Солнце в этом городе было садистом.

Июльское, злое, оно не светило. Оно наказывало. Плавило асфальт, высасывало воздух, превращая его в кисель, который даже не хотелось вдыхать. Я шла от ТЦ уже пятнадцать минут, ничтожный отрезок времени по всем человеческим меркам, но мне казалось, что я пережила ад.

Пальцы превратились в когти, впившиеся в пластиковые ручки пакетов, которые обещали перетереть кожу в любую секунду, если я посмею разжать хватку. Спина взмокла ещё на выходе из торгового центра. Тонкая вискозная майка прилипла к лопаткам намертво, словно в наказание за всё, что я сделала или не сделала в этой жизни. Волосы я собрала в высокий хвост, надеясь, что это хоть немного охладит, но солнце целовало открытую шею настойчиво, почти до неприличия.

Я, Мирослава Чёрная, кандидат в жертвы теплового удара, тащила три пакета продуктов. А мужик, за которым я была замужем, не удосужился хотя бы на один дурацкий телефонный звонок, чтобы спросить: «Мира, может, тебе помочь? Кондиционер в машине работает, не хочешь, чтобы я подъехал?»

Нет.

Артём Баранов, мой муж, скорее всего, сидел сейчас в прохладе своего кабинета, развалившись в кожаном кресле, и даже мысль не приходила в его баранью голову: а не быть ли мужчиной хотя бы на десять минут?

Я стиснула зубы так, что заныли челюсти.

Повезло ему, что его фамилия всплыла только перед самым ЗАГСом. Господи, ну почему? Почему я не спросила раньше? Почему не прошерстила его документы с дотошностью, которую потом, через пять лет, стала применять к студенческим дипломам, выискивая плагиат? Тогда, в мои восемнадцать, Артем казался мне надёжным. Перспективным. Взрослым. Красивый, улыбчивый, с собственным бизнесом. Кафе на набережной, как же, как же! С покладистым характером и полным отсутствием вредных привычек.

Сейчас он казался мне ошибкой.

Ошибкой, которую я совершила в восемнадцать и до сих пор не исправила. Дурацкой, дешёвой, позорной ошибкой с коротким именем Артём и смешной фамилией Баранов.

Я почти уже завернула к подъезду, предвкушая спасительный полумрак и холод, который высушит мою спину, когда нос к носу столкнулась с чудовищем.

Чёрный внедорожник. Здоровенный, наглый, с тонированными стёклами. Такие стёкла бывают только у людей, которым есть что скрывать. Он стоял, задравшись на бордюр, перекрыв единственную тенистую дорожку к моей двери. Припарковался так, будто этот кусок асфальта куплен им вместе с домом.

Такие машины не покупают люди, которые платят налоги вовремя и живут в ладу с законом. Такие машины — показатель того, что их владелец либо не платит налоги вообще, либо платит чужими жизнями.

Я обошла монстра по широкой дуге, мазнула взглядом по капоту: чёрный, лоснящийся, без единой пылинки. Такое впечатление, что его только что вылизали языком. И тут же заметила знакомый силуэт на парковке в десяти метрах.

Серебристый мерседес Артёма.

Кровь ударила в голову сильнее, чем от солнца.

Сукин сын. Он дома. А меня даже не спросил, нужна ли помощь. Не позвонил. Не написал.

Сарказм поднялся из горла едкой волной, но я проглотила его и сберегла для разговора. Внутреннего. Потому что вслух я всё равно не выскажу. Вслух я никогда не высказывала. Я же хорошая жена. Терпеливая. Понимающая.

Господи, какая же я дура.

Я сжала пакеты так, что пластик жалобно заскрипел, и двинулась к подъезду. Достала ключи на подходе. Пальцы онемели от тяжести пакетов, железо норовило выскользнуть, брякнуть о землю, закатиться под какую-нибудь припаркованную машину. Я поймала связку на лету, сама не знаю как. Рефлексы, видимо, обострились от желания убить.

Ронять пакеты я не планировала, но один из них всё же выскользнул, ударился об асфальт, и помидоры покатились по раскалённой поверхности, как маленькие красные бомбы.

— Чёрт, — прошипела я себе под нос. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Помидоры я собрала быстро: два укатились под лавку, третий застрял в решётке ливнёвки, и я оставила его там, мысленно пожелав приятного аппетита тому, кто найдёт его сегодня вечером. Поднесла чип к домофону, дождалась вожделенного щелчка.

Дверь поддалась.

Прохлада ударила в лицо, как пощёчина: резкая, восхитительная, почти неприличная по своей щедрости. Я замерла на пороге, закрыла глаза и позволила себе две секунды блаженства. Две секунды, в которые я не была ни женой, ни историком с красным дипломом, ни таскальщицей пакетов. Я была просто существом, которое перестало плавиться.

Медленно, с наслаждением, я выдохнула и шагнула внутрь.

Подъезд встретил меня привычной тишиной и запахом свежести после вымытых полов, той особенной, когда мокрый бетон ещё не просох, оставляя тёмные влажные пятна. И поверх этого — неуловимо-домашний аромат, доносящийся из-за закрытых дверей.

Я поднялась на пару ступеней к лифту, не решаясь позвонить мужу с просьбой хотя бы открыть дверь: для этого пришлось бы выпустить из рук хотя бы один пакет. А я не была уверена, что смогу потом их подхватить, не рассыпав половину содержимого по бетонному, хоть и чистому, полу. Особенно тот пакет. С яйцами.

Лифт приехал почти сразу: железная кабинка, вся в зеркалах, пахнущая сладковатым ароматом духов кого-то из соседей. Я зашла, прислонилась спиной к холодной стене, и зеркала отразили меня со всех сторон.

Раскрасневшуюся. Растрёпанную. С чёрными разводами туши под глазами. Я же забыла, что нельзя тереть веки, когда на улице плюс тридцать и на тебе ни грамма косметики, кроме этой самой туши.

Но глаза… глаза горели.

Не от жары. От злости. От той глухой, накопившейся за годы обиды, которая поднималась всякий раз, когда я возвращалась домой с тяжёлыми сумками, а муж сидел на диване с пультом. Когда я готовила ужин, а он говорил: «Ой, я уже перекусил в кафе». Или когда я пыталась заговорить о деньгах, а он отмахивался: «Всё нормально, Мира, не лезь в мужские дела».

Женщина в зеркале смотрела на меня чужими глазами.

Сейчас, родной, я тебе всё же выскажу. Всё, что накипело. Всё, что я проглатывала годами. Всё, о чём молчала, потому что не хотела скандалить.

Я никогда не умела молчать. Это была моя проблема и, наверное, моя главная сила. Я молчала только с Артёмом, потому что устала. Потому что не видела смысла. Потому что с ним всё равно невозможно было о чём-то договориться: он или отмахивался, или уходил в глухую оборону, или просто уходил из дома, хлопнув дверью. И я сдалась. Перестала спорить. Перестала высказывать. Перестала быть собой.

Но сегодня — нет. Сегодня я выскажу.

Лифт дёрнулся и пополз вверх. Я смотрела на своё отражение и впервые за долгое время не отводила взгляд.

Сегодня. Пусть подавится.

Лифт остановился, двери разъехались с тихим шелестом. Сумки снова впились в ладони, напоминая, что отдых закончился.

Я вышла, прошла несколько метров до нашей двери, привычным движением сунула ключ в замок. Щелчок. Поворот. Дверь приоткрылась, выпуская навстречу запах нашего дома.

— Артём, ты дома? — позвала я, не переступая порог. — Помоги мне, пожалуйста.

Тишина. Почти тишина. Из глубины квартиры доносилось ровное бормотание телевизора: сериал или новости, я не разобрала. И больше ничего. Ни шагов, ни привычного кряхтения мужа, переключающего каналы, ни его недовольного: «Чего покрикиваешь, я здесь».

Уснул, что ли?

Ну, супер. Просто замечательно.

Я перешагнула порог, опустила сумки сразу в прихожей, чтобы не тащить их дальше. Расправила плечи и выдохнула с облегчением.

Сандалии слетели мгновенно, я скинула их у двери и, не глядя, задвинула ногой на полку. Босиком по ламинату: шлёп-шлёп-шлёп. В этом было что-то успокаивающее, почти детское.

Я свернула на кухню, но не потому, что хотела готовить. Боже упаси, в такую жару стоять у плиты, это мог быть только самоубийца). В горле пересохло так, что язык ворочался с трудом.

Холодильник загудел, когда я открыла дверцу, выпуская струю ледяного воздуха. Я замерла на секунду, подставив лицо, и только потом достала кувшин с водой. Стакан наполнился до краёв. Я выпила залпом, не отрываясь, чувствуя, как по пищеводу течёт спасение. Прохладное, чистое, живое. Второй стакан я осушила уже медленнее, прикрыв глаза.

И только тогда заметила.

На кухне было чисто.

Странно. Артём приехал и не поел? Не оставил гору грязной посуды? Не открыл холодильник, не наковырял из кастрюли котлету вилкой, а потом не бросил эту вилку в раковину, даже не сполоснув? Раковина сияла. Плита была девственно чиста. Даже чашка, из которой он обычно пил кофе, сушилась на решётке, вымытая до блеска.

Это было так на него не похоже, что по спине пробежал неприятный холодок. От предчувствия. От того смутного, животного чутья, которое просыпается в женщине за секунду до беды.

— Артём, — позвала я уже громче, выходя из кухни. — Ты где?

Телевизор бормотал из гостиной. Я пошла на звук, заворачивая за угол, на ходу вытирая мокрые руки о шорты и замерла.

Артём сидел в кресле.

Он был дома — это да. Но он не спал. Он сидел, сутулый, сжавшийся, с ладонями, зажатыми между коленей, и смотрел на меня исподлобья. В этом взгляде не было ничего: ни радости, ни усталости, ни даже привычного равнодушия. В нём был тоскливый, животный страх. И вина. Много вины. Столько, что она заполнила всю комнату раньше, чем я успела понять, что происходит.

— Артём? — мой голос прозвучал не так, как я планировала. Не зло. Не требовательно. Испуганно.

Он молчал. Смотрел. Зажмурился на секунду, словно надеялся, что я исчезну, растворюсь, испарюсь, и ему не придётся этого говорить.

Я перевела взгляд на окно.

Там стоял мужчина.

Высокий. В дорогом тёмном костюме, в пиджаке и это в тридцать градусов в тени, боже правый. На таком пекле у нормальных людей только одно желание: раздеться до трусов. А этот щеголял в солидной двойке, словно ему было плевать на законы природы. Тёмные волосы уложены с небрежной изысканностью, будто он только что провёл по ним рукой и остановился на полпути, решив, что идеальная причёска была бы слишком скучной. Лёгкая небритость придавала лицу нотку дикости, той самой, которую показывают в фильмах, чтобы зритель сразу понял: этот парень опасен.

Он стоял, прислонившись к подоконнику, засунув одну руку в карман брюк, и смотрел на меня. Нет, не так. Он меня изучал. Как препарат под микроскопом. Как новую пешку на доске, которую ещё не решил, куда поставить. Его глаза, такие тёмные и бездонные, скользили по моему лицу, по растрёпанным волосам, по майке, прилипшей к груди, по босым ступням на прохладном ламинате. Медленно. Без спешки. Смакуя.

И на его губах застыла лёгкая, едва заметная усмешка.

Не издевательская. Скорее, заинтересованная.

Опасная.

Я заставила себя отвести взгляд.

У стены стоял ещё один. Коренастый, с бычьей шеей и руками, которые явно привыкли не только к гантелям. Охрана. Такую породу ни с чем не спутаешь: они умеют стоять неподвижно часами, но в любой момент готовы превратиться в сталь и кулаки. Он даже не смотрел на меня. Смотрел на мужчину у окна. Ждал команды.

А третий… третий вышел из спальни.

Я не заметила его сразу, только краем глаза уловила движение, когда он пересёк коридор и встал за моей спиной, перекрыв выход. Не перекрыл, просто встал. Просто дал понять: отступать некуда.

Я повернулась к мужу.

— Артём, — голос задрожал. Только на самую малость, на полтона, на полсекунды. Но я услышала эту дрожь. И он услышал. Не знаю, заметили ли остальные, но мне было плевать. — Что… что происходит?

Тишина в комнате заполнила каждый угол, каждую щель, каждую мою клетку, прежде чем я успела сделать вдох. Артём молчал. Сидел в кресле, вжав голову в плечи, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. И молчал. А я смотрела на него и не узнавала. Где тот самоуверенный мальчик, который когда-то клялся, что у нас всё будет? Где тот мужчина, который обещал заботиться?

Его не было. Был только трусливый, ссутуленный незнакомец, который боялся поднять на меня глаза.

— Артём, — повторила я жёстче. — Я тебя спрашиваю.

Он дёрнулся. Глотнул воздух жадно, как утопающий, который уже не надеется на спасение, но инстинкт всё равно заставляет хватать ртом пустоту.

— Мира… — его голос сел, превратился в хрип. — Мира, я должен.

У меня внутри всё оборвалось. Упало вниз, в чёрную бездонную яму, и там затихло, замерло. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Что ты должен? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал чужим: ровным, почти спокойным. Словно говорил кто-то другой, более взрослый, более жёсткий, более живучий. Я не знала, откуда во мне эта ледяная ровность. Наверное, тот самый внутренний холод, который выручает, когда жизнь поджаривает тебя на медленном огне, а ты должна улыбаться и делать вид, что это всего лишь спа-процедура.

— Должен этим людям… точнее, Даниилу Романовичу, — Артём метнул быстрый, трусливый взгляд в сторону окна. Я проследила за ним и снова наткнулась на тёмные, изучающие глаза мужчины в дорогом костюме. В этом взгляде было что-то от рентгена: он видел меня насквозь, каждую косточку, каждый нерв, каждый страх, который я так отчаянно прятала.

— А ты… — Артём сглотнул, и кадык его дёрнулся, как загнанный зверёк. — Ты должна поехать с ним.

Тишина взорвалась в ушах гудением. Оглушительным, невыносимым, заполнившим всё пространство. Телевизор бормотал что-то про погоду завтрашнего дня, но звук превратился в белый шум.

Я смотрела на мужа, на человека, которому когда-то доверила свою жизнь, и не узнавала его. В кресле сидел чужой. Трус. Предатель. И мужчина у окна смотрел на меня так, будто я уже принадлежала ему.

— Зачем? — спросила я, ещё не понимая. Ещё надеясь. Ещё цепляясь за соломинку здравого смысла в этом безумном мире. — Куда?

— К нему, — Артём снова кивнул в сторону окна, так и не подняв глаз. Его голос стал тише, почти шёпотом. — В качестве… залога.

Слово упало между нами тяжёлое, грязное, липкое. Залог. Я — залог. Не женщина, не жена, не человек. Вещь. Акт в балансовой ведомости. Цифра в чьей-то долговой расписке. Меня замутило. К горлу подступила тошнота, кислая и горькая одновременно.

Я перевела взгляд на мужчину у окна. Он смотрел на меня всё так же: в упор, не мигая. В его глазах не было ни торжества, ни злорадства. Только спокойная, абсолютная уверенность в том, что я уже никуда не денусь. И это было страшнее любой угрозы.

— Баранов, — процедила я. — Ты в конец охренел? Ты… ты продал меня?

Молчание.

Громкое, оглушительное молчание, в котором прозвучало всё: его трусость, его предательство, его полное, абсолютное ничтожество. Артём молчал, и это молчание было громче любого признания. В его позе читалось всё: желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимым. Лишь бы не встречаться со мной взглядом.

Человек у окна улыбнулся. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Улыбка человека, который смотрит фильм и знает, чем он закончится. Он даже не старался скрыть своё удовольствие. Зачем? Он здесь был хозяином. Он мог позволить себе любую роскошь, в том числе и роскошь наблюдать за моим унижением.

Я окинула его ледяным взглядом, от которого когда-то студенты краснели и оправдывались. Он не покраснел. Не отвёл глаза. Чуть склонил голову, будто говоря: «Ну давай, посмотрим, что ты можешь».

Внутри всё дрожало: сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, ноги стали ватными. Я боялась. Боялась так, как не боялась никогда в жизни. Даже когда отец уходил и мать плакала по ночам, тогда мне было страшно. Но это был детский страх, понятный, домашний. Этот был другим: взрослым, ледяным, парализующим.

— Это сюр какой-то? — выдавила я, и в голосе зазвенела истерика, которую я уже не могла сдерживать. Слова вылетали сами, быстрее, чем я успевала их обдумывать, рот работал на автопилоте, пока мозг пытался переварить происходящее. — Мы в двадцать первом веке живём? Какой залог живыми душами? Да я… да в полицию…

Я не договорила.

— Мирослава Сергеевна, — сказал мужчина у окна, и его низкий, чуть хрипловатый голос заставил меня замолчать. Не от страха, от чистого, кристального удивления. Потому что в этом голосе не было угрозы. В нём было спокойствие. Спокойствие человека, который знает, что он выше любых законов, любых полиций, любых моих жалких попыток сопротивляться.

— Обстоятельства куда серьёзнее, чем вы думаете. В полицию? Да не проблема, — он усмехнулся, коротко, почти небрежно. — Буквально завтра, на ужине, вы лично увидитесь с начальником местного отделения полиции. Задать вопросы…

Пауза. В ней прозвучало больше, чем в любых словах.

— Но я бы вам советовал молчать. Потому как это вам не поможет.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист. Простая, офисная, бумага выглядела в его руках как приговор. Развернул. Показал.

Буквы расплывались перед глазами, плыли и танцевали, отказываясь складываться в слова. Но предательский, услужливый, слишком хорошо обученный мозг всё равно выхватывал отдельные фразы и цифры. Каждая врезалась в память, как клеймо раскалённым железом.

«Долг в размере…»

Сумма. Огромная. Неподъёмная. Такая, от которой закружилась голова, а к горлу снова подкатила тошнота.

«В качестве залога — Мирослава Сергеевна Чёрная, супруга должника…»

Моё имя. Моя фамилия — та, которую я не меняла, не отдала, не променяла на его барановскую пошлость. И вот теперь она стояла в этой бумаге, как клеймо на скотине.

«А также кафе „Бриз“, расположенное на Центральной набережной…»

Последнее, что у него было. Последнее, что он не пропил, не проиграл, не променял на иллюзию лёгких денег.

Внизу — размашистая, почти небрежная подпись Артёма. Такая же самоуверенная, как и он сам. А ниже — другая, чужая, твёрдая, с нажимом, каллиграфически чёткая: Аргунов Д. Р.

Печать. Подпись. Всё законно. Всё по-взрослому. Всё — против меня.

— К тому же, Мирослава, — холодно резюмировал Даниил, — я не единственный, кому задолжал ваш супруг. В вашем положении выбор не велик.

Он говорил так спокойно, будто сообщал, что на завтра обещают дождь. Будто не моя жизнь висела на волоске. Будто не меня только что продали с потрохами.

Потом добавил, и в его тоне не было ни тени сомнения:

— Можете называть меня Даниил. Или босс, как вам будет угодно. Вы, Мирослава, поедете со мной. И точка.

Не вопрос. Не просьба.

Утверждение.

Я выпрямила спину так, что хрустнули позвонки. Подняла подбородок выше, ещё выше, насколько позволяла моя гордость, которую у меня пытались отнять. Посмотрела ему прямо в глаза, тем самым ледяным взглядом, который был моим единственным оружием в этой комнате, полной мужчин с оружием настоящим.

— Нет, — сказала я.

Он усмехнулся.

И в этой короткой, почти снисходительной усмешке я увидела всё. Удовольствие хищника, который только что понял, что добыча не побежит. Добыча будет биться. Ему будет интересно. А он, судя по всему, давно уже не испытывал интереса ни к чему, кроме денег и власти.

— Я не игрушка, Даниил Романович. У меня своя жизнь, дом, работа и…

Запнулась. Посмотрела на Артёма: на его ссутуленную спину, на его опущенную голову, на его дрожащие руки. И всё же договорила, чувствуя, как каждое слово вырывает из меня кусок плоти:

— Муж, который, кажется, забыл про ответственность. Он облажался? Разбирайтесь с ним сами. Пусть отрабатывает. Но я никуда не поеду.

— Мира, — простонал Артём из кресла. В его голосе было столько унижения и животного страха, что мне стало почти жаль его. Почти. — Мира, ну, пожалуйста…

— Заткнись, — я даже не посмотрела в его сторону. Потому что если бы увидела его лицо ещё раз, то могла бы сорваться. Заплакать. Закричать. Ударить. И проиграть.

Даниил, именно так, Даниил, не Данила, не Даня, только полное имя, которое звучало тяжело и весомо, как надгробная плита, чуть приподнял бровь. Изучал. Оценивал. Просчитывал. Я видела, как работают его глаза: они исследовали меня, как сканер в аэропорту, выискивая слабые места, трещины, точки давления.

— Упрямая, — сказал он. В его голосе не было раздражения. Скорее одобрение. — Это хорошо. Будет интересно.

— Мне плевать, будет ли вам интересно, — ответила я, хотя голос внутри уже срывался на фальцет. — Я никуда не еду.

Он молчал. Секунду. Две. Смотрел на меня, не отрываясь, не моргая. В его черных глазах не было ничего. Только холод. Только расчёт.

— Как вы верно заметили, ваш муж продал вас, — произнёс Даниил, и в его голосе не было ни капли юмора. Только факты. Сухие, неумолимые факты, от которых хотелось выть. — Отдал в залог в счёт погашения крупного долга.

Он сделал паузу, позволяя мне прочувствовать каждое слово.

— Но есть и другие кредиторы. Ваш супруг не может оплатить их долги так же. Но может оплатить… иначе.

Я медленно выдохнула. Воздух царапнул горло, как наждачная бумага, оставляя за собой ощущение горечи и крови.

— Иначе — это я?

— Вы умная женщина, Мирослава, — его губы искривились в подобии улыбки. — Мне это нравится.

— Мне плевать, что вам нравится, — повторила я и сделала шаг к выходу.

Один.

Второй.

Третий.

Почувствовала, как охрана напряглась: коренастый мужчина у стены перевёл взгляд с Даниила на меня. Но не двинулся.

Я остановилась. Не дойдя до двери всего несколько шагов. Повернулась. Посмотрела на этого… босса.

— Вы можете сопротивляться, — сказал он спокойно, будто обсуждал курс доллара. — Можете кричать, звать на помощь, попытаться убежать. Но я бы не советовал. Вы только утомите себя и разозлите меня. А я, когда злюсь, становлюсь неприятным.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони: острая, живая боль помогла не разреветься. Не здесь. Не сейчас.

— Чего вы хотите? — выдохнула я.

Даниил подошёл ближе. Так близко, что я почувствовала его запах: дорогой парфюм с тонкой ноткой перчинки, острой и терпкой, как его взгляд.

— Эскортница, — произнёс он тихо, почти ласково, и от этой ласковости по спине пробежал холодный, липкий, противный, невыносимый пот. — Твоя задача, Мирослава, быть красивой и молчать. Всё остальное не твои проблемы.

Артём всхлипнул в кресле. Поднял голову, потом снова опустил, словно его ударили. Больно. Наотмашь. Но я не смотрела на него. Я смотрела на Аргунова.

Он же смотрел на меня сверху вниз: я была ниже на голову, и ему приходилось склоняться. В его глазах не было угрозы. Там было что-то другое. Предвкушение. Ожидание.

Он ждал, когда я сломаюсь.

Я подняла подбородок выше.

— С первым пунктом, Даниил, проблем не возникнет, — мой голос прозвучал ровно, даже скучающе. Словно мы обсуждали меню в ресторане, а не мою жизнь. — Второй… уж извините. Я никогда не молчу.

Он замер.

Секунду. Две.

В комнате стало так тихо, что я слышала, как пыль оседает на подоконнике. Как Артём сглатывает громко и судорожно. Как за стеной кто-то включает воду на кухне: далёкий, нормальный звук нормальной жизни, которая продолжалась там, за пределами этого кошмара.

Потом Даниил усмехнулся.

Но я не отвела взгляд. Я была Чёрной. Мирославой Чёрной, которая никогда не умела молчать. Муж не считается. Теперь уж точно.

— Поехали, — сказал он и взял меня за локоть. Не больно. Но так, что я поняла: это не приглашение. Это приказ. — Ты ещё скажешь мне спасибо.

— Даже не надейтесь, Даниил Романович, — ответила я.

Он повёл меня к выходу. Мимо сутулой фигуры мужа, который даже не поднял головы: так и сидел, вжавшись в кресло и в свою трусость. Мимо охраны, расступившейся перед нами. Мимо всего, что было моей жизнью ещё полчаса назад.

Внутри всё дрожало. Мелкими, противными толчками, которые грозили выплеснуться наружу истерикой. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. Ладони взмокли, ноги стали ватными, в висках стучало гулко, больно, невыносимо.

Но снаружи — ни одной трещины.

Если он ждал, что я сломаюсь в первую же минуту, он ошибся адресом.

Резко остановилась и выдернула локоть из хватки Аргунова. Кровь прилила к лицу, голос дрожал от гнева, но я заставила себя говорить чётко:

— Я никуда не поеду! — мой крик эхом отразился от стен прихожей. — Я только что притащила эти чёртовы сумки с жары! Там под тридцать, между прочим! Я мечтала о душе, а не о том, чтобы меня куда-то тащили из-за долгов, которые я не делала!

Аргунов приподнял бровь, явно наслаждаясь моим возмущением.

— И что же вы предлагаете?

— Я предлагаю вам отпустить меня! — я выдернула руку окончательно. — Сначала душ. И я не поеду в шортах и майке, без паспорта и личных вещей! Вы что, предлагаете мне ехать без сменного белья?

Он усмехнулся:

— Там, куда мы едем, у вас будет всё необходимое. Паспорт, кстати, лучше оставить у меня. Он в сумочке?

Его взгляд метнулся к моей сумке, стоящей возле пакетов. Я инстинктивно дёрнулась в её сторону, но охранник преградил путь. В этот момент один из пакетов зашевелился под ногой охранника.

— Эй! — вскрикнула я. — Осторожно!

Раздался характерный хру-у-уст.

— Яйца! — взвизгнула я. — Ты раздавил мои яйца! Да вы хоть знаете, сколько они сейчас стоят⁈

Мой гнев был настолько искренним, что я уже готова была броситься на охранника, но Аргунов жестом остановил меня.

В следующую секунду всё произошло молниеносно. Охранник схватил меня за талию, поднял на плечо. Я повисла вниз головой. Позорище! Неслыханная наглость! Колотила по спине этого амбала, но мои удары были бессильны против горы мышц.

Входная дверь распахнулась. Меня вынесли из квартиры, из дома и бросили, словно мешок с картошкой, в открытый салон чёрного внедорожника. Того самого монстра, что загородил мой путь. Аргунов сел рядом, охрана заняла свои места. Дверцы захлопнулись.

Машина тронулась. Я сидела, прижавшись к двери, чувствуя, как внутри всё дрожит. Шок от происходящего постепенно сменялся гневом. В первую очередь, гнев на мужа, который продал меня. И даже не вышел в коридор, когда я истерила. Страх перед будущим с этим человеком. А после его место заняла решимость сопротивляться до конца.

Аргунов смотрел на меня, изучая реакцию. В его глазах читалось удовлетворение. Он явно наслаждался моим бессилием.

Машина мчалась по улицам, увозя меня в неизвестность. Но я знала — это только начало. Я не собиралась сдаваться. Никогда.

В полумраке салона, я сидела, прижавшись к холодной дверце автомобиля. Пальцы впились в обивку сиденья до боли, но не сравнить с тем, что творилось внутри. Присутствие Аргунова давило, словно бетонная плита.

Он расположился рядом, небрежно закинув руку на спинку сиденья. Идеальная одежда, безупречный вид. И я в этих дурацких шортах и майке, с голыми коленями, выставленными напоказ. Кондиционер в машине работал на полную, и я чувствовала, как кожа покрывается мурашками.

— Куда вы меня везёте?

Он медленно повернулся ко мне:

— Туда, где вы будете в безопасности.

— В безопасности? — я едва сдержала сарказм. — От кого? От вас?

Его тёмные глаза сверкнули:

— От вашего мужа и других кредиторов. Вы правда думали, что я единственный, кому задолжал ваш муж?

Я сжала кулаки, чувствуя, как холод пробирает до костей. Машина мчалась по улицам, увозя меня в неизвестность. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Что ждёт впереди? Какой ад придумал этот человек?

— Это не даёт вам права похищать меня! — воскликнула я, обхватив себя руками, чтобы хоть как-то согреться.

— Называйте это как хотите, — пожал он плечами. — Факт остаётся фактом: вы теперь под моей защитой.

— Защита, в роли эскортницы? — я выплюнула это слово с отвращением.

Аргунов наклонился ближе:

— Ваша задача — быть красивой. Остальное не касается.

Я украдкой бросила взгляд на Аргунова. Опасная смесь харизмы и угрозы. Он словно создан из противоречий: холодный расчёт и животная сила, власть и дикость. А я здесь, в этом жалком наряде, дрожащая от холода и гнева.

— А говорить я не должна? — я подняла бровь. — Забыли, Даниил Романович? Я никогда не молчу.

Он усмехнулся:

— Это мы ещё посмотрим.

Машина свернула на узкую дорогу. Деревья по бокам сливались в зелёную стену. Мы ехали всё дальше от цивилизации, от людей, от возможности позвать на помощь.

— И что будет, когда я начну говорить? — не унималась я. — Заткнёте мне рот?

— У меня есть способы заставить вас молчать, — его голос стал тише, опаснее.

— Рискните, — я встретила его взгляд прямо. — Только сначала объясните, почему мой муж решил продать меня, как вещь. И на что он занимал такую сумму? Как прогорел?

Аргунов откинулся на сиденье:

— Слишком много вопросов, Мирослава. Отвечу лишь на первый: потому что он трус. И должник. А вы — его самый ценный актив.

— Ценный актив… — повторила я с горечью. — Как скот на рынке.

Я заставила себя дышать ровнее. Паника — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Нужно думать. Придумывать план. Искать выход. Холод отрезвлял, заставлял оставаться в здравом уме.

Машина замедлила ход. Впереди показались кованые ворота. Высокие, массивные, неприступные. Как и их хозяин.

— Приехали, — бросил Аргунов. — Добро пожаловать в ваш новый дом.

— Дом? — я скривилась. — Скорее, тюрьма.

Он лишь усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

Машина въехала на территорию. Высокие кованые ворота захлопнулись за нами, отрезая путь к свободе. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, а реальность трещит по швам.

— Это еще не конец, — прошептала я больше себе, чем ему.

Я найду способ выбраться. И тогда он пожалеет, что связался со мной.

Двигатель замолчал. Кондиционер перестал гнать прохладу, но в салоне ещё держалось то спасительное марево, которое весь путь отделяло меня от реальности. Я сидела, не двигаясь. Не потому что не понимала, что пора выходить. Понимала. Просто не хотела.

— Выходи.

Голос снаружи принадлежал охраннику. Дверца распахнулась, впуская волну нагретого воздуха, но я даже не шелохнулась.

Не пойду. Никуда я не пойду. Если сидеть здесь, ничего не случится. Если не выходить, они не смогут…

— Мирослава, — тихо, без нажима, сказал Аргунов. Он уже стоял на улице, поправляя манжеты. Даже не смотрел на меня. — У тебя нет выбора. Лучше подчиниться.

Я заметила это не сразу, слишком много всего навалилось. Но цепкий мозг уже работал на автопилоте. «Ты». В машине он называл меня на «Вы». В квартире тоже, до того самого момента, когда сорвался на «эскортницу». А теперь снова «Ты». Он словно не мог определиться. Словно сам не знал, кто я для него. И от этой его растерянности мне стало почти легче. Почти.

Но он прав. Сидя в машине, я не найду выход. Только разозлю их. Себе хуже сделаю. Я уже вполне натерпелась за сегодня, чтобы добавлять к списку унижений ещё и силовой вынос из салона.

Я вышла сама. До того, как охранник успел протянуть руку.

Босые ступни коснулись раскалённой плитки, и я сразу поджала пальцы. Было невыносимо горячо, будто я ступила на сковороду. Переступила с ноги на ногу, потом ещё раз. Плитка была старой, квадратной, с мелкими неровностями, которые впивались в кожу. Я чувствовала каждую, ступая осторожно.

Меня словно поджаривали. Медленно. Неотвратимо.

Воздух ударил в лицо плотной, тяжёлой волной, как из открытой духовки, когда заглядываешь внутрь проверить пирог и получаешь удар паром. Липкое тепло обволокло тело мгновенно. В машине было так хорошо прохладно, привычно, кондиционер делал своё дело, и я почти забыла, что на улице пекло. Теперь вспомнила. Майка снова прилипла к спине. Пот выступил на лбу ещё до того, как я сделала второй шаг.

Аргунов не взял меня за руку. Не коснулся. Просто кивнул в сторону дома и сделал спокойный, широкий, уверенный шаг. Как человек, который не сомневается, что за ним пойдут.

