Собственно, все случилось в тот день, когда вышел на пенсию и проставился на работе. Принял на грудь немного, грамм сто пятьдесят, но и этого хватило после долгого дня на ногах. Заснул прямо в троллейбусе…

Не сразу даже понял, что мне снится сон. Так отвык от них.

Я бы сижу возле дерева, в руках сверток — что-то завернуто в мою шубейку. Ну — как в мою — в шубейку того мальчишки, что мне снится. Он сидит в одной рубашонке на холодном ветру, прислонившись спиной к стволу дерева.

Сверток большой и тяжелый. Руки у мальчика маленькие, замерзшие до красноты. Рядом лежит женщина. Мне показалась, мертвая. По крайней мере, этот мальчишка так думает.

Щеки у пацана мокрые, но он только всхлипывает, видимо, устав плакать. Мороза почти не чувствует. Его клонит в сон — так всегда бывает с теми, кто замерзает зимой до смерти.

Я скосил глаза, посмотрел на умершую.

На женщине дорогая одежда, украшения. Рядом ридикюль — кажется, так назывались маленькие женские сумочки без ручек. Хотя, может, и по-другому, я лучше разбираюсь в камнях, в рудах, в полезных ископаемых, чем в женских аксессуарах. Тем более, в таких вот, как сейчас любят говорить, винтажных…

Где-то, на краю сознания мелькнула мысль, что могу проехать свою остановку, я хотел открыть глаза, но…из свертка донесся тонкий собачий плач. Бог с ней, с остановкой…

Отвернул край шубейки. Сердце скрутила жалость: из вороха одежды на меня смотрели два черных глаза. Поднял руку и погладил между ушами. Щенок. Месяца три, но крупной породы. Вырастет — будет серьезным зверем.

А мальчишка ничего, правильный. Не дал псу замерзнуть… Хотя — кто кого грел, еще разобраться надо. Шубейку, он, конечно, зря с себя снял. Мороз не меньше двадцати градусов.

За моей спиной ствол дерева, чуть ниже, метрах в трех дорога. За ней, видимо, река. На другом берегу невысокие горы, покрытые черной, непроходимой стеной леса. Черневая тайга. И горы эти я знаю. Геологу да не узнать покатые южные склоны Салаирского кряжа? Я здесь пять сезонов отработал при СССР — еще по молодости. Тогда искали уран, сырье для алюминиевой промышленности — бокситовые, нефелиновые руды… Да много чего еще.

Снова возникло ощущение, что надо проснуться, но я не мог разжать руки и уронить щенка на землю. Мне вдруг стало стыдно перед этим мальчишкой, который замерзал сам, но спасал ушастого друга. Щенок зарычал и громко тявкнул — раз, другой, третий.

— Тпру! — послышалось неподалеку. — Марфа, ты слышала? Вроде как лай собачий. И вроде близко совсем. Тпру, проклятая!

Рядом остановились сани, запряженные гнедой лошадью. С них спрыгнул мужик в тулупе, проваливаясь по колено в снег, подошел к нам. За ним с саней слезла женщина и, переваливаясь как утка, стараясь ступать след в след за мужчиной, тоже поспешила подойти.

— Ох, бяда, бяда… — человек, подняв меня на руки, повернулся к саням.

Я успел увидеть, как тетка, которую возница назвал Марфой, снимает перстни с пальцев умершей, вытаскивает из ее ушей серьги и хватает ридикюль.

Мужик нахмурился.

— Марфа, ты совсем Бога не боишься? Мертвую обирать? — строго сказал он, укладывая мальчишку (меня?) в сани.

— Ей уже не поможешь, а нам на новом месте все сгодится, — и она, вернувшись к саням, выудила из ридикюля пачку ассигнаций. — Смотри! А у этого тут что в руках? — и тетка, схватив шубейку за край, встряхнула ее.

Щенок выпал на сено, которым было устелено дно и заскулил. Я схватил его, прижал к груди и рявкнул:

— Не дам!

То есть я хотел рявкнуть, но голос оказался тонким, мальчишеским фальцетом.

— Ах ты, оголец! — и Марфа влепила мне затрещину.

Во рту появился солоноватый привкус крови, в ухе зазвенело. Щенок громко зарычал, шерсть на загривке встала дыбом.

— Окстись, Марфа. Мальцу и так плохо, — мужик схватил женщину за руку, не дал ударить еще раз. — Видишь, дитё совсем. И пса не трогай, пусть будет. Хорошая собака еще никому не мешала. А пес добрым вырастет. Вон, лапы какие мощные.

— Ты что, удумал их себе взять? — проворчала баба. — Да ни в жисть не пущу в свой дом чужих!

— Ну не бросать же на верную смерть? — спокойно ответил мужик.

— Да ты что, Никифор, окстись! Это же два лишних рта! — возмутилась тетка. — Глянь, пасть какая у псины, сколько жрать-то будет? Это сколько на него еды-то пойдет? На прокорм-то? — запричитала, было, она, но тут же сменила тон:

— Хотя… лишние руки в хозяйстве пригодятся. Глядишь, на батраке сэкономим.

— Ишь, куска хлеба пожалела… У тебя, жена, прям семеро по лавкам последний сухарь догрызают? Сама вон, тоже не голодаешь — в три руки не обхватишь, — Никифор нахмурился. — Надо покойницу на телегу погрузить, скоро село, там церковь — отпоют. Похороним по-людски.

— Да зачем⁈ — взвизгнула Марфа. — Вон ейное платье какое богатое, продать можно! Да и сапожки, смотрю, чисто кожаные, хорошей выделки, тоже денег стоят. Давай бросим тут? Одёжу снимем и бросим? Волкам тоже надо что-то есть.

— Ты что, тут же тракт! Сейчас другие подводы поедут, на кого подумают? На нас, Марфа, и подумают. Обоз-то большой, а мы первыми едем. Ненамного от нас отстали. И тут же уряднику сообщат, — предостерег супругу Никифор.

Он подошел к лежащей на снегу женщине, поднял ее на руки. С головы несчастной слетела белая пуховая косынка, маленькая шляпка съехала на бок. Волосы умершей рассыпались черной волной.

Марфа тут же схватила косынку, сорвала с волос женщины шляпку. Я хотел вскочить, прекратить это мародерство, но сил у меня (ребенка?) хватило только слабо пошевелиться.

Никифор донес тело до саней, положил рядом со мной на солому. Провел ладонью по лицу, закрывая покойнице глаза, и прошептал скорбно:

— Упокой Господи рабу твою…

Но веки женщины дрогнули. Никифор отдернул ладонь.

— Надо же, жива… — и неторопливо перекрестился. — Значит, на то воля Божья.

С трудом разлепив спекшиеся губы, женщина прошептала:

— Мерси… — и тут же, увидев меня, слабо улыбнулась. — Теодор… — шепот был едва слышным, но Никифор разобрал ее слова.

— Жива, болезная, — выдохнул он. — Так как мальца-то зовут? Федор? Федька, значит.

Подъехали вторые сани, груженые нехитрыми крестьянскими пожитками, накрытыми сверху рогожей. Сзади саней на привязи плелась кобыла.

Вожжи держал долговязый парень лет двадцати, тоже в тулупе, в валенках и меховой шапке. В телеге еще кто-то был. Я услышал тонкий девичий голос:

— Климушка, что встали? Опять тетке Марфе до ветру приспичило?

— Батя, случилось што? — спросил парень, придержав лошадку. И, обернувшись, прикрикнул:

— Настасья, а ну под тулуп, сорока любопытная. Живо! Еще заморозиться не хватало!

— Клим, ты Марфу на свои сани возьми, — распорядился Никифор, — тут вот, находка вишь какая. Собака бы не залаяла, так бы и проехали мимо. Замерзли бы в снегу, болезные.

Парень подбежал, глянул на меня и замерзшую женщину, и тут же метнулся назад, к своим саням.

— Я сейчас тулуп принесу, батя, еще один. Тут до Хмелевки всего ничего, версты три всего-та и будет. Там фершалка есть, и земский врач наезжает из Сорокино, — прокричал он на бегу.

Скоро я согрелся под тулупом. Глаза мальчишки, который мне снился, слипались. Его разморило от тепла, но он упрямо гнал сон, прислушиваясь к дыханию своей матери — если она, конечно, ему мать.

Что ж, и ребенок, и собака теперь будут в порядке. Надеюсь, женщину успеют довезти до деревни живой…

Мальчишку все же сморил сон. Я тоже не сопротивлялся. Почему-то был уверен, что сейчас тут засну, и проснусь в своей реальности…

Кто-то тряс меня.

— Мужик, конечная, — услышал я откуда-то издалека голос. — Мужик?..

И тут же:

— Скорую! Водитель, вызывай скорую! Тут человеку плохо!.. Да открой ты глаза, смотри на меня… Смотри, не закрывай глаза!

Я послушно открыл глаза, ожидая увидеть троллейбус и кондуктора, но надо мной склонился все тот же бородатый мужик в тулупе. Он легонько подтолкнул меня и спросил:

— Малец, глянь… Ваши санки?

Я посмотрел в ту сторону, куда он махнул рукой. Под горкой, на берегу замерзшей по краям реки, буквально метрах в трех ниже дороги, перевернутые сани с кошевкой. Лошадей рядом не было.

Снег вокруг утоптан. Чуть ниже, почти у самого берега, раскинув руки в стороны, лежал труп мужчины в крестьянской одежде. Вокруг головы алая лужа, вместо лица кровавое месиво.

— Кистенем приложили…— Никифор покачал головой. — Лихие люди, как их земля носит.

— Поди отец мальца-то? — предположил Клим, спускаясь по склону вниз, к перевернутым саням.

— Не. Барыня вон из благородных, видать, — покачал головой Никифор, — шляпки носит. Да и малец хорошо одет, не по крестьянски. Ямщик, скорее всего, нанятый.

— Батя, хитники лошадей увели, — Клим осматривал место происшествия. — Да и тут хорошо пошарились. А вон следы — видно, баба с мальцом убегали. И как их отпустили? Хитники до баб шибко голодные… Видать, поклажа богатая была, что даже догонять не стали. Бедняги…

— Да скорее мы их спугнули. Заслышали, что обоз идет, и утекли. Вон, лошадиные яблоки еще парят, остыть не успели, — Никифор махнул рукой, указывая на горку свежего лошадиного навоза.

А к перевернутым санкам, пыхтя, уже семенила Марфа. Она нагнулась, что-то подняла и сунула за пазуху.

— Пошарь хорошо, Климка, пошарь, говорю! Может что осталось и по нашу душу? Неужто все уперли? — и, доковыляв до кошевки, заглянула под нее.

— Не, тетка Марфа, тут ничего нет. Тут только бумаги какие-то остались, — ответил парень. — Батя, лови! На самокрутки сойдет.

Он бросил отцу пачку бумаг, перевязанную бечевкой, и вернулся к своим саням. Никифор глянул бумаги, покачал головой и положил рядом со мной.

— Уряднику отдам. Тут печати казенные. Мало ли, может какие важные документы. Марфа, заканчивай крахоборить, поехали. А то хитники вернутся, не отобьемся бичами-то…

«Никифор — отец Клима, а вот Марфа ему не мать — мачеха. А Настасья кто? Жена Клима или сестра?», — подумал я.

— Так, бать, обрезы ж есть, — напомнил отцу Клим.

— Береженого Бог бережет, — как-то буднично ответил Никифор. — Но, родимая, — и щелкнул бичом, погоняя лошадь.

Я потряс головой, ущипнул себя — больно, но рука по-прежнему оставалась детской. Я все еще ребенок. Лежу в санях под тулупом, от которого несет овчиной. Специфический запах, ни с чем не перепутаешь. Рядом женщина в беспамятстве, с другой стороны щенок. Он прижался ко мне вплотную, согревая. Я закрыл глаза и постарался уснуть. Может быть второй раз получится вернуться в собственное тело, когда проснусь?

Не получилось. Я по-прежнему тщедушный мальчишка и по-прежнему в санях Никифора. Сел, невольно застонав. Промерзшее тело отошло в тепле. Ноги ломило, в голове звон, губа припухла, ухо, кажется, тоже — не больно, но горит. Вспомнил оплеуху, которой наградила меня Марфа.

Она здесь же, возле саней, верещит, будто ее режут:

— Да что ж ты, изверг, делаешь-то⁈ Не отдам, сказала, мое!

— Уймись, баба! Сейчас урядник подъедет. Там на дороге убивство, грабеж, а ты еще хочешь воровство на нас повесить? На каторгу за эти побрякушки⁈ — и он вырвал из рук супруги ридикюль. — И деньги давай. Найдут у тебя, разбираться не будут, кто убил. Все нам припишут.

Марфа сунула руку за пазуху, вытащила пачку ассигнаций. Я отметил, что пачка была втрое тоньше той, что она там, на дороге, украла у женщины.

Протянув ассигнации мужу, Марфа зарыдала:

— Никифорушка, одумайся! Тут ведь на богатую жизнь, на хороший дом!

— На каторгу и баланду тюремную тут, — отрезал Никифор таким тоном, что Марфа заткнулась на полуслове.

— И еще на ад с котлами кипящими, — услышал я ехидный девчоночий голосок. — А ты, тетка Марфа, скоро и у чертей в котел не поместишься, вон какая толстая стала! Пока ехали, весь бок мне отдавила своими телесами, — и она звонко рассмеялась.

Откинул тулуп, вылез из саней. Посмотрел на спутницу. Сено рядом с женщиной стало бурым, напитавшись кровью. Ранена?

Марфа насупилась, понурив голову, и старалась не смотреть на мужа. Под глазом у нее наливался синяк. Видно, тяжело она расставалась со своей добычей, если Никифор, человек, как я понял, добрый, спокойный и, пожалуй, даже флегматичный, применил столь кардинальные меры убеждения.

Прислонившись к саням, тут же стояла девчонка, с виду лет тринадцати, может старше. Рассмотреть ее под шубой и шалью, перевязанной крест-накрест на спине, не получилось. Закутана, будто на Крайний Север собралась. Это ее голос я слышал там, на тракте. Как ее зовут? Настя? Да, Клим ее Настасьей называл.

С рукавов шубы свисали варежки, руки были чистыми, красивой формы, пальцы длинные, как у пианистки. Не крестьянские руки. Девочка лузгала семечки и с видимым удовольствием наблюдала, как отец отчитывает жену. Время от времени вставляла свои пять копеек в разговор:

— Каторжная баланда в самый раз будет, бока-то подрастрясутся, уже в сани не влезаешь, — она прыснула, а я подумал: «Бойкая девка».

— Настасья, язык-то прикуси, — пытался урезонить ее отец, но как-то не строго.

Видно, что больше для порядка сделал замечание. Похоже, Настасья веревки вьет — как из отца, так и из брата.

— Ты, тятенька, зря Марфу-то выбрал! — Настя продолжала «троллить» мачеху. — Вот Акулина, та куда лучше была. И голос тише, и места мало занимала.

— Акулина тоща, как жердь, какая с нее работница? И детей у Акулины семеро, — отмахнулся от девчонки Никифор. — А ну марш в сани и под тулуп, все бы тебе мачеху изводить! И ты, Марфа, в сани. Вон уже Климка с урядником подъезжают.

И он, подождав пока подъедет представитель власти, быстро рассказал ему о случившемся.

— Мальчонку с барышней к фельдшеру отвези, в земскую больницу. Потом ко мне, в съезжую избу зайдешь, — приказал урядник. — Расскажешь все подробно. Это уже третье смертоубийство за неделю. Хитников никак повылавливать не можем. Поотпускают с каторги, они и оседают у нас тут. Ладно, можешь вертаться к своим, — опустил он Клима и тронул коня.

Клим спрыгнул с кобылы, привязал ее к своим саням. Потом легко подхватил девчонку, закинул ее в сани, поверх узлов. Тут же укутал тулупом. Потом помог Марфе и, когда все расселись, зычно крикнул:

— Но!

Никифор тоже щелкнул бичом. Коня не ударил, но и щелчка было достаточно, чтобы сани двинулись. От рывка я упал на дно, на меня тут же скатился узел с тряпьем.

Хмелевку рассмотреть не получилось, хотя было очень любопытно. Я бывал в этой деревне много раз: и при Союзе, и после — когда случались экспедиции на Алтай. Большая деревня, по-сибирски разбросанная по краям дороги и по берегу речки с тем же названием — Хмелевка. Собственно, деревню и назвали в честь реки. Когда-то она называлась Салаирской деревней, но название не прижилось.

Остановились у больницы. Никифор помог мне выбраться и, подняв черноволосую женщину, которая за дорогу так и не пришла в сознание, первым зашагал к больнице.

Земская больница представляла собой обыкновенную избу — пятистенок. Разделенную на две половины и с двумя входами. На одной половине жила фельдшер, она же акушерка, она же, при надобности, хирург. Молодая, стриженая, резкая, но приятная. Возраст я вот так с ходу определить не смог. Но не больше двадцати пяти лет. В другой половине большой комнаты фельдшер принимала пациентов.

Никифор занес женщину на больничную половину, положил ее на топчан за занавеской.

— Мужчины вышли все вон, я буду осматривать больную, — скомандовала фельдшерица.

Никифор тут же направился к выходу.

Фельдшер посмотрела на меня и строго добавила:

— Вас, юноша, это тоже касается.

— Так он тоже того… этого, — Никифор остановился в дверях. — Тоже шибко задрог.

— Не мудрено, в одной рубашонке-то, — заметила фельдшер.

— Так, это… шубейка евонная там, в санях, — в голосе бородача послышались виноватые нотки, и он поспешил покинуть больничную половину.

— Нюра, — крикнула фельдшер, — поди сюда!

— Щас, Натальниколавна, только самовар поставила, на стол еще не собрала, — ответили с жилой половины звонким голосом, именно так: «Натальниколавна» — в одно слово.

— Иди к Нюре, она тебя чаем напоит, — фельдшерица кивнула на дверь за вышитыми льняными портьерами. — Согреешься. А я сначала матушку твою посмотрю, а потом тобой займусь. Она же твоя матушка? — я этого не знал, потому ничего не ответил. — Так-то ты, гляжу, прямо сейчас помирать не собираешься, — и ласково подтолкнула меня на жилую половину.

Я прошел, взобрался на высокий табурет возле крепкого деревянного стола, и уставился на портрет, висевший на противоположной стене. Николай Второй, в скором будущем Кровавый. Изображен в мундире с орденами, с широкой перевязью через плечо. Рядом календарь. Карамельная дамочка в кудряшках по центру плаката, вокруг изображения букетики фиалок и небольшие рамки с месяцами, снизу крупным шрифтом цифры: «1899».

Я никак не просыпаюсь, и, кажется, уже не проснусь. Придется принять ту реальность, которая меня окружает сейчас. Пока не могу определиться, как себя здесь вести и что вообще делать. Но торопиться не стоит, чтобы не наломать дров. Это только в книжках герои попадают в какую-нибудь задницу и, не зная броду, геройски совершают «подвиги» во имя счастья, любви, добра и справедливости. Как правило, в книгах главному герою положена куча бонусов в виде памяти и навыков тела, в которое попал, энциклопедического знания истории и прочих плюшек. Мне таких «костылей» не досталось. Я из памяти этого ребенка не могу вытащить даже его настоящего имени. «Рояля» в виде окружения, где все мальчика знают и сразу говорят кто он, и чего стоит на самом деле, здесь тоже не предусмотрено. Что ж, буду решать проблемы по мере их поступления… Хорошо уже то, что не надо шокировать людей, спрашивая, какой сейчас год на дворе.

Нюра. крупная, но очень подвижная женщина, налила в стакан с подстаканником чай, наколола щипчиками сахара и спросила:

— Ты с блюдечка пьешь или так, из стакана чаи гоняешь?

— Так гоняю, — ответил ей, поморщившись: никак не привыкну к тонкому детскому голосу.

— Нюра, у вас зеркало есть? — спросил санитарку.

Она достала из фартука маленькое зеркальце на ручке, сначала глянула на себя, поправила косынку с красным крестом, и только потом протянула мне.

— Любуйся, чего уж. Да и чай пей, остынет, — и пододвинула ближе вазочку с вареньем.

— Нюра, ты где? Иди помоги раздеть больную, — раздалось с «больничной» половины.

— Уже-уже, Натальниколавна, — крикнула Нюра и, громко топая, убежала за занавеску.

Только когда она вышла, я взглянул в зеркало. «Надо же, совсем не похож на мать… Вполне славянская внешность. Может, та женщина, над которой сейчас хлопочут фельдшерица и Нюра, не мать ему вовсе? Но в санях она точно на французском говорила, и назвала мальчишку Теодором. Итак, Теодор, откуда бы ты ни был, теперь ты Федор. Хотя, до Федора дорасти еще надо, так что, пока Федька. Внешность ничего, не отталкивает. Обычный мальчик, с большими серыми глазами. Лицо хорошее, умное. Вырастет, будет красавцем, не одно сердце разобьет», — подумал я и не сразу сообразил, что думаю, в общем-то о себе — и в третьем лице.

Надо уже как-то принять происходящее. Разбираться потом буду. Действовать, тем более, потом. А сейчас я просто мальчишка на переломе веков. Снова глянул в зеркало. Марфа меня хорошо приложила, губа опухла, на щеке синяк, ухо почти малиновое.

Положил зеркало на стол, взял стакан, отхлебнул глоток, вдруг почувствовав зверский голод. Сейчас бы борща тарелку, да с салом! А к борщу бы хлеба кусок и луковицу — такую, чтобы откусить с хрустом и чтобы сок брызнул… Но пришлось ограничиться сушкой. Разломил ее пополам, половину припрятал — покормлю щенка.

В сенях, со стороны жилой половины, громыхнуло. Вошел урядник и, увидев меня, кажется, даже обрадовался. Прошел к столу, изобразил ласковую улыбку. Но глаза оставались колючими, совсем не добрыми.

— А ну-ка, малец, а скажи-ка мне, что ты об этом знаешь?

И бухнул на стол связку бумаг — тех самых, с казенными печатями.

Я посмотрел на бумаги, потом поднял взгляд на урядника. Сказать ничего не успел — на больничной половине раздался возглас:

— Нюра, ставь кипятить воду, быстро! Стол готовь, застели свежей простыней!

— Натальниколавна, оперировать будете⁈ — тут же послышался испуганный голос Нюры.

— Нет, сено косить! — сердито ответила помощнице фельдшер.

Послышались быстрые шаги. Будто ветром рвануло вышитые портьеры и в комнату влетела Наталья Николаевна. Она подскочила ко мне, присела рядом. Потрогала лоб, осмотрела руки, проверила глаза, оттянув мои веки холодными пальцами.

— Жара нет, уже хорошо… Голова не кружится? Нет? Смотри, сколько пальцев показываю? — и вытянула передо мной три пальца.

— Три, — ответил я, вздохнув от облегчения, что не придется прямо сейчас говорить с урядником.

— Как зовут тебя, помнишь? — быстро спросила фельдшер.

— Никифор сказал, что Федькой, — ответил ей.

— Что еще помнишь? — так же быстро проговорила она, вставая на ноги.

— Ничего, — ответил как на духу.

Фельдшер подошла к комоду, выдвинула ящик и достала большую пуховую шаль. Накинула мне на плечи, перекрестила на груди и завязала концы за спиной.

— Так теплее будет, — улыбнулась и взъерошила мне волосы. — Ты, главное, не переживай. Все наладится.

Наладится? Что-то слабо верится в это, но все-таки нашел в себе силы улыбнуться и кивнуть в ответ на ее слова.

Наталья Николаевна тут же повернулась к уряднику, ее короткие, очень густые волосы, остриженные чуть ниже ушей, взлетели густой русой копной. Подумал, что если бы у нее была коса, то наверняка была бы толщиной в руку. Вообще-то смотрел на нее взглядом взрослого мужика и понимал, что таких женщин любят безумно, беззаветно и, чаще всего, безответно.

Наталья Николаевна, пока я ее рассматривал, давала распоряжения уряднику:

— Платон Иванович, мальчика уведите отсюда, ему не стоит здесь находиться. И бумаги свои заберите. Да, Федю переоденьте в сухую одежду, снег стаял, ноги мокрые. Заболеет ребенок.

— А опросить-то его можно? — урядник сгреб со стола документы, прижал локтем к боку.

— Вам бы только опрашивать, — сердито нахмурилась Наталья Николаевна. — Ни в коем случае, Платон Иванович! Ни в коем случае! Ребенок испуган, пусть в чувство вначале придет, а то себя не помнит, ни как зовут, ни что случилось. Там мама твоя? — опять спросила она и кивнула в сторону вышитых занавесок.

— Не знаю, — ответил ей абсолютную правду.

— Ну вот видите? Кого опрашивать собрались? — она укоризненно покачала головой и добавила:

— Накормили бы сначала ребенка. Ты есть хочешь?

— Как волк! — воскликнул я и тут же почувствовал укол вины — я совсем забыл про щенка. Тоже, наверняка, голодный. Выберусь отсюда, сразу найду его.

— Наташенька, — с придыханием произнес урядник, — душа моя, ну зачем же вы так строго? Сейчас все сделаем, — Платон Иванович смотрел на нее примерно таким взглядом, каким верный пес смотрит на хозяина.

Заметив, что я наблюдаю за ним, урядник спохватился и уже строгим, официальным тоном уточнил:

— Что там с барышней?

— Беременна… была. Скинула. Кровью истечь может. Да и на голове гематома. Несколько ушибов, но переломов нет. Руки-ноги целы.

— Натальниколавна, вода готова, — донесся из-за занавесок звонкий голос Нюры.

— Идите уже, — кивнула на дверь фельдшер и быстро шагнула за занавески, на больничную половину.

Оттуда сразу же послышался звук переливаемой воды и металлический стук — видимо, готовили инструменты.

Урядник подошел к занавесям у дверного проема, но отодвинуть их не решился.

— Наталья Николаевна, там мертвого возницу сейчас привезут, пока у вас оставим, — как мне показалось, смущенно, попросил он.

Из-за занавески выглянула настоящая фурия: ноздри раздуты, синие глаза сверкают молниями, губы сжаты в нитку.

— У меня что здесь, мертвецкая? — это фельдшер процедила таким ледяным тоном, что урядник невольно отступил на шаг. «А ведь он побаивается Наталью Николаевну», — подумал я.

— Да куда ж мы его денем? — растерянно произнес представитель власти.

— В Сорокино везите, в Барнаул, да хоть к черту в преисподнюю засуньте! И сами туда же убирайтесь! — отрезала фельдшер и задернула занавески перед носом Платона Ивановича.

— Нюра, позакрывай все двери, чтобы не отвлекали, — тут же распорядилась она.

Я слез с табурета, первым направился к дверям в сени. Урядник вышел за мной, и сразу за нами лязгнул засов. Нюра оперативно выполнила приказ своей начальницы.

— Огонь баба! — пробурчал в усы урядник, но быстро опомнился и тут же переключился на меня:

— Ну что, Федор, пошли, буду тебя на постой определять, пока суд да дело.

Мы прошли в съезжую избу — обыкновенный пятистенок без всяких изысков. Маленькие оконца, забранные решетками. Внутри большая комната во всю половину дома. У дальней стены стол, накрытый зеленой скатертью, над ним портрет государя-императора, рядом большой железный ящик с навесным амбарным замком. В потолке крюк, на нем висит большая керосиновая лампа-семилинейка. Из другой комнаты на стену выходит задник печи, побеленный известкой. Еще одна печь, голландка, находилась почти у входа, за лавками — они стояли три в ряд, вдоль стены.

На лавке с видом мученика сидел Никифор. Рядом с ним стоял Клим. Парень чувствовал себя не в своей тарелке. Он переступал с ноги на ногу, мял в руках шапку, время от времени с надеждой поглядывая в окно. Но взгляд натыкался на решетки и надежда гасла. Пару раз Никифор Нилыч дернул сына за край армяка, пытаясь усадить, но тот отмахнулся от отца.

Когда мы вошли, бородач встал, поклонился уряднику.

— Господин урядник, за что вы нас сюда? Мы ж ничего не сделали… — быстро заговорил он. — Мы ж только доброе дело сделали, мальца спасли, бабу спасли. А вы нас в участок. А там телеги не распряжены. Бабы лошадей угробят…

— На жалость тут мне не дави, у тебя старший сын с женой и детьми с осени здесь, уже обжились в Хмелевке. Хочешь сказать, что поклажу не поможет в дом затащить? Или лошадей не обиходит? Твой Кондратий справный мужик, все в руках горит: и свой дом в порядок привел, и тебе дом подготовил. Так что не прибедняйся тут мне… — Никифор после слов урядника вздохнул — тяжело, протяжно, и осел на лавку.

— Приехали на новое место, порадовались, — голос бородача был одновременно и унылым, и сердитым. — Покойников вдоль дороги пособирали полну телегу, да в каталажку угодили.

— Видал бы ты каталажку, сейчас бы не жаловался, — отрезал урядник. — А сюда идти сказал, чтобы показания с вас снять да записать. Сани-то фельдъегерские, как их остановили — не знаю. На тройке-то несутся — не остановишь… Завала на тракте рядом нет. Даже и не знаю, что думать. Завтра сюда следователь с городу приедет и становой пристав. Шума будет, — он вздохнул и погрозил Никифору с сыном пальцем:

— В избу еще не ступил, вы уже ныть принялись… одно слово, нечерноземцы. Тьфу. Согрешил тут с вами, лба перед образами не перекрестил.

И он повернулся к иконам, их красном углу три: Никола Чудотворец, Богородица с младенцем и Иисус Христос Вседержитель. Платон Иванович торопливо стянул папаху, так же торопливо перекрестился.

— А ты что лоб не перекрестишь? Или нехристь какой? — урядник строго посмотрел на меня и я, спохватившись, осенил себя крестным знамением.

— О, да ты, гляжу, старой веры придерживаешься? Старообрядец, что ли? Да вроде не похож, — тут же прокомментировал глазастый Клим. — Кто ж так знамение кладет?

Обругав себя за такой прокол на пустом месте, я прямо посмотрел ему в глаза и спросил:

— А как надо? Я забыл, — и ведь не покривил душой.

В церкви я был несколько раз за свою жизнь, но к истинно верующим себя причислять бы не стал. Скорее, наоборот, агностик.

Может, потому, что агностик, я сейчас не подозреваю себя в том, что меня бурным цветом накрыла махровая шизофрения, отнюдь. Вся эта ситуация меня, скорее, поставила перед вопросом: а сколько еще мы не знаем о нашем мире? Кстати, и о человеке, как жителе этого мира, мы тоже, оказывается, знаем прискорбно мало…

— Навязалась на мою голову забота, — вздохнул Платон Иванович. — Тремя перстами, если в православную веру крещен. Ладно, садись вон к печи, грейся, — распорядился урядник.

Он, не снимая бекеши, прошел к железному шкафу, выполнявшему, как я понял, одновременно роль и сейфа, и архива, и ящика для оружия, отпер замок и сунул внутрь пачку бумаг, найденных Климом в кошевке.

— Федька, слушай сюда, — сказал он, усаживаясь на стул. — Что знаешь о документах, которые в Алтайскую горную палату везли?

О Горной палате я много что знал, все-таки окончил когда-то с отличием Томский Политехнический институт по специальности «Геология». А уж историей горного дела интересовался не только согласно учебному плану, но и по собственному увлечению.

Я мог бы сказать уряднику, что еще в тысяча восемьсот тридцать четвертом году на Алтае по императорскому указу учредили управление казёнными промыслами. Так же в ведении начальника Алтайского горного округа находилось отделение золотых промыслов. А сама Горная контора располагалась в Томске.

И документы из Томска в Барнаул, в отделение золотых промыслов, возили фельдъегерской службой. Что везли фельдъегеря, куда и когда, знали только чиновники в Горной конторе. Так что, если на фельдъегеря напали, значит кто-то очень хотел сделать так, чтобы «посылка» не попала к получателю…

Но говорить об этом, естественно, ничего не стал. Пожал плечами и ответил:

— Не слышал даже.

— Фамилия у тебя какая будет? — продолжал выспрашивать урядник.

«Хотел бы сам знать», — подумал я, но называть ту фамилию, которую носил когда-то, не решился, просто отрицательно покачал головой.

— Ладно, пока сиди тут, грейся, — милостиво разрешил урядник и переключился на моих спасителей:

— Теперь вы… Что можете добавить кроме уже сказанного?

— Только это вот, — Никифор, метнувшись к столу, положил перед урядником ридикюль и стопку ассигнаций. — При бабе были, — сказал он и утер пот со лба.

Урядник высыпал на стол содержимое маленькой сумочки и хмыкнул:

— Ничего себе, камешки. Изумруды. Поди за них всю нашу деревню купить можно?

— Нельзя, — вырвалось у меня, прежде чем успел подумать и прикусить язык. — Не стоят они столько, не смотря на размер.

— Эт почему? — поинтересовался урядник.

— Потому что это не изумруды, — я усмехнулся. — Хромдиопсиды, так-то на самом деле вроде бы и внешне похожи, но до настоящих изумрудов им далеко. Да и стоят дешевле намного, потому что отличаются высокой хрупкостью. Разбить такой «изумруд» на раз можно, достаточно просто уронить.

— А ты почем знаешь? Учился или сказал тебе кто? — Платон Иванович, прищурившись, глянул на меня.

— Наверное, кто-то рассказал, а вот кто — не помню, — я в который раз мысленно чертыхнулся. Угораздило же попасть в такую ситуацию!

— Врешь поди? — урядник исподлобья уставился на меня.

— Как хотите, так и думайте, — я посмотрел ему в глаза и взгляд не отвел. — Просто знаю про камни, и все.

— И откуда, интересно знать? — спросил он, продолжая сверлить меня взглядом.

— Понятия не имею, — ответил ему.

— Ишь ты, какой, — забеспокоился вдруг бородатый Никифор. — Федька, а ну глаза в пол — нельзя так на господина урядника смотреть! Вот ведь чисто волк какой. Платон Иваныч, у него и пес — чисто волчонок. Никому не дается, сидит в санях, воет и шубейку не дает забрать. Хотели принести мальцу, чтоб оделся, так ведь не дал. И жену мою Марфу за палец тяпнул, и меня вон, — и Никифор вытянул замотанный грязной синей тряпицей палец.

— Ну до волка он, допустим, не дорос, — усмехнулся урядник. — А вот Волчок в самый раз подойдет.

Он нахмурился, но вдруг, что-то решив для себя, посмотрел на драгоценности и гаркнул:

— Афонька! Поди сюда, лентяй!

В комнату заскочил паренек, примерно того же возраста, что и Клим, но куда помельче и ниже ростом.

— Ну-ка быстро перепиши все, что здесь лежит. Каждое колечко и сережку отдельным пунктом. И что на серьгах кровь тоже отметь, — добавил он.

Никифор Нилыч побледнел. Я был уверен, что он сейчас мысленно кроет свою жадную супругу на чем свет стоит. Марфу, как только бородач выберется отсюда, наверняка ждет серьезная выволочка. Кровь на серьгах осталась после того, как она вырвала их из ушей той женщины, в лесу. А фельдшер, наверняка, даст полный отчет по состоянию больной. Насколько я понял Наталью Николаевну, в дотошности ей не откажешь, и порванные мочки ушей она точно отметит.

— Откуда кровь на серьгах? — Платон Иванович пристально глянул на Никифора.

Тот сглотнул, снова утер пот на лбу, но ответить не успел. Дверь открылась и в избу, как-то бочком протиснулся мужичок небольшого росточка, с торчащей, как у козла, бородкой. Он повернулся к иконам, перекрестился три раза, кланяясь после каждого крестного знамения.

— Ну хорош, Макарка, хорош поклоны бить, не в церкви, чай, — остановил его урядник. — Рассказывай, что нашли?

— Там ниже еще один убиенный, — быстро-быстро заговорил Макарка, согнув одну ногу в колене и почесывая ступней под коленом другой ноги. — Офицер. А ниже еще один. Хитник. Видно, как сцепившись в воду упали, так течением и протащило. А больше никого нет. Куда лошадей повели, тоже видно, следов много. Но по следам вроде человек пять их было, если на коней никто не взгромоздился. И сумку казенную распоротую, тоже обнаружили. Еще ниже по течению. Видать, офицер за нее и смерть свою принял, до последнего не давал хитникам. Так они вот прям печать даже срывать не стали, попросту и распороли ножами.

— Оружие при фельдъегере должно быть. Нашли? — уточнил урядник.

— Никак нет-с, — подобострастно глядя на урядника, ответил козлобородый мужичок. — Ни пистолета, ни ружья, ни энтелева, ни сентелева, — и вдруг, непонятно почему, расплылся в улыбке.

Урядник, хлопнув ладонью по столу, прикрикнул:

— Макарка! Говори по делу, чай не на гулянке — шутки шутить. Давай мне без прибауток.

— А что без прибауток? Погрузили в сани убиенных, хотели в больницу, к Николавне. А она не то что даже сарай не открыла, а даже и не вышла к нам. Только Нюрка к дверям подскочила, и там же, из-за двери, послала нас.

— Куда послала? — растерялся урядник.

— Да понятно куда, в известное место, — хихикнул Макарка. — Так прямо и сказала, а потом добавила: «Идите хоть лесом, хоть хоть к черту на рога».

— А вы что? — продолжал «допрос» урядник.

— А мы что? Где мы ей черта будем искать? И в лес не с руки, ить с лесу как раз в аккурат и привезли. Мы с мужиками подумали, да в церковь и поехали. Отцу Иакову сказали, что пока не заберут в город или в Сорокино, или тута у нас не похоронют, пусть у него покойники полежат. Так батюшка сказал, что отпоет, как полагается, и молиться за них будет.

Он опять умолк.

— А вы что? — поторопил его урядник.

— А мы спросили, можно ли этого окаянного грешника отпевать в церкви, рядом с честными христианами, — ответил Макарка.

— А он? — Платон Иванович потихоньку закипал.

— А он сказал, что не нам судить о том, и что Господь сам разберется, кто грешник, а кто нет, — и мужичонка, повернувшись к иконам, еще раз перекрестился.

— Ладно, с этим понятно, — урядник вздохнул. — Другое поручение исполнили?

— Так точно, господин урядник! Отправили Петруху-мелкого, который Симоновых младший, с экстакфектом. Чтоб господину становому сообщил, а тот бы по телеграфу в Барнаул экстакфекту передал.

— Эстафету, дубина, — поправил его урядник. — Если слово нравится, так хоть говори его правильно.

— Нравится, так мне эдак-то ведь лучше и нравится. Красивше получается: эк-стак-фек-тный! — радостно пояснил Макарка.

— Иди уже, — махнул рукой Платон Иванович, — как Петруха Симонов с Сорокино обернется, чтоб сразу ко мне.

— Понял! — и Макар попытался щелкнуть пятками в подшитых пимах, но не удержал равновесия и, звезданувшись затылком о дверь, вывалился в сени.

— Скоморох, — сморщился Никифор. — И как такого старостой-то выбрали? Мы по прошлом годе на ярмарке были, там такие в цирке клоунами работают. Вот так же кривляются. Тьфу!

— Ну Никифор Нилыч, у нас тут народ другой. Тут старостой больше того выбирают, у кого язык хорошо подвешен, и кому на хозяйстве делать особо нечего. Справные мужики-то работой все заняты. А на Макара ты не тьфукай, тебе здесь жить, и не дай Бог что случись, к нему же и бежать придется, — предупредил Никифора урядник. — И не смотри на его ужимки, так-то Макарка поумнее нас с тобой будет. Ладно, — взгляд урядника снова уперся в меня. — Что ж, Федька Волчок, определяю тебя к Никифору. Поживешь у него, пока разберемся, кто ты таков и что ты видел. Господи, хоть бы барышня та очухалась, рассказала бы, что да как там на дороге случилось. Дай Бог, Наталья Николаевна не даст ей представиться.

— Так мы это, можем идти? — обрадовался Никифор, вскакивая на ноги.

— Идите, но никуда из села. Приедет следователь с Барнаула, надо будет показания дать, — разрешил Платон Иванович. — Мальца забирай, под твоей опекой пока поживет.

Тут распахнулась дверь и на пороге появился здоровенный, зверообразный мужик в дохе, треухе и унтах. Из-за плеча виднелся ствол берданки.

— Платон, охотники за горбунами собрались. Тебя ждем или сами управимся?

Охотники собрались перед съезжей избой. С ними собаки, в основном сибирские лайки — низкорослые, но с очень широкой грудью и мощными лапами. Такая в прыжке волка с ног сбивает.

В снег были воткнуты лыжи. Я когда-то ходил на таких. Широкие, подбитые мехом росомахи, в них пройти по любому снегу на раз, и при стрельбе назад не скользят из-за отдачи. Единственное неудобство — для меня, по крайней мере — на них ходят без палок.

— Мужики, вы мне хоть одного ирода живьем привезите, — зычно, перекрикивая собачий лай, гаркнул урядник. — Допросить надо!

— Ты с нами, Платон? — крикнул в ответ кто-то из охотников.

— Василий, с меня в лесу толку мало, только тормозить вас буду, — Платон Иванович спустился с крыльца, хлопнул по плечу одного охотника, другого, пожал руки еще нескольким.

— Ну с Богом, с Богом, — и он перекрестил их.

Всего охотников было шестеро. Но если бы сейчас делали ставки, я бы поставил на них. Беглые каторжники и ссыльные в лесу против сибиряков, с детства промышлявших охотой, долго не продержатся. Выследят и загонят, как диких зверей.

— А если по тракту на Гурьевск, не скрываясь, пошли? На лошадях, верхами? — задал вопрос Макарка, который вертелся тут же.

— Ты ж сам гонца отправил, телеграфируют из Сорокино, оттуда дальше. В Гурьевске их наверняка уже ждут. Горную стражу поднимут.

Я вслед за Никифором и его сыном прошел мимо группы охотников. Мы вышли на главную деревенскую улицу. Дома по обе стороны, в основном справные, зажиточные.

— Батя, а что за горбуны, на которых охотники идут? — спросил Клим, как только мы немного отошли от собравшихся у съезжей избы людей.

— Здесь беглых каторжан хитниками зовут. Они в банды сбиваются и на дорогах да и в селах, какие поменьше, бесчинствуют. А горбунами — это местные так их окрестили. Они с мешками за спиной обычно ходят. Все, что есть, с собой несут, — объяснил сын Никифор. — А мешок тот на горб похож. Здесь, на Алтае, да и вообще в Сибири, как ведь принято? Если человек один идет, или не один даже, но по доброму, к хозяевам с поклоном, то и накормят, и напоят, и обогреют. Всем, чем могут — помогут. А эти супостаты, которые бесчинствуют, тут их как зверье дикое отстреливают. Люди здесь суровые, а начальство далеко и его мало…

Я поскользнулся и Клим тут же подхватил меня, не дав упасть на мерзлую, накатанную дорогу.

— Держись за руку, малец, — сказал он, по-доброму улыбнувшись.

— Я сам, — ответил ему.

— Ветер-то какой, злющий, — Клим передернул плечами. — И тулуп не спасает. Малец, иди на руки, поди задрог? Так-то я тебя хоть чутка тулупом прикрою.

— Мне не холодно, — ответил Климу и удивился, поняв, что это действительно так.

— И ветер тебя не дерет? — не унимался парень.

— Хиус здесь обычное дело, — я пожал плечами.

— Что за хиус? — уточнил Клим.

— Хиус — так в Сибири называют северный ветер, часто не очень сильный, но продирающий до костей, — ответил парню.

И тут же подумал, что целый день, с самого утра в рубахе и шали из козьего пуха, которую мне выделила вот совсем недавно Наталья Николаевна, а чувствую себя вполне комфортно. Только сейчас, когда подул хиус, начал немного зябнуть.

Наконец, Никифор остановился и помахал рукой.

Тут же открылась калитка в высоком заборе, и навстречу вышел парень, лет на пять постарше Клима, но глядя на него, не перепутаешь, кто чей родственник.

— Батя, уж думал не дождемся вас, — сказал он. — Баньку уж третий раз подтапливаю.

— Да, погреться бы не мешало, — вздохнул Никифор и прошел за сыном во двор.

Я огляделся. Возле забора коновязь и колода для воды. Тут же колодезный сруб. От сараев, где была и конюшня, доносилось ржание.

Изба Никифора, которую купил для него старший сын, оказалась крепким крестовым домом. В Сибири такие дома называли круглыми. Четыре комнаты крестом вокруг печи, большие, просторные сени.

Никифор с сыновьями прошли к конюшне, дальше заглянули в курятник, потом Никифор проверил сеновал и другие хозяйственные постройки. Я следовал за ними.

Когда шли к сеням мимо конюшни и сараев, услышал тявканье. Подбежал, открыл тяжелую воротину, подумав, что раньше бы такую пинком распахнул, а теперь еле сдвинул с места, и забежал внутрь. Сани стояли ближе к выходу. За ними телега. Никифор, видно, не бедный мужик, если может позволить себе такой «гараж».

В санях, все так же на моей шубейке, лежал щенок. Увидев меня, он подскочил, запрыгал, маленький серый хвостик завертелся пропеллером.

— А х ты, бедолага, — я поднял его, прижал к груди, другой рукой подхватил шубейку.

Когда вышел из сарая, сразу наткнулся на Настю.

— Вот ты где! — воскликнула девчонка. — А тятенька тебя потерял. Можно поглажу?

Я кивнул.

— Хороший какой, прямо как шарик пушистый, — заворковала она над щенком. — А серенький, как волчок!

— Пусть будет Волчком, — я улыбнулся. — Хорошее имя.

— Пошли, там будка есть. Мы-то собакой еще не обзавелись, пустая пока, — она юркнула в сарай и вышла оттуда с охапкой соломы с саней.

Прошел за девочкой. Она сунула в будку сено, положил щенка, отдал ему половинку сушки, припрятанную в кармане. Уже хотел подняться, но оперся ладонью на шубейку, которую перед этим бросил на снег. Ощутил под рукой что-то твердое.

— Ты иди, Настя, я еще до отхожего места сбегаю, — сказал девочке.

— Не заблудись смотри, — прыснула она. — Там за сараями нужник.

И убежала, мотнув подолом цветастого сарафана.

Я быстро и методично проверил карманы шубейки, прощупал полы. Действительно, что-то зашито в подклад. Но сейчас распороть нечем. Ладно, оставлю здесь. Вряд ли ее уже можно привести в порядок: один рукав оторван, спина тоже в рваных дырах. Но в мороз хоть какая-то одежа. Потом заберу.

Сунул шубейку в будку, сверху устроил щенка. Тот рыкнул, не выпуская из зубов огрызок сушки.

Вряд ли кто-то полезет в собачью конуру специально. Сейчас нести в дом, где хозяйничает Марфа с ее загребущими руками, что бы там ни было в шубейке спрятано, совсем не стоит.

Прошел к сеням — большие, просторные. Скорее всего, в теплое время их используют как летнюю кухню. Тут стояли два длинных стола, лавка, дальше лари для зерна. У дальней стене на железном крюке, вбитом в потолок, висел кусок свиного бока. Видно, Аким позаботился, сделал запас.

Сбил снег, снял сапоги и вошел в дом. Меня сразу обдало теплом. Прошел к печи, сунул мокрую обувь в подпечье, чтобы просохла, сверху на голенища положил мокрые насквозь вязаные носки. Подошел к огню, весело плясавшему в поду, вытянул руки.

— На вот, — ко мне подошла Настя, протянула старые, много раз штопанные порты и серую домотканую рубаху, бросила рядом со мной старые растоптанные пимы, с обрезанными голенищами, много раз штопанные. — Это Климкино старое. Сними одежу, мокрый весь. Еще лихоманки тебе не хватало. Иди там, на лежанке разоблакайся. Я уже задергушку повесила, не бойся, никто подсматривать не будет. Да, ноги о дерюжку протри, только полы намыла.

Послушно пошаркал пятками о кусок домотканого половика и обошел печь. Наступил на маленькую скамеечку, потом на приступок печи и запрыгнул на лежанку. Одеял не было, лежанка застелена дерюжками, но печь теплая, так и манило вытянуться и заснуть. Быстро переоделся.

Свою одежду на всякий случай проверил — может тоже что зашито, как в шубейке. Но в карманах нашел только серебряный рубль и два полтинника. По нынешним временам это хорошие деньги для мальчишки. Хотя, учитывая качество ткани и то, как пошита одежда, думаю, что мальчику давали на карманные расходы суммы и побольше. Кем ни был этот Федор-Теодор, родители его не бедные люди.

Аккуратно сложил одежду стопкой. Шаль, которой меня повязала фельдшер, положил отдельно, надо будет вернуть Наталье Николаевне. Теперь я ничем не отличаюсь от деревенских детей, серая рубаха, порты из грубой ткани, больше похожей на мешковину. Подпоясался кушаком. Деньги сунул в карман штанов.

— Ты там как? Все? Давай одежу. Сейчас пойду в баню мыться, заодно состирну, — сказала Настя и засунула руку за занавеску. Я отдернул ткань, подал ей свои штаны и рубаху, и спрыгнул вниз.

— Ишь что удумала, в прачки к оборванцу? — в комнату вошла Марфа.

— Без тебя разберусь, — огрызнулась девчонка и, демонстративно фыркнув, выскочила из дома.

— А ты марш на печь! — прикрикнула на меня Марфа. — Не путайся под ногами.

Не стал спорить. Мне самому хотелось побыть в одиночестве, обдумать сложившуюся ситуацию и решить, что делать дальше.

Я снова влез на печь, задернул занавеску. Услышал, как Марфа шебуршит у сундука, который стоял у противоположной стены. Отодвинул край задергушки, но рассмотреть ничего не смог, только широкую юбку на необъятном заду женщины, склонившейся к сундуку. Но она тут же выпрямилась, со стоном растерла поясницу и, со стуком захлопнув крышку, бухнулась на сундук. В руках Марфа держала кожаную папку с золотым тиснением. Она погладила пальцами по золотым завитушкам, расстегнула латунную застежку, но посмотреть, что внутри, не успела — вошел Никифор.

— Что там у тебя? — грозно спросил он.

— Да так, мелочишка… там подобрала… — заюлила Марфа, испуганно глядя на мужа.

Она завела руку за спину и я успел заметить, как несколько листов бумаги упали за сундук.

Никифор подскочил к жене, вырвал папку у нее из рук.

— Ты нас угробить решила окончательно? — закричал он и прошел к печи.

— Никифор, куда в огонь? Кожа-то дорогая! — заверещала Марфа. — Может куда приспособлю. Да хоть валенки подошью!

— Вот погубит нас жадность твоя бабья, да дурья, — голос Никифора был тихим, но таким, что Марфа побледнела. — А ну пошли, поговорим.

И он, грубо схватив жену за локоть, поволок ее в комнату.

Марфа что-то заверещала, но я не слушал. Ужом соскользнул с печи, просунул руку за сундук — благо, тот стоял не вплотную, и тонкая мальчишеская рука пролезла в щель между стенкой сундука и стеной. Достав бумаги, тут же сунул их под рубахой. Едва успел спрятать, как в сенях загремело. Открылась дверь и вошли сыновья Никифора.

— Хорошо как! — Клим прошел к печи, протянул руки к огню. — Уже домом даже пахнет, Акимка. Будто век тут в доме живем, и не скажешь, что полгода почитай пустой стоял.

— Так я смотрел за домом, а неделю до вашего приезда топил, — ответил брату Аким.

Следом появилась Настя.

— Баню упустили, — сердито проворчала она.

Сняв шубейку, девочка кинула ее на сундук, тот самый, напротив печи, и юркнула в комнату, но тут же выскочила назад. Всплеснув ладошками, крикнула:

— Сейчас тятя Марфу прибьет!

— А что она молчит? — удивился Клим, не поверив младшей сестре. — Она ж по каждому пустяку орет дурниной?

— Так он ее придушил натурально! — воскликнула Настя.

Она кинулась в комнату, Аким с Климом за ней.

— Батя, да што ты удумал! — это возглас Клима.

— Прибьешь ведь дуру! — а это уже крикнул Аким, у него голос порезче.

— Тятенька, не надо, не надо, — причитала за занавесками Настя.

Я сидел на сундуке. Семейная свара мне неинтересна. «Свои дерутся — чужие не лезь», — это даже не правило, это закон. Из правил бывают исключения, а из законов — нет.

Никифор вывели, поддерживая под руки. Он прижал ладонь к правой стороне груди, лицо было красным.

— Доведет до греха, — вздохнул он, опускаясь на лавку. — И в гроб натурально загонит. Настька, ты права, надо было на Акулине жениться. Бог с ними, с семью ее детьми, прокормил бы. Польстился на Марфины телеса, как вьюноша, иех! — он сплюнул.

Марфа вышла из комнаты растрепанной, косынка сбилась на бок, жидкая косица выбилась из-под узла. Она вытерла заплаканное лицо и, изобразив на лице покорность, елейным тоном произнесла:

— Никифор Нилыч, в баню-то пойдешь? Темняет уже.

— Какая баня, упустили баню. Третьим паром, что ли, идти? А ты смотри у меня! — он погрозил супруге кулаком. — Если узнаю, что еще что-то припрятала, вожжами в конюшне отхожу так, что сесть не сможешь.

— Как на духу, Никифор, ничего больше! Ту шутку-то я у кошевки подобрала, в стороне валялась. Ну и подумала, что хорошей коже пропадать, на задники валенкам пойдет, — затараторила, оправдываясь, Марфа и тут же сменила тему:

— Давайте за стол, пока вы в съезжей избе маялись, я уж и картошки наварила, и шкварок нажарила.

Голос Марфы был хриплым, она то и дело покашливала. На шее синяки от пальцев мужа. Действительно, не войди Настя в комнату, снова бы все оказались у урядника на съезжей. Никифор — спокойный, терпеливый человек, беззлобный даже. Таких людей сложно довести, но если получается, то действительно, убить могут.

Настя суетилась у стола, сыновья сели рядом с Никифором.

Я наблюдал. Хотя роль наблюдателя мне уже изрядно поднадоела, пока не видел своего места ни в этой семье, ни в этом мире.

Настроение у всех испортилось, радость, что приехали на новое место, как-то погасла и в Никифоре, и в его сыновьях. Только Настя весело щебетала, расставляя на столе глубокие миски с кислыми щами:

— Вот невестке-то спасибо, и щей к нашему приезду наварила, и хлеба напекла.

— Малец, давай к столу, вечерять будем, — позвал меня Никифор. — Чего сидишь там, как не родной?

Я прошел к столу, сел на крепкий деревянный стул с высокой спинкой и посмотрел на тарелку, почти до краев полную щей, с кусками обжаренного сала сверху и сказал:

— Пойду собаку покормлю.

— Иди, но добавки потом не проси… — начала, было, Марфа, но Никифор хлопнул ладонью по столу:

— Тебя что, жена, совсем ничто не учит? — И уже мне:

— Ты, Федька, давай сам поешь. Потом объедки Настасья соберет. Отнесешь псу. А ты, Марфа, одумайся, сказал, одумайся! — и он стукнул по столу деревянной ложкой.

Женщина умолкла, зло зыркнув на меня.

Ужин немудреный, кроме щей на столе стояла большая миска с вареным картофелем, политым свиным жиром со шкварками, миска квашеной капусты. В миске отдельно лежали тонкие кусочки сала, видно, строгали с замерзшего шмата. Рядом каравай белого хлеба.

— Ничего себе. Хлеб белый! — восхищенно воскликнул Клим. — Едим, как в праздник.

— Привыкай, брат, это Алтай, — усмехнулся Аким. — Здесь рожь не очень хорошо родит, зато пшеница всегда знатная. Вот и едят белый хлебушек, и не бедствуют.

Клим положил на кусок несколько ломтиков сала, откусил и тут же схватил ложку. Но, опомнившись, замер и подождал, пока Никифор начнет есть. По деревенскому обычаю раньше старшего нельзя приступать к еде.

Никифор зачерпнул ложку щей, отправил в рот, крякнул от удовольствия, за ним остальные. Я в том числе. Щи показались мне верхом кулинарного искусства. Голод — лучшая приправа к любому блюду.

Картофель накладывала Марфа — в опустевшие тарелки. Мне Марфа положила четыре маленьких клубня, сверху плеснула ложку топленого свиного жира. Несколько шкварок сиротливо упали на картошку.

— Тетка Марфа, ты как от сердца оторвала, — заметил Клим, заглянув в мою тарелку. — Добавь еще мальцу. Весь день голодным был.

Марфа нехотя добавила еще пару картофелин.

Ели чинно, за столом было тихо. Даже Настасья молчала, не отпускала в адрес мачехи шпильки, не задирала старших братьев. Видимо, тоже устала после долгой дороги.

Разговоры начались за чаем. Чай… точнее, заваренный кипятком травяной сбор, был ароматным и вкусным. Зверобой, чабрец, иван-чай и еще, кажется, ромашка.

— Хорош, чаек, — крякнул Никифор Нилыч.

— Это жена моя, Сонюшка, у местной травницы купила. А летом, сказала, сама заготовками займется, — ответил Аким и расцвел — видно, что жену любит. — Она сама хотела дойти, встретить вас, да дочку без титьки надолго не оставишь. А с собой не возьмешь, еще рано, сглазить могут.

— Как внучку-то окрестили? — спросил Никифор. — Эт надо же — дедом стал!

— Евдокией, — ответил ему старший сын. — Дусенькой.

