с три короба. Дескать, сидит в Тихоне древняя тварь, и которая очень любит при случае перескакивать из старого тела в новое, помоложе да покрепче. А молоденькие гвардейцы для этого дела подходят лучше всего. За себя я, мол, спокоен, отобьюсь как-нибудь, а вот за него ручаться не возьмусь, так что пусть лучше подышит воздухом снаружи.

И парня как ветром сдуло.

Так что остались мы в амбаре втроём. Я, Тихон и то, что смотрело на меня через его пустые чёрные глазницы.

«Тихон Ефимович. Состояние: глубокий сон».

Больше моя Оценка ничего мне не показывала. Но и эта скупая строчка стоила немало. Раз его состояние проступило передо мной привычными буквами, значит, тело Тихона и пепельная сущность наконец-то разошлись в разные стороны. Ведь раньше прочитать его у меня совершенно не получилось, а теперь сознание старика лежало передо мной как на ладони. Хоть какой-то, а прогресс.

А ещё это, скорее всего, означало, что задерживаться в этом теле пепельная сущность не собирается. Погостит и съедет, как квартирант, который уже присмотрел жильё получше.

— У меня к тебе есть предложение, — повторил старик чужим голосом.

— Я тебя услышал. — Перевернул пустую бочку и уселся напротив. — Только предложения я привык выслушивать после того, как пойму, с кем вообще разговариваю.

ПсевдоТихон склонил голову набок, разглядывая меня чужими глазами из-под седых бровей.

— Это же очевидно, мальчишка.

— Очевидно мне пока одно. В тело деревенского старосты влезла какая-то сущность, называться она упорно не желает, но при этом очень хочет, чтобы я выслушал её предложение. Так дела не делаются, Пепельный.

По лицу старосты расползлась кривая усмешка.

— Теперь понимаю, почему брат тебя выбрал. Есть в вас что-то общее.

— Наглость? Красота? Природное обаяние?

За стеной амбара что-то шаркнуло, тихо, украдкой. Кто-то там либо подслушивал, либо просто шёл мимо, но мне это вовремя напомнило, что время надо беречь.

— Слушай, давай ближе к делу. Нас всё равно рано или поздно прервут, а как начнётся суд, на разговоры времени уже не останется. Да и ты, сдаётся мне, влез в это тело последний раз. Я ведь прав?

Пепельный хмыкнул и медленно кивнул.

— Ну хорошо. Зовут меня Морраг, но в этом мире меня знают как бог Пепла. — Он примолк, будто сам прислушивался к тому, что говорит. — Хотя знают, положим, не совсем меня. И не совсем так. Скорее, они знают того, чью тень я отбрасываю. Я его осколок. Его воля. Часть его души, если тебе от этого спокойнее.

— Не сказал бы, что рад знакомству, Морраг. Без обид, но с людьми, которые пытались меня прикончить, у меня как-то не складывается.

Старик хищно оскалился.

— А меня и не надо любить, мальчишка. Мне это без надобности. Я ведь не мой старший братец, Ярг, мне не нужно, чтобы толпа фанатиков день напролёт восславляла моё имя.

Вот тут он меня по-настоящему озадачил, что я честно и показал, посмотрев на него как на деревенского дурачка, который на полном серьёзе объясняет, что земля стоит на трёх китах.

— Серьёзно? Это ты мне сейчас будешь втирать, что тебе не нужны фанатики?

— Мне довольно и одного. — Морраг качнул головой Тихона, лениво, будто отмахнулся от мухи. — Одного, да правильного.

Куда он гнёт, я понял без подсказок, и понравилось мне это примерно как приглашение сунуть руку в мешок с гадюками. Но плясать под его дудку, не выяснив главного, я не собирался.

— К этому мы ещё вернёмся. А пока начнём с простого. Как ты вообще выжил? Я думал, что полностью уничтожил пепельную часть Тихона.

— Ты сам мне помог. Неосознанно, конечно, но помог. — Спокойно ответил Морраг. — В храме ты уничтожил все мои проявления. Стены, накопленную энергию, чашу — всё, что было моим, ты выжег дотла. Но оставался один-единственный сосуд, который ты всё-таки не тронул. Живой человек, которого ты пощадил. Вот в него я и ушёл. В Тихона. Забился поглубже и переждал, пока ты добиваешь остальное. Ты ведь не мог меня там достать, Морн. Для этого пришлось бы убить человека, а ты, насколько я понимаю, на такое бы не пошёл.

— Я уже убивал, — заметил я.

— В бою. — Морраг качнул головой Тихона. — Убить в драке и добить беззащитного — вещи разные, и кому, как не тебе, об этом знать…

Вот так просто.

В прошлой жизни я вбивал ученикам одну простую истину: любая твоя привычка, даже самая правильная, — это дырка в обороне, и весь вопрос в том, когда противник её нащупает. Вбивал, вбивал, а потом взял и пощадил лежачего. И в этой самой пощаде, тёплой и человеческой, преспокойно отсиделась тварь, которую следовало дожечь до пепла.

Браво, Артём. Гуманист хренов.

— Учту на будущее, — сказал я.

— А вот этого не надо. — Оскал сделался почти довольным. — Твоя пощада — единственная причина, по которой мы сейчас с тобой беседуем. Был бы ты из тех, кто добивает лежачих, я бы уже подыскивал себе другого собеседника.

Ещё один гуманист. Ну-ну…

— Ладно, выжил, так выжил. Тогда объясни мне другое. — Я кивнул на него. — Твой жрец травил храм огня. Погубил ни в чём не повинную девчонку. Собирался скормить тебе моих людей. И всё это время ты как-то не возражал. А теперь являешься ко мне с каким-то там предложением. Тебе самому последовательность событий не кажется странной?

— Кажется. — Голова Тихона качнулась медленно, будто старик заново привыкал ею ворочать. — Только этот старик никогда не был моим жрецом. Собственно… настоящего жреца у меня нет уже очень давно. Это непросто объяснить.

Он умолк, словно прикидывал, поймёт ли собеседник.

— Настоящий жрец служит воле своего бога. А Тихону и ему подобным до моей воли не было никакого дела. Единственное, что ими двигало — это желание увеличить собственную силу, прикрываясь верой в своего бога.

— Красиво рассказываешь, — сказал я. — Вот только жертва из тебя выходит так себе.

Старик замолчал. Соломенная труха на полу шевельнулась и потянулась к нему, будто в амбар потянуло сквозняком, которого не было, а по седой бороде поползла серая рябь.

— Придержи язык, мальчишка. — Голос остался спокойным, и от этого стало заметно неуютнее. — Я Морраг. Я не был жертвой никогда и не буду ею впредь. И говорю я сейчас с тобой единственно потому, что хочу прекратить творящуюся несправедливость.

Надо же, какие мы обидчивые. Ну ладно… учтём на будущее.

— О какой несправедливости речь?

— Тихон был крупицей, песчинкой в том, что раскручивается в этом мире уже не первый год. Я давно сюда не заглядывал и упустил тот час, когда всё ещё можно было остановить малой кровью.

— Упустил? — Я приподнял бровь. — А поговорить со своими, как со мной сейчас, тебе кто мешал? Явился бы, объяснил, что так делать нехорошо, и разошлись бы по домам.

— Поговоришь с ними, как же. — Впервые за весь разговор в чужом голосе прорезалось что-то вроде усталости. — Я попробовал вразумить двоих особо ретивых. И знаешь, чем это кончилось? Свои же решили, что устами этих двоих говорит мой старший братец. Что это Ярг с ними что-то сделал, лишь бы я не вернул свою силу в этом мире. Так что их зарезали, той же ночью, и моего разрешения для этого никто не спрашивал. А на большее, чем разговор, у меня пока не хватает сил.

Логично, кстати. Словами перебудить фанатика — гиблое дело. Чем разумнее ты приводишь доводы, тем больше агрессии получишь в ответ. А может, там и вовсе нет фанатиков. Может, управляют этими идиотами жадные до силы люди, которым на мнение Пепла плевать с высокой колокольни. И будут это делать до тех пор, пока им не надают по шапке.

Ну и третий вариант, самый простой: Морраг мне сейчас нагло и с чувством звездит. Его я тоже со счетов не сбрасывал.

Только проверить бога мне было нечем: Дар эту тварь в упор не видел. Оставалось старое переговорное правило: длинное враньё всегда сыплется на деталях. Так что пусть говорит — чем больше подробностей я из него вытяну, тем проще будет поймать его на нестыковке.

— Ладно, зайдём с другой стороны, — сказал я. — Ты говорил про несправедливость. О чём речь? Если про этот храм, то могу сразу расстроить: туда тебе пути больше нет.

Старик покачал головой.

— Храм — мелочь, дальняя лавка на отшибе. Главное непотребство творится во Вьюжном. В том самом месте, куда направляется ваша группа.

— Откуда ты знаешь, куда мы направляемся?

Старик скептически приподнял бровь.

— Я бог, мальчишка. Я многое знаю.

— А ещё тебе досталась память Тихона.

— Ну и это, — не стал спорить Морраг. — А раз группа у вас подобралась весьма… необычная, то и задание во Вьюжном у вас, надо думать, серьёзное. И вот его выполнение может оказаться в моих интересах.

И снова Пеплу удалось меня удивить.

— Извини, конечно, но ты тут каким боком? И даже не думай, что я стану раскрывать перед тобой детали нашего дела.

— Оставь детали при себе, меня они совершенно не интересуют. — Голос старика снова потяжелел. — Здесь, в Ольховке, Тихон воровал мою силу десять лет, но всё, что он успел нацедить в этой деревне, во Вьюжном крадут за одну ночь. А потом этой же силой там переделывают живых людей в странных существ, которых вы называете зверолюдами, и гонят их партиями, как скот с ярмарки. Ты спрашивал, о какой несправедливости я говорил? Вот об этой самой.

Пу-пу-пу… а мы то всё не могли понять, как они так быстро и так дешево штампуют зверолюдов. И вот тебе ответ — божественная энергия Пепла, которую эти умельцы смогли использовать в своих целях. Интересно…

— Ну допустим, — сказал я. — Только всё равно не сходится. Ты ведь знаешь, что мы едем с определённой миссией, а значит наверняка столкнёмся с твоими последователями и разберёмся с ними. Тогда зачем этот разговор?

— Затем, что ты Морн, — произнёс он, и в чужом голосе впервые прозвучала тяжесть. — Вспомни своё пламя. Пепел не горит, мальчишка. Всё, что могло сгореть, в нём уже сгорело — таков закон мироздания, и даже огонь ему подчиняется. А твоё пламя выжигает и пепел. Ты никогда не спрашивал себя, почему?

— Просвети.

— Потому что это пламя не воина, а судьи. Когда двое богов делят один мир, между ними должен стоять кто-то третий — иначе братья рано или поздно вцепятся друг другу в глотки. Мы оба это понимали, и потому сами выбрали себе судью: твой род. Мы с Яргом вместе дали Морнам огонь, перед которым равны оба брата, — огонь, которого боится даже то, что не горит. Так что вы не служили Огню, что бы вам ни пели последние сотни лет. Вы судили нас обоих. И пока Морны судили, в мире был порядок.

— Красивая легенда. Только почему я об этом слышу в первый раз? Пока мне рассказывали только одно: возрождай погасшие храмы Огня.

Старик неожиданно улыбнулся.

— Так возрождай, кто тебе мешает? Тебе ведь не солгали, судья, — тебе сказали половину правды. Если огонь вам давали двое, то и силу род получал от двоих. Так было, пока триста лет назад Морны не оставили свою службу и не встали на сторону одного из братьев. С тех пор вы берёте силу только у Огня, потому и живёте вполсилы. А вторая половина никуда не делась. Она цела и ждёт у меня. Это не награда, судья, а долг, за которым триста лет никто не приходит.

Самое хреновое, что слова Моррага звучали вполне логично, и я пока не мог придумать причины ему не верить.

А ещё его история слишком уж хорошо объясняла то, что я знал и без него. Род Морнов слабеет — это факт, об этом мне говорила сама Искра. Только объяснение у неё было своё: по миру гаснут храмы, а вместе с ними тает и родовое пламя. У Моррага выходило иначе: род триста лет живёт на урезанном пайке, потому что за второй половиной никто не приходит. Оба объяснения складные. Оба ложатся на факты. И проверить, которое из них правда, я не мог — а хуже всего, что правдой они могли оказаться оба разом.

Чёртовы боги со своими разборками…

Только вот Пепел явно не знал о пророчестве Искры, которая прямым текстом сообщила, что рано или поздно мне придётся выбирать между братьями. И про «судью» там не было ни слова. Выкладывать этот козырь я не собирался.

— Ладно. Тогда расскажи, что случилось триста лет назад. Почему род оставил вашу службу?

— Не расскажу. — Впервые за разговор Морраг ответил не сразу. — Слово обвинителя ничего не стоит, пока судья не может его проверить. А мне от тебя нужен суд, а не сочувствие. Сделай проще: спроси у прошлой избранницы… Искры. Кто первым нарушил равновесие — спроси этими самыми словами и внимательно прислушайся к её ответу.

Слово «избранница» я поймал сразу. Оговорки такого сорта дорогого стоят: выходит, Искра в этой истории не просто дух-прародительница — у неё там была своя роль, и Морраг о ней знает. Уточнять я не стал. Пусть думает, что я пропустил эту деталь мимо ушей: вопрос, который противник считает незаданным, всегда можно задать позже — и в куда более неудобный для него момент.

— И с чего ты взял, что она мне соврёт? Она, к слову, о тебе дурного слова не сказала. Наоборот — велела не записывать тебя во враги и отбивать у фанатиков.

— Ты путаешь доброту с виной, судья. Искра заступается за меня не из старой дружбы. Она тоже виновата передо мной — и знает это. Потому и велит меня беречь. И потому же соврёт тебе в глаза: признать собственную вину вслух она не сможет. Когда поймёшь, что тебе солгали, — возвращайся. Тогда и договорим.

Умно, ничего не скажешь. Вопрос он мне в голову уже вложил: теперь тот будет зудеть, пока я его не задам. А я задам — никуда не денусь. И вот что противно: что бы Искра ни ответила, слушать её я теперь буду и прикидывать, не врёт ли. То есть недоверие к ней Морраг посеял прямо сейчас, ещё до всякого её ответа.

В прошлой жизни так работали склочные тёщи: «а спроси-ка у своего, где он шлялся в четверг». И всё — что бы муж ни ответил, вечер по-любому будет испорчен. Дёшево, грязно и практически безотказно.

— Спрошу, — сказал я. — Но сначала объясни, где здесь логика. Ты ищешь честного судью — и зовёшь на это место Морна. Из того самого рода, который, по твоим же словам, тебя предал и триста лет служит твоему брату. С чего ты решил, что я буду судить по совести, а не встану на сторону Огня, как все мои предки?

— С того, что ты не такой, как они. Триста лет я смотрел, как Морны рождаются и умирают. Каждый из них с детства рос на одной и той же сказке — про верный род при великом Огне. А человек, воспитанный сказкой, судить не может: он её защищает. Любой из твоих предков встал бы за Огонь не раздумывая — не по злому умыслу, а просто потому, что его так растили. И только тебя эта сказка не коснулась. Сказать, почему?

— Удиви меня.

Морраг ответил не сразу, и я успел прикинуть, что сейчас услышу. Скажет про пробудившееся родовое пламя: ты, мол, отмечен, старая кровь проснулась. Или про то, что я единственный за триста лет вошёл в его храм и вышел оттуда победителем. Может, про Дар помянет. Варианты один другого лестнее, и на любой у меня был готов скучающий кивок.

Только вот я совершенно не угадал.

— Потому что ты умер, Морн, — сказал старик. — И вернулся совсем другим человеком…

Я мог соврать. Сделать честное лицо, сказать «не понимаю, о чём ты» — и посмотреть, что он ответит. Приём старый и в переговорах иногда срабатывает, но только против того, кто спрашивает и ждёт ответа. А Морраг не спрашивал. Он сказал, что я умер и вернулся в чужом теле, — сказал спокойно и буднично, как говорят о вещах, давно всем известных и не стоящих обсуждения.

— И что теперь? — спросил я.

— А что теперь?

— Ты знаешь про меня то, что никто больше не знает. Обычно из такого знания стараются извлечь пользу.

Старик коротко хмыкнул.

— Какую? Объявить на весь свет, что в Артёме Морне живёт чужая душа из другого мира? И кто мне поверит? Я — тварь, которая пыталась захватить храм Огня. И что бы я про тебя ни рассказал, люди услышат одно: побеждённая нечисть пытается опорочить своего победителя.

— Тогда зачем ты вообще мне это рассказал?

Он помолчал.

— Затем, что ты спросил, почему из всех Морнов я выбрал именно тебя. Я ответил. И напрасно ты держишься за это знание как за страшную тайну. В вашем мире такого не случается, спорить не стану. Но миров много, а я стар. Души переходят из тела в тело чаще, чем ты думаешь: иногда сами, иногда их переносят. Так что кем ты был раньше и как сюда попал, меня совершенно не интересует.

— А что интересует?

— Дело, для которого ты подходишь лучше любого из живущих.

Ну хоть кому-то я подхожу.

— Хорошо, зайдём с другой стороны, — сказал я. — Допустим, ты не врёшь. Допустим, всё, что ты рассказал про судей и половину силы, — это чистая правда. Тогда объясни мне одну вещь: с какой стати я вообще должен тебе помогать? Во Вьюжный мы и так едем, у нас там свои дела. Так зачем мне выполнять твой… квест?

— Своё задание вы выполните и без меня, тут я не спорю, — спокойно согласился Морраг. — Только выполнить его можно по-разному. Вы придёте, найдёте лабораторию, освободите людей, сожжёте всё, до чего дотянетесь, и уйдёте довольные собой. А через полгода в другом городе откроется точно такая же лаборатория. Потому что источник останется цел.

— Значит, есть источник…

— Есть человек, который называет себя моим жрецом, и есть алтарь, через который он тянет мою силу. Пока цела эта связка, силу будут красть дальше, а уж где именно — вопрос десятый. Мне нужно, чтобы ты убил жреца и разбил алтарь. И то и другое, Морн. Убьёшь жреца — к алтарю встанет новый. Разобьёшь алтарь — жрец возведёт другой. Одно без другого бесполезно.

Вот теперь разговор пошёл предметный. Не про судей для богов и не про долги трёхсотлетней давности, а про конкретную задачу с конкретными условиями. С таким мне было работать приятно и понятно.

— Допустим. А мне с этого что?

— Тебе мало? — Старик приподнял седые брови. — Ты освободишь людей, которых там переделывают в скотину. Разве не ради этого ты вообще влез в это дело?

— Одно другому не мешает. Людей я вытащу в любом случае, с тобой или без тебя, и денег за это не возьму. Но ты просишь сверх того: найти твоего жреца, добраться до алтаря и разбить его. Это работа, которая нужна тебе, а не мне. А за работу, которая нужна кому-то другому, я привык получать плату. Хоть с людей, хоть с богов — в этом вопросе я за равноправие.

— Занятные у тебя представления о добрых делах, Морн.

— Я бы сказал — прагматичные.

Морраг помолчал, и по лицу Тихона расползлась кривая усмешка. Похоже, ответ ему понравился.

— Хорошо. Тогда платой за работу станет вторая половина твоего дара — я открою тебе к ней доступ.

Ответить я не успел. Что бы там ни мелькнуло у меня на лице, Морраг прочитал это раньше, чем я открыл рот.

— Вижу, этого достаточно.

Если честно — более чем.

Я своими глазами видел, на что способна пепельная магия. Я бил Тихона в полную силу, а он рассыпался серой пылью и собирался обратно в другом месте, целый и невредимый. Уметь так же — очень полезный навык для человека, которого регулярно пытаются убить, и отказываться от него я не собирался ни при каком раскладе.

Так что осторожность осторожностью, но отмахиваться от такого предложения было бы попросту глупо.

— И ещё, — решил добить меня Морраг. — Я помогу твоей химере избавиться от пепельной метки.

Тут я подобрался.

Морраг словно прочитал мои мысли и пояснил:

— Твоя химера получила не обычный удар пепельной магией. Тихон готовил её в жертву, и алтарь успел принять часть её плоти. Сама такая метка не сходит: её не вывести ни огнём, ни зельями, ни временем — она останется до конца её жизни. Снять её можно только специальным ритуалом, который известен только мне.

— Так снимай. Прямо сейчас.

Старик несколько секунд смотрел на меня, склонив голову набок.

— А ты уверен, что она сама этого захочет? Скоро твоя химера начнёт замечать в себе перемены. Передай ей: пусть не пугается и не делает резких движений. Она умная — присмотрится и поймёт, что перемены эти ей только на пользу. Потому что от таких подарков, поверь мне, не отказываются.

— Что за перемены?

— Пусть расскажет тебе сама, когда всё начнётся. И сама потом решит, лишаться этих… способностей или нет. Откажется — её право: сниму метку, в качестве выполнения нашей части сделки. А захочет оставить — подскажу, как убрать боль и обратить дар себе на пользу.

Я прикинул сделку так и эдак. Работа, которую мы почти наверняка сделали бы и даром. Плата, от которой не откажется ни один человек в здравом уме. Сверху — помощь Мире, о которой я даже не просил.

Получалось как-то слишком щедро.

А слишком щедрых условий я не люблю, потому что в прошлой жизни сам учил своих администраторов работать ровно так же. Первое занятие бесплатно, никаких обязательств, приходите просто посмотреть. Человек приходил посмотреть, ему всё нравилось, с ним занимался лучший тренер зала и никто не заикался о деньгах. А через месяц у того же человека была годовая карта, персональные тренировки три раза в неделю и спортивное питание с доставкой на дом. И ведь никто его не обманывал: он всё получал честно. Просто влипают в такие истории всегда через ту самую услугу, от которой глупо отказываться.

Я всё это понимал и, что самое смешное, всё равно собирался согласиться.

— Тогда теперь у меня вопрос практического характера. — Я кивнул в его сторону. — Разговор у нас явно не последний. Как мне тебя искать? Через него? Его завтра увозят в Жаровск.

— Тело мне больше ни к чему, я забрал из него всё, что было моим. А если захочешь поговорить — подойди к любому остывшему костру и произнеси вслух моё настоящее имя. Пепел есть везде, Морн, и где есть пепел, есть и я.

Из глазниц потекла серая дымка и вся, до последней струйки, ушла в щели между досками. Тело обмякло, голова свесилась на грудь. На соломе спал обычный тщедушный старик.

«Тихон Ефимович. Состояние: глубокий сон», — подтвердила Оценка.

Впрочем, поспать у него толком не получилось. Не прошло и минуты, как старик дёрнулся, всхрапнул и открыл свои мутные и совершенно человеческие глаза. Несколько секунд он смотрел в темноту амбара, потом разглядел меня, попробовал отползти и упёрся спиной в стену. Правда, делать это со связанными ногами и руками было как-то непросто.

— Ты… — прохрипел старик, вжимаясь спиной в стену. — Это ты… Что произошло? Что ты здесь делаешь⁈

«Страх — 91%, растерянность — 6%, остальное — 3%», — отчиталась Оценка.

Судя по трясущимся губам, старик действительно не понимал, что здесь происходит.

— Ничего, Тихон Ефимович. — Я поднялся с бочки. — Уже ничего. Для тебя всё закончилось.

Он что-то кричал мне вслед, но слушать я его уже не стал.

Тянуть с задуманным я не стал и сразу двинул к храму. Вика было дёрнулась следом, но я попросил её остаться и приглядеть, чтобы Вьюнов с перепугу не устроил чего-нибудь неожиданно-идиотского, — и по тому, как она поджала губы, стало ясно, что она ещё переваривает мой вчерашний отказ.

Ну и ладно. С этим разберёмся позже, когда выдастся свободная минута.

По пути к храму меня ждало первое за утро доброе известие. Пепла вокруг поубавилось. Ещё недавно он лежал тут мёртвыми серыми наносами, глушил траву и хрустел под сапогом, а теперь истончился и почти начисто сошёл.

Из-под остатков серой корки пробивалась примятая, но живая зелень, и только у самого входа, где пепла навалило больше всего, держался бледный серый налёт, да и тот понемногу редел. Храм потихоньку отвоёвывал своё. Без спешки, медленно, но всё-таки забирал, и это было отличным знаком.

Внутри было пусто и тихо. Небольшой огонёк всё так же теплился в чаше, и на мой приход отозвался коротким наклоном пламени в мою сторону. Я постоял над чашей, положил ладони на прокалённый борт и потянулся к огоньку своим родовым пламенем. Только осторожно, вполсилы.

И огонёк ответил.

Он поднялся, вытянулся в короткий язычок пламени, и по храму пошло тепло, которого от еле тлеющего уголька быть не должно. Я убрал руки, и пламя нехотя опало к прежнему размеру — но за тот короткий миг, что оно тянулось ко мне, я успел почувствовать больше, чем мог бы объяснить словами.

Не рассудком. Рассудок как раз молчал. А вот руки на прокалённом борту чаши знали наверняка: огонёк меня слышит, узнаёт и пойдёт за мной, стоит только позвать как следует. Так нога сама знает высоту родного порога, через который не переступал уже очень много лет. Я в этом храме не был ни разу в жизни — и всё равно стоял в нём как в доме, из которого уехал так давно, что успел забыть дорогу, а ноги её всё равно нашли.

Значит, сработает. Если в нужный момент подпитать огонёк своей силой, то задуманный мной план должен сработать. Идея была, конечно, сырая, но других вариантов я пока что не придумал.

Обратно я шёл, уже зная, что скажу своим. И к совещанию, которое собралось в Тихоновском доме, едва я вернулся, вышел готовым.

Само же обсуждение дальнейших действий вышло очень горячим.

— Тут и думать не о чем. — Вьюнов смахнул с рукава невидимую пылинку. — Мы имперское следствие. За нами закон и гвардия. А это, — он мотнул подбородком в окно, — обычный сброд, который посмел встать на пути у дознания. Гвардейцы разгонят их за четверть часа. Пара сломанных рёбер — и остальные живо вспомнят своё место.

— Согласна, — коротко обронила Вика.

Она стояла у окна, скрестив руки, и смотрела на толпу с холодным брезгливым интересом. После храма она со мной почти не разговаривала, и сейчас, похоже, ей было даже приятно встать не на мою сторону.

— Сорок лет… — продолжила она. — Сорок лет они ели с тёмным жрецом за одним столом и ничего не заметили. А теперь эти же слепцы будут указывать нам, кого казнить, а кого миловать? Много чести. И Серый Приказ никогда не пойдёт на поводу у толпы.

— Вы, может, и не пойдёте. — От двери прилетел грубоватый голос. — А я обычных деревенских калечить не стану.

Это был Ярцев. Он стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел прямо на Вьюнова. Лицо у него было спокойное и тяжёлое.

Дознаватель медленно повернулся к нему.

— Поручик, вы, кажется, забыли, кто здесь отдаёт приказы.

— Не забыл. — Невозмутимо ответил Ярцев. — Только я всё равно не буду исполнять такой приказ. И своим людям запрещу это делать.

— Ещё как будете… — Голос Вьюнова стал тихим и вкрадчивым. — Иначе в рапорте будет сказано, что поручик Ярцев воспрепятствовал имперскому дознанию. А это уже не выговор, поручик. Это трибунал.

Повисла тишина. Ярцев оторвался от косяка и шагнул вперед, всем видом демонстрируя, что угроза трибуналом пугает его так же сильно, как угроза дождём — утку.

— Пишите что хотите. — Ярцев и не думал повышать голос. — Вы, наверное, не знаете, но я вырос в очень похожей деревне. И людей этих понимаю намного лучше, чем вы, господин дознаватель. Они ведь не против закона поднялись. Нет. Они просто пытаются отбить своего человека у чужаков, которых видят впервые в жизни. Виноват их староста, не виноват — им это неведомо. А верить на слово приезжим в дорогих мундирах они точно не станут. И резать их за это я не стану. Что хотите со мной делайте. На такую службу я не подписывался.

Вьюнов набрал воздуха для ответа, и я понял, что пора вмешаться, пока эти двое не сцепились всерьёз.

— Хватит, — сказал я.

И оба, что характерно, замолчали.

— Силой вы ничего не добьётесь, — сказал я. — Ну, разгоните вы их. Кого-то покалечите, кого-то, может, и насмерть забьёте. И что дальше? Полдеревни до конца жизни будет уверено, что чужаки увезли невиновного деда, а настоящий виновник, Ермил, остался гулять на воле.

Я обвёл их взглядом, чтобы дошло до каждого.

— И знаете, чем это кончится? Ермила они рано или поздно сами прирежут. Чисто в отместку за старосту, которого он якобы подставил. А заодно и гвардейцев ваших будут ненавидеть до третьего колена. И вот вам итог: деревня, где своих убивают, а власть ненавидят, — это готовое место для нового жреца Пепла. Он туда придёт на всё готовенькое. И мы, по сути, сами для него всё и подготовим.

Вика повернулась ко мне.

— И что ты предлагаешь? Уговаривать их?

— Как я уже сказал, нужно устроить открытый суд, — я оглядел их всех. — Выложить всё, что у нас есть, по порядку, так, чтобы понял последний пастух. И чтобы каждый из них полностью разуверился в Тихоне. А заодно снять обвинение с Ермила и Зоряны. Вот тогда и старика можно будет спокойно увозить отсюда.

Они переглянулись. Ярцев, Вьюнов, Вика — все трое, прикидывая друг по другу, кто выскажется первым.

Повисла пауза.

Первым сдался Ярцев. Он благодарно мне кивнул, но и без слов было понятно, что суд его устраивает куда больше, чем массовая резня. Вьюнов пожевал губами, повертел мысль так и эдак и наконец выдавил, что план, пожалуй, разумный. А Вика только фыркнула, но спорить не стала, что у неё всегда означало согласие.

Первым её увидел Ермила.

Двое гвардейцев ещё висели у него на локтях, а третий заходил сзади и прикидывал, как уронить мужика на землю, ничего ему при этом не сломав. И тут Ермил перестал рваться. Руки у него повисли, гвардейцы качнулись следом по инерции и растерянно переглянулись поверх его плеча.

Он смотрел мне за спину, и с лица у него на глазах сходило всё, что он таскал на себе последние десять лет. Угрюмость. Вина. Та каменная тяжесть, из-за которой вся Ольховка держала его за бесчувственного чурбана.

Я отступил в сторону, освобождая ей дорогу, и развернулся к людям.

Митяй попятился и наткнулся спиной на стол. Чернильница подскочила, Макеюшка перехватил её обеими руками и так и остался стоять, прижимая посудину к груди.

Но Зорянкин брат этого даже не заметил. Свежая ссадина у него на виске побелела, губы ходили ходуном. Он не отводил глаз от сестры, которую схоронил девятилетним мальчишкой.

А слепая Аглая её не видела. Она стояла в первом ряду, в чёрном платке, и лицо держала чуть левее прохода в храм. Но каким-то образом почувствовала приближение дочери раньше половины зрячих: пальцы нашарили рукав соседки и вцепились так, что та не посмела отнять руку.

— Зорюшка… — выдохнул кто-то из стариков, и шапка сама поползла с седой головы.

Зоряна остановилась в трёх шагах от порога. Босая, в платье из лоскутов и листьев.

По платью шёл огонь. Он занимался у края листа, гас, вспыхивал ниже, но ткань под ним оставалась целой — ни дыма, ни обугленной кромки. Зоряна стояла прямо, руки опущены, подбородок поднят. Ни одного движения на публику, хотя люди смотрели только на неё.

Она обвела площадь глазами. Не спеша, будто осматривая каждого жителя в отдельности.

— Здравствуйте, люди добрые… — сказала она.

Говорила она тихо, но услышали её все, до последнего мальчишки на поваленной сосне. Взгляд её остановился на первом ряду.

— Мама…

Аглая отпустила рукав соседки и повернулась к дочери. Рука так и осталась висеть в воздухе.

— Митя…

Митяй сел. Ноги его не удержали, и он опустился прямо там, где стоял, у ножки стола.

— Вырос-то как.

Потом она посмотрела туда, где двое гвардейцев держали Ермила.

— Ермилушка…

Мужчина поднял голову. Гвардейцы переглянулись и отпустили его.

— Здравствуй, — сказал он. — Родная…

Зоряна кивнула ему и снова повернулась к людям.

— Меня прислал огонь, чтобы рассказать вам правду…

Люди молчали.

— Я никогда не гасила огонь храма. Долгое время я стерегла его и пыталась понять, что именно его травит.

Народ зашептался, но Зоряна ждать, пока шёпот уляжется, не стала.

— Тогда же я и поняла, что травит кто-то из наших. Оттого и не могла никому рассказать: если это свой, то к кому мне идти за помощью? — Она на мгновение прикрыла глаза. — И решила разобраться сама, из-за чего меня и убили.

Пока все присутствующие смотрела на неё, я смотрел на Тихона. Картинно рыдать он перестал, но маску не снял: мокрые глаза, мелкая старческая тряска головой, скорбное лицо человека, которому от души жаль девочку.

— Но бог Огня велик, — продолжила Зоряна, — и он позволил мне остаться здесь, чтобы рано или поздно свершилась справедливость. Вы того не знали, а я все эти годы ходила по лесу и смотрела, как вы живёте. Пыталась подать весточку: огоньком, лесным дымом, дуновением ветра. Только сил заговорить с вами по-настоящему у меня не было. А потом в наших краях появился человек с истинным пламенем.

Она плавно указала на меня, и вся Ольховка развернулась в мою сторону.

— Этот благородный парень справился со своей миссией и вернул в храм настоящий Огонь.

Спасибо, Зоряна. Четверо суток я вбивал в головы, что мы артель наёмников, которая забрела сюда за лёгкими деньгами, — и всё эта легенда идёт лесом, так как мало кто поверит, что обычный наёмник владеет истинным пламенем.

Ладно. Своё дело эти слова сделают: мёртвой послушнице деревня поверит скорее, чем живому чужаку.

— А что до моего убийцы… — Зоряна помолчала. — Первые годы я не помнила ничего. Потом память стала понемногу возвращаться, но последние дни перед смертью так и не открылись. Ни лица душегуба, ни того, как всё случилось.

Она оглянулась на пролом в крыше, откуда только что бил свет.

— А как храм подняли и я стала его частью, тогда и эти дни ко мне вернулись.

Теперь она смотрела Тихону в лицо.

— Это ведь ты меня убил, Тихон Ефимович. Я тогда стояла у чаши, спиной к дверям, и оборачиваться не стала, потому что шаги были твои, а твою поступь я с самых малых лет помнила. В том и была моя главная ошибка: до последнего не верила, что жрецом Пепла может оказаться кто-то настолько близкий.

Старик не шелохнулся.

— Но ты знай… я тебя давно простила… Огонь не простил, а я простила… потому что не могла столько лет носить в груди ненависть…

Я пустил Оценку по первым рядам.

Ещё час назад дар выдавал мне по этим людям от семидесяти четырёх до девяноста семи процентов недоверия. Теперь цифры падали. У всех людей разом, а быстрее прочих — у бородатого заводилы, который совсем недавно громче всех требовал вернуть деревне доброго деда и совал мне в лицо черенок вил через голову гвардейца.

Тихон же читал людей не хуже меня, причём безо всякого дара. Сорок лет он только этим и занимался: слушал, кому что нужно, кому что больно и кто на кого косится, — и всё это держал в голове. Вот только теперь его никто не слушал. Против мёртвой девчонки в горящем платье у старика не нашлось ни одного слова, которое площадь ещё приняла бы всерьёз.

Вот тут его и прорвало.

Мокрые стариковские глаза высохли за одну секунду. Плечи, которые он столько лет держал согнутыми, развернулись, и оказалось, что старик-то в целом немаленький. Дрожь в руках унялась сама собой, без всякого усилия, ровно так же, как унимается хромота у нищего, когда тот сворачивает за угол и подавать становится некому.

Доброго деда Тихона больше не было. Теперь на притихших людей смотрел тот, кем этот человек был все сорок лет: сухой, много поживший старик, которому до собравшихся не было ни малейшего дела.

— Простила она… — сказал он ровным будничным голосом. — Дохлая, а всё туда же. Думаешь, мне есть дело до твоего прощения, дура?

Он обвёл глазами площадь, и те, кто стоял ближе, неосознанно отшатнулись.

— До чего же мне мерзко на вас смотреть…

Старик усмехнулся.

— Одно в сегодняшнем дне хорошо: больше я ваших рож не увижу. Сорок лет. «Тихон Ефимыч, корова со двора ушла, что делать-то?» «Тихон Ефимыч, мужик мой опять запил, вытащи ты его из запоя» «Тихон Ефимыч, рассуди, сосед на полсажени в мою межу залез.» — Он передразнивал бабьим плаксивым говорком, кланяясь на каждой фразе. — Сорок лет я выслушивал эту чушь и участливо кивал головой. И ни один, ни один за всё это время не спросил, а сам-то Тихон Ефимыч чего хочет!

Голос сорвался на визг, и никто на площади не шевельнулся.

— Стадо. Тупое стадо баранов, которое кланяется, кому прикажут! Тут храм Пепла встанет, слышите⁈ Встанет! Не при мне, так после меня, а вы всё так же придёте и на колени упадёте, потому что вы иначе не умеете!

Он развернулся к Зоряне так резко, что качнулся и едва устоял.

— А ты, тварь огненная, второй раз сдохнешь. И в этот раз я не спешить буду. Слышишь меня? Слышишь⁈

Повисла напряжённая тишина, которую нарушил поднявшийся из-за стола Вьюнов.

— Надеюсь, теперь всем всё понятно? — Вьюнов положил перо на стол. — Уводите его.

Двое гвардейцев взяли старика под руки. Он не упирался. Шёл и продолжал выкрикивать ругательства через, но их уже никто не слушал. Дверцу арестантской повозки захлопнули, лязгнул засов, и перед храмом снова воцарилось молчание.

По лицам медленно, тяжело проходило то, от чего эти люди отгораживались десять лет. Они ошиблись. Все до одного, целой деревней. Десять лет плевали при её имени, десять лет переходили на другую сторону улицы, завидев её слепую мать, десять лет объясняли детям: жила тут одна такая, Пеплу продалась, не будьте как она. И все десять лет они даже не думали задуматься о невиновности девушки.

Первой заголосила баба в задних рядах, и я бы поставил на то, что в своё время она же клеймила покойницу усерднее прочих. Громче всех каются те, кому есть за что. За ней подхватила вторая, потом третья. А вот мужики не кричали. Стояли и старательно разглядывали носки собственных сапог.

А потом из рядов вышел Захар.

Второй негласный лидер деревни, один из тех двоих, кто на днях вежливо отказался идти ко мне в служители: хозяйство, внуки, покос на носу, куда мне, батюшка. Он снял шапку, смял её в кулаке и повернулся к храму.

— Прости, девка, — сказал он глухо. — Всю деревню прости. Оболгали. Не разобрались.

Зоряна чуть склонила голову, принимая, и следом за Захаром снял шапку его сосед, за ним ещё один, а дальше и все остальные, один за другим.

Прощения просили молча, без единого слова. Ярцев у повозки сдёрнул форменную фуражку одним из первых, а за поручиком и весь конвой. Только Вьюнов никак на это не отозвался и всё продолжал упрямо надиктовывать что-то своему писарю.

Вика стояла у края стола, скрестив руки, и я поймал её взгляд. Спорить со мной она больше не собиралась, а говорить вслух, что была неправа, пока не спешила, но на это я и не рассчитывал.

Тем временем золотой столб над проломом истончился и опал, оставив на площади запах горячей пыли. Зоряна ещё немного постояла, глядя, как деревня стоит перед ней с непокрытыми головами, а потом нашла глазами Митяя и улыбнулась ему — так, как улыбаются младшим братьям, когда сказать уже нечего. Митяй мотнул головой и вытер лицо рукавом.

Рядом с ним держали под руки Аглаю, и слепая старуха смотрела в пустоту, но повернулась туда, куда надо, без всякой подсказки. Ей Зоряна улыбнулась дольше всех.

А потом она пошла к храму. Медленно, не оборачиваясь, и с каждым шагом становилась всё прозрачнее: сначала сквозь неё проступил тёмный дверной проём, потом косяк, потом сама темнота за порогом. У порога от девушки остался только тёплый свет, да и тот скоро погас.

Писарь дописал строчку, посыпал песком и сдул его на землю. Потом посмотрел на стражника, тот едва заметно опустил подбородок — и книга приезжих отправилась на угол стола, а из-под столешницы явилась на свет вторая книжица, тонкая и растрёпанная, с загнутыми углами.

— Так вы собираетесь покупать что-нибудь дорогое в городе? Какой-нибудь артефакт? Ну или заключать крупный контракт?

— Возможно…

— Тогда вам нужно получить разрешение на взаимодействие с артефакторами и местными властями. И стоить это будет… — стражник покосился на бочку в тени навеса, получил от сидящего там старшего ленивый кивок и сразу повеселел, — золотой. С человека.

Золотой. За право потратить в этом городе собственные деньги.

Быстро работают, черти. Им хватило нескольких секунд, чтобы сложить два и два: даже ссыльный наследник Морнов по-любому при деньгах, да и обе мои спутницы одеты не по-деревенски. Значит, можно попробовать нагреться, пока приезжий не разобрался, как тут всё устроено.

Схема была старая как мир и работала на двух породах приезжих: на тех, кто в городе впервые, и на тех, у кого кошелёк потяжелее. Первый не в курсе, что никакого разрешения на артефакторов в природе не существует. Второй в курсе, но платит: время и лицо ему дороже золотого, а торговаться у ворот при сотне зевак — удовольствие ниже среднего.

И самое интересное, что стражники при этом ничем не рисковали. Даже когда завтра приезжий узнает от местных, что его развели ещё на въезде, жаловаться он не пойдёт.

А зачем? Чтобы объявить на весь город, что тебя, взрослого здорового лба, обули у ворот, как деревенского простофилю? И кто с тобой потом дела иметь станет, если ты с двумя провинциальными стражниками не справился?

Нет уж, дешевле было промолчать и списать пару золотых на дорожные расходы.

Красиво придумано, ничего не скажешь.

Так что я не стал спорить и бегло пробежался по нему оценкой.

«Гаврила Пятков, стражник надвратного караула. Дар: отсутствует. Состояние: скука (58%), азарт (26%), опасение (7%). Скрытая информация: третий месяц ходит к жене своего старшего, когда тот выходит на сверхурочные смены».

Надо же, какой любвеобильный.

Как раз в этот момент в хвосте очереди заругался возчик, которому не давали проехать, — и старший наконец слез с бочки, поддёрнул пояс и пошёл туда, разбираться. Неторопливо, вразвалочку, как ходят люди, точно знающие, что без них там всё равно ничего не решится.

Вот и славно. То, что я собирался сказать, было предназначено ровно для одной пары ушей, и если бы вторая пара осталась сидеть в трёх шагах под навесом, разговор вышел бы совсем другим и куда более шумным.

Я спешился, бросил повод Сизому и подошёл к столу вплотную.

— А если вместо платы за разрешение я предложу вам сделку?

Стражник с писарем переглянулись, и первый качнул головой с той ленивой снисходительностью, с какой отмахиваются от разносчика, предлагающего у ворот чудодейственную мазь.

— Мы люди маленькие, нам ваши сделки и проценты с продаж без надобности. Плати сейчас, золотом, или разворачивай коней. — Он подался вперёд и уронил ладонь на рукоять меча. — Или у тебя какие-то проблемы?

Краем глаза я поймал лица обеих спутниц. Мира подалась вперёд в седле, Вика откинулась назад — обе с одинаковым любопытством, будто им прямо у ворот бесплатно показывали представление и теперь оставалось только дождаться, когда всё перейдёт к привычному мордобою. Но я человек благородный, аристократичный и уставший с дороги, а потому решил всё-таки начать с дипломатии.

— Вы, кажется, меня не поняли, — улыбнулся я как можно невиннее. — Речь о том, чтобы вы не просто пропустили нас по обычной пошлине. Вы ещё расскажете, кто из здешних артефакторов работает на совесть, а кто продаёт пустышки в красивом корпусе, и с кем из местных лучше не садиться за один стол. И самое главное: если кто-нибудь у этих ворот начнёт спрашивать про меня и моих людей — вы быстро найдёте способ сообщить мне об этом раньше, чем он войдёт в город.

Гаврила несколько секунд смотрел на меня, непонимающе хлопая глазами. А потом заржал — громко, от души, запрокинув голову, — и начал разворачиваться к следующему гостю.

— Иди отсюда, ссыльный Морн. Нашёл с кем шутки шутить…

Кинжал вышел из ножен коротко, без замаха, и лёг ему под ребро раньше, чем он успел договорить. Со стороны это выглядело как ещё один разговор вполголоса: два человека стоят близко друг к другу, один слушает, другой объясняет. Ни люди в очереди, ни писарь, ничего не заметили.

— А теперь слушай внимательно, потому что повторять я не стану, — сказал я тихо. — Свои фокусы с разрешениями оставь для столичных мальчиков, которые ездят с папиными деньгами. Ты сейчас проведёшь всё как положено, по закону и по правилам. Иначе старший твоей смены сегодня же узнает, кто именно скрашивает его жене долгие ночи, когда он выходит на дежурство. А если тебе вдруг захочется поспорить, я решу вопрос прямо здесь, и к этой женщине ты потом сможешь ходить разве что чисто поболтать. Кивни, если понял.

Гаврила кивнул. Судорожно, одним движением подбородка, стараясь при этом не шевельнуть ни единой другой мышцей.

Вокруг ничего не изменилось: перо писаря всё так же скрипело по серой бумаге, у телег с рудой старший втолковывал возчику что-то длинное и убедительное, над навесом звенела мошка. А Гаврила стоял серый, как позавчерашняя каша, и дышал мелко и часто, боясь набрать полную грудь воздуха. На висках у него выступил пот, а губы шевельнулись раньше, чем он решил, что говорить.

— Откуда… — Он сглотнул и начал заново, шёпотом: — Откуда вы знаете?

— А вот это уже не твоё дело.

Я убрал кинжал так же незаметно, как достал, отступил на полшага и хлопнул его по плечу — крепко, по-приятельски. Гаврилу качнуло. Со стороны мы по-прежнему выглядели двумя мужиками, которые просто славно поболтали.

— Так что там с разрешением?

— Не надо никакого разрешения… Это для гильдейских. — Он откашлялся и полез пальцем за ворот. — Пошлина с человека десять серебром. Химеры и животные — по два, как имущество.

Мира усмехнулась и промолчала. Писарь макнул перо в чернильницу и застрочил.

А вот Сизый молчать не стал.

— Как имущество⁈ — Он вскинулся так, что пони под ним переступил ногами. — Э, командир, ты вообще видишь, с кем разговариваешь? Я боевая химера! Побольше уважения!

— С боевых десять, как с человека, — сказал стражник, не поднимая глаз. — С предъявлением гильдейской бумаги о ранге.

— А если бумаги нет? — хмуро спросил Сизый.

— А без бумаги два, как за имущество.

Голубь набрал воздуха и уже открыл клюв, но я обернулся к нему первым.

— Мы сэкономим восемь серебром, Сизый. Это два пирожка. И на третий почти хватит.

Тишина.

Он посмотрел на меня, потом на книжицу писаря, потом куда-то в сторону лотка, который дымил за очередью. Вика сзади фыркнула в кулак, а Мира даже не пыталась спрятать улыбку.

Борьба гордости с желанием хорошо покушать заняла у боевой химеры секунды три.

— Имущество, — сообщил он с достоинством. — Я имущество, чего тут думать. Тягловое, между прочим. Пиши уже, братан, чего стоим, я вообще-то голодный!

Писарь обмакнул перо и добавил в строку ещё одну единицу имущества — кота. Себастьян, до сих пор дремавший у меня на луке седла, приоткрыл один глаз и медленно повернул голову к столу.

«Занятная у них тут опись, господин Морн. Впрочем, полвека назад в одном наместничестве меня записали как „кот при офицере, одна штука“, так что определённый рост налицо».

Нас записали, забрали серебро и махнули проезжать. Два человека, две химеры, кот и лошади. Интересная у нас компания…

Я огляделся.

Мальчишка-конюх стоял с ведром на весу, и вода из него текла прямо ему на башмаки. Возчики у бочки одновременно развернулись, начисто позабыв про игру в кости. А один из тех троих, что сидели на крыльце, громко икнул и так и остался сидеть с кружкой на полпути ко рту.

Да уж… делать вид, что ничего не произошло уже не получится.

И ладно слова, большая часть могла их и не расслышать. Но как хозяин «Серебряного молота» опускается на колено посреди собственного двора, видел каждый, кто тут стоял. К вечеру об этом будут знать в соседних дворах, а к утру — по всему городу. И все будут знать, что здесь остановился кто-то важный.

Можно было бы, конечно, списать всё на меня: мол удивился человек, увидев у себя во дворе сына Великого Дома, вот и не устоял на ногах. Версия так себе, но со стороны сошла бы, если бы не одно но: он настолько подчёркнуто встал на колено именно перед Викой, что тут и слепой бы понял, кому кланяются.

Значит, надо было придумывать что-нибудь другое. И делать это быстро.

Я спрыгнул с коня и подхватил его под локоть.

— Ну куда же вы. Куда вы в такую жару.

Весил он изрядно и вставал тяжелее, чем опускался: левую ногу подтянул отдельно, уже помогая себе рукой.

«Фёдор Ильич Стужев, хозяин трактира „Серебряный молот“. Дар: предчувствие Ранг D. Состояние: потрясение (77%), стыд (11%), готовность (8%). Скрытая информация: двадцать один год в Императорской гвардии, отставка по ранению; помнит в лицо всякого, кого видел хоть раз в жизни: за это и брали».

Двадцать один год в охране, и держали его там именно за память на лица. Ещё и странный дар «предчувствие». Замечательно просто. То есть человек, которого я сейчас буду убеждать, что он обознался, знает не хуже меня, что он в принципе не может никого перепутать.

Ну и ладно. Раз служил в Императорской гвардии, значит быстро соображает что к чему.