Я пошла следом. Потому что идти больше некуда. Потому что он прав: выбора нет.

Внутри что-то щёлкнуло. Какая-то холодная, расчётливая часть меня, о существовании которой я не подозревала, тихо сказала: «Притворись. Пусть думают, что сломалась. Пусть потеряют бдительность». Может быть, когда они перестанут ждать подвоха, появится шанс. Мизерный, призрачный, почти смешной в этой ситуации. Но шанс.

Я выпрямила спину. Не для них, для себя.

Высокий кованый забор тянулся вдоль всей территории, насколько хватало взгляда. Массивные каменные столбы, чугунное литьё, старый, солидный узор: не тот дешёвый новодел, которым обносятся коттеджи новых русских.

В этом городе, к счастью, ещё не все снесли эти толстосумы, выстраивая на месте архитектурных памятников новомодные отели и рестораны. Забор явно был ровесником особняка.

В моей голове уже защёлкали невидимые счёты: конец девятнадцатого — начало двадцатого века, купеческая застройка, южное направление. Возможно, тот же архитектор, что проектировал старые особняки на набережной. Мысль мелькнула и погасла. Не до того сейчас. Но мозг историка уже взял след.

Территория внутри была ухоженной, но не той стерильной парковой красотой, где каждый кустик подстрижен под линейку. Деревья росли свободно, кусты кое-где выбивались из общей линии, белая статуя в глубине — то ли женщина, то ли ангел — смотрела куда-то в сторону, будто ей было всё равно на гостей. Всё выглядело дорого, но не крикливо.

Дом оказался массивным, из тёмного камня. Старинным. Настоящим, а не стилизованным под старину, как любят делать те, у кого есть деньги, но нет вкуса. Здесь вкус был. Окна большие, высокие, с изящными коваными решётками. Только на первом этаже. На втором решёток не было. Я отметила это машинально.

Голова гудела. Мысли наскакивали друг на друга, обрывались на полуслове. Я почти не смотрела по сторонам, просто держалась в нескольких шагах за Аргуновым. Хотелось пить. Снова. И не только от жары.

Внутри дома прохлада оказалась совсем другой: не резкий удар кондиционера, а глубокая, настоящая, идущая от массивных каменных стен, которые держали холод даже в такой ад. Запах старого дерева, мебельного воска, чистой ткани. За домом следили. Убирали. Полировали. Следили, чтобы пахло «богато», но не музейно, не той затхлостью, которой пахнет в комнатах, куда годами не заходят живые люди.

Из глубины коридора вышла женщина.

Средних лет. Аккуратная. В простом тёмном платье без единой складки. Лицо спокойное, глаза ничего не выражают. Она смотрела на меня ровно столько, сколько требовал этикет, и ни секундой больше. Для неё я — работа. Очередная. Не первая и, наверное, не последняя.

— Проводи в комнату, — бросил Аргунов.

Не «познакомьтесь». Не «помоги ей устроиться». Просто приказ. Короткий, сухой, не терпящий возражений.

Женщина кивнула. Даже ответить не сочла нужным. Он и не ждал.

Я шла за экономкой длинными коридорами, почти не глядя по сторонам. Она вела меня мимо тяжёлых дубовых дверей, масляных портретов на стенах, хрустальных ваз на консолях. Я не запоминала дорогу. Не пыталась. Только механически переставляла ноги и считала про себя каждый шаг. Семнадцать. Двадцать три. Тридцать один.

Экономка остановилась перед одной из дверей, открыла её и пропустила меня вперёд.

Я вошла.

Комната оказалась большой и светлой. Решёток на окнах не было. Второй этаж, напомнила я себе. Потом подумаю.

Мебель из тёмного дерева, тяжёлые шторы в пол, ковер, в котором утонули ступни. Всё чистое, безупречное, без единой лишней вещи. Дорого. Статусно. Чужое.

— Ванная там, — женщина кивнула на дверь справа. — Гардеробная там.

Она помолчала секунду, потом добавила:

— Меня зовут Мария.

Я не ответила. У меня не было сил на вежливость.

Она вышла. Дверь за ней закрылась без звука. Я не слышала щелчка замка, но и не пошла проверять. Мне было всё равно, заперто или нет.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце бьется в унисон с тиканьем старинных часов в углу. Их мерный ход словно отсчитывал оставшиеся мгновения моей прежней жизни. В зеркале трюмо отражалась не я. Там была незнакомка с потухшим взглядом и дрожащими руками.

Часы пробили три. Звук эхом отразился от стен, и в этом момент я поняла: обратного пути нет. Совсем нет.

Тишина в комнате оказалась тяжелее, чем в машине. Там хотя бы двигатель гудел, кондиционер шуршал, за окнами что-то мелькало. Здесь звуки замерли, будто их придавили этой глухой, безмолвной роскошью.

Я стояла посредине и не знала, куда себя деть.

Ступни всё ещё помнили раскалённую плитку двора, пальцы сами собой поджимались, хотя под ногами теперь был толстый ворсистый ковёр. Он глушил шаги. Я сделала несколько пробных движений, и звук исчез, словно меня и не было вовсе.

Часы в углу отбивали секунды. Я смотрела на них и думала: вот сейчас маховик качнётся, дверь откроется, и кто-нибудь скажет: «Шутим, это розыгрыш, выходите». Маятник качнулся. Дверь не открылась.

Обвела комнату взглядом. Постепенно начала замечать детали. На этажерке стояли книги в дорогих переплётах, на трюмо — косметика, украшения. Всё новое, безупречное. Словно кто-то заранее знал, что я здесь окажусь.

Кровать, застеленная так идеально, что покрывало лежало без единой складки. Шторы из плотной ткани задерживали свет: за ними почти не видно, день на улице или вечер. Картины на стенах: виды старого города.

На прикроватном столике графин с водой. Руки дрожали, когда я наливала воду в бокал. Горло пересохло от страха и напряжения. Сделав глоток, я почувствовала, как прохлада немного отрезвляет.

Экономка упомянула гардеробную. Я заметила дверь, почти сливающуюся со стеной, и почему-то не сразу решилась открыть. Сначала подошла к окну. Второй этаж. Высоко, чтобы падение стало если не смертельным, то неприятным. Вдоль кованой ограды охрана патрулировала территорию. Бежать некуда. Или есть? Подумаю потом.

Гардеробная… Свет загорался сам, мягко, с верхних ламп, подсвечивая ряды одежды. Я замерла. Платья, обувь, бельё. Всё моего размера. Как? Откуда он знает мои размеры? Это не случайность. Это план. Детальный, продуманный план.

Он знал. Не угадал. Не «повезло» с размером. Знал.

Я представила, как он взял мои вещи. Взял, пока меня не было дома. Пока я ходила за этими дурацкими помидорами и яйцами. Перерыл шкафы, прикинул на глаз, запомнил, отдал приказ купить то-то и то-то.

От этой мысли стало душно. Я вышла из гардеробной и закрыла за собой дверь.

В ванной я позволила себе расслабиться. Огромная мраморная ванна, пушистые полотенца, дорогой парфюм. Всё кричало о роскоши, но я не могла насладиться этим. Каждая деталь напоминала о моём положении.

Я стянула с себя грязную одежду. В зеркале отразилась незнакомая женщина: испуганная, сломленная, но не побеждённая. Нет, я не сдамся. Не здесь. Не сейчас.

Горячая вода хлынула из крана, пар пополз вверх, запотевая зеркала. На краю ванны стояла коробка с бомбочками: разноцветные шары, пахнущие лавандой и мёдом. Я взяла одну, наугад, кинула в воду.

Шагнула внутрь, медленно погружаясь в горячую воду. Закрыла глаза, пытаясь отрешиться от происходящего. Но мысли продолжали кружиться в голове:

«Как он узнал мои размеры? Как подготовился? Сколько времени ушло на планирование? Дни? Недели? Месяцы? Что дальше?»

Вода обволакивала тело, но не могла смыть чувство грязи и унижения. Я позволила себе всего несколько минут слабости: слёзы текли по щекам, смешиваясь с водой. Но даже в этот момент часть моего сознания продолжала работать: «Запоминай. Обращай внимание на детали. Ищи слабые места».

Часы на стене тикали, отсчитывая секунды моей новой жизни. Жизни, в которой я должна найти способ выжить и победить. Жизни, в которой я должна стать сильнее, чем когда-либо.

(Аргунов Даниил)

Вечерняя прохлада наконец-то сменила дневную жару, но меня это мало волновало. Мысли были заняты совсем другим.

Мирослава Чёрная — интересная добыча. Умная, гордая, с характером. Именно такие мне нравились.

Я сидел в кабинете и смотрел на бумаги, разложенные на столе. Распечатки, подписи, печати. Долг Баранова крупный, не подъёмный для такого, как он. В качестве залога кафе на набережной, которое давно пора снести, но оно на хорошем месте, и я уже приглядел его под свой проект. И вдобавок — жена.

Фамилия как насмешка. Чёрная, а сама светлая, платиновая, ледяная. Имя Мирослава, «славящая мир», а вокруг неё один хаос, который устроил её муж. Контраст, который бросается в глаза. Такое не придумаешь нарочно. Но именно эта чёрно-белая полярность и притягивает. Светлая внешность, тёмная фамилия, и внутри — огонь, который не погас, даже когда её продали.

Баранов оказался ничтожеством. Продал жену за долги, даже не понимая, какую ценность отдал. Но это и к лучшему: меньше проблем с передачей собственности.

В дверь постучали.

— Войдите.

Мария просунула голову в щель.

— Даниил Романович, гостья наверху. Всё, как вы просили.

— Хорошо.

Она кивнула и закрыла дверь. Я откинулся в кресле, постукивая пальцами по подлокотнику. Вернулся к досье на Баранова. Всё началось с мелочи: он попросил в долг на развитие, не смог отдать, попросил ещё. Я знал, чем это кончится. Знал, когда подписывал первую расписку. И знал, что в какой-то момент придёт время забирать самое ценное.

Но чтобы забирать, нужно сначала понять, что забираешь.

Увидел её впервые полгода назад, на городской выставке, посвящённой купеческому наследию. Я был там по делу: приценивался к зданию, которое хотел отжать под ресторан. А она стояла у витрины и спорила с каким-то важным типом в очках. Негромко, но так, что я слышал каждое слово. Она доказывала, что представленный на выставке чертёж — не оригинал, а копия, и датировка неверна.

Важный тип пыхтел, но возразить не мог. А она говорила спокойно, с фактами, с датами, с именами архитекторов, которых никто из гостей в этом зале не знал.

Я тогда подумал: «Какого чёрта такая женщина делает с Барановым?» Он ничтожество, которое не способно оценить то, что имеет.

Потом я узнал, что она историк. Что работает репетитором и пишет дипломы на заказ. Что живёт в браке, где её не ценят. И что Баранов — дурак, который влез в долги и рано или поздно начнёт расплачиваться самым дорогим.

Я не планировал её забирать. Не тогда. Но запомнил. Её сопротивление возбуждало. Её дерзость разжигала аппетит. Я знал, что сломаю её, но процесс покорения обещал быть интересным.

А когда Баранов приполз с распиской, я уже знал, что возьму не только кафе. Потому что если не я, девчонку пустят по рукам. Сначала одни, потом другие. Пока от неё ничего не останется. Баранову всё равно. Он подмахнул бумаги, не глядя. Ему нужны были деньги, а не жена.

Документы на столе лежали нетронутыми. Мысли были заняты только ею.

Я поднялся наверх. Прошёл по коридору, мимо картин, мимо ваз, мимо этой вычурной роскоши. Её запах до сих пор витал в воздухе: смесь страха и неуловимо-соблазнительного.

Дверь в её комнату была не заперта. Я толкнул её, прошёл в спальню. Ванная светилась из-за приоткрытой двери, пар клубами вытекал наружу. Звук льющейся воды. Я заглянул. Она сидела в ванной по плечи в воде, с закрытыми глазами. Её тело выглядело идеально. Капли воды на коже, мокрые волосы. И всё это было создано для меня. Не спала: слишком напряжены плечи. Услышала. Но не открыла глаза.

Я вошёл без стука.

Сесть на край ванны — жест, который она не ожидала. Я видел, как она напряглась, как пальцы вцепились в бортик. Попыталась прикрыться, но вода не оставляла выбора.

— Расслабься, — сказал я. — Я не собираюсь тебя насиловать.

Она не ответила. Молчала. Впервые за всё время. Её попытки отстраниться только раззадоривали.

Я взял мочалку, висевшую на краю. Выдавил пахучий и дорогой гель. Придвинулся. Начал мыть её. Медленно, круговыми движениями. Пальцы скользили по её нежной коже, вырисовывая узоры из пены.

Она боролась. Боролась до последнего.

— У тебя час, — сказал я. — Вечером мы ужинаем вдвоём. Хочу видеть тебя в вечернем платье.

Она молчала.

— В гардеробной есть всё. С размером не ошибся, кстати?

Она подняла голову, и я увидел её глаза. Голубые, ледяные. Ненависть. Это хорошо. Ненависть — тоже чувство. Лучше, чем равнодушие.

— Свою задачу ты помнишь, — сказал я, проводя мочалкой по её плечам. — Но болтать за ужином не запрещаю. Однако к моим словам стоит прислушиваться.

Она дышала тяжело, я чувствовал это по напряжению её тела. Сопротивление было сладким ядом.

Я отложил мочалку. Несколько секунд смотрел на неё. Вода слегка подсвечена розовым: она бросила бомбочку. Волосы мокрыми прядями прилипли к лицу.

Ухватил за мокрую макушку, поднимая её голову, наклонился и поцеловал. Не спрашивая. Не нежно. Властно, требовательно.

Она ударила. Я ожидал этого. Поймал её руку, прижал к краю ванны. Второй рукой удерживал за плечо, не давая вывернуться. Она не могла двинуться. Только смотрела. Злость, страх, растерянность. Всё смешалось в этих глазах.

— Ты всё равно будешь моей, Мирослава, — сказал я тихо, почти касаясь её губ. — И это только вопрос времени.

Она не ответила. Но и не отвернулась.

Я встал, вытер руки полотенцем. Выходя, обернулся.

— Ужин в шесть. Не опаздывай.

За дверью я остановился. Она не сломается быстро. И это… интересно. Скука ушла. Впервые за долгое время появилось что-то, ради чего хотелось вставать утром. Не деньги, не власть, не сделки. Она. Игра только начиналась. И правила устанавливал я.

Спустился вниз, отдал распоряжения об ужине. Два прибора. Свечи. Белая скатерть. И пусть попробует не прийти.

Горячая вода остыла давно, но холода не чувствовалось.

Тело помнило его руки. Мочалку, медленно скользящую по спине, с пугающей нежностью. Гель с запахом, который не удалось определить сразу, а потом догадалась: это был не просто дорогой аромат, это был запах власти. Его запах. А теперь этот запах впитался в кожу, смешался с паром и собственным страхом.

И поцелуй. Властный, требовательный, чужой. От него до сих пор горели губы.

Я зажмурилась, сжала бортик ванны так, что заболели пальцы. Дрожь не проходила. Но это уже не страх. Это злость. На него, на себя, на Артёма. Больше всего на Артёма.

В памяти прокручивалось наше знакомство. Его улыбка, обещания вечные «у нас всё получится». Кафе на набережной — «Бриз» — он так гордился им. Говорил, что это только начало, что мы построим что-то большее.

Верила. Не лезла в дела, не проверяла финансы. Зачем? Он мужчина, он справится. А теперь — долг. И не одному Аргунову. Другие кредиторы, о которых я не знала. И где, спрашивается, доход от кафе?

Мысленно перебирала последние годы. Странные разговоры по телефону, когда он выходил из комнаты со словами: «Всё хорошо, любимая, не лезь». Бесконечные кредиты на улучшение: новое оборудование, ремонт, расширение.

Он брал. Но отдавал? Или делал вид, что отдавал?

Кажется, я долго закрывала глаза. А теперь плачу по его счетам. Хуже того, я сама стала счётом. В расписке стояла моя фамилия. Чёрная. Артём вписал именно её. Потому что продавал не «женщину мужа», а меня. Мирославу Чёрную. Ту, которая молчала все эти годы, потому что устала. Ту, которая перестала быть собой.

Почему я не ушла раньше?

Вопрос, который я задавала себе сама тысячу раз. Артём не бил. Не пил. Не унижал при людях. Он просто… отсутствовал. Физически — рядом, по телефону — вечно занят, дома — с пультом или ноутбуком. Он не делал мне больно. Артем не был монстром, от которого бегут без оглядки. Он просто забывал, что я существую. От таких не уходят. От таких устают. И я устала. Но любила его. Да, любила. Глупо, по-девичьи, вопреки здравому смыслу. Любила того мальчика, который клялся, что у нас всё будет.

А теперь…

Пальцы сжали бортик ещё сильнее.

И вспомнилось, как прошлым летом мы с Ольгой, моей подругой и стилистом в одном лице, которая добилась идеального цвета моих волос, зашли в ресторан на набережной. «Аргуновъ». Вывеска с ятем, старинный особняк, интерьер в стиле купеческого шика. Ольга тогда сказала: «Это место не для простых смертных. Здесь даже вино подают так, будто ты императрица».

Я смеялась. Ела мороженое, смотрела на люстры и лепнину. Не знала, что через год окажусь в доме владельца. Голая. В ванне. И он будет тереть мою спину мочалкой и целовать, не спрашивая.

Судьба оказалась жестокой шутницей.

Ольга знала всё. Работала с элитой города. Жёны, любовницы, дочери тех, кто правит бал. Все сидели в кресле ее салона, рассказывали, жаловались, хвастались. А Ольга слушала, запоминала и пересказывала мне беззлобно за кофе, как сплетни, которые не имеют ко мне никакого отношения.

Я кивала, пила капучино, смотрела в окно и не вслушивалась. Какое мне дело до порта, таможни, логистики? Какое мне дело до Аргунова?

Теперь обрывки тех разговоров всплывали в памяти, складываясь в картину. Его империя не только в ресторанах. Аргунов — это и есть тот самый порт, таможня, логистика. И, наверное, много того, о чём не пишут в новостях. Артём влез в его схемы. Проиграл. Продал меня.

Я ненавидела его. Аргунова. Но где-то на дне сознания шевелилась другая мысль: если бы не он, что было бы со мной? Другие кредиторы, те, кому Артём задолжал не меньше, чем Аргунову, они не стали бы церемониться. Они бы просто взяли. Не потому, что я им нужна. Потому что я — товар. Тело, которое можно использовать или продать.

Аргунов оказался первым. Или единственным, кто успел. Или его долг был самым крупным, и он имел право выбора. Или… я не знала. Могла только предполагать, додумывать, собирать мозаику из сплетен Ольги и того, что увидела своими глазами.

Он не спас меня из благородства. Не из жалости. Скорее, из выгоды. Или из… чего-то другого, чего пока не понимала.

Но сейчас я была голой. В чужой ванне, в чужом доме. И не сопротивлялась. Хотя нет, сопротивлялась. Ударила. Попыталась. Но до этого не двигалась. Позволила. Почему?

Страх парализовал? Или…

Нет. Не смей думать об этом.

Ладонями растёрла щёки. Слёз не было, но внутри застыла тугая, колючая боль. Я сломаюсь? Нет. Не сейчас.

Но понимала, если не спущусь, он поднимется сам. Или пришлёт охрану. Или оставит голодной. Это меньшее, на что он способен. Правила его я не знала. Но опять же понимала: он их меняет по своему желанию. У него власть. У меня — только голова.

Если спущусь, увижу его. Сяду за один стол. Буду играть в вежливость, говорить то, что от меня хотят. Хотя вряд ли. Мой язык как помело, болтать я люблю. А тут сам бог велел: заговорить врага до смерти. Но еще я смогу разведать обстановку. Найти слабое место.

Я историк. Анализировать, сопоставлять факты, искать нестыковки. Может быть, сейчас это единственный навык, который хоть чего-то стоит.

Решила: пойду.

Прятаться глупо. Если сейчас останусь здесь, он уже победил. А последнее слово ещё не сказано.

Вылезла из ванны. Вытерлась и прошла в гардеробную.

Платьев оказалось много. Чёрное, как траур, не хотелось. Белое — символ невинности, которой уже не было. Красное — слишком вызывающее, не для первого вечера. Задача не эпатировать, а сохранить себя.

Синее. Как цвет моря в сумерках. Холодное, глубокое.

Отличный выбор! Село идеально: он не ошибся с размером. Посмотрела в зеркало. Волосы ещё мокрые, но расчесала их и подняла в хвост. Макияж? Только тушь, только губы. Красная помада. Как броня.

— Ну что, Мирослава, — сказала я отражению. — Пойдём и посмотрим в глаза твоему тюремщику.

Едва я ступила на первую ступеньку, мысли обрушились лавиной. Рваные, липкие, непрошенные, впившиеся под кожу, как заноза, которую не вытащить.

Что бы он сделал, не спустись я?

Вопрос застрял где-то в горле, комом, который не проглотить и не выкашлять. Стащил бы за руку? За шкирку? Водрузил за стол, как нашкодившего ребёнка, чтобы сидела смирно и не рыпалась? Или… наказал бы? Как? Отшлёпает? Прямо здесь, на лестнице? При всей охране, вкупе с горничной и экономкой? Или лишил бы ужина? Это меньшее из зол, на которое он способен.

Но Аргунов говорил, что насиловать не собирается. Сказал спокойно, буднично, словно обсуждал погоду. Но ведь может? У него власть. У меня только слова. А слова против силы, что щепки против цунами. И кто мне даст гарантию, что он не передумает?

Никто.

Следующая мысль прилетела раньше, чем я успела выдохнуть.

Эскортница — это только сопровождение или со всеми вытекающими?

Я никогда не задумывалась об этом раньше. Слышала, конечно. Краем уха, обрывками сплетен из салона Ольги, из новостей, из разговоров, которые пролетали мимо. Но не вникала. Не хотела. Считала, что меня это никогда не коснётся. А теперь судьба, та ещё шутница, издевательски тыкает носом: вот тебе, Мирослава, изучай матчасть на собственной шкуре.

Секс там за отдельную плату? По желанию клиента? По желанию девушки? Или… не спрашивают?

Боже.

Кто бы мог подумать, что меня когда-нибудь коснутся эти вопросы. Напрямую. Я — историк с красным дипломом, вынуждена сейчас думать о том, входит ли секс в джентльменский набор эскортницы. И сколько раз мне придётся об этом думать впереди.

Фамилия заиграла новыми красками. Тёмными. Глубокими, как тот самый омут, в который я смотрела, когда он стоял у окна в моей квартире. Чёрная — не только по паспорту. Чёрная — по роли, которую мне навязали, даже не спросив согласия. А душа — светлая. Или уже нет? Я сама не знала. Не хотела знать. Потому что если я сейчас начну копаться в себе, разревусь.

И вдруг, совершенно неожиданно, как удар под дых, пришло другое: облегчение. Тошнотворное, стыдное, но такое острое, что я на секунду остановилась на ступеньке, вцепившись в перила.

У меня нет детей.

Впервые в жизни я обрадовалась, что мы с Артёмом так и не стали родителями. Что бог не дал, или судьба не распорядилась, или моя вечная занятость работой и рефератами, которые я писала ночами, сыграли свою роль. Не важно. Что бы я делала сейчас? Как бы объяснила ребёнку, почему его отец — предатель, продавший жену в залог? Как бы смотрела в глаза сыну или дочери, зная, что меня… используют?

Нет. Не надо об этом. Не сейчас.

Я сделала глубокий вдох, настолько глубокий, что заболело в груди, и ступила на последнюю ступеньку.

Он уже стоял у подножия лестницы.

Ждал. Я опоздала. На пару минут. Но для него и пара минут — это уже неповиновение, мелкое, незначительное, но достаточное, чтобы запомнить. Я прочитала это в его тёмных, немигающих глазах, изучающих меня с ног до головы, сантиметр за сантиметром, от подобранных в высокий хвост волос до босых ступней.

Туфли. Я забыла туфли.

Чёрт. Мысль мелькнула и погасла. Слишком поздно, возвращаться некогда, да и не надену я их уже. Босиком, так босиком. Во всяком случае, в синем платье и с красной помадой босые ноги смотрятся… вызывающе. Или эпатажно. Или просто глупо.

Ему, кажется, было всё равно. Он смотрел на платье. Я знала. Оценивал. Смаковал. Явно предвкушал этот момент, когда проверял готовность гардеробной. Интересно, он сам выбирал его? Или отдал приказ, и кто-то побежал выполнять, перебирая вешалки с вещами моего размера?

Мальчик, играющий в куклы, мелькнуло в голове. Только вот мальчик давно уже мужчина. Властный. Доминант. Привыкший, чтобы его приказы выполнялись без возражений. А я — живая кукла с настоящими чувствами и эмоциями. И ему это нравится. Живая кукла интереснее мёртвой. С нею можно спорить. Её можно ломать. А потом наблюдать, как она склеивает себя по кусочкам.

Он подал руку.

Я интуитивно вложила свои пальцы в его раскрытую ладонь. Тёплую. Шершавую. Мужскую. Он мягко сжал, поднёс к губам и поцеловал. Дольше, чем требовал этикет. Его губы оказались горячими. Дыхание жарким, почти обжигающим. Кожа на тыльной стороне ладони вспыхнула, и я едва удержалась, чтобы не отдёрнуть руку.

— Ты очень красивая, Мирослава.

Это не был комплимент в привычном смысле, не попытка сделать приятное, не ухаживание, даже не лесть. Это была констатация факта. Скупая, точная, как строчка в протоколе. И он не врал. Я и сама знала, что красива. За годы брака не «обабилась», как говорят в народе. Фигура осталась почти девичьей. Может быть, потому что детей не случилось? Господи, я снова об этом. Но сейчас, впервые за долгое время, я была рада их отсутствию. И не могла понять: это облегчение от того, что ребёнок не видит моего позора? Или просто очередная попытка оправдать свою бесплодность удобными обстоятельствами?

Я выдернула руку.

— Да, красивая. Всё соответствует вашим условиям, Даниил Романович. Кроме одного: молчать я не буду.

Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ: той самой усмешкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но я уже привыкла. Или делала вид, что привыкла.

Аргунов повёл меня к столу.

Сервировка оказалась безупречной. Белая накрахмаленная скатерть, без единой складки. Хрусталь тяжёлый, дорогой, с гранями, которые ловили свет свечей. Белые свечи в высоких канделябрах. Два прибора. Напротив друг друга. Слишком близко для врагов. Слишком интимно для тюремщика и заложницы. Я почувствовала себя бабочкой, которую посадили на булавку и теперь рассматривают под лупой.

— Что ты знаешь об эскортницах, Мирослава? — спросил он, пододвигая мне бокал с вином.

Я не взяла.

— Сопровождение. Красивая девочка на руку богатому дядьке. Иногда, умный собеседник. Иногда, живой аксессуар.

— Не всегда, — он покачал головой, откинувшись на спинку стула. — Чаще — больше. То, что будет между нами, зависит от тебя. Но не совсем.

— То есть вы оставляете себе право передумать?

— Я оставляю себе право на всё, Мирослава.

— А я — право не молчать, — парировала я, сцепив пальцы под столом, чтобы он не видел, как они дрожат. — И право отказаться.

Он усмехнулся.

— Ты думаешь, у тебя есть право отказаться?

— А вы думаете, что нет?

— Посмотрим.

Он вдруг отодвинул тарелки. Спокойным, почти ленивым жестом сдвинул их к центру стола, освобождая пространство. Я не поняла зачем. И не спросила.

— Ты не игрушка, Мирослава, — сказал он. — Игрушки надоедают. А ты… вызов.

— А вы для меня — тюремщик, — ответила я. — И ничего больше.

— Пока.

Он смотрел на меня в упор немигающим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось отвести глаза. Но я не отвела. Я была Чёрной. Мирославой Чёрной, которая не умела молчать и не собиралась сдаваться.

— Вы просто хотите меня трахнуть, — выплюнула я.

Голос дрожал от злости или от страха, я уже не различала.

— Как и все остальные. Только маскируете под заботу. Под «защиту». Под «ты не игрушка». Но суть одна. Вы купили меня. И теперь хотите пользоваться.

Тишина.

Он встал.

Я не пошевелилась. Не отодвинулась. Гордость не позволила. Или страх, сковавший тело.

Аргунов обошёл стол. Встал за моей спиной. Положил руки на плечи. Пальцы оказались горячими, почти обжигающими, даже через ткань платья я чувствовала их жар.

— Ты хочешь знать, чего я хочу на самом деле?

Я промолчала.

Он наклонился. Губы коснулись шеи там, где бился пульс, где каждая секунда выдавала меня с головой. Я замерла, превратившись в камень. В статую. В ту самую куклу.

Поцелуй влажный, медленный, собственнический. Он спустился ниже, к плечу, к ложбинке на груди, оставляя за собой дорожку из мурашек.

Руки скользнули по талии. Он легко приподнял меня, будто я ничего не весила, и усадил на край стола. Свечи качнулись, хрусталь звякнул, и я на секунду испугалась, что бокалы упадут и разобьются. Глупо. Безумно. Среди всего этого кошмара думать о бокалах.

Я попыталась оттолкнуть его. Упёрлась ладонями в грудь, но он даже не шелохнулся. Перехватил мои запястья, прижал к столешнице по обе стороны от бёдер.

— Отпусти.

— Нет.

Его рука скользнула по бедру, задирая подол. Я хотела закричать, позвать на помощь, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип.

Потому что тело…

Тело уже откликнулось.

Я почувствовала это раньше, чем осознала. Пульсирующий жар внизу живота. Влагу, которая выступила там, где не должна была. Низ живота сжался, пульсируя в такт его дыханию.

— Ненавижу тебя, — прошептала я.

— Знаю, — ответил он.

Пальцы уверенно, настойчиво добрались до кружева. Я сжала бёдра, но он раздвинул их коленом, встал между ними, теснее, ближе.

— Не надо, — сказала я. Слабо. Жалко. Не веря, что он послушается.

— Слишком поздно.

Его пальцы проникли под ткань, лаская там, где я никогда не позволяла прикасаться чужому мужчине.

— Ненавижу, — повторила я, но голос уже не дрожал. Он срывался на выдох, на полустон.

— Угу.

Он накрыл мои губы жёстким, требовательным, почти грубым поцелуем. Я закусила его нижнюю губу, почувствовала вкус крови, но он не отстранился. Только глухо зарычал, где-то в глубине груди и усилил нажим пальцев.

Я пыталась думать о чём-то другом. О кафе на набережной, которое Артём так и не достроил до чего-то большего. О расписке, где его подпись стояла рядом с моей фамилией. О яйцах, раздавленных на полу моей собственной квартиры. О помидорах, укатившихся под лавку у подъезда.

Бесполезно.

Оргазм накатил внезапно, как лавина, как тот самый поток мыслей на лестнице. Грубо, несправедливо, вырывая из меня сдавленный, почти звериный стон.

Я кончила.

В его руках. На его столе. Под его губами, которые всё ещё касались моей шеи, спускаясь всё ниже, к груди.

Я ненавидела его. Ненавидела себя. За то, что не сдержалась. За то, что тело предало. За то, что стало влажным и горячим для него, под его пальцами, под его губами.

Он отстранился. Смотрел на меня сверху вниз с усмешкой. С довольством. С тем самым хищным блеском, который я увидела ещё в квартире, когда он стоял у окна.

— Вот чего я хотел, Мирослава.

Я не думала.

Просто ударила.

Не пощёчина, нет. В пощёчине было бы что-то почти благородное, почти понятное. Я вцепилась ногтями в его щеку: глубоко, со всей силы, провела вниз, оставляя за собой четыре красные полосы.

Кровь выступила сразу. Яркая, алая, неприличная на его безупречном лице.

Он не отшатнулся. Не закричал. Не ударил в ответ.

Только вытер щеку тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь, потом на меня.

Глаза потемнели. Стали почти чёрными, бездонными, как та самая бездна, в которую я смотрела, не моргая. Рот сжался в тонкую линию, и я вдруг поняла, что перешла черту.

Мне стало страшно.

Не того приторно-липкого страха, который преследовал меня весь день. Другого: настоящего, животного, парализующего.

— Ты… — начала я, не зная, что сказать.

Он прижал меня к столу, нависая сверху, блокируя любой путь к отступлению. Лицо в нескольких сантиметрах от моего. Дыхание тяжёлое, рваное, обжигающее.

— Будешь драться, привяжу, — прорычал он. — К кровати. К стулу. К столбу посреди двора. Не важно.

Он вытер кровь со щеки размашисто, небрежно, оставляя на тыльной стороне ладони красный развод.

— Будешь молчать, сам научусь слушать. Но моей станешь. Это не обсуждается.

Он отпустил меня.

Резко. Неожиданно.

Я соскользнула со стола, чуть не упала. Удержалась за край, обдирая ладонь о шершавое дерево. Он не пытался догнать. Не окликнул. Не сделал ни шага.

Бежала наверх, не чувствуя ног. В комнате захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, сползая на пол.

