Рейнар со вздохом подставил свой кулак снизу, костяшка в костяшку. Пару секунд оба стояли неподвижно, потом рука Адриана смазалась в воздухе. Рейнар отдёрнул кисть, опоздав на волосок, и на тыльной стороне у него налилась розовая полоса.

— Верхний бьёт, нижний убирает, — Адриан подул на костяшки. — Успел убрать, меняемся местами. Не успел, стоишь дальше и получаешь снова. Дёрнулся до удара, проиграл сразу.

— Играем на что-то?

— Проигравший тащит к кострищам вязанку плавника, — Клэйн в мокрой рубахе уже разминал плечо. — Я первый.

Он навис своим кулаком сверху и засопел. Стояли мы долго, секунд десять.

По кисти растеклось жжение. Руку я убрал, когда было уже поздно.

Клэйн взвыл от восторга и вскинул кулаки над головой.

— Первый заход! Первый заход, и великий господин Винтерскай тащит дрова!

Ладно. В скорости руки я ему уступал, тут спорить было не о чем. Зато за эти десять секунд Клэйн успел рассказать мне о себе всё, как на духу. Перед ударом он коротко тянет воздух носом и у него дёргается верхняя губа.

— Ещё заход, — я снова подставил кулак снизу.

Дальше Клэйн бил по голому песку. Втягивал воздух, а моей руки на месте уже не было. Потом мы менялись местами, и его кисть краснела всё веселее.

Клэйн проиграл трижды подряд и заорал на весь остров, тряся кистью.

— Ив, да Ты жульничаешь! Ты смотришь мне в плечо!

— Я смотрю тебе в лицо, — я снова поставил кулак. — А оно у тебя всё рассказывает заранее.

— А вот и проверим, — Адриан отодвинул Клэйна плечом и встал напротив сам. — Только по моему лицу ты понять ничего не сможешь.

На песок стянулись зрители. Ксения бросила свой ящик с травами, девушки вышли из воды по колено, а бабушка Майя из-под зонта объявила ставку на меня в два медяка.

Я поставил кулак снизу и закрыл глаза.

На берегу стало тихо. Река шуршала, уголь потрескивал, где-то справа Дина швыряла песок. А над моей рукой человек держал воздух в груди и терпеливо ждал, когда я собьюсь.

Вдох.

Хлоп!

Кулак Адриана врезался в песок там, где только что была моя кисть. Я открыл глаза и поставил руку обратно, теперь уже сверху.

— Ты дышишь носом в три захода, — сообщил я ему. — Третий короткий. После него бьёшь.

Адриан открыл рот, закрыл и задержал дыхание. На ударе заходе его лицо побагровело уже от нехватки воздуха, и кисть он подставил сам.

Рейнар продержался дольше всех, потому что дышал ровно и замах прятал в плече. Его хватило на семь заходов. Потом Адриан объявил игру дурацкой и пошёл за плавником, а Ксения свистела ему в спину всю дорогу до кромки леса.

Солнце поднялось выше, от кострищ потянуло углём, и над берегом поплыл дым.

Майя Дайл сидела под зонтом, положив трость поперёк колен, и видела весь берег сразу.

Своих она пересчитала по головам ещё в лодке. Гостей Майя принимала в поместье тридцать лет. За её столом сидели торговые партнёры мужа, потом партнёры сына, и она давно научилась отличать тех, кто пришёл к дому, от тех, кто пришёл за домом и хочет залезть в карман.

Её сын стоял по щиколотку в воде, закатав штаны до колен, и смеялся над чем-то, что говорила ему рыжая барменша. Морган не смеялся так с той зимы, когда слёг от кашля его отец, а после смерти Линнеи разучился и улыбаться. Внучка визжала в реке вместе с дочерью Холмсов, и на её плече не висел кошелёк с протёртыми завязками.

Майя перевела взгляд на мальчишку, который всё это устроил.

Мальчишке было семнадцать, он гонял по песку двух взрослых аристократов, и оба его слушались. Она помнила, каким он вошёл в их разорённый дом: чужой, вежливый, с деньгами в руках и с холодным расчётом в глазах. Тогда она решила, что он купил их семью вместе с долгом.

За прошедшие дни Майя пересмотрела своё решение дважды.

Покупатель сидит за столом с партнёрами и считает прибыль. А этот мальчишка каждое утро завтракал с чужой старухой, спрашивал у повара, что тот думает о людях, и привёз на остров пятнадцать спутников ради одного солнечного дня. Дело он держал крепко, людей своих берёг ещё надёжнее, и злился, когда ему указывали на это вслух.

— Освальд, — Майя постучала тростью по подушке. — Мяса ему положишь первым. Он опять забудет поесть, пока всех не рассадит.

— Уже отложено, госпожа, — дворецкий поправил зонт. — Как обычно, двойную порцию.

К полудню берег пропах углём и жиром.

Бертольд снимал с прутьев первую партию, Леон подставлял доски, а Ксения разливала по кружкам холодный морс с мятой и льдом из ящика Каталины. Народ расселся кто где: старшие за врытым столом, молодёжь прямо на песке, подстелив парусину. Освальд успел натянуть между деревьями верёвку, развесив на ней мокрые полотенца купальщиц.

Кусок сошёл с прута сам, хрустнул на зубах корочкой и тут же пустил сок по пальцам до самого запястья. Соли Бертольд взял ровно столько, чтобы рука потянулась за вторым куском раньше, чем я дожевал первый.

— Вот это работа, — сказал я старику при всех.

Бертольд раздулся и тут же поставил на угли вторую партию.

Белая кошка вернулась из леса одна и, пройдя между сидящими, села у ног Элизы и выложила перед ней придушенную мышь.

Я нащупал Рида по связи. От него пришли густые заросли, незнакомый звериный след и спокойная уверенность: он обходил остров и пока не нашёл ничего опасного. Пусть разведает. Когда понадобится, позову.

— Ой, — Элиза подобрала ноги. — Спасибо, конечно.

— Это подарок, — Селеста отставила кружку. — Кошки таскают добычу тем, кого считают своими и при этом бестолковыми.

— То есть меня она считает бестолковой?

— Она считает, что ты голодаешь, — Ксения хмыкнула. — А вот откуда у кошки лента? Такие ленты вяжут на шею домашним, чтобы вернули за награду.

— Она не уличная, — я вытер руки. — Её держали в клетке в лесу. Клетку сторожили практики, и хотели пустить её на ритуал. Клэйн с Рейнаром были там и всё видели своими глазами.

Клэйн подавился морсом, а Рейнар аккуратно опустил кусок мяса обратно на доску.

— Мы её и вытащили, — Клэйн выпрямил спину. — Голыми руками. Их было пятеро.

— Трое, — поправил Рейнар.

— Трое, но крупных.

Покрутив кружку, Адриан уставился на воду.

— Кстати о зверях. За год в городе пропало десятка три боевых питомцев, и все с родословными. Отец сказал, что арена уже отказывается страховать чужих зверей на ночной постой.

Веселье за столом сдулось. Тридцать пропавших зверей с родословными за год это не мало.

— И каким практикам это нужно? — Спросила Элиза.

— Демонические, — Грозелла оторвалась от бутылки и вытерла губы рукавом. — Чего вы на меня смотрите? Демонические практики, кому же ещё.

— Гадалка, ты пьяна, — Клэйн махнул рукой.

— Я пьяна с прошлой осени, мальчик, и это мне не мешает. — Старуха подтянула к себе доску с мясом и устроилась поудобнее. — Зверь с родословной для них расходник. Кровь у такого густая, сила в кости сидит, вот его и пускают на материал. Печать напитать, круг подкормить. А вот людей они берут не ради этого.

— А ради чего? — Элиза подалась вперёд, забыв про доску с мясом.

— Ради резерва. — Грозелла подняла палец. — Практика кладут в круг и выкачивают досуха: сначала силу, потом жизнь. Полный резерв взрослого культиватора им заменяет полтора года ритуалов. Оттого они и не трогают закалок. Они считай пустые, с них взять нечего, а вот такого молодца, — она ткнула пальцем в Клэйна, — они возьмут с удовольствием.

Клэйн отодвинулся вместе с доской.

— Как их узнают? — спросил я.

— Никак, — Грозелла пожала плечами. — В этом вся мерзость. Он ходит по рынку и торгуется за репу. Ест, спит, ругает погоду и кланяется страже. Хоть в лицо ему смотри, хоть ауру щупай.

— У них же кровавая аура, — Адриан нахмурился. — Мне отец рассказывал: красный туман и глаза горят.

— Аура наружу выходит, когда он силу выпускает или его самого атакуют, — старуха постучала бутылкой по колену. — Разозлился, испугался, ударил в полную силу, начал ритуал. Вот тогда и повалит: воздух вокруг него краснеет, глаза заливает до самых белков, а несёт от него кровью, густо, до тошноты. Пока он держит себя в руках, он обычный человек. А когда перестал держать, разговаривать уже поздно.

Она допила и добавила буднично, разглядывая горлышко:

— Мой второй муж, покойник, торговал скотом. Однажды выпил лишнего и подрался в трактире с тихоньким приезжим счетоводом. Так у счетовода глаза покраснели прежде, чем он поднялся со скамьи. От трактира осталась половина крыши.

Каталина медленно опустила ложку.

— И что стало с вашим мужем?

— Ничего хорошего, — Грозелла подставила Ксении кружку. — Наливай, рыжая.

Над кострищем стало тихо. Только жир капал с прутьев в угли.

Пш-ш-ш.

Красота. Праздник, пляж, розовая морда копает песок у воды, а бабка за столом рассказывает, как выглядит человек, который выпьет тебя до дна. В прошлой жизни за такой тост я бы вычел из премии.

Хотя пусть слушают. Пусть эти приметы осядут у моих людей в головах сейчас, за мясом, чем я буду орать про них на бегу, когда рядом кому-то нальются глаза.

Ксения решила вопрос по-своему. Наполнив кружку Грозеллы, она обвела компанию взглядом и подняла свою.

— Значит, так. Красные глаза и кровищей несёт. Клэйн, ты вчера к полуночи подходил под оба описания, а к утру ещё и рычал.

Берег грохнул. Клэйн вскочил, размахивая обглоданным прутом и требуя дуэли, Рейнар подтвердил, что и правда товарищ рычал, да ещё как! Адриан объявил, что готов свидетельствовать перед стражей, а бабушка Майя постучала тростью и велела Бертольду нести вторую партию мяса, пока молодёжь не съела друг друга.

Мясо зашипело на углях, разговор поехал дальше, и остров снова стал островом.

Девушки вернулись из воды и устроились у верёвки, отжимая волосы. Освальд перевесил полотенца повыше.

Клэйн развернулся к ним спиной и принялся ворошить угли, хотя ворошить там было нечего. Ксения молча поставила рядом с ним полную кружку и вернулась к бочонку. Выкопав на кромке яму, Дина забралась в неё по самые глаза и гоняла носом ракушку, подбивая её к воде, а волна каждый раз выкидывала ракушку обратно. Рядом лежал добытый ею из песка толстый расколотый панцирь размером с таз.

Поднявшись, Адриан отряхнул песок с колен и потянулся.

— Требую состязания. Кулачки надоели, давайте на руках.

А у меня в голове уже кружилось совершенно другое.

Ровная полоса песка, утоптанная нашими ногами до твёрдости. Бельевая верёвка между деревьями уже подсказала нужную высоту, в лодке Гарольда лежала редкая сеть, а на берегу хватало плавника для шестов. С десяток здоровых лбов, которые полдня ищут повод потолкаться. Ракушка, летающая туда-сюда над водой.

В прошлой жизни, я убил на таком песке кучу вечеров. Игра, где ты бьёшь по мячу и отдаёшь его тому, кто стоит рядом, а тот отдаёт дальше. В одиночку через сетку не вытащишь.

Пляжный волейбол. Здесь о нём скорее всего и не слышали.

Я встал и громко хлопнул в ладоши.

— Внимание всем. Мясо доедаем, кружки ставим. Я научу вас новой игре, и уверен, она вам понравится!

— И как она называется? — Клэйн, затолкав за щёку последний кусок мяса, уставился на меня с подозрением мужика, которому сейчас впарят кота в мешке.

Название игры их не спасёт. Скажи им «волейбол», и вся компания услышит набор звуков, а потом будет час выяснять, кто такой этот воле и почему у него бол. Тут надо один раз собрать площадку и показать всё личным примером. Сетка и шесты у нас найдутся, а вот из круглого в наличии имелся только бочонок Ксении, и его мне не отдадут даже под небесную клятву.

— Волейбол, — я показал ладонью полосу утоптанного песка между кострищем и водой. — Гарольд, у вас в лодке лежит сеть для мелководья. Широкая, редкая. Одолжите на день.

Старый бригадир молчал так долго, что до меня дошло: снасть он ценит выше моих затей.

— Порвёте господин, будете чинить сами, — он всё-таки пошёл к лодке.

Дальше компания зашевелилась. Клэйн с Рейнаром выломали два шеста из плавника и принялись вкапывать их в песок, сопя и споря о том, у кого ямка глубже. Гарольд растянул между шестами полотно, обошёл кругом, поцокал и, подтянув верхний край канатом, вытянул сетку в струну.

— Высота по темечко? — уточнил Адриан, вставая под неё и вытягиваясь на цыпочках.

— Выше. Чтобы через неё бить, а не переступать.

Гарольд, подняв верхний край ещё на ладонь, завязал такой узел, что развязывать его мы будем ножом.

Народ подтянулся к сетке кучей, дожёвывая на ходу. Освальд подал бабушке Майе подушку поудобнее, Селеста с Элизой устроились на перевёрнутой лодке, а Каталина осталась под навесом, но журнал закрыла.

Я прошёл вдоль сетки, прочертил пяткой боковые границы, а потом отмерил обе половины и провёл на песке задние линии. Получились два квадрата.

— Правила простые, — я встал у сетки. — Две команды играют каждая в своём квадрате. Мяч отправляете через сетку и стараетесь попасть по полю противника, тогда очко зачтется в вашу пользу. Уронили внутри своих границ, очко получает соперник. Сами выбили за линию, очко опять уходит сопернику.

— А если попадёт точно в линию? — спросила Магда.

— Значит, попал в поле. Держать мяч в руках и ловить его нельзя, только отбивать. На своей стороне можно коснуться мяча не больше трёх раз, и два раза подряд одному человеку бить нельзя. Третьим касанием обязательно отправляете его через сетку.

— Мы не промахнёмся, — заявил Клэйн.

Ага. Записал.

Оставалось найти мяч.

Я вытряхнул на парусину всё, что нашлось в припасах: обрезки тента и моток бечёвки. Под руку подвернулась мягкая кожа от старого чехла. Скатать из тряпья плотный ком, обшить кожей, стянуть по швам Духовной Нитью, обжать по кругу, чтобы вышел шар, а не подушка. Пятнадцать минут работы, и на моей ладони лежал снаряд размером с хорошую дыню.

Я покатал мяч между ладонями, проверил швы и подбросил над собой. Форму держит. Для первого, тестового образца сойдёт.

— Дайте сюда, — Адриан уже стоял рядом и тянул обе руки. — Я проверю.

— Проверяй.

Адриан подбросил мяч и, вложившись всем корпусом, врезал по нему открытой ладонью.

Хлоп!

Мяч разорвало у него под рукой. Кожа раскрылась по шву, тряпичная набивка выстрелила через площадку, а целая оплётка из Духовной Нити шлёпнулась на песок пустым каркасом.

На пляже стало тихо.

Клэйн поднял прилетевший ему на грудь лоскут и повертел перед глазами.

— Мяч уже кончился?

— Красиво кончился, — оценил Рейнар.

Берег грохнул хохотом. Ксения хлопала себя по коленям, Магда согнулась пополам, Элиза смеялась в ладошку, а бабушка Майя постучала тростью и объявила, что за такие удары в её молодости брали деньги с публики.

Адриан развернулся ко мне с лицом человека, который сделал что-то полезное.

— Отличная игра, шеф. Быстрая.

— Игра длилась один удар.

— Зато какой!

Я потёр переносицу.

Вот в чём засада. На пляже хватало практиков первой и второй ступени. Каждый такой походя выносит дверь, а Магда таскает бочонки, которые в моём прошлом мире грузили вдвоём. Обычная кожа их удара не переживёт. Даже если укрепить швы, лёгкий снаряд будет пересекать площадку раньше, чем половина игроков успеет поднять руки. Получится состязание подач навылет с перерывами на починку.

— А бить слабее? — Клэйн отбросил лоскут.

— И весь матч следить, чтобы никто не увлёкся? Первый забывшийся снова оставит нас без мяча, — ответил кто-то.

Согласен. Пусть снаряд выдерживает игроков, иначе мы будем беречь его вместо того, чтобы играть.

Нужна оболочка, способная принять удар и рассеять духовную энергию. А тяжёлое ядро заберёт лишнюю скорость и оставит мячу нормальный полёт.

— Я сделаю другой снаряд, — сказал я.

Привычно коснулся перстня духовной энергией.

На парусину легли две шкуры Туманного Горного Василиска, снятые с последней поставки Визиря. Их пока к делу я пристроить не успел, а продавать их пока не хотелось, всё же такой материал потом ни за какие деньги не купишь. В прочем, вот он мне и пригодился.

Клэйн присвистнул и присел на корточки.

— Вы же не собираетесь пустить шкуру василиска на мяч? За неё дают…

— За неё дают серьёзные деньги, — согласился я и подтянул к себе край шкуры. — А сейчас из неё выйдет отличный мяч.

Хороший отдых для команды тоже стоил не малых денег, и сегодня я собирался провести с ними отличный день. После игры мяч отправится в перстень. При нужде я распорю швы и продам материал ремесленникам либо пущу на новую снасть. Пока деньги просто меняли форму.

Расколов обухом ножа найденный Диной панцирь, я добрал осколки помельче и ссыпал крошку в холщовый лоскут. Туда же пошёл мокрый песок с самой кромки, горстями, с утрамбовкой. Ядро набирало вес быстро, и на пятой горсти узел уже тянул руку вниз. То что нужно.

Дальше шла оболочка. Три слоя шкуры, внахлёст, чешуёй наружу. Раскроил я их прямо на колене, а швы стянул Духовной Нитью, прошивая через все слои и затягивая узлы внутрь, чтобы никому не разбило костяшки о выступ.

Дина примчалась на запах василиска, сунула нос под руку и получила по нему обрезком.

— Это не еда.

По ментальной связи прилетело возмущение: пахнет мясом, лежит на песке, хозяин трогает руками. По всем законам мироздания — еда.

— Это мяч.

Пришёл образ мяча, наполовину съеденного.

— Ничего подобного, он мне нужен.

Готовый шар я взвесил в ладони и с трудом сдержал улыбку. Красавец. Тёмный, в мелкой перламутровой чешуе, и весом с… ха-ха, пушечное ядро, ибо шкура сильного духовного зверя — это вам не мелочь какая-то. Для обычного человека такой мяч оказался бы неподъёмным, но практику должен был лечь как раз в руки.

— Держи, — я кинул его Клэйну.

Тот принял на грудь, крякнул и присел: он ожидал принять вес, но явно не такой.

— Тяжёлая зараза! — Клэйн подкинул шар на ладони, поймал и заулыбался. — О, а вот это уже по-мужски.

— Итак, теперь подача и приём, — я вышел на песок и поманил Рейнара. — Прошу встать всех в круг. Покажу один раз, дальше учитесь на своих синяках.

Круг собрался быстро.

Приём предплечьями зашёл тяжелее всего. Первый мяч Рейнар встретил кистями, зашипел и затряс ими, словно схватился за раскалённый противень.

— Не ладонями. Сложи руки в замок, встреть предплечьями и работай ногами. Мяч отскакивает от тебя, а не ты его несёшь.

Второй мяч Рейнар встретил замком предплечий, и снаряд ушёл свечкой вверх.

— Дальше передача. Тот, кто рядом, забирает мяч и поднимает его повыше, чтобы третий мог ударить сверху. В одиночку через сетку не вытащишь, у вас две руки и одна пара ног.

Магда усвоила это раньше всех. Встав под мяч всем корпусом, она приняла его от груди, и снаряд взлетел до сетки.

— Как тесто месить, — сообщила она. — Ноги ставишь, спину держишь.

— Именно.

Клэйн, разумеется, полез бить сверху. Разбежавшись, он прыгнул на два человеческих роста и широко замахнулся, а мяч в это время уже падал в полуметре от его вытянутой руки. Приземлился Клэйн на пятую точку, в облаке песка.

— Он тяжёлый, и он быстро падает! — возмутился Клэйн из ямы.

— Он падает точно так же, — я подал ему руку. — Это ты прыгнул раньше времени. Считай дугу заранее и выходи под мяч, а не под то место, где он был мгновение назад.

Через полчаса на берегу шла нормальная такая тренировка. Мяч хлопал по предплечьям, песок летел, Ксения визжала каждый раз, когда снаряд летел в её сторону, а Освальд, поймав его на грудь в белых перчатках, отбил снаряд обратно, даже не изменившись в лице, и сорвал первые аплодисменты.

— Ладно, смотрю все уже ухватили суть, так что теперь делимся, — объявил я. — По шесть человек на сторону.

Составы команд я собирал не по симпатиям.

К себе взял Магду, Гарольда, Рейнара, Ксению и Леона. Тяжёлые и вязкие, привыкшие работать руками с утра до ночи. Такие держат позицию и не лезут вперёд без нужды.

Против нас встали Адриан, Клэйн, Бертольд с ножом за поясом, Элиза, которая упрямо стянула волосы в узел, Морган, всё ещё стеснявшийся своих закатанных штанов, и Селеста, которая выходить на песок отказывалась ровно до того момента, пока не выяснилось, что играет Элиза.

— Мы будем называться «Испепеляющие Огни Превосходного Феникса», — заявил Адриан.

— А мы будем те, кто выиграет, — сказала Магда, поплевав на ладони.

Остальные расселись зрителями. Бабушка Майя выдвинула зонт поближе к линии, Освальд встал за её плечом с полотенцем, Каталина вернулась к журналу, но развернула его так, чтобы видеть площадку, а Грозелла подтащила к себе бутылку и объявила ставку на «рыжую с ведьмиными глазами».

— Я бармен, — уточнила Ксения.

— Одно другому не мешает, милая.

Первую подачу я отдал Гарольду.

Размяв плечо, старик глянул на мяч, подбросил и ударил снизу открытой кистью. Снаряд ушёл низко, по прямой, и врезался в песок за спиной у Клэйна прежде, чем тот успел развернуться.

— Очко, — сказал Гарольд.

— Он же старый! — заорал Клэйн куда-то в небо.

— Он тридцать лет вытягивает сеть с рыбой, — Магда потянулась и хрустнула шеей. — А ты вытягиваешь лишь кружку.

Дальше пошла игра.

Адриан быстро сообразил, что от подачи есть толк, и на своей очереди взлетел выше сетки, вложившись в удар всем телом. Хлопок раскатился по берегу и ушёл к дальнему берегу эхом. Песок под его ногами вылетел воронкой, накрыв Клэйна с головой. Мяч прошёл над сеткой на уровне груди и врезался в предплечья Магды.

Бум-м!

По всему берегу пошёл гул, как от колотушки по лодочному борту.

Магду сдвинуло на полшага, снаряд ушёл свечкой вверх, а она встряхнула руками, скалясь во весь рот.

— Живая, — доложила она. — Леон, вторая твоя!

Леон, подставив кисти, поднял мяч над сеткой, и дальше сработал я. Разбег в два шага и съём с верхней точки, кистью сверху вниз.

Мяч ударил в песок на чужой половине и вошёл в него так, что подпрыгнул вверх на высоту дерева и лениво покатился к воде.

— Два, — объявила бабушка Майя из-под зонта.

Игра понеслась в полную силу. Мы прыгали над сеткой на два, а то и три человеческих роста, зависая на верхней точке дольше, чем позволяет здравый смысл. Приём отдавал в предплечья так, что после особенно тяжёлых мячей игроки трясли кистями и хохотали. Сетка звенела натянутым канатом. Песок стоял в воздухе рыжей взвесью и оседал на мокрые плечи.

А мяч держался в поле.

Каждый раз, когда кто-нибудь всё-таки не выдерживал и вкладывал в удар духовную силу, снаряд глотал её и отвечал мягким толчком. Чешуя коротко вспыхивала перламутром по всей поверхности, и мяч ложился по игровой дуге, точно туда, куда его послала рука.

Каталина отметила это в журнале и ткнула в меня пером через всю площадку, вместо благодарности.

Гарольд между делом ушёл с площадки и, оттащив обе плоскодонки метров на двадцать выше по берегу, вернулся как раз к своей подаче.

— Зачем? — не поняла Элиза.

— Затем, что молодой господин Лирмонт бьёт в сторону воды, — объяснил Гарольд. — А лодка стоит денег.

Адриан, разумеется, тут же ударил в сторону воды.

Мяч ушёл низко над отмелью, поднимая брызги, и его встретила розовая туша, вылетевшая из ямы, как пробка из бутылки.

Хап!

Дина поймала снаряд пастью на середине полёта, зависла на мгновение с выражением абсолютного счастья на морде и, поняв, что кожаное ядро в горло не проходит, вернула его коротким ударом носа.

Мяч прилетел обратно на площадку, аккуратно между Клэйном и Адрианом.

— Это очко или нет? — растерялся Клэйн.

— Это очко в пользу того, кто её кормит, — я поднял мяч.

Дина рявкнула на всю протоку, распугав птиц над отмелью, и уселась у линии, ждать продолжения игры.

Часа полтора берег жил одним этим квадратом песка.

Команды начали предугадывать действия друг друга. Клэйн выдавал замах лицом, и я снимал его подачи заранее, просто стоя в нужном месте. Адриан это просёк и стал бить с рук Элизы, которая поднимала ему мяч точно и коротко, без всякой самодеятельности. Рейнар придумал скидку кончиками пальцев за спину блокирующему, чем дважды подряд обманул Бертольда, и старый повар всерьёз обиделся.

— В третий раз не пройдёт, — предупредил Бертольд.

Но прошло и в третий раз.

Ксения играла отвратительно и великолепно одновременно: половину мячей она пропускала, зато на второй половине умудрялась подставить под снаряд что угодно, включая макушку, и мяч всё равно перелетал сетку.

Морган поймал свой первый нормальный мяч и застыл, глядя на собственные руки.

— Тридцать лет я занимался делами, перекладывал бумаги, а тут мне вдруг понадобилось только встать под мяч и не убрать локти, — ошарашенно пробормотал он.

— Так и стой, — посоветовал я. — Тогда получится ещё.

У него получилось ещё дважды. А на третий раз Морган захохотал в голос. Раньше он себе такого не позволял.

Счёт шёл к пятнадцати. Мы вели два очка, Адриан требовал перерыв и переигровку розыгрыша с носом Дины, Селеста впервые в с момента нашего знакомства кричала забыв о светских манерах, а бабушка Майя из-под зонта командовала обеими командами сразу, перекрикивая капитанов.

— Влево бей! Влево, там дыра, а не защита!

— Госпожа Дайл, вы за кого? — простонал Клэйн.

— За хорошую игру, мальчик.

На подачу вышел Адриан.

Он размялся, покрутил плечом и посмотрел на нашу сторону, выбирая, кого казнить. Подброс вышел слишком близким. Адриан отступил, прогнулся и всё-таки ударил, попав ладонью по нижней части мяча.

Бах!

После удара снаряд поднялся свечой, миновал сетку далеко в стороне от площадки, проплыл над кострищем и кронами, долго удерживаясь на фоне неба, а затем начал снижаться и скрылся за стеной широких листьев в глубине острова.

— Аут! — Клэйн проводил его взглядом. — Опять!

— Подброс сорвался, — Адриан развернулся к своим. — Песок под ногой поехал.

— Конечно, песок виноват, — Магда сплюнула на песок.

Я уже прикидывал, идти за мячом самому или отправить Клэйна для профилактики.

Грозелла перестала следить за мячом раньше, чем он скрылся за листвой.

Отставив бутылку, старуха упёрлась в песок обеими руками и поднялась. Медленно, с кряхтением. А потом выпрямилась и застыла лицом к лесу, и вся её ярмарочная развязность стекла с неё, как жир с прута.

— Гадалка? — окликнул Клэйн. — Ты чего?

Она не ответила.

Птицы над кронами смолкли разом. Секунду назад над отмелью висел галдёж, драка за мелочь, хлопанье крыльев, и вдруг остался только шорох воды по песку. Даже угли под решёткой перестали трещать, хотя углям на такое обычно наплевать.

— Идут, — вдруг напряженно сказала Грозелла. — С той стороны острова. Десяток.

Почти одновременно связь с Ридом натянулась струной. От него пришли десять человеческих фигур между стволами и низкое предупреждающее рычание. Сам Рид лежал в зарослях позади них и держался на расстоянии.

— Кто идёт? — спросил Клэйн.

Старуха подняла бутылку и указала на лес.

Все повернулись к деревьям, всматриваясь в тёмные просветы между стволами.

Листья на краю поляны разошлись, и из леса вышли люди.

Их было десять, и одеты одинаково. В тёмное дорожное платье с высоким воротом и серые пояса. Сапоги у всех мягкие, без единого налипшего листа, хотя шли они через чащу. Оружие, если оно у них было, осталось под платьем. Шли они неторопливо, вразвалку.

И вместе с ними на пляже появилось давление.

Воздух стал плотнее и холоднее, словно из леса вынесли десять глыб речного льда. Но ни красного тумана, ни железистого привкуса, ни залитых кровью глаз. За обедом Грозелла объяснила, как демонический практик выдаёт себя, и сейчас перед нами шли десять совершенно обычных с виду путников.

Ксения прижала ладонь к груди. Элиза бесшумно скользнула мне за спину и вцепилась пальцами в рубаху между лопаток. Остальные сбились ближе к воде, а те, кто умел держать удар, сами оказались снаружи. Дина выбралась из ямы и без единого звука встала между людьми и лесом.

— Шеф, — Адриан занял место у моего плеча и заговорил, почти не разжимая губ. — Все десять на второй ступени, фундамент очень плотный. Больше по давлению не разберу.

— Вижу.

Хуже было другое. Противники держались одной группой и двигались слаженно. Было видно, что они давно действуют вместе.

Старший их практик шёл на полшага впереди. Ничем не примечательный мужчина лет сорока, с обветренным лицом и коротко стриженной бородкой, из тех, кого встречаешь у прилавка и через минуту забываешь. В правой руке он нёс мой мяч.

Дойдя до края площадки, он остановился на почтительном расстоянии и вежливо склонил голову.

— Прошу прощения за вторжение. Это ваше, полагаю?

Он протянул мяч мне, держа его на раскрытой ладони.

— Наше, — я забрал снаряд. — Благодарю.

— Мы стоим лагерем с другой стороны острова, у северной косы, — их старший обвёл рукой лес за спиной. — Отдыхаем после долгой дороги. Услышали крики и удары. Признаться, решили, что кого-то убивают.

— Пока обошлось.

— Только решили посмотреть… — он улыбнулся, и улыбка вышла совершенно нормальной, домашней. — Как эта штука прилетела к нашему костру и его пробила. Я такой игры не встречал ни в одной провинции. Что вы делаете?

— Две команды, сетка посередине, — я говорил спокойно, как объяснял бы правила ребёнку. — Мяч не должен коснуться земли на твоей половине. Ловить нельзя, только отбивать. На сторону даётся три касания, дважды подряд одному игроку бить нельзя. Духовную силу вкладывать можно, направлять её в людей — нет.

Старший слушал внимательно, склонив голову набок, и кивал в такт словам.

— Проще некуда, — заключил он. — И весело.

— Да, весёлое занятие.

— Примете нас в игру?

За моей спиной кто-то шумно втянул воздух.

И вот тут это случилось.

Один из чужаков, стоявший вторым слева, всё это время осматривал наш берег. Не площадку и не сетку, а людей. Он вёл взглядом по зрителям неторопливо и обстоятельно, как мясник ведёт по загону перед забоем, прикидывая вес и упитанность. Взгляд задержался на Элизе за моей спиной, ушёл к Ксении, потом к Селесте и остановился на бабушке Майе под зонтом.

Воздух вокруг него дрогнул и покраснел.

Кровавая муть выплеснулась наружу на один вдох, вонь ударила в нос так, что Магда согнулась и сплюнула. Белки его глаз залило красным до самых уголков, и в этом красном стояло спокойное предвкушение сытного ужина.

Так смотрят на накрытый стол.

Старший демонический практик даже головы не повернул.

Он просто отвёл руку назад, коснувшись плеча своего человека двумя пальцами.

Багровая муть втянулась обратно мгновенно, будто её выключили. Глаза очистились. Чужак опустил взгляд в песок и застыл смирно, как провинившийся ученик у стены.

— Простите его, — старший развернулся ко мне и виновато развёл руками. — Дорога была долгая, места глухие. Парень слишком изголодался по хорошей компании и отдыху.

Я стоял и взвешивал мяч в ладони.

У них боевой отряд, привыкший работать вместе, у нас же из шестнадцати человек по уровню культивации сравниться с ними едва ли могли шестеро, из которых большинство специализировались на мирных ремеслах.

Рид лежал у чужаков за спиной, но один зверь не остановит десятерых. Дина могла смять первого, а остальные в тот же миг ударят по людям у воды. Склянки Каталины валили практиков второй ступени только при точном попадании, а чужаки стояли слишком близко к нашим: промах или разбитый встречным ударом флакон накрыл бы обе стороны. Каждый мой козырь годился для засады. Ни один не мог прикрыть отход пятнадцати человек.

Чтобы уйти, нам пришлось бы посадить остальных в лодки и выйти на воду, показывая незащищённые спины. Городские патрули до острова не доходили.

Перед поездкой на остров Гарольд предупреждал ровно об этом. Я отвечал, что чужакам на том берегу стоит посочувствовать. Что ж, сочувствие пока требовалось нам.

Отказать. Сказать: извините, у нас семейный праздник, лодки отходят через четверть часа. И что дальше? Отказ покажет им только одно: мы поняли, кто они. А свидетелей, которые всё поняли и могут позвать силы городских властей, с пустого берега не отпускают.

Глупо провоцировать силовой конфликт, когда за спиной стоят те, кто не в силах сам за себя постоять.

Значит, играем.

Я улыбнулся и подбросил мяч на ладони.

— Отчего же не принять хороших людей. Давайте сыграем.

Уважаемые читатели, мы возвращаемся в прежний режим:

1. Прода каждый день 😎

2. Размер томов — 400к знаков🦄

— Играем до пяти очков, — сказал я и бросил мяч старшему. — Партия короткая, нам ещё возвращаться против течения.

Я говорил спокойно, хотя с их появлением уже считал пути отхода. Пять очков давали мне несколько минут. Пока они играют, надо придумать, как посадить всех в лодки и выйти на широкую воду, где нас заметят городские патрули.

Старший перекинул мяч из ладони в ладонь и покачал головой.

— Просто так неинтересно. Давайте на что-нибудь.

— Предлагайте.

— Остров, — он обвёл рукой пляж, кострище и лес за ним. — Кто выиграл, тот и отдыхает. Проигравшие сворачиваются и идут к своим лодкам. Место хорошее, а на двоих его много.

— Годится, — сказал я.

— Гаррет Варн, — он приложил ладонь к груди. — Веду этих людей. Мирель, моя помощница.

Женщина справа от него сделала один шаг вперёд, и этого хватило.

Высокая, с тяжёлым узлом тёмных волос на затылке и маленькой родинкой над верхней губой. Она вытащила из ворота выбившуюся прядь, убрала её за ухо и улыбнулась одним уголком рта. На щеке появилась ямочка. Говорила она низко и негромко, из тех людей, которым не надо повышать голос, чтобы их дослушали.

— Приятного вечера, — сказала Мирель, и Клэйн за моей спиной немедленно втянул живот и расправил плечи.

Я его даже не осуждал. Такое лицо в трактире стоит трёх официантов и полного зала к девяти вечера, и я в своё время таких брал в зал, не глядя на опыт.

Только куда она смотрит, Клэйн со своим животом так и не заметил. А смотрела она на Элизу, потом на Ксению, потом на Селесту. Ни любопытства, ни женской ревности. Так закупщик обходит выгруженную партию, прикидывая, что пойдёт в засол, а что придётся списать.

И ямочка при этом никуда не делась.

Шестеро вышли на песок и разбрелись по чужой половине. Четверо остались на месте. Один опустился на перевёрнутый ящик, двое встали у кромки воды, а последний прошёл вдоль берега и остановился между нашим кострищем и вытащенными лодками.

Стали они удобно.

От кострища до ближайшей плоскодонки шагов сорок по рыхлому. Этот стоит на двадцатом. Гарольд днём оттащил лодки повыше от воды и, сам того не зная, добавил нам десяток лишних шагов.

В обещание Гаррета я не поверил. Один человек уже стоял между нами и лодками, ещё трое следили за берегом. После проигрыша они найдут причину остаться.

Зато игра давала время. Пока мяч летает над сеткой, я могу следить за ними, считать шаги до лодок и искать способ вывести людей без паники. Возможно, удастся закончить партию миром. В худшем случае я встречу нападение с готовым планом.

Несколько минут лучше, чем ничего.

— Гарольд, судишь, — сказал я. — Ксения, к сетке не подходи, стой у задней линии.

— Я и не собиралась, — Ксения улыбнулась одними губами.

Подачу отдали гостям. Подбросив мяч, здоровяк с бритым затылком врезал по нему кулаком. Снаряд задел верхний край сетки, перевалился на нашу сторону, и Магда подняла его у самого песка. Леон подал к сетке, Рейнар третьим касанием перебросил мяч обратно.

К тяжёлому мячу гости ещё не приноровились. Они путались в касаниях, сталкивались плечами и опаздывали под передачу. Бритый повторил давешний номер Клэйна: прыгнул раньше мяча и успел приземлиться, пока товарищи спасали розыгрыш. Но каждый раз кто-то дотягивался, и мяч возвращался через сетку.

Розыгрыш затянулся. Магда приняла, Леон поднял, Рейнар скинул кончиками пальцев, кто-то из гостей вытащил в падении. Мяч трижды перелетел сетку, а закончилось всё тем, что Клэйн ударил в прыжке вслепую и, попав по снаряду локтем, отправил его такой кривой дугой, что тот обошёл двух защитников и воткнулся прямо в линию.

— Один-ноль, наши, — объявил Гарольд.

Наш берег выдохнул. Бабушка Майя стукнула тростью, Селеста хлопнула в ладоши, а Клэйн развернулся к гостям, раскинув руки.

— Всухую сделаем!

Помолчал бы ты.

Гости улыбнулись. Все шестеро сразу и как-то одинаково. Так улыбаются взрослые над фокусом с монеткой, когда уже видели, в каком она кулаке. Один качнулся в сторону Клэйна, но Гаррет коснулся его плеча двумя пальцами, и человек встал на место.

Подача перешла к нам. Мы провернули расстановку, Клэйн оказался за задней линией и с размаху отправил мяч через сетку.

Гости приняли в три касания. Первый направил мяч к сетке, второй поднял, а бритый дождался передачи, прыгнул вовремя и ударил открытой ладонью. Воздух вокруг снаряда загустел, по чешуе прокатилась рябь.

Магда встретила его корпусом, как встречала всё утро.

Хрусь!

Звук вышел короткий и сырой.

Её сдвинуло на три шага, ноги вспахали песок, мяч ушёл свечкой за нашу заднюю линию. Магда устояла и, наклонившись, сплюнула. На белом песке легла красная клякса, и вокруг неё сразу набежала тёмная кайма.

— Крепкая, — одобрительно сказал кто-то из гостей.

Ранний прыжок бритый больше не повторил, в аут не выбил, четвёртого касания не взял. Остальные учились так же. Каждый совершал одну ошибку только раз.

Такие головы я знаю. Так учатся те, кого потом ставят на горячий цех, и раньше я таким радовался. Сейчас как-то не очень.

Подача вернулась гостям. Они провернули расстановку, и к мячу вышел тот, что до этого стоял у сетки. Он направил подачу в Гарольда. Старик сложил замок предплечий, встал под снаряд и согнул колени, всё по моей же науке. Снаряд продавил его руки внутрь. Гарольда отбросило на спину, мяч упал рядом. Поднявшись сам, он развёрнул ладони кверху. По обоим предплечьям от локтя к запястью тянулись рассечения, и кровь закапала на песок частыми точками.

— Один-два, — сказал Гарольд, и голос у него сел.

На берегу стало тихо.

Так тихо, что стало слышно, как вода перебирает камешки у отмели.

— Игра-то, оказывается, жёсткая, — бритый развёл руками. — Кто ж знал.

— Бывает, — отозвался я.

Гарольд посмотрел на свои руки, потом на меня, и молча вытер ладони о фартук. Вопросов он не задавал и теперь ждал только моей команды.

А я прикидывал расклады.

Шестнадцать человек, из них восемь без единого шанса против даже одного из пришлых.

Одни эти игровые удары уже показали, что сектанты на порядок превосходят в силе большинство из наших. Это не та стайка заморышных культистов, которые по рассказам Клэйна украли кошку. А значит расслабляться нельзя.

До лодок сорок шагов рыхлого песка. Четверо стоят на подстраховке, один перекрывает дорогу. Посадка четырёх плоскодонок займёт минуты три, если без паники. Паника будет, значит, пять. Пять минут спинами к десятерым практикам второй ступени, которые прошли через чащу и не принесли на сапогах ни одного листа.

Тянем дальше.

Следующую подачу тот же игрок направил в Ксению.

Я успел встать перед ней и погасил мяч предплечьями. Леон поднял передачу к сетке, Рейнар перебросил её на чужую половину. Гости вернули снаряд в мёртвую зону у боковой. Я вытащил его в падении, засыпав песком половину площадки. Магда подняла мяч, а Леон третьим касанием протолкнул его над сеткой. Бритый дотянулся, но снаряд сорвался с его рук и упал рядом.

Подача перешла к нам. Мы провернули расстановку на одну позицию, и за задней линией оказался я.

Я полностью контроллировал игру.

Гости приняли подачу и сразу вернули мяч. Рейнар встретил его предплечьями. Леон поднял передачу к сетке. Я вышел под неё и ударил в дальний угол, за спину их защитнику. Тот дёрнулся следом и опоздал.

— Три-два, — сказал Гарольд.

Берег ожил. Бабушка Майя застучала тростью и потребовала бить влево, потому что слева у гостей дыра. Селеста окончательно забыла все манеры дома Холмс. Клэйн объявил, что победа решена.

Они не понимали, смотрели на счёт и радовались цифрам.

Гости же больше не улыбались.

Тот, что стоял у сетки, зашипел сквозь зубы. У второго по костяшкам прошла тёмная рябь. Бритый затылок шагнул вперёд, глядя мимо мяча, на Магду.

Гаррет коснулся плеча одного, затем другого. Оба тут же успокоились.

Ох и не нравилось мне это. Того и гляди, бомба замедленного действия скоро рванет.

Мирель за всё это время не сдвинулась с места. Стояла у боковой, сложив руки, и когда я закрыл последний розыгрыш, она поаплодировала мне кончиками пальцев.

— Красиво, — сказала она через площадку, и ямочка снова была на месте. — Вы посмотрели в угол раньше, чем туда ушёл мяч.

— Привычка.

— Хорошая привычка.

Говорила она тепло, по-домашнему, без единой фальшивой ноты. Мяч её больше не занимал вовсе. А глазами она меня в этот момент буквально взвешивала и прикидывала ценник.

Ксения у задней линии перестала делать вид, что её занимает игра, и подошла ко мне ближе на два шага.

До победы оставалось два мяча.

Пауза вышла сама собой. Мяч закатился под навес, и Леон полез за ним.

И тут вдруг Грозелла поднялась со своего места. Бутылка, выскользнув у неё из пальцев, легла на бок, и тёмное потекло в песок. Старуха этого не заметила. Она вытянулась и смотрела поверх наших голов, туда, где над лесом висело белое небо, и лицо у неё сделалось чужим.

Глаза закатились.

— Камень треснет по швам, — голос вышел низкий и гулкий, будто говорили изнутри бочки. — Тот, кто стоял непокорным, встанет снова. Рога подняты, зов услышан, и придёт для мира новое ярмо, а держать его будут те же руки, что держали прежде.

Птицы над отмелью смолкли.

Чего?

Рога подняты?

Это она про статуи непокоренных демонов что-ли? Я ведь как раз около двадцати дней назад ночью, при помощи ведра багровой краски и пары отпиленных отростков Железного Оленя, пристроил рога одному из них.

Что за совпадение? Ладно, разберусь с этим как-нибудь потом…

Грозелла качнулась, моргнула, и взгляд её прояснился. Нашарив бутылку и обнаружив, что та пустая, она тихо выругалась.

А вот гости услышали.

— Говорящая с Небом⁈ — удивленно произнёс кто-то из них.

Слово пошло по их шестёрке, и снисходительность с лиц сползла. То, что осталось, я уже видел у одного ростовщика, которому должник сдуру показал полную шкатулку.

Гаррет обернулся и посмотрел на старуху долго и спокойно. Потом на Селесту. Потом на Элизу. Потом на бабушку Майю под зонтом.

— Старуху берём целой, — неожиданно сказал он тем же тоном, каким говорят грузчикам, что куда нести. — Молодых женщин целыми, они пойдут в дело. Остальных под нож, кровь зря не разливать, у нас контур пустой.

Голоса он не повысил ни на грамм.

— Шеф, — выдохнул Адриан.

— Вижу.

Всё началось очень быстро.