— Аким, брательник, — Клим отпил из кружки и продолжил:

— Смотрю вот, места здесь странные, и люди непонятные. Я с хитниками не разобрался, тут уж горбуны какие-то. И местные жители говорят быстро, как будто ругаются. Я пока слово сказать соберусь, у них разговор уж кончился, а я и половины не понял, — пожаловался Клим.

— Привыкай. Я тоже сначала половины не понимал, потом попривык. А что до хитников — так то каторжники беглые. Их если ловят, на месте стреляют либо вешают. Распоряжения на счет этого нет, но не запрещают, хотя и не потакают. Их столько по тракту развелось, что уж и ездить опасно. А горная стража не шибко большая. Да и стражникам не поспеть везде, их мало. В Змеиногорске батальон стоит, и в Барнауле — и все поди, — Аким протянул кружку мачехе. — Тетка Марфа, плесни еще чая.

— Ишь ты, чаю ему. Чаевничают только богатые люди. А ты тут, смотрю, забогател? — и она отодвинула в сторону большой чайник.

— Марфа, ну что ж ты совсем уже от жадности умом двинулась? — Никифор нахмурился. — Аким сбор принес, и ты ему же и пожалела кипятка с травой?

И он укоризненно покачал головой.

Марфа налила чаю, сунула кружку Акиму. Тот взял и поблагодарил мачеху. Парни, как я видел, пошли в отца. Что Клим, что Аким были беззлобными, открытыми людьми.

— Так вот, тут я по-первости путался. Ну ладно, хитники, горбуны… Еще староверы, отдельными селами живут, с ними все понятно. А есть еще какие-то дырники. Еще тут про старых людей рассказывали. Так и не понял, кто такие. Говорят, чудь какая-то, темный народ, — продолжал «просвещать» брата Аким, — никто их не видел, но все боятся.

— Чудь… это чудины? — уточнил Клим.

— Нет, чудинов я видел. Они тут неподалеку живут от Хмелевки, аж целых два села. Сережиха и Лебедиха. Так там русских, почитай что, и нет. Они себя эстонцами кличут. Эсти по-ихнему, — ответил Аким, и повернулся к отцу.

— Что думаешь, батя? Не жалеешь о переезде? — спросил он.

— А чего жалеть-то? У нас, в Нижнедевицке, земли почитай нет, вся поделена. Да и та не родит. Ты по земле расскажи что тут? — попросил он сына.

— Да я ж рассказывал, батя, — напомнил отцу Аким.

— А ты еще раз расскажи, не переломишься, — построжился Никифор.

— Ты же с урядником сегодня встречался, не поговорил по земле? — продолжал удивляться старший сын.

— Так там все больше про убийство фельдъегеря разговор шел. Про бумаги, да этого вот, Волчка, — и он кивнул в мою сторону.

— Так вот, про землю. Земли здесь кабинетские, — начал Аким. — Да ты сам знаешь. Черноземы такие, что оглоблю воткни — листья пустит. Участок я присмотрел, завтра с тобой еще вместе глянем. Как снег стает, из Сорокино землемер приедет, за тобой закрепит и бумагу тебе на руки дадут.

— Какую бумагу? — одновременно воскликнули Никифор и Клим.

— А такую. Запись в анбарной книге в Сорокино сделают и вам бумагу дадут, с гербом и с печатями, что вы-де арендуете землю у кабинета Его Императорского Величества. Здесь барской земли нет, здесь вся земля государева. Потому и переселяют народ из Рассеи. Подъемные даже дают на первое время. Чтоб, лошадей, значит купить, плуги, сохи…

Настя тем временем убрала со стола пустые тарелки, стерла со стола крошки. Потом дернула меня за рукав.

— Пошли, я там твоему псу похлебки плеснула и хлеба покрошила. Покорми, а то сидит бедный, голодный, плачет наверное

Я встал. Поблагодарил за хлеб-соль. Вышел из-за стола.

Мужчины, увлеченные разговором, не обратили на меня внимания, лишь Марфа «одарила» очередным злобным взглядом.

У дверей сунул ноги в чуни.

Настя подскочила ко мне, открыла дверь и вышла следом в сени. Сунула мне в руки миску с объедками.

— Ты, Федя, тятеньку не бойся, он добрый, — быстро зашептала она. — Это Марфа все. Она святого до мордобития доведет… — вздохнула и тут же, будто отогнав неприятные мысли, улыбнулась, переключаясь на насущные вопросы:

— Там у будки миска стоит старая, туда из миски вылей. И приходи сразу, я тебе еще налью. Если не наелся.

И чмокнула меня в щеку.

Хорошая девочка.

Я быстро прошел к будке. Щенок выбежал мне навстречу, видимо, учуял еду. Вылил суп в миску у будки, и он тут же кинулся есть — жадно, не зная меры, как едят только щенки.

Я не торопился возвращаться в дом. Достал из-за пояса бумаги. На одном листе писарским почерком написано: «Завещательное распоряжение» и дальше длинный текст с ятями. А вот второй заинтересовал больше. Типографским способом оттиснуто «Берг-Привилегия». Я быстро прочел и сунул бумаги в будку, спрятав сначала под сено, сверху накрыл шубейкой.

Щенок вернулся в будку и, повизгивая, тыкался мне в ладони, выпрашивая ласку. Я погладил его, потрепал за ушами.

— Сторож из тебя еще мелкий, но другого нет, — сказал ему, устраивая пса поудобнее.

Вспомнил про предмет, зашитый в шубейке. Осмотрелся, заметил неподалеку ржавый гвоздь.

Подобрал, вспорол острием шов, достал из-за подкладки завернутый в холщовую ткань и перевязанный крест-накрест плоский предмет. Узел залит воском и на воске смазанный оттиск печати. Отковырнул печать, но развязать пропитанный воском узел не получилось. Холщовую тряпку разорвать тоже силенок не хватило. Надо что-то делать с телом этого пацана, уж больно хлипкий. Хотя бы физкультурой заняться, что ли?

Сунул в карман. Разберусь потом.

Не мог дождаться, пока все улягутся. Находка, казалось, через ткань штанов жгла бедро. Я лежал на печке, слушая разговоры за столом. Аким уже ушел, как я понял, у него жена недавно родила, и старший сын Никифора старался не оставлять супругу одну надолго.

Говорили Никифор с Климом о земле, о том, что переселение — дело хорошее, и вообще, дай Бог здоровья Сергею Юрьевичу Витте, затеявшему это для людей.

— Что и говорить, батя, — поддерживал тему Клим, — Витте — министр финансов и одновременно управляющий кабинета Его Императорского Величества. Человек поумнее нас с тобой, и кабинетским землям тоже ума наконец дал. Эх, заживем! Слышал, еще деньгами не только на лошадей и плуги, а еще и на корову подъемные дадут, окромя остального. Настасье приданое хорошее соберем, девка скоро заневестится, замуж за справного хозяина отдадим, — мечтал Клим.

— Дело говоришь, Климка, пятнадцать весен почитай стукнуло. Но боюсь, женихов немного будет, она у нас как птичка мелкая, нечем пока женихов-то очаровывать. Только приданым если.

— Да еще может, нарастет мясо-то, — сказал Клим, но убежденности в его голосе не чувствовалось.

Я тоже удивился, думал, Настя помладше, примерно одного возраста со мной.

— И в кого она такая ледащая у нас пошла? Иная девка на пару лет помладше ее, а уж и титьки, глядишь, выросли, и все остальное. А наша не в породу пошла, плоска, как доска… — и Никифор вздохнул. — Ладно, Клим, давай спать. Завтра работы непочатый край.

Они ушли в комнаты, а я, лежа на печке под старым тулупом, не мог заснуть. День сегодня, если мягко сказать, выдался странным…

Книг про попаданцев я прочел прорву и, не буду кривить душой, иногда завидовал персонажам этих немудреных историй. Порой думал, что не прочь бы оказаться на месте того или иного героя. Но попасть мне хотелось во времена Брежнева, в тот Советский Союз, который я помню. В страну и время, где прошли мои лучшие годы. Я тогда был счастлив, любил и был любим, успешен в профессии. Жизнь была полна приключений — геологам вообще скучать не приходилось, а когда возвращался домой, меня всегда ждали. Сначала родители, потом жена и дети…

Но книги — это книги. Фантазии авторов. Не думал, что на самом деле возможно перенестись вот так — ментально — в другое время и, кажется, в другую реальность. И уж совсем насмешка судьбы в том, что оказался в теле мальчишки. Какой уж тут «геройствовать», менять историю, «нагибать» социум и строить его по своему «образу и подобию»?

Бред… Или, все-таки, на все воля Божья? Кто б знал…

По поводу другой реальности пока рано делать выводы, но уже заметны несостыковки этого мира с тем, в котором я, скорее всего, умер — там, в общественном транспорте.

В моей прошлой жизни, насколько я помню историю, Витте так и не добился должности управляющего собственного кабинета Александра Третьего.

Кабинетским — или императорским — имуществом в истории моего мира занимался министр императорского двора барон Фредерикс. А Витте так и остался министром финансов, а позже был назначен на пост премьер-министра. И все его планы по реформированию использования кабинетских земель претворил в жизнь Столыпин — спустя лет десять-пятнадцать.

Здесь, как упомянул Клим, Витте уже управляющий кабинета, и сейчас, в тысяча восемьсот девяносто девятом году во всю идет переселенческое движение. Удивительно даже то, что эстонцы уже живут в Сибири — практически на десять лет раньше, чем это случилось в моей прежней реальности.

В своей прошлой жизни я бывал в этих краях, и в эстонских деревнях в том числе. Это было в конце восьмидесятых. Тогда жители эстонских деревень массово уезжали в Эстонию. Еще десять лет спустя на историческую родину потянулись немцы, продавая дома на Алтае, в Новосибирской и Томской областях, и оставляя пустыми целые деревни в Казахстане…

— Ну ладно, сын, давай спать, чего керосин попусту жечь-то? — сказал Никифор и громко, с удовольствием зевнул.

Загремело, я услышал, как шерудят кочергой в печи. Наконец, все стихло. Улеглись.

Тут же спрыгнул с лежанки, сунул ноги в чуни и обошел печку. У стола нащупал нож, он так и остался лежать рядом с деревянной солонкой. Нож оставляли рядом с солью для защиты от сглаза. Шагнул к печи и едва не наступил на блюдце с молоком. Улыбнулся, наверняка Настя поставила — домовому.

Достал из кармана найденную в шубейке вещицу, срезал узел, развернул. Ткань и бечеву бросил на угли, и под заплясавшим огоньком рассмотрел, что за «сокровище» так заботливо спрятали.

Это действительно сокровище…

Я держал в руках кулон с плоским красным камнем. Сначала подумал, рубин, но, присмотревшись, понял, что ошибаюсь. В красной глубине камня мерцали фиолетовые сплохи, тут же сменялись зелеными, и, без перехода, загорались желтые искры, из глубины которых появлялись белые отсветы… Такое чувство, что наблюдаешь за развертыванием фрактала.

Навскидку так и не смог определить, что у меня в руках, а я ведь геолог. Уж камней подержал в руках много и разных, и драгоценных, и полудрагоценных. Но таких камней я не только не видел, но и не слышал о них.

На обратной стороне серебряная оправа испещрена мелкими знаками, отдаленно напоминающие руны. Ладно, при дневном свете рассмотрю подробнее. И надо будет определить твердость, коэффициент преломления, и другие характеристики.

Повесил кулон на шею, вернулся на печь, залез под тулуп с головой. Мелькнула мысль: а хотел бы я проснуться сейчас в том троллейбусе? В привычном, знакомом мире? И четко понял, что нет.

Во-первых, мне интересно, что за кулон, и что за камень? Кто такой вообще Федька Волчок? И кто так заботливо спрятал эту вещицу в его шубейке?

Во-вторых, надо понять, что за документы попали мне в руки? Подозреваю, что нападение на фельдъегерские сани было не случайным, возможно, кому-то очень хотелось их заполучить.

А во-третьих, там, в две тысячи двадцать пятом, мне уже до хрена лет, и смерть давно стала близкой подругой. Не то, что бы переживал по этому поводу, но понимал — жизнь скоро закончится. А сейчас я хотел жить. Очень! И отказываться от второго шанса не собирался.

За то, что «воспользовался» чужим телом, совесть не мучила. Скорее всего, перенос сознания произошел во время смерти мальчика — там, в лесу, под деревом. Я тоже, скорее всего, «выключился» там, в троллейбусе, в своем времени. Как говорится, отдал Богу душу, а уж Бог распорядился или же какие-то, неизвестные мне, законы физики сработали — это уже дело десятое…

За этими размышлениями заснул. Спал, что называется, без задних ног.

— Да что все дрыхнут, уже солнце скоро взойдет! Настька, вставай, лентяйка! — услышал я резкий голос Марфы. — Отец с Климом уж лошадям сена задали, а ты себя что, барыней возомнила? Настька, вставай, кому сказала!

Тут же загремели посудой, что-то с грохотом упало на пол.

«Началось утро в деревне», — хмыкнул я и спрыгнул с печи.

— Тетка Марфа, помочь что? — спросил у хозяйки дома.

— Воды натаскай, — попросила она и вдруг умолкла.

— А что это у тебя в кармане звенит? — Марфа прищурила глазки и ухватила меня за руку. — А ну выворачивай. Поди стянул чего? Воровать вздумал?

— По себе не суди, — прорычал я, пытаясь выдернуть руку из ее цепких пальцев.

Не тут-то было. И «прорычал» я скорее, фальцетом. Толкнул ее свободной рукой, но с таким же успехом можно толкнуть слона. Она полезла ко мне в карман, придавив всей тушей к печке. Я вцепился зубами в ее живот, прикусил и рванул, кажется, до крови. Она заорала, выпустила меня и схватилась за бок. На рубахе появилось красное пятно. Не сильно, но прокусил насквозь.

Сплюнул. Вытер рот, на руке кровь.

— Ах ты, оголец! — и Марфа, схватив со стола скалку, замахнулась на меня.

Метнулся к подпечью и вынырнул за спиной хозяйки с кочергой в руках.

— Убью, — сказал это спокойно. — Сделаешь шаг в мою сторону, убью. И приготовь деньги, которые ты у моей спутницы украла. Я видел, сколько ты взяла у нее из сумочки, и сколько ты Никифору отдала.

— Чур меня, бешеный! — воскликнула Марфа, потирая укушенное место. — Иди за водой, — она пошла на попятную.

— Про деньги не забудь, а то напомню, — и я швырнул кочергу к печке.

Гиена, по другому ее не назвать. Она никогда слова не скажет тому, кто выше нее, сильнее, да и просто может дать отпор. А вот задавить слабого, это вполне по ней. Может, и хорошо, что Настя не дает себя в обиду, с такой мачехой сказку «Золушка» можно не перечитывать.

Зло глядя на меня, Марфа бухнула на пол передо мной ведра.

Я взял ведра, но, прежде чем выскочить за дверь, спросил:

— Где шаль, которую мне дала фельдшер?

— Кака така шаль? — утопленные в толстых щеках маленькие глазки Марфы забегали. — Не знаю ни про каку шаль.

Над ее головой возникло легкое красное свечение, эдаким «нимбом» вокруг повязанной на волосах косынки. Я на всякий случай ощупал свою голову — вдруг, где ударился вчера, но шишек и гематом не обнаружил.

— Врешь, тетка Марфа. Шаль верни, — сказал резко и шагнул к ней, подступив вплотную.

Не знаю, что уж Марфа увидела в моих глазах, но, пробормотав:

— Зверек, как есть, зверек. И впрямь волчок натуральный, — она отшатнулась, перекрестилась и кинулась к сундуку.

Пока женщина доставала шаль, я ничуть не стесняясь, стянул со стола кусок хлеба и сунул в карман. Просить не стал — не даст. У Марфы, как я уже понял, снега зимой не выпросишь.

— На, подавись, — прошипела она и бросила мне пушистую серую шаль Натальи Николаевны.

Поймал на лету, накинул на плечи, ловко завязал концы за спиной. Подхватил ведра и вышел из дома.

Мороз спал, градусов двенадцать — не больше. Ветра нет, тихо, бело. Небо затягивает, сегодня точно пойдет снег.

Сруб колодца находился неподалеку от собачьей будки. Отодвинул крышку, рукой провернул ворот. Пошло легко, цепь загремела, разматываясь. Ведро падало долго, я прикинул глубину колодца — не меньше десяти метров, это еще без учета уровня воды.

Быстро наполнил два ведра. Остатки вылил в миску собаке. Щенок выбежал из будки и ткнулся мне носом в руки.

— Ну тихо, тихо, Волчок, — поднял его, прижал к груди, потрепал по загривку. — На вот тебе, — положил в будку кусок хлеба и сунул туда щенка. Не замерзнет, все-таки не декоративная квартирная собачка, наполовину лесной зверь.

Хотел привычно поднять два ведра. Не смог. Вот ведь незадача, мало того, что пацан мелкий, он еще и слабый. Блин, опять думаю о себе в третьем лице…

В конце концов, одно оставил у колодца, второе кое-как дотащил до крыльца.

— Тебе помочь? — из дома выскочила Настя.

— Ведро в дом занеси, — попросил ее. — Я вторым сбегаю.

— Давай я сама схожу, — предложила девочка.

Я поднял на Настю взгляд и замер: ее окутало легкой розовато-голубой дымкой. Буквально на миг, но я успел это заметить. Сочувствует? Испытывает нежность? Похоже на то. Кажется, у меня возник еще один вопрос, с которым надо будет разобраться: у меня что-то со зрением, или я действительно вижу ауру людей? И ауру ли?

— Не надо, — буркнул в ответ и побежал к колодцу.

Пока принес второе ведро, вспотел. Наплескал воды в чуни, но, надеюсь, мои сапоги высохли, за ночь-то под печкой.

С хозяйственными делами управились споро. Клим с Никифором во дворе, Настя с мачехой в доме. Я у них на подхвате, как говорится, принеси, подай, иди на фиг, не мешай.

Завтракали просто: пшенная каша, хлеб, сливочное масло. И все тот же травяной сбор вместо чая. За завтраком Марфа расщедрилась, поставила блюдце с сахаром. Про себя усмехнулся: кусочков наколола ровно по числу едоков. Я взял самый маленький и засунул в рот. Все-таки растущий организм требует глюкозы.

Когда брал сахар, заметил, что Марфа, которая в это время смотрела на меня, будто подернулась рябью грязно-болотного цвета с прожилками серого и черного. Кажется, я начинаю догадываться: жадность, злоба, ненависть — чувства похожие, одно из другого вырастает…

Никифор пил чай с сахаром, а над его головой поблескивало желтым. С ним все понятно, испытывает удовольствие, и вообще мужик на позитиве живет: в Бога верует, о людях плохо не думает. Не держит ни камня за пазухой, ни зла на людей. А что бабу вчера поколотил, так довела. «Я б вообще пришиб такую», — подумал, вспомнив, как она вчера обирала мою спутницу…

Над головой Клима собралась оранжевая дымка. Тоже понятно, парень молодой, сил много, энергия прет дуром…

А над головой Насти все так же мигало то розовое, то нежно-голубое облачко. Я улыбнулся — мечтательница, фантазерка, добрая душа. Но остра на язык и мачеху терпеть не может…

«Кажется, дело в странном минерале, — подумал я. — Вчера я ничего такого не видел».

Незаметно сунул руку за ворот, повернул кулон камнем к груди. Все пропало. За столом сидели обычные люди, и слова, которые они говорили, и чувства, которые испытывали, теперь не имели цвета.

Чай выпил быстро, поблагодарил, встал и тут же вымыл свою миску и ложку в лоханке с водой, стоявшей на скамье у выхода. Давняя привычка, после смерти жены я десять лет жил один, и быт старался не запускать.

— Молодцом, малец, порядок блюдешь, — одобрил Никифор.

— Я до фельдшера сбегаю, шаль отнесу, — сообщил ему.

— А где твоя шубейка? Так и не подпускает пес? — и хозяин дома вытянул замотанный зеленой тряпкой палец. — Тяпнул от души, паршивец. Хорошая зверюга вырастет, — он посмотрел на дочку, улыбнулся и совсем по-другому, ласково, попросил:

— Доченька, найди мальцу Климкин старый зипун. Что ж он голытьбой будет по морозу бегать? А шубейку его заштопай. Ты, Федька, как к фершалке пойдешь, так кинь шубейку на забор, не хватало еще, чтобы Настасью твой щен покусал.

— Хорошо, Никифор Нилыч, — ответил ему и, взяв предложенный Настей зипун, натянул его на себя.

— Большеват, но ничего, рукава подвернешь, подпояшешься, и будешь гонять, — одобрил Никифор.

Я достал из-под печи сапоги, натянул их и быстро поблагодарив хозяев, выскочил за дверь.

У будки присел, вытащил из-под соломы бумаги. Свернул вчетверо, сунул в карман штанов. Шубейку тоже достал, стряхнул с нее сор и кинул на забор.

До земской больницы бежал быстро, отмечая, что так и тянет пуститься вприпрыжку. Пару раз с разбега проехал на ногах под горку по укатанной местами в лед дороге. Отметил, что перестал опасаться резких движений, что не болят суставы. Все-таки молодость — это здорово.

Наталья Николаевна попалась мне навстречу неподалеку от дома старшего сына Никифора — Акимки.

— Федя, ты куда лыжи навострил? — спросила она.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна, а я к вам. Шаль вот хочу отдать. Спасибо, не дали вчера замерзнуть, — и улыбнулся.

— Какая улыбка… Ох, и красавцем вырастешь! — она рассмеялась, взъерошила мне волосы. — А что, шапку-то хозяева не дали? Уши не отморозишь?

— Да мне и так нормально, — ответил ей, подумав, что действительно мне нормально, и холода почти не чувствую.

— Ладно, беги, двери открыты. Зайди на мою половину, положи там где-нибудь, — она перехватила в другую руку фельдшерский чемоданчик. — Я к Акиму, ребенка проведать. А ты обязательно дождись меня, я недолго. Осмотрю тебя, вчера мельком глянула, не до того было, сам понимаешь — тяжелая больная. Да, и там Нюра сейчас придет, если хочешь — попроси, чаем тебя напоит.

— А та барышня, которую со мной нашли, она как? — задал вопрос и понял, что ответа жду с нетерпением и боюсь услышать, что женщина умерла.

— Плоха, но жить будет, — ответила фельдшер. — Беги давай!

— Хорошо, Натальниколавна, — ответил ей и усмехнулся — прям, как Нюра соединил имя-отчество.

Добежав до больницы, на крыльце смел веником снег с обуви. Через вторые сени зашел сразу на жилую половину. Вытер ноги, прошел в комнату и положил шаль на комод. Пока раздумывал, ждать возвращения фельдшера или нет, на больничной половине хлопнула дверь.

Раздался звук тяжелых шагов. Я подумал, что Нюра пришла. Она женщина крупная, ступает тяжело, как вчера заметил. Судя по шагам, направилась сразу к больной.

Я взобрался на высокий табурет, отметив, что ноги не достают до пола и уставился на противоположную стену, на календарь. Сегодня десятое марта. Скоро весна, снег начнет таять, подуют теплые ветры с юга…

Загремело в сенях жилой половины, кто-то споткнулся. Наталья Николаевна вернулась? Нет, опять Нюра. Она громко чертыхнулась и воскликнула:

— Прости Господи, согрешишь с этим ведром!

На больничной половине тут же послышался звук быстрых шагов. Негромкий стук двери был почти не слышен в том шуме, который подняла в сенях с этой стороны помощница фельдшера.

Наконец, «отругав» ведро, собственную неуклюжесть и забывчивость, Нюра ввалилась на жилую половину.

— А, Федор, — улыбнулась она, разматывая шаль. — Давно тут сидишь? А где Натальниколавна?

— К Акиму ушла, ребенка проведать, — ответил ей. — А как там та женщина, которую со мной нашли?

— Ой, плоха еще. Нальниколавна у нас мертвого на ноги поставит, но вчера уж думали что все, представится бедная — ничего не могла сделать, — тараторила она.

Помощница фельдшера была порывистой. Быстрой в движениях. Она говорила и тут же попутно опрокидывала вещи и сразу ставила на свои места, мимоходом протерла стол, достала из комода косынку с красным крестом, тут же к зеркалу — повязала, улыбнулась своему отражению. И все это сделала буквально за минуту. У меня зарябило в глазах от ее перемещений по комнате. Не смотря на габариты, Нюра была удивительно подвижна. Я хотел рассказать о том, что кто-то был в больнице, но не мог вставить и слова.

— Наша фершалка кое-как барышню с того свету вытащила, — делилась новостями Нюра. — Поди всю ноченьку от нее не отходила. Меня уж по темноте домой выгнала, сказала, что б выспалась. А как высплюсь, так чтоб ее менять бежала. Прям пулей. Вот я пулей и примчалась. А если Натальниколавна больную одну оставила, так значит, на поправку дело пошло. А ты-то свою попутчицу не проведывал? — вопросы сыпались один за другим. Ответов Нюра, как я понял, не ждала.

— А как звать-то тебя, не вспомнил? Нет? Так это бывает, Натальниколавна говорит, от потрясения. А барышня всю ночь тебя в бреду звала. Только как-то чудно, не по-нашенски, Торедор… Теродор… — она запнулась.

— Теодор? — помог ей справиться с трудным словом.

— Вот да, точно так! — Нюра улыбнулась. — Пойдем, посмотрим, как она там, бедная барышня.

— Там сейчас кто-то приходил, — сообщил я, но Нюра уже унеслась из комнаты.

И тут же с больничной половины раздался истошный визг.

Опрокинув табурет, я упал, вскочил на ноги, метнулся следом. Пробежал мимо топчана, мимо высокого, под потолок, шкафа с инструментами, лекарствами в склянках, перевязочным материалом. Рывком отдернул белую простынь, закрывающую дверной проем и остолбенел: наполовину съехав в сторону, на лице женщины лежала подушка, под левой грудью торчала рукоять ножа, на белой рубахе больной расплылось кровавое пятно.

Рядом, выпучив в ужасе глаза, оглушительно визжала Нюра…

Оттолкнув меня, в комнату ворвалась Наталья Николаевна. Она быстро оценила обстановку, шагнула к Нюре и влепила ей пощечину.

— Прекрати истерику! — спокойно сказала своей помощнице.

Нюра ойкнула и умолкла. Она перекрестилась, залилась слезами, но визжать перестала.

Наталья Николаевна подняла руку черноволосой женщины, нащупала пульс и тут же разжала пальцы. Рука убитой безвольно упала на постель.

— Федя, бегом за урядником, — приказала мне.

Я тут же бросился выполнять поручение.

Бежал до съезжей избы и молился, чтобы Платон Иванович был на месте. Мне повезло, урядник стоял на крыльце. Рядом с ним высокий, почти на голову выше низкорослого Платона Ивановича, человек в двубортной жандармской шинели светло-синего цвета. На голове шапка с кокардой, на боку черная кобура с револьвером системы «Смит и Вессон».

Я услышал обрывок разговора:

— … случаи злодейств на Беловском тракте. Ловим шайку Васьки Рваного. Рваный — это и фамилия настоящая, и прозвище, отмечу, очень точное, ему подходит, — голос у жандарма был громкий, зычный, его издалека слышно. — Команда жандармская в Гурьевске задержалась, а я прослышал, что и у вас тут озоруют, ну и выдвинулся вперед. Может, твои охотники, Платон, и поймают кого. А так-то от самого Томска по следу идем. Хотя у меня вопрос другой, я с ними только попутно. Мн поручено догнать и сопроводить до Барнаула даму одну, с барчуком едет. Мальчишка мелкий, но по возрасту тринадцать весен уже минуло.

— Платон Иваныч! — просипел я, задыхаясь после быстрого бега. — Платон Иваныч, там в больнице убийство.

Урядник изменился в лице:

— Наташа? — побелев, выдохнул он едва слышно.

— Нет. Нальниколавна в порядке, — поспешил успокоить его. — Там ту, которая со мной ехала, убили. Натальниколавна сказала вас позвать…

Но урядник не дослушал, он уже бежал к земской больнице.

Жандармский поручик спокойно спустился с крыльца, не торопясь, направился за Платоном Ивановичем. На меня сначала не обратил особого внимания, только скользнул по моему деревенскому «прикиду» безразличным взглядом. Но потом посмотрел мне в лицо и споткнулся. Вокруг его головы собралась чернота. Печаль? Нет, печаль мягче, тут скорее злоба.

Снова вижу цвет чувств, видимо, на бегу медальон под одеждой перевернулся камнем вверх.

Жандарм бросил на меня еще один взгляд, такой, каким смотрят на жертву сквозь прицел, но ничего не сказав, быстро зашагал за урядником.

Видимо, решил, что я никуда не денусь. Он явно знал мальчика, которого теперь в этом времени заменяю я — стреляный воробей, проживший длинную жизнь.

Я сильно отстал, дыхания не хватало. Подумал, что пацан мог быть кем угодно, но спортсменом он точно не был. Не удивлюсь, если мамки-няньки-гувернантки с него сдували пылинки.

Я не ошибся в своем предположении. Когда вошел в больницу, жандарм рассказывал об убитой:

— … гувернантка Федора Рукавишникова, мадемуазель Луиза Померло…

— Да уж всем понятно, что мадемуазель «померло», — перебил его урядник.

— Да нет, не то… Фамилия у нее такая — Померло, французская, — жандармский поручик развел руками. — Сам подивился такому прозванию, когда начальник Томского жандармского управления поручил нагнать ее и сопроводить.

Я держался за белую занавеску на дверях, но в комнату не входил. Мужчины стояли ко мне спиной, и я видел синий отсвет сочувствия над головой Платона Ивановича и красный, полыхающий вихрь вокруг жандарма. Теперь я не сомневался в том, что этот человек кто угодно, но не представитель власти.

— Фамилия несчастливая, — вздохнул урядник. — Жалко девицу. Что ее в Барнаул понесло, тем более, с фельдъегерем?

— А она сына покойного Владимира Рукавишникова, сироту, к опекуну сопровождала, ответил жандарм.

— Это что получается, Ивана Васильевича внучок? — в голосе урядника появилось удивленное почтение.

— Получается, что так. Сам-то Иван Васильевич внука на дух ни разу не видел и на руки не брал. Незаконнорожденный потому что. Он и сына за то в Томск сослал, что сошелся с девицей против его воли и жил во грехе. И девица престранная была… А сам Рукавишников, Иван Васильевич-то, старой веры придерживался…

— То-то я смотрю, Федька Волчок двумя перстами крестится, — заметил Урядник.

— А почему Волчок? — удивился в свою очередь жандарм.

— Да память ему отшибло, как напали на них, имени своего вспомнить не может, — ответил Платон Иванович. — Мы его так и прозвали, — и уточнил:

— Мальчик с этой… Померло, прости Господи… один ехал? Других детей с ними не было?

— Никак нет! Только гувернантка и мальчишка. Да он приметный. Мелкий для своих годов, и на плече пятно родимое, как у всех Рукавишниковых, не перепутать. Уж тринадцать годов парню стукнуло. Дед только деньги давал на содержание, и все. А тут к себе затребовал вдруг. Хотел перед смертью внука увидеть, признать его. Да не дождался — помер, — он снял шапку, перекрестился, но его скорбная мина была подернута красной дымкой: опять врет, никто не умирал, и он буквально на ходу придумал это.

— Да неужто Иван Васильевич преставился? — урядник всплеснул руками. — Вот уж не знал! Хороший человек был, столько добра сделал.

— В Рождествено и в Питере тоже всем миром скорбят, — жандарм попытался выжать слезу, но у него не получилось — взгляд был не скорбным, а рассеянным, отстраненным, будто он мысленно старался решить для себя какой-то сложный вопрос. Но разговора не прекращал, не смотря на раздумья.

— А как помер, — продолжил он, — так выяснилось, что по завещанию все этому внучку-то и отходит. Ну родственники — там сын еще и дочь у Ивана Васильевича, затребовали паренька в Санкт-Петербург, ан нет — оказалось, что старый Рукавишников ему опекуна назначил. Здесь, на Алтае. И главное, опекуну этому распоряжение самыми богатыми рудниками и приисками отдал.

— Неужели и Ленское золото отдал? — удивился Платон Иванович.

— И его тоже завещал, — вновь соврал жандарм.

— Так там же акционерное общество, — я не удержался от замечания. — Какое тут завещание на общую собственность? Только что свои акции передаст, и то все очень сложно. Там и англичане участие имеют. А контрольный пакет у евреев — если не ошибаюсь, у господина Гинтцбурга. Что-то вы путаете, господин жандармский поручик.

— А ты откуда знаешь? Не уж-то память возвернулась? — удивился урядник, поворачиваясь ко мне.

— Или, может, рассказал кто? — с фальшивой лаской в голосе уточнил жандарм.

Я пожал плечами, на вопросы отвечать не стал.

— С курьерской почтой копия завещательного распоряжения должна была быть, — продолжил «мутный» жандарм, — а еще Берг-Привилегия на разработку рудника в кабинетских землях… их в бумагах, что нашли на месте убийства фельдъегеря, случаем не оказалось? — он даже затаил дыхание, в ожидании ответа.

И завещательное распоряжение, и Берг-Привилегия лежали у меня в кармане, свернутые вчетверо, но говорить об этом первому встречному не стал. Не нравился мне этот хлыщ, слишком уж лощеная физиономия у него, слишком ухоженные руки, слишком хорошие манеры. Лицо как у девицы, не обветрено, и за его бородкой, эдакой аккуратной эспаньолкой, явно не денщик следит.

— Нет. Я бумаги не разбирал, не по чину мне, — Платон Иванович подозрительно прищурился. — А вы, господин поручик, откуда столько знаете?

— О том вам знать тоже не по чину, не положено, — жандармский поручик нахмурился, но Платон Иванович не из пугливых.

— Дождемся следователя из Барнаула, телеграмму еще вчера отправили. Разберутся, — сказал он.

— Верно заметили, Платон Иванович, тут без следствия никак, — жандарм умолк и после паузы задумчиво добавил:

— Хотелось бы мне знать, что там за рудник такой на кабинетских землях, что за него глотки зубами рвут… — произнес задумчиво. — Но вот не знаю того, не буду врать, — тут же сказал другим тоном, а я смотрел на красный ореол вокруг его головы — жандарм опять соврал. — А лично меня-то следом отправил господин Гаттенберг Александр Николаевич. Ругался шибко, что без надежной охраны гувернантка с наследником поехали.

— Правильно ругался, — урядник внимательно посмотрел на меня.

— Федор, ты здесь был, когда мадемуазель Луизу убили. Рассказывай, что видел?

— Ничего, Платон Иванович, не видел, — ответил ему. — Наталья Николаевна велела ее подождать, сказала, что Нюра вот-вот подойти должна. Я и ждал на ее половине. Потом Нюра пришла и завизжала. Потом Наталья Николаевна велела за вами бежать. Я и побежал.

Я обязательно расскажу Платону Ивановичу и о том, что слышал, и о своих подозрениях, но при этом типе счел за лучшее промолчать. «Жандарм» слишком вовремя оказался на месте убийства. И слишком уж информирован для простого жандармского поручика.

— Иди к женщинам, нечего тут ребенку делать, — урядник подтолкнул меня к выходу. Я сделал шаг, встав за занавеской. — Видно Нюра когда пришла, спугнула убийцу, — произнес он, повернувшись ко мне спиной.

Здесь я с Платоном Ивановичем был согласен. Видимо, первоначально преступник хотел задушить гувернантку, но Нюра, подняв в сенях шум, спугнула его. И действовать пришлось быстро, нож в сердце — и назад. Почти бегом, как я слышал…

— Мальца-то с собой заберу, — вдруг невпопад объявил жандарм. — За ним же и послан.

И снова полыхнуло красным вокруг его головы. Врет. Никто его не посылал за внуком Ивана Рукавишникова. То есть, за мной.

— Охотники по утру одного хитника схватили… — сообщил Платон Иванович.

— Так что ж вы мне сразу не сказали⁈ — воскликнул жандарм, вновь «укутываясь» черной дымкой.

— Не успел, — Платон Иванович пожал плечами. — Сходи глянь, ежели есть интерес. Он на съезжей, в кутузке под замком сидит. Кто знает, может, и есть твой Васька Рваный. Лицо у него в шрамах все, вроде подходит под описание.

— А вы куда, Платон Иванович? — поинтересовался «жандарм».

— Да поспрашиваю, может кто из деревенских что видел. Может, углядели, кто заходил в больницу.

Он быстро прошел через комнату, где фельдшер обычно проводила прием больных и вышел в сени.

Я тоже хотел уйти, но увидел, как поручик нагнулся к убитой гувернантке и, прежде чем накрыть ее простыней, тихо сказал:

— Прости, Луизка, но ты сама оплошала…

Я метнулся на жилую половину, где Наталья Николаевна все еще успокаивала плачущую Нюру. Она стояла у стола, капала в стакан капли, в комнате пахло валерьянкой. Нюра всхлипывая, причитала:

— Да штош творится-то? Да за штош ее такую молодую? — и подносила к мокрым глазам салфетку.

На меня они не обратили никакого внимания, я быстро прошмыгнул к двери.

Урядника уже не было видно, как он сказал, пошел по дворам, опрашивать жителей. А вот «жандарм» вышел на крыльцо через пару минут после меня и быстро зашагал к съезжей избе.

Я, стараясь не попасться ему на глаза, крался следом до самой съезжей избы. Подождал, пока он войдет, и через пару минут скользнул за ним в сени.

Кутузка, если так можно назвать пристройку к съезжей избе, представляла из себя большую комнату без окон, но с печкой, которую изредка протапливали. Дверь из нее выходила в общие сени, рядом, на большом гвозде, вбитом в стену, висел ключ от амбарного замка.

Когда я вошел, замок был открыт и валялся на полу, дверь прикрыта неплотно и разговор поручика с пойманным каторжанином мне хорошо слышен.

— Тебе за что деньги плачены были, ирод? Чтобы ни баба, ни мальчишка до Барнаула живыми не доехали. Гувернантка должна была сделать остановку в условленном месте, а вы из засады напасть. Тебе надо было только бумаги забрать, да бабу с мальцом придушить. Где бумаги? Где, каторжная твоя душа, спрашиваю?

— Так барин, ведь отряд-то у меня сплошь каторжане, — заныл, оправдываясь, хитник. — Они как бабу увидели, так всем скопом на нее кинулись. Пришлось крикнуть, что фельдъегерь в сумке золото перевозит. И у бабы в баулах драгоценности. Они бабу бросили, и за офицером кинулись, давай сумку рвать. Офицер стрелял, но Мишка Гвоздь его резать начал. А он тому в живот выстрелил. Так, обнявшись, в воду и свалились. А остальные скопом на сани, так и сани опрокинули, и давай узлы да баулы трепать. А баба с мальцом утекли. Я не стал ждать, пока поймут, что золота-то нет. Сдал потихоньку назад, и утек до зарослей. Прям в ельник. Чтоб меня со зла не порешили. Тут как на грех обоз движется — слышно было, как бичи щелкают, да окрики всякие. Ну похватали кто что, да деру. Я за бабой, добить хотел. Тут как на грех сани рядом остановились. Я-то хотел дело закончить, а как при людях-то убивать будешь? Там мужик здоровенный, голову бы мне как куренку свернул. Тот, бородатый, с толстой бабой, да парняга с ними тоже не маленький. И пока в ельнике прятался, слышал, что обоз следом идет большой. Вот и не стал судьбу испытывать. Но я отработаю, барин, каждую копейку отработаю, — быстро говорил Васька Рваный.

— Беги, — приказал поручик. — Я для виду стрельну, потом скажу что утек.

— Век буду благодарить, — в голосе каторжника послышалась радость.

Я отпрянул от двери и быстро выскочил на улицу. Успел спрятаться за углом сенок, как с крыльца, кубарем, скатился хитник. Небольшого роста, лицо в шрамах, одет почти в рванину, поверх лохмотьев наброшена дорогая женская шубка — видимо, из вещей Луизы Померло.

Он вскочил на ноги и кинулся бежать.

На крыльце появился «жандарм», поднял револьвер, спокойно прицелился, выстрелил. Каторжник, будто споткнулся, раскинул руки и рухнул в снег. И только после этого поручик закричал:

— Стой, окаянный, стой! Стрелять буду, растуды твою мать! — и выстрелил еще два раза — уже не целясь. От забора полетела щепа, одна штакетина покосилась после выстрелов.

Я отпрянул дальше, забежал за угол съезжей избы и прислонился к стене. Меня охватила ярость.

Я не просился занять место этого мальчика, но так случилось — и точка. Теперь судьба Федьки Волчка — моя судьба. Если я сейчас позволю причинить этому ребенку вред, убить его, то сам умру — и уже окончательно.

Это в мои планы не входит.

Мальчик — внук Ивана Рукавишникова. Я знал, кто это такой. Просто не мог не знать, в силу своей профессии.

Иван Васильевич Рукавишников — умнейший человек. Закончил физико-математический факультет Московского университета и получил степень кандидата. Позже отучился на юридическом факультете Петербургского университета. И тоже получил кандидатскую степень. Если не ошибаюсь, имел высокий чин тайного советника в табеле о рангах, что соответствует генерал-лейтенанту. Заседал в сенате Российской Империи. Связи и власть у Рукавишникова были просто колоссальными.

Рукавишников — потомственный золотопромышленник. Он приложил много усилий, чтобы умножить полученное от отца и деда наследство. А это серьезное имущество: Невьянский и Алапаевский заводы на Урале; Ленские золотые прииски, где у промышленника Рукавишникова солидный куш; доходные дома в Москве и Санкт-Петербурге; собственное имение в Рождествено, неподалеку от Гатчины. И это только то, что я смог вспомнить навскидку.

Иван Васильевич был одним из богатейших людей своего времени. Впрочем, почему был? Он и сейчас здравствует…

Как я понял, промышленник пока только решил признать незаконнорожденного внука, а уже возбудились потенциальные наследники, торопятся убрать неожиданного конкурента. Ну это мы еще посмотрим!

Мне надо убраться отсюда, и как можно скорее. Будь я в своем прежнем теле, можно было бы скрутить убийцу. Посмотрел на свои маленькие ладони, на тонкие запястья — и вздохнул. Сейчас об этом даже не стоит думать. В первую очередь мне надо добраться до урядника, рассказать Платону Ивановичу обо всем, что видел.

Подкрался к углу, выглянул. Жандарма на крыльце не было. Я кинулся бежать, но тут же услышал:

— На ловца и зверь бежит. Стой, звереныш! — и он кинулся за мной.

Дыхание сбивалось, преследователь догонял. Стрелять, видимо, не решился, потом не объяснить, почему мальчишка под пулю попал. Я выбежал на тракт, но тут же почувствовал, что меня схватили за шкирку, как котенка.

— Попался, голубчик, — жандарм развернул меня к себе лицом, схватил под мышки и приподнял на уровень своего лица.

Он смотрел на меня холодным взглядом. Так удав смотрит на кролика, которого собирается заглотить…

Я не думал. Как-то само получилось, по наитию. Просто изо всей силы ткнул пальцами ему в глаза. Жандарм взвыл, бросил меня и схватился руками за лицо.

Не стал ждать, пока он протрёт глаза, вскочил на ноги и сиганул прочь, напрямик — по тракту.

— Стой, паршивец! — закричал вслед «жандарм». — Стой, поймаю, голову отверну, сволочонок!

Деревня была безлюдной, куда народ-то подевался? Не было баб, спешащих к реке, полоскать белье, не шли мужики с пилами и топорами. Только собаки брехали изредка за заборами. Да хоть кто-нибудь! Догонит, точно голову отвернет. Я уже слышал топот его ног почти за спиной, но не оглядывался, чтобы не сбиться с бега. В боку закололо и я в который раз мысленно выматерился: мальчик был слабым, помню, я в его возрасте гонял по улице так, что ветер в ушах свистел. И уж в боку точно не кололо.

На мое счастье из-за плетня небольшой избы выбежал Платон Иванович. С криком:

— Кто стрелял⁈

Я рванулся к нему и, не сразу смог заговорить, восстанавливая дыхание.

— Ну тихо, тихо, Волчок, — он прижал меня к себе и похлопал по спине ладонью. — Что стряслось?

— Там… там… — я не мог совладать с дыханием, сердце колотилось где-то в горле, глаза заливал горячий пот.

Сказать ничего не успел — послышался перезвон колокольчиков, из-за поворота вылетела кошева, запряженная рыжей лошадью.

— Тпру, проклятая! — заорал кучер, натягивая поводья.

Сани остановились и из них на снег спрыгнул человек в распахнутом крытом тулупе, такие в Сибири называли «барнаулками». На голове треух из лисьего меха, в руках меховые же рукавицы.

— Федя! — крикнул он. — Ну слава Богу, живой!

Голос его был молодым, звонким.

Приезжий подбежал к нам, присел рядом и ощупал меня, проверяя, цел ли, не ранен ли. Лицо его показалось мне знакомым. Я точно видел его, и даже знаю, где: во многих книгах, прочитанных мною там, в моей прошлой жизни.

Передо мной был Дмитрий Иванович Зверев. Вряд ли забудешь эти глубоко посаженные глаза, брови от переносицы вразлет, длинную верхнюю губу и оттопыренную нижнюю в обрамлении жиденькой бородки. Внешность такая, что перепутать с кем-то невозможно. Насколько помню, родился он в тысяча восемьсот шестидесятом — плюс-минус два года. Сейчас ему лет тридцать шесть — тридцать восемь. Сорока точно нет. Известный ученый-статистик. Учился в Санкт-Петербурге вместе с братом Владимира Ленина — Александром Ульяновым. Человек, достойный всякого уважения уже за то, что в тысяча восемьсот девяносто втором году, во время голода, смог добиться оказания реальной помощи крестьянам, чем фактически спас от голодной смерти жителей целого уезда…

Он поднялся, отряхнул колени от снега.

— Зверев, — представился, протягивая руку уряднику. — Дмитрий Иванович. Получил вашу телеграмму. Передал следователю, а сам сюда помчался. Следователь уже прибыл?

— Платон Иванович, — представился урядник. — А следователя еще ждем-с.

— Странно, он следом выехал, — удивился Зверев.

— Пойдемте в съезжую избу, — предложил урядник и тут же спохватился:

— Кто стрелял?

— Я, — к нам подошел «поручик». — Каторжник бежать кинулся, я выстрелил. Там замок открыт и на полу валяется, видно, сообщники в деревне есть, — он врал нагло, чувствуя безнаказанность и при этом смотрел на меня одним глазом так, словно представлял, как сворачивает мне шею. Второй глаз у жандарма затек, в уголке собралась капля крови и стекла по щеке, оставляя за собой красную дорожку.

— Врешь. Ты выпустил каторжника. И требовал отчета, почему меня не убили и гувернантку не добили, — я сказал это, четко выговаривая слова. — Сказал, что постреляешь для виду, дашь убежать. Сам же целился в спину. Свидетеля убрал? — последний вопрос задал с нажимом, но голос подвел. Все-таки подростковый фальцет не подходит для серьезных разговоров.

— У него с головой не все в порядке, — жандарм натянуто рассмеялся. — Имени своего не помнит, что уж мальцу привиделось, не знаю.

— Давайте в съезжую избу пройдем, там побеседуем. Да, злодея осмотрим, может живой еще, — урядник пошел первым.

За ним вышагивал поручик, на ходу «объясняя»:

— Это действительно вожак шайки. Васька Рваный. Я к съезжей только подошел, он мне навстречу выбежал. И к забору побежал, я выстрелил, а тут мальчишка… — «жандарм», поскользнувшись, тихо чертыхнулся и продолжил:

— Не знаю, что уж ему со страху показалось, увидел, как каторжник упал, да и понесся сломя голову. Я побоялся, забежится сейчас, да не дай Бог в тайгу. Ищи его потом, замерзнет насмерть. Догнал, а он с перепугу пальцами мне в глаза…

Во дворе, возле съезжей избы, было людно. Рядом с трупом уже собрался народ. В деревне всегда так, глядишь, кажется, будто вымерли все, а не дай Бог что случилось, баба какая заголосила или собаки вдруг стали лаем надрываться — тут же все на улице, чаще с чем потяжелее в руках. Кто с кольём, кто с дубьем, а кто и с ружьями.

Урядник остановился возле распростертого на снегу каторжника, перевернул его на спину.

— Готов, — коротко сказал он, глядя в остановившиеся блеклые глаза на изуродованном шрамами лице. — Макарка⁈ Макар Михалыч, ты тут?

— Здеся! — послышалось из-за кряжистых спин мужиков. Мелкий и щуплый староста распихал односельчан и вышел вперед.

— Давай убирай эту падаль отсюда, — урядник брезгливо сморщился.

— В больницу? К фершалке? — уточнил Макар, сдвигая на затылок старенькую шапчонку.

— К Наташе не лезь, у нее там уже одна покойница лежит. Сам придумай, куда его сховать, но чтобы тут у меня перед съезжей этой пропастины не было, — распорядился урядник, прежде чем направиться к крыльцу.

Зверев, крепко державший меня за руку, пошел за ним.

Мы расположились у стола Платона Ивановича, когда он, устроившись под портретом Государя Императора, вдруг спохватился:

— А где поручик? Афонька, поди сюда!

В соседней комнате послышалась возня.

— Афанасий, опять спишь бессовестно⁈ — крикнул урядник громче.

Дверь открылась и вошел заспанный парень, подвязавшийся при уряднике писарем, а если сказать проще, то работал за еду на побегушках.

— Все проспал. Поди и стрельбы не слышал? — урядник нахмурился.

— Не слыхал, а кого убили? — тут же оживился Афанасий.

Платон Иванович махнул рукой и приказал:

— Давай дуй во двор, там жандармский поручик. Пригласи его сюда.

— Его уже и след простыл, могу поспорить, — сказал я. — Жандарм какой-то ряженый. И гувернантку знает. Когда вы, Платон Иванович, из больницы ушли, он тело Луизы Померло простыней накрыл и сказал: мол, прости, Луизка, ты сама оплошала. И каторжника, прежде чем отпустить, за то же отчитывал. Не было у Рваного никаких сообщников в деревне. Жандарм сам замок открыл, я видел. Ключ с гвоздя снял, и открыл…

Я старался говорить так, как мог бы говорить мальчишка, перепуганный до смерти. Надеюсь, не переигрывал.

— А ну-ка, Федор, рассказывай все по-порядку.

Я рассказал. Начал с шагов на больничной половине, которые слышал перед убийством Луизы Померло, и закончил тем, что «жандарм» гнался за мной.

— Как зовут этого жандарма? — строго спросил Зверев.

— Он не представился. Не успел, — урядник был сердит, подозреваю, что на себя. — Все быстро так. Он только на крыльцо поднялся, парой слов перекинулись, тут Федька Волчок бежит. Ну мы с ним в больницу. Там барышня с ножом в груди, убитая. А дальше я пошел по дворам, опросить, может кто что видел, слышу — стреляют. Выбежал на тракт, ко мне Федька Волчок как угорелый несется. Потом вы подъехали.

Вбежал Афанасий.

— Платон Иванович, так нет нигде жандарма. Мужики сказали, что прыгнул в кошевку и укатил в сторону Гурьевска по тракту.

Урядник в ярости стукнул кулаком по столу.

— Вот как теперь следователю докладывать буду⁈

— Что вы мне собрались докладывать? — спросил вошедший мужчина.

Он был плотного телосложения, в длинной шубе, с недовольным выражением лица и надутыми щеками. В руках портфель, громоздкий, тоже надутый — под стать хозяину, но, видно, что легкий.

— Коллежский асессор Курилов, — представился он. — Судебный следователь по особо важным делам, — он обвел всех строгим взглядом, но, увидев Зверева, сразу же спросил обиженно:

— Господин статистик, вы уже тут? Дмитрий Иванович, как же вы меня опередили? Ведь должны были вместе выехать. Я вас подождал-подождал, да сам в путь двинулся.

Говорил он мягко и как-то округло, что ли?

Вот уж кого никогда не смог бы представить следователем, так этого человека. Скорее, у меня он ассоциировался с инспектором санэпидемстанции, который заявился с внезапной проверкой.

— Виктор Николаевич, так вышло, — ответил Зверев. — К моему подопечному у вас вопросы есть? — он сразу перевел беседу в нужное ему русло.

— Вопросы есть, и много, очень много, — начал следователь, но Дмитрий Иванович не дал ему закончить.

— Владимир Николаевич, помилуйте! Ребенок только что пережил нападение, едва в лесу не замерз, тут я его буквально из рук непонятного человека вырвал. А вы говорите, вопросы? — Зверев укоризненно покачал головой. — Мальчик домашнего воспитания, с рождения под присмотром, какое потрясение сейчас у него? Давайте так, я забираю ребенка в Барнаул, а вы, как дела свои здесь закончите, милости прошу к нам, на Томскую улицу. Мария Федоровна будет рада вас видеть, даже пирогов специально напечет.

Следователь расплылся в улыбке.

— Да уж непременно, непременно! Пироги вашей супруги, Дмитрий Иванович, можно любой выставке показывать, и ведь первый приз возьмут!

— Я ей передам ваши похвалы, — Зверев встал, слегка склонил голову. — Там, в Барнауле и переговорим. А сейчас позвольте откланяться.

Взяв меня за руку, он направился к выходу.

— Дмитрий Иванович, — обратился к нему, — мне тут зайти надо в одну избу. Позволите? Людям спасибо сказать хочу, что не дали в лесу замерзнуть. И друга забрать.

— Конечно, позволю, — Зверев улыбнулся, потрепал меня по волосам и спросил:

— А что без шапки-то? — и тут же вернулся к прежней теме:

— Меня с собой возьмешь? Интересно посмотреть, что за друга ты завел, — он говорил со мной снисходительно, как с маленьким, несмышленым.

С одной стороны удобно, когда ты ребенок — многочисленные «проколы» в разговоре не так бросаются в глаза, незнание элементарных вещей списывается на потрясение и потерю памяти, но с другой стороны раздражает. Я давно забыл, как это — быть ребенком.

— Тут недалеко, вон та изба, — и я махнул рукой в сторону дома Никифора.

Зверев подсадил меня в сани, забрался следом.

— Антип, голубчик, видел где остановить? — уточнил он.

— Видал, барин, — кучер тряхнул вожжами.

Во двор Никифора я едва ли не вбежал и тут же столкнулся с Настей. Она стояла у колодца с ведрами.

— Федя, а что за барин с тобой? — девочка с любопытством рассматривала Зверева.

Не стал отвечать, спросил сам:

— Никифор Нилыч дома?

— Куда б он делся? Время-то как раз к обеду. Прошу к нам, — и она поклонилась Звереву.

— Спасибо, барышня, — Дмитрий Иванович улыбнулся. — Но в другой раз. Сейчас во времени ограничены.

И пошел первым к дому. Я придержал Настю за руку.

— Настена, возьми вот, — поднял полу шубейки, выудил из кармана серебряный рубль.

— Это еще зачем? — девочка нахмурилась. — Мы тебе не за деньги помогали, а потому что так Бог велел — добро делать.

— У меня больше ничего нет, возьми на память, — попросил ее и улыбнулся.

Она смутилась, покраснела.

— Ну если только на память… — легко коснулась моей ладони, забрала рубль и спрятала куда-то в складки одежды. — Монисту сделаю.

— Лучше купи себе что-нибудь. Как будто от меня — подарок, — посоветовал ей.

Настя улыбнулась и кивнула.

Я дернул ее за косу, она шлепнула меня рукавицей и рассмеялась — звонко, переливчато.

В который раз подумал: «Хорошая девочка».

Когда я добежал до избы, Дмитрий Иванович был уже там.

Никифор и Марфа, увидев богатого господина, сначала испугались. Я их понимал, Зверев выглядел представительно, лицо у него было строгим, взгляд жестким.

— Здравствуйте, хозяева, — он слегка склонил голову в приветствии. — Подопечный мой поблагодарить вас зашел. И я к нему присоединяюсь. Спасибо, что не дали замерзнуть человеку.

— Да что ж мы, да мы ж по-христиански, — растерянно пробормотал Никифор.

— Так вы, господин хороший, чем отблагодарить-то хотите? — это Марфа не удержалась от вопроса, вот ведь натура алчная!

Ее маленькие глазки блеснули, она даже потерла руки в предвкушении выгоды.

— Да, хочу, — жестко ответил ей вместо Зверева. — Деньги украденные верни. Я предупреждал, что добрым с тобой не буду.

— Мар-ррр-фа!!! — взревел Никифор. — Я ж сказал, чтобы все выложила!

Кажется, Марфу ждет еще одна трепка. А Клима с Акимом в доме нет, кто оттаскивать будет? «Кошка скребет на свой хребет, так и Марфа», — подумал я.

Женщина кинулась к сундуку, открыла так резко, что крышка стукнулась о стену. Достала пачку украденных у Луизы ассигнаций и протянула Звереву. Тот молча покачал головой и кивнул на меня.

Я забрал деньги — Марфа разжала пальцы с трудом, физически не могла расстаться с ассигнациями.

— Никифор Нилыч, сердечно вам благодарен, — я поклонился. — Если б не вы, уже б на том свете был. Возьмите деньги, — и протянул их мужику.

— Да за што?.. Зачем?.. — растерялся Никифор. — Мы ж не за деньги, мы ж по-человечески…

— Насте на приданое, — ответил я и сунул ассигнации ему в руку.

Тут же повернулся, вышел.

Настю нашел возле будки. Она стояла, прижимая щенка к груди.

— Все, больше не увидимся? — и вздохнула, с какой-то извечной бабьей грустью.