Сердце колотилось. Внизу живота всё ещё пульсировало что-то предательское, живое, чужое.

Оргазм. Я кончила от его пальцев.

Нет. Не от его пальцев. От него. От того, как он касался, сжимал, ласкал и не спрашивал разрешения.

Я закрыла лицо руками.

Слёз не было. Только стыд. Тяжёлый, липкий, невыносимый. Он заполнял лёгкие, мешал дышать, давил на грудь.

Я никогда не умела молчать.

Но тело предало. Впервые.

И я не знала, как с этим жить дальше.

Среди ночи желудок напомнил о себе настойчиво, требовательно. Я не могла ни провалиться обратно в сон, ни притвориться, что ничего не случилось.

Часы на тумбочке подсветили циферблат холодным голубоватым свечением: половина третьего. Шторы висели плотные, лунный свет сквозь них почти не пробивался, только где-то у пола лежала бледная, неуверенная полоска, напоминавшая, что за окном всё-таки ночь, а не вечность.

Днём, в ТЦ, я пила кофе стоя у стойки и жевала безвкусный круассан, который казался тогда просто перекусом перед важными делами. С тех пор, только вода. И адреналин. И унижение, которое желудок переваривать отказался.

Я поднялась с кровати, нашарила в темноте халат на кресле. Тёмно-синий, шёлковый. Вчера, когда выбирала платье к ужину, взгляд наткнулся на него и замер. Красивый. Грех не надеть.

Под халатом ночная сорочка, которую я нашла там же, в гардеробной, перебирая стопки белья. Бледно-голубая, шёлковая, с кружевом по вырезу. Всё новое. С бирками. Я срезала их перед тем, как лечь.

Раз уж снабдили, чего привередничать.

Коридор утонул в полумраке. Света было ровно столько, чтобы не разбить лоб об угол и не споткнуться о собственную ногу. Луна пробивалась сквозь окна в торцах, выхватывая из темноты очертания картин на стенах.

Дом спал. Или делал вид, что спит. А я кралась босиком по его коридорам. Героиня дешёвого детектива, черт возьми, которая вот-вот наткнётся на труп. Или на охранника. Или на что похуже. Сердце ухало так, что отдавалось в ушах.

На лестнице я замерла, пережидая, пока глаза привыкнут к ещё более густому полумраку. Прислушалась. Тишина. Только часы где-то внизу отбивали секунды.

Кабинет, по всей видимости, на первом этаже. И сумочка там. Паспорт, телефон, ключи. Всё у него. Мысль обожгла острая, почти болезненная. А вдруг дверь не заперта и я могу… Но я тут же одёрнула себя. Сначала еда. Иначе упаду в голодный обморок раньше, чем найду дверную ручку кабинета.

Внизу снова остановилась, пытаясь вспомнить дорогу. Вчера, когда Мария вела меня в комнату, мы прошли мимо гостиной. Кухня, кажется, была где-то там, в противоположной стороне от главного входа. Пошла на ощупь, держась одной рукой за стену, и почти сразу уловила слабый запах кофе и специй.

Кухня оказалась огромной и тёмной, как пещера. В углу тихо гудел холодильник. Я открыла дверцу. Свет ударил в глаза, выхватив из темноты ряды продуктов. Сыр, овощи, зелень, какие-то баночки. И красная рыба на отдельной полке. Красивая. Дорогая.

Но я не успела ничего взять.

Звук. Звенящий. Как лёд в бокале.

Ручка холодильника выскользнула из пальцев, и дверца захлопнулась сама собой, погружая кухню обратно в темноту. Медленно, очень медленно, я обернулась.

Силуэт в дверях. Лунный свет высветил фигуру. Не в костюме. Не в той броне, в которой он ходил днём. Свободная светлая футболка, спортивные штаны. Волосы чуть взлохмачены, будто провёл по ним рукой и забыл причесаться. В руке стакан. Лёд звякнул, когда он сделал шаг.

Аргунов.

Два часа ночи. Какого чёрта он не спит?

Он сидел в кабинете, просматривал бумаги, отдавал мысленные приказы, думал? О чём? О делах? Обо мне? Не знала. И не хотела знать. А я едва не вломилась туда, среди ночи. Во был бы номер!

— Проголодалась?

Голос ровный, спокойный. Без усмешки, без издевки. Констатация факта, от которой почему-то становилось ещё хуже.

— Вы не дали мне поесть, — ответила я. Старалась, чтобы голос не дрожал. Кажется, получилось.

Он сделал ещё шаг, поставил бокал на стол. Лёд снова звякнул, и в тишине кухни этот звук показался оглушительным.

— А оргазм не был столь сытным?

Жар залил щёки. Я почувствовала, как краснею: от стыда, от злости, от того, что он вообще имеет право задавать такие вопросы. Но не отвела взгляд.

— Я ещё не всю вашу кровь выпила, чтобы насытиться.

Он замер. Секунду. Две. Потом коротко усмехнулся, словно нехотя. Я не ожидала от себя такого. Кажется, он тоже.

— Садись, — сказал он.

И щёлкнул выключателем. Кухню залил мягкий, приглушённый свет. Он подошёл к холодильнику, открыл. Достал не то, что я ожидала: не колбасу, не сыр. А тонко нарезанную красную рыбу, творожную массу в прозрачной баночке, свежие листья салата. Всё это выложил на разделочную доску.

— Чего встала? Садись, говорю.

Я села за стол.

Он работал быстро, но аккуратно. Намазал хлеб творожной массой, сверху уложил листья салата, а на них несколько ломтиков рыбы. Получилось красиво. Прямо как в дорогом ресторане. Тот, кто вчера угрожал привязать меня к столбу посреди двора, сейчас делал мне бутерброд, достойный фотографии в кулинарном блоге.

— Мне нужен телефон, — сказала я, пока он разрезал бутерброд пополам.

— Зачем?

— Мама будет волноваться. Я должна ей позвонить. Сказать, что я в поездке. Что связь плохая. Что звонить буду нечасто.

Он молчал, аккуратно укладывая половинки на тарелку.

— Ладно? — я смотрела на его руки, на то, как он спокойно двигается, будто не было ничего. — Чёрт с вами, я ваша заложница. Но у меня есть мама. И она имеет право знать, что я жива.

Он поставил тарелку передо мной. Рядом стакан с соком.

— Один звонок, — сказал он. — Завтра утром.

— Хорошо.

Я подхватила с тарелки бутерброд. Надкусила. Вкусно. Несмотря ни на что это было вкусно.

Он не смотрел на меня. Вытер руки бумажным полотенцем, взял стакан с остатками виски.

— До завтра, Мирослава.

Развернулся и вышел, даже не оглянувшись. Я осталась одна.

После его ухода я доела, выпила сок и даже вымыла за собой тарелку и стакан, поставив на сушилку.

А с ним можно договориться. Если знать как.

Медленно выдохнула. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то ещё, похожее на надежду. Или это самообман?

Сознание возвращалось медленно: не рывком, не через тревожное «где я?». Через ощущение тепла под одеялом и странной, непривычной лёгкости в теле. Глаза ещё были закрыты, но внутренний барометр, тот самый, что безошибочно определяет час утра даже без часов, уже подсказывал: проспала. Сильно проспала.

За окном, сквозь плотные шторы, пробивались настойчивые, бодрые голоса птиц, совсем не ранние. Те самые, что обычно врываются в сознание уже тогда, когда солнце давно поднялось и пора бы вставать, а ты всё лежишь, собираясь с мыслями.

Я позволила себе спать так долго, сколько не позволяла никогда. Даже когда студенческие дипломы были сданы, гонорары получены, а обязательства выдохлись, я всё равно вставала рано. Жаворонком была. Всегда. Но сегодня… сегодня организм взял своё.

Перевернулась на спину, с наслаждением потянулась всем телом, чувствуя, как мышцы отзываются приятной истомой. Одеяло сползло ниже. Сорочка, бледно-голубая, шёлковая, скользила по коже. Чужая, но теперь уже почти своя. Приоткрыла глаза. Потолок оказался высоким, с лепниной по краям, люстра под стать.

Я прислушалась к тишине за дверью. Дом молчал. Ни шагов, ни голосов, ни далёкого звона посуды. Словно я здесь одна. Но это обман: внизу, наверняка, уже суетилась Мария, и, может быть, кто-то ещё. Горничная? Приходящая, скорее всего. В таких домах штат слуг не афишируют, но они есть.

А сам Аргунов? Мысль о нём пришла не сразу. Он ушёл последним из памяти, растворившись в темноте ночи. Я представила его внизу, в кабинете, или уже выехавшим по своим делам. Времени на часах я не видела с кровати. Но по птицам и этому странному, тягучему чувству где-то около девяти. Может, он уже уехал? На душе стало чуть спокойнее.

Я потянулась снова, с хрустом в позвоночнике, и поймала себя на том, что не спешу вставать. Не бегу чистить зубы, не тороплюсь на кухню. Лежу, смотрю в потолок, ни о чём не думаю. Странное, почти запретное состояние для той, кто привыкла планировать день с шести утра.

Дверь открылась без стука.

Я не сразу поняла, что это не сквозняк и не моё воображение. Повернула голову. Он уже стоял на пороге, входя в комнату с видом хозяина, которому не нужно спрашивать разрешения. Аргунов. Помяни чёрта, и он тут как тут. В костюме. Элегантном, безупречном, словно прямо сейчас на приём к министру. Никакой домашней футболки, никаких спортивных штанов. Полная броня с утра пораньше. Только царапины на щеке смотрелись чужеродно на этом лоске.

— Доброе утро, Мирослава, — сказал он, и в голосе не было ни тени вчерашнего. Спокойно. Буднично.

Я машинально подтянула край одеяла повыше. К горлу подкатила волна возмущения. Ночная сорочка вполне приличная, закрытая. Но застать женщину лежащую в постели после ночи — это всё равно что в ванне голышом. И он это знал. Я видела. В глазах плясали озорные, почти мальчишеские огоньки. Ему нравилось меня смущать. Я выдержала его взгляд.

— Как сказать, — парировала я, — доброе ли?

Вместо ответа он вынул из внутреннего кармана пиджака мобильный. Мой. Я узнала его по треснувшей плёнке на экране: той самой, которую всё собиралась поменять и не находила времени. Он небрежно протянул мне телефон. Словно вещь, которая ему не нужна, но которую он великодушно возвращает из милости.

— Один звонок. Пять минут. Жду на завтрак внизу. Не опаздывай, — он выдержал паузу, глядя мне в глаза. — Время, Мирослава.

Я прижала телефон к груди, не веря. Пальцы ощупывали знакомые царапины на корпусе, кнопку включения. Не выдумка, не сон. Он действительно отдал его. На пять минут. На один звонок.

Мысли заметались, как перепуганные птицы. Куда звонить? В полицию? Сказать, что меня удерживают силой, против воли, в доме на окраине, адреса которого я даже не знаю? И что они сделают? Приедут? Или позвонят ему, а он рассмеётся и скажет, что всё в порядке, это моя девушка, ссора? Ольге? Подруга, стилист, единственная, кто меня, возможно, ищет. Но что она сможет? Или всё же маме? Мама…

Прежде чем я успела принять решение, он не ушёл. Склонился, навис надо мной, одной рукой опираясь по другую сторону моего тела. Словно в захват взял. Не жёстко, но так, что я почувствовала всю его массу, всю власть, всё это «не отодвинуться». Я интуитивно отклонилась назад и не столько из-за его внезапной близости. Я даже зубы не почистила. Серьёзно⁈ Он что, не мог подождать пять минут?

Аргунов наклонился к шее, туда, где бился пульс. Поцелуй оказался жёстким, собственническим, не спрашивающим разрешения. Губы горячие, дыхание обжигало кожу. А рука быстрым, наглым движением сорвала одеяло.

Я не успела пикнуть. Ладонь скользнула по бедру, комкая тонкий шёлк сорочки. Ткань послушно собиралась под его пальцами, оголяя кожу. Он гладил медленно, не таясь.

Я шумно выдохнула и упёрлась руками в его плечи, силясь приподнять, оттолкнуть.

— Ты сводишь с ума, Мирослава, — его голос звучал хрипло, почти стонал. — Одним своим видом. Такая ещё сонная… и притягательная. Готов съесть тебя без остатка.

— Подавитесь, Даниил Романович, — процедила я сквозь зубы, и в голосе была злость, и страх, и это проклятое, никуда не девавшееся возбуждение, от которого хотелось выть. — Я ещё та кость в горле. Вот увидите.

Он усмехнулся. И вдруг отстранился. Серьёзно? Я замерла, не веря. Он мог бы прямо сейчас… Я знала, чувствовала это по тому, как напряжены его мышцы, как тяжело он дышал. Взять силой. И никто бы не пришёл на помощь. Но он не сделал этого. Он как мазохист растягивал удовольствие, издеваясь сам над собой. Господи, какие мысли в его голове? Может, он просто играл? Или… нет. Лучше не знать. Не так страшно. Хотя…

— Пять минут. Один звонок, — он поднялся резко, не глядя на меня. Голос уже ровный, деловой. — Время пошло.

Аргунов вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась.

Я тут же включила телефон. Пальцы дрожали, экран мигал заставкой, той самой, с видом моря, где мы были с Артёмом три года назад. Надо сменить. Не сейчас.

Набрала номер. Гудки. Долгие, щемящие.

— Мама…

(Аргунов Даниил)

Стоял перед зеркалом и смотрел на своё отражение. Галстук сбился в сторону, пришлось поправлять. Только что спустился от неё. Отдал телефон, поцеловал в шею. Не удержался.

Пальцы скользнули по щеке, задевая яркие, ещё не зажившие царапины. Её острые ноготки. Оставили след.

Усмехнулся.

Придётся врать партнёрам: «Кошка поцарапала». Да еще какая кошка: дикая, породистая, с платиновыми волосами и ледяным взглядом. А перед глазами до сих пор она.

Тело в небесно-голубом шёлке сорочки, прикрытое одеялом, которое я сорвал. Ладонь скользнула по бедру, комкая ткань. Как же она выдохнула! Шумно, испуганно. И в этом выдохе было что-то такое, от чего мне захотелось сжать её сильнее, не отпускать. Но я отпустил. Потому что если бы не отпустил, то всё пошло бы не по плану.

А плана, честно говоря, у меня и не было.

Повернул голову, рассматривая царапины под другим углом. Взять силой легко. Я мог войти в неё в ту же минуту, когда она открыла холодильник. Мог в первый же вечер, на столе, когда она кончила от моих пальцев. Или в ванной, когда она сидела голая, сжимая бортик дрожащими руками. Да хоть бы этим утром, такую сонную, беззащитную.

Сила на моей стороне. Всегда.

Но я тянул. Не потому что добрый. Доброта вообще не про меня. Потому что хотел, чтобы она пришла сама. Её сопротивление заводило. Её злость — топливо, от которого внутри разгорался такой огонь, что я сам себе удивлялся. А если бы она подчинилась сразу, стало бы скучно, как со всеми остальными. А я не хотел, чтобы она была «как все».

Я хотел не тела. А её всю: с ее умом, языком, ненавистью и этим странным, невыносимым электричеством, которое возникало, когда мы оказывались рядом.

Мне нужно, чтобы тело предало её раз и навсегда. По-настоящему. Чтобы она мечтала получить тот кайф, который, я уверен, она никогда не испытывала. Но чтобы знала: его подарить могу только я.

Усмехнулся собственным мыслим. Когда это женщины выбирали меня? Они всегда были: доступные, красивые, покладистые. Но ни одна не сопротивлялась так, как эта. Ни одна не смотрела в лицо с ледяным спокойствием, когда внутри всё дрожало от страха. Ни одна не царапалась и не требовала, чтобы я «подавился».

Она как заноза, которую не вытащить.

Поправил галстук, провёл рукой по волосам. Пора завтракать.

В столовой уже был накрыт стол. Мария постаралась. На блюдах творог, молоко, свежая клубника, персики, ломтики хлеба. Выглядело аппетитно, как на картинке в кулинарном журнале. Всё свежее, всё дорогое, всё лучшее.

Я сел на своё место и откинулся на спинку стула. Бросил взгляд на часы. Терпимо.

Никогда не завтракал с женщиной. Да, до утра доходило, но либо уходила она, либо я. Чаще встречи происходили на нейтральной территории. Не здесь. Не в моём доме. Но не сейчас.

Она — сама пунктуальность. И я не знал, радует это или…

Скользнул по ней взглядом. Шёлковый халат призывно струился по ее телу. Ей определенно идет синий цвет. Волосы перехвачены в низкий хвост. Ни грамма косметики. Свежая. Успела умыться, привести себя в порядок, даже волосы расчесать. И даже успела позвонить? И не опоздала.

И тут я заметил. В её руке телефон.

Она заняла свое место, положила мобильный рядом с тарелкой. Демонстративно. Медленно, с вызовом, будто говорила: «Ну давай. Забери. Попробуй». Я видел это в её глазах, с искрой, которая разгоралась, когда она испытывала меня на прочность.

Я мог бы промолчать. Взять паузу. Показать, что мне всё равно. Но это было бы слабостью. А я не привык быть слабым. Особенно перед женщиной. Особенно той, которая смотрит на меня так, будто я не босс, а мальчишка, к которому она снизошла.

— Оставляй, Мирослава, — сказал я спокойно. — Телефон. Оставляй себе.

Она не ожидала. Мелькнула быстрая, почти незаметная растерянность, но я успел её поймать. Ротик приоткрылся, потом губы поджались. Она пыталась скрыть удивление. Не получилось.

— Но учти, любые звонки тебе выйдут боком. Хочешь испытать, каков я в гневе? Давай.

Она смотрела на меня. В глазах уже не вызов, а нечто другое. Расчёт? Страх? Интерес? Я не мог разобрать, но мне нравилось это выражение. Напряжённое, живое. Не маска, которую она надевала с ледяным спокойствием.

— Детка, я не тот, с кем играют в кошки-мышки. Запомни.

Она молчала. Секунду. Две. Потом отвела взгляд. Первая победа не моя, но и не её. Ничья. Телефон остался лежать на скатерти. Перемирие. Временное, хрупкое, но оно было.

Однако она взяла себя в руки быстро. Снова посмотрела на меня.

И тут началось.

— Даниил Романович, — голос спокойный, но в нём уже искрит. — Вы, конечно, подготовились основательно. Узнали размер моей одежды и обуви. Даже бирки не срезали, чтобы я не сомневалась. Косметика, украшения. Потрясающе!

Она перевела взгляд на блюда.

— Но до медицинской карты руки не дошли?

Я приподнял бровь.

— Вы хоть знаете, что у меня непереносимость лактозы? И аллергия на большую часть того, что здесь стоит?

Плавным, почти театральным жестом она обвела рукой стол.

— Творог. Молоко. Клубника. Персики. Всё это мне нельзя.

Она говорила быстро, с сарказмом, не скрывая раздражения. Глаза сверкали.

Я слушал. Молчал. Впитывал каждое слово.

Чёрт.

Это вторая пощечина. Точнее, уже третья. Пусть ментальная на этот раз. Но размазала. И ведь права. Я не подумал. Вообще не подумал о том, что ей можно, а что нельзя. Считал, что знал о ней все. Но то, что она не переносит молоко…

Я усмехнулся про себя. Вот тебе, Даниил Романович, просчёт. И какой! Она не упустила момента, чтобы ткнуть носом.

— Но ночью я проглотила бутерброд с творожной массой, потому что умирала с голоду. Там, кстати, творогом и не пахло. Сплошная химия. А хлеб я вообще не ем.

Она замолчала. Смотрела на меня. Ждала реакции.

Я выдержал паузу. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, Мирослава. Учту.

Она встала, собираясь демонстративно выйти из-за стола.

— Я не буду это есть. Извините.

— Сядь, — сказал я тихо.

Голос не повысил, но железо в нём было.

Она замерла. Смотрела на меня. В глазах и злость, и нежелание подчиняться. Но она села.

В дверях уже стояла Мария, бесшумная и невозмутимая.

— Переделай завтрак. Учитывая медицинские показания Мирославы.

Мария кивнула и исчезла.

Я смотрел на неё. Глаза в глаза.

Видишь? Всё для тебя. Я умею слушать. И исправлять ошибки.

Бросил взгляд на часы. Пора. Дела не ждут.

— Сегодня вечером ужин. Серьёзные люди. Мои партнёры. Как я и говорил.

Как я и обещал, что она лично увидится с начальником местного отделения полиции. Не соврал. Только не уточнил, что начальник — мой должник.

Она молчала. Удивительно. Смотрела на меня.

— Ты помнишь свою задачу, Мирослава?

Ее губы скривились в язвительной ухмылке.

— Быть красивой и молчать, Мирослава. Запомни.

Я видел, как в ней закипало очередное возражение. Молчать эта зараза не будет. Это я уже знал. Но вдруг? Хотя бы раз? Хотя бы на пару часов?

Не надеялся. Но попробовать стоило.

— Готовься, — сказал я. — За тобой придут.

Выходя, я не оглянулся. Но спиной чувствовал её тяжёлый, холодный, пронизывающий взгляд.

Но когда-то она перестанет сопротивляться. Я буду ждать. Потому что она того стоит.

Кошка. Царапающаяся, кусающаяся, никогда не замолкающая. И чёрт возьми, мне это нравилось.

Мария появилась в столовой с новым подносом почти сразу после того, как хозяин вышел. Омлет без молока, свежие овощи, рисовая лепёшка. Это выглядело так аппетитно, что желудок предательски заурчал. Кроме бутерброда с «химической» творожной массой, во рту не было ни крошки.

Экономка, извиняясь за утреннюю оплошность, достала блокнот и принялась уточнять: рыбу можно? мясо? какие фрукты? какие овощи? Я перечисляла механически и думала о том, что стоило расцарапать лицо Аргунову и устроить скандал, чтобы меня услышали. И то услышал не он, а Мария. Она записала, кивнула, ушла, и я осталась одна.

Омлет оказался нежным, тающим на языке, без той противной молочной нотки, от которой у меня всегда начинало урчать в животе. Овощи хрустели, рисовая лепёшка была тёплой и мягкой.

Я ела медленно, почти не чувствуя вкуса, потому что мысли были заняты другим: вечером ужин, партнёры Аргунова. А я понятия не имею, как одеваются эскортницы в таких случаях. Что в его понимании «быть красивой»? Соблазнительно? Вызывающе? Или статусно, дорого, без пошлости?

В комнате я положила телефон на тумбочку. Маму предупредила, она успокоилась. Других звонков не было. Баранов молчал. Интересно, чем он занимается? Ищет выходы, как уплатить долг и вернуть жену, или… А смогу ли я вообще вернуться к нему после того, что произошло? После того, как моё тело предало меня в руках другого мужчины?

Решила пока об этом не думать. Какой смысл тыкать пальцем в небо. Вот выберусь отсюда, тогда и найду ответы на вопросы, а пока я открыла гардеробную.

Платьев было много. Синее я уже надевала. Красное слишком вызывающее. Я не шлюха… хотя теперь я эскортница. О боги! Как же это противно. Слово, которое он бросил мне в лицо, теперь прилипло к моей коже, как вторая, грязная, чужая оболочка.

Перебирая вешалки, я наткнулась на чёрное платье. Коктейльное, с открытой спиной: смелый разрез, но умеренный. Не вульгарно. Нечто среднее, нейтральное, но с шиком. Чтобы не привлекать лишнего внимания, но и не выглядеть белой вороной в стае этих «партнёров».

Я выбрала его. Примерила. Село идеально. Он не ошибся с размером ни тогда, ни сейчас. От этой мысли стало одновременно тошнотно и почему-то обидно. Зачем ему всё это? Зачем эти платья, косметика, украшения, если для него я просто вещь?

В том самом фильме, который мы с Ольгой смотрели под бокал вина, всё было совсем иначе. Там героиня сама выбирала такую жизнь, торговалась, получала подарки и в конце любовь и принца на белом коне.

А здесь?

Муж продал меня, не спросив. А тот, кто купил, смотрит как на трофей и требует «быть красивой и молчать». Никакого белого коня. Только чёрный внедорожник и шрам на щеке, который оставили мои ногти. А вместо любви — долговая расписка, где я значусь как залог.

Вот и вся «Красотка».

Чёрт возьми, как же это всё мерзко.

Шумно выдохнула и вернулась к образу для званного ужина. Туфли на высоком каблуке. В этот раз я их не забуду. Чулки тонкие, телесные. Нижнее кружевное белье, но без вычурности. Из украшений выбрала мелкие жемчужные серьги и тонкую цепочку. Всё неброско и изысканно. Словно кто-то не просто купил вещи, а продумал образ до мелочей.

Волосы подняла в высокий хвост. Пусть лицо будет открытым. Мне не за что прятаться. Виноват муж, а не я. Я — всего лишь расплата. И чем скорее я это приму, тем легче будет.

И снова мысли о долге. Как Баранов выплатит эту сумму? Или он погрязнет в ещё большей долговой яме, оставляя меня здесь навсегда? Или вообще не собирается платить?

Я вдруг поймала себя на холодной, отрезвляющей мысли: а хочет ли он меня возвращать? Я же теперь «испорченная» эскортница, которую трогал другой мужчина. Сможет ли Артём смотреть на меня после всего? А почему меня это вообще должно волновать? После его предательства, после…

Нет. Надо бежать. Потом решу: куда, зачем, как буду жить дальше. Главное, вырваться из этого рабства.

Я подошла к окну. День, солнечно, охрана. Вон те двое, что были в квартире, и ещё парочка. Не спускают глаз. Горничная в коридоре вечно крутится, делая вид, что наводит порядок. Мария тоже то и дело появляется то с вопросом, то с уточнением. Слежка, помноженная на заботу. Или забота, приправленная слежкой. Но ничего. Я найду лазейку. Не сегодня, так завтра.

В гардеробной, среди аксессуаров, я нашла маленькую сумочку — клатч на тонкой цепочке. Чёрный, лаконичный. Влезет ровно то, что нужно: телефон, помада, пара салфеток. Телефон вошёл идеально. Я застегнула клатч, повесила на плечо: не отвлекает, не мешает.

«Любые звонки тебе выйдут боком», — всплыли в голове его слова. Я не звонила. Пока.

Когда я уже почти закончила, в дверь постучали. Мария.

— Машина ждёт. Водитель отвезёт вас.

— Телохранитель? — уточнила я.

Она не ответила. Только чуть склонила голову. Я не стала уточнять.

Я посмотрела в зеркало в последний раз. Высокий хвост, чёрное платье, красная помада.

— Ну что, Мирослава. Сейчас увидишь, как выглядит ад в вечерних нарядах.

Что я делаю? Куда еду? Зачем?

Вопросы рождались сами собой, безжалостные, не имеющие ответов. Ещё вчера солидная замужняя дама, пусть и с треснувшим браком, но с определённым статусом. А сегодня… эскортница. И ладно бы по своей воле, ради кошелька богатого папочки, как те молоденькие пигалицы, что смотрят на это как на лёгкий заработок. Но я-то…

Ладно, Мирослава. Возьми себя в руки и…

За окном проплывали вечерние огни. Город всегда нравился мне: старинный, живописный, раскинувшийся на берегу моря. Когда-то я с упоением изучала его историю, рылась в архивах, выуживая на свет никому не известные факты. Гордилась тем, что живу здесь, где каждый второй дом мог рассказать свою легенду.

А теперь… теперь я ехала в чужой машине, чтобы сопровождать чужого мужчину на встречу с незнакомыми людьми. Красивая кукла для богатого дяденьки. Стыдно перед городом. Стыдно перед собой.

Мне ещё не тридцать, но уже и не двадцать пять. Какой ему резон таскать с собой взрослую женщину? Было бы мне лет восемнадцать, понятно: молодое тело, наивный взгляд, никаких вопросов. Но я…

Не успела додумать. Машина остановилась.

Шикарное здание. Элитный клуб. Я была здесь пару раз. С Барановым. Отмечали его день рождения. Когда ещё казалось, что жизнь идёт по правильному пути.

Водитель открыл дверцу. Но руку подал не он.

Аргунов. Собственной персоной.

Я подняла глаза. Он стоял, чуть склонив голову, и смотрел на меня: медленно, с ног до головы, с лёгким прищуром, словно оценивал товар на витрине. Чёрный костюм, безупречная осанка, ни одной лишней детали. Взгляд задержался на лице, скользнул по шее, по открытой спине платья и только потом он коротко кивнул. Одобрительно.

Быть красивой и молчать. Первый пункт выполнен.

Я вложила пальцы в его ладонь. Он сжал. Не больно, но так, что не вырваться.

Внутри клуба давила роскошь, приглушённый свет скрадывал лица. Дорогие костюмы и вечерние платья сливались в пёструю, безликую массу. Никакой молодёжной тусовки. Только солидные люди, чьи имена иногда мелькали в новостях.

Я осмотрелась. Заметила: отдыхают не с жёнами. Слишком молодые девушки и откровенные наряды. Томные взгляды, устремлённые в никуда.

Вот она, моя «семья» поневоле.

— Как же я тебя ненавижу, — прошептала я, глядя прямо перед собой.

Аргунов наклонился к самому уху. Дыхание обожгло кожу.

— Ни одна из них тебе в подмётки не годится. Ты умна, образованна, у тебя есть характер. А они — пустышки, даже если в бриллиантах.

— Но я — эскортница.

— Можешь ею не быть, — его голос стал тише, почти ласковым. — Если будешь послушной.

Я резко повернула голову, встретилась с ним взглядом.

— Я⁈

Он усмехнулся. Не ответил. Увлёк к столу.

Официанты скользили между гостями бесшумно, как тени. Подавали вино в хрустальных бокалах, расставляли тарелки с изысканными закусками, убирали пустые приборы с той безупречной выучкой, которая бывает только в местах, где счёт за ужин перекрывает чью-то месячную зарплату.

Я смотрела на это и чувствовала себя музейным экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение. Красивая и немая.

Аргунов сидел рядом, его рука иногда касалась моей спины: легонько, собственнически, будто напоминал: «Ты здесь, потому что я так решил».

Разговор за столом шёл о деньгах. О больших деньгах.

— Я тебе говорю, этот участок надо брать сейчас, через месяц цена вырастет в два раза, — мужчина напротив с бокалом красного вина откинулся на спинку стула. — Там всё схвачено, вопрос только в подписи.

— А что с разрешением? — спросил другой, гладко выбритый, в очках в тонкой оправе. — У нас в прошлый раз были проблемы.

— Какие проблемы? — усмехнулся третий, с массивным перстнем на пальце. — Вопрос решили за десять минут. Главное, нужные люди на местах.

Девушки молчали. Улыбались. Кивали, когда кто-то из мужчин бросал взгляд в их сторону. Я чувствовала себя одной из них, и от этого внутри поднималась тошнота.

Потом заговорили о выкупе домов вдоль побережья. Знакомые улицы: те самые, где я гуляла, где моё сердце каждый раз замирало от красоты старинных особняков. А теперь… под снос?

— Там же земля золотая, — сказал тот, с перстнем. — Вид на море. До пляжа пять минут. Поставим коттеджи. Улетят как пирожки.

— А что с домом Кольцова? — спросил кто-то.

— Старьё, — отмахнулся говоривший. — Снести и построить современный коттедж с панорамными окнами. Место топовое. Архитекторы уже накидали проект.

Я сжала пальцами край скатерти.

Дом купца Кольцова. Особняк середины девятнадцатого века. Уникальная лепнина, мраморная лестница, которую привозили из Италии. Говорили, что под ним были подземные ходы: тайные, ведущие в неизвестность. Старые капитаны ориентировались на его шпиль, возвращаясь из плаваний. Не просто дом. Память. История.

— А реконструкция? — мой голос прозвучал негромко, но все головы повернулись.

Аргунов под столом сжал мою руку. Я не остановилась.

— Здание можно восстановить, придать ему надлежащий вид. Это не просто дом. Это культурное наследие. Таких особняков единицы. Если их сносить, что останется городу? Безликие новостройки?

Я говорила быстро, почти не дыша, перебивая важного типа.

— Улицу воссоздать историческую, сделать пешеходной, с видом на это ваше море. Это привлечёт туристов, поднимет статус города…

За столом тишина. Девушки опустили глаза. Мужчины переглядывались.

Аргунов сжал мою руку так, что я охнула. Он поднялся.

— Прошу прощения, — его голос прозвучал сквозь зубы, ледяной, чужой.

Он утянул меня за собой: рывком, не спрашивая, не давая опомниться. Каблуки застучали по паркету чаще, сердце ухнуло куда-то вниз. На автомате я успела схватить со стола сумочку, просто потому, что она была единственной моей вещью в этом чужом мире.

Аргунов завернул за угол, в полумрак, подальше от чужих глаз, от этого белого света, и впечатал меня в стену. Не мягко, не вежливо. Жёстко. Так, что перехватило дыхание.

Он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела даже через ткань платья. Его рука на моем горле. Не душила. Но держала. Стальные, горячие пальцы сдавливали не воздух, а волю, выжигая все «нет», которые я могла бы сказать.

Я не могла двинуться.