Бритый затылок оказался рядом с Магдой раньше, чем я договорил, и ударил её открытой ладонью в грудь. Магду снесло вместе с сеткой, шест выломало из песка. Остальные разом рванули к кострищу, и крик с берега утонул в начавшейся свалке.

Из зарослей за спинами гостей вышел Рид.

Он вырос на ходу, и последний шаг сделала уже гора бронзовой шерсти. Три хвоста прочертили воздух узкими серпами. Двоих сектантов смело с ног, однако оба поднялись.

Дина села перед кострищем и растопырилась. Над людьми у огня встал мерцающий купол.

Адриан выхватил меч, Клэйн с Рейнаром бросились рядом. Их разобрали за несколько секунд.

Рядом с Клэйном ударили ладонью в песок. Песок встал стеной и швырнул его к воде. Из рукава второго сектанта вылетела кровавая плеть.

Вжжах!

Она прошла Рейнару по спине от плеча к поясу. Рубаха разошлась, Рейнар опустился на колени и беззвучно раскрыл рот.

Адриан продержался дольше всех. Отбив несколько ударов, он достал кому-то бедро, а потом двое зашли с боков и погнали его к воде.

— Молодой практик неплох, — заметил тот, что с плетью. — Печень у таких сладкая.

— Печень оставь, забирай кровь.

Они обсуждали нас как утренний привоз. После слов о печени Магда снова осела, а Ксения застыла в песке. Морган прижал к себе Элизу и замер.

Я мысленно коснулся системных слотов.

Удочка легла в правую руку, Острога в левую.

Крючок поймал ворот платья Ксении. Я дёрнул, протащив её по песку, и плеть с ядовито-зелёными шипами ударила в пустое место. Следом я выдернул Элизу из-под руки чужака и швырнул к Моргану.

Леска тут же легла по щиколоткам двоих сектантов. Оба рухнули, открывая коридор, по которому Гарольд с Освальдом потащили бабушку Майю к лодкам.

Острогой я отвёл следующий удар и ткнул нападавшего в грудь. Зубцы лишь отбросили его: защита выдержала. На каждого такого пришлось бы потратить слишком много времени.

— Гляди, крючками нас ловить будет, — засмеялся бритый.

— На живца берёт.

Пусть смеются. Пока бритый острил, Гарольд успел сделать ещё пять шагов.

Крючок вытащил Ксению, но за это время Леона достали ногой под рёбра. Он остался у сетки, подтянув колени, дышал часто, а из уголка рта тянулась розовая нитка.

Элиза попала к отцу, зато Адриана додавили до воды. Его рукав набух красным от плеча до локтя.

Каждый спасённый стоил нам двух новых ран. Счёт шёл в их пользу.

Впервые за очень долгое время это была не прикидка, а готовый итог.

Вздохнув, как вздыхает мастер над подмастерьями, которые полдня возятся с простой работой, старший сектант повёл рукой.

— Хватит! Раскрывайтесь.

И тут воздух словно лопнул.

Багровое пошло от них разом, поднялось от песка и накрыло берег до самой воды. В нос ударило железом и падалью. Белый песок сделался грязно-розовым, вода у отмели потемнела до цвета остывшего вина.

Следом навалилась тяжесть.

Людей у кострища прижало к земле. Морган осел на колени, всё ещё сжимая Элизу, а Ксения ткнулась лбом в песок. Магда и Леон остались лежать.

Купол Дины покрылся трещинами. Она заскулила, но с места не сдвинулась. Рид взревел и повалился на бок: багровые жгуты захлестнули лапы и шею.

Двое пошли к Грозелле.

Старуха сидела прямо, смотрела на них снизу вверх и беззвучно шевелила губами.

— Молодой господин, а ты я гляжу стойкий, — Гаррет повернулся ко мне и впервые назвал меня хоть как-то. — Стой спокойно. Я разрешу тебе смотреть. Их будут забирать по одному, а ты будешь стоять, потому что другого ты сделать не сможешь. Так проще всем, и им в том числе.

Он говорил без злобы. Хуже всего было именно это.

Я стоял с Острогой в одной руке и Удочкой в другой, посреди берега, залитого чужой аурой. За спиной Рейнар тянул воздух горлом и никак не мог его дотянуть.

Удочка могла выдернуть человека из-под одного удара. Сейчас пятнадцать моих людей лежали под давлением всего отряда, а двое уже шли за Грозеллой. Следующая подсечка спасёт одного. Остальных начнут забирать.

Нужно как-то выиграть время. Не для одного, а для всех. Чтобы все разом смогли уйти, а иначе моих людей ждет верная гибель…

Но как?

Был у меня один способ, который я всегда держал про запас. Но он требовал цену.

Я вскинул Удочку к небу, закрыл глаза и мысленно рванул затворы духовного вместилища.

Серебристая гладь откликнулась мгновенно. Резервуар начал пустеть так быстро, что меня согнуло от первого рывка.

— ЗАЛО-О-ОЖЕНИЕ… — хрипло вырвалось из горла.

Воздух над островом раскололся. Сквозь белое небо проступили все девяносто девять Звёзд Таланта и закружились вокруг пустоты, перечеркнув дневной свет холодными дорожками.

— ЗВЁ-ЗДНОГО…

Пустота взорвалась водой.

Над пляжем возникла тридцатиметровая сфера. Серебристая вода зависла без опоры, накрыв тенью берег от леса до отмели. Багровая аура под ней просела, словно её придавило самим весом Моря.

Вода разошлась, открывая чёрную воронку. Из черноты показался Глаз.

Жёлтый. Огромный. С четырьмя крестовидными зрачками. Он занял всю ширину раздвинувшейся воды, и зрачки синхронно повернулись к берегу.

— МОРЯ!

Давление рванулось вниз.

Я вцепился в одну мысль, как в леску на последнем узле.

Только чужие.

Четыре зрачка нашли десятерых сектантов, и давление сжалось вокруг них. Гаррета вбило с колен на локти. Бритого расплющило на песке. Кровавая плеть рассыпалась багровой пылью, жгуты на Риде лопнули, купол Дины перестал трещать. Мирель удержалась на одном колене, запрокинула голову и смотрела в Глаз с почти счастливым лицом.

Давление прошло мимо моих людей. Морган поднял голову. Ксения задышала.

Закалка разума удержала и меня. За время спаррингов многоглазая тварь убивала меня столько раз, что собственное Море уже знало, чью волю исполнять.

Две секунды. Может, три. Ровно столько оно дало мне в бою с Браном.

— Чего застыли⁈ В лодки! ЖИВО!

Берег зашумел.

Гарольд переспрашивать не стал. Подняв бабушку Майю, он толкнул вперёд Освальда и рявкнул на Моргана так, что тот подхватил Элизу и побежал. Магду тащили вдвоём Ксения и Селеста, и Магда шла сама, зажимая бок и заваливаясь на правую сторону. Леона несли волоком, взяв под мышки, и он мычал на каждом шаге. Рейнара поднял Клэйн, у которого самого половина лица уже заплыла. Каталина волокла свой ящик со склянками, потому что бросить его она бы всё равно не смогла.

Дина накрыла кострище панцирем и втянула лапы, пока по ней, как по мостку, перебирались последние. Рид поднялся, отряхнулся и, взяв белую кошку зубами за шкирку, вошёл в воду.

У самой воды Элиза вырвалась из отцовской хватки.

Она развернулась и встала на песке, растрёпанная, с мокрым лицом.

— А ты⁈ — голос сорвался на середине. — Ив, ты тоже в лодку! Ты идёшь с нами!

— Я останусь.

— Зачем⁈

— Затем, что иначе вы не успеете отойти, — она мотнула головой и шагнула обратно ко мне. — Клэйн. Забери её.

Клэйн сдал Рейнара на борт, вернулся тремя прыжками и поднял её поперёк тела. Элиза забилась, достала ему пяткой по бедру и вцепилась пальцами в рукав, не сводя с меня глаз.

— Отпусти! Ив! ИВ!

— Простите, госпожа Дайл, — выдохнул Клэйн и понёс её к плоскодонке.

Адриан упёрся. Он развернулся к пляжу, поднимая меч здоровой рукой.

Гарольд взял его за шиворот и закинул в лодку, как закидывают крупного сома.

— Молодой господин Лирмонт, — прохрипел старик, наваливаясь на весло. — Помолчите.

Вскоре на песке я остался стоять один.

Держать Призыв дольше я не мог. Море вышло наружу целиком и уже забрало всё, что поддерживало его врата.

Звёзды погасли разом, как задутые свечи.

Воронка захлопнулась. Глаз исчез, тридцать метров воды схлопнулись без единого всплеска, и дневное небо вернулось на место.

Удар пришёл изнутри.

Резервуар обнулился, каналы обожгло пустотой. Колени подогнулись. Я вонзил Острогу в песок и навалился на древко, сохранив Удочку в правой руке.

Дыхание рвалось короткими толчками. Руки и ноги налились тяжестью. Каждый шаг теперь стоил как подъём по лестнице с мешком муки на плече.

Новую Духовную Нить мне сейчас не сплести. От обычных техник остались жалкие огрызки. Зато Удочка сохранила встроенную леску, а Острога сохранила металл и баланс.

Гаррет поднялся первым.

Он выпрямился, отряхнул колени и долго смотрел туда, где мгновение назад висело Море. Потом перевёл взгляд на меня, на Острогу под левой рукой, Удочку в правой и погасшую ауру.

На его лице проступило облегчение.

— Наследие или родословная, — сказал он почти ласково. — Ты обладатель такой мощной техники. Всё выложил, до дна.

Его люди поднимались следом, и страх на их лицах перегорал в жадность прямо на глазах. Что ж, логика у них безупречная. С их стороны это выглядело просто: мальчишка вывернул наизнанку родовой запас, чтобы отпустить мелкую рыбёшку, и остался стоять с полными карманами и без сил.

Четыре плоскодонки уже разворачивались носами по течению.

— К черту старуху, — Гаррет не сводил с меня глаз. — Этот парень ценнее, мы у него первого выпьем силу до дна!

Я оттолкнулся от Остроги, выпрямился и посмотрел на лес за их спинами.

Ну уж нет.

— Догоняйте, — бросил, уже разворачиваясь.

Заброс ушёл вверх. Крючок обхватил толстую ветвь на краю поляны, леска дёрнула меня с места, и пляж вместе с десятью запрокинутыми лицами провалился вниз.

Ветвь приняла вес, спружинила и швырнула меня вперёд.

Я перехватил леску, укоротил на ходу и ушёл в лес низкой дугой, сшибая плечом листья размером с поднос. Следующий заброс лёг в развилку впереди и левее. Рывок, разворот, высота, снова вниз, шагов на двадцать в сторону от прямой.

Ветер свистел в ушах.

Уводить их надо шумно.

В этом весь расчёт, хорошо, что они соблазнились мной. Уйди я тенью, половина отряда развернётся к воде добирать тех, кто ещё не отгрёб от берега. Значит, ломать ветки, оставлять след, время от времени мелькать между стволами, чтобы каждый видел спину и думал только о ней.

Я обрушил вниз охапку листвы и прислушался.

Они шли за мной. Все.

— Ауры нет вообще! Пустой!

— Живым! Гаррет сказал живым!

— Живым он и будет. Первое время.

Смех между стволами. Они делили меня на ходу, как делят тушу на разделочном столе, с той разницей, что на моём столе куски не отвечают. Кровь и наследие, которое можно вытянуть, если резать медленно и в правильном порядке.

Мирель шла где-то справа, рядом с Гарретом. Эти двое шли по бурелому тише всего остального их воинства.

Азарт делает с людьми то же, что открытый огонь с хорошим соусом: сначала бодрые пузыри, потом горелая корка на дне. Молодые рванули вперёд, старшие держали свой темп. Лес пошёл овражками и буреломом. Через сотню шагов отряд, который на пляже двигался одной рукой, растянулся в нитку.

Из строя они превратились в очередь.

Первый догнал меня у трёх сросшихся стволов. Тот самый, с бритым затылком, который сломал Магде рёбра. Вылетев сбоку, он приземлился на корни и перекрыл дорогу.

— Всё, рыбак. Приплыл.

Я остановился. Дыхание рвалось, ноги гудели, и делать вид, что это не так, смысла не имело.

— Приплыл, — согласился я.

— Пустой, как бочка, — он повёл носом и оскалился. — Я думал, ты тварь какая-то из скрытых клановых гениев, а ты хуже тупого смертного. Сейчас колени сломаю, чтобы не бегал, а Гаррет пусть потом разбирается.

Он двинулся ко мне, не спеша.

Я ткнул Острогой ему в лицо.

Удар вышел паршивый, медленный, без единой капли энергии. Он поймал древко ладонью и даже не стал его отводить. На это я и рассчитывал. Пока правая рука занята железом, а вес стоит на передней ноге, весь левый бок открыт.

Стойка. Разворот корпуса. Дыхание вниз, маршрут по ребру ладони.

Я вошёл под его руку и ударил голой ладонью под нижнее ребро.

Это был мой недоудар Багряного разлома. Недоудар, потому что ранее сам успел убедиться в его бесполезности. По камню на заднем дворе эта техника давала дыру и щебёнку.

Чвак.

Вот и всё, что прозвучало. Шлепок по мокрому тесту, не больше.

Отшатнувшись и выпустив Острогу, сектант посмотрел вниз, на себя.

Раны сначала не было. Была вмятина и разошедшаяся ткань рубахи, и он даже успел усмехнуться и набрать воздуха для чего-то остроумного.

Но потом бок треснул, а на его лице возникло выражение непонимания медленно переходящее в ужас.

Кожа разошлась краем внутрь, будто под ней открыли слив, края потемнели до черноты, и от этой черноты в стороны побежали тонкие багровые нити, врастая корешками в живое мясо. Рана пошла вширь. Она росла сама, без моего участия.

Кровь уходила внутрь.

Взвыв, он хлопнул по боку ладонью, и та провалилась внутрь. Тогда он завыл иначе, тонко и без остановки, а его аура, плотная, наработанная годами чужих смертей, ушла в эту дыру вся, до капли.

Я стоял и смотрел на собственную руку.

Ни одна звезда у меня не горит. Резервуар пуст до дна, каналы жжёт, я сейчас слабее любого грузчика в порту. Питать технику мне нечем, ударил ею от безысходности, и всё же она сработала?

Я думал, Багряному разлому нужна хоть какая-то моя духовная энергия.

Он кормится чужим.

Нет, это конечно я знал, но все же его изначально то нужно активировать своей силой.

Или получается не нужно… Демонические техники устроены не так как у обычных человеческих культиваторов. И им глубоко наплевать, есть ли у меня резерв и горят ли звёзды, главное, чтобы у жертвы они были.

А еще он сработал, потому что после тысяч ментальных тренировок и смертей от демонических аватаров, мне таки удалось развить силу техники до такой степени, чтобы она могла, не расколоть гору конечно же, но хоть сколько-нибудь существенный вред причинить противнику.

В руках у меня оказался единственный инструмент, который работает именно тогда, когда всё остальное отобрали.

Сектант рухнул на колени и потянулся ко мне, скребя пальцами воздух.

Обойдя его сбоку, я ударил второй раз, в загривок.

Второй разлом сошёлся с первым, и то, что оставалось внутри этого человека, ушло вниз, в темноту под чёрными краями. Он ткнулся лицом в корни и затих.

А потом пришло тепло.

Оно поднялось от ладони к локтю, дошло до плеча и осело в груди, тяжёлое и сытое. С духовной энергией у него не было ничего общего. Так расходится по телу первый глоток горячего бульона после суток на морозе, и в этом сравнении меня замутило сильнее, чем от самой раны.

Внутри Моря, пустого и тёмного, чёрно-багровый гримуар шевельнулся сам по себе, будто ему подкинули полено.

Техника взяла своё, а тело будто восстановило силу.

Между стволами трещало. Второй шёл ко мне, торопясь и радуясь, что успевает первым к раздаче.

Вытерев ладонь о штаны, я поднял Острогу.

Я с самого начала считал неправильно. Их осталось девять. Девятеро, каждый набит чужой жизнью под завязку, и каждый бежит ко мне сам, своими ногами, и тащит мне то, чем эта штука кормится. За счет чего усиливается техника Багряного разлома.

Они называют себя демоническими практиками практикующими темные техники?

Что ж, тогда пусть узнают, что такое настоящая демоническая техника.

Я шагнул навстречу шуму…

Первые полсотни шагов Мирель бежала, улыбаясь.

Она любила загон. Шум, толкотня, беготня и крики, а в конце добыча всё равно ложится под нож. Обычно первой падает та, что громче всех хорохорилась в начале.

Мальчишка уходил в лес шумно, ломая ветки и осыпая землю листвой. Дважды даже показал спину между стволами. Гаррет спокойно вёл отряд по следу и не торопился, упиваясь моментом.

— Ауры нет, — сказал Барух, что недавно выбрил затылок, обгоняя её слева. — Совсем. Я такого пустого второй раз в жизни вижу.

— А первый когда был?

— Когда мы у моста купца выпили. Он потом два дня в телеге лежал.

Кто-то сзади заржал.

Они делили мальчишку его на бегу. Удочка отходила Баруху, потому что он первый её увидел. Острога Тавару, потому что Тавар собирал оружие и держал целую стену железа в лагере. Кровь, само собой, шла в общий контур, а вот наследие полагалось вскрывать медленно и по правилам, чтобы не уничтожить.

Мирель в их делёж не лезла. Ей от рыбака нужно было совершенно другое.

Над островом он поднял тридцать метров воды и глаз с четырьмя зрачками. Давление легло только на чужих, обойдя его людей. Такое не покупают на аукционе и не выменивают у старейшин за услугу. Такие техники приносят с собой из очень серьёзного места.

Она хотела знать, из какого именно, и успеть спросить раньше, чем Гаррет спустит мальчишку в расход.

Первый вскрик она приняла за азарт.

Он взлетел и оборвался на середине, глухо захлебнувшись. В лесу так орут, влетев лицом в осиное гнездо.

— Барух дорвался, — хмыкнул Тавар. — Говорил же, кто первый.

Вот только Барух лежал у трёх сросшихся стволов, уткнувшись лицом в корни.

Присев рядом, Мирель перевернула его.

Рубаха на левом боку разошлась. Сначала Мирель приняла дыру под ней за рану от копья. Только вот копьё оставляет канал, а тут была воронка. Края почернели и завернулись внутрь. От них по мясу ветвились тонкие багровые жилки.

Крови на земле рядом не было ни капли.

Проведя ладонью над телом, Мирель ничего не почувствовала. Барух четырнадцать лет копил чужую силу и ходил с плотным фундаментом. Сейчас в теле остались мясо да кости. Кровь ушла вместе с жизненной и духовной силой.

Вторая такая же дырка чернела у него на загривке.

— Дрался? — спросил Гаррет.

Мирель огляделась. Земля вокруг была нетронутой, если не считать двух борозд от каблуков Баруха. Тут прошли двое, и один из них даже не успел развернуться.

— Тут не было драки, его разделали как цыплёнка.

— Значит, зашёл со спины, — Гаррет уже смотрел вперёд, в просвет между деревьями. — В следующий раз идём парами. Тавар, налево. Ирша, направо.

Дальше лес пошёл овражками и буреломом, и отряд, который на пляже двигался кулаком, начал расползаться. Молодые рвались вперёд, старшие держали свой темп. Мирель шла третьей и потому увидела вторую смерть почти целиком.

Выйдя на открытое место, Ирша попал под леску, упавшую с высоты четырёх человеческих ростов.

Мирель ждала петли на горле, вот только леска легла Ирше поперёк лица, и он инстинктивно вскинул обе руки. И раскрылся весь, от горла до пояса.

И тут острога ударила сбоку, с пустой стороны. Услышав свист железа, Ирша развернулся к ней и подставил мальчишке бок.

Мальчишка ударил ладонью.

Одно движение, короткое, ниже рёбер. Потом леска дёрнула его вверх, и он целиком исчез в кроне.

Ирша постоял ещё пару вдохов. Даже успел сказать, что ничего страшного, зацепил слегка.

А потом бок у него треснул.

Он умирал долго и очень громко. Хуже всего, он сам видел весь процесс. Край раны чернел, она расползалась по боку, собственная сила устремлялась вверх. Хлопнув по боку ладонью, она провалилась внутрь.

Тавар оттащил Мирель на два шага.

— Что это?

— Это его рука, — сказала она.

Подойдя, Гаррет велел закрыть Ирше глаза.

— Мальчишка натаскан на засады, — сказал он громко, чтобы услышал каждый. — Лес и воздух у него под контролем, а мы прёмся напролом. Смотрите верх. Он где-то там.

Они начали смотреть вверх.

Третьего он снял с земли.

Тот шёл, задрав голову, и пропустил тень, скользнувшую под ноги из-за выворотня.

Шлёп!

В кустах мелькнула спина в рванье и ушла низкой дугой.

Его тело нашли через минуту, шагах в двадцати. Рана у третьего была шириной в полторы ладони, и края у неё шевелились.

Тут Мирель перестала улыбаться.

Сев на корточки, она положила пальцы на землю рядом с телом и принялась думать. Это она делала куда лучше, чем дралась, и в отряде её держали в основном из-за способности думать в критических ситуациях.

Первая рана была с кулак. Вторая с две ладони. Третья ещё больше.

После Звёздного Моря мальчишка еле переставлял ноги, а на песке его согнуло пополам. Между первым и вторым телом прошло минут семь. За это время он забрался на высоту в четыре роста и убил человека сверху. Сейчас след показывал: по кронам он шёл уже свободно и приземлялся на ноги.

При этом аура его так же молчала. Даже в десяти шагах вокруг мальчишки стояла пустота.

Он кормился их людьми и с каждым телом двигался всё быстрее.

— Гаррет, — сказала она, догнав его. — Это демоническая техника.

— У нас у всех демонические техники, Мирель.

— Наши берут кровь. Эта высасывает человека целиком, вместе с жизненной и духовной силой, через одну рану. Барух умер пустым. Ты понимаешь, что мы сами тащим ему ужин?

Остановившись, Гаррет посмотрел на неё сверху вниз.

— Я понимаю, что моя помощница на глазах у рядовых объясняет им, что их жрут. Ещё раз скажешь это вслух, и до реки ты пойдёшь молча. Он бьёт из засады. Из засады можно убить кого угодно, если противник идёт дурак дураком.

Мирель замолчала.

Она была не согласна, но спорить со старшим посреди леса, где уже лежат трое высушенных трупов, было глупо. Гаррет отвечал за отряд перед сектой, и сейчас ему нужно было держать людей, а люди в первую очередь держатся на уверенности старшего.

Четвёртого достали у ручья. Пятого на склоне оврага, и Мирель услышала только конец, когда их крик уже перешёл в тонкий вой.

После пятого смеяться перестали все.

Свернувшись плотнее, отряд пошёл плечом к плечу. Люди дышали друг другу в затылок и дёргались на каждый шорох. Тавар полоснул плетью по кусту. Из ветвей вылетела птица. Все разом выдохнули и сразу отвели глаза.

Потом кто-то заметил, что позади никого нет.

Шестой пропал бесшумно. Позже никто не смог вспомнить, когда именно он отстал. Он сидел под деревом, опустив голову на грудь и сложив руки на коленях. Мёртвый уже несколько минут. Чернота под левой ключицей была уже с две ладони.

— Он ходит вокруг нас, — сказала Мирель, и на этот раз никто её не одёрнул. — И убивает крайних.

Седьмого они лишились на глазах у всех, и это было почти обидно. Возникнув над тропой, мальчишка повис на леске вниз головой. Мирель успела лишь разглядеть его лицо.

Лицо было мокрым и бледным, с тяжёлыми мешками под глазами, но оставалось спокойным. Его взгляд прошёл по лицам, задержался на крайнем. Секунда, и его удар пришёл именно туда.

Тавар ударил на встречу кровавой плетью и попал по ветви. Мальчишка уже ушёл, а седьмой ещё стоял и держался за плечо, где медленно расплывалось чёрное пятно.

Он прожил дольше остальных. Шагов сорок. Потом сел и попросил его добить.

Гаррет добил.

Восьмой закричал возле поваленного ствола. Крик захлебнулся на середине.

Мирель обернулась. Лес молчал. С широких листьев капала вода.

Их осталось двое.

Двое из десяти, за неполный час, против человека, который на пляже валился с ног.

Гаррет вышел на прогалину сам.

Место он выбрал грамотно: круглая проплешина между четырьмя старыми стволами, сверху дыра в кронах. Ни одной ветви над головой, куда можно закинуть крючок и уйти.

— Хватит! — крикнул он в зелень. — Рыбак! Я тебя видел, ты меня слышишь.

Лес ему не ответил.

— Мне надоело. Я разворачиваюсь и иду к реке. Лодки на вёслах, гружёные, против течения, со стариками и ранеными. Я догоню их до темноты, вытащу на песок и начну с самой юной, а ты будешь бегать по кустам и слушать её истошные вопли.

Мирель встала у крайнего ствола, откуда просматривалась вся площадка.

Он вышел слева, в двух шагах от крайнего ствола.

И выглядел парень, откровенно говоря, паршиво. Рубаха на боку и на плече была тёмной от чужой крови, штаны в земле и листве, лицо серое. Дышал он тяжело, ртом. Правое плечо висело ниже левого, а кисть мелко дрожала. Удочка в правой руке, острога в левой.

Духовное вместилище у него опустело до самого дна.

Месяц назад Мирель сразу прикинула бы, сколько крови даст такой мальчишка.

Сейчас у неё между лопаток пошёл холод.

— Восемь, — сказал Гаррет. — Восемь моих людей.

— Девять, — поправил мальчишка.

Он сказал это без злорадства, будничным тоном.

Гаррет медленно кивнул.

— Ты хорош, — признал он. — Правда хорош. Убийца из засады, каких я лет пятнадцать не встречал. Лес твой, приём чужой, ворованный, но обращаешься ты с ним аккуратно, я оценил. И на этом всё заканчивается.

— Почему?

— Потому что засады закончились. Здесь нет веток и нет открытой спины, в которую ты бьёшь. Здесь только ты, я и открытая земля. Ты пустой, а я полон сил. Дальше будет забой.

Склонив голову к плечу, мальчишка смерил его усталым взглядом.

— Барух говорил примерно то же самое, — сказал он. — Он тоже собирался сломать мне колени, чтобы я не бегал. Он лежит у трёх стволов. Ирша был уверен, что зацепил слегка. Тот, у ручья, вообще ничего сказать не успел, ему хватило половины вдоха. Вы все обещали друг другу, что вы сильнее. Восемь раз подряд.

— Я старший отряда.

— Значит, будешь девятым по счёту, а не первым по силе.

Во рту у Мирель пересохло.

Гаррет засмеялся, и смех получился коротким, на один выдох. Он повернул к ней голову, не сводя глаз с мальчишки.

— Смотри внимательно, — сказал он. — Ты у нас самая умная, вот и будешьпотом старейшинам докладывать. Ему нужна открытая плоть, чтобы нанести свой удар, значит, плоти не будет. Смотри и запоминай, как это делается.

Мирель кивнула. Она знала, что сейчас будет, и знание вернуло ей часть уверенности. Гаррет тренировал свою технику двадцать два года. Однажды он принял на себя удар практика на пике второй ступени и отделался разбитой губой.

Пустой практик второй ступени против него продержится один удар.

Так она себя и убеждала.

Только смеяться ей больше не хотелось.

Гаррет прикусил язык и сплюнул на ладонь.

Кровь на коже вспыхнула и пошла вверх по руке живой плёнкой. Он выдохнул сквозь зубы, внутри что-то просело. Вместе с кровью Гаррет отдавал годы жизни, которые уже не вернёшь никаким контуром.

Защитная плёнка расползлась по плечам, накрыла грудь, легла на лицо гладкой маской без черт. Через пару вдохов посреди поляны стоял человек, залитый багровым панцирем от макушки до сапог, и панцирь этот дышал вместе с ним, вздуваясь на рёбрах.

Земля под ним хрустнула, и Мирель выдохнула.

Вот теперь всё встало на место. Скорость Гаррета выросла втрое, а духовная защита легла сплошняком, без единого шва. Мальчишке не справиться.

Охота закончилась. Осталось придумать, что рассказать о ней в секте.

Гаррет пошёл вперёд.

Он снялся с места без разбега, сразу на полной, и воздух за ним свернулся в жгут. Кулак шёл прямо в грудь. Гаррет оставил финты для слабых ударов: этот сминал защиту вместе с рёбрами.

Но мальчишка не сдвинулся.

Он бросил острогу в землю, шагнул навстречу и выставил голую ладонь.

Ладонь легла на панцирь.

Чвак!

Мирель сегодня слышала восемь раз.

Броня под ладонью провалилась внутрь. Защита, напитанная кровью и годами жизни, хлынула в чёрную точку под ладонью мальчишки. Следом туда потянуло всё, что Гаррет вложил в панцирь.

Кулак старшего остановился в ладони от чужой груди.

Панцирь на его плечах опал, обнажив лицо. По маске побежали трещины, и она осыпалась хлопьями. Под ней проступило серое лицо старика. За один вдох Гаррет постарел на десятки лет.

Он смотрел на свою руку. Потом на воронку в собственной груди, куда уходило то, что он так долго копил…

Глаза Гаррета расширились. Рот приоткрылся…

Мальчишка убрал ладонь и ударил ребром другой руки в шею.

Голова Гаррета отделилась от плеч и покатилась под ноги, оставляя за собой чёрные брызги.

Тело по инерции сделало ещё один шаг, кулак всё ещё тянулся к цели. Потом Гаррет рухнул к ногам мальчишки с погасшей аурой.

Стало тихо.

Рыбак стоял, опустив руки, и тяжело дышал. Его внешность осталась прежней. Лицо посерело. Рубаха промокла от чужой крови, колени дрожали от усталости. Обычный подросток, у которого забрали все силы до капли.

Мирель прижалась спиной к стволу.

— Кто ты такой? — прошептала она.

Он повернул голову на её голос.

Дальше её тело решило само.

Ударив себя по груди, она разорвала внутри узел, который вскрывают один раз в жизни. Кровь пошла горлом, зрение сузилось до узкой щели, и мир вокруг растянулся в багровые полосы. Лет пять она сожгла за один удар сердца, может, семь, сейчас считать было некогда.

Щёлк!

Леска сомкнулась там, где мгновение назад была её шея, срезав прядь волос вместе с заколкой.

Она ушла между стволами кровавым рывком, и лес выплюнул её к северной косе, где стоял пустой лагерь, догорал разбитый мячом костёр и сохли на верёвке чужие рубахи, которые уже некому было забирать.

Мирель не оглядывалась.

Она бежала, пока не кончилась суша, вошла в воду по пояс и только там позволила себе согнуться и выблевать кровь.

Она выжила.

Между стволами мелькнула девичья спина и пропала. Быстрая, зараза. Я опустил удочку.

Догонять её было нечем. Она использовала какую-то технику, активировала рывок и он унёс её быстрее, чем я успел хоть как-то отреагировать. Подлесок трещал ещё секунду. Потом звук ушёл к северу и стих.

Значит, остался свидетель.

Присев над телом их старшего, я взялся обдумывать последствия. Так, спокойно. Что она унесла с собой? В голове гудело, руки подрагивали, а кожа была покрыта кровавыми разводами. Мне страшно хотелось залезть в реку и отмыться до костей.

Материала для доклада старшим ей точно хватит с лихвой. Я снял её людей по одному, а Багряный Разлом сожрал старшего за один миг. Теперь ей известны моя одежда, рост, голос и, скорее всего, имя. Элиза орала его на весь пляж.

Через неделю где-то в тихой комнате сядут люди и выслушают её слова.

И решат, что в городе на скале завёлся мальчишка с демонической техникой.

Ладно, разберусь со всем по порядку.

Я перевернул тело. На поясе под плащом обнаружилась плоская костяная пластина с вырезанным серпом, а под серпом три косые чёрточки. На обороте шли две строки: «Секта Алых Жнецов» и номер отряда. Такая же пластина нашлась у бритого. Собрав девять штук, я уложил их в перстень отдельно от остального.

Туда же ушли две плети, три ножа с бурыми желобками, шесть кошелей, пять амулетов и связка склянок, которую я трогать не стал.

Оружие пусть смотрят дознаватели. Заодно объяснят, что за контур эти люди собирались наполнить моими спутниками.

Обратно я шёл медленно.

Каждый шаг отдавался в пятки, каналы саднило по всей длине. Голова уже отключилась. Ни одна звезда не горела в моём Духовном море. Оно лежало тёмное и гладкое, а над плитой тотема чёрно-багровый гримуар медленно перелистывал страницы. Сожрал силу девять человек и затих.

С этим придётся разбираться потом. Без спешки и на трезвую голову. Лес наконец кончился, и я вышел на песок.

Четыре лодки стояли на воде шагах в трёхстах от берега, носами по течению, вёсла подняты. Гарольд их всё же удержал и не дал уйти к городу, старый упрямец.

Подняв удочку, я трижды качнул ею над головой. На промысле таким сигналом звали своих.

Со средней лодки раздался вопль. Даже отсюда было слышно, чей.

Вёсла ударили вразнобой, и все четыре плоскодонки пошли к берегу.

Первой на песок выпрыгнула Элиза, с ходу влетела в меня и вцепилась в рубаху, а потом отшатнулась, потому что рубаха была мокрой и не от воды. Следом хромал Клэйн с заплывшим глазом. Гарольд вылез последним, обмотав предплечья тряпьём, и первым делом посмотрел мне за спину, на кромку леса.

Там никого не было, и он это понял быстрее остальных.

— Девять, — сказал я. — Один ушёл. Женщина.

Тишина держалась долго. Потом Адриан здоровой рукой попробовал изобразить поклон и чуть не сел в воду.

— Девять практиков второй ступени, — сказал он в песок. — Шеф, я видел ваше Море. Я думал, вы там всё оставили.

— Почти всё.

Больше вопросов не задавали, и это меня устраивало. Они видели тридцать метров воды и жёлтый глаз с четырьмя зрачками, они уже сами придумали объяснение, и оно было гораздо приличнее правды. Пусть считают, что чужаков раздавило Морем. О том, что произошло в лесу, знали только я и беглянка.

Дальше пошла работа, а работа лечит лучше любых разговоров.

— Гарольд, две лодки на воду, идёшь к городу за стражей. Скажешь дознавателям: девять тел, знак с серпом, ритуальный контур на северной косе. Пусть везут мага-следопыта.

— Понял.

— Каталина, Ксения, раненых на песок, вон туда, где тень. Магде рёбра, Рейнару спину. И посмотрите Леона, у него кровь изо рта шла. Каталина, доставай из ящика целебные составы. Сначала остановите кровь и укрепите каналы, потом займётесь переломами. За всё использованное отчитаемся Гильдии вместе.

— Мой ящик пережил больше, чем вы думаете, — Каталина уже щёлкала замками.

— Клэйн, Адриан. Собираете снаряжение, что осталось на пляже, и держите людей у воды. В лес никто не ходит. Там между деревьев лежит то, на что бабушке Майе смотреть незачем.

— А посмотреть? — оживился Клэйн.

— Тебе особенно незачем.

Морган стоял рядом и молчал. Я в четвёртый раз вытер ладонь о штаны. Он проследил за движением, но промолчал. Толковый мужик.

Бабушка Майя пробилась ко мне через всех, сунула в руки флягу и велела пить до дна.

Я выпил.

Оставался последний момент, который я откладывал с самого леса.

Девяносто девять звёзд погасли. Без помощи они будут возвращаться по одной в день, но огненно-водный коктейль Ксении уже зажигал их раньше срока. До боя питомцев с Леопольдом оставалось полторы недели. Ждать три месяца я точно не собирался. Правда, коктейль будил родословную, а следующую вспышку одной волей будет скорее всего уже не удержать. Сначала придётся восстановить «Глубинный Полог» маски или подобрать дозу, которая зажжёт звёзды без полного пробуждения крови.

Вода у берега уже успокоилась. Я вернул флягу бабушке Майе.

Ну что ж. Значит, завтра садимся с Ксенией и Каталиной считать дозу.

Каталина поймала меня за локоть раньше, чем я успел дойти до раненых.

— Ив, задержитесь на минуту.

— Там Магда лежит, и Леона ещё никто не смотрел. Я подойду через…

— Я к вам всё равно вернусь, как только закончу с ними, так что давайте сэкономим друг другу вечер, — говорила она тем же тоном, каким объясняла мне устройство своего куба, только медленнее. — Ксения уже над ними работает, руки у неё хорошие. А вы сядете вон на тот ящик и дадите мне десять минут. Иначе через час я буду откачивать вас вместо них, и вот это будет обидно.

Я сел на ящик.

Спорить было незачем. Ноги держали меня из вежливости, и то без энтузиазма.

Она присела напротив, взяла мою кисть и положила два пальца на запястье. Потом на локоть и заглянула мне в глаза так близко, что я разглядел рыжие искры в её тёмной радужке.

— Каналы саднят? Скажите честно, по всей длине или местами?

— По всей. Как будто их изнутри протянули наждаком, а потом ещё разок, для верности.

— Это я поняла. В затылке гудит?

— Как в котле перед закипанием.

— А вместилище? И не говорите мне «нормально», я всё равно посмотрю сама.

— Дно. Сухое, хоть подметай.

Каталина щёлкнула замками ящика. Внутри лежали ряды флаконов, переложенные полотном, и она вела по ним пальцем, будто читала строчки в гроссбухе Моргана.

— Обычно в таком состоянии человеку дают «Возвратный поток». Одним ударом наполняет вместилище, и половина городских дуэлянтов после него ходит с обожжёнными каналами. Вам его нельзя. Ваши каналы сейчас как размокшая бумага.

— А что можно?

— Более слабые составы, понемногу и часто.

Она отмерила в крышечку тёмную густую каплю, разбавила водой из фляги и подала мне.

Вкус был травяной, с горькой ноткой на самом дне.

Секунд десять ничего не происходило. Потом по каналам растеклось тепло, и в чёрной глади Звёздного Моря что-то шевельнулось. Я заглянул внутрь и чуть не рассмеялся.

Ведро воды. В море.

Буквально: посреди тёмной бескрайней глади лежало круглое пятно живой энергии размером с монету. Девяносто девять звёзд по кольцу орбиты висели тусклыми угольками и загораться не собирались.

— Ну как? — спросила Каталина.

— Терпимо.

— Вы сейчас соврали, причём даже не постарались этого скрыть.

— Терпимо для человека, который сегодня работал больше, чем планировал.

Она хмыкнула и принялась отмерять ещё порции зелья.

К четвёртому флакону я почувствовал, что духовные силы и правда возвращаются. Не полностью, конечно: запас вырос до размера пруда, но это всё равно лучше, чем ничего. По крайней мере, я смогу вызвать несколько духовных хлыстов или использовать другие несложные техники культивации.

Ещё через пару флаконов я решил, что пора приступать к работе.

Таскать ящики полезно: голова при этом занята делом и перестаёт лезть с вопросами.

Мы перенесли раненых в тень, к самой кромке леса, где песок был холоднее. Ксения обходила лежащих с флягой. Магда лежала на боку, дышала неглубоко и молча. Леон попытался встать, но его уложили обратно, и он обиделся.

Клэйн с Адрианом собирали разбросанные по пляжу вещи: сеть Гарольда, весло, чей-то сапог, тряпьё, миски. Мяч, из-за которого всё началось, Клэйн нашёл в кустах у воды и притащил ко мне с видом человека, который принёс голову врага.

В лес никто не ходил.

Бабушка Майя сидела на перевёрнутой корзине с перевязанной головой и держала спину прямо, как в собственной гостиной. Морган стоял рядом, и на его лице читалось всё сразу: сколько людей, сколько ран, сколько это будет стоить и почему он их не отговорил.

А Элиза сидела на песке чуть в стороне, у самой воды, обхватив колени.

Я подошёл и сел рядом.

Она не повернулась. Смотрела на людей в тени: на замотанные предплечья Гарольда, на зафиксированные рёбра Магды, на заплывший глаз Клэйна, на бабушкину повязку. Смотрела и молчала, точь в точь как отец. Потом у неё задрожал подбородок.

— Это всё я, — сказала она.

— Что ты?

— Остров. Это я его предложила. Я сказала, что тут красиво, что ученицы с семьями здесь отдыхали. Гарольд ведь предупреждал нас. Он прямо сказал, что это за пределами охраняемых вод. А я… я так хотела, чтобы всё получилось хорошо.

Слёзы у неё потекли беззвучно, что хуже всего. Плачущего навзрыд хотя бы слышно, а она сидит молча, а слёзы текут.

Я обнял её за плечи и притянул к себе.

Она уткнулась мне в плечо, потом вспомнила про рубаху и дёрнулась, но я держал крепко.

— Слушай сюда, — сказал ей. — Гарольд предупредил. Я услышал его. И решил ехать. Ты предложила место, а команду туда повёл я, лодки спускали на воду по моей команде, и в лес их уводил тоже я. Это моё решение, значит и моя ответственность мой. Ты тут ни при чём.

Элиза шмыгнула носом.

— Ты меня утешаешь.

— Просто объясняю, как оно есть на самом деле.

Она всё равно фыркнула и вытерла нос запястьем. Тут бабушка Майя постучала тростью по корзине.

— Девочка. Я старуха и в ловушки хожу редко, а сюда поехала сама. Меня никто на лодку силком не тащил.

— Меня тоже никто, — Гарольд перекладывал свёрток с одной руки на другую и морщился. — Я реку знаю. Понимал, куда мы плывём. И всё равно пошёл.

— А я вообще напросился, — вставил Клэйн от лодок. — И ни о чём не жалею. Мяч классный.

— Ты полдня по кустам за ним бегал.

— Я говорю о качестве изделия!

Элиза посидела ещё немного, потом отстранилась, вытерла лицо ладонями и пошла к воде. Умылась и отжала волосы. Вернулась уже другой: губы сжаты, спина прямая.

— Ящики к лодкам носить куда?

— К двум ближним, — сказал я. — И проверь наши вещи. Если чего-то не хватает, то лучше узнать сейчас, а не в городе.

Она кивнула и взялась за дело.

Дальше время растянулось, как тесто, которое не хочет держать форму.

Лагерь мы собрали часа за полтора, а потом остались наедине с ожиданием, и это оказалось самой тяжёлой работой за день. Ксения по второму кругу обошла лежащих, сменила повязки и напоила всех понемногу. Остальные тоже занимались кто чем.

Солнце сползало к воде. Тени от лодок вытянулись через весь пляж, река из зелёной стала жёлтой, потом медной. Я сидел на ящике и держал спину прямо, потому что стоило ссутулиться, как тело начинало проситься лечь прямо тут, на песок, и проспать до зимы.

Гарольд вернулся на закате.

Сначала из-за поворота выползла грузовая лодка, широкая и низкая, с фонарями на носу. За ней шли две наши. Вода к тому времени стала розовой, лес на острове почернел, и фонари в этом свете казались тёплыми и уютными, чего от них никто не требовал.

С лодки посыпалась стража. Десяток людей в тёмно-синем, десятник по фамилии Дорн, дознаватель и ещё один тип, который на общем фоне выглядел как чужой ингредиент в тарелке.

Худой мужчина лет пятидесяти в сером балахоне без знаков. Ходил он мягко и всю дорогу изучал песок под ногами. Люди его интересовали мало.

— Практик-следопыт, — тихо сказал Морган мне на ухо. — Городской совет держит троих. Дорого.

Дознаватель оказался невысоким лысоватым мужчиной с папкой под мышкой и фамилией Барт. Он обошёл пляж, посмотрел на раненых, на перевязанную бабушку Майю, на нашу, в сущности, мирную компанию, и на лице у него отразилось умеренное служебное сочувствие.

Потом Гарольд отвёл их на северную косу, и там сочувствие с лица Барта моментально ушло.

Печать они разглядывали долго. Я в ту сторону не пошёл, но по возвращении лицо у десятника Дорна нездорово побледнело, а двое молодых стражников старались держаться поближе к фонарям.

— Жертвенная печать на девять лучей, выложена кровью, — сказал Барт, вернувшись. — Свежая, напитать её они не успели.

— Их было десять, — сказал я.

— Знаю. Мне сказали, что девять лежат в лесу. — Он раскрыл папку. — Давайте по порядку, юноша. Как вас записать?

— Ив Винтерскай. Торговый дом Винтерскай, филиал у Нижних причалов.

Он поднял бровь, но записал.

Дальше пошли вопросы, и я отвечал складно, потому что всю версию обкатал на ящике, пока ждал их на песке.

Всё было правдой, кроме одного момента.

Приехали отдыхать. Играли на песке. Из леса вышли десять человек в дорожном платье, попросились в игру, вели себя вежливо. Потом старший приказал взять женщин живыми, а остальных убить. Мои побежали к лодкам. Я отвлёк их на себя и увёл в лес.

— Один? — уточнил Барт.

— Один. У меня быстрые ноги.

— Вы практик?

— Вторая ступень, начальный этап. — Я развёл руками. — Проверьте, если есть чем.

Следопыт из-за спины дознавателя посмотрел на меня, и я почувствовал, как чужое внимание скользнуло по мне: сверху вниз, изнутри наружу.

— Пусто, — сказал он. — Вместилище выжжено до дна. Он сегодня выложил всё, что имел.

— Он развернул над пляжем воду, — вставил Адриан, придерживая раненую руку. — Тридцать метров. Я сам видел. Их прижало к земле, и мы успели уйти.

Барт записал и это.

— Хорошо, — сказал он. — Вы увели десятерых практиков второй ступени в лес. Дальше?

Дальше начиналась легенда.