— На солнце перегрелись, — сказал я громко, так, чтобы слышал весь двор. — Второй день печёт, у нас в дороге двое так же вот, идут и разговаривают неизвестно с кем. Вы приглядитесь как следует. Это госпожа Соколова, дознаватель Серого Приказа. Вы, наверное, её с кем-то перепутали?

Фёдор Ильич поднял на меня глаза, и мне сразу стало ясно, что объяснять ничего не придётся. В Имперской гвардии учат не только запоминать лица. Там ещё учат вовремя их забывать.

Он выпрямился, поправил передник и посмотрел на Вику ещё раз — медленно и добросовестно, показывая всем окружающим, что вот теперь смотрит по-настоящему, а до этого только глянул. И мотнул головой.

— Простите, госпожа. — Голос у него сел. — Жара с утра, вот и повело. Извините старого дурака.

— Воды хозяину! — гаркнул я в сторону мальчишки с ведром, и тот от неожиданности чуть не грохнулся на месте. — И табурет какой-нибудь принесите!

Мальчишка притащил ковш, один из мужиков с крыльца — табурет из-под навеса. Табурет Фёдор Ильич взял, но садиться не стал: поставил перед собой и оперся на него обеими руками. А вот воду выпил всю, обеими руками и до дна, потому что человеку, которого напекло, полагается хотеть пить. Хотел он её примерно так же, как я.

Фёдор Ильич отдал мальчишке пустой ковш и повернулся к людям.

— Обознался, — сказал он.

Сказал он это громко, тем служебным голосом, каким тут, надо полагать, не первый год объявляют, что заведение закрывается и пора расходиться.

— Принял барышню за Ольгу Кирилловну. Уже лет пятнадцать, как её нет, а лицо всё стоит перед глазами.

На крыльце один из мужиков стянул шапку. За ним, помедлив, второй. И на этом, кажется, история закончилась. Оставалось только расшевелить всех этих людей, чтобы они занялись своими делами. С этим справился Сизый, причём совершенно случайно.

— Слышь, командир! — Голубь топтался возле своего пони и вертел головой так, что перья на шее встали дыбом. — Мы вообще заселяемся или как⁈ Я за последние сутки всего пару пирожков слопал, и у меня уже в глазах темнеет от недоедания. Тут вообще кормят, или так, чисто переночевать?

Все повернулись к нему. Говорящая птица ростом со взрослого мужика, которая вслух жалуется на голод, перебивает любой инфоповод.

— Гринька, прими коней! — распорядился Фёдор Ильич, и это был уже голос хозяина. — Наталья, воды в две бадьи. Гостям три лучшие комнаты.

Люди мгновенно среагировали. Мальчишка бросился к лошадям, на крыльце загремели кружками, возчики вернулись к костям и немедленно заспорили, чей был бросок.

Фёдор Ильич поднял из пыли полотенце, отряхнул о колено и вернул на плечо.

— Комнаты наверху, — сказал он мне. — Извольте посмотреть.

Мы спешились. Гринька принял поводья всех четверых сразу, намотал на кулак и повёл лошадей к коновязи с таким видом, будто занимается этим с рождения.

Сизый от своего пони отходить не хотел. За последнее время они успели немного подружиться, поэтому голубь считал себя за него в ответе. Так что бедному Гриньке пришлось выслушать целую лекцию о том, как этого пони следует принимать: седло снять сразу, а не когда руки дойдут, напоить не с ходу, а погодя, потому что животное разгорячённое и от холодной воды его скрутит, овса насыпать нормального, а не той трухи, которой тут наверняка кормят всех подряд, мешок с личными вещами занести внутрь, а не бросать во дворе, где ходит кто попало, и обязательно дать на ночь пару яблок, потому что он к ним привык и без яблок плохо засыпает.

Мальчишка слушал говорящую птицу с себя ростом, кивал после каждого пункта и, по-моему, к концу уже плохо помнил, что вообще собирался делать. Впрочем, пацан был явно смышленым, так что разберется.

Внутри было темновато после улицы и пахло жареным луком, пивом и мокрым деревом. Общий зал на десяток столов, окна маленькие, но чистые, у дальней стены очаг с подвешенным котлом. За стойкой женщина в платке считала кружки и на нас едва посмотрела. Беленые стены, доска с ценами, у двери ведро с песком на случай пожара. Столы вытертые, но без липких кругов, и половицы под ногами не гуляли.

Приличное место. Настолько, насколько вообще может быть приличным провинциальным трактир. Пусть и в богатом городе.

Вдоль стены наверх шла узкая лестница, и ступени на ней не скрипели. А это, между прочим, говорит о хозяине куда больше, чем всё остальное.

Наверху оказалась короткая тёмная площадка с тремя дверями и окном в торце. Сизый поднялся последним, оглядел двери, потом нас с Викой и хозяином, и всё понял по-своему.

— Ну, тут у вас скучно, — объявил он. — Себастьян, пошли на кухню, перехватим что-нибудь.

«Я иду исключительно из беспокойства за вашего голубя, господин Морн» — мурлыкнул кот. — «Ибо он способен съесть чужой обед, не заметив этого, чем доставит нам множество проблем».

Дальше вышло вот что. Себастьян, как всякий уважающий себя кот, пошёл вниз первым и точно под ногами. Сизый на первой же ступеньке об него запнулся, взмахнул крыльями, задел стену и поехал вниз с таким грохотом, будто по лестнице спускали шкаф.

— Всё нормально! — донеслось снизу. — Всё нормально, я живой! Кот тоже не пострадал!

Я усмехнулся, так как с этими двумя точно не соскучишься.

Тем временем Мира посмотрела по сторонам, затем плавно подошла к окну и открыла его.

— Мне надо оглядеться… — сказала она и юркнула туда.

Опять не через дверь. Да что с этой кошатиной не так⁈

Ну да ладно, сейчас было дело поважнее.

— Фёдор Ильич…

Услышав своё имя, трактирщик снова опустился на одно колено и склонил голову.

— Вы помните моё имя? Ваше Высочество… это большая честь. Простите, если я вас выдал. Уж очень неожиданно вы появились.

Вика не спешила его поднимать. Она смотрела на него сверху вниз, и я видел, что она сейчас решает совсем другой вопрос: что с этим человеком делать дальше и насколько ему можно верить.

— Конечно, помню. Вас ко мне и приставили, когда я была здесь в прошлый раз.

Он склонил голову ещё ниже.

— Пятнадцать лет прошло. Такая честь…

Для него это и правда было событием из тех, что случаются раз в жизни. Но он при этом совсем не лебезил: говорил тихо, коротко и с достоинством, как человек, который знает своё место и не считает его унизительным.

— Встаньте, — коротко попросила Вика.

Он снова тяжело поднялся. Мужик крепкий, из тех, что и в шестьдесят таскают бочки без посторонней помощи, но левая нога явно подводила: он подтянул её отдельно. Видимо, то самое ранение, из-за которого его и списали со службы.

— Фёдор Ильич, — сказала Вика, — мне бы хотелось, чтобы ближайшие несколько дней вы снова послужили Империи. Это не будет для вас проблемой?

По лицу трактирщика пробежало столько всего сразу, что я даже не взялся бы разложить это на составляющие. Общий смысл, впрочем, читался без всякой Оценки: сама мысль, что тут может быть какая-то проблема, показалась ему чем-то вроде личного оскорбления.

— Конечно, Ваше Высочество! Я полностью к вашим услугам. Что от меня требуется?

Вика сдержанно вздохнула.

— Ну, для начала было бы неплохо перестать называть меня «Ваше Высочество». Это, знаете ли, вызывает у людей некоторые ненужные вопросы.

Старик хлопнул глазами.

— Так это… Ваш… то есть госпожа. — Он слегка замялся. — Так ведь вас всё равно в городе узнают. Гильдейские тут ушлые, а артефакторы в столице бывают чуть не каждый сезон, наверняка ведь видели вас, и не по одному разу.

Вика улыбнулась.

— Насчёт этого не беспокойтесь. Последние двенадцать лет я провела в другой стране и с тех пор изменилась куда сильнее, чем вам сейчас кажется. А узнали вы меня только потому, что у вас феноменальная память на лица, которая прекрасно работает вместе с вашим даром. Как он, кстати? Не подводит?

Старик поморщился.

— Если честно, госпожа, с годами он мне одни глупости и подсказывает. Когда дождь пойдёт, какой бочонок к вечеру потечёт, какое мясо с утра брать не стоит. А как возьмусь за что посерьёзнее, так сразу каша в голове, и разобрать в ней ничего не получается.

Я не удержался и прошёлся по нему Оценкой.

Момент был идеальный: человек стоит спокойно, никуда не торопится, ничего от меня не ждёт и вдобавок сам только что заговорил о своём даре — лучше условий для работы не придумаешь.

К тому же мне и правда стоило потренироваться.

В последнее время я слишком часто использовал огонь Морнов и запустил всё остальное. А магическая практика должна быть всесторонней, потому что иначе в один прекрасный момент выясняется, что у тебя есть один удар на все случаи жизни, и весь твой боевой опыт сводится к вопросу, не придумали ли против этого удара контрприём.

Первый слой Оценки я снял ещё во дворе, так что теперь оставалось только потянуться глубже.

По телу трактирщика шла сетка каналов. Справа они светились ровно и полно, от плеча до самой стопы, а слева свет шёл вполовину слабее, будто где-то посередине пути его пережали. И ниже этого пережима, в левом бедре, лежало тёмное плотное пятно размером с кулак.

«Стужев Фёдор Ильич. Дар: предчувствие, ранг D. Каналы: повреждены по левой стороне, проводимость ниже половины. Инородное вещество: левое бедро, отравляющий состав неизвестного происхождения, состояние — покой. Удерживающая оболочка: истончена. Прогноз при разрыве: смерть в течение часа».

Вот оно как…

Значит, никакая это не старая рана. В ноге у него лежала отрава, запечатанная в тонкий пузырь, и все эти годы она давила на каналы. Сила по левой стороне шла вполсилы, поэтому и дар работал вполсилы.

Сам он об этом, разумеется, не знал и был уверен, что просто стареет, как стареет всякий человек, которому перевалило за пятьдесят.

Но хуже тут другое. Пузырь явно истончился и мог лопнуть в любой момент. Что естественно приведёт к гибели трактирщика, так как ему вряд ли успеют оказать квалифицированную помощь.

— Фёдор Ильич, сядьте, — сказал я.

Он непонимающе на меня посмотрел.

— Так это, господин, я на ногах шестой десяток. Мне и стоять хорошо.

— Я не спрашиваю, удобно вам или нет. Сядьте.

Он всё ещё колебался и покосился на Вику.

— Выполняйте, — сказала она.

Возражать он больше не стал и опустился на сундук, что стоял в коридоре у стены.

— С вашей раной всё намного сложнее, чем вам объяснили. Как вы её получили?

Он опять покосился на Вику, будто спрашивал разрешения говорить при постороннем.

— Да говорите уже, — она всё ещё не понимала, что происходит, но моё состояние считала быстро. — Не до секретности сейчас.

Мужик вздохнул.

— Так это на покушении, на отца вашего. Меня стрелой достали, странная была стрела: сквозь все амулеты прошла, будто их и не было. Рану мне тогда прямо во дворе залатали, наскоро, и сказали подойти после, потому что раненых в тот день было столько, что лекари попросту не справлялись. Ну а после я показался гвардейскому лекарю. Он посмотрел и сказал, что кость срослась, а хромота останется до конца жизни, и с этим уже ничего не поделаешь.

Тут уже пришёл мой черёд вздыхать.

Вот так, из-за низкой квалификации, нехватки времени или обыкновенной лени, человек не просто прохромал двадцать лет своей жизни, так ещё и мог умереть в любой момент.

Надо будет сказать Серафиме, чтобы внимательно следила за работой целителей в нашей будущей клинике. Несчастных случаев и халатности полностью, конечно, не избежать, это я понимал прекрасно, но нужно было свести их к минимуму.

— Дар ваш работает плохо, потому что недополучает магической энергии. А недополучает он её как раз из-за этой вот раны, — я указал на место ранения. — Я вижу причину и, скорее всего, смогу помочь. Но прежде чем я туда полезу, мне надо знать, с чем именно я работаю. Расскажите про свой дар. Как он работает?

Он молчал столько времени, что я успел решить, будто он мне попросту не поверил и сейчас начнёт вежливо отказываться.

— Да что там рассказывать, дар у меня самый простой, — сказал он. — Я чувствую, что вещь скоро подведёт. Будущего мне никто не показывает, а вот это — пожалуйста. Я знаю, какая бочка потечёт, ещё до того, как из неё капнуло. Знаю, какое мясо к утру испортится, хотя с виду оно совершенно свежее и любой это подтвердит. Знаю, какая ступенька треснет. У меня поэтому и лестница не скрипит, госпожа: я меняю доски заранее, как только почувствую, что скоро придёт их время.

А я-то записал это в аккуратность хозяина. Впрочем, одно другому не мешает.

— С людьми так же?

— С людьми похуже, но тоже работает. Я чувствую минут за десять, кто в зале первым полезет драться. Чувствую, кто уйдёт не заплатив, ещё когда он садится и делает заказ. Только дар мой работает вблизи: пока человек рядом, я его чувствую, а на другом конце дома уже ничего. И беды он не называет. Просто помечает мне человека — вот от этого жди неприятностей, — а каких именно неприятностей и что там у него на уме, я додумываю сам. Тут мне жизненный опыт помогает.

Я молча слушал, прикидывая, что можно сделать с его раной. Нужен был лекарь, причём хороший, а хороший лекарь в чужом городе — это имя, адрес и разговоры. За такую работу он возьмёт дорого и запомнит всех, кого при этом видел. Это было ровно то внимание, которого мы избегаем.

Но и оставлять старика с таким вот ранением мне совесть не позволяет. Он ведь действительно может умереть в любой момент. Сядет вечером считать выручку, и всё — конец.

Пу-пу-пу… как непросто-то.

— Господин…

Из мыслей меня вытянул голос трактирщика. Он смотрел мимо меня, вдоль коридора, и на лице у него было то самое выражение, с каким прислушиваются к звуку, который слышат только они.

— Я и сейчас чувствую. Вот прямо сейчас.

Он поднялся с сундука и показал на одну из комнат, которые нам отвели.

— Там кто-то есть. И этот кто-то явно не желает вам добра.

Уже четвёртый день подряд утро у Серафимы шло по одному и тому же сценарию. Сперва подъём в самую рань, потом разминка и обход — проверить, поднялись ли ребята. Потом завтрак: яичница с овощами и тёплая булка из пекарни Лютовичей, которую приносили к утру. И только после этого стол, чистый лист и дела на день.

Дело это было нехитрое, потому что половина строк повторялась изо дня в день. Сначала стройка — посмотреть, как всё продвигается. Затем лавка и разбор счетов и трат вместе с Игнатом. После обеда тренировка. А вечером, отужинав, она шла к Наде: помочь разгрести дела в лавке и заморозить те ингредиенты, которые к утру без неё бы пропали.

На учёбу она к этому времени откровенно забила и вины за собой не чувствовала. Ну вот чему, объективно, Сечинская Академия может научить аристократку? Там до второго курса включительно дают азы, грамоту да счёт, лишь бы выпустить человека хоть немного грамотным.

Ходить туда стоило разве что ради боевых и магических тренировок, но и это Серафима получала дома. Уезжая, Артём оставил каждому из ближних лист с пометками, что и как тренировать. Её лист был исписан с обеих сторон, и написано там было вовсе не про боевые связки, а про самые скучные вещи.

К примеру: «Каждое утро бегай час. Сначала полчаса ровным, спокойным темпом, а потом десять ускорений шагов по сто, и после каждого иди шагом, пока дыхание не восстановится. Я смотрел твои бои: к середине ты стоишь и не можешь отдышаться, хотя магического резерва в тебе ещё половина. Любой способный маг сразу подметит эту деталь и быстро тебя вымотает».

Тут он был прав, и это было обидно.

Или: «Перестань вкладывать всю силу в первую атаку. Ты делаешь несколько мощных ударов, а потом остаёшься беззащитной, и любой середнячок тебя после этого дорежет. Учись контролировать лёд на более низкой мощности, но долго, минут по десять-двадцать, чтобы к концу боя у тебя ещё что-то оставалось».

Дальше шли упражнения под каждый из этих пунктов, расписанные по дням недели, с указанием, сколько подходов делать и от чего отталкиваться, если станет тяжело. Отдельно — разбор трёх её последних спаррингов: где она открылась, где ударила не так как надо, где ошиблась с выбором позиции.

А последней строкой, дважды подчёркнутой: «Выкладываться до конца, пока руки не трясутся, можно только через день. В перерыве мышцы и дар восстанавливаются, и именно тогда ты становишься сильнее. Если будешь так пахать каждый день, через месяц будешь слабее, чем сейчас. Так что давай без фанатизма».

В первый раз Серафима дочитала лист и разозлилась. Она криомант из рода Озёровых, её учили лучшие наставники с шести лет, а Артём велел ей возвращаться к азам, как будто она девчонка с улицы, которую взяли в ученики позавчера.

Но всё-таки она решила прислушаться к Морну и стала делать всё, что там написано. И уже на четвёртый день она держала ледяную стену на счёт до семидесяти, хотя раньше её хватало до сорока. После этого лист лёг у неё на столе рядом со списком дел, и каждое утро она заглядывала в оба.

Она скучала по Артёму. По его нагловатой ухмылке, по лицу, с которым он встречал любую новость, будто знал о ней заранее. В нём была уверенность в себе и в своих силах, к которой тянуло всех вокруг, и Серафима тут исключением не была. Но сильнее всего её держало другое: он в неё верил. Так в Серафиму верил только он один.

В его комнату Серафима перебралась сразу после отъезда отряда: большая часть дел была в этом районе, и таскаться сюда из Академии каждое утро было бы попросту глупо. Так она себе это и объяснила, хотя настоящая причина была в другом. Здесь она спала намного лучше, чем у себя. Здесь оставались его вещи и его запах, и оттого ей и работалось, и жилось намного легче.

Она отложила список, поднялась из-за стола и увидела на подоконнике кувшин. Вода в нём была схвачена сверху коркой льда, хотя печь топили с вечера и в комнате стояло тепло. Значит, лёд был её, и сделала она его сама, не заметив, — так у неё бывало всегда, когда она думала о чём-то дольше, чем следует. Серафима подержала над кувшином ладонь, пока лёд не растаял, и вернула его на прежнее место.

Потом она забрала волосы наверх, открывая уши. Ещё год назад она бы так не вышла даже к родственникам: всю жизнь её учили, что острые уши — то, что нужно прятать, и три года в Академии она носила волосы распущенными. Но Артём разучил её комплексовать по этому поводу. Просто сказал однажды, что прятать уши глупо, потому что они красивые, — и в тот же вечер она первый раз вышла к людям с забранными волосами.

Снизу, с тренировочной площадки, слышался голос Данилы. Он вёл разминку и считал вслух, спокойно и громко, а молодые повторяли за ним вразнобой и каждый раз путались на двенадцатом счёте. Серафима спустилась, прошла через площадку, не останавливаясь, и вышла на улицу.

Заморозки стояли вторую неделю. Дорогу по утрам прихватывало инеем, а палую листву сметали к стенам. Раньше в Сечи такого не водилось: улицы города особо не убирали, и до весны все ходили по чёрной каше из снега и грязи. Теперь в этом районе за уборкой следили каждое утро, потому что Артём нанял для этого людей и платил им из своего кармана — он считал, что там, где он живёт и торгует, должны быть чистота и порядок.

Изменились не только улицы. Кузнец из угловой мастерской выкатывал бочку, увидел Серафиму и разогнулся.

— Доброго утра, госпожа Озёрова.

Полгода назад тот же кузнец при виде неё переходил на другую сторону улицы.

Дальше по улице, возле лавки старьёвщика, стояли двое ходоков и спорили. Один говорил, что до конца холодов за ворота соваться нечего, второй отвечал, что на холоде как раз спокойнее — монстры не так активны, и что пустым он домой в третий раз не вернётся. Серафима шла мимо, и оба разом замолчали и выпрямились, будто их поймали за чем-то стыдным.

— Госпожа Озёрова, — сказал который постарше и стянул шапку. — Дозвольте спросить. Заявки на страховку сегодня принимают?

— Принимают, — ответила Серафима. — Как обычно, с девяти. Все вопросы к Степану.

— Благодарствую.

Оба поклонились и вернулись к спору, только уже вполголоса, и до неё донеслось, что раз работает, то и думать нечего. Полгода назад эти двое смотрели бы ей вслед и обсуждали остроухую, а шапку снял бы разве что пьяный, и то не перед ней.

Стройку было видно ещё от поворота. Двор этот прежде принадлежал Авдею: большой дом посередине, а вокруг склады и сараи, поставленные ещё его отцом. Дом оставляли под лечебницу и ремонтировали, всё остальное сносили.

На месте снесённых сараев маг земли должен был «рыть» котлован под новую постройку. Над котлованом поднимался дым от жаровен, но там никто не работал: двое артельных курили у сруба-времянки, а третий сидел на бревне и очень неспешно сматывал верёвку.

Работа стояла.

Игнат ждал её у сложенного камня с накладной в руке.

— Доброе утро, Серафима Андреевна.

— Доброе. Что тут у нас?

— Камень привезли, все восемнадцать телег, — сказал он. — По счёту сходится. Дело в самом камне. Я обошёл всю кладь и осмотрел блоки по верху: каждый третий с трещиной. Такие привозят по большой скидке, а с нас взяли полную сумму.

Серафима присела рядом и посмотрела туда, куда он показывал: по блоку сверху вниз шла трещина в палец шириной, забитая мокрой землей.

— В стену такой пойдёт?

— Года два простоит, а то и три, — сказал Игнат. — А дальше как повезёт. Вода в трещину зайдёт, зимой разопрёт, и по весне камень начнёт крошиться. Может, обойдётся, а может — нет. Не знаю…

Значит, класть такой камень в стену было нельзя. Артём прямо сказал ей перед отъездом, что на камне, на дереве и на людях не экономят, и лучше заплатить полную цену сейчас, чем через три года разбирать полдома.

Обиднее всего было то, что её попросту кинули. Вчера этот самый поставщик стоял перед ней с этой самой накладной, рассказывал про осеннюю распутицу и надбавку за перевоз, и лицо у него при этом было спокойное и честное.

— Деньги вернуть сможем? — спросила она.

— Тут такое дело, Серафима Андреевна, — Игнат свернул накладную вчетверо и убрал за отворот. — Я с утра решил узнать, что да как. Он своё дело в Сечи продал и сегодня ночью уже уехал из города. Нам, судя по всему, сбыл напоследок все остатки, что у него по складам лежали и никому не годились. Деньги вернуть можно, но только через суд, а это месяца три, если не полгода. И всё это время стройка будет стоять.

— А почему мы его заранее не проверили? — спросила Серафима. — Кто он, откуда, с кем работал раньше — мы про него хоть что-нибудь знали?

Игнат опустил голову и какое-то время молчал.

— Не успел, — сказал он наконец. — Мне бы к нему человека послать, поспрашивать по городу. Только у меня скупка, счета, страховки и теперь вот эта стройка. Я один, помощников нет, а руки не резиновые. Виноват, Серафима Андреевна. Проглядел.

Серафима бросила ещё один мрачный взгляд на камни и тяжело вздохнула.

— Мы оба виноваты, — сказала она. — Ты не проверил, а я подписала приёмку. Значит, и разгребать будем вдвоём. Ищи нового поставщика, а я пока найду тебе помощника, чтобы немного тебя разгрузить.

Она поднялась и пошла к времянке.

Старшину артели звали Городей — именно Городей, а не Гордей, и каждого, кто ошибался, он поправлял, спокойно и обязательно. Мужику было под шестьдесят, руки он по холоду обматывал тряпьём до костяшек, а сидел на чурбаке у самой двери времянки, спиной к теплу. Когда Серафима подошла, он не поднялся. Хамства в этом не было: он просто смотрел на неё снизу вверх, ждал и молчал.

— Почему не работаете? — спросила Серафима.

— Мага земли ждём.

Девушка посмотрела по сторонам, но мага земли так и не увидела.

— И где он?

— Захворал, — сказал Городей. — Второй день лежит.

— А сказать мне об этом вчера нельзя было?

— Так вчера ещё думали, что к утру оклемается.

— Хорошо. Кто-нибудь к нему домой ходил? Что с ним?

— Ходили. Лежит. Сказал, что к завтрашнему утру точно поднимется.

Серафима хотела выругаться, но решила пока не ссориться с бригадой рабочих. В конце концов, всякое бывает. Может человек действительно сильно заболел, а она теперь из себя тираншу строит.

— Ну хорошо… а без него работы нет? Брёвна от разобранных сараев так и лежат вдоль забора, их вывозить надо. Крышу на доме до сих пор не вскрывали, хотя гнилые стропила я велела снять ещё позавчера.

— Дойдут руки и до стропил, — сказал Городей и снова замолчал.

Тогда Серафима попробовала приём, который часто использовал Артём. Он в таких разговорах замолкал на пару ударов сердца дольше, чем нужно, чуть щурился и смотрел человеку в переносицу, и человек начинал говорить сам, безо всяких вопросов. Она сосчитала до трёх, потом до пяти и посмотрела Городею в переносицу.

Городей достал табак и стал сворачивать самокрутку.

— Городей, я же вижу, что вы тянете время.

— Помилуйте, госпожа Озёрова, какое тянем, — он вытряхнул табак на бумагу, послюнил край и прихлопнул ладонью по колену, сбивая крошку. — Брёвна вывозить не на чем, свободные телеги будут только завтра, сами же знаете. Стропила мы позавчера сняли, вон они, у забора лежат. Новые ставить не на что: тёс сырой пришёл, его сушить надо, иначе через год крышу поведёт.

— Телеги есть, — сказала Серафима. — Восемнадцать штук стоят без дела. Разгрузите камень, и до вечера вывезете все брёвна.

— Разгрузим, — согласился Городей. — А завтра что? Камень-то битый, вы его в стену не пустите. Значит, его отсюда вывозить придётся. Стало быть, завтра мы его обратно на те же телеги грузить будем. Люди у меня не железные, госпожа Озёрова, чтобы одно и то же дважды туда-сюда таскать за просто так.

Серафима выпрямилась.

— Погодите. Вы что же, ещё вчера видели, что камень битый?

— Так как не видеть… очевидно же.

— И промолчали?

— Так материалы не наше дело, — сказал Городей и развёл руками с самым невинным видом. — Мало ли, может, вы сэкономить решили. Я, знаете ли, не привык в хозяйские деньги свой нос совать.

Двое рабочих у двери переглянулись и заулыбались.

Серафима почувствовала, как поднимается злость, и открыла рот, чтобы ответить, но… сказать ей по факту было нечего.

— Хватит рассиживаться! Принимайтесь за работу! — сказала она и вышла, хлопнув дверью.

Надежда стояла над котлом и вела ложкой по кругу, ровно, не отрывая её от дна, потому что варево на этой стадии ни в коем случае нельзя было прерывать. Пар шёл от котла прямо вверх, потолок был закопчён до черноты, и воздух в лаборатории стоял такой, что его приходилось вдыхать в себя отдельным усилием.

— Ну чего ты встал, как вкопанный? — спросила она, не оборачиваясь. — Мерь уже давай. Я тут до вечера работать буду и прерываться мне нельзя. Так что делай свое дело и уходи. А то ещё сознание потеряешь от жары, а меня потом виноватой сделают…

Данила стоял в дверях и несколько секунд привыкал к неадекватно горячему воздуху. Сколько раз он вот так поднимался в лабораторию, чтобы поговорить с Артёмом, и никогда не мог понять, как эта парочка умудряется не просто существовать в такой жаре, а ещё и делать какие-то осмысленные действия. Это было уму непостижимо.

Он вынул из-за пояса верёвку с узлами, прижал её ладонью к бревну в углу, где начинались полки, и повёл вдоль стены к окну, считая узлы под пальцами. Верёвку надо было держать натянутой, иначе она провисала и «врала» на пол-узла. Между четвёртым и пятым узлом стояла банка, и он сдвинул её, а потом поставил обратно.

В эту стену над столом должен был встать «холодный камень». Артефакт на основе ледяной магии, такие берут в лавки и в погреба, где держат продукты, чтобы не портились. Артём с Серафимой давно искали, чем остудить эту комнату, и хотели, чтобы всё работало по следующему принципу: встала Надежда к котлам, пошёл холод, ушла от котлов, и холод медленно пропадал. Артём называл это странным словом «кондиционер», которого Данила раньше ни от кого не слышал.

В итоге они остановились на «холодном камне». Такие камни создавали редкие мастера, продавали их штучно, и заказ у них ждали почти полгода. А тут вышло удачно: один такой артефактор ехал в Жаровск на какой-то аукцион и попутно торговал камнями. Данила мгновенно внёс оплату, чтобы никто другой не перехватил заказ, и теперь оставалось только снять мерку, чтобы камни подогнали под комнату.

Одним камнем тут было не обойтись. Данила поднял голову, встал на табурет и прошёл верёвкой по потолку между балок, потому что второй ложился туда плашмя. Потом присел у стола и обмерил доску в полу, под которую пойдёт третий. Жар от котлов должен был уходить в пол, а не стоять под потолком, у человека над головой.

Мерить надо было точно. Ошибёшься на узел, камень не сядет в гнездо, а переделывать его будет некому: артефактор уезжал уже вечером, а переделать камни никто другой не сможет.

Данила вытер глаза плечом, потому что пар от котла шёл ему прямо в лицо, а руки были заняты верёвкой.

— Зря вы это затеяли, — сказала Надежда. — Я так всю жизнь работаю. У меня мать так работала, и бабка так работала, и никто с этого не помер.

— Не я это придумал, — буркнул Данила, который и так был не особо рад лишней работе.

— Да знаю я, кто это придумал… — Она сняла с котла ложку и постучала ею по краю, сбивая пену обратно. — Просто настроение сегодня такое… поворчать немного.

Надежда повела плечами, чтобы рубаха отлипла от спины, и вытерла лоб предплечьем, не выпуская ложки. Рукава она подкатала выше локтя, фартук завязала на боку. Рубаха у неё промокла насквозь и прилипла к спине так, что видно было каждый позвонок.

Но Данила упорно смотрел только на верёвку.

— Потолок тоже ломать будете? — спросила Надежда.

— Потолок не тронем. Камень встанет плашмя между балок, снизу его почти не видать.

Он отметил ногтем узел и присел у стола.

— А вот доску здесь придётся убрать. Камень надо ставить на кирпич, иначе доска под ним просто не выдержит.

— Доску, значит… — протянула Надежда.

Она подтянула к себе доску с корнем, нарезала его кружками, ссыпала в котёл и снова повела ложкой по кругу.

— Значит, ещё и пол мне разберёте.

Надежда потянулась к верхней полке за пустой склянкой, поднялась на носки, и рубаха вышла у неё из-под завязки фартука. Под рубахой оказалась мокрая сорочка, прилипшая к телу так, что видно было и поясницу, и всё ниже, до самого изгиба, и как это всё повело в сторону, когда она перенесла вес на одну ногу.

Данила отвернулся так резко, что задел плечом полку, и банки звякнули. Сердце пошло вверх, в горло, и громко там застучало. На тренировочной площадке он мог сказать что угодно и кому угодно, младшие ходили за ним хвостом и повторяли за ним каждое слово, а тут стоял как сопливый мальчишка и не помнил, на каком узле остановился.

Глазам надо было куда-то деваться, и они упёрлись в подписи на банках. Чернила на них выцвели, буквы Надежда выводила крупно и с нажимом, и половину этих слов Данила выучил ещё до того, как научился разбирать вторую половину. За работой Надежда не помнила ни про рубаху, ни про то, кто стоит у неё в комнате. Данила знал об этом, но очень не хотел этим пользоваться.

Тем временем Надежда взяла склянку, обтёрла её краем полотенца, зачерпнула ложкой из котла и наклонилась ниже, чтобы залить отвар в узкое горло и не пролить на стол. Над котлом стояло облако пара, от него в комнате было душно, как в бане, и мокрая от этого пара рубаха у неё на груди отошла от тела. Данила увидел её пышную грудь…

По груди у неё сползала капля пота, останавливалась, набирала вес и срывалась ниже, и Данила следил, куда она сползает, вместо того чтобы отвернуться.

Верёвка в руке дрогнула, и Данила попытался сглотнуть, но в горле почему-то пересохло. Он смотрел не отворачиваясь, знал, что смотрит, понимал, что надо перестать, и собирался перестать на следующем вдохе, а вдох всё не кончался, потому что дышал он теперь через раз и очень тихо, будто от этого его тут не было видно. Как открылась дверь, он не услышал, а дверь в лечебнице скрипела всегда, на любой холод и в любую погоду.

И тут по затылку неожиданно прилетел подзатыльник.

— А кто это у нас тут подглядывает? — Марек взял его за ухо двумя пальцами и повернул к себе вместе с головой. — И не стыдно тебе? Она же тебе в матери годится.

— Я… я. мерил! — Данила ткнул верёвкой куда-то в сторону стены, и конец верёвки шлёпнул его по колену. — Там… артефакт… камень… а тут. это…

— Чёт ты совсем поплыл, парень, — хмыкнул Марек, но ухо при этом не отпустил. — Совсем забыл первое правило подглядывания?

Данила сморщился от боли. Ухо у него в двух пальцах Марека сидело так же надёжно, как ручка ведра в кулаке, и вырваться из этого захвата было попросту невозможно.

— Никому не рассказывать о подглядывании?

Бац! Ещё один подзатыльник.

— Не палиться. Причём так бездарно. Ты же совсем по сторонам не смотришь, идиот. А если в следующий раз тут будет другая женщина и другой, куда более ревнивый мужик? Ты вообще подумал, как тебя могут отделать?

Он наконец отпустил ухо. Данила обиженно начал его растирать.

— Я сам кого угодно отделаю, — буркнул он.

Тем временем Надежда поставила склянку на стол, вытерла лоб тылом руки, подтянула на груди рубаху и повернулась к ним. Ложку она из котла так и не вынула, только сдвинула к краю, чтобы отвар не приставал ко дну, и от котла в комнате по-прежнему валил пар.

— Да брось ты, милый… — сказала она. — Мне даже приятно, что в моём возрасте на меня продолжают так жадно смотреть. Это, знаешь ли, очень приятно. Особенно когда твой мужик по несколько месяцев пропадает в других землях и даже не думает о твоём женском счастье.

По тому, как насупился Марек, было видно, что эту предъяву ему кидают не в первый раз. Плечи у него потемнели от дождя, с полы капало на пол, а сам он стоял в двух шагах от двери и уходить обратно под этот дождь не собирался. И в этот момент Данила уже сто раз пожалел, что решил зайти сюда именно сегодня.

— Я тебе несколько раз предлагал ехать со мной! — проворчал он. — Мы с Артёмом даже отдельное место в баронствах для тебя приготовили. Большой дом, большие угодья, перепутье торговых путей — это просто рай для зельевара! Ещё и вокруг все свои! Это ты вцепилась в эту Сечь всеми силами.

Надежда встала, руки в боки, и сдунула прядь волос у себя со лба. Прядь тут же вернулась обратно, потому что от пара волосы у неё липли ко лбу и слушаться не хотели. Данила никогда не видел её настолько решительно настроенной.

— Мы снова будем поднимать эту тему? Ещё и при посторонних? Или мне снова рассказать тебе, что я никуда не уеду отсюда, пока не получу информацию о своём сыне?

Данила попятился и уперся спиной в стену. На полке у него над головой стукнулись друг о друга банки, и он придержал их локтем, чтобы они не загремели снова. Бежать… надо было бежать… Но Марек стоял у входа, а единственное окно было закрыто. Да и не пролез бы он туда, как ни старайся. Хотя…

— Каждый раз ты начинаешь один и тот же разговор! — Марек даже не думал сдаваться. — С тобой просто невозможно разговаривать!

— А ты меня просто не слышишь! Привык в своей столице всеми командовать и считаешь, что все вокруг должны тебя слушаться! Так нет, дорогой, в нашем доме такого не будет!

— Ещё как будет! — Марек покраснел от злости и надвинулся на Надю, а на столе у неё под рукой стояла кружка с водой и лежала вчерашняя горбушка, надкусанная с одного края. Он посмотрел на эту горбушку, потом на Надю, и голос у него стал ещё злее. — Чаю будешь??? Я там пряники купил и хлеб с маслом! Ты ведь наверняка не завтракала!

— Смотри-ка какой заботливый, — всплеснула руками Надя. — И конечно буду! Тебе мясо поджарить?

— Давай!

— Ну и отлично!

— Ну и пойдём!

И продолжая переругиваться, эта парочка направилась на первый этаж. Марек по дороге снял с плеча мешок и держал его перед собой, а Надя на ходу заглянула туда, вытащила один пряник, разломила его пополам и понюхала на изломе.

— Я же тебе говорила брать у Пелагеи, у которой лавка за рынком, — сказала она уже с лестницы. — Она в тесто мяту кладёт и мёд не жалеет, у неё пряник и через неделю мягкий. А это ты у кого взял? Это же ржаной сухарь с сахаром сверху, об него зубы обломать можно.

— Нормальные пряники, — сказал Марек снизу. — В чай макать будешь, и размякнут.

— В чай он макать будет…

Голоса ушли вниз, на кухне стукнула дверь, потом брякнула о стол посуда, и ругаться там начали уже про сковороду. Данила остался в комнате один, с верёвкой в правой руке и с горящим ухом.

— Это что сейчас было… — выдохнул он, после чего посмотрел на зелья. Отвар в котле поднимался к самому краю, ложка стояла в нём торчком, а на столе ждали своей очереди семь пустых склянок. — И кто вообще будет это доваривать⁈

Я поднял ладонь, и все замерли.

Дар у Фёдора Ильича был так себе, если мерить его по рангу. Зато человек, который всю сознательную жизнь слушает своё предчувствие и успел выучить наперечёт все его повадки, ошибается редко.

Да и дело тут, пожалуй, вовсе не в одном даре. Долгая служба в Имперской гвардии тоже кое-чего стоит, потому что за такой срок у человека нарабатывается собственная чуйка на подобные сюрпризы, совершенно отдельная от всякой магии, и срабатывает она обычно раньше, чем любое волшебство успеет доложить хозяину о будущих неприятностях.

Так что переспрашивать, уверен ли он в том, что говорит, я не стал. Куда полезнее было прикинуть расклад и решить, что мы теперь со всем этим будем делать.

А расклад выходил простой и очень неудобный. За дверью сидел кто-то, кого мы сюда не звали и о ком ровным счётом ничего не знали. Под ногами лежали деревянные половицы, кругом стоял дом из того же самого сухого и старого дерева, а внизу работали и отдыхали полтора десятка человек. И это только те, кого я успел насчитать.

И мне бы очень не хотелось, чтобы вся эта компания попала под горячую руку.

— Фёдор Ильич, — сказал я тихо. — Спускайтесь вниз.

— Так я это…

Он приподнялся с сундука, опираясь рукой о стену. Старый служака прикинул, что к чему, и решил, что вот теперь наконец пришло его время рискнуть собственной жизнью. Про присягу, которую когда-то давал в гвардии, он явно не забыл, а тут как-никак дочь Императора, которая грозит опасность.

— Может, я всё-таки сам схожу? Посмотрю, проведаю…

— Вниз, — повторил я. — И выведите людей из здания. Всех, кто есть: постояльцев и прислугу. Будет очень нехорошо, если тут дойдёт до драки и достанется кому-нибудь постороннему.

Трактирщик переступил с ноги на ногу, поглядел на дверь, потом на меня, и было заметно, как его гордость и честь борются со здравым смыслом. Он понимал, что уйти сейчас будет трусостью, но и серьёзной помощи оказать в бою он точно не сможет. Разве что быстро и красиво умрёт в первые же секунды.

Точку в его внутренних терзаниях поставила Вика, которая в приказном тоне сказала выполнять мои команды.

Сдаваться, впрочем, старый вояка не спешил и заходил с другой стороны.

— Может, мне тогда жаровскую гвардию позвать?

Мы с Викой переглянулись. Вот только местных властей нам здесь и не хватало.

— Ну… — хмыкнул я. — Если начнётся большой бой, они и сами прибегут, никого звать не понадобится. А пока не делайте лишних движений и просто позаботьтесь о своих людях.

Спорить он больше не стал и пошёл вниз. Хромота хромотой, а по лестнице спускался он быстро, через ступеньку.

Шаги затихли где-то внизу, и на площадке мы остались вдвоём. Вика встала слева, я справа, а между нами осталась дверь, за которой сидел человек, который нас, надо полагать, прекрасно слышал.

Пальцы её сами пошли к удерживающему силу кольцу, но я покачал головой.

Нет уж, милая. Если мы с тобой возьмёмся за дело всерьёз и в полную силу, то от трактира останутся одни обугленные развалины, и случится это ровно через полчаса после того, как мы въехали в город. Так себе реклама для «опального и независимого Морна», который приехал сюда налаживать дела и договариваться с мастерами.

— Я первый, — сказал я шёпотом. — Ты страхуешь.

— Я тебе не барышня, которую надо защищать!

— Вот только не делай мне сейчас мозг. Ты наследница престола, тебе свою жизнь беречь положено. Так что давай без своих закидонов. Просто жди моего сигнала.

— А если ты не успеешь его подать?

Секунду я честно прикидывал, что бы такого умного и ободряющего на это ответить, но ничего умного в голову так не пришло.

— Значит, мне не повезло.

Она сверкнула глазами, но кивнула, и на том разговор кончился.

— Выбивай, — сказал я одними губами и показал на створку.

Вике хватило полуслова. Она подняла ладонь, резко бросила её вниз, и на дверь навалилась безумная тяжесть, так что петли вырвало с лязгом вместе со щепой, доски сложились внутрь и грохнулись на пол вместе с куском косяка, а из комнаты на площадку потянуло холодом от раскрытого окна.

По этим доскам я и влетел внутрь, попутно швыряя огненный шар в чужака, который каким-то хреном расселся в кресле у окна и вставать при виде настоящих хозяев комнаты явно не собирался.

Дед даже не шевельнулся. Вода поднялась перед ним ровной стеной в полтора моих роста и сожрала пламя целиком, без малейшей натуги, а комнату затянуло горячим паром, от которого сразу защипало в глазах и стало нечем дышать.

— Морн, вправо! — Вика шагнула в проём и ударила гравитацией по площади.

Я потяжелел сразу килограммов на пятьдесят, колени просели, половицы под подошвами хрустнули и ушли вниз пальца на два, а где-то внизу, на кухне, звякнула посуда и заорала кухарка. Старик в кресле опустил плечи, будто ему на них аккуратно положили мешок муки, но как будто даже особо не напрягся.

Тогда Вика добавила ещё.

Вот теперь он шевельнулся. Одна кисть поднялась с подлокотника, и та же самая вода, которая секунду назад стояла у него перед лицом, вытянулась жгутом и ринулась на Вику через всю комнату.

Девушка попыталась отшатнуться, да поток оказался быстрее. Сперва он обвил ей щиколотки, сковал ноги, поднялся выше и спеленал её по самое горло, оставив свободной голову, чтобы наследница престола ненароком не захлебнулась.

Тем временем пар наконец рассеялся, и я смог внимательно рассмотреть незваного гостя.

Седой коротко стриженный старик лет семидесяти на вид, в хорошем дорогом костюме и с аккуратно постриженной бородой, а поверх всего этого благообразия — дикий, животный взгляд, будто хищника напялили в парадный мундир и заставили так ходить по городу. Только вот подобный взгляд попросту невозможно ничем замаскировать.

Сидел он в кресле по-хозяйски: спину откинул на спинку, локти бросил на подлокотники, кисти свесил с них свободно, и вся эта поза говорила ровно об одном — человек устроился здесь давно, с удобством, и уходить пока не планирует. У него были широкие ладони, толстые в суставах пальцы, поперёк костяшек белели старые рубцы, а в глазах ленивое любопытство и то самое стариковское неодобрение, которое я тысячи раз видел у опытных возрастных тренеров.

Мне даже на секунду показалось, что нас сейчас начнут отчитывать за неправильно выбитую дверь и несогласованную друг с другом атаку.

Я попытался пробежаться по нему Оценкой, но сквозь защитные амулеты просочилась только одна небольшая, зато очень информативная деталь.

У старика был ранг А.

Приехали.

Да что ж мне так на противников везёт? Дайте хотя бы потренироваться годик-другой, набрать кондиции, собрать собственную армию, и уже тогда хоть богов против меня выпускайте. А я в этом мире без году неделя, и снова сталкиваюсь с человеком, которого без посторонней помощи даже в теории не смогу победить.

Слышь, судьба, мы так с тобой не договаривались!

Впрочем, рефлексировать и жаловаться на тяжёлую долю наследника Великого Рода, да ещё и талантливого красавчика с деловой хваткой, будем позже, а сейчас неплохо бы сообразить, как выбираться из этой ж… непростой ситуации.

Дед тем временем разглядывал меня с лёгким прищуром и, судя по всему, к каким-то выводам уже пришёл.

— И чего смотришь? — произнёс он железным тоном. — Драться будешь? Или сразу лапки кверху поднимешь, как любая столичная размазня?

Договорив, он поднял руки сам и, к моему удивлению, встал в самую настоящую боксёрскую стойку, а после ещё и поманил меня кулаком.

Серьёзно? Мне сейчас предлагают помахаться с престарелым мужиком на голых кулаках и без применения магии? В прошлой жизни я бы над этим посмеялся и посоветовал деду выпить таблетки, а в этой только мысленно поблагодарил за предоставленный шанс, потому что из всех раскладов сегодняшнего дня этот был единственным, где у меня вообще имелись шансы.

Так что я поднял руки и встал напротив. Левая вперёд, правая у подбородка, сам подбородок вниз, локти к рёбрам.

Дед посмотрел на мою стойку и хмыкнул.

— Гляди-ка. Науку, похоже, знаешь…

— Мы будем болтать или начнём драться?

Он бросил джеб без замаха, коротко, от плеча, чтобы посмотреть, куда я шарахнусь. Я увёл голову на два пальца вбок, и кулак прошёл мимо уха, протянув по щеке ветром.

Второй удар пришёл сразу за первым, ниже, в корпус. Я опустил локоть, кулак деда врезался в предплечье, и по кости от запястья до плеча разошлась тупая волна боли.

— Локоть ниже, — проворчал старик. — Ты зачем руку подставляешь, если можно увести удар⁈

Он мне ещё и советы выдаёт.

Онемевшая рука висела плетью, вторую я сжал в кулак до боли в пальцах и шагнул к нему вплотную.

Первый удар пошёл ему в лицо. Дед подставил ладонь, и мой кулак ткнулся ему в раскрытую пятерню, будто в подушку. Второй пошёл туда же, и снова его встретила ладонь, лениво, будто он отмахивался от мухи.

Зато третий, снизу и в корпус, старик прозевал. Кулак плотно вошёл ему под рёбра, всем весом от пятки, и я услышал, как из деда выбило воздух.

Он крякнул и отступил на полшага, а я двинулся следом, чтобы добить, пока он не выровнял дыхание.

Вот на этом шаге меня и поймали. Пока я перекладывал вес с ноги на ногу, дед увёл корпус вниз, шагнул влево, мой прямой ушёл в пустоту, и бок на четверть мгновения остался открытым. Хук пришёл в челюсть сбоку, вскользь, но в голове звякнуло, картинка поплыла, а половицы качнулись под ногами, как палуба в шторм.

— Не будь таким самоуверенным, — хмыкнул дед.

Я тряхнул башкой, прижал подбородок к груди и вернулся в стойку.

Дальше мы просто обменивались ударами.

Дед бил редко, зато почти каждый его удар доходил до цели. Я бил часто, с обеих рук и с разной высоты, не давая ему угадать, откуда придёт следующий.

Я достал его двойкой в живот и тут же получил кулаком по печени, да так, что меня согнуло пополам и в глазах потемнело. Отдышался на отходе, достал его по плечу, поднырнул под встречный удар и вбил левый кулак ему в бок, а сам ушёл вправо, прежде чем он успел ответить.

Руки у меня горели от локтей до пальцев, рубаха липла к спине, а в комнате стоял запах пота и пара от нашей с ним драки.

И тут дед сделал то, чего я от него не ждал.

Его рука скользнула по столу, к которому мы подошли вплотную, и мне в лицо полетела горсть сахара из открытой сахарницы. Крупинки хлестнули по глазам, я зажмурился, а когда открыл их, старик был уже вплотную.

И тогда его сапог врезался мне в грудь.

Удар вышиб из меня весь воздух, оторвал от пола и швырнул через полкомнаты, так что я врезался спиной в стену, свечи посыпались с полки мне под ноги, грудь обожгло болью, и вдохнуть у меня получилось далеко не с первого раза.

Дед опустил ногу и посмотрел на меня сверху вниз.

— Никогда не думай, что противник будет драться честно, — сказал он.

Потом он сделал шаг ко мне, и я приготовился к продолжению, но старик вдруг остановился на середине движения и повернул голову к окну.

А в следующее мгновение ставни хлопнули так, что стекло дзынькнуло в раме, и в комнату влетела Мира, уже с занесённой рукой, а её когти пошли старику в горло сверху вниз.

Дед ушёл вбок на те самые полшага, и когти вспороли воздух там, где он только что стоял. Мира мягко приземлилась на пол, крутанулась на месте и ударила снизу, целя ему под челюсть, но старик перехватил её запястье, потянул руку дальше, и добавил к движению ровно столько усилия, чтобы кошатину пронесло мимо него и швырнуло в стену.

Уже в полёте Мира крутанулась, встретила стену согнутыми ногами, погасила ими весь разгон и тут же оттолкнулась от брёвен обратно, а на середине прыжка неожиданно создала свои копии.

Три Миры разошлись веером и атаковали старика с трёх сторон: одна в лицо, вторая под ноги, третья ему за спину.

Дед даже головы не повернул.

Он просто поднял обе руки, и от него ударили наружу три водяных потока разом. Первую Миру вода поймала в прыжке и запечатала в себе целиком, вместе с головой. Вторую сбила у самого пола и скрутила в мокрый кокон. Третью взяла уже за его спиной, там, где она собиралась ударить.

Две иллюзии лопнули и осыпались брызгами.