— Кто знает, жизнь — она разная, непредсказуемая порой, — ответил ей, подавив желание погладить девочку по голове.

Поймав себя на этом, усмехнулся: порывы вполне соответствуют моему реальному возрасту: Настасье я гожусь в дедушки, а Звереву, который сейчас меня опекает, как минимум, в отцы.

— Ты говоришь непонятно, по-ученому. Я и слов-то таки не знаю… — снова вздохнула девочка и неуверенно попросила:

— Жалко щенка. Может, оставишь?

— Нет, — я взял Волчка из ее рук. — Он уже хозяина знает. Не нужны ему лишние стрессы.

— Лишние что?.. — Настины брови взлетели вверх, глаза удивленно округлились.

Я прикусил язык. Надо быть осторожнее со словами, которые появятся еще очень и очень нескоро…

Погладил Волчка, почесал за ухом. Щенок тут же ткнулся холодным носом мне в щеку, облизнул нос.

— Хорош, хорош, сказал! — рассмеялся, отстранив его от лица, и направился к саням.

Не знаю, о чем уж говорил с Никифором Зверев, подозреваю, что еще раз захотел услышать о происшествии на тракте и о том, как меня нашли. Когда он подошел к кошевке, я уже сидел внутри, откинувшись на обитый войлоком задник. Он сел рядом, подтянул полость, укутав ноги. Молчал. Я тоже не спешил начинать разговор.

Деревня осталась позади. Сани летели по укатанному тракту. Сосны стеной стояли вдоль дороги, иногда к самому тракту выдвигался молодой пихтач. Белки оранжевыми искрами мелькали в густых ветвях. Выскочил заяц и едва не попал под копыта. Тишина. Такая обычно бывает перед резкой сменой погоды.

— Буран будет, барин, — обернулся к нам кучер, будто прочитав мои мысли. — До Барнаулу можем не успеть. Я буран костьми чую, ломать начинает на погоду.

— К доктору тебе надо, Антип, — посоветовал ему Зверев и повернулся ко мне:

— Не слишком ли ты вольно распоряжаешься чужими деньгами, Федор? Там триста рублей ассигнациями. Богатой невестой Настя будет.

— Неправильный вопрос, — я устало вздохнул. — Правильно было бы спросить: откуда у гувернантки такие деньги?

— Ну и откуда же? — Дмитрий Иванович смотрел на меня с прищуром, будто пытался соединить то, что видел, и то, что помнил.

Хмыкнул: Зверев сейчас явно испытывает когнитивный диссонанс. Я не ошибся. Он, не дождавшись ответа, произнес:

— Ты сильно изменился. Федя. Когда я тебя в прошлый раз видел, ты был стеснительным ребенком, слова из тебя вытянуть не мог. Так и доложил твоему деду: умный, но очень неуверенный. Посоветовал тебя в другую среду перевести, к делу приставить. С гувернантками мальчику повзрослеть не получится. Хотя… это было два года назад, тебе тогда едва одиннадцать годов исполнилось, — он помолчал. — А что до Луизы Померло… Господи, ну и фамилия… — произнес он с тем же выражением, что и Платон Иванович сегодня утром, когда услышал французскую фамилию гувернантки. — То следователь пусть выясняет, кто ей платил и за что. Но у меня все-таки вопрос: ты-то Никифору по сути чужие деньги отдал. Не считаешь, что неправильно поступил?

— Не считаю, — я сунул руку под полость, достал из кармана сложенные вчетверо бумаги и протянул их Звереву. — Думаю, этим я все компенсирую.

— Да мой же ты хороший! — расцвел Зверев, развернув бумаги.

Но тут же посмотрел на меня и, видимо, наткнувшись на мой серьезный взгляд, как-то потускнел.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он, сворачивая завещательное распоряжение и Берг-Привилегию, и пряча за ворот крытого тулупа.

— Грамоте обучен, прочел, — ответил я, пожав плечами. — Потеряевский рудник — старое, полностью, как считается, выработанное месторождение. Верхнее, легкое золото сняли — и все. Еще со времен демидовских рудознатцев там дело с места не сдвинулось. Насколько помню, предполагались богатые руды, серьезная золотая жила. Но когда начали реальную разработку, оказалось, что жила ушла. И шума, поднятого из-за этой Берг-Привилегии, я не понимаю.

Зверев окинул меня долгим взглядом.

Наконец, тщательно подбирая слова, произнес:

— Скажи мне, кто ты? Я не узнаю тебя… Два года назад из тебя слова невозможно было вытянуть. Иван Васильевич попросил меня специально съездить в Томск, оценить твои умственные способности. Ему нашептали, что ты, вроде бы, не в себе. Сказали, что заговариваешься, нелюдимый… — он замолчал, впрочем, судя по его лицу, не ожидая ответа. — И с головой у тебя, якобы, не все в порядке. Как говорится, дурак — не дурак, и умный не такой. Вот и поехал с инспекцией.

— И как? Удачно проинспектировали? — задал вопрос и не удержался от сарказма:

— Результаты порадовали?

— Сарказм в твоем возрасте удивителен мне. Хотя… сейчас все меняется, молодежь другая пошла. Себя вспоминаю в твои годы, в Томской гимназии, тоже такой вот ершистый был… А инспекция… Тут я пожалуй, не то слово взял. Но, проинспектировал, — Зверев постарался сгладить мой резкий ответ. Или, не стал акцентировать внимание на дерзости подростка? Не знаю, однако ответил вполне благожелательно:

— Ты мне показался очень застенчивым, но вполне нормальным ребенком. О чем я и сообщил Ивану Васильевичу Рукавишникову, твоему деду. Написал большое, обстоятельное письмо. Все-таки был другом твоему отцу, что ж я, сыну своего друга не помогу?

Я должен был, наверное, промолчать. Или ответить так, чтобы соответствовать возрасту подростка, которым стал здесь, но мне было противно лицемерить. Не со Зверевым, по крайней мере. Почему-то был уверен, что Дмитрий Иванович отнесется ко мне лояльно, каким бы я не показался ему.

— Вот вы спрашиваете, кто я? Хотел бы я сам это знать… И, возможно, когда-нибудь смогу ответить на этот вопрос. А пока я — Федька Волчок, — ответил ему тем же тоном. — Но вот кто на самом деле — этого не знаю. Вы вот знаете, кто вы?

Зверев рассмеялся — открыто, громко. Он хохотал, запрокинув голову, так, что шапка свалилась. Подхватил ее с полости, нахлобучил на голову и только потом ответил:

— Кто я? Статистик, ученый, человек при своем деле. А остальное — сор, шелуха. Впрочем, как в каждом человеке. Только у одного дело на первое место выходит, а другой так с этим сором всю жизнь и носится. Но — философия это, не серьезно это все. Главное — дело делать.

— Можно задать вопрос не совсем уместный? — спросил осторожно.

— Можно, Федя, — Дмитрий Иванович все еще улыбался. — Обещаю ответить, как на духу.

— Я слышал, что вы с Александром Ульяновым вместе учились… — произнес одновременно и вопросительно, и утверждающе. — Расскажите о нем?

Улыбка на лице моего опекуна погасла, будто лампочку кто выключил.

— Ульянов… — он вздохнул. — Хороший человек был. Только не понимал, что убив убийцу, сразу же занимаешь его место… террором ничего не решить, и дело не в царе. Учился я не с ним. А дружил с Ульяновым закадычный мой товарищ с детства — Василий Осипанов. Он-то и свел меня с Александром Ульяновым и его кружком. Террористическая фракция «Народная Воля» — так они себя называли. Там неврастеник такой был — Шевырев. Он-то и подбил всех на террористический акт. На «слабо» взял. А сам в кусты. Якобы, заболел…

Он помрачнел, и я видел, что тема ему неприятна, однако Зверев продолжил:

— Меня в эти планы не посвящали, однако охранке этого не докажешь. За то, что не донес куда следует, сейчас под присмотром у жандармов, — он хмыкнул, — как неблагонадежный. Под очень тайным присмотром, — и рассмеялся. Потрепав меня по голове. — Под таким тайным, что каждый ребенок об этом знает. Впрочем, Барнаул — большая деревня.

— Мне больше нравится по-другому: «Барнаул — столица мира», — заметил я. — Но вы правы, философия — штука мутная. Вы лучше расскажите о руднике, если знаете еще что-то?

Этот вопрос очень интересовал меня. Особенно после слов ряженого жандармского поручика, когда тот произнес: «…хотел бы я знать, что на этом руднике, если за него глотки готовы перегрызть».

— Не просто же так напали на фельдъегеря. И гувернантку, которая попросила остановить сани в месте засады, тоже как свидетеля убрали не просто так. — я, скорее, размышлял вслух, чем спрашивал. — Чувствуется тщательно спланированная акция. И то, что она не увенчалась успехом для злоумышленников, скорое стечение обстоятельств. Что вы знаете о Потеряевском руднике, чего не знаю я? Почему за него идет такая жестокая битва? Если сам Рукавишников включился в борьбу, а это, согласитесь, знак.

Я работал на Потеряевском руднике — там, в своем времени. Когда был не сопливым пацаном, как сейчас, а геологом. Серьезным специалистом, который на ощупь узнает любой минерал, определит любую породу.

Потеряевский рудник — богатейшее месторождение полиметаллических руд. Из них можно извлечь много чего. Прежде всего это цинк, медь и свинец.

И золота в этой руде тоже много. Но вот как его взять — вопрос отдельный. Представьте тонкие, микроскопические прожилки золота, которые проходят по всей породе.

В советское время пытались разрабатывать, но наткнулись на технологические сложности и, не справившись, передали месторождение в государственные запасы. То есть, это золото, которое предполагалось разрабатывать, но в последнюю очередь, после более освоения более доступных месторождений.

Основная проблема переработки состояла в том, что золото закапсулировано в сульфидных минералах и плохо извлекалось традиционными методами. Это в Советском Союзе — спустя семьдесят лет от этого времени. После, уже в постсоветские времена, южнокорейский гигант «Самсунг» сунулся на Алтай с какими-то супер технологиями. И тоже сел в лужу, и тоже — на Потеряевском руднике.

А сейчас я наблюдаю, как вокруг этого рудника, который, кстати, начался со скифских копанок, поднят совершенно непонятный мне ажиотаж.

— Что ж, на серьезный вопрос — серьезный ответ, — Зверев что-то, видимо, решил для себя — дальше он говорил со мной, как с равным. — Но ответ этот ты получишь от своего деда. Он собирается приехать через пару месяцев. Я же пока могу сказать, что вопрос с этим рудником не столько в добыче золота, сколько в его местоположении. Прошел слух, что через него можно выйти в Беловодье. Хотя я в эти мифы не верю… — он помолчал и добавил:

— Но есть люди, которые душу готовы продать, чтобы завладеть этим местом.

— Уже прочувствовал, — я хмыкнул.

— Барин, все-таки буран, похоже, что темный, — оглянувшись, сообщил кучер.

— Да какой я тебе барин, Антип, — Зверев скривился, как от зубной боли. — Гони быстрее, в Сорокино переждем.

— А я с утра вам говорил, нет бы переночевали в Хмелевке, — назидательным тоном произнес кучер.

До Сорокино ехали молча. В ногах завозился Волчок. Я нырнул под полость, нащупал щенка и вытащил его на воздух. Он поскуливал.

— Есть хочет? — заметил Зверев.

— Наверное, — я пожал плечами. — А, может, на буран беспокоится. Чует.

Поглаживал щенка, всем своим видом показывал нежелание продолжать разговор. Я размышлял.

Беловодье… Миф, сказка, мечта о счастливой стране, где текут молочные реки с кисельными берегами. Где живут счастливые и справедливые люди. Где всегда солнце и счастье для всех и каждого. Так не бывает. Сколько на свете белого, столько и черного, как бы банально это не звучало. Что-то еще должно быть на Потеряевском руднике, что-то, о чем знают только посвященные. И вряд ли это дорога в Беловодье.

— Сказку хочешь? — вдруг спросил Зверев.

— Хочу, — ответил я, только из вежливости.

— Деревня такая есть в предгорьях Алтая — Потерявка. Просто так к ней не выйти, через горы только пешком, лошади по тропам не пройдут. Так вот, как-то, еще в демидовские времена жил там мужичонка один. Рудознатец. Бродил он по тем местам и вернулся домой с полным мешком золотистой охры… — он посмотрел на меня и счел нужным пояснить:

— Это руда, из которой добывают золото…

— Я знаю. Фактически, чистое золото. Примеси небольшие.

Зверев удивленно приподнял брови, но продолжил рассказ:

— Как его потом не пытали, где он нашел это золото, так и не сказал. И пороли его, и уговаривали, и награды сулили большие — ни в какую. Сказал, что если покажет место, то всем плохо будет, всему миру живому, всем людям христианским. Так и унес на тот свет свою тайну. После него будто бы и другие бывали на том заповедном месте. И тоже по мешку золотоносной руды приносили. А показать место не могли, говорили, что горные духи накажут. Потеряевский рудник где-то там, поблизости от тех заповедных мест находится, но богатств, которыми похвалялись рудознатцы, там нет и в помине. Даже намека на ту золотистую охру… Такая вот сказка.

Он замолчал. Я тоже ничего не стал говорить. Сидел и пытался вспомнить, что там археологи писали по скифским и чудским копанкам и курганам?

Ничего!.. Да елки ж ты зеленые, где та уникальная память, которой обычно «награждаются» попаданцы всех времен и народов? Почему мне-то «роялей» не отсыпали?..

Знал бы заранее, что попасть в другое время реально, проштудировал бы Википедию, да что там — наизусть бы выучил!..

Сорокино вынырнуло из леса внезапно. Небольшой городок, или, как говорили (говорят???) в моем времени, посёлок городского типа. По сути та же деревня, с несколькими двухэтажными домами местных обывателей, школой, больницей и церковью. Единственное, чем было знаменито это место — ярмарка.

Ярмарки в Сорокино проходили регулярно. Раз в месяц сюда съезжались со всего Причернского края. Приезжали даже из Барнаула купцы. Сюда же ехали из Гурьевска, с Салаира, Белово, добирались даже из дикого Аламбая. Везли пушнину, шишки, да вообще все дары тайги, меняли на муку, мясо. На этой ярмарке можно было купить или обменять все, что могло понадобиться в тайге и вообще для жизни. Торг был хорошим, поселок процветал.

К дому родителей Зверева подъехали уже по темноте. Буквально в последний момент, под вой ветра.

Темный буран, иногда его называют черным, налетает неожиданно, буквально когда минуту назад ничего не предвещало перемены погоды. Вдруг миг — и снег летит со всех сторон. Направления ветра угадать невозможно. В двух шагах ничего не видно. Попасть в темный буран на дороге — считай, пропасть. Сколько людей после него сбились с пути, сколько замерзли буквально в десятке метров от дома — не сосчитать. Даже лай собак не помогал, определить направление звука во время темного бурана нереально. Тот же собачий лай, кажется, звучит со всех сторон одновременно.

Антип успел распрячь лошадей и заскочил в дом буквально в последний момент. Когда открыл дверь, за ним стояла сплошная белая пелена.

— Успели, — выдохнул он.

Родители Зверева — Иван Александрович и Анфиса Севастьяновна обрадовались неожиданному приезду сына.

— Митенька! — воскликнула Анфиса Севастьяновна, обнимая его. — Как вовремя, как раз к ужину! Я как чувствовала, что ты приедешь, твоих любимых вареников с творогом налепила!

Анфиса Севастяновна была женщиной пышной и при этом небольшого росточка. Одета просто: синее платье, на плечахнакинут павловопосадский платок с набивным рисунком и шелковой бахромой по краям, шикарная коса уложена короной вокруг головы. А отец, напротив, напоминал старый дуб — такой же высокий, кряжистый.

— Кто у тебя тут такой? — заворковала мать Зверева, увидев у меня в руках щенка. — Какой милый малыш! Давай я ему в сенях место устрою.

— На улицу собаку, — бросил Иван Александрович.

— На улицу? — возмутилась его супруга. — Ты сам-то видел что на улице творится? Куда такого малыша собрался отправить? На верную смерть?

— Ладно, Анфиса, не подумал, — сразу пошел на попятную Иван Александрович. — Постели ему в сенках какую дерюжку.

«Дерюжкой» оказалась старая подушка, на которой Волчок с удовольствием разлегся. Тут же добрая женщина принесла псу миску вареников.

Я сидел рядом, наблюдал, как щен ест, поглаживая его по спинке.

— Ешь, Волчок, натерпелся за эти дни, — говорил я, успокаивая… вот только кого? Его или себя?

Покормив четвероногого друга, вошел в дом, стянул сапоги, кинул к печи. Матушка Зверева сразу полила мне на руки воды и подала льняное полотенце.

— Феденька, голубчик, — ласково сказала она, — садись за стол, ужинать будем.

Отказываться, естественно, не стал. Отдал должное вареникам, они у Анфисы Севастьяновны были такими, что язык проглотишь. Но за столом засиживаться не стал, поблагодарил хозяев и отправился спать.

Постелили мне на втором этаже, в небольшой спаленке, которую занимала раньше сестра Дмитрия Ивановича, недавно выданная замуж. Я посмотрел на белоснежную льняную простыню, подшитую по краю кружевом, потом на свои грязные ноги и спустился вниз.

— Анфиса Севастьяновна, мне бы ноги помыть, — спросил я. — В такую постель грязному грех ложиться.

— Если бы не буран, так баню бы затопили, — посетовал Иван Александрович. — А сейчас и носа на двор не высунуть. Эх, живут же люди на югах и в ус не дуют.

— На югах шторма и дожди, и сырость вечная. Уймись уже, старый, — отмахнулась от него супруга. — Пойдем, Федя, я тебе горячей воды в тазик налью, сполоснешься.

Вода нагревалась в двух десятилитровых чугунах в печи.

— Давай, полью, — предложила Анфиса Севастьяновна, взяв в руки ковш.

— Я сам, — буркнул сквозь зубы.

Не хватало еще, чтобы меня мыли, как маленького. Наскоро сполоснувшись, быстро поднялся в комнату, где предстояло ночевать и с удовольствием растянулся на пышной перине. Простыни были приятно прохладными, подушка мягкой, но уснуть не мог. В голове вертелись события прошедших двух дней.

Снял с шеи кулон с камнем, поднес его к керосиновой лампе, рассматривая на свету. И сразу же пожалел, что не сделал этого раньше, при солнечном свете.

Но даже при свете керосиновой лампы видно, что камень не оправлен в серебро, он будто бы выращен на серебряной пластине. Никаких следов обработки, и «оправа» камня будто вросла в него. Знаки на обратной стороне, которые я первоначально принял за руны, больше были похожи на тибетское письмо. Читал как-то о нем в Дзене интересную статью. Или на Девангари, но без верхнего подчеркивания. В любом случае, чтобы расшифровать эти письмена, надо будет обращаться к специалистам.

Надеюсь, такие в Барнауле имеются, все-таки в будущем этот город аборигены назовут «Столицей мира». Не к месту вспомнился судебный процесс между двумя «бывшими» женами автора этого слогана. Дамы дрались не на жизнь, а на смерть за право стричь купоны за использование фразы, ставшей крылатой.

Что ж, «Столицу мира» я увижу завтра.

Лег в кровать. Сплю я обычно на животе, подтянув одну ногу к колену другой. Примерно в такой же позе, в какой изображен повешенный на больших арканах Таро. И, уже чувствуя, как сон смыкает глаза, подумал: «Чем бы ни был этот камень, он позволяет увидеть биоэнергетику человека. С красным цветом все понятно. Когда человек врет, он волнуется. Его надпочечники вырабатывают кортизол, адреналин и эостеокальцит, которые вместе с потом выходят из организма. Их излучение я и вижу. Кто-то видит цвет музыки, чувствует вкус слов, у кого-то рентгеновское зрение, а я кажется, вижу цвет эмоций. Остальные цвета тоже можно определить, даже по аналогии с теми же драгоценными и полудрагоценными камнями»…

Не додумав про значения цветов, уснул. Сон снился яркий, детализированный, с полным эффектом присутствия. Я был в Шамбале, но не физически. Рассыпался дождем, проникал влагой в землю, сыпался с неба снегом. Я был воздухом, которым дышали обитатели этой загадочной, заповедной страны. И понимал то, что разделилось в сознании человека, современного мне — там, в две тысячи двадцать пятом году. Шамбала и Беловодье — это одно и то же. В Тибете искать ничего не надо, все у нас здесь, на Алтае…

А во сне женщина бежала по траве. Я был той травой, чувствовал кожу ее ступней, такую нежную, как у младенца. Я пытался удержать ее, но она бежала к горам. Вход в сеть тоннелей был ей знаком с детства. Она будто на крыльях летела к черному зеву. За ней бежал, едва касаясь земли лапами, большой серый зверь.

Старика увидел позже. Он кричал:

— Мрия, стой! Он смертный! Он не наш. Он не дойдет!..

Но когда бы любовь подчинилась опыту? Девушка пропала в тоннеле. Зверь, похожий на волка растаял дымкой, растворившись в воздухе. А мужчина замер, уронив руки вдоль тела…

Я проснулся. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Мне — человеку двадцать первого века — было абсолютно фиолетово, кто там и куда сбегал. Но вот тот мальчик, в тело которого я попал, будто вернулся домой. Будто почувствовал зов крови и очень захотел туда. В ту долину, под то небо.

Кто же такой на самом деле, Федька Волчок?

До Барнаула добрались без приключений. Признаться, я уже подустал от них. Событий за прошедшие два дня случилось столько, что подумать, по большому счету, было некогда.

В дороге Зверев не умолкал. Рассказывал о городе, затрагивал научные темы, и просто задавал вопросы энциклопедического характера. Я не сразу сообразил, что Дмитрий Иванович меня, как бы ненавязчиво, в ключе беседы, тестирует. Или, если говорить языком девятнадцатого века, экзаменует.

Вообще со словами нужно обращаться осторожнее. Пару раз, отвечая Звереву, употребил термины, которые в этом времени еще не появились. Но выкрутился, благо, возраст удобный. Сослался на то, что где-то слышал эти чудные слова, а где — не помню.

Мостов через Обь еще не было, ни старого, ни естественно, нового моста. Старый мост будет построен в 1915–1916 годах.

Мы подъехали к переправе со стороны Гоньбы. Сойдет лед, пойдут паромы, а пока Антип смело пустился по льду.

— Не боись, барин! — воскликнул он, снова вызвав неудовольствие Зверева. — Лед еще крепкий, вон, гляньте, сколько народу едет!

— Антип, еще раз повторяю, не называй меня барином, — попросил Дмитрий Иванович, скривившись, как от зубной боли.

— Хорошо, барин! — весело отозвался извозчик. — Больше не буду!

Я рассмеялся, подумав: «Святая простота», а Зверев вздохнул и только рукой махнул.

— Как об стену горох, — произнес он, поворачиваясь ко мне. — Ты как, не устал?

— Да я-то нет, а вот Волчок утомился, — я поднял щенка на колени. — Он подвижный, ему бегать надо.

По пути несколько раз останавливались, и самим ноги размять, и щенка побегать отпускали. Он с удовольствием вывалялся в снегу, полаял на птиц, и сам попытался забраться в сани. Когда я подсадил его, Волчок сразу же юркнул под полог и уснул. Завозился только сейчас, у самого берега Оби.

До города ехали еще с час, уже по темноте добрались до окраин Барнаула.

Фонарей в городе не было, не Европа. Первую электростанцию — ее построит купец Платонов — запустят через пару лет, и тогда центр будет хоть немного, но освещен. Пока же ехали по темным улицам, изредка попадая в пятна света из окон, которые не успели закрыть ставнями.

Мне было бы интересно посмотреть на город, каким он был до пожара. Второго мая семнадцатого года Барнаул выгорит практически полностью. Пожар не затронет только Зайчанскую часть города и Гору. Но «экскурсию» придется отложить до завтра-послезавра.

Семья Зверева жил в съемном доме практически в центре города, на Томской улице, напротив дома Штильке — известного краеведа и просветителя Алтая.

— Т-прррууу! — Антип остановился у высокого, глухого забора. — Приехали, барин!

Зверев рассчитался с извозчиком и, потянув за веревку, висящую на калитке, открыл засов. Он первым вошел во двор.

— Федя, проходи, — приобнял меня за плечи. — Пойдем собаку твою на ночлег устроим. В конюшне тепло, и вода есть. Ему удобно будет, не волнуйся за своего друга.

— Я не волнуюсь, — ответил ему, осматриваясь.

Двор просторный, конюшня, баня, сарай. В конюшне два жеребца орловской породы. Дмитрий Иванович подошел к ним, потрепал гривы, погладил длинные умные морды. Каждого угостил сухарем, которые взял здесь же, в конюшне — в мешке, что висел на крюке, вбитом в стену. Несколько сухарей бросил Волчку.

Прошли к дому.

Жена Зверева — Мария Федоровна, ждала нас в просторных сенях, с керосиновой лампой в руках. Я таких женщин встречал в своей прошлой жизни — одновременно и масло масляное, и сахар сахарный. Она была стройной, но в то же время пышной, не говорила, а щебетала, не двигалась, а порхала. Радушная, добрая женщина — с ней было уютно просто находиться рядом.

Буквально через пять минут мы уже парились в бане, где были замочены несколько веников — крапивный, березовый и можжевеловый. Я с удовольствием хлестал себя по бокам, щедро плескал на каменку, буквально растворяясь в горячем пару. Выскакивал голышом на улицу и нырял в снег.

После бани сидели за столом и, под жареную картошку с солеными, хрустящими груздями, тихо разговаривали. Тихо потому, что спал Максим, двухгодовалый сын Зверева.

— Это Федор, Маруся, жить он будет пока у нас. Парень спокойный, умный, и крепкий, как я успел заметить. Думаю, хлопот у тебя с ним не будет. Завтра сходите с Федей в библиотеку к Штильке. Пусть Василий Федорович его запишет. И пусть небольшой экзамен устроит, скажи, что я просил. Федя, думаю определить тебя в Реальное училище. Или, ты в гимназии предпочитаешь продолжить учебу?

— А вы что посоветуете? — «дипломатично» ответил вопросом на вопрос.

Хотя внутренне взвыл — снова школа, тем более, при царизме! Что там делать мне, человеку с высшим образованием?

— Конечно, Реальное училище! Но это уже, считай, со следующего года. Хотя, приедет твой дед, может, у него на твое образование другие планы. А Реальное училище у нас отличное, почитай, сто пятьдесят лет уже заведению.

Воистину, дьявол кроется в мелочах: я как-то забыл, что дети в тринадцать лет еще учатся. Чему учиться мне? В правильных местах «ять» ставить? Или, когда надо писать на конце слова твердый знак, а когда — нет?

— Отлично, — ответил я, хотя того энтузиазма, который показал, совсем не испытывал.

Так-то по сути мне в этом училище преподавать впору.

Комната для меня уже была приготовлена. На втором этаже, просторная, площадью квадратов в двадцать. Высокие потолки, плотные шторы на окне, железная кровать с высокой спинкой и никелированными шишечками на ней в качестве украшений. Тут же стол, этажерка с книгами, небольшой комод.

— Думала, сюда твои вещи сложим, а оно вон как вышло. Митя… — она споткнулась и тут же поправилась:

— Дмитрий Иванович, как известие о нападении получил, так тут же и помчался за тобой. Я днем сходила в Пассаж Смирнова, купила пару рубах и брюки. Если большеваты, скажу Фене — это наша помощница. По кухне помогает, по дому. Она подошьет. Или сама подгоню по росту. Ну располагайтесь, Федор Владимирович.

Потрепав меня по волосам, Мария Федоровна вышла. Я скоро буду ненавидеть этот жест. Почему-то почти каждый взрослый человек считает допустимым это. Мне неприятно. Да и волосы длинноваты, подстричь бы.

Когда за женой Зверева закрылась дверь, я подошел к комоду, выдвинул ящик, и сняв с шеи кулон с камнем, сунул его подальше. Сегодня я хочу выспаться. Желательно, без снов.

Сказано — сделано. Сны, конечно, были, но обычные для человека двадцать первого века. Снились улицы, заполненные автомобилями и другим транспортом. Снились горящие рекламные щиты. Снились самолеты, с визгом пролетающие в высоте. Снилось все то, что по сути составляет фон в любом городе две тысячи двадцать пятого года. И я бы в этом сне терялся среди потока машин и не менее плотного потока людей, искал бы себя — и не мог найти. Смотрелся в витрины, но не видел своего отражения. И за всем этим стояла женщина в голубом платье, манила меня к себе, а когда я подходил ближе, она снова оказывалась от меня далеко…

Но проснулся отдохнувшим, не так, как в прошлую ночь, после сна с беглянкой Мрией.

Дмитрий Иванович уже ушел на службу, когда я спустился вниз, за столом сидела только Мария Федоровна. Увидев меня, она улыбнулась и заговорила. Я не вслушивался, говорила он, как я понял, всегда и много, не требуя от «собеседника» участия в разговоре — и на этом спасибо.

Она быстро собрала на стол. Завтрак простой, без изысков — белый хлеб, сливочное масло, вареные яйца. Предложила кашу — гречневую. Но я отказался. А вот запах кофе едва не свел с ума. Однако выпросить кружку своего любимого напитка получилось с трудом. Мария Федоровна была убеждена, что кофе вредно в моем возрасте.

— Что вы, Федор Владимирович, что вы такое говорите? Если бы ячменный или желудевый был, так и быть, налила бы вам, — она даже взмахнула руками от удивления. — Детям кофе нельзя, на сердце плохо влияет.

Кое-как уговорил ее налить маленькую, на два глотка, чашечку.

— Мария Федоровна, а почему вы меня по имени-отчеству называете? Сомневаюсь, что это просто вежливость, — я смотрел будто бы в сторону, делая маленькие глотки из фарфоровой чашки.

Супруга Зверева смутилась, она покраснела и я видел это боковым зрением. Но тут же подняла голову и, тщательно подбирая слова, произнесла:

— На прямой вопрос — прямой ответ, так ведь?

Поставил чашку на стол и взглянул прямо в ее темные, почти вишневого цвета, глаза.

— Хотелось бы, — я произнес это спокойно, но в душе все-таки немного переживал: от того, получится ли наладить отношение с женщиной зависит моя информированность. А я рассчитывал получить более серьезные сведения о том, кто этот мальчик, которым я волею судьбы стал.

— Вы внук Ивана Рукавишникова. Кто это такой, объяснять, думаю, не надо? — я тряхнул головой, подтверждая ее предположение. — Так вот, вы сын его старшего сына, Владимира Ивановича. Там случилась странная история.

— Рассказать можете? Все-таки мой отец, — попросил ее, немного надавив на жалость.

— Могу, да только я сама не очень много знаю. Только то, что супруг мне рассказывал. Они с вашим батюшкой были друзьями. Учились вместе в Томской гимназии. А потом, когда случилась поездка на Алтай, ваш батюшка привез с собой жену. К Ивану Васильевичу, в Санкт-Петербург. Даже рассказать невозможно, она ему просто страшно не понравилась. Ваш дед человек своенравный, и Владимира женить по своему разумению собирался. Союз с богатым и родовитым компаньоном хотел заключить, а Владимир посмел ослушаться. Так ваш дед потребовал девицу выгнать, тем более, что еще венчания не было. А Владимира велел в домашнюю тюрьму в Рождествено посадить — пока в себя не придет. Но вот когда узнал, что девица та уже тебя ждет, немного одумался, твой дед-то. Ну и выделил содержание, однако отправил в Томск, чтобы с глаз подальше. Думал, сын в чувство придет. А у него чахотка открылась, с кровохарканием. Сгорел буквально за месяц. Так и получилось, что остался ты один.

— А мать? — спросил я, почему-то вспомнив ту женщину из сна, которая сбегала через горы.

— А мать умерла родами, — рассказ настолько расстроил Марию Федоровну, что она заплакала. Но утешить решила почему-то меня — привлекла к себе, прижала, погладила по голове. Вот понимаю все, но эти телячьи нежности начинают напрягать.

— Здравствуйте, кто у нас тут такой лохматенький? — в комнату вошла женщина лет пятидесяти, крепкая, улыбчивая — под стать хозяйке. — Это и есть тот самый Федор Владимирович?

— Он самый и есть, — ответил ей. — А вы, так полагаю, Феня? Главная помощница в этом доме, на которой весь порядок держится?

Служанка расцвела, видно, комплименты я делать не разучился.

— Ну что, Мария Федоровна, куда сначала? В библиотеку или в Реальное училище? — повернулся к хозяйке дома.

До Реального училища от дома Зверева пройти буквально два шага. Оно находилось в новом здании на Демидовской площади. Мы прошли пешком две улицы и вышли на площадь. Я остановился, рассматривая демидовский столп. Его поставили в честь столетия горнозаводского дела на Алтае. Ничуть не изменился. Точно такой же он стоит и в две тысячи двадцать пятом году.

За ним двухэтажное здание. Кирпичные стены оштукатурены и побелены известкой. Здание тоже устоит при пожаре, в моем времени в нем будет находиться один их корпусов Сельхозинститута.

Сразу прошли к начальнику училища. Он встретился нам в коридоре первого этажа, будто ждал специально.

— Здравствуйте, дорогая Мария Федоровна, — начальник Реального училища рассыпался в любезностях. — Как я рад вас видеть, как рад! — он склонился к руке моей спутницы для поцелуя. — Дмитрий Иванович уже предупредил, что у нас будет учиться внук самого… — на этом слове он набрал полную грудь воздуха и, поперхнувшись, закашлялся, — … самого Ивана Васильевича Рукавишникова, — наконец, произнес он в миг осипшим голосом.

— Так понимаю, статский советник Антонов? Георгий Николаевич? — я перехватил инициативу. Понимал. что могут счесть такое поведение дерзостью, но, учитывая, что начальник Реального училища, кажется, имеет серьезный материальный интерес к моему «деду», решил не молчать.

— Федор Рукавишников, если не ошибаюсь? — тут же сориентировался начальник училища, правильно расставив приоритеты.

— К вашим услугам, — я склонил голову. — Думаю, Марию Федоровну отпустим и поговорим с вами тет-а-тет, — предложил я.

— Но… Федя… — растерявшись, супруга Зверева забыла, что называет меня по имени-отчеству и обратилась как к любому мальчику моего возраста.

— Мария Федоровна, я прекрасно поговорю с господином статским советником, и так же прекрасно дойду до дома.

— Ты уверен, что не заблудишься? — все-таки не могла успокоиться она.

— Да где тут блудить-то? — я рассмеялся. — Два шага до вашего дома. Идите спокойно, Максим уже проснулся, наверное. Не стоит оставлять младенца надолго без матери.

— Ему скоро три, не такой уж и младенец, — возразила Мария Федоровна. — Но ты прав. Федя, мне лучше пойти домой. Не опаздывай к обеду.

Я кивнул и, проводив ее взглядом, направился за начальником училища в его кабинет.

Обстановка в кабинете обычная. Портрет Государя, стеллажи с книгами и бумагами, стол, несколько мягких стульев. Георгий Николаевич придвинул к столу один из стульев, сам прошел к своему месту. Три арочных окна за его спиной заливали комнату светом.

— Итак, молодой человек, вы весьма развиты для своего возраста, — начал он. — Хотя нам тут сообщили, что вы дичитесь людей. Тем более, что на домашнем воспитании были, с детьми, практически, не играли. Друзей у вас тоже не было. Позвольте узнать, почему?

И начальник буквально впился в меня взглядом.

Я не торопился с ответом. Давно известно, что стоит сказать человеку то, что он хочет услышать — и ты вполне нормальный, ты свой. Что ж, не буду разочаровывать статского советника. Единственное, о чем пожалел сейчас, что забыл кулон в ящике комода. Совсем не лишним было бы знать, что на самом деле чувствует мой собеседник.

— Лучшие друзья — это книги. Предпочитал проводить время с пользой, — ответил я, наблюдая, как ползут вверх, к краю волос, брови начальника училища.

— Позвольте уточнить, а горное дело входило в круг ваших интересов? — задал вопрос Георгий Николаевич.

— Входило. Насколько я знаю, Реальное училище было основано на базе Горного училища… — начал я, но Антонов перебил меня:

— Как-как вы выразились? На базе?..

Я мысленно выругался, вот только вчера думал, что надо аккуратнее со словами, и опять на те же грабли!

— Прошу прощения, на месте бывшего Горного училища. И преподавали там такие великие умы, как Айдаров Михаил Петрович, полковник корпуса горных инженеров. Или Петров Василий Владимирович, академик. Про Радлова вообще молчу, встретиться с ним — это моя величайшая мечта, — я не врал, это действительно так. — Встретитесь обязательно, Федор Владимирович, — расплылся в улыбке Антонов. — Они все, как случается оказия ехать через Барнаул, непременно посещают свою альма-матер.

— Практические работы проводятся на каких месторождениях? — задал вопрос, очень важный для меня. Но ответ не порадовал:

— К сожалению, этим сейчас не занимаемся, у нас все-таки Реальное училище, не горное. В основном физика, математика, черчение и рисование. Два иностранных языка — французский и немецкий. Естественно, география с историей. Не думаю, что у вас будут трудности с обучением.

— Думаю, что если и будут, то только с иностранными языками. Но подтяну. По остальным предметам я могу сдать выпускные экзамены экстерном?

Физиономия директора скисла, будто он съел лимон. Я понимал, что статскому советнику выгодно получить в ученики внука одного из богатейших людей Российской Империи. И, кстати, одного из щедрейших меценатов этого времени.

— Если вы готовы к такому серьезному испытанию, мы пойдем вам навстречу, — наконец, выдавил он из себя. — Но это сложно, юноша, очень сложно.

— Будем считать, договорились, — я улыбнулся, встал и слегка склонил голову, прощаясь. — Я замолвлю слово перед дедом, чтобы он оказал училищу вспомоществование, — пообещал ему.

Вышел на улицу.

Воздух был морозным, удивительно свежим без автомобильных выхлопов. Неподалеку от Реального училища находилась биржа извозчиков. Несколько саней стояли возле ворот, в ожидании клиентов. Извозчики тут же сбились в кучку и разговаривали, иногда разражаясь взрывами смеха. Я хмыкнул: «таксисты» во все времена одинаковы.

Когда шел мимо, от группы отделился разбитной парень с испитым лицом мучнисто-белого цвета.

— Что молодой господин, поди развлечься хотите? — развязно улыбаясь, обратился он. — Может, на Алтайскую улицу домчать? К девочкам. Там такие девки, всему обучат. А если хочется, и постарше есть, заместо мамки будут.

— Эдиповым комплексом не страдаю, — отмахнулся от него, снова нарушив обещание, данное себе: «Господи, что я несу, какой эдипов комплекс? Это надо же, Фрейда упоминать в разговоре с извозчиком, чем только думаю?»…

Пожалуй, только сейчас в полной мере ощутил, что я в другом времени.

Дальше шел, задумавшись, сильно не смотрел по сторонам. Прошел две улицы и свернул в переулок между домами Штильке и Зверева.

За спиной послышались быстрые шаги. Я рефлекторно посторонился, прижавшись к забору.

Даже не видел, кто идет следом. Все произошло мгновенно: на голове ткань, мешковина, довольно пыльная, рот зажат чьей-то сильной рукой. Я задрыгался, попытался ногой пнуть напавшего на меня и кажется попал. Послышался шипящий матерок и тут же меня ударили по голове кулаком, так сильно, что я отключился.

Тут же пришел в себя и забился в руках похитителя. Мне еще в этом времени киднеппинга не хватало для полного счастья. И так целый букет происшествий. Рано порадовался, что все успокоилось. Я сделал единственное, что мог: завопил во всю глотку.

Он стукнул кулаком по мешковине раз, другой, но не удержал, уронив мешок в снег.

— Замолчи, сучонок, — приказал мне. Голос был сиплый, пропитый.

— Отпусти ребенка! — это крикнул кто-то другой, голос молодой, вроде бы гневный, но была какая-то фальшь в возмущении, и мне вспомнилась фраза Станиславского: «Не верю».

Я откатился в сторону и начал стаскивать с головы мешковину. В мешке раньше держали уголь, и пыль попала в глаза, в нос, в рот. Закашлялся.

И тут же звук удара и падение тела. Я, наконец, стащил с себя мешок и вскочил на ноги, быстро оценив обстановку. На снегу, загибаясь, лежал тот самый извозчик, что пытался навязать мне поездку в бордель. Он хватал ртом воздух и прижимал руки к животу, но видно было, что ему не так больно, как пытается это изобразить.

Мой спаситель, мужчина лет двадцати пяти, помог мне подняться, стряхнул снег с моей одежды.

— Ты как? — спросил он участливо, поднимая со снега свою шапку и отряхивая ее.

— Отлично просто, — ответил я, кивнув ему за спину. — Убегает.

Напавший на меня извозчик (извозчик ли?), пытался ковылять в сторону Демидовской площади.

— А ну стой, — грозно окрикнул парень и бледный пьяница, вздрогнув, замер. — Зачем парнишку украсть хотел?

— На кой он мне нужон? — совсем другим тоном, нежели недавно у извозчицкой биржи, прогнусил пропойца. — Человек подошел, посулил рупь. Сказал мол мальца того привести. Мол, сын его, постреленок от рук отбился, деньги стащил из дома и убег. А мне что, — заныл он, — у меня горит все, а на опохмелку нету. И самогону в долг не дают. Полдня стою, хоть бы кто поездку спросил.

— Ну ты заплачь еще, а я пожалею, — парень подтолкнул его, — в участок тебя оттащить?

— Не надо, не надо, господин хороший, я побег ужо, — и припустил прочь, подпрыгивая.

Я услышал. как в его карманах звенят монеты.

— Пойдем, провожу, — предложил мне парень и тут же представился:

— Краснов я, Андрей Андреевич, чиновник особых поручений при начальнике Алтайского округа Болдыреве. Раз так сложилось, будем дружить? — он присел рядом со мной и участливо заглянул мне в глаза. Лицо его было добрым, располагающим к себе, но снова в голове эта фраза: «Не верю». Он переигрывал. Слишком старался, слишком был хорошим и добрым. «Может, у меня паранойя? Подозреваю на ровном месте?» — подумал я и тут же отогнал эту мысль.

Интуиция меня не подводила никогда, сколько раз моя жизнь зависела от этого внутреннего чувства опасности: не наступить на тот камень, чтобы не вызвать осыпь; выбежать из забоя в последний момент перед обвалом; отстраниться в последний миг перед броском зверя. Да мало ли опасных ситуаций бывало в экспедициях? Коллеги и друзья называли меня везунчиком, но дело было не в слепом везении, а именно в обостренном чувстве опасности. И сейчас оно просто бушевало в моей груди.

Я отстранился от Краснова и, равнодушно пожав плечами, зашагал по переулку к дому Зверева.

— Василий Ксенофонтович с поручением меня отправил, — чиновник шел рядом и говорил, будто я требовал от него каких-то объяснений. — Тут смотрю, человек тебя из сознания выключил и мешок на голову. И на плечо взвалил, да сил, видно, маловато, закачался. А тут ты дрыгаться начал, да с плеча сползать. Ну, думаю, непорядок, распоясались, средь бела дня озорство учиняют. Вот я городового свистнул — нет городового, как сквозь землю провалился. А ведь Демидовская площадь всегда у полиции под присмотром. Вот своими силами порядок и навел. Кинулся тебя спасать.

— Благодарю за помощь, Андрей Андреевич, простите, в дом не приглашаю, я сам в гостях тут, — сказал ему, заметив, какое разочарование вдруг появилось в глазах чиновника.

Разобраться даже не пытался. Просто открыл калитку и вошел во двор, оставив спасителя за забором. Опустил щеколду, подумав, что кажется, нажил себе врага. Вряд ли этот тщеславный человек забудет, как у него перед носом захлопнули дверь. И кто? Мальчишка.

В дом заходить не стал, скользнул на конюшню. Волчок кинулся ко мне. Поднял его на руки, уткнулся лицом в шерсть и тихо сказал:

— Один ты честный со мной, один ты камня за пазухой не держишь, — прошептал я и сам усмехнулся своим словам: прямо получилось что-то среднее между мелодрамой и передачей «В гостях у сказки».

Сел на копну сена, обнял щенка, задумался.

Чиновник особых поручений — должность перспективная, но хлопотная. Обычно ее занимают молодые люди из хороших семей в самом начале карьеры. Для умного человека это неплохой старт. Таких молодых карьеристов еще называют многообещающими. Их служба состоит в том, чтобы быть, по сути, на побегушках при губернаторе или, как Краснов, при начальнике Алтайского горного округа Болдыреве. Особое положение дает доступ к информации, порой самой секретной, казалось бы, не предназначенной для ушей этих ушлых молодых людей. По сути должность не ключевая, но очень выгодная для приобретения связей.

Уже то, что Краснов оказался в нужное время в нужном месте, меня впечатлило. Будь я действительно подростком, на которого напали, да еще человеком этого времени, что бы я сделал?

Правильно, во-первых бы перепугался и вцепился бы мертвой хваткой в «спасителя», во-вторых доверял бы ему безраздельно, особенно, если бы он захотел стать мне «другом». А в третьих, позволил бы напроситься в гости, да что там, сам бы пригласил.

Так, размышляя, незаметно задремал тут же, в сене.

Разбудил меня разговор. Я сразу узнал округлую речь следователя. Как его там звали? Курилов. Точно он. Владимир Николаевич. С ним Зверев. Видимо, приехали вместе.

Я услышал звук льющейся воды — Зверев поил лошадей. Жеребцы фыркали, шумно преступали ногами. Услышал ржание.

— Дорогой Дмитрий Иванович, тут мне видится тщательно подготовленное преступление, — говорил следователь.

Я даже представил, как он ходит хвостом за Зверевым, пока тот ухаживает за лошадьми.

— И рассчитано было все очень и очень тонко, — излагал свои размышления Курилов. — Сорвалось злодеяние просто чудом, и то, что ваш подопечный жив остался, тоже могу назвать чудом. Того человека, что вырядился жандармским поручиком, ищем. Но примет особых у него нет. Я тут что думаю, кому-то очень не хочется, чтобы у Ивана Васильевича еще один наследник появился. Все-таки состояние Рукавишникова — знатный куш.

— Что ж, вы намекаете на младших детей Рукавишникова? Василия Ивановича и Елену Ивановну? — осторожно поинтересовался Зверев.

— Я не намекаю, я прямо это заявляю, господин главный статистик, — возмущенно воскликнул Курилов.

— Но, позвольте, уважаемый Владимир Николаевич, ведь они очень молоды для таких сложных интриг, — заметил Зверев.

— Ну не скажите, Василию уже двадцать восемь и он вполне состоявшийся человек. О его противоестественных наклонностях знают все, ни для кого не секрет, что жениться он вряд ли захочет, — напомнил Звереву следователь. Причем таким тоном, будто говорил о чем-то мерзком.

Я вспомнил, что о влечении младшего сына Ивана Рукавишникова к лицам своего пола писали много, да тот же его племянник — Владимир Набоков — поведал миру о семейных «тайнах» в своих книгах.

Дочь, Елена, уже должна быть замужем, за Набоковым Владимиром Дмитриевичем, отцом будущего Нобелевского лауреата, который, кстати, родится только через месяц.

Интересная у меня здесь родня, веселая. Кстати, муж моей тетки (точнее, тетки этого мальчика), Владимир Дмитриевич, известный масон, что явно не нравится строгому старообрядцу Ивану Рукавишникову.

Тяга к мужчинам у старшего сына и разница в вероисповедании и неприятие членства зятя в массонской ложе, скорее всего и стали причиной для изменения завещания. Кроме меня никого у старого Рукавишникова не было на примете, ни одного наследника.

Так полагаю, Иван Васильевич, человек крутого нрава, возьмет меня в ежовые рукавицы, чтобы воспитать из внука человека, способного продолжить семейное дело. Ладно, поживем — увидим, насколько верно я вычислил ситуацию…

— Все-таки я рекомендовал бы вам обратить внимание на Потеряевский рудник, — задумчиво произнес Зверев. — Что-то мне подсказывает, что дело тут не в наследстве, а именно в этом руднике, — заметил мой опекун.

— Проверим, но я больше склоняюсь подозревать других наследников. Там все-таки прямая выгода от смерти мальчика просматривается. А значит, просматривается и серьезный мотив для преступления, послышалось ржание и следующие слова Курилова я не расслышал.

— Вы уверены? — это уже сказал Зверев, в ответ на какие-то утверждения Курилова.

— … что думаю, этот жандарм ряженый соврал, что старый Рукавишников преставился, и что мальчишку ему нужно забрать и сопроводить. Не приедь вы вовремя в Хмелевку, нашли бы мальца по весне где-нибудь в лесу… Если бы вообще нашли, а то звери бы растащили по косточкам. Вот потом я подумал, хорошо, что меня дожидаться не стали, сразу как получили телеграмму, в путь двинулись, — похоже, следователь позабыл, что ждал как раз он сам.

— А жандарм ряженый как будто в театре сыграл, вот прям точно как пьесу по нотам. На что урядник в Хмелевке тертый человек и опытный, а и то не раскусил подлога. Да ладно бы приметы какие были у того человека, но нет, Платон Иванович ничего толком сказать не может, окромя как высок, широк в плечах и голос зычный. Вот как по таким приметам злодея сыскать?

Я вжался в сено. Если заметят, некрасиво получится, будто подслушиваю.

— А Федя так ничего и не может вспомнить? — спросил следователь, сменив тему.

— Ничего. Все, что было до нападения, как стерло из памяти, — сообщил следователю Зверев. — И вы сейчас его вопросами не терзайте, пусть мальчик в себя придет. Отужинаете с нами, Владимир Николаевич? — Дмитрий Иванович радушно пригласил Курилова в гости, подозреваю, чтобы прекратить разговор.

— Нет-нет, прошу простить меня великодушно, но вынужден отказаться, — я услышал, как следователь зашагал к дверям конюшни. — Дома два дня с лишним не был, — сообщил Курилов Звереву. — К вам заехал буквально на минуту, переговорить, — я у себя в сене хмыкнул: уже полчаса болтает, все никак «минута» не закончится. — А вы, дорогой Дмитрий Иванович, как ребенок что вспомнит, сообщите немедленно.

— Всенепременно, Владимир Николаевич, всенепременно, — очень убедительно пообещал Дмитрий Иванович.

Воротина конюшни скрипнула. Ушли? Я немного посидел, думая, стоит покидать свое убежище или нет, как снова послышался скрип ворот.

— Ну что, шпион малолетний, вылезай, — услышал я голос Зверева. — Давай, я же знаю, что в сене сидишь.

— Откуда? — буркнул в ответ. — Я тиши мыши был.

— Да просто все. Щенок твой голоса не подал, когда я пришел. На чужого человека, что со мной был, даже не тявкнул. Ну а раз навстречу не выбежал, значит он в порядке. Скорее всего, с хозяином, — объяснил Зверев, стряхивая с меня сухие травинки. — Ты где так вымазался? Будто в мешке из-под угля побывал?

— Так и было, — ответил ему и рассказал историю с извозчиком и чиновником по особым поручениям.

— И Андрей Андреевич здесь замешан? — Зверев почему-то не удивился. — Никогда не поверю, что он случайно мимо проходил. Прощелыга такой, что без личной выгоды пальцем не пошевелит. Не удивлюсь, если он того мошенника, что тебе мешок на голову нацепил, сам нанял, — Зверев окинул меня внимательным взглядом и предложил:

— Пошли к поилке, полью тебе на руки, умоешься. Не надо пугать женщин. Маруся увидит тебя такого, с черным лицом, не дай Бог в обморок грохнется. Она у меня женщина впечатлительная, натура очень тонкая. — он улыбнулся, глаза потеплели. — все удивляюсь. Как с такой фантазией умудрилась на фельдшера выучиться?

— А Феня запричитает, — я рассмеялся. — Вот уж у кого фантазия берегов не знает.

— Ты прав. Ну что, пойдем в дом? — и мы со Зверевым вышли из конюшни.

Нас встретила Феня словами:

— Собаку сегодня не кормите, а то и я щенка накормила, и Мария Федоровна. А он маленький еще, сплохеет, придется к ветеринару бежать, — и тут же, без перехода:

— Вы сразу в столовую проходите, ужин уже собран.

На ужин была рыба. Большие аппетитные куски белорыбицы лежали на большом блюде.

— Феня принесла муксуна, — сообщила Мария Федоровна. — Просила еще вчера принести. А ее Аристарх только сегодня с промысла вернулся.

— Всегда пожалуйста, как рыбки захотите, сообщайте, — тут же откликнулась Феня, заматываясь пуховой шалью поверх шубы. — Я домой побегла, а завтра кулебяку напеку. И с рыбой, и с грибами, — и она пошла к сеням.

Дмитрий Иванович проводил ее до калитки, вернулся и, прежде чем сесть к столу, сообщил:

— Калитку запер, а то озоруют в городе в последнее время. Ну, благославляясь, приступим к трапезе вечерней, — произнес он слегка в нос.

— Давай ешь уже, шутник, — рассмеялась его супруга. — Грех отца Евдокима так похоже передразнивать. Рыба сегодня знатная, пальчики облизать можно.

Рыбка действительно была царской и просто таяла во рту. Я отдал должное, ел с таким аппетитом, какого уже не помнил много лет.

Вечер прошел тихо, за приятными разговорами. Тут же на высоком стульчике сидел сын Зверева — маленький Максимка. Странно было смотреть на ребенка и знать, что проживет он ровно сто лет, что организует первый зоопарк в Алма-Ате, и потом всю жизнь будет заниматься любимым делом. Пока будущий зоопсихолог сидел за столом и размазывал кашу по тарелке, норовя запустить с ложки комок, как с катапульты.

— Слышал сегодня, что Болдырева перевод ждет, в столицу его прочат. В Санкт-Петербург, на какую должность, пока не ясно, но что в кабинет Его Императорского Величества — это точно, — рассказывал последние новости Дмитрий Иванович. — С одной стороны вроде бы повышение, а с другой не справился он с заданием, — и вздохнул.

— Что за задание? — не удержался я от вопроса.

— Восстановить горное производство, — ответил Зверев, и тут же сменил тему:

— Завтра пойдешь со мной метеостанцию проверять?

— Пойду, — ответил ему. — Но с большим удовольствием я бы с вами ходил на работу. Хочется посмотреть, что сейчас с горным производством на Алтае, какие месторождения уже разведаны, какие разработаны, а какие ждут своего часа.

— Вон как, — засмеялся Дмитрий Иванович, — чувствуется родовая хватка Рукавишниковых. А Реальное училище, значит, не подошло?

— Почему ж, я договорился, экстерном сдам за курс шестого класса и седьмого дополнительно, — спокойно ответил ему.

Мария Федоровна на минут отвлеклась от сына и заметила:

— Талантливый мальчик ты, Феденька, но слишком не перетрудись, готовясь, — и тут же к Максимке:

— За маму ложечку, за папу ложечку, — малыш плюнул кашей на слюнявчик и, поднял руки, положил ладошки на голову. Мать тут же заворковала:

— Гуси-гуси полетели на головку сели! — и снова: — Ложечку за маму, ложечку за папу…

Мне почему-то вспомнилась другая прибаутка, которая помогала накормить детей — моих собственных, в той, другой жизни — в таком вот нежном возрасте: «Летит, летит ракета, вокруг земного света, а в ней сидит Гагарин, советский русский парень!» — на слове «парень» ложка, которой изображал в тот момент ракету, должна была «влететь» в рот ребенку. Каша под эту прибаутку съедалась на ура.

Я поблагодарил за ужин и попросил разрешения подняться к себе.

В комнате горела керосиновая лампа, хотя еще было достаточно светло. Сел к столу, подтянул ближе альбомный лист и как-то сама рука потянулась к карандашам. Сначала просто бездумно чертил линии на листе, и сам не заметил, как они сложились в рисунок. Буквально через полчаса с белого листа на меня смотрел тот самый ряженый жандармский поручик. Жесткое лицо, аккуратная эспаньолка и усики, брови дугой и хитрый прищур глаз. Мальчик умеет рисовать, что ж, отлично. Видимо, память тела все-таки какая-никакая есть. Я взял портрет и спустился вниз.

— Дмитрий Иванович, передайте следователю Курилову. Портрет того ряженого, что выпустил каторжника и пристрелил его. И он же гувернантку зарезал. А вообще я, конечно, не имею права голоса в этом деле, но посоветовал бы начать с самого начала.

— Интересно, продолжай, — потребовал Зверев.

— Выяснить, кто такая эта Луиза Померло. По чьей рекомендации она получила место возле меня. С кем встречалась в Томске. И, в конце концов, кто отец ее ребенка, которым была беременна, — сказал я, не подумав, что могу смутить жену Зверева.

Она прикрыла ушки двухлетнему Максимке и, буквально в ужасе уставившись на меня, воскликнула:

— Феденька, тебе и слов-то таких знать не положено!

— Ну хоть не Федор Владимирович, — я улыбнулся, — и то уже хорошо. Спокойной ночи!

Когда шел к лестнице, услышал, как Дмитрий Иванович, разглядывая портрет, задумчиво произнес:

— А ведь я где-то видел этого человека…

На следующий день я спросил за завтраком Зверева:

— Дмитрий Иванович, вспомнили, где видели того жандармского поручика?

— Нет, Федя. Точно знаю, что во время учебы в Санкт-Петербурге, но вот где именно, и кто он — не помню. Уже всю голову сломал, — и он вздохнул, нахмурив высокий лоб.