На всякий случай я решил вообще не говорить о Багряном Разломе. Кто знает, какие последствия это повлечёт для меня. Девять высушенных тел быстро лишили бы меня статуса городского поставщика и поставили крест на лицензии дома. Да и вообще, не любят здесь практиков, что развивают в себе Демонические техники…

— Дальше я бегал по кустам и надеялся, что они устанут, — сказал я. — Минут через десять налетел на человека. Он стоял на прогалине спиной ко мне и, по-моему, кого-то ждал.

— Опишите.

— С лицом не выйдет, простите. Под кронами уже темнело, а я в тот момент смотрел не на лица, а на то, куда бежать. Мужчина был выше меня на голову. Одежда светлая, дорожная и чистая, вот это я запомнил точно, потому что моя к тому моменту была вся в земле и листве.

— Хоть что-нибудь ещё? Подумайте, юноша, мне пригодится любая, даже незначительная на ваш взгляд ерунда.

— Пахло от него полынью и чем-то сладким, вроде палочек, которые жгут в храмовых лавках, — сказал я. — Я повар, нос у меня рабочий, так что за запах ручаюсь. Говорил он с выговором, тянул гласные. А когда он поднял руку, на его запястье сухо стукнули деревянные бусины, похожие на чётки.

Барт записывал, не поднимая головы.

— Вот это уже разговор. Что было дальше?

— Он спросил, кто идёт за мной. Я сказал, что десять человек с кровавыми плетями. Он послушал лес и ответил: «Демонический сброд. Иди к своим, парень, и не оглядывайся».

— И вы пошли?

— Побежал, — честно ему ответил. — Я не спорю с практиками, которые не боятся десяти демонических сектантов.

Барт хмыкнул.

— Но вы оглянулись.

— Один раз. Он поймал первого за руку. Просто взял за запястье. — Я показал на своей руке. — Человек высох за один миг.

Перо у Барта на секунду остановилось.

— Куда он делся?

— Не знаю. Я сидел под выворотнем и слушал, как их убивают. Кричали долго. Потом стало тихо, и он прошёл мимо меня к косе. Я вылез и сказал спасибо. Спросил имя и секту.

— И?

— Сказал: «Тебе это знание ни к чему». И поднялся вверх. Прямо в воздух, через просвет в кронах.

Дознаватель писал минуты две. Перо у него скрипело.

— Третья ступень, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — Или выше.

— Мне сравнивать не с чем.

— Хорошо. — Барт поднял глаза от папки. — Тогда объясните мне вашу рубаху.

— А что с ней?

— На вас чужой крови на доброе ведро. — Говорил он всё так же мягко, и от этой мягкости у меня по спине пробежал холод. — Откуда кровь, юноша?

Вот оно.

Восемь часов я держал в голове девять смертей, беглянку, раненых и легенду для стражи, а простую вещь упустил. Моя техника оставляет за собой сухую землю. А на мне чужая кровь по самый ворот.

Пауза вышла на полвздоха длиннее, чем следовало.

— С последнего, — сказал я. — Их старший вышел на прогалину сам, весь в багровой броне. Тот человек не стал его сушить: снёс ему голову ребром ладони, и кровь брызнула во все стороны. Я лежал шагах в шести, за корягой, лицом в мох. Мне и досталось.

Барт смотрел на меня секунды три.

— Голову ребром ладони, — повторил он.

— Я тоже удивился.

Он записал. И я так и не понял, купился ли он на мой рассказ или просто положил в папку до случая.

— А женщина?

— Женщина ушла раньше, чем он закончил бой. Разорвала внутри себя что-то и рванула к северу, только листья взлетели. Я к ней не подходил.

Барт закрыл папку и повернулся к серому.

— Севрин?

Следопыт всё это время бродил по кромке леса. Теперь он присел, положил обе ладони на землю и замер. Так он сидел долго, и я успел обнаружить, что мне хочется чесать шею.

Штука в том, что врать людям я умею, а вот что видит на моих прогалинах человек с профессиональным навыком, я не знал.

— Следов силы много, — сказал Севрин, поднимаясь. — Сила незнакомая, с гнильцой. Удары точечные, тела пустые. — Он помолчал. — Техника вытягивает кровь, дух и жизненную силу целиком. Девять точек применения силы — девять тел, ни одного лишнего касания земли.

— Праведный путь?

— Демонический, и судя по всему очень сильный. Видимо, этот практик охотился именно на Алых Жнецов, — следопыт с подозрением посмотрел на меня. — Юноше очень повезло, что тот ограничился отрядом и отпустил его живым.

Я сохранил спокойное лицо, хотя внутри на долю секунды всё сжалось. Хорошо, что я решил не говорить им правду, иначе стража тут же принялась бы разбираться со мной. Хотя не факт, что они так легко отстанут, просто поверив мне на слово. Ладно, посмотрим.

Барт посмотрел на меня уже почти по-отечески.

— Считайте, что вам повезло, юноша. Раз в жизни везёт так каждому десятому.

— Я в курсе, — сказал я. — Я весь день сегодня везучий.

Тела вынесли из леса на брезенте и сложили в грузовую лодку под парусину. Всё, что мы собрали с тел, я передал Барту. Он внёс находки в опись отдельной строкой, а над костяной пластиной с серпом задержался.

— Алые Жнецы, — сказал он тихо. — Четвёртый отряд, их номера идут до двадцатого.

— Утешили.

— Я вас предупредил. Они теперь знают ваш дом.

— Дом Винтерскай в чьих только бумагах не побывал.

Он оставил с нами четверых стражников до города. Потом ушёл на косу срисовывать печать.

Когда всё кончилось, я поймал на себе взгляд Моргана.

Он смотрел чуть дольше, чем смотрит человек, ждущий распоряжений. Потом отвёл глаза и пошёл проверять корзины.

Морган Дайл тридцать лет занимался бизнесом и отлично понимал людей и происходящее вокруг, и по его лицу я видел, что он иллюзий не строил. Девять тел, один подросток, вышедший из леса своими ногами с ног до головы залитый кровью, и очень удобный незнакомец в чистой одежде.

Хорошо, что он благоразумно промолчал…

Грузиться мы начали в темноте, при свете фонарей.

Тяжелораненых я распределил между двумя самыми устойчивыми лодками — широкими, с высокими бортами. Магду уложили на свёрнутый тент. Рядом с ней уложили Леона и Рейнара, у которого была разодрана спина. Адриана усадили к борту, потому что лежать он отказался и всем объяснял, что рана на руке — пустяк. Бабушку Майю посадили в середину, на подушку из чьей-то куртки, и она немедленно принялась распоряжаться, кому куда двигать ноги.

Каталина передала Ксении ящик поменьше, велев через два часа дать Магде половину дозы из флакона с синей ниткой, следить за кашлем и ничего не давать Адриану.

Тут ко мне подошёл Гарольд, вытер руки о фартук и сказал вслух то, что я и сам уже видел.

— Юный господин, так мы не пойдём. Смотрите сами: четыре лодки, в них два десятка людей, из них семеро лежачих, да ещё четверо городских, и это я вещи пока не трогал. Вон та, где Магда, сидит почти по борта: до воды ладонь осталась. Ночью идти по низовьям на лодках, загруженных так, что и грести неудобно… Хлебнём воды на первой же коряге, а потом будем вылавливать своих из реки.

— Плюс корзины, снасти и ящики госпожи Астрелл, — Морган стоял рядом со своим списком. — Я посчитал. Груза у нас ровно на пятую лодку, а пятой лодки у нас нет.

— Есть, — ответил я им.

Оба посмотрели на меня.

— Сейчас будет.

Я отошёл к воде на мелкое место, где дно шло полого, и призвал плот.

Воздух над отмелью дрогнул, и в трёх шагах от берега на воду лёг мой Экспедиционный красавец. Шесть на четыре метра, два яруса, тент на верхнем ярусе, кухонная платформа в середине, рулевая колода на корме. Вода плеснула, и плот пару раз качнуло.

За спиной кто-то из молодых стражников тихо выругался.

— Пространственный артефакт, — со знанием дела сказал десятник Дорн. — Большого объёма. Родовой, наверное.

Я промолчал и повертел на пальце отцовский перстень. Пусть считают, что дело в нём.

Мы перекидали на плот всё тяжёлое, а стражники разошлись по лодкам, к раненым. Бертольд с Освальдом сели на вёсла. Погрузка сразу стала выглядеть прилично, и лодки поднялись над водой на добрую ладонь.

Оставался вопрос скорости.

Лодка с Магдой даже после разгрузки шла тяжело, а гнать её на вёслах всю ночь означало трясти её сломанные рёбра до самого города.

Пока я прикидывал, кого посадить на вёсла посменно, из-под перевёрнутой корзины вылезла Дина. Она послушала разговор, посмотрела на просевшую лодку, потом на воду, и по нашей связи ко мне пришла картинка: она в реке, лодка позади, вода расходится усами, все довольны. Особенно она.

— Уверена? Тащить лодку полночи — это тебе не по отмели скакать.

Дина фыркнула и пошла к воде, даже не дожидаясь моего согласия. У самой кромки села, задумалась и начала расти.

Стражники на этот раз отступили организованно, все вместе.

Через несколько секунд на песке стояла туша размером с бегемота: перламутровый панцирь, задние лапы, широкая пасть с клыками и маленькие передние лапки, которыми она нетерпеливо похлопала себя по животу.

Дина подошла к просевшей лодке, подцепила зубами носовую верёвку и потянула лодку. Гарольд среагировал мгновенно, проверил узел и велел гребцам занимать места.

Войдя в воду по грудь, Дина покрепче зажала верёвку в пасти и довольно фыркнула. Лодка за её спиной сама собой развернулась носом по течению.

Рид сидел на носу соседней лодки и делал вид, что вся эта суета его никак не касается.

— Рид, у меня к тебе просьба, — я присел рядом с ним на корточки. — Дина полночи будет тянуть и смотреть только вперёд, а в лодке за её спиной лежат раненые. Побудь при ней, пожалуйста. Мне будет спокойнее, если за её спиной сидишь ты.

Кот выслушал меня до конца, зевнул и прислал в ответ картинку: он на панцире, тёмная вода и кто-то зубастый, очень быстро уплывающий обратно в темноту.

— Договорились.

Он перетёк на панцирь Дины уже в среднем размере: шерсть отливала бронзой. Уселся, обвил лапы хвостами и не спускал глаз с воды, с видом дежурного по кухне, которому обещали премию за каждого пойманного вредителя. Белая кошка попыталась влезть следом, но её перехватила Элиза и утащила к себе на колени.

По-хорошему, питомцев стоило оставить при себе: в моём море души сейчас было полно духовной энергии. Вот только мои люди плыли в темноте по низовьям, с ранеными, стариками и четырьмя стражниками, а низовья кормят не только нас.

— Отправляйтесь, — сказал я обоим.

Дина коротко рыкнула и потянула. Трос натянулся, лодка пошла.

Я поднялся на плот последним и оттолкнулся веслом от дна.

— Юный господин, — сказал Морган, стоя у борта своей лодки, — вы на этом плоту будете тащиться до самого утра. Гружёный, на одном весле…

— Ветер попутный, поставлю парус, а торопиться мне сегодня уже некуда. Дойду.

— Мы будем у причалов часа на три раньше вас, если не больше.

— Значит, у вас будет время поставить чайник. Сделай так: разгрузку без меня не начинай, вещи пусть полежат под охраной, а вот людей разведи по домам сразу, чтобы они спали в своих постелях. Магду устрой в комнате при доках: там тепло, а рядом будут её дети, ей так будет спокойнее. Завтра к обеду жди меня в конторе.

— Записал, — Морган черкнул что-то в своей книжечке. — Про чайник тоже записал.

Тут по мосткам простучали каблучки, и на плот, не спрашивая, шагнула Каталина со своим ящиком.

Поставила его на кухонную платформу, села сверху и расправила юбку.

— Если ты не против, я поеду с тобой.

— В лодке тебе было бы удобнее.

— В лодке я была бы бесполезна, а это мне нравится куда меньше, чем жёсткие доски, — она кивнула на мою руку. — Посуди сам: за вечер ты принял шесть зелий, и каждое работает по каналам. Ночью может пойти откат, жар и судороги. За такими вещами лучше смотреть на месте, чем утром гадать по твоему лицу, что у тебя тут случилось и на сколько ты в порядке.

Селеста, уже сидевшая в лодке Элизы, обернулась и смерила нас взглядом.

— Госпожа Астрелл, вы всерьёз собираетесь всю ночь трястись на плоту?

— Я одиннадцать лет спала в башне на мешках с реактивами. Плот меня вполне устроит.

— Разумеется, — светски согласилась Селеста и села ровнее. — Наука превыше всего.

— Согласна, — подтвердила Ксения из соседней лодки таким тоном, что Элиза фыркнула, а Морган сделал вид, что изучает берег.

Колонна вытянулась в цепочку и пошла.

Дина потащила головную лодку, как баржу, и за её панцирем вода расходилась двумя усами. Гарольд вёл вторую. Фонари качались, стражники на носу переговаривались, кто-то вполголоса спросил, скоро ли поворот.

Я поставил парус, и ветер, медленно потянул плот против течения. А одним веслом я только изредка правил нос, поэтому постепенно отставал. Вскоре огни ушли вперёд, стали мельче, потом собрались в дрожащую цепочку у поворота, а потом берег закрыл их совсем.

Стало тихо.

Только вода плескалась о бревна.

Наконец я стянул рубаху и с наслождением выкинул её за борт.

Она покрутилась в струе и пошла на дно. Скатертью дорога. Штаны я оставил, зачерпнул ведром воды за бортом и вылил на себя раз пять подряд, оттирая руки песком из мешочка, который держал на плоту для посуды.

Кожа наконец перестала быть чужой.

Из перстня я достал сухие штаны и рубаху, оделся, выправил ворот и почувствовал себя человеком процентов на шестьдесят. Остальные сорок обещали вернуться после сна.

Каталина за это время развела огонь на центральной платформе, поставила алхимический котел, залила туда воду, засыпала листья и принялась что-то заваривать.

Рулить особо не приходилось. Русло было широким, а весло требовалось раз в четверть часа, чтобы поправить курс.

Так что я сделал единственно правильную вещь.

Свесил ноги с края плота и достал удочку.

Тысячелетняя красавица легла в ладонь и мягко потянула тепло из руки, будто спрашивая, сколько во мне сегодня осталось сил. Осталось мало, но на заброс хватило.

Я слепил шарик из остатков вяленой рыбы и капли жира, затем насадил его на крючок. Взмах. Леска ушла в темноту, и поплавок сел на воду в двух десятках шагов, качнувшись раз.

Всё.

Дальше можно было ничего не делать.

Вода несла нас со скоростью пешехода. Небо над рекой вычистилось до дна, и звёзды в нём стояли крупные и чужие: рисунки созвездий я видел впервые. Слева тянулся берег с чёрной щёткой леса, справа до самого фарватера поблёскивала вода. Где-то далеко впереди угадывалось зарево города в низкой мгле.

Пахло тиной и дымом от котла.

Поплавок покачивался, ловя звёздный отсвет, и я смотрел на него, как смотрел когда-то на дежурную конфорку в пустом цехе после закрытия, когда все ушли и можно наконец сесть на ящик и просто посидеть.

Странная штука.

Сегодня я убил девять человек. Я думал, что вечером меня будет колотить. А меня не колотит. Внутри сидела тяжёлая пустота, и в ней медленно всплывало то, о чём в лесу думать было некогда.

Я заглянул в себя.

Звёздное Море лежало чёрное и гладкое, с силуэтами потухших звёзд таланта вокруг. Круглое пятнышко энергии от зелий Каталины плавало посередине, как масляное пятно в остывшем бульоне. А над серой плитой тотема висел гримуар и лениво перелистывал страницы.

Хм… Кажется, раньше он был тоньше? За один час Багряный Разлом стал сильнее, чем за все мои спарринги с аватарами. Девять практиков второй ступени с плотным фундаментом. Каждый отправился в эту книгу отдельной строкой. Техника теперь откликалась на мысль сама, без усилия, и мне это совершенно не нравилось.

Потому что дальше есть только два пути.

Первый путь Багрот предлагал мне с самого начала: иди и убивай, а через десять тысяч жертв станешь чудовищем с абсолютным оружием. Второй был медленнее и муторнее: вернуться в сквер, лечь под ментальные удары и получать по капле за каждую сдохшую проекцию.

Второй, конечно. Первый даже обсуждать не буду.

Хотя сегодня я узнал важное. Разлому моя энергия не нужна вообще. Пустой, выжатый до дна, не в силах применять духовные техники, я всё равно остаюсь человеком, к которому опасно подходить на расстояние удара. Приятно это знать. И одновременно противно.

Уже собираясь выныривать из своего внутреннего мира, я поднял взгляд.

Высоко над Звёздным Морем висело красное облако.

Рядом с бескрайней водой оно казалось маленьким, хотя само накрыло бы целое озеро. Края медленно ворочались, как дым над остывающей сковородой. Всё это время я смотрел на гладь и кольцо звёзд, поэтому облако ускользнуло от внимания.

До схватки с Алыми Жнецами небо над Морем было пустым. Значит, облако появилось после их смерти.

Я потянулся к облаку вниманием, но оно осталось высоко надо мной.

«Система?»

Тишина. Она промолчала так безмятежно, будто я спросил её про завтрашнюю погоду.

Занятно.

Обычно эта дама поднимает шум по любому поводу: стоит найти синергию или поймать новый ингредиент. А тут в моём собственном море появилась вещь, которой вчера здесь не было, и ей сказать об этом нечего.

Ладно. Раз хозяйка не бьёт тревогу, значит крыша пока не горит. Не думаю, что это облако способно мне сейчас навредить.

Я поставил находку в очередь к остальным вопросам, где-то четвёртым сверху, и задумался о предстоящем поединке. До битвы с Леопольдом остаётся совсем мало времени…

Через некоторое время поплавок повело в сторону. Я подсёк и вытащил ладошечного подлещика.

Посмотрел на него. Он посмотрел на меня.

— Свободен, — сказал я и отправил его обратно.

Ну а что, мелкий он ещё…

Каталина подошла минут через двадцать с двумя кружками.

Одну она поставила рядом со мной на брёвна, с другой кружкой села в шаге от меня, подобрав юбку. От кружки шёл пар; в воздухе пахло сушёной мятой с чем-то смолистым.

— Это что? — спросил я с подозрением.

— Это чай.

— Лечебный?

— Нет. Иногда чай бывает просто чаем, — улыбнулась она.

Мы посидели молча. Плот шёл, поплавок стоял на месте.

— Я хотела сказать тебе одну вещь, — заговорила она наконец. — С того дня в Гильдии не нашлось ни минуты, чтобы мы остались вдвоём. Сначала бумаги, потом переезд оборудования, потом это твоё застолье у Дайлов, потом остров.

— И десять человек с плетями.

— И они, да. — Каталина повернула кружку в ладонях. — Спасибо. За мастерскую мужа, за право работать под своим именем и за то, что ты не поставил над ней надсмотрщика от своего дома.

— Мне это выгодно.

— Я знаю.

— Нет, ты послушай, — сказал я. — Я заполучил для семейного дела алхимика, который справляется с синтезом, и в одиночку наладил производственную линию. Такого специалиста днём с огнём не найти. Так что благодарить тут надо мне.

Каталина помолчала.

— Ты всегда так делаешь, — сказала она. — Сводишь всё к делу, чтобы человеку было легче.

— Работает же.

— Со мной сегодня не сработает. — Она поставила кружку на доски. — Потому что я собираюсь рассказать, какие неприятности ты на себя навлёк выиграв поединок и взяв меня к себе на работу.

Я отложил удочку на колени.

Когда женщина говорит таким голосом, поплавок подождёт.

— Трусарус начал добиваться меня ещё при живом муже, — сказала Каталина. — Я работала в Гильдии, в лечебном отделе. Он был выше по рангу и считал, что этого достаточно.

Подарки я возвращала. От разговоров уходила. Две мои жалобы Гильдия спустила на тормозах, потому что Трусарус считался ценным мастером. В третий раз он зажал меня в кладовой, и я вылила ему на халат окислитель. Вечером муж устроил скандал при всём отделе и пригрозил обратиться в лекарскую палату.

Гильдия замяла дело за три дня. Через неделю мой муж слёг с болезнью.

Болезнь считалась редкой и обычно шла приступами. Но у него она не отступала, развивалась без перерывов и через девять месяцев убила. Я сразу заподозрила Трусаруса. Слишком удобно всё совпало по времени. Однако тело мужа сожгли, записи о болезни остались в Гильдии, а свидетели зависели от Трусаруса.

— Поэтому одиннадцать лет я молчала.

Через два года в моём цехе произошёл взрыв. Я отошла за реактивом, вернулась и увидела горящую дверь. Трусарус использовал нарушение правил как повод меня наказать. По его требованию Гильдия сняла ранг, выгнала меня и забрала мастерскую мужа в счёт ущерба. Через месяц, Трусарус пришёл сам и обещал вернуть мне имя и мастерскую, но при одном условии.

— Приползти к нему на коленях? — спросил я.

— Он говорил дольше, но смысл этот.

До этого вечера я считал Трусаруса побеждённым склочником. Теперь он перешёл в список угроз. Если подозрения подтвердятся, Трусарус получит своё.

— Я тебя понял.

— Тогда пойми главное. Ты отнял у него мастерскую при всём городе. Теперь он может взяться за тебя. Через подарок, поставку или подкупленного работника. Ему хватит одной испорченной партии, чтобы через лекарскую палату добиться закрытия ресторана.

Я кивнул.

— Все новые поставки сначала пройдут через мои руки. И поставлю у ворот того, кто умеет чуять дрянь.

Каталина потянулась за кружкой.

И в этот момент удочку сорвало у меня с колен.

Она рванулась вперёд с такой силой, что я поймал её уже у самой воды, пальцами, животом, коленом и, кажется, зубами. Меня протащило по мокрым брёвнам, я упёрся пятками в бортовое бревно и повис на удилище.

Оно согнулось дугой.

Леска запела, брызги полетели в лицо. Весь мой Экспедиционный — шесть метров длиной, гружёный ящиками, корзинами, снастями и двумя людьми — развернуло поперёк течения и потянуло вбок.

В двух десятках шагов из реки поднялась голова огромного угря.

Голова была метра три шириной. Тёмная кожа блестела в воде, по бокам головы открывались жаберные щели, с морды свисали длинные белёсые усы. Мутные глаза смотрели спокойно, и от этого угорь казался древним и разумным. За головой уходило в воду тело толщиной с лодку. Оно изгибалось и тянулось под плот. Под усами медленно открывалась пасть, куда спокойно въехала бы моя телега вместе с огненными скакунами.

В углу этой пасти торчал мой крючок.

Ага. Клюнуло.

— Ив, — сказала Каталина странным голосом. — Ив, у нас слева…

— Держись крепче!

— Зачем? — удивилась она.

В ту же секунду по плоту с другого борта ударил хвост.

Настил встал дыбом. Ящики поехали, Алхимический котёл соскользнул с платформы, увлекая за собой жаровню с огнём. Я успел зацепиться локтем за бортовое бревно, а Каталина нет. И её с громким «А-а-а!» снесло с досок. Река забрала её раньше, чем я успел повернуться.

— Да твою ж мать, Каталина… — выдохнул я.

Удочку я закрепил у рулевой колоды. Сапоги полетели в сторону.

Ну не оставлять же женщину наедине с речным чудовищем. Она мне нужна живой и здоровой.

Я набрал воздуха и прыгнул в чёрную воду…

Вода обожгла холодом.

Течение подхватило меня раньше первого гребка и потащило вбок, в черноту. Я выдохнул половину воздуха, чтобы погасить плавучесть, и потянулся к Системе за «Глубоководным Ныряльщиком».

Навык активирован.

Временные эффекты: усиление тела +50%, скорость движения +50%.

Длительность: до отключения или истощения резерва.

Плотная сила разлилась по мышцам. Расход пошёл из резерва, а резерв мой после шести зелий Каталины тянул от силы на деревенский пруд. И этот пруд теперь быстро мелел с каждым вдохом, потому что воздух под водой Система создаёт за мой счёт.

Ладно. Сначала алхимик, остальное потом.

Вынырнув, я завертел головой. Ночь, рябь. В двадцати метрах темнел плот, повёрнутый ко мне боком. Слева плеснуло, и сквозь шум воды прорезался кашель. Живая. Уже хорошо: покойники кашляют заметно реже.

Сделав десять гребков, я поймал тонкое запястье и дёрнул вверх. Каталина вцепилась в мою рубаху обеими руками. Её пальцы впились сквозь ткань до кожи.

— Держу, — сказал я. — Дыши.

Она закашлялась мне в плечо, потом судорожно втянула воздух и рвано задышала.

Тащить её до плота на буксире было долго. А под нами уже кружил угорь, в чью пасть спокойно въехала бы телега вместе со скакунами, и растягивать программу вечера мне как-то быстро расхотелось. Уйдя в воду по плечи, я дождался волны, а когда та приподняла Каталину, я перехватил её за пояс и швырнул.

Тело культиватора умеет удивлять даже его владельца. Каталина коротко ахнула, пролетела над водой и приземлилась на настил, точно в бухту мокрого каната. Судя по звукам, живая и очень недовольная.

Я поплыл следом. Огня на плоту уже не было: жаровня, судя по шипению, ушла кормить рыб, а Алхимический Котёл глухо перекатывался где-то между ящиками. Хоть пожара не будет. Каталина стояла на коленях у борта, мокрая насквозь, и голос у неё был севший, зато командный:

— Ив! Вот этот угорь… Слишком мощный духовный зверь! От него несёт кровавой демонической силой. И это ненормально!

— Уже заметил, — отозвался я между гребками.

— Отпусти его. Слышишь? Отцепи снасть, и он уйдёт сам. Ему мешает крючок, а мы ему даром не нужны.

Тут наши мнения совпадали полностью. Расклад простой: у зверя — тело толщиной с лодку и кровавая аура; у меня — запас энергии на пару приличных техник и саднящие каналы. В балладе такой поединок занял бы весь первый куплет. Во втором бард перечислит останки дурного героя.

Доплыв до плота, я ухватился рукой за бортовое бревно и снял удочку с рулевой колоды. Крючок засел в углу пасти угря, шагах в двадцати от нас и метра на два глубже. Пробежав вниманием по Духовной Нити, я нащупал жало в жёсткой складке и начал аккуратно доворачивать его на выход.

Пошло. Ещё немного, зверь освободится, мы разъедемся по своим делам, и к завтраку вся эта история усохнет до байки про самую крупную рыбу, которую я отпустил.

— Сзади! — пронзительный визг ударил по ушам.

Каталина стояла на настиле и указывала пальцем мне за спину. Я обернулся.

Из чёрной воды на меня летела распахнутая пасть. Красное духовное пламя заливало изнутри глотку чудовища.

Своевременно.

ХЛОП!

Пасть сомкнулась.

Меня сжала горячая, пахнущая тиной темнота.

Язык спружинил под ногами, сверху надвинулось ребристое нёбо, а впереди с хлопком сомкнулась глотка. Удочка в такой тесноте только мешала. Я отправил её в системный слот и крючок, так и не довёрнутый до конца, выскользнул из складки и исчез вместе со снастью. Я выдернул из слота Пятизубую Острогу.

Она легла поперёк пасти. Я упёр древко в нижнюю челюсть, а зубья — в нёбо. В тот миг, когда угорь попробовал меня разжевать, распорка встала намертво. Челюсти дрогнули и застыли. По пасти прокатилась судорога, зверь взревел, если так можно назвать гул, от которого у меня завибрировали кости, и ушёл в глубину.

Вода хлынула сквозь зубы, заполнила пасть, сдавила уши. Я повис на древке обеими руками и подтянул колени. Ныряльщик превращал резерв в воздух, глоток за глотком. Давление росло, навык в ответ уплотнял тело. Пока я держался, а остатки резерва ещё не иссякли, навык вполне справлялся. Нужно продержаться и как-то прикончить эту тварь.

Угорь бесновался. Его несло вперёд и вниз, тело извивалось, пасть мотало из стороны в сторону, а мне оставалось висеть на распорке, пережидать и беречь силы. При каждом рывке древко передавало в ладони судорожную дрожь: зубья остроги ранили угря изнутри.

Потом в глубине глотки разгорелся свет.

Снизу поднималась густая алая волна, стенки пасти залило багровым. Кровавая сила, о которой говорила Каталина, шла по мою душу.

Я снял с сердца заслонку и позвал Пламя.

Фиолетовый огонь Бездны вытек из груди в плечи, из плеч в руки и лёг на кожу тонкой плёнкой. Толще было и не выдать: каналы после зелий держали его на пределе. Впрочем, пламени Бездны толщина не нужна. Огонь горел без воздуха и без жалости, съедая всё, чего касался.

Алая волна докатилась, тронула плёнку и с шипением рассыпалась паром. Меня качнуло, а по каналам продрало сухим жаром: каждая такая волна съедала часть моего контроля.

Значит, защита держит. Тогда меняем план.

Перехватив древко одной рукой, второй я ударил в нёбо. Пламя сорвалось с костяшек и впиталось в плоть угря. Место удара зашипело. Угорь взвыл и дёрнулся.

Хруст!

Я бил снова и снова, выжигая над собой глубокую рану-ямку, добираясь до кости.

Тут вылезла неприятная новость. Рана начала зарастать.

Обожжённая плоть наливалась алым светом, стягивалась и через пару секунд снова закрывала нёбо. Жизненной силы в звере плескалось столько, что ожоги затягивались прямо под ударами кулака. Я выжигал, а он заращивал. С тем же успехом можно вычерпывать реку ковшом.

Паритет. Его атаки разбивались о пламя Бездны, мои ожоги тонули в его регенерации. Так мы могли развлекаться до утра. Вот только мой резерв мелел, а у угря сил, зараза, хватит ещё надолго.

Оставался третий вариант. Тот, что лежал в моём Звёздном Море на серой плите и медленно шелестел страницами.

«Багряный Разлом».

Этой технике безразличен мой резерв. Она пьёт чужое: кровь и жизнь. После девяти практиков на острове меня от неё до сих пор передёргивало. Правда, до сих пор она пила только людей. Как она отнесётся к угрю, оставалось проверить.

Совесть я успокоил быстро. Зверь сам записал меня в еду, а моральный кодекс у меня простой: по счетам платят все. Пусть узнает, каково это, когда ужин кусается в ответ.

Развернув корпус, насколько позволяла распорка, я вдохнул и ударил ладонью в нёбо.

Рана раскрылась.

Края почернели, в плоть вросли багровые нити, и по моей руке потекло тепло. Гримуар в Звёздном Море распахнулся сам и довольно зашелестел страницами.

Работает. И на зверях работает.

Удар. Ещё удар. Разломы раскрывались один за другим, тянули из угря жизнь, и каждая её капля оседала во мне теплом и лёгкостью. Угорь нёсся сквозь глубину, мотал головой, пробовал давить алой волной, и волна раз за разом сгорала о плёнку Бездны. Каждый накат отнимал у меня часть контроля, и пальцы на древке уже подрагивали. Я висел на распорке и бил. Сотня ударов, потом ещё и ещё.

На третьей сотне нёбо вокруг зубьев остроги размякло от ожогов, и распорка поехала. Челюсти дрогнули и начали смыкаться. Между ними осталось три ладони, потом две. Упершись ногами в нижнюю челюсть, а спиной в верхнюю, я принял этот пресс на собственный хребет. В глазах потемнело. Позвоночник отозвался хрустом и болью: ещё немного, и сложит меня пополам. Выиграв несколько секунд, я выдрал острогу из размякшей плоти, нашарил зубьями кость повыше и вбил распорку заново, уже в кость. Челюсти встали. Спина потом ныла до самого берега, но из меню меня вычеркнули.

После пятой сотни ударов я окончательно сбился и перестал считать.

Время в пасти текло странно. Остались только глубина, гул воды, дрожь чужих судорог и один ритм: вдох, разворот, удар, глоток чужой силы. Я даже втянулся. Почти медитация — только ритм дыхания здесь задавал монстр.

Вскоре регенерация начала запаздывать. Значит, Багряный Разлом всё-таки вычерпывал силы монстра.

Сначала она отставала на один вдох, потом на десяток. Выжженные ямки затягивались вяло: края сходились по волоску. Алые отсветы в глотке потускнели. Зверь ещё жил, тащил меня сквозь толщу, но сил у него оставалось всё меньше.

Что ж, пора было заканчивать.

Я собрал Пламя со всего тела в правую руку. Огонь сжался вокруг кулака в плотный фиолетовый ком, и вода рядом пошла пузырями. Примерившись к выжженной яме над головой, я толкнул огонь вверх.

Пламя Бездны прожгло плоть одним движение. Нёбо растаяло, следом поддалась кость. Огонь хлынул дальше, туда, где у всякой твари хранится самое ценное. Мозг.

Угорь содрогнулся всей своей длиной. Раз. Другой.

И обмяк.

Мы медленно опускались сквозь чёрную толщу: мёртвый речной монстр и очень усталый рыбак у него в пасти. Я погасил остатки Пламени. Каналы саднило по всей длине, внутри скребло при каждом вдохе. Руки тряслись. Я позволил себе с десяток секунд просто повисеть на остроге.

— Спасибо за хорошую рыбалку, — сказал я в темноту, и пузыри унесли слова наверх.

БУМФ.

Дно встретило нас мягким толчком.

Я выбрался между распоркой и челюстью наружу. Темнота стояла плотная, хоть ножом режь. «Локатор» здесь был без толку: он показывает живых, а мой улов жить только что закончил. Пришлось действовать по старинке: я прошёлся ладонями по камням гряды, у которой легла туша, и нащупал наклон дна. Давление в ушах подсказывало: метров пятнадцать. Место я запомнил по двум приметам: камням и наклону дна. Такой улов заслуживал присмотра.

Наверх я шёл медленно, сберегая остатки лужи, в которую превратился мой пруд. Вода светлела: сверху в неё уже просачивался рассвет, и в этом сером свете навстречу стали попадаться рыбы.

Яркие. Лимонно-жёлтые, полосатые, заметные даже в сумерках. На фоне серой воды их цвета резали глаза. Возле города такие водились разве что в мечтах торговцев аквариумами. Вода теплела с каждым метром, и это тоже было странно: ночной Подлунный Поток даже летом прогревался разве что до терпимой температуры.

Вынырнул. Вопросов прибавилось.

Вокруг лежала тихая круглая лагуна, отгороженная от большой воды каменной грядой, через которую неторопливо перекатывался прибой. Берег белел песком в предрассветных сумерках, а за ним стеной стоял лес: пальмы, перевитые лианами, и глянцевая листва размером с поднос. Пахло цветами и солью.

Я лизнул губы. Соль. Настоящая, морская.

Река кончилась. Пока выбивал из зверя жизнь, он уволок меня вниз по течению, через устье, в открытое море и дотянул до этой лагуны за каменной грядой. Ночью прыгнул в холодную реку у города, а вынырнул в тёплом море, которого не было ни на одной знакомой мне карте.

— Далеко же ты меня утащил, приятель, — сказал гряде, под которой остывал мой улов.

Сколько длился бой? Час? Полтора? Больше двух по ощущениям быть не могло. Но и за час такой зверь покрывает расстояние, от которого обратный путь тянет на отдельное, полноценное путешествие.

Выбравшись на песок, я отключил навык «Глубинного Ныряльщика», чтобы он не досасывал остатки резерва, и лёг.

Лезть в воду сейчас значило подарить морю ещё одного утопленника. Плыть неизвестно куда, против течений, с пустым вместилищем и погасшими звёздами: так не возвращаются, а пропадают без вести. Сначала сила, потом дорога.

Каталина осталась на плоту посреди ночной реки. Эта мысль царапала сильнее, чем я готов был признать.

Утешало одно: парус уцелел, ветер всю ночь тянул к городскому зареву, зелий при ней полный ящик, а характера на двоих. Доберётся. Правда, она видела, как меня проглотили целиком. Женщина с её выдержкой наверняка уже продумала программу поминок, строгую и безупречную по форме. Стоило вернуться раньше, чем эту программу утвердят, ведь опаздывать на собственные похороны дурной тон.

Небо над лагуной поворачивалось к рассвету. Я лежал и слушал прибой. Бой по капле отпускал тело. Саднили ладони, гудели плечи. Каналы ломило по всей длине. Организм выставил счёт за каждую технику. Обычная усталость после хорошей смены.

Потом я закрыл глаза и заглянул внутрь.

Звёздное Море лежало тихое и тёмное. Девяносто девять тусклых звёзд, серая плита с гримуаром, посреди глади лужа энергии, ужавшаяся за бой. А высоко над всем этим висело облако.

Красное облако выросло. После острова оно было размером с озеро, теперь же занимало полнеба. Нижний край провис над водой багровым брюхом. Всё, что «Разлом» выпил из угря, поднялось туда до последней капли и висело надо мной багровым запасом.

Я медленно сел.

Страницы трактата из Зала Особых Рукописей вставали в памяти одна за другой. Вторая ступень делится на этапы, и каждый следующий этап для владельца Звёздного Моря означает новое море, больше прежнего. Закладка второго моря требует силы. Много силы.

В облаке почти собралась вся необходимая для закладки моря энергия. Но до полной меры оставалась последняя доля.

Система хранила молчание. Вторые сутки она упорно делала вид, что багровой тучи над Морем и вовсе нет.

Ладно, разберёмся без подсказок. Логика простая: раз силы почти хватает, нужно добрать недостающее. А где рыбак берёт силу? Вон, внизу, лежали тридцать метров отличного улова.

На отдых я отвёл время до первых красок рассвета. По нынешним меркам — щедро. Поднявшись с песка, я размялся и пошёл в воду, снова активировав навык «Глубинного Ныряльщика».

У туши я завис напротив головы и включил уже «Духовного Кулинара».

Навык расчертил угря светом. Сеть энергетических каналов: широкие реки вдоль хребта, ручьи в толще мышц. Мясо светилось от кожи до хребта; тёмных провалов почти не было.

В мясе не осталось и следа кровавой мути, которая при жизни зверя напугала Каталину. Что бы ни красило его ауру багровым, оно выгорело вместе с жизнью. В каналах остался алый свет без единого мутного пятна. Откуда речной угорь вообще набрался кровавой мощи, вопрос отдельный, и я убрал его к прочим неудобным вопросам, в том числе к сбежавшей сектантке. А насчёт «есть или не есть» совесть моя молчала: человек, который пьёт настой из демонического рога вместо чая, имеет право не жеманничать.

А потом в глубине вспыхнул сгусток.

Глубоко в теле, сразу за головой, у самого хребта, висел ком алого света размером с бочонок. Плотный, вязкий, он медленно проворачивался вокруг своей оси. Все каналы туши сходились в него.

Точь-в-точь по описаниям из Зала Особых Рукописей. Там упоминались звери, добравшиеся до пика второй ступени: они начинают стягивать силу в одну точку и лепить из неё зародыш ядра. Ещё год-другой, и мой угорь ушёл бы на третью ступень, а таким зверем занялись бы уже совсем другие люди — и за совсем другие деньги.

Вместо этого он позарился на шарик вяленой рыбы с каплей жира. Судьба любит рыбаков.

Подъём туши выжал из меня семь потов. Перевернув зверя брюхом кверху, я дождался, пока туша начнёт всплывать, упёрся в хребет и погнал её к берегу толчок за толчком. «Ныряльщик» добавлял силы, мелководье добавляло злости. О том, чтобы выволочь этакую махину на сухой песок целиком, смешно было и думать. Загнав её на отмель, где прибой лизал кожу угря, я вытянул на берег только переднюю часть, до грудных плавников. Солнце за эту работу успело оторваться от горизонта и подняться на ладонь. Навык я после этого отключил.

Туша уходила с песка в воду почти на тридцать метров. Гора первосортной еды.

Сначала я попробовал короткий путь. Встал над местом, где под кожей прятался алый сгусток, отсчитал про себя ритм техники и ударил ребром ладони.

«Багряный Разлом» открыл новую рану, но жизненная сила из неё не сочилась. Осталась лишь обычная рана, ничего больше. Гримуар в моём Море даже страницей не шевельнул.

Я ударил ещё раз, всерьёз, с разворотом корпуса. Тот же результат.

Вот оно что. Техника пьёт живое. Пока в жертве бьётся жизнь, «Разлом» тянет её через рану, а мёртвое тело для него просто мясо. Сила в нём есть, но «Разлом» до неё не дотягивается.

Присев на корточки, я хмыкнул. Ирония выходила первосортная. Прикончи я угря демонической техникой, вся его сила утекла бы в облако ещё в пасти угря, и второе море сейчас, глядишь, уже сформировалось бы у меня внутри. Но я выбрал надёжность и выжег зверю мозг Пламенем. Сила осталась в туше. Сгусток за годы сросся с плотью намертво, каналы вросли в него по всей длине, и вырезать его отдельным куском означало расплескать всё по песку.

Гора мяса с сейфом внутри. Ключ от сейфа утонул вместе с жизнью зверя.

Я поднялся, отряхнул колени. Улыбка пришла сама.

Для культиватора ключа больше нет. А вот у повара он был всегда.

— Значит, придётся действовать по старинке, — сказал я туше.

Из перстня в ладони легли два акватариновых кинжала. Бледно-голубые лезвия поймали утреннее солнце. В толще металла перекатывались полосы света. Крутанув клинки, я повёл остриём вдоль тридцати метров превосходного сырья.

Оставался последний вопрос, самый приятный из возможных.

Что же из тебя приготовить?

Ответ поднялся из прошлой жизни вместе с жаром старой кухни.

Угорь просит огня и глазури. Жир у него лежит под кожей и в толще спинки. На медленных углях он плавится и пропитывает мясо изнутри, а сладко-солёная глазурь слой за слоем запечатывает сок и превращает кожу в лакированную корку. На московских банкетах я запёк сотни угрей. У угря была одна особенность: он прощает почти всё, кроме спешки. Градов формулировал короче: «Угорь сам себе соус. Твоя задача его надоумить».

Блюдом из угря будет Кабаяки. Точнее, его походная адаптация: без соевого соуса, мирина и саке, зато с тем, что найдётся в перстне. Лакированный угорь на углях. Из той самой сердцевины, где дозревал зародыш ядра.

Я начал с разделки.

«Духовный Кулинар» подсветил под кожей сеть бледных нитей, и я повёл кинжалом вдоль них, а мышечные волокна резал поперёк. Разрез вдоль нитей сберегает силу, а поперёк волокон делает кусок нежным. Кожа у угря вязкая, скользкая, обычный нож елозил бы по ней до вечера. Акватарин вскрыл её одним движением; лезвие даже не замедлилось.

Отруб я взял щедрый, длиной с меня, вместе с участком хребта, куда стекались каналы сгустка. Мясо вокруг сердцевины было темнее прочего и слабо светилось на срезе. Рубиновые жилы мерцали даже после смерти. Один неверный надрез, и вся эта сила уйдёт в песок.

Туша целиком в перстень не помещалась: отцовский склад в своё время проглотил двенадцатиметрового василиска, а угорь тянулся почти на тридцать метров и был куда толще. Такой улов буду трамбовать в хранилище кусками, а для этого тушу сперва надо разделать. Обмыв тушу прибоем, я накрыл её широкими листьями, напитанными духовной энергией: они сберегут мясо лучше любого ледника, а разбирать эти тонны предстояло днями. Кости и обрезь с отруба ушли в котёл.

Котёл, кстати, нашёлся в перстне. Простой, медный, из ресторанных запасов: Густо в своё время настоял, что повар без запасного котла позорит профессию. Я тогда посмеялся. Сегодня мысленно выписал ему премию.

Огонь я развёл на сухих пальмовых листьях, подложив куски жирного плавника, а затем дождался, пока пламя прогорит и под золой останутся красные точки. Рядом, на плоском камне, развернул походный мизанплас: крупная соль, бочонок мёда, кислые красные плоды из старых запасов, щепоть огненной корицы, пучок сушёного дикого чеснока. Полотенце из перстня на плечо. Кухня готова, гости в сборе, шеф трезв. Смена пошла.

Первым я поставил вариться бульон. В котёл легли кости хребта с головной обрезью и пара стеблей дикого чеснока, сверху — вода из ручья на краю пляжа. Пену я снял в три захода. Отвар сперва стал прозрачным, а затем приобрёл янтарный оттенок. Я уваривал его до тягучести. Критерий старый: капля с черпака должна повиснуть и подумать, прежде чем упасть.

В уваренную основу пошли мёд, сок кислых плодов, корица и немного соли. Кислое держит сладкое в узде, а корица греет след. Дождавшись, когда глазурь ляжет на лопатку тёмно-багряным глянцем, я снял её с огня.

Отруб я разделил на широкие пласты в ладонь толщиной. Те, что подальше от сердцевины, отправились в перстень, а сердцевинные легли на решётку из сырых зелёных веток, кожей вниз, над самым краем углей. Дальше началась та часть работы, которую со стороны принимают за безделье: сиди и слушай. Жир закапал на угли.

Ш-Ш-Ш!

Кожа начала стягиваться и шептать. Дождаться, пока жир зашкворчит без вспышек и хлопков, перевернуть, промазать глазурью. Снова перевернуть. Снова промазать.

Солнце тем временем перевалило зенит и покатилось к гряде. Куда-то делись часы. У огня они всегда пропадают первыми.

Слой за слоем глазурь темнела и набирала глянец, мясо белело до жемчужного, а рубиновые жилы в толще пластов медленно отдавали силу. «Духовный Кулинар» показывал это лучше любого окна в духовке: алый сгусток расплетался. Тепло и разрезы вдоль каналов сделали то, чего не смог мой «Разлом». Каналы, сходившиеся к зародышу, раскрылись, и запертая сила потекла по ним в мясо, пропитывая волокно за волокном. Освободить силу удалось только потому, что зародыш не успел стать настоящим ядром: готовое ядро никаким жаром не расплести.