А настоящая осталась висеть в воздухе, спелёнатая водой по самую макушку, и я видел сквозь толщу, как она сжимает и разжимает когти, как из носа у неё идут пузырьки, и как она смотрит на старика с дикой, но беспомощной яростью.

Дед подержал её так пару секунд, а потом опустил руку, и вода сошла с кошатины, оставив её стоять на коленях в мокрой луже посреди комнаты, кашляющую и злую.

— Боец ты просто отличный… — сухо произнёс он. — Только раны у тебя не долечены, оттого и ползёшь как сонная муха вместо того, чтобы нормально атаковать. Побеждать блеклую тень гепарды Миры — никакой чести. Вот долечись, тогда нормально поспарингуемся.

Теперь я точно был уверен, что он знает, кто мы такие. Впрочем, было бы странно удивляться осведомленности мага такого уровня.

Потом он повернул голову к Вике, всё ещё спелёнатой водой у самой двери, и кокон сошёл с неё сам, оставив мокрую наследницу престола отплёвываться и растирать запястья.

— Теперь попробуйте втроём, — сказал старик и поманил нас пальцем. — Атакуйте!

Дважды повторять не пришлось.

Вика ударила первой и на этот раз просто обрушила на старика всю тяжесть, на какую была способна. Дед просел в коленях, половицы под ним хрустнули, и пока он держал на себе этот вес, Мира успела зайти ему за спину, а я пошёл прямо на него.

Несмотря на возраст, он был быстрее любого из нас по отдельности, но за тремя сразу точно бы не успел.

Я замахнулся ему в голову. Старик поднял руку, чтобы закрыться, и в этот самый момент я нырнул под неё, вниз, и с разбегу толкнул плечом его колено. Отставить ногу и удержать равновесие он не успел, потому что Вика всё ещё давила на него гравитацией сверху, и старика повело вбок. Мира воспользовалась этим и полоснула его когтями по спине, но достала только ткань, распоров пиджак от плеча до поясницы.

Старик отшатнулся от нас на пару шагов и завёл руку за спину, ощупывая прореху. Потом вывернул голову, разглядывая распоротое сукно, и вздохнул так тяжело, будто мы у него на глазах сломали любимую игрушку.

— А вот костюмчик вы мне зря испортили… — сказал он.

Вот тогда старик и ударил всерьёз.

Вода поднялась стеной и пошла по комнате кругом, а старику хватило одного движения кисти, чтобы смести Миру к окну, сбить Вику с ног и швырнуть меня обратно к стене. В этот раз я успел сгруппироваться, принял удар плечом и руками, и голова уцелела.

Пока я поднимался, Мира уже оттолкнулась от стены, готовая броситься снова, так что я поднял ладонь и остановил её. За весь бой старик никого из нас не искалечил, хотя мог это сделать в любой момент, а вот гепарда заводилась всё больше и больше, останавливаться явно не собиралась и в итоге навредила бы только себе. Нет, тут стоило сначала поговорить и узнать, кто он вообще такой.

Вот только начать разговор мне не дали, потому что со стороны выбитой двери послышался расслабленный голос.

— Весело у вас тут…

Мы синхронно повернули головы и к своему удивлению увидели в проёме Феликса, который оперся на дверной косяк и с хрустом закидывал в рот какие-то орешки.

Выглядел мой брат так, будто явился сюда прямиком со светского приёма, где подают вино в хрустале и обсуждают охоту: свежая выглаженная рубаха без единой складки, начищенные до блеска сапоги, аккуратно подстриженные волосы, уложенные волосок к волоску, и ни пылинки на всём костюме.

На правой руке у него красовался наруч тонкой работы, серебряный, с синими прожилками камня по кромке, и стоил этот наруч явно больше, чем весь трактир, в котором мы остановились. Из-под нижнего края наруча выглядывал самый краешек татуировки, которую он теперь так старательно прятал.

Феликс тем временем обвёл взглядом комнату, отмечая перевёрнутую мебель, лужи на полу, мокрую растрёпанную Вику, злую Миру у окна и меня, сидящего под стеной с разбитой скулой. И вот тут он улыбнулся по-настоящему, широко и с удовольствием.

— Нет-нет, вы продолжайте, — сказал он, отправляя в рот очередной орех. — Мне происходящее пока что очень нравится.

— Феликс, — процедил я. — Ты какого чёрта здесь делаешь?

Брат доел последний орешек, демонстративно отряхнул ладони и шагнул в комнату, брезгливо обогнув растёкшуюся по половицам лужу, чтобы не замочить свои начищенные сапоги.

— Поверь, братец, я тоже не особо рад нашей встрече, — сказал он и кивнул в сторону седого мужика. — Но когда дедушка говорит, что нужно прийти, спорить, знаешь ли, себе дороже.

И вот тут все три наших взгляда синхронно повернулись к старику.

— … в каком смысле, «дедушка»⁈

В следующее мгновение на лестнице загрохотало так, что внизу задребезжала посуда, а на площадке кто-то с разгону впечатался в стену. А дальше в проёме появилась дубинка с шипами, следом за дубинкой растопыренный до последнего пера Сизый.

— КТО⁈ ГДЕ⁈ — заорал голубь. — БРАТАН, Я СЛЫШАЛ ГРОХОТ! Я ЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО ЗДЕСЬ НЕЛЬЗЯ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!

Тем временем голубь притормозил посреди комнаты и завертел головой, пытаясь понять, что здесь вообще произошло: лужи на полу, опрокинутое кресло, мокрая Вика у выбитой двери, Мира на коленях в воде с прижатыми ушами и я, слегка «разукрашенный» чужими ударами. А посреди всего этого стоял седой старик в распоротом пиджаке и со спокойным интересом разглядывал дубинку с шипами.

Дальше Сизый занялся тем, чем на его месте занялся бы всякий уважающий себя стратег, а именно пересчитал силы сторон. Он посмотрел на Миру, потом на Вику, потом на меня, и по мере этого осмотра дубинка в его лапе опускалась всё ниже, пока не упёрлась в половицу.

— Так… — сказал голубь. — Ну, в общем, я всё понял.

А потом он увидел стоявшего неподалёку Феликса, и дубинка немедленно поднялась обратно.

— Братан! — Сизый ткнул крылом в мою сторону. — Значит, так. Вы там втроём валите безобидного деда, а я, так уж и быть, пока твоего брательника непутёвого нахлобучу. По-родственному так, без членовредительства!

Феликс поправил наруч на правой руке.

— Кого ты там собрался нахлобучивать, животное?

Перья на шее у голубя встали дыбом.

— Животное⁈ — возмущённо протянул Сизый. — А ну-ка повтори!

— Животное, — с удовольствием повторил Феликс, отлепляясь от косяка и явно собираясь развить мысль поподробнее. — Говоря…

Договорить ему не дали. Вода из лужи под его сапогами поднялась вверх, обошла его плечи, собралась на шее в тонкое кольцо и затянулась так, что мой брат привстал на носки, поймал равновесие уже на самых пальцах и вцепился в эту петлю обеими руками, безуспешно пытаясь подсунуть под неё хотя бы палец.

Я обернулся, потому что человек в этой комнате, способный проделать такое с водой, был ровно один.

Старик стоял совершенно спокойно, опустив правую руку к поясу, и держал поднятыми два пальца, указательный и средний, будто показывал разносчику, сколько кружек нести. Взгляд его при этом упирался в Феликса.

— Впредь ты будешь уважительно разговаривать со всеми живыми существами, — медленно произнёс он. — С химерой, с фамильяром, хоть с ослом на конюшне. У них есть сердце и душа, не хуже твоей. Зверолюды не в счёт, у тех ни того, ни другого не осталось, но об этом, поверь, тебе ещё предстоит узнать. Я на своём веку знал столько достойных химер, что тебе и не снилось, и половина из них полегла за то, чтобы такие вот бестолочи вроде тебя росли в столице и никогда не видели войны. Понял или повторить?

Феликс захрипел и мелко закивал.

Водяная удавка разжалась, обрушилась ему на сапоги и растеклась по половицам обратно в лужу, из которой пришла. Брат согнулся, упёрся ладонями в колени и втянул воздух со свистом, а разогнувшись, первым делом поправил сбившийся ворот рубахи.

— Прошу прощения, — сказал он, растирая горло. — Я был непозволительно груб.

Сказано это было слишком быстро и без малейшего раскаяния, так что урок явно прошёл мимо. Ну и ладно, теперь Феликс хотя бы при деде будет себя сдерживать, что явно будет ему на пользу.

Сам же я стоял и пытался понять, какого чёрта здесь вообще происходит. Сначала этот старый вояка напал и играючи с нами справился. Хотя, положа руку на сердце, первыми напали на него мы, так что все претензии тут к Фёдору Ильичу с его предчувствием, которое, похоже, не умеет отличать «недобрые намерения» от просто «скверного характера».

Но это ладно, потому что дальше оказалось, что это, мать его, самый настоящий родной дедушка. Причём по материнской линии, так как внешность деда со стороны отца я помнил прекрасно, да и умер он давно, так что было бы очень странно, если бы он сейчас устроил нам тут небольшое представление. Хотя после появления Искры я бы, честно говоря, уже ничему не удивился.

Дальше на сцену вышел Феликс и тут же огрёб от деда за свои неаккуратно сказанные слова в сторону химеры, притом что в столице такое и за оскорбление никто бы не посчитал. Выглядит как животное? Значит животное. А с учётом того, как в Империи вообще относятся к химерам, особенно среди высшей знати, так и подавно.

И теперь вот этот самый старик как ни в чём не бывало разглядывал свой распоротый костюм, будто сейчас это была единственная вещь, которая его хоть как-то беспокоила.

Я попытался порыться в памяти бывшего Артёма и найти там хоть что-нибудь про этого человека, но там была только пустота. Ни лица, ни голоса, ни даже историй. Лишь одна короткая справка, что этого человека зовут Всеволод, и он очень сильно не любит Родиона, а потому семья с ним практически не контактирует. И всё.

Но похоже, за последнее время кое-что в семье изменилось.

Старик оставил в покое свой распоротый костюм, опустил руку и подошёл к голубю, а тот на всякий случай перехватил дубинку поудобнее и на полшага отступил к стене.

— А вы, молодой человек, в следующий раз следите за своим языком, — сказал дед тем же тоном, каким отчитывал Феликса. — Иначе однажды можете подставить как себя, так и своих друзей.

Сизый хотел было ответить, но вместо этого просто сглотнул.

— Виноват… — прохрипел он. — Больше не повторится.

Вот тут я чуть не поперхнулся, так как услышать от Сизого извинения — это необычайно редкое событие, свидетелями которого нам повезло стать.

В этот момент в проёме появился Себастьян.

Кот вошёл шагом, спокойно и вразвалку, потому что через нашу с ним связь чуял моё состояние и ещё с лестницы понял, что драка кончилась. Себастьян аккуратно обогнул мокрое пятно у порога, прошёл мимо занесённой дубинки Сизого и резко остановился перед стариком.

Несколько секунд кот просто стоял и смотрел на него снизу вверх, а по нашей связи в это время шла целая гамма эмоций: узнавание, радость, благодарность. Я и не думал, что Себастьян может быть настолько эмоциональным.

А затем он вытянул перед собой передние лапы, опустил морду почти к самому полу и замер в таком положении, будто перед ним стоял не старик в распоротом костюме, а по меньшей мере Император.

Вот тут впервые за нашу встречу на лице старика появилось подобие улыбки.

— Себастьян, — тепло произнёс он. — Мой старый друг.

Всеволод присел перед котом на корточки.

— Живой, значит. А я ведь тебя давно похоронил. Я тогда видел, как вас с Аникеем зажал отряд костяных магов, но пробиться к вам так и не смог. Что с вами стало? Вы выбрались?

Кот печально склонил голову.

Старик молчал несколько секунд.

— Понятно, — сказал он наконец севшим голосом. — Твой хозяин был не самым лучшим человеком, врать не стану, но воином он был достойным. Жаль, что он не выбрался из той передряги.

Он протянул руку и провёл ладонью по кошачьей голове, от лба к загривку.

— Как же ты здесь оказался?

Кот поднял морду и коротко мотнул ею в мою сторону.

Всеволод проследил за движением и перевёл взгляд на меня.

— Интересно, — протянул он.

«Вы уже встречались?» — спросил я, когда старик отвёл взгляд.

«Встречались, господин Морн. И однажды этот достойный человек спас мне жизнь».

Устраивать дальнейшие расспросы было некогда: старик уже поднялся с корточек и отряхнул колено. Так что откуда у моего кота в этой комнате взялся старый друг, я решил выяснить позже.

Всеволод тем временем стянул с плеч пиджак и встряхнул его, и по комнате пошёл запах дорогого сукна с хорошим парфюмом.

— За мебель в комнате я заплачу, — сказал он. — А за дверь раскошеливайтесь сами. В следующий раз будете стучать, перед тем как вламываться.

— Да с чего это⁈ — возмутился я. — Может, это вам в следующий раз стоит предупредить о приходе, вместо того чтобы поджидать нас внутри нашей же комнаты?

Феликс у косяка с лёгкой ухмылкой посмотрел сначала на старика, потом на меня, и явно ждал, что я сейчас получу собственную порцию «водяной удавки».

— А мне ведь говорили, что старший внук изменился. — Он перекинул пиджак через локоть и разгладил его свободной рукой. — Причём говорили самые разные люди. Но я до последнего не верил.

И уставился на меня, ожидая какой-то реакции.

— А теперь верите?

Дед хмыкнул.

— Ну, чтобы я начал воспринимать тебя как равного, одной рукопашной схватки будет недостаточно. Но признаюсь честно, тот факт, что Себастьян выбрал именно тебя в качестве своего нового хозяина, говорит о многом. Этот фамильяр умеет выбирать достойных бойцов. Правда… — он на мгновение посмотрел на кота, и тот выдержал этот взгляд, не шевельнув ухом, — большинство из них заканчивали весьма мучительной смертью. Что не такая уж и редкость среди настоящих воинов.

Себастьян на это уточнение никак не отреагировал, будто в нём и не было ничего такого. Впрочем, о том, что хозяев у него было много, я знал и без Всеволода.

Дед перекинул пиджак на другую руку, повернулся к Вике и склонил голову — коротко, ровно на столько, на сколько положено, и ни на палец ниже.

— Ваше Императорское Высочество. Прошу простить меня за это небольшое представление. Я хотел проверить внука и до последнего думал, что у него хватит мозгов не тащить наследницу престола в серьёзный бой. Но, видимо, в его внезапное взросление понятие об «ответственности слуги Империи» пока не входит.

Нормально вообще, а? Извиняется он перед Викой за собственный косяк, а прилетает почему-то мне.

Ощущение было до боли знакомое. В прошлой жизни у меня имелась бабушка, и каждая наша с ней встреча начиналась с того, что я всё делаю не так. Жена не та, работа не та, дети не те, и даже первый свой миллион, само собой, я заработал тоже не так. Надо было на заводе, трудягой, как нормальные люди. А я, видите ли, ходил бить морды за деньги. Тьфу.

И плевать, что «морды я бил» сначала в армейке, по горячим точкам, а потом на ринге и людям, которые прекрасно знали на что идут и получали за это большие деньги.

Вика тем временем убрала со лба мокрую прядь и стряхнула воду с рукава. Под ногами у неё натекла целая лужа, но держалась она так благородно, будто стояла не в мокрой одежде посреди разгромленной комнаты, а на приёме во дворце.

— Я принимаю ваши извинения… — произнесла она величественным тоном. — И буду благодарна, если вы объясните, как вы так просто справились с моей гравитацией.

Старик хмыкнул и явно с удовольствием оперся плечом о стену.

— А я с ней и не справлялся. Я её просто вытерпел, Ваше Высочество. Вы, надо думать, привыкли, что ваша сила мгновенно придавливает любого, на кого вы её направите. Только видите ли, чтобы справиться с вами, мне и двигаться было незачем. Достаточно было знать, где вы стоите, а дальше водяные оковы сделали всё сами. Ну и как только вы в них оказались, концентрация у вас сбилась, а вместе с ней исчезло воздействие гравитации.

Вика покрутила на пальце кольцо и промолчала.

— Отсюда наука на будущее, — продолжил Всеволод. — Вам нужно научиться работать под давлением. И бить гравитацией точечно, по одному человеку, а не накрывать всё вокруг разом.

— Если бы это было так просто… — буркнула девушка.

— Вы молоды. Ещё успеете обучиться.

Он повернулся к Мире и склонил голову точно так же, как перед дочерью Императора.

— Большая честь снова увидеть вас, — он подал руку, помогая гепарде подняться.

Мира непонимающе хлопнула глазами.

— Мы разве знакомы?

— Однажды я видел, как вы сражаетесь на играх, посвящённых юбилею Союза Свободных Стай. То, как вы играючи справились с генералом Зубром, было просто невероятно. Я ведь прекрасно знаю, насколько он сильный воин, и именно поэтому для меня будет большой честью, если вы после полного восстановления заглянете в гости, чтобы порадовать старика и устроить небольшой спарринг.

Мира собрала волосы в кулак, отжала их на пол и промолчала, не сводя с него глаз.

— Манеры у вас, конечно… очень странные. Сначала бьёте, а уже потом говорите, как рады познакомиться.

Феликс хмыкнул себе в руку, но тут же поймал осуждающий взгляд Всеволода и резко собрался.

— Думаю, вы согласитесь, что именно бой порой позволяет узнать человека лучше всего.

Мира подумала мгновение, после чего дала ему руку и позволила помочь себе подняться.

— Соглашусь…

Ну нормально, нет? Получается, что извинения розданы всем, кроме меня. Впрочем, сейчас меня куда больше интересовали ответы на несколько очень важных вопросов.

Я привалился к столу, упёрся в него ладонями и переждал, пока слегка отбитая печень перестанет возмущаться.

— Объясните мне одну вещь. Мы въехали в город полчаса назад. Трактир выбирали сами и вслух нигде его не называли, а комнаты нам отвели вообще за минуту до нашей встречи. Откуда вы знали, где нас ждать?

Дед отошёл к окну и посмотрел вниз, на улицу.

— На самом деле выйти на вашу компанию было не так уж и трудно, — расслабленно ответил он. — Во-первых, нечасто встретишь отряд с двумя боевыми химерами и девушкой, которая даже не пытается скрыть свою красоту.

Он кивнул на Вику, и та почему-то вмиг покраснела.

— Насколько мне известно, вас же вроде взяли на службу в Серый Приказ? — обратился он к ней. — Разве там не учат делать собственную внешность как можно более неприметной? Особенно когда вы стараетесь скрыть свою личность.

— Я… ну… — Уши у наследницы полыхнули жаром, будто её отчитали на уроке за невыполненное задание. — Не такая уж я и красивая…

— Глупо скромничать, Ваше Высочество, — пожал плечами Всеволод. — Это ведь сейчас не комплимент был, а лишь совет на будущее. А то пока всё выглядит так, словно вашу команду подбирали нарочно, чтобы собирать по дороге все неприятности. — Он повернулся в нашу сторону. — Начнём с опального Морна, чья физиономия последние месяцы слишком часто светилась в газетах. Дальше красивая девушка, которая привлекает внимание обтягивающей одеждой, излишне говорливый голубь, слишком умный кот и боевая гепарда. Если бы я хотел собрать самый приметный отряд в Империи, я бы тоже остановил выбор именно на вас.

Он посмотрел на нас с прищуром.

— Дайте угадаю. Инициатором вашего задания был Громобой?

Мы с Викой переглянулись. Да откуда он всё знает⁈ Что за осведомлённость такая?

Старик хмыкнул.

— Он всегда был перестраховщиком. Хотя… — Дед перевёл взгляд с меня на Вику и обратно. — Ну понятно всё. Очередные придворные интриги, до которых мне нет никакого дела. В общем, как только мне сообщили, что мой внук стоит у ворот, я посмотрел на вас издалека и узнал дочь Императора. А дальше всё было ещё проще.

Он сделал паузу, откровенно наслаждаясь нашими слегка прифигевшими лицами.

— В дорогие гостиницы вы не пойдёте. Во-первых, там не особо охотно принимают химер, а во-вторых, это совсем не стыковалось бы с вашей легендой о работе на Серый Приказ. Да и знакомые опять же. Вас ведь могли узнать, Ваше Высочество, хотя признаюсь, что сделать это очень непросто: за пятнадцать лет с нашей последней встречи вы очень сильно изменились.

Судя по лицу Вики, об этой встрече она совершенно не помнила.

Дед тем временем продолжил:

— Оставались надёжные трактиры средней руки, и явным фаворитом среди них было заведение, которое держит бывший императорский гвардеец. Это ведь Громобой вам про него рассказал?

— Да… — сухо ответила Вика.

— Так и думал, — довольно хмыкнул дед. — Ну а с комнатой и вовсе просто. Я знал, что у Фёдора Ильича отличная память, а значит, он вас непременно вспомнит, а вспомнив, отдаст вам целый этаж с лучшими комнатами. Ну а когда вы поднялись наверх, мне всего лишь стоило подумать о чём-нибудь плохом, чтобы «предчувствие» этого старого вояки сработало и вы зашли в нужную из трёх комнат.

Твою же мать… Это что за Шерлок Холмс из рода Северных? Надо будет с ним поменьше разговаривать, а то он такими темпами и меня раскусит.

— Значит, весь этот цирк вы устроили только затем, чтобы… как вы там сказали… «посмотреть насколько изменился старший внук»?

Всеволод отвернулся от окна.

— Нет. Мне просто нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Нет, ну и как прикажете реагировать на такой поворот событий? Ещё двадцать минут назад я думал ровно об одном: о спокойном отдыхе в хорошей кровати. А получил сначала порцию лещей, а следом просьбу от родственника, о существовании которого до сегодняшнего дня даже не знал.

Хотя одно ему в плюс зачесть можно, он всё-таки воспитывает моего младшего брата. Может, и выйдет из парня толк.

— Слушаю, — сказал я.

Дед отошёл от окна.

— Уже завтра гильдия артефакторов проводит сезонный аукцион. Такой бывает раз в год, люди сюда съезжаются чуть ли не со всей страны. Так вот… среди лотов есть вещь, которая мне нужна. Гильдейская экспертиза её осматривала и ничего не нашла, так что в каталоге она проходит рядовой безделушкой. Тем лучше для нас…

Я посмотрел на Феликса, но того будто совершенно не интересовало, о чём мы разговариваем.

— И что это за вещь?

— Ты сам поймёшь, о чём я говорю, когда его увидишь.

Прекрасно просто. Иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Только не перепутай.

— А можно как-то поконкретнее?

— Этой информации более чем достаточно. — Дед провёл большим пальцем по краю столешницы. — И запомни: ни одна собака в зале не должна догадаться, что эта вещь тебе по-настоящему дорога.

Тут у меня возникло сразу два вопроса. Во-первых, откуда в зале взяться собакам? Химеры-собаки, что ли? Я бы на таких посмотрел, а то мне пока попадались только гепарды, голуби да тягловая скотина, и это ведь наверняка не всё здешнее разнообразие. А во-вторых, что это за вещь такая, которая должна быть мне дорога? И с чего дедуля вообще решил, что я не оставлю её себе? Вдруг там какая-нибудь читерская пушка, которая кратно усилит мои способности. От такой я бы точно не отказался.

Но вслух я ничего этого спрашивать не стал, потому что по физиономии деда было заметно, что ему сейчас как-то не до шуток. Да и занимало меня совсем другое.

Всеволод был не просто сильным бойцом, а ещё и человеком весьма сообразительным. Иначе так быстро вычислить, куда именно мы будем заселяться, он бы попросту не смог, да и о Громобое говорил так, будто это его старый знакомый. У человека с такими знакомствами наверняка хватает связей, чтобы спокойно выкупить в этом городе любую приглянувшуюся ему вещь. Если денег, конечно, хватит.

Отсюда и вопрос. Какого чёрта он пришёл сюда, чтобы дать мне это задание? Почему не может провернуть всё сам или через верных людей, у которых не будет фамилии Морн, слегка намекающей на родственные связи со Всеволодом Северным? Зачем ему понадобилось впихивать в эту схему меня?

Ответа, как по мне, тут может быть три.

Начнём с первого. Судя по тому, что я успел увидеть, дед у меня, скажем так, не самый приятный человек. Конфронтацию с Родионом я ещё понимаю, там тоже себе на уме мужик, а вот полное отсутствие общения с дочерью и внуками кажется мне откровенно странным.

И ведь по нему прямо видно, что человек он старой закалки: не нежничает, говорит прямо, рубит с плеча. С такими очень непросто подружиться, но если уж подобное случилось, то дружба эта будет на века. Правда, Всеволоду под семьдесят, и он явно бывший военный, а значит, друзья его вполне могли давно полечь в том или ином конфликте…

Отсюда и вывод: у него может просто не быть этих надёжных людей. А так как Феликс в открытую шатается рядом, а я вроде как до сих пор числюсь «ссыльным Морном», который слегка обижен на свой род, то со Всеволодом меня попросту не свяжут.

Звучит натянуто, но за вариант сойти вполне может.

Второй куда проще. Дед ведёт какую-то свою игру, и мне в ней отведена роль приманки: ему нужен определённый артефакт, а заодно хочется посмотреть, кто попробует этот артефакт перехватить после торгов, поджидая меня в какой-нибудь подворотне. Если так, то я слегка оскорблён, потому что каким бы симпатичным ни показался мне воспитательный подход Всеволода, подстава такого рода — это как-то не по-родственному. Но и этот вариант я откидывать тоже не буду.

Ну и последнее, что приходит в голову. Дед проводит очередную проверку, прощупывает меня как человека, как бойца и как будущего главу рода. Всё-таки во мне течёт кровь Северных, а значит, я могу стать главой и этого дома. И против такого расклада я ничего не имею, потому что лишние владения будущему Великому Императору Всей Видимой и Невидимой Вселенной точно не помешают. Или он рассчитывает, что я стану прославлять конкретно род Северных? Ну уж нет, дедуля, я продвигаю только себя и своих близких, тут твои схемы не прокатят.

Но как бы там ни было, поучаствовать в таком деле мне было бы любопытно. На аукцион-то я всё равно иду, так что главное теперь — не продешевить с ценой.

— Я всё сделаю, — сказал я.

Он кивнул с таким видом, будто и не ждал от покорного внука другого ответа. Кивок этот меня, признаться, слегка задел, так что следующую фразу я подал с удовольствием.

— Только на своих условиях.

Дед приподнял одну седую кустистую бровь и в первый раз за встречу посмотрел на меня немножко иначе, будто я и вправду сумел его удивить.

— Ты собираешься брать деньги с родни?

Что-то часто мне задают подобные вопросы в последнее время. Неужели у меня на лбу написано, что этого юношу можно поюзать бесплатно, а он ещё и спасибо за это скажет? Или это такая исключительная манера сильных мира сего? Сперва Громобой со своим удивлением, теперь вот дедушка. Небось привыкли, что вокруг них толпятся люди, готовые взяться за любое поручение просто ради того, чтобы такой большой человек их запомнил.

А тут на тебе — наглый молодой Морн, который вместо благодарности начинает разговор про деньги. Какой нехороший молодой человек.

— Как бы это сказать… я всегда был сторонником подхода, при котором любая работа должна быть оплачена.

— Прямо-таки любая? — хмыкнул Всеволод.

Вот же зануда. Мужику под семьдесят, а он цепляется к формулировкам.

— Ну не совсем. Оплачена должна быть работа, которую выполнили на совесть и вовремя, а уж дальше можно копаться в деталях конкретного договора.

Дед снова хмыкнул и зашёл с другой стороны.

— А если я попрошу выполнить моё поручение кого-то другого?

Тут уже я скептически приподнял бровь. Пугать меня заменой, было откровенно слабым ходом.

— Хотели бы — давно бы попросили. Но дело даже не в этом. Меня заинтересовало ваше утверждение, что я пойму, о чём идёт речь, когда увижу этот предмет. Значит, это точно не какая-то фамильная игрушка Морнов или Северных, потому что гильдия артефакторов никогда не признала бы такую вещь… как вы там сказали? Рядовой безделушкой. А раз так, дело в моих способностях оценщика, на которые вы возлагаете определённые надежды.

Я задумался, прокручивая в голове всё, что он успел сказать, и одна деталь у меня всё же не стыковалась.

— Правда, мне пока не совсем понятно, почему вы считаете, что мой дар лучше, чем схожий дар мага из гильдии артефакторов, который наверняка и посильнее меня, и поопытнее. Но тут, как я полагаю, ответ раскроется, когда я увижу этот самый предмет. Я ведь прав?

По мере моих рассуждений в глазах Всеволода росло одобрение, а под конец он и вовсе довольно крякнул.

— Соображалка у тебя действительно стала на порядок лучше, тут мне не соврали, — сказал дед. — Ну хорошо. Называй свою цену.

Вот тут я и выложил то, ради чего вообще собирался на этот аукцион.

— Мне нужен поручитель. На торгах будет ещё один лот, который я хочу забрать себе, а к таким вещам ссыльного наследника не подпустят, пока за него не поручится человек с весом в этом городе. У вас такой вес, я уверен, имеется, ну а если нет, то вы наверняка знаете того, кто уладит этот вопрос за вечер. И само собой, всё это случится уже после того, как ваш артефакт уйдёт с молотка, чтобы никто в зале ничего не заподозрил.

Надо признать, сориентировался дедуля мгновенно. Взгляд его скользнул по клинку, который я так и не вынул из ножен, и в этом взгляде было ровно столько же уважения, сколько бывает у мясника к куску несвежей требухи.

— Тебе нужен новый меч, — догадался он. — Дай угадаю. Этот идиот Родион решил сэкономить и не купил тебе оружие, которое способно выдержать воздействие истинного пламени? — Дед покачал головой. — Ей-богу, до сих пор не понимаю, что дочка нашла в этом человеке…

Феликс сделал резкий шаг вперёд.

— Дедушка, я вам запрещаю говорить об отце в таком тоне! Предупреждаю, ещё раз позволите себе высказаться подобным образом, и я буду говорить с вами совсем иначе!

Тут все присутствующие разом повернулись в его сторону.

— Во дурааак… — вздохнул Сизый.

— И не стыдно тебе старшего в роду перебивать? — возмутилась Вика.

— Смотрю, с нашей последней встречи ты ни капли не изменился, — протянула Мира.

И только мы с дедом смотрели на него как на недоразумение.

— Ты, пацан, когда угрожаешь, должен силу за своими словами иметь, — наставительно произнёс дед. — Иначе чего твои слова стоят? Ну продолжу я хаять Родиона, и что с того? Что ты мне сделаешь? Сбежишь в столицу и спрячешься под мамкиной юбкой, жалуясь, как злой дедушка Всеволод обидел тебя и твоего отца? Или ты считаешь правильным, что глава рода, ещё не зная, пробудит ли старший сын родовое пламя в нужный момент, не купил ему достойного оружия? Ты хоть представляешь, сколько времени и ресурсов уходит на такой артефакт? И сколько на него желающих? Или ты решил, что истинной природной магией на всю Империю обладают только Морны?

Феликс нервно сглотнул и захлопал глазами, растеряв весь свой праведный гнев за какие-то полминуты. Оно и понятно: одно дело возмущаться с высоты собственной правоты, и совсем другое, когда тебя, как щенка, тычут носом в отцовские косяки. Тут не сильно много приятного.

— И поверь мне, мой дорогой внук, твой отец тоже никогда не выбирал выражений, когда высказывался о моей персоне. Это у нас… скажем так… такой вид родственного общения. Так что постой пока в сторонке и дай взрослым поговорить, хорошо? А твоими манерами мы займёмся вечером. Думаю, десять кругов по полосе выживания быстро научат тебя сначала думать, а уже потом раскрывать рот.

— Д-десять…? — дрожащим голосом переспросил Феликс.

Судя по его лицу, полоса выживания была из той категории развлечений, после которых человек начинает ценить простые радости вроде умения ходить. Братца я мысленно пожалел и всё-таки решил встать на его сторону. Не из родственных чувств, а чтобы слегка приструнить деда и обозначить простую вещь: наш с Феликсом и Родионом конфликт — наше семейное дело, и то, что я беру у Всеволода поручительство, ещё не превращает меня в человека, который будет с ним во всём соглашаться.

— Феликс повёл себя невежливо, но по сути он прав, — заметил я. — И впредь мне бы не хотелось слышать, как кто-то дурно отзывается о моих родителях. Это семья. И её я буду защищать до последнего, даже если некоторые представители этой самой семьи меня искренне ненавидят.

Феликс зыркнул на меня исподлобья и промолчал. Зато отреагировал дедушка.

Он изучал меня несколько секунд, после чего медленно произнёс:

— Что же с тобой случилось за последние полгода, раз ты так резко повзрослел? — Он помолчал ещё немного и добавил: — Впрочем, изменения хорошие, а таким вещам надо просто радоваться. Я согласен на твои условия. Тем более что хороший меч тебе действительно необходим.

Я уже собрался поблагодарить его за понимание, но дед перевёл взгляд на остальных, и стало ясно, что деловая часть разговора на сегодня ещё не закончилась.

— А сейчас я попрошу всех, кто не носит фамилию Морн или Северный, оставить нас втроём, — сказал он уважительно. — Старому вояке хотелось бы немного посекретничать со своими внуками.

Вика молча кивнула и первой шагнула к выходу, отряхивая на ходу мокрый рукав с таким видом, будто покидала эту комнату исключительно по собственному желанию.

— Для меня было честью познакомиться с вами, — произнесла Мира и двинулась следом.

Себастьян спрыгнул со стола, потянулся всем телом, как будто ему тут смертельно наскучили человеческие разговоры, и совершенно бесшумно скрылся в коридоре.

А потом настала очередь Сизого.

Мой пернатый друг дошёл до проёма, остановился и посмотрел на мирно лежавшую сломанную дверь. Перья на загривке у него задумчиво шевельнулись. Видимо, где-то внутри голубя жил хозяйственный мужик, которого оскорбляла сама мысль о семейном разговоре при настежь открытом проёме.

— Я щас, — сообщил он нам. — Я аккуратненько.

А дальше началось настоящее представление. Сизый подцепил доски когтями, крякнул и поднял дверь на грудь, придерживая её крылом. Потом пристроил в проём под одним углом. Потом под другим. Потом попробовал завести верхний край в остатки петель, отчего петли скрипнули и отвалились совсем, а дверь качнулась, поехала по косяку и второй раз за день упала на пол, подняв облако пыли и опилок.

— Не держится, — доложил Сизый с интонацией мастера, который провёл экспертизу и вынес своё экспертное заключение.

— Иди уже…

— Так вас же слышно, братан! А тут сброд всякий ходит подозрительный…

— Сизый.

Голубь вздохнул так тяжело, что всякому в комнате стало ясно: единственный разумный человек здесь уходит непонятым, и потомки ещё оценят масштаб этой утраты. Дверь он всё-таки вернул в проём, привалив её снаружи и подперев для надёжности ножкой сломанного табурета, отступил на шаг, оценил работу с видом плотника, принимающего собственный подряд, и удалился с достоинством существа, сделавшего для сохранения чужой семейной тайны всё, что было в его силах.

Впрочем, дверь простояла ровно две секунды и рухнула теперь уже в сторону коридора.

— Это не я! — донеслось с лестницы.

Дед никак не прокомментировал это ходячее недоразумение и просто покачал головой, как человек, который за свою жизнь навидался чужой дури столько, что перестал тратить на неё слова. А потом повернулся к нам с Феликсом, и от всего балагана в комнате разом не осталось ни следа, будто кто-то прикрутил фитиль на лампе.

— Есть ещё одна тема, насчёт которой нам хотелось бы с тобой поговорить.

Вот тут у него получилось меня удивить.

— Нам? — я посмотрел сначала на него, а затем на Феликса.

Брат, впрочем, выглядел, мягко говоря, недовольным. Губы поджаты, подбородок вздёрнут, и весь его вид сообщал, что находится он здесь исключительно из уважения к деду, а вовсе не потому, что ему что-то там от меня надо.

— Дед, мы это обсуждали. Мне не нужна его…

— Дело в твоей печати… — перебил его Всеволод, будто младшего внука в комнате и вовсе не было. — Ты закупорил мальчишке родовое пламя. Мне интересно, как.

Врать этому человеку было делом заведомо гиблым, а выкладывать всё — попросту глупым, так что я, как обычно, выбрал золотую середину.

— Родовое пламя сжигало его изнутри, вот я и перекрыл канал до тех пор, пока он не будет готов принять его.

— Да я гото… — возмутился было Феликс, но договорить ему опять не дали.

— Перекрыл, — повторил дед. — Что-то мне не верится, что семнадцатилетнему мальчишке под силу заглушить разжигающееся родовое пламя. Это же запретные знания, Артём. Ты где им выучился? Даже мне известны от силы несколько человек, способных на такую магию, да и те живут далеко за пределами нашей Империи.

Я пожал плечами и ответил честно, благо в кои-то веки честность мне ничего не стоила.

— Да нет у меня никаких знаний. Я действовал исключительно на инстинктах, и только затем, чтобы спасти эту бестолочь.

Бестолочь немедленно взвилась.

— Да как ты…

— А как ты увидел его каналы? — прищурился дед, для которого младший внук, кажется, вообще проходил по разряду сквозняка. — Как догадался пустить в дело собственное пламя? Ты же сам им владел без году неделю.

Вот тут следовало подбирать слова с той же аккуратностью, с какой пьяный несёт домой последнюю целую бутылку, потому что раскрывать все детали своей способности я пока не собирался.

— Моя Оценка… — я слегка задумался, словно и вправду подбирал слова. — Несколько отличается от той, которой обладают разного рода торговцы.

— Насколько отличается?

— Достаточно, чтобы разглядеть, что у него внутри тогда творился настоящий хаос. Феликс сгорал, и времени на раздумья у меня попросту не было.

— Поэтому ты принял его за ме…

Вот теперь уже я его перебил.

— Мне пришлось рискнуть и действовать на инстинктах.

Феликс возмущённо покрутил головой, обводя нас обоих взглядом человека, которого обсуждают в третьем лице прямо при нём, и предпринял третью попытку.

— Да меня тут кто-нибу…

— На инстинктах, — задумчиво повторил дед, и на этом судьба третьей попытки была решена. — Феликс. Сними наруч.

Вконец заведённый братец тяжело вздохнул и с видимым неудовольствием принялся расстёгивать ремешки.

Я посмотрел на его руку и невольно подался вперёд.

— Какого хрена…

Удивился я не на пустом месте: такого, чтобы печать на живом человеке крошилась изнутри, я за всё время, что провёл в этом мире, не видел ни разу. А учитывая, что родовое пламя своему братцу запечатывал именно я, возникали совсем небольшие подозрения, что тому виной как раз мои действия…

Так что я наклонился ближе и всмотрелся в изменённую магическую татуировку.

Трещины на ней появились в тот же момент, когда узор печати потерял свою яркость, и это я прекрасно помнил. Но я тогда внимательно проследил за движением энергии в магических каналах и ничего подозрительного не увидел. А потому подумал, что это просто небольшая побочка от погашения дара. С кем не бывает.

Но теперь эти самые трещины расширились, сделав татуировку как будто опухшей, а внутри у них появилась… пепельная крошка. И крошка эта на месте не сидела: она выступила из трещин на чистую кожу и отошла от края узора уже пальца на два, будто предплечье присыпали золой, а потом вбили её внутрь ладонью.

— Тебе больно? — спросил я.

— Нет. — Феликс дёрнул плечом. — Только немеет иногда. К вечеру. Но само быстро проходит.

Немеет…

Говорит с таким тоном, будто ногу по вечерам случайно отсиживает. Это ещё хорошо, что за ним дед сейчас присматривает. У этого идиота хватило бы мозгов скрывать столь важные изменения в магической структуре своей татуировки, пока не стало бы слишком поздно.

Я взял брата за запястье и развернул руку к окну, где было побольше дневного света. Он напрягся всем предплечьем, но хотя бы не стал сопротивляться. Похоже, за всей этой породистой спесью сидел обыкновенный испуганный мальчишка, который не понимал, что с ним творится.

— Как давно это началось?

Я надавил на центр татуировки, ожидая лёгкого ответного жжения. Но ничего. Даже наоборот, как будто могильным холодом потянуло.

— Не знаю… — поморщился Феликс. — Дней пять назад. Может, неделю. Я не сразу заметил изменения, если честно. Как-то не привык свою татуировку разглядывать. Да и первое онемение списал на дедушкины тренировки. Я тогда так уставал, что у меня всё тело болело, а потому такая мелочь могла проскочить мимо моего внимания.

Четыре-пять дней назад. То есть сразу после или во время моего боя с жрецом Пепла…

И как это вообще понимать? Я уничтожил один носитель, и он нашёл себе другой? Или это какой-то извращённый юмор Моррага? Мол, один братец подпортил мне малину, значит, возьмусь за второго.

Или же это всё-таки я в чём-то напортачил и совершенно случайно напомнил Морнам о том, что они как бы заключали договорённость не только с богом Огня.

В любом случае ситуация была паршивой, так как я совершенно не понимал, что с этим делать…

Дед тем временем словно прочитал мои мысли:

— Ну что? Понимаешь, что это такое?

— Пока не совсем… — сказал я и снова перехватил Феликса за запястье.

Пора пройтись по нему Оценкой.

Печать на правой ладони отозвалась знакомым теплом, узор-глаз потянул лучи к пальцам, и мир вокруг привычно поблёк, оставив от брата только то, что имело значение. Тело в такие моменты мешает: кожа, кости и рубаха уходят на второй план, а на первый выступает то, что под ними. Каналы, узлы, ядро, направление потока.

Раньше у Феликса всё это выглядело до отвращения правильно. Породистая работа, ровные плотные линии, ни одного лишнего завихрения на всём протяжении каналов, ядро под солнечным сплетением сидит ровно там, где ему положено сидеть у сильного мага, и держит свой ритм так спокойно, будто ему за это отдельно приплачивают. Именно так выглядит «магическая внутренность» человека, которого с трёх лет вели к пробуждению ядра по всем правилам, кормили с ложки нужными настойками, гоняли по нужным упражнениям и ни разу не дали свернуть с дороги.

Только вот сейчас по этой самой правильности кто-то прошёлся грязными сапогами, причём прошёлся неторопливо, с чувством и расстановкой.

Пепел был везде. Он шёл в самой толще потока, вместе с энергией: серая крошка крутилась в узлах, оседала на стенках, снималась и уходила дальше по кругу, как ил в реке, которую до самого дна взбаламутили ещё вчера, а она всё никак не уляжется. Я повёл взглядом от предплечья к плечу, от плеча к груди и спустился к ядру, отмечая по дороге каждый узел. Ядро было в такой же серой мороси, и от него эта морось расходилась дальше, к рукам и ногам.

И вот тут я наткнулся на то, чего в этой картине быть не должно было вовсе. Энергия шла по каналам заметно гуще, чем в нашу последнюю встречу, и каналы под неё явно не были рассчитаны: стенки держали поток с натугой, местами вздувались, а в узлах он притормаживал и толкался, потому что ему стало тесно.

Выходило, что вместо того, чтобы потихоньку скисать с запечатанным даром, как ему полагалось по всем законам этого мира, мой младший брат кратно прибавил в силе. Что мне совершенно не нравилось, так как мы понятия не имели, чем за эту силу в будущем придётся заплатить.

Тихон, к примеру, вместил в себя осколок Пепла и в итоге перестал быть хозяином собственного тела, а чем в этой сделке рассчитается пятнадцатилетний мальчишка, я абсолютно не представлял.

— Магическая сила с тех пор увеличилась?

— А должна была? — раздражённо отозвался Феликс, и по голосу было слышно, что вопрос он воспринял как очередной укол. — Мне ближайшие полгода вообще запретили магией пользоваться! По твоей вине, кстати!

Новость эта была хорошей и плохой одновременно. Хорошая часть: он не подгонял процесс, а значит, пепел набирал силу сам по себе и не так быстро, как мог бы. Плохая: попробуй он хоть раз колдовать, я бы увидел, как эта дрянь ведёт себя под нагрузкой, и понял бы, сколько у нас времени. А так оставалось только гадать.

Ладно. Посмотрим тогда, что там с заглушкой.

Ставил я её на совесть, плотно, как забивают пробку в бочку с чем-то, что не должно вытечь ни при каких обстоятельствах. И держалась она ровно там, где я её оставил. Только вот теперь пепел облепил её со всех сторон, забился в стык, а края у неё оказались тонко и аккуратно сточены.

Чёрт…

По моим прикидкам, заглушке оставалось недели три. Может, месяц, если Феликс не будет перенапрягаться или использовать магию. А дальше что? Ставить заново? И кто, интересно, гарантирует, что у меня получится это провернуть, когда внутри уже хозяйничает чужая дрянь? И как эта дрянь вообще отреагирует на моё вмешательство?

А вот это, кстати, стоило проверить прямо сейчас…

Я поднял свободную ладонь и разжёг на ней небольшой огонёк. Родовое пламя послушно легло тёплым спокойным комком, и тёмные жилы Морнов внутри него шевельнулись, будто им самим было любопытно провести этот эксперимент.

— Сейчас будет немного жечь. Потерпи.

Феликс нервно кивнул и уставился на огонь.

Я поднёс истинное пламя к печати, ожидая увидеть хоть какую-то реакцию: шипение, сопротивление, отход пепла от края узора. Но вместо этого пепел встретил моё пламя так, будто ждал его с самого утра, и потянулся по огню вверх, к моей руке, а вместе с ним вверх поползла и вся комната, разом стёршись до серой мути.

Откуда на меня неожиданно посмотрел Тихон. Вместо глаз, как и в нашу последнюю встречу, у него чернели два провала, и провалы эти глядели точно мне в лицо.

А потом он ухмыльнулся и, кажется, даже подмигнул.

И шагнул вперёд.

Серая крошка расступилась под его ногами, старик подошёл вплотную, поднял руку и мягко, почти ласково, накрыл мою ладонь с огнём своей сухой ладонью. Пламя под ней погасло. А следом чужие пальцы сжались, и я всем нутром почувствовал, как эта хватка тянет меня к себе, внутрь, туда, где крутится пепел.

А в следующее мгновение я смог собрать волю в кулак и выбросить себя из этого видения.

Я отшатнулся так, что задел бедром стол, выпустил руку брата и с полдесятка секунд просто дышал, упираясь ладонью в столешницу. Сердце колотилось где-то в горле, рубаха на спине была мокрая, а правая ладонь, та самая, которую он накрыл, ощущалась ледяной до самого запястья.

Феликс замер с задранным рукавом и приоткрытым ртом, забыв про всю свою породистую выдержку. Дед оторвался от подоконника и шагнул ко мне, и на его лице впервые за всё наше знакомство читалась тревога.

— Что случилось? — коротко спросил он. — Что ты увидел?

Я разогнулся и потёр ладонь о штанину, пытаясь вернуть ей хоть какое-то тепло.

— Похоже, у меня для вас плохие новости…

В комнате стало очень тихо.

Снизу, из общего зала, доносился обычный кабацкий гул: кто-то требовал ещё пива, кто-то божился, что рассчитается завтра, кто-то затянул песню и был за это немедленно освистан. Видимо, Фёдор Ильич понял, что опасность посетителям больше не грозит, поэтому начал запускать гостей.

И правильно, кстати, сделал. Неработающая посреди дня таверна точно бы привлекла внимание городской гвардии, что нам это совершенно ни к чему.

Я постоял ещё немного, глядя в пустой проём, потом подошёл к столу и сел.

Кошель лежал там же, куда его бросил Всеволод. Я распустил шнурок и высыпал содержимое на столешницу — не потому, что мне срочно понадобилось знать сумму, а потому что рукам надо было чем-то заняться, пока голова раскладывала по полочкам последний час. Монеты выкатились тяжело, с тем самым звуком, ради которого люди вообще любят золото, и я принялся собирать их в столбики по десять.

Начнём со Всеволода.

Старик мне и правда понравился, и в первую очередь тем, что к жизни он подходит примерно так же, как я: смотрит, чего человек стоит на деле, а не чего он о себе рассказывает. Разница между нами одна — он куда категоричнее, а мне такая роскошь пока не по карману. Я в этом мире всего полгода и знаю до обидного мало, поэтому выслушиваю любое мнение, даже заведомо дурацкое: когда ты «приезжий» и «знаешь в городе две улицы», спорить с прохожим о дороге — последнее дело, даже если прохожий ведёт тебя явно не туда.

И нет, сам Всеволод разбирается во всём этом не лучше моего. Просто он прожил тут всю жизнь и давно выстроил себе картину мира, которую уже ничем не перепишешь. Меня это вполне устраивает: картина местами наверняка кривая, зато подход у старика правильный.

Но теперь мне хотя бы понятно, почему они с Родионом не ладят.

Дело даже не в характерах, хотя и в них тоже: двум таким… непростым людям под одной крышей тесно, тут и объяснять нечего. Главное тут другое — они по-разному смотрят на жизнь. Один думает о возвышении Дома и готов ради этого на многое, второго заботят собственные принципы и честь, и ради них он готов ровно на то же самое. Я на этой шкале болтаюсь где-то посередине, потому что гибкость всегда считал не пороком, а рабочим инструментом.

И всё-таки Феликса отдали учиться именно деду.

Это уже похоже на потепление между ними. Или, что вернее, на трезвый расчёт: Родион мужик умный и наверняка быстро прикинул, кто из всей родни сумеет вырастить из младшего будущего главу рода. Талант ведь у парня есть, да и боец он для своих лет весьма неплохой, но вот не хватает ему… твёрдости, что ли. Достаточно сказать, что прямо сейчас одна миловидная особа из рода Волковых вьёт из него верёвки, и Родиона такой расклад устраивать не может по определению.

Куда интереснее другое: почему дед так спокойно принял новость про Моррага.

Это же бог. Не жрец, не послушник и даже не какой-нибудь приблудный фанатик, а бог, который сначала пытался что-то втолковать мне, а потом взялся окучивать моего брата, подсовывая ему плюшки в виде крутой и очень редкой магии.

И всё же Всеволода это совершенно не обеспокоило. Он просто сказал Феликсу, что теперь они будут тренироваться втрое больше, и был таков.