Пальцы судорожно вцепились в клатч, будто эта маленькая чёрная коробочка могла меня спасти. Бесполезно. Но я держалась.

Глаза привыкали к полумраку, но я видела только его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Его чёрные, бездонные глаза, в которых не было ничего, кроме тьмы и этой бешеной, едва сдерживаемой ярости. Он дышал тяжело, и каждый выдох обжигал мою щёку.

Его близость давила. Не физически. Нет. Он не касался меня больше, чем нужно. Но он заполнял собой всё пространство, вытесняя воздух, вытесняя мысли, оставляя только острый, животный страх.

Я вжалась спиной в стену, будто пыталась слиться с ней, стать частью, исчезнуть. Сердце колотилось, мешая дышать. Ладони взмокли. Ноги подкашивались.

Он наклонился ниже. Губы у самого уха. Горячий, почти обжигающий шёпот:

— Я просил молчать.

Он впился в меня так, будто хотел стереть границу между нашими телами.

Грубо. Жадно. Без единого шанса на глоток воздуха.

Спина впечаталась в штукатурку Холод обжёг голые лопатки, но внутри полыхало. Платье с открытой спиной не спасало, только обостряло: каждый миллиметр кожи чувствовал эту стену, этот захват, его пальцы на моём горле.

Пульс бился под его ладонью бешеный, выдающий меня с потрохами.

Аргунов смотрел сверху вниз. В его глазах ничего, кроме тьмы. И огня. Бешеного, голодного, едва сдерживаемого.

Я ждала чего угодно. Только не этого.

Поцелуй.

Губы вдавились в мои. Без спроса, без права. Жёстко. Требовательно. Он не целовал. Он брал. Кусал губы, вжимал меня в стену, и я чувствовала его всего: тяжесть, жар, эту нечеловеческую силу, от которой не уйти.

Язык ворвался в рот, и я не могла сопротивляться. Рука на горле не позволяла ни отодвинуться, ни вздохнуть. Вторая сжала талию, прижимая к себе так, что между нами не осталось воздуха.

И запах. Тот самый. С перчинкой. Ударил в голову, смешиваясь с горечью помады и тем странным, пугающим ощущением, что оживало во мне вблизи Аргунова.

Замерла. Не отвечала. Но и не отталкивала.

Просто стояла, чувствуя, как его дыхание обжигает щёку, как он берёт, просто потому что может. И где-то глубоко, в самом низу живота, что-то дрогнуло. Там, где страху нет места.

А потом что-то рухнуло.

Тяжёлое. Глухое. Стекло брызнуло. Не звон, а визг, разодравший тишину.

Моё тело дёрнулось, как от удара током.

Крик. Мужской. Злой. Гортанный. Ругань. Ещё крик. Звук удара: мокрый, тошнотворный.

Аргунов замер.

Я чувствовала это по тому, как напряглись его пальцы на моём горле. Он не хотел меня отпускать: я знала это кожей. Но он отстранился. Резко. Рука скользнула по ключице, по плечу и пропала.

Он смотрел в сторону шума. Не на меня.

— Что случилось? — мой голос был хриплый, чужой.

Он не ответил. Схватил за плечо, пальцы впились до синяков, и рванул, разворачивая к выходу.

— Беги к машине. Быстро.

Не громко. Но так, что я не посмела переспросить. В этом голосе не было места для спора.

А сам уже шагнул в зал. Оставил меня одну в полумраке.

Секунда. Две.

Я стояла, не веря. Сердце колотилось где-то в горле.

Вот он. Шанс. Он ударил в лицо, ослепил, заставил кровь застыть.

Пулей я выскочила из клуба. Даже не думая, даже не дыша. На ходу перекинула цепочку сумочки через голову: телефон. Единственное, что связывало меня с этим миром.

Сбросила туфли. Подхватила их в руку. И пустилась бежать вдоль улицы.

Не к его машине. Нет.

В другую сторону. Туда, где темно. Где нет фонарей. К мнимой свободе.

Босиком. По асфальту.

Боль пронзила ступни: камешки, стёкла, трещины. Каждый шаг, как игла. Но я бежала. Боль отрезвляла. Не давала остановиться. Не давала обернуться.

Визг шин резанул воздух. Резкий. Оглушительный.

Обернулась.

Свет фар ударил по глазам, выжигая сетчатку.

Нет. Нет-нет-нет…

Микроавтобус вынырнул из темноты, как зверь. Перекрыл дорогу. Встал вплотную. Дверца распахнулась: грохот, от которого заложило уши.

Я вскрикнула.

Туфли вылетели из рук. Два глухих удара об асфальт. И сразу, чужие руки. Грубые. Железные. Вцепились в плечи, сжали талию, рванули внутрь.

Я ударилась коленом о ступеньку. Острая боль прострелила от бедра до пятки, выбивая воздух из лёгких.

И рухнула на холодный пол лицом вниз.

Дверца захлопнулась: звонкий, окончательный щелчок.

Визг шин. Машина рванула с места, вжимая меня в металл.

Я лежала, чувствуя, как вибрация идёт сквозь пол, сквозь кости, сквозь зубы. В ушах гул. В лёгких — ни кислорода.

Только одна мысль, белая, слепящая, как тот свет фар:

Меня украли?

(Аргунов Даниил)

Шагнув в полумрак коридора, я оставив за спиной гул зала: крики, звон посуды, чью-то сдавленную ругань. Всё это не имело значения. Лобанов разбирался со своими, а я — со своими.

Не обернулся. Не моя война.

Быстрым шагом двинулся к выходу. В голове её лицо, глаза, губы, которые я целовал минуту назад. И её молчание. Точнее, его отсутствие. Она не замолчала. Как всегда. И я, чёрт возьми, был этому рад.

Лобанов пыхтел, пытаясь возразить, а Мирослава выдала ему про культурное наследие, про историческую улицу, про туристов. Спокойно, с ледяным презрением перебивая важного типа, который привык, что перед ним расступаются. Я едва не рассмеялся. Она размазала его, не повышая голоса. И даже я не смог бы так красиво заткнуть этого напыщенного индюка.

Я требовал, чтобы она молчала. Но внутри, глубоко, надеялся, что она не послушается. Потому что если бы Мирослава подчинилась, стала бы такой же, как те пустышки за столом. А мне нужна не кукла. Мне нужна она. Вся. С её языком, правотой, с этим бешенством в глазах, которое не гаснет даже под прицелом.

Моя девочка.

Внедорожник стоял там же, где я его оставил. Водитель на месте, двигатель работает. Я открыл дверцу.

Салон пуст.

— Где она? — спросил я, уже зная ответ.

— Не приходила, босс.

Я замер. Секунду. Другую. Потом выдохнул. Не крикнул, не ударил по двери. Просто стоял, переваривая.

Сбежала.

Я сам отправил её к машине, дал шанс, а она воспользовалась. Умная девочка. Или глупая? Или… отчаянная?

Внутри поднялась волна: не то злость, не то восхищение. Она не пошла туда, куда я велел. Она выбрала своё. И в этом вся Мирослава Чёрная.

Сел на заднее сиденье, достал телефон. Открыл приложение: то самое, которое тихо активировал утром, когда отдавал ей мобильный. Она думала, что я проявил доверие. А я просто поставил маячок. На всякий случай. Или потому, что знал: эта девочка обязательно попытается сбежать.

На экране загорелась точка. Она двигалась. Быстро. Слишком быстро для бега.

— Что за… — прошептал я, вглядываясь в карту.

С какой скоростью она сейчас движется? Километров семьдесят? Девяносто? С туфлями на каблуках она столько не вытянет. Даже если сняла их, босиком по асфальту не бегают на такой скорости.

Она не бежит. Она едет.

Денег на такси у неё нет. Ни рубля, ни карты. Не садилась бы она в чужую машину добровольно. Значит, её везут. Быстро. Слишком быстро.

Я сжал телефон так, что пластик чехла захрустел.

Кто?

Те, кто следил за мной. Они были в клубе или снаружи. Неважно. Видели, как я вытолкнул её, как она рванула прочь. И они среагировали. Быстро. Профессионально. Это не кредиторы Баранова. Это мои личные «друзья». Те, кто ждал момента ударить. И они выбрали не меня. Они выбрали её.

Потому что знали: Мирослава — моё слабое место.

Я закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. Открыл.

Ярость пришла не сразу. Сначала был холод. Тот самый, внутренний, который выручает, когда вокруг хаос. А потом — огонь.

Я сотру их в порошок, если…

Захлопнул дверцу.

— По этому сигналу, — сказал водителю, показывая экран. — Газуй.

Машина рванула с места. Я достал оружие из бардачка. Проверил обойму, передёрнул затвор. Спокойно, будто собирался на прогулку. Но внутри всё кипело.

— И позвони ребятам, — добавил я. — Пусть едут следом. На всякий случай.

Водитель кивнул. Не задавал лишних вопросов. Он знал: когда я такой, лучше молчать.

Я смотрел на точку на экране. Она двигалась, удаляясь от центра, в сторону промзоны. Хорошее место для тёмных дел. Ни свидетелей, ни камер.

Глупая девочка. Ты думала, я просто так отдал тебе телефон?

Но тут же поймал себя на другой мысли: «Держись, Мирослава. Я иду».

И в этом «иду» было всё: и обещание, и угроза, и странная, почти незнакомая мне нежность.

Машина мчалась по ночным улицам. Фонари мелькали за окном, оставляя в глазах световые полосы. Я смотрел на экран, где точка продолжала свой путь.

— Быстрее, — процедил я сквозь зубы.

Голос прозвучал ровно, но в нём застыл металл.

Водитель вжал педаль газа. Двигатель взревел. Я поправил рукав пиджака, чувствуя холод стали в руке. И усмехнулся той самой усмешкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах.

Кто бы вы ни были, вы совершили ошибку. Она — моя. И я верну ее.

Спрашивать бесполезно. Как и умолять. Я это поняла, но не сразу.

Сколько раз сидела в уютном кресле перед телевизором и комментировала действия жертв какого-нибудь боевика, когда бедолага пытался воззвать к здравому уму похитителей или маньяка. Тогда мне казалось, что это глупость и паника. Теперь я знала: это просто отчаяние, которое не может молчать. Тело само пытается найти выход, даже когда мозг уже всё понял.

Ирония ситуации хлестнула пощёчиной. Я, образованная женщина, которая всегда знала, как правильно, оказалась на месте той самой жертвы. И рот открылся сам собой. Не от смелости. От беспомощности.

— Ребят, а вы кто? Тут, наверное, недоразумение какое-то вышло…

— Заткнись, сука! — рявкнули с переднего сиденья. Хрипло, зло, с такой силой, что я физически вжалась в обивку машины.

Не успела толком испугаться, потому что тут же другой, сбоку, лениво протянул:

— Чего ты на неё орёшь? Всё равно никуда не денется.

— А ты не лезь. Я сказал: заткнись.

Они переругивались надо мной, как будто меня здесь не было. Как будто я уже перестала быть человеком.

От них пахло потом и дешёвым табаком. Желудок сжался, но я не закашлялась: боялась спровоцировать новый окрик.

Второй, тот что справа, не ответил. Только хмыкнул. И стало тихо.

Я подобрала ноги под себя, пытаясь занять более приличное положение. Не потому что надеялась на комфорт. Просто хотела перестать чувствовать себя кульком с картошкой, брошенным на пол. Сесть в кресло никто не предложил. И по виду двух сидящих в салоне мужиков было ясно, что и это мне не светит.

Самые обычные лица. Такие встречаются на каждой улице, и никогда не подумаешь, что они могут вот так… Один с татуировкой на шее, какая-то аляповатая роза, второй с коротким ёжиком волос и проколотой бровью. Я запоминала их, потому что больше не на чем было задержаться взгляду. Лица. Голоса. Если выживу, пригодятся.

Всего их было четверо. Ещё водитель и пассажир на переднем сиденье. Лица того, справа, я не видела, только затылок. Но он не оборачивался, не интересовался мной. Командовал. Молча. Одними жестами. И его слушались.

— Скоро приедем, — бросил кто-то из задних. — Не дёргайся.

Я не ответила.

На улице давно стемнело. Огни остались где-то позади. Мы уже выехали за пределы центральных улиц, и даже свет редких фонарей перестал пробиваться в окна. Я не представляла, в каком направлении мы двигались. Сбилась со счёта поворотов. Пыталась запоминать, но страх съедал память.

Прижалась спиной к сиденью. Поглядывала то на двоих в салоне, то на ручку дверцы. Ну, даже если я рвану, успею только открыть дверь. А дальше? Ни шагу. Поймают.

Что делать?

Прижала к себе клатч, чудом оставшийся на плече. Вовремя перекинула цепочку через голову, когда убегала от Аргунова. Сейчас эта маленькая чёрная коробочка была единственным, что связывало меня с миром.

Чёрт! Лучше бы я осталась.

Но тут же понимала: нет. Остаться — вернуться в клетку. Другую, но всё равно клетку. А сейчас — неизвестность. И почему-то неизвестность страшила больше.

А если это его парни? Всё подстроено?

Мысль обожгла. Холодным, липким страхом. Отдал приказ следить, поймать и преподать урок. Похоже на Аргунова? Вполне. С такого станется, если он за долги живым товаром берёт.

Но если не он… кто? Другие кредиторы? Его враги? Тогда я, реально, попала. Не просто заложница, а разменная монета в чужой игре.

В сумочке телефон. Достать аккуратно и нажать кнопку экстренного вызова? Но я и слова не успею сказать: они увидят, услышат вибрацию или свет экрана. Только ждать удобного случая.

Господи, мамочка…

Сжала клатч так, что пальцам стало больно.

Машина влетела куда-то и резко затормозила. Всю дорогу похитители перебрасывались короткими фразами, и я не могла понять, специально ли они говорят так спокойно или им действительно всё равно. Мы остановились.

Тишина за окном была неестественной. Безмолвие, в котором не угадывалось ни машин, ни голосов. Только ночь. Только ветер, гуляющий по пустырю.

Один из мужиков открыл дверцу. Она отъехала в сторону с громким металлическим лязгом. Второй наклонился и больно схватил меня за предплечье. Пальцы впились в кожу.

— Подъем! Приехали. Выгружайся.

— Ребят, пожалуйста… Скажите, кто… За что…

— Тебе сказали: молчать.

Он прошипел это мне в ухо, брызгая слюной, и рванул меня вверх, выволакивая на воздух.

Душный, липкий, даже за окраине. Огни города остались где-то позади, здесь не было ничего, кроме тьмы и одного фонаря. Его тусклый свет едва выхватывал из темноты очертания длинного одноэтажного здания.

Склад. Или ангар. Или заброшенный цех.

Меня грубо подтолкнули к одинокой двери. Ноги подкашивались, но я пошла: не потому что хотела, а потому что меня тащили.

Внутри оказалось полутемно. Сначала я ничего не видела: только смутные очертания ящиков и контейнеров, нагромождённых вдоль стен. Пол был бетонным, холодным, и мои босые ступни сразу почувствовали каждую трещину, каждый острый камешек. Больно. Но я стиснула зубы.

Мы шли по коридору. Я запиналась в полумраке, ударялась пальцами о неровности пола, и в какой-то момент поняла: кожа на ногах содрана. Но темнота скрывала кровь, а я боялась смотреть вниз.

— Шевелись, — толкнули в спину.

Я охнула, но ускорилась. Они шли уверенно, словно каждый день лазали здесь в потемках. Может, так и есть.

Мысль не принесла облегчения.

Вдруг остановились. Я услышала резкий, железный лязг засова. Дверь открылась.

Меня снова втолкнули. Теперь в маленькое помещение. Одинокая лампочка на длинном проводе свисала с потолка, раскачиваясь, как маятник. Она вырывала из темноты жёлтые круги: стол, стул, высокое узкое окошко с решёткой.

И всё.

И тут, меня грубо развернули. Одним рывком сорвали с плеча клатч. Цепочка лопнула, кожу обожгла царапина на шее.

Я закричала.

Не от боли. От понимания. Телефон. Он там. Сумочка. Всё.

Мужик даже не взглянул, сунул её под мышку.

Я попыталась вырваться, ударить. Бесполезно. Не успела сделать и движения, как получила удар в живот. Сложилась пополам, задыхаясь. В глазах потемнело, из лёгких вышибло воздух, на смену пришла тошнота.

В жизни меня никогда не били. Даже Артём, даже в ссорах, не поднимал руку. А тут… за что?

Слёзы брызнули из глаз сами собой. От унижения. От беспомощности. От того, что я ничего не могла сделать. Только стоять согнувшись, хватая ртом воздух, чувствуя, как по лицу текут горячие капли.

Я ещё не успела выпрямиться, как на запястьях сомкнулись оковы. Холодные, железные. Наручники.

Звук ударил по ушам.

Меня прикрепили к трубе. Ржавой, отходящей от стены. Обеими руками. Не вырваться.

Я осела на корточки, потом опустилась на холодный бетонный пол. Дышать было больно. Каждый вдох отдавался в ушибленном животе. Запястья горели от металла. Пальцы ног саднили.

Они не уходили. Стояли и обсуждали меня, как товар. Как вещь.

— Звони боссу, — сказал тот, что срывал сумочку. Его голос был спокойным, деловитым. — Дело улажено. Товар на месте.

— А пока тот едет, — второй, с розой на шее, осклабился, — можно развлечься с блондой.

— Нет, — отрезал первый. — Нельзя.

— Да ладно. Не девственница же.

— Я сказал: сначала дело. Потом развлечение. Босс приедет, посмотрит, тогда и решим.

Второй не спорил. Только хмыкнул и бросил короткий взгляд в мою сторону.

— Слышь, красавица, — обратился он ко мне. — А ты как думаешь, ты девственница? Или уже нет? Нам-то без разницы, но вдруг босс…

Он не договорил. Просто ухмыльнулся, грязно, пошло, не скрываясь.

Я сжала зубы. Промолчала. Не доставила им удовольствия. Но внутри всё кипело: от страха, от отвращения, от бешенства.

Они заржали.

— Смотри какая гордая. Ничего, босс тебя быстро научит вежливости.

Они вышли.

Дверь захлопнулась за ними тяжёлым металлическим звуком. Я услышала, как засов встал на место.

Я осталась одна.

Лампочка раскачивалась, отбрасывая тени на стены.

Запястья горели от наручников. Живот болел при каждом вдохе. Босые ноги в крови. Слёзы высохли. Осталась только пустота.

Смотрела на окошко с решёткой и понимала: выхода нет.

Оставалось ждать. Босса. Решения.

В голове билась одна мысль, холодная, липкая, как тот самый страх в машине:

Кто? Кто заказал меня?

Вариантов было немного. Аргунов, проучивший за побег? Другие кредиторы, о которых он предупреждал? Или его враги, которым я нужна только как живой козырь?

Я зажмурилась. Каждый вариант был хуже предыдущего.

Но спрашивать было некого. И бесполезно.

Темнота навалилась не сразу.

Лампочка на длинном проводе качнулась в последний раз, отбросив пляшущие тени на стены, всхлипнула нитью накаливания и погасла. То ли перегорела, то ли выключили где-то на пульте. Не знаю. Я осталась в чёрной, непроглядной пустоте, где даже собственных рук не разглядеть, только холод бетона под босыми, сбитыми в кровь, ступнями, железо наручников на запястьях и тупая пульсация в ушибленном животе при каждом осторожном вдохе.

Через высокое узкое окно с решёткой не проникало ни лучика. Ночь была безлунной, беззвёздной или окно выходило во внутренний двор, где света никогда и не было. Я не знала. Я ничего не знала.

В пустоте, в этой давящей тишине, мысли потекли иначе. Не рваные, не панические. Почти спокойные, будто я со стороны смотрела на собственную жизнь.

Аргунов.

Появился из ниоткуда, перевернул всё. А я думала: «Купил, залог, вещь, эскортница». Но сейчас, сидя прикованной к ржавой трубе в промзоне, в полной темноте, я вдруг поняла то, до чего не додумалась раньше.

Он не хотел меня. Не в том смысле, в котором обычно хотят женщину. Он хотел, чтобы я сама захотела. Чтобы тело предало меня по собственной воле, а не под его давлением. Та ночь на столе. Он не брал силой. Он довёл до границы и остановился. Ждал, когда я кончу от его пальцев, и не потребовал большего. А потом, бутерброд ночью, и его слова: «Ты ещё скажешь мне спасибо».

Господи, да он же… он, реально, меня от мужа спасал. Не ради долга. Ради чего-то другого, чему я пока не могла подобрать имени. Баранов не ценил. А он — ценил.

Новая мысль обожгла холоднее, чем бетон под ногами: это не его приказ. Не его люди. Если бы Аргунов хотел проучить за побег, не стал бы устраивать такой спектакль. Он бы просто… не знаю, запер бы в комнате. Но не отдавал бы другим.

Гардероб, платья, косметика, его странная забота, его терпение. Зачем ему всё это, если бы он собирался меня наказать вот так? Всё к этому не вело.

Значит, другие. Те, кому нужен он сам. А я лишь разменная монета, живой козырь в чужой игре.

Страх подкатил к горлу комом, но я не дала ему вырваться. Бесполезно. Я уже была на дне. Оставалось только ждать.

Сначала я не поняла. Показалось?

Где-то далеко, за стенами раздался приглушённый топот. Словно кто-то бежал. Или несколько кого-то. Я замерла, перестала дышать. Прислушалась.

Слабый, едва различимый голос. Короткая команда. Я не разобрала слов. Потом глухой удар, будто упало тяжёлое тело.

Сердце заколотилось сильнее. Может, охрана переругивается? Или похитители что-то затеяли между собой?

Но интуиция, тот самый внутренний голос, который не раз меня спасал, шептал: нет. Что-то происходит. Что-то не так.

Неужели… Аргунов? Но как? Он не знал, куда меня увезли. Даже если заметил исчезновение, не успел бы.

А если успел? Но как?

Внезапно, громкий хлопок. Я вздрогнула всем телом, ударившись затылком о трубу.

Пистолет? В фильмах звук выстрела был другим: хлёстким, коротким. Здесь он прозвучал глухо, но оглушительно в этой каменной тишине. Следом крик. Мужской, злой, оборвавшийся на полуслове. Топот нескольких пар ног, звон металла, чья-то ругань.

Я вжалась в стену, насколько позволяли наручники, поджала ноги. Только не сюда. Пожалуйста, только не сюда.

Холодный пот выступил на спине. Ладони, и так мокрые, сжались в кулаки. Ногти впились в кожу, но я не чувствовала боли. Только страх. Дыхание сбилось. Я силилась не закричать, не выдать себя. Бесполезно. Они и так знали, где я. Но кто «они»?

Ещё выстрел.

И ещё.

Теперь ближе, словно стреляли в соседнем помещении. Грузный звук падающего тела. Кто-то застонал. Потом… тишина. Короткая, звенящая. И снова топот, но уже удаляющийся. Или приближающийся? Я не могла понять.

А после всё стихло. Резко, будто кто-то нажал кнопку «пауза».

Тишина давила на уши. Я слышала собственное сердцебиение. Гулкое, частое. Ни шагов, ни голосов, ни стонов.

Что это было? Заварушка между похитителями? Или…

Мысль об Аргунове вспыхнула с новой силой. А вдруг? Вдруг он нашёл меня?

Но тут же одёрнула себя. Не надейся, Мирослава. Не надейся. Ты уже была в плену надежды, и каждый раз разочаровывалась.

И всё равно, внутри, где-то между рёбрами, затеплилось. Тоненько, едва заметно. Он придёт. Он обещал.

А потом я услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Не крадущиеся. Идущие. Уверенно. Приближающиеся к моей двери.

Я замерла, втянув голову в плечи. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём складе.

Металлический скрежет. Ключ в замке. Я не видела, но звук был неоспорим. Засов лязгнул, дверь дёрнулась и распахнулась резко, без предупреждения.

В проёме стоял человек. Из коридора падал тусклый свет. Он выхватывал только силуэт: высокий, широкие плечи, в руке пистолет, направленный в пол.

Лица я не видела. Только тень. Чёрную, безликую.

Меня парализовало. Не то чтобы я испугалась. Нет. Я оцепенела. Не могла ни закричать, ни позвать на помощь, ни зажмуриться. В голове пронеслось: «Сейчас меня убьют. Или пришли добить. Или это…»

Смотрела на пистолет и ждала.

И тогда он сказал:

— Мирослава.

Голос низкий, властный, тот самый, который я слышала в своей квартире, когда он стоял у окна, и в машине, и когда мыл меня в ванной, и когда шептал на ухо: «Я просил молчать». Но сейчас в нём не было угрозы. Только напряжение. И, кажется, облегчение.

Я силилась выдохнуть, вытолкнуть из себя звук. Горло пересохло, слова не шли.

— Даниил? — мой голос прозвучал хриплым, слабым шёпотом, но я знала, он услышал.

Шагнул внутрь, и теперь я увидела его лицо в отсвете из коридора. Хмурое, сосредоточенное, с царапинами на щеке, которые оставили мои ногти. И глаза, такие чёрные, бездонные, но в них не было злости. Только что-то такое, от чего внутри всё перевернулось.

Он опустился на корточки рядом, сунул пистолет в кобуру под мышкой. Пальцы быстро нащупали замок наручников. Щелчок, и холодный металл отпустил запястья.

Боль вернулась. Я ойкнула, когда кровь хлынула к кистям, закололо тысячами иголок. Но он не дал мне опомнится. Подхватил, прижал к себе.

— Всё, — сказал он коротко. — Я здесь.

И поднял меня: одной рукой под спину, другой под колени. Легко, будто я ничего не весила.

Я не сопротивлялась. Только вцепилась в его плечи, чувствуя тепло его тела, его запах: тот самый, с перчинкой. Живой. Настоящий.

Аргунов быстро пошёл к выходу. Я слышала шаги его людей где-то сбоку, сзади. Короткие команды: «Чисто», «Выходим». Но я не вникала. Только прижималась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся под моей щекой.

Дверь распахнулась. Ночной воздух ударил в лицо, влажный, прохладный, пахнущий свободой. Я судорожно вдохнула, и в груди защипало. Не от боли. От облегчения.

Он опустил меня на заднее сиденье внедорожника. Сам сел рядом, захлопнул дверцу. Машина рванула с места, даже не дожидаясь команды. Водитель знал, куда ехать.

Я повернула голову, посмотрела на его профиль. Он не смотрел на меня, только вперёд, на дорогу. Но его рука легла на мою коленку: не собственнически, а успокаивающе.

Я не отдёрнула ногу. Только выдохнула и позволила себе закрыть глаза.

В голове крутилось одно: он пришёл. Не проучил за побег. Не наказал. Пришёл. И вытащил.

Значит, всё, что я передумала в темноте — правда.

А кто похитители — не важно. Главное, что он здесь. Рядом.

Я жива.

(Даниил Аргунов)

Смотрел на экран, и точка исчезла.

Просто раз и нет. Зелёный огонёк, который всю дорогу вёл меня за ней, моргнул в последний раз, и приложение выдало сухое: «Устройство не найдено».

Водитель покосился на меня.

— Что случилось?

Я не ответил. Сжал телефон так, что пластик чехла захрустел. Она не выключила сама. Не могла выключить. Даже если бы хотела спрятаться от меня. Зачем ей это? Она же бежала. Она хотела свободы. А свобода без телефона — это… нет, не её вариант. Она не глупа. Значит, телефон отобрали. Или выкинули. Или…

Не стал додумывать.

— К последнему месту сигнала, — сказал я. Голос прозвучал ровно. — Быстро.

Водитель кивнул. Машина рванула вперёд.

Промзона встретила нас тишиной и уродливыми силуэтами складов. Один тусклый фонарь у входа, словно умирающий. Двое мужиков у двери, курят, перебрасываются ленивыми фразами. Обычная охрана. Такие продаются вместе с сигаретами.

Я дал знак. Мои люди рассредоточились в темноте бесшумно, как тени. Сам я — вперёд. Выхватил ствол, проверил глушитель. Всё по делу. Ничего лишнего.

Мужики у входа даже не поняли, что произошло. Один рухнул без звука: удушающий сзади. Второй дёрнулся, но мой боец уже сломал ему руку и зажал рот. Я перешагнул через тело и толкнул дверь.

Внутри пахло сыростью, бетоном и машинным маслом. И страхом. Или мне показалось.

Я вёл группу по коридорам, ориентируясь на звуки. Где-то в глубине разговаривали. Негромко, спокойно. Будто не ждали гостей. Разделил людей: двое в обход, я с одним бойцом прямо на голоса.

Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Я не боялся. Давно забыл, что это такое. Но внутри было горячо. Слишком горячо. Потому что там — она. И если я опоздаю…

Дверь в комнату, где они сидели, была приоткрыта. Я увидел их троих. Карты, бутылки, грязные руки. И на столе её сумочку. Чёрный клатч. Узнал. Телефон торчал из кармана одного из них.

Вошёл без стука.

— Всем стоять.

Они дёрнулись. Один успел вскочить, мой боец сбил его с ног. Второй потянулся за стволом. Я выстрелил первым. В плечо. Не смертельно. Он заорал, упал.

Третьего я схватил за горло, прижал к стене.

— Где она?

Не повысил голоса. Бесполезно. Он и так понял.

— Там… — прохрипел, показывая глазами куда-то в глубь коридора. — За углом. В подсобке.

Я ударил его головой о стену. Вырубился. Забрал ключи со стола.

— Приберите здесь, — бросил своим.

И вышел.

Коридор кончился железной дверью с массивным засовом. Я замер на секунду. Прислушался. Тишина.

Дрожащими пальцами вставил ключ. Повернул. Засов лязгнул, дверь со скрежетом поддалась.

Темнота.

Шагнул внутрь, и луч света из коридора упал на неё.

Мирослава сидела на холодном бетонном полу, скорчившись, привалившись спиной к ржавой трубе. Руки в наручниках. Босиком. Волосы спутаны, платье разодрано. Лицо бледное, под глазами тени. И пальцы ног в крови. Не столько увидел, как ощутил.

Смотрел и не узнавал. Моя Мирослава. Моя гордая, дерзкая, с этим вечным огнём в глазах. А сейчас — сломленная кукла.

Внутри что-то оборвалось. А потом вспыхнуло. Ярость. Чёрная, слепая, как эта комната. Я хотел убивать. Медленно. Смакуя. Но я заставил себя выдохнуть.

Она подняла голову. Взгляд испуганный, дикий. Не сразу узнала.

— Мирослава, — сказал я.

Голос дрогнул? Не знаю. Не помню.

Она моргнула. Прищурилась. И прошептала едва слышно:

— Даниил?

Шагнул к ней. Опустился на корточки. Пальцы дрожали, когда я перебирал ключи. Нашёл. Щёлкнул замком. Наручники раскрылись.

Она ойкнула, когда кровь хлынула к кистям, закололо. Я подхватил её, прижал к себе. Такая лёгкая. Холодная.

— Всё, — сказал я. — Я здесь.

Она не плакала. Только вцепилась в мои плечи, и я почувствовал, как её тело трясётся.

— Выходим, — сказал я.

Поднял на руки. Она не сопротивлялась. Только прижалась щекой к моей груди.

Нёс её по коридорам быстрым шагом. Сзади мои люди, прикрывали. Короткие команды. Я не слушал. Чувствовал её сердцебиение под пальцами. Слишком частое. Слишком слабое.

Дверь распахнулась. Ночной воздух ударил в лицо. Она судорожно вдохнула, и я почти улыбнулся.

Почти.

В машине я осторожно опустил её на заднее сиденье. Сам сел рядом, захлопнул дверцу.

— Домой, — сказал водителю.

Машина рванула с места.

Я молчал. Она тоже. Смотрел в окно, на пролетающие огни, и думал.

О том, что нашёл. О том, что мог не успеть. Если бы она побежала в другую сторону? Если бы похитители решили не ждать? Если бы…

Не додумал. Бесполезно.

Голова работала. Холодно, чётко. Я запомнил лица тех троих. Всех. Кто за ними стоял, узнаю позже. И тогда… никто не остановит меня.

Но сейчас не об этом. Сейчас — она.

Ворота открылись, машина въехала во двор. Я вышел, открыл её дверцу.

— Идти сможешь?

Она попыталась кивнуть, но я видел: нет. Подхватил на руки снова.

В доме тишина. Только часы в гостиной тикают. На втором этаже я осторожно опустил её на кровать. Она ойкнула.

— Мария, — позвал я.

Экономка появилась мгновенно. Посмотрела на Миру, на меня и не задала ни одного вопроса. Умная женщина.

— Помоги ей. Ванна, раны, переодеть, накормить. Всё, что нужно.

Мария кивнула. Я присел на край кровати, взял её за руку.

— Мне нужно отлучиться. Решить одну проблему.

Она открыла рот. Я знал, что она скажет. Станет возражать. Спорить. Этот её вечный вызов.

— Заклинаю тебя, — перебил я. — Никуда не уходи. Только рядом со мной ты в безопасности. В моём доме.

Она смотрела на меня. В глазах боль, усталость, и это проклятое упрямство, которое я в ней так любил.