Сейф открывался медленно: вместо отмычек работали жар и шипение жира.

На последнем слое глазури я провёл старый тест: постучал ногтем по коже. Кожа ответила сухим лаковым стуком. Значит, дошла.

Сняв угря с решётки на широкий глянцевый лист вместо блюда, я дал ему выдохнуть положенные минуты и разрезал. Срез заблестел. Сок вышел светлый, с розовой искрой, мясо держало форму и дрожало.

Подача вышла скромной: лист, кусок угря, полоска глазури и щепотка соли по краю. Ресторанный критик поставил бы мне на вид отсутствие приборов и приличных штанов. Ресторанного критика сюда тащили бы три недели на перекладных, так что обошлись без него.

Первый кусок я взял руками, по-рыбацки.

Кожа хрустнула, а тонкая глазурь осыпалась хрупкими лакированными осколками. Под ней подалось мясо, жирное, сладковатое, с дымом от углей, с кислым эхом глазури; сок побежал по пальцам и обжёг подушечки. На вкус угорь был чище речного собрата из прошлой жизни: только вода и сила. Глазурь уходила первой, оставляя после себя дым, а последней, уже на выдохе, догоняла огненная корица. Прикрыв глаза, я на секунду забыл про моря и ступени.

Вот зараза, хорошо.

Жаль было одного: есть такое в одиночку почти преступление. Ксения уже тянула бы руку за второй порцией, Густо обозвал бы решётку из веток варварством и тут же потребовал рецепт глазури, Рид принял бы свой кусок с видом одолжения, а Дина попросту легла бы рядом с хвостом и решила вопрос радикально. Ничего. Отрубов в этой туше хватит на всех, а дорогу домой я найду.

А потом сила добралась до желудка, и меня накрыло.

Адский жар поднялся широкой волной от пояса вверх и разделился надвое. Водная доля пошла привычным путём: растеклась по каналам, смазала ломоту, тонкой струйкой подпитала лужу резерва. Алая сила миновала вместилище и сама притянулась к багровой туче.

В Звёздном Море красное облако дрогнуло и начало набухать. Оно втягивало мелкие клочья багрового пара, глоток за глотком. Система наконец соизволила подать голос.

Поздравляем!

Вы поглотили сильный ингредиент водной стихии. Эффективность системных навыков увеличена на 0,01%…

0,02%…

0,03%…

О, что-то новенькое! Вот только про облако Система опять смолчала. Проценты за рыбу выписала, а багровую тучу в полнеба разглядеть в упор отказалась. Бездушная программа с избирательным зрением.

Я ел дальше, кусок за куском, без спешки, слушая прибой. После боя желудок требовал своё: два пласта в ладонь толщиной ушли в меня без остатка, а рука уже потянулась за добавкой. Где-то на середине третьего пласта ломота в каналах растворилась совсем, а тепло стало таким плотным, что я вспотел, сидя в тени. Облако над Морем росло и тяжелело. Затылок покалывало: багровая масса созрела и вот-вот обрушится в Море.

Доел я в полной тишине. Вытер руки о полотенце, посмотрел на обглоданный хребет и мысленно поклонился зверю: угорь копил силу ради собственного ядра, а поработала она на моё море.

Потом закрыл глаза.

Красное облако висело над Звёздным Морем от края до края. Огромное, созревшее. Последняя упрямая доля силы растворилась в нём вместе с ужином. Силы теперь хватало. Я чувствовал это и по весу облака, и глубинным чутьём, которое у рыбака точнее любого безмена.

Внизу тускло серебрилась гладь первого моря с девяноста девятью погасшими звёздами. Над ним ждала багровая туча, которой предстояло пролиться и стать вторым морем.

Трактаты писали об этом сухо: следующий этап, новое море, больше прежнего. Правда, о красных облаках из выпитой жизни угря трактаты дружно молчали. Похоже, эту главу мне опять предстояло писать самому.

Я сел ровнее, скрестил ноги и положил руки на колени. Белый песок ещё держал дневное тепло, прибой отсчитывал ритм, как метроном. Лучший зал для закладки моря во всех Диких Землях.

— Ну что, — сказал я лагуне, зверю и бездушной программе разом. — Заложим второе.

Я замедлил дыхание, потянулся к облаку и приступил к технике Заложения Семи Звёздных Морей…

Сознание опустилось в море души.

Моё настоящее, физическое тело осталось сидеть на песке у лагуны, а внутри меня раскинулось Звёздное Море под чёрным небом. Красное облако над ним отозвалось сразу.

После моего мысленного приказа оно дрогнуло над Звёздным Морем и медленно пошло вниз. Алый край завернулся внутрь. Следом завернулся второй. Облако начало сжиматься, а по его поверхности побежали волны.

В прошлый раз мне пришлось собирать духовную энергию по всему озеру под водным поселением, сейчас же сила уже ждала в море души. Оставалась мелочь: понять, как превратить выпитую жизнь гигантского угря во второй слой моего Пути.

Система по этому поводу хранила мудрое молчание и подсказывать не собиралась.

Я повёл энергию шаг за шагом, которые запомнил во время первого прорыва при использовании техники Заложения Семи Звёздных Морей. Потоки вошли в облако с четырёх сторон и закрутили его. Кровавый туман стал плотнее. Внутри появились капли. Они сталкивались и сливались, постепенно тяжелея.

Первая упала вниз.

Капля застыла над водной гладью и повисла в пустоте.

За ней потянулся дождь.

Сотни красных капель застывали на одной высоте. Каждая приносила с собой короткий обрывок чужой силы. Мои пальцы хотели что-нибудь схватить, а во рту появился вкус крови. В груди вспыхивал голод, хотя недавно я съел столько угря, что обычный человек пару дней обходил бы кухню и холодильник в месте с ней стороной.

Похоже, у демонической энергии имелись свои взгляды на пищеварение и питание.

Я сохранил дыхание спокойным и продолжил сжимать облако.

Дождь усилился. Капли соединялись в лужицы, те сползались вместе и образовывали тонкую плёнку. Она растекалась над первым Морем, словно кто-то наливал воду на прозрачное стекло.

Под ней лежало моё первое Море. Его поверхность оставалась почти пустой. Посередине серела плита с чертежом неизвестного здания. На плите покоился чёрно-багровый гримуар.

Неожиданно книга шевельнулась.

Обложка приподнялась на ширину пальца и снова легла.

Я заметил это, но поток удержал. Сбейся я сейчас с ритма, и весь кровавый дождь рухнул бы вниз. Два Моря смешались бы прежде, чем верхнее обрело границы. Трактаты основателей водного поселения о таком исходе молчали. Но моё воображение, напротив, работало прекрасно.

Сначала внутренности сварятся. Потом Система сообщит, что пользователь допустил ошибку.

Очень полезно. Особенно в указанном порядке.

И тут Гримуар вдруг сам раскрылся.

Страницы зашелестели. Море души всегда было безветренным, однако листы переворачивались всё быстрее. На каждом проступали алые знаки. Они напоминали трещины, залитые кровью.

Верхний слой дрогнул.

Капли, которые уже стали частью второго Моря, потянулись к книге. От поверхности вниз протянулись тонкие нити. Они коснулись страниц, и гримуар раскрылся посередине.

Чужая воля вошла в меня вместе с приказом.

ПОДЧИНИСЬ!

Слово прозвучало сразу в голове и костях. Гримуар открыл в море души видение. Оно заслонило первое Море и серую плиту. Даже звёзды исчезли. Передо мной осталось кровавое небо. Под ним стояли люди с опущенными головами. За их спинами тянулись звери и демоны, вереницы живых существ. Все фигуры ждали одного движения моей руки.

Я чувствовал, что мог с лёгкостью забрать их силу в этом видении.

Мог одним движением руки открыть в них Разломы и пить, пока любое живое существо вокруг сохраняло хотя бы искру жизни. Тогда второе Море росло бы после каждого убийства. Третье потребовало бы меньше времени. За ним появилось бы четвёртое.

Лёгкий путь. Вот только счёт за него оплачивался чужими жизнями.

Видение стало ярче.

УБЕЙ. ВОЗЬМИ. ВЫПЕЙ. РАСТИ.

Я бы рассмеялся, однако телу сейчас хватало работы с дыханием.

Гримуар явно повторял эту речь не в первый раз…

— Слишком скучный список, — сказал я.

Мой голос прошёл по морю души. Фигуры дрогнули и поплыли. Наваждение на миг стало прозрачным, открыв знакомую гладь первого Моря.

Книга захлопнулась. В следующий миг её обложка выгнулась, а из корешка вырвались десятки багровых жил. Они пробили серую плиту и рванулись к первому Морю.

Вода поднялась навстречу.

Жилы добрались до воды и начали пить остатки духовной энергии. Небольшая лужа в моём вместилище стала уходить. Верхнее Море при этом расширялось быстрее. Его край уже нависал над нижним слоем, а кровавые волны становились выше.

Вот и цена лёгкости. Книга предлагала закончить прорыв за меня, а взамен хотела получить руки и голову. Право выбирать будущих жертв тоже досталось бы ей.

Обычный договор с мелким шрифтом.

Я остановил встречные потоки.

Кровавый дождь замер. Верхнее Море содрогнулось и начало оседать. По его краям пошли разрывы.

Гримуар снова приказал:

ПОДЧИНИСЬ!

Во внутреннем мире давление ударило сверху. Я ощутил, как снаружи моё неподвижное тело глубже погрузилось в песок. Каналы загудели, по коже прокатился жар. В море же души кровавое небо опустилось почти до воды.

Я посмотрел на книгу и усмехнулся.

Корона и дворец служили лишь декорацией, истинный монарх начинался с ответственности за тех, кто доверил ему спину. Он выходил вперёд, когда остальным требовалась защита, и принимал решения. Платить по счетам ему полагалось первым.

Таков был мой Путь.

В нём были плот и рыбацкая сеть. Острога служила защитой. Мой Путь признавал одного хозяина.

— Ты выбрал не того, — произнёс я. — Здесь приказы отдаю я.

Девяносто девять погасших звёзд висели в чёрном небе.

Я потянулся к ближайшей и выпустил Духовную Нить.

Белая линия легла между двумя тусклыми точками. От второй я протянул её к третьей, потом разветвил. Нить уходила всё дальше. Она пересекала небо и цеплялась за звёзды. Потом возвращалась назад.

Гримуар понял мой замысел.

Алые жилы покинули воду и метнулись вверх. Несколько ударили по Нити. Она прогнулась, но выдержала. Я добавил духовной силы. Линия стала жемчужной и разделилась на десятки отростков.

Книга поднялась с плиты.

Её страницы распахнулись, как крылья. Обложка выросла. Через пару вдохов гримуар заслонил половину неба, а его корешок превратился в чёрную скалу. С каждой страницы на меня смотрел один приказ.

ПОДЧИНИСЬ!!!

Сеть закончила первый ряд.

Я свёл пальцы.

Девяносто девять узлов разом затянулись вокруг гримуара.

Книга рванулась вверх.

Сеть натянулась. Несколько узлов вспыхнули и погасли. Белые линии затрещали, а огромный гримуар продолжил подниматься. За ним потянулось Кровавое Море. Вся его масса собралась над книгой в волну.

Я потянул сеть на себя.

Гримуар ответил новым рывком.

Нить впилась в обложку, но книга стала ещё больше. Корешок прорвал первый ряд. Следом лопнул второй. Алая волна поднялась над чёрным небом и приготовилась рухнуть на меня.

Силой такую добычу удержать было трудно.

Тянуть напролом тоже было глупо.

Рыбак, который спорит с крупной рыбой одной лишь силой, скоро остаётся с обрывком лески. Хороший рыбак даёт добыче ход и следит за натяжением. Потом ждёт нужного мгновения.

Я разжал пальцы.

Сеть ослабла.

Гримуар вырвался вверх. Алые жилы метнулись следом, а волна понесла книгу прямо к погасшим звёздам. На страницах вспыхнули новые приказы. Чужая, кровожадная, демоническая воля уже чувствовала победу.

Я сжал кулак и в этот момент свободные края сети сомкнулись у неё за спиной.

Белые линии обернулись вокруг книги в несколько слоёв. Каждый рывок гримуара затягивал узлы всё сильнее. Страницы путались в ячеях, а алые жилы хлестали по пустоте и сами попадали в петли.

Волна рухнула сверху.

Сеть прогнулась до первого Моря. Вода под ней разошлась от края до края. Серая плита ушла под поверхность, а жёлтый Глаз закрылся.

На берегу лагуны моё сердце пропустило удар. Из носа на губу скользнула тёплая капля. Дыхание сорвалось, и верхний слой снова пошёл трещинами.

Гримуар давил всем весом. В нём смешались поглощенная Багряным разломом сила девяти практиков и ярость угря. Над ними стоял голод техники. Книга обещала быстрый путь, от меня же требовалось всего лишь согласие.

Я уже видел людей, которые соглашались на такие сделки.

Сначала они брали силу ради защиты семьи. Потом семье требовалась защита от них самих.

Подо мной возник плот, и я упёрся ногами в доски.

Настоящий Экспедиционный плот остался на реке. Этот родился в море души из звёздного света и моей воли. В центре поднялся трон. Он выглядел грубо, словно его собрали на берегу из того, что нашлось под рукой. Такой подход мне нравился куда больше золота с бархатом.

Я сел.

В правую ладонь легла звёздная острога — внутренний образ моего оружия. Три центральных зубца горели ярче, и издали острога напоминала трезубец. В левой остался край сети. За спиной колыхалось первое Море, а над головой висела пойманная книга.

Гримуар раскрыл пасть из страниц.

ПОДЧИНИ…

Я прервал его, непреклонно потянув сеть вниз.

— Ты вошёл в моё море и решил стать его хозяином, — произнёс я. — Ты получил силу из моих побед и принял её за свою. Ты совершил ошибку, и поэтому последствия для тебя будут простыми.

Я ударил древком остроги в плот.

По доскам прошла волна света. Она поднялась по Нити и добралась до каждого узла. Сеть стала огромной. Теперь она закрывала всё небо и держала гримуар вместе с алой волной.

Я посмотрел на книгу сверху вниз.

— Подчинись.

Море души содрогнулось.

Приказ встретился с приказом. Один родился из голода, второй же шёл от моего Пути.

Гримуар продержался один вдох.

Потом его обложка треснула вдоль тиснёного названия.

Книга начала уменьшаться. Чёрная скала стала домом, потом сундуком. Ещё через пару мгновений в сети бился обычный гримуар. Алые жилы втянулись в корешок. Страницы закрылись одна за другой.

Последняя легла с таким хлопком, будто книга хотела оставить за собой право на последнее слово.

Я дёрнул сеть, не давая сказать ей даже этого. Гримуар ударился о край трона и затих.

— Вот теперь порядок.

Кровавая волна над ним лишилась опоры. Она рассыпалась дождём. Миллионы капель застыли над первым Морем и соединились. Затем они растеклись единым слоем.

Верхнее Море обрело край.

Оно оказалось шире нижнего. Багровая гладь выступала далеко за его границы, будто над обычным озером повесили второе, гораздо крупнее. Между слоями осталось пространство, заполненное алым туманом. В нём медленно плавали тяжёлые капли.

Первое Море отражало мой Путь.

Второе хранило силу, которую я отнял у тех, кто пришёл убивать моих людей. Теперь и эта сила получила место.

ВСПЫХ!

В чёрном небе зажглась первая звезда.

За ней загорелась вторая. Затем Кровавое Море ударило светом снизу, и все девяносто девять звёзд засияли разом.

Всё случилось так же, как и в прошлый раз: во время прорыва звёзды таланта зажглись вновь.

Я присмотрелся к созвездию, которое они образовывали. Рисунок будто бы оставался как раньше, но всё же он изменился, пусть и немного, но изменился.

Звёздный плот и трон остались прежними. Сидящая фигура монарха продолжала держать в одной руке острогу. Три её центральных зубца горели ярче, а вся острога издали напоминала трезубец. Из второй свисала сеть. Новым было другое: в её ячейках алой точкой горел пойманный гримуар.

Я уже догадался, что за странная штука был этот гримуар. Когда Багрот передавал мне технику, он вложил в неё крошечную демоническую волю. Та росла вместе с силой моего Багряного разлома. Она должна была навязать мне следование демоническому пути, фактически Багрот хотел создать себе союзника среди людей.

Но его план провалился. Мой путь оказался сильнее, воля гримуара больше не диктовала мне направление. Ей предстояло двигаться туда, куда укажу я.

Созвездие Монарха стало полнее.

Верхнее Море ответило ему волной. Нижнее поднялось навстречу. Два слоя столкнулись через разделявшее их пространство, и удар прошёл сквозь всё вместилище.

Сила хлынула в тело.

Она заполнила каналы и расширила их. Кости загудели. Связки и мышцы словно стянули невидимыми жгутами, а затем отпустили. Кожа покрылась жаром. Старые шрамы зачесались и побледнели.

Я сидел на песке, но чувствовал каждый камень в лагуне. Слышал, как вода просачивается между рифами. Различал шорох листьев в лесу и движение рыбы у отмели. На языке ощущалась соль от морских брызг.

Духовная сила прошла ещё один круг.

Песок подо мной просел. От пяток в стороны разбежались трещины. Тело стало плотнее, а движения энергии обрели вес. Раньше поток приходилось удерживать вниманием. Теперь он сохранял заданную форму и ждал следующей команды.

Перед внутренним взором вспыхнули строки.

Поздравляем!

Заложение Второго Звёздного Моря завершено.

Ступень культивации: Заложение Основ (Средний этап)

Ну конечно. Про багровую тучу Система двое суток молчала, как и про говорящий гримуар молчит до сих пор. Зато поздравить она первая, прямо как дальняя родня на свадьбе.

Тело отозвалось раньше, чем я закончил ворчать. Я открыл глаза.

Лагуна осталась прежней, но теперь изменился я. Песок под ладонью перестал быть просто песком: я чувствовал отдельные зёрна, тёплые сверху и влажные в глубине. Слышал, как в чаще, шагах в тридцати, срывается с листа вода. Кости налились плотной, удобной тяжестью, будто в тело заложили новый каркас. Я сжал кулак. Костяшки хрустнули солидно, по-взрослому.

А ещё в мышцах гуляли излишки энергии. Прорыв всегда оставляет хвост хаотичной силы: её либо выводят наружу, либо вплавляют в себя работой. Вторым как раз занималась постоянно работавшая во мне техника Водоворота.

Тут из леса донёсся треск.

Потом ещё один, гораздо ближе.

Похоже, с последним выводом я немного поторопился.

Кусты у кромки леса разошлись.

На песок вышел варан.

От обычной ящерицы в нём осталась разве что привычка высовывать язык. Тело длиной в две телеги держалось на лапах. Спину закрывали пластины, похожие на куски прибрежного камня. Каждый коготь мог заменить короткий меч.

Следом показался второй.

Он был шире в плечах и нёс на морде свежий шрам. Оба замерли под деревьями. Раздвоенные языки мелькнули в воздухе. Сначала звери посмотрели на тушу угря. Потом на меня.

От каждого хищника исходило давление практиков среднего этапа второй ступени. Ещё вчера встреча с такой парой потребовала бы обоих питомцев. Пришлось бы взять Острогу и приличный запас ругательств. Сейчас давление коснулось тела и разошлось вокруг, словно вода вокруг сваи.

Я поднялся и отряхнул штаны.

Босые ноги немного портили образ великого практика, зато свидетели вряд ли станут обсуждать мой внешний вид.

Большой варан шагнул вперёд. Песок хрустнул под его лапой. Второй двинулся в сторону, отрезая путь к воде.

Хищники вышли на запах мяса и манящий выброс духовной энергии от моего прорыва. По их красным, горящим кровожадностью глазам было очевидно: одной туши угря им мало. Перед ними стоял куда более лакомый кусок — целый практик второй ступени.

Что ж, пожалуй, это отличная возможность проверить новую силу.

— Господа, — ухмыльнулся я, раскрывая ладони. — Угорь сегодня занят, но у меня есть встречное предложение.

Из моих пальцев вытекли две молочно-белые Нити. Раньше для формы хлыста приходилось задавать длину и натяжение отдельно. Теперь духовная сила поняла замысел сразу. Нити скрутились в материальные жгуты и вытянулись на шесть шагов.

Хлысты стали почти вдвое длиннее.

Концы скользнули по песку и оставили борозды.

Первый варан сорвался с места без прелюдий, песок из-под лап вылетел веером. Я собирался взять зверя старым добрым способом — двойной петлёй за переднюю лапу, как когда-то ловил Гребнехвоста.

Собирался, но интуитивно решил сделать по-другому.

Духовный хлыст с лёгкостью прошёл сквозь лапу. Кусок конечности упал в песок отдельно от хозяина, ящер завалился на бегу, и вторым движением я захлестнул петлю ему на шее. Рывок, хруст. Тишина.

Секунду я смотрел на хлыст, как на незнакомца.

Второй оказался сообразительнее и зашёл дугой, со стороны воды. Прыгнул он с трёх метров, вытянувшись в струну, серпы вперёд, и правый серп я откровенно прозевал. Коготь прошёлся по рёбрам, содрал полосу кожи и соскользнул, будто пробовал вспороть мокрый валун.

Ещё вчера этот удар раскрыл бы меня до кости. Я шагнул внутрь прыжка и встретил зверя раскрытой ладонью в грудь.

Рана раскрылась. Края почернели, багровые нити вросли в плоть, и по руке потекло знакомое сытое тепло. Гаррета в его кровяном панцире Разлом выпил за десяток ударов сердца, но ящера сейчас сложило за два вдоха: он ещё падал, а из него уже ушло всё, чем он собирался меня рвать.

Выпитое поднялось по руке, прошло сквозь грудь и легло наверх, в кровавый ярус. Второе море приняло его спокойно, по-хозяйски, как садок принимает рыбу. Гримуар в сети шелестнул страницами, довольно и мечтательно.

— Цыц, — сказал я. — Ты улов. Улову слова не давали.

Шелест стих.

Над лагуной снова стало тихо. Волны докатились до туш и отступили. Лес затих. Местные обитатели умели учиться на чужом опыте, что выгодно отличало их от части знакомых мне аристократов.

Я распустил хлысты.

Белые жгуты превратились в Нити и втянулись в пальцы. На их создание ушло меньше духовной силы, чем прежде требовал один хлыст. При этом длина выросла почти вдвое, а прочность позволяла удерживать зверя среднего этапа второй ступени.

Я присел возле первого ящера и провёл ревизию новинок.

Хлыст держал форму сам. Раньше он жил, пока я лил в него энергию, и распускался, стоило отвлечься. Теперь он висел в ладони упругой белой плетью и ждал команды, как хорошо смотанная снасть. Похоже, вот он какой, средний этап: на начальном я научился менять свойства энергии, а теперь то, чему я придал форму, держит её само.

Хлыст резал и раньше — полотно или ремень. Сейчас кромка стала острее: лапу зверя среднего этапа она прошла, как бритва бумагу.

С Разломом расклад другой, и его я проговорил для себя отдельно. Мой резерв этой технике по-прежнему безразличен, она пьёт чужое. Но воронка стала шире, тяга жаднее, и глубины хватило на два вдоха вместо десятка ударов сердца. Единственное, что во мне изменилось со вчерашнего дня, плескалось наверху, в кровавом слое. Выходит, Разлом теперь черпает мощь из собственного моря. Гипотеза, конечно, но очень уж складная.

Итог выходил простой: техники прежние, выросло то, что стоит у них за спиной. Та же удочка, тот же крючок, просто раньше я удил из пруда, а теперь за мной океан в два этажа.

Я перевёл взгляд на тушу угря. Потом на двух варанов.

Запасов еды стало ещё больше. Сапоги остались на плоту. Каталина находилась где-то на реке, а плот плыл по реке без хозяина.

Пожалуй, великому Монарху пора было решить простую задачу.

Как добраться домой вместе с ужином размером в небольшой караван.

Масло в фонаре кончилось к рассвету.

* * *

Парус Каталина спустила ещё вечером, в первые же минуты: плот нужно было удержать там, где сомкнулась вода. Всю ночь она держала фонарь над бортом и считала. Сначала минуты, потом зелья в укладке: одиннадцать восстанавливающих, шесть кровоостанавливающих, два от переохлаждения и одно снотворное, которое так и осталось лежать у неё в ладони. Когда перечень зелий закончился, она снова стала считать минуты. Счёт держал её на ногах.

В глухой час она сделала то, что умела. Разбила о воду склянку следового состава, которым в цехах ищут утечки силы из повреждённых контуров: над духовным следом порошок загорается зелёным светом. Река осталась чёрной. Вторую склянку Каталина разбила ниже по течению, третью у камней. Вода отвечала одинаково.

Время каждой пробы она записала в рабочую книжку. Почерк держался ровным.

Она услышала лодки Гарольда по стуку вёсел. Караван, как выяснилось позже, дошёл до города затемно, и Гарольд, сдав раненых лекарям, развернулся тут же, с двумя лодками и свежими гребцами из докеров.

— Госпожа Астрелл! — Гарольд перебросил ей конец и подтянул плот багром. Лицо у него было серое, как у покойника. — Где господин?

Она ответила фактами, потому что только они её и держали.

— Угорь. Длина около тридцати метров, аура кровавая, демоническая. Господин Винтерскай снял меня с воды и вернул на плот. Затем зверь взял крючок и достал его с настила. Я видела красное пламя в пасти. Потом челюсти сомкнулись, и вода закрылась. — Она помолчала. — Всю ночь я жгла маркер по течению. След не проявился ни разу.

Гарольд поглядел на пустую реку и стянул с головы шапку. Гребцы отвели глаза.

У мачты стояли сапоги. Гарольд поднял их, обмахнул рукавом и поставил на банку, как ставят вещи, у которых уже нет хозяина.

До города шли полтора часа. Город встретил их обычным утром: грузчики катали бочки, чайки орали над рыбными рядами, у третьего причала ругались из-за очереди. Каталина смотрела на это с кормы и ловила себя на глупой, детской обиде. У мира было прекрасное настроение.

На пятом причале дома Винтерскай их ждали все.

Элиза глянула на лица в лодках, поняла и осела на доски.

— Это я. Остров предложила я…

— Тихо. — Бабушка Майя подняла её за плечи и держала, пока дрожь ходила по обеим.

Морган спустился к самой воде.

— Госпожа Астрелл, скажите прямо. Он мог уйти на глубину и выплыть ниже по руслу?

Каталина слышала собственный голос со стороны, ровный и чужой.

— У него было выжжено вместилище. Каналы сорваны после острова, звёзды погашены. Шесть моих зелий вернули ему меньше десятой части резерва. В воду он ушёл с силой обычного человека, а зверь тащил наш плот, как щепку.

Морган помолчал, потом кивнул своим мыслям.

— Дом работает в обычном режиме, — сказал он. — Господин в отъезде по делам поставок. Узнают Клейны или Гильдия, и нас растащат за неделю. Кто проговорится, того уволю лично.

Адриан с рукой на перевязи уже разбирал лодки у соседнего причала.

— Берега прочёсываем по обе стороны, — бросил он. — До вечера пройдём оба рукава. Шеф выплывет, я его знаю. Такие со дна поднимаются с уловом.

Клэйн и Рейнар грузили снаряжение молча. Рейнара с перевязанной спиной пытались оставить на берегу, поэтому в лодку он сел первым. Селеста стояла чуть в стороне, очень прямая, и писала уже третью записку: с этого утра связи дома Холмс работали на Винтерскаев. Ксения ушла на кухню и гоняла поваров так, что те жались к стенам. Поисковым отрядам нужна была горячая еда, и другой формы молитвы она не признавала.

Рид сидел на краю дальнего причала мордой к воде и с рассвета оставался каменным. Дина застыла на мелководье между сваями, погрузившись в воду по панцирь. Морган остановился за спиной кота и долго смотрел.

— Звери такого уровня чуют хозяина через любую воду, — тихо сказал он Каталине. — Пока эти двое ждут, ждём и мы.

Лодки возвращались до темноты. Клэйн привёз новость: в четверти часа хода ниже по течению река была усеяна всплывшей рыбой, вода отдавала железом, а ил у берега стал бурым. Следопыт из «Воинов» произнёс слова «демоническая тяга» и отказался идти дальше в темноте.

Адриан выслушал, сел на кнехт и уронил здоровую руку на колено.

— Он бы уже вышел, — сказал он. — Ему хватило бы часа.

На закате Рид поднялся.

Кот вытянулся во весь рост, задрал морду и завыл. Звук пошёл над водой низко и ровно, чайки снялись с крыш всего яруса. Дина отозвалась из-под свай коротким трубным стоном, потом ушла под воду и легла на дно между опорами.

Люди на причале молча слушали.

Морган снял шляпу первым.

— Вот и ответ, — сказал он.

Элиза заплакала в голос, и Майя увела её в дом. Вернувшись, старуха оглядела причал.

— Зажгите фонари на всех наших сваях и держите до утра. Три ночи подряд. Пусть с реки будет хорошо видно, куда нести. — Она повернулась к Моргану. — Его сестре напишу я, своей рукой. Но само письмо в секту уйдёт, только когда найдут его тело.

Каталина ушла в третий ангар. Там пахло привычным: реактивами и старым железом. Звёздная Соня выбралась из гнезда, перелезла ей на плечо и прижалась к шее тёплым боком.

Составы, поставленные утром, были готовы. Каталина разлила их по флаконам, закупорила и подписала каждый: курс на две недели, восстановление каналов и вместилища.

В дверях появилась Ксения с подносом.

— Для кого варишь? — спросила она.

Каталина посмотрела на ровный ряд флаконов.

— Уже ни для кого. — Она погасила горелку.

Весь день её руки не дрожали. Дрогнули только сейчас…

Ночь после прорыва я проспал у лагуны. После двух ящеров остров оставил меня в покое, а тело наконец взяло своё. Утром первым делом пришлось взяться за добычу.

Остатки тридцатиметрового угря лежали на отмели, рядом с ним пара ящеров. На вдумчивую разделку этой горы мяса требовались дни.

Но их в запасе было ноль целых хрен десятых. Дома меня ждали дела в конторе, Морган, бой с Леопольдом. Думаю, там уже во всю пустили слухи о моей смерти и черт его знает, как это скажется на моём бизнесе.

Нужно понять, где именно меня выбросило и в какую сторону искать дорогу в город.

Мой взгляд блуждая по верхушкам ближайших деревьев сам зацепился за гору. Зелёный горб поднимался из глубины острова, и с его макушки наверняка открывалась вся округа разом. Заодно пойму, в какой стороне дом и сколько туда добираться.

Вот только вот так уходить сейчас с места, при всём желании я не мог. От туш угря и варанов исходил специфический запах. Тем более кровь и выброс силы от прорыва уже приманили ко мне двух варанов, и продолжение банкета было вопросом времени. Бросить мясо на открытом песке означало вернуться к обглоданным хребтам.

Сначала я вытащил на сухой песок то, что осталось от угря. Дождавшись волны повыше, ухватил хлыстами за жаберные крышки, упёрся и потянул. Ещё вчера я бы надорвался на первом же метре. Сегодня спина гудела, ноги вязли по щиколотку, но туша покорно ползла по мокрому песку, пока его хвост окончательно не расстался с водой. Средний этап нравился мне всё больше.

Дальше в дело пошли листья, что сохраняют мясо лучше ледника. Не зря столько времени провёл в библиотеке после прохождения грота Основателей. Их мясистые листы я приметил недалеко от берега. Быстро надрал свежих, напитал их духовной энергией и обложил угря и варанов. Потом выпустил из ладоней духовную силу и придал ей форму двух широких полотен — вроде лопастей весла. Лопаты как лопаты, только светящиеся.

Песок пошёл волнами. Я грёб с двух сторон разом, и над тушами вырос длинный гладкий бархан. Ни дать ни взять кто-то прикопал на пляже лодку. Сверху я накидал плавника и камней. От серьёзного зверя укрытие, понятно, слабое, тут оставалось надеяться на удачу. А мелочь пороется и отстанет.

Что делать со всем этим добром, решу, когда вернусь. Может, к тому времени у меня появится план получше, чем «тащить волоком такую рыбу через море».

Промыв у ручья ссадину на рёбрах и напившись, я с чувством выполненного долга оглядел собственные босые ноги. Сапоги остались на плоту, а впереди ждали джунгли. Подошвы после прорыва стали такими, что о них скорее сточится камень, но сама ситуацияя мне кое-что напомнила. Снова я открываю новые для себя земли босиком, прямо как в первый день на острове посреди реки.

Начинал босым, продолжаю босым. Стабильность.

Хмыкнув, я шагнул под зелёный полог листвы.

Джунгли начались сразу, без предисловий.

Шагов через сто я остановился. Ничего себе местечко. Такой лес мне попался впервые, причём за обе жизни. Свет падал сквозь листву размером с поднос и ложился на землю зелёными пятнами, а между стволами плавала пыльца и вспыхивала в лучах, как мальки на перекате. Воздух стоял густой, надышаться таким можно на неделю вперёд.

Первая бабочка села мне на плечо через десяток шагов. Крылья в две мои ладони, синие, с прожилками, по которым медленно ползли искры. Посидев, она приподняла крылья и стряхнула на мою ссадину щепоть светящейся пыльцы. Ссадина отозвалась теплом и перестала зудеть.

— Спасибо, — сказал я вслед. Лечение здесь, похоже было обязательным элементом прогулки.

На звук голоса отозвались цветы. Целая поляна колокольчиков высотой по колено развернулась в мою сторону, как зрители в театре. Я из любопытства свистнул.

Дзынь.

Дзынь-дзынь.

Колокольчики, качнувшись, выдали тихий стеклянный перезвон, вразнобой, зато старательно. Я просвистел мотив из двух нот. Поляна повторила, уже стройнее.

— С вами бы хор ставить, — сказал я и пошёл дальше, а за спиной ещё долго дозванивал мой мотив.

Ближе к склону олень с рогами из белого коралла поднял голову от травы, а семейство кабанчиков в перламутровой чешуе деловито пересекло тропу в трёх шагах. Никто меня не испугался и не попытался съесть.

По меркам любого леса, где я бывал, картина выходила очень дикая. Зверь либо боится человека, либо ест его. Третий вариант мне попался впервые: местная живность считала человека частью пейзажа. Такое возможно в одном случае. Если практики этим зверям попросту незнаком.

Выходит, людей остров не видел давно, если вообще видел. Гипотеза конечно не радостная, но всё же проверять её лучше с высоты.

Подъём съел остаток дня. Ближе к вершине лес поредел, под ногами пошёл тёплый серый камень. На голую макушку я выбрался, когда солнце уже катилось к воде.

— Вот это даа… — присвистнул я, встав на краю.

Остров подо мной оказался здоровенным: от берега до берега — часов десять ходу. Он лежал у устья реки, там, где она распахивалась на рукава и переходила в море. Вода блестела до самого горизонта, и по ней рассыпалась горсть островков помельче. Река уходила в глубь материка и терялась в дымке.

Я поискал глазами знакомые очертания, скалу с ярусами, изгиб русла у города. Ни дымов, ни огней, ни причалов я не увидел.

Далеко же ты меня уволок, приятель. Ночью я прыгнул в реку у города, а очнулся там, где карта заканчивается и начинается белое пятно с подписью «тут водятся угри».

Одно хорошо: дом должен быть там, откуда приходит река. Значит, мне вверх по течению. Идти неизвестно сколько дней. Осталось придумать, на чём.

На берегу ближнего островка, через протоку, копошились цветные пятна. Стоп. Это что, крабы?

Я протёр глаза.

И вправду крабы, правда каждый размером с рыбацкую лодку. Панцири красные, синие, лиловые, изумрудные, а один щеголял в золотую крапинку. Они ворочали валуны, как гальку, и что-то выкапывали из полосы прибоя. С горы они смотрелись мирно. Совать нос под клешню толще моей талии я всё равно оставлю другим первооткрывателям.

Солнце тем временем легло на воду. Устье вспыхнуло медью, рукава реки загорелись один за другим, и даже мои крабы на своём берегу засветились, как ёлочные игрушки.

И в этих отблесках, у подножия моей же горы, на дальней стороне острова, что-то блеснуло. Металл или стекло. Короткая сильная искра среди сплошной зелени.

Я прищурился.

Из зарослей поднималась крыша: купол из тёмных металлических пластин, сомкнутых наподобие бутона, который передумал раскрываться. Под ним угадывалась каменная кладка, затянутая лианами до самого верха.

Весь день остров убеждал меня, что нога человека здесь ещё ни разу не ступала. И вот, пожалуйста: постройка. Неужели тут всё-таки кто-то есть?

Ноги сами развернулись в ту сторону. Если там кто-то живёт, возможно, удастся договориться о помощи с возвращением в город.

Вниз я шёл уже в сумерках, и джунгли на глазах меняли гардероб. Пыльца разгоралась ярче, цветы складывали лепестки и гасли один за другим, а между стволами поплыли холодные голубые огоньки, мелкие, как планктон в ночной воде. Хоть останавливайся и пялься до утра.

Но чем ближе к дальнему склону, тем тише становилось вокруг. Сначала пропали звери, следом смолкли ночные птицы. Потом я свистнул поляне таких же колокольчиков, и колокольчики промолчали. Сложились и стояли, как поджатые губы.

Вот теперь стало интересно по-настоящему. Место, которое пугает даже цветы, обязано хранить что-то стоящее.

Постройка выросла из зарослей внезапно, как утёс из тумана. Приземистая круглая башня в три моих роста, сложенная из тёмного камня, и купол из тех самых металлических пластин. Лианы обняли её со всех сторон и вросли в швы кладки. По камню тянулись длинные подпалины, старые, глубокие. Когда-то стену лизало пламя, и она запомнила.

Здесь давно никто не жил. Мох на пороге. Даже лес отступил от стен на дюжину шагов и держал дистанцию.

Когда до входа оставалось шагов тридцать, из темноты вышли ящеры. Пятеро, той же породы, что прибрежные вараны, только помельче и пожиже. Каждый, судя по ощущениям, находился на начальном этапе второй ступени: духовного давления я от них не чувствовал, а двигались они тупо и прямолинейно. После сегодняшней парочки со среднего этапа эти смотрелись как разминка перед завтраком.

Духовные хлысты выросли из ладоней сами, дальше руки работали без раздумий: петля, подсечка, рывок, хруст. Через минуту всё закончилось, и тишина сомкнулась обратно.

Вытерев ладони, я оглядел тушки. Странное дело. Зверь ночует там, где еда. Возле мёртвой башни еды никакой, лес вокруг пуст, даже цветы молчат. А эти пятеро бродили здесь кругами, точно на привязи. Что вы тут забыли, ребята?

Ответ, судя по всему, лежал где-то внутри.

Дверь из того же тёмного металла висела на одной петле.

Скри-и-ип.

Протиснувшись боком, я зажёг над ладонью язычок Пламени Бездны и пустил его вперёд. Фиолетовый свет лёг на круглую комнату, и тени от него потянулись длинные, лиловые, как водоросли на течении.

Внутри было пусто и бедно, всё выглядело страшно старым. Каменное ложе у стены. Стол, вытесанный из цельного валуна. Пустая ниша под самым куполом. Очаг без единого уголька, выметенный временем дочиста. Всё, что было тканью или деревом, истлело в труху, и труха эта лежала сплошным серым слоем. По стенам шли те же подпалины, что снаружи, только гуще. Здесь жил кто-то, владевший очень сильным огнём. Судя по подпалинам, он долго болел и умирал.

На столе, прижатая плоским камнем, лежала книга.

Переплёт из тёмно-красной чешуи даже под пылью отливал глянцем, и листы внутри были из той же чешуи, выделанной в тонкие тёплые пластины. Время в этой комнате не пощадило почти ничего, а до книги не добралось. Под пылью чешуя тускло светилась тонкой огненной вязью. Стряхнув пыль, я открыл первую страницу.

Почерк был резкий, глубокий, кое-где перо рвало лист насквозь. Наверху первой страницы стояло одно слово, выведенное крупно, как ставят имя на могильном камне.

«Глоссандр».

Я замер.

Это же имя выбито на официальной плите у вулкана в паре дней пути от города. Зона наследия Глоссандра. И золотисто-алый камень во лбу Колосса, ради которого я вкалываю уже которую неделю.

Мечта каждого пацана в городе, как выражался мой гид Кевин.

И вот я стою в заброшенной башне на безымянном острове, куда меня приволок в брюхе угорь, и держу в руках его дневник.

Совпадения такого калибра просто не может быть случайностью. А что если угорь притащил меня сюда не просто так и это было своеобразное такси? Да нет, бред какой-то. Но находка всё равно не давала мне покоя. Что хранят на себе эти древние страницы и смогу ли я их прочитать?

Я сел на край каменного ложа и, подвесив огонёк повыше, начал читать.

Первые страницы писал уверенный в себе человек с крепкой рукой: почерк сухой и ровный, строка к строке. Дальше почерк ломался, полз, и с какого-то места каждую запись выцарапывал дикий зверь… Или монстр.

«Рана от их печати гниёт изнутри. Огонь сдерживает её, но с каждым днём его всё меньше. Смешно. Всю жизнь я жёг других, а теперь горю сам, по капле в день».

«Сомнений больше нет. Бедность этого континента создана руками Святых земель. Я стоял там и дышал их воздухом. Один вдох питает сильнее, чем здесь год медитаций. Небо к этому отношения не имеет…».

Я перевернул страницу. Пламя над ладонью качнулось, и лиловые тени поползли по стенам.

Чем дальше я читал, тем яснее становилась версия Глоссандра о механизме кражи. По его словам, давным-давно кланы Святых земель создали запретную технику и связали два континента по принципу сообщающихся сосудов. Духовная энергия потекла с нашего материка к ним. Отток продолжался век за веком. Их гении росли на чужой силе, пока здешним практикам доставались остатки.

Я оторвался от страницы и посидел, глядя в остывший века назад очаг.

Приплыли.

Святые земли. Другой континент за Вечным Океаном, духовной энергии там в тысячи раз больше, чем во всём нашем регионе. Я в своё время принял это как данность, вроде погоды. Там льёт, у нас сушь, кому-то повезло с адресом.

А тут, выходит, погода то рукотворная. Кто-то по крупному обдирает местных практиков, прямо как липку.

Я вернулся к дневнику.

Судя по тексту, Глоссандр нашёл якоря магической формации запретной техники и принялся их разрушать. Четверть он успел повредить, а часть из них даже полностью разрушить. Если он не ошибался, именно поэтому на этом континенте всё ещё сохранялось течение энергии, а Дикие Земли продолжали жить и культивировать. Остальная часть формации продолжала работать, но из-за ран у Глоссандра уже не хватало сил, чтобы добраться до неё.

Дальше записи становились короче. Кланы Святых земель преследовали его через океан. Глоссандр принимал бой, отрывался и снова уходил. Здесь, в башне на острове, он остановился перевести дух, однако ящеры-ищейки уже взяли след.

«Культивация этих чешуйчатых тварей ничтожна, но зря я их недооценивал. Их духовный нюх способен держать след духовной силы через сотни километров и годы…» — писал Глоссандр. Он понимал, что скоро преследователи доберутся до острова.

В последних строках Глоссандр писал, что в этом краю был лишь один мощный вулкан с подходящей ему огненной энергией. Как практик огненной стихии, он собирался там восстановить силы, встретить кланы Святых земель и дать им последний бой.

На этом записи заканчивались. Дальше шли только пустые листы, хотя чем всё кончилось, было понятно уже и так.

Я закрыл книгу и долго сидел, слушая, как снаружи молчит лес.

Картинка в голове потихоньку складывалась.

Похоже, вот почему вокруг мёртвой башни посреди самой мирной природы на свете бродят кровожадные ящеры. Вероятно, это потомки тех самых ищеек, брошенных здесь века назад. Служба давно кончилась, но порода, похоже, всё ещё помнит приказ: держись следа, сторожи. На мой прорыв они пришли как по свистку.

Возможно, поэтому старики в Серебряной Короне порой зовут Дикие Земли Мёртвыми и сравнивают местный фон энергии с лужей после дождя. Похоже, лужа и есть. Оставленная нам доля.

А теперь вопрос на десять миллионов кристаллов. Какой силы был он сам? И какой силы были те, от кого он, такой, бежал через море и огрызался на бегу?

Неужели кланы Святых земель настолько сильны? А мой родной клан Винтерскай, насколько я знал, входит там в первую десятку. Тогда какой силы они сами?

И последнее. Глоссандр ушёл к вулкану давать последний бой. У вулкана теперь зона наследия его имени. Подозреваю, наследия остаются там, где практик оставил всё, что имел. По крайней мере, Броулстар оставил наследие на месте гибели. А если бы Глоссандр победил, он вряд ли оставил бы наследие в том вулкане.

Получается, я который месяц коплю деньги на вход в чужую могилу. На последнее поле боя человека, который в одиночку пошёл против Святых земель за мой континент и сумел отгрызть приличный кусок.

Я взвесил дневник на ладони. Это была лёгкая книжка, но тяжелее я, пожалуй, ещё ничего в руках держал.

Какое-то время я просто сидел в темноте и слушал, как потрескивает надо мной фиолетовый огонёк.

История выходила паршивая. Кто-то веками тянул из нашего континента силу, а местным оставлял объедки. Разбираться с этим прямо сейчас всё равно было нечем. Но и ситуация мне эта очень не нравилась…

Дневник исчез в перстне, присоединившись к самым нужным вещам. Выйдя из башни, я привалил перекошенную дверь камнем, чтобы та хотя бы выглядела закрытой, и поднял голову. Над джунглями высыпали крупные звёзды, сложенные в незнакомые узоры, и среди них я по привычке поискал знакомые звёзды, а потом махнул рукой. — Ну эту Астрономию, пока опять куда-нибудь не засосало…

Сначала нужно вернуться домой, близкие ждут. На рассвете обойду берег и ближние острова: поищу следы лодок, рыбацкую стоянку или хотя бы место, откуда можно подать сигнал. А потом двинусь вверх по реке — пешком, вплавь или на чём судьба даст.