Хотя, есть некоторая вероятность, что он в принципе так подходит к любой проблеме. Ну есть такой тип людей, который думает по следующему принципу: появилась задача — надо решать, если решение пока не пришло — надо тренироваться, глядишь, в процессе и придёт в голову дельная мысль.

Спорить с таким подходом я не стану, так как и сам работаю по плюс-минус такому же принципу. Но всё же настолько будничной реакции на встречу с богом я точно не ожидал.

Феликс, к слову, оказался не лучше. Вместо того чтобы испугаться, как положено нормальному человеку, он уже прикидывал, как освоит новый дар и станет первым парнем на деревне. С него станется и до тёмных жрецов дойти самому — за парой полезных советов.

Надеюсь, дед этот вариант предусмотрит и в нужный момент отвесит внуку смачный подзатыльник. Нам ещё фанатика в семье для полного счастья не хватало.

Так или иначе, до того, как заглушка выдохнется и наружу пойдёт родовое пламя, оставалось около трёх недель. Хотя пламя ли? Морраг сказал ясно: договор Морны заключали с обоими богами. Значит, в ком-то из потомков может проснуться и вторая половина сделки — пепел.

Пу-пу-пууу… Ну и что ты будешь со всем этим делать, Артём?

Взгляд неохотно зацепился за пекарню напротив — вернее, не за саму пекарню, а за её печь, которую отсюда, из окна, было отчётливо видно. Морраг ведь говорил, что позвать его несложно: нужно просто подойти к пеплу и произнести его истинное имя.

Но что если ради этого всё и затевалось? Если вся эта история с Феликсом случилась только для того, чтобы я стал сговорчивее и сам пришёл к нему с просьбой о помощи? Тогда выходит, что мне уже расписали роль, а я даже не заметил, когда успел её принять. А работать по чужому плану я не люблю до зубовного скрежета.

Ну и ладно. На любой хитроумный план у нас найдётся непредсказуемая и местами не вполне вменяемая импровизация. В конце концов, в команде есть Сизый, а этот пернатый способен превратить в хаос любую задумку. Включая божественную.

Но сначала стоило разложить задачи по важности. Ничего умнее я сейчас всё равно не придумаю.

Итак, завтра начинается аукцион, где мне предстоит купить неизвестный артефакт, который я почему-то должен узнать, едва увидев. На первый взгляд задача простая, но именно с такими вот поручениями обычно и случаются всякие внезапные неприятности.

Дальше нужно будет купить клинок, способный выдержать истинное пламя Морнов. Тут тоже вроде бы проще некуда, вот только такие вещи делают поштучно и под заказ, так что рассчитывать на подходящий лот я бы не стал. Да ещё и поручительство это… главное, чтобы Всеволод с ним не подкачал.

Просто прекрасно. Лёгкая прогулка, не более.

Я ссыпал монеты обратно в кошель, затянул шнурок и убрал его за пазуху. Потом оглядел комнату: лужа посреди пола, опрокинутая лавка, мокрое пятно на стене в полтора моих роста и дверь, лежащая в коридоре.

— Похоже, придётся оставить горничной хорошие чаевые, — сказал я вслух и пошёл вниз.

Надо признать, что паузу мой фамильяр держал мастерски. Он так выразительно молчал, что даже мэтр этого театрального приёма, Станиславский, наверняка бы прослезился и лично бы высказал ему своё уважение.

Я же тем временем пытался разобраться с внутренними ощущениями.

За левым ухом кто-то очень неторопливо, с оттяжечкой так, забивал гвоздь прямо мне в череп. Удар, пауза, ещё удар. Больше всего на свете мне хотелось добраться до этого садюги и объяснить ему, что он неправ, вот только садюгой был вчерашний Артём, который явно перебрал с алкоголем. А с ним уже не поговоришь: он своё отгулял и растворился где-то к утру, оставив мне расплачиваться за его безрассудность. Так что оставалось только терпеть.

Зато выпитый рассол начинал потихоньку действовать, и местами мне даже стало немного легче. Правда, помогал он примерно как газетка в ливень: вроде и голову прикрыл, а всё равно промок до нитки.

Во рту стоял сушняк. Правый бок побаливал, но обо что я вчера так приложился, вспомнить не удалось. Шея так вовсе отказывалась поворачиваться.

Зато руки и ноги были целы. Для сегодняшнего утра — отличные новости.

«С чего прикажете начать, господин Морн? С ваших трогательных тостов? С борьбы на руках? Или сразу с письма вашему достопочтенному отцу?»

Твою же мать. Артёмка, ну ты совсем дурной? Нашёл время писать отцу письма. Нельзя было до утра подождать, что ли? Хотя нет, ночью мне это наверняка казалось отличной идеей. Мне ночью, судя по всему, вообще многое казалось отличной идеей.

— Давай с самого начала.

«Как скажете, господин Морн», — Себастьян выдержал паузу ровно такой длины, чтобы я успел напрячься. — «Или мне теперь называть вас будущим правителем всех земель, видимых и невидимых? Вчера вы предпочитали именно этот титул».

В ушах стоял звон, и от такой новости он сделался только настойчивее. Я зажмурился и шумно выдохнул.

— И где же это я вчера так начудил? Ладно, не отвечай. Давай по порядку, потому что иначе я эту ночь в одно целое точно не сложу.

Кот довольно хмыкнул, выждал ещё одну паузу — исключительно из любви к искусству — и начал рассказывать.

«Ну… начиналось всё вполне пристойно. Первый тост вы подняли за знакомство, второй за гвардию, третий за милых дам. А на пятом вошли в раж и объявили, что негоже бухать в таком количестве и пора дать пьянству бой. Но перед боем зачем-то предложили выпить. К слову, постояльцы ваш порыв полностью поддержали».

— Какой? Бороться с пьянством?

«Что?» — Кот непонимающе моргнул глазами, после чего мотнул головой. — «А-а-а… нет, конечно. Они просто решили нарезаться, а из всей вашей речи услышали только слово „выпить“ и приняли её за ещё один тост».

Кот замолчал, а я сидел и представлял себе эту картину во всех подробностях.

Ну а дальше Себастьян рассказал, что местные купцы каким-то чёртом докопались до Виктории, сомневаясь в том, что она действительно дознаватель Серого Приказа. Мол, на вид ей лет двадцать, и не бывает таких юных магов на такой ответственной и серьёзной должности.

Один из купцов вякнул, что раз она не служит, то и мундир носить ей нечего, а значит, пусть прямо тут его и снимает. Требование это было совершенно законное: чужую форму носить и правда не положено. Только доказательства работы в Сером Приказе пьяного торгаша волновали в последнюю очередь. Сейчас ему просто хотелось поглядеть на раздетую красивую девку, и приятели его за столом это отлично поняли и заржали.

Виктория, как я понял, тоже быстро сообразила, что к чему.

Я схватился за голову, пытаясь унять пульсирующую боль, и уже приготовился услышать, как Вика устроила в зале полный разгром магией гравитации, вбив шутника в пол вместе с его сомнениями и полностью похоронив нашу конспирацию. Но нет. Оказалось, что она просто решила побороться с мужиками на руках. Тут так называют армрестлинг.

«В общем, сначала она разобралась с тремя купцами,» — продолжал Себастьян, — «а потом посоревновалась ещё и с двумя гвардейцами из гарнизона. Причём второй прибежал сюда специально, так как очень увлекается этим видом соревнований и хотел посостязаться с достойным противником».

Вот обалдуй. Соревноваться в силе с человеком, который управляет гравитацией, — это изначально гиблое дело. И пусть воздействовать напрямую на противника Вика не могла, так как лупила своей магией только по площади, зато утяжелять собственное тело она умела прекрасно.

В общем, не завидую я этому мужику, который решил посоревноваться с девчонкой, в которой в лучшем случае килограммов пятьдесят пять веса, причём внушительная часть этого веса умещается в её пышном бюсте, а через секунду выяснил, что пытается посоревноваться в силе с бизоном.

— Просто прекрасно…

— Хватит бубнить, Морн, — пробормотала Вика, не открывая глаз. — Дай поспать.

Я скосил глаза налево. Она уже снова спала, закинув мне руку на грудь, и лицо у неё было мирное и очень довольное. Будить её я не спешил, и вовсе не из благородства. Сначала мне нужно было выяснить, что здесь вообще стряслось, и только потом объясняться с человеком, который наверняка помнит эту ночь ещё хуже, чем я.

Спящая, впрочем, моих планов не разделяла. Она недовольно завозилась, буркнула что-то в подушку, перевернулась на другой бок и одним движением скинула с себя одеяло. Так и осталась лежать ко мне спиной, совершенно голая и совершенно довольная жизнью, да ещё и прогнулась в пояснице, будто нарочно выпятив свою аппетитную попку.

Я мысленно поаплодировал вчерашнему Артёму. Вот у кого точно был хороший вечер.

Себастьян посмотрел на голую Вику, потом на распахнутое окно, из которого тянуло утренним холодом, и покачал головой.

«Женщины… Как всегда: сначала засыпают голыми, а нам их потом лечить и выхаживать. Совсем себя не берегут, дурёхи».

Как всегда? То есть у него это не первый случай, а прямо статистика набралась. Интересно, при своих бывших хозяинах он вот так же качал головой над раскиданным одеялом.

Впрочем, сейчас меня это особо не волновало, поэтому я поднял одеяло и накрыл Вику до плеч. Вид, конечно, был ошеломительный, но, во-первых, я мужчина верный, а во-вторых, на неё и правда было холодно смотреть.

Хотя надо честно признать: с этими двумя красавицами рано или поздно придётся что-то решать. За последнюю неделю я уже несколько раз видел их полностью обнажёнными, и с каждым разом это давалось мне всё тяжелее и тяжелее.

И если с Мирой, положим, всё просто: она химера, и никакой близости между нами быть не может ни при каких обстоятельствах. А вот Вика — совсем другое дело. Двадцать лет, идеальная фигура, и в последнее время она оказывается рядом со мной куда чаще, чем того требуют служебные дела. И вот тут уже никакая логика не помогает: смотрю на неё и думаю вовсе не о насущных делах.

Держался я, надо сказать, героически. Но одно дело — мужик пятидесяти четырёх лет, который своё уже отгулял и давно научился отличать нужное от лишнего, и совсем другое — семнадцатилетнее тело, которое совершенно не разделяло моих взглядов на воздержание.

Впрочем, думать об этом с чугунной головой было делом безнадёжным, так что вопрос я отложил на будущее.

Я осторожно поднялся, но выяснилось, что это была самая простая часть задачи: с моей стороны кровати спала Мира, и обойти её никакой возможности не было. Пришлось перелезать.

Вот тут-то в дело и вступил её хвост. Он лениво прошёлся по моей ноге снизу вверх, добрался до бедра и двинулся дальше, явно имея на этот счёт собственные планы. Хозяйка хвоста при этом безмятежно спала.

— А ну брысь, — сказал я и легонько шлёпнул по нему ладонью.

Мира зашипела на меня — коротко, больше для порядка, чем всерьёз, — затем натянула одеяло на голову и через пару секунд заурчала. Кажется, ей всё понравилось. Извращенка.

Я спустил ноги на пол и попытался встать. Организм согласился не сразу и не то чтобы охотно. Доски под ступнями оказались ледяными, но холод этот я успел почувствовать разве что мгновение: родовое пламя тут же поддало жару изнутри, и ноги согрелись сами. Хоть что-то в этом теле сегодня исправно работало.

Половицы скрипнули на весь этаж, комната качнулась и встала обратно с опозданием: ей вчера, похоже, тоже наливали. Пришлось постоять и подождать, пока мир определится с горизонтом.

А когда горизонт нашёлся, я наконец разглядел стол. И первым, что бросилось в глаза, оказался мой сапог. Он стоял ровно посередине пустой столешницы, голенищем кверху, и поставили его туда явно нарочно, на самое видное место. Рядом честно пустовала бутылка из-под вина.

Зачем пьяному человеку ставить сапог на стол, я объяснить не мог даже примерно. Но раз уж вчерашний я его туда зачем-то водрузил, стоило проверить, не спрятал ли он в нём заодно и что-нибудь важное. Поэтому я подошёл и заглянул внутрь.

Как выяснилось, спрятал. На дне сапога лежала сложенная вчетверо бумага.

Это оказалась записка, которую я зачем-то написал сам себе. Почерк был пьян в дым: буквы шатались, наваливались друг на друга и держались вместе исключительно за компанию, чтобы никто не упал в одиночку. Отдельные слова заваливались под откос и уходили со строки вниз, к самому краю листа.

Зато список был пронумерован от первого пункта до последнего, ни одной цифры не пропущено и ни одна не повторена. Что бы вчерашний я ни соображал к тому часу, а писать он сел не абы как, а по порядку.

«Мойша с торговых рядов будет отчаянно пытаться выяснить, как ты понял, что его проверяющий артефакт — всего лишь фикция. Не ведись и не соглашайся работать с ним ни за какие деньги. Я тут поспрашивал: говорят, жучила он почище многих и имеет много контактов за Уралом».

Кто такой Мойша, я не знал совершенно. Впрочем, спасибо тебе за информацию, бухой Артём, она мне ещё, возможно, пригодится.

«Пернатого в клуб больше не водить. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Слышишь меня? Никогда! А расписку, которую он оттуда приволок, НЕ РВАТЬ, она нам ещё пригодится».

Ни про какой клуб, ни про какую расписку я тоже ничего не помнил. Зато ничуть не удивился тому, что Сизый успел где-то громко пошуметь. Причём пошуметь так, что я самолично закрыл ему доступ в это заведение.

«Ты отправил письмо отцу, где наконец высказал всё, что думаешь о нём и его методах воспитания. Причём сделал это подробно и в красках. Не парься по этому поводу — ещё более ссыльным наследником Родион тебя всё равно не сделает. Зато мне было приятно».

А вот этот пункт был полностью прекрасен. Написал и написал. Надо бы только узнать, о чём именно и упомянул ли я вообще о Феликсе…

«В лавке при аукционном доме есть ящик с уценкой. Там лежит ядро-заготовка для артефактного меча, которая тебе очень приглянулась. Владельцы не понимают её силы, поэтому с удовольствием продадут по дешёвке. Постарайся смотаться туда утром, пока никто не успел её забрать».

Даже спрашивать не буду, почему я не купил ночью то, что мне так понравилось. Вероятно, пьяный Артём здраво рассудил, что попросту потеряет эту вещицу где-нибудь по дороге. Впрочем, что за ядро-заготовка и что в ней такого особенного, я тоже не помнил.

«И самое важное — не поднимай сапог! Он тут для дела!»

Последнюю строчку я перечитал несколько раз. Для какого такого дела может стоять на столе сапог, вчерашний я объяснить не потрудился, а самому мне в голову не приходило ни одного разумного объяснения. Ну стоит и стоит. Обыкновенный сапог, мой собственный, ничего в нём особенного нет.

А так как доверия к пьяному и не совсем адекватному автору записки у меня после всего прочитанного не осталось совершенно, я взял и поднял сапог.

Под ним лежала плоская серая нашлёпка. Размером она была примерно с монету и формой на монету же походила, только серая, шершавая на вид и явно не металлическая. Лежала эта штука ровно посередине того места, где секунду назад стояло голенище, и лежала так аккуратно, что случайно попасть туда никак не могла: её туда положили. Я наклонился поближе, чтобы рассмотреть находку как следует, и даже успел подумать, какого, собственно, хрена.

БАХ!

Взрыва как такового не было, зато хлопок вышел такой, что заложило уши. Нашлёпка выплюнула сноп искр, подскочила на столе и погасла, оставив после себя маленькое чёрное пятно и запах палёного.

Сизый вскочил моментально, не размыкая век, заорал на всю комнату «шухер, пацаны, я не при делах!», рванул с места и с полного разбега влетел в стену. Стена выдержала. Сизый сполз по ней вниз и остался сидеть на полу, по-прежнему обнимая подушку и, кажется, всё ещё не проснувшись.

— Всё нормально… — сообщил он куда-то в потолок. — Я так и планировал…

Следующей отозвалась Вика. Глаз она так и не открыла, только уткнулась поглубже в подушку и заговорила оттуда ровным голосом человека, который держится на самой грани:

— Морн… Я сегодня точно кого-нибудь убью. А так как на Миру моих сил не хватит, а с Сизым хотя бы весело, остаётся только твоя кандидатура…

Мира отреагировала иначе. Она подскочила на кровати, мгновенно оказавшись на четвереньках, зрачки вытянулись в щёлки, шерсть на хвосте встала дыбом. Секунду она искала, кого рвать, а потом увидела меня, сапог в моей руке и дымящееся пятно на столе — и всё поняла.

— Артём… — выдохнула она. — Ты это специально, да⁈

— Представь себе, нет.

Я стоял посреди этого праздника с сапогом в руке и наконец сообразил, что за дело имел в виду вчерашний я. Хлопушка предназначалась вовсе не мне. Это было неким подобием сигнализации, которую я каким-то образом поставил.

Мысль, если разобраться, была здравая. В комнате спали четверо мертвецки пьяных людей, дверь запиралась чисто символически, а по этажу всю ночь бродил кто попало. И вот тут вчерашний я, видимо, рассудил так: любой, кто войдёт сюда без спроса, первым делом упрётся взглядом в единственную странную вещь в комнате — сапог, стоящий посреди пустого стола. А раз упрётся, то и потянется проверить, что с этим сапогом не так.

Ну а дальше хлопок, искры и незваный гость оказывается с глазу на глаз с четырьмя разбуженными созданиями, каждое из которых умеет убивать, а вдобавок ещё и мучается похмельем.

Одного вчерашний я не предусмотрел. Того, что первым дураком, который потянется к сапогу, окажусь я сам.

— Морн, — сказала Вика в подушку. — Ты чего там делаешь?

— Думаю, — честно ответил я.

Ответ её не устроил, поэтому она всё-таки подняла голову. Дальше всё пошло быстро. Сначала Вика увидела чужую комнату. Потом обнаружила, что одеяло на ней держится на честном слове. Потом нашла глазами меня, и лицо у неё сделалось совершенно каменное. Ещё через секунду она сидела, замотанная в это одеяло по самый подбородок, а уши у неё горели так, что можно было прикуривать.

— Артём! — произнесла она ледяным голосом. — Немедленно объясни, какого чёрта я делаю у тебя в постели!

— До недавнего времени — спала. А сейчас сидишь и ругаешься.

— Я возникаю⁈ — Вика села рывком, не выпуская одеяла. — А раздел меня кто?

— Понятия не имею. Но точно не я.

— Это ещё почему?

— Потому что я сам проснулся одетым и в одном сапоге. Люди, которые кого-то раздевают, обычно начинают с себя.

Аргумент подействовал, хотя лучше ей от него не стало.

— И что, ты вообще ничего не помнишь о прошлой ночи?

— Абсолютно, — честно ответил я.

Она уже было открыла рот, чтобы высказать всё, что думает о людях, которые напиваются до беспамятства, но тут же закрыла его обратно. Затем наморщила лоб. А потом, видимо, сообразила, что и сама ничерта не помнит.

— Со мной такого никогда не было, — сказала она уже совсем другим голосом. — Вообще никогда.

— И со мной, — отозвалась Мира.

Она сидела на краю кровати и разглядывала собственное плечо с таким видом, будто видела его впервые в жизни. Пепельная полоса, которая раньше шла у неё по шее и заканчивалась под ключицей, теперь поднялась выше и уходила на плечо — заметно дальше, чем вчера.

— Это она так за вечер разрослась? — спросил я.

— Видимо, да. — Она провела по полосе пальцами и опустила руку. — И не болит совершенно… да и в целом, — Мира зажмурилась, сверяясь с ощущениями, — я чувствую себя намного лучше. Словно впервые за долгое время выспалась.

Вика тем временем осторожно поёрзала под одеялом и скривилась.

— У меня, между прочим, попа болит. Вот объясни мне, Морн, почему у меня болит попа?

— Не смотри на меня так — лично я тебя по заднице точно не бил, хотя иногда очень хочется. Лучше попытайся вспомнить, что ты вчера делала.

Вика нахмурилась и вместо ответа потянулась за одеждой, которая валялась с другой стороны кровати.

Единственным, кого происходящее совершенно не тревожило, оказался Сизый. Он всё ещё сидел под стеной с подушкой в обнимку и наконец соизволил приоткрыть один глаз.

— А чего вы разволновались-то? — искренне удивился он. — Ну не помним и не помним. Зато все живые. Знаете, сколько раз я просыпался, когда не все живые? Вот это, братан, повод для беспокойства. А тут — красота.

Спорить с этой логикой было решительно нечем, но легче мне от неё не стало. Четыре человека, одна ночь и ни одного целого воспоминания на всех. Плюс к тому у одной за ночь выросла пепельная метка, а у второй болит задница, что вообще довольно… кхм… необычно.

Значит, надо пойти вниз и попытаться поговорить с Фёдором Ильичом. Может, хоть он что-то помнит…

Я подобрал второй сапог, натянул его и взялся за дверь. И только тут сообразил, что дверь-то новая: гладко оструганная, нарядная, петли блестят. Значит, Шумила всё-таки успел её поставить за вечер, как нам и обещали. Молодцы. Отлично работают.

Вот только легче мне от этого не стало. Дверь дверью, но какого чёрта четверо взрослых людей улеглись спать в одной комнате, когда у каждого была своя, я по-прежнему не понимал.

Я вышел в коридор, огляделся и с минуту молча изучал открывшуюся картину.

— Мдаааа… — протянул я. — Ну теперь хотя бы всё встало на свои места.

Ну теперь хотя бы понятно, почему мы всей оравой спали в моей комнате. Дело в том, что дверь на этом этаже осталась ровно одна, и висела она как раз у нас.

Убедиться в этом было проще простого — достаточно выйти за порог и оглядеться. Этаж короткий, всего три комнаты, коридор упирается в окно, и снял я вчера все три сразу, чтобы над нами никто не топал и в стену не стучал. А теперь два проёма из трёх чернели пустыми. Петли, что интересно, остались на местах, ни одна не была выломана или погнута, а значит, двери снимали спокойно, без спешки и с полным пониманием того, что делают.

Больше того, комнаты не пустовали. В ближайшей поперёк кровати спал совершенно незнакомый мужик, свесив на пол босую ногу и даже не догадываясь, что живёт теперь с видом на коридор. Из второй доносился храп, который выкатывался наружу и уходил гулять по этажу, потому что задержать его теперь было решительно нечем. Кто эти двое и откуда они вообще взялись, я не имел ни малейшего понятия. Зато твёрдо помнил, как заплатил вчера за эти комнаты.

И только наша дверь висела там, где ей и положено. Гладко оструганная, нарядная, с блестящими петлями и запахом свежего дерева, который на фоне двух чёрных проёмов смотрелся почти неприлично.

Спасибо, Шумила. Отличная работа.

Оставался пустяковый вопрос: куда девались две остальные двери. Снять их с петель — дело нехитрое. А вот утащить их неизвестно куда, заселить в оплаченные мной комнаты посторонних мужиков и не разбудить при этом никого, включая магов, химеру и даже хозяина заведения, — это уже, простите, настоящее искусство.

Додумать эту мысль до конца я не успел, потому что заметил сундук.

Он стоял у стены напротив нашей комнаты, поставленный аккуратно, вплотную, так, чтобы не загораживать никому проход. Здоровенный, окованный по углам, с приличным замком, который никто не потрудился закрыть.

Внутри лежало оружие.

Я поднял крышку и с минуту молча разглядывал содержимое. Две гвардейские сабли в ножнах, палаш, четыре кинжала, и один из этих кинжалов имел рукоять, отделанную так, что в столице за неё отдали бы приличную скаковую лошадь. А на каждом клинке стояло настоящее Жаровское клеймо.

Интересно…

То есть у всего этого добра имелся владелец. И владелец, судя по качеству железа, был не из тех, кто утром махнёт рукой и скажет: ну потерял и потерял, бывает.

Я опустил крышку, вернулся в комнату и аккуратно прикрыл за собой нашу единственную уцелевшую дверь.

Вика к этому моменту как раз добралась до одевания. Одеяло она с себя всё-таки скинула — обходиться дальше без рук было уже неудобно, — и теперь сидела на краю кровати спиной ко мне, продевая ноги в штанины. Спина у неё была ровная, с двумя ямочками над поясницей, а от самой шеи по этой спине сползала вниз растрёпанная светлая прядь. Делала она всё медленно, потому что торопиться с чугунной головой не получается ни у кого: сначала долго примеривалась, потом поднялась и подтянула штаны.

Примерно в этот момент я и обнаружил, что стою в дверях уже неприлично долго. Мой взгляд Вика, разумеется, заметила — такие вещи женщины замечают даже с похмелья и даже спиной. Вот только возмущаться она не стала, а вместо этого не спеша повела ладонями по упругой заднице, будто разглаживая на ней ткань.

— В общем, я выяснил, почему мы спали в одной комнате, — сказал я, пока разговор не свернул куда-нибудь совсем не туда. — Дело в том, что на этом этаже больше ни в одной комнате нет дверей.

— В каком смысле нет?

— В том самом, в котором их нет. Ни на одной, кроме нашей. Люди внутри есть, а вот дверей почему-то нет.

Вика застыла с мундиром Серого Приказа в руках, начисто забыв, что лёгкая рубашка, которую она наспех натянула, почти полностью просвечивает, — а утреннее солнце как раз лупило в окно у неё за спиной и добросовестно подсвечивало все подробности.

Сообщать ей об этом я, понятное дело, не стал. Во-первых, это было бы очень невежливо, а во-вторых… ну любит мой глаз любоваться такой красотой. Так чего бы себя не порадовать немного с похмелья?

— А ещё, — добавил я, — прямо под нашей дверью стоит сундук с чужим оружием. Причём очень дорогим, судя по местным клеймам.

Судя по лицам, о происхождении сундука тоже никто и ничего не знал. Поэтому я решил устроить небольшой опрос свидетелей, но для этого надо было поговорить с остальными постояльцами.

— Прекрасно, — сказал я. — Просто прекрасно. Значит, спускаемся вниз. Кто-то в этом доме обязан хоть что-нибудь помнить…

Но спросить, что именно он имел в виду, я не успел.

Дверь хлопнула, впустив внутрь приятную утреннюю прохладу и гвардейца в мокром плаще. С плаща капало на пол, и по этим каплям выходило, что с утра в Жаровске лил дождь.

— Вы какого лешего здесь расселись⁈ — гаркнул гвардеец с порога. — Через четверть часа начнётся первый день аукциона, а у нас до сих пор патрули у аукционного дома не налажены!

Десяток гарнизонных подпрыгнул разом, будто всех дёрнули за одну верёвку. Скамьи поехали назад, кружки стукнули о стол, ремни легли через плечо — и там, где полминуты назад сидели разморённые пивом мужики, уже никого не было.

— Сержант Семёнов! — продолжил гвардеец заметно мягче. — А вас ждут в городской ратуше. Там какие-то проблемы с грузом из Вьюжного. Разберитесь.

— А! — Семёнов махнул ладонью размером с лопату. — Вот дурья голова, мать твою, совсем забыл про этих недоумков. Сейчас разберёмся.

Он поднялся, и в следующее мгновение всю ораву вынесло на улицу. Дверь хлопнула ещё раз, теперь уже с той стороны, и в зале стало неожиданно тихо — только оседала на скамьях потревоженная пыль да покачивались на столе недопитые кружки. А потом снаружи, шагов через десять, донеслась строевая песня: сначала вразнобой, вразвалку, потом всё ровнее, пока голоса не сошлись в один и не начали удаляться в сторону аукционного дома.

Мдааа…

Сержант, который при куче свидетелей объявляет себя одним из будущих владельцев Жаровска, либо местный дурачок, на которого давно перестали обращать внимание, либо действительно имеющий вес в городе человек. И по реакции гарнизонных выходило скорее второе: уж больно уважительными, а местами и опасливыми были эмоции в их головах.

И вот такие связи мне бы сейчас очень пригодились.

Умеет всё-таки Сизый находить себе друзей и врагов. Сперва нарвался на крупный синдикат, связанный с работорговлей. Потом закорешился с представителем Великого Дома. Потом начал роман с сестрой одного из лучших секретных агентов сопредельного государства. И это уже не считая знакомства с наследницей престола.

Красавец просто. Ни одного полезного знакомства без приключений на свою голову.

Вот когда подрастёт и поумнеет — сделаю из него представителя моей дипломатической службы. Раз уж у парня талант влезать туда, куда нормального человека и на порог не пустят, пусть делает это с пользой.

Додумать мысль мне не дали — прямо перед моим носом на стол опустилась кружка.

За ней вторая, третья, четвёртая. Фёдор Ильич обошёл стол с подносом, расставляя рассол перед каждым из нас, а в довершение поставил миску перед моим фамильяром. Себастьян подошёл, обнюхал её с самым серьёзным видом — и деловито отодвинул лапой от себя. Мол, спасибо, но нет.

Я уже собирался спросить, какого чёрта вообще произошло ночью, но рассол пах так, что все заготовленные слова подождали своей очереди. Я взял кружку и сделал большой глоток.

Рассол оказался правильный: мутный, злой, с чесночным духом, от которого в голове сразу прояснилось. Первый глоток прошёл по горлу как наждак, второй — уже как лекарство. Я отставил кружку только на половине и вот тогда заметил, что Фёдор Ильич никуда не ушёл.

Он так и стоял у нашего стола с пустым подносом под мышкой. Стоял ровно, руки по швам, спина прямая — так стоят перед начальством, когда дурная весть уже наготове и остаётся только дождаться вопроса. Взгляд при этом упёрся в стену над моей головой.

Ну что ж. Раз человек ждёт вопроса, грех не спросить.

Причём спросить должен был именно я — как старший по аристократическому званию. Вика у нас по легенде обычный дознаватель Серого Приказа, а Мира с Сизым и вовсе химеры. Так что выбор невелик.

И бывший гвардеец, к его чести, прекрасно помнил, что мы тут слегка конспирируемся. За всё это время он ни разу не посмотрел в сторону наследницы престола — как будто её за столом и вовсе не было.

— Фёдор Ильич, — сказал я, — может, подскажете, каким образом нам всем разом отшибло память?

— Виноват, господин Морн. — Он кашлянул в кулак, и взгляд наконец опустился до уровня моего лба. — Дело в особой водке, которую мы вчера выпили.

— А что в ней такого?

— Оказалось, что настаивали её на чешуе высокоранговой твари из Мёртвых земель. Мне её полковник вручал, пятнадцать лет тому назад. Только вот… вручить-то он вручил, а вот рассказать про её… необычные свойства, похоже, запамятовал.

— На чешуе твари…? — ошалевшим голосом переспросила Вика.

Над столом повисла тишина. Нарушил её голос Себастьяна у меня в голове.

«То есть человек пятнадцать лет хранил в заначке серьёзный магический заряд — и в итоге разрядил его об вас, господин Морн. Отдаю должное: в этом человеке есть некая… армейская основательность».

Я мысленно ухмыльнулся, но лицом продолжал изображать сурового наследника Великого Рода.

— Так, — сказал я. — С этого места подробнее. Про какие необычные свойства речь?

— Эта особая водка снимает зажимы, господин Морн. У всякого мага на даре зажимы стоят, вроде предохранителя на арбалете. Так вот настойка их несколько… ослабляет.

— И зачем такое пить?

— А её не пьют, господин Морн. Ею лечат. — Он переступил с ноги на ногу. — Бывает, у боевого мага после контузии дар зажмёт намертво. Вроде и цел человек, а магией пользоваться практически не может. Вот таких в лазарете и отпаивали: ночь дар погуляет на свободе, каналы продышатся, а к утру человек снова что-то да может. Только делается это под присмотром лекаря, давая водку по ложечке и с обратной настойкой наготове.

Интересная у местных народная медицина — отпаивать боевых магов водочкой. Это так… по-нашему. Я даже немного проникся: другой мир, а подход всё тот же — если человеку плохо, ему надо налить.

Вот только это не давало ответа на главный вопрос.

— Ну хорошо… — сказал я, отставив кружку. — Допустим, сняла эта водка какие-то там зажимы. А память-то наша куда делась?

— Так это плата, господин Морн. — Фёдор Ильич развёл руками, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Дар за ночь нагулялся на свободе, а вы за это расплатились памятью. В лазарете оно так и задумано: контуженному ту ночь помнить как бы и незачем.

Логично. Обидно, немного, но в целом логично.

Фёдор Ильич щёлкнул пальцами, и из кухни тут же выскочил пацан с подносом, на котором стояли ещё четыре кружки и миска. И пахло от кружек, скажем так, далеко не цветами.

— Сам-то я, господин Морн, вчера рюмку всего выпил, — продолжил он, пока пацан быстро расставлял перед нами кружки. — Да и маг из меня, прямо скажем, никакой — ядро совсем небольшое. Оттого и помню всё. А как понял, что дело неладное, полез в футляр от подарка — и нашёл там записку от сослуживцев. Пятнадцать лет она пролежала, а я её и не разворачивал ни разу.

— И что в записке?

— Объяснение, что они мне вообще подарили. — Он кашлянул. — И рецепт настойки, которая полностью нейтрализует её действие.

Вот тут я поставил кружку с рассолом окончательно.

— То есть если мы выпьем эту дрянь, к нам всем вернется память о прошедшей ночи?

— Вернётся, господин Морн. Вся как есть.

Себастьян тем временем ещё раз подошёл к миске, обнюхал её — теперь уже основательно, с двух сторон, — нахмурился и отодвинул от себя лапой.

— Фёдор Ильич, — сказал я, — а принесите ему воды. И лосося, если есть.

— Лосося нет, господин Морн. Только тунец остался…

«Тунец», — прозвучало у меня в голове с таким вздохом, будто кот за эту секунду успел пожаловаться на свою тяжелую судьбинушку. — «Ну хорошо. Пусть будет тунец».

— Наливайте, Фёдор Ильич, — сказал я. — Где наша не пропадала.

«Довольно смелое утверждение, господин Морн,» — заметил Себастьян. — «И после сегодняшнего я бы десять раз подумал, прежде чем брать напитки из рук этого человека. Это ж надо додуматься — поить людей алкоголем с магическими свойствами. Совсем имперский гвардеец измельчал… вообще не соображает».

Я поднял кружку и уставился на её содержимое. Мутное, с зеленоватым отливом, густое на вид и совершенно не привлекательное.

«Ну, во-первых, он уже давно не гвардеец. А во-вторых, хватит ворчать. Что-то ты сегодня нервный какой-то».

«Что неудивительно, учитывая, что вы творили сегодня ночью…»

Я оглядел свой отряд. Отряд оглядел меня. Мира держала кружку двумя руками и смотрела в неё с научным интересом, Сизый — с откровенной опаской, а Вика уже занесла свою и явно ждала только команды.

— Ну что… — сказал я. — Вздрогнем!

Мы разом выпили.

На вкус оно оказалось хуже, чем на запах, а я до этой секунды не подозревал, что такое вообще возможно. Горло свело, глаза заслезились, и пару мгновений вообще ничего не происходило. Только Сизый мелко содрогался всем оперением.

А потом из-под рёбер поднялась тёплая плотная волна.

Зал качнуло. Кружка в руке, Фёдор Ильич у стола, свет из окна — всё это поплыло и отодвинулось куда-то далеко, а на его место полезли воспоминания о вчерашней ночи.

Гул в полсотни глоток. Столешница, ходящая ходуном. Чей-то счастливый рёв над всем этим: «Бра-а-ат-ааааа-н!»

Я поставил кружку. Очень аккуратно, потому что руки почему-то стали чужими.

— Твою же мать…

За десять часов до этого…

К полуночи «Серебряный молот» был забит под завязку: гарнизонные, купцы, приезжие со всей Империи. Кто-то спорил, кто-то пел, причём каждый своё, а за дальним столом уже минут двадцать выясняли, какой регион поставляет лучших лошадей. Судя по эмоциям, с которыми вёлся спор, совсем скоро всё это должно было перейти в драку.

Мы во всём этом участвовали как могли. Лично я вознамерился устроить небольшую революцию и дать бой повальному пьянству. К сожалению, пламенную речь мою восприняли как тост, и благое начинание погибло в зародыше.

Впрочем, самое интересное происходило не за нашим столом, а в углу. Там шла куда более серьёзная борьба.

За дубовым столом Вика укладывала на локоть уже пятого по счёту противника.

Началось всё с купца в лисьей шубе, который вслух усомнился, что барышня-дознаватель способна отличить эфес от обычной рукояти. Теперь этот купец тряс отдавленной ладонью где-то в третьем ряду зрителей и старался не встречаться с ней взглядом. Двое его товарищей и один гвардеец выбыли следом, один за другим, и всё это заняло не больше десяти минут времени.

Сейчас напротив Вики потел второй гвардеец. Здоровый детина с шеей борца и руками толщиной с её ногу. По лицу его было видно, что он уже понял, чем всё закончится. Но за спиной стояли сослуживцы, а при них сдаваться девчонке было никак нельзя. Вот он и держался.

Я смотрел на это с удовольствием знатока.

Со стороны всё это выглядело просто и даже скучно. Сидит девушка, держит чужую руку и чего-то ждёт. Ни рывков, ни натуги, ни красных пятен на щеках, ни того сосредоточенного оскала, с которым обычно тягаются на руках. Единственное, что её беспокоило, — это прядь, выбившаяся из-под ленты и лезущая в глаза. Время от времени Вика сдувала эту прядь с лица, и на этом весь её вклад в борьбу заканчивался.

А я видел, как воздух над её предплечьем едва заметно плывёт, будто над нагретым камнем. Гравитация фонила ровно и тихо, без всплесков, и рука её с каждой секундой становилась тяжелее — словно кто-то по капле подливал ей в кости расплавленный свинец. Гвардеец упирался уже не в девичье запястье, а в наковальню, которая с каждым мгновением прибавляла в весе.

Детина багровел. Упирался ногами в пол, заваливал корпус, звал на подмогу спину, плечо и всех богов, каких успел вспомнить. Под рубахой на плече ходили напряжённые мышцы, по виску ползла капля пота, и он даже не пытался её смахнуть — вторая рука намертво вцепилась в край стола.

Только сейчас он упирался в добрых полсотни лишних килограммов, которые Вика подвешивала к собственному запястью. И как бы Кузьма ни старался, побороть он мог кого угодно, кроме законов природы. Шансов у него в этой борьбе не было никаких, о чём он, кажется, уже начинал догадываться.

Зрители тем временем разделились на два лагеря.

Первые поддерживали, как могли. Причём поддерживали громко, в полсотни глоток, так что от их поддержки закладывало уши.

— Дави её, Кузьма!

— Заканчивай уже! И пойдём пропивать выигрыш!

Вторые смотрели на багровую физиономию Кузьмы, на его вздувшуюся шею и трясущееся плечо и приходили к прямо противоположному выводу: здоровяк намеренно сливает поединок.

— Да он придуривается! — возмущался кто-то из купцов, и по голосу было слышно, что человек искренне оскорблён в лучших чувствах. — Здоровый как бык, а с обычной девкой справиться не может! Поддаётся, точно вам говорю!

Кузьма на это только хрипел. Он бы и рад был объяснить, что никому не поддаётся, а честно держится из последних сил, но на разговоры дыхания уже не хватало. Да и слушать его сейчас никто бы не стал.

А Вика тем временем свободной рукой подтянула к себе кружку с пивом.

Зал сначала притих, не понимая, к чему всё идёт, а потом сообразил — и над столами поднялся ровный, набирающий силу гул, к которому очень быстро присоединились даже те, кто минуту назад обвинял Кузьму во всех смертных грехах:

— Пей! Пей! Пей!

Под этот гул она и пила: не торопясь, размеренно, глядя поверх кружки прямо в глаза противнику. Кузьма смотрел в ответ, и с каждым её глотком на его лице всё яснее проступало понимание собственного положения. А зал заводился сильнее: кто-то отбивал ладонью по столешнице, кто-то считал глотки вслух и сбивался со счёта.

На последнем глотке Вика поставила кружку на стол — и тем же движением положила Кузьму.

Просто, без затей, одним движением. Рука гвардейца впечаталась в столешницу так, что доски этого не выдержали. Раздался сухой треск, столешница переломилась пополам, ножки разъехались в стороны, и всё это рухнуло на пол — вместе с Кузьмой, кружками и двумя болельщиками, которые подошли слишком близко.

Зал взорвался. Заорали, кажется, все разом, включая тех, кто до этого спорил про лошадей и вообще ничего не видел.

Вика так и осталась сидеть на своём месте — единственная, кого вся эта катастрофа обошла стороной. Она невозмутимо оглядела обломки, гвардейцев и двух болельщиков, барахтающихся среди кружек, а потом виновато развела руками.

— Я… ик… не специально… просто столы у вас какие-то… ик… хлипкие…

После этих слов зал захохотал так, что задрожали ставни.

Пострадавших, если не считать сломанного стола и купеческой веры в мужское превосходство, не оказалось. Сам Кузьма сидел на полу, тряс кистью и смотрел на собственную руку с искренним недоумением человека, который, похоже, впервые в жизни проиграл.

Веселье, впрочем, на этом не закончилось, потому что над толпой поднялся Фёдор Ильич.

Точнее, сначала он попытался подняться с лавки, как положено человеку, который собирается сказать что-то важное. Но выяснилось, что ноги его уже плохо держат. Тогда двое гвардейцев усадили его обратно, переглянулись, подхватили лавку с двух концов и подняли её вместе с ветераном.

Так он и оказался над залом. Сидящий, прямой, как древко, с пустыми руками, а под ним двое гвардейцев с красными от натуги лицами.

— Господа! — Голос у него оказался неожиданно звучный. — Я двадцать один год носил мундир. Двадцать один год, господа! И за эти годы твёрдо усвоил одну простую вещь, которую вам сейчас и доложу. Настоящего воина уважают не за то, как он выглядит. И не за то, что он в плечах широк, как ворота!

Зал одобрительно грохнул, хотя, судя по лицам, добрая половина ещё не поняла, к чему он клонит, и хлопала просто за компанию.

— Человека уважают за то, что он может! — Фёдора Ильича повело в сторону, гвардейцы качнулись следом и смогли его удержать. — Вот за это и уважают! А теперь смотрите сюда. Сидела здесь барышня. Дознаватель из Серого Приказа, между прочим. И некоторые из вас, — палец его поплыл над головами, выискивая виноватого, и половина зала на всякий случай сделала вид, что это не про них, — некоторые из вас позволили себе усомниться в её профессионализме. Вслух! Мол, девка молодая, чего с неё взять!

— Позор! — с готовностью отозвался кто-то у стены.

— Позор! — подхватил зал, которому было уже совершенно всё равно, за что кричать и за что пить.

— А барышня после этого положила пятерых матёрых мужиков… — Фёдор Ильич выдержал паузу, чтобы цифра дошла до самых упрямых. — И заметьте, господа, последним проиграл Кузьма! А он у нас, — ветеран кивнул вниз, туда, где пострадавший всё ещё сидел на полу, — железные прутья голыми руками гнёт!

Кузьма скорбно кивнул, подтверждая правоту ветерана.

Снизу Фёдору Ильичу подали кружку. Он принял её, не глядя, промочил горло, вернул обратно — и закончил уже тише, безо всякого крика, но с таким достоинством, что слышно было в самом дальнем углу:

— Я за свою жизнь много людей из Серого Приказа повидал, — продолжил Фёдор Ильич. — Неприятные люди, чего уж тут говорить…

— Да уроды они! — тут же откликнулся кто-то из зала.

— Кровопийцы! — поддержали с другого конца. — Слово им не так скажи — сразу в подвале окажешься!

— Тихо, тихо. — Ветеран поднял ладонь, и шум послушно улёгся. — Разошлись, смотри на них. Так вот. Хочу сказать, что теперь я вижу: есть среди них и нормальные люди! Наши! От народа!

Вика в это время очень внимательно поправляла одежду. Разглядывала каждый шов, будто в жизни не видела ничего интереснее. Уши у неё горели так, что от них можно было прикуривать.

Оно и понятно. Назвать наследницу престола человеком от народа — это, конечно, верх глупости. Но легенда есть легенда, и терпеть её приходилось молча.

И вот тут не выдержал купец в лисьей шубе.

Тот самый, с которого всё началось. Тот, кто первым усомнился в способностях Вики, а потом за один вечер расстался с огромной суммой, упорно ставя против наследницы. Он тяжело поднялся, опершись костяшками о столешницу, и лисий воротник встопорщился у него на плечах.

— Своих, значит? — Он смотрел на Фёдора Ильича, но говорил так, чтобы слышал весь зал. — Ты, служивый, не торопись их к своим записывать. Что барышня сильная — я не спорю. Проиграл ей честно, деньги отдал при всех, обиды не держу. Только этого мало.

Он развернулся ко мне.

— Я в Жаровске тридцать лет торгую, парень, и знаю, что говорю. Сегодня вы тут герои, весь трактир вами восхищается. А завтра выйдете на площадь — и там вы просто приезжие, которых никто не знает. Здесь не на силу смотрят, а на статус. Смотрят, кто ты такой: с кем ты уже работал, кто за тебя поручится, кто может сказать, что ты своё слово держишь. А про тебя в этом городе никто ничего сказать не может — просто ссыльный наследник некогда Великого Дома, не более. И пока так, ты хоть золотом обвешайся, серьёзных дел с тобой никто вести не будет!

Последние слова он договаривал уже в полной тишине.

Вика подняла голову, и я понял, что дело плохо. Взгляд у неё был мутноватый, но очень целеустремлённый, ладонь уже легла на край стола, а вставать ей сегодня категорически не следовало. Причём дело было даже не в том, что она нетвёрдо держалась на ногах. Дело было в том, что после пяти рюмок и нескольких кружек пива она вполне могла проболтаться о своём происхождении. А это было бы очень некстати.

— Да я тебя… ик… сейчас…

— Сиди, — сказал я и положил ладонь ей на плечо.

И самое интересное, что села. Не сразу, секунду посопротивлявшись из принципа, но села — и тут же принялась сверлить купца взглядом, обещающим долгую и содержательную беседу при следующей встрече.

Значит, отвечать на эту предъяву предстояло мне. И надо сказать, чувствовал я себя в тот момент прекрасно. Голова работала быстро и ясно, усталости не было совсем, а страха или сомнений — тем более. Я оглядывал зал и понимал про каждого в нём куда больше, чем следовало бы: Оценка не выключалась ни на секунду и почему-то выдавала гораздо больше информации, чем обычно.

Купца она просветила без всякой моей просьбы, стоило только на него посмотреть.

И вот тут стало по-настоящему интересно.

Злился он громко, на публику, а под этой злостью лежало совсем другое чувство — восторг человека, который наконец-то дорвался до больших денег. Завтра его ждал первый в жизни по-настоящему крупный заказ на поставку металла в Жаровск. И достался он ему не за качество товара и не за честную цену, а за правильные знакомства и вовремя занесённые деньги.

Теперь хотя бы понятно, чего он бычит весь вечер.

Человек последние дни ходил и чувствовал себя богом, потому что впервые в жизни стал в городе кем-то важным. А тут в трактир заявились какие-то приезжие, и весь зал восхищается ими, а на него никто и не смотрит. Вот его и задело. Потому он и полез объяснять нам, кто в Жаровске чего стоит, и говорил при этом заметно громче, чем требовалось.

Ну а раз его задело, значит, слабое место найдено.

Я поставил кружку на стол, улыбнулся и посмотрел купцу прямо в глаза.

— Ну хорошо, — сказал я. — Допустим, ты прав. Допустим, моё имя в Жаровске ничего не значит, и тут за меня никто не замолвит словечка. Тогда… раз уж ты давно живёшь в этом городе и знаешь, как оно всё устроено, — давай поспорим? Ставлю на то, что к утру моё имя тут будет значить больше твоего.

Слово «спорим» в трактире слышат сквозь любой шум. Зал начал стягиваться к нам ещё до того, как я договорил: кто-то развернулся вместе со стулом, кто-то поднялся с места, а кто-то полез на лавку, чтобы лучше видеть.

Купец прищурился и не спешил отвечать. Он явно пытался понять, в чём подвох.

— Не пойдёт, — сказал он наконец. — Так спорить нельзя, парень, потому что мерить нечем. Наболтать про человека можно что угодно, за одну ночь целые баллады сочинят за хорошие деньги, а к обеду о тебе все забудут. Так что слухи и разговоры я в расчёт не беру. Настоящее влияние — это когда тебя зовут туда, куда чужих не пускают, и никто при этом бровью не ведёт. Вот тебе и мерка. Завтра открывается аукцион, первые люди города будут сидеть в своих ложах, и каждая такая ложа — это показатель статуса. Если кто-нибудь из них до начала торгов сам, по своей воле, пришлёт за тобой и позовёт к себе — считай, ты выиграл. И я это прилюдно признаю.

— Согласен, — моментально ответил я. — А если не позовёт никто, я уеду из Жаровска, после первого дня торгов. И больше ты меня здесь не увидишь. Идёт?

— Идёт.

Он усмехнулся, довольный тем, как всё повернулось, и начал разворачиваться к своим. Видимо, не терпелось похвалиться, как он ловко развёл заезжего мальчишку.

— Это ещё не всё… — сказал я.

Купец обернулся.

— Мы не обговорили, что я получу в случае твоего проигрыша…

Усмешка сползла с его лица.

— И чего ты хочешь?

— Твой завтрашний заказ на металл, — сказал я. — Если выиграю, ты откажешься от него в пользу моего Торгового Дома.

В зале стало тихо. Настолько, что слышно было, как в дальнем углу кто-то опустил кружку на стол.

А ведь идея пришла мне в голову буквально секунду назад, и я в очередной раз удивился тому, насколько светло сегодня работала голова. Потому что я совершенно точно помнил: Торговый Дом Жилина, доставшийся мне от золотого змея, металлом тоже занимался. Направление было не основное, второстепенное, но люди там сидели знающие и связи какие-никакие имелись.

А теперь прикинем, что это значит в городе артефакторов и кузнецов, где металл нужен всем и всегда. Такой заказ — это баснословные деньги. А если его потом ещё и продлить, то станет вообще хорошо.

Ну а денюжку я люблю.

— Откуда ты… — выдохнул купец, и голос у него сел. — Ты, парень, часом не головой ударился? Ты хоть представляешь, какие там деньги крутятся?