— Так бывает, — проворковала Мария Федоровна. — Я вот тоже намедни куда-то кошель положила, а куда — не могла полдня вспомнить. А потом сам нашелся, и ведь лежал на фортепиано в гостиной, вот прямо на виду. Так и у тебя, тоже имя этого человека лежит, как мой кошелек, на самом виду, а глаз замылился на мелочах, и не видишь. Да и как ты вспомнишь, если у тебя в голове сплошные цифры и сводки? Вот небось, сколько пудов пшеницы по прошлому году собрали, ты сразу вспомнишь.

— Маруся, ты как всегда права, — Зверев улыбнулся супруге, погладил ее руку, и уверил меня:

— Я обязательно вспомню его имя. Ну что, Федор, ты со мной сегодня?

— Конечно! — я обрадовался.

Посетить метеорологическую станцию конца девятнадцатого века куда как интереснее, чем ходить с Марией Федоровной по рынку и магазинам. О предстоящих покупках она, кстати, сообщила сразу же, как только услышала о наших со Зверевым планах.

— Митенька, прежде чем идти с мальчиком в люди, его одеть надо прилично, — она глянула на меня оценивающе и, видимо, осталась недовольна. — Ну во что он одет? Старый крестьянский тулупчик, брюки большие, а подшить снять, так и переодеть ребенка не во что. И рубашек прикупить надо, я уж молчу про исподнее.

— До завтра не подождешь с покупками? — попытался отложить обновление моего гардероба Зверев.

— Нет, — сказала, как отрезала Мария Федоровна. — Сам-то вот в шапке ходишь, а у мальчика даже головного убора нет приличного. В Реальное училище ходили, так сквозь землю мне со стыда хотелось провалиться. Что уж Георгий Николаевич обо мне подумал, того даже представить не могу. Видел бы ты, как господин Антонов на его старый тулупчик смотрел!

И она закатила глаза, подняв руку к глазам, ладонью вверх, и закинув голову назад.

— Молчу-молчу, — Дмитрий Иванович поднял руки в защитном жесте — ладонями вперед. — Денег хватит на покупки, или добавить?

— Добавь, мало ли что. Тем более, скоро на заимку переезжать, с Горы в Барнаул не наездишься за каждой мелочью. Да и вдруг что-то случайное понадобится, — смилостивилась Мария Федоровна и, перестав сердиться, улыбнулась.

Улыбка ее была такой солнечной, что я невольно улыбнулся в ответ. Зверев тоже расцвел, но вспомнил о делах и нахмурился.

Он сунул руку в кармашек пиджака, достал часы, глянул на них и тут же вскочил.

— Опаздываю, — сообщил он.

Наклонившись, поцеловал жену, опять потрепал меня по волосам и быстро вышел.

— Мария Федоровна, мне бы подстричься, — попросил я. — Деньги у меня есть, — во-время вспомнил о своих двух медяках, — на парикмахера должно хватить.

— Да Бог с тобой, уж на стрижку-то найдем поди, — отмахнулась от меня Мария Федоровна. — Сейчас Феня придет, чтобы Максимушку с собой не тащить на холод, и сразу отправимся.

В детской, словно услышав, что о нем говорят, заплакал Максимка. Мария Федоровна тут же понеслась к сыну. Вернулась с ним на руках, воркуя над малышом:

— А кто у нас проснулся? А кого я сейчас кашкой кормить буду?

Я не стал составлять им компанию, взял заранее приготовленную миску с кашей и побежал на конюшню, кормить Волчка. Пес немного подрос, еще не подросток, но уже и не очень мелкий.

— Ко мне, — скомандовал я и похлопал себя по бедру.

Собаку надо дрессировать с самого нежного возраста. И в первую очередь, на рефлексах. Волчок подбежал, я погладил его, похвалил и только потом вывалил в миску еду.

Когда вернулся в дом, там уже хозяйничала Феня.

— А где Мария Федоровна? — поинтересовался я.

— Собирается. Да и ты не стой столбом, иди оденься, — распорядилась Феня.

Я мигом собрался. Действительно, брюки были длинноваты, подвернул, прежде чем заправить в сапоги. Тулуп, спасибо Никифору конечно, но тоже оставлял желать лучшего. Клим его, скорее всего, уже после Акима донашивал.

Вышла Мария Федоровна в лисьей шубке, крытой шелковой тканью. На голове небольшая лисья шапочка, поверх которой повязана тонкая ажурная косынка из козьей шерсти.

«Оренбургский пуховый платок», — вспомнилась мне строчка из песни Зыкиной и я вздохнул. Когда еще эта песня будет написана? Я этого, уж точно, не узнаю. Хотя… может быть, доживу еще раз до тех времен? Посмотрим.

Первым делом мы отправились в Пассаж Полякова. Вот уж не знал, что так раньше назывался… (йолки, сейчас называется!) такой привычный мне в двадцать первом веке Красный магазин. Один из самых дорогих, кстати, в Барнауле далекого будущего.

Ходили по рядам, к нам то и дело подбегали приказчики с возгласами:

— Мадам, сейчас мы оденем вашего мальчика по самой последней парижской моде…

Я ухмылялся: реклама — двигатель торговли. Так было во все времена. Заметив мой хитрый взгляд, один из приказчиков усмехнулся:

— Не похвалишь — не продашь, — сказал он и снял с вешалки несколько рубах — что-то среднее между блузой и форменной гимнастеркой. — Мадам, обратите внимание, фасон удобный, ткань не маркая, при желании подойдет для гимназии, если другой формы там не установлено.

Уже очень скоро я замаялся примерять одежду. Но домой шел в новеньком заячьем нагольном тулупчике — что-то вроде современной мне дубленки. Еще Мария Федоровна купила для меня недорогую поддевку, подбитую ватой — на весну. С удивлением узнал, что длинный, до середины бедра, пиджак назывался пальто. Когда она оправила меня примерить форму гимназиста, я возмутился. Но Мария Федоровна не стала слушать мои протесты и на возражения только отмахнулась:

— В любом случае будешь таким, как все.

— Мария Федоровна, дорогая моя, — совсем не по-детски возразил я, — вырасту ведь к осени, придется новую покупать.

Но она была непреклонна в своем рвении сделать меня «приличным». Я еще в прошлой жизни раз и навсегда решил для себя: никогда нельзя спорить с женщиной во время совершения покупок. Поэтому смирился и просто молча ходил за ней по рядам, меж прилавков и стоек. Заходил в примерочные, наряжался в выбранную ею одежду и показывался ей для оценки.

Наконец, наш поход по магазину, подошел к концу.

— Мадам, специально для вас доставка до дому, — рассыпался в благодарности приказчик, довольно пощипывая закрученные вверх тонкие усики. — Все за счет заведения…

Домой вернулись на извозчике. Выезд у Зверевых был, но своих жеребцов Дмитрий Иванович никому не доверял, и конюха не держал.

Когда приехали, покупки уже доставили в дом. Феня сложила свертки и пакеты на диване в гостиной. Максим, стоя рядом, пытался разорвать серую магазинную бумагу.

— Мама-мама! — воскликнул он, когда мы вошли.

— Говорить никак не хочет, — пожаловалась мне Мария Федоровна. — Только и скажет, что мама и тятя. Еще Штильке зовет — лёлька.

Не знаю, как в других губерниях Российской Империи, но на Алтае крестных называли «Лёлька». Объяснить, почему именно «Лёлька», мне это никто так и не смог, хотя я уже в двадцать первом веке слышал подобное обращение в деревнях.

Мария Федоровна подняла ребенка с пола, прижала к груди и поцеловала в макушку.

— Уж беспокоиться начала, думаю, что врачам надо показать, столичным, вдруг с умом у Максимушки какие сложности, — и она моргнула раз, другой, прогоняя навернувшиеся слезы.

— Мария Федоровна, хотите историю расскажу? — и, не дожидаясь ответа, начал:

— У хороших родителей рос сын. До пяти лет слова не произнес. Что уж бедные не делали, к каким врачам не возили. И вдруг, как пять лет исполнилось, ребенок сказал свои первые слова…

— И какие-же⁈ — Феня, подошедшая забрать ребенка из рук хозяйки, посмотрела на меня с интересом.

— Попросил соль, — я сделал паузу. — Так и сказал: «Солонку подайте, не солено».

— Вот как? — удивилась Мария Федоровна. — А почему он раньше не разговаривал?

— Так вот родители его о том же спросили. А мальчик ответил, мол, потому и молчал, что раньше жаловаться не на что было.

Феня расхохоталась, придерживая Максимку одной рукой, а ладонью второй руки хлопала по боку.

— Ой, не могу, жаловаться не на что было… ой, своему расскажу, со смеху помрет! — просипела она сквозь смех.

Мария Федоровна тоже развеселилась, рассмеялась, а я, подождав, пока их веселье утихнет, добавил:

— Поговорка такая есть: не буди лихо, лихо, пока спит тихо. Я понимаю, когда пятилетний лоб молчит — это проблема. А вашему-то два года всего. Что волноваться раньше времени?

Ответ меня умилил до глубины души:

— Я же мать, — сказала она, и я только закатил глаза.

Какие ассоциации у меня с этой фразой, ставшей в будущем крылатой, можно было понять.

— Вырастет, ученым будет, а хотите, чтобы дело быстрее пошло, кошку ему заведите, что ли? — предложил я. — Или еще какую животину домашнюю. Серьезно, быстрее заговорит, и со здоровьем проблем не будет.

— И откуда ты все это знаешь? — спросила Мария Федоровна, впрочем, ответа, как это обычно с ней было, совсем не ожидая. — Вот скоро на заимку поедем, там и белки, и зайцы.

— Не то все, отмахнулся я. — Тут надо чтобы зверь рядом был, так сказать, в свободном доступе. Чтобы ребенок мог потискать, погладить, — заметил я и поспешил сменить тему. — Я к Штильке хочу сходить, в библиотеку записаться. Дмитрий Иванович еще вчера рекомендовал.

— Сам справишься? — тут же забеспокоилась Мария Федоровна.

Я молча кивнул.

Этой девочке вряд ли больше двадцати пяти лет, и она мне — согласно моего реального возраста — годится во внучки.

Смогу ли я самостоятельно записаться в библиотеку? Здесь вообще не может быть никаких проблем…

Вернулся со стопкой книг в руках и сразу засел за чтение. Просмотрел сборник алгебраических задач для старших классов средних учебных заведений в авторстве Базанова и Неймарка. В принципе, только освежить в памяти. То же и с геометрией, и с физикой. Физика, кстати, была понятной и простой, по сравнению с той, которую учил когда-то. А вот учебники истории надолго привлекли внимание. Прочел быстро, буквально к вечеру, оба. Автор одного — Илловайский, второго — Сергей Соловьев, оба автора прославленные российские историки.

Признаться, был удивлен.

Во-первых, четкий, красивый русский язык, без лишней воды и канцелярита. Во-вторых, взгляд на историю России сильно отличался от советских и постсоветских изложений исторических фактов. Не сильно, но все же.

Эти книги рекомендовал Штильке, поглаживая длинную, окладистую бороду.

— Пожалуйста, не читайте Трачевского, Острогорского или Полубояринова, если хотите иметь представление о реальных исторических фактах и, что самое главное, тенденцию уловить, и развитие, — посоветовал он мне. — А очень скоро я ожидаю краткое пособие по Русской истории… Под авторством Ключевского Василия Осиповича. Этот учебник должен прочесть каждый развивающийся ум…

Учебники по естественной истории — зоологии, биологии, ботанике — только слегка пролистал. В них для меня нет ничего нового. Хотя в руках держать их было приятно — изданы на хорошей бумаге, с отличными цветными вкладками.

А вот учебник французского меня удивил: оказалось, что я спокойно читаю. И довольно бегло. Попробовал вслух — получилось вроде бы неплохо.

— Федор, у тебя прямо-таки парижский прононс, — заметила Мария Федоровна.

Я, увлеченный чтением, не слышал, как она вошла. В руках стопка купленной одежды.

— Я сложу в комод, — сообщила она. — А так-то пришла позвать тебя на обед. Ты так увлекся учебой, что не услышал приглашения к столу.

Спустился вниз и, почувствовав густой мясной аромат, понял, как сильно проголодался. Отдал должное и гороховому супу со свиными ребрышками, и кулебякам, которыми вчера грозилась Феня, а сегодня напекла целый противень.

Косточки собрал и бегом в конюшню. К Волчку. После — снова за книги.

Вечером, уже после ужина, подошел к фортепиано. Открыл крышку и ударил одну клавишу, другую. Я раньше никогда не музицировал. Вообще-то любил хорошую песню, как без этого в экспедициях, но не более. Даже на гитаре не играл. Но в филармонию ходил часто, сначала с супругой, потом втянулся, почувствовал музыку. Сейчас как-то само получилось. Звуки сложились в мелодию и я с удивлением понял, что наигрываю произведение Клода Дебюсси.

Подумал, что, если я пользуюсь навыками и знаниями этого ребенка, такими, как способность к рисованию, то почему с музыкой должно быть иначе? Какая-никакая, а все-таки память тела. Хотя, я бы предпочел знание восточных единоборств. Учитывая, сколько нападений пришлось пережить в этом времени, было бы совсем не лишним.

Отодвинул стул, сел и, расслабившись, закрыл глаза. Пальцы будто сами порхали по клавишам.

Когда закончил, замер, все еще витая в звуках. Наконец, закрыл крышку инструмента и только тогда раздались аплодисменты за моей спиной. Я повернулся и отвесил шутовской поклон хозяевам.

— «Лунный свет» Дебюсси — одна из сложнейших для исполнителя вещей, — перестав хлопать, отметил Зверев. — А ты сыграл без нот, по памяти. Кажется, я начинаю понимать, почему ты раньше казался всем не от мира сего… — Дмитрий Иванович задумчиво посмотрел на меня и тихо добавил:

— Боюсь, Ивана Васильевича не обрадует твое пристрастие к музыке…

Я не стал поддерживать тему, не стал спрашивать, почему не понравится. Пусть Рукавишниковы сами разбираются со своими «тараканами» в голове, меня это касается очень опосредованно. Но вопросов к Звереву было много, и они только копились.

— Дмитрий Иванович, расскажите мне о Ядринцеве, — попросил его.

— О Николае Михайловиче?.. — Зверев помолчал. — Великий был человек. Так-то я приехал сюда на его место, уже после смерти — начальником статистического отдела Алтайского горного округа. Но с самим Ядринцевым встречался в Санкт-Петербурге. Что именно ты о нем хочешь узнать?

— Расскажите о материалах его Монгольской экспедиции. Их можно как-то получить? — я даже затаил дыхание, ожидая ответа.

— Все его бумаги хранятся у нас. В архивах Главного управления округа. Их и не разбирали толком. Если есть желание, можешь заняться. Я похлопочу. Боголюбская — последняя любовь Ядринцева и его несостоявшаяся жена — так она забрала только личную переписку, не более того. А монгольская экспедиция очень интересна. Мистика, да и только. Меня один из рассказов Николая Михайловича поразил просто.

— Поделитесь? — попросил его.

— Конечно. Дело в Восточном Туркестане было, в Кашгарии. Ну или в Синьдзяне, если брать китайское название местности. Как раз после того, как нашли Каракорум — столицу Чингизхана. Так вот, встретили там русских людей. Целый караван, причем и телеги, и упряжь, и одежда — по всему судя, наши люди. Увидели экспедицию Ядринцева, русскую речь услышали — тут же, кинулись в ноги и, что бы ты думал, спрашивают?

— Дорогу в Беловодье? — предположил я.

— Кабы так, то и не удивительно было, так нет. Дорогу до Барнаула пытали. Рассказали, что ехали по степи, потом решили путь сократить в предгорьях, сквозь горное ущелье проехать, а выехали — вокруг пустыня и китайцы с уйгурами. На полторы тысячи верст мимо Барнаула промахнулись, а как так случилось — непонятно.

— А Ядринцев что об этом думал? — я подался вперед и едва не упал со стула.

— Что думал? А что можно думать о непознанном? Познать хотел. С их слов карту составил, где они ехали, в какое ущелье свернули. Так-то помог людям на Родину вернуться, до Бухтармы проводил, дальше уж сами добирались, оттуда до Барнаула рукой подать. А Ядринцев все собирался поехать, отыскать то ущелье, да что-то случилось с ним. Как будто сломался. В аккурат перед поездкой. Как наши говорят, порчу навели. Вмиг потускнел, постарел и в глазах темнота. Странная смерть, — она замолчал и добавил:

— Не похоже на самоубивство…

Я тоже молчал. К Звереву подковылял сынишка. Он поднял малыша на колени, и слегка подбрасывая вверх, речитативом проговорил:

— По горкам, по горкам, по гладенькой дорожке, в ямку — бух!

Максимка громко смеялся, а я думал, что некоторые потешки не меняются веками…

В комнату влетела Феня.

— Дмитрий Иванович, там к вам посыльный. От господина Болдырева. С сообщениями, — шумно дыша, сообщила она. — И еще с телеграфу посыльный. Срочная говорит. Молния. Из самой столицы.

Телеграмма была от моего деда. Сообщал, что выезжает из Санкт-Петербурга в середине апреля.

И Мария Федоровна, и Феня тут же заохали, закидались:

— Надо чистоту навести, чтобы сверкало все…

— И серебро начистить…

— Побелку свежую сделать…

— Постель, простыни накрахмалить…

— И шторы, шторы-то сменить бы…

— Да тише вы, устроили панику! — прикрикнул на них Зверев. — Сказано же, еще через месяц только выезжает.

И схватив мечущуюся супругу за руки, остановил ее и усадил в кресло.

— Ну тихо, Маруся, тихо. Не съест он тебя, — успокаивал жену.

Мария Федоровна всхлипнула:

— А мне все кажется, что съест, такой лютый человек, что со страху помереть готова.

Я подумал: «Да, интересный мне достался „дедушка“, что его так боятся?», но продолжал слушать внимательно, ведь там еще посыльный от Болдырева, интересно, а с чем он пожаловал?

Оказалось, что повод для отправки человека с известием был совершенно невинным. Посыльный от начальника Алтайского горного округа господина Болдырева просто передал приглашение на званый вечер, который решили совместить с заседанием общества любителей исследования Алтая.

Мария Ивановна, услышав о званом вечере, скривилась.

— Митенька, мне там обязательно быть? Давай я больной скажусь, не хочу видеть этих надутых индюков. — Она поднесла руку ко лбу, эдаким театральным жестом — ладонью вверх на слегка запрокинутую голову. — Ах, опять эти заумные разговоры, скучные доклады. А их жены, которые делают вид, что им это интересно? А сами-то носом клюют, засыпают. Я бы лучше на бал городского головы сходила, там и танцы, и весело, и кавалеры галантные и не скучные.

— Будет тебе бал, Марусенька, но летом. Не хочешь — не неволю, схожу сам. Вон, Федора с собой возьму, — и он вопросительно посмотрел на меня:

— Составишь компанию?

— Конечно, — ответил я. — Самому интересно будет послушать.

На следующий вечер я, наряженный Марией Федоровной, лично наблюдавшей за моими сборами, во все новое, отправился с Дмитрием Ивановичем к начальнику Алтайского горного округа.

Дом этот я знал слишком хорошо. В мое время проспект, на котором он находился, называют Ленинским проспектом. Сейчас эта широкая улица называется Московским проспектом. Дом сейчас оштукатурен и побелен, но цвет все равно сероватый, блеклый. Вокруг небольшой палисадничек, невысокий дощатый забор отделяет дом от проезжей части Московского проспекта.

Нет еще ни намека на пристроенные позже фронтон и балкон, с которого в тысяча девятьсот двадцать восьмом году выступал товарищ Сталин. На самом деле никто в Барнауле не мог точно сказать, действительно ли Сталин приезжал или же это очередная городская легенда?..

Вообще легенд с этим домом было связано много. Он был первым кирпичным зданием, построенном в Барнауле, еще в восемнадцатом веке. Тогда дом был одноэтажным, а в подвале находились тюремные камеры. Позже, уже в начале девятнадцатого, надстроили еще один этаж.

Одна только Голубая дама чего стоила! Согласно легенде, она была женой декабриста, сосланного на Алтай. Дочь богатея, поехавшая в ссылку за своим мужем. Ее схватили на балу, когда она пыталась выстрелить в начальника Алтайского горного округа. Дама была просто нереально красивой — опять-таки, согласно легенде. Одета в роскошное голубое платье, голубые туфельки, на руке небольшая сумочка для списка партнеров в танцах и карандаша. Ее схватили, когда она выхватила из сумочки небольшой дамский пистолет. Дальше — седьмая камера в подвале. И по легенде Голубая дама там и умерла при таинственных обстоятельствах. По одной версии, она повесилась, а по другой ее якобы замуровали в подвале. Но «страшилки» с участием Голубой дамы с завидной регулярностью становились темой городских сплетен. То ее ночные сторожа видели, то засидевшийся вечером за работой чиновник городского исполкома в советское время. То, якобы, видели в палисаднике, сидящей на скамейке. Я в это все не верил. Но сами подвалы были мне интересны.

В своей прошлой жизни был в этом здании, когда оценивали состояние фундамента после одного из редких землетрясений на Алтае. Но выяснилось, что с грунтом и с фундаментом все нормально, просто при проведении ремонта гранитные кубы, лежавшие в основании фундамента здания, были просверлены для проведения коммуникаций. Что, собственно, привело к затоплению подвала грунтовыми водами.

Тогда мне не удалось осмотреть подвал полностью. Его много раз перепланировали, аутентичными оставались только несущие стены. Здесь было и бомбоубежище, и склады, и одно время даже устроили гардероб.

Сейчас я прошел за Зверевым в просторный холл, снял пальто и поднялся по высокой лестнице.

Собрание да, действительно скучное, в этом я готов был согласиться с Марией Федоровной уже через пять минут вступительной речи. Ее произносил сам начальник округа Болдырев, осанистый, красивый мужчина. Широкая борода немного скрадывала полные щеки, залысины делали высоким лоб, а тугой пояс, как подозреваю, стягивавший стан начальника, не давал выпятиться животу и помогал держать осанку. Говорил он витиевато, с множеством метафор и цитат. Уже на пятой минуте некоторые, особенно не очень молодые члены «клуба по историческим интересам» начали зевать.

До меня не было никому дела. Я сидел у самого края длинного стола, недалеко от высокого окна на приставном стуле. Смотрел на Московский проспект, на сани. Проезжающие по нему, на Епархиальное управление по другую сторону проспекта.

Историки спорили, причем, на мой взгляд, по такому ничтожному вопросу, что просто диву дался: как проводить перепись крестьянских и переселенческих хозяйств, учитывать ли домашнюю птицу, и если да, то куда относить водоплавающих птиц?

Я тихо встал и незаметно скользнул за портьеру, думая добраться до двери, до которой было два шага. Но крепкая рука сжала мой локоть и тут же шепоток на ухо: «Тихо, пошли что покажу».

Надо же, мой недавний знакомец Краснов нарисовался!

— Андрей Андреевич, руку уберите, — так же тихо сказал ему и с силой надавил на точку между его большим и указательным пальцами.

Краснов взвыл, но пальцы разжал. Я проскользнул мимо него к дверям. Сбежал по лестнице и как-то промахнулся мимо площадки холла. В подвал вбежал по инерции.

Остановился в длинном сводчатом коридоре, отдышаться. Здесь меня и нагнал чиновник особых поручений. Свет откуда-то из-под потолка падал лучом на его перекошенное лицо. И перекосило его не только от злости. Примерно такой же была гримаса на лице Марфы, когда она обирала в лесу Луизу Померло. Вот только у меня нет ничего интересного для этого человека.

Я подождал, пока он подойдет ближе, и прямо спросил:

— Что вы от меня хотите? Жду четкого ответа.

— А ты не так прост, Федор Рукавишников, — заметил Краснов, потирая кисть руки. — Откуда про болевые точки знаешь?

— От верблюда, — ответил грубо, но я намеренно нарывался на скандал, даже больше — старался вывести этого хлыща из равновесия.

Человек в гневе говорит много лишнего. В то же время пожалел, что не надел кулон, сейчас бы цвет эмоций этого чиновника по особым поручениям многое мог бы объяснить. Но при Марии Федоровне, крутившейся в комнате, когда я собирался, не рискнул достать амулет из комода.

— Хорошо, давай начистоту, — вместо того, чтобы разозлиться, Краснов вдруг успокоился. — Мне нужен тот кулон с красным камнем, который, я это знаю, находится при тебе. Я готов заплатить. Смотри, ты столько денег никогда в руках не держал.

— Сударь, — я рассмеялся, — вы предлагаете деньги наследнику богатейшего состояния? Мелко, — фыркнул и демонстративно сунул руки в карманы.

— А если я тебя сейчас здесь пристрелю? Или поверну голову в обратную сторону и скажу, что так и было? — он состроил страшную рожу. — Щенок, — затягивая звук «Щ», прошипел он, — отдай мне камень!

— Стрелять не советую. Тут такая акустика, что выстрел будет слышен в каждом уголке дома. Сбежать точно не успеете, — я медленно пятился, в любой момент готовый сорваться с места, он так же медленно подступал ко мне.

Наконец, нервы сдали и Краснов рванулся вперед. Я припустил по коридору и, увидев приоткрытую дверь в одну из старых камер, юркнул туда.

Тут же раздался стук каблучков и легкий шелест платья. А вот топот моего преследователя, напротив, стих внезапно, будто его стерли. И тут же падение тела. Я уловил нежный аромат сирени, очень тонкую, почти невесомую ноту в холодном аромате женских духов. Отпрянув, вжался в самый темный угол камеры.

Сквозь неплотно прикрытую дверь просочилось голубое сияние и по камере прошла Дама в голубом. Я агностик, и в приведения не верю. Поэтому спокойно смотрел, как через камеру проплыла полупрозрачная фигура в голубом цвете. Это был просто сгусток света, чуть плотнее воздуха. Неудивительно, что это явление принимают за умершую здесь жену декабриста — у страха, как всем известно, глаза велики. Сгусток (привидение?) проплыл через камеру и прошел сквозь стену. Теперь точно будет новый всплеск слухов. Почему-то вспомнилось, что Голубая дама обычно появляется перед серьезными катаклизмами. Так, по крайней мере, утверждали многочисленные «свидетели» на протяжении ста с лишним лет. Якобы ее видят перед смертями правителей, перед войной, перед эпидемией и перед землетрясением. Кстати, где-то читал, что незадолго до страшного пожара, когда огонь буквально слизнул за день почти весь город, Голубая дама показывалась особенно часто.

Я вышел из своего убежища, отряхнулся и осторожно выглянул в щель между краем дверного полотна и косяком. В коридоре лежало тело моего недавнего преследователя.

Выскользнул в коридор, подошел ближе, потрогал на шее пульс. Живой. Я надавил ладонями на грудь раз, другой, третий…

Наконец, он закашлялся и задышал — быстро, поверхностно. И только потом открыл глаза.

— Ты… видел ее?.. — прошептал Краснов.

— Не только видел, но и разговаривал, — ответил ему. — Дама в голубом сказала, что полюбила тебя за твою красоту, и теперь всегда рядом будет.

Я пошутил, каюсь, не совсем этично, но честное слово, не думал, что парень снова отключится. Вздохнул и пошел звать на помощь.

Когда швейцар спустился в подвал и вывел в вестибюль чиновника, я не удержался, присвистнул: в волосах Краснова появилась седая прядь, которой еще десять минут назад не было и в помине.

— Андрей Андреевич, — тихо произнес я, когда швейцар устроил несчастного в кресле и побежал за водой. — Вы не рискуйте больше так. Нет у меня камня. Даже не знаю, о чем вы.

Краснов посмотрела на меня мутным взглядом, и ничего не ответил.

Пока вокруг Краснова суетился швейцар, я быстро вернулся в подвал.

В ту самую камеру, сквозь которую прошла пресловутая «Голубая дама». Подошел к стене, внимательно осмотрел ее и только потом начал нажимать на углубления и выпуклости. И совсем не удивился когда часть стены отъехала в сторону.

Я вошел в следующее помещение и замер. Картина, представшая моим глазам, была из области очевидного, но, тем не менее, совершенно невероятного. Этого просто не могло быть!

Я замер, буквально впитывая открывшуюся мне картину, отрешился от всего, когда вдруг над самым ухом раздались слова:

— Нравится?

И на плечо легла чья-то крепкая ладонь.

Поднял голову и посмотрел вверх. Зверев стоял рядом, на лице написано такое гордое удовольствие, что я невольно улыбнулся.

— Нравится, — ответил ему. — Похоже на сказку.

— Это и есть сказка. О будущем, — он подтолкнул меня вперед и подбодрил:

— Не бойся.

Я и не боялся. Просто несколько растерялся от того, что подвалы, соединяющие три здания вокруг Демидовской площади, оказались реальным фактом, а не очередной городской легендой.

Мы прошли в просторный зал, где стояло несколько опутанных проводами приборов. Приборы окружала система зеркал, над которыми, словно корона, была установлена большая линза. Именно над ней образовалось то голубоватое свечение, которое суеверный Краснов принял за приведение. Звук, сопровождающий работу приборов действительно напоминал легкий стук женских каблучков. Приборы потрескивали, но не гудели, никаких стучащих деталей, никаких горящих топок и запаха дыма.

К нам подошел человек и, поздоровавшись со Зверевым за руку, поинтересовался:

— Смена пот-траст-тает?

— Как-то так, — Зверев не сводил взгляда с работающего агрегата, назначения которого я пока не мог разгадать. — Федор, познакомься, Фердинанд Егорович Засс.

Я пожал руку пожилому, бородатому человеку. Я о нем читал, и много. Врач, ботаник, инспектор медицинской части Алтайского горного округа. Именно он основал метеостанцию в Барнауле — ту самую, на которую я не попал из-за похода по магазинам.

— О, молот-той тшелоф-фек, — говорил Засс с сильным немецким акцентом, — прохот-тить ф кос-сть-йи!

— Фердинанд Егорович здесь проводит оптические опыты, — пояснил мне Зверев. — Господин Болдырев великодушно разрешил разместить в подвалах лабораторию для опытов. Оборудование самое наилучшее доставлено. Со всего мира, между прочем.

— Тшаль, от-шень тшаль-ко, тшто саф-фоты ф-сье, — Засс вздохнул, но, видимо, успокоившись, стал говорить более связно. По крайней мере акцент почти пропал.

— Сют-та фсе прип-поры сфезли, когда лаборат-тории закрыли, — пояснил он и поманил меня за собой.

Я прошел следом, рассматривая приборы, которые в моей прошлой жизни могли бы составить честь любому музею. Я узнал однонитный магнитометр, двунитный магнитометр, светильники разной мощности, к моему удивлению, с электрическими лампами. Тут же сложенные треножники разных размеров. Удивился, увидев ртутный выпрямитель Теслы, который сверкал небольшими молниями.

— Обидно за нашу науку, — Зверев вздохнул. — Барнаул — это ведь сердце горных технологий. Самые передовые. Самые новые. Все здесь было сосредоточено. Умнейшие люди работали. И что? Росчерк пера Государя Императора — и все псу под хвост. На месте сереброплавильного завода сделали лесопилку, — Дмитрий Иванович махнул рукой в сторону темного коридора с левой стороны. — Вон, коридор до сих пор остался. Отсюда на кабинетский лесопильный завод пройти можно.

Я мысленно присвистнул: это километра два, не меньше. Нет, я слышал, что такой тоннель существует, но найти его в переплетении старых ходов и фундаментов, оставшихся после «великого пожара», в мое время было нереально. Да и не нужны они были никому, по большому счету. Гражданская война, потом восстановление. Население поменялось практически на сто процентов. Дальше Великая Отечественная и наплыв эвакуированных и переселенных из Европейской части России. Дальше тяжелые послевоенные годы, застой, целина. И — вишенкой на торте перестройка.

— А когда это все было построено? — спросил Зверева. — И, главное, с какой целью?

— А вот этого никто не знает. Есть отчеты и примерные планы, но они очень примерные. Вроде бы указано, что начал строить еще Андреас Беэр, первый начальник Колывано-Воскресенских заводов. Но я читал его записи, и он ясно указывает, что только расчищал старые ходы. Даже представить сейчас странно, что кто-то в этом диком краю, еще до прихода Ермака, такие города строил… — Он повернул назад и, проходя мимо Засса, предупредил его:

— Фердинанд Егорович, вы бы закрывали замки, а то свет от ваших опытов разносится по подвалам.

— О, неп-польшой шаровой молний! — радостно сообщил Засс.

Я рассмеялся, вспомнив «Щелкунчика»:

— Вы как доктор Дроссельмайер!

— О, вы есть любить Гофман? — восхитился старый немец.

Я улыбнулся, но рассказывать о том, что просто обожал смотреть мультфильм со своими детьми, когда те были совсем мелкими, естественно не стал.

Вышли со Зверевым в подвал, по коридору в обратную сторону от той, через которую я попал сюда, убегая от Краснова. Еще одна лестница, поднявшись по которой, мы попали на кухню. С кухни вышли на задний двор и, через сад, вернулись к парадному крыльцу.

Уже когда ехали назад, Зверев произнес задумчиво и тихо, будто и не мне вовсе:

— Вот так-то, Федор, живем на нашей земле-матушке, и не знаем, кто жил на ней до нас, после кого она нам досталась. Столько загадок, столько тайн в нашей Сибири…

Я не стал отвечать, вопрос риторический. Но был впечатлен подвалами под Демидовской площадью. Даже на вскидку было видно, что кладка древняя, не меньше тысячи лет камню, из которого сложены стены и своды подвалов. Хотя… с Голубой Дамой получилось забавно. Признаюсь, мне легенда о несчастной, замученной в застенках, красавице нравилась больше, но — суеверия, они и в Африке суеверия. Все оказалось куда проще — голубое свечение всего лишь следствие опытов старого немца.

Следующие дни были спокойными. Жизнь потихоньку входила в колею. Я привыкал к этому времени. Все меньше слов из двадцать первого века проскальзывало в речи, ошибался тоже с каждым днем все меньше и меньше. Как-то спокойно жил без гаджетов, не вспоминал о телевизоре и интернете. Зато много читал, благо, доступ к книгам был свободный. Первое время при чтении и письме запинался на твердых знаках и словах, непривычных для человека двадцать первого века. Но и это прошло.

Благо, к книгам доступ был свободный. Готовился к экзаменам, даже два уже сдал — французский и немецкий. Несколько раз встречался с Фердинандом Егоровичем у Штильке — немец был частым посетителем библиотеки. И тогда с удовольствием слушал их споры. Засс горячился, бурно жестикулировал и повышал голос, доказывая свою правоту. А Штильке, подозреваю, что только из желания поспорить, парадоксальными аргументами опровергал выдвинутые немцем гипотезы, со спокойной хитрецой разбивая их в пух и прах. Спорили они, в основном о политике и оба замолкали, стоило кому-нибудь войти в библиотеку. И я из понимал, охранка обычно не церемонилась, и разбираться, что предмет спора не реальное действие, а теоретические построения, не стала бы.

С другой стороны в провинциальном городе, тем более в Сибири, вряд ли последовали бы радикальные меры, но на заметку бы спорщиков точно взяли.

Так, незаметно, подошла весна. Стаял снег и улицы превратились в бурлящие потоки воды. Впрочем, это я и по своей прошло жизни помню — ливневка не справлялась с талыми водами. Автомобили ехали по дверцы в воде, перейти тот же Павловский тракт во многих местах было нереально. Это в две тысячи двадцать пятом.

Что удивляло, в конце девятнадцатого века в Барнауле была продуманная система отвода талых и дождевых вод. Деревянные тротуары вдоль заборов скрывали настоящие арыки, в которых шумела вода. Но все равно, город местами походил на большое болото.

На Набержной улице, в будущем — улица Ползунова, долго стояла невероятно большая и глубокая лужа. Даже когда под майским солнышком остальные улицы уже просохли и на газонах росла трава, здесь был разлив. По берегам лужи целый день стояли извозчики и за пятак подвозили к затопленным домам. Многие обыватели, жалея денег, строили переходы по луже вдоль домов. Бросали кирпичи, поверх них доски и, держась за стены домов и заборы, осторожно переступая и балансируя, шли до нужной калитки. Особо рисковые тем же манером переправлялись на другую строну улицы. За ними, затаив дыхание, наблюдали с пролеток «болельщики». И если нога соскальзывала и пешеход оказывался по колено в жидкой грязи, то сразу раздавался многоголосый радостный крик:

— Что, дядя, пожалел пятак!..

— Скряга, порядился б, я бы тебя за три копейки перевез…

— Тетенька, да куда ж вы через лужу то? Доска ж не выдержит, поди все восемь пудов наела то на бока⁈.

И громкий, дружный смех. Хотя над чужой бедой смеяться — большой грех, а уж деньги на ней делать, тем более. Но — что было, то было.

— Пропаду на вас нет, варнаки! Шкуродеры окаянные! — грозили кулаками ржущим мужикам «пострадавшие» и дальше либо возвращались — уже по луже, наплевав на мостки — домой, мыться и сушиться. Либо просились в пролетку, в чем им отказывали с большим удовольствием и издевкой:

— Ни-иии, ты ж мне увазюкаешь тут все, изгваздаешь так, что на Обь ехать придется, отмывать после тебя. Сразу бы звал, за пятак бы подвез, а сейчас и за рупь не повезу.

Я часто становился свидетелем таких казусов. Посмеивался — историческая лужа! Почти теми же словами в будущем ее опишет максим Зверев, вспоминая о своем детстве. И точно так же в две тысячи двадцать пятом году таксисты будут подкалывать пешеходов, предлагая за полтинник перевезти на другую сторону улицы.

Мне, маленькому и легкому, перебежать по досочкам было проще всего. И Феня, женщина корпулентная, в теле, посылала меня по утрам на рынок. Обычно брал с собой Волчка и лужу старался обходить по другим улицам. Первый раз, не подумав, привычно пошел по жердочкам, но мой уже довольно подросших четвероногий друг устроил такое радостное купание, что забрызгал и меня с ног до головы, и еще пару случайных прохожих. Едва выловил его, кое-как поднял на руки. Этот хитрец тут же облизал мне лицо и попытался продолжить водные процедуры.

Когда вернулись домой, Феня долго ругалась, но тут же растопила баню и затолкала меня мыться. Волчка я потом полил теплой водой, кое-как отмыв от грязи и вытер старой дерюжкой. Но больше таких «заплывов» не позволял ему делать. Зверев принес мне ошейник и поводок, и я сначала по двору приучал собаку ходить рядом, угощая кусочком мяса каждый раз, когда ему удавалось сдержаться и не кинуться за кошкой, шмыгнувшей по двору или за воробьями, устроившими возню прямо перед носом. Брать с собой на рынок стал уже ближе к концу апреля — началу мая. Социализировать собаку просто необходимо. Все-таки зверь из него вырастет серьезный, килограммов под семьдесят-восемьдесят, не меньше.

Рынок немного напоминал мне о моей прошлой жизни в этом городе. Располагался на том же месте, где и в будущем, и название было тем же: «Старый базар». Крытые павильоны — сейчас они почему-то назывались балаганами, так же стояли в центре базара. Всего их шесть штук. Вокруг лавки купцов помельче, за ними лотки торговцев и ремесленников, и совсем по краю телеги крестьян, приехавших из деревень с мясом, яйцом, молочными продуктами и прочими «крестьянскими» деликатесами.

Я обычно брал яйца, просил налить бидон молока — литра три, не больше, по надобности брал утку или курицу. Мимо рыбаков проходил без покупок, хотя улов иной раз просто поражал. Щуки гигантские просто, я и не знал, что могут вырасти до таких размеров.

— Щука матерая, подходи, покупай! Пасть, что у твоего крокодила, — нахваливал свой улов рыбак.

Один раз просто замер возле пятиметрового сома, чей хвост свешивался с телеги. Сома покупали бойко. Здоровый мужик топором отделял кусок, бросал покупателю в корзину и спрашивал следующего:

— Сколько вам отрубить, хозяюшка?..

Мимо рыбного ряда проходил специально, чтобы воспитывать Волчка. Ему то и дело пытались кинуть подачку, то рыбий хвост, то рыбью голову. Команду «Фу» учили с ним жестко. Хорошая собака не должна брать еду из чужих рук. И когда он понимал, что от него требуется, я уже своей рукой давал ему кусочек мяса или рыбы. Для собачьего лакомства Феня сшила мне специальных холщовый мешочек, чтобы, как она выразилась, «вся одежда чем попало не провонялась».

В один из таких дней я, проходя мимо телег, на которых визжали поросята, кудахтали куры и шипели гуси, вдруг услышал:

— Федя!

Меня окликнули веселым девичьим голосом и, обернувшись, я увидел Настю.

— О, а ты тут как? — спросил я и осмотрел девочку с головы до ног. Она подросла, бархатная жакетка обтягивала уже совсем не плоскую грудь. На попышневших бедрах пестрая, как у цыгански, юбка не доходила до земли, оставляя открытыми лодыжки. На ногах крепкие ботинки — новые. Голова повязана узорчатым платком, толстая пшеничная коса перекинута через плечо. Лента в косе атласная, синяя.

— Смотри! — и девочка, расстегнув пуговицу жакетки, достала цепочку, на которой вместо медальона была монета.

— Твой рубль, говорила же, мониста сделаю, — она улыбнулась. — на память. Ой какой ты хороший вырос! — присела рядом с Волчком и попыталась его погладить.

— Не надо, — я не успел остановить ее, как Волчок тихо зарычал и щелкнул зубами.

Рядом с ладонью, как я понимал своего пса, скорее для порядка. Но этого хватило, чтобы Настя, отдернув руку, вскочила на ноги.

— Продавать что приехали или покупать? — спросил ее исключительно из вежливости.

По большому счету мне не о чем было говорить с Настей. Ребенок — по другому с колокольни моего реального возраста и не скажешь.

— Покупать, — ответила она и покраснела. — Тятя приданое мне готовит. Просватали меня за кузнеца в Хмелевке. Тятя не хотел отдавать, ругался, что мала еще. А я не могу, как гляну на него, такой здоровый, как медведь, а глаза добрые-добрые. Ну и рыдала, пока взамуж не отпустили. А поначалу что он, что оба брата ни в какую. Вот, на Красную горку свадьбу сыграем, — и она так счастливо посмотрела на меня, что я невольно рассмеялся.

— Удачи тебе, Настасья, — пожелал ей.

— Ага, и деток побольше, — тут же добавил подошедший к нам Аким. — Пошли, сорока, отец тебя обыскался.

Они ушли, а я смотрел им вслед и подумал, что вроде бы совсем ничего времени прошло, а такое чувство, что было это давным давно — лес, дерево, несчастная Луиза Померло и возгласы Никифора, остановившего сани.

Вернувшись домой, отправил Волчка на конюшню, занес покупки на кухню, там же отдал Фене сдачу.

— И как у тебя получается так торговаться? — в который раз удивилась Феня. — Ведь маленький, того гляди обманут или обчистят, ан нет, одно удовольствие с такой экономией.

— Попробовал бы кто меня обчистить, с Волчком ко мне и подойти-то близко боятся, — ответил ей.

Стащил со стола чищенную морковку, с хрустом откусил и побежал наверх, в свою комнату. Прикрыл плотно дверь. В ящике комода долго искал вещицу, о которой в ежедневной рутинной суете подзабыл. Наконец, из-под стопки белья выудил цепочку с кулоном. Красный камень сверкнул на солнце, ослепляя. Я подошел к окну и постарался поймать побольше света. Странный камень, отдаленно напоминает красный алмаз. Та же густая алая темнота в глубине камня, та же прозрачная светло-розовая искра сверху — будто нанесенная искусственно.

Сунул украшение (амулет?) в карман и выбежал на лестницу.

— Мария Федоровна, — закричал сверху, — мне очень нужна лупа. У Дмитрия Ивановича есть?

— В кабинете возьми, — ответила Мария Федоровна, — только не засиживайся долго, скоро обедать будем.

Вооружившись лупой, я медленно срисовывал знаки с серебряной пластины, в которую «врос» камень. Старался не упустить ни одного элемента, даже самого мелкого. Закончив, посмотрел на лист. Точная копия. Надел амулет на шею, спрятал под рубахой, застегнув воротник на все пуговицы и спустился вниз.

Сегодня Дмитрий Иванович обедал дома. Со стола уже убрали, чайник грелся под вышитой чайной бабой, чашка с чаем стояла в стороне. Он сидел во главе стола, накрытого льняной скатертью и читал газету. Услышав мои шаги, отложил в сторону прессу и, посмотрев на меня, попенял:

— Обед пропустил. Сходи на кухню, Феня тебя покормит.

— Не хочу что-то, — махнул головой я.

Отросшая челка упала на глаза и подумал, что пора снова стричься, что ж они так быстро растут?

— Дмитрий Иванович, посмотрите, пожалуйста, — я положил перед ним лист с копией записи. — Что это за знаки?

Зверев свел брови к переносице и взглянул на меня одновременно и с интересом, и с подозрением. Над его головой собралось синеватое, с яркими золотистыми прожилками, свечение.

— Где ты нашел это?.. — и тут же, вскочив на ноги, приказал:

— Пойдем за мной.

Мы прошли в кабинет Зверева и он, открыв застекленные дверцы массивного шкафа, начал вытаскивать перевязанные бечевкой связки бумаг. Подавал мне, я складывал бумаги на пол. Скоро на полу образовалась внушительная куча «макулатуры».

Дмитрий Иванович чихнул, высморкался и помахал рукой, разгоняя пыль.

— Значит, ситуация какая. Как я уже говорил тебе, личные бумаги Ядринцева забрала Боголюбская. Остальное осталось у меня. Часть передал Штильке в библиотеку попечения народного образования. Собственно, ему оно незачем, но у меня места тут нет, хранить все. Давай посмотрим вот эти две связки. Тут должны быть его дневники. Дело в том, что он вернулся из последней экспедиции в Монголию, и там нашел некие надписи. Которые его с одной стороны его очень увлекли, а с другой стороны будто изменили его душу. Он открыл что-то. Но вот что, о том никому не сказал. Я об этом очень много думал, многих расспрашивал. Шевцова Сергея пытал о том же. Он последний человек, который разговаривал с Ядринцевым перед тем, как он… — Зверев вздохнул. — Так вот такие же знаки нарисованы в дневниках. Надпись со стены в заброшенном храме. И Ядринцев нашел перевод. Давай сделаем так. Забирай весь архив к себе. Потихоньку разберешься. Я не смог осилить за пять лет, да и дел действительно очень много на меня свалилось.

— Спасибо, Дмитрий Иванович, — я встал, взял несколько пачек бумаг в руки и пошел к себе.

— Стой-стой, — окликнул меня Зверев, достав с полки еще что-то.

Я обернулся, стараясь, чтобы пирамида бумаг в руках не качнулась. Зверев потряс в воздухе толстой тетрадью, переплетенной в кожу и, подойдя ко мне, положил сверху.

— Это что-то вроде путевого журнала у него. То есть не совсем путевой журнал, там все-таки документ, а это его размышления, наброски статей, зарисовки. Думаю, тебе интересно будет.

Я ногой толкнул дверь, вышел из кабинета. Еще два раза сходил за бумагами, пока перетаскал их к себе. Кстати, под неодобрительным взглядом Марии Федоровны.

— Митенька, ты не слишком ли загружаешь мальчика? Работа с архивами сложна сама по себе. Да еще и почерк у Николай Михалыча не простой. Это надо будет сначала разобрать все, что он написал, потом переписать наново для себя. А у Феденьки почерк тоже непростой. Штильке недавно жаловался, что по чистописанию он очень плох и пишет как курица лапой.

— Ну уж свои каракули-то сам разберет? — отмахнулся от нее Зверев. — И потом, не для диссертации поди, для себя будет разбираться. Раз интересно молодому человеку, что ж я, препятствовать буду? Он у нас умен, не по летам. И потом, не зря же не отдали Боголюбской бумаги Ядринцева. А она прямо очень хотела загребсти весь его архив, вот прямо так, в неразобранном виде.

— Ну и почему не отдали? — нахмурилась Мария Федоровна. — У нас лежит мертвым грузом, пыль собирает. А там, глядишь. В Санкт-Петербурге ума бы дала его открытиям.

— Швецов был против, и Сущинский. Когда я в должность вступил, мне сразу их поручили, заодно была странная история. Влезли ночью, уже после похорон, к Яше Сулину, у которого Николай Михайлович квартировал. Перевернули весь дом вверх дном, как Яков Александрович рассказал, искали бумаги. Только с поминок вернулись — дверь в дом открыта, в доме кавардак. А вот ни денег, ни украшений супруги господина Сулина не взяли.

— Ох, страсти-то какие! — Мария Федоровна смотрела на мужа округлившимися глазами. — Так откуда узнали. Что эти бумаги искали? И почему не нашли?

— Потому что сразу после смерти Ядринцева, отделив личную переписку, Швецов тайно вынес его архив в статистическое бюро. И никому о том не сказал, — ответил жене Зверев.

— Ах, так что выходит, и к нам вот так ночью могут влезть? Да еще и Максимушку перепугают⁈ — она в ужасе схватилась ладонями за лицо.

— Ну будет, будет, — Зверев привлек супругу к себе, обнял. — Никто не знает, что бумаги у меня.

Дальше я слушать не стал. Мне понравилось это «у нас», хорошая оговорка. Не так, как в Хмелевке у Никифора, с его Марфой, которая сначала увидела во мне нахлебника, а потом батрака.

Бумаги сложил в свободные ящики комода. Решил начать знакомство с архивом Ядринцева с тетради.

Даже не думал, что буду так волноваться. Все-таки Ядринцев — это большая фигура. Великий (без преувеличения) путешественник, одного уровня с Петром Семеновым-Тянь-Шаньским и Пржевальским. С другой стороны он был большим ученым. Географ, который впервые систематизировал все данные по Сибири и свел их в одно целое. Его карты даже в мое время оставались на удивление точными и детализированными.

Почерк у Ядринцева действительно был сложным — это если очень мягко сказать. Но я вспомнил рецепты, которые в мое время выписывали врачи, их записи в медицинских картах и усмехнулся: тому, кто смог прочесть хотя бы однажды рецепт, уже никакие шифры не страшны!

Сел за стол, положил перед собой чистую тетрадь и карандаш, приступил к работе. Лучше бы было чернилами записать, но я, к своему стыду, так и не смог научиться обращаться с пером. Клякс при письме было столько, что старый Штильке абсолютно обоснованно жаловался Марии Федоровне.

Хотел сразу переписывать начисто для себя, но сначала пролистал тетрадь. Знаки, очень похожие на те, что я срисовал с медальона, занимали целую страницу. Дальше шел перевод. А перед знаками страниц за пять начиналось описание места и обстоятельства, при которых эта странная надпись попалась Ядринцеву.

Я увлекся чтением и, отложив карандаш, завалился на кровать. Начал читать, незаметно для себя проговаривая слова:

— Джа-Лама показался мне каким-то суетливым и похожим на шарлатана. Маленький, тщедушный, юркий. Встретив такого на ярмарке, невольно проверяешь кошелек — на месте ли?..

Здесь я отложил тетрадь. Интересно получается. Джа-лама. Я читал о нем. Страшная история, страшная жизнь человека, и не менее страшная смерть. Даже в мое время, в две тысячи двадцать пятом году голова этого буддистского монаха до сих пор находится в запасниках Эрмитажа, залитая формалином.

Выходит, Яков Блюмкин имел личный интерес к Джа-ламе. Насколько я помню, его экспедиции проходили по заданию ОГПУ, и финансировались из спецфондов. Молодое советское государство не жалело денег на исследования Алтая, вот только что именно исследовали такие, как Яков Блюмкин — это большой вопрос.

Продолжил чтение:

— Но это впечатление стиралось после первых же слов, произнесенных монахом. Он говорил примерно так же, как гудят их чаши. Как-то горлом и будто в себя. Чтобы его услышать, надо было даже дышать очень тихо. И когда он начинал говорить, сколько бы ни было вокруг народу, воцарялась тишина. Его тихие слова удивительным образом можно было услышать даже с самого краю толпы, как я однажды проверил.

Я пролистал описание Джа-ламы, на минуту задержавшись на его портрете. Ядринцев сделал очень удачный рисунок. Ладно, потом прочту внимательно, когда буду переписывать. Следующий отрывок заинтересовал больше:

— Стена сплошь была покрыта знаками, в которых я с большим трудом признал знакомые. Тюркские руны, квадратичное старомонгольское письма и буквы тибетского алфавита. Надписи я прочел с трудом. Все слова по отдельности вроде бы понятны, но общий смысл фразы ускользает. Как не бился тогда у каменной плиты, читая знаки, так и потом, по прошествии времени, читая эти знаки в своих записках, так и не смог понять их смысл. Единственное пояснение, которое получил от Джа-ламы, было лаконичным: «Ключ», — сказал он. И потом добавил: «Для чистых. Я не могу, я грязный». Вот как хочешь, так и понимай это.

Дальше шло описание места, где Ядринцев увидел каменную плиту с выбитой на ней надписью:

— Я спросил у него, мол, хорошо, это ключ. А где дверь, которую надо открывать ключом? На что Джа-лама, снисходительно посмотрев на меня, ответил: «Дверь где? Везде. Представь себе эту дверь и ты ее увидишь, если захочешь». Черт бы побрал эту восточную загадочность, — писал дальше Ядринцев, — я так и ничего не понял, но Джа-лама запутал меня еще больше, добавив: «Если дверь захочет того же». И тут же, будто кто щелкнул пальцами, пропало все его величие, вся таинственность, и передо мной снова оказался ярмарочный шарлатан. Он закривлялся и тонким, сверлящим уши, пренеприятнейшим голосом на чистейшем русском языке запел: «Ключик, ключик, где замочек? Ключик, ключик, где замочек?» — и захихикал, право, как умалишенный. И поманил меня за собой…

Дальше буквы были размыты, видно, либо что-то пролито на страницу, либо чернила, которыми писались следующие полстраницы были сильно разбавлены водой. Но прочесть у меня не получилось. А вот следующая страница заставила замереть. Я посмотрел на рисунок, потом достал из-за пазухи медальон и сравнил. Точно, мой амулет нарисован в тетради Ядринцева. И знаки — копия тех, что я перерисовал с серебряного задника своего амулета. И перевод!

Я отложил тетрадь, чувствуя, что стою на пороге большой тайны.

Подобное состояние мне очень хорошо знакомо. Это азарт. Точно такой же выплеск адреналина я ощутил, когда во время одной из экспедиций, промывая очередную пробу, нашел небольшой золотой самородок. Потом еще один. И еще. Казалось — обнаружил серьезную жилу, но удача только махнула хвостом и скрылась. Те несколько самородков оказались случайной находкой. После все, кто был в экспедиции, гадали, каким образом достаточно крупные самородки попали в такой бедный песок? Самородки сдали по акту, а мне выплатили довольно большую по тем временам премию.

Еще раз так же тряхнуло от предвкушения удачи, когда я наткнулся на крупную нефритовую жилу. Чистый нефрит, ярко-зеленый, обнажение было скрыто деревьями, растущими по склону. Собственно, даже не искал специально, просто поднимался к вершине и заскользил вниз, упав на живот. На автомате стукнул геологическим молотком, чтобы зацепиться за выступающее корневище, но промазал, и молоток содрал дерн. И я сначала задохнулся от удара о скальное основание, и только потом от восторга.

Сейчас эти два случая вспомнились не просто так. Один — когда вроде бы ожидаемый успех оборачивается прахом, и другой — когда падение приводит к победе. Что-то похожее были и здесь, но я не мог понять, что именно? Прах или победа?

Открыл дневник. Дальше шло описание обоза старообрядцев:

— Вот еще странная встреча, — писал Ядринцев. — Люди шли с обреченным видом, ослабевшие. Женщины плакали, но тихо. Как будто силы кончились и слезы тоже. Мужики были суровы, но истощены до страшного вида. Даже иссушенные. Увидев мой караван, кинулись к нам, показывая знаками, что хотят пить. Я сказал моим спутникам, чтобы дали воды. А мужик вдруг опустился на колени, обнял мне ноги и заплакал: «Русские!». И добавил: «Спасибо тебе, Господи!», и перекрестился — двумя перстами. Встретить здесь старообрядцев — посреди пустынь Восточного Туркестана — дело немыслимое. Но говорить мы с ними стали, после того, как накормили и поделились провизией. Оказалось. Что в путь они выехали неделю назад. Ехали дальше в горы, от людей. Много стало вокруг из-за переселенцев. Место подыскали заранее. Как я понял, направлялись в верховья Бухтармы, к горе Белухе. Через перевал прошли, вошли в ущелье. Рассказывали, что очень сильный туман был. Вышли в степь, голую. С китайцами не смогли договориться, да и окончилась встреча стычкой. Шли наобум, не зная куда. Проводили их до самого Чугучака. Дальше нарисовал им карту, и подробно объяснил дорогу на Бухтарму. Но как они оказались почти за тысячу верст от Алтая — то неведомо. Думал, лукавят, но мне показали газету, которую им привез становой пристав перед переездом. Число там стояло ровно за неделю до нашей встречи. Из этой недели пять дней они шли по Восточному Туркестану, навстречу заведомой гибели. Но в благодарность мне отдали мешочек золотистой охры, сказав, что бесовское искушение. Если бы не стали там, в ущелье собирать, не отвлеклись бы, так бы и вышли к своим, которые проехали первым обозом. И карту у них того ущелья срисовал.