* * *

На второй вечер после исчезновения Ива в поместье Альмеров на верхнем ярусе города горела только одна комната.

Старейшина Ансельм Альмер сидел во главе стола и слушал, как его дети портят ему аппетит. По правую руку хмурился Гунтер, грузный, с руками рыбака и перстнями торговца: сорок лет, из них тридцать — в семейном промысле. По левую держала спину прямой Тазмикена, и счётная книга лежала перед ней раскрытой, как обвинительный акт.

— За месяц вылов просел на треть, — говорил Гунтер. — Косяки до наших вод попросту перестали доходить. Его артель стоит в низовьях и ловит рыбу на прикормке, прежде чем косяки поднимутся к старым местам. Я отправлял людей смотреть. Прикормка у него такая, что рыба идёт к его лодкам, как пьяница на запах кабака.

— Так вставай ниже него, — буркнул Ансельм.

— Ниже уже никак, опасно. Я поднимал бумаги через стряпчего. Артель оформлена по всем правилам: устав, список долей, квоты, закреплённые воды. Плата в казну внесена вперёд, отец. За двадцать лет. Управа теперь за эти низовья глотку перегрызёт любому, потому что таких денег вперёд ей давно никто не возил.

Тазмикена перевернула страницу.

— У меня то же самое, только в тарелках. Три его рыбных лавки, пивоварня в Нижнем ярусе и этот его ресторан. Люди говорят, еда у них восстанавливает силы лучше зелий, и это, к сожалению, чистая правда. Мои залы пустеют. Повара просятся к нему на выучку. На той неделе от меня ушёл лучший и согласился на меньшее жалованье.

— Так задавите его. Цены, поставщики, проверки, аренда. Меня учить надо?

— Отец, — Тазмикена подняла глаза от книги, — на двери его ресторана выбит Знак Секты Феникса. Сам он — личный ученик их Верховного Старейшины, и это — при страже и всём квартале — подтвердила наставница из секты. Мы можем душить его ценами хоть до зимы, но это медленно. А открыто воевать с учеником старейшины секты… — она аккуратно закрыла книгу. — У нас крепкий дом, но праведные фениксы сжигают дома и покрепче.

Ансельм пожевал губами. Крыть ему было нечем, и оттого разговор злил ещё сильнее.

Цок-цок-цок.

В комнату влетела Соня Альмер. Ей было шестнадцать, и новости она носила быстрее почтовых артефактов.

— Деда! Папа! — задохнувшись, выпалила она: — Ив Винтерскай погиб!

Стало тихо. Гунтер медленно развернулся всем корпусом.

— Откуда?

— Все говорят! Девочки видели, и я сама с набережной смотрела: после целого дня поисков и фонарей на всех сваях такое уже не спрячешь. У дома Дайлов будут жечь огни три ночи, а тело так и не нашли. Говорят, на реке его утащил зверь. Корделия говорит, у них уже прикидывают, кому отойдут его причалы!

— Получается, родня твоей нищей одноклассницы Элизы Дайл до сих пор ищет тело? — повторил Ансельм.

— Ищут. Но пока не нашли… — Соня осеклась под взглядом деда и закончила тише: — Так говорят.

Старейшина откинулся на спинку кресла. Морщины на его лице пришли в движение и медленно сложились в улыбку, от которой Соня на всякий случай отступила к двери.

— Вот теперь, дети, поговорим заново, — сказал он. — Секта Феникса защищала своего ученика. А ученика теперь нет. Остаются Дайлы. Управляющий из должников, девчонка-подавальщица, повар да бабка. Кто за ними встанет? Войско его? Две сотни горлопанов, что клялись одному человеку. Жетон поставщика? Бумаги артели? Бумага держится, пока за ней стоит человек, а их человек кормит рыб.

— Тело пока ищут, отец, — заметила Тазмикена. — Если он выплывет…

— Из речного зверя, что жрёт лодки? — Ансельм хмыкнул. — Дочка, я в чудеса верил последний раз лет девяносто назад. Спешить, так и быть, не станем: сперва пусть отгорят их фонари. А вот готовиться начнём с этой самой минуты. Гунтер, собери мне всё по их артели: людей, доли, сроки, кто из шестерых тамошних рыбаков чем дышит. Тазмикена, узнай про долги их дома, старые, времён Моргановой ямы. Долги, дети, как крючки: сидят глубоко, а дёрни за леску — и любая рыбка идёт к тебе сама.

Отодвинув кресло, он поднялся и подошёл к окну. Внизу, далеко у воды, дрожала цепочка чужих траурных огней.

— Месяц назад эти выскочки указали нам наше место, — тихо сказал старейшина Альмер. — Настало время вернуть любезность. Начнём с рыбных хозяйств…

К лагуне в темноте я не пошёл. Идти через незнакомые джунгли без тропы, когда местные ящеры уже успели внести тебя в меню своего ужина, — затея глупая, да и на пляже у меня не было нормального укрытия.

Взглянул на башню. Ночевать в ней не хотелось. Внутри я оказался бы в каменном мешке с одним выходом, а купол над ней был не нормальной крышей, а круглым панцирем из наклонных металлических пластин. Спать на таком можно ровно до первого неудачного переворота во сне.

Поэтому на ночлег я устроился на охапке широких листьев у глухой наружной стены, лицом к лесу. До деревьев оставалось с дюжину шагов голой земли, куда не добрались даже цветы. Да и убитые мной твари наверняка распугали остальную живность. Не крепость, конечно, но всяко лучше ночного марш-броска наугад.

После прочтения дневника Глоссандра сон долго не шёл. Чужой континент, украденная сила, вулкан и человек, который в одиночку пошёл против Святых земель. История тяжёлая, но разбираться с ней прямо сейчас мне было нечем, да и незачем. Сначала — домой.

Уже засыпая, я вычеркнул из плана утренний обход берега. С вершины острова я не заметил ни дыма, ни лодок, ни стоянок. Искать чужой транспорт пешком было бессмысленно.

Утро выдалось на удивление ясным. Размяв шею и сжевав холодный пласт кабаяки из перстня, я оглядел пятерых ящеров. Туши лежали у входа рядком — там, где их вчера уложили мои хлысты. Мясо второй ступени, шкуры, когти, жир. Бросить такое добро? Да у меня бы рука отсохла.

Выпустив из ладоней хлысты, я захлестнул ими задние лапы ящеров, и мой караван тронулся. Тащить его волоком через джунгли оказалось легко. Тропу вниз я приметил ещё вчера. На среднем этапе второй ступени культивации тонна чешуйчатых туш казалась не тяжелее санок на утренней прогулке. У кромки воды стало совсем хорошо: заведя туши на мелководье, я потащил их вдоль берега, как связку поплавков. Вода держала вес, солнце грело макушку. Курорт, да и только.

К лагуне я вышел ближе к полудню. Песчаный холм над угрём остался целым: накиданные сверху сушняк и камни за ночь никто не тронул. Уже приятно. Сгрузив ящеров рядом, я укрыл их свежими листьями, чтобы туши медленнее теряли духовную энергию. Потом сел на тёплый валун и задумался о главном.

До дома — несколько дней пути вверх по реке, и это по самым оптимистичным прикидкам. Проблему транспорта и груза предстояло решать самому.

Переработать добычу на месте? У меня два кинжала, одни руки и неделя работы без сна. А дома — артель, Морган, поединок с Леопольдом и полный набор проблем. Бросить всё крабам и приливу мог только человек, которому деньги жгут ляжку. Мне они карман приятно оттягивали.

Я попробовал призвать экспедиционный плот в системный слот. Каталины на нём наверняка уже нет — плот спокойно качается на швартовых в городском порту.

Не сработало. Видимо, возможности Системы не безграничны: на огромных расстояниях возвращение предметов в инвентарь давало сбой. Да и плот размером шесть на четыре метра под такие туши всё равно не годился.

Я сидел, жевал травинку и смотрел на протоку.

И тут в воде появилось движение.

Вдоль берега, метрах в ста, шёл плавник. Фиолетовый, треугольный, размером с хороший парус. Шёл ходко, вспарывая мелководье, а на развороте поднимал стену брызг.

Акула. Скорость и плавник сходились идеально. Но потом над водой на миг поднялся зелёный горб панциря, следом мелькнула клешня толщиной с бочку.

Краб? Да ладно, ха-ха. Там и вправду здоровенный морской краб нёсся по мелководью боком, обгоняя любого скакуна. Фиолетовый гребень резал воду, и с берега любой поклялся бы, что видит акулу.

Хм…

— А это отличная идея, — усмехнулся я.

Решение нашлось само. Осталась ерунда: воплотить его в жизнь.

Для начала мне требовался плот. Большой. Очень большой.

Я прошёлся по пальмовой роще у самой воды и сперва выбрал деревья. Брать всё подряд мог только человек, который собирался утонуть посреди реки и сэкономить время на строительстве гроба. Мне требовались прямые стволы примерно одной толщины, без трухлявых пятен и следов жуков у корней.

Подходящие пальмы я помечал царапиной от остроги. Кривые оставлял расти на берегу. Совсем молодые тоже оставлял. Через полчаса по роще протянулась цепочка меток, а в голове сложился порядок работы. Сначала дальний край, потом ближний. Так срубленные кроны не будут мешаться под ногами.

Обхватив первую пальму рукой и качнув на пробу, я рванул вверх. Корни выскочили из песка вместе со стволом. Ком земли шлёпнулся к ногам, по листьям пробежал шелест, сверху посыпались орехи.

Постоял, посмотрел на пальму в собственной руке.

Ну да. До сих пор никак не привыкну к своей силе.

Я уложил дерево кроной к воде, выпустил хлыст и примерился.

ВЖУХ!

Корневище отлетело в одну сторону, крона осела в другую. Ствол вытянулся по песку почти на двадцать шагов; комель и верхушка легли на одну линию. Пламя Бездны собралось на кончике пальца. Я приложил его к комлю, и фиолетовый огонёк медленно прошёл древесину насквозь, оставив отверстие под вязку.

Первое вышло широковатым. В такое можно было просунуть две лианы и небольшого краба. Я отколол щепку, забил лишний край и обмазал сырой глиной. На втором стволе держал пламя два вдоха. Лиана прошла в отверстие, задев обугленные края.

Дальше пошёл конвейер.

Выдернуть пальму, срезать края, прожечь отверстия, отнести ствол к воде. После пятого дерева я понял, что конвейеру требуется склад. Кроны закрыли половину берега, орехи катались под ногами, волокна с корней цеплялись за лианы, а комья земли превращали песок в грязь.

Пришлось навести порядок. Стволы легли параллельно воде, кроны отправились в тень, корневища я сложил у края рощи, а орехи собрал возле будущего очага. Широкие листья пригодятся для укрытия добычи. Из прямых рёбер получатся колышки. Один орех я расколол острогой и выпил молоко.

Холодное молоко прошло по горлу. Я вытер подбородок, закинул пустую скорлупу к корням и взялся за следующую пальму.

Свежие пальмы пахли соком. Я снимал со стволов жёсткие остатки черешков, заглаживал выступы хлыстом и прокатывал каждое бревно по песку. То, что упрямо уходило в сторону, отправлялось во внешний борт. Стволы, которые после толчка докатывались до метки у воды, я оставлял для середины, где предстояло разместить груз.

Потом настала очередь лиан. У опушки они свисали с деревьев целыми занавесями. Я выбрал длинные плети толщиной с палец, срезал их у корня и замочил в лагуне. Пока они набирали воду, нарезал короткие обрезки и попробовал несколько узлов. Пара расползлась, ещё один слишком глубоко врезался в древесину. В итоге я остановился на двойной петле, которая обхватывала ствол и затягивалась под нагрузкой.

Сила позволяла поднять пальму одной рукой. Но уговорить четыре десятка пальм держаться вместе могла только аккуратная вязка.

Я прочертил на песке прямоугольник в двадцать шагов длиной и десять шириной. По краям выкопал неглубокие канавки, чтобы брёвна перестали кататься. Первые два ствола легли по линиям будущих бортов. Между ними я натянул лиану с узлами через каждый шаг. Получилась мерка, которая сразу показывала, где плот начинал толстеть или сужаться.

Ствол за стволом я заполнял середину. Подтягивал очередной хлыстом, прокатывал на место и прижимал коленом. Затем продевал мокрую лиану через прожжённые отверстия и затягивал. Лишний конец сворачивал кольцом. В дороге пригодится всё, что способно связать, залатать или вытащить что-нибудь из воды.

К полудню нижний ряд занял половину разметки. Я отложил лиану, вымыл руки в лагуне и сел на готовый край. Подо мной лежал кусок будущего плота, впереди плескалась вода. Над головой шуршали кроны оставленных пальм, за спиной ждала вторая половина разметки. Я расколол ещё один орех, достал из перстня холодную кабаяки и пообедал, свесив ноги с бревна.

Спешить после такого хотелось куда меньше. Дом от меня всё равно не приблизится, пока работа не закончена. Зато закончить её можно так, чтобы потом спокойно спать посреди реки.

После обеда я проверил каждую вязку. Ладонь находила слабину, хлыст подтягивал лиану, узел садился глубже, а брёвна сходились плотнее. Один ствол при нагрузке хрустнул возле комля. Я вытащил его из ряда, распустил две петли и заменил запасным. Треснувший пошёл на поперечины. Для целого бревна он уже не годился, а короткими отрезками послужит ещё долго.

Спустя ещё пару часов нижний настил сошёлся. Поверх него я уложил поперечины через равные промежутки. Они распределяли вес и заодно приподнимали второй слой над водой. Каждую посадил в неглубокие выемки, выбранные хлыстом. Брёвна перестали ёрзать и прижались друг к другу плотнее.

Верхний настил собирался медленнее. Тут я уже подгонял стволы по месту. Где оставалась щель, вкладывал тонкую жердь. Где торчал обломок черешка, срезал его и затирал край песком. По бортам пустил по дополнительной лиане, а на носу свёл вязки в толстую петлю. За неё можно буксировать плот, закрепить якорь или привязать чужую лодку, если её хозяин окажется достаточно вежлив.

Отдельно занялся очагом. В центре настила уложил короткие плахи поперёк брёвен и накрыл их плоскими камнями с берега. Глину накопал у лагуны, смешал с песком и топтал босыми ногами, пока она не перестала липнуть к пяткам. Потом переносил её пригоршнями, заполнял щели между камнями и наращивал бортик. Получилась подушка толщиной в ладонь. Огонь на ней переживёт дорогу, а плот переживёт огонь.

К закату каркас был готов. Двадцать шагов в длину, десять в ширину, двойной настил и глиняная подушка по центру. Я прошёлся вдоль бортов, подёргал узлы, срезал торчащие концы и собрал обрезки лиан в связку.

Осталось провести испытание.

Сначала я прошёл по настилу обычным шагом. Потом пробежал от носа до кормы, проверил пяткой каждую поперечину и напоследок обрушился пятками на середину.

Плот глухо принял удар. Узлы затянулись, глиняная подушка осталась целой, каркас сохранил форму.

Я от души попрыгал на нём ещё немного. Строитель имеет право радоваться, когда его работа выдерживает самого строителя.

Духовные хлысты сохраняли форму, пока я подпитывал их энергией. За несколько дней пути без присмотра они рассеялись бы, и проснулся бы я посреди реки на куче отдельных брёвен. Зато выбранные мной лианы держали узлы сами.

Настил под моим весом даже скрипеть посчитал ниже своего достоинства.

Спуск на воду занял один рывок. Дальше погрузка: бархан я разгрёб уже привычными лопатами из духовной силы, угря завёл на настил волоком и уложил широкой подковой, целиком в длину он ложиться отказался. Варанов и ящеров я разложил по бортам для равновесия. Сверху я заново укутал всё это богатство свежими листьями и притянул лианами. Со стороны плот теперь напоминал рыночный прилавок для великанов, накрытый к ночи.

Но оставалась последняя мелочь. И пожалуй главная, ведь в одиночку я эту баржу буду толкать до города аккурат до следующего Праздника Меры или какое там у них главное местное событие.

Впрочем, на этот счёт у меня уже был план. И этот план как раз ходил боком неподалёку.

Ночь я проспал прямо на настиле, под боком у собственного товара. А утром впрягся.

Петля из сплетённых лиан легла на грудь, я упёрся ногами в отмель и повёл плот по мелководью вдоль берега. Баржа шла за мной нехотя, как корова на верёвке. Со стороны картина наверняка выходила знатная: босой парень тянет за собой полсотни тонн брёвен и мяса и ещё насвистывает.

«Бурлак на рассвете». Новое слово в живописи.

До протоки я добрался часа через два. Крабья отмель открылась сразу за камнями. Полосу прибоя членистоногие перекопали клешнями: песок лежал грядами, валуны громоздились сдвинутыми кучами, а между ними ворочались полтора десятка панцирей всех ярмарочных цветов. Красные, синие, лиловые, изумрудные. Отдельно, на самой высокой куче песка, восседал крупный краб в золотую крапинку. Судя по размеру и месту — местный босс.

Ветер дул мне в спину, в сторону отмели. То есть от плота. То есть от тридцати метров свежего угря.

Первым голову поднял лиловый. За ним разогнулись остальные, и на меня уставились три десятка глаз на стебельках. Секунду стая оценивала ситуацию. Потом прибой вскипел, и крабы пошли на плот развёрнутым строем. Боком, зато очень резво.

Первый, красный, добежал и с ходу вцепился клешнёй в край настила. Плот качнуло.

— Куда? Товар до сделки клешнями не лапать.

Я толкнул его ладонью в панцирь. Краб размером с рыбацкую лодку отъехал по мокрому песку на добрых пять шагов, растопырился и возмущённо защёлкал.

Пока я объяснял красному правила приличия, синий ухватился за маскировочные листья, а изумрудный попытался подсунуть клешню под хвост угря. Я развернул синего, оттолкнул изумрудного. Красный тем временем вернулся и снова полез на настил.

Через полминуты торговая делегация теснила меня к воде. Стоило отшвырнуть одного, как двое заходили с другого борта. Крабы пружинили на ножках и возвращались с упорством покупателей, которые уже решили, что товар принадлежит им, а наглый продавец задерживает выдачу.

— Так, всё! — Я поймал красного за клешню, синего придержал ногой за панцирь. — Бесплатная дегустация окончена. Начинаются переговоры. Где ваш старший?

В голову ворвалось чужое воспоминание. Серая толща воды, редкий косяк рыб, пустое брюхо, долгая зима штормов. Голод, оформленный в чёткий мыслеобраз.

Следом возникла другая картинка: угорь исчезает под грудой панцирей, а я стою на берегу и машу стае платочком.

Я обернулся. Краб с золотой крапинкой уже спустился со своей кучи и стоял в трёх шагах, шевеля усами. Глаза на стебельках смотрели цепко, с холодным расчётливым прищуром. Духовный зверь второй ступени — из тех, что общаются образами, прямо как Рид с Диной.

— Ясно. Соболезную насчёт зимы, но угря целиком вы всё равно не получите.

Вожак пошевелил усами. В мысленной картине рядом с угрём появился мой плот. Его стая прихватила тоже.

М-да…

В прошлой жизни я торговался с итальянскими поставщиками трюфелей. Разница оказалась невелика. У тех просто костюмы стоили дороже. Хотя…

Я расчистил острогой полосу песка и нацарапал русло реки. На одном конце изобразил скалу с городом, рядом положил щепку вместо плота. Семь цветных камешков поставил перед щепкой, связал их травинкой и потянул всю конструкцию к скале. Затем указал на вожака с шестью здоровяками и провёл пальцем от плота вверх по течению.

Вожак внимательно проследил за презентацией. В голову снова прилетело предложение забрать угря вместе с плотом. Платочек в моей руке он сохранил — видимо, считал важным пунктом договора.

— Повторять невыгодную цену громче бесполезно.

Я подошёл к туше угря и обвязал хвост лианой, отделив примерно пятую часть. Указал вожаку на этот кусок, потом провёл пальцем по рисунку до города.

Вожак защёлкал с долгими паузами, оценивая предложение. Новая картинка в моей голове поделила угря ровно пополам.

— Половина за несколько дней работы в упряжке? У вас талант к бизнесу. Совести ни грамма, зато аппетиты огромные.

Красный переговорщик воспользовался паузой и боком попятился к плоту. Я захлестнул его Духовным Хлыстом за заднюю ногу и оттащил на место. Вся стая сделала вид, что он просто отходил подумать.

Я постучал по лиане на хвосте и дополнил рисунок. Над рекой появились солнца, под каждым я нацарапал пять рыб. Одну сдвинул к семи камешкам, остальные четыре — к щепке. Каждый вечер я отдаю стае пятую часть дневного улова. Свежая рыба сама приплывёт к ним на ужин.

Рядом со щепкой я нарисовал маленькую миску для себя. Вожак кончиком клешни стёр её.

Я заново прочертил миску и с намёком воткнул рядом острогу. После короткого раздумья миска осталась в контракте.

Крабы сомкнулись вокруг вожака. Панцири стукались, клешни щёлкали, глаза на стебельках поворачивались то к туше угря, то к рисунку на песке. Началось заседание совета директоров. Я ждал в стороне, опершись на острогу. Красный снова попытался улизнуть к плоту. Я молча подцепил его Духовным Хлыстом и вернул в круг. Заседание продолжилось с прежним достоинством.

Наконец вожак прислал новую картинку. Лиана на хвосте лежала на пару шагов ближе к голове.

Я подошёл к туше и сдвинул отметку на полшага к кончику хвоста.

Вожак торопливо защёлкал.

Я вернул лиану на прежнее компромиссное место. Краб с золотой крапинкой ещё немного посверлил меня глазами, затем выставил раскрытую клешню.

— Вот и договорились.

Я ударил ладонью по клешне.

ДЗАНГ!

Звон прокатился над отмелью. Договор, где одна сторона молчала, а вторая рисовала палкой, вступил в силу при пятнадцати свидетелях с глазами на стебельках.

Сговорённую линию отреза я тут же процарапал острогой по чешуе хвоста. Деловой опыт подсказывал: платочек в окончательную цену крабы всё ещё включали.

Из строя по щелчку вожака вышли шестеро, самые здоровенные. Седьмым встал он сам. Упряжь я сплёл из лиан толщиной с запястье, а постромки завёл под панцири, за корни клешней. Крабы стояли смирно. Я ходил вдоль упряжи, а все четырнадцать глаз на стебельках поворачивались следом.

Первые сто шагов заставили меня усомниться в затее. По суше семёрка шла вразвалку и вперекачку, постромки дёргались вразнобой, а плот то замирал, то бился днищем о гальку. Я уже прикидывал, где сяду переделывать упряжь.

А потом дно ушло вниз.

Семь панцирей разом легли в воду, ножки загребли широкими синхронными движениями, постромки натянулись струнами. Плот рванул так, что я сел на брёвна. Берег поехал назад, под настилом зашумела вода, за кормой встал бурун. Моя баржа с горой мяса обгоняла курьерскую гондолу, хотя шла против течения. Крабы только набирали темп.

— Вот теперь поговорим, — сказал я реке и устроился поудобнее.

Дальше потянулись дни, похожие друг на друга, как брёвна в настиле моего плота.

Река текла мне навстречу. Мангры и белый песок устья сменились глинистыми обрывами, потом пошли холмы в террасах, деревеньки на сваях, паромные канаты, дозорные вышки над водой. Дважды по берегам вставали городки покрупнее, с каменными молами, и оба раза набережные замирали.

Я их понимаю. Против течения, без паруса и вёсел прёт плот размером с торговую баржу, на плоту холм чего-то под листьями, а перед плотом семь бурунов.

Раз навстречу попалась лодка с практиками. Прошла шагах в двадцати. Четверо на борту разом опустили удочки и проводили нас круглыми глазами. Один сложил пальцы в знак от злых духов. Второй, поумнее, на всякий случай поклонился.

Свободного времени было море, и я тратил его по назначению. Локатор подсвечивал косяки, Тысячелетняя Удочка выдёргивала из глубины серебро и перламутр, заброс за забросом. Улов я перекладывал слоями сохраняющих листьев, которых надрал на острове с хорошим запасом. К третьему дню на корме выросла гора рыбы в мой рост. Ещё через пару дней гора потребовала отдельной обвязки и начала всерьёз спорить размерами с угрём.

Каждый вечер я выдавал крабам оговорённую долю. Семёрка выстраивалась вокруг плота полукругом и хрустела так, что с берега взлетали птицы. Себе я жарил на глиняной подушке самое жирное из дневного улова. Шкура в уголь, мясо у кости едва схватилось, ложка кислых ягод сверху. После такого ужина крабы гребли веселее. Подозреваю, из солидарности.

Вечерами, когда упряжка вставала на отдых у песчаных кос, я доставал из перстня дневник Глоссандра и перечитывал по паре страниц. Легче от этого дневник не становился. Я закрывал книгу, смотрел на воду и говорил себе: по очереди. Сначала дом.

А ещё я считал дни. Выходило впритык. Если крабы держат ход, к поединку с Леопольдом я успевал тютелька в тютельку, с запасом в день по самому оптимистичному счёту.

На очередном вечернем переходе за излучиной из речной дымки поднялась знакомая скала. Ярусы огней над чёрным частоколом мачт. Звезда Полуночного Раскола во всей красе. Я встал на ноги, постучал острогой по хвосту угря и указал на знакомую скалу. Вожак понял: осталось сделать последний рывок.

Буруны за крабами встали в человеческий рост.

Доки Винтерскай я нашёл взглядом издалека, по огням. И чем ближе мы подходили, тем меньше мне нравилось то, что я вижу…

У пятого причала горели факелы. Много факелов. Под ними колыхалась толпа, и над водой долетали крики, злые, на два лагеря. У самого края стоял Морган. Даже отсюда я видел плечи, поданные вперёд, и кулаки у бёдер.

Морган собирался ударить первым, а последствия разбирать потом. Рядом Элиза, руки сжаты у груди, на щеках мокрые дорожки. За ними стеной выстроились мои воины Винтерскай, полсотни факелов над татуированными рожами. А напротив, между складами, темнел строй при оружии, с нашивками чужого дома. Так. Разберёмся.

С нашей стороны строя доносилось рычание. Знакомое, на два голоса: низкий раскат тигра и злое шипение из-под свай.

За полсотни шагов до причала бронзовая тень на дальнем краю дока вскинула голову. Рид. Секунду он стоял неподвижно. Потом над доками поднялся вой. Первые секунды в нём слышался плач по покойнику. Затем голос сорвался, дал петуха и перешёл в рёв такой силы, что с ближних крыш снялись чайки. Вода у свай вспухла горбом, и из-под причала поднялся перламутровый панцирь, едва протискивающийся между сваями.

БАБАХ!

Плот вломился в отбойные брёвна. Причал натужно скрипнул, факелы качнулись, семь крабов один за другим полезли по слипу на отмель, роняя потоки воды. Крики стихли разом. Кто-то уронил факел. В наступившей тишине вода ручьями стекала с крабьих панцирей. Вся толпа, оба лагеря, смотрела молча: на меня, на крабов, на гору рыбы, на тушу под листьями длиной в половину причала.

Я сошёл на доски босиком, с удочкой за спиной, и призвал в руку острогу.

— Что здесь происходит?

Первой отмерла Элиза. Она пролетела разделявшие нас шаги и врезалась в меня так, что устоял я только благодаря среднему этапу культивации. Её кулаки ударили меня в грудь, раз, другой.

— Живой… — всхлипнула она мне куда-то в рубаху. — Мы же по вам… мы поминальные фонари жгли. Три ночи. Я вас похоронила, юный господин, понимаете вы это или нет⁈

— Понимаю, — я мягко придержал её за плечи. — Извини. Зверь попался упрямый, пришлось проедать путь наружу.

Элиза попыталась засмеяться, всхлипнула и ещё долго сжимала мою рубаху, будто боясь, что я снова исчезну.

Вторым сбоку в меня врезалось что-то бронзовое и тяжёлое. Рид в средней форме ткнулся лбом мне под рёбра, сдвинув на полшага. Убедившись, что запах мой, он привычно боднул меня в плечо. Дина обошлась скромнее: подползла, положила тяжеленную голову мне на ступни и затихла. Я почесал её надбровье. Хвост за её спиной радостно взбивал воду у свай.

Морган подошёл третьим. Остановился в шаге, оглядел меня с головы до босых ног, и его каменное лицо на мгновение дрогнуло. Но он справился.

— Юный господин. — На первом слоге голос управляющего просел, и Морган откашлялся. — Доклад сейчас или после гостей?

— Сейчас. Коротко.

— Слух о вашей гибели разошёлся за день. Мы держали версию об отъезде, но город верит фонарям, а фонари отгорели. Последние дни дом Альмер активно проверял нас на зуб. Порезанные сети у артели, разбитые бочки на пивоварне, перекупленные поставщики, сорваны две доставки. Прямой ущерб — четыреста двенадцать золотых, косвенный я ещё свожу. Сегодня они пришли вот с этим, — он поднял руку с бумагой, — требование о взыскании. Тазмикена Альмер скупила наши старые расписки времён моей долговой ямы. Либо мы гасим всё разом, либо…

— Либо я выхожу за Курта Альмера, — глухо сказала Элиза, глядя в доски причала. — Через неделю.

Вот, значит, какие тут дела. Классический рейдерский захват. Я аккуратно задвинул Элизу себе за спину и повернулся к чужому строю.

— Объяснения. Быстро.

Чужаки уже опомнились и торопливо прятали клинки, стараясь делать это незаметно, отчего выходило особенно броско. Вперёд выступил парень лет двадцати пяти: плечистый, дорого одетый, с гербовой пряжкой. Держался он неплохо, разве что взгляд то и дело нервно съезжал на моих крабов.

— Аксель Альмер, старший сын главы промысла Гунтера Альмера, — представился он. — Рад видеть господина Винтерская живым. Произошло… недоразумение. Семье Дайл сделали достойное предложение. Для семьи в долгах породниться с домом Альмер — это честь, а вашему делу, оставшемуся без хозяина, наш дом дал бы защиту. Раз вы вернулись, прежнее предложение можно пересмотреть. — Он вскинул подбородок и явно перешёл к домашней заготовке: — Предлагаю скрепить союз наших домов браком. Моя сестра Соня, шестнадцатилетняя выпускница Академии, выйдет за вас замуж. Достойная партия, и все споры на реке закончатся сами собой.

Секунду я разглядывал этого переговорщика. Потом перевёл взгляд на долговую бумагу в руке Моргана и на заплаканную Элизу.

— Нет, — сказал я. — Жениться мне сейчас некогда. А с людьми, которые сватаются ножом по чужим сетям, мне и торговать брезгливо. Так что разговор у нас будет короткий и сугубо финансовый. Морган, какой ущерб они нанесли нам своими действиями?

— Четыреста двенадцать золотых.

— Округлим до пятисот за косвенные убытки. Сотня сверху, отдельной строкой, за слёзы моей помощницы. — Элиза за моей спиной громко шмыгнула носом. — Итого шестьсот. И все долговые расписки семьи Дайл, до последней бумажки, сюда на бочку. После этого расходимся, и ваши лодки на моих водах я желаю видеть только по большим праздникам.

Аксель издал смешок. Нервный, но с гонором.

— Шестьсот золотых? За что, за пару разбитых бочек? Подумай, с кем говоришь, Винтерскай. За мной дом Альмер, три поколения промысла, полторы сотни бойцов…

— А за мной, — перебил я, — вот это.

И повёл острогой в сторону плота. Туда, где над настилом горой лежала туша зверя, который жрал лодки целиком, а вокруг на отмели сидели семь крабов, каждый с добрую шлюпку. В этот момент вожак, золотая крапинка, со скучающим видом поднял клешню над вынесенным течением бревном.

ХРЯСЬ!

Бревно развалилось надвое. О том, что по нашему договору эта бригада подрядилась только тянуть плот и получать рыбу на ужин, Альмерам знать было совершенно необязательно.

— Я вернулся из брюха этого зверя, Альмер. Своим ходом, против течения, и по дороге успел порыбачить. За мной две сотни бойцов по небесной клятве, а моя артель оплачена в казну на двадцать лет вперёд. Хочешь войны с этим списком? Тогда начнём прямо сейчас, пока у вас факелы, удобно. А хочешь торговать дальше, то шестьсот золотых и расписки. Считаю до конца этого причала.

И я неторопливо пошёл вперёд.

Строй Альмеров попятился раньше своего командира. Аксель продержался шагов пять, потом дал знак, и немолодой стряпчий за его плечом с постным лицом отстегнул от пояса казначейский кошель. Второй человек вынес плоский ларец с бумагами. Морган принял то и другое, взвесил кошель на ладони, проверил казначейские пломбы, перелистал расписки по своему списку и коротко кивнул мне: всё.

— Дом Альмер чтит Секту Феникса и не ищет вражды с её учеником, — процедил Аксель, отступая к складам. — Но пойми и ты, Винтерскай. Твоя рыба перешла дорогу нашей рыбе. Торговля есть торговля. Посмотрим, чьи сети окажутся крепче.

— Это только начало, — согласился я. — Передай деду: в следующий раз я ждать возмещения ущерба не стану и сам приду забрать то, что посчитаю причитающимся. Торговаться будет хуже.

Люди Альмеров потянулись между складами, и их факелы вскоре скрылись в переулках. Мои люди провожали их молча, и только кто-то из артельных смачно сплюнул им вслед в чёрную воду.

Когда они окончательно скрылись из вида, толпа выдохнула и загудела. Меня хлопали по плечам, Гарольд из артели тряс мою руку и повторял про снасти, которые теперь окупятся за месяц. Сквозь этот гомон ко мне протолкались Каталина и Адриан.

Алхимик остановилась в шаге, перехватила моё запястье и пустила по каналам тонкий диагностический импульс.

— Духовные каналы целы, духовное вместилище полное. Ступень… — алхимик прищурилась и сбилась. — Средний этап?

— Дорога выдалась довольно интересной и питательной, — усмехнулся я.

— Я перевела на вас шесть зелий впустую, господин Винтерскай. И почти дописала поминальную речь. Очень хорошую.

— Сохраните черновик, пригодится лет через тысячу, — я повернулся к плоту. — А пока у меня для вас гора работы. В прямом смысле.

Адриан подошёл к отбойным брёвнам, смотрел на тушу и забыл закрыть рот.

— Шеф… — выдавил он. — Я всем говорил, что ты и со дна вернёшься с уловом. Но чтобы с таким?..

— Со дна и с процентами, — сказал я. — Так, внимание, слушаем план. Хвост угря отрезать по метке и отдать крабам — это их жалованье. Контракт дороже золота. Рыбу на лёд, тушу под навесы, шкуру сразу под охрану, жир и потроха отложить для Каталины. Варанов и ящеров на разделку с утра, Магде скажите, чтобы…

— Ив, ты помнишь про свою дуэль с Леопольдом? — перебил Адриан.

Конечно, помнил. Я всю дорогу считал дни, и по моим прикидкам вечерний круг выпадал на завтра.

— Сколько осталось времени?

— Дуэль сегодня, осталось меньше десяти минут.

Твою мать. Похоже, на реке я сбился в отсчёте на целые сутки.

— Да чтоб тебя через жабры…

Дальше я действовал без раздумий. Подхватил Дину, и она послушно сжалась до размеров кошки прямо у меня на руках. Свистнул Риду, и мы рванули вдоль причала к подъёму на верхние ярусы.

Доски гудели под босыми пятками. Рид стелился рядом длинными махами, покрывая половину причала за один прыжок.

За спиной кто-то из артельных вдруг очнулся и заорал вдогонку на все доки:

— Господин! Там же бой три на три! У вас же только двое зверей!

В комнате для владельцев зверей под западной трибуной пахло сладким дымом. Снизу, сквозь камень, доносился вой из вольеров. Даже густой аромат благовоний не перебивал его.

Леопольд Клейн-младший сидел на кушетке в распахнутом халате и позволял разминать себе плечи. Служанка старательно разминала ему мышцы и то и дело повторяла, что господин сегодня необыкновенно напряжён. Леопольд же, напротив, чувствовал себя превосходно.

Леопольд уже расписал бой по шагам. Кот повара сдохнет первым: коты глупые и всегда лезут вперёд. Розовая ящерица протянет дольше из-за панциря, но его Гроза сомнёт обеих. Потом повар выйдет на песок, встанет на колени и отдаст маску. За неё он цеплялся почему-то до одури.

— Ниже бери, — сказал Леопольд. — И не части.

Дверь с грохотом ударилась о стену.

Служанка взвизгнула. Леопольд обернулся, готовый сорваться на крик, но первым в комнату вошёл отец.

— Отец? — Леопольд стряхнул с плеч чужие руки и подтянул полы халата. — Ты же должен быть в ложе.

Гельмут Клейн, средний сын патриарха, дома говорил тихо, а из суда всегда уходил победителем. Сейчас он даже не взглянул на сына.

— Встань и приведи себя в порядок. Я пришёл не один.

Гельмут шагнул в сторону и придержал дверь для следующего гостя.

Следом вошёл незнакомец — сухой мужчина с обветренным лицом, одетый в дорожный костюм песочного цвета. На поясе у него висела связка ремешков с костяными бляшками, на левой руке покоилась вытертая на сгибах до блеска кожаная перчатка.

Незнакомец посмотрел на Леопольда, и на плечи наследника навалилась тяжёлая аура.

Его источник второй ступени — гордость семьи и результат четырёх лет на дорогих пилюлях — болезненно сжался от чужого присутствия. Леопольд видел практиков такой силы на семейных приёмах, но там с ними говорил патриарх. Сюда один из них пришёл лично к нему.

Перед Леопольдом стоял практик третьей ступени.

— Выйди, — сказал Гельмут служанке.

Та выскользнула боком, прижимая к груди флакон с маслом.

Гельмут дождался, пока дверь закроется.

— Леопольд, перед тобой старший Тайрон Скарн из внутреннего круга Секты Железной Своры. Он распоряжается отбором во всех западных землях. Наш дом принимает его по правую руку от патриарха.

Леопольд вскочил, запахнул халат и затянул пояс. Потом прижал кулак к груди и поклонился так низко, как позволяла спинка кушетки.

— Младший Леопольд Клейн приветствует старшего Скарна. Для нашего дома честь принимать вас.

— Выпрямись, — разрешил Скарн.

Он сел в кресло у стены, разложил на подлокотнике связку ремешков, выстроил бляшки в один ряд и только после этого посмотрел на Леопольда.

— Ты сдавал у нас испытание две луны назад. Клетку со степной рысью помнишь?

— Помню, старший. Я прошёл.

— Ты прошёл, — согласился Скарн. — Двести десятым из двухсот двадцати. Тебя взяли за деньги твоего деда и за то, что ты не обмочился, когда рысь прыгнула. — Он говорил сухо, по пунктам. Таким голосом зачитывают опись имущества. — Внешних учеников у нас сорок тысяч. Они чистят вольеры, носят мясо и умирают на выездах. Через десять лет во внутренний круг войдут от силы пять сотен.

— Я готов работать, старший.

— Своё усердие оставь для вольеров. — Скарн улыбнулся, и лучше бы он этого не делал. — Сегодня мне нужна твоя победа. Скажи, младший, ты хоть знаешь, против кого выходишь?

— Против повара. Он обычный деревенщина с реки, рыбой торгует.

— Ты выходишь против личного ученика Верховного Старейшины Игниса из Секты Феникса Семи Добродетелей, — раздельно произнёс Скарн. — Его медальон с семью перьями признали при городской страже. Подлинность подтвердила их Старшая. Твоя деревенщина носит на шее вещь, за которую половина города продаст всю свою семью до седьмого колена.

Снизу опять донёсся вой, длинный и тоскливый.

— Наша секта с Фениксом грызётся уже триста лет, — продолжил Скарн. — Они лечат и кормят, потом читают проповеди о добродетелях. Мы ломаем зверей и вешаем на них ошейники. Где появляется их ученик, там наш должен наступить ему на горло.

Леопольд нервно облизнул губы.

— Я понял. Я обязательно размажу его.

— Ты выиграешь всухую, — поправил Скарн. — Никаких «звери устали» и никаких побед по очкам. Втопчи его в песок. Завтра весь город должен рассказывать, что личный ученик Игниса публично опозорился на арене. Пусть над медальоном с перьями ржут в кабаках и подворотнях.

Скарн взял одну из костяных бляшек с подлокотника и бросил на стол.

— По уставу ты станешь внешним учеником, когда переступишь ворота секты и твоё имя внесут в реестр. Сегодня я сделаю это здесь. Перед боем наденешь серый пояс и прикрепишь знак Железной Своры. На песок выйдет наш ученик, и весь город увидит победу нашей секты над Фениксом.

Леопольд посмотрел на бляшку.

— И что я получу за такую услугу?

— Леопольд! — Голос Гельмута резанул по ушам. Он шагнул вперёд и поклонился Скарну. — Прошу простить младшего. Он забыл своё место.

Скарн поднял ладонь.

— Пусть спрашивает. Дрессировщик, который стесняется назвать цену, вскоре начинает чистить клетки для тех, кто оказался проворнее. Мне нравится его хватка. — Он снова посмотрел на Леопольда. — За победу получишь пояс внутреннего ученика без десяти лет вольеров и доступ к питомникам секты с особо ценными животными. А дому Клейн я отдам гнездового чёрного скорпиона, которого привёз с собой.

Гельмут вскинул глаза.

— Зрелого? — спросил он.

— Разумеется. Его яд силён, а панцирь держит боевые техники равных ему практиков. Такой зверь заменит сотню стражников у ворот поместья. На открытые торги они не попадают. Вместе со скорпионом ваш дом получит постоянный ошейник и грамоту владения.

Гельмут Клейн согнулся в глубоком поклоне и выпрямился лишь тогда, когда Скарн отвёл взгляд. За спиной он сжал пальцы в кулак.

— Дом Клейн ценит внимание секты.

— Дом Клейн любит выгоду. Вот так и говорите. — Скарн собрал ремешки и поднялся. — Теперь вторая половина условия, младший. Повторять я не стану.

Он подошёл вплотную. От него пахло мускусом и ременной мазью. Засохшая кровь на перчатке отдавала железом.

— Надеюсь, ты понимаешь всю серьезность сегодняшнего дела? Ты выходишь на песок с нашим именем за спиной, и если проиграешь, то опозоришь секту. Ответственность за этот поступок ляжет на весь клан Клейн.

Леопольд представил, как волк рвёт серого кота, а Гроза переворачивает розовую ящерицу одним ударом. Барсу даже напрягаться не придётся. После боя город запомнит его имя, на поясе появится знак внутреннего ученика, в семейном дворе поселится чёрный скорпион, а повар отдаст маску.

Сделка сулила славу и прибыль. Леопольд уже видел, как сам глава клана впервые усаживает его по правую руку за семейным столом.

— Не переживайте, старший. Если Ив Винтерскай не явится, то получит техническое поражение. А если явится — пожалеет об этом до конца жизни.

— Если он не придёт, это тоже сойдёт. Все узнают, что ученики секты Феникса — трусы. — Скарн похлопал его по щеке ладонью в перчатке. — Ну а если придёт, то готовься. И вот тебе совет напоследок: не гони всех троих вперёд разом. Пусть медведь постоит, пока волк рвёт.

Стеван Мыло, возчик третьего разряда, вёз наверх шесть ящиков зимних яблок и насвистывал.

Мул знал подъём на второй ярус наизусть. Из окон над головой свисали верёвки с бельём и связками сушёной рыбы, внизу у воды чернел частокол мачт и горели редкие огни, пахло жареным луком и мокрым камнем. Стеван думал о том, что успеет к вечернему торгу, пока лавки не закрылись, а вдова из чайной обещала оставить ему кусок пирога.

ХЛОП!

Мул шарахнулся. Телегу качнуло, верхний ящик поехал, крышка соскочила, и шесть десятков яблок разлетелись по мостовой.

Стеван успел заметить босые пятки и мокрую рубаху; за плечом парня прыгала пятизубая острога. Тот нёсся вверх по улице, оставляя вмятины на булыжниках, а рядом длинными прыжками мчался серый кот.

— Да чтоб тебя разорвало, практик недоделанный! — заорал Стеван и вскинул кулак. — Люди работают, а вы…

Кулак замер в воздухе.

От бегущего парня отделились белые нити и разошлись веером. Они подхватили яблоки в воздухе: одно у самого носа мула, три над крышей соседней лавки, остальные над мостовой. Секунду плоды висели в воздухе, затем нити одна за другой вернули их обратно в ящик. Последнее яблоко легло сверху и придавило крышку.

Стеван медленно опустил руку.

— … стало быть, торопится человек, — закончил он совсем другим голосом.

Выше, на третьем ярусе, прачки снимали на ночь бельё с верёвок, натянутых между балконами. Тень метнулась так близко, что влажные простыни вздулись парусом и вырвались из рук, а младшая прачка от неожиданности села прямо в таз.

— Птица? — спросила старшая, задрав голову.

— Ага, босая, — ответила младшая из таза.

Мальчишка-разносчик позже всем рассказывал про босой силуэт, который перемахнул разрыв между ярусами. Там скала расходилась, и вниз, к воде, уходил открытый водосброс шириной в двенадцать шагов. Над ним висел узкий служебный мосток, по которому страшно идти даже одному. Силуэт оттолкнулся от парапета, перелетел водосброс и приземлился на крышу склада. Черепица хрустнула и просела под пятками, на кровле осталась цепочка вмятин.