— Представляю. Поэтому и предлагаю кое-что равноценное. — Я выдержал паузу, чтобы услышали все до последнего стола. — Если проиграю, ты получаешь заказ на такие же поставки в Сечь. Тот же металл, только объёмы поменьше. Но ты ведь уверен в своей победе. Так чего тебе бояться?

Он открыл рот. Потом закрыл. И посмотрел на меня уже совсем другими глазами — так смотрят не на пьяного мальчишку, а на человека, с которым придётся считаться.

Разницу между заказами он, конечно, понимал не хуже меня. Жаровск с его кузнями возьмёт втрое против Сечи и попросит ещё, это здесь любому торговцу известно. Вот только сейчас купец об этом не думал. Он уже видел себя победителем, а раз так, то и смотрел не на то, что может потерять, а на то, что вот-вот получит.

По залу пошёл шум.

— Не соглашайся! — крикнули из-за дальнего стола. — Это же Морн! Пусть ссыльный, но всё равно Морн! С такими не спорят, дороже выйдет!

— Верно говорит! Ты подумай сперва, а потом уже по рукам бей!

— Да он просто трусит! — перекрыл всех чей-то пьяный голос. — Тридцать лет торгует, а как до настоящего дела дошло — сразу в кусты!

Вот последняя подначка всё и решила.

Купец побагровел. Медленно обвёл взглядом зал, задержался на том углу, откуда крикнули про кусты, и постоял так пару секунд, будто запоминая лицо обидчика. А потом с силой хлопнул ладонью по столешнице.

— Идёт! — рявкнул он. — При всех говорю: идёт! И пусть каждый в этом зале потом вспомнит, кто трусил, а кто нет!

Мы сцепили ладони, и кто-то тут же разбил наши руки под общий рёв, от которого качнулись лампы под потолком.

Вика смотрела на меня поверх голов, и взгляд у неё был красноречивый: только что, мол, влез в очередную историю, а мы даже суток в этом городе не пробыли. Я ей подмигнул. Всё под контролем.

По крайней мере, так мне казалось на тот момент…

Жаровск перед аукционом не спал от слова «совсем». В два часа ночи окна купеческих особняков и мануфактурных контор вовсю горели тёплым янтарным светом — создавалось полное ощущение, что там внутри идут жесточайшие ночные гуляния. По мостовой с каторжным грохотом тащились перегруженные телеги, подпрыгивающие на каждой кочке. У каждого подворья какие-то типы в сюртуках и подбитых мехом плащах шептались и вполголоса «перетирали за важные делишки».

Весь город гудел и вибрировал так, словно это была площадь перед магазином электроники ровно за минуту до старта «Чёрной пятницы» — товар уже выложен на витрины, но взвинченную толпу с дёргающимся глазом пока удерживают за ограждением. Уровень суеты в воздухе просто зашкаливал.

И мне такая атмосфера чертовски нравилась! Внутри всё пело и требовало какого-то эпичного движения.

Хотя… если быть до конца честным перед самим собой, возможно, дело было вовсе не в романтике ночного города, а в ветеранской водке, которая сейчас ласково грела желудок и транслировала в мозг сигнал: «Артём, ты гений, и этот мир принадлежит только тебе!».

Не знаю, короче. Но в любом случае ощущение было крайне приятное — этакая лёгкая, невесомая эйфория, когда все проблемы кажутся мелкими, а гравитация — лишь ненавязчивой рекомендацией от родной планеты.

Прямо сейчас мы направлялись к местному казино под помпезной вывеской «Золотой домъ». Вика по секрету подсказала, что перед стартом ежегодного аукциона абсолютно все влиятельные чины, богатые купцы и просто солидные представители Жаровска стекаются именно туда. Цель набега — познакомиться, навести мосты, обменяться любезностями перед будущими сделками и сделать всё это в максимально дружественной, расслабленной и желательно полупьяной обстановке.

Логично предположить, что вся эта идея должна была вызвать у меня дикое отторжение. Ведь в своей прошлой жизни я был ярым и принципиальным противником любых азартных игр…

И тому была железобетонная причина! Я тогда всячески отучал своих учеников от этой пагубной привычки. А как лучше всего бороться с пороком? Исключительно личным примером: никаких карт, никакой рулетки и строгий мораторий на лёгкие деньги.

Но чёрт возьми, здесь-то ситуация совершенно другая! Во-первых, я себя прекрасно контролирую (даже когда земля под ногами слегка плывёт). Ну а во-вторых, девочки в моей компании — уже вполне взрослые барышни, способные сами отвечать за свои поступки и собственное финансовое благополучие.

С Сизым вообще намечался отдельный квест высокой сложности. Вспомнив его загребущие лапы и тот нездоровый, почти маньячный блеск в глазах при виде любой блестящей штуки, я дал себе железное обещание: держать этого пернатого смутьяна подальше от игорных столов. Иначе уже к утру этот «гений рулетки» запросто организует нам пару пожизненных ипотек или вовсе окажется чьим-нибудь долговым рабом.

Пока я размышлял о рисках возможного будущего банкротства, Себастьян шёл рядом и продолжал играть в молчанку. Этот чёрный пушистый сарказм на четырёх лапах лишь изредка ненавязчиво тёрся о мой сапог на особо крутых виражах мостовой — чисто чтобы я не отклонялся от курса и окончательно не потерял ориентиры в пространстве.

Для моего кота-фамильяра такое длительное молчание было событием настолько аномальным, что его стоило немедленно занести в локальные тренды и вывести в топ местных новостей.

Развязался у него телепатический язык только на самом входе в казино — прямо под помпезной, светящейся золотом вывеской «ЗОЛОТОЙ ДОМ», из-за массивных дверей которого глухо накрывало басами азартного гула, звоном бокалов и шуршанием зелёного сукна.

«Господин Морн,» — раздалось в моей голове неспешное, бархатное и сдержанно-аристократичное мурлыканье. Себастьян грациозно уселся на нижнюю мраморную ступень, изящно обернул лапы пушистым хвостом и посмотрел на меня взглядом, в котором читалось незыблемое спокойствие. — «Моё уважение к вам и вашей мудрости твердо как гранит, и вы это прекрасно знаете. Но от одной лишь мысли о том, чтобы ступить лапой в это сборище распалённых азартом людских масс, у меня свербит в ушах. Я слишком дорожу и вашим обществом, и собственным достоинством, чтобы добровольно дышать табачным дымом и слушать пьяные выкрики проигравшихся купцов».

Кот слегка повёл усом, бросив короткий брезгливый взгляд на резные двери заведения, и продолжил:

«К тому же, сидеть рядом с вами в этом душном зале — вопиюще неэффективная трата ресурсов. Пока вы изволите налаживать связи с местным бомондом, я с гораздо большей пользой прогуляюсь по ночным переулкам. Обычного чёрного кота никто не заподозрит. А подслушать приватные разговоры извозчиков, лавочников и подгулявших гильдейцев у заборных подворотен — задача благородная. Поверьте, ценные сведения, неосторожно обронённые в виде слухов и тайных вестей, к завтрашним торгам нам пригодятся куда больше, чем кулуарная суета за рулеткой».

— Какой ты рассудительный… — лаконично резюмировал я вслух, попытавшись выдать максимально величественный жест рукой, но чуть не потерял равновесие на ровном месте.

«Я просто стараюсь мыслить стратегически,» — невозмутимо поправил кот в моём сознании, с безупречным аристократическим спокойствием наблюдая за моими пируэтами. — «Кто-то же должен снабдить вас свежими городскими слухами и тайной информацией до того, как вы решите поучаствовать в аукционе».

— Ладно, убедил. Иди уже, разведчик хренов, — пьяновато махнул я рукой, чуть не зацепив рукавом резные перила. — Только чтоб к утру был с полной сводкой! И смотри, не ввяжись там в войну за территорию с местными помойными котами, хорошо? Они обычно лютые. Могут и не посмотреть на то, что боевой фамильяр.

Себастьян коротко и фыркающе хмыкнул мне прямо в мозг, поднялся, изящно потянулся всем своим угольно-чёрным телом и взглянул на меня с лёгким, почти отцовским снисхождением.

«За меня не извольте беспокоиться, господин Морн. Уличные коты сразу признают во мне высшую породу,» — раздался его прощальный телепатический посыл. — «А вот вам удачи среди человеческих пороков».

Кот бесшумно спрыгнул со ступени и мгновенно растворился в тени ближайшей подворотни, словно его и не было — лишь кончик пушистого хвоста на секунду мелькнул в свете фонаря.

Бросив вслед ушедшему фамильяру взгляд, полный превосходства и лёгкой алкогольной печали, я развернулся к дверям. Наша колоритная и основательно подогретая алкоголем компания образовала на крыльце какую-то хаотичную геометрическую фигуру.

Слева от меня пыталась держать осанку и изображать сурового профи Вика. Получалось с переменным успехом: наследница престола под прикрытием дознавателя Серого Приказа, выглядела как роскошная блондинка с впечатляющим бюстом, которая только что решила лично возглавить спецоперацию по захвату барной стойки. Глаза у неё горели праведным огнём, пышная грудь вздымалась от возмущения на весь этот несовершенный мир, а резкие движения так и норовили доказать всем вокруг, что она здесь самая крутая и опасная.

Справа грациозно пошатывалась Мира. Гепарда даже в состоянии лёгкого «подшофе» умудрялась сохранять невероятную женственность и осанку секретного агента. Джеймс Бонд в пушистой юбке, не иначе: опасная, острая на язык, но сейчас слегка расфокусированная и с ироничной полуулыбкой наблюдающая за нашими потугами не свалиться с лестницы.

Ну и замыкал наш строй слегка перевозбуждённый Сизый.

— Вперёд, отряд! Нас ждут великие дела! — торжественно провозгласил я, толкнув тяжелые дубовые створки.

Двери «Золотого дома» с уважительным скрипом распахнулись, впуская нашу шумную банду внутрь.

Мы оказались в просторном, роскошном холле, который служил заведению одновременно приемной, гардеробом и первоклассным баром. Нас мгновенно сшибло с ног концентрированным ароматом богатства: в воздухе густо пахло дорогим табаком, пчелиным воском, элитным парфюмом и крепким алкоголем.

В самом холле было относительно свободно — гости сбрасывали на руки вышколенным лакеям верхнюю одежду, заказывали у длинной стойки напитки «для разгона» и вальяжно предвкушали вечер. Но из-за массивных резных дверей, ведущих далее в глубину заведения, уже вылетал плотный гул сотни голосов, звон хрусталя и манящий шелест фишек.

Окинув этот холл и приоткрытые проходы в игровые залы своим хмельным взором, до меня сразу дошёл смысл происходящего.

Если вы думаете, что в казино в два часа ночи перед аукционом люди приходят просто ради рулетки — вы очень наивный человек. Ведь сам трехдневный аукцион — это по большей части просто красивое шоу для публики и возможность для «середнячков» из мира бизнеса почувствовать себя «в тусовке».

Настоящая же торговля шла прямо здесь и сейчас. Именно там, за зеленым сукном и под звон бокалов с дорогим пойлом, решалось, кто, кому, за сколько и на каких условиях уступит нужные лоты. Так что завтра на официальном помосте купцы и дворяне будут лишь чинно поднимать таблички с ценами, о которых они уже договорились сегодня «без галстуков».

Неудивительно, что ради таких договорняков весь местный бомонд, гильдейские старейшины и богатейшие люди Жаровска набились в «Золотой дом», как элитная сельдь в бочку с позолотой. Каждому нужно было успеть захапать свой кусок пирога и наладить контакты до того, как прозвенит стартовый колокольчик.

Выуживать нужные лица из этого пестрого моря было той еще задачкой, но пока мы двигались через холл к кассам, мой взгляд почти сразу зацепился за одну крайне любопытную деталь. Чуть в стороне от гардеробных стоек, за аккуратной конторкой у стены, сидела худая, строгая девица с гладко зачёсанными волосами, которая пересчитывала фишки с какой-то аномальной, почти пулемётной скоростью.

Я тут же скользнул по ней Оценкой — чисто по привычке, да и мой магический «рентген» в эту ночь из-за принятого на грудь допинга вообще отказывался выключаться.

Приглядевшись, я мысленно присвистнул от уважения. Всплывшее название её дара говорило само за себя — «Быстрый счёт». Для игорного дома вариант просто идеальный! Благодаря этой магии фишки под её пальцами буквально оживали: они порхали и сами собой складывались в безупречные ровные столбики, пока перо в другой руке с аптекарской точностью выводило цифры в журнале. С таким живым калькулятором заведению вообще не нужны были ревизоры — никакой обсчёт и уж тем более фальшивая фишка от шулера мимо неё просто физически не проскочили бы.

Меня даже на секунду утянуло в глубокую хмельную философию.

Вот интересно, как вообще в человеке пробуждаются дары подобного узкого профиля? Вряд ли кто-то с детства мечтает стать идеальным бухгалтером. Из скудных местных слухов я слышал, что специфические способности — это скорее тема фамильная, передающаяся по наследству вместе с купеческими династиями или цеховыми секретами. Но как именно работает эта магическая генетика, я пока до конца не разобрался. Надо будет на досуге почитать матчасть… если, конечно, я найду на это время в своём плотном графике.

Однако додумать эту великую научную мысль мне не дали.

— О-о-о, гляди, как летают! — восторженно заорал Сизый на весь холл.

Не успели мы и глазом моргнуть, как этот пьяный пернатый гиперактивный элемент сгреб своими крыльями-руками пару парящих в воздухе золотых фишек прямо из-под носа у девицы.

— А блестят-то как! Слышь, красивая, а как ты их так крутишь⁈

Девица даже не вздрогнула — фишки под её пальцами просто замерли в воздухе, а перо застыло над журналом.

— Сизый, а ну положи на место! — рявкнула Вика, мгновенно сдвинув брови и пытаясь включить строгую дознавательницу, хоть её и качнуло слегка вбок.

— Угомонись, — Мира реагировала куда быстрее и без лишнего шума. С ленивой грацией, но с железной хваткой секретного агента она цапнула Сизого за загривок, отодвинула его от конторки и ловко выбила фишки из его пальцев обратно на стол. — Будешь цапать всё, что блестит — нас вышвырнут на улицу до того, как Артём успеет решить свои дела.

— Да я просто посмотреть хотел… — обиженно буркнул Сизый, утирая клюв и отступая за спину Миры.

Девица с даром счетовода всё это время не сводила с нас спокойного, изучающего взгляда. Ни удивления от вида полутораметрового голубя, ни раздражения от попытки сцапать фишки на её лице не отразилось — судя по всему, за свою карьеру она и не такое повидала. Просканировав нашу весьма неадекватную компанию ровно за две секунды, она просто признала в нас очередной пьяный «отряд», желающий проиграть немного золотишка.

Едва выбитые Мирой фишки коснулись поверхности конторки, по пальцам девицы снова побежали лёгкие искорки. Кругляши сами собой послушно прыгнули обратно и выстроились в безупречный ряд, а перо продолжило писать.

— Фишки покупайте у менялы в нише, что по правую сторону зала, — чеканно обронила она, даже не глядя на нас. — Гостям с оружием вход разрешён только во второй зал. Так что или сдайте его, или… — Девушка снова подняла на нас взгляд и с лёгким прищуром добавила: — Или довольствуйтесь общением с гостями… среднего класса. Кстати, — она скользнула по мне внимательным взором, — господин Морн, ваш дедушка убыл из заведения с вашим братом буквально полчаса назад. И были они в весьма дурном настроении.

Вот что значит колоссальный опыт работы! Вычислила меня за доли секунды, да ещё и ценнейший инсайд выложила на блюдечке. Я бы даже не удивился, узнай она под маскировкой настоящую принцессу — просто эта железная леди слишком хорошо знала, когда правильней было бы промолчать.

В общем, девушка вызвала у меня искренний восторг. Однако пока я мысленно аплодировал её выдержке, Вика решила внести в наше появление элемент цыганского балагана. Иными словами, в наследнице проснулся банальный пьяный гонор.

— Это у кого вы там оружие собрались забирать⁈ — с дикой экспрессией возмутилась она. Вика гордо расправила плечи, набрала полный бюст воздуха и явно приготовилась к решающему залпу: — У дознавателя Серого Приказа⁈ Да вы хоть знаете, кто мой отец⁈

От такого резкого движения и пышного бюста, высунувшегося вперёд, у меня на секунду окончательно расфокусировалось и без того пьяное зрение. Ещё полсекунды — и наследница престола вслух вывалила бы всю свою родословную.

К счастью, Мира сработала как идеальный тайный агент. С молниеносной грацией она зажала Вике рот ладонью, мягко, но намертво прижав принцессу к себе, и очаровательно улыбнулась девице за конторкой:

— Не обращайте внимания, у девушки просто эмоциональный день, — состряпав самую естественную и небрежную мину, выдала Мира. — Её папенька тоже в Сером Приказе служит, в столичном отделе. Вот дочка и козыряет своей должностью по поводу и без. Обещаю, она не доставит проблем.

Девушка за конторкой даже бровью не повела. На её бесстрастном лице явно читалось: «Каждый вечер одно и то же». За время работы в «Золотом доме» она явно насмотрелась на сотни таких же пьяных деток, чьи важные папеньки якобы рулят в столице или ещё где. Так что счетовод лишь едва заметно кивнула, даже не сбившись со счёта фишек, и мгновенно потеряла к нам всякий интерес.

— Пойдём уже, грозная столичная дознавательница, — уже шёпотом, но с ядовитой иронией ухмыльнулась гепарда, увлекая шипящую под её рукой Вику дальше по коридору.

В небольшой нише у входа нас уже ждал сухонький, вертлявый меняла. В его бегающих глазках жадность и страх толкались локтями, словно две базарные торговки у одного прилавка на распродаже.

Механика местной экономики оказалась проста как валенок, но гениальна в своей безнаказанности. В казино не принимали обычную звонкую монету — играть разрешалось только внутренними фишками «Золотого дома». Вот только комиссию за этот обмен ростовщик выставлял буквально с потолка. По-хорошему, одна золотая фишка заведения должна была стоить ровно одну стандартную золотую монету. Но, с лёту оценив наш слегка подшофе вид и дорогой шмот, меняла с елейной ухмылочкой обронил:

— Десять золотых фишек — двенадцать золотых, господа. Плюс два серебряных с каждого золотого за обратный обмен, когда решите забрать выигрыш.

Двадцать процентов маржи на ровном месте просто за право сесть за игровой стол! Я даже проникся к этому проныре глубоким уважением. Чёрт возьми, так бессовестно и с таким смиренным лицом грабить людей средь бела дня — это не просто наглость, это уже настоящее искусство!

Вот только делиться своими деньгами с аферистами в мои планы не входило. Даже в пьяном угаре.

— Милейший, — я нежно обнял менялу за плечи и слегка прижал к стойке, скользнув по нему короткой «Оценкой». — Ты, я вижу, человек творческий. Но давай-ка сбавим обороты. Во-первых, перед тобой представитель Великого Дома, с которым такие фокусы точно не прокатят. Во-вторых, — я кивнул на сияющую от гордости Вику, — со мной дама из Серого Приказа, которая страсть как любит устраивать внезапные финансовые проверки в подобных заведениях. А в-третьих, если мои фишки сейчас же не обменяются по номиналу один к одному и без всяких «комиссий на выходе», я попрошу своего пернатого друга проверить твою конторку на пожароустойчивость.

Сизый тут же понятливо защёлкал клювом и выдал самое хищное выражение морды, на которое был способен.

Меняла мгновенно сдулся. Спесь с него слетела как сухая шелуха, а елейная ухмылка сменилась испуганным выражением.

— К-как скажете, господин Морн! Для таких почтенных гостей — исключительно ВИП-условия! Чистый курс, никаких сборов! — засуетился он, судорожно отсчитывая из подсобного сундучка увесистые стопки тяжелых, приятных на ощупь жетонов.

Забрав приличный мешок с фишками, я тут же приступил к распределению бюджета.

— Держи, Вика. Это тебе на булавки и вечерние развлечения, — я отсыпал блондинке солидную часть золотых кругляшей. Наследница просияла и гордо припрятала их в декольте. — Это тебе, Мира.

Гепарда лишь ловко подкинула фишку в воздухе, поймала её двумя пальцами и иронично отдала мне честь.

И только перед переминавшимся с ноги на ногу Сизым я замер, выудил из кошеля всего две скромные золотые монеты и торжественно вложил их в его растопыренную лапу.

— А это — твой персональный капитал, — строго чеканя слова, произнёс я, глядя голубю прямо в глаза. — Слушай меня внимательно, пернатый. Если ты проиграешь эти две монеты — больше не получишь ни медяка. Мало того, я лично за шиворот вышвырну тебя на улицу до окончания вечера, чтобы ты случайно не проиграл ещё чего-нибудь. Условия понятны?

Сизый уставился на две одинокие монетки в своей лапе так, будто я подсунул ему два засохших таракана. Его крылья возмущённо взвились, а на физиономии отобразилась вся скорбь пернатого народа.

— Да вы че, издеваетесь⁈ — обиженно заверещал подросток, надув губы и скрестив руки на груди. — Пара монет⁈ Да на них даже на нормальный стол не пустят! Всё, я вообще тогда играть не буду! Забирай свою мелочь! А я буду просто ходить за вами и вздыхать!

— Вот и отлично, целее будешь, — усмехнулся я, оставив монеты у него и не принимая их обратно.

Разобравшись с деньгами и звеня фишками в карманах, мы наконец повернули ко главному залу. У массивных резных дверей нас встретили двое молчаливых амбалов в тёмных камзолах. Без лишних слов и возражений мы сдали им своё оружие — Вика с озабоченным видом рассталась с кинжалом, Мира небрежно скинула парочку скрытых клинков, ну а я и так пришёл сюда абсолютно налегке.

Охранники с тихим щелчком повернули тяжелый бронзовый ключ.

Дубовые створки плавно и бесшумно разошлись в стороны. Из глубины зала на нас хлынул слепящий свет хрустальных люстр, оглушительный гул сотни голосов, шелест карт и азартный отклик десятков рулеток. Перед нами открылось самое сердце «Золотого дома» — святая святых, где прямо сейчас перекраивались состояния и вершилась судьба завтрашнего аукциона.

Ну что, Артёмка… пришло время немного покуралесить!

Дубовые створки разошлись без единого звука — и в лицо ударил свет. Хрусталь люстр, гул доброй сотни голосов, где-то справа шелестят карты. Вот оно, сердце «Золотого дома». Здесь прямо сейчас чьи-то состояния меняли хозяев, а заодно решалось, кто и в каком настроении придёт на завтрашний аукцион.

У дверей дежурил лакей в бархатном камзоле. На серебряном подносе — пузатые бокалы с чем-то золотистым и явно недешёвым. Велком-дринк для дорогих гостей, надо полагать.

— За успешный вечер! — я решил не мудрить.

Мы дружно стукнулись бокалами и одним махом опрокинули содержимое. Приятное тепло мгновенно прокатилось по пищеводу, окончательно разгладив мысли и добавив окружающему хаосу приятной мягкой расфокусировки.

И вот, ещё катая на языке богатое послевкусие, под густой аромат дорогих сигар мы сделали первые шаги по залу — где в первой же суконной нише обустроился местный разогревочный аттракцион.

Над головой суетившегося у столика сухонького, вертлявого мужичка вспыхнула плашка Оценки:

«Мойша, зазывала/аферист. Дар: отсутствует. Скрытая информация: является дальним родственником одного из владельцев заведения».

Ну понятно! Повсюду кумовство!

Перед ним на бархате покоился массивный узорчатый кубок из глухого серебра и полдюжины костяных кубиков, испещрённых рунами от единицы до шестёрки.

Это был старый добрый «Кубок Судьбы» — игра, на которой в Сечинских тавернах постоянно обувают заезжих гастролёров. Правила тут были проще некуда: ведущий виртуозно колотит кости в серебре, хлопает кубком о стол, а тебе остаётся лишь угадать руку — малая или большая. Выпало меньше двадцати одного — малая, больше — большая. Платят один к одному! А если под хмельным шофе в твоей голове неожиданно вспыхнет озарение и ты рискнёшь назвать точную сумму — заведение отсыплет восемь к одному.

Впрочем, весь фокус держался на одной крошечной оговорке. Если на стол выпадает ровно двадцать одно — то это считается «мёртвой руной». И в ту же секунду всё, что лежало на зелёном бархате, с лёгким шуршанием уплывает в карман заведения.

Почуяв тёплую, подгулявшую публику, крутильщик тут же включил весь свой базарный напор. Не снимая елейной ухмылочки, Мойша зачастил на весь холл, профессионально подсекая проходящих гостей:

— Налетаем, господа хорошие, разминаем удачу перед большими столами! Казино платит — Мойша раздаёт! Малая рука или большая — шансы пятьдесят на пятьдесят, куда уж честнее!

Подхватив с проплывавшего мимо подноса бокал всё той же золотистой настойки, я привалился плечом к мраморной колонне, чуть поведя головой от прилива хмельного тепла, и решил сперва немного понаблюдать за работой местных шулеров.

Первым, кто привлёк моё внимание в этой толпе, оказался краснолицый купец в распахнутом пиджаке — судя по виду, он был местным завсегдатаем, который в очередной раз понадеялся, что «сегодня точно повезёт». Он размашисто шлёпнул на зелёное сукно две тяжелые золотые фишки и рявкнул басом: «Большая!».

Мойша ловко подхватил серебряный колпак. Кости внутри загремели с сухим треском, совершили в воздухе виртуозную петлю и со звонким «хлоп» опустились на бархат. Зазывала выдержал театральную паузу, снайперски нагнетая интригу, а затем плавно поднял кубок. Двадцать шесть!

— И у нас большая рука! Выигрыш господину Забрыкину! — Мойша с артистичным поклоном отсчитал ровно столько же золота сверху и передал его купцу.

Тот довольно крякнул, крутанул пышный уст, сгреб фишки и, разумеется, остался за столом.

Дальше игра покатилась как по маслу — живо, азартно и чертовски увлекательно. Кто-то счастливо сгребал выигрыш, кто-то со вздохом спускал фишки, но в целом золото просто кочевало туда-сюда. Никакого наглого обмана — казино абсолютно честно давало людям почувствовать вкус легких денег, намертво подсаживая их на азарт и спокойно дожидаясь своего коронного часа. На манящий звон монет народ сбегался со всего холла, толпа вокруг стола густела с каждой секундой, а я подпирал колонну, потягивал настойку и с искренним весёлым удовольствием наблюдал за этим представлением.

А потом хлипкий господин в пенсне, который до этого тихонько стоял с самого краю и не проронил ни слова, вдруг поправил стёклышко на носу, выложил на стол небольшую стопочку фишек, и ровным, сухим голосом выдал:

— Семнадцать.

Серебряный кубок взлетел вверх и… На сукне ровно семнадцать!

Толпа вокруг буквально взвыла от восторга. Мойша схватился за виски, картинно застонал на весь зал, причитая, что этак его сегодня пустят по миру, и с тяжелым вздохом выложил внушительную башенку игральных фишек, от вида которой у доброй половины зрителей мгновенно заблестели глаза. Господин в пенсне аккуратно сгрёб куш в глубокий карман с невозмутимым видом человека, которому просто улыбнулась удача, и скромно отступил обратно в тень.

Я прищурился, и Оценка тут же подсунула мне его реальную подноготную: Мишка-Сутулый, карманник.

Ха! Красиво, мать его!

Это же обычный дворовый воришка! Парня явно приволокли прямо с улицы, отмыли, втиснули в чужой сюртук и напялили на нос пенсне, которое он жутко боялся выронить. И весь его триумфальный выигрыш — просто рабочий спектакль: к утру все полученные монеты ровным строем вернутся в кассу заведения, а Мишке в лучшем случае перепадёт десяток серебряных на пирожки и пару кружек пива за старания.

Я лишь хмыкнул в бокал. Классика!

И ведь фокус филигранно сработал! Народ, своими глазами увидевший «живого счастливчика», полез к столу с удвоенной силой. Азартом накрыло всех: ставки мгновенно поползли вверх, а купец Забрыкин, окончательно разогретый чужой фантастической удачей, размашисто бухнул на сукно сразу несколько десятков игральных фишек. За ним тут же потянулись остальные.

Мойша выждал тот самый идеальный момент, ради которого и затевалась вся эта комедия. Пока на зелёном бархате росла сочная горка, крупье неутомимо балагурил, подначивал нерешительных глазеющих и всячески тянул время, подливая масла в огонь азарта. И только когда куш на столе стал по-настоящему жирным, а у игроков окончательно помутилось в головах, он наконец решительно взялся за кубок.

Зазывала встряхнул тяжелый колпак с особым, почти священным трепетом, заставив кости внутри выдать последнюю дробь. Сухой стук граней, хлёсткий, оглушительный хлопок о стол — и я с высоты своего роста отчётливо увидел, как палец крупье на донышке колпака едва заметно дрогнул, приводя в действие хитрый механизм.

После этого Мойша выдержал секундную паузу, чтобы собрать на себе взгляды всей затаившей дыхание толпы, и серебряный колпак плавно пополз вверх.

— Двадцать одно, — с искренним сожалением развёл руками Мойша. — Мёртвая руна, господа…

Толпа выдохнула единым ахом, и вся внушительная гора фишек с лёгким шуршанием уплыла в пользу заведения.

— Да что ж это делается! — Забрыкин побагровел и грохнул кулаком по краю стола. — Третий раз за вечер, Мойша! Третий! И всякий раз, заметь, когда на кону стоят большие деньги!

— Так ведь и наоборот бывало, ваша милость, — не моргнув, отозвался шулер. — Вон господин в пенсне четверть часа назад крупную сумму унёс, всё по-честному. Судьба, она женщина капризная, у неё расписания нет.

— Кости давай сюда.

Мойша с готовностью, даже с некоторой обидой на лице, выкатил все шесть костей на сукно. Забрыкин сгрёб их в горсть, перекатил, поднёс к свету, придирчиво осмотрел каждую грань, взвесил на ладони, даже понюхал зачем-то. Кость как кость: гладкая, тёплая, обычная. Купец покрутил их ещё немного, буркнул что-то себе под нос и вернул обратно.

— А не желает ли ваша милость отыграться? — тут же вкрадчиво подскочил Мойша, почувствовав запах палёной шерсти. — Ночь-то только началась, судьба — баба переменчивая!

Забрыкин, естественно, пожелал. Азарт уже намертво вцепился ему в горло. Купец сопел, судорожно сунул руку во внутренний карман, вытащил на свет свой последний пухлый кошелёк и с отчаянным размахом шлёпнул его прямо на сукно:

— Большая!

Кости привычно загремели внутри колпака, серебряный кубок с оглушительным «хлоп» опустился на стол, и Мойша ловко сдёрнул его вверх. Четырнадцать. Малая рука!

Пухлый кошелёк с лёгким шуршанием моментально уплыл в закрома заведения.

На краснолицей физиономии Забрыкина на секунду мелькнула дикая, отрезвляющая паника, но пьяный кураж и желание вернуть своё быстро взяли верх. Купец сопел, судорожно обшаривал собственные карманы, выгребая на зелёный бархат весь накопленный хлам: мелкие фишки и какие-то мятые расписки. Кое-как, буквально по закромам, наскрёб на ещё одну скромную ставку.

— Малая! — уже не рявкнул, а почти молитвенно выдохнул он.

Двенадцать! Мойша с артистичным поклоном отсчитал выигрыш, и Забрыкин тут же просиял. В его хмельной голове мгновенно вспыхнула сладкая иллюзия: вот она, карта повалила, сейчас всё отыграет, да ещё и с прибытком уйдёт! На этой волне эйфории он, даже не пересчитывая, двинул на бархат всё, что только что лежало перед ним.

— Большая!

Снова сухой стук костей, хлёсткий хлопок о стол, и серебро со свистом поползло вверх.

— Двадцать одно, — сокрушённо вздохнул Мойша, картинно скорчив сочувственную мину. — Мёртвая руна. Эх, что ж вам так не везёт-то, господин…

В ту же секунду весь хмель с купца как рукой сняло. Распахнутый пиджак у него как-то сам собой запахнулся, плечи мгновенно опали, и он тихо, бочком растворился в толпе, на ходу бубня ухмыляющемуся приятелю, что сегодня просто не его день. А освободившееся, ещё тёплое место у стола тут же занял следующий любитель лёгкой наживы.

Вот тут я и хмыкнул про себя второй раз — правда, от прежнего весёлого хмеля в голове уже мало что осталось.

Пятьдесят на пятьдесят, значит? Ну-ну.

Моя Оценка вскрыла весь этот эстрадный лохотрон без малейшего труда — но вовсе не потому, что умела глядеть сквозь серебро. Сам по себе кубок был для неё просто куском благородного металла. Зато в тот миг, когда под колпаком загремели кости, дар намертво вцепился в то, во что вцеплялся всегда, — в артефакт.

Магический «рентген» с ходу высветил всю подноготную: внутри костей гуляли тяжёлые ртутные сердечники, в грани аккуратно впаяли крупицы железа, а в само дно кубка встроили слабый артефакт на основе магнитной магии. Не игральный набор, а начинённый магией механизм. Никакой мистики, никакой слепой удачи. Судьбой здесь даже не пахло — кости всегда падали ровно так, как велел палец крупье на донышке.

Дальше вся картина этого спектакля складывалась сама собой. Пока крутильщик балагурил, его глаза судорожно стреляли по сукну, а мозг считал суммарные ставки быстрее любого счетовода. Набросали игроки всякой мелочёвки вразнобой — ради бога, кости падают честно, пусть публика потихоньку радуется и входит во вкус. Народ дружно насел на большую руку — получите малую. Ну а когда общий куш на столе разрастался до неприличия — привет, мёртвая руна, двадцать одно на доске, спасибо за внимание, все свободны!

А чтобы у публики не возникало дурных подозрений, заведение периодически устраивало аттракцион невиданной щедрости. Когда игроки слишком азартно наваливались на одну из рук, Мойша с сокрушённым видом давал ей выиграть. Толпа ахала, зазывала картинно хватался за сердце, а на сукно выкладывалась внушительная башенка фишек.

Вот только львиная доля этого триумфального выигрыша уплывала в глубокие карманы подставных игроков вроде Мишки-Сутулого. Такие засланные казачки постоянно дежурили у стола, меняя внешность подручными средствами, ставили вместе со всеми и отрабатывали хлеб заведения далеко не первый год.

Система была выстроена гениально. Заведение не могло проиграть в принципе. Оно лишь выбирало, с каким лицом сгребать чужие медяки: со скорбным — через мёртвую руну, или со слёзно-щедрым — через своего человека. В итоге обнищавшая публика отваливала от стола с пустыми карманами и абсолютно чистой совестью, свято уверенная в том, что ей сегодня просто немного не повезло.

Ну ладно… пора было навести тут небольшую, но качественную суету.

Я допил остатки довольно приятной местной настойки. Поставленный на пролетавший мимо поднос хрустальный бокал мягко звякнул, а сам я решительно шагнул к бархатному столу. Толпа вокруг ниши расступалась сама собой: дорогой камзол, лёгкая хмельная вальяжность и абсолютная уверенность в походке делали своё дело.

— Мойша, дорогой, давай-ка немного оживим эту богадельню, — весело уронил я, опершись локтем о край стола.

Из кошелька на зелёное сукно размашисто легли мешочек, полный тяжёлых золотых фишек. По рядам глазеющих прошёл уважительный, полузавистливый шёпот: с такой большой суммой в эту игру точно никто не заходил.

— Пятьсот фишек. Но будем играть по моим правилам. Ты трясёшь, ставишь кубок на стол — и вот когда он уже стоит и ты готов его поднимать, я называю руку. Не раньше. А чтобы тебе не было обидно за такую вольность, ставлю два против одного: угадаю — ты платишь мне половину ставки, промахнусь — забираешь всё. Согласись, заманчиво?

В хитроумных глазках Мойши мгновенно закрутился внутренний арифмометр. И мне даже «Оценка» не требовалась, чтобы в деталях прочитать каждую мысль, побежавшую по его воображаемым счётам.

Логика-то получалась на редкость заманчивая. Молодой пацан, явно из богатой семьи, ставил пятьсот фишек, а выиграть в случае успеха мог только двести пятьдесят — то есть рисковал ровно вдвое больше, чем рассчитывал получить. И за что же полагалась такая невиданная щедрость? Всего лишь за право назвать руку после хлопка кубка о стол!

И ведь для Мойши в этом не крылось абсолютно никакой угрозы. Какая, к черту, разница, когда именно гость озвучит своё решение — до хлопка или после? Пока серебряный колпак не пошёл вверх, кости внутри полностью оставались в его власти. Одно едва заметное движение пальца по донышку, один лёгкий щелчок — и ртутные сердечники послушно перевернут грани ровно за миг до того, как открылась бы правда.

Так что гость мог называть руку хоть до хлопка, хоть после, да хоть шёпотом на ухо крупье — всё равно последнее слово неизменно оставалось за магнитом. Скажет барин «большая» — палец ловко сделает малую, и золото уплывёт в кассу.

То есть столичный хлыщ на свежую голову или сгоряча выторговал себе привилегию, не стоившую и ломаного медяка, да ещё и щедро приплатил за неё двойным риском для собственного кошелька.

Я буквально слышал, как в его затуманенном жадностью мозгу отчаянно щёлкают костяшки. За подобные условия не то что согласиться — свечку в ближайшем храме поставить было не жалко, лишь бы богатая рыба с дуру не сорвалась с крючка!

И крупье, разумеется, решил её не срывать.

— Всё для наших гостей! — Мойша поклонился с таким глубоким подобострастием, что чуть не мазнул своими пышными бакенбардами по зелёному сукну, — абсолютно любой каприз!

Кости загремели внутри тяжёлого колпака, и серебряный кубок с оглушительным «хлоп» опустился на зелёный бархат. Мойша выдержал эффектную театральную паузу, с артистичным трепетом держа пальцы на верхнем ободке:

— Прошу, господин! Называйте!

Под стаканом сейчас лежало ровно двадцать восемь.

И тут стоило отдать отдельное должное иронии судьбы, ведь подглядывать мне отчаянно помогало само жульё.

Будь на столе самый обычный стакан с обычными костями, моя «Оценка» упёрлась бы в глухую серебряную стенку — ну кубок, ну драгметалл, ну накрыл что-то внутри. Но ртутные сердечники, железные крупицы, аккуратно впаянные в грани, и сложный магнит в донышке составляли единый механизм, хитроумное устройство для обмана.

А вот абсолютно любые артефакты «Оценка» всегда разбирала до последнего винтика. Мой собственный дар услужливо разворачивал передо мной всю схему целиком: он показывал вес, наклон и точное положение каждой отдельной грани под колпаком.

Вот и получалось, что Мойша сам, своими собственными руками, превратил этот кубок в абсолютно открытую книгу — мне оставалось только читать.

— Большая, — лениво вздохнув, произнёс я.

Палец на донышке едва заметно дёрнулся, но… на этот раз шулер не стал использовать магнит.

— Двадцать восемь! — Мойша плавно поднял колпак, и в его вкрадчивом голосе стало чуть меньше мёда, чем секунду назад. — Большая рука… Поздравляю вас, господин!

Мойша добавил к моей ставке двести пятьдесят фишек. Теперь на сукне лежало семьсот пятьдесят. Убыток его пока ничуть не печалил: ну повезло молодому, бывает. Пусть распробует сладкий вкус халявы и окончательно войдёт в раж — такие азартные гости, загоревшись, оставляли потом заведению втрое больше.

Но я даже не подумал убрать со стола хоть одну фишку. Все золотые фишки так и остались красиво блестеть там, где лежали.

Второй бросок. Под колпаком — пятнадцать.

— Малая.

— М-малая… — Мойша с трудом поднял кубок и посмотрел на выпавшие кости с глубокой личной обидой, словно на отбившихся от рук детей.

Отсчитывая триста семьдесят пять фишек, он уже не улыбался — он наглядно потел. На сукне выросла внушительная гора золотых фишек, и по всему залу прошёл азартный гул: со всех концов холла сюда уже сбегался народ, а за моей спиной шёпотом наводили справки и принимали сумасшедшие ставки на исход этой невероятной дуэли.

— Артём… — Мира возникла у плеча мягко и бесшумно, как умела только она. Её голосок звучал бархатно, но изящные пальчики сжались на моём локте вполне себе стальной хваткой. — Дорогой. Тебя уже очень давно заждались за большими столами.

С другого бока ко мне вплотную прижалась Вика. Её сочная грудь мягко, но вполне ощутимо обжигала моё предплечье через ткань рубашки, а шелковистый шёпот у самого уха кружил голову не хуже крепкого алкоголя. Изображая строгую служебную суровость, она незаметно и умоляюще дёргала меня за рукав:

— Артём… пойдём отсюда, пока не проигрался…

— Одну минуту, дамы.

Я накрыл ладонью всю сочную, оглушительно блестящую пирамиду и одним размашистым движением подвинул её к самому центру сукна. А затем добавил ещё один небольшой мешочек.

Полторы тысячи золотых фишек. Вика за моей спиной тихо, но обречённо застонала.

А вот Мойша даже не дрогнул.

И правильно — чего ему было дрожать? Оба моих предыдущих «выигрыша» он отдал мне сам, абсолютно спокойно и строго по заранее намеченному плану, как бывалый рыбак стравливает леску крупной рыбе.

Обычная рутинная работа: прикорм, подсадка, грамотный разогрев азартного клиента. Пьяный столичный подросток должен был свято поверить в свою счастливую звезду, взвинтить ставку до небес… и вот она, эта гигантская ставка, уже сочно блестела в самом центре зелёного сукна. Всё шло ровно так, как задумывалось заведением.

Шулер бросил короткий, буквально в четверть секунды, взгляд куда-то поверх моего плеча. Моя «Оценка» тут же услужливо ткнула меня носом в нужную точку: у дальней мраморной колонны, лениво покачивая бокалом с тёмным вином, стоял немолодой господин с внешностью скучающего рантье. И этот господин едва заметно опустил веки, давая молчаливое добро.

Сигнал получен. Пора подсекать.

И Мойша подсёк. Кубок он тряс с особым, почти священным трепетом, заставляя кости выбивать внутри дробную, азартную трель. А затем впечатал серебро в стол с такой отчаянной силой, что тяжелые фишки на сукне ощутимо подпрыгнули.

В холле мгновенно стало тихо. Толпа вокруг ниши, казалось, перестала дышать, вытянув шеи. Замерли даже дамы у меня за спиной. В воздухе повисло звенящее напряжение: на кону стояло чьё-то годовое жалованье, и все это понимали.

Мойша выдержал длинную, мучительную паузу, вцепившись в серебро пальцами, и выжидающе уставился на меня. Ни ужаса, ни молитвы в его глазках не было — там сидело сытое, терпеливое спокойствие паука, под которым муха уже увязла всеми шестью лапками.

Под кубком лежало ровно семнадцать. И я не мог не восхититься: позиция была собрана ювелирно. Скажу «малая» — его палец перевернёт единицу на шестёрку, станет двадцать два, большая рука, простите, господин. Скажу «большая» — кости просто останутся лежать как лежат.

Шансов не было. Никаких. У любого другого человека в этом зале.

Я улыбнулся своей самой пьяной, самой беспечной ухмылкой, не спеша встретил выжидающий взгляд крупье и…

— Малая, — лениво уронил я.

Голова гуляла, будто я только что прокатился на карусели с ведром водки в обнимку, но внутри этого азартного тумана мысли звенели натянутой струной. Алкоголь не выключил мозг, он просто снял с него тормоза и выдал пожизненный абонемент на легкую дерзость. В таком состоянии всё это пафосное заведение с его хрусталем, бархатом и накрахмаленными воротничками казалось не элитным игорным домом, а дешевым шапито, где главный дрессировщик — я, а вместо тигров — слегка заигравшиеся обманщики.

Палец менялы на донышке кубка мгновенно сделал ровно то, ради чего этого жулика вообще сюда приставили. Едва уловимое, почти нежное движение — так трепетно не ласкают даже любимых женщин в первую брачную ночь — и под серебром единичка покорно перевалилась на шестёрку. Двадцать два!

Мойша сыто, с откровенным облегчением выдохнул носом. В его глазах уже вспыхнул тот самый сучий огонек деляги, который мысленно пересчитывает моё золото и придумывает, на какую именно кхм… даму легкого поведения его спустить. Он готовился сгрести гору монеток и уже потянул серебряный кубок вверх.

И именно в этот момент я положил свою ладонь ему на запястье.

Мягко так. Абсолютно по-приятельски, с лёгкой панибратской размашистостью. Именно так кладут руку на плечо старому доброму корешу, с которым не виделись пять лет, а тут неожиданно встретились в кабаке и выжрали на двоих канистру пива. Вот только серебряный колпак под его побелевшими пальцами не сдвинулся даже на сотую долю волоса. Мой захват мёртво зафиксировал его руку над столом.

— Удваиваю, — небрежно роняя слова сквозь сытую ухмылку, произнёс я.

Азартный гул, стоявший в холле — этот вечный шепот, стук фишек и дыхание просаживающих состояния идиотов — моментально надломился и начал стремительно затихать. Какая-то дамочка неподалеку замерла с сигаретой у рта, а вышибала у стены подозрительно напряг свои бычьи трапеции.

— И меняю своё решение, — добавил я, наслаждаясь тем, как пьяный кураж смешивается с абсолютным, почти хирургическим контролем над ситуацией.

Я дал этой паузе как следует настояться. Пусть пропотеет. Пусть поймет, что его дешевый цирк с краплеными костями только что въехал на полном ходу в бетонную стену. Выждал пару секунд и с искренним удовольствием ощутил под своей ладонью, как под тонкой кожей крупье судорожно забилась какая-то мелкая жилка.

— Большая.

Тишина вокруг нашей ниши сделалась мгновенно густой и липкой, словно свежая патока. Толпа замерла, вытянув шеи, и где-то в самых задних рядах глазеющих кто-то от неожиданности и напряжения громко, на весь зал, икнул.

А у Мойши в глазках метнулся тот самый огонёк, который бывает, когда вставил ключ в замок зажигания, повернул, а вместо бодрого рыка двигателя услышал лишь дохлое, предсмертное «вж-вж-вж…».

Артефакт-то у афериста был исправен, скрытый магнит слушался своего хозяина, как вышколенная дворовая собака. Всё в его нехитром крысятнике работало идеально, кроме одной-единственной мелочи.

Он уже сходил.

Хитрая магическая дрянь в донышке кубка взводилась ровно на один щелчок за бросок. И чтобы запустить её по второму кругу, серебряный стакан нужно было снять со стола. Один бросок — один поворот грани. Дальше кости лежали ровно так, как их перевернул артефакт, и переиграть этот расклад не мог даже сам творец данного жульнического шедевра.

— Господин… — Мойша попытался выдать на лице улыбку, но получилось что-то среднее между визитом к стоматологу и тяжелым приступом геморроя. — Так ведь… не по правилам это. Ставка объявлена. Решение названо. Так не делается…

— Не по правилам? — Я с наигранным изумлением приподнял брови и влил в голос немного меди, заставив его прогреметь чуть громче, чем требовалось для тихой приватной беседы двух «джентльменов». — Ты же сам пару минут назад рассказывал, что «Всё для наших драгоценных гостей, абсолютно любой каприз за ваши деньги!». А у меня, знаешь ли, на чужую щедрость память фантастическая, особенно когда я слегка под градусом.

По толпе зевак, успевших облепить наш стол, прокатился первый смешок. Хороший такой, сочный смешок, с откровенным гнильцой — и сочувствовал этот зал, что характерно, отнюдь не заведению. Здешняя публика обожала смотреть, как грабят грабителей.

— Так ведь…

— И заметь, я не прошу понизить ставку. — Я подвинул к центру стола всё, что передо мной лежало. — Я удваиваю. Или что, хочешь сказать, что ваше заведение не принимает такие ставки? В жизни не поверю.

Вот тут народ зашептался еще сильнее, смакуя нарастающий скандал.

— Артём! — Вика вцепилась в мой локоть с такой силой, будто собиралась вытащить меня отсюда силой. — Ты чего творишь вообще⁈ В одних трусах отсюда выйти хочешь⁈ Или ты от алкоголя окончательно забыл, зачем мы вообще сюда пришли⁈

— Не волнуйся, радость моя, — даже не оборачиваясь, лениво отозвался я, ощущая, как приятный хмель разгоняет кровь. — Я всего лишь пьяный, а не сумасшедший.

Мойша судорожно облизнул пересохшие губы. Взгляд его заметался по зелёному сукну, по серебряному кубку, по моей мёртвой хватке на его запястье — заученный сценарий рушился, а новый в его жульническую башку просто не помещался.

— Но кубок… господин… ведь бросок уже сделан! — выдавил он, пытаясь включить дурачка.

— И что? Кубок на месте. — Я улыбнулся ему искренней ухмылкой. — Ты его не поднимал. Числа я не видел. Так в чём проблема, родной?

И, подавшись через стол чуть вперёд, чтобы он мог оценить всю глубину моего пьяного куража, добавил тихим, панибратским шепотом прямо ему в лицо:

— Или ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Вот это был не просто ход — это был точный выстрел из крупного калибра прямо в его вороватое эго.

Потому что возразить-то он мог, отговорок у таких типов всегда вагон и маленькая тележка. Только любое его слово сейчас означало бы одно: крупье явно что-то мутит и ему жизненно важно, чтобы я озвучил свою ставку ДО поднятия кубка, а не ПОСЛЕ.

— А… — Голос менялы дал знатного петуха. Мойша судорожно ухватился за последнюю спасительную соломинку и выдавил: — А есть ли у господина такие деньги?

Я, не глядя, выгреб из-за пазухи тяжёлый кожаный кошель и с ленивой хмельной размашистостью уронил его прямо на стол.

— Золото подойдёт? — небрежно спросил я.

Вот тут в мутных глазках Мойши что-то дрогнуло. Утопающий аферист наконец нащупал дно — и оно, к его великой радости, оказалось твёрдым.

— Так ведь… — Он даже привстал из-за стойки, а голос мгновенно окреп и налился святой служебной скорбью. — Помилуйте, господин, за столом принимают исключительно фишки заведения! Это строжайшее правило! А во время розыгрыша от стола отходить нельзя: ставка-то сделана. Так что принять я могу только фишки.