— Я знаю, ты думаешь, что уже видела эту безопасность, — сказал я. — Сегодня. Но если ты снова убежишь, как тогда из клуба… я могу не успеть в следующий раз.

Она молчала.

— Доверься мне, Мира.

Секунду. Две. Потом она медленно кивнула.

Не знал, поверила ли. Но выбора у неё не было.

Я поднялся. Взял её лицо в ладони. Кожа холодная, но живая.

— Ты моя, — сказал я. — И я никому не позволю тебя тронуть. Запомни это.

Она не ответила. Но и не отвернулась.

Я вышел. Внизу ждали люди.

— Поехали, — сказал я. — Найдём этих тварей.

Сел в машину и смотрел в темноту за окном. В голове её лицо. Искажённое страхом. Босые ноги в крови.

Я найду. И тогда никто не остановит меня.

Сознание возвращалось медленно, без вчерашней тревоги. Сегодня всё было иначе. Тепло, тяжесть одеяла, мягкость подушки. Я лежала, не шевелясь, и впервые за долгое время чувствовала, что меня не подстерегает опасность.

Даже мысли о том, что это его дом, его кровать, его охрана за окнами, не пугали. Аргунов пришёл. Вытащил. Сомнений не оставалось.

Я потянулась. Мышцы отозвались приятной истомой. Не болью, нет. Сегодня болело только воспоминание о вчерашнем.

Приоткрыла глаза. Потолок. Высокий, с лепниной, знакомый. Шторы задвинуты плотно, но по краям пробивался дневной свет, робкий, но настойчивый. Где-то за окном щебетали птицы, и этот звук казался почти неприличным в своей обыденности.

Вчера… калейдоскоп событий пронёсся перед глазами: побег из клуба, холодный асфальт под босыми ногами, визг шин, чужие руки, удар, наручники, ржавая труба. Выстрелы. Крики. Страх. И он. Аргунов с пистолетом в руке, силуэт в проёме.

Это было страшно. Но и завораживало. Капец какой-то.

Кто бы сказал, что я когда-нибудь угожу в такую заварушку. Вот о чём буду рассказывать Ольге, когда мы снова встретимся. А мы обязательно встретимся. Потому что, что бы там ни говорил Аргунов, этот момент в моей жизни останется неизменным: Ольга — мой стилист. И точка.

Провела ладонью по ткани ночной сорочки. Нежно-голубая исчезла. На мне была другая, цвета слоновой кости, нежнейший шёлк. Вчера Мария надела её после ванны. Я помнила это смутно, сквозь вату усталости.

Воспоминания всплыли обрывками.

Горячая вода, пар, розоватые разводы. Моя кровь. Каждая ранка на ногах щипала, и Мария молча помогала мне мыться. Я не возражала. Не сегодня. Устала так, что сил стесняться не осталось.

После ванны заживляющие мази с мятным холодком, осторожные прикосновения к разбитым пальцам, к стёртым запястьям. Экономка уложила меня в кровать, обложила подушками, принесла бульон.

Куриный, ароматный, золотистый. И гренки.

«Мария, вы — чудо», — прошептала я тогда, поймав её спокойную, чуть заметную улыбку. Хорошая женщина. Знает свою работу, не задирает нос, не чопорная, как описывают в романах.

Она убрала посуду, пожелала доброй ночи, и дверь закрылась. Я осталась одна. И уснула почти сразу. Провалилась в темноту без снов.

Я села на кровати. Откинула одеяло, спустила ноги. Пошевелила пальцами. Вроде бы все целы, не сломала, пока спотыкалась на том проклятом складе. Осторожно поставила ступни на пол. Тёплый паркет. Ничего, терпимо. Даже почти не больно.

Прошмыгнула в ванную. В зеркале бледное лицо, но глаза уже не те, вчерашние. Живые. Умылась, почистила зубы. Всё механически, но с каким-то странным удовольствием от обыденности.

Накинула халат, тот же, тёмно-синий, шёлковый. Выглянула в коридор. Прислушалась.

Голос Марии откуда-то снизу: она отдавала указания горничной.

Я босиком прошла по коридору, осторожно ступая. Ноги слушались, тело отдохнуло за ночь. На лестнице бросила взгляд на часы в гостиной: почти полдень.

Вот это я продрыхла. В жизни так не спала. Но в моей жизни не было места таким приключениям. А теперь…

Внизу меня встретила Мария.

— Доброе утро, Мирослава Сергеевна. Вижу, вам уже лучше. Я могу подать завтрак в столовую или…

— Да, Мария, благодарю. А… Даниил Романович? — спросила я, озираясь по сторонам, будто он мог прятаться за дверью.

— Он ещё не возвращался, — произнесла она буднично, но у меня екнуло сердечко.

В смысле, не возвращался? Он до сих пор улаживает ту самую проблему? Или… Или…

Я вдруг поняла, что мне стало страшно за него. Не за себя. За него.

Что если всё пошло не так? Что если он пострадал сам? Его поймали, арестовали. Что тогда? Что будет со мной? Придут и всё начнётся сначала?

Только сейчас сознание перестроилось. Я была в безопасности рядом с ним. Уйди я тогда из клуба и сядь в его машину, как он велел, ничего бы не произошло. Но кто ж знал…

И к тому же, я так и не знала, кто меня украл. А без Аргунова кто ответит? Кто объяснит, за что меня приковали к ржавой трубе?

— И он не звонил? — спросила я с надеждой, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Один раз, поздно ночью. Больше не выходил на связь.

— Понятно.

Мария мягко, но настойчиво предложила завтрак. Я отнекивалась: не до еды, когда в голове такая каша.

— Мирослава Сергеевна, простите, но Даниил Романович будет недоволен, если узнает, что я плохо выполняю свои обязанности.

Она знала, куда давить. Пришлось согласиться.

Мария подала всё полезное для меня: омлет без молока, свежие овощи, рисовую лепёшку. Вкусно. Но я ела без аппетита, без конца поглядывая на часы на стене столовой. Время тянулось мучительно медленно.

Завтрак давно закончился. Я бродила по дому, не зная, чем себя занять. Мысли метались: где он? Что с ним? Жив ли?

Заметила, что дверь в кабинет Аргунова приоткрыта. Никто не говорил, что туда нельзя. Я толкнула дверь и вошла.

Комната оказалась большой, с массивной тёмной мебелью. Пахло кожей и дорогим деревом. И им. Его запах с тонкой ноткой перчинки витал в воздухе, смешиваясь с запахом старых книг.

Я провела кончиками пальцев по корешкам на полках: какие-то старые переплёты, исторические монографии. У него был вкус. Или тот, кто оформлял кабинет, знал толк в книгах.

Подошла к столу. Обогнула его, провела рукой по гладкой поверхности. И остановилась.

На столе стояла единственная фотография в рамке.

Девочка. Лет шести, наверное. Две косички, белое платье с ажурным воротником. Она улыбалась открыто, по-детски. И глаза. Тёмные, глубокие, с прищуром. Точь-в-точь как у Аргунова.

Его дочь?

Сердце ёкнуло. Мысли заметались: где она? С кем живёт? Почему не с отцом? Никаких других снимков. Только эта девочка. Его маленькая тайна. Или боль.

Я опустилась в мягкое чёрное кожаное кресло. Смотрела на фото и ждала.

Время шло. Часы на стене тикали. Он не появлялся.

В голове билось одно: я абсолютно не знаю этого человека. Но почему-то сейчас мне страшно не за себя, а за него. И это… пугает больше, чем вчерашний склад.

Сжала край подлокотника.

Где ты, Даниил?

Не знаю, сколько прошло времени, этого томительного ожидания. Я вдруг почувствовала, как устала. Не физически, нет. Тело отдохнуло. Это другая усталость: от страха, от ненависти, от того, что весь мир перевернулся за каких-то двое суток.

Фотография в рамке смотрела на меня.

Незнакомая мне девочка. Открытая, счастливая и беззащитная улыбка. Такая бывает только у детей, которые ещё не знают, что мир умеет бить больно. И глаза. Тёмные, глубокие, его глаза. Только в них нет той стали, того холода, которым он смотрит на всех вокруг. В них детское доверие и радость.

Я смотрела на эту девочку и пыталась понять, каким надо быть отцом, чтобы твоя дочь так улыбалась. Не натянуто, не для фото. По-настоящему.

Он смог это сделать. Несмотря на всё.

Взяла рамку в руки. Стекло прохладное, гладкое. Перевернула. Ничего. Ни даты, ни надписи. Только снимок.

Его дочь. Несомненно.

Внутри что-то дрогнуло. Не ревность, нет, не то слово. Удивление. Человек, который вчера угрожал привязать меня к столбу, у которого в руке был пистолет, который выбивал двери и стрелял в людей, этот человек хранит на рабочем столе фотографию маленькой девочки. Не в ящике, не в кошельке, а здесь, на виду.

Зачем? Чтобы каждый день, садясь за дела, видеть её?

Я поставила рамку на место. Пальцы не слушались, чуть дрожали.

Он не чудовище.

Мысль пришла не сразу. Она пробивалась сквозь слои страха, злости, унижения, сквозь те два дня, которые я провела в этом доме. Я ненавидела его вчера. Ещё утром, когда он целовал меня в шею и говорил: «Ты моя». Ненавидела за то, что купил, за то, что принуждал, за то, что моё тело предавало меня в его руках.

Но сейчас, в этой тишине, я вдруг увидела другое.

Он дал мне телефон. Знал, что я могу позвонить в полицию, подруге, кому угодно. Только предупредил: «Любые звонки выйдут тебе боком». Но не отнял. Рискнул.

Пришёл за мной. Ночью. С пистолетом, в промзону. Нёс меня на руках, когда я не могла идти. И в машине не требовал ничего. Просто сидел рядом и молчал. А потом сказал: «Доверься мне, Мира».

Я не хотела доверять. Я вообще никому не хотела доверять. После Артёма тем более. Но сейчас, сидя в его кресле, вдыхая его запах, я поняла: Он не тюремщик.

Аргунов — единственный, кто меня не предал.

Артём продал. Похитители избили и приковали к трубе. А этот человек с этой пугающей властью, он вытащил меня. И ни разу не спросил: «Что ты мне за это дашь?»

Закрыла лицо ладонями. Горячо. Щиплет глаза. Слёз нет. Выплакала всё там, на складе. Но внутри разливалось что-то тёплое, живое, чему я не решалась дать имя.

Страх за него.

Господи, Мирослава. Ты сошла с ума? Ты должна бояться его, а не за него.

Но тело уже не слушалось доводов разума. Оно запомнило, как сильно билось его сердце под моей щекой, когда он нёс меня к машине. Как пахло от него порохом и потом. И как он сказал: «Всё, я здесь». Так, будто это я была его домом, а не он — моей тюрьмой.

Часы пробили час дня. Один удар, медленный, тяжёлый.

Я вздрогнула.

Где он? Что с ним?

Вскочила с кресла. Подошла к окну. Двор пустой, только охрана у ворот. Машины нет.

Вернулась к столу. Пальцы пробежали по гладкой поверхности, замерли на рамке. Девочка улыбалась, не зная, что её отец где-то там, возможно, в перестрелке, возможно…

— Не смей, — сказала я вслух. — Ты не имеешь права.

Кому? Себе? Ему? Не знаю.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я вышла в коридор. Мария стояла у лестницы, разговаривала с горничной. Увидела меня и замолчала.

— Мария, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Он звонил?

— Нет, Мирослава Сергеевна.

— Когда он должен вернуться?

Она опустила глаза.

— Даниил Романович не предупреждает о таких вещах.

Я сжала кулаки.

Вернулась в кабинет. Села в кресло. Снова взяла фотографию.

— Интересно, как тебя зовут.

Девочка молчала. Только улыбалась.

— Твой папа… он сложный человек. Он сделал больно мне. Но он пришёл. Спас. Знаешь, это дорогого стоит.

Я поставила рамку на место, откинулась в кресле, закрыла глаза.

И ждала.

Дверь хлопнула. Резко, громко, с тем самым хозяйским размахом, который я уже узнала.

Я вылетела из кабинета быстрее, чем успела подумать.

Он стоял в прихожей. Внешне всё такой же: в костюме как с иголочки, разве что галстук отсутствовал и ворот рубашки небрежно распахнут. Но под глазами тени. Губы сжаты в тонкую линию. И только глаза: живые, чёрные. И в них облегчение.

Наши взгляды встретились.

Он увидел меня и выдохнул.

Я заметила. Этот выдох был громче любого слова. Он выдохнул так, будто всё это время не дышал. Будто боялся, что меня здесь не будет. Что я снова сбежала. Или что меня снова украли.

А я стояла и не могла двинуться.

Сердце готово было выпрыгнуть то ли волнения, то ли от этой бешеной, необъяснимой радости, которую я не хотела признавать.

Он жив.

Он вернулся.

Аргунов шагнул ко мне. Один шаг. Второй. Остановился в шаге от меня.

Смотрел сверху вниз. Молча.

Я смотрела снизу вверх. Тоже молча.

В прихожей было тихо. Мария исчезла. Умная женщина, не лезет, когда не надо. Охрана снаружи. А здесь только мы. Только он и я.

Медленно поднял руку, будто боялся меня спугнуть. Пальцы осторожно, почти невесомо коснулись моего лица. Провели по щеке, по скуле, по губам. Я не отстранилась. Не могла.

— Ты здесь, — сказал он. Голос хриплый, севший, будто он не говорил несколько часов. Или кричал.

— Я обещала, — ответила я. И сама удивилась этому «обещала». Я ничего ему не обещала. Но сейчас, в эту секунду, мне казалось, что обещала. Что не уйду. Что дождусь.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. Чуть надавил.

— Боялся, что сбежишь.

— Боялась, что ты не вернёшься, — вырвалось раньше, чем я успела подумать.

Он замер.

Глаза потемнели ещё больше, стали почти непроглядными. В них что-то дрогнуло. Что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Мирослава, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Ты боялась за меня?

Слова, только что сорвавшиеся с моих губ, повисли в воздухе. Такие тяжёлые, горячие, неотменяемые. Я застыла, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания, что сказанное нельзя забрать обратно, не объяснить случайностью. Он слышал их, запомнил, и теперь смотрел на меня так, будто я только что призналась в чём-то гораздо более сокровенном, чем простой страх.

Я стояла, чувствуя, как пульс отдаётся в висках глухими, тяжёлыми ударами, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки, пытаясь удержать эту проклятую дрожь, которая предательски пробегала по телу.

Аргунов молчал. Это было страшнее любых слов. Потому что в его чёрных, бездонных глазах плескалось что-то новое: не насмешка, не торжество, скорее удивление, смешанное с чем-то тёплым и почти нежным, что никак не вязалось с образом безжалостного тюремщика, каким я привыкла его видеть.

— Так и есть, Даниил Романович, — выдохнула я, чувствуя, как голос звучит хрипло и чуть дрожит, но я заставила себя договорить до конца, потому что если уж я ляпнула это вслух, то назад дороги нет. — Боялась.

Я сделала шаг назад и упёрлась спиной в стену прихожей, ощущая холод штукатурки даже через тонкую ткань халата. Этот холод немного отрезвлял, возвращал способность мыслить, хотя внутри всё продолжало дрожать мелкой противной дрожью.

Руки сами собой сложились на груди в защитном жесте. Он наверняка прочитал этот жест без труда, но ничего не могла поделать: слишком уязвимой я себя чувствовала, слишком открытой перед ним.

— Боялась, что если вы не вернётесь, мне придётся собирать монатки и валить из этого роскошного дома.

В голосе уже начала прорезаться привычная ехидная нотка, которая всегда спасала меня в самые неподходящие моменты, позволяя держать лицо даже тогда, когда внутри всё рушилось.

— К хорошему быстро привыкаешь. Не надо таскать тяжеленые сумки в тридцатиградусную жару, не надо стоять у плиты, обливаясь потом, и готовить ужин для человека, который даже не соизволит сказать «спасибо». Здесь всё на блюдечке с голубой каёмочкой. Завтрак подают в постель. Ванна с бомбочками, шёлковые халаты, гардеробная, которая не снилась ни одной королеве. Вы думаете, я дура, чтобы добровольно от всего этого отказаться?

Я говорила быстро, почти тараторила, чувствуя, как слова вылетают сами собой, потому что если бы дала себе хотя бы секунду на размышление, то уяснила бы, что это не вся правда, только её половина. А вторая половина была слишком страшной, чтобы произносить её вслух, даже сейчас, даже перед ним, даже после всего, что случилось. Внутри поднималась волна злости на себя за слабость и откровенность, за то, что я позволяю себе чувствовать что-то кроме ненависти к этому человеку.

Аргунов чуть усмехнулся. Только уголками губ, той самой своей полуулыбкой, от которой колени подкашиваются. Но в его взгляде мелькнуло нечто похожее на одобрение, на наслаждение. Он явно радовался тому, что я никуда не делась, что осталась в своём репертуаре: красивая, дерзкая, но не молчащая. И эта его радость грела меня изнутри, пусть я пыталась убедить себя, что мне всё равно.

— И да, — добавила я, уже не в силах остановиться, чувствуя, как слова рвутся наружу, как прорывшаяся плотина, которую я так долго держала, но теперь она рухнула и ничего нельзя исправить. — Боялась, что снова увижу Баранова. Что он каким-то чудом выкрутится и я окажусь под ударом его лжи и лицемерия. Что вы вернёте меня ему, как ненужную вещь, потому что я перестала быть полезной. Что всё это было просто игрой, и я снова останусь одна: без денег, без дома, без права голоса. Снова буду той Мирославой, которая молчала пять лет, потому что устала спорить.

Я замолчала, чувствуя, как в горле пересохло, как каждое слово оставляло после себя горький привкус. Ненавидела себя за эту откровенность, за то, что показала ему свою слабость, свою уязвимость, свои самые тёмные страхи. Я не планировала говорить этого, не хотела, чтобы он знал, что я боюсь не только его, но и возвращения в ту пустоту, которую называла жизнью, но слова вырвались, и теперь он знал всё.

— О нет, Мирослава, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, почти с хрипотцой. В нём чувствовалась та самая сталь, которая появлялась, когда он говорил о делах, о деньгах, о власти, но сейчас эта сталь была направлена не на меня, а на кого-то другого, на того, кто остался там, в прошлом, и от этого внутри становилось одновременно и страшно, и почему-то спокойно. — Не всё так просто.

Он скинул пиджак резким, почти раздражённым движением, но я заметила, как он чуть скривился, когда правая рука прошла через рукав, как старательно пытался не показать вида. Но эта микроскопическая гримаса боли, этот едва заметный спазм мышц не укрылись от моего взгляда, потому что я уже научилась читать его, пусть и против своей воли. Он быстро спрятал боль за привычной маской невозмутимости, но я уже видела, уже чувствовала неладное, и внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Что именно, Даниил Романович? — спросила я, ещё не понимая, что происходит, но уже насторожившись, чувствуя, как в груди разрастается холодная тревога.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула та самая твёрдость, которая не предвещала ничего хорошего для того, на кого она была направлена. Я вдруг поняла, что речь пойдёт о моём муже, о человеке, который продал меня, даже не подняв головы.

— Твоё возвращение к прежней жизни, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, и в этом ритме чувствовалась неумолимость приговора, — и конкретно к бывшему мужу. Да, именно бывшему, потому что ваш развод — дело времени, и, поверь, весьма быстротечное. Ты — залог, Мирослава. И даже если у Баранова вдруг появится сумма, чтобы расплатиться с долгом, залоговая сумма не возвращается. Таков закон. Мои правила.

Я моргнула, чувствуя, как воздух выходит из лёгких, как сердце пропускает удар, а потом начинает неистово биться, отдаваясь звоном в ушах. Слова, которые он произнёс, никак не хотели складываться в осмысленную картину, потому что я не могла поверить, что он имеет в виду именно то, что сказал.

— Ч-что? — выдавила я, чувствуя, как голос срывается на шёпот, как пальцы холодеют, а внутри всё сжимается от ледяного, липкого страха, который я не могла контролировать.

— Что слышала, — бросил он и направился в сторону кабинета, но я заметила, как он держит правую руку: неловко, почти бережно, словно каждое движение причиняет боль. Пиджак висел на левом плече, а правая рука была прижата к телу, и в этом жесте было что-то неправильное, что-то, что заставило меня двинуться за ним, почти бегом, не отдавая себе отчёта в том, что я делаю.

Я обогнала его с той стороны, которую он старательно скрывал, и увидела. Тёмное, уже подсохшее, но ещё влажное пятно на рукаве его белоснежной рубашки, багровое, кровавое, расползающееся по ткани неровным пятном, и внутри всё оборвалось, ухнуло вниз, оставляя после себя только пустоту и холод.

— Что это? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать, голос дрогнул, сорвался на полтона выше, и я шагнула к нему, протянув руку и едва коснувшись ткани возле пятна. — Ты ранен?

Спросила и только потом заметила, что перешла на «ты», что это случилось само собой, естественно, будто так и должно было быть, и сейчас не было времени на приличия, на гордость, на эту дурацкую игру в «кто кого», потому что главное то, что я видела своими глазами: кровь, его кровь, на том, кто вчера нёс меня на руках, вытаскивая из ада.

— Пустяки, — ответил он небрежно.

Но я чувствовала напряжение в его голосе. Ту самую фальшивую лёгкость, которой прикрываются сильные люди, когда не хотят показывать слабость. Он бросил пиджак на спинку стула, сам опустился в кресло за письменным столом, и его взгляд мельком скользнул по рамке с фотографией, стоящей на столе.

Девочка, его дочь, смотрела на него с той самой открытой детской улыбкой, и я успела заметить, как на мгновение его лицо смягчилось, а потом маска вернулась, непроницаемая и холодная.

— Ну уж нет, — сказала я, подходя ближе, чувствуя, как внутри поднимается волна злости на него за эту браваду, за это «пустяки», за то, что он пытается отмахнуться, будто рана ничего не значит. — Покажи. Я хочу видеть. Насколько по-твоему это «пустяки»?

— Мирослава, я же сказал, прошла по касательной, не более того.

— Заражение и летальный исход от сепсиса можно получить и от занозы, — парировала я, чувствуя, как голос становится твёрже, как внутри разгорается этот странный, почти материнский гнев, который не позволяет мне отступить. — Покажи мне.

Я уже стояла рядом с ним, чувствуя тепло его тела, его дыхание, и мои пальцы сами потянулись к пуговицам на его рубашке. Не спрашивая разрешения, не ожидая, пока он согласится, я просто делала то, что должна была сделать, потому что иначе не могла.

Он не остановил меня, только смотрел снизу вверх, чуть приподняв бровь, наблюдая за моими движениями с тем же изучающим интересом, с каким рассматривал меня в первый вечер, и этот взгляд обжигал кожу, заставлял сердце биться быстрее.

Я стояла так близко, что чувствовала каждый его вздох, каждый выдох. От него пахло порохом, потом и тем самым дорогим парфюмом с острой ноткой перчинки, который въелся в мою память, смешиваясь с металлическим запахом крови. Этот коктейль ударил в голову, заставляя мысли путаться, а пальцы слегка дрожать, когда я расстёгивала пуговицы, одну за другой, медленно, чувствуя, как ткань расходится, открывая его грудь.

Рубашка разошлась, и я увидела его торс: широкий, смуглый, с чёткими контурами мышц, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Накачанное, атлетически сложенное тело предстало передо мной во всей своей непристойной красоте, и я невольно задержала дыхание, чувствуя, как внутри что-то ёкает, как по телу пробегает горячая волна, которую я пыталась игнорировать.

Ничего себе. Я знала, что он в форме. Но чтобы настолько…

Пальцы замерли на последней пуговице, и я поняла, что смотрю на него, как на произведение искусства, которое не должно вызывать во мне ничего, кроме отвращения, но вместо этого вызывало совсем другие чувства. Я облизнула губы. Нервный жест, который выдавал меня с головой, и я знала, что он это видит, чувствует, смакует.

Ничто не укрылось от его глаз. Аргунов следил за мной, за каждым движением, за каждым вздохом, и я видела это по его прищуренным глазам, по тому, как он чуть наклонил голову, явно наслаждаясь моей секундной растерянностью. Этот его насмешливый интерес злил меня до белого каления, но одновременно заставлял кровь быстрее бежать по венам.

— Я не знала, что вы скрываете под пиджаком такое… — начала я и осеклась, понимая, что сейчас брякну что-то совсем неуместное, что-то, что разрушит последние остатки моего самообладания, и я заставила себя сосредоточиться на ране, на том, что действительно важно. — Ладно. Показывай руку.

Он послушно сдвинул рубашку с правого плеча. Я увидела импровизированную повязку, наложенную наспех. Бинт, пропитанный кровью, который уже начал подсыхать, но края ещё оставались влажными, и я поняла, что кто-то перевязал его прямо в машине, воспользовавшись аптечкой, на скорую руку, лишь бы остановить кровь. По касательной? Ну-ну.

Выпрямилась, чувствуя, как внутри всё кипит от злости на него за эту небрежность, за то, что он не обратился к врачу, за то, что рискует своим здоровьем, будто оно ничего не значит, и, развернувшись, быстрым шагом вышла из кабинета, почти бегом, чувствуя, как сердце готов выскочить из груди.

— Мария! — крикнула я в пустоту коридора, и та появилась мгновенно, будто стояла за дверью и ждала, будто знала, что я позову, и в этом была какая-то странная, почти пугающая предопределённость, от которой по спине пробегали мурашки.

— Мирослава Сергеевна?

— Аптечка. Срочно. И бинты. И что-то для обработки раны. Йод, перекись, я не знаю. Всё, что есть.

Мария кивнула без лишних вопросов и исчезла так же быстро, как появилась, а через минуту вернулась с большой белой коробкой, на которой красным крестом был нарисован символ спасения. Я взяла её из рук экономки, чувствуя, как пальцы сжимают пластик, как внутри всё дрожит от напряжения.

— Я могу помочь, — предложила она тихо, и в её голосе чувствовалась забота, но я покачала головой, сама не зная, почему отказываюсь от помощи, почему хочу сделать это сама, почему мне важно быть рядом с ним в этот момент.

— Нет. Я справлюсь.

Вернулась в кабинет и прикрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем я ожидала. Мы остались вдвоём, в этой тишине, в этом полумраке, который сгущался за окном, и я чувствовала, как напряжение между нами становится почти осязаемым, как воздух вибрирует от невысказанных слов и невысказанных чувств.

Аргунов сидел в кресле, откинувшись на спинку, с полу-расстёгнутой рубашкой, открывающей его широкую грудь, и не сводил с меня тёмных, глубоких, бездонных глаз, в которых не было ни боли, ни дискомфорта, только ожидание и странная, почти детская покорность. Он позволял мне делать то, что я хочу, и это было страшнее любых приказов.

Я подошла ближе, поставила аптечку на стол, открыла, чувствуя, как пальцы всё ещё слегка дрожат. Внутри было всё необходимое: перекись водорода, йод, вата, стерильные салфетки, бинты, лейкопластырь, какие-то таблетки, названий которых я не знала. Я достала перекись и салфетки, повернулась к нему и сказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала:

— Снимай рубашку полностью.

Он не шевельнулся, только смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжималось, а потом он произнёс тихо, почти мурлыкающе:

— Мирослава, ты уверена, что хочешь этим заниматься?

— У тебя есть врач, который приедет быстрее, чем я обработаю рану? — парировала я, чувствуя, как голос становится резче, чем я хотела. — Если есть, зови. Я не настаиваю.

Он молчал, и в этом молчании было что-то напряжённое, а потом медленно, не торопясь, снял рубашку с левого плеча, полностью освобождая торс, и бинт на правом предплечье стал виден отчётливо: пропитанный кровью, которая уже начала темнеть. Вид этой повязки вызвал во мне новый прилив злости на него за то, что он не обратился к врачу, за то, что рискует своим здоровьем.

Я пододвинула к нему стул, села напротив, чувствуя, как колени касаются его колен, и взяла его руку в свои: осторожно, почти невесомо, чувствуя под пальцами горячую, живую кожу, пульс, который бился ровно, но часто, и это биение отдавалось в моих собственных пальцах, заставляя сердце биться в унисон.

Начала разматывать бинт, слой за слоем, чувствуя, как ткань прилипла к ране, и когда я оторвала последний слой, он чуть вздрогнул, но не издал ни звука, только мышцы напряглись под моими пальцами, и я поняла, что ему больно, хотя он и не показывает этого.

— Терпи, — пробормотала я, хотя он и не жаловался, и чувствовала, как внутри поднимается странная нежность, которую я пыталась подавить.

Рана оказалась неглубокой, но длинной: рваный порез, который шёл по диагонали через предплечье, примерно на ширину ладони. Края уже начали подсыхать, но кое-где ещё сочилась кровь, и я мысленно выругалась, понимая, что по касательной — это если не считать, что касательная прошла по мышце, которую пришлось бы сшивать, если бы было глубже.

— Ты не должен был туда ехать, — сказала я, не глядя на него, сосредоточенно обрабатывая рану ватным тампоном, смоченным в перекиси, чувствуя, как жидкость зашипела, вступая в реакцию с кровью, и он снова чуть напрягся, но промолчал.

— Должен был, — ответил он просто, и в этом ответе не было ни тени сомнения.

— Почему?

— Потому что они покусились на то, что принадлежит мне. На тебя, Мирослава.

Я замерла, подняла глаза, встретилась с ним взглядом. В его чёрных глазах не было ни тени лжи, только правда, такая же простая и неумолимая, как эта кровь на его руке. Внутри всё дрогнуло, разрываясь между ненавистью и… нежностью?

Я отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается волна эмоций, слишком сильных, слишком сложных, чтобы их можно было разобрать. Я ненавидела себя за то, что я начинаю верить ему.

Сейчас я должна была злиться, должна была помнить, что он купил меня, что я здесь против своей воли, но вместо этого я сидела между его ног, держала его руку в своих и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое, почти нежное, чужое и враждебное, но от этого не менее реальное.

— Ты идиот, — выдохнула я, продолжая обрабатывать рану, чувствуя, как пальцы двигаются почти автоматически, накладывая повязку, аккуратно, стараясь не причинить боли. — Настоящий идиот. Стоило рисковать собой ради какой-то заложницы?

— Ты не «какая-то заложница», Мирослава.

— А кто же?

Он не ответил, только смотрел, и я чувствовала его взгляд на своих руках, на своих пальцах, которые скользили по его коже. Я чувствовала его дыхание, которое участилось, или мне это казалось?

Когда закончила, я подняла голову и застыла. Наши лица были так близко, что я видела каждую ресницу, каждую крошечную морщинку у его глаз. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня забыть, как дышать. Забыть, кто я и где. Забыть всё, кроме него.

Медленно он поднял здоровую руку. Его ладонь коснулась моей щеки. Пальцы зарылись в мои волосы, которые я так и не собрала сегодня, мягко сжали затылок, и он притянул меня к себе.

Поцелуй был грубым, голодным, без просьбы, без предупреждения. Он ворвался в мой рот, как вор в ночи, и я не могла сопротивляться, не хотела, потому что внутри всё рухнуло. Все стены, которые я строила два дня, все барьеры, все «нельзя» и «не буду» — всё рассыпалось в прах от одного прикосновения его губ.

Я не отстранилась. Ответила, чувствуя, как пальцы вцепляются в его плечи, притягивая ближе. Чувствуя горячую, живую кожу. Как он застонал тихо, почти неслышно, и я поняла, что это не от боли. Это от меня.

Я целовала его так, будто хотела испепелить. Будто ненависть и страх последних дней выплескивались через этот поцелуй, смешиваясь с чем-то, что росло внутри меня с каждой секундой, с каждым прикосновением, с каждым его выдохом.

Он сжал мою талию, притягивая к себе, и я оказалась у него на коленях, в кресле. Между нами не осталось ни воздуха, ни времени, ни мыслей. Только его губы, его руки, его жар.

Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей спине, по шёлку халата, на котором не было никаких застежек, кроме пояса. Он нашёл его, дёрнул, и халат распахнулся, открывая тонкую ночную сорочку цвета слоновой кости, сквозь которую просвечивала кожа.

— Мирослава, — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и его голос звучал хрипло, почти сорвано. — Чёрт возьми…

— Заткнись, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё горит, и снова припала к его губам, не давая ему говорить, не давая ему думать, не давая ему остановиться.

Он усмехнулся, но подчинился, и мы целовались долго, исступлённо, как будто завтра не наступит. Его ладонь скользила по моей груди, по шее, останавливаясь на затылке, и снова поцелуй. Теперь медленнее, глубже, почти нежно, как будто он пробовал меня на вкус, как будто запоминал.

И я поняла, что если не остановлюсь сейчас, то потом будет поздно.

(Аргунов Даниил)

И я не дал ей остановиться.