— Мам, а кто это был? — спросил мальчишка.

Мать проводила силуэт взглядом и промолчала. Снизу по улице поднимался гул, камни под ногами подрагивали.

У ворот верхнего яруса двое стражников резались в кости на перевёрнутом ящике.

— Средний этап, — сказал один, не поднимая головы. — И ведь не по главному подъёму пошёл, там людишки Клейнов с утра стоят и никого наверх не пускают. По водосбросу, что ли, скакал?

— Куда ж он так?

— На арену, куда все сегодня. Клейновский щенок против повара, полгорода ставки поставило. Три к одному на зверей Клейнов, между прочим.

Следом по мостовой ударил порыв ветра, сорвал с ящика кости и покатил их по плитам…

— Да что же это за безобразие такое⁈..

Чаша арены гудела.

Кольца ярусов заполнились до последнего ряда, люди сидели на ступенях в проходах и свешивались с барьеров лож. Внизу по кругу горели факелы. На загривке поджарого белого волка с ледяной кровью серебрился иней. Панцирный медведь по кличке Гроза был ростом с двух человек, а его спину закрывали костяные пластины. Серый горный барс, единственный из троих, не стоял смирно — нервно ходил вдоль отметки и косился на трибуны.

Леопольд Клейн-младший стоял перед своими зверями в новом халате. Талию стягивал серый пояс внешнего ученика секты Железной Своры, а на груди висела костяная бляшка с железной пастью. Леопольд самодовольно улыбался.

— Где он? — крикнул он, разводя руками. — Где мой грозный противник? Где личный ученик великого Игниса?

Трибуны ответили свистом.

— Может, у него рыба подгорела!

— Может, он вплавь добирается!

Леопольд поднял ладонь, прося тишины, и получил её быстрее, чем ожидал. Он покосился на ложу за спиной, где рядом с отцом сидел человек в песочном костюме, и уверенности у него прибавилось.

— Я скажу вам, где он. Он не придёт. Рыбой торговать и языком чесать в своём кабаке легко. А вот выйти на песок у него кишка тонка. Он трус, господа. Неделю назад хвастался, а сегодня спрятался под причалом.

Бертрам Ковач, распорядитель боёв, служивший арене двадцать два года, сверился с бронзовым хронометром. Он терпеть не мог, когда владельцы говорят с трибунами вместо него.

— Дом Винтерскай вызывали к песку трижды, — сказал он без эмоций. Чары арены донесли его слова до последнего ряда. — Третий сигнал уже прозвучал. Даю дому Винтерскай десять секунд. Если владелец или его поверенный не появятся, дом Винтерскай проиграет, а ставка уйдёт дому Клейн.

В ложе Лирмонтов поднялась Селеста Холмс и вцепилась в перила. Место рядом с ней, где полагалось сидеть наследнице дома, пустовало.

— Десять, — начал Ковач.

Букмекер у выхода уже тянулся тряпкой к своей доске.

— Девять. Восемь.

Клэйн у нижнего барьера рычал что-то про перекрытый подъём и про то, что всех своих завернули внизу.

С каждой секундой Леопольд улыбался шире и поглаживал Осколок Небосвода на поясе.

Где он там, этот повар? Пусть опаздывает. Маска уже почти в руках. Потом старший Скарн вручит пояс внутреннего ученика и проведёт Леопольда в лучшие питомники секты. Чёрный скорпион отправится в поместье Клейнов. Ради всего этого зверям даже драться не придётся.

К середине отсчёта смех на трибунах стих. Две тысячи человек смотрели на пустой проход.

Тугая повязка заставляла Рейнара держать спину прямо. Он сказал в наступившей тишине:

— Он придёт.

Ковач поднял взгляд от хронометра.

— Три. Два…

ГРОХ!

Служебная дверь под восточной трибуной слетела с петель, пролетела над ареной и воткнулась ребром в песок. В проёме среди оседающей пыли стоял босой парень в мокрой рубахе, с удочкой за спиной и серым котом на плече.

— Один, — договорил судья и закрыл рот.

Вообще-то дверь я сносить не собирался.

Главный подъём люди Клейнов перекрыли с самого утра, поэтому наверх я шёл по крышам и через водосброс, а у служебного входа меня узнали раньше, чем я открыл рот: сторож распахнул створку сам и заорал в глубину коридора, что дом Винтерскай явился. Острогу я развеял там же, на лестнице: на песок с оружием не пускают, а спорить с уставом мне было некогда.

На последнем пролёте тормозить было поздно. На среднем этапе развития старый расчёт силы давал сбои. Чуть сильнее оттолкнулся, и вот результат — выбитая створка торчит в песке. К новому телу ещё привыкать и привыкать.

Двое служащих тут же побежали уносить створку с поля. Ну да, счёт за дверь мне точно выставят. Впрочем, цель оправдывала издержки.

Я шагнул на песок.

Нескольких секунд хватило, чтобы оценить обстановку. Главная чаша города, самая большая из трёх, была забита под завязку. Тысячи две зрителей, если считать стоячие места в проходах, и все они сейчас молчали.

По краю поля мерцали руны защитного барьера, у дальней стены темнели ворота в звериные коридоры. Слева был размечен командный пятачок для владельца, справа отдельным квадратом стоял судья с бронзовым хронометром в руке.

А в центре, шагах в двадцати, меня ждал Леопольд Клейн-младший со своим зверинцем.

Зверинец у него подобрался что надо. Волк с ледяной кровью, сухой и злой, той же породы, что зверь Касьяна, но помоложе. Медведь с костяными пластинами по хребту, из которого вышло бы полторы тонны чистого мяса. Горный барс со скверным характером, который на хозяина вообще не смотрел.

Против них у меня на плече сидел серый кот. Дину я ещё на подъёме убрал в пространство питомцев, чтобы не трясти на бегу, и энергия сразу потекла из резерва на её содержание.

Рид спрыгнул. После приземления он сладко потянулся, выгнув спину дугой. Судя по довольной морде, он предвкушал бой.

Дину я вытащил следом. Она материализовалась справа, тут же встряхнулась и раздалась вширь — из карманной игрушки превратилась в увесистую ящерицу, макушкой мне по бедро. Моргнула, оглядела полную чашу людей, и по связи пришла чистая радость: много зрителей значит много еды.

— Потом, — сказал я ей. — Сначала работа.

Мы втроём пошли к разметке, и вот тут трибуны отмерли.

Сначала кто-то наверху хрюкнул, потом засмеялся сосед, а через секунду хохотали уже все трибуны. Зрелище и правда стоило денег: с одной стороны боевые звери из закрытых питомников, с другой — босой парень в мокрой рубахе, серый кот и розовая ящерица.

Видок у меня был тот ещё: штаны в соляных разводах, рубаха, которую последний раз стирала река, песок с трёх разных берегов на пятках. И пахло от меня угрём, дымом, речной тиной и неделей на плоту.

Ну а что. Я торопился.

— Явился! — Леопольд развёл руки, играя на публику. — Господа, полюбуйтесь! Личный ученик великого Игниса! Босиком! Он даже обувь продал, чтобы поставить на себя!

Трибуны заржали.

— И где твоя третья зверушка, повар? Может, тебе одолжить мышь? У нас на конюшне породистые!

Зрители смеялись всё громче. Леопольд решил, что публика уже у него в кармане, я же просто молчал, ждал, пока нахохленный индюк выговорится.

Шутнику нужен ответ. Если молчать, смех быстро стихает, и ему приходится говорить громче, а шутки становятся хуже.

На четвёртой шутке про протухшую рыбу Леопольд уже почти кричал.

— Ты закончил? — спросил я в наступившей паузе.

Я говорил негромко, но чары арены донесли вопрос до верхних рядов.

— Ты так долго готовился к бою и теперь пытаешься победить разговорами? Похоже, в своих зверей ты веришь меньше, чем публика.

На трибунах стало тише. Зрители посмотрели на зверей Леопольда, затем на хозяина. Кто-то в верхнем ряду засмеялся, и через секунду смех пошёл по всей чаше.

Леопольд покраснел и открыл рот, но с ответом запоздал.

Я уже развернулся к судье. Тот оказался сухим аккуратным мужчиной лет пятидесяти, из служащих, которые за двадцать лет повидали всё и перестали удивляться примерно на седьмом году.

— Бертрам Ковач, распорядитель боёв. Дом Винтерскай, вы успели до конца отсчёта, поэтому поражения не будет. К бою готовы?

— Готов.

— Тогда прошу разъяснить одно обстоятельство. — Ковач убрал хронометр. — По договору сражаются трое зверей против троих. Дом Клейн выставил полный состав, а у вас двое. При неполном составе я обязан объявить автоматическое поражение, и личные заслуги тут никому не помогут. Увы, правила арены поощряют честные бои, и любая фора здесь расценивается как неуважение к сопернику.

Злорадства в голосе не было, он просто зачитал регламент. Служака. Такие мне нравятся.

С нижнего яруса, где над барьером торчали три десятка татуированных лбов, кто-то заорал так, что перекрыл гул:

— Господин! Возьмите моего!

Рейнар висел на барьере, бледный, с перевязанной под рубахой спиной. Клэйн придерживал приятеля за пояс, чтобы тот не сложился вниз головой на песок.

— У меня ящер есть! Ездовой, пятнистый, дома стоит! Здоровый, между прочим! Я за ним сбегаю, десять минут!

— Он же у тебя телегу возит, — громко сказал Клэйн.

— Он и укусить может!

Трибуны снова расхохотались. Я поднял руку, и все заткнулись.

— Спасибо, Рейнар. Правда, спасибо.

И я даже не язвил, что для меня редкость. Парень с распоротой спиной предлагал единственное, что у него было. Такое запоминают.

— Держи своего пятнистого наготове. Если у меня не выйдет, я приму твоё предложение, и в бой пойдёт он.

— А если выйдет?

— Тогда я угощу его рыбой.

Я снова повернулся к судье.

— Господин Ковач, я хотел бы уточнить один вопрос по правилам.

Распорядитель задержал на мне взгляд и поджал губы.

— Слушаю.

— В правилах сказано, что владелец выставляет бойцов. Про то, что боец обязан быть питомцем, там ничего не сказано. Могу я выставить дикого духовного зверя? Не купленного, не выращенного в питомнике, без ошейника и иных документов?

В ложах зашептались. Леопольд за моей спиной фыркнул.

Ковач на пару секунд задумался, беззвучно шевеля губами и припоминая нужный пункт.

— В своде сказано: владелец может выставить любое существо, которым управляет и за которое отвечает. Откуда зверь взялся и есть ли у него клеймо, роли не играет. Проверка простая. Я даю команду, вы передаёте её зверю, он исполняет.

— Меня устраивает.

— Тогда последний вопрос. — Ковач поднял ладонь. — Когда именно арена увидит вашего третьего бойца?

— Он уже здесь. Осталась небольшая формальность.

— Здесь? — судья и остальные вскинули брови.

Да. Мой третий боец уже давно присутствовал здесь, только его нужно было пригласить на арену. Поэтому я потянулся к пространственному перстню.

Королевская дорада с глубины, больше четырёх локтей от носа до хвоста, выловленная на третий день пути. Перламутровая чешуя переливалась в свете факелов, брюхо оставалось тугим, глаз — ясным. Я берёг её в перстне отдельно от основного улова для особого случая. И сейчас случай был именно из той категории.

От неё пахнуло морем и льдом. Мужик в первом ряду непроизвольно сглотнул.

Я ухватил рыбину за хвост и начал раскручивать.

На трибунах затихли даже букмекеры. Кот у моей ноги сел и принялся вылизывать лапу, всем видом показывая, что происходящее его не касается. Хотя по связи я чувствовал: ему жуть как хотелось рыбки.

— Он… — Голос Леопольда сорвался на смешок. — Он рыбой драться собрался⁈

Зрители снова расхохотались, теперь ещё громче.

— Господа, смотрите! Третий боец дома Винтерскай! Дохлая рыба! Ставлю сотню, что она победит его собственного кота!

— Не советую ставить, пожалеешь, — сказал я и швырнул.

Рыба ушла вверх по крутой дуге, вертясь и роняя капли воды, поднялась над кольцами трибун, над верхним ярусом, в чёрное вечернее небо, и на верхней точке полёта вспыхнула серебром в свете факелов.

Хохот на трибунах ещё держался.

А потом над ареной раздался пронзительный крик.

Крик резанул по ушам, и я невольно втянул голову в плечи. Хищник сверху. Внизу полно мяса. Всё живое на арене поняло это сразу. Пятый раз за жизнь слышу, а привыкнуть всё равно не вышло.

Смех оборвался разом.

Высоко над ареной мелькнул силуэт. Визирь сложил крылья и рухнул к песку. Кто-то в верхних рядах заорал и полез под скамью.

В десятке метров над песком тень расправила крылья.

БУХ.

Тугой поток воздуха от взмаха крыльев ударил по арене. Пламя факелов пригнулось, песок взвился, у судьи сорвало с головы служебную шапочку. С трибун полетели программки, шляпы, платки и ставочные квитки. Меня качнуло, и я упёрся ногой, чтобы не отступить.

Визирь висел над ареной, мерно взмахивая крыльями, и тень его накрыла половину поля.

Размах крыльев — шагов двадцать. Бурое перо со стальным отливом, каждое маховое размером с доску, лапы, на которых спокойно уместился бы человек, загнутый клюв. При каждом взмахе перья свистели.

А в клюве поперёк торчала моя дорада.

Орёл повернул голову, показал добычу всей чаше сверху вниз, слева направо, и только потом одним движением отправил её внутрь.

— Это же… Орёл Скалистого Трибунала… — выдохнул кто-то на нижнем ярусе.

— Зрелый, по крылу видно! Пик второй ступени, не меньше!

— Да это ж тот самый, что повара с горы на рынок привёз! Мы тогда решили, померещилось!

— Я к этим птицам восемь лет подходы искал! — надрывался седой мужик в охотничьей куртке, вцепившись в барьер. — У меня брат из-за них без руки! А этот ему рыбу с руки кидает!

Визирь тем временем разжал левую лапу.

ТУМП!

Туша упала шагах в десяти от меня, и песок ударил мне по ногам. Двенадцать шагов сизой чешуи, свёрнутые кольцами, приоткрытая пасть с загнутыми клыками длиной с мою ладонь. Туманный Горный Василиск, свежий, добытый сегодня, ещё тёплый.

Дина немедленно потянулась к нему носом.

— Не сейчас, праздничный ужин будет после победы, — сказал я и убрал тушу в перстень.

Дина разочарованно вздохнула. Судья Ковач стоял без шапочки, приоткрыв рот. Видимо, духовные звери такой силы здесь сражались редко. А то и никогда.

Но да ладно. Все молчат — и отлично. Не будут мешать.

Я поднял голову. Орлиный глаз, жёлтый, с чёрным зрачком в пол-ладони, уставился на меня. Рыба кончилась. Где следующая?

С Визирем словами не договоришься. Сильные духовные звери общаются образами. Он шлёт картинку мне в голову, я отвечаю жестами и надеюсь, что смысл дошёл. Обычная игра в «Крокодила», только здесь партнёр может унести тебя в гнездо.

Начал я с вежливых извинений. Изобразил большую рыбалку, сначала я в пасти у угря, потом полный плот рыбы и трофеев.

В ответ Визирь показал пустую корзину и птенца, который разевал клюв в пустом гнезде. Следом в голову ударила его обида: птенцов обещали накормить, а еды нет.

— Понял. Виноват, долг признаю.

Я изобразил руками вот-такую гору рыбы.

Визирь замер в воздухе и прислал новый образ: клюв ныряет в гору рыбы.

Дальше пошло дело. Я показал арену сверху, троих зверей Клейна на песке, орла над ними. Потом весы: на одной чаше орёл дерётся, на другой рыба уезжает к нему в гнездо.

Пернатый рэкетир ответил моментально, и в его картинке гора рыбы уезжала в горы целиком, до последней чешуйки.

— Стоп. Всю не отдам, на ней у меня три контракта висят.

Я показал своё предложение: гора делится, треть уходит ему, две трети остаются. Сверху добавил двух жирных глубинных усачей. Энергии в каждом хватило бы практику второй ступени на несколько дней культивации.

Раздражённый клёкот. Новая картинка: половина.

— Половина за один вечер работы? Ты хоть знаешь, сколько там рыбы⁈

Препирались мы ещё три захода. Весь город наблюдал за босым парнем посреди арены, который махал руками и время от времени говорил вслух «нет» и «это грабёж».

Сошлись так: треть горы и два усача сразу после боя, а если Визирь побеждает, к этому добавляется корзина отборной рыбы каждый третий день в течение луны. Если проигрывает и остаётся жив, получает лечение за мой счёт, полный уход и корзину сверху, потому что производственные травмы надо оплачивать в любом случае.

Последнее его удивило. Пришёл короткий вопросительный образ: проигравший и всё равно рыба?

— Ага, у меня так принято. Работник вышел на смену и пострадал, значит, получает своё. Хоть с крыльями, хоть без.

Визирь несколько секунд разглядывал меня одним глазом. Потом медленно повернул голову и посмотрел на зверей дома Клейн.

Просто посмотрел, без крика и без единого движения в их сторону. Волк с ледяной кровью прижал уши и присел на задние лапы. Панцирный медведь мотнул башкой и подался назад, скребя когтями песок. Горный барс развернулся и попытался уйти в люк, из которого его выпустили. Люк оказался закрыт. Барс вжался в стену, прижал уши и не сводил глаз с орла.

Одного взгляда Орла Скалистого Трибунала хватало для того, чтобы подавить их волю. Ха-хах.

В итоге мой договор с ним вступил в силу.

— Господин Ковач. Мой третий боец: Визирь, Орёл Скалистого Трибунала. Дикий, по договору о найме. Заявляю его в бой.

Трибуны заревели так, что дрогнули факелы. Букмекеры у выходов орали друг на друга, размахивая досками, кто-то лез через ряды с квитками в кулаке.

— Он его нанял! Нанял, вы слышали⁈

— У него кот ледяного волка уложил! А теперь еще Король Воздуха⁈

Да-да-да. Я отказался от помощи Райнера, потому что изначально рассчитывал на помощь Визиря.

Ещё в доках над водой я заметил его парящую тень. Он уже давно ждал меня.

У нас ведь с ним был договор, он поставляет мне Василисков, а я ему взамен плачу рыбой. Однако с последним бартером не сложилось из-за того, что я пропал в пасти угря.

Подозреваю, для него моя неделя в брюхе угря была форменным кидаловом. Когда я рванул через ярусы, орёл снялся с круга и увязался следом. Всё это время он кружил над ареной, высоко в небе. Мне лишь оставалось показать, что наша прежняя договоренность в силе оплата на месте.

Есть у нашей профессии преимущество, которого не купишь ни в одном питомнике. К тому, у кого всегда есть еда, звери приходят сами.

— Я протестую! — неожиданно заорал Леопольд. Внук патриарха наконец очнулся, ткнул пальцем вперед и побледнел. — Это же дикая тварь! Она опасна, в любой момент может кинуться на трибуны! Судья, требую снять её с боя!

Ковач поднял шапочку из песка. Отряхнул и вернул на голову.

— За действия бойца отвечает владелец, включая вред жизни и имуществу. Дом Винтерскай условие принял. — Ковач поднял ладонь. — Проведем проверку подчинения. Дом Винтерскай, моя команда: пусть ваш боец сядет в северной четверти поля и останется там.

Я передал команду жестами, на всякий случай подкрепив словами.

Визирь облетел арену и сел в северной четверти. Песок взлетел до его груди. Орёл сложил крылья и замер.

— Условие выполнено, боец допущен. Протест дома Клейн отклонён.

Трибуны взвыли от восторга.

У Леопольда подрагивала челюсть. Он посмотрел на Визиря, затем на грузовой люк под западной трибуной. Страх на его лице быстро сменился расчётом.

— Замена! — выкрикнул Леопольд. — Я требую замену бойца!

— Правила это допускают. До гонга владелец вправе заменить любого из заявленных. Кого снимаете, юный господин Клейн?

— Барса, — Леопольд не глядя махнул рукой в сторону зверя у стены. — Он мне не нужен.

— Кем заменяете? У вас есть заявленный запасной?

Леопольд повернулся к ложе и заговорил громко, на всю чашу:

— Старший Скарн! Вы обещали отдать дому Клейн чёрного скорпиона после моей победы. Разрешите получить его сейчас и выставить вместо барса!

Его взгляд упёрся в ложу.

Там сидели двое. Один был копией Леопольда, только старше на четверть века и дороже одетый, с тем самым семейным лицом, в голове у которого всегда работают счёты. Отец, надо полагать. Рядом с ним сидел сухой человек в дорожном костюме песочного цвета, с перчаткой на левой руке и связкой ремешков с костяными бляшками на поясе.

Обычный приказчик на отдыхе. Слишком обычный для ложи Клейнов. Тут я и напрягся.

Я осторожно коснулся его ауры краем восприятия и тут же отдёрнулся.

Живой практик на стадии Формирования ядра. Стоит в двадцати шагах и жуёт яблоко как ни в чём не бывало.

Значит, так. Практик третьей ступени приехал на бой питомцев второй ступени, сидит в ложе Клейнов, и Леопольд зовёт его «старшим». Такие люди на собачьи бои ради развлечения не ездят.

Человек в песочном костюме поднялся и подошёл к барьеру. Сначала он долго осматривал орла с головы до лап, потом перевёл взгляд на Леопольда.

— Просишь награду до победы?

— С этим зверем я гарантированно добуду славу для Железной Своры.

Скарн усмехнулся.

— Хорошо, твои слова звучат благоразумно. Сегодня получишь право командовать скорпионом. После победы дому Клейн достанутся постоянный ошейник и грамота владения. Ну, а если проиграешь… ты знаешь последствия.

— Благодарю, старший!

Скарн бросил вниз что-то мелкое. Леопольд поймал двумя руками и поднял над головой: чёрную костяную бляшку на ремешке, с прорезанной по кругу вязью, которая тускло тлела красным.

— Судья, это артефакт передачи воли, разряд «ошейник», — объявил Скарн для записи. — Временно связывает зверя с носителем и передаёт ему приказы. На чужих бойцов не действует, вреда не наносит. На обороте стоит сертификационная печать Секты Железной Своры, признанная вашей ареной.

Ковач велел Леопольду повернуть бляшку. На чёрной кости вспыхнул стальной знак: три сцепленных клыка внутри замкнутого кольца. Судья сверил его с печатью в своей книге и кивнул.

— Подлинность и разряд ошейника подтверждены. Дополнительная проверка управления не требуется. Уведите снятого бойца и выводите скорпиона.

Люк у северной стены отошёл. Двое служащих с шестами погнали барса к выходу, и тот рванул в темноту, едва ему освободили дорогу.

ЛЯЗГ!

Под западной трибуной загремели цепи. Створки грузового люка разошлись, и служащие вытолкали платформу.

Волк с ледяной кровью оборвал рычание и повернул голову к люку. Иней на его морде осыпался в песок. Гроза переступил передними лапами, развернулся боком и закрыл горло костяным наплечником.

Зрители заговорили разом, но при виде платформы голоса оборвались.

На платформе, стянутый четырьмя якорными цепями, сидел скорпион.

На матовом чёрном панцире гасли блики факелов. Без хвоста в скорпионе было шагов пять, а спинная пластина доставала мне до груди. Восемь суставчатых ног сгибались и распрямлялись с сухим стуком. Загнутые шипы пробивали доски по самый сустав. Скорпион шевельнул задней лапой, и толстая железная скоба на краю платформы со скрипом выгнулась.

Клешни он держал сложенными. Одна такая клешня спокойно перекусила бы меня пополам.

Над спиной тугой петлёй лежал хвост. На жале длиной в предплечье висела мутная капля. Она сорвалась, прошла сквозь доску и попала на железную балку под настилом. Металл зашипел, вспух пузырями и потёк на песок.

От скорпиона тянуло ядом даже через двадцать шагов. В каналах защипало, словно я вдохнул дым над алхимическим котлом. Ковач задержал дыхание и отступил к границе судейского квадрата.

А от ауры веяло силой пика второй ступени.

Служащие отцепили якоря и ушли в люк, не сводя глаз со зверя. Последний захлопнул решётку прежде, чем скорпион сошёл с платформы.

Тварь ступила на песок. Под лапами остались ямки с почерневшими краями. На передней части панциря загорелись шесть багровых глаз, и скорпион повернулся к Визирю.

Орёл опустил корпус. Его перья прижались, а когти вошли в песок на половину длины. Судя по всему, он почуял достойного противника.

Рид перестал вылизывать лапу. Дина закрыла пасть и придвинулась ко мне на полшага.

Скорпион поднял хвост навстречу орлиному взгляду. Давление Визиря, перед которым отступили остальные звери Клейна, скользнуло по чёрному панцирю и рассеялось.

Леопольд поднял бляшку и влил в неё духовную энергию. Вязь налилась красным, тварь дёрнулась всем телом. Лапы разъехались, затем скорпион прижал переднюю часть панциря к песку.

— Ну что, повар⁈ — Леопольд захохотал слишком громко и вскинул бляшку над головой. — Что скажешь теперь⁈

Люди у нижнего барьера подались назад. На верхних рядах, где ещё недавно спорили о скорости победы Визиря, теперь кричали другое.

— Гнездовой чёрный! Он один держал посёлок у перевала, пока Железная Свора его не забрала!

— Яд пожирает духовную защиту! Орёл схватит его и лишится лап!

— Под куполом птице некуда разгоняться. Скорпион дождётся первого захода!

Букмекеры стёрли цифры с досок. Сорок на орла прожили меньше минуты.

А в этот момент на нижний ярус, отдуваясь, ввалились мои люди с доков.

По их громким голосам я понял: стража у перекрытого подъёма сдалась, когда Морган предъявил бумаги дома Винтерскай, а Клэйн с трибуны заорал, что сейчас будет хуже. Мой управляющий шёл первым, с папкой под мышкой. За ним Каталина, Адриан, которого тащили под здоровую руку, и Элиза с растрепанной косой, держа на руках белую кошечку.

Каталина осмотрела скорпиона, сложила руки на груди и повысила голос:

— Ну, младший! Не подведи!

Я снова перевёл взгляд на скорпиона.

Вот это экземпляр. Жало у такого отделяется одним движением, если знать сустав. На брюхе панцирь тоньше, а мясо белое и плотное. После варки в подсоленной воде оно отлично идёт с чесночным маслом.

Профессиональная деформация. Ничего не могу с ней поделать.

Трибуны затихли.

Сверху, поперёк чаши, прошли две фигуры. Они шагали по воздуху без спешки, и подошвы каждый раз находили невидимую опору.

Первым в главную ложу опустился человек в тёмном плаще с городской цепью на груди. Корнелиус Вейл, глава города. Мы уже встречались на Битве алхимиков: он ел мои жемчужины и морщился от эликсира Гильдии.

Вторым, отстав на полшага из вежливости, опустился старик. Заложил руки за спину, оглядел песок, орла в северной четверти и чёрную тварь в южной, и погладил бороду. Это был старейшина Лорен Кэмэл, хозяин этого места.

Трибуны поднялись разом. Это было единственное, что за весь вечер произошло на арене без моего участия.

Кэмэл нашёл меня взглядом и кивнул. Потом осмотрел Рида и Визиря, а на скорпионе задержался. Старик перестал поглаживать бороду.

— Когда будете поднимать купол, активируйте его формацию на полную мощность, — сказал он Ковачу. — Лекарей поставьте у нижнего выхода.

Ковач коротко поклонился и передал распоряжение служащему. Только после этого Кэмэл махнул рукой: начинайте.

Ковач вышел на середину.

— Стороны заявили бойцов. Ставки, внесённые в договор две недели назад, остаются в силе: Маска Туманного Прилива против Осколка Небосвода. Арена выступает гарантом. Готовы ли стороны…

Маска лежала у меня в перстне и стоила сорок одну тысячу кристаллов, но её главная ценность была не в деньгах. Она меняет лицо и глушит ауру, а человеку с моей кровью такая вещь рано или поздно спасёт шкуру.

— Стойте!

Леопольд шагнул вперёд. Просто так этот вечер уже не кончится.

Неужели при виде скорпиона Леопольд осмелел? Скарн сидел в ложе, трибуны опять болели за Клейнов. Знакомая история: человек получает силу взаймы и первым делом тратит её на глупость.

— Ставки слишком низкие! — объявил он, разворачиваясь к чаше. — Мы выводим таких духовных МОНСТРО-О-ОВ, а спорим на две побрякушки⁈ Я предлагаю поднять!

— Дом Клейн, назовите вашу ставку.

— Я хочу его дело! — палец ткнул в мою сторону. — Одно его предприятие: кабак, доки, мне всё равно. И… — он выдержал паузу и смаковал следующую гадость. — И ещё я хочу девчонку. Вон ту, из его ресторана, дочку управляющего. Пусть отдаст её мне младшей женой или наложницей, а там я сам решу.

Он ждал смеха, а трибуны загудели вразнобой, без восторга. Даже в этом городе, где закладные держат за горло половину улиц, такие вещи вслух говорят только идиоты.

Элиза замерла у барьера. Лицо побледнело, губы сжались, плечи застыли, спина выпрямилась. Ей было шестнадцать. Она окончила Академию и стала второй головой моей конторы. Теперь при полной чаше народа её объявили предметом торга.

Рядом медленно поднялся Морган. Лицо стало серым, руки вытянулись по швам. Сейчас мой управляющий считал шаги до песка. Деньги подождут. Клэйн уже перекидывал ногу через барьер.

А в ложе над Леопольдом Скарн перестал жевать и скривился. Младший при полной арене выставил всех дураками.

— Спокойно, — сказал я, не оборачиваясь.

Голос разнёсся по чаше. Клэйн замер верхом на барьере, Морган сел.

Элиза осталась стоять.

Я повернулся к Леопольду и прошёл пять шагов без спешки, руки держал свободно. За спиной поднял голову орёл, а Рид у ноги перестал вылизывать лапу.

— Повтори, — сказал я.

Леопольд отступил на шаг и тут же спохватился, что отступил.

— Ты слышал, повар.

— И хочу, чтобы ты понял одну вещь, прежде чем мы продолжим. — Я остановился. — Люди в опись имущества не входят. Ни у меня, ни у тебя, ни у арены. Ты при двух тысячах свидетелей предложил поставить на кон человека, у которого есть имя, отец и работа, и который никому не принадлежит, кроме себя самой. За такое в приличных местах платят дорого, и заплатишь ты сегодня. Иначе я просто сломаю тебе челюсть и оплачу штраф в кассу за нарушение правил.

— Ты мне угрожаешь⁈

— Я выставляю тебе счёт. Разница есть, и ты её почувствуешь.

Я медленно развернулся к судейскому квадрату.

Этот идиот решил поднять ставки за счёт живого человека. Захотел забрать моего сотрудника и единственную дочь моего партнёра в наложницы? Сейчас он узнает, сколько это стоит.

Внешне я оставался спокоен, но внутри поднялся такой шторм, что гримуар в море души нервно задрожал внутри звёздной сети.

В голове щёлкал калькулятор. Ресторан, обе конторы, доки с переработкой, пивоварня, лавки, артель с водами, городские контракты.

Десятую долю Моргана я мысленно вычел сразу: она его, а не моя, и чужим я сегодня не торгую. Мастерскую у Старого аптечного ряда и третий ангар в доках вынес отдельной строкой: там лицензия Каталины, её имя на бумагах и её склянки.

Если считать в золоте, выходило очень прилично. Если считать по-настоящему, на кону стояло другое.

Магда с двумя детьми и коптильнями, которые она ставила с нуля. Гарольд с артелью, которая только-только перестала голодать. Две сотни моих татуированных горожан, у которых впервые в жизни появилась работа с жалованьем. Десятки семей, которые завтра проснутся с новым хозяином, если мой кот ляжет на песок.

На решение ушла одна долгая секунда.

К чёрту. Причал выстрою новый, рыба в реке не кончится, а своих людей я вытащу при любом раскладе. Но второго шанса легально забрать всё у конкурентов на глазах у всего города мне никто не подарит.

— Элиза не может быть ставкой, это не обсуждается. Что касается остального, то одно предприятие, говоришь? Мелко берёшь, Клейн. Я ставлю всё!

Чаша ахнула.

— Ресторан. Обе конторы. Доки со всем промыслом и переработкой, кроме третьего ангара. Пивоварню. Три лавки. Артель с водами и квотами. Все городские контракты дома Винтерскай. Всю мою долю, приблизительной стоимостью в четыре миллиона духовных кристаллов. При судье и гаранте. Если твои звери сегодня выстоят, завтра утром ты сядешь в моё кресло и будешь считать мою выручку. — Я помолчал две секунды. — Хочешь играть по-крупному — даю тебе шанс. Только сможешь ли ответить? Ставка должна быть соразмерной, иначе это не спор, а попрошайничество. Бизнес против бизнеса. Что там тебе принадлежит?

Тишина.

Леопольд молчал. Он явно не ожидал, что ставки взлетят до такой степени. И что-то в его позе выдавало неуверенность.

— Ну? Чего молчишь? Кишка тонка играть по-взрослому, наследник богатейшего дома Клейн? — спросил я.

По трибунам пошёл смешок, сначала неуверенный, потом всё смелее, и где-то наверху кто-то отчётливо гоготнул.

Лицо Леопольда побагровело. Его взгляд метнулся к верхней ложе, где сидел отец, затем вернулся ко мне.

— Идёт! — заорал он. — Я ставлю четыре загородные плантации по выращиванию еды для духовных питомцев. Каждая стоимостью в миллион. Ровно такая же ставка, как у тебя! И завтра ты пойдёшь чистить мои конюшни, потому что больше тебе идти будет некуда!

— Вот и отлично, но одних твоих слов мне недостаточно. Мне нужен гарант, — жёстко сказал я и повернулся к главной ложе, где сидели глава города с владельцем арены. — Старейшина Кэмэл, может ли арена выступить гарантом в таком споре?

Старик у барьера погладил бороду и усмехнулся в усы.

— Арена заверит и выступит гарантом исполнения. Комиссия обычная. До гонга внесите в договор обе описи и поставьте духовные отпечатки. Расчёт сразу после боя. — Он помолчал. — И запомните, господа: проигравший в этом городе платит. Всегда.

— Четверть часа на оформление, — объявил Ковач, и чаша загудела.

За эту четверть часа букмекеры успели переписать доски дважды. Опись имущества Леопольда составляли дольше: отец диктовал из ложи сухо, без запинки. Для него решение уже состоялось. Свою опись я продиктовал по памяти, и Морган с нижнего яруса поправил меня лишь один раз — насчёт четвёртого причала, который числился в аренде.

Когда опись закончили, Гельмут Клейн спустился к судейскому столу, снял с пальца гербовый перстень и прижал его к листу. Над бумагой вспыхнул герб дома Клейн. Этим отцовским перстнем он подтвердил право Леопольда поставить четыре плантации и обязательство дома передать их в случае поражения.

Свой духовный отпечаток я приложил к бумаге ладонью. Печать вспыхнула и погасла.

Ну всё, теперь назад дороги нет.

Ковач вышел на середину поля, поднял руку, и чаша арены замолчала.

— Трое против троих, все выходят одновременно, до последнего стоящего. Владельцам на песок нельзя: вмешательство владельца или его людей — немедленное поражение. Боевые и защитные артефакты запрещены, разрешено только управление издалека.

Судья опустил руку.

— Разведите бойцов.

Я присел на корточки.

Рид подошёл сам, ткнулся лбом мне в ладонь и швырнул в голову образ: маленький серый кот сидит у ног человека, а над ним на миг встаёт чудовищная тень с тремя хвостами.

— Не сразу, — сказал я тихо. — Дай им посмотреть.

Кот довольно фыркнул и потрусил к своей отметке.

Дина боднула меня башкой в бедро, и по связи пришло короткое, ясное: «есть?»

— После боя. Всё, что захочешь. Хоть скорпиона.

Она издала трубный звук и вылезла на песок, переваливаясь и по дороге обнюхивая край рунной разметки.

Визирь в северной четверти расправил крылья и снова сложил их. Мне от него пришла картинка корзины. Полной, с горкой.

— Помню-помню, треть горы. А теперь работаем.

Я отошёл на командный пятачок и встал за тонкую светящуюся линию.

Напротив, через поле, Леопольд Клейн-младший поднял над головой чёрную бляшку. Скорпион качнул хвостом. Волк оскалился, роняя иней. Панцирный медведь поднялся на задние лапы и рявкнул так, что задрожали факелы.

Сверху пополз высокий магический защитный купол, шатром до верхнего яруса. Служащие подняли его выше обычного, чтобы Визирю хватило простора для крыльев, и по приказу Кэмэла запитали все рунные столбы. Плёнка уплотнилась, верхний узел сомкнулся. Купол отрезал нас от трибун, и гул полной чаши стал глухим и далёким.

Места Визирю всё равно маловато. Запомним.

Стало очень тихо.

Человек в песочном костюме разглядывал моего орла и медленно гладил большим пальцем костяную бляшку на ремешке. Он смотрел так, будто положил глаз на Визиря.

Служащий у судейского квадрата поднял колотушку.

БОММ!

Гонг загудел на всю арену. Звук ударился о купол и стих.

Звери на песке замерли на короткий вдох перед рывком.

На глазах у двух тысяч зрителей Ив Винтерскай стоял за светящейся линией командного пятачка — босой, в мокрой рубахе, пропахшей рекой, дымом и жареным угрём.

— Рид, работай, — сказал он. — Дина, держись правее и под хвост не лезь.

Визирю он показал ладонью полукруг над головой — гору рыбы. Орёл в северной четверти повернул голову и уставился на него одним жёлтым глазом.

На этом напутствие дома Винтерскай закончилось.

Напротив, через поле, Леопольд Клейн-младший вскинул чёрную бляшку и заорал так, что чары арены разнесли его голос до верхних рядов:

— Гроза, вперёд! Волк на кота! Скорпион, держи центр! Рвите их, слышите⁈ Рвите!

Он размахивал рукой и выкрикивал команды даже тогда, когда звери уже двинулись сами.

Волк ледяной крови пошёл первым.

Он выбрал самую мелкую цель, и в этом была своя логика. На песке стоял серый кот весом с крупную собаку, без брони и без единого шанса на выживание по любым разумным прикидкам. Волк стелился низко, разгоняясь по дуге, и там, где ступали его лапы, песок схватывался коркой инея.

Рид уселся посреди поля, задрал заднюю лапу и невозмутимо принялся умываться. Волк его вообще не интересовал.

На трибунах кто-то охнул.

Волк прыгнул. Челюсти щёлкнули в пустоте — там, где секунду назад сидел кот.

Рид уже скользнул ему под брюхо. Как он туда попал, не заметил никто. Вокруг кота соткались четыре бронзовых серпа. Они со свистом рассекли воздух и врезались волку под рёбра.

Зверь заскулил, крутанулся на месте и ударил лапой. Рид уже сидел в двух шагах, продолжая невозмутимо вылизывать шерсть.

— Он что, издевается? — спросил кто-то в третьем ряду.

Ответить никто не успел, потому что в этот момент к делу подключился медведь.

Гроза шёл на Дину. В холке медведь был вдвое выше взрослого мужчины, а его спину и загривок закрывали толстые костяные пластины. Он не брал разбег — просто подходил к цели и наваливался всей тушей. Дина доставала Иву макушкой до бедра, а медвежья лапа была шире её панциря.

Дина прижала лапы, втянула голову, и по её панцирю пробежала волна защитной ряби. Мощные задние ноги достались ей от совсем другого зверя, и сейчас она вложила в толчок всю их силу. Три коротких скачка — и панцирь врезался медведю точно в опорную лапу.

БУМ.

Зрители в первых рядах пригнулись от грохота.

Гроза рухнул набок, подняв тучу песка, пропахал арену на три шага и замер у самой рунной разметки.

Дина отбежала, встряхнулась и издала трубный звук, очень довольная собой.

Трибуны встали.

— Вы это видели⁈ Она его снесла!

— Да куда тебе возврат, ты квиток уже съел!

Ив на командном пятачке даже не пошевелился. Он стоял, заложив большие пальцы за пояс. Его звери знали задачу и обходились без команд.

Внизу у барьера Клэйн орал что-то нечленораздельное и колотил ладонью по камню. Рейнар держался за перила, бледный, с прямой спиной, и молчал, но уголок рта у него дёрнулся.

Только скорпион не двигался.

Гнездовой чёрный сидел у южной стены, прижав переднюю часть панциря к песку. Ноги подобраны, клешни сложены, хвост свёрнут над спиной тугой петлёй. Шесть багровых глаз светились не мигая. Скорпион не следил ни за котом, ни за Диной.

— Скорпион! — надрывался Леопольд, тряся бляшкой. — Я сказал, центр держи! Пошёл!

Тварь качнула хвостом и осталась на месте. Ошейник передавал цель, но, похоже, способ охоты выдрессированный скорпион выбирал сам.

Букмекер у нижнего выхода стёр цифры рукавом и торопливо написал новые.

Затем Визирь взмыл из северной четверти.

Орёл расправил крылья и поднялся с песка. Первый взмах пригнул пламя факелов, второй поднял в воздух программки и квитки с нижних рядов. Визирь повис под куполом и ударил крыльями в третий раз.

Воздух под ним сжался и побелел. Из потоков ветра соткались четыре гигантские когтистые лапы, каждая размером с рыбацкую лодку.

Две полоснули по песку перед волком крест-накрест, взрывая глубокие борозды. Зверь шарахнулся назад, но воздушные когти повернули следом и с размаху ударили его в бок. Волка подбросило, протащило по песку и впечатало в стену рядом с закрытым люком.

Третья лапа обрушилась на Грозу сверху. Медведь подставил костяной наплечник, выдержал первый удар и просел на задние ноги. Воздушные когти сжались, потащили его по дуге и опрокинули на бок.

Последняя лапа накрыла скорпиона у южной стены. Песок под чёрным панцирем провалился, ноги подогнулись, а хвост опустился на спину. Скорпион распластался в яме и замер.

Трибуны взревели.

— Он их ветром хватает! — заорал седой мужик в охотничьей куртке. Он вцепился в барьер и не заметил, как собственный квиток вырвало у него из кулака. — Верните бумажку! Там два золотых!

Визирь накренился и повёл крылом.

Потоки, гулявшие над песком, свернулись в воронку. Смерч вытянулся до купола, втянул тучу песка и двинулся по арене. Визирь направлял его поворотами крыльев, и воронка ходила за зверями Клейнов, отрезая им путь в центр и прижимая к стенам.

Волк попытался проскочить между смерчем и барьером. Воронка догнала его, развернула хвостом вперёд и вышвырнула прямо на Рида. Кот встретил противника бронзовыми серпами и снова отправил к люку.

Гроза попёр через ветер напролом. Дина дождалась, пока смерч развернёт медведя боком, разбежалась и с размаху боднула его под костяную пластину. Гроза повалился на песок в третий раз за минуту.

Букмекер у нижнего выхода посмотрел на арену, стёр прежние цифры и дописал к коэффициенту дома Клейн ещё один ноль.

Леопольд стоял на своём пятачке белый, с бляшкой в поднятой руке, а рёв трибун заглушал его команды. Он оглянулся на ложу отца, но там его никто не удостоил взглядом.

Только скорпион больше не пытался подняться. Когда смерч прошёл вдоль южной стены, тварь подобрала лапы, опустила клешни и прикрыла все шесть глаз. Визирь послал сверху ещё один воздушный коготь. Тот ударил рядом с панцирем и засыпал скорпиона песком, но чёрная тварь даже не шевельнулась.

Ещё минуту смерч гонял зверей Клейнов вдоль стен, а Рид с Диной возвращали их обратно. Это было форменное избиение. Зрители уже ждали финального гонга, празднуя победу Винтерскай.

Тем временем в главной ложе разливали вино, к которому никто не притрагивался.

Слуга наполнил два кубка и отступил к занавеси. Две тысячи зрителей ревели так, что вино дрожало в кубках. Корнелиус Вейл сидел вполоборота к полю, глядя куда-то поверх арены.

На бой он приехал не ради зрелища. Старейшину Кэмэла второй месяц было легче найти здесь, чем дома, а разговор уже нельзя было откладывать.

— Лорен, — негромко произнёс Вейл. — Помнишь лагерь за оврагом, где нашли Клэйна Краулсана и Рейнара Вейра?

Кэмэл поглаживал бороду и следил за ареной.

— Лагерь за оврагом, — кивнул Кэмэл. — Там, где Клэйн с Рейнаром валялись у жертвенной печати, а в клетке сидела белая кошка. Культисты целый год таскали туда чужих боевых зверей, кормили формацию кровью, чтобы разбудить демонов под городом.

— Тридцать голов за год. Мне владельцы до сих пор пишут. Арена из-за них перестала брать чужих питомцев на ночь, а это, между прочим, живые деньги.

— После разгрома стража взяла уцелевших. Главарь ушёл по воздуху, но саму группу я считал уничтоженной. А теперь выясняется, что это не так. — Вейл покрутил кубок за ножку, так и не сделав глотка. — Пленные говорили охотно, потому что свято верили в своё предназначение. На допросе они выложили всё про украденных зверей, кровавую печать и заточённых демонов. Они хотели освободить своих владык, только вот… новые рога Багрота ни один из них на себя не взял.

Кэмэл перестал гладить бороду.

— Рога Багрота?

— Именно. Я допрашивал их порознь, ловил на мелочах. Оба твердят одно: к скверу они пришли уже после и решили, что новая пара на изваянии означает знак свыше. Кто-то сделал за них работу, на которую у них ушло бы лет десять.