Он скорбно развёл руками с видом человека, которого правила заведения душат сильнее, чем заглянувшего на огонек гостя.

Круг замыкался просто филигранно: разменять золото на фишки нельзя, потому что от стола отойти нельзя. А отойти нельзя, потому что бросок уже сделан. Идеальная крысиная арифметика, вылизанная до блеска поколениями таких же «честных» тружеников игорного бизнеса.

В трезвом уме от такой наглости можно было бы и за мечи взяться, но сейчас эта дешёвая ловушка казалась просто чертовски увлекательным аттракционом.

— Вика, — произнёс я, продолжая с улыбкой гипнотизировать Мойшу. — Доложи полторы тысячи. Верну через полчаса с процентом.

За спиной наступила такая тишина, что стало слышно, как в её кулаке сухо хрустнули фишки.

— Нет.

— Радость моя…

— Нет! — Она шагнула вбок, чтобы оказаться со мной нос к носу, и в её глазах вспыхнул праведный гнев. — Артём, ты пьян до состояния паркового столба! Мы сюда пришли по делу, а ты на ровном месте решил развлечься и помериться гордыней с местным жуликом! Ты хочешь, чтобы я отдала тебе наш общий бюджет⁈

— Я бы назвал это грамотной инвестицией, — с ленивым изяществом уточнил я.

— Нет! Хоть кто-то из нас должен сохранить трезвую голову и наши деньги, чтобы мы не вылетели отсюда с треском прямо посреди… кхм… нашего дела, — отрезала она и спрятала кулак с фишками за спину, будто я собирался вырвать их силой.

Толпа вокруг разочарованно и разозлённо загудела. Игорный зал искренне ненавидел таких вот «разумных женщин». Сюда приходят смотреть, как люди остаются без трусов или взлетают на самую вершину, а не слушают нудную лекцию об экономии бюджета.

А вот Мойша прям расцвёл.

— Вот видите, господин… — сладко запел крупье. — Увы, нет нужной суммы — нет изменённого решения. Так что… как вы там сначала сказали? Малая? Сейчас проверим…

— Пожалуй, я добавлю фишек этому дерзкому юноше.

Голос пришёл откуда-то из третьего ряда зевак — низкий, сухой, привыкший к тому, что после его первой же фразы окружающие мгновенно закрывают рты.

Пьяное похихикивание толпы срезало будто бритвой. Передние обернулись, разглядели говорившего — и попятились, наступая на ноги тем, кто стоял сзади; задние ругались, затем так же оборачивались и пятились следом.

Мужик был из тех, кого в приличном обществе уважительно описывают выражением «солидный и очень опасный». Тяжёлый, широкий в кости, в дорогом качественном костюме, который он носил с неповоротливой угрюмостью. Он не торопясь подошёл к нашему столу, запустил массивную пятерню в карман, выудил оттуда увесистую стопку фишек и поставил её на стол аккуратной башенкой.

Почуяв новую фигуру на доске, я мазнул даром по его фигуре.

«Игнат Бердышев, купец 2-й гильдии, владелец сети артефактных мастерских. Уровень угрозы: умеренный. Скрытая информация — в левом кармане кастет».

Интересные тут купцы ходят по увеселительным заведениям — сразу с кастетом в кармане. У нас в Сечи это обычное дело, там без оружия даже в туалет не ходят, но Жаровск-то считается цивилизованным городом. У этого-то какая отмазка?

Впрочем, глубоко копать я не стал — алкоголь в голове шумел и требовал действий, да и ситуация играла мне на руку. Помог решить вопрос с недостающими фишками? Отлично.

Судя по одежде и привычке вести себя как хозяин жизни, этот Бердышев завтра гарантированно окажется в VIP-ложе аукциона. А это мой прямой билет к победе в споре. Так что выгода очевидна: пусть купец спасет ситуацию и искренне посчитает себя моим благодетелем.

Мойша тем временем молча хлопал глазами. На пару секунд я даже проникся к нему сочувствием: крупье ведь только что филигранно защищался регламентом, выстраивал идеальную юридическую глухую оборону, а тут припёрся Бердышев и просто переехал всю его красивую логику как бульдозер.

И если обычному залётному дворянчику Мойша мог бы ссать в уши до самого утра — про правила заведения, честь сукна и священные инструкции, — то переходить дорогу местному крупному (во всех возможных смыслах) купцу было смертельно опасно. Отказать Бердышеву — это уже не выполнение должностных обязанностей, это быстрый и уверенный путь к выбитым зубам и вылету с работы.

Бердышев наконец снизошёл до моего присутствия и повернул голову в мою сторону. Взгляд у него был тяжёлый, придирчивый и давящий.

— Ты только губу не раскатывай, парень, — веско, с паузами пробасил купец, начисто игнорируя мою самую доброжелательную и хмельную ухмылку. — Я даю эти фишки не ради твоей наглой морды. Ты мне никто. Я просто хочу своими глазами увидеть, как эта вороватая контора хоть раз отдаст деньги, а не загребёт их в свою мошну. Двадцать лет сюда заглядываю — и хоть бы раз с прибылью ушёл. А тут такая удача…

— Абсолютно здравый подход, — хмыкнул я. — Только не про походы в такие заведения. Вы бы завязывали с этим, что ли? Если вас двадцать лет подряд с завидным постоянством обувают на деньги, то пора бы немного задуматься.

Окружающие мгновенно затихли, поджав губы в предвкушении скандала. Моё пьяное воображение даже дорисовало хруст пожираемого попкорна — уж больно увлекательным для присутствующих получался этот бесплатный цирк.

Мира тем временем приложила рукав к лицу и медленно покачала головой, а по губам Вики можно было отчётливо прочитать: «Ой дураааак…»

Один Сизый отчаянно пытался забраться на ближайшую колонну, чтобы хоть как-то рассмотреть происходящее. К сожалению, его полутораметровый рост совершенно не позволял разглядеть всё в подробностях, а в передние ряды химеру отчаянно и грубо не пускали.

Бердышев долго молчал, внимательно оценивая меня с ног до головы. Он будто прикидывал, стоит ли прямо сейчас достать кастет и проучить нахального мальчишку, или всё-таки подождать.

А потом… внезапно захохотал. Тяжело так, басом и абсолютно без веселья в глазах. От этого раскатистого хохота стоявшие рядом вздрагивали сильнее, чем от его молчания. Только в задних рядах кто-то нервно поддержал смех — исключительно из чувства вежливости и самосохранения.

— Узнаю породу, — отсмеявшись, выдохнул он и вытер уголок глаза. — Долбаные Морны…

И впервые в его голосе послышались намёки на какое-то уважение.

Толпа мгновенно завелась и загудела. Оно и понятно: последние месяцы мою скромную персону обсуждают во всех уголках Империи. Ссыльный Морн, наводящий шороху везде, где только появится, теперь объявился в Жаровске! Для местной публики эта фамилия звучала как прямое обещание: в ближайшие дни в городе будет чертовски весело.

Среди этого нарастающего шума Мойша окончательно потерял спесь. Понимая, что ситуация выскочила у него из-под контроля, крупье затравленно стрельнул глазами поверх моего плеча, ища спасения у настоящего хозяина вечера.

Получив молчаливое высочайшее соизволение, крупье сглотнул.

— Всё для наших гостей, — глухо выдавил Мойша, смиряясь с неизбежным.

Пальцы его дрогнули, и он медленно потянул серебряный кубок вверх.

Двадцать два. Большая рука.

Зал просто сошёл с ума. Взревело так, что хрустальные подвески на люстрах отозвались тонким, жалобным дребезгом. Кто-то от избытка чувств полез на стул, кого-то с этого стула тут же сгоряча снесли, а какой-то разодетый крендель в переднем ряду визжал от восторга не хуже юной дамы.

И ведь ни один человек в этом холле так и не понял, что сейчас произошло на самом деле.

Пьяный Морн сорвал крупный куш — вот и всё, что они увидели. Дикое везение, беспросветная дурь и фамильная наглость. Прекрасное, исчерпывающее объяснение, над которым толпе даже думать не надо.

Я стоял посреди этого раскатистого рёва, ловил чужие завистливые восторги и ощущал себя, пожалуй, единственным трезвым человеком среди трёх сотен пьяных. Что, конечно, было абсолютной ерундой: пьянее меня в этом заведении сейчас никого не было. По крайней мере, мне так казалось.

Мойша отсчитывал мой выигрыш с таким выражением лица, словно я прямо здесь, при сотне свидетелей, с особым цинизмом снимал с него последние штаны. Каждая фишка, уходящая в мою сторону, давалась ему с физической болью — палец крупье судорожно дёргался, а в глазах стояла такая тоска, будто он провожал в последний путь любимую тёщу.

Полторы тысячи чистой прибыли сверху. Четыре с половиной тысячи красовались прямо посередине стола. Красота. Алкоголь внутри меня победно взмыл к самому темечку, заставив мир вокруг слегка качнуться и заиграть совершенно дивными, сочными красками.

Я сгреб эту сногсшибательную кучу к себе, заставив фишки со звонким веером раскатиться по зеленому сукну, затем ловко отделил ту самую аккуратную башенку, которую купец только что достал из своего кармана, и не спеша отсчитал сверху еще тысячу.

Слегка щелкнув по золотому столбику пальцем, я отправил его в скольжение через весь стол прямо к локтям купца.

— Ваши деньги, уважаемый. С процентом за веру в общее дело, — весело произнёс я.

Бердышев медленно, словно тяжёлая осадная башня, опустил свой насупленный взгляд на гору фишек, подкатившуюся к его рукам. Потом так же неторопливо поднял глаза на меня. В его зрачках читалась глубокая, почти философская работа мысли.

— Ты дурак или прикидываешься?

На секунду я даже задумался.

— Пожалуй… по настроению, — с ленивым изяществом уронил я.

— Ну и юмор у тебя, парень, — буркнул Бердышев. — И всё же, убери. Я эти полторы тысячи отдал за хорошее зрелище. И, видит бог истинное пламя, я его получил. Так что я доволен. Более чем.

— Тогда с меня выпивка, — тут же подхватил я пьяную волну, разводя руками и едва не зацепив локтем проплывавшего мимо официанта.

— Вот это другой разговор! — крякнул купец. — Нальёшь мне чего покрепче, а заодно, раз уж мы так душевненько сошлись, расскажешь — какого хаоса ссыльному Морну вообще понадобилось в нашем славном Жаровске.

Пока Бердышев разворачивался в сторону барной стойки, атмосфера вокруг нашего стола окончательно разрядилась. Толпа зевак со вздохом разочарования начала расползаться по залу, а моя «команда сопровождения» моментально включила свои привычные модели поведения.

— Я осмотрюсь, — уронила Мира откуда-то из-за плеча, после чего профессионально растворилась в толпе.

А у нашего стола осталась Вика, которую от происходящего едва не разрывало на части. Наша «дознавательница» смотрела на солидный выигрыш с выражением глубочайшей жизненной несправедливости на лице: её искренне бесило, что я снова сыграл на грани фола, наплевал на все её разумные доводы и в итоге опять выкрутился — да ещё и с огромной прибылью.

Она посмотрела на фишки, потом на меня, потом на купца. Возвела глаза к люстре, к хрусталю, к самим небесам, явно спрашивая у них, почему этому пьяному дураку всё сходит с рук.

— Да делайте вы что хотите! — обречённо и зло махнула она рукой.

После чего с абсолютной, невозмутимой наглостью сгребла из моей кучи целую горсть золотых фишек.

— А я пойду и напьюсь! — отрезала Вика и, одарив меня свирепым взглядом, гордо поплыла к бару тратить мои же деньги.

Впрочем, дойти до стойки в гордом одиночестве ей не грозило. Там уже вовсю разворачивался отдельный, эпический по своим масштабам балаган, эпицентром которого выступала наша пернатая катастрофа.

— Братааааан!!! — перекрывая гул заведения, донеслось от дальней стены. — Тут столько всего наливают! Двадцать бутылок разных! Давай сюда!

Сизый стоял на барном табурете в полный свой полутораметровый рост, восторженно махал руками над головами испуганных посетителей и был совершенно счастлив. Бармен за его спиной стоял с мрачным видом и явно не знал, как справиться с этой ситуацией.

Я сгрёб оставшийся выигрыш, безжалостно утрамбовал фишки по карманам и переглянулся с Бердышевым. Размениваться на мелкие игры больше не имело смысла — кураж требовал продолжения, и мы не спеша поплелись к барной стойке, где Вика уже вовсю осваивала мои золотые.

Следующий час я провёл в режиме созерцательного угара: цедил из тяжелого стакана какую-то приторную дрянь со вкусом жжёного сахара, ощущал, как алкоголь мягко разглаживает извилины, и слушал Игната Бердышева. Купец разворачивал передо мной потроха Жаровска с той же упрямой, злой обстоятельностью, с какой деревенский мужик расковыривает на дворе телегу, показывая соседу, где именно та сгнила.

Начал он, разумеется, с гильдии. Точнее — с гильдейского двора, куда всякий заказ на именную работу в обязательном порядке заносится в большую книгу, а десятая часть цены тут же перекочевывала в гильдейский карман. И обойти эту систему было нереально, потому что мастер без патента в Жаровске — не мастер, а просто мужик.

И вот отсюда, доходчиво объяснил Бердышев, и выходило, что местные главы гильдий артефакторов и кузнецов в этом городе имели куда больше веса, чем комендант.

Это, кстати, до боли напоминало мне положение дел в Сечи. С Гнедичем там тоже особо никто не считался: совсем уж пустым местом комендант, конечно, не был и подпортить кровь мог кому угодно, но настоящей властью его в городе никто не считал. В Жаровске, судя по хмурому ворчанию Игната, всё строилось по той же схеме — силовой ресурс безвольно прогибался под денежный.

Покончив с местной иерархией, купец перешёл на личности и с явным наслаждением проехался по сынку гильдейского главы, некоему Эрасту. Игнат назвал его «породистой тварью, ничего самолично не добившейся в жизни». Он его так жёстко и ёмко охарактеризовал, что сразу становилось понятно: этот молодой мажор успел где-то перейти Бердышеву дорогу.

От личных обид разговор естественным образом перетёк к делам, и следующей по списку шла Оценочная палата — контора, которая штампует заключения о подлинности и истинной силе артефактов. Причём спорить с итоговой оценкой бессмысленно: лучшие оценщики города работают именно в палате, и последнее слово всегда за ними.

Вот тут я подобрался и навострил уши.

Потому что как работают оценщики, я не имел ни малейшего понятия. У меня-то всё просто: посмотрел — увидел. А вот на что способен такой же дар в чужих руках и каким образом эти люди зарабатывают им на хлеб, оставалось для меня полной загадкой.

Благо Бердышев охотно объяснил, что к чему, так как очень часто пересекался с ними по работе.

Людей с Оценкой в городе хватало, просто в основном это были маги с даром уровня «E» или «D». С таким рангом много не увидишь, потолок — это определить базовую подлинность предмета и прикинуть его примерную цену.

Настоящей силой в палате были двое специалистов рангом «B», что для Жаровска уже высшая лига. Старик Мозырь, который хоть и слепнет уже и в трех шагах путает людей, но вот вещи продолжает видеть насквозь. И некая дама, которая никогда не появляется на людях и чьё имя мало кто знает. Их Оценка пробивала предмет до самого основания. Они видели истинную суть вещи, ее скрытые свойства, наложенную магию, древнюю историю и даже иногда информацию о бывших владельцах.

Для остальных дар был скорее приятным подспорьем, не более. Работали они головой и памятью: при палате держали огромную библиотеку, куда десятилетиями заносили каждый сколько-нибудь известный артефакт, и оценщики знали эти записи наизусть. Школу определяли по манере шлифовки, мастера — по мелким привычкам в отделке, а век — по тому, как рисовали руну в позапрошлом столетии в столице и как её в те же годы клали за Уралом.

Это была нудная, но добросовестная работа, за которую отлично платили.

Оценщики работали честно, и не по доброте душевной, а потому что иначе в их деле было не выжить. На заключениях палаты держалась вся торговля Жаровска: купец платил за вещь ровно столько, сколько было написано. И стоило оценщику хоть раз попасться на лжи, и уже завтра его подпись не будет стоить ни гроша.

Именно поэтому они действовали куда хитрее.

Тут Бердышев велел бармену налить ещё, устроился на стойке поудобнее и принялся объяснять, как это устроено. Видно было, что объясняет он не в первый раз и что тема эта у него давно наболела.

Начиналось всё с того, что абсолютно точной оценки в природе не существует.

Ходовую вещь палата описывала одинаково у любого оценщика: тип артефакта, вложенная магия, ёмкость накопителя, сколько зарядов держит, сколько проработает до истощения, цена от и до, разброс в пару процентов. Заработать тут было сложно.

А вот с коллекционными редкостями всё было принципиально иначе, ведь заключение на такую вещь состояло из трёх строк, и каждая из них решала судьбу цены.

Первая строка — год изготовления.

Определяли его по манере работы: как собран артефакт, как сведён магический шов, насколько ровно уложены слои. Мастера учились у мастеров, приёмы передавались от учителя к ученику и менялись медленно, десятилетиями, так что вещь можно привязать разве что к полосе лет в тридцать-пятьдесят — где-то между концом одного столетия и началом следующего. И честный оценщик в этой полосе имеет полное право сомневаться, потому что точнее по одной манере не скажет никто.

А цена за эти тридцать лет могла подскочить чуть ли не вдвое — если как раз в них уложилось что-нибудь вроде последнего поколения мастеров, работавших ещё по старой школе.

Вторая строка — школа и мастер.

Именных артефактов до нас дошло мало. Клейма за столетия стираются, а ученики повторяют за учителем всё: ту же схему плетения, тот же порядок сборки, ту же привычку выводить контур чуть шире, чем нужно. И порой отличить работу учителя от работы толкового ученика помочь могло только наработанное за свою жизнь чутьё.

И вот здесь оценщик мог составить заключение двумя разными способами.

Мог написать прямо: «работа мастера такого-то». Это было серьезное заявление, за которое отвечали репутацией, и позволить его себе мог только тот, кто действительно узнал стиль работы.

А мог написать обтекаемо: «работа школы такой-то, близкой к такому-то мастеру». Звучало похоже, но на деле не значило ничего. Под такую формулировку одинаково подходили и сам мастер, и его ученик, и ученик ученика, но придраться к бумаге было невозможно, ведь вещь и правда вышла из той самой школы.

Цена могла отличаться вчетверо.

Третья строка — сила. И вот тут начиналась настоящая вольница.

Древние артефакты почти всегда попадали на торги уже пустыми. Плетение за три сотни лет выгорало, накопитель рассыхался, и в руках у покупателя оказывалась красивая мёртвая железка, которая на любые проверки отзывалась одинаково вяло. Померить, сколько в ней было мощи при жизни, попросту нечем — меряют-то оставшийся след, а его едва хватало, чтобы отличить угасший боевой клинок от угасшей побрякушки для отпугивания моли.

Раз сама вещь молчала, приходилось собирать другие доказательства. По рисунку плетения — под какую задачу артефакт делали изначально. По уцелевшим отметинам — что он творил, пока активно применялся: был атакующим, держал щит или лечил хозяина. И по родословной: кому принадлежал, через чьи руки прошёл, в каких описях всплывал.

Вот только проделать всю эту работу мог один-единственный человек в цепочке — сам оценщик.

Вот из этих трёх щелей и складывался весь заработок.

От оценщика не требовалось лгать. Ему требовалось всего лишь выбрать между двумя одинаково честными формулировками. Написать «предположительно вторая половина века» вместо «начало» — и цена выросла вдвое. Написать «школа, близкая к…» вместо прямого имени — и вещь рухнула вчетверо, и её тихо забрал тот, кто знал, что там на самом деле. Ни единого слова, за которое можно ухватиться. Просто у одного оценщика вышло так, а у другого вышло бы иначе, и оба по-своему правы.

Оставалось решить главное: с кем такое можно проделать, а с кем нельзя.

И решалось это накануне торгов, на предпоказе.

Лоты выкладывали в зале, желающие ходили, щупали предметы и записывались на аукцион. Но люди из палаты в этот день смотрели вовсе не на товары. Все вещи они уже изучили вдоль и поперёк. Они внимательно следили за тем, кто и над каким лотом замер.

Если над редкостью останавливался серьёзный человек, заключение вылизывали до последней запятой. Соврать такому означало подписать себе смертный приговор — этот и в бумагах разберётся, и людей найдёт, и спросит так, что отвечать замучаешься.

А вот если над той же вещью замирал какой-нибудь богатенький лошок — румяный, восторженный, при деньгах и без единого знакомства в городе, — расклад менялся полностью.

Такой в жизни не поймёт, что именно он купил. Да и разбираться не станет: увезёт домой, поставит на почётное место в коллекции и будет хвалиться перед гостями до конца своих дней. А если однажды всё-таки понесёт вещь на продажу и услышит настоящую цену, то и тогда на палату не подумает. Виноваты будут все, кроме неё: рынок просел, покупатель попался жадный, времена нынче не те. Бумага-то у него на руках, а остальное не имело значения.

Скандалы, конечно, периодически вспыхивали — попадались и упрямые, и дотошные, и просто везучие. Но, насколько я понял из слов купца, власти Жаровска умели быстро заминать подобные неприятные инциденты.

Оно и понятно. Торговля артефактами кормила весь город.

— Слуууушай, — протянул я. — А как бы мне пересечься с этими оценщиками?

— Да вон они, — Бердышев пьяно мотнул подбородком в дальний угол зала, где под жёлтым артефактным светильником толклись человек шесть. — Каждый год перед торгами сюда приходят и весь вечер играют в свою дурацкую игру. Скучные, до самого зубного скрежета.

Я пригляделся.

В углу вместо игрового стола стояла узкая высокая стойка, доходившая шестерым в сером до груди. На покатой столешнице в ряд лежали разрозненные вещицы. Тяжёлый перстень, потемневшая от времени табакерка, какой-то мелкий продолговатый предмет и ещё пара невнятных безделушек.

Один из мужиков накрыл предмет ладонью и замер. Второй мгновенно заговорил, отчеканивая слова, а остальные внимательно слушали и вразнобой кивали или качали головами. Потом ладонь медленно убралась, и по всей группе прошёл короткий сухой смешок.

— И во что они там играют? — спросил я, не отводя взгляда от стойки.

— Меряются, — фыркнул Бердышев. — Раз в год перед торгами собираются и меряются, кто из них лучший. Каждый приносит что-нибудь своё, из личного, чего остальные в глаза не видели. Выкладывает — и молчит. А прочие должны сказать, что это такое.

— И всё?

— И всё. Ни ставок, ни выигрыша, ничего. — Купец пожал плечами с искренним недоумением человека, который в жизни ничего не делал бесплатно. — Кто угадал точнее — тому весь год честь и хвала. Кто сел в лужу — тому весь год напоминают. Вот и вся забава.

— А чужих пускают?

— Чужих? — Он повернулся ко мне всей тушей. — Парень, туда своих-то не всех пускают.

Сизый на соседнем табурете до этой секунды честно пытался выпить всё, до чего дотягивался. Услышав разговор, он немедленно развернул к нам голову и сразу предложил решение.

— Братан, а чего они такие важные стоят? Может им просто вмазать, чтобы не были такими высокомерными?

Тут нужно было отдать должное бармену. Он мгновенно оценил опасный момент и молча поставил прямо перед Сизым очередную кружку пива, отвлекая боевой порыв.

Пока Сизый переключался на наживку, я продолжал смотреть в дальний угол и чувствовал, как внутри привычно закручивается азартный моторчик. Ведь эти шестеро всю жизнь свободно владели даром, за который меня, по сути, вышвырнули из столицы. И некоторые из них в Оценке наверняка были разы сильнее меня.

Это была редкая возможность помериться силами с настоящими мастерами.

От этой мысли я одним махом допил настойку, стукнул тяжелым стаканом о стойку и слез с табурета.

— Ты куда это собрался? — Купец удивленно приподнял бровь.

— Как это куда? Пойду знакомиться с коллегами.

От бара до дальнего угла было шагов сорок, и уже на десятом я обзавёлся не особо приятной компанией.

— Господин… господин, погодите… — Мойша вынырнул из табачного дыма слева и засеменил рядом. — Господин, скажите мне, что вы не идёте к Оценщикам. Ну соврите, мне же спокойнее будет.

— Именно к ним я и собирался.

— Вот этого я и боялся.

Его лысина мелькнула прямо перед моим носом. Мойша забежал на полшага вперёд, развернулся и попятился спиной, снизу вверх заглядывая мне в глаза. В голове от настойки слегка плыло, но его перепуганный оскал я разглядел чётко.

— Господин, вот вам бесплатный совет: не ходите к этим людям. Туда своих-то через одного пускают. А чужого они при всём зале об пол вытрут и даже не вспотеют — это они умеют куда лучше, чем оценивать. Вам же вещь проверить какую-нибудь надо? Так я могу человека завтра привести. Он вам всего за пару золотых быстро всё оценит…

Настойка окончательно взяла своё, и ноги шли как по вате. Качки в стороны я гасил широким шагом, но Мойша со своей суетой всё равно нарезал круги перед глазами.

— Мойша.

— Ай?

— Свали, пожалуйста. У меня от твоего мельтешения в глазах троится.

Мойша встал посреди прохода как вкопанный, и обходить его пришлось как столб. Он смотрел на дальний угол, где за своими делами сидели оценщики, потом опомнился и снова меня догнал.

— Господин, — сказал он наконец, и голос его потерял всю привычную шелуху. — Вы там, во время игры, могли много чего рассказать…

Что именно — мы оба знали и без всяких уточнений. Если бы я прямо за столом раскрыл его махинации с «Кубком Судьбы», заведение взлетело бы на воздух. Тот же Бердышев, к примеру, с радостью нашёл бы отличный повод пустить в ход свой кастет и расквасить тут парочку физиономий.

— Мог.

— А вы не сказали.

— Не сказал, — согласился я, тяжеловато переставляя ноги по проходу.

— Вот… Значит, вам от меня надо что-то другое, — заторопился Мойша, ловко подстраиваясь под мой пьяный шаг.

На самом деле мне было попросту на него плевать. К подобным заведениям и местным азартным играм у меня всегда сохранялось чисто философское отношение. Люди приходят в такие места проигрывать деньги и наводить мосты. О том, что их тут в процессе немного обманывают, знают абсолютно все, просто доказать ничего не могут. А значит, они еще на входе сами у себя в голове на это согласились.

Так с какого перепугу я должен портить веселье всем окружающим? Свои деньги за вечер я получил? Получил. Пошумел немного и привлёк внимание, как и планировал с самого начала? Сто процентов. А раскрывать чужие махинации мне было совершенно ни к чему.

Только вот Мойша отчего-то решил, что остался мне смертельно должен. Ну и отлично. Я решил на досуге подумать, как именно можно использовать этого проныру в своих интересах.

Правда, долго ломать голову не пришлось, потому что Мойша сам выложил все карты.

— Господин Морн… вы не думайте, что я не умею быть благодарным, — быстро забормотал он, заглядывая мне в лицо. — Мойша умный человек, и, что самое главное, очень понятливый. Я прекрасно понимаю, что вам, как новому человеку в Жаровске, позарез нужны свои глаза и уши. Вы же хотите знать, кто и что из себя здесь представляет? Так я расскажу, мне совсем не сложно…

Я чуть прищурился и посмотрел на него с нескрываемым подозрением.

— И всё это просто за молчание?

Шулер аж взвился на месте, всплеснул руками и изобразил такое глубокое, почти смертельное оскорбление, на какое способны только опытные актёры.

— Да что вы такое говорите, господин! Мойша просто хочет быть полезным…

— Идёт, — сказал я, гася широким шагом очередную качку в сторону. — Тогда начинай отрабатывать свой долг прямо сейчас. Что ты знаешь про этих шестерых?

Мы остановились у массивной дубовой колонны, не дойдя до их компании десяти шагов. Мимо проплывал поднос с узкими фужерами, и я на ходу цапнул бокал местного шампанского. По идее, после водки Фёдора Ильича, полынной настойки, крепкого пива Бердышева и этой шипящей кислятины мой желудок должен был скрутиться в узел, а мозги окончательно поплыть. Но мысли в голове, вопреки всему, оставались на удивление ясными.

Мойша прижался спиной к тёмному дереву колонны и заговорил быстрой скороговоркой, озираясь по сторонам. И, надо отдать жулику должное, говорил он исключительно по делу.

— Тот, что с массивным перстнем на большом пальце, — Коробьин, — зашептал Мойша. — Он у Оценщиков главный по всем переговорам и договорённостям. Ну и в этой игре тоже за главного. При нём остальные рта лишний раз не откроют без команды.

Я взглянул на этого Коробьина. Свет от люстры ударил по его перстню, и я ненадолго завис. Перстень у него на руке был размером с добротную дверную ручку. Носить такую дуру на большом пальце само по себе было попыткой показать окружающим свой вес и заявить права на лидерство.

Шулер тем временем продолжал выдавать расклады.

— Вон тот, с вытянутым постным лицом, — Пафнутьев.

Лицо у этого Пафнутьева действительно выглядело впечатляюще. Угрюмое, застывшее и настолько кислое, что им можно было без всяких угроз отпугивать людей. Человек явно привык смотреть на всех вокруг как на грязь под ногтями.

— Спеси в нём, как у личного оценщика императора. И учтите, господин, он с гильдейским головой чуть не каждую неделю чаи гоняет, так что с ним лишнего не ляпните… — Мойша поглядел на меня, перехватил мою кривую пьяную ухмылку, вздохнул и безнадёжно махнул рукой. — А, да кому я говорю. Вы же Морн… А у Великих Домов свои взгляды на жизнь…

Тут жулик был абсолютно прав.

— Молоденький, с самого краю, — продолжал зашептывать Мойша, — это типичный принеси-подай, мелкая шестёрка. Я его даже по имени не знаю. А вон тот, в глубоком кресле поодаль, — это сам Мозырь. Да-да, тот самый специалист ранга B. Сидит и дремлет. Впрочем, он тут всегда дремлет. Ума не приложу, зачем его вообще из дома вытащили.

Дремал старик, положим, исключительно для вида. Он сидел чуть в стороне, целиком утонув в протёртом кожаном кресле и зажав сухими пальцами тяжелый набалдашник трости. Взгляд его слепых мутных глаз упирался куда-то в потолок, чуть выше стеклянных подвесок люстры. За всё время он даже не моргнул. Старик просто выключился из окружающего шума и переваривал собственные мысли.

— Вы только учтите, господин, — Мойша понизил голос до едва слышного шелеста и оглянулся на седьмой пустой табурет. — К этой компании из местных никто подходить не смеет. У них тут свой закрытый круг. Подойдёте и испортите им веселье — проход на завтрашний аукцион вам заказан навсегда. Они вам такую бумажку на входе выпишут, что вас завтра из города выкинут.

— Пофигу, — выдохнул я, сделав глоток из бокала. — Пошли.

— Как «пошли»? — Мойша аккуратно сделал шаг назад. — Вы это… вы идите, господин, вам по статусу можно. А Мойша человек маленький, ему ещё в этом городе жить как-то надо.

— Трус ты, Мойша, — констатировал я, поворачиваясь к нему.

— Я не трус, господин Морн, — ничуть не обиделся шулер и угодливо улыбнулся. — Я просто отлично улавливаю момент. И сейчас настала самая лучшая минута, чтобы свалить отсюда.

С этими словами он задом, не поворачиваясь к оценщикам спиной, отгрёб к ближайшей дубовой колонне и растворился в табачном дыму.

Ну и пусть валит.

Оставшиеся до угла шаги я прошёл не спеша, оценивая их загон с хозяйской наглостью.

Угол оценщиков был обустроен предельно просто, без лишней эстетики. Вдоль стены тянулся длинный, узкий и высокий прилавок из тёмного твёрдого дерева, затянутый потёртым сукном. За ним на высоких табуретах спиной к стене и лицом к залу ровным рядом сидели шестеро «игроков». Причём вид у каждого был такой, будто они тут единогласно решают чужие судьбы на страшном суде.

Правила этой угадайки были предельно простыми. Каждый из присутствующих выставлял на сукно какую-то свою редкую штуковину — из тех, что остальные в глаза не видели. Выложил, накрыл холстом и молчишь, пока остальные гадают. Прочие по очереди пытаются прочитать предмет своим Даром и говорят вслух, с чем именно имеют дело.

Когда все выскажутся, хозяин вещи сдёргивает лоскут и объявляет, кто попал в точку, а кто с треском провалился. Ни ставок, ни денежного банка, ни видимого выигрыша. Смысл казался исключительно спортивным: один получает год почёта и уважения среди своих, а неудачник получает год попрёков, насмешек и гордое звание худшего оценщика Жаровска.

Впрочем, я был абсолютно уверен, что весь этот цирк служил лишь удобной ширмой. Настоящие ставки тут делались совсем на другом уровне, просто о них никому из посторонних не рассказывали. Сам факт владения этой тайной наполнял местных знатоков такой спесью, будто они держали за яйца весь город.

Сейчас как раз шёл очередной круг их закрытой забавы.

Пафнутьев с важным видом положил сухую узловатую ладонь на чужую серебряную табакерку. Прижал, закрыл глаза и замер с таким глубокомысленным выражением лица, словно пытался на ощупь угадать, сколько именно грамм серебра в неё пожалел ювелир.

Остальные пятеро сидели без движения и молчали целую минуту. Бесконечно… долгую… минуту… Я даже ради чистого интереса начал считать про себя: раз-Пафнутьев, два-Пафнутьев… На сорока мысли от выпитого слегка вильнули в сторону, я сбился, плюнул на точность, начал заново с единицы и успел дойти до двадцати, прежде чем наступила развязка. Словом, Пафнутьев как-то слишком сильно тупил для такого уважаемого специалиста.

Наконец Пафнутьев открыл глаза и заговорил. Выдавал слова сухо, отрывисто, на их внутреннем оценщиковском жаргоне, понятном только своим. Соседи слушали его с молитвенным почтением, подавшись вперёд всем корпусом. В конце концов Пафнутьев был среди них старшим и самым авторитетным, и его слово обычно весило больше, чем мнение остальных пяти вместе взятых.

Пафнутьев закончил свою речь и с неторопливым достоинством убрал руку. Хозяин табакерки молча взял её со стола, перевернул, показал всем присутствующим скрытое клеймо на донышке и с тонкой, едва заметной ухмылкой сунул вещь обратно в карман.

Открыто смеяться над старшим никто из оценщиков, разумеется, не рискнул. Лица у всех мгновенно сделались постными и сочувственными, но в глазах вспыхнуло такое ядовитое, ликующее злорадство, что никакой переводчик мне не потребовался. Пафнутьев только что сел в лужу. И судя по тому, как коллеги торопливо прятали взгляды, припоминать ему эту неудачную попытку будут весь следующий год.

Правда, тихо и за глаза, потому что в лицо ему это точно никто не скажет.

Один лишь молоденький оценщик не удержал лицо и хихикнул, да ещё и громче, чем следовало из банального приличия. Открытого выговора не последовало, никто из мэтров даже не обернулся на его конфуз, но воздух вокруг парня мгновенно заледенел. Новичок тут же испугался собственной ненормальной смелости, сжался и вжал голову в плечи так суетливо, что его левое плечо практически подпёрло ухо.

Вот, значит, как у вас тут всё устроено.

Со стороны их занятие выглядело невероятно уныло. Но на деле за этим деревом шла жесткая, бескомпромиссная грызня за статус, в которой одна-единственная неверно названная деталь стоила авторитетному человеку целого года тихих насмешек за спиной.

И мне до зуда в кулаках, до глубокого внутреннего чеса захотелось прямо сейчас влезть в этот их тесный, самодовольный, наглухо закрытый круг и устроить там хороший, шумный погром.

Идти до прилавка оставалось всего шагов пять. За эти пять шагов я успел на ходу сочинить и со вкусом забраковать три разных вступительных фразы. Первая вышла слишком длинной и занудной, вторая получилась обидной, но совершенно непонятной для местных умов, а третья оказалась до того хороша и ядовита, что я решил приберечь её для какого-нибудь случая покрупнее. В итоге остановился на четвёртой, которую докручивал уже на последнем шаге.

Я подошёл вплотную, набрал полные лёгкие воздуха и… ничего не сказал, потому что меня попросту не заметили.

Сделали они это демонстративно, слаженно и с тем особым мастерством, которое нарабатывается годами. Шестеро продолжали переговариваться между собой, будто меня тут вообще не существовало.

Тогда я нагнулся и отчетливо постучал костяшкой указательного пальца по прилавку. Один раз, негромко, но так, чтобы звук пробил их чинный шёпот.

— Кон не закончен, — проговорил Коробьин, даже не соизволив повернуть головы в мою сторону или оторвать взгляд от стола. — Подождите.

Он выдержал ровно ту паузу, которая требовалась по правилам хорошего тона, и небрежно добавил:

— Или не ждите… Нам, в принципе, всё равно.

Остальные пятеро слаженно и нагло заухмылялись. Сработано было красиво. Меня ведь никто не выгонял, мне просто любезно предложили убраться самому.

Ну что же, мы люди не гордые. Мы подождём.

Тем временем хозяин очередного предмета сдёрнул холст с тяжелого серебряного медальона, и у них пошёл новый кон.

Сначала всё двинулось по привычной схеме, но уже к третьему кругу их чинная беседа превратилась в настоящий академический балаган. Двое мастеров наглухо упёрлись в датировку. Коробьин по манере шлифовки грани уверенно ставил на сороковые годы, а его сухонький сосед брызгал слюной и доказывал, что это очевидно шестидесятые прошлого века, и только полный слепец этого не замечает.

Оба гоняли по кругу одни и те же заученные доводы, заходя на пятый вираж, как карусель, которую забыли остановить. В процессе они наизусть, целыми абзацами цитировали архивные реестры Палаты, пытаясь задавить друг друга знаниями.

Самое смешное было в другом. Пока эти двое сотрясали воздух, у меня в голове словно щелкнул невидимый тумблер и Оценка включилась сама, намертво зацепившись за серебряную безделушку.

Предмет в моих глазах мгновенно подсветился, выдавая полезную информацию:

«Медальон памятный, мастерская Орехова, серебро 84 пробы. Возраст: двести двадцать лет. Сила: слабая защита от ментальной магии, рунический контур почти выгорел. Реставрация петли, кустарная замена штифта. Реальная цена — сто сорок золотых.»

Да уж… это были не сороковые и уж точно не шестидесятые прошлого века. Оба «великих академика» пролетели, причём с треском.

Ну а когда они зашли на очередной круг их глубокомысленной ахинеи, мне их стало по-человечески жалко.

— Этой безделушке двести двадцать лет, — как бы невзначай протянул я.

Коробьин медленно повернул ко мне свою постную физиономию:

— Что, простите?

— Этому артефакту двести двадцать лет, — повторил я с той особой, наглой снисходительностью, которая доступна только слегка нетрезвым людям. — Мастерская Орехова, проба восемьдесят четвёртая. Рунический контур под завязку выгорел, толку от него теперь как от козла молока. Петлю на обороте чинили, штифт меняли кустарно, на коленке. Реальная цена этой хреновине — сто сорок золотых, но так как силы в нём осталось немного, то продать вы его сможете исключительно коллекционерам.

Объяснять, откуда у меня взялись эти подробности, я не стал. Нафиг мне это надо? Пусть теперь сами ломают свои умные головы.

Сухонький оценщик на мгновение так и застыл с полуоткрытым ртом, затем машинально протянул сухую узловатую руку, перевернул медальон и поднёс его практически к самому носу. Разглядывал долго, сопя от напряжения и совсем забыв дышать. На лбу у него даже проступила мелкая испарина. Затем, всё так же не отрывая взгляда от серебряной петли, он просто отвёл вторую руку в сторону и раскрыл ладонь. Коробьин понял этот жест без слов и вложил в его пальцы свою лучшую ювелирную лупу.

— Штифт-то и правда… — тихо пробормотал сухонький куда-то в поверхность стола, почти касаясь медальона носом. — На коленке сделан…

— Я это и сам вижу, — мгновенно отрезал Коробьин. — Вы мне про пробу объясните, юноша. Откуда вы про пробу-то узнали? На этой вещице клейма нет, оно стёрто ещё до вашего рождения.

По ряду оценщиков мгновенно прошла волна снисходительных ухмылок. Соседи переглянулись с той особой цеховой спесью, с какой старые опытные коты смотрят на наглого дворового котёнка, пытающегося прибиться к их компании. Сухонький мэтр сдержанно хмыкнул себе под нос, а молоденький подмастерье вовсе прыснул, но тут же осекся под строгими взглядами старших. Пускать какого-то залётного аристократа в свою компанию «мегаэкспертов» никто из них, разумеется, не собирался.

Коробьин лишь жёлчно сжал губы, окончательно бледнея от злости.

— Камень мне принесите, — отрезал он, обращаясь к кому-то за спиной. — И кислоту тоже.

Сухонький тут же засуетился, полез куда-то под стойку, вытащил обшарпанный футляр и выложил на зелёное сукно плоский брусок чёрного пробирного камня вместе с двумя стеклянными пузырьками.

Коробьин молча цапнул медальон, развернул его к свету и отыскал на самом краю ушка место, где серебро и без того было изрядно потёрто. С сильным нажимом он провел этим местом по камню. На чёрном сланце осталась четкая белёсая полоса — металлический след от медальона.

Сухонький вытащил из пузырька притёртую пробку и осторожно капнул кислотой прямо на этот белесый след.

Дальше все шестеро экспертов намертво застыли и молча уставились на камень. Проверка была простой как дрова. Если серебро низкого качества или поддельное, медь в его составе под ядреной кислотой моментально вспыхивает грязным, темным пятном. Чем хуже проба, тем быстрее и чернее реакция.

Но эта полоса даже не подумала темнеть. Капля кислоты секунду постояла на следе, чуть помутнела по самому краю и замерла. Именно так ведет себя только чистое, высокое серебро.

За стойкой повисла звенящая, почти молитвенная тишина. Шестеро мудрых мэтров стояли не шелохнувшись и не рискуя поднять на меня глаза. Все они упрямо гипнотизировали чёрный брусок с капелькой кислоты, будто искренне надеялись, что законы химии прямо сейчас передумают и полоса на камне волшебным образом почернеет.

— Действительно восемьдесят четвёртая… — пролепетал наконец сухонький оценщик, тяжело оседая обратно на свой табурет.

Коробьин стоял неподвижно, но над его крахмальным воротником медленно, густо наливалась красным соком шея. Багровая краска поднималась снизу вверх, ровно и неторопливо, словно тяжёлое вино в узком стеклянном стакане.

— Вы явно как-то подсмотрели, — процедил он сквозь зубы, так и не рискуя поднять на меня прямого взгляда. — Наверняка кто-то из подмастерьев по глупости ляпнул, что именно сегодня собираются выкладывать на проверку, а вы уши и распустили.

— Да что за бред… ⁈

— Да-да, подсмотрели! — окончательно взвился Коробьин, выпрямляясь и злобно поводя узкими плечами. — Чудес на свете не бывает, юноша! Вот так сходу различить пробу на старом артефакте может только Оценщик не ниже ранга С! А у вас, господин Морн, если мне не изменяет память, обычный ранг Е! И не надо так на меня смотреть. В этом городе уже все давно в курсе, что вы изволили прибыть в Жаровск. Половина местных купцов даже приготовила свои лучшие артефакты вам на просмотр. Представитель Великого Дома, как-никак. Пусть и ссыльный.

Ого. Вот это да.

Я даже ненадолго завис, переваривая услышанное. А даже и не думал, что за эти несколько месяцев моя Оценка так резко махнула в уровне. Или это местная водочка на меня так благотворно подействовала? Если мой Дар открывается во всей красоте только под хорошим хмелем, то я вполне готов ходить слегка подбуханным хоть до конца своих дней.

На что только не пойдёшь ради того, чтобы стать лучшим.

— Раз так, тогда давайте мне какую-нибудь другую вещь на проверку, — легко пожал я плечами. — Что угодно доставайте. Любую безделушку.

— Да кто вы вообще такой, чтобы мы на тебя своё время тратили? — взвился Коробьин, брызгая слюной.

Его тут же наперебой поддержали остальные мэтры. Поднялся волнистый, возмущённый гул. Оценщики стали брезгливо переглядываться и демонстративно отворачиваться обратно к своему столу, всем видом демонстрируя, что разговор окончен и какому-то хмельному ссыльному мальчишке здесь делать больше нечего.

— В самом деле, припёрся неизвестно кто и учит настоящих мастеров! — проворчал сухонький, брезгливо поджимая губы.

— Своих дел по горло, а мы тут с каждым встречным возиться должны! — подхватил сосед и демонстративно отвернулся к окну.

А потом за их спинами тяжело скрипнуло кресло.

Звук был негромкий, но все разговоры за стойкой мгновенно срезало. Шестеро экспертов обернулись как по команде. На их лицах читался настоящий испуг, потому что старый Мозырь без крайней нужды со своего места не вставал вообще никогда.

Поднимался он тяжело и неторопливо: сначала подобрал под себя ноги, потом навалился обеими узловатыми руками на набалдашник трости, выдавил себя вверх — и только после этого двинулся к прилавку.

Шёл медленно, зато оценщики освободили ему дорогу задолго до того, как он до них добрался.

Остановился он вплотную, так что я мог бы пересчитать волоски у него в бровях. Ноги сами просились назад на полшага, но не позволил себе этого сделать. Старик вскинул голову и уставился мне в лицо.

Разглядывал долго, прищурившись и поводя седой головой, будто наводил резкость.

— Обычные артефакты — это ерунда… — протянул он наконец скрипучим голосом. — Оцени-ка лучше мою вещицу…

Он легко стянул с указательного пальца массивный перстень.

И вот тут началось самое интересное…

Сухонький оценщик дернулся так, будто ему под ноги бросили взведенную гранату. Он с грохотом выронил на пол какую-то мелкую металлическую хрень, сипло выдавил: «Мозырь Наумыч, да вы что…» — и тут же захлебнулся собственным воздухом, так и не договорив.

Коробьин вылупился на темный металл с таким видом, словно старик без предупреждения оттяпал себе палец и вывалил эту кровавую культю прямо на стол. Остальные четверо экспертов мгновенно вытянулись в струнку и онемели. За столом установилась мёртвая тишина.

Что за артефакт мне подсунули, я не знал. Зато перепуганные рожи оценщиков читались без всякого дара: похоже, мне подсунули задачку со звёздочкой.

Тем временем старик сухоньким пальцем подтолкнул металл ближе к моему краю.

— Ну давай… смотри.

Перстень выглядел уродливо. Тяжёлый, тёмный, с плоским щитком без камня и герба, от которого осталась лишь стёртая оспина.

Я наклонился над столом и въелся взглядом в это серебро.

Оно прочиталось сразу, буквально с первого же касания моим Даром. Металл паршивый, с дешёвой примесью, работа явно не столичная, а какой-то глухой провинциальной мастерской. Век с небольшим, от силы полтораста лет от роду. Герб сбит чьим-то тяжёлым ударом. Самая обычная, заурядная родовая железяка, каких по сундукам в любой губернии валяется сотнями.

И вот этот легкий ответ меня сразу насторожил.

Человек такого масштаба, как Мозырь, не стал бы вставать с кресла, чтобы подсунуть ссыльному парню рядовую дворянскую безделушку. В перстне явно сидела глубокая маскировка, которая выдавала его за дешевку, и старик проверял, смогу ли я пробить этот блок.

Я сбросил поверхностный фокус и въелся в металл на полную катушку.

Чтобы пробить эту глухую маскировку, одной Оценки уже не хватало. Пришлось подключать силу крови. В груди мгновенно отозвалось родовое пламя Морнов. Оно вспыхнуло, качнуло силу вверх и мощно запитало мой Дар. Жар подскочил к глазам, раскручивая Оценку до предельной мощности.

Сухонький оценщик за прилавком перехватил мой изменённый взгляд, отшатнулся от неожиданности и с треском осел мимо табурета.

Но я на него даже не посмотрел. Все мои силы уходили на то, чтобы дальше продавливать информацию о перстне.

Под таким двойным напором внешняя защита кольца наконец лопнула. Маскировка осыпалась, и мне в голову резко ударила настоящая, скрытая суть этой вещи.

Твою же мать… Старик, ты вообще понимаешь, что ты мне сейчас подсунул???

Перстень оказался каким-то хитросделанным усилителем. По внешним признакам — самое обычное серебро с заметной примесью неизвестного металла. Зато внутри скрывался накопитель, намертво привязанный к конкретному хозяину. Из-за этого пользоваться артефактом мог только один человек — тот, кто изначально активировал привязку.

Назначение у вещи было предельно простым: искусственно увеличивать мощь Дара Оценки владельца. При этом срок привязки составлял целых двадцать один год, что само по себе говорило о колоссальном объёме вложенных сил. Для любого другого носителя перстень оставался обычным украшением. Вдобавок на него наложили маскировку уровня не ниже B-ранга, а значит, над спрятанной сутью артефакта поработал действительно серьёзный мастер.

И вот тут у меня возник логичный вопрос. Зачем мастеру B-ранга больше двух десятилетий таскать на пальце обычное украшение и ежедневно тратить собственную энергию на подпитку этого накопителя? Просто так подобные вещи никто не создаёт…

Ответ пришёл быстро — стоило только сопоставить пару очевидных фактов.

Думаю, что Мозырь, будучи тёртым и крайне опытным оценщиком, ещё в те времена, когда его Дар находился на самом пике, прекрасно осознавал неизбежное. Он понимал, что с возрастом способности неизбежно начнут угасать, и поэтому решил подстелить соломку задолго до первых признаков старости.

Двадцать один год он методично использовал этот перстень как накопитель, день за днём сливая туда по капле собственную энергию. В итоге обычная с виду побрякушка превратилась в мощнейший внешний аккумулятор. Это была его личная страховка и гениальный запасной план на «пенсионные годы». И чтобы никто из цеховых коллег даже не заподозрил, что мэтр выезжает не на чистом даре, а на искусственной подпорке, он наглухо замаскировал перстень под обычную безделушку.