Легко поднялся с кресла, удерживая Мирославу на себе, посадив на край стола. Ощутил, как защипала рана на руке, но боль прошла мгновенно под мощным впрыском адреналина в кровь. Я безумно её хотел. Сейчас. Сию минуту. И ощущал ответное желание. Если отпущу, то уже не поймаю ту волну. Она спрячется, закроется, уйдёт…

Её глаза, расширенные, с этим бешеным огнём, который я полюбил в ней с первого взгляда, смотрели на меня. В них был вызов, ненависть, страх и то, что заставило её прийти ко мне в кабинет, бояться за меня, целовать меня так, будто от этого зависела её жизнь.

— Ты… — начала она, но я не дал ей договорить.

Поцелуй был грубым, голодным, без капли нежности. Я хотел её проглотить, выпить до дна, оставить на ней свой запах, свои следы, чтобы ни один мужчина больше не посмел даже посмотреть в её сторону. Чтобы она забыла, как зовут того жалкого труса, который продал её. Чтобы в её мире остался только я.

Она ответила. С той же яростью, с тем же бешенством, впиваясь ногтями в мои плечи, оставляя на коже свежие царапины, которые будут саднить ещё несколько дней. Чёрт, эта женщина умела причинять боль. И я хотел большего.

Её халат уже был распахнут. Шёлк скользил по бёдрам, открывая тонкую ночную сорочку цвета слоновой кости, сквозь которую просвечивала кожа, розовая от жара. Я провёл ладонью по её груди, чувствуя, как твёрдый сосок встаёт под тканью, как она выгибается навстречу моей руке, как её дыхание сбивается.

— Сними это, — приказал я хрипло.

Она не послушалась. Конечно. Она никогда не слушалась. Вместо этого она провела пальцами по моей груди, по животу, по шрамам, которые я не скрывал. Её взгляд скользнул по моему телу, и в нём мелькнуло что-то первобытное, почти хищное.

Я усмехнулся, чувствуя, как внутри разгорается адреналин.

Прижал её к себе, чувствуя, как её тело дрожит, как сердце колотится в унисон с моим. Её руки скользнули по моей спине, пальцы впились в кожу, и я зарычал, вжимаясь в неё так, что она ахнула, запрокидывая голову, открывая шею для моих поцелуев.

И я целовал. Всю. Спускаясь ниже, к ложбинке между грудей, чувствуя, как она плавится под моими губами, как её пальцы сжимают мои плечи, как она выдыхает что-то бессвязное. Я не разбирал, но это заставляло кровь быстрее бежать по венам.

— Даниил, — прошептала она

Я поднял голову, встретился с ней взглядом. В глазах плескалась ненависть. Но под ней — желание. Такое же сильное, такое же всепоглощающее, как моё.

— Ненавижу, — выдохнула она, и в этом слове было столько страсти, что я не выдержал.

Схватил край сорочки и рванул. Тонкий шёлк разошёлся по шву, открывая её полностью. Тело. Идеальное. Грудь, напряжённо вздымавшаяся, бёдра, сжимавшиеся вокруг меня, живот, подрагивавший от каждого моего движения.

Я замер на секунду, впитывая это зрелище. Она лежала на столе, раскинувшись передо мной, как жертва, как трофей, и в то же время как воин, готовый к бою. Её глаза горели вызовом, губы приоткрылись, и я видел, как она дышит часто, прерывисто.

— Мирослава, — сказал я, и мой голос прозвучал низко, почти рычаще. — Ты хочешь этого так же сильно, как и я.

— Нет, — выдохнула она.

— Лжёшь.

Я склонился над ней, провёл пальцами по внутренней стороне бедра, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, как она напрягается в ожидании, как её дыхание становится почти стонущим.

— Твоё тело говорит мне правду. Твои глаза говорят мне правду. Твои губы, которые целовали меня так, будто я твой последний глоток воздуха, они говорят мне правду.

Я наклонился, впиваясь поцелуем в её грудь, обхватывая губами сосок, чувствуя, как она выгибается, как её пальцы вцепляются в мои волосы, притягивая ближе, не давая отстраниться. Она боролась с собой, я чувствовал это по тому, как дрожало её тело, по тому, как срывалось дыхание, по тому, как она кусала губы, пытаясь сдержать стоны.

Но я не дал ей сдержаться. Мои пальцы скользнули ниже, по животу, по бедру, касаясь там, где она уже была влажной и горячей. Она ахнула, дёрнулась, попыталась оттолкнуть меня, но я не позволил. Вошёл в неё пальцем, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её тело отзывается на каждое движение.

— Чёрт… — выдохнула она, запрокидывая голову.

— Я же говорил, — прошептал я, целуя её шею. — Ты моя.

Она не ответила. Только сжала мои плечи сильнее, и я понял, что она готова.

Вошёл в неё резко, одним движением, чувствуя, как она принимает меня, как её тело обхватывает моё, как она выгибается, впуская меня глубже. Она вскрикнула. Не от боли, от удовольствия, от того, что мы оба ждали этого момента, от того, что это было правильно и неизбежно.

Я двигался в ней грубо, сильно, почти безжалостно. Каждый толчок был как удар, как заклинание, как обещание. Я хотел, чтобы она запомнила это. Чтобы забыла, как зовут того, кто продал её. Чтобы знала, кому она принадлежит.

Она отвечала на каждое моё движение. Её бёдра двигались в такт, руки скользили по моей спине, оставляя на коже алые полосы от ногтей. Её дыхание сбивалось, и она шептала что-то неразборчивое.

Я чувствовал, как оргазм накатывает, как внутри всё сжимается, как она дрожит подо мной. Она вскрикивала, выгибаясь, и я следовал за ней, чувствуя, как мир взрывается на миллион осколков, как всё исчезает, оставляя только нас и эту бесконечную секунду, которая длилась вечность.

Замер, всё ещё внутри неё, прижимая её к себе. Чувствовал, как её сердце колотится где-то под моей грудью, как её дыхание обжигает мою шею, как она дрожит, мелко и часто, и я понимал, что это не только от удовольствия.

Она подняла голову. Её глаза встретились с моими. В них стояли непролитые слёзы, которые она сдерживала из последних сил.

— Ненавижу тебя, — прошептала она, и в этом шёпоте была такая боль, такое отчаяние, что я на миг почувствовал себя виноватым.

Но только на миг.

Коснулся её лица, провёл большим пальцем по скуле, чувствуя, как она вздрагивает от моего прикосновения.

— Знаю, — ответил я. — Но это не меняет того, что ты моя.

Она молчала. Смотрела на меня. В её глазах плескалась ненависть и что-то ещё. Что-то, что она не хотела признавать. Что-то, что росло внутри нас обоих, несмотря на все стены, которые она строила, несмотря на все обещания, которые мы давали себе.

Мирослава помолчала секунду, потом чуть приподняла бровь, и в голосе прорезалась та самая знакомая ехидная нотка:

— А теперь, когда ты удовлетворил своё первобытное эго, будь добр, покорми меня.

Я замер.

Смотрел на неё, пытаясь понять: она серьёзно? Только что мы сожгли друг друга дотла, разнесли все барьеры, и её первая мысль об еде?

Рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, чувствуя, как вибрация смеха отдаётся где-то в груди, в ней, в нас обоих.

Господи, какая же она невероятная. Только эта женщина способна после такого… нет, не сказать «я люблю тебя» или «что мы наделали». Только она может потребовать еду. Словно ничего не случилось. Словно мир не перевернулся.

Я провёл пальцами по её щеке, чувствуя, как она всё ещё дрожит, как её дыхание постепенно выравнивается.

— Хорошо, — сказал я. — Будет тебе завтрак, Мирослава, и обед с ужином в придачу.

Она прищурилась, и в этом взгляде я снова увидел ту самую искру, ради которой был готов свернуть горы.

— И, Даниил… без лактозы.

Я усмехнулся, прижимая её к себе крепче.

Без лактозы. Конечно. Как я мог забыть?

Тяжесть его дыхания на шее. Рука на бедре. Тело, прижатое к столу, и внутри — он. Горячий, живой, чужой. И своё тело, которое отзывается на каждое движение предательской дрожью.

Господи, что я наделала.

Мысль пришла не сразу. Пробилась сквозь туман, сквозь пульсацию внизу живота, сквозь этот странный, пьянящий жар. Замужем. Всё ещё замужем. И только что трахалась с другим. С тем, кто купил меня. Кто унизил меня. Кто ворвался в мою жизнь и перевернул её вверх дном.

Но рядом другая мысль. Тихая. Упрямая. Как заноза.

Баранов продал меня. Подписал бумаги, не глядя в глаза. Сдал, как вещь. Сидел в кресле, сжавшись в комок, и молчал. Не боролся. Не спросил, хочу ли я.

Ничего ему не должна.

Спокойствие разлилось в груди. Странное, почти холодное. Не измена. Просто конец. Конец того, что давно сдохло.

Тело пульсировало. Внизу живота влажное, горячее напоминание. И снова жар, снова сжатие внутри от одной мысли о его пальцах, о том, как он входил, не спрашивая разрешения.

Мне понравилось.

Признание пришло без стыда. Без оправданий. Без попыток списать на адреналин. Просто факт. Твёрдый, неоспоримый. Боже, как же мне это понравилось.

Пальцы сжали край стола, когда я осторожно сползла вниз. Ноги подкашивались, но удержалась. Единственное, что осталось целым из одежды, был халат. Подняла с пола, накинула, запахнулась. Холодный шелк коснулся разгорячённой кожи. Под тканью — чувство наготы. Каждый миллиметр тела помнил его руки, его губы, его дыхание.

Он не пытался удержать. Просто смотрел. С лёгкой улыбкой. Не торжествующей, почти тёплой. Смотрел, как я выхожу, не оборачиваясь.

Сердце колотилось, но не от страха. От осознания: между нами что-то изменилось. И от этого было страшнее, чем от любой угрозы.

В коридоре остановилась. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Пальцы сжали ткань халата. Ты что, с ума сошла, Черная? Ответа не было. Только гул в висках и этот проклятый жар.

А потом голос. Из прихожей. Ровный, деловой, будто ничего не случилось.

— Мария.

Замерла, прислушиваясь.

— На сегодня вы свободны. Завтра как обычно.

Тишина. Потом шаги, негромкий разговор, щелчок входной двери.

Он выгнал всех. Остался со мной наедине.

Я закусила губу. Где злость? Где страх? Я искала их внутри и не находила. Только лёгкое, почти пьяное тепло. Опасное тепло.

В ванной я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Смотрела в зеркало: растрёпанная, раскрасневшаяся, родинка на ключице, которую он целовал. Пальцы скользнули по бёдрам: там остались следы. Не синяки, нет. Что-то другое. Память.

Вода обожгла плечи. Я стояла под душем, глядя, как потоки смывают пот, его запах, мои сомнения. Но не ощущение его рук. Я провела ладонью по внутренней стороне бедра, там, где он был, и вздрогнула от отклика. Тело помнило. Моя ладонь, его пальцы. Я не знала, где проходит граница между мной и этим воспоминанием.

Гель в моих руках пах им. Тем самым, с перчинкой. Я намыливала кожу этим запахом, вбирая его в себя. Он уже стал частью моего мира. И это пугало.

Сухое полотенце, кружевное бельё из гардеробной, платье цвета стали, атласное, струящееся по телу. Волосы мокрые, влажные пряди на плечах. В зеркале — другая женщина. Не та, которая шла от ТЦ с пакетами. Не та, которую продали.

Я спускалась по лестнице босиком. Слышала звук воды, звона посуды. Шла на этот звук, не думая, зачем. Просто шла.

На кухне горел тёплый свет. Он стоял у плиты в белой рубашке с закатанными рукавами. Открытые предплечья, на одном — повязка. Рядом стейки, овощи, зелень, оливковое масло. Пахло жареным мясом и травами. Домашний, тёплый запах, от которого внутри все сжималось. Он готовил. Для меня.

Я замерла в дверях. Он обернулся, заметил меня. Взгляд скользнул по платью, по босым ногам, по влажным волосам. Усмехнулся:

— Садись. И не вздумай помогать.

Я села на барный стул, поджав ноги. Наблюдала за ним: как он управляется с ножом, как приправляет мясо, нарезает овощи. Ловко, спокойно, без суеты. Гипнотическое зрелище. Я хотела встать, помочь, но он мягко остановил:

— Отдыхай. Я сказал: отдыхай.

Слово звучало не как приказ. Как забота. Я не спорила.

Бокал красного вина, сухого, с терпким ароматом. Глоток обжёг горло, разлился теплом внутри. Я смотрела на его руки, на то, как уверенно он создаёт ужин, и думала: «Такой разный. В кабинете — хищник. На кухне — почти домашний».

— А кто эта девочка? — спросила я прямо. Без обходных путей. — На фотографии у тебя на столе.

Он замер. Рука с ножом остановилась. Я видела, как напряглись его плечи. Но он не ушёл от вопроса.

Продолжил нарезать, заговорил медленно, коротко, без лишней драмы:

— Дочь. Арина. Шесть лет. Живёт с матерью.

Я ждала. Он отложил нож, повернулся, посмотрел прямо.

— Мы развелись. Брак был деловым. Она из хорошей семьи, я был перспективным. Договорились. Получили, что хотели. Разошлись без скандала. Вижусь с дочерью регулярно. Помогаю. Мать не бедствует, но это моя дочь.

Никакой трагедии. Никакой драмы. Только факты. И спокойствие человека, который сделал выбор и несёт ответственность.

— Ты хороший отец, — сказала я тихо. — Я вижу.

Он усмехнулся коротко:

— Ты ещё не слышала, как я пою ей на ночь. Там я не так убедителен.

Я не сдержала улыбку. Настоящую, тёплую, без защиты.

Стейки оказались идеальными: прожаренными с травами, с хрустящей корочкой. Овощи запечённые, ароматные, с оливковым маслом. Всё без лактозы. Он помнил.

Мы перешли в гостиную. Огонь мягко освещал комнату, играл тенями на стенах, на его лице, на моих руках. На полу огромная белая шкура. Пушистая, мягкая. Ступни утонули в ней, когда я ступила на неё.

Тарелки на низком столике. Он сел на шкуру, жестом пригласил меня. Опустилась напротив, поджав ноги. Платье струилось вокруг, открывая босые ступни. Огонь освещал наши лица.

Аргунов смотрел, как я рассматриваю еду, как вдыхаю аромат трав и запечённых овощей. Потом взял тарелку, поставил перед собой.

Я удивлённо замерла.

Он разрезал мясо на маленькие, аккуратные кусочки. Не спеша. Тщательно. Словно готовил подношение.

— Попробуй, — тихо сказал он.

Взял кусочек мяса двумя пальцами и поднёс к моим губам.

Я открыла рот, принимая. Мясо таяло на языке. Он смотрел, не отрываясь, на мои губы.

Следом ломтик запечённого баклажана, политый соусом. Он макнул его в янтарную жидкость, поднёс к моим губам. Я втянула его, почувствовав горьковато-сладкий вкус, и капелька соуса осталась на нижней губе.

Он наклонился. Медленно. Так медленно, что я перестала дышать.

И слизнул эту капельку.

Кончиком языка. Едва касаясь. Тепло его дыхания, мягкое прикосновение и тут же отстранился, будто ничего не произошло.

Я не ожидала. Совсем. Но улыбка сама коснулась моих губ, тёплая, удивлённая, счастливая. Я не могла её сдержать.

Он чуть приподнял уголок губ в ответ. И снова опустил глаза к тарелке.

А в груди у меня разрасталось что-то жаркое, как огонь в камине.

Тишина больше не была тишиной. Она звенела.

После ужина он убрал тарелки. Сел рядом. Ближе, чем нужно.

— Через пару дней я должен быть в другом городе. Дела. Ты поедешь со мной.

Я подняла бровь, но он перебил до того, как я успела съязвить:

— Без глупостей, Мирослава. Просто будь рядом. Я не прошу тебя молчать. Просто быть рядом.

Молчала. Внутри не страх, не желание бежать. Любопытство. И странное принятие.

Он достал из кармана брюк мой телефон. Тот самый, который отобрали похитители, вместе с клатчем. Положил его на столик передо мной.

— Позвонишь потом маме. Скажешь, что ты в порядке. Не волнуй её лишний раз.

Я сжала телефон в ладони, чувствуя, как внутри разливается благодарность. Не за то, что вернул. За то, что не превращает это в условие. Просто даёт.

Он взял меня за руку. Просто смотрел в глаза. Я не отводила взгляд. Медленно, почти неслышно прошептала:

— Не останавливайся.

Он наклонился медленно, давая мне время отстраниться. Не отстранилась. Губы коснулись моих мягче, чем в кабинете. Словно исследовал.

Платье расстегнулось на спине и атлас скользнул вниз, открывая плечи, грудь, ключицы. Он целовал их медленно, почти благоговейно.

Я лежала на шкуре. Мягкий ворс под спиной, жар камина на коже, и его руки тёплые, уверенные, не торопливые. Он изучал меня так, будто видел впервые. Я позволяла.

Секс был медленным, глубоким. Не битва, а танец. Когда я не сопротивлялась, а принимала. Когда он не брал, а входил с осторожностью, будто я была хрупкой вещью, которую боялся сломать.

Волна поднималась медленно: не резкая, не обжигающая, как в кабинете. Глубокая, тёплая, накатывающая с каждым его движением. Он смотрел на меня, и я позволила ему видеть каждую эмоцию на своём лице.

Я кончила, глядя в его глаза, и в этом не было стыда. Только правда. Он кончил следом тихо, почти беззвучно, прижимая меня к себе, уткнувшись лицом в мою шею. Чувствовала его горячее, прерывистое дыхание.

Мы лежали неподвижно. Огонь трещал, сердца бились в унисон. Его рука лежала на моей талии. Моя — на его груди, где я слышала ровный стук.

И уже не хотелось ничего менять.

Он прижал крепче. Словно услышал эту мысль.

Внутри разливалось что-то новое. Не злость, не страх, не ненависть. Что-то, что уже изменило меня навсегда.

Утром я проснулась от того, что меня целовали в плечо.

Не грубо, не требовательно. Мягко, почти невесомо, словно проверяли, проснулась ли я. Не открывая глаз, я улыбнулась. Сама не заметила как. Тёплая ладонь легла на талию, притягивая ближе, и я почувствовала его дыхание на своей шее.

— Доброе утро, Мирослава.

Голос хриплый, сонный, без обычной стальной нотки. Таким я его ещё не слышала. Это было странно и приятно.

— Доброе, — пробормотала я, всё ещё не открывая глаз. — Который час?

— Шесть утра. Через час выезжаем.

Я резко села. Одеяло сползло, и я встретилась с ним взглядом. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на меня с лёгкой усмешкой. Уже в белой рубашке, но без пиджака. Свежий, выбритый, только царапины на щеке еще напоминали о недавнем.

— Шесть утра? — повторила я, пытаясь переварить. — Ты серьёзно? Мы же вчера легли за полночь.

— Дела не ждут, — он приподнял бровь. — Или ты передумала ехать?

Я хотела сказать что-то едкое про «эскортницу на выезде», но осеклась. Он не давил. Не приказывал. Просто спросил. И я поняла, что действительно хочу ехать. Не потому что должна. Потому что интересно.

— Нет, не передумала, — ответила я. — Но кофе мне понадобится. Много.

Он усмехнулся и кивнул на дверь:

— Мария уже приготовила. И завтрак. Без лактозы, как ты любишь.

Я не сдержала улыбку. Маленькая победа.

Через час мы сидели в просторном внедорожнике. Я на заднем сиденье, потому что так было удобнее вытянуть ноги и смотреть в окно. Он рядом, с ноутбуком на коленях, просматривал какие-то документы. Водитель молча вёл машину, и за окном проплывали утренние улицы, постепенно сменяющиеся трассой.

— Куда мы едем? — спросила я, нарушая тишину.

— За город, на побережье. Там есть посёлок Белый Утёс, — ответил он, не отрываясь от экрана. — Там есть одно здание. Старая усадьба конца девятнадцатого века. Сейчас она принадлежит моему партнёру, но он хочет её продать. Я рассматриваю вариант для ресторана или гостиницы.

Я оживилась.

— А кто владелец?

— Алексей Сергеевич Воронцов. Архитектор, реставратор. Он выкупил усадьбу лет десять назад, пытался восстановить, но не хватило денег. Сейчас он хочет найти инвестора, который не снесёт здание, а сохранит.

Я посмотрела на него с интересом:

— Ты хочешь сохранить?

Аргунов поднял глаза от ноутбука, встретился со мной взглядом:

— Я хочу, чтобы оно приносило деньги. Но если его можно восстановить и использовать как объект с исторической ценностью, почему нет? Это хороший пиар. И дороже продать потом.

Я фыркнула:

— Прагматично.

— А ты ожидала, что я скажу «из любви к искусству»? — усмехнулся он.

— Нет, — призналась я. — Но это уже лучше, чем просто снести и построить стекляшку.

Он кивнул, и мы замолчали. Но молчание было комфортным.

Усадьба оказалась именно такой, как я себе представляла: двухэтажный особняк из красного кирпича, с колоннами и лепниной, окружённый старым парком. Не запущенным, но явно требующим ухода. Дорожки заросли травой, пруд затянулся ряской, но в этом была своя меланхоличная красота.

Нас встретил сам хозяин, Алексей Сергеевич, высокий седоватый мужчина лет шестидесяти, с добрыми глазами и руками, которые явно привыкли не только к чертежам, но и к инструментам. Он протянул руку Аргунову, крепко пожал, потом повернулся ко мне.

— А это, — Аргунов чуть задержал ладонь на моей пояснице, — Мирослава. Историк. Она знает о таких зданиях больше, чем многие архитекторы.

Я удивлённо моргнула. Он не сказал «моя девушка», не сказал «спутница». Он сказал — историк. Будто это было самое важное. И от этого внутри стало тепло.

— Очень приятно, — Алексей Сергеевич улыбнулся, но я заметила в его взгляде лёгкое сомнение. Словно он привык, что партнёры часто привозят с собой «девушек с красивым титулом», а по факту пустышек. — Тогда вам будет интересно. Я как раз веду экскурсию по дому. Пойдёмте.

Мы прошли по комнатам: высокие потолки, паркет, который местами сохранился, камины с изразцами. Всё требовало реставрации, но дух эпохи чувствовался. Я не удержалась, начала задавать вопросы. Сначала Алексей Сергеевич отвечал вежливо, но снисходительно, как объясняют ребёнку азы. А потом я заметила, как его брови поползли вверх.

— Вы сказали, это конец XIX века, — заметила я, рассматривая лепнину на потолке. — Но я бы датировала чуть позже, примерно 1905–1907 годы. Обратите внимание на этот орнамент. Он характерен для позднего модерна, а не для эклектики. И планировка… здесь явно чувствуется влияние венской школы. Возможно, проект делал не местный архитектор, а приглашённый из столицы.

Он замер на секунду, потом усмехнулся, уже по-настоящему, с интересом:

— Вы правы. Я сам долго спорил с коллегами о датировке. Откуда вы знаете?

Я пожала плечами, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло:

— Писала диплом по усадьбам Черноморского побережья. Это моя тема.

Алексей Сергеевич посмотрел на меня уже совсем другими глазами: не как на «спутницу», а как на коллегу.

— Тогда вам точно будет интересно посмотреть подвал. Там сохранились оригинальные своды. Я никому их не показываю, но для вас сделаю исключение.

Я покосилась на Аргунова. Он стоял чуть позади, опершись плечом о дверной косяк, и смотрел на меня с лёгкой, почти незаметной улыбкой. В его глазах не торжество, но удовлетворение. Будто он знал, что я справлюсь. И это было приятнее любых комплиментов.

Вечером нас пригласили на ужин в дом Алексея Сергеевича, который стоял рядом с усадьбой, но был поменьше и уютнее. За столом, кроме нас и хозяина, была его жена Елена, миловидная женщина с мягкими чертами лица, и ещё одна пара: давние друзья Воронцовых, тоже связанные с архитектурой.

Никаких эскортниц. Никаких девушек «на выход». Только жёны, только серьёзные разговоры, только уютная домашняя атмосфера. Я сидела рядом с Аргуновым, и впервые за всё время не чувствовала себя куклой. Я чувствовала себя человеком.

Елена налила мне вина, улыбнулась:

— Даниил Романович сказал, что вы историк. Это так редко, когда бизнесмены интересуются культурой. Обычно они приезжают и говорят: «Снести и построить».

Я усмехнулась, покосилась на Аргунова. Он сидел спокойно, чуть прищурившись, но на его губах играла лёгкая усмешка.

— Я, честно говоря, сама удивлена, — призналась я. — Но, видимо, у Даниила Романовича есть вкус.

— Или он прислушивается к умным женщинам, — вставил Алексей Сергеевич, поднимая бокал.

Завязался разговор об истории усадьбы, о планах на реставрацию, о том, как можно вписать её в современный контекст. Я не молчала. Говорила, приводила примеры других подобных проектов, даже поспорила о стилевых деталях. И меня не перебивали. Меня слушали.

Аргунов не вмешивался. Только иногда касался моей руки под столом, коротко, почти незаметно. Будто говорил: «Я здесь. Я с тобой».

После ужина, когда мы вышли на террасу подышать воздухом, Елена подошла ко мне:

— Вы знаете, Мирослава, — сказала она тихо, — мы с Алексеем уже много лет принимаем разных партнёров. Обычно мужчины привозят молоденьких девушек, которые смотрят в телефон и ничего не понимают. А вы… вы другая. Он вас уважает. Я вижу.

Я растерялась. Сказать, что я попала к нему дом как залог? Что меня продали? Нет. Не сейчас. Просто улыбнулась:

— Спасибо. Данил… непростой человек.

— О да, — засмеялась Елена. — Но он смотрит на вас так, будто вы — его главное приобретение.

Я не знала, что ответить. Но внутри что-то перевернулось.

В машине, когда мы возвращались, я молчала. Смотрела в окно на тёмные силуэты деревьев и думала о том, что сегодня я не была вещью. Я была личностью.

Аргунов сидел рядом, и его рука лежала на сиденье, почти касаясь моей.

— Ты сегодня была великолепна, — сказал он тихо.

Я повернула голову:

— Ты специально так представил меня?

— А как надо было? — его голос был ровным, но в глазах плясали искры. — Это моя эскортница? Я так не думаю.

— А кто я тогда?

Он помолчал. Потом медленно, очень медленно, взял мою ладонь в свою, переплёл пальцы.

— Ты — Мирослава. И этого достаточно.

Я не ответила. Только сжала его пальцы в ответ.

За окном мелькали огни провинциального города. И я впервые за долгое время чувствовала, что не хочу сбегать.

Месяц.

Я не считала дни. Они слились в одну сплошную ленту. Я сопровождала его везде. Каждую минуту, каждый час. Встречи, деловые переговоры, презентации, ужины с инвесторами. Моё присутствие было для него необходимо, как воздух. Такое складывалось впечатление.

Он сажал меня рядом, касался руки под столом, бросал короткие взгляды, когда я говорила. Не контролирующие, а одобряющие. И я привыкла. Привыкла быть его тенью, его голосом, его совестью. Мы стали единым целым.

Кого-то я уже встречала не в первый раз. Со мной здоровались не как с его эскортницей, а как с постоянной спутницей. Жёны партнёров приглашали на кофе, обсуждали интерьеры, просили совета по реставрации старых особняков. Я стала неотъемлемым продолжением Аргунова. При этом я всегда была красивой, но уже не молчала. Только если сама не считала это нужным.

Мы редко возвращались в его дом. Жили в гостиницах, в съёмных апартаментах, в усадьбах, которые он рассматривал для покупки. Я видела десятки зданий, сотни проектов. И каждый раз он спрашивал моё мнение. И каждый раз я отвечала честно. Даже когда это было неудобно.

Сегодня была очередная поездка. В город. К нотариусу.

Аргунов сказал об этом за завтраком, коротко, буднично: «Нужно подписать кое-какие бумаги. Поедешь со мной». Я не спросила какие. Вопросов к нему у меня почти не осталось. Я научилась доверять.

Машина остановилась у невзрачного здания в центре. Никакой вывески, никакой помпезности. Просто дверь, домофон, узкая лестница на второй этаж. Мы поднялись. Он открыл дверь, и я вошла вслед за ним.

Кабинет оказался маленьким, но уютным. Тяжёлые шторы, старый дубовый стол, на стенах дипломы в рамках. За столом сидела женщина лет пятидесяти, в строгом тёмном костюме. Очки на цепочке. Она поднялась при нашем появлении.

— Даниил Романович, — кивнула она. — Доброе утро. Всё готово.

— Здравствуйте, Наталья Петровна, — ответил он. — Это Мирослава. Та, о ком я говорил.

Я удивлённо посмотрела на него. О ком говорил? Что готово?

Нотариус, я поняла это по вывеске на двери, когда мы вошли, жестом пригласила меня сесть. Аргунов остался стоять у окна, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни торжества, ни насмешки. Только спокойствие.

— Мирослава Сергеевна, — начала Наталья Петровна, открывая папку, — у меня для вас несколько документов. Я попрошу вас их прочитать и, если вы согласны, поставить подписи.

— Какие документы? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Я ничего не подписывала. Я не собиралась…

— Это не договор купли-продажи, — перебил Аргунов. Тихо, ровно. — Читай.

Я взяла папку. Руки чуть дрожали.

Первым шло свидетельство о расторжении брака.

Я не сразу поняла, что вижу. Смотрела на знакомые буквы, на свою фамилию, на фамилию Баранова, на дату, которая стояла под печатью, и не верила.

«Брак между Чёрной Мирославой Сергеевной и Барановым Артёмом Викторовичем расторгнут…»

Подняла глаза на Аргунова. Он не отводил взгляда.

— Как? — выдохнула я. — Когда?

— В тот самый первый вечер, — сказал он спокойно. — У меня есть люди. И есть нотариус, который выезжает на дом. Баранов подписал заявление ещё тогда. Забрали все документы, оформили в ЗАГСе. Месяц прошёл. Сегодня я забрал готовое свидетельство.

— Но я… — я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле, — я не подписывала никакого заявления. Я даже не знала.

— Твоя подпись не требовалась, — сказал он. — Для расторжения брака в ЗАГСе достаточно согласия обеих сторон. Согласие Баранова было оформлено нотариально. Твоё присутствие не обязательно. Ты просто… стала свободной.

Смотрела на бумагу. Печать. Подпись. Дата. Всё официально. Всё законно.

— Но как… — я не могла подобрать слов. — Он согласился? Без меня?

— Он не сопротивлялся, — сказал Аргунов. — Я сказал ему, что если он подпишет все бумаги, я не буду требовать с него остаток долга. И он подписал. Всё.

Я молчала. В груди разрасталось что-то огромное, горячее. Я не могла понять: это облегчение? Гнев? Радость?

Наталья Петровна протянула мне вторую папку.

— Это соглашение о разделе имущества, — сказала она. — В соответствии с ним, квартира, расположенная по адресу… — она назвала мой адрес, и я вздрогнула, — переходит в вашу единоличную собственность. Документы уже поданы в Росреестр. Через неделю вы получите выписку.

Я не верила своим ушам.

— Моя квартира? — переспросила я. — Та, где мы жили?

— Ваша, — подтвердил Аргунов. — Баранов отписал её тебе. Добровольно. В счёт погашения морального ущерба, как мы это оформили.

Я перевела взгляд с него на нотариуса. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Даниил Романович всё подготовил заранее, — сказала она. — Вам осталось только подписать документы о том, что вы ознакомлены и согласны с условиями.

Взяла ручку. Пальцы не слушались, но я поставила подпись. Раз. Два. Три. Каждая буква выводилась с трудом, будто я заново училась писать.

Когда я закончила, Наталья Петровна собрала бумаги, заверила их печатью, протянула мне.

— Поздравляю, Мирослава Сергеевна, — сказала она. — Вы полностью свободны.

Я не знала, что ответить. Только смотрела на документы в своих руках, чувствуя, как мир переворачивается.

Аргунов шагнул ко мне, взял за локоть.

— Выйдем?

Я кивнула.

На улице было солнечно. Тёплый ветер с моря доносил запах соли и водорослей. Мы стояли у машины, и я смотрела на него, не зная, что сказать.

Он достал пачку сигарет. Закурил. Редко видела его курящим. Только когда нервничал. Или когда не знал, как начать разговор.

— Ты свободна, Мирослава, — сказал он, выдыхая дым в сторону. — Ты больше не жена Баранова. Он не имеет на тебя никакого права. Если вдруг решит расплатиться с кем-то снова — это его проблема. Не твоя.

— А он… — я запнулась, не зная, хочу ли знать ответ, — он где? Что с ним?

Аргунов усмехнулся коротко, без злости. Просто констатировал факт:

— Как только подписал последний документ, исчез из города. Собрал вещи и уехал. Говорят, в другой регион. У него остались долги перед другими людьми. Он решил, что лучше скрыться. Умное решение. Для него.

Я молчала. Странно, но внутри не было ни жалости, ни злости. Только пустота. И облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение.

Аргунов докурил, затушил сигарету, повернулся ко мне. Взял мои руки в свои. Посмотрел в глаза.