— Значит, у тебя в городе есть второй.

— И он куда сильнее. — Вейл наконец взял кубок, подержал, но так и не поднёс ко рту. — Потом на острове ниже по течению нашли девять тел. Все — практики второй ступени из одного отряда демонической секты Алых Жнецов. Их убили за один вечер, и следопыт клянётся, что тут применили демоническую технику. Тела пустые, кровь и жизнь вытянуты подчистую, в песке вырезана жертвенная печать на девять лучей.

— Демонические практики, убитые демонической техникой. М-да, странно…

— Вот и я ломаю над этим голову третью неделю. Кто-то охотится на сектантов в моих водах, и он же водрузил рога на изваяние в сквере у меня буквально под носом. Девять убитых практиков второй ступени за один вечер, в одиночку, без единой ошибки. Ниже третьей ступени на такое ни кто не способен.

Внизу трибуны взорвались рёвом. Кэмэл коротко глянул на поле и снова повернулся к собеседнику. Там не происходило ничего нового: орёл чуть ли не в одиночку расправлялся со всей тройкой Леопольда. Исход был предрешён.

— Империя спросит с меня, Лорен. Не со стражи и не с гильдии.

— Спросит, — согласился Кэмэл. — Ты хочешь совета или чтобы тебя пожалели?

— Мне нужно мнение старого друга. Через твою арену проходит полгорода, и твои люди слышат больше моих дознавателей.

Кэмэл помолчал, задумчиво поглаживая бороду.

— Хм… Неужели на том острове совсем ничего больше не нашли? Ни следов, ни лодки, ни человека.

— Нашли одного свидетеля самой расправы, и он выжил. — Рапорт Вейл помнил дословно, читал четыре раза. — Ив Винтерскай, тот самый юноша, который кормит половину города и держит контракт с ареной. Он был там со своими людьми, вывел их к лодкам, а сам остался на берегу, чтобы увести сектантов в лес. По его словам, из чащи вышел неизвестный практик в светлой одежде, с чётками, перебил всех и ушёл, не назвавшись.

Кэмэл посмотрел на арену. Потом старейшина перевёл взгляд на нижний ярус, где у самого барьера стояла девушка с растрёпанной косой и держала на руках белую кошку с алой лентой на шее.

Он смотрел на кошку дольше, чем на кота на арене.

Что она тут делает? Брови Кэмэла дёрнулись и тут же опустились. Вейл этого не заметил, потому что неотрывно смотрел в свой кубок.

— Странная история, — сказал Кэмэл, вернув себе прежнее отстранённое выражение. — Девять человек второй ступени за вечер, и один свидетель, которого пощадили. Обычно демонические практики свидетелей не оставляют, особенно тех, кто видел их лица. Подумай, Корнелиус. Мальчишке всего семнадцать. Он остаётся один против отряда, уводит его в лес и возвращается живым. Даже если бы ему помогли, он не должен был в итоге выжить.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю проверить его ещё раз, и не только на словах. — Кэмэл наконец пригубил вино. — Он или удачливее всех живых, или всё с ним не так чисто, как кажется на первый взгляд.

Вейл коротко кивнул. Он и сам приехал с этой мыслью, просто хотел услышать её от другого.

— Хорошо. Прикажу своим, чтобы занялись им.

— Вот и славно, — согласился Кэмэл. — Он мне поставляет тут кое-что на арену, но если с ним что-нибудь случится, я возражать не буду.

Он хотел добавить что-то ещё, но не успел.

Внизу толпа оборвала крик на середине.

Визирь пошёл на снижение.

Ему было тесно. Купол подняли выше обычного, но крыльям размахом в двадцать шагов требовалось открытое небо, а не шатёр. Оставалось работать короткими бросками: сложить крылья, спикировать на пару метров, ударить когтями и снова уйти вверх.

Он выбрал чёрного. Скорпион лежал у южной стены, вжавшись в песок, с прикрытыми глазами и подобранными лапами. Живое существо, которое сдалось. Такую добычу берут сверху и не думают дважды.

Тень накрыла южную четверть.

Но в этот момент все шесть багровых глаз распахнулись разом. Хвост резко распрямился, и с жала сорвалась мутная капля.

ПШ-Ш-Ш!

На середине пути капля лопнула, разлетевшись веером бледной взвеси. Внутри ядовитого облака извивались чёрные нити, тянущиеся от жала скорпиона. За долю секунды они сплели перед орлом стену, перекрывшую половину арены.

Уклониться Визирь не успел — уходить было некуда.

Орёл на полном ходу влетел в ядовитую завесу.

Звук столкновения вышел коротким и глухим. Ядовитая взвесь осела на перьях, а чёрные нити впились в ауру орла, пережимая духовные каналы. Визирь рванулся, тяжело ударил крыльями раз, другой, но второй взмах вышел кривым: маховые перья дрожали и не держали воздух.

Он падал долго, отчаянно пытаясь выправиться.

БУХ.

Глухой удар сотряс арену. Огромное тело рухнуло на песок. Волна пыли докатилась до барьера и осела на первых рядах. Визирь лежал на боку, вытянув шею, и одно крыло у него дёргалось в мелких судорогах.

В чаше стало тихо. Так тихо, что стало слышно гудение рунных столбов.

— ДА-А-А! — заорал Леопольд, подпрыгнув на месте. — «Оковы Чёрного Гнезда»! Я же говорил! Я говорил вам всем! Грёбаные уроды!

Рид сорвался с места сразу.

Он шёл к скорпиону по прямой. На этот раз он не кружил и не играл. Три бронзовых серпа соткались у него на ходу и полетели вперёд, опережая самого кота.

Два разбились о панцирь, оставив на матовой черноте белые царапины.

Третий прошёл под суставчатой ногой — скорпион лишь слегка её приподнял, пропуская удар. Тварь развернула хвост и выстрелила во второй раз, в упор, на голом песке, где коту нечем было прикрыться и не от чего оттолкнуться вверх.

Взвесь накрыла Рида целиком. Чёрные нити проступили поверх шерсти, затянулись вокруг лап и впились в каналы вдоль позвоночника.

Кот прошёл ещё три шага по инерции. Потом задние лапы поехали в стороны, он завалился на бок и остался лежать, скребя когтями по песку. Мышцы под серой шкурой ходили ходуном и не слушались.

— Убей его! — визжал Леопольд, тряся бляшкой над головой. — Убей кота! Волк, медведь, вперёд! ВПЕРЁД!

Смерч, который держал зверей у стены, рассыпался вместе с падением орла.

Волк поднялся первым, истекая кровью с распоротого бока, припал на передние лапы и снова оскалился. Гроза встал следом, и с его костяных пластин посыпался песок.

На стороне дома Винтерскай осталась только розовая получерепаха-полудинозавр, макушкой достающая Иву до бедра.

Дина попятилась.

Она встала между лежащим котом и надвигающейся троицей, растопырила короткие лапы, и по её панцирю снова прошла волна ряби. Медведь ударил.

Мерцающая полусфера вспыхнула бледно-розовым, приняла удар и отшвырнула Грозу назад со всей его тяжестью.

Трибуны заорали.

Волк зашёл сбоку. Купол выдержал и его, отбросив зверя кувырком.

Скорпион ударил третьим, и в этот момент стало ясно, чем гнездовой чёрный отличается от обычных зверей. Его массивная клешня легла на защитный купол сверху и медленно, неумолимо пошла вниз.

Розовый купол задрожал, прогнулся и лопнул, как мыльный пузырь.

Дина осела на песок. Золотистые глаза остались открытыми, но лапы дрожали и разъезжались, и она мелко дышала, приоткрыв пасть.

Клешня сомкнулась на краю панциря.

Скорпион без усилий поднял её над песком, перевернул на спину и уронил.

Дина забила лапами в воздухе. Костяной панцирь держал, и жало ходило по нему раз за разом, высекая белые борозды и оставляя на них шипящие чёрные капли. Перевернуться она не могла и визжала — тонко, жалобно, на всю притихшую чашу арены.

Ив стоял за светящейся линией, и на скулах у него ходили желваки.

— Дина, — сказал он. Негромко, но чары арены разнесли это по всей чаше. — Держись. Сейчас.

Внезапно под Ридом загудел песок.

Гул стремительно нарастал, от лап неподвижного кота во все стороны побежали глубокие трещины.

Серый кот на песке перестал биться.

Под его шкурой вспыхнул золотой свет. Тело Рида рванулось вверх, чёрные нити Оков натянулись и одна за другой лопнули. Остатки ядовитой взвеси осыпались пеплом.

Рид встал.

За один вдох он вырос в несколько раз. Мышцы вздулись под шерстью, серый цвет сменился тёмной бронзой с красным отливом, а на загривке поднялся жёсткий гребень. Клыки стали длиннее пальца. Золотой свет залил глаза целиком, скрыв зрачки и белки.

За спиной развернулись три пушистых хвоста.

Они двигались независимо друг от друга, и с их кончиков срывались золотые искры.

— Он разорвал Оковы Чёрного Гнезда? — выдохнул седой зверовод у барьера. — Для этого нужна сила уровня третьей ступени… или древняя родословная!

На трибунах перестали дышать.

— Это же… — просипел кто-то в первом ряду. — У него три хвоста?

— Родословная древнего зверя?

— …

Рид взревел, и звук ударил по трибунам. Пламя факелов легло, песок на арене вздрогнул, а белый волк, чемпион средней категории, сел на задние лапы и обмочился.

А потом бронзовая громада прыгнула.

Рид преодолел расстояние до скорпиона за один удар сердца.

Скорпион едва успел вскинуть клешню. Первый удар бронзовой лапы отшвырнул её в сторону вместе с фонтаном песка. Второй пришёлся по спинной пластине и высек сноп искр. Третий вырвал из сустава ту самую подрубленную ногу.

Тварь ответила. Жало метнулось Риду в плечо, но кот встретил хвост жёстким блоком и вбил его в песок. Клешня щёлкнула у самой морды. Рид отвёл её второй лапой, будто убирал с дороги сухую ветку, и снова обрушился на панцирь.

За его спиной Дина всё ещё барахталась на панцире, скребя воздух короткими лапами. Она жалобно пискнула.

Рид в ответ ударил так, что скорпион ушёл в песок по самое брюхо.

Дина пискнула снова.

Кот прижал уши и оскалился. Три хвоста хлестнули по земле, и с них сорвался веер сверкающих серпов. Они вошли в грудной шов, а Рид следом ударил туда же обеими лапами.

Скорпион щёлкал оставшейся клешнёй и хлестал жалом. Рид отбивал каждый выпад и продолжал методично вколачивать противника в песок. Он работал молча. Каждый писк Дины превращался в новый удар, и зрители в первых рядах невольно отшатнулись от барьера.

Скорпион пятился.

Он пятился впервые за весь вечер, волоча оторванную ногу и щёлкая клешнёй вслепую. Багровые глаза гасли один за другим.

Ещё удар. Ещё серп. Хруст.

Панцирь на груди лопнул по шву, и Рид вогнал в трещину обе передние лапы.

А затем с хрустом развёл их в стороны.

Судья Ковач поспешно отвернулся.

Покончив со скорпионом, Рид замер над развороченным панцирем. С его потускневших хвостов осыпались последние искры. Затем кот медленно повернул голову к волку.

Белый чемпион попытался уползти.

Рид настиг его у стены, одним небрежным движением лапы смял пополам и впечатал в песок. Зверь остался лежать, тяжело дыша, но подниматься больше не пробовал.

Гроза развернулся к коту, наклонив башку и выставив костяной наплечник.

Ударить он не успел.

Сзади поднялся острый ветер — магия орла ударила прямо в медведя.

Со смертью скорпиона чёрные нити на перьях Визиря истлели. Яд ещё жёг каналы, но Оковы больше не парализовывали мышцы.

Визирь стоял на песке, растрёпанный, с потемневшими перьями, и один глаз у него был закрыт. Но крылья снова слушались. Орёл шагнул раз, второй, оттолкнулся и поднялся на два роста, а потом сложил крылья и камнем рухнул медведю на хребет.

Под когтями Визиря костяные пластины медведя проломились.

Гроза упал мордой в песок, дёрнулся и затих.

Визирь сошёл с медвежьей спины, сделал два шага и тяжело завалился на бок. Яд увы никуда не делся и продолжал работать.

Ковач сосчитал до пяти, глядя на бронзовый хронометр, и опустил руку.

— Дом Клейн бойцов не имеет. Победа за домом Винтерскай.

Зрители вскочили с мест.

Люди орали, топали, лезли на барьеры, кидали вверх шляпы и квитки. Через несколько секунд вся арена скандировала:

— Рид! Рид! Ри-и-ид Винтерска-а-ай!

Купол ещё не успел раствориться до конца, а я уже спрыгнул с командного пятачка и бежал по песку.

Рёв трибун ударил в уши в полную силу, и вместе со мной от нижнего выхода на арену высыпали лекари с сумками и носилками. Кэмэл поставил их заранее: старик прекрасно знал, чем заканчиваются такие бои.

Дина лежала на спине в двадцати шагах от меня и всё ещё дрыгала лапами.

Я подхватил её и бережно перевернул.

— Тихо. Тихо, всё, я здесь.

Панцирь был исчерчен белыми бороздами, по краю тлели чёрные точки от яда, но глубже жало не прошло. Костяная броня выдержала.

Связь обожгла меня её паникой, я на секунду зажмурился. Никаких картинок, только рваные эмоции: страшно, обидно, били, переворачивали, опять страшно.

— Знаю, — сказал я. — Он больше никого не обидит. Слово даю.

Следы на панцире оказались неглубокими. С возрастом они и вовсе сойдут.

Она уткнулась мордой мне под мышку и затихла.

Подбежавший лекарь потянулся было к панцирю черепашки, но я жёстко перехватил его руку.

— Ей помощь не нужна. Она просто испугалась, устала и выжгла весь резерв. Тут нужен плотный ужин, а не ваши нити.

Рид сидел там, где закончил бой.

Кот всё ещё оставался в своей истинной форме, бронзовый, с металлическим отливом. Три хвоста лежали на песке и еле светились. Он тяжело дышал. Бронзовая шкура осталась целой.

Двое лекарей подошли к коту с двух сторон, разворачивая диагностические нити. Он молча повернул голову, и оба разом отступили на три шага.

— Господин Винтерскай, ваш зверь нас к себе не подпускает.

— И не подпустит. Он воин, а не пациент. Займитесь остальными.

Остальным досталось куда хуже. Волка уносили на носилках, медведь тяжело дышал, но подняться не мог. Угол со скорпионом служащие уже отгородили ширмами и засыпали белым порошком: яд из разбитого тела тёк в песок и яростно шипел.

А неподалёку лежал Визирь.

Вот тут я всерьёз нахмурился.

Орёл лежал на боку, вытянув шею, и даже не пытался подняться. Перья на груди слиплись, один глаз затянула белёсая плёнка, из клюва на песок стекала тёмная струйка. Чёрт, неужто Король Воздуха, который пару минут назад гонял чемпионов арены как котят… отлетался?

Двое лекарей стояли рядом на почтительном расстоянии и тихо совещались.

— Ну? — спросил я.

Старший из них, седой мужчина с обожжёнными пальцами, развёл руками.

— Яд гнездового чёрного, господин. Он медленно выжигает каналы изнутри. Обычный зверь мучается два-три дня, а такой сильный может протянуть неделю, но не больше. — Он замялся. — Мы можем облегчить боль. Но, если начистоту, он уйдёт следом за скорпионом. Такое не лечится.

Такое не лечится…

Орёл лежал, медленно умирая. И ведь час назад под куполом я сказал:

«Работник вышел на смену и пострадал, значит, получает своё».

Красиво сказал, публика наверно оценила. Только теперь этот работник лежал с выжженными каналами, потому что я подписал его на драку за свои интересы.

Стоп! Противоядие.

Спасительная мысль пришла с опозданием — я почти забыл про узкую колбу, лежащую на дне пространственного перстня.

Каталина сунула её мне на плоту перед тем, как появился угорь. Мы тогда говорили о Трусарусе, и она предупредила, что после унижения на Битве алхимиков он попробует отомстить. Скорее всего, ядом. В колбе оставалась последняя доза противоядия, которое мы вместе довели до рабочего состояния в её башне.

«Носи при себе, пока Трусарус жив», — сказала она тогда.

Состав создавали против другого яда, но Каталина заложила в него более широкий принцип: разрушение духовной основы отравы. Проверяли мы этот антидот только на одном токсине, поэтому при контакте со скорпионьим ядом он с тем же успехом мог превратиться в рыбный рассол. Но выбирать не приходилось.

Я достал колбу. На дне плескался густой золотистый состав.

Седой лекарь увидел её и шагнул ближе.

— Что это?

— Противоядие.

— От яда гнездового чёрного?

— От другого.

Лекарь помрачнел.

— Тогда вы можете ускорить его смерть. Составы такого класса связываются с определённым ядом. Ошибка даст новую, губительную реакцию прямо в каналах.

— Знаю.

Я опустился у головы Визиря и взялся за клюв. Орёл даже не попытался меня клюнуть. Плохой признак.

— Открывай давай, работник. Худшее нам уже озвучили.

Я вылил остаток состава ему на язык и аккуратно закрыл клюв.

Первые несколько секунд ничего не происходило. Потом Визирь выгнулся, расправил когти и ударил ими по песку. Из клюва хлынула тёмная слюна. Лекари отскочили, а я удержал орлу голову, пока судорога не отпустила.

Чёрные нити проступили поверх перьев, натянулись и поползли к горлу. Золотистое свечение ударило им навстречу. Универсальный принцип сработал. Для человека одной дозы хватило бы с запасом, но в массивном теле Визиря золотой поток истончился до последней искры. Там, где свет сталкивался с отравой, чёрные нити съёживались и осыпались пеплом.

Седой лекарь первым опомнился. Он развернул диагностическую нить и провёл ею от груди к основанию крыла. Повторил. Потом проверил клюв.

— Яда больше нет, — потрясённо сказал он.

Вокруг нас стало тихо.

— Совсем? — спросил второй лекарь.

— Состав нейтрализовал его весь. Даже то, что вошло в каналы.

Такого эффекта даже я не ожидал, не то что лекари…

Однако Визирь оставался лежать. Яд исчез, но оставил после себя выжженные каналы и мёртвые участки плоти. Орёл получил шанс дожить до утра, а дальше повреждения добьют его сами.

— Отравление остановлено, — подтвердил лекарь. — Но ткани уже разрушены. Такое повреждение мы не восстановим, для этого нужны более сильные целители.

А вот у меня как раз есть на примете один пушистый специалист.

Я подошёл к Риду и присел на корточки. Рядом с ним воздух дрожал от жара. Я запустил пальцы в жёсткий бронзовый загривок и с нажимом почесал.

— Ты молодец. Слышишь? Ты сегодня всех сделал.

Хвост кота дёрнулся. По мысленной связи прилетела яркая картинка: кот восседает на вершине горы в сияющей короне, а у подножия валяется расплющенный чёрный панцирь. Да уж, скромность моему коту не грозит.

— Согласен. Целиком и полностью.

Я кивнул в сторону Визиря. Яд свою работу закончил. Теперь требовалось починить то, что он успел разрушить.

Больше ничего коту говорить не пришлось.

Рид нехотя поднялся. Вразвалочку прошёл сквозь строй поспешно расступившихся лекарей и остановился у головы Визиря.

Орёл приоткрыл здоровый глаз.

Рид замер и поднял три хвоста. Они разошлись веером и зависли над Визирем.

Секунду ничего не происходило. Потом на кончике каждого хвоста вспыхнул золотой огонь. Три потока сошлись над орлом и накрыли его от головы до лап.

На арене кто-то громко выругался.

Под светом проступила сеть повреждённых каналов. Обугленные участки наливались золотом и срастались, разрывы в мышцах стягивались, а дыхание Визиря с каждым вдохом становилось ровнее. Плёнка на глазу разошлась и втянулась. Крыло перестало дрожать и плотно прижалось к боку.

Визирь поднял голову.

Свет погас. Хвосты Рида потускнели ещё сильнее, а кот покачнулся и тяжело сел на песок. Силы кончились.

— Этого не бывает, — прошептал седой лекарь себе под нос. Я стоял в двух шагах от него и всё слышал.

Ну да, спасибо. Очень обнадёжил.

— Хороший кот, — согласился я. — Правда дорогой в содержании.

Раньше Риду приходилось вылизывать каждую рану. После последней эволюции золотой огонь впервые на моих глазах работал на расстоянии.

Рид повернулся ко мне, и по связи окатило такой волной густого самодовольства, что её впору было резать ножом и подавать на гарнир.

Затем он сел, лизнул переднюю лапу и провёл ею по морде.

Кот встряхнулся и прямо на глазах у двух тысяч человек сдулся обратно в обычного серого котяру весом под шестьдесят килограммов. И никого этот вес почему-то больше не смущал.

Он подошёл, запрыгнул мне на плечо и всем весом улёгся, свесив лапы.

Ну да. Ключица у меня не казённая, но кого это волнует.

Визирь встал.

Он поднялся на лапы, расправил крылья на всю ширину, отчего лекари шарахнулись к барьеру, и сложил их обратно. Потом повернул голову и уставился на меня жёлтым глазом.

Рыба. Где рыба.

— Момент, — сказал я. — Такое я не забываю.

Я запустил руку в пространственный перстень.

Дорады с глубины у меня оставалось три штуки — я выложил все на песок. Следом легли два глубинных усача из последнего улова, каждый с меня ростом. А дорады пошли премией за риск, усачи — по договору.

— Морган! — крикнул я, не оборачиваясь.

Мой управляющий возник у барьера с папкой наперевес быстрее, чем я договорил.

— Слушаю, господин Винтерскай.

— Отправь в гнездо треть пойманной по дороге мной рыбы. Угорь и остальные трофеи в расчёт не входят. Сегодня же. Пусть люди Гарольда сложат рыбу под скалой и уходят, наверх им лезть незачем. Потом целую луну возите туда корзину отборной рыбы каждый третий день. Впиши в ведомости это отдельной строкой.

Морган строчил на ходу.

— Насколько большую корзину брать?

— В которую влезешь ты вместе с папкой.

— Записал.

Визирь склевал дораду в два быстрых движения, придавил когтем усача и с этого момента начисто забыл о моём существовании.

Я подошёл ближе, чем стоило бы подходить к дикому зверю на пике второй ступени, и положил ладонь на его лапу. Тёплая, жёсткая, размером с хороший щит.

— Спасибо. Без тебя мы бы сегодня легли.

Он на секунду перестал есть и посмотрел вниз одним глазом.

Образ гнезда. Три птенца с вечно разинутыми клювами. Гора рыбы, тающая на глазах. Следом — человек на песке, скорпион и разломанный чёрный панцирь. Взгляд орла чётко транслировал вопрос: «Можно ли забрать мясо?»

— Сырым скорпиона тебе есть нельзя, — покачал головой я. — Отравишься. Сначала Каталина должна удалить яд и проверить тушу. Хотя мясо у него, конечно, белое.

Поняв, что добавки прямо сейчас не предвидится, Визирь отвернулся.

Он подобрал под себя оставшуюся рыбу, оттолкнулся, и тугой поток воздуха снова прошёл по арене, пригибая факелы. Орёл поднялся над барьером, над кольцами трибун, над верхним ярусом и ушёл в чёрное вечернее небо, туда, где купола уже не было.

Две тысячи человек молча провожали его взглядами.

В это же время я заметил, как в ложе Клейнов первым поднялся человек в песочном костюме со знаком той же секты, что был на одежде Леопольда. Серьёзный практик. Даже отсюда я чувствовал его ауру — не ниже третьей ступени культивации.

И, может быть, он был даже сильнее старика Кэмэла и главы города, хотя все трое являлись практиками ступени ядра.

Он не сказал ни слова. Собрал с подлокотника связку ремешков с костяными бляшками, повесил на пояс и посмотрел вниз, на песок, где стоял его новоиспечённый ученик. Служащий арены уже нёс сектанту чёрную бляшку ошейника, которую Леопольд выронил ещё до конца боя.

Леопольд побелел и открыл рот. Он дёрнулся было к ложе, поднял руку, но сектант уже отвернулся и пошёл к выходу, а Гельмут Клейн шагнул в сторону, освобождая дорогу.

Отец на сына тоже не смотрел. Впрочем, на обоих сейчас не было лица.

Скорпион, которого сектант привёз с собой из западных земель, медленно растекался едкой лужей за ширмами. Судя по шепоткам на трибунах, твари такого уровня на открытые торги не попадали в принципе.

— Дом Винтерскай, дом Клейн, к центру, — объявил Ковач.

Я пошёл, придерживая Дину на локте. Рид ехал на плече и не собирался слезать.

Расчёт на арене устроен просто: проигравший платит на месте. Кэмэл ведь двадцать лет строил репутацию на том, что у него платят все.

Леопольд подошёл, глядя мимо меня.

Он отстегнул от пояса Осколок Небосвода и медлил, ожидая, что кто-нибудь его остановит. Никто не остановил.

— Дом Клейн передаёт ставку, — сказал Ковач.

Тогда он положил артефакт мне в руку.

Осколок оказался прохладным и неестественно лёгким. Тёмно-синий камень величиной с ладонь таил в глубине крохотные искры, которые медленно вспыхивали и гасли. Завораживающее зрелище. Вот бы сейчас препарировать его структуру и рассмотреть как следует.

Маска не отреагировала.

Я подождал десять секунд. Искры внутри Осколка продолжали всплывать и гаснуть, а перламутр маски оставался таким же безучастным, как наёмник, который уже получил свои сорок тысяч духовных кристаллов и теперь никому ничего не должен.

— Не ест, — проговорил я чувствуя разочарование.

Рид открыл один глаз, зевнул и снова улёгся брюхом кверху.

— Спасибо. Сам бы не разобрался.

Под лавкой перекатывалась пустая бутылка, а в углу капала вода. Каменные стены приглушали гул трибун.

Возможно, в спящем режиме Маска не принимала материалы. Если она усваивает дары глубинных вод только во время работы, сперва её надо активировать.

Я положил Осколок на лавку и приложил Маску к лицу. Пластины сомкнулись на скулах.

Колёса экипажа мерно поскрипывали в ночи.

Вопрос, которым закончился вечер, застрял в голове, как кость в горле. Четверть часа в управе, одна уловка с раковиной — и Второе Море перестроено навсегда. А вот что мне дал этот пожар, я по-прежнему не знал.

Проверять новую силу в переполненном экипаже после арены и допроса было плохой идеей. Для такого опыта нужны простор, мишень и Каталина поблизости — желательно сразу с огнетушителем.

Ладно. Останусь один — разберусь.

Фонари кончились сразу за городскими воротами.

Дорога пошла мягче, колёса перестали считать булыжники, и в окно потянуло сырой прохладой садов. Где-то сзади Адриан добрался до второго куплета. Слов было уже не разобрать, да и фальшивить он начал ещё на первом.

Рид перевернулся у меня на коленях вверх лапами и раскинул их во все стороны, занимая больше места, чем позволяли его габариты.

— Шестьдесят килограммов наглости, — сообщил я коту.

Кот лениво повёл ухом, признавая справедливость обвинения, но не собираясь ничего менять.

Селеста сидела напротив, у окна. Она разгладила вишнёвое платье и посмотрела на меня, как опытный игрок — на новичка, который даже не понимает ценности своих карт.

— Господин Ив, вы хотя бы понимаете, что сегодня выиграли?

— Четыре участка земли.

— Четыре плантации серебряной люцерны, — поправила она. — Из неё делают нейтральный духовный концентрат, который можно добавлять в мясо или зерновую смесь почти любого боевого зверя. Город забирает меньше десятой части. Основной объём уходит торговым домам соседних регионов и малым сектам. Вы выиграли целое экспортное производство.

Клэйн сидел в углу, прижатый к стенке корзиной, но при словах «экспортное производство» сразу оживился.

— То есть мы теперь богаты?

— Мы? — переспросила Селеста.

— Дом Винтерскай, — уточнил он и постучал по татуировке на лбу. — Название дома у меня официально указано на лице. Значит, вопрос законный.

Элиза пропустила их разговор мимо ушей. Она поставила дорожную лампу рядом с собой и изучала документы на четыре плантации. За время поездки девушка уже несколько раз проверила печати, словно одна из них могла исчезнуть, если оставить её без присмотра.

— Юный господин, в описи указан запас с прошлого сезона, — сказала она. — Утром придётся пересчитать всё на складах и сверить фактический вес с документами.

— Утром и пересчитаешь. Сегодня у нас другая программа.

— Праздник, — догадалась Селеста.

— Еда, — уточнил я. — Всё остальное по желанию.

Дина обняла корзину с провизией и сторожила её из-под лавки. Белая кошка на коленях Элизы приоткрыла глаз, оценила конкурента и снова уснула.

— Главное, чтобы сегодня обошлось без сюрпризов, — сказал Клэйн. — Хочу хотя бы один вечер нормально отдохнуть. Без культистов и очередного жертвоприношения. И без людей, которые сначала улыбаются, а потом достают ножи. Плантация рядом с городом, патрули ходят по дороге. Что может случиться?

— После этой фразы обычно всё и начинается, — сказала Элиза.

— Я опираюсь на статистику.

— Твоя статистика нас уже дважды чуть не убила.

Экипаж свернул, и впереди замерцал голубой свет.

За оградой первой плантации раскинулись четыре поля. На ближнем часть урожая уже срезали: стебли лежали валками, а у дальней кромки оставалась полоса люцерны высотой до колена. По тройчатым листьям шли серебряные жилки. На верхушках держались редкие кисти выцветших фиолетовых цветов, окружённые слабым серебряным маревом.

Ровные линии сияли из-под земли и делили поля на прямоугольники, словно кто-то разметил их светящимися чернилами. Голубой свет поднимался сквозь стебли и делал жилки ярче.

— Вот это да, — выдохнула Элиза и впервые за всю дорогу опустила документы.

Я тоже подался к окну. Серебряную люцерну я видел впервые, и на пару секунд это зрелище выбило из головы даже мысли о горящем Море. Потом я присмотрелся. Сама трава почти не светилась. Ценность ей обеспечивали голубые линии под корнями.

Ворота плантации оставались открытыми. За ними дорога расходилась к хозяйскому дому и складам, а в глубине территории возвышался ангар с широкими раздвижными дверями.

Ночная смена заканчивала работу. Люди несли к сушильному ангару связки серебристо-зелёной люцерны. На весовой площадке двое рабочих грузили в телегу прессованные брикеты, готовые к отправке.

Бертольд уже захватил площадку перед домом. Он руководил двумя помощниками, которые натягивали тент и крепили фонари над столами.

— Поднимите левый край! — командовал он. — Ещё немного. Если гости не видят тарелку, я считаю это личным оскорблением.

Я вышел из экипажа.

Воздух пах свежесрезанной люцерной и нагретой землёй. Со стороны прудов тянуло водой. Рид спрыгнул следом, повернул голову к плеску, и по связи пришёл предельно ясный образ рыбы.

— Утром, — пообещал я.

Кот недовольно дёрнул хвостом.

Следом остановился второй экипаж. Адриан выбрался наружу, придерживая повреждённую руку, а Рейнар спустился осторожнее из-за больной спины. Его пятнистый ящер спрыгнул на землю и сразу заинтересовался колёсами. Морган вышел последним. Он быстро осмотрел склады и задержал взгляд на крыше ангара, уже оценивая будущие расходы.

Паровой экипаж Каталины подкатил к площадке через минуту. Алхимичка спрыгнула с подножки, посмотрела на голубые линии в полях и присоединилась к нам.

Из хозяйского дома вышел мужчина с фонарём и толстой папкой под мышкой. Ему было около пятидесяти. Он носил простую рубашку под рабочим жилетом и держался с той собранностью, которая обычно появляется после многих лет ответственности за чужие деньги.

Мужчина остановился передо мной.

— Ортвин, управляющий плантацией. Гонец с арены предупредил нас о смене владельца около часа назад. Опись сведена, отчёты по персоналу готовы. Дом и помещения подготовлены к вашему приезду, господин Винтерскай.

Он протянул папку, но я указал на Элизу.

— Передайте госпоже Дайл. С этого дня она управляет всеми четырьмя плантациями.

Ортвин перевёл взгляд на девушку. Он задержался всего на секунду, после чего передал ей документы.

Хорошая выдержка. Перед ним стояла девушка вдвое моложе, которая внезапно стала его непосредственным руководителем, но Ортвин ограничился короткой паузой. Похоже, его интересовали результаты и понятные распоряжения. Остальное он относил к чужим проблемам.

— Мои вещи собраны и стоят у входа, госпожа Дайл, — сказал он. — Если вы назначите другого управляющего, утром я передам ему доступ к складам и все текущие дела. Прошу только закрыть задолженность перед ночной сменой. Люди выполнили свою работу.

Так.

Человек ожидал увольнения, но всё равно подготовил документы и первым делом напомнил о зарплате рабочих. Уже полезнее половины управляющих, которых я встречал в прошлой жизни.

— Уберите вещи с прохода, — сказал я. — Сначала покажете нам плантацию. Решение примем после осмотра.

Возле ангара я достал из перстня замаринованного василиска и уложил тушу на свободную грузовую платформу. Бертольд обошёл её, проверил мясо пальцем и тут же начал раздавать указания помощникам.

Мы отправились осматривать плантацию.

Ортвин шёл впереди, Элиза листала отчёты рядом с ним, а Морган заглядывал ей через плечо. Каталина время от времени останавливалась и проверяла почву. Адриан и Клэйн потеряли интерес к экскурсии сразу после того, как Бертольд открыл бочонок.

За оградой начиналось первое поле.

Вблизи оказалось, что голубые линии — это свечение от системы отдельных устройств. По краям поля и между рядами стояли гранёные каменные опоры с медными кольцами. В их основании находились стеклянные панели, за которыми светились духовные кристаллы. От каждой опоры под землю уходили силовые каналы. Между ними располагались широкие чаши с рунами, которые собирали рассеянную энергию из воздуха.

Над полем стоял ровный гул.

Одна такая система стоила как приличный дом в нижнем ярусе. Здесь их работало несколько десятков, хотя слово «работало» звучало слишком оптимистично.

— Усилительные опоры, — пояснил Ортвин. — Чаши собирают духовную энергию, управляющий кристалл снимает с потока лишний стихийный оттенок, а опоры направляют очищенную силу к корням. Без этой системы урожай потеряет большую часть насыщенности.

Я присел возле ближайшей опоры и посмотрел через стекло.

Кристалл размером с кулак помутнел. Его пересекала глубокая трещина, а свет сохранился только в нижней части. В соседнем устройстве кристалл периодически мигал, и каждый импульс сопровождался сухим щелчком.

М-да. Артефакты явно доживали последние дни.

Между рядами выпрямился пожилой мужчина в рабочей куртке. Его руки до локтей были испачканы в земле, и даже во время разговора он продолжал растирать между пальцами сухой комок.

— Юст, старший смены, — представил его Ортвин. — Он работает здесь дольше всех.

— Почти двадцать лет, — уточнил Юст и коротко поклонился. — Господин Винтерскай.

— В каком состоянии почва?

Он посмотрел на меня, затем на Элизу с отчётами. Несколько секунд Юст выбирал между вежливостью и правдой.

Победила правда.

— В верхнем слое почти не осталось природной духовной энергии. Люцерна держится только за счёт опор, — Юст разжал пальцы, и сухой комок рассыпался. — Без подпитки текущий урожай потеряет контрактный класс, а следующий станет обычным сеном. Покупатели платят за нейтральный концентрат. Пустая трава им не нужна.

— И давно поля работают на опорах?

— Около шести лет. Клейны снимали по два урожая, а при хорошем сезоне запускали дополнительный цикл. Мы предлагали выводить участки из оборота и восстанавливать почву, но владельцы требовали объём по контрактам.

Юст указал на дальнюю границу свечения.

— Последний участок истощился даже с подпиткой. Его отключили несколько месяцев назад.

Элиза остановилась на одной из страниц.

— Господин Ортвин, в документах указаны сорок две опоры на этой плантации. У каждой указан свой расход кристаллов. Это данные на один производственный цикл? Судя по цифрам, запас почти исчерпан.

— Его хватит завершить текущий урожай, если снизить мощность, — подтвердил Ортвин. — Следующий посев система уже не выдержит. Опоры установили много лет назад, а последнее серьёзное обслуживание проводили три года назад. Тогда заменили только управляющие узлы.

Морган нахмурился.

— Значит, закажем новые кристаллы. Какая сумма?

— Деньги здесь вторичны. Опорный узел принимает только цельный кристалл высокого класса. Мелкие камни сгорают за несколько дней и забивают контур отходами. Для четырёх плантаций нужно свыше ста пятидесяти крупных кристаллов.

— И сколько можно купить сейчас?

— Два или четыре за декаду, если переплатить и использовать все доступные связи. Такие кристаллы месяцами выращивают в конденсаторных мастерских. Дом Клейнов получал их по отдельной квоте, потому что владел долей в производстве. К плантациям эта квота не привязана.

Замечательно.

Вместе с недвижимостью квоту мне, разумеется, никто не подарил.

— Что с контрактами? — спросил я.

Элиза нашла нужный раздел раньше, чем Ортвин успел ответить.

— Одиннадцать действующих по всем четырьмя плантациям. Восемь внешних: пять торговых домов из соседних регионов и три малые секты. Крупнейшие контракты заключены с сектами Серебряная Грива и Каменный Коготь. Из местных клиентов заметный объём берёт только арена. Поставки идут каждую декаду.

Ортвин кивнул.

— Две ближайшие поставки уже собраны на складах из остатка прошлого сезона. Госпожа Дайл как раз будет принимать этот запас утром. Текущий урожай пойдёт в третью поставку, но закроет около четверти объёма. Остальное придётся вырастить в новом цикле.

Элиза посмотрела на дату.

— Крайний срок через двадцать два дня.

— Какие штрафы? — спросил Морган.

— Десять процентов от стоимости сорванной поставки. С первого дня просрочки по сорок седьмой статье автоматически начисляются проценты.

Морган поморщился.

Я посмотрел на голубые линии под ногами.

Теперь картина сложилась. Клейны годами выжимали из земли урожай, а затем заменили естественное восстановление дорогими артефактами. Со стороны всё выглядело идеально. Светящиеся поля и прибыльные отчёты убеждали оценщика поставить миллион за каждую плантацию.

Леопольд, скорее всего, видел те же цифры. Он поставил на кон четыре прибыльных предприятия и случайно передал мне четыре хозяйства на пороге разорения.

Каталина отошла к краю поля, набрала немного земли и проверила её духовным восприятием. Через несколько секунд она вернулась к нам.

— Обычной алхимией за двадцать два дня мы не справимся, — сказала Каталина. — Моей лаборатории понадобится минимум полгода на восстановление одного поля. На опоры я поставлю стабилизирующий контур и выиграю примерно десятую часть цикла, но новую посевную это не спасёт.

Повисла пауза.

Со стороны площадки доносился голос Бертольда. Он спорил с помощниками из-за высоты фонарей. За домом перекликались лягушки, а над полем продолжали гудеть опоры.

Элиза закрыла папку и прижала её к груди. Юст ждал решения нового владельца, хотя утром ему при любом исходе предстояло вернуться к тем же рядам. Ортвин тоже смотрел на меня.

— Готового решения у меня сейчас нет, — сказал я. — До утра разберу отчёты и проверю варианты. Если ответа не найду, продолжу искать. Паника ещё не спасла ни один бизнес, зато испортила множество хороших решений.

Элиза крепче сжала папку, а Юст усмехнулся.

— Плантации останутся у нас, — продолжил я. — Рабочие сохранят места, а контракты мы выполним. Способ найдётся, просто сегодня я его ещё не вижу.

Я повернулся к Ортвину.

— Вещи можете распаковать. Вы остаётесь управляющим до отдельного распоряжения. Утром подготовьте для Элизы полный отчёт по всем четырём плантациям.

— Будет сделано, господин Винтерскай.

— Юст, утром покажешь мне выведенный из работы участок.

— Конечно.

С делами на сегодня хватит.

Я развернулся к площадке, где Бертольд уже закончил с фонарями, а Адриан проверял содержимое бочонка.

— Все рабочие вопросы переносим на утро! — объявил я. — Сегодня мы празднуем победу питомцев. Напоминаю, Рид выиграл бой, хотя почти весь город ставил против него.

— ЗА КОТА! — отозвался Адриан.

Рид поднял хвост.

— Решение принято единогласно, — сказал я.

Дальше праздник пошёл своим чередом.

Бертольд дотянул тент между двумя старыми грушами, развесил под ним фонари в четыре ряда и остался доволен только с третьего раза. Мясо пошло по шампурам ещё до того, как я закончил разговор у поля, и запах добрался до столов раньше нас.

Чуть позже к воротам подкатили ещё два экипажа. Из первого выбралась Ксения с корзиной, в которой позвякивало стекло из её бара, и с порога пообещала всем коктейль, который ставит на ноги быстрее любого лекаря. С ней приехала Грозелла: она обошла площадку, прислушалась к гулу опор и вынесла вердикт, что место стоящее. Второй экипаж привёз Освальда и бабушку Майю. Старушка оглядела столы, оценила помощников Бертольда, признала подготовку сносной и велела накрывать, пока она не передумала хвалить. Не приехали лишь Магда с Леоном: лекарь оставил их в городе на перевязках до конца декады, так что я отправил им с гонцом корзину деликатесов и извинения.

Адриан открыл вторую бутылку, облил себе рукав и объявил, что это жертва богам удачи. К четвёртому тосту он держал речь стоя, размахивая бутылкой, как маршальским жезлом.

Клэйн сообщил, что предвидел этот триумф ещё на аукционе.

Я молча посмотрел на него, потом на телегу с сеном у ангара.

— Господин, я выразился неточно…

— Обратно поедешь на ней.

— Я пошутил! — поспешно исправился он, отступая к телеге.

Рид сидел на краю стола, как маленький бронзовый памятник самому себе, и принимал поздравления. Ему чесали за ухом работники, ему кланялся Клэйн, ему Адриан лично поднёс кусок мяса на серебряной вилке, добытой неизвестно откуда. Кот всё это терпел ровно до тех пор, пока белая кошка не свалилась с лавки прямо ему на спину.

После этого хвалебные речи потеряли слушателя. Кошка ушла в темноту, серая тень рванула следом, и минут двадцать между столами и оградой шла бесшумная охота с внезапными визгами и сшибленными табуретами.

ДЗЫ-Ы-ЫНЬ! БАМ!

Где-то у ограды погибло ведро.

Дина тоже решила поиграть и снесла свёрнутое одеяло, на котором дремали двое работников. Одеяло уехало вместе с людьми. Люди сначала испугались, потом узнали розовую морду и полезли её гладить, а Дина завалилась на спину и подставила брюхо.

Кто-то из ночной смены притащил дудку и играл так себе, зато громко. Селеста, к моему удивлению, пошла танцевать с Элизой. Обе смеялись, у Элизы из причёски вылезли шпильки, а на пятом круге к ним присоединился Юст, который отбивал ритм каблуками так, что молодёжь завороженно смотрела.

К полуночи гости начали расходиться. У всех были дела, ради которых стоило лечь до рассвета, и один за другим экипажи уходили к городу. Грозелла задержалась у ворот дольше прочих, посмотрела куда-то за ограду и бросила мне, что старое голодное место снова кормят. Остаться ночевать отказалась. Белая кошка вышла из темноты сама, без единого выдранного клока шерсти на боках, и уснула у Элизы на коленях. Где в это время шатался Рид, он потом так и не объяснил.

Праздник кончился поздно.

После стольких дней, когда мы встречались с сектантами, отвечали на вопросы дознавателей и считали чужие ставки, компания наконец просто веселилась.

Я лёг, когда небо на востоке уже начало сереть.

…

Проснулся я первым.

Так всегда бывает после долгого весёлого вечера: тело гудит тяжело и приятно, а спать дальше не получается. За окном орали какие-то местные птицы, желудок свело от голода.

Жрать. Срочно.

Дина спала поперёк порога, раскинув лапы, и во сне жевала. По связи от неё тёк густой сытый покой существа, которое вчера сожрало своё и половину чужого. Резерв у неё восстановился полностью.

Я вышел на двор.

Утро стояло свежее, с туманом в низинах. Оставшиеся в доме пятеро признаков жизни не подавали: Адриан храпел так, что дверь его комнаты подрагивала, Клэйн с Рейнаром спали вповалку в одной, а девушки заняли верхний этаж.

Тесный круг. Самые ближние.

Ну и славно.

Я потянулся, хрустнул шеей и пошёл на кухню.

Кухня в усадьбе оказалась приличная: длинный разделочный стол из цельной доски, очаг с вертелом и медные тазы на стене, развешанные по размеру. Всё на местах и пропахло вчерашним дымом.

В кладовой обнаружилась корзина яиц, мешочек соли и связка молодого лука. На подоконнике лежали вчерашние садовые яблоки, тугие, с крапчатым бочком.

Остальное я достал из перстня.

Первой на стол легла клешня.

Нет, она принадлежала не тем милым разноцветным ребятам, что тянули мой плот назад в городской порт. Эта клешня принадлежала опасному монстру.

Одного бронированного краба-речника я вытащил на четвёртый день пути. Тварь вцепилась в крюк, попыталась просверлить дно плота и оставила мне на память пару клешней. В общей горе улова этот трофей тогда затерялся, а клешни я сразу убрал в перстень. Одной сейчас хватило бы, чтобы накрыть всю столешницу: панцирь цвета обожжённой глины, шириной с доброе бревно, с белым сколом на конце.