Карты в дневнике не было. Я посмотрел на стопки бумаг. Что ж, найду. Я упорный.

Следующая запись в дневнике датировалась месяцем позже встречи со старообрядцами.

— Женщина она яркая, но сердце у нее каменное, — читал я вслух. — Не нравится она мне. И что тянет — не знаю. Голос у нее, как у сирены, что обещает смерть. Взглядом буквально заставляет каменеть. Смерть супруги моей, Аделаиды, явилась для меня большим ударом. Она в общем-то не болела. Верный мой спутник, всегда ждала меня и терпела. Не жаловалась, не пеняла мне. И я ее не замечал будто бы, как не замечаешь удобное кресло или привычную курительную трубку. Пока не потеряешь. Так и с ней. Смерть ее стала мне шоком. И наказанием. Но горе пропало под взглядом этих черных глаз Боголюбской. Она убеждала меня, что смерть жены естественна. Да и отец ее, священник, тоже подтвердил, что раз Бог призвал, то и время ее пришло. Я хотел настоять на вскрытии, чтобы определить причину смерти. Отец ее, приехавший незадолго до смерти супруги — первый раз за долгие годы, запретил. Сказал, что умирают не от болезни, а от смерти. Спорить с ними не стал. А Боголюбская с самых похорон жены от меня не отходила. Я отдал ей тот мешочек золотой охры, просто так, подарок сделал. Ее интерес к моим поездкам льстил поначалу. Но как-то застал ее за чтением моей тетради и зачем-то отправился к Сергею Швецову. Отдал ему тетрадь, сделал распоряжение по другим бумагам. И тот камень, вросший в серебро, что Джа-лама всучил мне, точно сказав, кому он предназначен, тоже передал с указаниями…

Дальше снова записи обрывались. Я закрыл тетрадь, сунул ее под подушку и задумался. К некоторым тайнам лучше не прикасаться. А некоторые, напротив, обязывают прикоснувшегося разгадать их. Как будет с этой тайной? И что я помню по Боголюбской, кроме прочитанных когда-то пары абзацев? Только то, что жестокая женщина бросила в могилу Ядринцева венок и ушла, не дожидаясь, пока гроб покроется землей. Она спешила на пароход, торопясь попасть в Томск. Вот и все, вся информация, и та из какой-то художественной книги, прочитанной вечером у костра, в горах…

Наверное, так и задремал за размышлениями. Проснулся от того, что меня дергают за локоть.

— Федя, пойдем ужинать, — ласково улыбнулась Мария Федоровна, когда я открыл глаза. — Давай-давай, Феня сегодня расстаралась, пирог испекла с рыбой.

Принюхался и сглотнул слюну — аромат знатный, доносился даже до моей комнаты. Я пошел за Марией Федоровной в столовую. Зверев сидел с Максимкой на руках и делал ему козу. Малыш хохотал. Он вообще рос смешливым, солнечным ребенком. Подумал, что почти не слышал, чтобы сын Зверева плакал или капризничал.

Ужин состоял из жидкой похлебки с яйцом, наливая которую, Феня несколько раз презрительно фыркнула.

— Кто ж вас надоумил такую, Мария Федоровна, жижу к столу готовить? Похлебка должна быть такой, чтобы ложка стояла. А это что ж? До окрошки еще время не подошло, зелень только выклюнулась. Да я свиням такое не приготовлю! — не могла она успокоиться.

Я заглянул в тарелку и рассмеялся, узнав обычный холодник.

— Феня, на заимке в парнике уже зелень пошла. Вот и пора полезную пишу начинать есть, — снисходительно объясняла Мария Федоровна. — И ничего в этом холодном супе предосудительного нет. Свекла да редька, да зелень — лук с укропом. Потом квас и сметана. И яйцо сверху. Вкусно очень, если ты согласишься попробовать. А мы сейчас будем организмы чистить, чтобы вся гадость, что за зиму накопилась, ушла.

Феня помолчала, разлила холодник по тарелкам, потом сообщила:

— Ладно, я там мяса на всякий случай нажарила. И пирог сытный.

— Аграфена Макаровна, вы б с нами поужинали? — пригласил помощницу за стол Зверев.

Но Феня, в ужасе замахав руками, возмутилась:

— Вот это свекольное безобразие есть? Да ни в жисть! И вообще мне пора, Аристарх заждался, поди.

Она взяла фаянсовую супницу, чтобы отнести ее на кухню, но, вздрогнув, выронила. Стук в дверь и звон разбитой посуды раздались, казалось, одновременно.

Стучали в дверь яростно, явно не кулаком. Похоже, что тростью с металлическим набалдашником…

Зверев встал, передал Максима испуганной супруге и быстро прошел к двери.

— Кто там дверь ломает⁈ — строго спросил он.

— Если бы я ломал, то от двери щепки бы полетели, — раздался с той стороны двери глухой бас. — Открывайте, Дмитрий Иванович, то ли не признали?

Зверев распахнул двери.

— Мы вас только на следующей неделе ждали, — сказал он, пропуская гостя в дом.

В гостиную вошел человек в обычной дорожной одежде, на вид часто ношенной и недорогой, но с золотой цепочкой часов на животе. На голове шляпа, изрядно запылившаяся, даже потрепанная. В руках трость с золотым набалдашником. Лицо его, сухим острым клином шло от широкого лба к выпирающему вперед подбородку. Брови густые, ровной линией сошлись над переносицей, образовав козырек над длинным носом. Бородка, аккуратно подстриженная, не смягчала жесткости черт лица. Перед нами был типичный желчный старик. «Характер у дедушки не сахар», — подумал я. Но, впрочем, его «эффектное» появление в доме Зверевых, полностью подтверждало мое предположение.

Кинув на руки хозяину дома летнее пальто и шляпу, он прошел в гостиную и, подняв руку двумя пальцами ко лбу, замер.

— А где образа-то у вас? — пробасил он. — Куда перекреститься можно?

— Так нет в доме образов, — ответил Зверев. — Но в церковь ходим.

— Некониянцы, значит⁈ — голос гостя стал похож на рычание.

Он все равно осенил себя крестом, глядя в пустой «красный» угол. Потом подошел к Марии Федоровне и чисто символически «клюнул» ее руку, изобразив поцелуй. Я вопросительно взглянул на Дмитрия Ивановича. Он улыбался, в глазах сверкали смешинки.

— Ну куда мне присесть-то можно, думаю сюда, напротив этого молодого человека, — и, с грохотом отодвинув стул, рухнул на него.

Трость, которую хотел поставить рядом, прислонив к столешнице, поехала, упала, загремев.

— Чур меня, чур меня, — перекрестилась Феня.

Она быстро собрала осколки супницы и убежала. Через минуту вернулась с тряпкой, замыла лужу, еще через минуту, уже повязав цветастый платок и накинув жакетку, заскочила попрощаться.

— Аграфена… — дрожащим голосом вслед произнесла Мария Федоровна. — Так как же?.. А гости?..

— Перепугал вашу прислугу, простите великодушно, — пробасил гость и вперился в меня взглядом.

Но вопроса не успел задать, дверь приоткрылась и в щель просунулась голова в картузе.

— Куда нам-то, Иван Васильевич? — спросил, как я понял по ушлой физиономии, приказчик.

— Да хоть в пекло, хоть на кудыкину гору, — прогремел дед голосом, которому позавидовал бы любой поп. — В прошлый раз где останавливались? Забыл? Память отшибло? Али поправить? — он поднял трость с пола и погрозил ею.

Приказчика будто ветром сдуло.

— Через час за мной заедешь, переговорю — отдыхать буду. И чтобы все в порядке было, как всегда, — прогрохотал вслед старик.

Обычно, когда слышишь такой шикарный бас, представляешь себе огромного, дородного человека. Но гость был худым, даже пожалуй, сухим до хрупкости человеком, и его внешность Дон Кихота диссонировала с басом-профундо.

Я уже понял, кто этот властный старик. Иван Васильевич Рукавишников собственной персоной.

— Ну что, внук, трясешься? — спросил он, сверля меня взглядом. — Трясется душа твоя пред последним испытанием господним⁈

— Ни одна душа не трясется перед страшным судом господним, — ответил я, прямо глядя в его лицо. — Вы сами-то не трясетесь?

— А что мне трястись? — удивился Рукавишников. — Ишь ты, какой⁈ А я то думал,

Чай не мне от тебя наследство получать.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— А ваше наследство получать, по большому счету, некому, — ответил ему, совершенно не смущаясь своего текущего возраста. Ответил как равный равному. — Кто у вас из наследников? Зять? Набоков? Ну-ну…

— Ишь ты, как все ухватил правильно. Зять — фармазон, — хмыкнул Рукавишников.

— Масон, — поправил его.

— Какая разница. Иезуит чертов. — он потер руки, посмотрел на пирог и ухватил большой кусок.

— Ты мысль саму ухватил, внучок, — сказал он, прожевав первый кус. — А сын, так тот вообще… — он умолк.

— Содомит? — осторожно подсказал я.

— Вот ты откуда, зеленый такой, это знаешь? — взревел дед, едва не подавившись.

Мария Федоровна, схватив Максимку, унеслась в комнаты. Зверев захлопал по спине подавившемуся пирогом деду.

— Почему вы считаете, что я зеленый? — спросил его спокойно.

— Да ты кто такой, чтобы меня тут спрашивать и указывать мне что-то? — взревел Рукавишников. — Ты тля, ты передо мной кто ты?

Будь я действительно подростком тринадцати лет, я бы растерялся. Но мне столько же, сколько этому старику напротив. Я спокойно смотрел в его глаза.

— Иван Васильевич, я — единственная ваша надежда. В особенности на продолжение вашего семейного дела. И другого человека, продолжить его, вы, к сожалению, не родили.

— Ишь ты какой умный! Сам признал или кто тебя надоумил? Кто ты мне, я решу сам. Сам, понимаешь? — он смотрел на меня зверским взглядом. Но мой, думаю, был не хуже.

— Волчок, истинно волчок, — произнес он. — Зверев, где ты этого звереныша пригрел?

— Да там. Где его гувернантку порешили, и где его нашли, — ответил Зверев.

Старик соскочил с места и, обежав стол, подскочил ко мне, рванул с плеча рубаху. Тут же замер и, утерев слезу, сказал:

— Мой внук. Родной.

На голом плече сверкало родимое пятно — коричневый листок дуба. По крайней мере похоже на то.

— Ну и? — спросил я, после того, как Рукавишников оголил мое плечо.

— А то, что глаза у тебя твоей матери. Чудские.

Он вздохнул.

— Мать твоя была девкой непонятной. С Алтайских… — тут он замялся. -не знаю, как объяснить тебе, сынок. Но мать твоя была не из наших, человеческих. Глаза у тебя ее. Как будто мне в душу через тебя смотрит, — сказал он и замолк.

Тут же повернулся в сторону Зверева и сказал:

— Завтра к Курилову. И он в Томск ездил, и я тоже. И результаты у нас куда разные!

Утром Зверев запряг пролетку и мы выдвинулись из дома рано, еще и девяти не было. Поехали к гостинице госпожи Сасс, на улицу Иркутскую, в будущем — Пушкинскую. Она еще стояла напротив Петропавловского собора. Гостиница, к сожалению, сгорит в огне Великого Барнаульского пожара, а собор снесут в тридцатых годах следующего столетия, сразу после революции.

Первым знакомым, который нам встретился, был Курилов. Он, видимо, в большом стрессе, нервно вышагивал перед гостиницей. Увидев нас, следователь обрадовался, на лице сразу появилось такое облегчение, будто Богу в глаза заглянул. Впрочем, в церковь ему не помешало бы сходить, перед встречей-то с моим дедом.

Дмитрий Иванович спрыгнул с пролетки, похлопал жеребца по шее, перекинул вожжи через его голову и привязал к коновязи.

— Дмитрий Иванович! — Курилов подбежал к Звереву и затряс его руку. — Как рад вас видеть, как рад! Боюсь, знаете ли, идти к Ивану Васильевичу. Слышал, что он сегодня не в духе, полового тростью уже отходил с утра. Еда ему не понравилась, которую он ему из ресторана принес. Яйца говорит, пережарены, хлеб сухой, масла положили — как украли. И прям поперек хребта ему палкой. Я еще с вашим хозяином, сказал, поговорю, чтобы тебя, мол, уволили. А потом приказчика с лестницы спустил, вода ему для умывания слишком холодной показалась. У меня коленки слабые стали, подгибаются.

— Так и хорошо, вы на них сразу и падайте, глядишь, пронесет, — пошутил Зверев, с трудом освободив свою ладонь из толстых пальцев следователя.

Но у Курилова, оказывается, чувство юмора отсутствовало как класс.

— Я дворянин, — спесиво поджав губы, заявил он. — Мне на колени если перед кем и падать, то только перед Господом Богом.

— А откуда такие сведения? — поинтересовался Зверев, меняя тему. — О буйстве Ивана Васильевича?

— Так от приказчика. Он с крыльца к моим ногам и выкатился, — и Курилов взглядом повторил путь приказчика со ступеней до своих ног. — Потом сел на ступеньку и заплакал. Говорит, если Иван Васильевич надолго, то он не выдержит. В прошлый приезд с лестницы летал, потом с переломанными ребрами лежкой лежал. Второй раз, говорит, не выдержу, шею сверну на ступенях. Хорошо, говорит, хоть старой веры, горничных не щупает. Другие постояльцы женщинам вообще проходу не дают.

— Странно, а что девки с Алтайской улицы здесь не работают? — удивился Зверев.

— Так вы же знаете госпожу Сасс, она строгих правил. Нужны прости… прости Господи! — следователь перекрестился. — Женщины легкого поведения, так и езжайте к ним сами. А в гостиницу не пускает, даже на порог. Намедни тут один купец с полюбовницей приехал, так и ту в гостиницу не пустили, в меблированные комнаты пришлось переехать.

— А идти надо, — прервал излияния Курилова Зверев. — Вчера за ужином Рукавишников высказывал недовольство проведенной вами работой.

Курилов побледнел, потом покраснел и снова побледнел.

— Сами понимаете, дело касается жизни его внука, — практически добил своего знакомца Дмитрий Иванович.

Он первым поднялся на крыльцо, я за ним. Меня сегодня «наряжали» особенно тщательно. Мария Федоровна три раза проверила чистоту моих рук, ушей и шеи. Велела подстричь ногти, хотя они и так были короткими. Одет был в серую шерстяную рубашку, брюки сегодня держались на подтяжках, и вообще был похож на гимназиста — почти по форме.

Следом поднялся бледный Курилов. Причину его страха я понял сразу же, как вошел в «апартаменты», которые снял мой дед. Хотя бас Рукавишникова услышал еще когда шли по коридору.

— Что за бедлам вы тут устроили! — гремел его голос. — Что говорите? Европейская гостиница? Да вы хоть раз в Европе бывали? Как там обслуживают, знаете? Как там, в Европе, постояльцу угождают, вы хоть краем глаза видели?..

Когда мы вошли, из его номера, как ошпаренный, выскочил прилизанный молодой человек с тонкими усиками над верхней губой.

— Егорка, что стряслось? — перехватил его под локоток Курилов.

— Да умаслить думал, девку ему в нумер организовал. Так он с гулящей бабой как джентльмен себя повел, вежливо так выпроводил, и денег дал. Сказал, чтобы Святителю Николаю свечку поставила, а сама дело дурное бросила бы да в монастырь пошла, грехи замаливать. А потом вызвал меня и тростью по спине да бокам. Говорит, что в приличном заведении блуд развел.

И он пошел к лестнице, потирая бока.

Да, крут у меня дедушка. Мне начинал нравиться этот старик. Вспоминал себя в своей прежней жизни. Все-таки разница в воспитании много значит. Сколько себя помню, я сильно ни под кого не подстраивался, не прогибался под начальство, но вот так, как он, никого и никогда не строил. Обычно просто пожимал плечами и на то, что мне не нравилось, реагировал просто — либо исправлял, если это важно, либо игнорировал. Старик же был каким угодно, но не безразличным. Да, склочным, да нрав крутой, но ему не все равно, и то, как он себя повел с проституткой, говорит об этом лучше всего.

— А, явился, не запылился, — вместо приветствия прорычал он, увидев за спиной Зверева следователя. — Ты вот мне скажи, мил человек, за что ты жалование из казны получаешь?

— Так это… которое… — промямлил Курилов.

— Это, которое, — передразнил его Рукавишников. — Которое Государь Император тебе полновесными рублями платит?

Он восседал за столом, рядом трость. Курилов посмотрел на нее и нервно сглотнул. Рукавишников взял в руки бумаги, лежащие на столе, помахал ими.

— Вот! Слушай, что ты тут соврал, — сказал он и, кашлем прочистив горло, прочел:

— «В виду поимки каторжника Рваного, его смерти при попытке к бегству, а так же полного уничтожения шайки Рваного дело о нападении на курьера закрыто». Тебе мой внук портрет того злодея нарисовал? Жандарма липового? В розыск подали?

— Подали, — проблеял Курилов. — Ищем…

— Ищут они. Я-то уже нашел, — и он, постучав набалдашником трости по краю стола, распорядился:

— Присаживайтесь, стоите тут как не родные.

Мы расселись вокруг стола, накрытого бархатной скатертью. Я заметил в бумагах край того рисунка, который сделал когда-то для Курилова и попросил Дмитрия Ивановича передать его следователю.

— Тебе было говорено, чтобы проверил, откуда та гувернантка взялась. Как ее? Луиза Померло… Прости Господи, ну и фамилия, — и перекрестился.

Я усмехнулся, нормальная французская фамилия вызывала здесь, в Российской империи, нехорошие ассоциации.

— А ты чего лыбишься? Я смешное сказал что-то? — старик грозно посмотрел на меня.

Я не отвел взгляда, ответил абсолютно спокойно:

— Настроение хорошее, от улыбки жизнь лучше становится.

Рукавишников с минуту смотрел на меня и вдруг расхохотался — так же громко, как делал вообще все.

— Одобряю. Зубастый значит, — и тут же снова вцепился взглядом в следователя.

— Так что можешь сказать в свое оправдание? ты выяснил, откуда та Луизка появилась, кто ее к моему внуку приставил?

— Да, с Томска телеграфировали. Господин горный инженер дал рекомендацию. Николай Семенович Боголюбский. Человек очень благонадежный и к преступлениям непричастен, — ответил следователь, потея. — И его рекомендация подозрений не вызывала.

— А с курьером внука моего с этой… Померло, прости Господи, кто отправил?

— Так он же и договорился, — проблеял Курилов.

— А что у вас тут сестрица его вытворяла, позабыл? — бас Рукавишникова звучал почти как труба.

— А что она вытворяла? — Курилов нашел в себе силы возразить. — Ничего она тут не вытворяла. Учительствовала в Повалихе, очень недолго. А потом уехала в Томск, сразу после того, как Николай Михалыч Ядринцев помер. В дурных поступках не замечена. Из земской школы уволилась. Даже нет, не уволилась, а перевелась в Томск. Оттуда как слышал, в Санкт-Петербург переехала.

— В столице с нее глаз не спускают, приставил своих людей. А вот братцем ее ты зря не занялся, — дед покачал головой и постучал узловатым пальцем по столу. — А зря, зря…

— Так не имеем причин на то, чтобы господина горного инженера допрашивать, — Курилов даже руками всплеснул. — Господин Боголюбский ведь должность важную занимает. Все-таки начальник Томской золотоплавильной лаборатории. И в Томском горном управлении не последний человек. Я-то ему ничего не сделаю, а вот он мне может серьезно жизнь испортить. Потому что вхож напрямую к губернатору и если слово скажет, то чиниться со мной никто не будет.

— А если я слово скажу? — прогромыхал Рукавишников. — Я напрямую к Государю Императору вхож. А сегодня встречаюсь с начальником округа Болдыревым. И что мы с тобой будем делать?

— Так вы мне хоть одну причину дайте, чтобы я круглым остолопом не выглядел, — следователь машинально перебирал пальцами бахрому по краю скатерти.

— Ты узлы-то не вяжи, горничные потом не развяжут, — усмехнулся старик. — А причина тебе вот.

И он достал из стопки бумаг мой рисунок и положил сверху.

— А еще вот, — рядом легла фотографическая карточка.

На ней «ряженый жандарм» был одет в мундир горного инженера, высокий, осанистый, он стоял позади женщины с демонической внешность. Таких называют «женщина-вамп», и все, у кого есть хоть немного мозгов, стараются не переходить дорогу такой красавице. Доброты в ней не было ни капли.

— Узнаешь? Это господин Боголюбский. Вот что, все это забирай и быстро в Хмелевку. Покажешь уряднику, пусть опознает, — и он швырнул рисунок и фото через стол.

Курилов машинально прихлопнул лист ладонью.

— Ты еще здесь⁈ — пророкотал Рукавишников.

Следователя будто сдуло ветром — хлопок двери, топот ног по коридору. Я уверен, Курилов сейчас отправится куда угодно, хоть в Хмелевку, хоть в сам Томск, а хоть и к самому черту на рога, лишь бы быть подальше от грозного старика. я понимал его желание переждать визит Рукавишникова на Алтай, чтобы потом спокойно вернуться в свое тихое болото.

— Теперь с тобой, — он внимательно посмотрел на меня, изучая цепким взглядом мое лицо.

Потом, решив что-то для себя, щелкнул пальцами и тут же из соседней комнаты материализовался слуга — тот самый, что вчера заглядывал в дом Зверева, интересовался, где остановиться.

— Анисим, неси карту, — приказал дед, которого я не воспринимал как пожилого человека.

По сути мы с ним ровесники и сейчас мне очень трудно было изображать из себя подростка.

Тем временем Анисим принес тубу, достал из нее свернутую в рулон карту и расстелил на столе.

— Экзаменовать тебя буду, — сообщил старик.

— Иван Васильевич, — впервые за всю беседу подал голос Зверев, — парнишка вполне для своих лет образован. Собирается сдавать экстерном весь курс реального училища.

— Образование не в училищах, и не в университетах, — он ткнул пальцев в карту. — Вот где реальное образование. На земле, в горах, в заводах. Что толку, что я своих выучил? Один едва от меня оторвался, тут же девку чудскую подцепил. И где только он ее выискал⁈ А второй? Того хлеще, содомит, — и он в сердцах сплюнул. — А дочь вроде за правильного человека замуж отдал. Братья мои сильно хвалили его, ручались, мол человек нужный, не бедный, со связями, дворянин. А вышло что? Фармазон!

— Иезуит, — пряча улыбку, поправил его Зверев.

— Да какая разница? Христопродавцы они все! Еще и сборище проводят бесовские в особняке их московском. В другие времена я бы его вот этой тростью отходил, да забрал дочь домой. А сейчас что у нас? Культура у нас, воля у нас, только зачем она бабам?.. Я дочери дом в Санкт-Петербурге купил, на Большой Морской улице, только бы выдернуть ее из Москвы. Приехала, да недолго порадовался, опять вся эта масонская свора у них собралась. Меня она даже на порог не пустила. Это меня? — он сжал пальцы в кулак и стукнул по столешнице. — Родного отца в дом не пустить? Вот и получается, — он снова взглянул мне в глаза, — что ты, Федор, у меня единственная надежда осталась. И внука я уж не упущу, поверь мне.

Я удивленно поднял брови, невольно представив, какими «методами» будет пользоваться этот самодур, чтобы «не упустить внука», то есть меня. Выход мне виделся только один: либо мы на равных, партнерских отношениях, либо хоть сбегай. Но прятаться от серьезных задач я не привык. Поэтому встал, развернул карту так, чтобы всем было видно и, показывая пальцем, начал говорить:

— Рассказывать можно долго. И, понимаю, расположение рек и координаты городов вас не интересуют. Поэтому главное. Лена. Ленские золотые прииски. Основное золото, верховое, снято. Нужно лезть вглубь. То есть ставить драги, и не простые, не те, что вы используете. Нужны американские машины, мощные. Да, они дорогие, но выход золота повышается в разы. Другое дело, что рекам в районе месторождения конец придет.

— Да что ты мне про эти реки? На наш век хватит, — отмахнулся старик, запоминая места, которые я показывал на карте. — Ты уверен, что месторождение в этих границах?

— Уверен, — ответил ему. — Но о Ленском месторождении мы с вами еще поговорим. Теперь дальше. Уральские заводы — Невьянский и Алопаевский. Технологии устарели. Бельгийцы сейчас предлагают более интересные способы. Дальше — вот здесь, — я показал пальцем на карте точку в районе Южного Урала, на месте нынешнего Магнитогорска. Хотя, какого нынешнего, еще и в помине нет ни города, ни промышленности.

— И что здесь? Горы, лес, на границе леса — степь. Река Урал течет, — дед внимательно смотрел на карту.

— Гора Магнитная, — сказал я. — Думаю, объяснять то, что здесь гигантские залежи железной руды, не надо?

Рукавишников уже смотрел на меня с восторгом.

— Если подтвердится, то возьму тебя компаньоном, хоть ты еще и зеленый, — сказал он. — Тогда тебе и наследство мое не нужно будет, сам заработаешь мильёны. Вот надо же, я то тебя поддерживал, чтобы Бога не гневить, все-таки родная кровь, грех бросать в нищете. А смотри как вышло? Ты один наследное дело будто в подарок получил, чутье родовое в тебе открылось.

Я не стал разубеждать старика, рассказывать, откуда у меня, геолога с больше чем сорокалетним стажем, тоже не стал. Просто продолжил:

— Теперь Алтай. Здесь, здесь и здесь сливки сняли, работу свернули. А пласты мощные. Полиметаллические руды. Золота тоже много, но золото упорное. Просто так его не возьмешь.

— Да с языка снял, просто мысли мои читаешь, — старик похлопал меня по руке и спросил:

— А нефть знаешь, где?

Я улыбнулся, очертил пальцем места в Поволжье, в районе Самары. Потом сделал показал несколько точек на территории Казанской губернии.

— Пока достаточно. На Кавказ нас не пустят. В районе Баку нефти хоть залейся, но вы сами знаете, там братья Манташевы крепко сидят. Вряд ли пустят конкурента. Кроме того имеют прямой выход на вдовствующую императрицу Марию Федоровну, — я увлекся, но, заметив каким взглядом смотрит на меня Зверев, немного сбавил обороты.

— Откуда ты все это знаешь? — с подозрением прищурившись, все-таки спросил Дмитрий Иванович. — Сомневаюсь, что тебя этому научила французская гувернантка с сомнительной репутацией.

Я немного помолчал, размышляя над ответом. Любая ложь воспринимается на ура, если она соответствует ожиданиям слушателей. Манипуляторы всех времен и народов хорошо знают, что самая беззастенчивая ложь, приправленная правдой, принимается за правду. Всего один-два факта, которые всем известны и не требуют подтверждения, и у меня это есть.

— Я прочел записи Ядринцева, — ответил, глядя ему в глаза.

У меня нет привычки любоваться собой в зеркале, но и Мария Федоровна, и Феня, и торговки на базаре часто говорили, что у меня такой взгляд, что последнее отдать хочется.

— Уже? — удивился Дмитрий Иванович, а Рукавишников пробасил:

— А что ты, Дмитрий Иваныч, диву даешься? Моя порода! — и посмотрел на меня так, как ремесленник смотрит на материал, размышляя, какую форму ему придать.

— Нефть — это, конечно, хорошо. Но есть кусок пожирнее, — я выдержал паузу, наблюдая, как Рукавишников подался вперед, ожидая, что я скажу. — Тут, тут и тут, — отметил район Кузбасса, Донбасса, и Караганду, — коксующиеся угли. Скоро вся металлургическая промышленность на кокс перейдет. Я многое могу сказать по этой карте, — прошел к своему месту, сел на стул и, сложив руки перед собой, как примерный школьник, продолжил:

— Но вот чего не знаю, так это почему вы в авантюру с Потеряевским рудником ввязались? Или тоже верите, что там проход в Беловодье?

Старик посмотрел на меня внимательно, даже, пожалуй, как-то грустно. Его Дон Кихотовское лицо стало похоже на икону, в глазах появился свет, какой можно наблюдать у молящихся или у влюбленных.

— Многого ты не знаешь об этой жизни, Федор, — ответил мне со вздохом. — А я не верю, я знаю: есть такая страна. Праведная страна, где по старой вере люди живут. Многие искали ее, и находили. Вот только дорога не каждому откроется, а только тем, у кого сердце чистое и вера истинная. Как пройти в Беловодье, о том еще в восемнадцатом веке писали в путеводителе. Среди беспоповцев, дырников, бегунов давно слухи ходят. Но это все толки, которым веры нет. Они хоть и старой веры придерживаются, но напридумывали столько, что уже и разберешь, где ложь, а где правда. Однако все байки, сказки, слухи — все одно направление указывают: где-то возле Потеряевки.

Я его слушал, а в голове почему-то крутилась песенка Джа-ламы: «Ключик, ключик, где замочек». И когда думал об этом, чувствовал, как нагревается на груди камень. Не сильно, не обжигающе, просто вокруг кулона появилось ощущение теплоты. И тут же вспомнилась детская игра: «Холодно — горячо». То, что сейчас рассказывал Рукавишников, можно обозначить фразой: «Тепло, еще теплее».

— И что собираетесь делать? — спросил Зверев, внешне вроде бы спокойно, но я видел, как вокруг его головы полыхает алым. — Будете экспедицию организовывать?

— Пока рано, — ответил Рукавишников. — И снег с гор еще не сошел, и в права владения надо вступить. А вот в июне месяце, как все дела закончу, так и отправимся. Вы со мной, Дмитрий Иванович?

— Да у меня служба. А так-то с радостью! — ответил Зверев.

— Ну на счет твоей службы я сегодня с Болдыревым договорюсь. Будет тебе отпуск. А там уж как у нас получится, — и он усмехнулся, хитро, будто знал что-то особенное, что-то, о чем никому неизвестно.

— А ты, Федор, как раз сдашь экзамены. И заодно в деле тебя посмотрю. На Потеряевский рудник поедем. Дашь оценку, что там и как. В каком состоянии дела и что надо сделать, чтобы этот воз с места сдвинуть.

— Договорились, — ответил ему.

— Ну все, мне, старику, отдых нужен, — после этих слов Ивана Васильевича Зверев поднялся, попрощался и вышел. Я последовал за ним. Когда выходил из номера, было такое чувство, что спину мне прожигает взгляд этого опасного и жесткого старика.

— Ну и что скажешь, Федор? — спросил меня мой опекун, когда уже сели в пролетку.

— А что тут сказать? Когда мешками золото несут, люди обычно не успокаиваются, пока не находят место, где его как грязи. У Ядринцева то же самое написано в дневнике. А то золото, которое ему заблудившиеся староверы подарили, он как раз Боголюбской отдал, чтобы она брату на анализы в лабораторию отвезла. Видимо, результаты были такими, что господин горный инженер Боголюбский плюнул и на свою службу, и на жалованье и на репутацию.

— Ты прав, парень, — согласился Зверев, взмахнув вожжами.

Пролетка сдвинулась с места, Дмитрий Иванович молчал, я тоже. Думал о золотой охре. Ведь что такое золотая охра? Грубо говоря, это золотой песок, только очень мелкий, почти пыль. В реке такой не намоешь. Только на сухой, открытой поверхности можно собрать. А это значит, что место, где он есть, безветренное и сухое. Даже сложно представить, как это геологически может быть.

Почему-то вспомнился фильм «Золото Маккенны», который смотрел когда-то в далекой молодости. Чистая голивудовщина, и легенда о золотом каньоне Адамса обыграна в фильме хорошо. Однако помню, усмехался, когда смотрел сцену, где подружка главного героя «купается» в золотом песке. Этот песок давно бы уже разнесли ветры, сдули бы до голой земли. Но люди любят верить в сказки…

Даже в моей прошлой жизни Беловодье было популярной темой книг, фильмов и — что греха таить — целью поисков романтиков всех мастей. Не думал, что столкнусь с этим здесь, в своей новой жизни. Я вообще скептик, однако никакой скептицизм не выдержит переноса в другое тело, камня, которого в принципе не может быть в природе, второго зрения и… мешков золотой пыли. Ну или охры, кому как нравится. По сути эта золотая охра такая же легенда, как красная ртуть, или как-то же ущелье Адамса.

Рукавишников уехал тем же вечером, после встречи с начальником Алтайского округа. Попрощаться не заехал, впрочем, я бы удивился, если бы этот желчный человек вдруг проявил теплые чувства к ребенку, которого видел-то один раз в жизни.

После его отъезда жизнь шла по накатанной колее. Я с утра бегал. Сам смастерил себе турник и подтягивался. Утром добавил обливания холодной водой, прямо из колодца. Поначалу было трудно, но через месяц втянулся.

Каждый раз, когда взяв с собой Волчка, бежал по улице к Оби, чувствовал, что бегаю быстрее и быстрее. Волчок постепенно превращался в серьезного зверя. Собаки лаяли на нас, но приближаться боялись. Он не лаял, не ввязывался в драки, ему достаточно было просто оскалить зубы и зарычать — и все. Собаки — от мелких шавок до серьезных сторожевых псов — кидались прочь, поджав хвосты.

Прибежав на реку, скидывал одежду и плавал. Прыгал с плотов рыбкой в холодную воду. Рыбаки, которые по утру выходили «на зорьку», поудить с плотов, ругались.

— От заполошнай, куда тебя несет? Рыбу распугаешь, — ругались они.

Я молча плыл к берегу, точными гребками рассекая воду.

Скоро научился нырять без всплеска, чем вызывал одобрительные возгласы у нечаянных наблюдателей.

Экзамены сдал на удивление легко. Тут спасибо Штильке и Фердинанду Егоровичу, натаскали по математике и физике.

А в конце мая семья Зверевых переехала на заимку. Во время поездки с интересом смотрел по сторонам. Змеиногорский тракт сейчас назывался Большой Змеевской улицей. На нее выехали по Косому взвозу от плотины. С тракта повернули к бору, личной собственности купца Куратова, как рассказала мне Мария Федоровна, потом выехали на берег Оби, где стояла простоя деревенская изба. Высокий плетень огораживал двор и огромный огород. Огород тянулся до самого берега реки. Возле дома стояли теплицы, в которых возились две пожилые женщины.

— Ой, приехали⁈ — воскликнула одна из них и вышла навстречу. — Огурчики в этом году хорошо в рост пошли, я на еду собрала. Посмотрите, какие ладные!

И она показала лукошко, в котором лежали огурцы, несколько кабачков и зелень.

— Отлично! Груша, а Феня уже здесь? — Мария Федоровна сошла с пролетки, взяла на руки Максима, и направилась к дому.

— Да, Аграфена Павловна вчера с вечеру приехали, — ответила работница. — Все порядок в доме наводят.

— Федя, ты если есть не хочешь, то можешь прогуляться, осмотреться тут, в окрестностях. Только в лес далеко не заходи, волки могут быть, — предупредила она.

— Да, озоруют, серые, — к нам подошла вторая женщина из теплицы. — Намедни вон у Ивановых козу задрали. А неделю назад собак поели, много. На Ересной, говорят, прям на цепи загрызли и внутренности по двору размотали, — и она перекрестилась.

— Чур меня, страсти-то какие рассказываете, — отшатнулась Мария Федоровна. — Федя, останься лучше дома, — изменила она свое мнение.

— Мария Федоровна, мне с моим псом ничего не страшно, да и я тут до реки, сполоснусь после дороги, да назад, — успокоил ее.

— Так вода еще холодная совсем, — всплеснула руками работница, которую хозяйка назвала Грушей. — Не прогрелась еще. Лед недавно сошел, какой тут купаться?

Я не стал дослушивать её охи да ахи, свистнул Волчка и побежал по спуску к реке. Ветер свистел в ушах, ноги скользили, путались в зеленой траве, хотелось раскинуть руки, словно крылья. Я так и сделал.

— Э-ге-гей! — закричал во все горло.

В ответ из березняка послышался разноголосый птичий шум. Я узнал горластую сойку. Потом увидел ее. Красивая птица, но голос противный. Если кричит, значит, где-то рядом гнездо.

Я много лет не чувствовал себя таким свободным!

На берегу скинул одежду и с разбега в воду. Холодная вода обожгла на миг, но я вынырнул и поплыл, быстро удаляясь от берега. Отплыв достаточно далеко, перевернулся на спину и закрыл глаза. Солнце светило сквозь веки, горячило лицо.

Уже плыл назад, когда услышал крик. Жуткий, полный животного ужаса. Я ускорился.

Вышел на берег. Картина маслом: Волчок прижимает к земле парнягу, не маленького, но перепуганного до трясучки.

— И кто ты будешь? — спросил его, не торопясь давать команду Волчку.

— Убери… зверя убери, — просипел парень.

На вид ему было не больше шестнадцати, в серой, застиранной рубахе с оторванными пуговицами, в драных штанах — дыры старые, обремканные. Через плечо самошитая сумка. На ногах старые, стоптанные сапоги с дырами, через которые были видны грязные пальцы.

— Ты кто? — спросил его.

— Макарка, — просипел парень, не сводя взгляда с клыков Волчка.

— А что ты в моей одежде искал? — поинтересовался я, выдергивая из-под него свои брюки. — Волчок, фу.

Пес убрал лапы с груди воришки и сел рядом — настороженный, грозный.

— Даже не дергайся сейчас, одно движение — и вцепится в глотку. Я не оттащу, — предупредил его.

Оделся, застегнул ремень, пуговки и присел на корточки напротив бродяги.

— Давай еще раз. Макарка, кто ты такой? — спросил его.

— Да я человек божий, по жизни прохожий, — бойко затараторил он, все еще поглядывая на Волчка.

— Врать нехорошо, давай попробуем еще раз, кто ты такой, и что ты искал в моей одежде? — строго спросил я.

— Да я ничего, да я пообносился, хотел немного позаимствовать, а вы человек богатый, у вас есть во что переодеться, — начал он, гундосо и с причитанием, даже слезу пустил.

Вот только кулон с камнем я не снимал во время купания, и сейчас прекрасно видел, каким цветом полыхает его аура. Страх и ложь — два чувства обуревали воришку.

— Опять врешь, — уже не спрашивал, говорил утвердительно. — Что ты искал в моей одежде? Или попросить Волчка помочь? Волчок!

Пес сделал рывок и Макарка оказался снова на песке.

— Ой, барин, понял я, понял, всю правду скажу, как на духу, как на исповеди! — заголосил бродяга.

— Волчок, молодец, иди ко мне, — скомандовал я и, доставая из мешочка кусочек сала для собаки, заметил, каким голодным взглядом смотрит на еду Макарка.

— Я жду, — поторопил его.

— Я у церкви милостыню просить хотел, а меня оттуда нищие прогнали, поколотили еще костылями… — он всхлипнул, на этот раз без фальши и потер бок. — Ну иду себе по Змеевой улице, а тут пролетка. В ней барин такой важный, с усами. Говорит, мол, Макарка, денег хочешь заработать? А я ему, мол, а кто ж не хочет. А откуда, спрашиваю, вы имя мое знаете? А он мне такой, садись, говорит, работу дам. Ну я и я и запрыгнул в пролетку. Думаю, ежели с работой обманет, так хоть прокачусь с ветерком. А он меня подвез к дому, — Макарка кивнул вверх, на заимку, — приказал следить. А как малец — ну ты, то есть, на реку пойдет, то одежду обыскать и камень на цепочке забрать. Дескать, это камень господина, фамильный, а он… ты, то есть, стащил и отдавать не хочет, — быстро говорил бродяга, я видел, что ему не терпится сорваться с места, и он давно припустил бы прочь, но боялся Волчка.

— Господин, говоришь, с усами? Усы-то какие были? Пышные, длинные?

— Не, тонкие такие и борода совсем жидкая, вот так, — и он провел линию по краю подбородка.

— Вот что, Макарка, если воровать не будешь, пойдем, накормлю тебя, — предложил ему.

— Бить точно не будете? А то приду, а там мужики дубьем начнут охаживать, — он смотрел на меня исподлобья, все еще ожидая подвоха. — Я так порой приду к дому, говорю, дайте бедному хлебушка, а на меня то собак спустят, то так, без собак побьют.

— Пошли, не бойся. Накормлю, точно, — махнул рукой и первым пошел вверх по склону.

Когда поднялись к дому, я едва ли не силой втащил его за калитку и, забежав на высокое крыльцо, заглянул в сени. Навстречу вышла Мария Федоровна.

— Кто это там, Федор? — спросила она, глядя на жмущегося к плетню бродягу. Тот вытянулся по стойке смирно и не сводил взгляда с Волчка, усевшегося напротив.

— Да так, Мария Федоровна, голодной человек, — ответил ей. — Куска хлеба не найдется? Желательно с салом?

— Конечно, Федя, — ответила она и вернулась в дом.

Вышла с солидным бутербродом в руках: кусок хлеба, поверх сало и луковица.

— Скажи ему, если работа нужна, пусть в теплицах помогает, едой точно будет обеспечен и денег немного заработает, — она сунула мне бутерброд и, услышав плачь Максимки, вернулась в дом.

Я отнес бутерброд моему новому знакомцу, тот сразу накинулся с жадностью человека, у которого долгое время не было во рту ни крошки. Постепенно оформилась мысль и я спросил Макарку:

— А если бы нашел камень, то как бы передал тому господину?

— А он место назначил, вон там, на выезде на тракт, там сосна приметная растет, так туда должен подойти, если найду что, — и откусил еще от бутерброда.

— Пошли, — сказал ему, открывая калитку.

— Куда? — промычал он с набитым ртом.

— К сосне, куда еще. Посмотреть хочу, кому я вдруг так интересен стал.

— А ты меня потом еще накормишь? — спросил бродяжка как-то совсем по-детски, доверчиво.

Закралось подозрение: дурачок? Вроде не похоже, но нормальным его точно назвать нельзя.

Возле приметной сосны никого не было. Но Волчок повел себя странно: он припал к земле и сорвался с места в заросли. Оттуда донеслось ржание и раздался выстрел.

Первой мыслью было: «Волчок»… Я кинулся следом. Вбежав в заросли, проскочил сквозь кустарник и вылетел на небольшую полянку.

Волчок, вцепившись в руку мужчины, стащил его с пролетки. Лошади шарахнулись в сторону. Заржали. Хорошо, привязаны к дереву, иначе бы понесли.

Мозг отмечал все в режиме «замедленной съемки». Револьвер вылетает из руки человека. Его тело под телом моего пса. Блеск лезвия в занесенной над серой шкурой руке. Я хватаю револьвер и нажимаю на курок. Выстрел. Рука безвольно падает. Нож летит в сторону. Я смотрю на превратившуюся в кровавое месиво руку человека.

Следующий «кадр»: я с револьвером в руках. Рычание Волчка. Следующий: из-за деревьев появляется следователь Курилов и несколько полицейских.

— Федя, Феденька, оттащи Волчка, пока он ему руку по локоть не отжевал. И револьвер отдай, сынок… разожми пальчики… разожми… — он говорил со мной, как с ребенком. Заглядывал мне в глаза и держал за руку, осторожно разжимая мои пальцы.

Подумал, что тем же тоном я недавно разговаривал с Макаркой. Макарка, будто услышав мои мысли, осторожно, бочком, выдвинулся из-за спины Курилова.

— Дяденька, я все сделал правильно? — спросил он, явно ожидая похвалы от следователя.

— Правильно, Макарка, молодец! — похвалил его Курилов и, пошарив другой рукой в кармане, сунул ему гривенник.

Макарка расцвел, так понимаю, не столько от монеты, сколько от добрых слов А на монетку даже не глянул:

— А я думал, хлеба дадите… — разочарованно протянул бродяжка.

— Хлебом тебя вон, Федор Владимирович, накормит, — кивнул в мою сторону Курилов, почему-то называя по имени-отчеству. — Федя, револьвер! — еще раз попросил курилов и протянул руку.

Отдал револьвер, скомандовал Волчку «Фу!».

Человека, который поджидал меня в пролетке, скрутили и поставили на ноги. Я посмотрел на него внимательно. Нет, я его раньше никогда не видел. Тоже с бородкой, как у Боголюбского, правда, борода клочками, и сам одет неряшливо. Не бедно, но как-то неопрятно. Точно не встречал, у мужика физиономия записного прохиндея, такая запоминается сразу.

— Деду своему так и передай, что Курилов ого-го какой следователь, а не абы что, — проворчал Курилов.

Я не удержался, пошутил:

— Так вон он, сами ему и скажите, — и кивнул за его спину.

Усмехнулся, увидев, как самодовольная улыбка сползла с лица Владимира Николаевича. Следователь побледнел и осторожно оглянулся. И тут же ко мне:

— Шутник выискался!

Потом сказал полицейским:

— В участок этого, с позволения сказать, господина. И руку ему перетяните чем-нибудь, чтоб по дороге кровью не изошел.

Я кивнул Макарке:

— Пошли отсюда.

— А куда? — он счастливо улыбнулся и заглянул мне в глаза.

— Ты же хлеба хотел, — напомнил ему.

— Хотел. И сейчас хочу, — он шел за мной, но все еще опасливо косился на Волчка, который бежал рядом.

На заимке мы были очень скоро.

— Федя! — позвала меня Мария Федоровна. — Познакомь со своим новым другом, — ласково улыбаясь, попросила она.

Я скрипнул зубами. Уже бесил этот снисходительно-сюсюкающий тон. Понимаю, что здесь я пацан, и по сути не имею голоса, но на самом деле-то мне с трудом удается прикусить язык. Тут впору самому сказать что-то типа: «Машенька, доченька, накорми бездомного и определи, где ему ночевать». Но — делать нечего — подвел бродяжку к хозяйке заимки. Мария Федоровна посмотрела на него и крикнула:

— Феня! Аграфена, пойди сюда!

— Марья Федоровна, ну что опять? — проворчала Феня, появляясь на крыльце.

— Юношу устрой в домике для гостей. Только сначала в баню своди и подыщи ему что из одежды, — распорядилась она. — Ну что, Макар, будешь здесь жить? Только учти, работать придется и воровства я не потерплю.

— А хлеба дадите еще? С салом? — это бродяжка спросил с такой надеждой в голосе, что Мария Федоровна, отвернувшись, смахнула слезу.

— Феня, накорми сначала молодого человека, баня потом, — и она, подобрав юбки, взбежала по ступеням.

Феня покачала головой, неодобрительно поджала губы и направилась к летней кухне. На полпути оглянулась, прикрикнув:

— Ну чего столбом встали? Пойдемте, накормлю вас. Навязались на мою голову… Не было печали, купила баба порося, — последнее замечание касалось, видимо, Макарки. Хотя, может и ко мне тоже относилось, учитывая мой непонятный «статус» в семье Зверевых.

В летней кухне она поставила на стол хлеб, бухнула на разделочную доску сковороду жареной картошки с салом, налила нам по кружке молока и сказала:

— Ешьте. Потом баню растопите, воды натаскайте, с печкой, поди, тоже справитесь.

И ушла. Что-то она сегодня не в настроении. Куда подевалась та улыбчивая тетушка, что прислуживала Зверевым в Барнауле?

Есть особо не хотелось. Выпил кружку молока, взял кусок хлеба и вышел. Волчок сидел рядом с летней кухней, поджидая меня.

— Хороший пес, хороший, — похвалил его, скармливая хлеб.

Баня находилась между домом и теплицами. Вдвоем с Макаром быстро натаскали воды, растопили и, как раз к приезду Дмитрия Ивановича, поспел первый жар.

Разговор со мной он начал в бане, когда сидели, разомлев от пара, уже отхлестав друг друга вениками.

— Курилов сегодня отличился. Поймал известного карточного шулера. Вот только какие дела он к тебе имел, и зачем поджидал тебя с револьвером, выяснить не получилось.

— Кровью истек? — предположил я.

— Нет, пока до больницы довезли, он сознание потерял и в себя так и не пришел. Возле него чины полицейские дежурят, на случай, если вдруг очнется, — ответил Зверев. — Так что ему от тебя надо было? Я очень хочу это знать. Да и господин следователь тоже.

— Я не успел у него спросить, — неопределенно пожал плечами.

— Что ж, получается, хотел убить тебя просто так? Из любви к искусству?

Я посмотрел Звереву в глаза и резче, чем хотелось бы, ответил:

— А у нас сегодня все просто так. Курилов за Макаркой просто так следил. Просто так увидел, как его в бричку подсадили. А засаду, наверное, решил устроить из любви к искусству? — я усмехнулся.

— Неуместный сарказм, молодой человек, — Зверев строго посмотрел на меня. — Конечно же нет. Просто в городе объявилась особа, очень похожая на сестру Боголюбского — Александру. Из охранного отделения ему сообщили. Он перестраховался. Взял агентов из охранки. Ну у нас-то они всем в лицо известны, сам знаешь, Барнаул — большая деревня…

— Барнаул — столица мира, — хмыкнул я, вспомнив слоган из будущего — моего будущего.

— Ну на счет столицы не знаю, тем более — столицы мира… — Зверев плеснул воды на каменку, клубы пара с шипением сорвались с булыжников и заполнили помещение. — Однако приезжие тех, кто работает в охранке, в лицо не знают, на то и расчет был. Взяли на заметку всех, с кем госпожа Боголюбская встречалась. Тогда-то и обратили внимание на Макарку, его один из «знакомцев» Боголюбской остановил на дороге. А дальше просто проследили: где его подобрали, где высадили, куда дальше пошел. Ну и да, ждали в засаде. Так что бродяжке надо было от тебя?

— Он сам не знает, сказали одежду обыскать, что найдет — то принести, — я пожал плечами.

— А ты сам как думаешь? — Зверев смотрел на меня с прищуром.

— А как я могу думать? Если Рукавишников действительно изменил завещание, то получается, что я сильно мешаю, как минимум, двум своим родственникам.

— Тут ты возможно, прав. Но мне что-то больше не дает покоя Потеряевский рудник. Почему-то кажется, что все эти нападения как-то связаны с ним, — задумчиво произнес Зверев.

— Поживем — увидим, — я вышел в предбанник, потом обежал дом и с разбега — в овраг. О том, что в овраг отвели ручей, сделав запруду и превратили его в озеро, я читал в книге того же Максимки, который сейчас есть кашу, сидя у Фени на коленках и не подозревает о том, какая судьба его ждет.

Вода в рукотворном озерце была намного теплее, чем в Оби. И, наплававшись, вернулся в баню. Обтерся, оделся, вернулся в дом, как раз к ужину.

Макарки за общим столом не было. Феня сказала, что постелила ему на сеновале, не замерзнет.

— Дурачок, что с него взять. Я знала его родителей, царствие им небесное, — Феня перекрестилась, — с Ересной они. Вот его сюда и тянет. Дурачок он, но не так, чтобы очень. По крайней мере, дров наколоть, воды натаскать, да в огороде деревенским помочь у него ума хватит.

— Проблем с ним не будет? — нахмурился Зверев. — Все-таки вы здесь одни остаетесь.

— Да какой там, — махнула рукой Феня. — Он парнишка не вредный, не пакостит, скорее его кто обидит.

Вечером я лежал в своей комнате, мне постелили в проходной, листал тетрадь Ядринцева. Мое внимание привлекла коротенькая заметка: 'Джа-лама в этой местности человек очень уважаемый. Я даже бы сказал — почитаемый. Я все не могу понять его. С одной стороны он — уроженец Астраханской губернии, калмык. По сути подданный Российской Империи. Но и в Цинской Империи, и в Монголии, его не знает разве что слепой или глухой. А вот цинские чиновники Джа-ламу не замечают — демонстративно. Считают ниже своего достоинства даже разговаривать с ним. Но при этом не ущемляют, не арестовывают, вообще не трогают никак. Ходит легенда, что он — перерожденный. Или дважды рожденный. Вот что это такое на самом деле, я пока не могу определить. И определить не могу именно то, что он действительно святой, какими становятся все перерожденные после длительной аскезы, медитаций и каких-то своих тайных ритуалов. Или же он шарлатан и мошенник? Видел его за распитием монгольской молочной водки и поеданием баранины с вертела. Аскезой тут и не пахнет. Заметив мой удивленный взгляд, Джа-лама рассмеялся и сказал:

— А я уже такого уровня просветления достиг, что мне все можно. Я воплощенный Дхармапала. Я уже много раз умирал и рождался.

Смех его дребезжит, как отошедшая на крыше дранка под ветром. А речь правильная, на русском говорит без акцента. Впрочем, на китайском и монгольском тоже без акцента.

С перерождением я уже сталкивался. Это верование у буддистов неизменно уже на протяжении многих веков. Здесь умирает просветленный — там рождается. Его ищут монахи и находят по каким-то им одним известным признакам. Причем это не обязательно младенец, родившийся в тот же миг, когда наступила смерть предыдущего ламы. Это может быть и ребенок постарше, и подросток, и даже вполне взрослый человек. Мне очень интересно, как происходит определение следующего перерожденца? И как таким перерожденцем стал Джа-лама, если он, на мой взгляд, воплощенный сосуд греха и пороков'…

Я закрыл тетрадь и задумался. Перерожденцы в буддизме известны давно. Но — действительно ли ограничено это явление рамками одной религии? Если взять меня, я ведь, по сути, тоже перерожденец?..

Достал из кармана камень, посмотрел на него. Он в лучах заходящего солнца казался совсем бордовым, но, покачиваясь на цепочке, вдруг резко менял свет, то полыхая чернотой, то искрясь прозрачно-розовым светом.

То, что с помощью камня я вижу внутреннее состояние человека, с этим все понятно. Выражения «покраснел от гнева», почернел от злости, позеленел от зависти, стал серым от страха — они не на пустом месте возникли. Но почему-то сейчас зрела уверенность, что камень не только «проявляет» эмоции человека. Что-то в нем есть помимо этого…

Так и уснул, глядя на камень. Будто сверху смотрел, как расфокусировался взгляд, как рука, державшая качающийся камень, ослабла. Веки сомкнулись, пальцы разжались… Из другой руки выскользнула тетрадь Ядринцева и плавно опустилась на домотканый половик…

Снился мне Джа-лама. Невысокого роста, фигура квадратная, лицо тоже квадратное, в хошуне — подбитом мехом монгольском халате. Вообще на вид типичный монгол. Он сидел перед костром и, сгребая руками пыль с земли, поднимал руку и разжимал кулак. С ладони в костер сыпался золотой порошок, поднимался искрами над языками огня, окутывал жесткое, будто высеченное из камня, лицо Джа-ламы золотой дымкой. Он смотрел на меня и я понимал, что видит все — и комнату, и меня спящего, и моего астрального двойника, парящего сейчас над телом Федьки Волчка. Он понимающе покачал головой и произнес, четко выделяя слова:

— Потерянный. Перерожденный. Гханта. Твоя.

И положил на мою ладонь маленький колокольчик. Звон колокольчика был едва слышным, но он буквально ввинчивался в уши, тончайшей иглой проникал в мозг…

Проснулся как от толчка, сел в кровати, прижал руку к груди. Сердце колотится. И ведь сон не простой. И ведь не совсем сон! Тут уж не до суеверий. Списать на подсознание, что мол начитался на ночь мистических записок Ядринцева, вот и приснилось, точно не получится: на моей ладони лежал маленький, не больше ногтя, бронзовый колокольчик…

Ломать голову над тем, откуда он появился, не стал. Тут два варианта: либо действительно Джа-лама каким-то неведомым мне образом передал эту ритуальную вещь через астрал (но мой внутренний агностик покоробился от этого предположения), либо этот маленький, не больше ногтя, предмет, выпал из тетради Ядринцева. Второй вариант, по крайней мере, абсолютно рационален и более верен, на мой взгляд. Тем более, что тетрадь была очень толстая, с несколько раз прошитым и перепрошитым переплетом. Видно, что Николай Михайлович активно ею пользовался и очень дорожил. Прощупал переплет. Потом спустился на кухню за ножом и, вернувшись, слегка подрезал наиболее свежую прошивку.

И увидел белый уголок сложенного гармошкой документа. Осторожно, чтобы тетрадь не рассыпалась в моих руках на отдельные листы, достал вкладку. Развернул.

Почему-то не удивился, увидев карту. Там было все, начиная от места встречи с обозом староверов в Китае, и заканчивая местом, где обоз свернул «не туда». Карта схематична, даны только примерные ориентиры. Внизу, характерным почерком Ядринцева было написано: «Составлено со слов Силантия Полякова и Феодосия Дружных». Карту запомнил, ориентиры мне известны. Примерно даже представляю, где это может быть. Хотя за сто лет все могло поменяться, и я, в своей прошлой жизни в двадцатом первом веке застал уже только остатки прекрасных лесов и многих рек. Нельзя скидывать со счетов так же сели, лавины, осыпи. Но, думаю, оказавшись на месте, разберусь. Карту я запомнил. Положил на место и, спустившись вниз, спросил у Марии Федоровны:

— Мне цыганская игла нужна и суровые нитки. У вас найдется?

Она посмотрела на меня с интересом.

— Конечно, Федя, но тебе-то зачем? — спросила на ходу, направляясь в гостиную.

Она подошла к комоду, открыла большую шкатулку со швейными принадлежностями и дала мне иглу и нитки.

— Так что шить-то собрался? — повторила вопрос.

Ответил как есть:

— Дмитрий Иванович дал мне старую тетрадь, дневник о путешествиях. Хочу закрепить переплет, чтобы не рассыпалась.

— Доброе дело, полезное, — кивнула Мария Федоровна. — Не забудь позавтракать. Обычно мы вместе утренний прием пищи совершаем, но с этим переездом все смешалось.