— Ты не эскортница. Ты свободная женщина, Мирослава, — он говорил медленно, давая каждому слову прозвучать. — И сейчас я могу отвезти тебя куда ты захочешь. В твой дом. К твоей маме. В любой отель. Куда угодно.

Он замолчал. Смотрел на меня, не отрываясь.

— Или ты можешь остаться со мной. Добровольно.

Я смотрела в его тёмные глаза, чувствуя, как его пальцы сжимают мои ладони. Ветер шевелил мои волосы. Где-то вдалеке кричали чайки.

Я не ответила.

Просто сжала его пальцы в ответ и шагнула ближе.

Каждые четыре недели я превращалась в ответственную взрослую женщину и записывалась к Ольге. Не потому что хотела. Потому что если я не появлюсь у неё в кресле в ближайшие два дня, моя голова превратится в нечто среднее между выцветшей соломой и пеплом. Платиновый блонд прекрасный, пока за ним ухаживают, и катастрофический, если запустить.

Ольга знала меня слишком долго, чтобы удивляться чему-либо. Мы дружили ещё со школы, когда она красила мне волосы в ванной дешёвой краской из супермаркета, а потом, когда я стала зарабатывать, а Ольга открыла свой салон, она навсегда закрепила за собой право касаться моей головы.

Именно поэтому, когда я перешагнула порог её кабинета и увидела выжидательно поднятую бровь, я поняла: сейчас начнётся допрос. Я любила Ольгу, но знала её слабость. Она была той самой подругой, которая искренне переживала за тебя, но при этом не могла удержать язык за зубами.

Её клиентки, жёны и любовницы местных воротил, обожали её за умение слушать, но я-то знала, что Ольга умела и рассказывать. Не называя имён, конечно, но люди у неё были солидные, сами складывали два и два. Поэтому я заранее решила: никаких подробностей. Только то, что можно озвучить.

— Ну, — сказала Ольга, пододвигая кресло и застёгивая на мне пеньюар. — Рассказывай. Ты пропала на месяц, не отвечала на сообщения, а вчера написала: «Я жива, завтра приду к тебе». Я чуть инфаркт не получила.

Я вздохнула, устраиваясь поудобнее. Пахло кофе, краской и тем особым, уютным запахом салона, который я любила с юности.

— Оль, всё сложно.

— Я поняла по твоему голосу, когда ты звонила, — она ловко отделила прядь, закрепила зажимом. — Но теперь я хочу подробности. И не говори, что у тебя всё хорошо, потому что я знаю тебя с соплей, и ты не пишешь «я жива» просто так.

Ольга начала наносить состав на корни. Привычные, успокаивающие движения. Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями.

— Я развелась с Барановым, — сказала я.

Кисточка на секунду замерла, потом продолжила движение.

— Ого, — только и сказала Ольга. — Вот это новость. И когда?

— Официально — уже месяц. Но всё началось раньше. Артём влез в какие-то авантюры. Кредиты, долги, не пойми что. Он всё просрал, Оль. Кафе, деньги, репутацию. И меня подставил.

Я говорила ровно, без эмоций. Ольга слушала, не перебивая, только кисточка двигалась чуть быстрее обычного: она нервничала.

— Я пришла домой, а там он сидит, весь такой жалкий, и вокруг него люди. Серьёзные люди. И один из них… — я запнулась, подбирая слова, — один из них оказался тем, кто смог всё это уладить. Даниил Аргунов.

Ольга присвистнула.

— Тот самый? Владелец ресторан «Аргуновъ»?

— Он самый, — кивнула я. — Он помог. Разобрался с долгами, с документами. Сделал так, что Баранов исчез из моей жизни. Навсегда.

— И ты теперь с ним? — Ольга прищурилась, глядя на меня в зеркало.

— С ним, — сказала я просто. — Пока всё улаживалось, мы стали близки. Он… не такой, каким я его представляла. Он жёсткий, да. Но с ним я чувствую себя в безопасности. Впервые за долгое время.

Ольга молчала. Я видела её лицо в зеркале: она явно переваривала информацию. Потом она усмехнулась, но не зло, а скорее с облегчением.

— Знаешь, когда ты пропала, я думала, что Баранов тебя в чём-то замешал. Я звонила ему, он не брал трубку. Потом я подумала: у Миры есть мама, она бы забила тревогу, если бы что-то случилось. А раз мама молчит, значит, ты в порядке.

— Я позвонила маме, — сказала я. — Сказала, что уехала. Она не знает правды.

— Она и не должна, — согласилась Ольга. — Зачем ей это. Но ты… ты выглядишь по-другому.

— Как?

— Счастливой, — сказала Ольга. — По-настоящему. С Артёмом ты такой не была.

Я не стала спорить. Потому что она была права.

Ольга закончила с корнями, оставила краску на время, и мы сели пить кофе в маленькой гостевой зоне. Она смотрела на меня с любопытством, но больше не лезла с расспросами. Знала, что я не скажу лишнего.

— Он тебя любит? — спросила она наконец, когда мы допивали кофе.

Я пожала плечами.

— Он не говорит таких слов. Но он рядом. И я знаю, что он никогда не предаст. Этого достаточно.

Ольга вздохнула, покачала головой, но улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Главное, чтобы ты была счастлива. А мужики… они все странные. Даже такие, как Аргунов.

Через час я сидела в кресле, а Ольга сушила мои волосы. Платиновая блондинка снова была со мной. Мой цвет.

— Теперь ты выглядишь так, как должна выглядеть женщина мужчины, у которого есть вкус, — довольно сказала Ольга, убирая фен.

Дверь салона открылась.

Аргунов стоял в дверях, и на его лице мелькнуло одобрение, когда он увидел меня. Свежую, ухоженную, с идеальным оттенком волос. Он прошёл мимо Ольги, которая смотрела на него с откровенным интересом, и остановился передо мной.

— Ты не сказал, что приедешь, — удивилась я.

— Хотел сделать сюрприз, — он наклонился и поцеловал меня в висок. — И забрать тебя на ужин.

— Ольга, — он кивнул подруге, — спасибо. Вы вернули её цвет. Тот, который мне нравится.

— Я в курсе, — усмехнулась Ольга. — Я всегда знаю, что делаю. Но вы, мужчины, редко это замечаете.

— Я замечаю, — Аргунов улыбнулся той редкой, почти тёплой улыбкой, которую показывал только мне. — И вы, Ольга, будете всегда желанным гостем в моём ресторане. Счёт за ужин — за мной.

— Ого, — Ольга приподняла бровь. — Вот это я понимаю, комплимент.

Мы вышли. Я чувствовала лёгкость, свежесть, новый запах волос. Аргунов обнял меня за талию, помогая сесть в машину.

— Ты прекрасна, — сказал он, садясь рядом. — Как всегда. Но особенно сегодня.

Я засмеялась. Не от комплимента, а от того, как он на меня смотрел.

— А что за ужин?

— Сюрприз, — он взял мою руку в свою. — Увидишь.

Водитель тронул машину. Мы отъехали от салона, и я смотрела в окно на вечерний город.

Телефон Аргунова зазвонил. Короткий сигнал, потом громкий, настойчивый. Он взглянул на экран, и я заметила, как его лицо изменилось. Напряглось.

Он взял трубку.

— Арина? — его голос был спокоен, но я слышала нотку тревоги.

Из динамика донёсся детский плач. Громкий, надрывный, испуганный.

— Папочка! — голос девочки срывался. — Мама в больнице! Мы попали в аварию! Мама не просыпается! Папочка, я боюсь!

Аргунов замер. Я видела, как побелели его костяшки на пальцах, которыми он сжимал телефон. Вся его невозмутимость, вся сталь — всё растворилось в один миг. Он смотрел в одну точку, и я видела на его лице то, чего никогда не видела раньше: растерянность. И страх. Настоящий, животный страх.

— Тише, тише, — его голос изменился, стал мягче, глубже, — ты цела? Ты не пострадала?

— Я пристёгнута была, — всхлипнула девочка. — Меня врач посмотрел. Сказал, что я в порядке. Но мама… папочка, она не дышит, её увезли, я не знаю куда…

Голос Арины сорвался, и я услышала, как она плачет в трубку, громко, взахлёб, по-детски.

— Я уже еду, — сказал Аргунов, и я слышала, как он пытается удержать голос ровным, хотя это даётся ему с трудом. — Арина, ты слышишь меня? Я еду. Ты не одна. Скажи мне, где ты сейчас?

— В больнице, — всхлипнула она. — Я в коридоре, меня медсестра посадила.

— Хорошо, — голос Аргунова стал стальным, хотя в нём всё ещё звучала та мягкость, обращённая к дочери. — Я буду через… — он взглянул на дорогу, — через пятнадцать минут. Арина, ты слышишь меня? Через пятнадцать минут я буду рядом с тобой. Не бойся.

— Папочка, я боюсь, — прошептала она. — Мама не открывала глаза…

— Я знаю, — сказал он. — Но я уже еду. Слышишь? Я с тобой. Ты не одна. Арина, ты самая смелая девочка на свете. Подержись ещё немного, хорошо?

Его голос дрогнул на последнем слове. Совсем чуть-чуть. Но я услышала.

— Я постараюсь, — прошептала она.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Запомни это. И не бойся. Я еду.

Он положил трубку и повернулся к водителю. Голос стал ледяным, деловым, хотя я видела, как дрожат его пальцы.

— Больница. Быстро. Как можно быстрее.

Водитель выжал газ. Машина рванула вперёд.

Аргунов сжал мою руку. Так сильно, что я почувствовала боль, но не отдёрнула. Я видела его профиль: напряжённый, с острыми скулами, с побелевшими губами. Он смотрел в одну точку, но я знала, он не видит дороги. Он там, с дочерью, которая сейчас сидит в больничном коридоре и плачет.

— Всё будет хорошо, — сказала я тихо.

Он повернулся ко мне. В его глазах плескалась такая боль, что у меня сжалось сердце.

— Если с ней что-то случится… — произнёс он, и голос его был хриплым, почти сломанным.

— С ней всё будет хорошо, — повторила я, сжимая его руку в ответ. — Она сильная. И ты сильный. Мы справимся.

Он не ответил. Просто сжал мою руку ещё крепче и снова уставился в окно.

Я смотрела на него и впервые видела его таким. Без брони, без маски, без стальной стены, которой он отгораживался от мира. Просто отец, который боится за своего ребёнка. И в этот момент я поняла: я здесь не как эскортница, не как спутница, не как любовница. Я здесь как его опора.

И я не собиралась его подводить.

Больница встретила нас запахом антисептика и той особенной, гнетущей тишиной, которая бывает только в коридорах, где решаются судьбы. Белые стены, тусклый свет, редкие фигуры медсестёр в халатах. Мы влетели внутрь так быстро, что я едва успевала за Аргуновым. Он не бежал, он летел, не замечая никого вокруг.

Я видела его спину, напряжённые плечи, сжатые кулаки. Он не оборачивался, но я знала: он ждал, что я иду следом. И я шла.

Он остановился у регистратуры, и я услышала, как его голос, стальной и резкий, требует: «Арина Аргунова. Девочка. Её привезли с аварии». Медсестра что-то сказала, показала рукой в сторону детского отделения, и он двинулся дальше, не дожидаясь, пока я догоню.

Коридор детского отделения был светлее. На стенах рисунки, наклейки, яркие плакаты. И в конце, на маленькой кушетке, сидела она.

Арина.

Я сразу узнала её по фотографии на столе Аргунова. Та же улыбка, тот же взгляд. Но сейчас улыбки не было. Девочка сидела, поджав ноги, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Две тонкие косички, белое платье, которое уже не было белым: на подоле темнели пятна, то ли грязь, то ли кровь. Она была такой маленькой, такой хрупкой, что у меня сжалось сердце. Сидела одна в пустом коридоре, прижимая к себе плюшевую игрушку: зайца с оторванным ухом.

— Арина! — вырвалось у Аргунова.

Девочка подняла голову. В её глазах плескался страх, но когда она увидела отца, они наполнились слезами.

— Папочка!

Она сорвалась с кушетки и бросилась к нему. Аргунов упал перед ней на колени, поймал её в объятия, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Он что-то шептал ей на ухо, гладил по голове, по спине, и я видела, как его плечи дрожат.

— Всё хорошо, — говорил он, и голос его был мягким, тёплым, совсем не тем, каким он говорил с партнёрами или врагами. — Всё хорошо, маленькая. Я здесь. Я с тобой.

— Я боялась, — всхлипнула Арина, утыкаясь носом в его плечо. — Мама не просыпалась, я трясла её, а она не просыпалась…

— Тише, тише, — он гладил её по волосам. — Мама сейчас в больнице. Врачи ей помогут. Ты же знаешь, мама сильная. Она справится.

— Правда? — Арина подняла на него заплаканные глаза.

— Правда, — сказал он твёрдо. — Я обещаю.

Я стояла в стороне, не решаясь подойти. Это был не мой момент. Я была здесь как тень, как опора, которая ждёт, когда её позовут. Аргунов поднял Арину на руки, усадил обратно на кушетку и только тогда поднял на меня взгляд. В его глазах была благодарность. И что-то, что я не могла разобрать.

В коридор вышел врач, высокий мужчина в очках, с усталым лицом. Аргунов мгновенно переключился, подошёл к нему.

— Я отец Арины. Как она? Ее состояние. Почему не в палате, а в коридоре?

— С девочкой всё в порядке, — сказал врач. — Ушибы, ссадины, сильный испуг. Мы провели обследование, переломов нет, внутренних повреждений нет. Она отделалась лёгким испугом.

— Вы уверены? — Аргунов смотрел на врача так пристально, что тот невольно выпрямился. — Я хочу, чтобы провели полное обследование. МРТ, УЗИ, всё. Я не хочу рисковать.

— Мы уже сделали всё необходимое, — мягко сказал врач.

— Я хочу дополнительные обследования, — повторил Аргунов, и в его голосе появились стальные нотки. — Я оплачу. Выпишу специалистов из столицы, если понадобится. Но я должен быть уверен на сто процентов, что с моей дочерью всё в порядке.

Врач вздохнул, но кивнул.

— Хорошо. Мы проведём дополнительные обследования завтра утром. Но, повторяю, с ней всё хорошо.

— А её мать? — спросил Аргунов, и голос его стал тише. — Что с ней?

— Госпожа Тихомирова в реанимации, — сказал врач. — Состояние тяжёлое, но стабильное. Множественные переломы, сотрясение мозга, внутреннее кровотечение было остановлено. Угрозы жизни на данный момент нет, но она будет в реанимации ещё несколько дней.

Аргунов сжал челюсть. Я видела, как напряглись его мышцы, как побелели костяшки пальцев.

— Я хочу видеть её лечащего врача. И я выпишу специалистов из Москвы. Сегодня. Свяжитесь со мной, как только будет возможность.

— Хорошо, — кивнул врач. — Я передам.

Он ушёл, а Аргунов повернулся к дочери. Подошёл, сел рядом с ней на кушетку.

— Ты слышала, Арина? С мамой всё будет хорошо.

— Она не умрёт? — прошептала девочка.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Она не умрёт. Я не позволю.

В этот момент в коридор вошёл мужчина в форме сотрудника ДПС. Аргунов поднялся, подошёл к нему.

— Я отец. Что случилось?

— Авария на перекрёстке, — сказал полицейский. — Водитель не справился с управлением, выехал на встречную полосу. Столкновение. Ваша бывшая супруга была за рулём, девочка на заднем сиденье, была пристёгнута. Водитель, который спровоцировал аварию, находится в реанимации, но его состояние тоже тяжёлое.

— Спасибо, — коротко сказал Аргунов. — Я буду на связи.

Он вернулся к дочери. Села на корточки перед ней, взял её руки в свои.

— Арина, ты останешься со мной. На некоторое время. Бабушка и дедушка сейчас за границей, они не могут приехать быстро. Ты будешь жить у меня. Хорошо?

— А мама?

— Когда мама поправится, мы её навестим. А пока ты будешь со мной. Я тебя никому не отдам.

Арина посмотрела на него, потом перевела взгляд на меня. Её глаза были всё ещё испуганными, но в них уже появилось что-то похожее на любопытство.

Аргунов поднялся, шагнул ко мне, взял за руку и подвёл к кушетке.

— Арина, — сказал он, — это Мирослава. Она со мной. Ты можешь звать её Мира.

— Мира, — повторила девочка. — Красивое имя.

Я улыбнулась. Мне стало тепло от того, как она произнесла моё имя.

— Спасибо, Арина. А у тебя зайка очень красивый. Даже с оторванным ухом, он всё равно отважный.

Она посмотрела на игрушку, потом на меня. И впервые за всё время на её губах появилась робкая, почти незаметная улыбка.

— Его зовут Космос, — сказала она. — Он со мной всегда. Даже когда страшно.

— Значит, Космос — настоящий герой, — сказала я.

Арина смотрела на меня с любопытством, и я видела в её глазах какой-то вопрос. Она перевела взгляд на отца, потом снова на меня. И я поняла, что она сейчас скажет.

— Папа, — спросила она тихо, почти шёпотом, — это твоя новая жена?

Тишина повисла в воздухе.

Аргунов замер. Я замерла. Арина смотрела на нас, ожидая ответа.

Тишина повисла в воздухе, тягучая и звенящая, как струна, которую вот-вот перережут. Я смотрела на Арину, на её испуганные, любопытные глаза, в которых плескался детский вопрос, и не знала, что сказать. Я сама не знала ответа. Кто я для него? Кто я для неё? Друг? Гостья? Или действительно кто-то больше, о чём я боялась даже думать?

Аргунов замер. На секунду, на две. Я видела, как напряглись его плечи, как он смотрел на дочь, и в его взгляде было и растерянность, и страх. Но не за себя. За неё. За то, как она примет этот ответ.

Я смотрела на него и понимала: он тоже боится. Этот человек, у которого в бардачке машины лежит пистолет, который спокойно смотрел в глаза чиновникам на переговорах и не моргнул, когда я перевязывала его раненую руку, сейчас боится сказать дочери правду. Сейчас он был не бизнесменом, не хозяином жизни. Просто отцом, который хотел, чтобы его дочь не страдала.

Он медленно опустился перед ней на корточки, взял её руки в свои. Арина смотрела на него с надеждой и страхом одновременно.

— Ещё не жена, — тихо произнёс он, и его голос был мягким, почти шёпотом. Он чуть повернул голову ко мне, встретился со мной взглядом, и я увидела в его глазах что-то новое, от чего у меня перехватило дыхание. — Но надеюсь на это.

Я не могла дышать. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и тёплые одновременно. Он сказал это. При дочери. При мне. Без подготовки, без пафоса, без кольца и свечей. Просто сказал.

Арина посмотрела на меня, потом на отца, и на её губах появилась робкая, неуверенная улыбка.

Аргунов поднялся, взял дочь на руки. Она обняла его за шею, прижалась щекой к его плечу, и я увидела, как она расслабилась, как напряжение ушло из её маленького тела. Он держал её так бережно, будто она была хрупким фарфором, который можно разбить одним неловким движением. Ей уже шесть, но сейчас, в его руках, она казалась совсем крохой. Хрупкая, маленькая, уставшая.

— Ну что, маленькая, — сказал он, и в его голосе слышалась нежность, которой я никогда не слышала раньше. — Домой? Ты устала.

Арина кивнула, прижимаясь к нему сильнее.

— Я хочу домой, папочка, — прошептала она.

Смотрела на них и думала. Личико девочки было очень похоже на отца: те же тёмные глаза, те же чёткие брови, та же линия губ. Но волосы светлые, мягкие, не такие тёмные, как у Аргунова. Наверное, в мать. Или просто так сложилось. Я не видела её маму, но почему-то мне казалось, что в Арине больше папиного. И фамилия у неё была отцовская, которую после развода менять не стали.

Аргунов уже повернулся к выходу, прижимая дочь к груди, но я задержала его.

— Даниил, — окликнула я. — Ты же хотел дополнительные обследования провести. Ты уверен, что девочку можно забрать?

Он обернулся. В его взгляде мелькнула благодарность за то, что я спросила. За то, что не забыла.

— Мы поедем в другую клинику, — сказал он. — Частную. Там всё сделаем. Сейчас оформим документы, что забрал ребёнка на время. Всё законно.

Я кивнула. Он всё продумал. Конечно.

Мы вышли из больницы. Водитель уже ждал у входа, открыл заднюю дверцу. Аргунов осторожно усадил Арину на сиденье, и я села рядом, чувствуя, как девочка прижимается ко мне, ища тепло и безопасность. Она была такой маленькой и такой доверчивой, что у меня сжалось сердце.

Всю дорогу она почти не говорила, только смотрела в окно, прижимаясь ко мне с зайцем. Я держала ее за руку. Её пальцы были тонкими и холодными, и я сжимала их, стараясь передать ей своё тепло. Аргунов сидел рядом и смотрел на нас. Потом он достал телефон, коротко набрал номер.

— Мария, — сказал он негромко, — я с дочерью. Мы будем через полчаса. Подготовь гостевую комнату. И что-нибудь из одежды для девочки, чтобы переодеть.

Он выслушал ответ, кивнул и убрал телефон в карман. Я не задавала вопросов. Просто смотрела в окно, чувствуя, как маленькая рука сжимает мои пальцы.

Дом встретил нас тишиной и теплом. Мария уже суетилась в прихожей, и я заметила, как она бросила быстрый взгляд на девочку, на меня, на хозяина. В её глазах не было вопросов. Только понимание.

— Я приготовила гостевую комнату, — сказала она. — Для девочки. Но вещей у нас нет. Я подумала…

— Я займусь этим завтра, — перебил Аргунов. — Куплю всё, что нужно.

Он опустил дочь на пол. Арина стояла в прихожей, сжимая в руках зайца, и оглядывалась. Ей было страшно и любопытно одновременно. Я видела это в её глазах.

— Арина, — сказала я мягко, — ты хочешь принять ванну? Согреться? В больнице было холодно, да?

Она посмотрела на меня.

— А у вас есть пена? — спросила она. — Чтобы много-много?

Я улыбнулась.

— Конечно, есть. А ещё… — я обернулась к Аргунову, — у неё нет вещей. Я могу дать ей свою футболку. Пока. Как ночнушку. Она будет великовата, но на одну ночь сойдёт. Завтра купишь всё, что нужно.

— Хорошо, — кивнул он. В его голосе слышалась благодарность. — Спасибо.

— Я помогу ей, — сказала я, глядя на него. И увидела, как он чуть расслабился.

Опустилась перед Ариной на корточки.

— Ты не против, если я тебе помогу? — спросила я. — Или хочешь, чтобы Мария?

Арина посмотрела на меня, сжала зайца в руках.

— Можно ты? — прошептала она. — Только чтобы пена в глаза не лезла. Мама умела так делать. А ещё шампунь у меня специальный, а у вас такого нет…

— Я знаю, — сказала я мягко. — У меня есть подруга-парикмахер. И она научила меня правильно мыть голову, чтобы пена не лезла в глаза.

Она неуверенно кивнула.

В ванной я набрала воду, добавила пены. Запах лаванды разлился по комнате. Арина стояла на пороге и смотрела, как пузырьки поднимаются кверху, образуя шапку белоснежной пены.

Она разделась сама, стесняясь, но я не смотрела, делала вид, что занята водой. Помогла ей сесть в ванну. Вода была тёплой, и Арина выдохнула, расслабляясь.

— Закрывай глаза, — сказала я. — Я сейчас.

Намочила её волосы, нанесла немного шампуня на ладони. Её волосы были тонкими, мягкими, пахли больницей и страхом. Я смывала этот запах, заменяя его чем-то тёплым, цветочным.

— Ты правда умеешь, — прошептала она.

— Конечно, — улыбнулась я. — Я же обещала.

— У тебя красивые волосы, — сказала она. — Белые. Как у Снежной королевы.

— Только я, надеюсь, не такая злая, — улыбнулась я.

Арина задумалась. Её глазёнки смотрели на меня серьёзно.

— Ты не злая, — сказала она. — Злая бы не сказала, что Космос красивый. Даже с оторванным ухом.

— А почему у него ухо оторвалось, — осторожно спросила я. — Что случилось?

— Собака, — вздохнула Арина. — Мы с мамой гуляли в парке, а там была большая собака без поводка. Я испугалась, упала, а Космос выпал. И собака его укусила. Мама хотела пришить, но я не дала. Я вспомнила, что папа говорит: «Шрамы мужчину украшают». И что Космос — мужчина, значит, ему идёт. Правда?

Я не сдержала улыбку. Сердце сжалось от тепла.

— Правда, — сказала я. — Он теперь самый отважный заяц на свете.

Арина засмеялась.

Она уже не боялась меня. Доверяла.

Когда я вытерла её, завернула в пушистое полотенце и одела в свою белую футболку, она выглядела смешно и мило. Футболка была ей велика, почти как платье. Арина крутилась перед зеркалом, разглядывая себя.

— Как у принцессы, — сказала она. — Длинное.

— Так и есть, ты — принцесса, — сказала я. — А принцессам идёт всё.

Она улыбнулась.

Мария принесла ужин на подносе: суп, кусок курицы, овощи, чай с мёдом. Я усадила Арину на кровать в гостевой комнате. Комната была небольшой, но уютной, с мягким ковром и высоким окном, за которым уже темнело.

— Ты голодна? — спросила я.

— Немножко, — призналась она.

— Тогда давай поедим, — сказала я. — А потом я расскажу тебе сказку. Хочешь?

Она кивнула.

Я села рядом с ней на кровать, пододвинула поднос. Она ела медленно, понемногу. Я видела, как усталость смыкает её веки.

Аргунов вошёл в комнату. Снял пиджак, ослабил галстук. Он выглядел уставшим, но на его губах играла мягкая улыбка.

— Я к вам присоединюсь, — сказал он тихо. — Если вы не против.

Он сел рядом со мной, взял ложку и поднёс к губам дочери. Арина открыла рот, улыбнулась. Она была уже почти сонной.

— Папочка, — прошептала она, уже почти проваливаясь в сон, — спой мне колыбельную.

— Конечно, маленькая, — ответил он тихо.

Посмотрел на меня, в глазах усталость и любовь, смешанные вместе. Я тихо встала, понимая, что этот момент только для них.

— Я выйду, — прошептала я.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Выскользнула из комнаты и прикрыла за собой дверь. Осталась в коридоре, прислонившись к стене, услышала, как он запел. Голос был низким, красивым, чуть хрипловатым. Первые слова колыбельной прозвучали в тишине.

«Баю-бай, за рекой скрылось солнце на покой…»

Я замерла. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его удары в горле. Стояла и слушала. Голос Даниила струился в темноту, обволакивая всё вокруг. Казалось, что мир замер, слушая его.

Потом колыбельная закончилась. Тишина. Я слышала, как он что-то шепчет дочери. Потом шаги.

Дверь открылась.

Он вышел в коридор и остановился, когда увидел меня. Я стояла не двигаясь, прислонившись к стене. В коридоре было темно, только свет падал из другой комнаты, выхватывая мою фигуру.

Шагнул ко мне. Медленно, осторожно. Остановился в шаге от меня. Его руки скользнули по моей талии, сжали. Он был так близко, что я чувствовала тепло его тела.

Он склонился ко мне, прижался лбом к моему лбу. Не поцеловал. Просто замер. Я чувствовала его дыхание на своих губах, видела его глаза в полумраке.

— Спасибо тебе, — сказал он тихо.

Слова прозвучали глубже, чем просто благодарность. Я чувствовала вес его усталости и боли, чувствовала его страх за дочь, и благодарность к тому, что я была рядом. Он не просил об этом, просто принял как должное то, что я осталась. Я была здесь.

Подняла руки, обняла его за шею, притянула к себе. Видела его глаза, ощущала его кожу, дышала его воздухом. Медленно, почти неслышно, я коснулась его губ. Он ответил.

Поцелуй был нежным, трепетным, совсем не похожим на те, что мы дарили друг другу до этого. Не битва. Не страсть. Не доказательство. Просто «я здесь», просто «я рядом». Он обнимал меня так, будто я была единственным, что у него осталось, кроме дочери. И в тот момент я поняла: я тоже чувствую это.

Но в голове мелькнула мысль. Та самая, с начала вечера.

Я отстранилась, посмотрела в его глаза. Улыбнулась.

— А какой сюрприз ты хотел сделать? — спросила я. — Просто интересно.

Он моргнул. Потом на его губах появилась лёгкая улыбка.

— Я и забыл, — признался он. — Столько всего случилось…

Он провёл рукой по моим волосам, улыбнулся.

— Но ты напомнила.

Отпустил меня, засунул руку в карман брюк. Вынул маленькую коробочку, обтянутую бархатом. Чёрную. Я смотрела на неё, и сердце остановилось на миг.

— Это было запланировано, — сказал он. — На сегодня. На ужин. Я хотел красиво, при свечах, с музыкой… Но судьба решила иначе.

Он открыл коробочку. На чёрном бархате лежало кольцо. Тонкое, изящное, с прозрачным камнем, который ловил свет, даже в этом полумраке. Я смотрела на него и не могла дышать.

— Я хотел сказать тебе… — он помедлил, подбирая слова, — что я люблю тебя. И хочу, чтобы ты стала моей женой.

Тишина. Меня будто ударило током. Сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной скоростью. Я смотрела на кольцо, на его глаза, и не верила.

— Я не ожидал, что ты ответишь сразу, — сказал он. — Это слишком серьёзное решение. Но я хочу, чтобы ты знала о моих серьёзных намерениях. У тебя будет время подумать.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. Смотрела на него, а перед глазами мелькали картинки: его лицо в моей квартире, его руки в ванной, его голос, когда он вытаскивал меня из темноты. Его глаза, когда он сказал «ты моя». Его дочь, которая только что назвала меня Снежной королевой.

— Даниил… — прошептала я, и голос дрогнул.

Он улыбнулся. Вынул кольцо из коробочки, взял мою руку и надел его на безымянный палец. Кольцо было идеальным. Камень мягко блеснул в свете из комнаты.

Потом он поднял мою руку к своим губам и поцеловал пальцы. Тихо, почти невесомо. А потом приложил палец к моим губам, останавливая.

— Ответишь потом, — сказал он. — Когда будешь уверена.

Притянул меня к себе, обнял. Я уткнулась носом в его плечо, вдохнула его запах. И поняла, что ответ уже знаю. Но это можно будет сказать позже. Когда с Ариной всё будет хорошо. Когда ее мама поправится. Когда мы будем готовы.

А пока я просто стояла в его объятиях, чувствуя кольцо на пальце, и слушала, как бьётся его сердце.

Тишина в этом доме испарилась.

Я проснулась от того, что где-то внизу звонко рассмеялись. Детский смех, чистый и беззаботный, пробивался сквозь стены, сквозь закрытую дверь спальни, сквозь мои ещё сонные мысли. Не сразу поняла, что это не сон. Потом услышала голос Аргунова: низкий, тёплый, совершенно не похожий на тот, которым он говорил с партнёрами или чиновниками.

— Арина, не бегай по коридору! Упадёшь!

— Не упаду! Я быстрая!

Я лежала в кровати, слушала этот утренний гам и улыбалась. Сама не заметила, как уголки губ поползли вверх.

Дом, который я впервые переступила с ощущением, что попала в тюрьму, теперь звенел жизнью. И эта жизнь была маленькой, хрупкой, шестилетней девочкой с двумя косичками и зайцем с оторванным ухом.

Месяц. Почти месяц прошёл с того дня, как мы привезли Арину из больницы.

Я спустилась вниз, и Мария уже хлопотала на кухне. Арина сидела за столом, болтая ногами, и с аппетитом уплетала омлет. Увидев меня, она засияла:

— Мира! Ты проснулась! А я уже позавтракала и папе помогала!

— Помогала? — я подняла бровь, глядя на Аргунова, который стоял у плиты с чашкой кофе. Он выглядел непривычно: в простой футболке, без пиджака, с лёгкой небритостью. Домашний. Почти уязвимый.

— Она помогала мне выбирать, что сегодня надеть, — усмехнулся он. — Сказала, что я не умею сочетать цвета.

— И правда не умеешь, — фыркнула Арина.

Я не сдержала улыбку.

За завтраком я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Аргунов был другим с дочерью. Мягким. Терпеливым. Он не торопил её, когда она долго выбирала, какой джем взять. Он слушал её бесконечные истории про зайца Космоса. Он смеялся, когда она передразнивала его голос.

И я видела в нём то, чего не замечала раньше: его уязвимость. Не босса. Не хозяина жизни. Просто отца, который боится за своего ребёнка и готов на всё, чтобы она была счастлива.

И я чувствовала, как таю. Как стены, которые я строила когда-то, одна за другой, рассыпаются в прах.

Дополнительные обследования в частной клинике мы прошли через три дня после того, как привезли Арину домой.

Я сидела в коридоре на жёстком пластиковом стуле и смотрела на дверь кабинета. Аргунов был внутри с дочерью. Я слышала его голос, спокойный и ровный, как он объяснял Арине, что сейчас доктор просто посмотрит её, ничего страшного. Девочка ему верила. Конечно, верила. Он — её отец. Он не обманет.

Через какое-то время дверь открылась. Врач вышел, улыбнулся.