Следом пошёл мешочек Жемчужного риса, где каждое зёрнышко мерцало изнутри, кулёк серебряных ягод, щепотка огненной корицы и последняя горсть кислых красных плодов.

Я разложил всё это в ряд, отступил на шаг и посмотрел.

Мизанплас. В прошлой жизни за криво выставленный мизанплас я снимал людей со смены. Здесь я его выставлял себе сам, босиком, у чужой плиты в усадьбе, которую выиграл вчера у идиота с гербом.

Полотенце на плечо.

Кухня готова, гости спят, шеф голоден. Смена пошла.

Я взял акватариновые кинжалы и занялся клешнёй.

«Духовный Кулинар» расчертил панцирь светом. Под панцирем лежало мясо, и от сустава в него уходили каналы, толстые, ветвистые, полные силы. Клешню такого размера ломают молотом, но молот бьёт наугад и рвёт волокно вместе с каналами. Я нашёл шов, поставил лезвие в стык и поймал слабину между пластинами. Одно движение, и акватарин прошёл по ней без рывка.

Хрусь.

Панцирь разошёлся половинками, и из него на доску вывалился цельный пласт мяса длиной в мою руку и толщиной с моё бедро. Белый, с розовой прожилкой, плотный, как хороший стейк. Пахнуло морем и сладостью.

Разделал я его вдоль каналов на широкие ломти в два пальца, и каждый ломоть надрезал поперёк волокон, неглубоко, чтобы жар проник внутрь и не высушил мясо.

Разрубленные суставы и обломки панциря ушли в большой котёл. Туда же отправилась холодная вода, пучок лука и три кислых плода.

Пока бульон подходил, я развёл огонь в очаге и оставил его прогорать. Мне нужны были угли, а не пламя: краб просит короткого сильного жара, потому что от долгого он превращается в резину, и никакие духовные каналы этого уже не спасут.

Бульон закипел, и я снял пену в три захода. Отвар посветлел, а потом приобрёл тот самый оттенок, который в прошлой жизни у меня выпрашивали ресторанные критики: прозрачный, с золотом на дне.

Жемчужный рис я засыпал прямо в этот бульон, помешал один раз и накрыл крышкой.

Дальше кухня потребовала полного внимания.

Я поставил кислые плоды увариваться в соус, а рядом нагрел воду для яиц. Пока соус густел, обвалял краба в крупной соли, добавил щепоть огненной корицы и уложил мясо на решётку над углями.

Ш-Ш-Ш!

Сок зашипел на раскалённом металле. Над очагом поднялся пар с запахами моря, сладкого мяса, угольного дыма и корицы, и у меня самого свело скулы от предвкушения.

Я следил за крабом по звуку. Сначала жир шипел резко, затем треск стал ниже. Через семь секунд я перевернул ломти. Поджаренная кромка уже заперла сок, а в надрезах он дрожал прозрачными каплями.

Ещё семь секунд. Я снял мясо и оставил его отдохнуть, чтобы сок распределился по волокнам, а не вытек на доску при первом касании.

Вода для яиц как раз дошла до нужной температуры. Я закрутил её ложкой и одно за другим опустил яйца в воронку. Белок сворачивался вокруг желтка ровным облаком. Первое яйцо я вынул шумовкой, коснулся пальцем и почувствовал, как сердцевина качнулась под тонкой оболочкой.

Дошло.

Яблоки оставил напоследок, чтобы срезы сохранили сок. Тонкие ломтики легли веером рядом с серебряными ягодами и отправились на холодный подоконник. Фрукт на завтрак должен быть ледяным и терпким, чтобы после жирного во рту разом становилось чисто.

К этому моменту кухня сошлась в одном ритме. Рис втянул остаток бульона, соус тянулся за ложкой, яйца сохранили текучий желток, а краб отдохнул после углей. Я открыл крышку. Жемчужные зёрна мерцали изнутри, и между ними поднимался золотистый пар.

Оставалось запечатать всё внутри.

Я положил ладони над блюдами и пустил «Духовное Насыщение».

Силу я взял из Первого Моря. Она поднялась в каналы неохотно, с усилием, но пошла. Кровавое море Фиолетовой Бездны отозвалось следом сухим жаром, однако само в поток не полезло.

Уже полезное наблюдение: перестройка не смешала две силы без моего приказа. Эксперименты с кровью и огнём в завтраке я благоразумно отложил.

Энергия растеклась по рису, вошла в крабовое мясо и легла на яйца тонкой плёнкой, запечатывая всё, что я вытянул из панциря и не дал уйти в воздух. Сила осталась внутри еды, вместо того чтобы висеть облаком над кухней.

Подавал я на широких деревянных досках, которые нашёл в шкафу.

Горка риса чуть в стороне от центра, на неё — яйцо. Рядом веер крабового мяса, четыре ломтя внахлёст, срезами вверх, чтобы видно было волокно. С другой стороны — холодные яблоки с ягодами, по краю доски — полоса уваренного соуса. Сверху — крупная соль и перо зелёного лука.

Отступил.

Ну что сказать. В прошлой жизни за такую подачу я бы себе поставил четвёрку с минусом: доска деревенская, зелень одна, посуды нормальной нет. А в этой жизни с доски тянуло ароматом углей, сладким мясом и горячим рисом, и рука сама потянулась к ломтю.

За спиной скрипнула дверь.

— Вот оно что, — сказал Адриан хриплым со сна голосом. — А я лежу и думаю, чего мне снится, будто я умер и попал в хорошее место.

Ели мы во дворе, под вчерашним тентом.

Фонари ещё покачивались на верёвках, погасшие, а солнце уже перевалило через ограду и легло на столы длинными полосами. Туман из низин уходил. От прудов тянуло водой, и где-то там уже плескался Рид, потому что своё обещание я помнил, а он не забыл бы и через год.

Компания расселась молча.

Так рассаживаются люди, которые вчера много пели, а сегодня хотят тишины и еды. Клэйн держался за голову и осторожно трогал заплывшую после арены скулу, Рейнар опускался на лавку боком, оберегая спину, а Адриан устроил перевязанную руку на столе, как драгоценность.

Селеста пришла последней, в простом платье, с мокрыми после умывания висками, и остановилась над своей порцией.

— Знаете, это подано лучше, чем в ресторанах столицы империи, — сказала она. — Господин Ив, а вы вообще спали?

— Часа три.

— И встали готовить.

— Я встал есть. Готовить пришлось, потому что иначе есть было нечего.

Селеста отрезала маленький кусок краба и добавила к нему ложку риса. Она прожевала и сильнее сжала рукоять ножа. На скулах проступил румянец. Селеста прикрыла глаза и выдохнула так медленно, будто выпускала из себя весь вчерашний день. Когда она снова посмотрела на меня, светская выдержка уже треснула.

— Хитро. Сначала соль и дым обещают грубую еду с костра. Потом из поджаренной кромки выходит сладость, рис удерживает сок, а корица остаётся в горле. Ты построил вкус, как карточную партию: каждый ход заставляет переоценить предыдущий.

— Попробуй яблоко.

Она надкусила ломтик.

ХРУСТЬ!

Селеста замерла, провела языком по губам и сразу отрезала второй кусок краба, вдвое крупнее первого. Для неё это уже равнялось прыжку на стол.

— Кислота очистила рот. Теперь краб снова ударит солью и дымом, будто до этого я его ещё не пробовала. Ты заставил одну порцию начаться дважды. Это подло.

— Разумеется.

Элиза сидела напротив меня и ела быстро, отламывая мясо руками. Поймав мой взгляд, она покраснела до ушей и потянулась за вилкой.

— Руками правильнее, — сказал я.

— Юный господин, я управляющая четырьмя плантациями.

— Управляющая четырьмя плантациями имеет полное право есть краба руками.

Она фыркнула и отложила вилку. Следующий ломоть Элиза подцепила вместе с рисом и жидким желтком и отправила в рот. Она застыла, а потом издала тихий звук, который попыталась превратить в кашель. Плечи опустились, словно ктото снял с них все четыре плантации вместе с контрактами.

— Кромка пружинит, а середина распадается на сочные волокна. Рис с желтком укрывает всё теплом, будто меня завернули в одеяло и разрешили до полудня не открывать отчёты. Как ты удержал внутри столько сока?

— Я знаю, где у краба живёт вкус, и не даю ему сбежать.

Сок всё-таки добрался до её запястья. Элиза слизнула его, посмотрела на пустую доску и подвинула её ко мне.

— Мне нужна вторая порция. Для окончательной проверки.

Через минуту разговор захлебнулся. Они вскрывали яйца ложками и смешивали густой желток с жемчужным рисом, пока каждое зерно не стало сливочным. Потом рвали краба пальцами, вымакивали сок, хрустели ледяными яблоками и снова тянулись к мясу. Соус собирали последними зёрнами, а мне возвращали доски, выскобленные начисто.

Дина явилась на запах и получила миску с обрезью и вываренными обломками панциря, которые дробила прямо в пасти. Пятнистый ящер Рейнара попытался утащить у неё кусок, получил взгляд в упор и с достоинством ушёл к пруду, где Рид как раз выбрасывал на берег утренний улов и милостиво позволил ему стащить самую мелкую рыбку.

А затем энергия блюда раскрылась изнутри.

По каналам пошло тепло, густое и тяжёлое, как горячий бульон, пролившийся в пустой желудок. Оно разошлось вверх и вниз, смыло остатки вчерашней усталости после управы и осело в теле сытой тяжестью.

— Сверху, — ответил я, ткнув пальцем в небо.

Селеста подняла бровь и послушно посмотрела вверх. Клэйн тоже задрал голову и, обнаружив одинокое облако, на всякий случай кивнул с умным видом.

Объяснять я ничего не стал. Зрелище скажет само за себя. К тому же оставался крошечный шанс, что вместо чуда выйдет конфуз, а свой позор я предпочитаю репетировать без зрителей.

Впрочем, обошлось без репетиций. Сразу премьера.

Через час двор усадьбы напоминал военный лагерь. Юст пригнал телегу с изношенной опорой, и теперь гранёный каменный столб с медными кольцами лежал у крыльца, как поваленный идол. За стеклянной панелью в его основании тускло серел кристалл размером с кулак. Трещина делила его наискось, и светилась только нижняя треть.

Описание дождя от Системы я прочитал ещё за завтраком, но начинать я решил с малого. Сперва стоило убедиться, что камень вообще договорится с местными артефактами.

Я присел у панели и приложил Осколок Небосвода к медному кольцу.

Для всех вокруг это был звёздный артефакт дома Клейн, который Леопольд три года таскал на поясе вместо брошки. Удобная версия. Она объясняла всё и заодно избавляла меня от вопросов, на которые я отвечать не собирался.

Тонкая струйка силы ушла из ладони в тёмно-синий камень. Осколок отозвался прохладой и, вспыхнув искрами, погнал по медным кольцам голубую волну. Кристалл за стеклом мигнул. Потом ещё раз. Потом трещина засветилась изнутри, и мёртвая верхняя часть камня начала наливаться светом, как раскаляющийся уголь.

— Артефакт принял заряд, — поразился Ортвин. Он стоял над душой с самого утра. — Господин Винтерскай, этот кристалл списали ещё при Клейнах.

Списали, а он работает. Убрав Осколок, я прикинул расклад.

Одна опора выпила из меня примерно двадцатую часть резерва. Сорок две опоры на этой плантации и больше полутора сотен на всех четырёх. Больше недели работы с полным истощением каждый вечер, и всё это ради камней, которые доживают последние месяцы. Накачивать умирающее железо своей силой. Гениальный бизнес-план, обнять и плакать.

Нет уж. Если уж поливать, то землю.

Я открыл Системный Интерфейс и ещё раз перечитал описание, которое утром заставило меня забыть про недоеденного краба.

Длиннорукий демон первым сорвался с места. Для такой туши он двигался чертовски быстро: руки, волочившиеся по плите, метнулись вперёд, и первый же выпад выбил каменную крошку у меня из-под ног. Я ушёл перекатом, поднялся и тут же согнулся пополам, потому что костяной врезал мне в живот. Приземистый аватар бил коротко, без замаха. Попади он ещё раз, и рёбра сложились бы внутрь.

Из меня выбило весь воздух. Заодно и самомнение.

Третий удар пришёл сверху. А вот его уже можно было встретить. Многоглазый не спешил: его аватар протиснулся сквозь свалку, выбрал момент и опустил лапу.

БАХ!

Я успел скрестить перед собой два Духовных Хлыста, и это спасло рёбра, но плита подо мной треснула, а меня вбило в камень по щиколотку.

Больно. Аж зубы свело.

В прошлых боях аватары приходили по одному, и к каждому я подбирал свой приём. Эти трое сразу работали звеном. Длиннорукий держал дистанцию и перекрывал руками любой отход, костяной давил в ближнем бою, а Многоглазый занял центр плиты и не давал мне оторваться. Кто-то тысячу лет командовал легионами и теперь от души развлекался за мой счёт.

— Строй держать! — прогремел Багрот из-за границы Моря. Ему было весело. — Не давать смертному набрать темп!

Спасибо за подсказку, командир. Значит, темп.

Я выдернул ноги из трещины, нырнул под очередной выпад длиннорукого и побежал. По кругу, вдоль недостроенной стены, где основания арок торчали из плиты каменными зубами. Костяной ломанулся наперерез, длиннорукий стал перебрасывать удары через голову Многоглазого. На четвёртом круге мысль стала предельно простой: долго я так не протяну. Лёгкие горели, а по спине уже дважды прилетело вскользь.

Зато вот оно. Слабое место.

В запаре, когда заказы валятся один за другим и кухня перестаёт справляться, спасает одно: хвататься не за всё сразу. Разбить поток. Вытащить один заказ из очереди, закрыть его, потом брать следующий. Тройка поваров разваливается, если одного заставить делать чужую работу.

Длиннорукий доставал дальше всех. Вот пусть и отдувается за всех.

На следующем круге я шагнул навстречу выпаду, подставил скрещённые хлысты и захлестнул его руку петлёй. Рывок. Длиннорукого потянуло следом, и он на миг вылетел из строя, закрыв собой костяного. На полсекунды в центре схватки остались только он и я. Больше мне и надо не было.

Ладонь легла на чёрную шкуру.

«Багряный Разлом» ударил всей силой Второго Моря. На груди аватара от плеча до центра раскрылась воронка, края почернели и осыпались, багровые нити ушли внутрь. Аватар обмяк и начал рассыпаться ещё до падения, а я уже катился под ноги костяному.

Против костяного прямой удар ладонью не работал: пластины гасили Разлом, и на первой минуте боя я чуть не остался без пальцев. Зато у любого доспеха есть слабое место. Стыки.

Хлыст обвил ногу костяного, я дёрнул на себя и в падении вогнал пальцы в щель между пластинами на сгибе колена. Под пластинами защиты не было. Разлом потянул силу через щель, и через миг от аватара осталась пустая оболочка.

Осталась туша Многоглазого.

Мы сошлись в центре плиты лоб в лоб, потому что на хитрости сил уже не осталось ни у меня, ни у него. Он успел ударить трижды. Первый удар я отклонил, второй принял на плечо. В суставе хрустнуло. Третий удар не достиг цели: я взбежал по опущенной руке аватара, и моя ладонь легла ему на грудь.

Багровые искры осели на плиту. Верхнее Море приняло силу, а стены фундамента нагрелись под ладонью.

Я сел прямо там, где стоял. Плечо дёргало, ноги гудели, а воздух приходилось хватать ртом. В духовном пространстве надо мной мерно шелестел страницами гримуар.

— Цыц, — сказал я ему.

Шелест утих.

За границей Моря все молчали. Потом Багрот шевельнулся. Вот это новость: насмешка из его голоса исчезла, зато досада осталась. Ученик только что испортил наставнику всё веселье.

— Звено из трёх — азбука легиона, — прогремел он. — Ты прочёл её за один бой, человечишка. Хорошо. Азбука кончилась. С этого дня учишься читать по-настоящему.

— Записываюсь на курс, — просипел я. — Только оценки ставьте без мухлежа.

Полукруг демонов зарычал. Так они смеялись.

Так закончился первый день и началась моя новая школа. Перед выходом мы уточнили цену рогов: десять миллионов уничтоженных аватаров на весь легион. Цифра звучала бредом, пока демоны не объяснили, что считать будут каждое тело в строю, а работать станут сменами.

Учёба пошла бодро. Демоны вошли во вкус.

Через неделю против меня выходили уже сразу по пять аватаров. Демоны быстро сообразили, что выставлять противников поодиночке скучно, и начали работать парами: один держит строй из своих копий, второй дирижирует. Ещё через декаду Многоглазый впервые выставил десяток одинаковых тварей. Все десять повиновались единой воле и били в общем ритме. В тот день я умер четырежды и вернулся домой с таким лицом, что Бертольд молча поставил передо мной двойную порцию и ушёл, ни о чём не спрашивая.

Умирать было привычно. Обидно было проигрывать в тактике.

Поэтому я перестал играть по их правилам. Раз противники приходят толпой, значит, и бить надо всю толпу разом. Идея была простая, исполнение заняло месяц: я учил «Багряный Разлом» раскрываться веером вместо воронки в точке удара. Сначала веер выходил кривым и накрывал двоих из десяти. Потом четверых. А что если пустить волну от всей стены? Я заманил к ней строй, ударил и наконец получил нужный результат. Стены-то мои. Весь этот недостроенный цирк с арками стоит на моей плите, и техника шла по родному камню без потерь.

Демоны оценили. Демоны втянулись так, что стало страшно за демонов.

К концу второго месяца демоны спорили о тактике и ставили тысячелетние долги на свои построения. Когда веер начал сносить целые полки, они подняли ставки: сотни тел сменились тысячами, а затем пошли десятки тысяч. Одни демоны создавали аватаров, другие восстанавливали силы, потом менялись. Проекции тускнели, голоса хрипли, а гребенчатый однажды пропал на три дня после особенно большой партии. В последние недели новый строй возникал сразу после моего удара, и счёт наконец пошёл на миллионы. Багрот держался в стороне, зато каждый мой промах разбирал до мелочей.

А между смертями я жил обычной жизнью. И, чего уж скрывать, мне это нравилось всё больше.

Каждые семь дней Осколок Небосвода отзывался прохладой в перстне, и я вызывал очередной ливень. Первый месяц я восстанавливал вторую плантацию, следующий ушёл на третью и четвёртую. Потом дождь требовался лишь для обычного ухода. Ореховые деревья выросли выше моего роста, а люцерна между ними налилась серебром.

Тем временем я продолжал высаживать в сквере саженцы Звёздных яблонь. Спираль деревьев шаг за шагом подбиралась к статуям. На исходе третьего месяца Каталина уже проверяла почву раз в декаду: деревья уверенно удерживали энергию, а люцерна между ними росла всё быстрее.

В городе ресторан занял соседний зал, артель Гарольда взяла пятую лодку, а «Старую Бочку» начали заказывать в верхнем ярусе. Альмеры сбивали цены, перекупали возчиков и распускали слухи про «рыбу с душком», но столики у нас всё равно пустовали лишь ночью. Морган по привычке дважды перепроверял каждый хороший отчёт.

Клейны молчали. Вот это мне нравилось куда меньше. Альмеры хотя бы шумели и пытались устраивать торговые войны, а вот дом Леопольда притих. Сильный враг затаился? Значит, готовит какую-то гадость. Я усилил охрану на доках и в конторе, а воинам Винтерскай расписал ночные обходы. Ещё я перестал ездить два дня подряд одной дорогой. Пользы, может, от этого было и немного, зато нервы целее. Они ажная составляющая счастливой и долгой жизни.

Впрочем, сильнее Клейнов меня беспокоил срок родословной.

Вспышки родословной приходили теперь каждую декаду, и каждая была сильнее прежней. Огонь обжигал изнутри уже без повода: то на тренировке, то за разделкой, а один раз посреди мирного ужина, когда я всего лишь потянулся за солью. Я давил вспышки волей, пока не сводило челюсти. Ещё немного, и контроль сорвётся. Срок подходил. По моим подсчётам, отпущенный после первой вспышки год заканчивался через месяц, а глубинного материала для Маски у меня всё ещё не было. Скупщики разводили руками, аукционы предлагали хлам, знакомые капитаны обещали «поспрашивать», а Марло со своим затопленным городом застрял где-то на побережье.

Выбор был простой и поганый. Либо к сроку полностью пробудить родословную и выдать себя Главной ветви. Либо отказаться от наследия крови и лишиться защиты, которая спасла меня в Фиолетовой Бездне.

Меня не устраивали оба варианта, а когда меня не устраивают оба варианта, я делаю то, что умею лучше всего. Готовлю третий.

В ту же ночь я расстелил карту побережья. План был такой: довожу технику до предела, беру от спаррингов всё, что смогу. Если Марло не объявится в ближайшие дни, соберу снаряжение и сам пойду в затопленный город. Глубинные воды, говорите, высокого ранга? Значит, нырнём. В конце концов, глубина всегда была моей стихией.

А через три дня я пошёл забирать рекорд.

К этому времени яблони почти окружили площадку со статуями. Только с южной стороны между мягкими зонами оставался проход шириной метра три, и я специально его сохранил. Для рекорда требовалось пройти под давлением от кромки до постамента. Если хоть раз свернуть в безопасную зону, результат обнулялся. Чёрному обелиску, может, всё равно, а мне нет.

В то утро в сквер набилась ярмарочная толпа. Слух о том, что «садовник опять что-то задумал», разнёсся сам: Барнаба с вечера выставил вдоль моего коридора колышки с верёвкой, и город сделал выводы.

Я вышел к кромке, размялся и шагнул в коридор.

До отметки в пятнадцать метров я дошёл без остановки. На двенадцати сдавило виски. На десяти — давление прижало плечи. Перед глазами замелькали чёрный огонь, колонны, клыки над строем. По Морю прокатился холод, и видения исчезли. К концу обучения я умирал по десять раз на дню от тварей пострашнее любых картинок. Кошмары остались прежними, а вот я изменился.

Девять метров. Восемь.

Семь и три десятых метра. Прежний рекорд остался за спиной. Дальше ещё никто не проходил. Давление навалилось сплошной стеной, воздух сопротивлялся каждому движению, и приходилось заставлять тело делать каждый шаг. Пять метров. Три. Гул в голове поднялся до звона, перед глазами плыло, но плита держала, и я держал.

Последний шаг я сделал на упрямстве и протянул руку.

Камень постамента оказался тёплым. Под ладонью он едва заметно пульсировал. Я стоял и считал секунды. Десять. Одиннадцать. Двенадцать, для верности. Статуя давила на разум чужой тысячелетней злобой, а я продолжал считать.

Потом развернулся, пошёл обратно и коснулся чёрной стелы.

ГУ-У-УМ!

Камень вспыхнул сразу. Моё имя поднялось на самый верх, крупнее всех. Первая строка. Дистанция: ноль.

Толпа разом выдохнула, а потом заорала.

— Ноль! Он статую рукой потрогал!

— И яблони тут ни при чём, коридор был чистый!

— Сколько лет ближе семи и четырёх никто подойти не мог…

Самый горластый спорщик случайно сказал главное: проход был чистым, и это видели сотни глаз. Теперь мой рекорд уже не спишут на яблони.

Оставалось закрыть ещё один вопрос.

Я достал последнее обработанное семечко Звёздного яблока — «Семя Изобилия» — и лопатку. Толпа притихла, глядя, как я копаю лунку прямо в своём коридоре, в паре шагов от постамента. Росток пробился из земли, качнулся и развернул листья в сторону рогатой статуи. По скверу прошла знакомая мягкая волна. Спираль замкнулась. Теперь безопасная тропа вела от входа до самых статуй без разрывов, и дойти сюда мог любой практик, которому хватит терпения идти от дерева к дереву.

Толпа сообразила быстро. Вокруг заговорили: «замкнул», «до самых статуй теперь», «это что, и мне можно будет?». Одни смотрели на меня исподлобья, другие широко улыбались и кивали. Кого было больше, поди разбери. Чужой вековой рекорд раздражает, а открытая дорога к статуям радует. Пусть привыкают. Мне под этими деревьями ещё тренироваться, и чем обычнее я для них выгляжу, тем спокойнее сплю.

Я отошёл в ближайшую мягкую зону и сел под яблоню. На посадку ушла часть резерва; за полчаса медитации восстановил достаточно сил, а заодно унял гул в голове. Откладывать следующую встречу было невежливо.

Я нырнул в Море.

В Море продолжалось строительство. Платформа снова раздалась вширь: стены по краю поднялись в мой рост, между ними появились основания арок, а от центра к краям легли проходы. Что тут строится? Обсерватория? Крепость? План застройки обходился без моих советов. Ладно. Достроится — тогда и разберусь.

За границей Моря стоял весь полукруг. И темнота над ним шевелилась.

Они выставили максимально возможный строй. Аватары стояли на плите плотными рядами, а их хозяева за границей Моря выглядели выжатыми: тусклые проекции, искажённые от напряжения лица, злость в каждом взгляде. Прощальный экзамен.

Я поднял ладонь.

— Сразу о расчёте. Снаружи у статуй сейчас толпа, а стража дежурит посменно. Рога я подготовлю после боя, но устанавливать их при сотне свидетелей не полезу. Дайте мне одну-две недели. Прослежу за постами и сменами, выберу время, когда людей будет меньше, и поставлю всё тихо.

Багрот переглянулся с остальными демонами.

— Две недели, человечишка. Не больше.

— По рукам.

Я поднялся на стену фундамента, положил ладонь на камень и выдохнул.

Веер Разлома развернулся от стены на всю ширину плиты. Багровая волна прошла через строй, и аватары осыпались искрами. Все. Одним ударом. Верхнее Море полыхнуло, залив платформу багровым светом.

Повисла долгая тишина. Потом первым через границу на мою плиту шагнул Багрот. Следом протиснулись Многоглазый, гребенчатый, костяной со своими пластинами, длиннорукий и остальные хозяева аватаров, которых я три месяца рубил в щепки каждое утро.

— Счёт закрыт, человечишка, — объявил Багрот с интонацией казначея, зачитывающего приговор. — Десять миллионов аватаров, как договаривались. Легион своё слово сдержал. Теперь твоя очередь. Срок пошёл.

— Рога! — вразнобой поддержали остальные демоны. — Рога давай!

Тысячелетние повелители ужаса. Гроза миров. Стоят в чужом Море и хором требуют оплату, хотя отсрочку согласовали минуту назад. Чисто артель у конторы в день получки.

— Долг признаю полностью. Рога начну готовить сегодня, а за постами прослежу лично. Не позже чем через две недели выберу тихую смену и установлю всё без свидетелей.

Багрот поднял лапу, и хор стих.

— Легион считает дни лучше любого казначея, человечишка. Не опоздай.

— Не опоздаю.

Из Моря я вынырнул под гомон толпы и первым делом наткнулся на Барнабу. Старик стоял над моим новым деревцем, заложив руки за спину и задрав подбородок.

— Значит, так, экспериментатор, — объявил он. — Это дерево тоже казённое. Колышки переставлю сегодня. И очередь на дальние зоны теперь по особой записи, а то затопчут мне тут всё.

— Твоя территория, комендант.

— То-то же. — Он подумал и добавил почти ласково: — А за рощу спасибо. Весь сквер теперь при деле. Город, глядишь, опять бумагу с печатью пришлёт.

Пришлёт, куда денется. Через год Барнаба откроет тут маленькую секту озеленения, и набор в неё пойдёт строго по номеркам.

Я выбрался из сквера и подставил лицо солнцу. Настроение было отличное: рекорд мой, демоны согласны ждать, роща замкнута, дела идут без меня. Только срок родословной по-прежнему мешал расслабиться.

До срока пробуждения оставалось двадцать семь дней.

До дома Дайлов я добрался к полудню. Ещё с крыльца стало ясно: ну всё, распорядок дня полетел к чертям.

В прихожей стояли дорожные сундуки, а из гостиной сквозь запах пирогов доносился голос, которому полагалось находиться в трёх часах езды от города, на ореховых плантациях.

— … и накладные по третьей поставке я уже завизировала, так что отцу останется только печать…

— Элиза?

Она обернулась, и я невольно моргнул. Элиза? Обычно она ходила в простом рабочем платье с чернильным пятном на манжете и всем видом показывала: готова вытянуть хозяйство в прибыль в одиночку. Сейчас она улыбалась, у локтя лежал пухлый блокнот с закладками, а на холстине горкой поблескивали бронзовые орехи. Первая партия. Девять жилок на каждой скорлупе.

— Господин Винтерскай! — Она спохватилась и выпрямила спину, но продолжала улыбаться. — А я как раз… Вот. Докладываю.

Доклад уложился в минуту: экосистема устоялась, дожди больше не нужны, контракты обеспечены с запасом. Четыре убыточных хозяйства превратились в стабильное производство.

— То есть я там больше не нужен, — подытожил я.

— Нужны, — великодушно возразила Элиза. — Раз в месяц. Подписывать то, что я подготовила.

Каково, а? Три месяца назад она боялась лишний раз поднять глаза от блокнота, а теперь выдаёт мне мою же должностную инструкцию. Я сдержал ухмылку и кивнул с самым серьёзным видом, на какой был способен. Вот и главный итог года: люди окупаются лучше любых плантаций.

— А в город я вернулась готовиться, — добавила она и чуть порозовела. — До бала девять дней. Академия наконец утвердила новую дату. Бабушка сказала, что если я и в этот раз поеду «в чём есть», она отречётся от внучки прилюдно.

Ах да. Тот самый выпускной бал, который Академия отложила после нападений, обысков и общего городского дурдома. Элиза мечтала о нём ещё тогда, когда на платье не хватало, а на гордость хватало с избытком. Что ж, в этом году расклад другой: и платье будет, и гордость при ней, и пусть весь зал слушает, как скрипят зубы у её ненаглядных однокурсниц.

Договорить о балах нам не дали.

ТУК-ТУК.

В дверях появился Освальд с запиской на серебряном подносе.

— Посыльный от дома Марло, господин Винтерскай. Ответа ждёт.

Я развернул записку. Строки шли с наклоном, буквы были крупными, с длинными завитками. Писал человек в отличном настроении.

«Юноша. Я вернулся, город на месте, коллекция пополнилась. Долг за мной: чай и история, а за вами история и чай. Жду в любое удобное время, а лучше немедленно. О. М.»

Вот и планы на вечер. А может, Марло решит и главную проблему: он всю жизнь скупал редкости с рек и побережья и лучше всех в городе знал, где искать материалы глубинных вод.

— Элиза, побудешь за старшую? Присмотри за этими тремя. — Я кивнул на окно, за которым Дина увлечённо закапывала в клумбу что-то, судя по дёргающемуся хвосту Рида, ещё живое. Белая кошка наблюдала за процессом с перил крыльца с видом инспектора.

— Они по мне скучали, — просияла Элиза, и это было чистой правдой: кошка перебралась к ней на колени раньше, чем я закончил фразу.

К поместью Марло я поднялся через час, прихватив из перстня заготовленный подарок.

В доме коллекционера царил рабочий беспорядок. У ворот разгружали третью подводу, охранники с алебардами таскали ящики с морской печатью, а из окон первого этажа пахло солью, водорослями и застоявшейся морской водой. Экспедиция вернулась недавно, и находки ещё переносили с телег в дом.

Сам Марло распоряжался разгрузкой во дворе. За три месяца старик загорел до цвета старой палубы, а серый сюртук висел на нём свободнее прежнего. Зато энергии у него хватило бы на всю команду грузчиков.

— Юноша! — Он всплеснул руками, едва меня увидел. — Наконец-то. Садитесь, садитесь, чай уже несут. Вы обязаны это увидеть, пока я не запер её в хранилище!

Он показывал носовую фигуру: женщину с рыбьим хвостом, вырезанную из чёрного дерева. Солёная вода проела в древесине десятки мелких каверн. Марло успел показать ещё древний гарпун и костяную карту, где вместо севера значилось «туда, где тонет солнце». О находках он говорил с любовью, знакомой мне по хорошей кухне.

После третьей чашки чая я поставил на стол корзину. На мягкой ткани лежала отборная чешуя Туманного Горного Василиска: перламутровые пластины размером с ладонь.

Марло замер над корзиной и приоткрыл рот. Ещё немного, и замурлычет.

— Свежая… — выдохнул он, поднимая пластину к свету. — Юноша, вы разоряете меня на ответные любезности. Прошлую корзину я, между прочим, до сих пор не разобрал до конца, там одна пластина с двойным отливом, я на неё каталог завёл отдельный…

— Тогда услуга за услугу, — сказал я. — Взгляните на одну мою вещь. Опытным глазом.

Я положил Маску между чашками. На свету синеватые пластины потемнели.

Старик подобрался. Осмотрел маску на свет, капнул на пластины составом из тёмного флакончика, затем долго изучал её через лупу с зеленоватой линзой.

— Вуаль, — объявил он. — Добротная старая вуаль: лицо меняет, ауру глушит. Работа тонкая, секта была не из последних. Но, юноша, огорчу: сверх этого мой глаз не видит ничего. Обычная маскировка высокого класса. За неё вы своих денег не переплатили, однако и чуда в ней нет.

Я кивнул. Ответ совпал с расчётом: лупа Марло показала лишь свойства, объявленные на аукционе. «Глубинный Полог» остался скрыт. Похоже, Система прячет всё, что оцифровывает. Пока лишь догадка, зато полезная.

— И всё же ядро у неё осушено, — сказал я. — Мастер, который смотрел её до вас, обмолвился: для восстановления нужны материалы глубинных вод. Высокого ранга. Вы человек, который знает всё о морских редкостях в этом городе. Где такое ищут?

Марло перестал улыбаться. Он двумя руками вернул Маску на стол, поднялся, прикрыл окно и только потом сел обратно.

— Сначала условие, — сказал он тихо и очень серьёзно. — Этого разговора не было. И источника у ваших сведений нет. Дадите слово?

— Даю.

— Хорошо. — Он помолчал, собираясь. — Потому что предмет, о котором вы спрашиваете, в городе один. И принадлежит он дому Клейн.

Ну разумеется. А кому же ещё.

— А затопленный город? — спросил я. — Вы три месяца работали там. Неужели в руинах не осталось ничего подходящего?

— Ничего такого ранга, — отрезал Марло. — Мы проверили всё, до чего смогли добраться. Для здешних вод это уникальнейшая вещь, сохранившаяся с древнейших времён, когда, если верить старым легендам, энергии здесь было во много раз больше.

— Большая глубинная жемчужина, — продолжил он, понизив голос. — Патриарх добыл её в молодости, а как именно, никто не знает. Я видел жемчужину однажды, сорок лет назад, и до сих пор помню её свет. В ней содержится чистая энергия глубин высокого ранга. Столько, что при правильном использовании ею можно было бы насытить целый город. Это сокровище, достойное старших сект, а не одного провинциального дома. Старшие Клейны десятилетиями используют её для культивации. На ней держится их сила. Если вашей Маске вообще может помочь какой-то один материал, то этой жемчужины хватит с огромным запасом. Дом продаст причалы, суд и половину города, но её не отдаст. И тому, кто спросит о ней вслух, я не завидую.

Марло продолжал перечислять меры предосторожности.

Я убрал Маску в перстень, допил чай и поблагодарил хозяина.

Интерлюдия: триумф Элизы

В лавке готового платья мадам Розетты пахло крахмалом и лавандой. За последнюю четверть часа необычные посетители успели перевернуть лавку вверх дном.

— Этот подиум, — вежливо сказала хозяйка, — вообще-то предназначен для примерок.

Подиум заняла Дина. Она свернулась вокруг рулона бархата, а её перламутровый панцирь отбрасывал блики от ламп на стены. Сгонять зверушку никто не рискнул: во сне она обнимала бархат лапками и сыто причмокивала. Белая кошка устроилась на шкафу с лентами и щурилась на каждый отрез шёлка. Рид сидел у зеркала и выносил вердикты: на неудачные платья он зевал, показывая клыки.

— Не отвлекайся.

ТУК!

Бабушка Майя опустила трость на половицу.

— Розетта, третье. То самое.

Третье платье вынесли из подсобки на вытянутых руках, и в лавке стало тихо.

Платье сшили из тёмно-синего шёлка, а по подолу пустили тонкую серебряную вышивку.

Элиза смотрела на него и молчала. Когда-то, целую жизнь назад, она стояла у чужой витрины и высчитывала, сколько месяцев премии стоит такая ткань, а потом отдала последний медяк старушке на рынке и пошла домой, запретив себе оборачиваться. Тогда платье было мечтой о другой жизни. Теперь это был просто её размер.

— Примерьте, госпожа управляющая, — сказала Розетта.

От нового обращения Элиза улыбалась. Вот ради этого стоило три месяца жить на плантациях.

Элиза вышла из-за ширмы, и все разом выдохнули. Даже кошка на шкафу приподняла голову. Рид оглядел Элизу с прилавка, моргнул и не зевнул. Для него это была высшая похвала.

— Вот, — довольно произнесла Майя. — Теперь пусть Корделия готовит вежливую улыбку. И Сонечка Альмер пусть готовит. У них вся зима впереди, натренируются. Освальд!

— Туфли уже отложены, госпожа, — отозвался дворецкий из-за стойки. — Серебряная пряжка, каблук устойчивый. Как вы распорядились ещё во вторник.

— А себе, бабушка? — Элиза повернулась перед зеркалом, и серебряный подол пошёл волной. — Вы обещали.

— И себе возьму, — согласилась Майя. — Тёмный бархат и новую шаль. Кто-то же должен придать этому балу приличный вид.

Элиза расплатилась из собственного жалованья. Она отсчитала монеты без дрожи в пальцах, приняла свёрток и посмотрела в зеркало. Плечи расправлены, улыбка сама держится на губах.

Девять дней до бала. Она была готова к нему уже сейчас.

* * *

От Марло я спускался пешком и прикидывал в уме расклады.

Жемчужина. Сокровищница Клейнов. А у меня оставалось в запасе на всё про всё всего двадцать шесть дней, если округлять к худшему. Купить жемчужину у них не выйдет, выменять после всего того что между нами было. Смешно. Остаётся проникнуть в чужую сокровищницу и забрать жемчужину. Любой местный страж на этом месте уже потянулся бы за кандалами.

Тут я заметил, что над средним ярусом тянулся дым.

Ветер гнал серый столб от жилых кварталов у реки в сторону доков. Крыши перекрывали обзор, поэтому место пожара было не разобрать. Судя по направлению, горело где-то у воды. Надеюсь, соседи уже тащат вёдра.

Дым почему-то напомнил земную Масленицу: горящее чучело и костёр.

Улыбка ещё не сошла с моего лица, когда из-за угла в меня едва не врезался Кевин.

Он затормозил в последний миг, проехавшись подошвами по булыжнику, и вскинул голову. Лицо у него побелело как мел, и веснушки выступили ещё ярче. Он хватал ртом воздух и никак не мог заговорить.

— Господин… — выдохнул он наконец. — Дом Дайлов… Поместье горит!

Я сорвался с места раньше, чем успел осознать сказанное Кевином. Дайлы! Булыжник бил в подошвы, встречные шарахались прижимаясь к стенам. А с каждым моим шагом дым впереди становился всё темнее и гуще.

— Держитесь. Я бегу…

До квартала у реки оставался ещё один поворот.

Едкая гарь отдавала металлом, и нёбо сразу засаднило. Дерево так не горит: оно пахнет дымом и смолой, даже когда полыхает целый дом. А это воняло лавкой алхимика, у которого что-то пошло не по рецепту.

Кевин отстал где-то на второй улице. Звать его я не стал.

Последний поворот я прошёл юзом, приложился плечом об угол дома и вылетел на улицу Дайлов.

Забор стоял. Ворота стояли. Всё остальное превратилось в топку. Над крышей бил столб белого огня с прозеленью у основания. Такое пламя даёт алхимическая горелка, если выкрутить вентиль до упора и уйти.

Каждый угол сада Дайлов был знаком. Заросшие дорожки, по которым Освальд каждую весну грозился пройтись косой и не проходил. Старый дуб у ограды с валуном под корнями. Верёвки с бумажными фонарями, которые бабушка Майя вешала по любому поводу, включая хорошую погоду.

Дуб горел от корней до макушки, валун под ним растрескался и осыпался пластами.

Вдоль ограды выстроилась цепочка из соседей и наших воинов. Люди передавали вёдра быстро и без путаницы. Вода проваливалась в пламя и испарялась раньше, чем успевала закипеть.

Мужик в фартуке кузнеца ударил по крыльцу водной техникой.

Ш-ш-ш!

Волна накрыла ступени, пламя присело на пару вдохов и занялось снова.

Я считал головы. Дурацкий рефлекс, который остался ещё с той жизни: когда на кухне что-то падает и бьётся, первым делом пересчитываешь смену, а уже потом смотришь на осколки. Одиннадцать лет привычки не выветриваются за две жизни.

Головы у ограды были чужие. Все до одной.

— Бертольд! — заорал я. — Освальд!

— Здесь, господин!

Бертольд отозвался от задней калитки, куда обычно завозили рыбу.

Бертольд Грейв сидел на земле, привалившись спиной к столбу. Бровей у него не было, рукав рубахи висел лохмотьями, а на щеке от уха к подбородку вздулся ожог. Он держал раму перед собой на двух ладонях, чтобы она не касалась земли.

Портрет Линнеи. Тот самый, что висел в гостиной над камином. Мать Элизы смотрела с холста спокойно, чуть склонив голову, и копоть по нижнему краю рамы ничуть не портила картину.

Я присел рядом на корточки.

— Кто в доме?

— Никого. — Бертольд закашлялся, сплюнул чёрным и повторил твёрже: — Никого, господин. Госпожа Элиза с бабушкой уехали к Розетте после обеда, Освальд с ними. Хозяин на доках с самого утра. Я один оставался. Госпожа Майя попросила испечь пироги к их возвращению, вот я тесто и заводил.

Я наконец вдохнул полной грудью. До конца всё равно не отпустило.

— Ты как?

— Через кладовую. — Он посмотрел на свои руки и, кажется, только сейчас заметил, во что они превратились. — Оно пошло сразу отовсюду, господин. Печь я знаю, печь я тридцать лет знаю. Оно пошло по стенам. Снизу, из-под плинтуса, и сразу вверх. Я думал, успею вынести серебро.

— И вынес портрет.

— Серебро можно купить, — сказал Бертольд.

Я поднялся. За спиной по улице загрохотали подошвы, и через толпу продрался Морган Дайл.

Он прискакал от самых доков, хотя лет десять уже не садился в седло. Шляпу потерял, сюртук расстегнул, а папку с описями так и не выпустил из рук: человек, который двадцать лет носит бумаги, с бумагами и умрёт.

Морган остановился у ворот и посмотрел на свой дом.

Крыша просела внутрь с шорохом.

Бух!

Гостиная и перекрытия рухнули вниз. Из провала рванул новый столб огня.

— Все живы, — сказал я громко, чтобы дошло с первого раза. — Морган. Все живы. Элиза у Розетты, Майя с ней, Освальд при них. Бертольд здесь.

Он повернул ко мне лицо, но продолжал смотреть сквозь меня.

Через секунду взгляд сфокусировался.

Морган смотрел на дом, в котором родилась его дочь. Он выпрямил спину и даже перехватил папку поудобнее.

Бертольд подошёл сзади и молча подал ему раму.

Морган принял портрет.

Он подержал его секунду, а потом опустился на камень у ограды, поставил раму себе на колени, накрыл её ладонями и согнулся. Плечи у него ходили ходуном. Звука он не издал ни одного.

Внутри у меня стало тихо и холодно. Орать уже было бессмысленно. Оставалось понять, кто это сделал и во что ему обойдётся ошибка.

С реки прикатил экипаж. Элиза спрыгнула, не дожидаясь подножки, и замерла. Тёмно-синий свёрток в обёрточной бумаге она так и держала в руках. Платье, купленное час назад на собственное жалованье.

Следом Освальд помог спуститься бабушке Майе. Старуха оперлась на трость, оглядела пожар от фундамента до дыма и сжала губы в нитку.

Между ними протиснулась Дина, увидела огонь и заволновалась. Панцирь у неё пошёл перламутровыми волнами, и над людьми у ворот встал прозрачный купол. Купол отсёк жар, и у ворот сразу стало легче дышать. Малявка сама не поняла, что сделала: испугалась за своих и закрыла их панцирем.

Рид сел у ног Элизы и уставился в огонь. Белая кошка запрыгнула ей на плечо и тоже не отрывала взгляда от пламени.

— Папа? — тихо позвала Элиза.

Морган поднял голову.

Он ничего не ответил, только повернул портрет так, чтобы дочь его увидела.

Элиза подошла, опустилась на корточки перед отцом и обняла обоих. И раму, и отца.

Я отвернулся. Есть вещи, на которые смотреть не надо.

Толпа у ворот к тому времени разрослась до половины квартала. Пожар в городе, вырубленном в скале, — зрелище редкое: гореть тут особо нечему, камень есть камень.

И в этой толпе, шагах в двадцати от ограды, стоял человек, у которого подошвы были сухими.

Вся улица месила грязь из воды и золы, у людей чёрные разводы до колен, а у него ботинки блестели, и манжеты выглядывали из рукавов ровно на палец. За плечом мялся слуга со складным табуретом под мышкой.

Табурет меня добил. Человек пришёл посмотреть на чужой пожар и захватил, на чём посидеть.

Он поймал мой взгляд, снял шляпу и двинулся ко мне. Толпа расступалась перед ним сама, освобождая прямую дорогу к воротам. Слуга с табуретом семенил следом.

Только когда незнакомец подошёл ближе, я заметил на серебряной булавке у его воротника герб дома Клейн.

Пожар ещё не догорел, а Клейны уже явились выразить соболезнования.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.