Чтобы окончательно подтвердить догадку, я сместил Оценку с артефакта прямо на его владельца. Всплывшие данные мгновенно закрыли все вопросы:

«Мозырь Наум Наумович, оценщик. Дар: Оценка, ранг B. Возраст: восемьдесят девять лет. Состояние: ожидание — 81%, усталость — 10%, спортивный интерес — 9%. Скрытая информация: собственный дар угасает восьмой год. Без усиливающего артефакта работа невозможна».

Вот теперь всё окончательно встало на свои места, а мои выводы подтвердились до последнего слова. Восьмой год подряд дед удерживается в профессии исключительно за счёт этой секретной батарейки. Выходит, что сам по себе его Дар уже давно не тянет, и без перстня старик не сумел бы оценить даже простейшую вещицу.

Хитрый и чертовски красивый ход — старый лис действительно просчитал всё на десятилетия вперёд.

А ведь в зале хватало людей, способных догадаться про секрет Мозыря. Слева от меня стоял Коробьин, чья власть держалась только на договорённостях с местной элитой. Правее замер Пафнутьев, который считался сильнейшим Оценщиком после Мозыря и ещё одной неизвестной дамочки. Оба они только и делали, что подсиживали старика и ждали, когда мэтр освободит своё кресло.

И если бы я сейчас прямо здесь вывалил вслух правду про его потухший Дар и настоящий смысл артефакта, профессиональной репутации Мозыря пришёл бы конец. Вся его многолетняя карьера разлетелась бы в дребезги за одну секунду, а к утру в Жаровске остался бы всего один оценщик B-ранга — та самая дамочка.

Вот только делать этого я не собирался, так как остальные шестеро оценщиков вызывали у меня исключительно стойкое отвращение. Это были обычные зазвездившиеся крысы, только и ждущие, когда сосед рядом споткнётся и даст повод себя сожрать. Мозырь же на их фоне выглядел единственным адекватным человеком во всём этом заведении — про него даже Мойша слова плохого не сказал.

И вы предлагаете просто так сдать его этим гиенам? Ну уж нет.

Я снова поднял глаза на старика и не увидел в его взгляде никакого испуга — только ожидание. Спокойное такое, терпеливое. Он как будто прекрасно понимал, о чём я сейчас думаю, и внимательно ждал итогового решения.

Пу-пу-пуууу…

И какого чёрта он вообще выкладывает первому встречному такой жирнейший компромат на себя же? Чего-то от меня добивается? Или за долгие годы он настолько уверился в непробиваемости своей защиты, что вообще перестал считать это риском?

Ни то, ни другое объяснение мне не нравилось, но выбирать всё равно было не из чего. Придумывать на ходу третью теорию у меня банально не оставалось времени.

— Ну? — скрипуче раздалось от стола. — Что скажете, юноша?

Я не спеша выпрямился и наконец отпустил родовое Пламя. Горячая волна мгновенно отхлынула от глаз обратно в грудь, оставив после себя лишь неприятную сухость во рту и лёгкий звон где-то в затылке. Оценка вернулась в свой обычный режим.

— Скажу, что я немного разочарован такой проверкой, Мозырь Наумыч, — произнёс я достаточно громко, чтобы каждое моё слово разнеслось по всему залу. — Перед нами обычное серебро, да ещё и с примесью какого-то неизвестного металла. Работа явно провинциальная, состряпанная на скорую руку лет сто пятьдесят назад, никак не раньше.

Народ вокруг насупился, а старик лишь чуть прищурился.

— И это всё, что вы видите? — спокойно уточнил Мозырь.

— Всё, — уверенно и с лёгкой ухмылкой ответил я, глядя ему прямо в мутные глаза.

Причём каждое слово, выданное мной у этой стойки, являлось чистейшей правдой. Перстень действительно был сделан из паршивого серебра век с лишним назад. Я просто предпочёл не озвучивать его главное свойство.

Тем временем остальные оценщики в зале одновременно выдохнули и расплылись в довольных улыбках. В этом дружном вздохе было столько искреннего облегчения, что я лишний раз убедился: Мозырь затеял всю эту проверку с перстнем далеко не просто так. Старая лиса знала своих людей, как облупленных.

— Ну вот, молодой человек… — Коробьин сладко потянулся, разминая узкие плечи с видом дельца, у которого только что резко прошла сильная головная боль. — Как, собственно, и ожидалось. Ничего особо выдающегося в ваших способностях оценщика всё-таки нет.

— Да вы не расстраивайтесь особо, — снисходительно уронил сухонький оценщик, всё ещё потирая ушибленный при падении бок. — Вы далеко не первый, кто провалил этот импровизированный экзамен. Мозырь Наумыч этот перстень уже лет двадцать каждому встречному Оценщику показывает. И представьте себе — ни один человек так и не смог разглядеть в нём хоть что-то стоящее. Я лично раза три пытался пробить его защитную магию, и всё впустую…

— Я четырежды пробовал! — подал голос кто-то из глубины зала, от дальнего края стойки.

— А я на позапрошлых торгах над ним целых полчаса просидел, — тут же оживился совсем молоденький парень, от избытка чувств абсолютно забыв, что младшим тут полагается только молчать. — Даже спорить начал, решив, что он над нами просто издевается!

— С тебя станется, — сурово припечатал его Пафнутьев, смерив юнца тяжёлым взглядом.

Сухонький тем временем шустро подскочил прямо ко мне и по-приятельски, почти полушёпотом, добавил:

— Если уж совсем начистоту, мы тут все давно думаем, что наш мастер на старости лет слегка выжил из ума. Ну или развлекается так, наблюдая за нашими бесполезными потугами. Мозырь Наумыч ведь это… всегда был… ну, с прибабахом. Точнее говоря, — он на секунду запнулся, усердно подбирая приличное слово, — с весьма специфическим чувством юмора.

Ха! Вот теперь вся картина окончательно уложилась в голове. На самом деле тут прослеживалось ровно два возможных варианта.

Первый — Мозырь действительно на старости лет откровенно развлекался, потешаясь над бесполезными потугами местных неудачников. Второй — старый лис упорно ищет равного себе по силе Оценщика, устраивая кандидатам этот хитрый тест на профпригодность.

А вот версию про то, что дед просто выжил из ума, я отбросил сразу же, не задумываясь. По словам этих же местных специалистов, Мозырь начал показывать свой перстень под нос двадцать лет назад. Аккурат через год после того, как создал этот артефакт. А два десятилетия назад старик был явно здоровее и с абсолютно трезвым рассудком. Так что никаким безумием тут и не пахло — только холодным, долгоиграющим расчётом.

Тем временем Мозырь молча забрал перстень со стола и привычным движением нацепил его обратно на палец. А затем, вместо того чтобы развернуться и уплыть к своему заветному креслу, он вдруг цепко и на удивление быстро цапнул меня за запястье.

Ладонь у старика оказалась лёгкой и ледяной, словно кожаная перчатка. Он продержал мою руку буквально секунды три, чуть качнул седой головой, заново наводя резкость, и я физически ощутил, как его Дар аккуратно и без малейшего нажима прошёлся по моим пальцам — от самой кисти до кончиков.

Ладонь у меня всё ещё горела от жара, так как за прошедшие секунд тридцать тело банально не успевает остыть. Так что любой посторонний, схватив меня сейчас за руку, решил бы, что у меня просто небольшой жар.

Любой, но только не Мозырь.

Он ощутил обжигающую ладонь и одновременно почувствовал, как вибрация моего Дара всё еще гудит на его кольце. Для него это стало прямой и однозначной уликой: перед ним стоит человек, который только что насквозь взломал его главный секрет.

Дед медленно поднял голову и уставился мне прямо в глаза. Смотрел долго, не мигая. Никакого удивления, радости или детского восторга в его мутном взгляде не было и в помине. На меня смотрел невероятно старый, чертовски внимательный человек, который только что закончил длинный расчет и убедился, что итоговая цифра идеально совпала с его ожиданиями.

Он всё понял.

В том числе и то, что я не просто раскусил его маскировку… нет… я сознательно не стал раскрывать компрометирующую его информацию, несмотря на то, что мог мгновенно заработать себе репутацию лучшего Оценщика города.

— Так-так-так… — тихим, прокуренным шёпотом проскрипел старик, смакуя каждое слово. А затем подался чуть ближе ко мне, и добавил: — Не совсем понимаю ваших истинных мотивов, молодой человек, но мне бы очень хотелось поговорить с вами без лишних свидетелей. К примеру… завтра, во время аукциона. В моей личной ВИП-ложе.

Старик кивнул своим мыслям, развернулся и спокойно побрёл к уединенному креслу, размеренно стуча деревянной тростью по доскам пола.

Я же остался стоять у стола с наигранно-кислой физиономией провалившего проверку новичка, пока за спиной победно шептались местные оценщики.

Но если внешне я изображал досаду, то внутри всё буквально пело. Меньше суток в Жаровске — и главный оценщик города лично, без всякого давления и по собственной инициативе, приглашает меня в закрытую ВИП-ложу. Чем не показатель моего нынешнего уровня?

Впрочем, главная победа заключалась даже не в этом. Выигрыш в споре теперь был у меня в кармане. Выкуси, купчишка в своей лисьей шубе — твой жирный заказ на металл теперь принадлежит мне!

На секунду я ярко представил себя зловещим чародеем из известного файтинга, который с хриплым хохотом забирает чужие души после победного раунда, и меня едва не разобрало на сумасшедший смешок. Но заржать, пожалуй, было бы перебором — оценщики и так смотрели на меня как на ушибленного, а тут точно решили бы, что парень окончательно свихнулся от проваленного теста.

Я сбил довольную ухмылку, сделал глубокий вдох и вернул на физиономию образ слегка задетого, но гордого проигравшего. Гильдейские крысы за спиной должны были видеть ровно то, за чем пришли — ещё одного амбициозного новичка, срезавшегося на пороге.

— Так на чём мы остановились? — Коробьин мгновенно приободрился, почувствовав, что инициатива снова вернулась в его руки. — Ах да! Вы, юноша, так яростно желали, чтобы вам дали на проверку хоть какую-нибудь вещицу… И раз уж с перстнем глубокоуважаемого мастера вы, вполне ожидаемо, потерпели крах, предлагаю устроить вам другой экзамен. Господа, никто ведь не против?

Оценщики заерзали и стали неуверенно поддакивать, пока ещё не совсем соображая, куда именно клонит их скользкий коллега.

— Ладно, хватит с нас тонкой работы… — Коробьин с наигранным сочувствием развёл руками. — Вижу, это пока не ваш уровень. Давайте спустимся на землю и поработаем с чем-нибудь более… грубым. Вы когда-нибудь оценивали оружие, молодой человек?

Вот же скользкий гад. Естественно, он даже не заикнулся перед толпой о том, что сам в прошлом обламывал зубы об этот перстень. Зачем выставлять себя дураком? Гораздо проще и выгоднее сделать вид, будто провалился один только Морн, а взрослые мастера просто дали пацану немного поиграться.

Я отлично понимал, что с оружием Коробьин готовит мне очередную подставу. В клинках магия прячется глубже, а дефекты стали видит только тот, кто понимает в ковке или умеет пробивать металл насквозь. И по-хорошему, продолжать этот цирк не имело никакого смысла. Всё, зачем я сюда пришёл, я уже забрал: выиграл спор у купца и получил личное приглашение от Мозыря.

Смысла рисковать не было. Но ровно до тех пор, пока в игру не вступал мой текущий образ дерзкого, пьяного и совершенно неконтролируемого парня. Пьяный Морн не уходит на пике — пьяный Морн идёт до конца, просто чтобы посмотреть, как его враги захлебнутся собственной желчью!

— Оружие так оружие, — я равнодушно пожал плечами, сохраняя абсолютное спокойствие. — Доставайте свой металлолом, Коробьин. Посмотрим, что вы там припасли.

Коробьин смерил меня подозрительным, колючим взглядом. Он усердно выискивал подвох, пытался понять, блефую я или действительно так уверен в себе, но на моей пьяноватой физиономии ничего интересного не нашёл. Не дождавшись от меня никакой слабины, он мотнул головой, окликнул одного из младших оценщиков и негромко отдал распоряжение: принести с залоговой полки пять образцов артефактного оружия.

Залоговая полка в лучшем игорном доме Жаровска — это не скупка краденого и уж точно не свалка барахольщиков. Заведение процветало в самом сердце города кузнецов и артефакторов, так что местный залог просто обязан был с лихвой покрывать те сумасшедшие суммы, которые просаживали за игровыми столами. Сюда попадали вещи исключительно высшей пробы, и дешёвку или откровенный хлам тут бы точно не приняли.

Так что я ничуть не удивился, когда оттуда притащили настоящие боевые реликвии, с которыми от безысходности расстались проигравшиеся аристократы, гильдейские дельцы и заезжие богачи.

Вот только у вещей подобного ранга была и обратная сторона, крайне коварная для любого эксперта.

Высокоранговое артефактное оружие — это всегда штучная работа с редчайшей ковкой, специфическими авторскими клеймами и хитрыми, индивидуальными настройками магических структур. Чем дороже, статуснее и древнее клинок, тем проще на нём позорно облажаться, если ты не знаешь тончайших нюансов ремесла конкретного мастера.

Именно поэтому для Коробьина залоговая полка стала идеальным инструментом: подсунуть мне монструозно сложный образец и публично втоптать моё имя в грязь.

Ожидание было недолгим. Вскоре младший оценщик вернулся из хранилища и бережно выложил на зелёное сукно пять бархатных подушек. На тёмном бархате мгновенно блеснули воронёная сталь, золотые насечки и проступающие вдоль лезвий тусклые узоры магической ковки.

Едва артефакты оказались перед нами, по залу прошла ощутимая волна оживления. Публика в Жаровске любила хорошее зрелище, поэтому зеваки, официанты с тяжелыми подносами, разгорячённые азартом игроки и даже чинные, солидные купцы с соседних столов дружно начали сворачивать шеи в нашу сторону. Скандал вокруг заносчивого новичка набирал обороты, и народ чуял скорую, крайне зрелищную развязку.

— Задача предельно простая, юноша, — Коробьин выдержал театральную паузу и громко, на весь зал объявил условия, победно обводя собрание гордым взглядом. — Перед вами пять артефактных клинков из нашего залогового фонда. Назовите нам самый сильный из них. Подчёркиваю для публики: не самый дорогой, не самый древний и не самый богато украшенный, а именно самый мощный в магическом плане. Ну и, разумеется, внятно объясните господам оценщикам, почему ваш выбор пал именно на него.

Я слегка прищурился, сделал вид, что тяжело вздыхаю под грузом ответственности, и не спеша двинулся вдоль стола, надолго останавливаясь у каждого экспоната.

Первым в ряду лежал увесистый кривой меч с богато инкрустированной наборной рукоятью из кости и темного дерева. Взор сразу зацепился за тусклые магические руны, набитые прямо в ребро лезвия.

«Меч артефактный, работа мастерской Ильянова, возраст — сто десять лет. Встроенное магическое свойство: локальное утяжеление удара в момент контакта. Структура накопителя: полная. Физическое состояние: отличное. Оценочная стоимость — девятьсот золотых».

Ого. Нехило так.

Впрочем, девятьсот золотых за железяку, способную с одного удара вбить любого латника прямо в мостовую вместе с его драгоценными доспехами — это абсолютно справедливая цена. Вещь, безусловно, добротная и сделанная на совесть, но до статуса главного артефакта на столе она явно не дотягивала.

А значит, двигаемся дальше.

Вторым номером шла изящная сабля с лёгким изгибом и слегка потемневшим от времени серебряным эфесом.

«Сабля артефактная, работа мастера Щукина, возраст — шестьдесят четыре года. Встроенное чародейское свойство: рассечение магической защиты. Структура накопителя: полная. Оценочная стоимость — четыре тысячи двести золотых. Скрытое свойство: спящий второй контур. Активация — кровь прямого потомка мастера. При активации основное свойство усиливается втрое».

А вот это уже совсем другой разговор. Четыре с лишним тысячи золотых и чары, за которые любой гильдейский боевик или наёмник без раздумий перережет горло собственному компаньону. Судя по тому, как Коробьин украдкой косился на этот клинок, именно эту красавицу он и считал сильнейшим артефактом, среди присутствующих.

Мне же было интересно рассмотреть все варианты.

Третьим на бархате покоился массивный боевой топорик с глубокой рунической вязью по обуху.

«Топор артефактный, работа мастера Торвальда Гнилого, возраст — двести тридцать лет. Встроенное свойство: поджиг раны при пробитии. Структура накопителя: тридцать один процент, рунический контур постепенно выгорает. Оценочная стоимость — шестьсот золотых».

А вот это был просто мусор с громкой историей. Древняя северная игрушка, которая доживала свои последние дни: ещё пара серьёзных стычек, и руны окончательно осыплются, превратив артефакт в обычный кусок железа.

Четвёртым лежал изящный кинжал в ножнах из вороненой стали и чернённой кожи.

«Кинжал артефактный, парная работа мастерской братьев Шестаковых, возраст — сто восемьдесят лет. Встроенное свойство: мгновенный возврат в ножны по слову хозяина. Структура накопителя: полная. Оценочная стоимость — тысяча сто золотых».

Дорогая и довольно бесполезная игрушка для богача, которому банально лень наклоняться за упавшим оружием. Даже не представляю, зачем какому-то артефактору понадобилось тратить кучу сил, чтобы добавить такое бесполезное свойство.

Впрочем, на вкус и цвет все фломастеры разные.

В одном, впрочем, нужно было отдать Коробьину должное: откровенной дешёвки на стол он действительно не выложил. Каждая из первых четырёх вещей вполне честно отрабатывала свою цену — будь то за счёт редкой работы, сложной магии или старого статусного имени.

А вот на пятом, последнем клинке моя привычная уверенность споткнулась. Я завис над ним, вглядываясь в потемневшую сталь и вгрызаясь Даром в магический контур втрое дольше, чем на первые четыре артефакта вместе взятые.

И причина была не только в магии. Прямой, предельно простой, без ножен и авторского клейма, этот клинок выделялся даже внешне. Его рукоять перетягивала сыромятная кожа — обмотанная явно не для красоты, а ради того, чтобы ладонь не скользила от пота и крови. На фоне золочёных узоров, инкрустаций и слоновой кости соседних экспонатов он выглядел точь-в-точь как кряжистый мужик в промасленной рабочей рубахе, случайно забредший на дворянский бал.

«Клинок, мастер неизвестен, возраст — два года. Встроенные свойства: отсутствуют. Структура накопителя: отсутствует. Оценочная стоимость — четыре золотых».

А ты тут как оказался⁈

Первой мыслью было счесть происходящее глупой шуткой и вернуться к щукинской сабле, но Дар отказывался отпускать полосу стали. Строчки Оценки зависли над безымянным железом и не желали таять. Моё чутьё упёрлось в клинок намертво — в точности как ищейка, которая мёртвой хваткой чует дичь в кустах и искренне не понимает, почему хозяин пытается утянуть её за поводок в другую сторону.

Что же с тобой не так, железяка…

Из раздумий меня резко выдернул презрительный голос Коробьина.

— А этот хлам ты сюда зачем притащил⁈ — Коробьин с наигранным раздражением напустился на подчинённого, добавив в голос побольше праведного гнева для публики. — Я же ясно просил принести нормальное артефактное оружие, а не всякий уличный мусор!

— Так ведь… господин Коробьин… — виновато залепетал младший оценщик, едва не роняя бархатную подушку. — Вы сами приказали достать ровно пять образцов. А там всего четыре лежало… Вот я и принёс всё, что было в наличии…

Коробьин возмущённо вздохнул, поморщился и с барским пренебрежением бросил:

— Ладно, не позорься. Убери эту подделку, пока гости не решили, что у нас тут дешёвая барахолка.

Парень уже было подался вперёд, чтобы забраковать и утащить невзрачный клинок, но я вскинул руку.

— Подождите, — мой голос прозвучал сухо и веско, мгновенно заставив оценщика замереть на месте. — Прежде чем уносить, я хочу кое-что проверить.

Ладно. Поиграем по-крупному.

Я глубоко вдохнул и качнул из груди плотную волну Родового Пламени. Жар мгновенно подкатил к вискам и заколол в глазах, Оценка раскрутилась на предельную мощность, сминая и продавливая фальшивый верхний слой. Строчки над клинком поплыли, расползаясь туманными пятнами, а затем вспыхнули заново — уже совершенно иными символами.

«Скрытая структура: дефектов металла нет. Назначение: заготовка под магический контур. Допустимое количество вложенных свойств: не ограничено. Предел вместимости магии: определению не поддаётся».

Я перечитал эти строки дважды, смакуя каждое слово.

«Не ограничено».

В любое обычное оружие можно вшить лишь одно-два магических свойства. В редчайший, идеальный клинок — если его ковал гений, а сталь была высшей пробы — от силы четыре.

Дело заключалось в том, что магия неизбежно разъедала и разрушала физическую составляющую металла. Любая попытка мастера создать заготовку хотя бы под три чародейских свойства превращала внутреннюю структуру клинка в решето. Под нагрузкой сталь мгновенно покрывалась микротрещинами, магические жилы вступали в конфликт, и артефакт либо быстро обрастал дефектами и рассыпался в пыль при первой же серьезной стычке, либо детонировал прямо в руках владельца.

Именно поэтому в щукинскую саблю мастера сумели втиснуть лишь рассечение защиты да спящий контур, на чём ресурсы металла исчерпались до предела. Наметь они там хотя бы ещё одну магическую жилу, и клинок лопнул бы ещё на стадии закалки. По этой причине она и стоила четыре с лишним тысячи золотых, а не сорок две.

А передо мной сейчас лежал безымянный клинок за смехотворные четыре монеты, в который можно было неограниченно вплетать магические свойства. И при этом его кристаллическая решётка оставалась безупречно целой, не содержа ни единой микротрещины или внутреннего напряжения. Это было не просто оружие, а чистый, ничем не ограниченный и абсолютно стабильный сосуд колоссальной мощи.

Я посмотрел по сторонам и в очередной раз убедился, что никто даже отдаленно не понимает, насколько серьёзный артефакт у них тут валяется.

Остался только вопрос, как его отсюда вытащить, не привлекая лишнего внимания…

Итак, что мы имели в сухом остатке?

Передо мной лежал клинок, ради которого я был готов прямо сейчас совершить парочку грехов средней тяжести. Настоящее сокровище, замаскированное под рядовой хлам. Самое пикантное — цена вопроса составляла смешные четыре золотых. Будь я один на один с продавцом, я бы уже хладнокровно выгреб эти копейки из кармана, бросил на стол, сделал ручкой и свалил в закат с победным хохотом.

Только вот мой гениальный план побега разбивался об один мешающий фактор.

Фактор состоял из тридцати пар налитых азартом глаз, которые с искренним восторгом ждали продолжения бесплатного спектакля под названием: «Ссыльный Морн против местной гильдии Оценщиков». Стоило мне хоть словом обмолвиться о реальной ценности этого артефакта, как моя халява мгновенно накрылась бы медным тазом. Клинок был не просто ценным — он был из категории вещей, за которые в этом мире могут и прикончить.

Этот хитрован Коробьин мгновенно бы сориентировался, извинился бы за «накладку», объявил бы дополнительное исследование и с помпой утащил бы артефакт на финальный, самый жирный день аукциона. А там, против представителей Имперской аристократии и разжиревших купцов, мне делать было нечего, ибо свободных денег в кошельке Себастьян наплакал.

Конечно, оставался вариант шепнуть о находке деду и вытащить клинок через его ресурсы, но… нет. Доверия к старику у меня было примерно столько же, сколько к честности местного рулеточника. А значит, расхлебывать этот замес нужно было исключительно своими силами.

В прошлой жизни у меня существовало железобетонное, выстраданное на практике правило: если на чужом складе ты наткнулся на штуковину, которая стоит дороже самого склада вместе с его владельцем, первым делом сделай максимально скучное лицо. Ступор, равнодушие и легкая тоска в глазах — твоё главное оружие. В моём нынешнем случае морда, правда, была изрядно помятой и пьяной после ядреной Ильичевской водочки, но для местных это работало даже убедительнее любой школы Станиславского.

Я выпрямился с чувством глубочайшей скорби, размашисто потёр глаза кулаком, сгоняя хмельную муть, и, аристократично пошатываясь, неторопливо поплёлся обратно вдоль стола.

«Так… стоп. Не переигрывай, Артём! Развёл тут драму на ровном месте. Откуда скорбь-то⁈ Ты пьяный тактик, а не удручённый судьбой поэт!» — вовремя сдёрнул я сам себя с опасной волны, натягивая на лицо привычную маску ленивого пофигизма.

Сбросив лишнее драматическое напряжение, я непринуждённо зевнул прямо в лицо собравшимся и забросил первую удочку:

— Ну хорошо, господа эксперты, — протянул я, цепляя взглядом первый попавшийся железячный «шедевр». — Давайте по порядку. А то вы, я смотрю, от моей глубокой аналитики уже совсем заскучали.

Оценщики мгновенно подобрались, как гончие на стойке. Коробьин вальяжно сложил руки на животе и приготовился слушать с тем самым ласковым, снисходительным выражением лица, с каким сытый кот слушает, как пойманная мышь излагает аргументы в пользу вегетарианства.

— Меч Ильянова, — я неопределённо ткнул пальцем в сторону клинка, ловя всплывающие перед глазами синеватые строчки Оценки. — Сто десять лет. Локальное утяжеление в момент контакта работает штатно, накопитель забит под завязку. Думаю, за него можно уверенно брать девятьсот золотых. Хорошая, добротная вещь за вполне адекватные деньги. За такой артефакт любой офицер Имперской гвардии спокойно выложит годовое жалование. Правда, не уверен, что его хватит…

— Четыреста пятьдесят по последнему официальному заключению! — не удержался сухонький старикан, аж подавшись вперёд от возмущения и брызжа слюной. — И это красная цена!

— Это не красная цена, уважаемый, это ваши умельцы в залоговом отделе мозги дома забыли, — парировал я, даже не поведя бровью, и сделал неторопливый шаг дальше вдоль стола. — У вас на плашке накопителя руническая вязь от времени тупо потемнела и чуть поплыла. Ваша экспертная комиссия, видимо, решила не перенапрягаться и списала всё на мёртвую магию. Хотя тут делов — отдай реставратору на полчаса, и деформация уйдёт. Вот мне и интересно: ваши «профессионалы» действительно так слепы, или кто-то сознательно занизил ценник, чтобы потом под шумок выкупить отличный боевой клинок по цене рядового лома с историей? Думаю, будь у господина Коробьина время лично взглянуть на вещь, он бы сразу подтвердил мои догадки.

Толпа мгновенно зашушукалась, и тридцать пар глаз синхронно перетекли на Коробьина. Зрители явно жаждали крови — либо моей, либо местного руководства. Распорядитель раздражённо цокнул языком, пытаясь сохранить лицо, подошёл к мечу и с тяжелым видом положил ладонь на эфес. Прошло секунд десять звенящей тишины, затем Коробьин медленно открыл глаза, повернул голову и накрыл сухонького дедулю таким уничтожающим взглядом, что тот аж съёжился и посерел.

Опа-на. Кажется, кто-то тут промышлял серыми схемами за спиной начальника и только что погорел на горячем. Минус один авторитет в копилку местной гильдии.

Убедившись, что зерно сомнения упало в самую благодатную почву и у местного начальства появился отличный повод для внутренних репрессий, я с чувством выполненного долга шагнул к следующему лоту.

— Кинжал Шестаковых, — я лениво покрутил кистью в воздухе, указывая на изящную клиновидную железку. — Возраст — лет сто восемьдесят, парная работа, накопитель забит под завязку. Из полезных свойств — ровно одно: по условному слову хозяина прыгает обратно в ножны. Оценка: тысяча сто золотых. Господа профессионалы, а объясните-ка мне, как человеку приезжему и неместному: кому и, главное, зачем понадобилось убить несколько месяцев жизни пряморуких артефакторов на то, чтобы какому-то обленившемуся барину не приходилось лишний раз нагибаться за упавшим ножиком?

По залу прокатился дружный смешок. Молоденький оценщик у самого края стойки вообще фыркнул в кулак, но, встретившись взглядом с закипающим Коробьиным, испуганно спрятал лицо в плечи и сделал вид, что просто закашлялся.

— Заказчик был слегка… своеобразным человеком, — сухо, сквозь зубы процедил Пафнутьев, пытаясь держать удар перед публикой.

— Скорее он был просто фантастически ленивым, не путайте понятия, — жизнерадостно отрезал я. — Своеобразный — это когда на лезвие накладывают иллюзию благородного морозного инея, а эфес заставляют мягко светиться золотом в темноте. Бесполезно? Абсолютно. Зато красиво и сразу видно, что перед вами красуется богатый аристократ. А тут потратили кучу денег на то, чтобы кинжал сам запрыгивал в ножны. Это не «своеобразие», господа, это клиническая лень за очень большие деньги.

Я вальяжно двинулся дальше вдоль стойки, пошатываясь ровно настолько, чтобы это казалось глубочайшим аристократическим презрением к местной публике.

Вика за спиной, пытаясь держать строгую осанку «грозного дознавателя Серого Приказа», недовольно икнула на весь зал, тут же сделав вид, что это был царственный вздох. Тем временем Мира лениво, без единого лишнего движения, успела перехватить у Сизого какую-то золочёную щипчиковую хреновину для льда, которую гордый птиц явно вознамерился спереть.

Хаос был под контролем, а вот представление продолжалось.

— Так, теперь поговорим об этой мега-штуковине для суровых мужских забав… — я остановился у следующей подушки и с искренним сочувствием потыкал пальцем в тяжеленное, невзрачное лезвие. — Это топор работы некого Торвальда Гнилого, возраст — около двухсот тридцати лет. Магическое свойство — поджиг раны при пробитии доспеха. Оценён вашей гильдией в шестьсот золотых.

— И? — Коробьин чуть прищурился, и в его басовитом голосе проскользнула неожиданная настороженность.

— И… это не более чем красивая игрушка для коллекционеров, — пожал я плечами с ленивой хмельной улыбкой. — Рунический контур там почти выгорел, а в накопителе осталась от силы треть заряда. Когда заряд истончится до дна, при первом же мощном ударе по хорошему доспеху контур даст обратную отдачу. По металлу пойдут микротрещины, и при следующем зарубе топор тупо развалится на куски прямо в руках. Так что это не оружие, а скорее весьма неплохая инвестиция. Думаю, лет через двадцать его цена вырастет в несколько раз. Слышал, в последние годы работы Торвальда у ценителей становятся всё более популярны.

Не успел я поставить точку в своей речи, как из густого сигарного дыма у края стойки выскочил разряженный, как павлиний хвост, тип. Багровая рожа, перстень размером с грецкий орех, а физиономия перекошена от свалившегося счастья — мужик буквально вывалился из толпы, едва не сбив по дороге парочку людей.

— Вот! — взревел он, тыча в меня перстнем с каким-то мутным булыжником. — Я же говорил, что он дороже пяти сотен! Говорил! А вы мне не верили! Кто бы мог подумать, что именно Морн окажется самым честным Оценщиком Империи! Морн! Морн!

Он даже попытался заскандировать мою фамилию, выкинув вверх кулак, но осёкся на третьем повторе, так как люди смотрели на него как на законченного идиота.

Ага, проникся он ко мне любовью и уважением, как же! Держи карман шире. Мужику абсолютно плевать и на меня, и на мою репутацию. Ему просто до смерти хочется выжать из казино ещё пару сот золотых монет, вот он и вцепился в мои слова про инвестицию, пытаясь доказать местным, что его тут нагло обсчитали.

Сухонький оценщик замялся и потянулся сухими пальцами к топору, но Коробьин неожиданно хмыкнул и впервые за вечер посмотрел на меня с неким подобием уважения.

— Неплохо, — сухо уронил Коробьин, остужая возбуждённого хозяина топора одним коротким, ледяным взглядом. — Вынужден расстроить вас, уважаемый, но как правильно заметил этот… кхм… «самый честный Оценщик Империи», реальная стоимость этого оружия не превышает шести сотен золотых. К тому же вы сдаёте его в залог, что автоматически режет итоговую выплату на руки. Хотите выручить в разы больше? Без проблем: выкупайте свой топор прямо сейчас и ждите пару десятков лет. Вот тогда, вполне возможно, и заберёте свою кругленькую сумму.

Мужик так и застыл с открытым ртом, молча глотая обиду, внезапно просчитанные убытки и сигарный дым, а по залу под шелест рулеток и звон хрусталя прокатился волной одобрительный гул — местная публика явно кайфовала от бесплатного шоу.

— Дальше, — продолжил я обыденным тоном. — Сабля.

И вот именно здесь можно было по-настоящему поработать на публику.

Системное окно выкатило сухой расклад, и я просто зачитал факты вслух:

— Мастер Щукин, оружию шестьдесят четыре года. По свойствам — рассечение магической защиты. Четыре тысячи двести золотых, и это самый дорогой артефакт на этом столе.

Если честно, добавлять про этот лот было попросту нечего. Редкий случай, когда перед тобой действительно мощная штука, которая в руках наследников Щукина превращается в настоящий ураган. Тут тебе и магическая сила, и лютая кузнечная работа, и историческая ценность. Три в одном, чистая победа.

Оставался последний клинок — тот самый, к которому сейчас ни в коем случае нельзя было привлекать лишнего внимания.

— И финальный аккорд, — я на шаг вернулся к безымянной железяке и уставился на неё сверху вниз. — С этой хренью я возился дольше, чем со всеми вашими «сокровищами» вместе взятыми. И знаете почему? Я просто искал подвох. У меня просто не укладывалось в голове, что в такое пафосное место кто-то притащил подобный металлолом. Я прямо-таки нутром чуял, что уважаемый Коробьин приготовил мне сюрприз с двойным дном.

Я сокрушённо развёл руками.

— Но хрен там плавал. Никаких магических свойств, никаких накопителей и никакой исторической ценности. Максимум четыре золотых, да и то если покупатель будет в стельку пьян и не станет торговаться. Зато надо отдать заведению должное: это единственная штука на стойке, чьей оценкой не пытались натянуть сову на глобус.

Народ в зале дружно заржал.

Идеально. Весь мой подозрительный интерес к безымянному клинку наглухо списан на лёгкую паранойю и превращён в удачное шоу. Градус внимания сбит. Публика схавала, оценщики сглотнули, а главное — Коробьин даже не чешется.

Он резко крутанулся к младшему помощнику, вкладывая в шёпот всё накопленное за вечер раздражение:

— Я же велел тебе убрать этот мусор! Ты оглох, что ли?

— Никак нет, господин Коробьин…

— В опись его. Списать к чертям, оформить как неликвидный залог и утром же отправь в аукционный магазин!

— Так ведь… — парень уже судорожно подхватил бархатную подушку, растерянно моргая. — Так ведь за него всего четыре золотых уплачено, кому он такой нужен на аукционе?

Коробьин подался вперёд, нависая над подчинённым, и зашипел так яростно, что у того едва фуражка с головы не слетела:

— Значит, придумай ему какую-нибудь красивую байку про проклятие старого мастера и залепи ценник в сорок золотых! Мне тебя, идиота, ещё и этому учить надо⁈

А я, благодаря отличному слуху, услышал каждое слово этого шедеврального инсайда и в очередной раз тихо охреневал от того, как бесстыже в этом местном «лакшери-сегменте» проворачиваются сделки.

Впрочем, грех было жаловаться — госпожа Удача только что улыбнулась мне во весь свой циничный рот. Ведь мужик, который из кожи вон лез, лишь бы зарыть меня лицом в грязь, своими собственными клешнями вытащил нужную мне реликвию из главного залогового фонда лучшего казино города. Да ещё и лично отправил её прямиком на пыльную полку рядового магазина при аукционе — без единого бдительного глаза, без лишних экспертиз и без мутных торгов. Мне даже задницу со стула поднимать не пришлось, всё обстряпалось само собой.

От такого расклада у меня внутри буквально всё пело, а рожа сама собой норовила расползтись в победной ухмылке. Я едва не заржал в голос, и сдержало меня только понимание, что надо держать лицо до последнего.

— Вы прошли испытание, Морн, — сквозь зубы выцедил Коробьин. Каждое слово давалось ему с такой судорожной болью, будто у него прямо сейчас изо рта выдирали здоровый коренной зуб без наркоза. — Оценка признана верной. Вы имеете полное право присоединиться к игре.

Зал моментально взорвался гвалтом и свистом. Народу в таких заведениях только дай повод поорать — а тут такой шикарный бесплатный цирк с размазыванием местного авторитета рожей по столу!

Из самой гущи толпы снова вынырнула краснорожая туша. Мужик восторженно взмахнул пухлыми клешнями и на весь зал с упоением зарядил уже знакомую овацию:

— Морн! Морн! Лучший Оценщик в городе!

Правда, доскандировать этот победный марш ему не дали. Из полумрака вылетела тяжёлая, как чугунный утюг, ладонь и с сочным хлёстким звуком приземлилась ему прямо в затылок.

— Да заткнись ты уже, придурок! — рявкнул кто-то из соседей, отвешивая ему добавку. — Никто тебе ничего доплачивать не будет!

Краснорожий обиженно заткнулся, судорожно потирая красную шею. Я тем временем сделал широкий, хозяйский шаг в сторону игрового стола. Я уже даже вальяжно занёс руку над свободным кожаным креслом, но прямо на полудвижении резко застыл, смерил всю эту надутую компанию максимально скучающим, пренебрежительным взглядом и громко фыркнул:

— Да не… Я передумал. Скучно тут у вас.

Народ ахнул от такой откровенной наглости, кто-то удивлённо хмыкнул, а я уже развернулся спиной к онемевшему от шока Коробьину и посмотрел через весь зал в сторону барной стойки.

— Сизый! — гаркнул я на весь зал. — Закажи мне чего-нибудь максимально крепкого! А то я рискую протрезветь!

Сизый за стойкой шмыгнул носом и смерил меня тем самым пацанским, ехидным прищуром, за которым у него обычно следует какой-нибудь грандиозный косяк.

— Сейчас всё организую, братан! — задорно огласил он на всё казино, даже не думая сбавлять тон.

От его вопля я лишь качнул головой и пошагал дальше по мягкому ковру. Не успел пройти и десятка шагов, как из густой тени между мраморными колоннами вынырнул Мойша. Я коротко поманил его пальцем и затормозил у самого края стойки, уводя разговор в уютный, прохладный полумрак.

— Слушай сюда, — тихо произнёс я. — Утром пойдешь в лавку при аукционном доме и купишь мне одну вещь.

— Так это… господин, зачем утра-то ждать? Скажите, что вам нужно, и Мойша сейчас же всё достанет.

— Купишь мне тот клинок, который я оценивал последним.

Мойша тут же осекся, и заготовленный монолог застрял у него где-то в горле. Он медленно, с аккуратностью человека, проверяющего, не пытаются ли его жестоко развести, наклонил сальную голову набок:

— Вы про ту бесполезную железяку, которая стоит четыре золотых?

— Именно про нее.

— Господин… — Мойша озадаченно пожевал губами, пытаясь подобрать правильные слова. — Я, конечно, человек простой, и в древних артефактах совершенно не разбираюсь. Но вы же сами изволили сказать, что это абсолютный мусор!

— Сказал, — согласился я, не меняя выражения лица.

— И при этом все равно хотите ее купить?

— Хочу.

Он воззрился на меня снизу вверх, затем растерянно перевел взгляд на полированный барьер стойки, снова на меня, и я почти физически услышал, как в этой лысой черепушке с треском закрутились ржавые костяшки. Мойша обладал быстрым, цепким умом, но эта соображалка всю жизнь работала исключительно в одну сторону: найти где у человека слабое место и хорошенько на этом заработать. А вот смысла отдавать золота за бесполезный кусок металла он точно не видел.

— Ну-у-у… хорошо, — протянул Мойша после паузы, и вся его напускная шелуха слетела в одно мгновение, уступив место сухому, деловому тону. — Только учтите, господин: это не аукционный лот, а рядовой товар. А значит, купить его получится только после открытия лавки, с первым лучом солнца.

— Вот и чудно, — с легким кивком отозвался я. — Значит, встанешь ни свет ни заря и сделаешь всё без накладок.

— А если они цену заломят? — лицо афериста перекосило от одной лишь мысли о столь вопиющей несправедливости.

— Значит, заплатишь столько, сколько затребуют, и принесешь клинок в «Серебряный Молот». Знаешь эту таверну?

Пройдоха растерянно качнул головой, впитывая вводные.

— Если меня там не будет, отдашь оружие хозяину, Фёдору Ильичу. — Я сделал небольшую паузу, добавляя взгляду нужной убедительности, и наставительно чеканя слова, закончил: — И Мойша… настоятельно советую держать язык за зубами. Ты меня понял? Клинок — абсолютная пустышка, и нужен мне исключительно из-за не совсем обычного способа обработки металла.

Здесь я, конечно, безбожно импровизировал. В верность и честность этого ушлепка я не верил ни на грош, но внутреннее чутье уверенно подсказывало: поручение он выполнит идеально. Мойша уже понял главное — там, где появляюсь я, обязательно пахнет солидным кушем, а потому этот клещ теперь вряд ли от меня отвалится вплоть до самого отъезда из города.

Но всё же стоило перестраховаться, поэтому я ещё раз отвел от оружия ненужные подозрения.

Я без сожаления отсчитал ему сорок золотых — якобы с запасом, «на всякий случай» — и не дал уйти. Стоило пройдохе развернуться, как я тут же придержал его за плечо:

— Кстати, насчет обработки металла. Сможешь навести кое-какие справки об этой штуке?

Мойша мгновенно замер, а в его глазах снова вспыхнул азартный огонек. Он уверенно кивнул:

— Что конкретно нужно узнать, господин?

— Кто приволок её в залог и когда. Кто ковал, где этот мастер обитает, чем дышит и кому задолжал. Уловил?

— Уловил, господин. — Он ненадолго задумался, пожевал губу и осторожно закинул удочку: — А можно один маленький вопрос?

— Нет.

— Ну и ладно, — совершенно без обиды кивнул Мойша. — Тогда я пошел.

И с этой фразой Мойша буквально растворился в пьяном шуме заведения, юркнув между пёстрых гостей боком и ловко, точно капля масла, проскользнувшая сквозь пальцы.

А дальше начался тот самый вечер, подробности которого в приличном обществе вспоминать как-то не принято. Сизый подошел к обещанию «всё организовать» с истинно птичьим размахом, так что не успел я толком оглядеться, как на стойке передо мной образовался пузатый бокал с мутно-янтарным пойлом.

Пахло это варево забористым спиртом, печным дымом и, кажется, лёгким отчаянием бармена, который уже немного представлял, чем всё это может закончиться. Я выпил залпом, после чего окружающий мир разом потерял резкие углы и стал намного добрее, а Коробьин на противоположном конце зала на пару секунд показался мне вполне себе адекватным Оценщиком.

При этом за игровые столы я принципиально не садился. Раз уж при всём зале громко отказался от местных забав, то приходилось держать марку до конца — пусть даже рулетка искусительно подмигивала мне своими красным и чёрным светом.

Зато мы отлично поладили с одним отставным капитаном, которому я абсолютно честно проиграл двенадцать серебряных монет в кости. В итоге мы уже обнимались как старые боевые товарищи и горячо сходились во мнении, что Империя несомненно катится в бездну, но мы двое ещё обязательно повоюем.

Все шло прекрасно, пока капитан внезапно не заявил, что кости — это тоскливая забава для людей с полным отсутствием фантазии. И вот именно на этом моменте я совершил свою главную роковую ошибку. Хмель ударил в голову, и мне немедленно захотелось наглядно продемонстрировать старому вояке, что такое настоящая, ничем не ограниченная фантазия.

Сразу внесу в протокол: саму игру придумал, разумеется, не я. Её изобрел какой-то безымянный гений из моего прошлого мира, а я лишь взял на себя скромную миссию донести эту благую весть до местных жителей.

Суть азартного безумия сводилась к элементарному. Брался хорошо запотевший бокал со льдом, по прохладному стеклу которого медленно ползли тяжёлые капли. Каждый выбирал себе по струйке, делал ставку и просто ждал: чья капля первой добиралась до деревянной подставки, тот и забирал весь банк. Никаких тебе меченых колод, хитрожопых крупье с масляными улыбками или подкрученных колёс — только чистая физика и голая, беспощадная воля богов.

Идея зашла местным настолько идеально, что уже через каких-то четверть часа у нашей стойки было не протолкнуться от двух десятков азартно орущих мужиков.

А ещё через полчаса бармен перестал наливать и начал принимать ставки, а меня каким-то чёртом отсадили подальше, потому что «господин Морн дышит на стекло в свою пользу». Заметили, сволочи…

Ещё через час у нас появились фавориты. И фаворитом, разумеется, оказался не какая-то отдельная капля — капли живут недолго и умирают безымянными, — а бокал. Точнее, старая царапина на стекле третьего бокала слева: капли скатывались по ней, как по накатанной колее, и приходили первыми трижды подряд, делая это с каким-то оскорбительным достоинством.

Царапину нарекли Гвардейцем. На Гвардейца ставили всей толпой, к Гвардейцу подходили посмотреть, у Гвардейца завелись собственные фанатики, утверждавшие, что он просто физически не способен проиграть.

И… само собой, что Гвардеец подвёл всех в самый ответственный момент. Капля сползла до половины, зацепилась за скол на грани, замерла — и медленно, издевательски испарилась на глазах у трёх десятков человек, поставивших на неё в общей сложности сотни полторы золотом.

Над баром пронёсся такой стон, какого не слышала ни одна рулетка этого заведения. Кто-то потребовал вернуть ставки на том основании, что бокал бракованный. Кто-то предложил бокал разбить. Бармен грудью заслонил Гвардейца и заявил, что это имущество заведения и он не даст его в обиду!

Я же поднял глаза и обнаружил, что половина игрового зала стоит спиной к столам.

Крупье с ледяными лицами напрасно метали карты в пустоту — их столы стремительно пустели. Колесо рулетки вертелось исключительно само для себя, потому что даже толстые купцы, ещё час назад сорившие золотом, теперь азартно пихались локтями у нашей барной стойки. Коробьин стоял у мраморной колонны, наблюдал за этим стихийным бедствием и медленно наливался густым цветом выдержанного вина. Ему отчаянно не нравилось, что весь зал забил на игру Оценщиков и переключился на меня, но сделать с этим он ничего не мог.

Иногда такие мелкие, наглые победы греют душу куда сильнее крупных стратегических успехов.

И именно в этот момент — светлый, глубоко идиллический и пропитанный алкогольной гармонией — прямо над залом раздался оглушительный громкий хлопок.

Вся толпа синхронно задрала головы вверх.

Под самым потолком, метрах в трёх над игровыми столами, величественно качалась гигантская трёхъярусная хрустальная люстра. А прямо на ней, мертво вцепившись когтями в бронзовый обод и победно распахнув крылья во всю ширь, гордо восседал Сизый.

— БРАТАНЫ! — проорал этот пернатый демон на всё казино, да так, что хрустальные подвески отозвались тонким, испуганным звоном. — СМОТРИТЕ, КАК Я МОГУ!

— Он же… вроде почти не пил? — растерянно пробормотал кто-то из купцов рядом со мной.

И это было абсолютной правдой — я лично запретил Сизому напиваться. Только вот ему это и не требовалось, ведь для абсолютного, искреннего счастья Сизому вполне хватало самого факта наличия публики.

Дальнейшее безумие по праву должно было войти в закрытую историю «Золотого дома». Пернатый оттолкнулся от бронзового обода, взмахнул крыльями и совершил то, что сам он, без сомнения, считал гордым полётом свободной птицы, а любой честный очевидец — банальным падением, слегка растянутым во времени за счёт судорожного махания.

Он спикировал прямо над карточным столом, смахнув две сочные башенки фишек, заложил крутой вираж вокруг мраморной колонны, чудом разминулся с пышной причёской какой-то дамы и, стремительно теряя высоту, ушёл на второй круг с восторженным воплем: «Я ЛЕЧУ, БРАТАНЫ!»

Зал взревел от полного восторга.

Не прошло и десяти секунд, как прямо в толпе у стойки начали наперебой принимать ставки: долетит этот пернатый снаряд обратно до люстры или не долетит, сядет нормально или эффектно впишется в стену. На «впишется» давали щедрые три к одному, но мой приятель-капитан орал и уверял всех, что точно «долетит».

И как ни странно, Сизый долетел. Он намертво вцепился когтями в обод, качнув всю многопудовую хрустальную махину так, что по залу прошёл тревожный перезвон, и с высоты торжествующе проорал:

— ЧТО, ВИДАЛИ⁈ ДУМАЛИ, МНЕ СЛАБО⁈

Снизу его тут же накрыло шквалом оваций. Капитан уже требовал свой выигрыш, а кто-то из захмелевших гостей громогласно заявлял, что готов выложить сотню золотых на второй заход. В это время Коробьин у колонны сменил выдержанное бордо на оттенок свежего утопленника и беспомощно хрипел, созывая охрану. Вот только двое здоровенных вышибал у дверей задрали головы и ржали вместе со всеми, абсолютно забив на свои служебные обязанности.

Одна лишь Мира вела себя как приличный человек. Точнее, химера.

Она с ленивой грацией вышла на середину зала, встала ровно под качающейся люстрой и молча подняла тонкую руку вверх:

— Слезай.

— Не-а! — гордо отозвались с потолка.

— Сизый.

— Я птица вольная! — гордо проорали с потолка. — Меня не приземлить какими-то подрезанными крыльями!

Мира даже аргументировать не стала. Она просто слегка прищурилась, сделала полшага вперёд и издала такой низкий, вибрирующий хищный рык — из самых глубин гепардьего нутра, — что хрустальные подвески на люстре зазвенели снова, но уже совсем по другой причине.

Настоящая хищница доходчиво намекала, что если вольная птица не спустится сама, то следующий полёт будет исключительно вниз головой и без участия крыльев.

Сизый судорожно сглотнул, прижал хохолок и тут же потерял весь свой гордый боевой задор.