В комнату вбежал Максимка, шлепая босыми ногами по полу. Улыбка — от уха до уха. В который раз подумав: «До чего солнечный ребенок», я улыбнулся в ответ. На ребенке белое хлопчатобумажное платье.

— А почему в платье? Мальчишка ведь, — спросил у Марии Федоровны.

— Ну, во-первых, так принято. Даже в императорской семье мальчики до пяти-шести лет в платьях ходят. А во вторых, пока маленький, очень удобно.

Ну да, памперсы еще не придумали…

Вернувшись в комнату, всякий случай пролистал дневник путешественника более тщательно, чем прежде, но больше «сюрпризов» не обнаружил. Прошил переплет, протолкнув свернутую карту поглубже внутрь и стараясь не задеть ее иглой.

Колокольчик повесил на цепочку, рядом с камнем. Потом, подумав, решил убрать обе вещи подальше с глаз — и от греха тоже подальше. Выбежал во двор, свистнул Волчка и помчался на реку. Там, на берегу, примотал кулон с колокольчиком к ошейнику моего пса — с обратной стороны. Замотал вокруг кожаной полосы цепочку, сверху крепко обвязал тканью и, еще раз убедившись, что этот своеобразный тайник крепко держится, надел ошейник на моего верного ушастого друга.

Причина для столь кардинальных мер безопасности была веская. Не смотря на то, что каждый день делала зарядку, бегал, плавал, я все-таки оставался подростком. Мог за себя постоять, но только в случае неожиданной подсечки более тяжелому противнику или ударом в болевую точку. Почему-то вспомнилось, как ткнул в глаза Боголюбскому. Если бы не это, кто знает, может еще тогда он свернул бы мне шею. По крайней мере в его взгляде читалось это. Да и чиновник особых поручений — Краснов — тоже дал мотивацию для осторожности. У Волчка отобрать вряд ли что получится. И он от меня не отходит. Что ж, если бывшая любовница Ядринцева — Александра Семеновна Боголюбская — решит завладеть моими «сокровищами», она рискует остаться без руки. Но сначала ей надо будет узнать, где камень, и где дневник. Уверен, что все эти преступления были запланированы ею, и после того, как Ядринцев отдал ей мешочек с золотой охрой для исследования в лаборатории ее брата.

Приезд Ивана Руковишникова, как всегда, сопровождался руганью и шумом. Он доехал по железной дороге до Ново-Николаевска (в будущем город переименуют в Новосибирск), оттуда на пароходе по Оби до Барнаула.

— Вот что за дыра! Этот Ново-Николаевск Барнаулу в подметки не годится. Растет очень быстро, но какого там сброда только не набралось! — возмущался он, спускаясь по трапу на пристань.

Мы со Зверевым приехали его встречать на пролетке. Пришлось нанять еще извозчика для чемоданов миллионера и для его приказчика.

— Сегодня я отдыхаю. А Петька, — он кивнул назад, на наемную пролетку, — он подготовкой займется. Послезавтра отправляемся на рудник. Я в прошлый приезд с Болдыревым договорился. Тебе отпуск дадут, — он посмотрел на Зверева и добавил:

— И казаки с нами пойдут. Так что сначала до станицы Чарышской. Оттуда по по дороге на рудник и выйдем.

Я слушал внимательно и ругал себя последними словами: до меня только сейчас дошло, какой именно Потеряевский рудник имеет ввиду дед. Все-таки моя первая жизнь прошла на переломе двадцатого и двадцать первого веков, и это обстоятельство наложило на мою память серьезный отпечаток.

Тот Потеряевский рудник находился в двадцати пяти километрах к востоку от Рубцовска. А это немного в другую сторону. И открыт он был только в семидесятых годах двадцатого века. Последние годы уже в Российской Федерации, там находился горно-обогатительный комбинат. Золото там было, и, как я помнил, добыли его немного — всего около двух тонн за все время работы рудника. В основном этот Потеряевский рудник обеспечивал цинковым концентратом. А «потеряевским» рудник назывался по той же самой причине — рядом деревня Потеряевка. Месторождение там, конечно, уникальное, все-таки восемнадцать элементов таблицы Менделеева, но все же… Федот, да не тот.

Сейчас же нам предстоит отправиться к Коргонскому хребту. Тоже возле Потеряевки, не знаю, сколько еще на Алтае деревень с таким названием.

Названия не возникают на пустом месте, особенно — такие. Потеряевка — это деревня или поселок, где живут люди, которых «потеряли» официальные власти. Это те же староверы, это беглые, это переселенцы, которые ушли подальше от длинных рук чиновников.

А Рукавишников, сердито постукивая палкой по борту пролетки, не на шутку разошелся.

— Вот с какого, спрашивается, перепугу, железную дорогу проложили через это Кривощелково… или Кривошлыково…

— Кривощеково, — подсказал ему.

— Да какая разница, все равно нечистый дорогу нашептал. Мне в Томске купцы рассказывали, что взятку давали большую изыскателям, к самому Гарину-Михайловскому лично подходили. Готовы были большие деньги за это отвалить, говорят, сто тысяч собрали. Не взял, собака! И дорогу не повел в Томск. А сейчас и Томск в тупик загнали, и Барнаул в стороне остался. Я тут уже переговорил с банкирами, и Витте согласен, что от Ново-Николаевска дорогу на Барнаул потянут. А там и до Бийска, глядишь, железная дорога ляжет, сказал он, а я едва не ляпнул: «И до Горно-Алтайска», но вовремя прикусил язык.

Сейчас, в тысяча восемьсот девяносто девятом Горно-Алтайска нет даже в проекте. И слова такого нет — «Горно-Алтайск». На месте, где когда-то в будущем вырастет единственный город в республике Горный Алтай, сейчас маленькая деревушка со смешным названием — Улала. Там же находится православный монастырь.

— На паровозе я бы до Барнаула часов за десять доехал, — никак не мог успокоиться Рукавишников, — а тут двое суток плыл. Уму непостижимо! Столько времени потерял! — и он снова стукнул по борту пролетки.

— Дайте время, будут дороги во все города Российской империи, — попытался обнадежить его Зверев.

— Конечно будут, если я сам этим займусь, — уверенно заявил Иван Васильевич. — Железные дороги — это золотая тема, такие деньги на них можно делать.

И тут же, без перехода, задал вопрос:

— А ты, Федор, что? Экзамены сдал?

— Сдал, Иван Васильевич, — ответил ему, чем заслужил новый всплеск негатива:

— Ишь ты! Иван Васильевич, — передразнил он меня. — Дед я твой, вот и зови меня дедушкой. Что не благодаришь? Признал я тебя наследником и продолжателем фамилии, другой бы руки целовать кинулся, а этот… ишь, сидит, волком смотрит. Ну что, Волчок, как с тобой жить дальше будем?

Я минуту помолчал и ответил, тщательно подбирая слова:

— Хорошо будем жить. Правильно. Уважая друг друга. Взаимно, — сделал упор на последнем слове.

Ожидал нового взрыва негодования, но Рукавишников неожиданно расхохотался — громко, гулко, шлепая ладонями по коленям и закидывая голову назад.

— Молодец, Федор, ой молодец! Вот это по-нашему, вот это по-рукавишниковскому! Чувствуется порода! Если ты и в дела таким же будешь, то не зря я жизнь прожил, — и он осенил себя крестным знамением.

Следующим утром Рукавишников лично проверил, что собрали в поездку. Провизию оценил, пересчитал ружья, боеприпасы. Проверил порох. Коней одобрил.

Выехали полдень. Я сидел в пролетке с дедом, Волчок бежал рядом, не уступая в скорости коням. До июльского разнотравья еще месяц, но все равно воздух был упоительным, напитанным ароматом трав, цветов, хвои. Где-то у невидимого с дороги озера курлыкали журавли, заливались жаворонки. В синеве планировали коршуны, высматривая в траве добычу. Скоро по бокам дороги стеной встал бор. На простор выехали уже к вечеру, когда добрались до Бельмесево. Переночевали у родственников Зверева.

Обычный деревенский дом, маленькие окна, домотканые половики, огромная русская печь. На подоконниках герань.

Заметив мой взгляд, хозяйка дома пояснила:

— От моли хорошо помогает.

Зверев тем временем попал в объятия своего родного дядьки, который так сжал его, что вот и в правду ребра затрещали!

— Дядька, раздавишь ведь! — стонал Дмитрий Иванович. — Тетя Настя, скажите вы ему!

— И то верно, Василий, отпусти мальчика, тем более, он не один, с ним гость какой высокий, — напомнила тетка Настя супругу.

Вообще у Зверева родственников по Змеиногорскому тракту было много, и все они гордились своим происхождением: потомки казака Зверева, который пришел в Сибирь чуть ли не с самим Ермаком Тимофеевичем.

Надо отдать должное Рукавишникову, он не чинился. Того спесивого барина, каким он был в Барнауле, в гостинице госпожи Сасс, здесь не было и в помине. Обычный мужик, толкующий с Дмитрием Ивановичем о видах на урожай, о том, как лучше подковать коней, и как правильно складывать стога, чтобы сено всю зиму было сухим.

Я сильно в их разговоры не вникал. Поел и, шепнув тетке Насте, что спать в доме, отправился на сеновал. Все-таки на свежем воздухе, даже не смотря на знаменитых своей кровожадностью алтайских комаров, было куда привольнее, чем в душной избе. Она сунула мне покрывало.

— Зачем, там тепло, — хотел отказаться.

— Бери, Феденька, потом спасибо скажешь, а так комар всю кровь высосет, — пояснила она и погладила меня по волосам.

Не стал спорить, вышел на крыльцо, кликнул Волчка. Но на сеновал лезть передумал. Во дворе стояла телега, на ней свежее сено вместо подстилки. Улегся, поманил Волчка и, укрывшись одеялом с головой, заснул.

Разбудили меня чьи-то негромкие голоса. Волчок зашевелился, но я придавил его рукой, прошептав: «Фу, Волчок, тихо, тихо».

Не сразу понял, кто разговаривает, но собеседники подошли ближе и не узнать бас-профундо моего деда было невозможно.

— Ты отдал бумаги Ядринцева Федору? — пророкотал совсем рядом Рукавишников.

Я замер. Вылезти сейчас было бы очень неудобно, получалось так, будто подслушиваю.

— Да, Иван Васильевич, читает, разбирается потихоньку, — ответил ему Зверев.

— Заинтересован, значит? — пробасил дед.

— Основательно заинтересован. Забрал к себе в комнату, изучает, — Дмитрий Иванович зевнул.

— Не зря я столько денег на его экспедиции выложил, Ядринцев мне их с лихвой вернул. Два месторождения по его наблюдениям нашли, я на себя оформил. Братья Сибиряковы его назад хотели переманить, а нет, от меня еще никто к конкурентам не убегал! Сибиряковы — они жадные, за копейку удавятся. Он один раз к ним обратился, попросил дополнительных денег, а ему от ворот поворот. Николай Михайлович — он гордый человек был, земля ему пухом, второй раз на поклон не пошел. А потом-то как результаты увидели, сами к нему прибежали, а все, лавочка закрыта. Где они сейчас?

— Федор их упаковал и мы их в сейф отвезли, в статистическое бюро. А дневник у него с собой. С дневником не расстается, — ответил Зверев.

— Вот и хорошо, пусть ума набирается. Может прочтет там то, что мы с тобой не вычитали? — сказал Рукавишников и, вздохнув, добавил:

— Хороший парнишка, правильный. Деньги бы только не испортили его. Золото — оно без ума и не таких оставляет.

Рассвело. Фыркали кони, которых запрягали в пролетки, разговаривали люди. Откинул покрывало, потянулся и, толкнув Волчка, спрыгнул с телеги. Уже все было готово к тому, чтобы двинуться в путь.

Поплескался у бочки, умываясь. Забежал в дом, наскоро позавтракал кашей и молоком. Тетка Настасья сунула мне миску куриных костей.

— На вот, со вчерашнего ужина для твоего пса приберегла, — сказала она и, подумав, положила сверху горсть сухарей.

— Спасибо, тетка Настя, — поблагодарил ее и выбежал из дома.

Волчок уже крутился у крыльца, виляя хвостом. Высыпал кости на траву, сел рядом на ступеньку. Поглаживал его по спине, ожидая, пока насытится. Он не оставил на траве ни крошки, поднял голову, посмотрел мне в глаза и, вздохнув, ткнулся мордой в колени.

— Хороший парень, — потрепал его за загривок, подумав, что, подрастая, он все больше становится похож на волка.

Во дворе суетился приказчик моего деда. Я усмехнулся — надо же, уже мысленно называю этого человека дедом, привыкаю, что ли? Приказчик укладывал в своей пролетки тюки, мешки, ружья. Подошел дядька Зверева с мешком в руках.

— Митя, мы тут вам в дорогу каравай свежий положили, сала еще и, — он воровато глянул на Рукавишникова и, увидев, что тот повернулся спиной, щелкнул по шее пальцем, — того самого немного. На всякий случай, — и хитро подмигнул.

Дмитрий Иванович рассмеялся, поблагодарил.

Рукавишников забрался в свою пролетку, окликнул меня:

— Ну что, Федя, поехали! — похлопал по коже сиденья рядом с собой.

По подсохшей дороге ехали быстро. Дед торопился, будто хотел успеть что-то сделать, пока еще жив. Порой он бормотал тихо (ну как тихо — при его-то басе):

— Я должен увидеть сам, пока не помер…

Странно, старик вроде крепкий, сам кого хочешь в гроб загонит. Пару раз спросил, что он должен сделать, но дед только махнул рукой и требовал ехать быстрее.

— Коней запалим, — предупреждал его Зверев.

— Ничего, скоро станица Чарышская, там дальше верхами, — отмахивался старик.

Но все-таки делали короткие остановки, выпрягали коней, давали отдохнуть. Горы подступили к дороге неожиданно. Молчаливые, покрытые темным лесом. Воздух стал прозрачнее, резче.

Станица Чарышская будто выпрыгнула из-за гор — большая, зажиточная, разбросанная вдоль дороги и по распадкам. Три церкви сверкали золотыми куполами в лучах закатного солнца. Длинное здание училища расположилось наособицу, рядом с большим плацем для джигитовки и конюшнями.

Здесь переночевали, опять у одного из многочисленных родственников Зверева.

Утром нас ждал управляющий Потеряевского рудника. Он прибыл ночью, но будить не решился. Так всю ночь и просидел в пролетке. Увидев, как из избы вышел Рукавишников, управляющий — лысоватый мужчина с длинным носом — тут же кинулся к нему.

— Иван Васильевич, Иван Васильевич, — повторял он, непрестанно кланяясь. — Да что ж вы сами пожаловали? Да я ж отчеты по руднику все отправил. У меня воровства нет и в помине, и не было никогда.

— А чего перепугался-то так? — громыхнул Рукавишников. — Чего поклоны бьешь, будто китайский болванчик? Или рыльце в пуху?

Глазки управляющего забегали, его длинный нос вытянулся, а маленькая широкая ладонь что-то смахнула с лица.

— Так нет, какой тут пушок? Тут же от вас инспекция приезжала, три дня назад. Я вот и удивился, когда мне телеграмму еще и о вашем скором приезде привезли. Специально казачка послали с Чарышского, — и он кивнул в сторону училища, где уже с утра рубились на саблях молодые парни. — Очень был удивлен-с, — он затравленно заозирался. — Я же и кассу всю им отдал по вашему требованию…

— Какому требованию⁈ — голос Рукавишникова сейчас мог поспорить с раскатами грома. — А ну пошли, мошенник!

И он, схватив беднягу за ухо, потащил его к атаману. Но атаман сам уже спешил навстречу. С ним столкнулись, не успев выйти за ограду.

— Иван Васильевич, случилось что? — спросил седой, почти квадратный казак, постукивая плеткой по бедру.

— Вот, приехали какие-то мошенники, прохиндеи, сунули этому простофиле поддельную бумагу и укатили с деньгами, — сообщил Рукавишников, отпустив управляющего. Тот отскочил в сторону, потирая покрасневшее ухо.

— Так сейчас казаков пустим на поиски. Поймают проходимцев, — пообещал атаман. — А расследование вот господин Зверев проведет, как представитель законной власти.

— С места не сдвинусь, пока не приведете мне злодеев, — горячился Рукавишников.

— Так может в том и расчет? Может, пока суд да дело, да рудник без присмотра, там еще кто шалит? — предположил я.

По лицу моего деда было видно, что такая мысль не пришла ему в голову.

— Дело говоришь, Федор, — он хлопнул меня по плечу и повернулся к управляющему.

— Вот что, Поликарп, рассказывай, кто был и с чем? — прогремел он.

— Три человека. Два мужика и один благородный. По виду — горный инженер. Я горных инженеров знаю, какие они бывают, да он и в форме был. Потом еще господин подъехал, часа через два, на пролетке. С ним дама, дюже красивая, но такая, что глянешь и оторопь берет. Демоница, сущая демоница!

— Ты в сторону-то не уводи, — остановил его излияния Зверев. — Бумагу какую тебе дали?

— А вот, вот все, — и управляющий рудника полез в карман, достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его трясущимися руками и подал Дмитрию Ивановичу. — Деньги, всю кассу, которая на расчет с вольными старателями вами положена, изъяли. Мол, приказ ваш, и подпись ваша.

— Ну надо же, подпись Краснова, — удивился он. — И ваша. Но ваша, Иван Васильевич, явно подделана.

— Краснов, значит? Не тот ли щеголь, что вертелся рядом при моем разговоре с Болдыревым, когда я в прошлый визит с ним встречался? — уточнил Рукавишников.

— Он самый, чиновник по особым поручениям, — подтвердил Зверев.

— Так, все следствия потом, сейчас по коням и на рудник, — скомандовал Рукавишников. — Господин атаман, в сопровождение нам казаков дадите?

— Как не дать? Дам. Сам бы поехал, да не на кого оставить станицу, мало ли, какой приказ из Барнаулу придет, да вдруг случится что серьезное, — ответил атаман. — Давно ничего не случалось, думали все, спокойная жизнь началась. Рано покою порадовались. Григорий, Тимофей, берите еще двоих и с господином Рукавишниковым, — распорядился он и свистнул.

На свист прибежал один из молодых казаков.

— Коней приготовь на всех. Мальчишке кобылу поспокойнее выбери, — приказал он. — Действовать вежливо, золотодобытчиков не бить, не лютовать, разговаривать уважительно. Ежели какие серьезные проблемы на руднике, сразу гонца слать, сотню вышлю.

Путь на рудник продолжили в сопровождении четырех казаков.

Надо сказать, казаки живьем производили серьезное впечатление. То, что я видел на фотографиях в книгах и интернете, не передавало и десятой доли их колорита. Звероподобные мужики, здоровенные, но при этом какие-то легкие, гибкие, они взлетали на коней, едва касаясь стремян.

Я тоже ехал верхом, и мысленно радовался, что для меня подобрали смирную лошадку. Я знаком с азами верховой езды, в некоторых экспедициях единственным транспортом в труднопроходимых местах были лошади. Но до казаков мне, как до луны пешком.

Управляющий тащился позади основного отряда в пролетке. За ним ехал приказчик Рукавишникова, тоже в пролетке, на которую сгрузили весь багаж.

Потеряевский рудник находился в отрогах Тигерекского хребта. Вылетели из-за поворота и я невольно придержал коня, впитывая открывшуюся картину. Передо мной возник целый комплекс. Как я за всю свою долгую работу геологом ни разу не добирался до этих мест? При Союзе это месторождение считалось государственным резервом и никакие разведывательные работы здесь не велись.

Слышал, что в пятидесятых и начале шестидесятых годов в этом месте планировалось построить большой горно-добывающий комбинат — Белорецко-Инской. Но что-то помешало. Работы поспешно свернули.

Когда я начал работать, об этом месте ходили очень разные, в большинстве своем нехорошие слухи. Что-то о многочисленных жертвах и непонятных катаклизмах. А потом вообще весь участок на стыке Чарышского и Краснощековского районов объявили особо охраняемой природной территорией — заповедник Тигерекский.

Сейчас я смотрел на входы в штольни. Их было много, некоторые полуобвалившиеся, полузасыпанные, некоторые хорошо сохранились.

Сам рудник Потеряевский был чуть в стороне, тоже штольни в скальной породе, за ними поселок при руднике — небольшие деревянные избы, крыши землянок старателей.

Мы спустились со склона к поселку и перед самой большой избой, где, собственно, и располагалась контора рудника и приисков, спешились.

Рукавишников ногой распахнул дверь и первым вошел в контору. Тут подбежал писец.

— Господин Рукавишников, чайку изволите? — подобострастно улыбаясь, спросил он.

— Где горный инженер? Где штейгеры? — он схватил писца за косоворотку и хорошо встряхнул.

— Так нет никого, все ж уволились и уехали, — едва не плача, пробормотал писарь. — Так вам управляющий все расскажет. А я человек маленький, я тут один остался, а содержание уже три месяца не платят. Живу на подножном корму.

— Как не платят? — проревел Рукавишников.

На свою беду в это время вошел управляющий.

— Поликарп, а ну поди сюда, — неожиданно тихо произнес дед.

Тот, не чувствуя подвоха, приблизился. Рукавишников схватил его за ухо, нагнул и несколько раз ударил по спине палкой.

— Ты что, воровать удумал? Ты меня по миру пустить хочешь? Ты руку кусаешь, которая тебя кормит? — ревел он.

— Мне тут письма прислали, что ничего здесь не будет, что работы кончатся, и все за вашей подписью да с печатями, — визжал, оправдываясь, управляющий. — А люди те были, и деньги им отдал.

— И куда они делись? — это спросил Зверев.

Дмитрий Иванович, видимо к всплескам ярости Рукавишникова был привычен. Он просто положил руку на плечо промышленника, и Иван Васильевич вдруг успокоился.

— Так я с вами ехал, откуда мне знать, где они сейчас, — всхлипывая, ответил Поликарп.

Тут из-за плеча Зверева появился писарь и тонким голосом произнес:

— Они в штольню пошли. Господин горный инженер с дамой. А два мужика получили деньги и с господином чиновником уехали.

— В какую именно? — уточнил Рукавишников.

— Да не знаю. Дама переоделась в мужскую одежду, вон там, — он кивнул на дверь в другую комнату, — оставила шляпку и перчатки. И платье еще. Потом взяли ружья, лампы, веревки и пошли.

— И где их искать⁈ — Зверев озадаченно потер подбородок.

Я прошел в комнату, где остались вещи женщины, как я предполагал, сестры Боголюбского, той самой Александры. На полу стоял небольшой саквояж, сверху лежала шляпка и рядом, небрежно брошенные на стул, перчатки изх тонкой кожи.

Взял перчатку, вышел из конторы, сунул Волчку под нос.

— Волчок, искать! — приказал ему.

Он втянул воздух и, сосредоточенно вынюхивая след, побежал к штольням.

— Смотри-ка, к чудскому руднику идет. Там Демидов когда-то пытался ковыряться да бросил, как только у него десяток рабочих пропало. Давно было, — на ходу рассказывал Рукавишников.

Я бежал за Волчком и не прислушивался. Зверев проводил нас до черного зева раскопа и остановился.

— Я дальше не пойду. Случится что — мне и отвечать, и выручать, — он посмотрел на казаков. — Вы двое обыщите тут все вокруг. Григорий, ты с Иваном Васильевичем, головой отвечаешь и за него, и за Федора.

— Ну нет, я на это не подряжался, — Григорий отступил на шаг. — Мы люди вольные, а под землю я не полезу.

— А если приказ? — настаивал Зверев.

— Если только атаман прикажет, и если только с краю. Мы этому не обучены, не наше это, — не уступал казак.

— Да черт с вами, — махнул рукой Зверев и крикнул:

— Иван Васильевич, Федя!

Мы уже углубились в раскоп, его крик эхом прокатился над нами и ушел в глубину шахты.

Он догнал нас с уже зажженными лампами.

— Новейшие карбидные лампы, — пояснил он. — Засс их немного улучшил, горят ровно и долго. И давайте только по краю глянем. Потом уже с людьми пойдем и с запасами. А то ни веревки сейчас, ни воды с собой нет.

Он хотел пойти первым, но я не дал.

— Волчок вас не послушает, — сказал я и, отодвинув его плечом, пошел первым.

Свет от входа падал на потолок, на стены, в легком полумраке была видна каждая складка породы в старой штольне. Отчетливо были видны две пары следов, змеящихся в пыли под нашими ногами. Прикинул, размер примерно сорок пятый и тридцать седьмой. Попытался вспомнить, какими были ноги у того ряженого жандарма в Хмелевке, но не смог. А вот глаза его помню хорошо, наглые, бешеные даже…

— Недавно прошли, — заметил Рукавишников и его бас запрыгал эхом, ударяясь о стены.

— Небезопасно преследовать с такой слабой экипировкой, — еще раз предостерег моего деда Зверев. — И не умно. Иван Васильевич, давайте повернем назад?

— Ну нет уж, — упрямо заявил старик. — Хотя бы посмотрим, что они тут ищут. Да и не с пустыми руками мы, уж револьверы-то я захватил. Да и ты, Дмитрий Иванович, тоже не безоружный… — он помолчал и окликнул меня:

— Федька, не рвись так вперед!

Я бы и рад послушаться, но Волчок упрямо тянул поводок, едва не срываясь на бег и тихонько поскуливая. Отцепил поводок и, сам не зная, зачем, снял с его ошейника цепочку с камнем и колокольчиком. Надел на шею. Волчок унеся вперед, не слушая команд. Побежал за ним, беспокоясь не столько за себя, сколько за него.

Тьма накрыла мгновенно, стоило только завернуть за поворот. И тут же из-под ног ушла почва. Я почувствовал, что лечу и только успел крикнуть спутникам:

— Стойте!

Уже приготовился проститься с жизнью, как кто-то схватил меня за руку, удерживая на весу. Я поднял вторую руку и крепко вцепился в кожаный рукав спасителя. И только потом понял, что ни у Рукавишникова, ни у Зверева нет такой одежды. На них обычные дорожные костюмы из льняной ткани.

Человек, пришедший на помощь буквально в последнюю минуту, медленно спускался вниз, прижимая меня к краю трещины.

Очень скоро я почувствовал под ногами опору. Человек подтолкнул вперед.

— Кто ты? — тихо спросил я, но ответа не получил.

Свою лампу я оставил наверху, у того, кто шагал рядом, тоже не было осветительного прибора. Да даже обычного факела в руках. Но он шел уверенно, подталкивая меня в нужном направлении. Видит в темноте? Через пару поворотов мы вышли на свет, яркий, до рези в глазах. Я рефлекторно зажмурился. А когда открыл глаза, то у меня просто перехватило дыхание.

Этого не может быть!

Стоял в ущелье, отвесные скалы уходили куда-то в небо, облака были низко, и вроде бы должно быть сумрачно. Но вокруг все сверкало, искрилось, переливалось золотом. Золотой песок был везде. Я стоял на нем, утопая по щиколотку в золотой охре. Золотая пыль водопадом сыпалась со скал — водопадами, широкими потоками, мелкими ручейками, тонкими струйками. Над дном ущелья стояла пыльная взвесь — золотая. Этого просто не может быть! Ветра должны выдуть здесь все, вылизать камни, вычистить каждую щель, каждую трещину в скалах. Но верь — не верь, а я видел это своими глазами. Смотрел на золотые потоки и думал, что глаза врут.

— Утонуть можно, — сказал человек, удержавший меня от падения.

Хотел оглянуться, но услышал:

— Не оглядывайся. Не пришло время. Если увидишь, пути назад не будет. А это… Возьми, сколько унесешь. Но не больше, чем нужно.

— Там — Беловодье? — спросил я, кивнув на самый широкий поток золотой пыли, настоящий водопад.

— Беловодье — там, где твоему сердцу спокойно, где ты чувствуешь, что ты дома. А это — просто золото, — ответил человек за спиной. — Бери, сколько тебе нужно. Но — не больше.

Я достал мешочек с кусочками сала для Волчка, но подумал, что еда сейчас куда важнее, чем золото. Даже не для себя, Волчок где-то здесь, прибежит, наверняка голодный. Поэтому просто подставил ладонь под струйку золотой пыли и просто насыпал в карман. Не столько как конкретно золото, сколько как доказательство. Чтобы было, что показать, когда выйду к людям. Если выйду…

Свет пропал, в ущелье заполз туман, густой, по концентрации похожий на кисель. Он скрыл все.

Пальцы, державшие мое плечо, разжались. Я оглянулся — никого. Надо уходить. Место плохое. Но хорошо помнил дневник Ядринцева и его карту. Сейчас если ошибусь с направлением, то выйду где-нибудь в Китае, в районе Кашгара, хотя по сути должен оказаться где-то в Рудном Алтае. Но те несчастные попали в Китай. Кто его знает, какие здесь могут быть шутки с пространством и временем? Место странное.

Прощупал руками скалу за спиной. Нет даже намека на выход из копей. Ущипнул себя за руку. Не сплю, боль чувствую.

Туман скрыл ущелье полностью. Присел, загреб ладонью с земли все, что мог. Поднес к глазам. Мелкие камешки, сухая трава, сор и песок — обычный. Но золото мерцало на коже, золотая пыль прилипла к ладони, забилась меж пальцами.

Надо выбираться. Туман — самое большое испытание для путника, ищущего дорогу. Особенно, когда нет компаса, нет ориентира. Я бы предпочел вернуться через трещину в скале и дальше, по дну пропасти и наверх, в штольню. Даже без света было бы проще, на мой взгляд, выбраться.

Понадеялся на свое чувство направления. В лесу, в горах. Когда начинаешь блудить, только это и спасает. Но только в том случае, когда взгляд не замылился, когда мозг отмечает мелочи, цепляется за знакомые ориентиры. А здесь и отмечать нечего, сплошная, белесая пелена — стеной. Свет как бы есть, но в густом тумане он не имеет источника, он как бы везде и льется отовсюду. Единственное, что верно в такой ситуации, это направление вниз, и направление вверх.

И я осторожно, ощупывая каждый выступ, полез вверх. Скала была не отвесной, трещины, камни, пучки травы, редкий кустарник — все это помогало лезть. Сапоги снимать не стал, хотя несколько раз пожалел, что на мне не спортивная обувь с мягкой подошвой. Несколько раз оступался и съезжал вниз, больно царапая живот. Простая рубаха-косоворотка порвалась в нескольких местах, брюки на коленях повисли лохмотьями. Но я упрямо лез вверх и благодарил Бога за то, что здесь горы невысокие. В районе Белухи было бы куда сложнее выбраться. Или в районе Сайлюгема — там ущелья совсем дикие.

Отдыхал несколько раз. Сало пригодилось. Почувствовав голод, съел несколько кусочков и запил водой из фляги — буквально пару глотков. Заодно похвалил себя за предусмотрительность: прицепил флягу к поясу, когда только собирались идти на рудник, буквально автоматически. Многолетняя привычка.

Солнце появилось внезапно. Я рухнул на пологом склоне и минут пять лежал, отдыхая. Потом встал на ноги, посмотрел вниз. Подо мной ущелье, залитое туманом, как молоком. Но окрестности теперь просматриваются.

Передо мной, как на ладони, карта, нарисованная Ядринцевым со слов заблудившихся староверов. Все ориентиры.

Гора с двумя вершинами — вот она, напротив, на другой стороне ущелья. Справа от нее — мохнатая гора, как ее отметил Ядринцев. Кстати, она почти так же и называется — гора Лохматая, что на старых картах, что на тех, которые держал в руках в своей прошлой жизни. Действительно, гора справа настолько заросла лесом, что скальных выступов не видно в принципе.

Я пошел уже спокойно, по пологому склону вверх. Надо осмотреться. Если не выйду к Чарышу, мне придется несладко.

Вершина горы была похожа на человеческую голову с закрытыми глазами. Надо же, а я думал, что это очередная легенда. Похожие природные скульптуры часто встречаются в Латинской Америке, но чтобы на Алтае? Хотя, слухи ходили. Кто-то видел, но повторить путь не мог. Возле костра во время ночевок в горах такие истории часто можно услышать.

Солнце ощутимо клонится на запад. На западе у нас степь. Мне в противоположную сторону, на восток. Там — Потеряевский рудник и поселок.

Спуск был проще, чем подъем, но приходилось обходить деревья. Кедры огромные, в три обхвата. Подлесок местами непролазный. Один раз замер, увидев змею. Гадюка лежала на камне, нагретом за день. На меня не обратила внимания, стекла тонкой черной струйкой куда-то в сторону. Со змеями вообще нельзя никогда дергаться, паниковать и суетиться, и ни одного резкого движения. Змеям по большому счету наплевать на человека — слишком большой объект, чтобы охотиться. Обычно змеи жалят только когда защищаются, принимая человеческий страх за агрессию.

Казалось, что иду прямо, но прямой путь не самый короткий, как говорят альпинисты. Через пару часов устроил привал. Пожевал сала, сделал пару глотков из фляжки, хотя хотелось припасть к горлышку и выпить все — большими, жадными глотками.

Темнело. Но как ни странно, именно темнота помогла определиться с направлением. Внизу, не так уж и далеко от того места, где я стоял, загорелись костры. Виднелись движущиеся точки света, это точно меня ищут. Вряд ли Рукавишников успокоится, пока не найдет внука.

Я сложил руки рупором и крикнул:

— Волчок! — сам не знаю зачем, наверное на удачу.

Лай, громкий и, главное, недалекий, обрадовал. Буквально камень с души свалился, я даже не представлял, насколько, оказывается, был напряжен.

Минут через пять, я даже не понял, откуда, ко мне выскочил Волчок. Ткнулся носом в живот и заскулил, одновременно от счастья и, как мне показалось, от обиды.

— Волчок, нашел, бродяга! Молодец, молодец, мальчик! — я гладил его, прижимал к груди его большую лохматую голову. Нащупал остатки сала, протянул ему. Он слизал кусочки шершавым языком, продолжая крутиться вокруг меня.

Ухватил его за ошейник и скомандовал:

— Домой. Веди, Волчок.

Он бежал уверенно, прекрасно ориентируясь в темноте. Иногда останавливался и вдруг менял направление. Пару раз рычал на невидимого в темноте зверя.

К кострам вышли довольно скоро.

Подножие горы и местность возле поселка напоминала муравейник. Старатели, казаки — видимо, из Чарышского подошла обещанная сотня. Я прошел мимо людей, обошел несколько костров и остановился неподалеку от конторского дома. Рукавишников и Зверев стояли ко мне спиной, в руках карбидные лампы. С ними несколько человек с факелами.

— Иван Васильевич, сейчас ночью лезть в копи бессмысленно, — говорил Зверев. — Весь день искали, и без результата. С утра снова начнем поиски.

— Да что ты такое говоришь⁈ Что мы с утра найдем? Хладное тело⁈ — гремел бас Рукавишникова. — А вдруг он там блудит по старым выработкам, помощи нашей ждет⁈ Да ты думаешь, я усну⁈ Так глупо все получилось, так бессмысленно, — и он вздохнул.

— Иван Васильевич, Дмитрий Иванович, — сказал я вроде бы тихо, но все разговоры вокруг мгновенно смолкли. — Я в порядке.

— Федька! — рявкнул Рукавишников, оборачиваясь.

Он схватил меня за плечи, потряс и выругался:

— Что ж ты один полез, очертя голову? Почему никого не подождал? А если бы эти двое тебя подкараулили? Своей головы не жалко, так обо мне подумай. Кому я дело свое оставлю⁈

— Кстати, о деле, — тихо произнес я. — Пройдемте в дом, — кивнул в сторону конторы, — подальше с глаз.

Рукавишников схватил меня за руку и и потащил за собой к крыльцу. Зверев прошел следом.

В конторе не было ни писаря, ни управляющего. Я сдернул с гвоздя, вбитого в стену у рукомойника, льняное полотенце, прошел к столу и расстелил его на столешнице. Сунул руку в карман, удивляясь, что содержимое не высыпалось, когда падал и ехал по склону на животе. Еще больше удивился, когда разжал пальцы и на ткань посыпалась золотая пыль. Все-таки думал, что мне привиделось то ущелье с золотыми водопадами. Мало ли какие шутки со зрением творят горы? Такие иногда галлюцинации бывают в горах, особенно, если надышишься рудничных газов.

Но нет, одна горсть, вторая, третья — карман опустел. Как ткань штанов не порвалась, все-таки золото — тяжелый металл, и падал я часто, особенно, когда лез из ущелья.

Лица Рукавишникова и Зверева просто вытянулись. Но я метнулся к лавке, снял крышку с ведра и набрал кружку воды. Пил жадно, по лицу, по груди стекали струи воды. Остаток выплеснул на ладонь и протер лицо.

— Федор, это что такое? — спросил Зверев.

— Золото, но надо проверить, могут быть примеси меди, серебра, да мало ли чего еще, — ответил я, пожав плечами. — Хотя, может вообще быть обманка.

— Ты здраво рассуждаешь, — похвалил меня Рукавишников, присаживаясь на шаткий табурет. — Вот ведь собака управляющий, даже мебель справить нормальную не смог. Все выработано, все выработано, ничего нет, — передразнил приказчика дед. — Что старатели намоют, то и покупаем. Да и то по оборкам больше подбираем, а тут вон, — он взял щепоть золотой пыли, растер в руках, потом аккуратно свернул ткань и завязал концы полотенца узлом.

— А лаборатория при прииске есть? — поинтересовался я. — Как-то же пробы берете? Отличаете от того же пирита, от обманок?

— Как не быть? — дед даже возмутился. — У меня на каждом прииске горные инженеры работают. Тут вот Поликарп, собака, поувольнял всех. Ну ничего, его уже в Барнаул везут, там с ним разбираться будем. А рудник богатый, — и он вытянул из-под стола ящик с образцами породы. — Ночью любоваться не будем, а утром посмотрим, что есть. Лабораторию тоже посмотрим, с отчетами разберемся, сегодня не до этого было — тебя искали весь день. Вообще по руднику решить надо. Те люди, что в рудник ушли, там и сгинут, даже искать не буду, — Рукавишников нахмурился и, накрыв узел с золотой пылью крепкой, сухой ладонью, задумчиво произнес:

— Не думал, что своими глазами золотую охру увижу. Считал что все это сказки, выдумки. Мало ли кому что привидится. И в Беловодье верил, и не верил одновременно. Оно как Рай — вроде бы есть, но чтобы попасть туда, умереть надо.

Встал, приобнял меня за плечи и с затаенной грустью в голосе произнес:

— Дорога в Беловодье золотой охрой усыпана. Ты видел?

— Охру видел. А вот Беловодье — нет, не видел, не то что самого, а даже и дороги туда не разглядел.

— Старые люди правильно говорят, только праведники могут войти туда, — Рукавишников вздохнул. — А вот назад никто не возвращался…

— Иван Васильевич, — напомнил о себе Зверев, который, после того, как я высыпал золотую охру на стол, не произнес ни слова, — мальчика накормить надо. Весь день голодный.

— Федор, а что молчишь? — тут же спохватился дед. — А ну пошли!

Я двинулся за ним, но камень на моей груди вдруг стал теплым. Словно по наитию повернул голову и увидел, как от окна кто-то отпрянул.

На ночлег устроились в доме управляющего, который стоял несколько в стороне от основных построек поселка.

В доме была кровать и лежанка на печи. Дом стопкой, две комнаты, печь топкой на одну комнату, лежанка в другой. За деревянной перегородкой. В этой же комнате кровать.

Рукавишников развернул один их свертков, который ему подал приказчик, установил в красном углу икону — старого письма, скорее больше похожую на темную доску с редкими вкраплениями краски. Повесил лампадку и затеплил ее. Маленький огонек осветил лик Спасителя, почти незаметный при прямом свете.

Приказчик суетился тут же. Перестелил постель, принес из пролетки не только простыни и остальное, но и одеяла, подушки, полотенца. В любых поездках старый Рукавишников пользовался только своими вещами. Ему даже в ресторанах еду подавали в его личной посуде, из которой больше никто не ел. Что уж говорить о ночлеге?

— Анисим. Ты там, в комнате, на лавке спать падай, — Рукавишников оглушительно зевнул, прикрыв рукой рот.

— Барин, да я уж лучше в пролетке, — Анисим перепугался, а я удивился — что такого страшного в предложении переночевать в другой комнате? Тем более, что слуга рядом должен быть, мало ли что старику ночью понадобится?

Приказчик как-то бочком добрался до двери и, приоткрыв ее, покинул дом. Заметил. Что когда он уходил, глаза его бегали, но на лице было выражение примерно такое, какое бывает у человека, избежавшего большой беды.

Странное поведение Анисима стало понятным буквально спустя пару минут. Дед улегся в кровать и, только прикоснувшись к подушке щекой, тут же уснул. Как он храпит, оказывается! Его храп по громкости мог бы поспорить с его басом.

Я вертелся на лежанке, натягивал на голову одеяло, затыкал уши подушкой. Бесполезно! От храпа дрожали стекла в окнах и, кажется, дребезжали столовые приборы на столе.

Только начинал проваливаться в дрему, как громкий взрык из глотки моего пожилого родственника вырывал меня из объятий сна. Я взял одеяло, вышел на крыльцо и сел на ступенях. Одеяло накинул сверху, закутался в него. Но храп был слышен и через закрытые двери.

Небо было чистым, воздух прозрачным, и звезды казались драгоценными камнями, какие-то по-особому крупные, и нереально близкие.

Думал о своей сегодняшней находке. Что такое золотая охра на самом деле? В первую очередь, это дисперсное золото. Тут нужно различать: есть охра золотистая — это, собственно, глина, с примесью алюмосиликатов и какого-то желтого красителя. Да хоть тех же оксидов или гидрооксидов железа, грубо говоря, ржавчина. Но, в сочетании с глиной эта ржавчина дает стойкий золотистый цвет, почему ее и путают часто с золотом.

А вот золотая охра — это, скорее всего, золотая обманка — или, как еще ее называют, кошачье золото. Это тонкие, мелкодисперсные чешуйки слюды. Именно они придают этот золотой блеск другим минералам, присутствующим в «золотой» пыли. Бывают очень редкие виды золотой обманки — так называемые теллуриды, по сути соединения золота с теллуром. Иначе этот минерал еще называют «золото дураков». В годы золотой лихорадки в Калифорнии теллурит использовали для мощения дорого, просто выбрасывали в отвалы. И только спустя много лет, когда провели серьезные исследования, выяснили, что это ценнейший минерал и сырье для получения того же золота.

Что именно нашел я? Пока не знаю, это будет известно по итогу лабораторных исследований. Может ли быть та пыль настоящим золотом? Чтобы вот так — по щиколотку на земле и со скал ручьями и водопадами? Сомнительно. Если это вообще не галлюцинация, к чему я до сих пор склоняюсь, не смотря на полный карман этой пыли.

Но если это все-таки мне не привиделось, и то, что я видел, действительно золотая пыль, то тогда возникает вопрос: где я был? И что стало источником такого количества этого благородного металла?

Ответа у меня не было, но профессиональный зуд не отпускал. Черт бы побрал эти тринадцать лет, это, пусть уже и не такое слабое, но все еще детское тело. Будь я в своем прежнем облике, плюнул бы на все и пошел бы в одиночку в копи, только бы разобраться с этим, разгадать загадку.

Больше всего золотая пыль походила на отходы какого-то серьезного производства, но… Учитывая, что на дворе тысяча восемьсот девяносто девятый год, и то, что я был в старых копях, заброшенных сто лет назад, если не больше. Да, почти сто лет назад, в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого веков, во время своеобразной «оптимизации», затеянной на кабинетских заводах и рудниках. А ведь именно эти копи соединяются с еще более старыми, происхождения и владельцев которых определить никто не может. Говорят разное — чудь белоглазая, и копи чудские.

Чудь белоглазая — это своего рода сибирская альтернатива гномам, привычным по европейской мифологии. Как чудь выглядит, кто эти люди на самом деле и люди ли они — много вопросов и ни одного конкретного ответа. В моей прошлой жизни я специально интересовался этим вопросом. Удалось выяснить, что данная народность упоминается только в старых алтайских и уральских легендах и сказках. Та же хозяйка Медной горы у Бажова написана по мотивам таких вот легенд о чуди, которая ушла под землю.

На Алтае был еще вариант легенды, на мой взгляд, очень красивый. На Алтае не часто, но иногда можно увидеть березу с черной корой. Старики говорят, раньше здесь только такая береза и была. И чудь жила рядом с черными березами. Но вдруг стали появляться березы с белыми стволами. Сначала немного, но с каждым годом их становилось все больше и больше. Скоро по всему Алтаю выросли светлые, будто прозрачные березовые леса и околки. А черной березы становилось все меньше и меньше. И тогда чудь поняла, что русские люди пришли на их землю и уже не уйдут никогда. Не стали воевать за свою землю, просто ушли. Но ушли странно. Закрылись в землянках, замуровали входы, и сгинули, будто никогда и не было этого народа. Якобы подземными ходами в новую землю перебрались… Вот только ходов тех никто не нашел, но старики — кстати, я сам это замечал много раз во время экспедиций по Алтаю — крестились и читали оберегающую молитву, стоило им увидеть березу с черной корой. Еще слышал, что будто рядом с такой березой обязательно есть проход в земли чуди…

Единственная примета народа чуди — это цвет глаз. Глаза у них светло-голубые, настолько светлые, что сливались бы с белками глаз, если бы не серый ободок по краю радужки. Такие же, как у меня сейчас…

Археологические раскопки в этом районе, насколько я помню по своей прошлой жизни, практически не велись. Были некие могильники, относящиеся к скифскому времени, но они остались не тронутыми.

Так же при Союзе была найдена крепость Курее-Таш — стены прямоугольником, высотой примерно в два метра, что перекрывают перевал, ведущий в долину Чарыша. Ее тоже не стали трогать, сказали, что это естественное образование. Мол, камни сами выложились таким образом. По местной легенде, крепость эту обновил Амурсана, последний хан Джунгарии. И служила она для того, чтобы остановить наступление китайских войск. Но расположение этих укреплений совершенно в другой стороне от направления движения китайских войск удивляло, тем более, что китайцы сюда никогда не совались, не смотря на то, что этот район был спорным в конце восемнадцатого века. Но — легенда на то и легенда, чтобы удивлять, не давая пищи уму…

Волчок, сидевший неподалеку, лениво подошел ко мне, сел рядом. Я обнял его и, незаметно для себя, задремал.

Проснулся утром от шума. Казаки переговаривались, умываясь у ручья, громко хохотали над шутками, подначивали друг друга. Потянуло дымом костров. Слышались стук топора и визжание пил. Я зевнул, сбросил одеяло на крыльцо и потянулся — до хруста в суставах. Сбегал до ручья, напился ледяной, до ломоты зубов, воды, умылся.

Когда вернулся к дому управляющего, меня там ждал Зверев. Он поднял с крыльца одеяло, сложил его.

— Ну как, удалось уснуть? — с улыбкой на лице, поинтересовался он.

— Могли бы предупредить, — проворчал я.

— Предупреждаю: не вздумай сказать Ивану Васильевичу, что он храпит так, что стены трясутся. Обидится, — Дмитрий Иванович подмигнул мне. — Буди деда и приходите завтракать. Анисим уже на стол собрал.

Он сунул мне одеяло и, прислушавшись к богатырскому храпу Рукавишникова, рассмеялся.

— Веселая у тебя была ночка, Федя. Сочувствую, — сказал он и пошел прочь, к конторскому дому.

Я вошел в избу, хлопнув дверью громче, чем следовало. Храп тут же прекратился.

Прошел в комнату, положил одеяло на лежанку печи. Дед на меня не обратил внимания, он стоял у иконы и молился, тихо шевеля губами. Иногда накладывал на себя знамение — двумя перстами, как все, кто придерживался старой веры.

— Пойдемте, молодой барин, — тихонько сказал Анисим, дергая меня за рукав. — Иван Васильевич долго молиться будет, час, а то и больше, — сообщил он.

Я вышел из избы.

— Анисим, собаку покормить бы, есть что? — спросил приказчика.

— Собака ваша уже покормилась с утра, — сообщил Анисим. — Только солнце показалось, прибежал, морда в крови, облизывается, а в шерсти перья. То ли куропатками позавтракал, то ли еще какой живностью. Так что не переживайте за своего пса, он голодным не останется и вас еще накормит. Я молочка дам, в Тигереке вчера купил, налейте миску.

Молоко собакам давать не стоит, нарушение микрофлоры обеспечено. Как минимум — газы. Это я по своей бывшей собаке хорошо помню, пес у меня был не такой серьезный, обычная мелкая дворняга с «оригинальной» кличкой Тузик. Этот хитрец, стоило только ему увидеть пакет молока в моих руках, начинал трястись, выпрашивать, скулить. Я обычно не давал ему молочные продукты, но иногда не выдерживал, наливал немного в миску. Потом невозможно было находиться с ним не то что, в одной комнате — в одной квартире.

— Анисим, а яйца сырые у тебя в запасах есть? — спросил приказчика.

— Конечно, Федор Владимирович, — и приказчик, поклонившись, побежал ко второй пролетке.

Вернулся с миской, в которую уже разбил четыре яйца.

— Многовато, — заметил я. — Собаке одно сырое яйцо в неделю дать — и будет достаточно.

— Такая собака гнездо разорит и съест столько, сколько ей надо, и никого не спросит, — отмел мои возражения Анисим.

Не стал с ним спорить, поставил миску Волчку и направился к конторскому дому.

Зверев был тут, сидел на лавке, листал тетради с конторскими записями и хмурился.

Длинный стол, за которым ныне арестованный приказчик принимал посетителей и вел расчеты, был отмыт и накрыт скатертью. Сервирован на три персоны примерно так, будто завтрак подали в ресторане, а не на руднике в горах. Тарелки расставлены по всем правилам, ложки и ножи лежат в строгом порядке по обе стороны тарелки. Чуть поодаль справа высокие серебряные стаканы. Посредине стола блюдо, тоже серебряное, накрыто крышкой. Хлеб порезан ровными кусочками, лежит в плетеной корзинке, на тонких льняных салфетках.

— Что там? — спросил я, присаживаясь рядом с Дмитрием Ивановичем.

— Воровство тут, — ответил он, не отрывая взгляда от тетрадных листов, испещренных цифрами. — Воровство и бесхозяйственность. Тут даже вот так, навскидку, суммы, украденные Поликарпом, впечатляют. Единственное, чего не могу понять, почему он не сбежал? Понимать же должен, что за такое воровство каторга. А Иван Васильевич на расправу крут.

— Может, воровал не он? — предположил я, вспомнив, что вчера кто-то подсматривал в окно, как я высыпал золотую пыль.

Метнулся к столу, выдвинул из-под него ящик с образцами. Завязанного узлом льняного полотенца, в которое вчера Рукавишников завернул золотую пыль, на месте не было. Я точно помнил, что дед положил его сверху на камни.

— Анисим, а вы случайно сегодня утром писаря не видели? — спросил приказчика.

— Никак нет, Федор Владимирович, — ответил приказчик. — Не наблюдал-с…

Распахнулась дверь и на пороге появился Григорий — тот казак, что выехал с нами из станицы Чарышской.

— Дмитрий Иванович, там писаря нашли. Остыл уже. Задушен был, почему-то женским шарфом. Шелковым.

Писарь лежал головой в ручье. Казаки и старатели обступили труп кольцом.

— А ну пропусти! — рыкнул Рукавишников. — Этого еще не хватало.

Он подошел к телу, перевернул, и сморщился, увидев посиневшее, искаженное лицо задушенного писаря.

— Ну и где тут женский шарф? — он уставился на домотканое полотенце, в которое вчера завернул золотую пыль. Теперь оно было обмотано вокруг шеи писаря. — Кому женский шарф привиделся⁈ — рявкнул он и уже тише спросил:

— Как хоть его звали? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Петром, — ответил кто-то из старателей. — Степанычем больше кликали.

Рукавишников перекрестился, потом сдернул с плеча убитого сумку, вытащил оттуда мокрую тетрадь.

— С этим сам разберешься, тут по твоей части — цифры, — сказал он и сунул тетрадь в руки Звереву.

Выпрямился во весь свой немаленький рост и, глянув на казаков задал самый риторический, на мой взгляд, вопрос:

— А вы куда смотрели⁈

Сотник только развел руками.

— Так мы ж думали, не война тут чай, люди спокойные, беспорядков нет никаких, ну и сами успокоились, — сказал седой сотник, избегая смотреть Рукавишникову в глаза.

— Войны нет… успокоились… — с ехидцей в голосе передразнил Иван Ильич. — Да война всегда рядом. Враг он никогда не спит, никогда не дремлет, и нам спать поэтому не велено. Кони-то у вас все на месте? Кто-то караулил? Доглядывал коней? Или стреножили да пастись пустили? — прогремел Рукавишников.

Казаки переглянулись и тут же кинулись собирать коней, разбредшихся по луговине.

— Иван Васильевич, а вы правы, двоих нет, — доложил сотник.

— Как вас самих за ноги-то не повытаскивали⁈ Эх… перебрать бы вас всех по матери, да не буду рот поганить, — и дед, махнув рукой, направился к конторе. — Не трогайте эту падаль, Курилова будем ждать, Владимира Николаича. Отправьте кого-нибудь за ним, в Барнаул, быстрее будет, чем телеграфировать, — распорядился он, не оборачиваясь.

В конторе, только расселись за столом, дед сразу обратился к Звереву:

— Что там, в тетради? Что-то вчера сказал ты, а этот писарь, видать слыхал слова. Испугался да побег к сообщникам. Ладно, полиция пусть разбирается. Ты вот что, Дмитрий Иванович, сейчас езжай с казаками в Барнаул, там ищи сюда горного инженера и рабочих. Оборудование для работы… Это я сам своим глазом определю, хозяйским, что здесь нужно. Смету составлю. Ты, главное, обернись быстро. И управляющего найми. Чтобы знающий, не такой, как этот прощелыга был. И писаря тоже нового. Жалование хорошее положу, но если красть будут — три шкуры спущу.

Зверев вышел.

— Ты посмотри, Федор, что творится? Не успел вступить во владение, что выясняется: один проворовался, второго убили. Тут с людьми поговорить надо, старателей, смотрю, много, золото понесут. Нам с тобой только засучить рукава да работать, — он посмотрел на меня серьезно. — Ты сразу к делу пристроишься, поймешь что к чему.

— Первое, что я хочу понять, — сказал я, запуская руку в карман, — так это то, что именно я вчера принес, и разжав ладонь, показал деду остатки золотой пыли.

Ее со дна кармана достал немного — с чайную ложку. Но этого должно хватить для анализа.

— Лаборатория тут где? — спросил я.

— Сам не знаю, сейчас у любого старателя спросим, должны же знать, где у них золото принимали, ответил дед и вышел из конторы.

— Иван Васильевич, а как же завтрак! — простонал вслед Анисим.

Рукавишников отмахнулся от приказчика, как от назойливой мухи.

Лаборатория оказалась в хибаре, что стояла на отшибе, немного в стороне от основного поселка. Ничего необычного, стол, весы, склянки с соляной кислотой, таблицы для определения примесей, счеты.

Я прошел к длинному столу. Сколоченному из грубых досок, высыпал золотую пыль в маленькую фаянсовую лабораторную миску. Дед открыл бутыль с соляной кислотой и привычными движениями заколдовал над золотом.

— Смотри-ка, чистое золото, и вроде без примесей, — хмыкнул он. — Сейчас взвесим и точно будем знать.

Золото оказалось чистым. Если и были примеси, то очень мизерный процент.

— Вот что, Федор, сейчас ты мне покажешь место, где ты это взял, — строго сказал он, глядя мне прямо в глаза.

— Это вряд ли, — ответил ему. — Нужна серьезная экспедиция. И идти нужно серьезно обследовать, с картами. С планами, в конце концов. Есть планы рудника?

Мой вопрос не застал Рукавишникова врасплох.

— Какие планы, Федор, о чем ты? Маркшейдера сюда нужно хорошего. Я сговорился тут с одним в Томске, уже подъехать должен. Так что ждем и потом идем в старые копи.

Маркшейдер — специалист пространственно-геометрических измерений в недрах земли сейчас был бы очень нужен. Но пока его нет, будем работать с дедом вместе. Причем работа не заставила себя ждать.

В дверь поскреблись и тут же, не дожидаясь ответа, заглянул приказчик.

— Иван Васильевич, я завтрак-то здесь сервирую? — тоном, не терпящим возражения, произнес Анисим.

— Вот ведь задрал со своим завтраком, не хуже, чем волк барана, — выругался дед. — Народу там много, золото сдавать?

— Да почитай много. В очередь встали — ответил приказчик.

— Так что стоишь, неси мой кошель, — скомандовал дед. — И пулей.

До обеда мы принимали золото у старателей. Чаще сдавали самородки, небольшие, самый крупный с ноготь мизинца. Но больше золотой песок, намытый в ручье. Когда старателей не осталось, дед кликнул Анисима и велел убрать золото в сейф в конторе.

Тот подхватил мешочки, ловко упаковал их в большой мешок и, закинув на спину, потащил к конторе.

Дед снял фартук, повесил его на гвоздь, и скомандовал:

— Ну-ка, слей мне.

Я набрал в ковш из ведра воды, полил старику на руки, подал полотенце — из тех, что оставил вездесущий Анисим.

— Надо рукомойник повесить, — проворчал Рукавишников. — А то как у крестьян каких. А тут дело тонкое, горное. Чистоту любит. И золото чистоту любит. Особенно, когда внутри чисто, — и он многозначительно посмотрел на меня.