— С девочкой всё хорошо. Лёгкий испуг, пара царапин. Ничего серьёзного. Можете быть спокойны.

Аргунов выдохнул. Я видела, как с его плеч свалилась невидимая тяжесть, как распрямились плечи, как он на секунду закрыл глаза, и я поняла, как сильно он боялся.

Он вышел с Ариной на руках, и девочка счастливо улыбалась, обнимая его за шею.

— Папа, я смелая?

— Самая смелая на свете, — ответил он.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается волна нежности. Я не могла отвести взгляд от его рук, которые держали дочь так бережно.

Он поймал мой взгляд. Улыбнулся. И я поняла, что он благодарен мне за то, что я была здесь. Просто была. Рядом.

Дни превратились в недели. Лето стояло в самом разгаре, и мы проводили время вместе, втроём. Аргунов старался, как мог, совмещать работу и отцовство. Иногда он выезжал по делам один, оставляя меня с Ариной. И я каждый раз чувствовала, как внутри разрастается что-то новое, когда девочка доверчиво брала меня за руку.

Мы читали книги, я учила её рисовать, и она с восторгом наблюдала, как под моей рукой появляются цветы и бабочки. Она называла меня Мирой. И это имя из её уст звучало мягче, чем из чьих-либо ещё.

В зоопарке она замирала у каждой клетки, широко раскрыв глаза. Жирафы, слоны, обезьяны. Она была в восторге от всего.

— Мира, смотри! Жираф! Он такой высокий! А почему у него шея такая длинная? А он может достать до неба? А почему он не упадёт? А он нас видит?

Я смеялась, отвечала на её бесконечные вопросы, а Аргунов стоял чуть позади и смотрел на нас. Чувствовала его взгляд на себе. И в нём было что-то новое, что-то, что заставляло сердце биться быстрее.

На аттракционах она сначала боялась высоты. Карусель, которая поднималась вверх, заставила её вцепиться в отца.

— Папочка, я боюсь!

— Я с тобой, маленькая, — сказал он тихо. — Я держу тебя. Ты не упадёшь.

И она поверила. Расслабилась. Улыбнулась.

А я смотрела на них и понимала, что хочу быть частью этого. Не тенью. Не наблюдателем. Частью.

Мы ходили в кафе, ели мороженое, сидели в парке под тенью старых деревьев. Аргунов иногда брал Арину на плечи, и она смеялась так звонко, что прохожие оборачивались и улыбались.

— Ты видишь, как все на нас смотрят? — шепнул он мне однажды. — Как будто мы — настоящая семья.

Я не знала, что ответить. Только сжала его пальцы в ответ.

А потом был школьный базар.

Арина в этом году шла в первый класс. Марина собиралась покупать всё сама, но не успела: авария всё изменила. Аргунов решил взять это на себя, и я предложила помочь.

Мы заехали в торговый центр, где были выставлены товары для школы. Яркие пеналы, тетради с принцессами, ранцы всех цветов и размеров. Арина смотрела на всё это с горящими глазами.

Я не могла удержаться. Взяла её за руку, и мы пошли вдоль рядов. Аргунов шёл следом, и на его губах играла лёгкая улыбка.

— Папа, смотри! Какой красивый рюкзак! — Арина остановилась у стенда, где висели детские ранцы. Один из них был ярко-розовым, с огромной принцессой, усыпанной стразами. Он сверкал и переливался.

Аргунов подошёл, взял его в руки. Покрутил. Усмехнулся.

— Красивый, — согласился он.

— Папочка, купи его, ну пожалуйста! — Арина захлопала в ладоши.

Я тоже подошла, взяла рюкзак, оценила вес. Потом заглянула внутрь.

Спинка мягкая, но не ортопедическая. Лямки узкие, без усиления. Он был красив. Но он был непрактичным.

— Арина, — сказала я мягко, — посмотри на этот рюкзак.

Я взяла с соседнего стенда другой: тёмно-синий, с ярким рисунком, но с жёсткой ортопедической спинкой, широкими лямками, дополнительными карманами.

— Это некрасивый, — надулась Арина.

— Он красивый, — возразила я. — Просто он не такой яркий. Но посмотри, у него есть карманы для твоих тетрадей. И спинка у него удобная. Твоя спина скажет тебе спасибо через полгода.

— Но я хочу с принцессой, — прошептала она.

— Арина, — сказал Аргунов, и я подняла на него глаза. Я ожидала, что он поддержит дочь, что он выберет красоту, а не практичность. Он ведь мужчина. Он смотрит на вещи иначе, кроме тех, которые касаются бизнеса.

Но он посмотрел на меня, потом на дочь, потом снова на меня. И я увидела в его глазах что-то новое. Понимание. Доверие.

— Она права, маленькая, — сказал он. — Мы возьмём тот, с которым спина не болит. Потому что ты должна быть здоровой. А красивый рюкзак мы купим тебе на день рождения. Хорошо? Просто так, для мелочей.

Арина тяжело вздохнула, но кивнула. Она взяла синий рюкзак, прижала к себе. И улыбнулась.

— Он не такой красивый, но он мой, — сказала она. — Спасибо, Мира.

Когда она отошла к другому стенду, Аргунов подошёл ко мне. Взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои. Он стоял так близко, что я слышала его дыхание.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, — ты не только красивая и умная. Ты стала бы прекрасной матерью.

Сначала я улыбнулась. На автомате. Потому что комплименты всегда приятны. Потому что он сказал это так тепло, так искренне.

А потом удар.

Он пришёл не сразу. Сначала я почувствовала лёгкое покалывание где-то в груди. Потом тяжесть. Потом боль. Та самая, старая, о которой я почти забыла за эти месяцы.

Бездетность.

Я не могу иметь детей. Никогда не смогу. И никто, даже Аргунов, не может этого изменить.

Я отвернулась. Сделала вид, что смотрю на школьные принадлежности. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы он не заметил.

— Мира? — его голос прозвучал обеспокоенно.

— Всё хорошо, — сказала я, не оборачиваясь. — Я просто… задумалась. Мне нужно отойти на минутку.

Отошла к витрине, притворилась, что рассматриваю пеналы. Спиной к нему. Чтобы он не видел моих глаз.

Потому что если бы он увидел, что я сейчас чувствую, он бы спросил. А я не могла ему ответить.

Я не могла сказать ему: «Я никогда не смогу родить тебе ребёнка. Никогда. И это разрывает меня на части».

Аргунов несколько раз брал Арину и ездил с ней в больницу навещать Марину.

Я оставалась дома.

Каждый раз, когда я провожала их до двери, я чувствовала странную пустоту. Я улыбалась, махала Арине рукой, говорила Аргунову: «Я буду ждать». А когда они уезжали, оставалась одна в этом большом доме, и тишина давила на уши.

Я не имела права ревновать. Я знала это. Я даже не дала ему ответа. Он не был моим мужчиной. Не в полном смысле. У них с Мариной общая дочь. Они связаны навсегда. Авария, переживания за ребёнка — это могло их сблизить. Это могло вернуть их друг к другу.

И я ревновала. Стыдливо, глупо, противно. К тому, что он уходил к ним. К тому, что я не могла быть там, рядом. Потому что я была чужой. Потому что я была никем.

Каждый раз, когда он возвращался, я видела его усталым, но довольным. Он говорил, что Марина идёт на поправку. Что ей уже лучше. Что врачи говорят: скоро выпишут.

И я радовалась за них. По-настоящему. Но в груди оставался тот липкий, противный ком, который я не могла проглотить.

Я боялась, что он передумает. Что его чувства ко мне ослабнут. Что он поймёт, что его место с матерью его ребёнка.

Каждый день я ждала, когда он скажет: «Мира, я должен тебе кое-что сказать». И каждый день я боялась этих слов.

День выписки наступил быстрее, чем я ожидала.

Аргунов собрал Арину с утра. Она была взволнована, крутилась перед зеркалом, перебирала свои вещи.

— Мама скоро вернётся домой! — радостно щебетала она. — Я так по ней скучала!

Я помогала ей собираться, поправляла её косички, улыбалась. Внутри всё дрожало. Я не знала, что будет после. Я не знала, вернётся ли Аргунов и скажет: «Всё кончено». Или вернётся и скажет: «Ты нужна мне».

Я не знала ничего.

Когда они уже стояли у двери, Арина повернулась ко мне. Подошла, обняла меня. Так крепко, как только могла.

— Мира, — сказала она, — ты приедешь к нам? Я буду скучать.

Я опустилась перед ней на корточки, заглянула в её глаза. Такие же тёмные, как у отца.

— Конечно, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я всегда буду рядом. Если я понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

— Обещаешь? — она протянула мне мизинчик.

Я обхватила его своим. Маленький, тонкий палец, такой тёплый.

— Обещаю.

Она улыбнулась и побежала к отцу.

Аргунов стоял у двери и смотрел на нас. Его взгляд был долгим, тяжёлым, почти пронзительным. Я не знала, что он видит. Не знала, что он чувствует.

Он взял дочь за руку, открыл дверь. Повернулся ко мне.

— Я вернусь, — сказал он.

Я не ответила. Только кивнула. Он вышел. Дверь закрылась.

Стояла в прихожей, слушая, как затихают шаги. Потом подошла к окну.

Машина уже отъезжала от ворот. Я видела Арину, которая махала мне рукой из окна. Я подняла руку в ответ, улыбнулась.

А потом они скрылись за поворотом.

Тишина. Пустота. Дом снова молчал.

Я стояла у окна, кусала губы, чувствуя, как по лицу текут слёзы. Я не сдерживала их. Зачем? Никто не видел.

Он может вернуться и сказать, что забирает своё предложение. Что он передумал. Что Марина… что они снова вместе. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Кроме того, что…

Я люблю его.

Несмотря ни на что. Несмотря на то, как всё начиналось. Несмотря на его жёсткость, на его власть, на его способность переворачивать жизни людей с ног на голову.

Он ничего плохого мне не сделал. Да, он был жёстким. Да, он забирал меня силой. Но он не предал. Не обманул. Не бросил. Он вытащил меня из темноты, когда я была на дне. Он дал мне дом. Он дал мне чувство безопасности. Он дал мне Арину.

Чёрт, я люблю его.

Я прошептала это в пустоту, чувствуя, как горло сжимается от рыданий.

— Я люблю его. И теперь я понятия не имею, что делать с этим знанием.

Машина скрылась за поворотом. Я стояла у окна, смотрела на пустую дорогу.

Он вернётся. Или нет. Я не знала.

Но знала, что ждать его буду.

Даже если он разобьёт мне сердце.

(Аргунов Даниил)

Дверь закрылась. Я слышал, как щёлкнул замок. Стоял на пороге, прижимая к себе дочь, чувствуя, как её маленькие пальцы сжимают мою руку. И понимая, что за этой дверью осталась она. Мирослава. Моя Мирослава.

Я не хотел уходить. Каждая клетка тела кричала, чтобы я развернулся, открыл дверь, взял её за руку и сказал: «Поехали со мной. Ты нужна мне». Но я не мог. Арина смотрела на меня, и в её глазах плескалась надежда и тревога. Она боялась, что маму не выпишут, хоть и обещали сегодня, а ещё боялась, что теперь, когда она вернётся к маме, не будет видеть меня каждый день, как привыкла за этот месяц. И от этого у меня сжималось сердце.

Взял дочь за руку и повёл к машине. Она шла рядом. Её шаги были лёгкими, почти танцующими, но я чувствовал, как она нервничает. Сжимала мою руку чуть крепче обычного и не отпускала, пока я не усадил её на заднее сиденье и не пристегнул ремень безопасности.

Мы ехали по городу, и я смотрел на дорогу, но мысли были заняты ею. Мира. Её лицо, когда она стояла у двери. Её глаза, когда она смотрела на меня. Она не плакала, но я знал, что она чувствует. Видел боль в её взгляде. Видел то, что она не говорила вслух. Хоть и не привыкла молчать.

За эти дни я наблюдал за ней, и она удивляла меня всё больше. Она была не обязана. Вообще не обязана. Вся эта история с Барановым, долгами, моим вторжением в её жизнь, то дурацкое «эскортница», которое я ляпнул просто чтобы увидеть её реакцию. Она могла возненавидеть меня, могла закрыться, сделать вид, что Арины не существует. Но она не просто терпела присутствие моей дочери.

Мирослава возилась с ней с каким-то тихим удовольствием. Читала ей, учила рисовать, выслушивала бесконечные истории про зайца Космоса. На школьном базаре она спорила со мной за этот чёртов рюкзак, словно выбирала для своей дочери. Потом ещё ручки, тетради. Она вникала в каждую мелочь, которую я купил бы не глядя.

Вспомнил её лицо, когда сказал, что она стала бы прекрасной матерью. Сначала она улыбнулась. Но потом… что-то случилось. Она отстранилась, отошла к витрине, делая вид, что рассматривает пеналы. Я хотел спросить, узнать, что она чувствует, но Мира отвернулась, и я не настаивал.

Почему я не спросил?

Тогда я подумал, что она просто смутилась или устала. А теперь, в тишине машины, я понял: это было что-то другое. Она не была смущена. Она была напугана. Но чем? Моими словами? Тем, что я сказал ей? Или чем-то более глубоким? Я не знал. И это сводило с ума.

Арина тихо сидела на заднем сиденье, прижав к себе зайца. Я смотрел на неё в зеркало и думал о том, как она изменила мою жизнь. Появилась в моём доме, и мир перевернулся. А теперь, когда она уезжала к маме, я не хотел её отпускать. Но я должен был. Ради неё.

Мы въехали на территорию больницы. Белые корпуса, зелёные насаждения, тишина. Я припарковался, вышел из машины, помог Арине выбраться.

— Приехали, — сказал я ей. — Мама ждёт.

Арина шла рядом, прижимаясь ко мне, и я чувствовал, как подрагивала её рука. Она не боялась увидеть маму больной: за этот месяц дочь навещала её несколько раз и видела разное. Но сегодня был день выписки, и Арина волновалась: вдруг маму снова оставят? Вдруг что-то пойдёт не так? Я сжал её ладошку, пытаясь передать ей тепло и уверенность.

Марина стояла у входа в отделение, опираясь на стену. Она уже вышла, держа в руках небольшой пакет с вещами. Выглядела всё ещё бледной и уставшей: черепно-мозговая травма не проходит бесследно за месяц. Но глаза уже не были теми пустыми, пугающими глазами, которые я видел в реанимации. В них появилась жизнь.

— Мама! — Арина вырвалась из моей руки и бросилась к ней.

Марина опустилась на корточки, обняла дочь, прижала к себе.

— Моя девочка, — прошептала она. — Моя хорошая.

Я стоял в стороне, давая им момент. Не хотел нарушать нежность встречи.

Когда Марина поднялась, она посмотрела на меня. В её глазах была благодарность. И… любопытство?

— Дань, — сказала она. — Спасибо, что приехал.

Я слегка поморщился от этого сокращения. Раньше я не обращал на это внимания, но теперь, когда я знал Мирославу, каждое произнесённое ею «Даниил» или «Даниил Романович» звучало иначе. Даже когда она произносила это нарочито вежливо, с вызовом, в этом была какая-то глубина, которая мне нравилась.

Она никогда не называла меня Даней. Для неё я был Даниилом, и в этом было уважение, которое я не замечал раньше. А когда она перешла на простое «ты», её голос стал тёплым, почти интимным. И это было чертовски приятно.

— Конечно, — ответил я коротко. — Ты мать моей дочери. Я всегда буду рядом.

Марина кивнула, но я видел, как она разглядывает меня. Как будто видит что-то новое, чего не было раньше.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она. — Ты счастлив?

Я не ожидал этого вопроса. На секунду растерялся. Потом улыбнулся. Искренно.

— Да, — ответил я. — Счастлив.

— Арина мне рассказывала. По телефону, — сказала Марина. — О Мире.

Я посмотрел на дочь. Она стояла рядом с матерью, держала её за руку, и смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Конечно. Арина не умела молчать. Как и моя Мирослава. В этом они были похожи.

— Она хорошая, — сказал я просто.

Марина кивнула, не спрашивая больше. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понять: я не буду распространяться.

— Я рада за тебя, Дань, — сказала она. — Правда.

Мы оба знали, что наш брак был деловым, а не любовным. Но в этом слове «счастлив» была правда.

— Я помогу донести вещи, — сказал я, беря её пакет. — Поехали.

Дорога к дому Марины была короткой. Арина болтала без умолку, рассказывая матери о зоопарке, о школьном базаре, о своей новой футболке, которая была велика, но она всё равно её любила. Марина слушала, улыбалась, гладила её по голове. А я смотрел на них в зеркало заднего вида и думал о том, что когда-то это было моей жизнью. Теперь это стало частью прошлого.

Когда мы подъехали к её дому, я помог Марине выйти из машины, донёс вещи. Она остановилась у входа, сжала мою руку.

— Дань, — сказала она. — Спасибо за всё. За заботу. За то, что был рядом с Ариной.

— Ты бы сделала то же самое, — ответил я.

Помедлил, глядя на неё. Она всё ещё была бледной, движения замедленными.

— Ты уверена, что справишься? — спросил я. — Может, лучше, если Арина ещё немного побудет у меня? Пока ты окончательно не окрепнешь.

Марина покачала головой, но улыбнулась.

— Мама с папой уже вернулись, — сказала она. — Они помогут. И по внучке соскучились, месяц не видели. Так что всё будет хорошо.

Она посмотрела на меня, и я понял, что она отпускает меня. Не только сейчас. Навсегда.

— Езжай к ней. Она ждёт.

Я кивнул. Присел перед Ариной, взял её за плечи.

— Ты останешься с мамой и бабушкой с дедушкой. Я позвоню тебе завтра. И мы скоро увидимся, маленькая.

Дочь обняла меня, прижалась крепко-крепко.

— Хорошо, папочка, — прошептала она. — Я буду ждать.

Поцеловал её в макушку, поднялся и сел в машину.

Уехал. Не оборачиваясь.

Дорога домой была самой долгой в моей жизни.

Не знал, что застану. Ушла ли она. Злая, или грустная, или закрытая. Может, сидит на кухне, пьёт чай, будто ничего не произошло. Стоит у окна, смотрит на дорогу. Или уже собрала вещи и уехала.

Эта мысль была невыносимой.

Нажимал на газ, но казалось, что машина ползла. Время застыло. Её лицо, когда она стояла у двери. Её глаза, когда она махала Арине. Её слёзы. Она не плакала при мне, но я знал, что они есть. Её боль. Она не говорила о ней, но я чувствовал.

Въехал в ворота. Дом стоял тихий. За окнами не движения.

Заглушил двигатель, вышел. Каждый шаг к двери как путь через туман. Не знал, что скажу. Как начну. Просто шёл.

В доме было тихо. Слишком тихо. Я прошёл в гостиную, пусто. На кухню. Пусто. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Я уже почти поверил, что она ушла. И отказывался верить.

Поднялся на второй этаж. Прошёл мимо своей спальни. Мимо гостевой, где когда-то спала Арина. И остановился у её двери.

Она стояла у окна.

Спиной ко мне. Её фигура была хрупкой, почти призрачной в полумраке комнаты. Мирослава не обернулась, когда я вошёл. Слышала мои шаги. Но стояла неподвижно, глядя в окно.

Я шагнул к ней. Не быстро. Почти на цыпочках, будто боялся спугнуть. Остановился за её спиной, чувствуя её запах, слыша её дыхание. Она не двигалась.

Поднял руку, коснулся её плеча. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Я боялся, что ты уйдёшь, — сказал я хрипло, и мой голос прозвучал чужим, будто я не говорил несколько часов.

Она медленно повернулась. Глаза влажные. Она плакала. Я видел следы слёз на её щеках. Видел её боль. Видел страх. Видел любовь, которую она прятала.

— Я боялась, что ты не вернёшься, — прошептала она.

В груди что-то оборвалось. Схватил её за плечи, притянул к себе, прижал к груди. Мирослава уткнулась носом в мою шею, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. Она тихо плакала, сдерживаясь, и это разрывало мне сердце.

— Я здесь, милая. Всегда буду здесь. Рядом с тобой.

Она подняла голову, посмотрела на меня. Её глаза были мокрыми, но в них был огонь. Тот самый огонь, который я полюбил в ней с первого взгляда.

— Ненавижу, — прошептала она и улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

— Знаю.

Наклонился к ней, медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Её губы были мягкими, тёплыми, влажными от слёз. Я целовал её долго, сладко, чувствуя, как она тает в моих руках. Её пальцы вцепились в мою рубашку, притягивая ближе. Я чувствовал её дрожь, её тепло, её жизнь.

Мы стояли у окна, целуясь, и я понял, что боялся напрасно. Она не ушла. Она ждала. Она была моей.

В груди разливалось тепло. Уверенность. И тихое, спокойное счастье, которое я не испытывал никогда.

Отстранился, прижался лбом к её лбу, чувствуя её дыхание на своих губах.

— Ты никогда не уйдёшь, — сказал я.

— Никогда, — ответила она.

— Моя?

— Навсегда.

Первое сентября в этом городе всегда было испытанием. Лето не хотело уступать, цеплялось за каждый день, выжигало траву, превращало воздух в густой кисель. Даже в восьмом часу утра, когда мы выезжали из дома, солнце уже пекло немилосердно, обещая к полудню ад.

Заднее сиденье — моё привычное место. Аргунов за рулём. Сегодня он сам вёл машину, без водителя. На соседнем сиденье лежал огромный, пышный букет с алыми розами, перевязанный атласной лентой. Купили его вчера вечером, выбирали почти час: Даниил хотел, чтобы Арине понравилось.

— Ты уверена, что хочешь ехать? — спросил он, глядя на меня в зеркало заднего вида. — Можешь остаться дома. Я скажу Арине, что ты плохо себя чувствуешь.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения на саму себя. — Я хочу. Я обещала ей. И потом, я не хочу, чтобы она думала, что я её бросила.

Он промолчал, но я видела его взгляд. Беспокойный. Он уже несколько дней смотрел на меня так. Слишком внимательно. Слишком настороженно. Замечал, что плохо сплю, что ем через силу, что по утрам меня тошнит. Списала всё на жару и усталость. Пекло, бесконечные поездки, переживания. Он не спорил, но я знала: не верил.

— Я в порядке, — соврала я. — Просто жарко.

Он ничего не ответил, только сжал руль чуть крепче.

Когда мы подъехали к школе, за стеклом мелькала толпа. Родители, дети, учителя. Аргунов припарковался, заглушил двигатель.

Солнце ударило в лицо, едва мы вышли из машины. На мгновение земля ушла из-под ног, но я удержалась, сделала глубокий вдох. Аргунов взял букет с заднего сиденья и подошёл ко мне. От роз исходил сладкий, терпкий аромат.

— Идём, — сказал он, протягивая мне свободную руку.

Его пальцы сжали мои, и мы пошли сквозь пёструю толпу.

Среди праздничной суеты я сразу узнала её. Арина стояла у входа: белая блузка с кружевным воротничком, пышная юбка, огромные белые банты в светлых волосах, в руках букет хризантем. Маленькая, хрупкая, но такая серьёзная.

Рядом с ней стояла женщина. Высокая, стройная, в лёгком светлом платье. Волосы, такие же светлые, как у Арины, собраны в небрежный пучок. Она поправляла бант на голове дочери, что-то говорила ей, улыбалась. И в этой улыбке было столько нежности, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Марина.

Впервые я видела её. Красивая. Настоящая красота, без вычурности, без пафоса. Та, которая не требует доказательств. Старый, глупый, давно забытый укол ревности и тут же прошёл. Потому что Марина обернулась, увидела Аргунова, улыбнулась. И в этой улыбке не было ничего, кроме благодарности. Она не смотрела на него как на мужчину. Она смотрела на него как на отца её дочери. Как на друга.

— Папочка! — Арина заметила нас, и глаза её загорелись. Собралась бежать, но Марина мягко удержала её за плечо.

— Сначала поздоровайся спокойно, — сказала она. — Мы не в цирке.

Арина послушно подошла, но я видела, как ей трудно сдерживаться. Она переводила взгляд с отца на меня, улыбаясь во весь рот.

— Папа, ты пришёл!

— Конечно, маленькая, — Аргунов опустился перед ней на корточки и протянул букет алых роз. — Это тебе. С первым сентября.

Арина прижала цветы к себе, вдыхая аромат. Её глаза сияли.

— Спасибо, папочка! Они такие красивые!

— Не красивее тебя, — сказал он, и лицо его смягчилось.

А потом она повернулась ко мне, и я опустилась перед ней на корточки.

— Мира! — она уже не сдерживалась, обняла меня за шею. — Ты приехала!

— Я обещала, — голос дрогнул от нежности. — Ты такая красивая! Настоящая принцесса.

— У меня сегодня первый день в школе! — затараторила она, не разжимая объятий. — Я уже познакомилась с одной девочкой, её зовут Катя. Она дала мне жвачку, но мама сказала, что жвачку нельзя есть на линейке, потому что это неприлично…

Слушала её и не могла надышаться. Тяжёлый, липкий воздух, пересохшее горло, тошнота, подкатывающая к горлу. Сглотнула, заставляя себя держаться.

— Арина, — мягко сказала Марина, подходя ближе. — Дай Мирославе хотя бы поздороваться с нами.

Арина отпустила меня и вернулась к матери, но встала между нами, словно не хотела отпускать никого.

Поднялась, и голова закружилась. Аргунов оказался рядом мгновенно: его рука легла на мою поясницу, поддерживая.

— Всё хорошо? — тихо спросил он.

— Да, — соврала я.

Марина смотрела на нас. В её глазах не было ни ревности, ни холодности. Только любопытство. И тепло.

— Мирослава? — спросила она, протягивая руку. — Я Марина. Спасибо, что пришли. Арина говорила, что вы обещали быть здесь.

— Конечно, — ответила я, пожимая её ладонь. — Она очень ждала этого дня.

— Дочь много рассказывала о вас, — улыбнулась Марина.

Невольно улыбнулась в ответ. Аргунов чуть сжал мою поясницу: жест, полный одобрения и гордости.

— Хочу сказать вам спасибо, — продолжила Марина. — За всё, что вы сделали для неё.

— Я ничего не делала, — смутилась я. — Это было… естественно.

— Именно поэтому я и говорю спасибо, — ответила она. — Потому что естественно — это когда ты не думаешь, а просто делаешь. И это самое ценное.

Не нашлась с ответом и отвела взгляд, делая вид, что рассматриваю толпу.

Линейка была долгой. Дети стояли ровными рядами, учителя что-то говорили в микрофон, музыка гремела. Смотрела на Арину в первом ряду, как она старательно держала ровно спину, и чувствовала, как внутри всё плывёт. Тошнота подкатывала волнами. Сглатывала, сжимала кулаки, дышала глубже.

Даниил стоял рядом, поддерживая меня за талию. Ощущала его тепло, его силу, его беспокойство. Он не отрывал от меня взгляда.

— Мира, — сказал он тихо, наклоняясь к моему уху. — Ты бледная.

— Жарко, — ответила я. — Очень душно.

Он не стал спорить, но его рука сжала меня крепче, словно он боялся, что я упаду.

Когда линейка закончилась, мы фотографировались. Арина стояла в центре, держа нас за руки. Марина рядом, улыбалась камере. Аргунов с другой стороны.

— Арина, — сказала Марина, когда всё закончилось, — нам пора. Мы должны заехать к бабушке, показать тебя в новой форме.

— А Мира поедет с нами? — спросила дочь с надеждой.

— Нет, маленькая, — ответил Аргунов. — Мира плохо себя чувствует. Я отвезу её домой.

Арина нахмурилась, но потом подошла ко мне и обняла.

— Ты придёшь к нам ещё? — прошептала она.

— Обязательно, — ответила я, целуя её в макушку. — Я всегда буду рядом.

Мы распрощались. Даниил помог мне сесть в машину, сам сел за руль, завёл двигатель.

— Куда мы едем? — спросила я, когда он повернул не в ту сторону.

— В медцентр, — ответил он коротко.

— Нет, — ощутила, как внутри поднимается паника. — Даниил, я в порядке. Просто жарко.

— Мирослава, — его голос был спокойным, но стальным. — Ты не ешь уже три дня. Тебя тошнит по утрам. Мария сказала, что ты почти не прикасаешься к еде. Я не могу смотреть на это.

— Я просто устала…

— Я прошу позволить врачам проверить тебя. Пожалуйста, — перебил он.

Он сказал «пожалуйста». И я сдалась.

— Хорошо, — выдохнула я, откидываясь на спинку сиденья.

Медцентр был платным, частным, с белыми коридорами и вежливыми медсёстрами. Аргунова здесь знали: нас провели без очереди. Врач, женщина лет пятидесяти, в белом халате, улыбнулась нам, задала несколько вопросов, провела осмотр. Потом отправила на УЗИ.

Я лежала на кушетке, глядя в потолок, пока врач водила датчиком по моему животу. Аргунов стоял рядом, сжимая мою руку. Чувствовала, как его пальцы дрожат.

— Ну что ж, — сказала врач, глядя на экран. — Поздравляю. Вы беременны. Примерно на седьмой неделе. Вот он, ваш малыш.

Она повернула экран, и я увидела. Маленькая точка, пульсирующая на чёрно-белом фоне.

Мир рухнул.

Ни слова больше не слышала. Не видела лица врача. Смотрела на экран и не верила.

— Как? — выдохнула я. — Это невозможно.

— Почему же? — мягко спросила врач.

— Я не могу иметь детей. Я… — голос сорвался. — За столько лет. Ничего. Мне говорили, что я здорова, но… не получалось. И я думала…

Замолчала, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Врач смотрела на меня с пониманием.

— Бывают такие случаи, — сказала она. — Когда женщина годами не может забеременеть, а причины не находят. Это не значит, что она бесплодна. Иногда нужно просто время. И правильный партнер, — она мягко улыбнулась, глядя на Аргунова.

Я смотрела на экран, на эту маленькую пульсирующую точку, и не могла поверить. Пять лет считала себя бесплодной. Пять лет надежды разбивались о равнодушные лица врачей, которые разводили руками и говорили: «Вы здоровы, но почему не получается — неизвестно». А теперь… Теперь эта крошечная жизнь билась внутри. И это было чудо. Настоящее, необъяснимое, невозможное чудо.

Я не могла повернуться к нему. Боялась увидеть его лицо. Боялась, что он не обрадуется. Боялась, что это слишком.

Но Аргунов подошёл ко мне. Опустился на корточки перед кушеткой, взял мои руки в свои. Его пальцы были тёплыми, чуть дрожали.

— Мирослава, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.

Подняла глаза. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрожит его нижняя губа. Как блестят глаза. И в них не было ни капли сомнения.

— Ты слышала? — спросил он. — Наш ребёнок. Ты и я. Мы — родители.

— Даниил, — прошептала я, и голос дрогнул. — Я думала, что никогда не смогу…

— Ты смогла, — он прижался лбом к моему лбу, и я почувствовала его дыхание на своих губах. — Ты сможешь всё. Я верю в тебя.

Он поцеловал меня. Мягко, нежно, долго. Губы на моих, рука на моем липком от геля животе, его запах, тот самый, с перчинкой, который стал для меня домом. Внутри всё дрожало, но теперь это была другая дрожь. Не от страха. От счастья.

— Я люблю тебя, — сказал он, отстраняясь. — Люблю тебя, Мирослава. И люблю нашего ребёнка. Неважно, кто это будет. Он — наш.

Не знала, что будет дальше. Кто родится: мальчик или девочка. Справлюсь ли. Но знала одно: я любила его. Аргунова Даниила. И он любил меня. И этого было достаточно.

— И теперь, — сказал он, и голос его стал чуть твёрже, хотя улыбка осталась тёплой, — ты моя. Навсегда. И завтра мы идём в ЗАГС.

— Даниил, — я попыталась улыбнуться сквозь слёзы, — ты делаешь мне предложение в кабинете врача, после того как я узнала, что беременна?

— А что? — он приподнял бровь. — Самое подходящее место. Ты носишь моё кольцо, ты носишь моего ребёнка. Теперь ты будешь носить мою фамилию.

— А если я откажусь?

— Ты не откажешься, — сказал он уверенно. — И не пытайся. Теперь не отвертишься.

Рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь это всё. Аргунов притянул меня к себе, обнял так крепко, будто боялся, что я исчезну.

— И ещё, — сказал он, уткнувшись носом в мои волосы. — Не бойся. Ничего не бойся. Те, кто тебя похитил тогда, я разобрался с ними. Навсегда. Никто и никогда больше не прикоснётся к тебе. И к нашему ребёнку. Я обещаю.

Подняла голову, посмотрела в его глаза. В них не было ни тени сомнения. Только правда.

— Я знаю. Я верю тебе.

Он улыбнулся.

— И больше не пытайся сбежать. У тебя не получится.

— И не собиралась, — ответила я, чувствуя, как по лицу снова текут слёзы. Но теперь это были другие слёзы. Счастья. Надежды.

Он снова поцеловал меня. И в этом поцелуе было всё: обещание, любовь, будущее.