Спускался он откровенно позорно: цепляясь когтями за хрустальные ярусы, боком, с выстраданным достоинством дохлого воробья — и всю дорогу обиженно бубнил, что это вообще-то запланированное управляемое снижение. Едва его массивные лапы коснулись пола, Мира с ленивой грацией шагнула навстречу, по-хозяйски приобняла пернатого бедолагу за шею и со сноровкой бывалой сиделки повела его к барной стойке.

Сизый упирался чисто символически и лишь смущённо перебирал лапами, продолжая бубнить под нос: «Да я просто разминался, чего сразу конвоировать-то…»

Под хохот и одобрительный гул зала они дошли до бара. На полированном дереве стойки к тому моменту уже успела образоваться скромная, но весьма выразительная выставка его трофеев, изъятых за вечер: щипчики для льда, три серебряные ложки, чья-то золочёная запонка и элегантная брошь в виде совы. Мира с совершенно невозмутимым лицом залезала рукой ему прямо под левое крыло, ловким профессиональным движением выудила оттуда четвёртую серебряную ложку и молча выложила её к остальной экспозиции.

— Оно само туда упало, — трагично буркнул Сизый, отводя круглый птичий глаз в сторону.

Кто же мог знать, что под воздействием алкоголя в этом пернатом недоразумении пробуждается неуправляемый клептоман. Впрочем, удивляться не приходилось: градус в его крови творил настоящие чудеса, превращая и без того хаотичный разум химеры в ходячую катастрофу.

Но посмеяться над этим как следует мы просто не успели, потому что ровно в ту секунду, когда четвёртая ложка со звоном легла на полированное дерево, всё веселье в зале как-то резко и бесповоротно кончилось.

Всё это время я отчаянно держал в фокусе Сизого с его выкрутасами. Я держал в голове стекающие по бокалу капли, пьяные откровения отставного капитана, наливающегося бордовым соком Коробьина и, главное, непреложную необходимость не сболтнуть лишнего про найденный клинок.

А вот про Вику я совершенно забыл, логично предполагая, что она уже взрослая девочка и будет себя хорошо вести.

Ага… если бы всё было так просто.

Вика действительно честно продержалась в образе грозного дознавателя Серого Приказа целых полчаса. А потом ее предательски сдал первый же бокал местного игристого, пригубленный якобы «исключительно ради маскировки». И следующий час она с абсолютно непроницаемым лицом дотошно объясняла бармену, почему он неправильно мешает коктейли, а бедняга с полной серьезностью обещал немедленно все исправить, параллельно и очень щедро подливая ей новую «маскировку».

А затем наше императорское высочество изволило переместиться за игровой стол.

Я обнаружил это катастрофическое событие в тот самый момент, когда в дальнем конце зала — именно там, где крутились самые высокие ставки, — внезапно сделалось противоестественно тихо, а секундой позже синхронно ахнули человек сорок. Я мгновенно проскочил сквозь плотные спины зевак и увидал картину, от которой у меня в одну секунду прояснилось сознание.

Вика восседала за столом с абсолютно каменной физиономией, сохраняя безупречно армейскую выправку. Вот только корсет ее платья под воздействием градуса как-то «случайно» расстегнулся на пару лишних пуговиц, а сама она то и дело как бы невзначай подавалась вперед.

Пышная грудь, открывавшаяся в глубоком декольте при каждом её наклоне, действовала на мужиков убойнее любой ментальной магии. Крупье откровенно сбивался, толстый купец слева от нее гипнотизировал взглядом совсем не свой расклад, а сосед справа судорожно сглатывал, забыв, за чем вообще сюда пришел.

Секретный прием столичного дознавателя работал безотказно: пока зал дружно таращился в её глубокий вырез и терял остатки сообразительности, Вика с холодной грацией сгребала с центра стола монументальные башни из золоченых фишек.

— Сколько? — тихо и предчувствуя недоброе, шепнул я ближайшему зеваке.

— Десять тысяч… — благоговейно выдохнул тот, даже не оборачиваясь. — Пришла с обычной тысячей, а за час подняла банк в десять раз! Она же везучая как сами боги, за последние двадцать минут вообще ни единого проигрыша!

А дальше я имел сомнительное удовольствие наблюдать самое старое представление в истории, знакомое каждому, кто хоть раз видел, как человека со всеми потрохами сжирает лудомания и азарт.

Ведь стоит хмельному игроку поймать кураж, как он мгновенно теряет землю под ногами, и Вика не стала исключением. Ей окончательно перестало хватать аккуратных побед, да и играть осторожно в её представлении было забавой для трусов. Мозг, подогретый игристым, настойчиво шептал, что прямо сейчас обязательно придёт ТА САМАЯ карта, поэтому играть понемногу она больше не хотела.

И эти монументальные башни из золочёных фишек, которые она так усердно копила целый час, поехали обратным ходом в сторону крупье.

Восемь тысяч… Шесть тысяч… Три тысячи…

— Вика. Заканчивай игру… — ровно проговорил я, сделав шаг к её креслу и сходу оценивая масштаб катастрофы.

— Отстань, Артём, — вычеканила она с каменным лицом, наклоняясь над столом еще ниже в последней бесплодной попытке сбить крупье с толку. — У меня система.

— У тебя нет системы, — качнул головой я, навалившись на спинку её стула. — У тебя внутри водка, настойка, полбутылки игристого и абсолютное отсутствие тормозов.

Вика мои слова попросту проигнорировала. Одним быстрым, пьяным и абсолютно уверенным движением она смахнула остаток фишек на центр стола. Я даже за руку её схватить не успел, как крупье, заставив себя смотреть строго на карты, сноровисто запустил очередную раздачу.

Зал ахнул снова, но на этот раз глухо и с откровенным сочувствием. Вика вчистую проигралась.

И вот когда её последнюю фишку крупье с грешным облегчением сгреб лопаточкой в общую кучу, а стоящий рядом распорядитель с масляной улыбкой уже потянулся за ведомостью — мол, такому солидному чину под расписку мы с радостью дадим в долг сколько угодно, — моё терпение окончательно лопнуло.

Я не стал дожидаться, пока она возьмёт в руки перо. Просто шагнул вплотную, бесцеремонно сгрёб грозного дознавателя Серого Приказа поперёк талии и вынес её из-за стола под мышкой, как дорогую, но отчаянно брыкающуюся куклу.

— Морн! Я приказываю! — орала она, молотя каблуками по воздуху. — Ещё одну раздачу! Всего одну!

— Ага. Одну. Обязательно, — буркнул я, пробираясь сквозь хохочущую толпу. — Как-нибудь в следующий раз, и строго под моим присмотром.

Она активно сопротивлялась всю дорогу до бара, но едва я усадил её на высокий табурет, как Вика резко обмякла, обняла себя за плечи и уставилась в полированную стойку совершенно остекленевшим взглядом. Алкогольный задор мгновенно испарился, уступив место тяжелейшему похмельному осознанию.

Я молча пододвинул к ней пузатый бокал с прохладной водой. Вика посмотрела на воду как на глубокое личное оскорбление, пару секунд со скрежетом посчитала что-то в уме, стремительно побледнела и жалобно произнесла:

— Десять тысяч… Я спустила десять тысяч золотых…

— Тысячу, — мягко поправил я её, опираясь локтем о стойку. — Ты проиграла всего тысячу своих личных сбережений. А всё остальное было чужое, просто оно у тебя немного погостило и вернулось к хозяевам.

Она переваривала эту несложную математику, бессмысленно разглядывая капли на моём бокале.

— А ощущение всё равно такое, будто тысяча сто… — протянула она с глубокой тоской. — Боги, до чего же обидно…

А потом грозный дознаватель Серого Приказа неожиданно шмыгнула носом, качнулась вперёд, уткнулась лбом мне куда-то в район ключицы и отчаянно вцепилась в мою рубаху обеими руками.

— Морн… — глухо донеслось откуда-то из района моей груди. — Какая же я дура.

Я замер с поднятым бокалом в руке, абсолютно не понимая, что в таких ситуациях вообще полагается делать.

И дело было даже не в самих объятиях. Дело было в том, что я впервые за всё время нашего знакомства не видел перед собой ни звучной фамилии, ни высокого титула, ни безумно стервозного характера — словом, всей той непробиваемой брони, которую в неё вколачивали с самого детства. Передо мной сидела обычная девчонка чуть за двадцать, которую едва ли не впервые в жизни выпустили погулять без строгой опеки и надзора.

Она перебрала с алкоголем, наделала глупостей, спустила сбережения и теперь тихо ревела в чужую рубаху от жгучего стыда — проявляя все те человеческие слабости, которые ей по родовому гербу иметь категорически не полагалось.

И почему-то именно в этот момент она стала мне гораздо симпатичнее, чем за все предыдущие недели совместного путешествия.

— Дура, — вполне искренне согласился я. — Но иногда полезно выпускать пар таким вот образом.

— Ты должен был меня остановить раньше… — жалобно возразила ткань моей рубахи.

— Я тебя и остановил. Лично вынес под мышкой прямо из-за стола. Ты, между прочим, отчаянно брыкалась, молотила ногами и грозила мне трибуналом.

— Я не брыкалась, — пробормотала она.

— Тут ползала свидетелей, которые видели это своими глазами.

— Они всё врут!

Так мы и просидели какое-то время. Постепенно её дыхание выровнялось, а тело навалилось на меня всем весом. Когда она окончательно заснула, я осторожно переложил её на барную стойку, подсунув под щёку свёрнутый плащ, а Мира молча и понимающе накрыла ее сверху своей курткой.

Ну ничего. Пусть поспит немного, в конце концов я и сам уже собирался ехать домой.

Часы где-то в глубине заведения давно пробили четыре часа утра. Публика вокруг окончательно захмелела и расслабилась, а история «самого честного Оценщика Империи» успела обрасти такими подробностями, которых там отродясь не водилось. К этому часу в ней уже фигурировали проклятый дедовский топор, украденное наследство и даже чей-то незаконнорождённый сын.

Мойша объявился ровно в тот момент, когда я уже всерьёз прикидывал, доберусь ли до кровати на своих двоих или меня придётся волочь вслед за Викой. Он возник так же бесшумно, как и исчез, только теперь в его глазах горел откровенный азарт хищника, выследившего крупную добычу.

— Узнал, господин, — выдохнул он, наклоняясь к самому моему уху. — Всё узнал. Только вы вряд ли обрадуетесь.

— Начинай, — буркнул я, окончательно отставляя бокал в сторону.

— Несколько дней назад клинок заложил один кузнец, — Мойша понизил голос до едва различимого шёпота и воровато оглянулся. — Совсем молодой парень, лет двадцать, ну от силы двадцать два. Он даже не играл. Просто заложил свою железяку, забрал четыре золотых и свалил в закат.

— Мастер? — переспросил я, нахмурившись.

— Ай, господин, какой из него мастер! — Мойша страдальчески сморщился, будто случайно надкусил тухлую рыбину. — В Жаровске его так никто и не зовёт. В городе его знают как… ну, есть у нас для таких одно емкое слово, да при представителе Великого Дома произносить неприлично. В общем, неудачник он полный. Заказов берёт мало, сроки вечно срывает, а с покупателями ругается с порога — да так, что те потом за три улицы его кузницу обходят, лишь бы снова не пересекаться. Один гильдейский купец ему за месяц вперёд всю сумму выложил, так этот идиот деньги назад швырнул и проорал, что не станет ковать «эту дешёвую бесполезную дрянь».

Мойшу от одного воспоминания о таком кощунстве аж передёрнуло всей тушкой.

— Гордый слишком, — с глубоким прискорбием подытожил он. — А гордость, господин мой, она в кошельке проедает дыру быстрее любого горнового огня.

— И именно поэтому он тащит свою работу в подпольное казино за четыре золотых? — подытожил я.

— Так больше-то ему никто не даёт! — всплеснул руками Мойша. — Клейма гильдейского нет, узоров рунических нет, никакой внешней красоты. Кому в нашем городе нужна тупая голая полоса железа? Ему тут ещё по-божески отсыпали, исключительно из уважения к памяти покойного отца-мастера.

Сон как рукой сдуло. Я почему-то прям физически ощущал, насколько важно мне найти этого чудаковатого кузнеца.

— Где он сейчас?

— Так работает, где ж ему быть. — Мойша пожал плечами. — Он всегда по ночам работает, господин. Днём его почти и не видит никто. Кузня у нижних ворот, слева от воротной башни, там сарай такой кособокий. Хотите — свожу с утра, только я вам сразу скажу: он вас пошлёт. Он всех посылает.

Я аккуратно отставил пустой стакан подальше от края стойки и с глубоким вдохом почувствовал, как лёгкий алкогольный хмель стремительно отступает куда-то на задний план, уступая место чистой, холодной и звенящей ясности.

Отыскать в этом забытом богами Жаровске парня, способного выковать такие заготовку для мощнейшего артефактного оружия — это даже не иголка в стоге сена. Это шанс один на миллион. И не воспользоваться таким шансом было бы смертельной глупостью.

— Мира, — я осторожно коснулся плеча гепарды, не сводя взгляда с притихшего Мойши. — Сгребай нашу горе-игроманку и вези домой. Ключи от её комнаты найдешь в левом кармане моего плаща. Уложишь, накроешь чем-нибудь тёплым и закроешь снаружи на два оборота, чтобы она спросонья не пошла отыгрывать оставшиеся личные сбережения.

Мира лишь молча кивнула, даже не подумав задавать лишних вопросов. С привычной грацией и сноровкой бывалого охранника она легко подхватила обмякшую Вику под локоть, аккуратно направляя её к выходу, пока та лишь сдавленно пробормотала что-то неопределённое про разочарованного Громобоя и явно крапленые карты.

Затем я перевёл тяжелый взгляд на Сизого, который всё ещё стоял у стойки и с непередаваемой трагичностью в круглых птичьих глазах гипнотизировал изъятые у него ложки.

— А ты переставай тащить всё подряд, и дуй за мной, — я ткнул пальцем в сторону двери. — Нам надо проветриться.

— Куда это в самую темень-то⁈ — тут же обиженно проскрипел птиц. — Там же на улице сырость, сквозняки и ни малейшего намёка на нормальную еду!

— Зато есть отличный шанс, что с тебя окончательно слетит этот хмельной дурман, — резко парировал я.

После этого я окончательно повернулся к Мойше. Перекупщик всё это время угодливо протирал сухие ладони и посматривал на меня с той самой лисьей хитринкой человека, который уже подсчитывает свою комиссионную долю, но всё ещё колебался, стоит ли подрываться с места прямо сейчас.

— Мы идём прямо сейчас. Показывай дорогу…

Голова была свежая, будто я только что окунул её в ведро с ледяной водой. Вот только между ясным умом и трезвым рассудком лежит огромная пропасть. Соображал-то я нормально, а вот инстинкт самосохранения вместе со всеми тормозами остался дрейфовать на дне Ильичёвской водочки.

— Сюда, господин, вот сюда, тут срежем, — Мойша семенил впереди боком. Умудрялся одновременно показывать дорогу, оглядываться, заглядывать мне в глаза и перепрыгивать через помойные канавы. — Мойша дурного не посоветует, Мойша тут каждый камень знает. Только вы имейте в виду, я предупредил. Он вас пошлёт. С гарантией пошлёт.

— Я понимаю…

— Да ничего вы не понимаете! — он аж руками всплеснул, едва не свалившись в грязь. — Вы не представляете, какой он псих. Он даже гильдейского купца выставил за дверь! При свидетелях! Когда тот перед ним мешком с золотом махал. А если вы с ним сцепитесь, вы-то уйдёте, а отыграются в итоге на мне. Мойши тут бизнес, у Мойши репутация… а кто обратится к Мойше, если он водит уважаемых людей к таким отморозкам?

Возможно, те, кто тоже говорит о себе в третьем лице. Нууу… организуют клуб, будут, к примеру, о себе рассказывать…

— Мойша, — вздохнул я.

— Молчу, господин. Мойша умный человек, Мойша понимает, когда надо заткнуться.

Сизый шагал слева, нахохлившись от промозглого ветра и раздувшись до размеров пивной бочки. Всю дорогу этот пернатый тунеядец вёл со мной искренний диалог, в котором моё участие совершенно не требовалось. Он активно размахивал крыльями, едва не сбивая с ног запоздалых прохожих, и от души захлёбывался обидой на весь этот неправедный мир.

— Нет, ты мне ответь, братан, на кой-хрен? — гудел Сизый в сырую темноту, усердно печатая шаг по грязи. — Сидели бы сейчас в казике, пьяные и довольные. Нас там, между прочим, уважали! А мы плетёмся через весь город в четыре утра к какому-то нищему кузнецу. Да у него в лавке из жратвы в лучшем случае чёрствый коржик. Ну а как иначе? Какой адекватный человек встанет в такую рань, чтобы стучать молотом? Пра-а-авильно — только тот, кому тупо нечего жрать.

Я не обращал на этот поток сознания никакого внимания, так как в голове крутились мысли поинтереснее.

Итак, что мы имеем по факту. На клинке ни клейма, ни магических рун, ни накопительных кристаллов — ровным счётом ничего, к чему привыкли местные ценители. Но при этом железяка способна держать неограниченное количество магических свойств. Ладно, допустим, в теории моя «Оценка» могла слегка приврать от перебора алкоголя, но качество работы не пропьёшь: тут с первого взгляда видно руку настоящего чёртова гения.

И вот человек, выковавший эту красоту, тупо скинул её в ломбард за смешные четыре золотых…

Отсюда логичный вопрос: какого, спрашивается, хрена?

Схема-то простейшая, как две копейки. Договариваешься с толковым артефактором и руническим мастером, навешиваешь на клинок три-четыре вкусных свойства и выставляешь на торги. Всё! Уже наутро весь город считает тебя красивым, богатым и с большим агрегатом.

Ну ладно, с агрегатом я, положим, перегнул, но суть от этого не меняется.

Так в чём загвоздка? Кузнец сам не понял, какую штуковину создал? Или в стали сидит скрытый дефект, который проглядела моя «Оценка»? Или же наш безымянный умелец — из тех отбитых перфекционистов, которые выбраковывают любую работу, пока она не станет абсолютным совершенством? Если последнее, дело дрянь: договориться с такими фанатиками — та ещё задачка. Но всё-таки решаемая.

Меня устроил бы любой вариант. Не понял — объясним. Есть изъян — ничего страшного, выкует новый. Непризнанный гений — погладим по головке и создадим ему нормальные условия для работы. Главное, отпускать такой самородок нельзя. Особенно с учётом того, что в этом городе с ним, похоже, никто работать не хочет.

Пока я перебирал в голове эти расклады, мы окончательно зарылись в ремесленный квартал. Жаровск вообще повернут на железе и магии: кузнецов, рунных мастеров и прочих артефакторов тут набито больше, чем тараканов под трактирной стойкой. И каждый, сука, непризнанный гений. Каждый из кожи вон лезет, чтобы превратить собственный фасад в звенящую, светящуюся витрину и умыть соседа.

Так что ночью этот район выглядел как результат пьяного загула очень богатого мага. Вывески горели вычурными руническими узорами, выплёвывая в воздух цветные искры. Флюгеры на крышах со свистом крутили мелкие заклинания ветра, а артефактные фонари вжаривали с такой дурью, будто городская ратуша приплачивала за каждый лишний ожог сетчатки. В четыре утра и после хорошего кутежа от этого парада ремесленного тщеславия дико рябило в глазах.

Даже мостовая казалась пьяному мне чистейшим издевательством. Вместо привычной грязи или хотя бы приличной лужи, где можно было бы с кайфом утопить гудящую морду и остудить мозги, вокруг простирался стерильный блеск. Везде всё вылизано, вычищено и намертво подсвечено. Ощущение такое, будто тебя запустили погулять по витрине с дорогими игрушками, но строго-настрого запретили на неё падать.

Впрочем, у этой ярмарки понтов обнаружился один исключительно приятный плюс. Кузнец, спустивший шедевр по цене старого тулупа, точно бы не потратился на магическую светомузыку — банально из-за пустых карманов. А значит, среди всего этого сияющего безумия меня ждала бедная, ничем не примечательная, но зато рабочая кузня.

Это при условии, что она принадлежала ему, конечно…

Так что я просто шёл по улице и отбраковывал фасады один за другим: подкова с рунами — мимо, полыхающая фамилия — мимо, артефактная ящерица с подсветкой — туда же. Голова вертелась сама по себе, ноги на автомате несли тело вперёд, и на таком же автомате я заложил вираж за очередной вылизанный дом.

И упёрся взглядом прямо в городской патруль.

Четверо стражников с тоской в глазах тащили по мостовой двух абсолютно пьяных мужиков. Оба кадра уже дошли до той звенящей кондиции, когда законы физики окончательно теряют силу, а позвоночник превращается в мягкую, бесполезную вермишелину.

Первого бедолагу тащили под мышки. Чувак спал прямо на ходу, задевая носками сапог брусчатку, но даже в беспамятстве сохранял трогательную бережливость: он аккуратно сложил руки на выпирающем брюхе и намертво прижал ими к себе шапку.

Второго волокли точно так же, только этот намертво завалил голову набок. С его мокрой, перемазанной в выпивке бороды регулярными каплями капало прямо на чистые плиты мостовой, а сам он время от времени, даже не открывая глаз, что-то вдохновенно орал на всю улицу.

— Тише ход, мать вашу! — негромко, но веско скомандовали из темноты. — Ступеньку взяли, мать вашу. Ровнее держи! Он богатенький, и если проснётся с синяками — мы потом проблем не оберёмся, мать вашу…

Командовал этим шествием пятый стражник, который шёл сбоку, заложив руки за спину и избавив себя от необходимости тащить чужую пьяную тушу. По его лоснящейся, высвеченной фонарём роже мгновенно считывалось, что он тут главный, и что эвакуировать подгулявших купцов ему приходится не в первый и даже не в сотый раз.

Так что если бы кто-нибудь прямо сейчас спросил его мнение о гражданах, нажирающихся до бессознательного состояния, ответ получился бы длинным, поэтичным и, подозреваю, сплошь состоящим из «мать вашу».

При этом плечи у мужика достигали такого размаха, что в стандартный дверной проём он помещался разве что боком. Левую бровь рассекал старый, криво заросший шрам, делавший и без того суровую физиономию совсем уж угрюмой, а на тыльной стороне ладони в жёлтом свете фонаря тускло отсвечивала татуировка-печать земляного мага.

«Семёнов Георгий Пантелеевич, сержант городской гвардии Жаровска. Дар: земля, ранг D. Возраст: сорок четыре года. Состояние: служебное рвение — 51%, недосып — 40%, желание уронить купца — 9%. Скрытая информация: третью неделю не бывает дома дольше четырёх часов подряд».

Девять процентов… Всего девять жалких процентов отдано под чистое, человеческое желание просто взять и выронить этого хряка прямо на брусчатку. Вот вам, пожалуйста, вся суть жаровской гвардии в одной короткой строчке: мужик на пределе сил тащит на себе порядок в городе, пока в глубине души у него теплится лишь одна мечта — разжать пальцы.

Но её он, понятное дело, никогда не исполнит. Служба, мать её…

И я бы даже успел с глубоким пьяным сочувствием проникнуться тяжёлой сержантской долей, но именно в этот момент Сизый набрал в свою пернатую грудь побольше воздуха.

— БРАТА-А-АН!!! — заорал он на всю улицу.

Тут надо понимать одну важную деталь: вообще-то «братан» у Сизого — это мой эксклюзивный титул. Но когда наш пернатый гений заправляется алкоголем, его внутренний компас окончательно сбивается, и звание «братана» автоматически присваивается вообще любому существу мужского пола, которое попало в поле зрения и пока ещё не успело нагадить ему в душу.

В итоге за время нашего знакомства в этот почётный разряд успели попасть трактирщик, конюх, полковой лекарь и один раз — мельничное колесо, которое этот орёл по темноте и пьяни принял за кого-то родственного.

От резкого крика Сизого тот самый купец, что трогательно прижимал шапку к животу, на секунду перестал быть просто пассивным грузом. Он судорожно открыл правый глаз, попытался сфокусировать его на ночном небе Жаровска, ровным счетом ничего в этом устройстве мироздания не понял и с молитвенным вздохом зажмурился обратно.

Тем временем сержант Семёнов развернулся к нам всем своим широченным корпусом.

— Какой я тебе, мать твою, братан⁈ — рявкнул он с такой мощью, что где-то в глубине квартала перепуганно зашлась лаем дворовая шавка. — А ну свали с дороги, птица!

Сизый даже не моргнул. Он гордо расправил перья на груди, слегка качнулся на лапах и с невероятным чувством собственного достоинства чеканно сообщил:

— Я не птица, а боевая химера!

— Ты полтора метра пернатой хрени, вот ты кто! — невозмутимо парировал сержант.

— Вообще-то, метр пятьдесят шесть! — искренне возмутился голубь. Сделал паузу, на секунду задумчиво завис, переваривая сказанное… после чего встрепенулся, взъерошил перья ещё сильнее и пошёл в атаку: — Слышь, служивый, ты кого это сейчас хренью назвал⁈

Стражник, тащивший пьяную тушу в передней паре, издал странный сдавленный хрюк и торопливо уткнулся взглядом себе под ноги, пытаясь изо всех сил сохранить серьёзную физиономию.

Сержант же медленно перевёл тяжелый, налитый недосыпом взгляд с Сизого на меня. Было прямо физически видно, как в его уставшей голове с глухим скрипом пытаются сойтись два абсолютно нестыкуемых факта: солидный вид благородного господина в дорогом костюме и его сопровождение в виде пьяного неуправляемого пернатого бедствия и местного мошенника мелкого пошиба.

— Так, — сказал он. — А ты у нас кто такой?

— Артём Морн, — представился я, слегка качнувшись на ровном месте.

Пауза повисла такая, что было слышно, как где-то у реки журчит вода, а купцы у ног стражи сопят в четыре дырки.

По логике вещей дальше события должны были развиваться по одному из двух привычных сценариев. Либо сержант вытягивается в струнку — всё-таки фамилия Морн в Империи звучит так, что у мелкопоместных служивых автоматически поджимаются хвосты. Либо на его угрюмой роже проступит та самая брезгливо-опасливая гримаса, с какой приличные люди смотрят на ссыльного аристократа, про которого уже несколько месяцев шепчутся по всем кабакам.

Я, честно говоря, ставил именно на второй вариант.

— Морн… — медленно повторил сержант.

Он пожевал мою фамилию, будто пробовал на зуб сухую воблу, тяжелым взглядом изучил мою физиономию и наконец выдал с непередаваемой служебной тоской:

— Это тот самый, что выиграл крупную сумму в «Кубках Судьбы»?

Я аж протрезвел на секунду. Игра в «Кубки» закончилась от силы часа два назад, а новость уже успела добежать до патрульных сержантов⁈ В Жаровске сарафанное радио явно работало быстрее, чем имперская почта.

— Он самый, — подтвердил я, с трудом удерживая лицо невозмутимым.

— Мать вашу так… — с чувством произнёс Семёнов и со стуком приложил ладонь с печатью к собственному лбу. — Весь город только и гудит о вашем появлении, а вы, значит, просто гуляете. Один. В глухую ночную рань. По подворотням. Да ещё и с голубем…

— Вообще-то с боевой химерой!!!

— С боевой химерой, — без единой эмоции согласился сержант.

Сержант опустил рукав, накрывая выжженную на запястье печать, и уставился прямо на меня. Взгляд у мужика стал тяжелым, армейским, а в голосе окончательно выдохлись остатки служебной вежливости:

— Господин Морн, шли бы вы спать, а. Жаровск — не столица, тут вам стража каждые десять шагов жопу подтирать не станет. В такой час по улицам ходит исключительно шваль, которая уже слышала про выигрыш, и готова за него прикопать вас в ближайшей канаве.

— У меня вообще-то важное дело… — я попытался напустить на себя солидности и выпрямить спину, хотя организм настойчиво намекал, что центр тяжести сейчас — понятие исключительно условное.

— Ночью по делу выходят только в двух случаях: либо к бабе, либо за неприятностями, — Семёнов срубил моё величие на взлёте с упрямой интонацией человека, который эту статистику каждый день ногами втаптывал в мостовую. — Вам с полторашкой золота в кармане что из этого больше приглянулось?

— Неприятности, похоже, — выцедил я. — Мне нужно найти одного кузнеца…

— Это который работает слева от воротной башни! — тут же пискнул Мойша, подавшись вперёд из-за моего плеча. — У него ещё кузня по ночам горит!

Сержант замер. Сонная муть из его глаз вылетела мгновенно. Он смерил нас троих новым взглядом — острым, тяжелым, каким обычно проверяют фитиль у подозрительной бочки с порохом.

— Вы к Гришке идёте, что ли?

Мойша за моим плечом издал такой скорбный, удушливый вздох, будто его прямо сейчас лишали последнего медяка и напутственным пинком отправляли на каторгу. Похоже, репутация у этого Гришки в Жаровске была не просто дурной, а фундаментальной и стремящейся к абсолютному нулю.

— Он вас пошлёт, — с полной убеждённостью резюмировал сержант.

— Мне об этом уже говорили, — отмахнулся я, скосив глаз на унылого Мойшу. — Справимся.

— Дело ваше. — Семёнов равнодушно пожал плечами, но с места не сдвинулся. — Только один вы туда всё равно не пойдёте. И вовсе не потому, что вы мне так дороги, господин Морн. Просто если наследника Великого Дома к утру найдут в канаве с проломленной башкой, то отдуваться будет не дохлый наследничек, а сержант Семёнов. А у меня ещё внуки не выросли. Тимоха! Сёма! Ко мне. Остальные — грузите этих двоих и тащите до Кузнечной, потом по домам.

— Сержант, так у нас ещё четверо у стены лежат! — подал тоскливый голос кто-то из темноты за его спиной.

Я с трудом сфокусировал мутный взгляд и посмотрел туда, куда указывал стражник.

У стены ближайшего дома, прямо на мокрой брусчатке, аккуратно уложенные в ряд, чтобы не раскатывались по подворотне, покоились ещё четыре тела. Укрытые какими-то вшивыми одеялами, они чинно ждали своей очереди на транспортировку. И, судя по счастливым, бессмысленным рожам, праздник удался на славу.

— Вот из-за такой хрени я сутками дома и не бываю, — сообщил сержант куда-то в ночное небо, затянутое тучами. — Аукцион, мать его так. Три дня в году весь этот торгашеский сброд пьёт так, словно завтра конец света. А кто их потом по домам разносит? Правильно, городской гарнизон. Потому что гарнизон у нас — это закон и порядок. А закон и порядок должен брать на себя ответственность.

Семёнов говорил это спокойно, без капли жалости к себе — так обычно говорят о затяжном дожде, паршивом урожае или больших налогах. Иными словами, как о неизбежном дерьме, которое просто надо пережить.

И вот тут в моей пьяной, гудящей голове что-то щелкнуло. Трезвый Артём Морн в такую рань послал бы сержанта с его бедолагами к чертям, развернулся бы и попёрся дальше к своему кузнецу. Но трезвого Артёма тут не было. Здесь присутствовал пьяный, отчаянно благодушный аристократ, у которого золотые монеты в карманах приятным весом тянули землю, а хмель требовал масштаба и широких жестов.

— Сержант, — с глубоким чувством изрёк я, качнувшись на носках и поймав баланс буквально в последний момент. — А давайте мы друг другу поможем?

Семёнов замер. Его сонный, замученный жизнью взгляд мгновенно остекленел, и он медленно, очень неверующе моргнул.

— Чего? — переспросил он так, будто я предложил ему прямо сейчас скинуть сапоги и плясать кадриль.

Я хитро, во весь рот улыбнулся. В моём мутном, разогретом алкоголем сознании только что родился поистине гениальный план — из тех самых, после которых наутро либо просыпаешься легендой, либо до конца дней сгораешь от стыда. Но прямо сейчас этот замысел казался абсолютно безупречным и готовым окончательно вписать имя Морна в историю Жаровска…

— Сержант, — начал я, дождавшись, пока гениальность возникшего в моей голове замысла окончательно уляжется, уложится по полочкам и заиграет всеми гранями алкогольного великолепия.

Мысли текли легко, дерзко и с той самой нагловатой уверенностью, когда любой сомнительный экспромт кажется гениальным стратегическим ходом.

— Вот вы только что про местную преступность задвигали, — продолжение мысли требовало некоторого артистизма, поэтому я выдержал паузу, красиво крутанув на пальце тяжелую золотую фишку, и только спустя несколько мгновений продолжил. — Про тех, кто уже наверняка пронюхал про мой сегодняшний куш и прямо сейчас спит и видит, как бы прикопать меня вместе с моей дружной и весёлой компанией.

Сизый при упоминании гипотетической драки тут же воинственно расправил крылья и выдал грозный, хотя и слегка сдавленный клекот. В его полутораметровом теле проснулся настоящий боевой орёл, жаждущий нахлобучить любого, кто посягнёт на хозяйские фишки. Зато Мойша от моих слов дернулся, как от удара током. Он моментально испуганно вжал голову в плечи и начал дико, воровато озираться по сторонам, будто из-за каждого поворота на нас уже смотрели стволы арбалетов.

Семёнов пожевал губу, переступил с ноги на ногу и посмотрел на меня с той особой осторожностью, с какой обычно смотрят на клиентов, готовых в любую секунду выкинуть что-нибудь неадекватное. На роже стражника читалась явная работа мысли: то ли вызывать усиленный наряд, то ли продолжать выслушивать мой «гениальный план».

— Ну-у… — неохотно подтвердил он, явно опасаясь, куда именно повернет моя пьяная логика.

— А теперь ответьте мне на простой вопрос, сержант, — я подался чуть вперед, понизив голос до заговорщического шепота. — Кто в наших краях держит статус самых отбитых беспредельщиков? Я сейчас не про мелкую гопоту, которая срезает кошельки у пьяных ремесленников, а про настоящую… крупную рыбу.

По попавшей в самую точку физиономии Семёнова пробежала такая густая, застарелая и беспросветная тоска, что для чтения его душевного состояния даже «Оценка» не понадобилась. На лбу у человека буквально пылала надпись: «Как же вы меня все задолбали».

— «Чистодельщики», мать их за ногу, — нехотя выдавил он, тяжело вздохнув и поправив ремень. — Третий сезон аккурат по аукционным ночам работают, суки. И ведь как работают: только по приезжим, только по самым богатым. Схема у них одна и та же — гостя утром находят на улице. Причём живого, абсолютно целого, но в чем мать родила. Ни тебе свидетелей, ни следов, ни наводчика. Ратуша за их головы ещё в прошлом году сотню золотых обещала. Мне эта сотня уже снится, мать её… каждый день!

— И как, есть какие-то продвижения в их поимке? — ухмыльнулся я, заранее понимая ответ.

— А вы как сами думаете, мать вашу? — Семёнов мрачно мотнул головой в сторону дальней стены заведения. — Вот они, все мои успехи. Пашем тут как сиделки, блин.

Я проследил за его взглядом туда, где уютно похрюкивали несколько купцов, доведенных местным пойлом до состояния абсолютно беспомощных дров. Стражники вместо того, чтобы ловить грабителей, просто караулили пьяные «туши» — чтобы тех не обчистили до того, как они вообще выйдут на улицу. Полный тупик и убожество местной оперативной работы.

Увиденное окончательно подлило масла в огонь моего азарта. Я улыбнулся еще шире. В этот самый момент план в моей голове не просто сложился — он достроил последний этаж, застеклил панорамные окна и с гордостью вывесил победный флаг на крыше. Взять «на живца» этих уродцев, выставить себя в роли идеальной жертвы и срубить сотню золотых от ратуши — что может быть лучше для разогрева перед аукционом?

— Сержант. Думаю, сегодня мы с вами разберёмся с этой бандой.

Пауза вышла долгая… Где-то в темноте ночной улицы размеренно капала вода, из открытых дверей таверны доносился глухой шум, а Семёнов смотрел на меня взглядом человека, которому прямо сейчас предложили запрячь в телегу настоящую русалку. Смесь глубокого изумления, недоверия и сильного подозрения, что перед ним сидит конченый псих.

— Вы пьяны… — наконец констатировал он.

— Абсолютно, — даже не подумал спорить я и легко повел плечом. — Но давайте просто включим логику и посчитаем. По Жаровску прямо сейчас гуляет чертовски пьяный ссыльный наследник, у которого в кармане кругленькая сумма.

Я сделал небольшую паузу, давая сержанту переварить масштаб цифр, и продолжил:

— А теперь вопрос на сообразительность: сколько времени у ваших «чистодельщиков» на то, чтобы взять самый жирный куш за все три года? Расклад ведь простой: завтра на торгах вокруг меня будет крутиться куча народу, а послезавтра я и вовсе могу свалить из города. К тому же полгорода уже в курсе, что я в стельку пьян. Так что сегодняшняя ночь — их единственный шанс. Они просто не имеют права меня упустить. Я бы на их месте точно себя не упустил.

Семёнов задумчиво почесал затылок, явно взвешивая мои слова, но потом недоверчиво хмыкнул:

— Оно-то так, господин Морн… Да только про вашу пробудившуюся силу уже вся Империя знает. Бандиты тоже не дураки. Поймут, с кем дело имеют, и просто не клюнут. На кой им связываться с опасным магом?

— Ой, да бросьте, сержант, — я иронично усмехнулся и отмахнулся. — Магическая сила хороша в открытом бою, когда есть дистанция и время на подготовку. А эти уродцы работают исподтишка, из подворотни, ударом в спину или удавкой на шею. Они явно из тех людей, кто уверен, что маги очень плохо колдуют со свёрнутой шеей. И ради такого куша они точно захотят рискнуть. В их глазах я сейчас — просто пьяный, размякший от денег парень, который переоценивает свои возможности.

Семёнов пожевал губу, соображая, что в моих словах есть прямая и суровая правда.

— Не положено, — на автомате выдавил он, но уже без прежнего упрямого огонька в голосе.

— Что именно не положено? — уточнил я с улыбкой.

— Гражданских… — стражник поморщился, — привлекать в служебные мероприятия…

— А я ни в каком мероприятии и не участвую, — легко возразил я. — Я просто пьяный аристократ, который после удачной игры шагает по своим делам. Иду себе спокойно по ночному городу, песни мурлычу, фишками в кармане бренчу. А то, что за мной по параллельным дворам аккуратно гуляют трое ваших ребят по гражданке — так это чисто ваша служебная необходимость. Вы же, по сути, прямо сейчас ровно этим и занимаетесь…

В доказательство своих слов я с усмешкой кивнул на пару пьяных купцов, которых стражники под мышки бережно волокли домой.

— С единственной разницей: я, в отличие от этих дров, пока ещё иду на своих двоих.

— Не положено… — повторил сержант, ещё менее уверенно.

И вот тут я понял, что сомневающегося служаку надо дожимать и приготовился забить самый последний, решающий гвоздь — с оттягом, красиво и прямо в шляпку. В конце концов, его сомнения уже откровенно мешают мне веселиться!

Я подался к нему поближе, включив весь свой тактический шарм и хмельную убедительность:

— Сержант. Вот давайте серьёзно. Я ведь не спрашиваю у вас разрешения, а просто предлагаю присоединиться к веселью. И вопрос тут остаётся только один: случится это при вашем участии или мне придётся делать всё самому. И чтобы подстегнуть ваш служебный интерес…

Я запустил руку в карман и не спеша выудил оттуда плотную, тяжёлую стопку золотых фишек. По самым скромным подсчётам, тут тянуло почти на тысячу золотых — то есть примерно двухгодичное жалование сержанта вместе со всеми его премиальными.

Фишки мягко, с откровенным снобизмом блеснули в свете ночного фонаря.

— Вот вам дополнительная мотивация, — я поиграл фишками на ладони, заставляя золото аппетитно побрякивать. — Повяжем эту банду, и помимо той жалкой сотни от ратуши вы с вашими коллегами получите очень солидный куш лично от меня. Ну и всеобщий почёт, естественно. Как без него-то?

Услышав это предложение, стоявшие за его спиной стражники одновременно потеряли связь с реальностью. Один из них ослабил хватку, и бедолага-купец с глухим стуком выскользнул из его рук, растянувшись на булыжниках. Но стражники этого даже не заметили — они оба уставились на сержанта такими щенячьими, полными немой мольбы глазами, будто тот держал в руках ключ от их счастливого будущего.

— Мать вашу… — с глубоким, искренним чувством подытожил Семёнов, тяжело и обречённо выдохнув.

По этому ёмкому резюме я мгновенно понял: всё, мужик поплыл, это железное «да»…

Карлика мы отпустили на все четыре стороны. А хрен ли с него взять? Арестовывать мелкого гада было решительно не за что: монокль вернулся к законному владельцу быстрее, чем этот карманный спринтер успел сделать пару шагов до угла. Да и Сизый отвесил ему такой воспитательный, первосортный подзатыльник, от которого у пацана мозги встали на место, а дело автоматически закрылось за примирением сторон.

— И матери передай, что дядя Жора зайдёт завтра вечером на разговор! — крикнул Семёнов вслед улепётывающему парню.

Сизый же в это время проводил строгую инвентаризацию честно отжатого имущества. Выгрузил ложки прямо себе на ладонь, пересчитал их с видом матерого бухгалтера, ловко вставил монокль обратно в глазницу, поправил цилиндр и с особым шиком переложил трофейный крюк — так, чтобы тот не звякал о серебро, а солидно похлопывал по жилетной пуговице.

— Пять! — выдал он с гордостью, лупя себя в грудь. — За сегодня пять серебряных ложек, братан! Это, считай, уже полноценный сервиз, можно даже голубок на чай звать!

— Это уже статья, птица ты криминальная.

— Братан, да какой к чёрту криминал⁈ Это боевые трофеи! Я их в честном бою отжал! Ты видел, как тот тощий бедолага из окна вылетел? Да он мне этот крюк сам всучил, лишь бы я его не размотал по мостовой!

Тем временем небо над крышами уже сползало из глубокой синевы в грязный предрассветный кисель. Смена выдалась — врагу не пожелаешь. Мы честно отпахали всю ночь, загнав местную шпану так, будто готовили их к олимпийскому марафону по подворотням, но выхлоп вышел околонулевой.

Из всех этих оборванцев мы не выудили ровным счётом ничего, кроме зверского, сводящего челюсти желания дойти до ближайшей койки. Торчать на холоде дальше не было ни малейшего смысла: крупная рыба, ради которой мы устроили этот ночной забег, тупо забила на тренировку и решила отлежаться на дне.

Ну или у местных бандитов сработал инстинкт самосохранения, и они решили не лезть на мага моего калибра. А жаль, я бы с удовольствием устроил лёгкий спарринг для разогрева.

Хотя, с другой стороны, хрен ли ныть? В любой паршивой ситуации надо искать плюсы. Ночка ведь всё равно прошла очень даже перспективно: я выбил жирную наводку на толкового кузнеца, возможно раскрыл и дал дорогу будущей звезде столичного театра и заодно обзавёлся парочкой полезных связей. Для одного дня — более чем достойный результат.

— Ладно, сержант, сворачиваемся.

Семёнов только тяжко вздохнул. Оно и понятно — мужик наверняка уже мысленно спустил всю обещанную премию, а в сухом остатке получил полночи забега по подворотням и пару мелких карманников, за поимку которых даже спасибо не скажут. Он уже набрал воздуха, чтобы выдавить очередную порцию жалоб на жизнь, но я резко прервал его жестом.

Чужие шаги я услышал раньше, чем разглядел силуэты.

— Заткнулись все…

Сёма, один из стражников, осёкся прямо посреди фразы. Тимоха, его брат, без лишних слов мгновенно развернул корпус к переулку и выставил перед собой меч, встав в глухую защиту. И только Сизый успел промямлить что-то про свои драгоценные ложки, прежде чем наконец сообразил захлопнуть клюв.

Они перекрыли переулок быстро, грамотно и без единого лишнего звука. Профессионалы, мать их.

Обычная уличная шпана перед налётом всегда суетится: сипит, переминается с ноги на ногу, накручивает себя ором или дешёвым пойлом. Иными словами — глушит личный мандраж подскочившим адреналином. Эти же работали со спокойной уверенностью бригады могильщиков, которые точно знают, что жертва уже никуда не денется.

Там собралось порядка пятнадцати рыл, а может быть и больше. В глубокой тени у обшарпанной стены маячило ещё несколько силуэтов, но точную цифру я назвать не мог.

Только когда вся эта толпа вывалилась на свет, до меня наконец дошло, что именно вызывает у меня такой дискомфорт. Они были полностью безоружны в привычном понимании. У них не было ни ножей, ни кастетов, ни клинков, ни топоров. В руках у этой компании громоздился сплошной ловчий арсенал из увесистых дубин, мотков крепкой верёвки и длинных шестов с обмотанными тряпьём крючьями. Ещё парочка угрюмых лбов несла на локтях аккуратно уложенные сети.

Этот расклад меня реально напряг. С обычными отморозками всё хотя бы понятно и предсказуемо. Когда на тебя прёт упырь с ножом, ты на автомате включаешь базовые инстинкты. Гасишь налётчика в глухой нокаут, ломаешь суставы и с чистой совестью втаптываешь его в землю, не особо думая о последствиях.

А вот когда вместо привычного гоп-стопа на тебя выкатываются спецы с ловчими сетями, вся привычная логика летит к чертям. Пленение — это вообще не тот сценарий, которого ждёшь в глухом переулке среди ночи. И ведь эти отморозки явно получили от руководства жёсткую вводную упаковать нас аккуратно, без крови и лишних дырок в тушке, чтобы не испортить товарный вид.

Я коротко огляделся по сторонам, прикидывая расклады, и хмыкнул Семёнову.

— Ну вот, сержант, а ты волновался за свою премию…

Сержант к тому моменту уже опускался на одно колено и привычно прижимал широкую ладонь к сырой мостовой — видимо хотел убедиться, что у этого сброда не будет подкрепления.

В этот момент из самой глубины тёмного переулка неторопливо вышел ещё один персонаж. На вид это был немолодой, немного сутулый мужик в весьма добротном по местным меркам костюме. У него было усталое и абсолютно равнодушное лицо обычного работяги, у которого день идёт строго по графику и нервничать перед зарплатой решительно не о чем. Он даже кивнул мне, как будто поздоровался и заодно извинился, что заставили себя ждать.

А потом этот мужик спокойно наклонился, поставил на булыжник приземистую и с виду очень тяжёлую штуковину. Затем поднялся во весь рост и плотно накрыл её сверху массивной подошвой своего сапога.

В ту же секунду артефакт активировался. И тусклый фонарь над закрытой лавкой напротив нас, и все магические уличные рожки вдоль переулка резко мигнули, издали сухой треск и мгновенно погасли один за другим, погружая весь квартал в непроглядную темноту.

Я стоял посреди тёмного переулка и вдруг понял, что ослеп. И я не про обычное зрение, в темноте я всё ещё нормально различал контуры домов и силуэты. Отвалилось моё внутреннее зрение, к которому я уже успел привыкнуть как к родному.

Строчки Оценки, висевшие по краю поля зрения словно показания приборов на панели машины, резко мигнули и начисто исчезли. Ни имён, ни уровня силы, ни прочитанных эмоций. В одно мгновение противники превратились просто в пятнадцать тёмных фигур с неясными намерениями.

Да и с родовым пламенем творилось что-то неладное.

Огонь внутри пробудился из чистого инстинкта самосохранения. Мощный поток энергии быстро дошёл до печати и словно упёрся в глухую стену, которую никак не мог преодолеть. Чужой глушитель намертво перекрыл клапан. Энергия отчаянно просилась наружу, ей банально некуда было деваться, и этот адский перегрев буквально разрывал меня изнутри.

— Я не слышу землю, — прохрипел Семёнов.

Он всё ещё сидел на корточках и упорно вжимал широкую ладонь в мостовую. Сержант растирал пальцы по сырому камню взад-вперёд, будто вся проблема была в налипшей грязи.

— Господин Морн, да как так-то⁈

За спиной сдавленно хлопнули крылья. Потом ещё раз. А следом раздался панический вопль Сизого:

— Э! Э, братан! Я не могу телепортироваться!

Сизый честно попытался сделать свой коронный прыжок, но трижды остался на том же самом месте, только бесполезно подпрыгивая на месте.

— Господа, — подал голос сутулый.

Голос у мужика был на удивление спокойный и… равнодушный, что ли.

— Магия на этом участке больше не работает, — ровным тоном объявил бригадир. — Так что скидывайте всё ценное, кошельки, артефакты, и валите на все четыре стороны, пока целы. Все, кроме господина Морна. Он пойдёт с нами.

Если честно, в первую секунду мне даже отчаянно захотелось просто вытянуть руки и сдаться. Чисто из спортивного интереса, чтобы понять, какого хрена они вообще задумали и кто заказчик этой суеты.

Вариантов в голове крутилось не так много. Запросить выкуп у Родиона? Учитывая мои обновлённые способности и растущий статус, папаша вполне мог бы отстегнуть кругленькую сумму. Хотя куда вероятнее, что он просто лично прилетит сюда и спалит всю эту компанию до обугленных костей. На старого доброго Морна это было бы похоже куда больше.

Какие ещё есть варианты?

Эта компания вполне могла шестерить на Бездну, и тогда им заказали мою тушку для каких-то внутренних ритуалов или допроса. Или же ребятушки тупо подрабатывают работорговлей и рассчитывают выгодно сдать меня во Вьюжный, прямо в руки магам из-за Урала. С этими господами мне в любом случае предстоит встретиться, правда, немного в другое время и уж точно при других обстоятельствах.

Так что мысль сдаться я быстро отбросил. Гораздо интереснее, да и безопаснее для здоровья, было самому упаковать эту бригаду и выбить из старшего все нужные ответы.

Поэтому я без лишней суеты медленно стянул пиджак, аккуратно аккумулируя силу в мышцах, и спокойно осмотрелся по сторонам.

По их шеренге тут же прошло короткое довольное движение. Мужики расслабились, решив, что мажорчик попался пугливый и понятливый, а значит, дело получится сделать без лишнего геморроя.

— А кто вам вообще сказал, — я намертво поймал взгляд главного и выдал ту самую улыбку, за которую в прошлой жизни меня раза три пытались прирезать прямо на тренировочной базе, — что я умею драться только магией?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.