Я пожал плечами. Не горел желанием сильно чем-то делиться или вести задушевные беседы с этим жестким стариком, который, хоть и был весьма умен и компетентен, но временами ведет себя как самодур.

Вышел на крыльцо, Волчок тут же пристроился рядом со мной, не забегая вперед, держался рядом.

Я дошел до конторы и, увидев, что рядом крутится Анисим, сразу направился к нему.

— Мне пса покормить надо, — я не просил, требовал или ставил перед фактом.

Анисим угодливо поклонился и тут же кинулся к пролетке.

— Вот, Федор Владимирович, сала шмат и хлеба от каравая отрезал, — и он протянул мне еду.

— Деду скажи, что обедать не буду, — поставил его в известность. — И что к ручью пойду.

— Да что ж вы такое говорите, Федор Владимирович, это какое неуважение к господину Рукавишникову, — он охнул, прижал ладони к щекам.

— А вот твоего оценочного мнения никто не спрашивает, — поставил его на место.

Зря я так резко с человеком, конечно, но тут ничего не мог с собой поделать. Не люблю, когда мне навязывают ненужные приличия и правила.

С Волчком пошли вверх по течению ручья, подальше от трупа писаря и поселка при руднике. Хотелось побыть одному, подумать.

Вода журчала на камнях, перекатываясь. Не так громко, как в реке, но все же шумно. Сам ручей не широкий, метр, где полтора — не больше. Рыбы не было, вода мутная — выше по течению моют золото. Увидел еще один ручей, который впадал справа. Прошел вдоль него метров сто, обходя валуны и поваленные деревья. Наконец, выбрав место, уселся на большом прогретом камне и, развернув сверток, который дал мне Анисим, кинул волчку шмат сала и отломил хлеба. Вообще хлеб собакам нежелательно давать, уши потом болеть будут. Но если один раз, ничего не случится. Постоянно я его так кормить не буду.

Волчок махом проглотил еду и, поскуливая, смотрел на меня, елозя хвостом по траве.

— Ну иди, иди, погуляй, — отпустил его.

Он тут же сорвался с места и через минуту его серая спина мелькнула в кустарнике и пропала.

Я спустился к ручью, снял сапоги и опустил ноги в воду. Ступни обожгло холодом, но я как-то спокойно переносил это. Даже с удовольствием. Почему-то холод был приятен.

Уселся обратно на камень и осмотрел окрестности. Сам рудник находился в своего рода котловине, которую со всех сторон окружали горы. Сейчас я видел гору Лохматую, видел и ту скалистую вершину, под которой находилось ущелье с золотыми водопадами. Отсюда его было не видно, но я точно знал — оно там. Взгляд зацепился за черные ветви и посмотрев ниже, удивился: черный ствол? У березы? И листья тоже не того нежного зеленого оттенка, какой бывает у обычных берез. Темные, почти черные. Просто время откровений какое-то, очередная сказка перестала быть сказкой?..

Береза находилась как раз напротив меня, на другом берегу ручья. Я посмотрел вдоль ствола до самых корней — под березой ничего не росло. Не было не то что кустарника, но и даже обычной травы. Просто голая земля. Мощные корни местами вылезали из земли, было видно, что дерево старое.

Я встал, подхватил сапоги и уже хотел перейти ручей, как вдруг услышал:

— Не ходи. Это моя береза!

Голос был звонким, почти детским, но при этом очень сердитым. Я обернулся и уставился в такие же глаза, как у меня: светло-голубые, до прозрачности, с серым ободком по краю.

За моей спиной стояла девчонка в коротком платье, украшенном вышивкой. Узоры, бегущие по воротнику, на груди короткого платья и по краю подола чем-то напоминали знаки на обратной стороне моего кулона, только сплетались в прихотливый узор. На груди точно такой же камень, как у меня под рубахой, только вместо цепочки крупные бусины на шнурке, кажется, кожаном. Волосы светлые, почти белые, собраны в пышный хвост на затылке. Ноги босые.

На вид девчонке лет семь, может, чуть больше. Красивая, настолько, что хоть картину с нее пиши. Даже сердито поджатые губы и нахмуренные брови не портили ее ангельскую внешность. Но вот слова, которые она сказала, далеки от ангельских:

— Что ты уставился, дурачок? Ты думаешь, самый умный? Есть умнее тебя. Ты определись сначала, кто ты такой, куда ты хочешь попасть… — она посмотрела на меня взглядом, для описания которого бы очень подошло слово «потусторонний», смотрела вроде бы на меня — и будто сквозь. Но вдруг пелена с ее глаз спала, она сердито глянула на меня, помолчала и добавила:

— Я нищим не подаю, особенно — нищим духом, — тут же топнула босой ножкой и выкрикнула:

— Падай в ноги, босяк, перед тобой дочь Знающего. Я — Мрия!

— Ну, босая, допустим, у нас ты, — я рассмеялся.

Девчонка походила на сердитого котенка, которого не пускают к миске с молоком. Того гляди, кинется царапаться.

— Нельзя землю сапогами топтать, — важно ответила она, хмуро уставившись на мои ноги, обутые в сапоги, — Мать-Земля не простит.

— И откуда ты такого бреда набралась? — спросил ее.

Лицо девочки исказилось в ужасе. Она упала на колени, прижала ладони к камням, усыпавшим бережок ручья и прошептала:

— Прости, Мать-Земля, не ведает, что творит, ибо заблудившийся… Не видит, что перед глазами, не слышит, что в уши кричат, не чувствует, что в сердце стучится.

И тут же, вскочив на ноги, каким-то невероятным образом она переместилась на другой берег ручья, к черной березе. Прижав ладони к выступающему корню, еще раз сердито глянула на меня и… пропала, будто ее и не было.

Первая мысль: совсем крыша поехала. Не удивительно: мозг всегда ищет рациональное объяснение необъяснимому. Если таких объяснений не находится, то сознание выдает вердикт: я сошел с ума. Но, в моем случае, я за последние месяцы сошел с ума уже раз десять, если не больше.

Встал, прыгая по камням, перешел ручей. Подошел к березе и почему-то совсем не удивился, увидев на выступающем корне отпечатки детских ладошек — они светились тонким слоем золотой охры.

Сунул руку в карман, наскреб остатки вчерашней добычи и размазал золотую пыль по ладоням. Приложил к тому же месту, где слегка светились следы ладошек девчонки с внешностью ангела и нравом чертенка.

Чего я ожидал? Что перенесусь в Беловодье? В другую реальность? В сказку, черт побери? Не знаю. Наверное.

Но ничего не произошло.

Рассмеялся, вот только смех получился совсем не веселый. Снова перешел ручей, медленно пошел вдоль берега, возвращаясь в поселок.

В голове крутилась фраза из моей прошлой жизни, я ее гнал, но она возвращалась и возвращалась: «Тихо шифером шурша крыша едет не спеша… тихо шифером шурша крыша едет не спеша… тихо шифером шурша»…

Невозможно мгновенно стать другим человеком, даже попав в другое время, в другое тело, ты все равно остаешься продуктом своей эпохи и своей семьи.

Из чего складывается человек? Как формируются его цели, его представления о том, что правильно, а что нет?

«Крошка сын пришел к отцу и спросила кроха: что такое хорошо, а что такое плохо?», — у поколений советских граждан из этого стихотворения Маяковского складывались представления о добре и зле.

Все, что получил в семье, потом в школе, закладывается в характер. Дальше — пример наставников. Все это формирует правила, по которым мы живем, закладывает первые кирпичики в фундамент личности. А еще народ, среди которого ты вырос, наш алтайский, суровый люд, он тоже сформировал мой сибирский характер. Образование тоже меняет человека, ведь чем больше знаешь, тем шире твой взгляд на мир. Хотя, образованных дур и дураков тоже много, но я не о них. Я о том, что прожито человеком и выстрадано. Но жестче всего учит жизнь, слабых ломая через колено, сильных делая еще сильнее. Жизнь учит добру, оставляя при этом шрамы в душе, учит не прощать зла. И самое важное — годы, опыт. Здесь, в конце девятнадцатого века мой опыт, в принципе, может пригодиться, но мои переживания, и переживания аборигенов этого времени — небо и земля.

Я бы согласился с тем, что просто сошел с ума, если бы не одно обстоятельство: я просто до замирания сердца, до дрожи в коленях, хочу разгадать тайну Беловодья! Я хочу увидеть эту страну своими глазами…

Навстречу выбежал Волчок. Бросил к моим ногам куропатку и завилял хвостом. Не так, как это делают собаки, не вертя вертушкой загнутым кверху кольцом. Хвост у Волчка был прямым и длинным, эдакое толстое полено, унаследованное от волчьей «родни».

Внешность у него, конечно, впечатляющая: мощный, статный, окрас серый, но на спине и боках коричневые пятна. Морда волчья, с обведенными по-волчьи глазами. Взгляд умный, серьезный.

Я уже сталкивался с такими «собаками» в прошлой жизни. За их красивым «фасадом» обычно скрываются столько сложностей, что по неволе задумаешься, стоит ли заводить такую «собаку». Особенно — в городе, в квартире многоэтажного дома.

Волкособы не лают, обычно они воют, выводя порой такие сложные рулады, что диву даешься. Но — порода, с ней не поспоришь. Вой — основная коммуникация волков.

А вот с характером как повезет. Волкособ — всегда лотерея. Иной щенок, как две капли воды похожий на волка, но в быту оказывается приятным компаньоном. А другой, из того же помета, один в один мама-собака, по характеру недоверчивый, нелюдимый, жесткий лесной зверь.

Мне с Волчком повезло. Он, конечно, волк, и по виду, и по повадкам, но у него есть главная собачья черта: преданность одному хозяину.

Отдал куропатку Волчку, он проглотил ее на один кус. Погладил его, похвалил. Я его не балую, но и не строю. Просто показываю, кто «в доме хозяин». Иерархия для такого зверя — основа, и он должен знать, кто в «стае» главный. В нашей с ним «стае» главный я. Еще пару месяцев назад Волчок пробовал «построить меня» — легкими укусами, рычанием, оскаленными клыками. Тогда я четко дал ему понять, кто сильнее. Сильнее не тот, у кого когти и клыки, а тот, у кого внутренний стержень из титана. И яйца их того же металла, иначе волкособа не удержать рядом, и уж тем более, не воспитать.

Волчок поел и, облизываясь, уставился на меня, чуть склонив голову на бок.

— Ну что, пошли к людям? — сказал я так, будто он мог понять.

Но он понял и побежал впереди меня по тропинке.

В поселке стояла суета. Мужики, что мыли золото, торопились сдать добытое, пока хозяин рудника здесь и цены поставил очень хорошие. Я быстро прошел в избу, где находилась лаборатория.

— А, явился — не запылился, — хмуро буркнул дед. — Вставай давай к весам.

Молча работал, принимал у старателей золото, взвешивал, передавал деду для анализа качества. Незаметно подступил вечер и потом желающих сдать намытое иссяк.

Вечером сидели в конторе и Иван Васильевич, видимо, изрядно уставший за день, ворчал:

— Вот тебе бабушка и Юрьев день… Ты, Федор, смекай — хороший работник дороже золота стоит. Это я про управляющих. Есть такие, что жизнь свою положат за твои интересы. А другие — как тот же Поликарп — только бы утащить в свой карман что плохо лежит. Вывод сделал?

— Конечно, Иван Васильевич, сделала. Надо, чтобы ничего плохо не лежало, — ответил старику, чем заслужил взрыв эмоций.

— Дед я тебе! Дед, дедушка, а не Иван Васильевич! — рявкнул он так, что задребезжали стекла в рамах. — А что до «плохо лежит» — тут сам думай.

— А что тут думать? — я пожал плечами. — У вас серьезный капитал. Ленские рудники — тут вы сами пустили на самотек. Пошли по пути наименьшего сопротивления.

— Ты меня еще ущучить хочешь? — рыгнул Рукавишников.

— Нет, — ответил я, абсолютно спокойно. — Просто скажите, кем была моя мать.

— Она была ангелом, — ответил Рукавишников и, прикрыв глаза рукой, заплакал.

Я молча подошел к ведру с водой, зачерпнул ковш и подал деду.

— Легче будет, — сказал ему.

Руки у старика тряслись, вода расплескивалась. Куда-то пропало все его залихватство и ухарство, сейчас передо мной сидел очень старый и уставший человек.

— Твоя мать была ангелом. За что уж Володьке, твоему отцу такое счастье привалило — не знаю, — голос его стал хриплым, но о матери Федора (моей?) он говорил с нежностью и как-то даже не басом. — Я ее только увидел, сердце зашлось от восторга. Но у меня уже договоренность была с Рябушинскими. Породниться хотел, да капиталы соединить через детей и родство. Они как раз в железные дороги собирались вкладываться. Банки под ними, Московские, Харьковский земельный банк. Да по всей России в акционерах. А я так вижу, золото — золотом, дело поставлено, доходы приносит и бросать его не стоит. Но развиваться надо, и будущее за железными дорогами. А твой отец мне такую свинью подложил. И ведь знал, что дочку Рябушинских за него сосватали — Ефимию. Всего-то и надо было подождать, пока подрастет. Когда я Анну, мать твою, увидел, понял, конечно, сына. Но не простил. Где это видано, по рукам стукнули, сватовство прошло. А он жену привез. Еще и в тягости…

Рукавишников замолчал. Я понимал, что ему каждое слово дается с трудом, один Бог знает, сколько он этот камень на сердце носил. И сейчас чувствует себя виноватым, казнит за смерть сына, за смерть его жены — того самого ангела.

Он закрыл лицо ладонями, несколько минут сидел не шевелясь, а когда убрал руки, я увидел снова желчного, властного человека, который не привык показывать свою слабость.

— Поскольку твои мать с отцом не были венчаны, я закрыл Володьку в поместье, в Рождествено. У меня там тюрьма домашняя. Ну… тюрьма не тюрьма, решеток, конечно, нет, но под замком и под крепким караулом. Чтобы посидел, подумал и осознал свою ответственность перед родом и перед делом нашим. А он уперся, ни в какую. Мол, перед богом она мне жена, и другой не будет. Ну я не зверь, любишь — люби на здоровье, а женись на ком отец скажет… Не знаю, получилось бы его согнуть или нет — тут кто первый отступится. Я и отступился. Христос с тобой, говорю, благословляю. Женись на своей Анне. Собирался Владимир с женой в Томск ехать, да заболел перед самой поездкой. Сгорел от жара за три дня. Похоронил, а жену его не венчанную в Томск отправил. У меня там дом куплен, пустой стоит. Не мог смотреть ей в глаза. Как гляну, так сердце кровью обольется. Своими руками сына загубил. И жена его, как я понял, только из-за тебя и жила. А как ты родился, она просто глаза закрыла и дух испустила. Думал, такое только в сказках бывает. А оно вон как. Такая вот любовь сильная. Я как на тебя гляжу — ее вспоминаю. Потому и оставил в Томске, чтобы душу не рвало. Но за тобой присматривал издалека. Вон даже Зверева отправлял, проведать, посмотреть, как ты учишься. Так вот…

— Анна, значит. А фамилия у Анны была? — спросил Рукавишникова.

— В том-то и дело, что нет. Она из староверов чудских. Наши старообрядцы от гонений никонианских уже лет двести, а то и того больше из России на Алтай убежали. Селились они не деревнями, а скитами. Два-три дома, обычно на берегу реки. В самых лучших местах. Там встретили людей, тоже старой веры придерживаются. Говорят, что русские люди, но ушли давно, еще раньше. Откуда приходили и куда уходили потом — того никто не знает. До черной березы следы охотники с собаками находили, и там все… Обрывается след. Вот мать твоя — она из таких была. Что уж в моем сыне увидела, что отыскала — то мне не ведомо. А ушла с ним из рода, из места, где жила. Только и осталось у нее ценного, что камень на шее. Я его Дмитрию Ивановичу в его последний приезд отдал, его тебе в шубейку зашили. Как оберег. Такая вот история. Судить будешь?.. — и он уставился на меня свирепо, кустистые брови сошлись в прямую линию, бородка встала торчком.

— Кто я такой, чтобы судить вас? — вздохнул, невольно испытывая сочувствие к такому богатому, но такому несчастному человеку. — Вы сами себя осудили так, что не каждый подобную ношу осилит. Этот рудник, Потеряевский, приобрели только потому, что она из этих мест родом?

— Ухватил правильно. Старой веры она придерживалась, но принадлежала к другому толку. Дырники — так их у нас зовут. Говорят, они молятся на дыру в стене, в красном углу у них вместо иконы — дыра. Мол, солнце в дом заглядывает, а солнце — это лик Божий. Но это все для отвода глаз, а на самом деле у них ход в Беловодье есть, прямой. Вроде как дыра в другой мир ведет. А вот где она — то твоя мать знала. Потому что из знающих, — он произнес это слово с большим почтением. — И ты, тоже, возможно, знаешь, — взгляд его стал испытывающим, с хитрецой. И видел я сейчас своего деда в красном ореоле алчности.

— Иван Васильевич, вы же знаете легенду? Туда попасть может только чистый душой. А вы даже, с вашим-то чувством вины, близко не подойдете. Я дороги в Беловодье не знаю. Но знаю, кто может подсказать.

Встал, прошел к окну.

— У Ядринцева вычитал? — дед подошел ко мне, схватил за плечи, развернул и посмотрел мне в лицо.

— У него, — ответил, сбрасывая с плеч его цепкие пальцы. — Джа-лама. Единственный, кто дорогу указать может. Но вот найти его вряд ли получится.

— Даже искать не буду. Что этот узкоглазый может знать? — ответил дед и я невольно поморщился от его гордыни.

Этика у деда была очень своеобразной. Какое ему может быть Беловодье, с такими-то принципами? Почему-то стало обидно, у меня в моей прошлой жизни было много друзей разных национальностей: корейцы, китайцы, монголы, и это слово «узкоглазый» покоробило. Но дед, не замечая моего состояния, продолжал говорить:

— Этот твой Джа-лама Ядринцева в заблуждение ввел, тот уши и развесил. Вроде вот человек умный Ядринцев, земля ему пухом, а доверчивый был, как дитё малое. Вон и Боголюбские как ему в доверие втерлись? Александра с братцем своим. Все дразнила его, обманывала. Довела до того, что руки на себя наложил. Это ж грех-то какой страшный! — он поднял руку и перекрестился двумя перстами. — Здесь надо искать, у старых людей спрашивать. Ты вон золотой охры принес — тоже из старой выработки. Там где-то ход. Завтра найти надо, костьми лягу, а найду!.. Я всю жизнь живу этой мечтой, хочу хоть краем глаза увидеть Беловодье.

Скрипнула дверь. В контору заглянул Анисим.

— Сервировать на стол? Или подождать прикажете? — спросил он.

— Накрывай. Проголодался, — распорядился Рукавишников, собирая отчеты в стопку. — А ты куда Федор? Есть не будешь что ли?

Я остановился у двери.

— Собаку покормить надо, — сказал не оборачиваясь.

На самом деле мне хотелось побыть одному, подумать.

Взяв у Анисима кусок вяленого мяса, хлеб и кликнул Волчка.

Место, где у трупа стояли люди, обошел стороной. Я видел и Зверева, и следователя Курилова, за которым Дмитрий Иванович ездил в Барнаул, но подходить не стал. Прошел вдоль ручья до того места, где видел черную березу. Сел на камень, достал хлеб, мясо. Мясо скормил Волчку, слишком уж он смотрел на меня безразлично, отворачивался, всем своим видом показывая, что мяса он точно не хочет.

Я рассмеялся, погладил его, протянул кусок.

— Хочешь ведь, — сказал тихо. — Бери. Хотя уважаю, нрав у тебя достойный.

Гладил Волчка и смотрел на черную березу.

Не знаю, чего я ждал? Наверное, что та девчонка появится еще раз. Кажется, я ее видел во сне. Мрия. Только снилась она мне взрослой женщиной.

Мрия… Мроя, если на белорусском. По русски это что-то среднее между мечтой, грезой и видением.

Беловодье тоже по сути мечта, всех русских крестьян, которые очень хотели найти эту страну. Праведную, согласно их представлениям. Верили, что в Беловодье живут такие же обычные люди, не ангелы, не святые. Может, чуть-чуть добрее, чуть-чуть праведнее обычного человека. Главное — они справедливые и в Беловодье нет начальников, нет богатых и бедных. В этой стране все трудятся сообща, и решения тоже принимают сообща.

Наивная старая сказка внезапно начала обретать другие черты, обрастать материальными подтвержениями. Она с каждым днем становится все реальнее и реальнее.

А девочка еще появится, почему-то был в этом уверен.

Медальон на груди нагрелся. Я обернулся и увидел удаляющийся черный силуэт.

Внезапно Волчок встал в стойку, шерсть на загривке вздыбилась, из горла вырвалось тихое, но угрожающее рычание. Положил руку ему на ошейник. Даже проверять не стал, кто там в кустарнике шарится. И у кого такая черная аура, я тоже хорошо помню. Тот самый ряженый «жандарм» — Боголюбский.

Пошел к поселку. Труп писаря уже унесли, заметил, как неподалеку копают могилу. Прошел мимо, сразу к конторскому дому.

Успел в аккурат к ужину.

— Заходи, Федор, присоединяйся, — пригласил меня Князев.

Не стал отказываться, тем более ароматы в комнате витали такие, что невольно сглотнул слюну.

Ужинали сегодня в большой компании. Курилов пытался рассказать об убитом писаре, но Рукавишников, нахмурившись, произнес:

— Владимир Николаевич, имейте совесть, ну не за столом же такие темы обсуждать?

— Прошу прощения, уважаемые, увлекся, — Курилов виновато улыбнулся. — Опросил всех, кого мог. И вот что выяснил, что видели вашего писаря с человеком. Один в один с таким вот!

И он достал из кармана тот самый рисунок, который я нарисовал по памяти, уже изрядно затертый по краям, в жирных пятнах.

— Завтра завтра с казаками попробуем обследовать старые горные выработки. Особенно ту, где ты, Федя, заблудился. Если не найдем, то через верх попробуем обнаружить то ущелье, в которое ты через выработку попал, — сообщил Рукавишников и хрустнул огурцом.

Вообще заметил одну странность: дед в обычной жизни был простым, имел простые привычки, ел простую пищу. аскетом его, конечно, не назовешь, но чем-чем, а чревоугодием он точно не страдал. И сейчас ужин был сытным, но простым: на столе лежали вареные яйца, нарезанный крупными ломтями хлеб, сало, тут же жареное мясо — тоже большими кусками. Судя по вкусу, Анисим на открытом огне жарил. Тут же огурцы и зелень — видимо, Князев из Барнаула привез. Но стол был опять сервирован так, что позавидовали бы владельцы дорогого ресторана с мишленовскими звездами. Я взял серебряную вилку, повертел ее в руках. Рукавишников, глянув на меня, как-то понял, о чем думаю.

— Анисим у меня давно. Я его из долговой ямы выкупил. Повар он отменный, приказчик тоже. Но вот лакея я из него не делал. Это он сам свои старые привычки забыть не может, — дед усмехнулся. — Анисим!

— Слушаю, Иван Васильевич, — тут же отозвался приказчик, стоявший неподалеку с полотенцем через плечо.

— Анисим, вот давай я тебе ресторан куплю? Предлагал сколько уже раз — и не счесть, вот что отказываешься? — дед снова хрустнул огурцом, откусывая.

— Спасибо, не надо. Мне с вами спокойнее, надежнее, да и привык я к вам, и добро помню очень хорошо, — Анисим отвернулся, но я успел заметить, как он смахнул слезу.

— Мясо отменное! — похвалил Курилов, уже умявший вторую порцию. — Добавки⁈ — тут же вскинулся Анисим.

— Не откажусь, голубчик, — произнес следователь таким покровительственным тоном, что я усмехнулся. — Да-да, в Барнауле такого не приготовят. Отменное мясо, отменное! Кстати, вот убитого здесь велел похоронить. Попа ждем, отпеть надо, — сказал Курилов и, заметив, что Рукавишников закатил глаза, прикрыл рот ладонью:

— Молчу, молчу!

— Завтра экипироваться надо серьезно, чтобы как в прошлый раз не получилось. Веревки побольше, — дед посмотрел на меня внимательно. — Тебя я привяжу к себе, в самом прямом смысле. Чтобы опять куда не свалился.

— Револьвер решит любую проблему, — я усмехнулся.

Дед нахмурился:

— Это ты сейчас о чем?

— О том, что те двое — Боголюбские — где-то рядом находятся. После того, как писарь им золотую охру отнес, они за мной будут следить, — я внимательно посмотрел на следователя. — Можете использовать меня как приманку.

— Да не извольте беспокоиться, у меня есть сведения, что они уехали, — Курилов вытер губы салфеткой, потом шумно выдохнул и протер вспотевший после плотного ужина лоб. Но пока он производил манипуляции с платком, его глазки бегали, а над головой появились красные блики. Врет.

— Старатели сказали. И казаки тоже видели, как похожий человек сел в пролетку. И пролетка укатила, — доложил он, и красный ниб над его головой засветился интенсивнее.

Интересно, он имеет какую-то свою выгоду «не ловить» Боголюбского? Или просто от работы отлынивает?

— Казаки? И не пустились в погоню⁈ Что за безобразие! — прогромыхал Рукавишников. — Я удивляюсь вашей безалаберности, господин Курилов.

— Не извольте беспокоиться. Телеграммы разосланы, ищут его, — очень легкомысленно ответил следователь.

— Вряд ли найдут, здесь он. Или они. Волчок их чует. Сегодня ничего делать не будут, а вот завтра постараются проследить. И как раз в рудниках. Так что оружие нужно взять. Казаки казаками, но случаи бывают разными, — я встал, поблагодарил за ужин и отправился к печке. День слишком длинным показался. Сейчас я чувствовал себя намного крепче, чем когда попал в это тело, уже не утомлялся так быстро, но все равно хотелось бы большего.

Проснулся рано, еще не рассвело. Дед был уже на ногах. Одет по походному: английский френч, брюки галифе с широкими лампасами, на голове пробковый шлем. В этом шлеме дед еще больше походил на героя самой известной книги Сервантеса. Вылитый Дон Кихот!

— Пошли, с казаками позавтракаем.

Казаки сидели тесным кругом у костра. В котелке булькал кулеш. Тут же нарисовался Анисим с походной серебряной миской. Рукавишников посмотрел на него оценивающе.

— А ты что так вырядился? — спросил он. — Ты ж никогда в горе не был?

— Я и сейчас туда лезть не хочу, — проворчал Анисим. — Но вы ж как без меня?

— Да уж справлюсь, — ответил дед.

— Нам тоже не шибко в гору лезть охота. Чужое это, мы вон больше по полю, да по лесу, — произнес Григорий. — Да и старатели говорят, место плохое. Очень там не хорошо. Туда батюшку бы первым пустить стоило.

— А батюшка туда и пошел, когда в прошлый раз на прииск приезжал. Да только сплохело ему изрядно, потом под руки его выводили, — это сказал один из старателей, по виду обычный деревенский парень. — Там много чего интересного. Выработка была огромной просто. Мы-то только с краю, с краю породу берем, а там в самое нутро горы пробрались. И кто такое мог сделать? Вот не люди, это точно! Чур меня! — и рыжий перекрестился. — Да и нечисть там шалит.

— Ты сплюнь и язык свой поганый прикуси, — тут же одернул его старый, седой казак с серьгой в ухе. — В путь выдвигаемся, а ты дорогу глазишь.

— Отменный кулеш, — дед доел, отдал тарелку Анисиму.

— Так ваш повар сегодня расстарался, — казак с серьгой встал, хлопнул щуплого Анисима по плечу. Тот покачнулся, но устоял. — Вот все то же самое делает, что и я, когда кулеш варю, а вкус такой получается, что язык радуется.

Анисим расцвел от похвалы. Все-таки зря он от ресторана отказывается, талант в землю закапывает.

Я сидел тут же, возился с револьвером. Проверил барабан, патроны.

— Умеешь с оружием обращаться, — одобрительно заметил один из казаков.

— Вы бы накидки надели сразу, — посоветовал казакам. — Там сыро, вода льется.

Плотные брезентовые накидки уже притащил Анисим, попутно сообщив:

— Пересчитал вчера, в бумагах сто штук указано, а на деле кое-как тридцать наскребли. Совсем Поликарп проворовался, — он покачал головой. — Это кем надо быть, чтобы кусать руку кормящую?

И он посмотрел на Рукавишникова взглядом, до которого вряд ли когда-нибудь снизойдет мой гордый Волчок. В глазах Анисима светилась просто собачья преданность…

К старым выработкам подошли уже когда рассвело. Солнце выкатилось из-за горы и мгновенно стало светло. В горах всегда так, что рассвет, что закат — стремительны. Вот только был день и будто лампочку выключили, и темнота.

Дед выполнил свое обещание, завязал веревку у себя на талии, второй конец кинул мне.

— Федя, береженого Бог бережет, — строго сказал он.

Я и не думал сопротивляться. Завязал морским узлом, так, чтобы в любой момент можно было развязать, и чтобы от нечаянного рывка не развязался.

Взял в руки карбидную лампу и посмотрел вперед.

Вход в штольню темнел на фоне зелени склона.

— Как в преисподней… — проворчал кто-то из казаков.

«Типун тебе на язык», — подумал я и шагнул первым.

— Типун тебе на язык! — рыкнул мой дед и слова унеслись эхом под темный свод.

Он поправил на поясе веревку, перехватил заплечный мешок и строго спросил:

— Федор, фляга крепко к поясу приторочена? — я вместо ответа подергал флягу и кивнул. — Нож взял? —

Опять кивок:

— И нож, и молоток, и свечи.

— А свечи-то зачем? — удивился один из казаков.

— Нечистую силу молитвой да свечой отгонять? — тут же предположил другой и нервно хохотнул.

— Свечи — чтобы знать, когда воздух кончается, — солидно подбоченившись, объяснил казакам Митроха.

— Когда рудничный газ идет, то свеча сразу гаснет, — спокойно добавил Ефим. — А это значит, что уходить надо быстро из забоя, иначе смерть. Сколько людей так засыпали и не просыпались больше, задохнувшись от дурного воздуха.

— Разговоры закончили и вперед, — распорядился дед, первым шагнув под темный свод прииска.

Сделав с десяток шагов, Рукавишников остановился.

— Крепь надо сначала проверить, — сообщил он.

Медленно подошел к деревянным стойкам, поддерживающим крепь, постучал по дереву кулаком, потом несколько раз стукнул молотком. Осмотром остался доволен.

— Даже песок сверху не посыпался, — отметил он. — Поликарп хоть и ворюга был, но дело свое знал.

— Вашим голосом поди обвал можно вызвать, — заметил Григорий и перекрестился. — Вы б, Василий Иванович, тут потише бы говорили.

— Волков бояться — в лес не ходить, — отмахнулся от него дед, на что казак заметил:

— Так то в лес… Волки что? Винтовка есть, ружье есть, сабля да кнут на худой конец — и в одного от стаи отбиться можно. Да и волки никогда первыми на человека не нападают. Собаку утащить могут, если от хозяина в лесу отобьется, да и только. И то. Смотря какую собаку. Где старатели? Давайте первыми, дорогу показывайте.

Вышел тот самый деревенский парень, что рассказывал у костра, как местного священника на «экскурсию» на прииск сводили.

— Митроха, а Ефим где? — дед посветил лампой в сторону входа.

— Да здесь я, барин, здесь, — тут же отозвался кто-то сзади отряда, сиплым, надтреснутым голосом. — Замыкающим пойду.

— Добро, он кивнул и вдругвзревел:

— А ты тут как оказался⁈

В луч света попало бледное лицо Анисима.

Тут же все лампы были направлены на неожиданного попутчика, «зайцем» проникшего в наш отряд. Двое казаков с факелами подошли совсем близко к нему. Рассмотрев приказчика, я усмехнулся: на нем был надет старый френч, английского покроя с большими накладными карманами на груди. Сильно ношенный и много раз штопаный, явно с хозяйского плеча. Невысокому Анисиму полы френча доставали до середины бедра. На ногах ботинки с гетрами, на голове пробковый шлем с двумя козырьками. Сленговое название таких шлемов: «Уйди-уйди». Вид у Анисима ну вот просто как у английского путешественника где-нибудь на сафари в Африке.

Он согнулся под весом огромного заплечного мешка, а в руках держал кожаный саквояж.

— Сказал же, в поселке ждать! — прорычал Иван Васильевич. — Куда поперся, тебя здесь блоха земляная плевком перешибет!

— Иван Васильевич, я так не могу… Душа не на месте… Вот как вы в рудник этот вошли, так у меня душа куда-то упала и больше не поднялась! Испугался, что вовек вас не увижу, — пролепетал Анисим, едва не плача. — Да и еда у меня еще с вечера приготовлена, продукты, — он кивнул за спину, на свой огромный мешок. — А, если не дай Господь, голод почувствуете, кто кормить вас будет? Кто кулешика сварит? А если вам, господин Рукавишников, борщеца захочется с пампушками, так я и сварю!

Его последнее заявление вызвало громкий гогот казаков. Как-то сразу спало напряжение, послышались реплики:

— Ну да, без борща-то никак в руднике!

— Братцы, у него там поди и печурка в запасе имеется⁈

— Не, жаровня переносная, — тут же возразили на последнее замечание.

— Дров-то взял, чем печку растапливать будешь? В горе-то дерева нет, — это уже заметил старатель — тот, что постарше.

А молодой добавил:

— Крепь-то, она хоть и деревянная, да не горит.

— Так это же гора, тут же уголь под ногами, — растерянно возразил Анисим.

После этих слов смеялись уже все, даже Зверев, даже Рукавишников.

— Навязался на мою голову, — проворчал дед, вытирая выступившие от смеха слезы. — Григорий! — позвал он.

— Слушаю, Иван Васильевич! — отозвался казак если не весело, то уже без прежнего опасения в голосе.

— С этого глаз не спускай! — приказал старик. — Выведешь его на свет божий живым, коня тебе подарю, — он оглянулся на Анисима, еще раз прыснул коротким смешком, и добавил:

— И корову…

Тут же с плеч дедова приказчика сняли мешок, а вот в небольшой саквояж, в котором что-то позвякивало, Анисим вцепился мертвой хваткой. Казаки не стали настаивать.

— Это я сам, сам понесу, — бормотал Анисим, прижимая свою драгоценную ношу к груди.

— Поспорим на рубль, что у него там серебряный походный котелок и инкрустированные золотые ложки? — дед подмигнул мне и рассмеялся — сначала громко, потом, вспомнив просьбу Григория, прикрыл рот ладонью левой руки, а правой перекрестился.

— Ну, показывай, где ты провалился? — это спросил Митроха.

— Доски с собой взяли? — поинтересовался я в ответ.

— А как без них? В копях-то? — получил ответ от Ефима, который услышал мой вопрос даже не смотря на то, что шел последним.

— Тогда сразу за поворотом бросайте их. Там трещина была, — я светил лампой, но толку с нее было мало.

Когда завернули в следующий штрек, я встал, как вкопанный: никакой трещины, никакого провала не было. А ведь по ощущениям я летел метров десять…

— Ничего, — констатировал Рукавишников. — Ладно, завтра если выберемся, через гору будем пробовать. Через верх пробираться.

Он посветил в лицо лопоухому Митрохе, тот зажмурился.

— Веди в нутро горы. Своими глазами увидеть хочу, — потребовал дед.

— Иван Васильевич, может не стоит? Небезопасно, — поостерег его Зверев. — Там неизвестно какая крепь и в каком состоянии. Да и подправляли ли крепь вообще?

— Ефим, пойди сюда, — Рукавишников снова посветил лампой в конец отряда.

Ефим — невысокий, жилистый мужик лет сорока, подошел ближе. В руках он держал факел.

— Тут недалеко, — сказал он и указал рукой направление. — Саженей тридцать вперед и потом в верх еще десять. А там сами увидите.

— Оставайтесь здесь, — распорядился Рукавишников. — Вы, Дмитрий Иванович, тоже. Если что случится — помощь отправите. Мы сейчас до того места дойдем и назад. Больше здесь искать нечего.

Оставив остальных дожидаться, двинулись вперед. Огоньки ламп и факелов светились едва заметными точками, этакими светляками в кромешной тьме.

— Долго еще? — спросил Рукавишников и я почувствовал, как ослабла веревка, связывающая нас.

— Дед? Ты в порядке? — спросил его, подтянув веревку — натяжение есть.

— Дед⁈ — крикнул громче.

— Да здесь я, — ответил Рукавишников.

Я услышал звук быстрых шагов в мою сторону.

— Лампу уронил. Сейчас факел запалю, — произнес он, но сделать этого не успел.

Волчок, шедший рядом, почти прижавшись к моему бедру, вдруг заволновался, заскулил и рванул вперед. Я дернул конец веревки, развязывая морской узел, и побежал за ним.

— Волчок, ко мне!

— Федя, стой! — это крикнул дед, где-то совсем рядом.

Одновременно с его криком грянул выстрел — где-то позади нас. Вверху послышался гул и грохот приближающегося обвала.

— Падай!!! Падай, где стоишь, голову руками прикрывай! — прорычал дед, заглушая шум падающих камней.

Из основной галереи донесся хлопок и меня обдало волной пыли. Рухнул на землю. Почувствовал, что пес подполз и прижался ко мне. Уши заложило. Зажал их ладонями, но тут же спохватился и подтянул к себе Волчка.

Когда шум стих, я встряхнулся, сел. Успокоил скулящего пса. Он положил лапы мне на плечи и вылизал лицо. Первый раз от него такая ласка.

— Дед?.. — сказал я тихо. — Дед! — уже громче.

— Да тут я, тут, живой, — проворчал он и закашлялся.

Услышал, как чиркнула спичка, увидел свет факела. Темный силуэт деда виднелся метрах в пяти от меня, освещенный огнем. Пошарил руками в пыли, нашел свою лампу. Тоже зажег.

— А где старатели? — подошел к нему ближе, но кроме нас с дедом никого не было в этой старой выработке.

— Под завалом, — ответил дед. — Земля им пухом. Как выбираться будем? Эх, и сам влез куда не следовало, и тебя втянул. Но если бы не твой зверь, сейчас бы рядом с Ефимкой и Митрохой под этими камнями лежали…

Волчок беспокойно крутился рядом. Он схватил меня за штанину и потянул. Отбежал, остановился.

— Пошли, дед, — взял старика за руку. — Зверь воздух чует. А здесь останемся — задохнемся.

Рукавишников ничего не ответил. Он нащупал мою руку, крепко сжал ладонь и пошел первым, освещая факелом путь. За спиной послышался стук и долгий стон.

— Вроде есть кто живой! — и старик, развернувшись, снова кинулся к завалу.

Я помогал ему, откатывая в сторону камни — те, что мне были по силам. Время в темноте не движется. Когда добрались до большой плиты, которая встала практически вертикально, упершись в стену забоя, услышали голос Ефима:

— Тут мы, тут! — глухо донеслось из-под плиты.

— Живые и вроде даже целые! — это, кажется, сказал Митроха.

— Митрофан, Ефим, держитесь там, вытащу вас… Христом Богом клянусь, не брошу! — я видел, что Рукавишников, не смотря на волнение и возраст, был собран и работал четко.

Он выбивал мелкие камни, стуча молотком так аккуратно, что я удивлялся его точности. С той стороны плиты тоже слышался осторожный стук.

— Дышать-то есть чем? — спросил я, скорее, чтобы услышать голос попавших в беду старателей.

— Есть… трохи… — услышали мы. — Но мало.

Наконец, плита качнулась. Дед подставил под нее плечи и прохрипел:

— Федька, помогай…

Я выгреб мелкие камни, но отверстие было небольшим. Человек точно не пролезет. А дед у меня, хоть и жилистый старик, но долго не выдержит. Стер со лба пыль с потом и машинально вытер руку об одежду. Амулет блеснул из-под брезентовой накидки. Словно по наитию достал его. Цвет камня стал белым, пронзительным. Почувствовал невероятный прилив сил. Но думать об этом было некогда. Уперся руками-ногами в плиту и нажал еще раз. Камень скрипнул, потом качнулся…

— Федор, давай, налегай, — просипел дед. — Немного осталось. Ну-ка разом…

Мы навалились изо всех сил. Камень на моей шее сверкнул еще раз и огромная плита осыпалась с завала мелким щебнем, освободив застрявших старателей.

Первым вылез лопоухий Митроха и тут же помог своему напарнику, ухватив того за руки.

— Тише, не тяни, рука… — простонал Ефим.

Рану Ефиму обрабатывал я, пустив на перевязку воду из фляги. Перевязочным материалом стала рубаха самого Ефима. На первый взгляд, вроде ничего серьезного, перелома точно нет и кровь, вроде бы, остановили.

— Зверь воздух чует, давайте, поторопитесь, — Рукавишников не стал ждать, пока мы закончим перевязку, прошел вперед. — Да куда ж он понесся? Вверх-то? — услышали мы сердитые слова.

— Барин, а зверь правильно по камням скачет, — Ефим встал на ноги, оперся на Митроху здоровой рукой. — Там ход на верх, и нутро всей горы видно.

— Ага. Старый рудничный двор, — подтвердил Митроха. — Мы когда его первый раз увидели — прям обомлели. Только таких рудничных дворов не бывает. Я даже слов не найду, рассказать, что там.

— Не трать силы, — посоветовал дед. — Глаза есть — увидим сами.

Я, пока они перебрасывались репликами, успел довольно высоко подняться по скату. Волчок легко перепрыгивал с камня на камень, иногда останавливался и, поскуливая, поджидал меня.

— Идите за мной! — позвал остальных, увидев выход на следующий уровень прииска.

Ничего. Пологая площадка и стена. Но камень снова стал теплым. Я достал его и, держа на весу, как маятник, поводил по сторонам рукой. Когда отводил руку вправо, свет становился ярким и точно таким же, как у золотистой охры, которую принес из ущелья.

Сделал шаг, другой и обнаружил свет — пока еще не четкий, рассеянный, но уже солнечный свет.

— Сюда! — крикнул спутникам. — Тут выход!

Подождав, пока они закончат подъем, пошел первым. С каждым шагом коридор становился шире, свод поднимался выше. Еще поворот — и солнце.

Тут же отпрянул назад. Глазам, за время, проведенное под землей, было больно смотреть на дневной свет.

Подошли старатели и Рукавишников. Дед устало опустился на пыльный пол тоннеля. Та плита оказалась для старика непосильной нагрузкой. Он не мог сфокусировать взгляд, половина его лица оплыла. Попытался улыбнуться, но у него это не получилось.

Да едрена вошь, мне тут только инсульта не хватало!

Рванул из кармана нож и острым концом сделал проколы на подушечках дедовых пальцев.

— Давите сильно, — приказал старателям. — Пока кровь не пойдет, давите.

Сам сделал два укола в мочки ушей. Выдавил кровь и начал массировать — сначала уши, потом виски. Я когда-то прочитал, что японцы именно так оказывают первую помощь при инсульте.

Минут через пять услышал:

— Ну хорош, хорош, пальцы переломаете, ироды.

— Жить будет, — усмехнулся я. — Ругаться начал, значит, в порядке. Дед, тебе сейчас вставать нельзя. Вы с ним посидите, надо лежать, иначе… — я чуть не сказал «инсульт», но вовремя прикусил язык.

— Удар? — догадался дед.

— Он самый. Еще бы грыжа не вылезла после такой нагрузки, — проворчал я.

Уже пошел к выходу на вольный воздух, как услышал вслед:

— Федя, ты меня как своего звать стал. Дед… ты… а раньше все выкал.

Я обернулся, посмотрел на старика, вдруг ставшего мне родным. Хмыкнул, пожал плечами, и произнес, неожиданно для себя, очень тепло:

— Трудности сближают, Иван Васильевич, — помолчал и добавил:

— Отдыхай, дед.

Мне показалось, что у него в глазах блеснули слезы, но выяснять это не стал.

Вышел из тоннеля в странное место. Вроде бы площадка, но рельеф непонятный. Холмы, холмы, холмики. На противоположной стороне долины возвышаются горы.

По всем картам, которые я видел в своей прошлой жизни, здесь ничего подобного быть не должно. Ни геодезические съемки, ни аэросъемки ничего подобного никогда не фиксировали. Самый обычный горный хребет. Тут даже намека не должно быть на долину, куда мы вышли через старый прииск.

Я осторожно опустился на край тоннеля и посмотрел вниз. Метрах в пяти ниже широкая линия заброшенной дороги со старой колеёй. Колея глубокая, видимо, долгие годы вывозили из рудника руду через этот тоннель. Сейчас тоже можно спуститься, обвалился лишь небольшой участок пути. Видимо, причиной стало землетрясение.

Встал на ноги, снова окинул долину взглядом, пытаясь рассмотреть еще что-то среди этих холмов и холмиков.

Я увидел. Причем совершенно случайно, как в известных рисованных головоломках, когда надо обнаружить среди запутанных линий зверушку.

Общая картина сложилась внезапно. Пришло понимание, что нахожусь среди гигантских отвалов некоего рудника, и явно не того, через который я сюда вышел. То ли свет по-другому упал, то ли сработало профессиональное чутье, но как на ладони стало видно, что все эти холмы, холмики и насыпи — не часть естественного ландшафта. Это гигантское поле отвалов, сформированных из пустой породы оставшейся от неких гигантских горных разработок.

— Ничего себе — прикинул я масштабы выработок. — Сколько же лет всё это копалось и перекапывалось? И где жили строители этого «Солнечного Куско»?

В скале напротив, на другом краю долины чернел укрепленный вход в гигантскую штольню.

Волчок напомнил о себе, тихо зарычав.

Я посмотрел вниз и заметил на старой дороге знакомую фигурку с пышным белым хвостом и в расшитом знаками платьице.

— Мрия! — крикнул я.

Девочка будто не слышала. Она отдалялась от меня, при этом не делая ни одного шага. Миг — она за одним холмом, еще миг — на вершине другого.

— Она не настоящая, — услышал за спиной голос Митрофана.

— Откуда знаешь? — спросил его, не оборачиваясь.

— Да уж знаю, — ответил парень, стряхнув пыль с рыжих волос. — Мужики пытались поймать и поговорить. Тут таких много можно увидеть, разных. У нас тут часто такое бывает. Заблудишься, а потом выйдешь, то город в тумане видно, то деревни и людей. То горы такие высокие, каких и не бывает на белом свете — до неба достают. Иногда птицы летают странные, крылами не машут. Пойдемте, молодой барин, я вам что покажу. Такого вы не видали, — и он поманил меня в сторону от тоннеля, где виднелся еще один вход в гору.

— Сидеть! — скомандовал Волчку и двинулся за Митрохой по довольно широкому козырьку вправо.

Идти всего ничего, шагов десять вдоль стены со следами тщательной обработки. Даже не стесанной, а будто срезанной неким гигантским инструментом. Возникло чувство, что я попал в страну великанов, но я тут же усмехнулся: монолитный камень так обработать можно только на камнерезном станке. На естественные процессы явно не получится списать, особенно, вон те ступени вверх — тоже из монолитного камня и с перилами на особо крутых местах. Перила гранитные, а вот техника обработки примерно такая, как в индийских храмах.

Помню, еще в моей прошлой жизни, ездил я в туристическую поездку в Индию, в храм Кхаджурахо. Разница только в том, что здесь нет статуй. Ровные линии, четкие углы, гладкие цилиндры.

Сам вход в «храм», как называл его Митрофан, представлял из себя прямоугольный проем высотой метров в пять. Так же вырезанный в скале, вот только этот проход перекрывает каменная стена. Глухая. Перед стеной площадка, на которой мог бы уместиться небольшой отряд.

— Ну и куда дальше? — спросил Митроху.

— А никуда, барин, — ответил старатель. — Закрыли храм. Можно ждать, пока кто-то не выйдет, а можно год просидеть — и зазря. Нам надо вот здесь, по верху, через гору идти. По ступеням, а дальше я дорогу хорошо помню. Вот прям назад, к рудничному поселку, и выйдем. Мы-то в прошлый раз, когда заблудились, с Ефим Иванычем так и выбрались к людям, — Митрофан рассказывал, а сам, скорее всего, неосознанно, гладил рукой каменную стену. — Мы год назад с дядькой Ефимом здесь были, но здесь стены не было. Здесь был храм. Пустой, только фигуры какие-то, закрытые, тканью укутанные, а что за ткань — непонятно. Вроде как из серебра соткана. Но не знаю, не буду врать. Я много увидеть не успел, оттуда человек вышел, прошел мимо, как будто нас с Ефимом и нет. Ефим Иваныч руку протянул, остановить его, а рука-то как за воздух схватилась, сквозь прошла. Дядька Ефим так, мол, чур меня, а тот что из храма вышел, внимания не обратил, так и пошел по дороге.

— А как он хоть выглядел? — спросил я.

— Обычный русский мужик, седой. Волос длинный, ремешком на лбу, как у кузнеца, подвязан. Борода длинная, грудь закрывает.

— А одежда на нем какая? — я почему-то вспомнил свой сон и того человека, который хотел остановить бегущую девушку.

— Обычная, почти нашенская. Порты, сапоги, рубаха подпоясанная. Вот только вышивка странная. Узоры не наши, — старатель пожал плечами и добавил:

— Я такой никогда не видал.

Посмотрев еще раз на стену, развернулся и пошел назад. Надо забрать деда. И Ефим ранен, непонятно, что у него с рукой. Но Рукавишников уже сам вышел из забоя, одной рукой придерживая бледного старателя, а другой волоча брезентовые накидки.

— Вот ведь собирались, собирались, а спирту-то взять не додумались, — вздохнул дед, бросив накидки на камень. — Сейчас руку-то сполоснули бы спиртом, а теперь того гляди, заражение начнется.

Он повернулся, глянул вдаль и замер.

— Это что здесь добывали? — пробормотал он, глядя на отвалы внизу. — Или какие американцы работы вели? Да нет, если бы они сюда пролезли, я бы слышал о том. Нет, не американцы. Да и сколько лет тут работы велись?

— Не меньше сотни лет, — подал голос Ефим.

— На ту сторону бы пройти, — Рукавишников потер подбородок, — посмотреть, что там в скалах за рудник такой. Кто там прячется и откуда это все? Дорого бы отдал, чтобы знать, что здесь добывали. А вода? Как воду откачивали и куда?

— На ту сторону никак, — Ефим махнул рукой в сторону скал на другой стороне долины отвалов. — Еще мой отец пытался. Все мечтал золото там найти. У нас один из братовьев отца охру золотую принес и отцу это место показал. Так там сколько не иди, те вон скалы ближе не становятся. А назад выбраться сложно. Будто сквозь воду пробираешься. Вот только вода не мокрая… — он замолчал, вытер потную физиономию здоровой рукой и продолжил, запинаясь и тяжело дыша:

— А я вот племяннику своему это место показал. Может, ему повезет золотую охру найти…

Мне вид Ефима не нравился: бледный, потеет. Иногда постукивает зубами, передергивается, как при ознобе. Выбираться отсюда надо, иначе для старателя этот поход может кончиться плохо.

— Ну любое дело как-то решается, — дед нахмурился и я понял — этот не отступится.

— Давайте выбираться. И дорогу через верх отметить надо. По руднику сюда больше не выйти, — я подтолкнул старика к вырезанному в скале козырьку. — Посмотри, что здесь есть, успокойся и вон, вверх по лесенке, на гору.

Дед сделал пару шагов и остановился, так же, как я совсем недавно, погладив ладонью срезанную гладкую скалу. У меня на груди пульсировал теплом камень. Я даже смотреть не стал, просто знал, что сейчас он сияет золотистым цветом. Сейчас что-то произойдет, но явно не плохое. Предчувствие примерно такое, как в детстве, перед Новым годом. Когда просыпаешься, видишь елку, наряженную, красивую, в мишуре и золотистом дождике. Забыв про тапочки, шлепая босыми ногами по полу, ты с визгом несешься к ней за подарком. А тебе совсем немного лет, и ты еще веришь в деда Мороза…

— Скорее! Сюда! Храм открылся! — крикнул с площадки Митроха.

Рукавишников рванул первым, откуда силы взялись? Будто и не был буквально час назад на грани инсульта. Он добежал до рыжего парня, оттолкнул Митроху от стены, рванулся вперед…

И замер. Мне показалось, что он даже на какое-то время забыл дышать.

Камень, закрывающий вход в храм стал прозрачным. Я протянул руку, но уперся в плотную упругую субстанцию. А дед стоял и быстрым речитативом шептал молитву:

— Отче наш иже еси на небесех да святится имя Твое да приидет царствие Твое да будет воля Твоя яко на небеси и на земли…

За прозрачной перегородкой раскинулась равнина, широкая. Мне это место чем-то напомнило Уймонскую котловину — так же трава по пояс, зелень, дальше — аккуратные домики ровными улицами. Поля, на полях работают люди. Тут же гонят стадо. Только вот на горизонте, там, где в Уймоне виднеются горы, здесь очертания города с высотными зданиями.

— Спасибо Господи, что сподобил узреть Беловодье, — прошептал Рукавишников. — Спасибо, что веру мою поддержал и укрепил… — он перекрестился и закончил шептать «Отче наш»:

— … хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша яко же и мы оставляем должникам нашим и да не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

— А в прошлый раз мы другое видели, — пробормотал Митроха, вместе с остальными перекрестившись, когда Рукавишников умолк, закончив молиться.

— Точно, какие-то фигуры в серебре стояли. И дыра в стене, — добавил Ефим. — Из той дыры люди спускались, заворачивались в серебряные одежды и замирали.

— Слышишь, колокола звенят, — выдохнул дед. — Истинно православные…

Он прижался к стене, почти прилип к ней, смотрел и не мог насмотреться. Я тоже смотрел, видел то же, что остальные, но понимал куда больше их. И уж красный флаг над одним из домов в поселке не мог не узнать. Так же заметил вдалеке строй комбайнов на поле. И промелькнувший на дороге мотоцикл. И самолет…

Стена потемнела, снова превратившись в гладкий камень. Дед сел прямо тут, на площадке. Я посмотрел на него и понял — с места не сдвинется, будет ждать, пока снова не откроется вход в «Беловодье» — чем бы оно ни было на самом деле.

Девочка на краю площадки появилась, скорее всего, не внезапно. Просто мы стояли спиной к долине отвалов и не видели ее приближения. Она прошла между нами, подошла к «двери» в другой мир и замерла. Ее губы шевелились, но слов мы не слышали. Дед попытался задержать ее, но его рука ухватила только воздух.

Стена снова стала прозрачной, девчонка прошла сквозь нее, словно не было никакой преграды.

Рукавишников рванулся следом, но был остановлен, как и в первый раз, упругим отталкиванием. Он плакал, шептал молитву и смотрел сквозь прозрачную стену так, как смотрят на ожившую мечту.

Я тоже смотрел, вот только «картинка», в которую прошла девочка, была совершенно другой…

Теперь в той же самой долине, похожей на Уймонскую котловину, были вроде бы такие же поля и поселок. Но избы деревянные. Города на горизонте не было, так же пропал красный флаг и все намеки на технику. По ощущениям примерно то же время, в котором я нахожусь сейчас — конец девятнадцатого века.

Девчонка взмахнула руками и побежала по полю. К ней навстречу кинулся мужчина — высокий, насколько это можно судить с моего места, но не сказать, что сильно уж мощный. Он подхватил девочку на руки, подкинул ее в воздух. Я не слышал ни звука с той стороны, но почему-то знал, что девчонка хохочет. К ним подошла женщина в светлой блузке с оборкой на талии и синей юбке, взяла мужчину под руку. Семья медленно направилась к небольшому домику, стоящему в тени старых берез — черных…

Почему-то и этот мужчина, и эта женщина показались мне смутно знакомыми. Не знаю. Может, они похожи на кого-то из встреченных когда-то мною людей — здесь или в прошлой жизни. Но… может, и дежавю…

Стена темнела, камень медленно становился твердым и непрозрачным несколько секунд… минут… Не знаю.

Я смотрел и не мог отвести глаз от светлого пятна, в которое превращалась, удаляясь, счастливая семья.

— Очнись, Федор, — услышал глухой от переживаний голос деда.

Повернулся к нему.

— Идти надо, — сказал он и первым начал подъем по ступеням, осторожно придерживаясь за перила. — Накидки собери, слышишь, Митроха? Заночевать в горах придется, пригодятся.

Я усмехнулся. Дед распоряжается, значит, пришел в себя, жить будет! Пропустил Ефима и Митроху, и уже занес ногу над ступенькой, как раздался крик:

— Стой!

Я рефлекторно обернулся. С другой стороны от входа в «храм» стоял мой давний знакомец — ряженый «жандарм». Теперь он был в обычной старательской одежде и в руке держал револьвер.

— Отдай ключ, гаденыш!!! — заорал он.

Глаза у Боголюбского были совершенно безумными…

Два выстрела прозвучали одновременно. Почувствовал сильный толчок и упал — почти рядом с раненым Боголюбским. И тут же услышал рычание и женский крик позади себя.

— Ключ… отдай ключ… — прохрипел Боголюбский, подползая ко мне.

Я сел, вытащил из-под рубахи кулон. Пуля попала точно в центр камня. Свет в нем погас. Осколки осыпались на землю, звякнуло металлом.

Еще выстрел. «Жандарм» дернулся и замер, остекленевший взгляд уперся в стену «храма», который ему так и не открылся. В центре лба отверстие.

— Федя! Живой⁈ — ко мне подскочил дед.

От него пахло порохом и страхом. В руке револьвер.

— Жив, — ответил ему, пытаясь справиться с головокружением.

Сел и громко позвал:

— Волчок! Волчок, ко мне…

Волчок припал к краю карниза, шерсть дыбом, рычание угрожающее. Рядом нож, метательный. Едва успел схватить пса за ошейник, чтобы он не кинулся с карниза вниз, на дорогу.

По дороге катилось тело. Стукаясь о каменные борта колеи, подскакивая на камнях. Одежда обычная, старательская. С человека, который хотел бросить мне в спину нож, слетел головной убор, из-под него высыпались длинные, черные волосы. В какой-то момент волосы зажало меж камней, и тело женщины безвольно повисло метрах в десяти ниже. С карниза было видно только окровавленное лицо, разобрать, кто это, невозможно. Но дед узнал.

— Боголюбская, — сообщил он, положив руку мне на плечо. — Собаке — собачья смерть, — добавил тут же, сплюнув. — Прости Господи мя грешнага, — и перекрестился. — Все, Федор, давай выбираться отсюда. Темнять скоро будет.

— Надо бы помочь, вдруг жива? — я не мог отвести взгляда от пострадавшей. — Не-по людски как-то.

— Не по-людски нож в спину метать. Хорошо, пес твой опередил бросок, иначе мы бы с тобой не разговаривали сейчас. И хорошо, что я по ступеням поднялся, увидел Боголюбского раньше, чем тот успел выстрелить, — проворчал дед. — Митрофан, давай-ка спустить, проверь, вдруг правда жива?

Митроха быстро укрепил веревку меж камней и, как заправский альпинист, отталкиваясь ногами, преодолел расстояние до женщины. Приложил руку к грузи и крикнул:

— Мертвая, упокой Господи ее душу! Мертвее не бывает.

Он так же быстро вернулся назад, по знакомым ему одному уступам.

— Я тут каждый камень с закрытыми глазами помню, — сказал он, выбравшись на карниз. — Три раза здесь спускались, а потом выбирались.

— Ну коль так, то совесть наша чиста, грех на душу не взяли, — дед вздохнул и тут же переключился на мою персону:

— А стрельбой, Федор, ты займешься сразу, по приезду в Рождествено, — он потрепал меня по волосам и подтолкнул к ступеням. — Ну, пошли.

Подъем был крутым, но быстрым. Буквально полчаса — и мы возле камня, к которому в свое прошлое посещение рудника и падение в трещину, я выбрался из ущелья.

— Дальше дорогу знаете? — спросил он старателей.

— Тут спуск короткий есть, — ответил Митроха, но, тут же добавил:

— Но дядька Ефим с одной рукой не пройдет, там по веревке спускаться надо.

— Давайте не будем изобретать велосипед, — я устало вздохнул. — Волчок, домой! Ищи дорогу.

Достал из мешочка на поясе кусочек сала, дал псу. Он взмахнул хвостом, не по-собачьи снизу вверх, не закрутил им, а как палкой — из стороны в сторону. И побежал. Мы шли за ним, благо, пес умный, останавливался, через заросли не ломился. Будто понимал, что людям за ним не угнаться. Глубокие промоины обходил и потом снова брал нужное направление. Видимо, впечатлений у всех было слишком много, первое время шли молча. Лишь Ефим изредка постанывал. Митрофан старался держаться поближе к нему, чтобы подхватить, если упадет. Я шел первым, не упуская из вида Волчка. Рукавишников, не глядя на нас, двигался ровным, размеренным шагом. Он молчал, но не хмурился. Лицо старика было сосредоточенным, но в то же время каким-то просветленным, что ли? Эх, все-таки жалко мне камень, сейчас бы видел его ауру и понимал его состояние. Иногда дед шевелил губами, будто мысленно проговаривал что-то. Я немного переживал за него. Он, конечно, крепкий старик, у него характер стальной, ум тоже ясный, но все же слишком уж непривычно долго молчит. Да и недавний приступ в тоннеле добавил беспокойства.

— А я ведь лисапед видал, — вдруг вспомнив мои слова, сообщил всем Митроха. — В Барнауле когда по прошлому году был. Мы с дядькой тогда намыли хорошо, сдали, и на базар в базарный день отправились. Так там два приказчика на лисапедке как раз в аккурат и ехали. Да так ладно крутили ногами, прям как солдаты на плацу — нога в ногу, одновременно.

— А потом что? — спросил я, чтобы только не молчать, да и хотелось отвлечь деда от его мыслей. Он за весь спуск — а мы уже прошли половину пути — не произнес ни слова.

— А потом повернули да и скрылись за углом. Но так же они быстро ехали, так споро! Я дядьке и говорю, мол, давай, Евим Иваныч, купим лисапед, не конь же, корму не просит, не устает, сядем на него и — вжик! Куда надо — доехали. Хоть пять верст, хоть десять, а хоть и все сто!

— Дурень, — в голосе Ефима, не смотря на суровый тон, слышалась любовь к племяннику. — Хоть пять верст, хоть пятьдесят, а крутить-то ты своими ногами будешь. Ты видел, как люди смеялись? Это в городе привыкли, там и не такое увидишь, а все равно косились да посмеивались. А у нас, в нашей Потеряевке, представь, куда мы поедем? В Чарышское? Так там старики суровые, сведут к атаману, да еще плетюганов всыпят, чтоб не позорили.

— Жалко, — Митроха вздохнул. — А я прям с тех пор, как глаза закрою, так этот лисапед вижу. Так охота!

— Охота — она хуже неволи, — первый раз за всю дорогу подал голос дед. — Если живыми до рудничного поселка доберемся, я тебе в Потеряевку пришлю велосипед. А ты, Ефим, о чем мечтаешь?

— Живым дойти до дома. И под землю больше никогда не лезть. Еще о золоте мечтаю не думать.

— Так мечты исполнимые, — дед усмехнулся. — Кто тебе мешает, кроме тебя самого?

— Нутро у меня больное, — со вздохом ответил старатель. — Золотом больное. Не могу удержаться. Пробовал бросить, в земледельцы податься, а все не могу. Как глаза закрою, так блеск вижу. Вот прямо болеть начинаю, если дома останусь в сезон. А там порой намоешь песка, да еще пару самородков попадется, пусть даже с булавочную головку, а радость такая, будто меня Господь Бог поцеловал!

— Скоро солнце за горы зайдет, — напомнил я спутникам. — Если делать ночевку, то надо сейчас, пока хворосту наберем, костер разожжем. Да и на ужин хоть что-то сообразить надо.

Рукавишников достал из заплечного мешка факел, но поджигать не стал, света еще было достаточно. Он сомневался, стоит ли продолжать путь или остановиться на ночевку. С одной стороны идти в темноте по горам опасно, а с другой Ефим еле шел. Он и про свою страсть-то рассказывал, задыхаясь через слово.

Остановились перевести дыхание, и я во время рассказа Ефима, смотрел ему в лицо. Оно было таким же, какие я видел в свои редкие посещения залов игорных автоматов, у игроманов. Азарт игрока: а вдруг пофартит, а вдруг получится? И каждая выигранная копейка сразу же заслоняла собой все просаженные до выигрыша деньги, потерянное время, потраченные силы и здоровье. У Ефима то же самое. Промывать песок в ледяной воде ради нескольких десятков граммов золота — удовольствие сомнительное. Но главное здесь, скорее, надежда: а вдруг попадет самородок, да такой большой, что окупит сразу все. Но даже если он добудет самородок хоть в кулак, хоть в конскую голову, богатым все равно не станет. Такие как правило очень быстро спускают все, золото у них утекает сквозь пальцы, и только для того, чтобы снова почувствовать азарт…

Какое-то время шли молча. День выдался сложным — это если мягко сказать.

— Иван Васильевич, вы вот когда дела ведете, да сделки прибыльные заключаете, разве не то же мандраж чувствуете? — вдруг спросил Ефим.

— Ефим, если бы был азартным, или, как ты говоришь, мандражировал от сделок, я бы давно в трубу вылетел. В моих делах расчет точный, как у строителя. Чуть ошибку допустил, все здание завалится. Для меня, Ефимка, азарт — роскошь непозволительная, — и он расхохотался, громко, даже оглушительно, своим знаменитым басом.

Волчок тут же встал в стойку и зарычал, но смотрел он не на деда, а в сторону группы деревьев, темнеющих ниже по склону.

— Барин! — послышался крик.

— Иван Васильевич! — второй.

И тут же третий, очень узнаваемым голосом:

— Господин Рукавишников, отец родной, живы!

— Анисим⁈ — воскликнул Рукавишников. — Вот дотошный, и здесь меня нашел! Умереть не даст, в гробу разбудит!

И снова расхохотался — громоподбно, во всю мощь.

Из-за группы деревьев выбежал Анисим. Пробковый шлем сбился на бок, козырьки теперь торчали над ушами, делая его похожим на грустного слоника. Лицо его было грязным, видно, что размазывал слезы. Френч, видимо, снова будет штопать — один карман был оторван, пуговиц не хватало, некоторые болтались на нитках. Он добежал до нас, подскочил к моему деду и, продолжая прижимать к груди саквояж, уткнулся ему в грудь лицом.

— Отец родной… Иван Васильевич… господин Рукавишников… — запричитал он. — А я верил, верил, что вы живы! Кому ж я тогда пироги весь вечер пек⁈

Он раскрыл саквояж и, как фокусник из шляпы, выудил оттуда серебряное блюдо с пирогами. Одно неуловимое движение — и он держит его на весу перед нами, слегка склонившись в поклоне.

Тут даже удвиляться было некогда, пироги пахли мясом и рыбой.

— Анисим, куда, окоянный! — я узнал голос Григория. — Господин Рукавишников мне за тебя коня обещал!

— И корову, — счастливо улыбаясь, добавил Анисим. — я помню, помню…

Следом подошел Зверев, за ним еще несколько человек — казаки, старатели, рудничные рабочие.

— Домой. Домой, — с набитым ртом сказал Рукавишников и, махнув пирогом в сторону деревьев, из-за которых появились «спасатели», пошел первым.

Я скормил пирог Волчку, второй жевал сам. Всякое в жизни бывало, но этот пирог — мне, кстати, достался кусок с рыбой — показался самой вкусной едой на свете.

Когда уже подходили к рудничному поселку, дед слегка наклонился к о мне и прошептал:

— Ну что, внучек, проиграл рубль-то? Говорил же я, посуда у него в саквояже!

— Так ты, дед, разве не сам с собой спорил? — я сделал удивленное лицо и посмотрел на него наивным взглядом.

Он рассмеялся, обнял меня, так и шел рядом до самого поселка. Возле входа в старые штольни остановился. Горели костры, сновали люди, вытаскивая волокуши с камнями и щебнем.

— Что здесь? — спросил дед.

— Да вот пороха бы заложить, да побоялись, крепи обвалим, — сообщил Зверев. — Вот и раскапываем.

— Это с утра что ли? — дед нахмурился, но я видел по его глазам, что такая забота ему приятна.

гаркнул во все горло:

— Работы сворачивай, нашлись мы! — и повернувшись к Анисиму, распорядился:

— Всем водки и ужин за мой счет. Еще по два рубля выдай каждому, кто копал здесь.

Ответом был дружный гул голосов и стук лопат и кирок. Лишь Анисим пробурчал себе под нос:

— Расточительно, очень расточительно.

К дому подошли уже совсем по темноте. Банные процедуры отложили назавтра, смыв с себя большую грязь водой, которую натаскали от ручья. Я натянул свежую рубаху, порты, сапоги надевать не стал. Сгреб грязную одежду и хотел бросить в костер, но Анисим отобрал у меня ворох одежды, проворчав:

— Отстираю, заштопаю. Мало ли когда пригодится.

Я прошел в конторский дом. Сел на лавку, прислонился к стене и закрыл глаза. Рукавишников тихо переговаривался со Зверевым, обсуждали мое будущее.

— Иван Васильевич, вы же понимаете, что случись что, дай Бог вам здоровья, мое опекунство мало поможет Федору, — выговаривал Рукавишникову Дмитрий Иванович. — Барнаул все-таки город небольшой, провинциальный. И отсюда ничего для юноши я не смогу сделать. Ему учиться дальше надо, это в Томск ехать.

— Нет, хватит с меня Томска, — отрезал дед. — А так дело говоришь. Ему через месяц пятнадцать стукнет. По любым меркам зелен. А если умру я, так ему копейки не достанется. Мало того, что мать его не венчана, так она еще и не крещеная.

— Это как так? — удивился Зверев.

— Да вот так, — Рукавишников тяжело вздохнул. — Специально людей нанимал, здесь весь Алтай прошерстили. Не записана ни в каких церковно-приходских книгах. Записи, о том, что крещена она в православную веру, кто ее отец и мать, кто крестные — нет такой.

— Так может она, как все каменщики, записана в инородцы? — предположил Зверев.

Каменщики — так называли старообрядцев-беспоповцев, которые жили на территории, спорной между Российской и Китайской империями. Китайцы считали каменщиков своими поддаными и подати они платили китайскому богдыхану. Но по Чугучакскому договору спорные земли вместе с населением перешли к российской Империи. И тут снова юридический казус: население стало считаться почему-то китайским и записывалось в церквях и при переписи тысяча восемьсот шестьдесят третьего года как инородцы.

«Интересное предположение». — подумал я, почему-то вдруг вспомнив Джа-ламу.

— В двоеданцах Анна тоже не числится, проверяли, — вздохнул Рукавишников. — Уже всю голову сломал, не знаю. Что делать. Так-то признать — признал, завещание на него оформил, но ты же, Дмитрий Иванович, мою родню? Крючкотвор на крючкотворе. Да и положение у них серьезное. Один мой брат — Константин Васильевич — чего стоит. Все-таки московский городской голова, к самому Государю Императору вхож. Да и дети младшие просто так выгодный кусок не упустят. Эх, после того, как с Владимиром дров наломал, решив женить по своему выбору парня, так с остальными поостерегся. Когда дочка выбрала Набокова в мужья, даже спорить не стал. Владимир Дмитриевич показался мне со всех сторон хорошим человеком, жаль, не знал тогда, что он с масонами путается. А так он юрист, хороший юрист, профессор даже, и уж как лишить Федю наследства, точно найдет. У меня один выход остается, пока жив, ввести Федора во все дела, передать все связи — и коммерческие, и житейские. Ввести в общество, одним словом. И все имущество на него переписать.

— Как-то вы резко приняли решение, — поостерег его Зверев. — Не торопитесь? Сами-то с чем останетесь?

— С чем, спрашиваешь? — услышал скрип стула, стук падающей трости, которую Рукавишников в руки схватил, сразу, как вошел в конторский дом. — С тем, что сегодня открылось мне… — он помолчал. — Видел я Беловодье. Своими глазами видел страну желанную. И такой свет мне на душу пролился, такое умиротворение снизошло, что все сразу ясным стало. Что деньги, что имущество? Люди там скромно живут, но счастливые, как в раю. И греха у них нет. И души легкие… — Рукавишников замолчал, пару раз стукнул тростью о пол. — И так же мне больно стало, что за грехи наши живем здесь, как волки, грыземся за каждую копейку… Знаешь, не Федор бы, так и вовсе в скит ушел…

— Рановато, Иван Васильевич, — я услышал в голосе Зверева усмешку, видно «уход в скит» был частой темой их разговоров. — Как вы правильно заметили, если бы не Федор.

— Вот и не знаю. Как решить вопрос. Федька, спишь? — окликнул меня Рукавишников.

— Нет, не сплю. Внимательно слушаю, — ответил ему. — Все-таки моя судьба решается.

— Так глаза открой, посмотри мне в лицо, да скажи, что сам думаешь? — произнес дед же сердясь.

Я встал, сел к столу напротив деда и, посмотрев ему в лицо, прямо сказал:

— Про усыновление не думали?..

По его лицу было видно, что нет. Пожалуй, мне удалось заставить деда задуматься. Ответил он не сразу, но когда начал говорить, складки на его лбу расправились, брови разъехались от переносицы в стороны, лицо расслабилось.

— А ведь дело говоришь, — наконец, решил он. — Сыном мне будешь. У меня есть люди в Святейшем Синоде. Занесут, кому нужно, и какое нужно решение сделают. Только времени все это потребует, там быстро дела не делаются. Но достижимо, достижимо… Сам-то как, не против?

«Куда мне с подводной лодки, которая затонула?», — подумал я. Вслух сказал по-другому:

— Другого выхода не вижу. И другой родни тоже…

Вошел Анисим. Буквально несколько движений — на столе белоснежная скатерть. Интересно, сколько их у него в запасе? Следом на столе появились блюда с бужениной, балыком, овощной нарезкой.

— Закуска сегодня простая, походная, — сообщил он и удалился.

— Врет ведь, — усмехнулся Рукавишников. — Сейчас он принесет какой-нибудь десерт, тоже походный. Или еще что похлеще.

Но дед ошибся. Анисим принес большой чайник чая, кружки, миску с медом и со скорбным лицом сообщил:

— Я удаляюсь выполнять ваше распоряжение.

— Это какое? — нахмурился дед.

— покупать водку всем и каждому, кто окажется в рудничном поселке. И смотреть, чтобы по два раза не подходили за выпивкой.

И удалился. Спина его была ровной, прямой, будто кол проглотил.

— Обиделся, — констатировал дед. — Еще бы знать, на что? Но, Федор, ты Анисима держись. Не смотри на его кухарские чудачества, так-то он человек знающий. На денежные дела у него чутье. Да и хозяйство мое все на нем, все до последней щепки на память знает. Ночью разбуди, не проснется еще, а уже расскажет, сколько домов у меня во владении, во сколько обходится содержание, и сколько человек на меня работают. Налоги все считает до копейки, и экономит так, что комар носа не подточит. В Санкт-Питербурге ему готовкой занимать особо некогда, вот только когда куда в поездку отправляемся, позволяет своей душе порадоваться.

За разговорами незаметно опустошили тарелки. Чай выпили быстро и Зверев, зевнув, попрощался.

— Федя, может ты тоже со мной к казакам в избу пойдешь? — предложил он. — Не выспишься ведь.

— Это почему? — удивился Рукавишников.

— Да храпите вы, Иван Васильевич так, будто кто медведя в берлоге душит.

— Поклеп натуральный! — возмутился дед. — Сплю как человек с чистой совестью!

— Да ладно вам, спорить из-за пустяка, — я встал. Собрал со стола посуду, вынес, поставил в таз в сенях.

Вернувшись, продолжил:

— Сегодня так устал, что мне хоть пушки над ухом пали, не услышу. Спать буду без задних ног.

Но, как говорится, хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

Приснилось, что я в берлоге медведя, там же Рукавишников. Он бы медведя душит, а тот рычит и пытается вырваться. Проснулся. Храп Рукавишникова действительно был таким, что куда медведь попал. Надо было послушать Зверева и лечь спать в его избе.

Встал, стащил с печи одеяло, вышел на крыльцо. Звезды — с ладонь. Небо чистое, ясное, ночное.

Волчок лениво мотнул хвостом и продолжил спать. Я сел на ступеньку, завернулся в одеяло и смотрел на звезды. Душа рвалась туда, к ним, в неизведанное.

Хотя… за неизведанным к звездам лететь не надо. Вспомнить хотя бы вчерашний день. Что это было? Предположений можно строить много, но ответ все равно будет лежать где-то за пределами человеческого понимания, и в то же время, совсем рядом. Я в этом просто уверен.

Подошел Анисим, сел рядом.

— Молодой барин, я тут одежду вашу стирать собрался, — тихо сказал он.

— А смысл? — я пожал плечами. — Там рванье такое, что выбросить проще. Вчера как-то про чистоту и аккуратность вспомнить некогда было.

— Ну не скажите, старое не беречь — нового не иметь, — назидательно произнес он. — Только вот карманы, уж простите меня великодушно, проверил перед стиркой, — сообщил он извиняющимся тоном. — И вот что обнаружил.

Приказчик протянул мне цепочку. На ней, зацепившись за застежку, покачивался колокольчик, который Джа-лама подарил мне во сне, но, как оказалось потом, наяву.

И Анисим, держа в руках ворох одежды, направился к ручью. Вот человек, ни днем ни ночью без дела не сидит! Хотя, какая ночь? Скоро рассветет. В поселке уже кое-где слышится лай собак, голоса. В одном из домиков рабочих рудника слышатся громкие разговоры и смех — видно, не допили еще вчерашнюю призовую водку.

Я держал цепочку на весу. Медальона на ней не было, его осколки остались лежать там, на козырьке перед выходом из недр горы, но вот колокольчик уцелел. Невесомый, почти неощутимый, он тихо звенел на ветру. И его звук, тонкий и долгий, складывался в мантру: «Ом мани падме хум»…

Почему-то вспомнился Джа-лама.

Что я вообще знаю об этом персонаже? О нем я читал в прошлой жизни. Сначала в каких-то достаточно бульварных изданиях. Потом мне попалась упоминание о нем у Леонида Юзефовича. То, что голова Джа-ламы была обнаружена в конце перестройки в Кунст-камере, в Эрмитаже, в Ленинграде, я узнал из небольшой заметки тоже в одном из бульварных изданий. Но, как ни странно, заметка эта наделала много шума, и даже директор Эрмитажа — на тот момент эту должность занимал Борис Пиотровский — сказал что-то невразумительное, мол, да, по межправительственному соглашению между Монголией и Советским Союзом, ряд предметов культа, являющихся национальным достоянием монгольского народа, были переданы монгольской стороне. На прямой вопрос корреспондента: «Была ли среди переданных предметов культа голова Джа-ламы?», — почтенный академик заявил, что мол, у нас нет никаких голов. Дальше говорил очень обтекаемо: «Предметы культа были разные, в том числе и изготовленные из человеческих костей»…

Как Джа-ламу связали с экспедицией Рерихов, Яковом Блюмкиным, бароном Унгерном и партизанами Кайгородова, я так и не понял. Информации об этом в исторических источниках не нашел.

Когда был в командировке в Западной Монголии, в районе Ховда мне показали место, где Джа-лама был схвачен цыриками. Там же рассказали, что он был обезглавлен, как рассказывали монголы, «Урус-шайтаном». Кем был этот «Урус-шайтан», выяснить не удалось. Коллеги, посмеиваясь, говорили, что есть некий заброшенный буддистский храм, который ищут еще со времен монгольской революции двадцатого года. Причем поиски велись исключительно советскими «специалистами», скажем так, из органов. Так же сообщили, что монголы любыми путями и очень старательно уводили наших от любых разговоров о Джа-ламе, который здесь был кем-то вроде святого, и о монастыре, который здесь чтут как место большой силы.

Но самое интересный рассказ я услышал от старого геолога, много лет жившего в районе Ховда. С его слов, в районе пятидесятых годов двадцатого века по личному указанию и под личным контролем Молотова из Западной Монголии выслали в СССР всех русских. В том числе и моего знакомого. А суть его рассказа заключалась в том, что по прибытии в Советский Союз, все попали на допросы в КГБ, где их очень дотошно «расспрашивали» именно о Джа-ламе. Но толком никто ничего не мог рассказать, и в чем причина такого интереса чекистов к этому буддистскому монаху, старый геолог тоже не знал.

Пожалуй, все. Позже я прочел о нем в книге Рериха, но как-то и описан Джа-лама был вскользь, и мне уже было не в новинку. Интерес мой к этой истории был примерно таким же, как к историям об Атлантиде, или к сказкам об Олгой-Хорхое, знаменитом монгольском электрическом червяке, который живет в пустынях Монголии…

Но сказки вряд ли вырастают на пустом месте. Что мы вообще знаем о нашем мире? Вчера я отчетливо понял, что ничтожно мало.

Так, размышляя, досидел до рассвета. С первыми лучами солнца с ручья вернулся приказчик. Анисим, закончив стирку, развесил бельё на небольшом заборчике.

— Ну и зачем вы штопали и стирали? Сейчас в Барнаул ехать, неужели мокрое с собой возьмете? — спросил у него.

— С собой брать точно не буду, зачем? Высохнет, люди добрые разберут, кому что надо, — ответил он. — А вещи должны быть чистыми, что ж мы, свою грязь добрым людям раздавать будем?

«Он прав, но чудной все-таки человек», — подумал я, но вслух ничего не сказал.

Пробежался до ручья, с удовольствием поплескался, тут же назад.

— Федор, хорошо спал? — этим вопросом меня встретил дед.

Зверев прыснул в кулак.

Они уже сидели за столом, завтракали. Я наскоро перекусил с ними.

В Барнаул выехали сразу, как закончили есть. До Чарышского нас сопровождали казаки. Григорий сиял, как начищенный пятак. Он получил от Рукавишникова премию — стоимость коня и коровы. Сильно нужен деду Анисим, раз он так о нем печется.

Но вдруг понял, что при всем его богатстве, у Рукавишникова на самом деле нет ни одного близкого человека. Слишком много в его жизни выгоды и сделок, слишком много материальных интересов у его родни. Пожалуй, Анисим — единственный человек, которому старик дорог просто так, просто из душевной щедрости и теплоты.

Рукавишников и Зверев обсуждали текущие вопросы, но я их не слушал. Смотрел на горы. Они удалялись по мере нашего продвижения вперед, становились все меньше, пока не пропали совсем. Я точно знал, что еще вернусь сюда, на Потеряевский рудник и обязательно разгадаю его загадку. И долину отвалов, чем бы она не являлась на самом деле, обязательно пересеку. И вход в скалах на той стороне долины, возможно, не так уж недостижим. Просто подготовиться к экспедиции на Потеряевский рудник нужно будет совсем по-другому, и обязательно взять с собой Митроху…

— Федя, а ты что сегодня всё больше молчишь? — голос деда выдернул из раздумий. — О чем думаешь?

— О велосипеде, — ответил я. — Надо Митрохе велосипед купить, обещали.

— В Барнауле где его купишь? Его же из Парижа надо заказывать. Хотя… у господ Смирновых в пассаже может и есть что для особых покупателей. Заглянем сегодня. До парохода успеем. Дмитрий Иванович, проследишь, чтобы доставили парню? — Рукавишников вопросительно посмотрел на Зверева, тот кивнул.

Дела в городе закончили быстро. Я заглянул к Звереву, с его разрешения забрал бумаги Ядринцева, достал из-под подушки старый дневник. Вышел во двор. Сейчас на заимке трудились еще несколько женщин, кроме тех двух, что были в мой первый приезд. Одни пели песни, чем-то занимаясь в теплицах, другие сновали по двору — кто с хворостом в руках, кто с ведрами с водой для полива. Тут же вертелся Макарка. Он был чисто одет и, как мне показалось, немного прибавил в весе.

— Мария Федоровна, спасибо вам за все! — поблагодарил супругу Зверева.

Она вдруг порывисто прижала меня к себе, погладила по голове, как маленького, и прошептала:

— Феденька, ты, главное, человеком вырасти!

Вот так дела! И что ей ответить на это?

— Не переживайте, Мария Федоровна, вырасту обязательно, — ответил ей, улыбнувшись и. Переключив внимание на Феню, помахал ей рукой:

— Феня, прощайте!

— Да что уж прощайте, — проворчала помощница Марии Федоровны, сунув мне пирожок, — до свидания! И вы тоже нас лихом не поминайте, — и тут же, переключившись на работниц, закричала:

— Ну куда прешь? Куда прешь-та⁈ Это в первую теплицу тащи!

И подобрав юбку, кинулась в сторону огородов.

До Барнаула ехал молча, жевал пирожок, кстати, вкусный, с земляникой.

Больше дел у меня и не было.

Почему-то вспомнил о Насте. Вот с ней бы я попрощался, но и далеко, да и просватали ее, вряд ли родители и жених обрадуются приезду гостя.

В пассаже у Смирновых велосипед нашелся. Не сразу, но нашелся. Причем выкатил его со складов сам господин Смирнов, купец первой гильдии. Приказчики, увидев хозяина, забегали, засуетились с двойным усердием.

— Внучку покупаете, иван Васильевич? — поинтересовался владелец пассажа, человек дородный, основательный, с окладистой купеческой бородой, лопатой лежавшей на груди. — Надо, надо приобщать к технике, двадцатый век настает, а двадцатый век — век мотора будет. Это девятнадцатый век был веком пара, а двадцатый — ого-го, как покажет!

— Не внучку это, в Потеряевку надо будет отправить, некоему Митрофану, племяннику Ефима, — сообщил дед. — Пообещал парню подарок сделать, помог он нам очень.

— Слышал я о ваших приключениях, как же, как же, — купец погладил бороду. — Вот только господину Болдыреву доложили, что вас в руднике насмерть завалило. Хорошо, телеграфировать не успел господин губернатор в Санкт-Петербург.

— Надо же, и откуда такие вести? — Иван Ильич нахмурился.

— Да некий человек с рудника приехал, бумагу привез господину губернатору, — сообщил купец.

— Вон оно как, — задумчиво пробормотал дед и быстро попрощался с купцом.

Тот клялся и божился, что найдут Митрофана в Потеряевке и доставят нашу покупку прямо до дома.

— Передам самолично, в руки ему вручу, — повторял купец первой гильдии, провожая нас с дедом до выхода.

Речной вокзал находился на улице Томской и совсем не был похож на то светлое здание, что я помнил по своей прежней жизни. Хотя, сейчас речной вокзал тоже был большим, двухэтажным, с дебаркадером.

Вокруг толпился народ в ожидании парохода. С одной стороны люд попроще, да и вовсе беднота. Тут же сложены тюки, другой груз, предназначенный для отправки. Со стороны посадки господ стояли скамьи, столики, сновали официанты ресторана, что располагался в здании вокзала. На скамьях сидели дамы в светлых платьях, с зонтиками, рядом солидные, богато одетые господа, с золотыми цепочками карманных часов на животе.

Пароход «Горный Инженеръ Воронцовъ» впечатлил размерами. С конца девяностых — начала нулевых, насколько помню, по Оби ходили только речные трамвайчики, большие речные перевозки вдруг стали экономически не выгодными.

— Куда прешь с собакой поганой? — остановил меня помощник капитана — здоровый, с окладистой бородой, он преградил мне дорогу. — Не положено в первом классе с животиной! — и тут же, с поклоном, обратился к кому-то за нашей спиной:

— Не ожидали вас сегодня увидеть, Евдокия Ивановна!

— Степан Константинович, пропустите собаку. Вы разве не видите, что пес принадлежит моим особым гостям? — произнесли за нашими спинами властно, с металлической ноткой.

— Прошу прощения, проходите, пожалуйста! — помощник капитана тут же стал очень любезным и услужливым.

Мы сделали два шага, взошли на борт. Дед остановился, развернулся и подал руку седовласой женщине в черном платье с глухим воротом. Лицо ее было волевым и жестким, тонкие губы сжаты ниткой, волосы собраны в небольшую гульку на затылке — волосок к волоску. Из украшений только цепь сложного плетения на груди.

— Благодарю вас, госпожа Мельникова, — Рукавишников склонился над ее рукой. — Смотрю дело вашего покойного супруга не только подхватили, но и приумножили? И все сами, сами бдите?

— Ну как, сын, Александр помогает, — ответила хозяйка пароходной компании. — Но вот за речниками всегда глаз да глаз нужен. Тем более, мы сейчас по-новому работаем.

— Интересно, интересно, — Рукавишников взял ее под руку. — Слышал о ваших нововведениях. И встретиться с вами хотел, а вы вот сами меня встретили.

— Да я тоже наслышана о вашей Одиссее в горах, — Мельникова быстро глянула снизу вверх на Ивана Васильевича.

— Вот воистину, Барнаул — большая деревня! И когда-только успели так слухи-то распространиться? — удивился Рукавишников, но как-то делано, поскольку уже слышал эту новость от купца Смирнова.

— Да тоже смущена, поскольку уверенно заявляли о вашей смерти в руднике, — ответила Евдокия Ивановна. — Но, не буду удерживать ваше внимание, устраивайтесь, а потом приходите в салон, поговорим, дорога предстоит долгая.

Анисим руководил погрузкой багажа, а мы с Рукавишниковым поднялись на борт. В каюте первого класса вполне комфортно, я кинул вещи в шкаф, туда же забросил сумку с книгами и дневником Ядринцева. Бросил свой пиджак на стул, и вышел на воздух. Присоединился к деду, стоящему возле борта.

— Смотри-ка, джунгары приехали, — дед кивнул на группу людей, спускавшихся с берега к причалу. — Целая делегация. На реку поди пришли посмотреть, где им там в Монголии такую огромную реку взять? Да и пароход для них — чудо из чудес.

— Откуда их столько? — удивился я, разглядывая монголов.

Одеты в яркие запашные халаты-дэли, в своих национальных шапках. Впереди группы двое князей в парчовых халатах, в сапогах с острыми, загнутыми вверх носками. Остальные держались от них на почтительном расстоянии, и только два здоровяка, под два метра ростом, не отступали ни на шаг, грозно глядя на людй с высоты своего роста.

Монголы глазели на корабль, а народ вокруг глазел на них.

— Я слышал, что из Кобдо должна делегация приехать, на встречу с губернатором Томской губернии Ломачевским Асинкрит Асинкритовичем. Он мне еще два месяца назад рассказывал, что ждет их с визитом. А вопросов для встречи поставлено два. Первый и главный — ну для нашего губернатора, конечно — это торговля. А для монголов вопрос поддержки их движения ребром стоит. Хотят от китайцев освободиться, снова независимыми стать. Мне это все придется Государю Императору докладывать. Что уж решат — не знаю. В Санкт-Петербурге нацелились на Маньчжурию, и одновременно ввязываться в войну в Джунгарии не с руки будет. Да ладно, не нам решать. Хотя если туда англичане влезут, то проблем-то куда поболе будет…

Он говорил, а я не сводил глаз с делегации монголов. Особняком от группы в ярких халатах стоял невысокий буддийский монах в оранжевом одеянии. Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда. И я, как загипнотизированный, тоже не мог отвести взгляд от его лица.

Загудел пароходный гудок. Тут монах улыбнулся и сделал жест: сложил пальцы и поводил кистью, как будто звонил в колокольчик.

Толпа на пристани задвигалась, пароход плавно отошел от дебаркадера. Я поискал взглядом фигуру в оранжевом и не сразу нашел. Он все так же смотрел на меня.

Мы с ним еще встретимся, и очень близко. В том, что это Джа-лама, я не сомневался. Даже больше, почему-то был убежден в этом. И встретимся мы не сейчас, а когда я буду готов к серьезному походу на Потеряевский рудник.

Прогудел пароходный гудок. Губы монаха зашевелились. Слов я, естественно, разобрать не мог, но почему-то понял:

— Ключик, ключик, вот замочек… — юродствовал монах.

Следующий важный этап в моей новой жизни начался, как это не странно, опять со свинорожей Марфы. Я, пожалуй, прошел бы мимо, не обративЮри внимания на нищенку, что стояла с протянутой рукой. Обычная тучная тетка, в старом платье с заплатками, в какой-то растянутой вязаной фуфайке. Голова подвязана платком. На ногах разбитая обувь.

Безразлично скользнул взглядом и все. Был занят своими мыслями, как-то не особо обращал внимание на толпу вокруг, но она окликнула:

— Федор!

Смотри-ка, узнала меня, не смотря на то, что за прошедшие три года я сильно вытянулся и теперь ростом был почти с деда. Статью тоже пошел в него, высокий, но все такой же узкий в кости, и вряд ли мне грозит в будущем косая сажень в плечах. На Дон Кихота к старости, как дед, я, скорее всего, не буду походить — лицом, видимо, в мать пошел, но какое-то неуловимое родственное сходство с Рукавишниковым имеется. Как, впрочем, и с его детьми — моими дядькой и теткой.

Дядьку звали Василием, и знакомство с ним прошло не очень душевно. Скорее, наоборот. Второй сын Рукавишникова, младший брат моего отца, показался мне человеком тщеславным и мелким, но говорить вслух об этом я, естественно, не стал.

Василий же не был настолько вежлив. Он окинул меня оценивающим взглядом и процедил сквозь зубы:

— Где вы нашли такой алмаз, батюшка? Вы знаете, алмаз можно либо огранить, и сделать его бриллиантом, либо использовать для резки стекла. Что-то мне подсказывает, что для второй цели он более подходит.

И потерял ко мне интерес.

А вот сестра, Наталья, та напротив, обрадовалась, увидев меня и тут же взяла под опеку. Я не знал, куда от нее сбежать: всеми способами пыталась привить мне светский лоск. Никогда не думал, что понятие «этикет» включает в себя столько неписаных правил и законов, и это помимо писаных, но теперь, когда слышу фразу «хорошие манеры», у меня просто сводит скулы.

Наталья была любимицей Ивана Васильевича, женщиной легкой и радушной. Не сказать, что красивая, но ее весылый нрав и легкость характера делали Наталью Ивановну очень привлекательной.

Не сразу, но дед все же официально усыновил меня, хотя в синоде рассматривали этот вопрос два года, не смотря на щедрые «подношения», которые делал Рукавишников.

Вообще жизнь в Рождествено все эти годы, что я провел с дедом, была насыщенной. Я каждое утро тренировался, бег, физкультура, верховая езда, стрельба. Научился очень метко метать ножи — приключения на Потеряевском руднике заставили сделать выводы. Стрелял тоже отлично, что из револьвера, что из ружья.

Волчку в Рождествено было привольно. Свободу его никто не ограничивал, а он сам близко к людям не подходил. Ни одного человека, кроме меня, не подпускал к себе. С годами он стал все больше походить на волка, и люди шарахались, увидев нас на прогулке.

Жил он в теплом вольере, который был сделан по приказу деда. Кормили его мясом, костями, супы и каши Волчок на дух не переносил — волчья натура брала свое. Возраст, конечно, у него уже не щенячий, но поиграть любил. Утром бежал со мной, радостно подскуливая, знал, что пробежка закончится веселым купанием в пруду.

Рукавишников потихоньку вводил меня в курс дел. Мы сильно сблизились за эти годы. Много разговаривали, интересно было и ему, и мне. Пожалуй, если бы я был в своем прежнем теле, то мы могли бы стать друзьями — как равные, хотя бы даже по возрасту (моему реальному) и опыту прожитых лет.

О прежней жизни вспоминал редко. Психика человека на самом деле очень пластичная штука. Так бывает после потери близкого человека. Если сердце сразу не перестало биться от горя, то постепенно боль потери вытесняется, уступая место светлой памяти. Так и со мной. Та жизнь становилась все дальше, все меньше напоминала о себе. Пожалуй, вспоминал о том, что попал сюда в чужое тело только в том случае, когда история разнилась с той, которую я знал раньше.

Расхождения небольшие, но они были.

Во-первых, супруга Рукавишникова, насколько я помнил по прежней жизни, была жива. Ольга Николаевна умерла как раз в тысяча девятьсот первом году. Иван Васильевич, насколько я помню ту историю, и года не протянул после ее смерти. Здесь же, в этой реальности, мой дед был вдовцом уже давно. Жену похоронил десять лет пятнадцать назад и больше не женился.

Во-вторых, Витте. Здесь, в этой моей жизни, он совмещал кучу дел и обязанностей, занимая сразу три ключевых государственных должности: председатель комитета министров, министр финансов и управляющий кабинетом Его Императорского Величества. Закулисные интриги, и очень серьезные, против Витте велись постоянно, но он, как опытный гроссмейстер, выигрывал одну партию за другой.

И очень активно, гораздо активнее, чем я помнил по истории начала двадцатого века, шло освоение Маньчжурии. Витте сделал очень интересный ход. Он передал КВЖД и зону отчуждения КВЖД в месте с городами Харбин, Гирин, Порт-Артур и Дальний. Единое комплексное управление жало экономию средств и возможность не только единого управления, но и комплексного освоения зоны КВЖД.

Китайская Восточная Железная Дорога стала местом, где можно не только заработать, но и жить в безопасности. В регион потянулись переселенцы из Центральной России.

Так же Витте продавил решение о том, что все инородцы — китайцы, маньчжуры, корейцы и прочие, что селились в зоне отчуждения КВЖД становились поданными Российской Империи со всеми вытекающими. Тут же хлынули китайские беженцы, пострадавшие от беспорядков во время восстания Ихэтуаней, что вызвало недовольство Японии. Но Витте удавалось пока лавировать и до открытого военного конфликта дело не дошло. Пока не дошло, а как будет дальше — посмотрим.

За эти три года в Рождествено, закончил Санкт-Петербургский горный институт, экстерном. Учеба была больше для того, чтобы завести полезные знакомства, обрасти связями. А сама учеба давалась легко, я порой ловил себя на том, что знаю больше иных профессоров.

Вроде бы все шло по накатанной колее, но вот поездка в Барнаул стала неожиданностью.

Началось с того, что вернувшись с пробежки, увидел в холле Анисима. Приказчик и по совместительству друг моего деда, стоял прямо, лицо серьезное. Он смотрел на часы. Я тоже глянул. Странно, до завтрака еще час, с чего Анисим вздумал меня ждать?

— Анисим, что-то случилось? — спросил его.

— Случилось, что вас днем с огнем не доищешься, Федор Владимирович, — он поджал губы и снова глянул на часы.

— Да говори толком, — я начинал закипать.

Анисим, когда хотел, мог серьезно испортить настроение. Это только к моему деду он был всегда внимателен, предупредителен и заботлив.

— Иван Васильевич желают с вами поговорить, — наконец, изволил сообщить приказчик и тут же удалился быстрым, четким шагом.

Я пошел по коридору к лестнице, поднялся на второй этаж и свернул в правое крыло. Рукавишников почему-то выбрал для кабинета комнату окнами на подъездную аллею. Из большого окна можно было наблюдать за всеми, кто приезжает в поместье с главного въезда, через парк. У меня тоже был кабинет, но в другом крыле, рядом с моей спальней. И главное — рядом был выход в оранжерею. Я любил там проводить время, особенно, промозглыми дождливыми вечерами, среди растений, в теплом, влажном помещении, с книгой в руках.

Я поднялся к деду в кабинет. Любил здесь бывать, красивая комната. Обставлено со вкусом, мебель дорогая, аксессуары — такие, как пресс-папье, чернильница на столе, картины на стенах — дорогие. Но все же в кабинете деда была какая-то мужская, суровая атмосфера, даже не смотря на роскошь.

Рукавишников стоял у окна, смотрел на подъездную аллею. Руки сплетены на груди, трость стоит рядом, прислонена к стене. Портьеры — тяжелые, темные, винного цвета, отдернуты не до конца, в комнате полумрак.

— Федя, — тихо произнес он, не оборачиваясь, — надо бы тебе на Алтай съездить. Не нравится мне как идут изыскания по железной дороге. Есть два пути. Первый — от Ново-Николаевска до Барнаула, Бийска и далее на Туркестан, в Верный. А второй путь томские купцы усиленно продавливают. От станции Тайга на Кузнецк, и только оттуда на Барнаул. Вот мне очень это не нравится. Там и затраты будут больше, и времени уйдет больше. И Салаирский хребет там просто так не преодолеть, — дед вздохнул, заложил руки за спину, походил по кабинету. — У нас большой пакет акций, наше слово весомое. Но есть люди, которые супротив нашего слова своими долишками сложились и думают, сила теперь за ними, вот и воду мутят. Могли бы свою линию прогнуть — так прогнули бы, но мне докладывают все быстро и, главное, вовремя. Так что меры принять успею. Точнее — успеешь. Ты.

Он повернулся, посмотрел на меня как-то неожиданно строго, потом взял трость, перекинул ее из руки в руку, и только потом подошел к столу. Выдвинул ящик, достал и положил на стол бумагу с императорским гербом. Сел в кресло с высокой спинкой. Больше похожее на трон и прихлопнул бумагу ладонью.

— Вот, Федор, ты парень умный и понимаешь, что это значит, — сказал он и, упершись в столешницу локтями, сплел пальцы замком. — Твои теперь и акции, и дорога — твой интерес. А потому тебе и ехать, разбираться с этим.

— Василий знает, что ты мне отписал железные дороги? — поинтересовался я, заранее представляя реакцию своего дядьки. Сын Рукавишникова меня ненавидел до зубовного скрежета. Когда он приезжал к отцу, что, кстати, случалось довольно не часто, я предпочитал проводить время у себя, чтобы только не сталкиваться с этим хлыщом.

— Куда ж ему что-то еще знать, помимо его друга сердешного, — дед скривился и сплюнул — зло, смачно. — Итальяшку своего обихаживает, думаешь, ему дело есть до меня и моих забот? Пока деньги идут ему, он не почешется. И ты Василию ничего не говори. Не надо ему знать того, что его не касается.

— Понял, не скажу, — я прочел документ, уложил его в портфель, свой, кожаный с замком — дед торжественно преподнес мне его на восемнадцатилетие, с дарственной на Невьянские заводы, вложенной внутрь. — Когда отправляться? — уточнил я.

— Да прямо сейчас, — усмехнулся дед.

— Вот прямо срочно? Что, даже позавтракать не дашь? — удивился я.

Совместное застолье, будь то завтрак, обед или ужин, у деда обязательный и непреложный ритуал.

— Увы, уже некогда, — он достал из жилетного кармашка часы, нажал кнопку и крышка щелкнула, открываясь. Послышалась приятный мелодичный звон. — Поезд отходит через час, — щелкнул часами, спрятал их обратно в карман. — На Москву. Но поедешь не просто так, а в личном вагоне, как министр путей сообщения.

Я поднял брови.

— Этого мне только не хватало! — возмутился невольно.

Не люблю таких «сюрпризов». Дед захохотал, как всегда, басом. Шутник. Хотя от него, с его деньгами и связями, и еще чувством юмора, никогда не знаешь. чего ожидать.

— Ну в министры, Федя, тебе рановато. Зелен ты у меня еще, — сказал он, продолжая смеяться. — Политика, внук, такая вещь, что держаться от нее надо ровно на таком расстоянии, чтобы ты, если нужно, смог дотянуться, а она — нет. Власть, она ох и кружит головы, ох и кружит, — и он снова хохотнул.

Птица, вздумавшая сесть на подоконник, при звука его смеха испуганно шарахнулась от окна.

Я постоянно удивлялся голосу Ркавишникова, одарила же его природа! С таким голосом ему бы, как Шаляпину, на сцене был бы обеспечен аншлаг. В голосе Рукавишникова не было ни дребезжания, естественного в его возрасте, ни тусклости, тоже естественной. Хотя, шестьдесят лет — разве возраст? Самому мне, по сути, чуть больше. Но — не здесь, увы, не здесь.

— Ладно, шучу, куда тебе до министра, — дед снова рассмеялся.

— Раз так, я пойду собираться, — развернулся и хотел выйти из кабинета, но дверь открылась и возник Анисим с моим чемоданом в одной руке и какой-то одеждой в чехле, перекинутом через руку.

— Извольте за мной, Федор Владимирович, — попросил он. — Вещи ваши собрал, пролетка ждет.

Я уже хотел выйти, но дед окликнул меня:

— Федор, ты там, в вагоне, как прибудешь на вокзал, Михал Ивановичу от меня нижайший поклон передай. Хорошо? — он ждал ответа.

— Конечно. Только какому именно Михал Ивановичу? — уточнил я.

Среди знакомых и партнеров Рукавишникова «Михал Иванычей» набертеся с десяток, если не больше.

— Да Хилков в Москву едет, с инспекцией. Будет там не долго, составишь компанию — и тебе полезно, и ему лестно, что молодежь уму разуму учит. А другим днем Хилков сразу в Ново-Николаевск отправится. Вот и ты с ним, в аккурат к заседанию акционеров успеваешь. Всыпь им там Федя, чтобы даже в сторону Кузнецка не то что глядеть — думать боялись.

Я улыбнулся и вышел. Дпролетка отвезла меня на вокзал и скоро я ехал в шикарном личном вагоне Витте.

Собрание акционеров прошло бурно, но результат предсказуемый. Дорога пойдет так, как надо Рукавишникову. И мне…

Вот так я и оказался на Алтае. В Барнауле первым делом решил навестить Зверева, но с пустыми руками в гости не пойдешь. Тем более, Максимка вырос. Надо игрушку какую купить. Да и сладостей взять, хотя бы той же Фене, помню, она очень уважает леденцы. И цветы Марии Федоровне.

Но едва зашел на рынок, как эта нищенка. Еще подивился, такая толстая баба, и на хлеб просит? Но когда она крикнула:

— Федор! Христа ради, подай на пропитание, не дай с голоду помереть, — я посмотрел на нее и вдруг воспоминания накатили волной.

Зима, снег, умирающая Луиза рядом со мной. Я — хлипкий мальчишка с щенком в руках. И эта мразь, срывающая драгоценности с умирающей. Вспомнил, как мне захотелось ударить сволочную бабу, желательно, ногами, и то бессилие, когда не мог не то что вступиться за спутницу, но и пошевелиться, тоже вспомнил. Только и хватало сил, что прижать к себе шубейку, в которую был завернут щенок.

А Марфа, осмелев, подскочила ближе и вцепилась короткими пальцами мне в локоть. Я скинул ее руку и брезгливо отодвинулся.

— Где Никифор? Настя? Клим? — спросил ее. — Почему побираешься?

— Ой, померли все, померли, ой померли, — запричитала Марфа. — Ой, вы ж меня барин не забудьте, я ж вас спасла тогда от гибели неминучей. И кормила, и поила, от себя последнее отрывая, изо рта у себя последний кусок вырывала.

Я выматерился про себя. Вот если нет у человека совести, своей не отсыплешь!

— Городового крикнуть, или сама замолчишь? — произнес тихо, но таким тоном, что сквалыжная баба споткнулась на полуслове. — Хорошо. Теперь спокойно, по порядку, обстоятельно все рассказываешь.

— Да что там рассказывать? — Марфа вздохнула, махнула рукой и развернулась уйти.

— Городовой! — крикнул я.

Мог бы и сам остановить, но прикасаться к этой женщине было противно, и вовсе не из-за грязной одежды.

— Тихо, барин, тихо, да что ж вы сразу? — маленькие, утопленные в щеках глазки испуганно забегали. — Да что там говорить? Тиф кто-то в деревню принес. Одни заболели, потом другие, потом старший сын Никифора всей семьей слег. А Настька туда помогать побежала, да там и осталась. Я в избу-то захожу — Никифор в бреду мечется, Акимка тот при последнем вздохе. Ну я и собрала все, что ценного было, а тут телега запряженная стоит, собирались за врачом в Сорокино ехать. Ну я туда все скидала и поехала, куды глаза глядят. Что пропадать-то, жить-то хочется.

— А как ты до такого дна докатилась? — спросил Марфу.

— Да как-как? Сначала как королева жила, а потом ко мне посватался один тут, ну я женщина вдовая, дала согласие, — она помолчала, пошамкала губами. — А утром проснулась — ни жениха, ни вещей, ни денег. Так не дадите пропасть, господин хороший?

Я бросил ей полтинник.

— Так ты точно знаешь, что и Настасья, и Никифор с Климом умерли? — все-таки уточнил.

— Точно, точно, тиф же, — ответила Марфа, сунув монету за щеку.

Я был уверен, что по поводу смерти людей, проявивших ко мне доброту и сочувствие, фактически не давших мне сгинуть, Марфа врет. В остальном все так: в том, что эта жадная баба обокрала семью Никифора, я даже не сомневаюсь. Но Настя…

Я повернулся к Марфе, хотел задать еще пару вопросов, но она, увидев кого-то за моей спиной, вдруг отшатнулась, едва не упав, попятилась. Потом быстро-быстро перекрестилась и, расталкивая локтями людей, с визгом кинулась прочь. Народ вокруг шарахнулся в стороны, где-то заплакал ребенок.

— Бейте ее! — заголосила какая-то баба указывая пальцем на выход с базара…

Полетели камни — куда-то в сторону, за мою спину…

Я обернулся и обомлел. Обычно уродство заставляет людей стыдливо отводить глаза в сторону. Кто-то испытывает сочувствие к несчастному, с которым так несправедливо обошлась судьба, а кто-то наоборот, радуется, что с ним такого не произошло. Или, как в случае с цирковыми уродами, люди удивляются и гогочут. Здесь же было что-то другое.

Существо, появившееся у входа на базар было отвратительным, мерзким. На него невозможно было смотреть, но и глаз отвести тоже невозможно. Сгорбленная фигура, одно плечо выше другого, переломанная рука торчит куда-то в сторону, ноги одна короче другой. Но самое страшное — лицо. Покрытое шрамами, на лбу вмятина, кость ушла внутрь, и я удивился — как вообще можно было выжить после такой черепно-мозговой травмы? Нос срезан от переносицы, вместо ноздрей дыры. И поверх всего этого страшная, гноящаяся короста, с которой свисали струпья и ошметки кожи. Седые всклоченные волосы сбились в колтун, и сразу невозможно было даже разобрать, мужчина это или женщина. Но присмотревшись, понял — женщина, под тряпьем угадывалась грудь.

А толпа неистовствовала. Визжали бабы, матерились мужики. Кто-то рядом со мной молился — громко, зло.

Стоявший рядом со мной мужик в армяке и серой косоворотке заорал, показывая пальцем на нищенку:

— Коровья смерть идет!

— Гони отсюда, заразу разносит! — тут же поддержал его прилизанный приказчик, только что выскочивший из лавки.

— Городового, городового зовите! — поддержала их какая-то кухарка, видимо, пришедшая закупить продуктов к хозяйскому столу.

— Да прибейте ее кто-нибудь ужо! — это уже пронзительный, женский визг позади меня.

— Вон в Хмелевке сначала мор из-за нее, а потом и огня пустила! Зашла туда — и половина деревни вымерла, а другая погорела! — а это вот крикнула из толпы Марфа, я узнал ее голос.

И что ж она так старается возложить вину за беду в своей деревне на чужие плечи?

— Да ты-то почем знаешь? — возразил ей кто-то, не вовлеченный в общую истерию. — Может, вы с этой заодно тут работаете? Православных христиан обчищаете? Ай, держите ее, она мне руку до крови прокусила! — раздался возмущенный крик за моей спиной, но он потонул в общем гуле.

Кричали все, однако близко к несчастной никто не подходил, бросали издалека палки, камни, какой-то мусор — кому что под руку попадет.

— Люди! — крикнул я. — Да человеку в больницу надо! В приют определить!

Но это был глас вопиющего в пустыне.

Несчастная нищенка стала единственной, кто отреагировал на мой возглас. Она посмотрела на меня и ее глаза затопила ненависть, такая густая, что я буквально кожей ощутил это. Не отрывая взгляда от моего лица, она вдруг выпрямилась, осанка стала почти царственной, посадка жуткой головы — надменной. Посмотрела на меня и характерным жестом провела пальцем по горлу. И тут же, развернувшись, поковыляла прочь. В спину ей попали несколько камней, но женщина даже не вздрогнула.

Странная встреча оставила неприятный осадок на душе. Народ успокоился сразу же, стоило ей только пропасть из поля зрения, и о недавнем инциденте напоминали лишь разговоры торговцев и простого люда, вспыхивающие то тут, то там. В вину нищенке вменялись все беды: хвори, неурожай — все, что случилось в последние годы на Алтае.

Я прошелся по рядам, дошел до магазина господина Сухова, который славился своими сладостями. Купил много, специально попросив упаковать один пакет для Фени, помню, что она сладкоежка.

Для сынишки Зверева подарок передал дед. Ружье «Монтекристо», мечта всех мальчишек его возраста. Небольшое ружьишко, игрушечное, с коротким прикладом, но по виду оно очень походило на настоящее. И даже зарядить его можно было специальными маленькими патрончиками. Холостыми, конечно же, но выстрелы звучали почти как настоящие, и даже громче. Вряд ли Мария Федоровна поблагодарит за такой подарок, но Максимка точно будет в восторге!

До заимки добирался на извозчике. Вошел в распахнутую калитку, окинул взглядом двор, теплицы — ничего не изменилось. Навстречу кинулся Макарка. Он вырос, вытянулся еще больше и возмужал. Но на лице все та же детская улыбка. Меня узнал, я даже удивился этому.

— Ой, молодой барин приехали! — закричал он, переполошив работниц в теплице.

На крыльцо вышла Мария Федоровна и тут же выскочил Максим. Он меня не помнил, но глазенки блестели любопытством.

— Мария Федоровна, здравствуйте! — я передал ей гостинцы. — А это для Фени. Она здесь?

— Федор! Феденька, я тебя не признала! — воскликнула супруга Зверева, чисто по-женски причитая:

— Как вытянулся-то! Как возмужал! Как похорошел!

— А это тебе, парень, — отдал Максимке ружье и он тут же, в мгновение ока, стащил оберточную бумагу и завопил:

— А где патроны? Патроны-то где? Я же настоящий индеец, мне патроны нужны! Как я буду на бизонов охотиться?

Я рассмеялся.

— Бизоны никуда не пропадут, а патроны я отдам твоему отцу. Боеприпасы, дорогой Максим, строго по счету и под роспись, — сообщил ему.

Я смотрел на обиженную мальчишескую физиономию и понимал его: сам в его годы вряд ли удержался от искушения сразу выстрелить из такого чудесного ружья. — Договорились?

— У-ууу, так не интересно, — расстроился Максимка.

Хотел потрепать его по волосам, но вовремя вспомнил, как меня самого еще три года назад бесила эта «взрослая» ласка и воздержался.

— Федя, пойдемте в дом, чаем напою, — пригласила Мария Федоровна.

На кухне хозяйничала Феня. Странно, когда жил здесь три года назад, Феня казалась мне женщиной среднего возраста. Сейчас глянул на нее и поразился тому, как Аграфена постарела за эти три года. Волосы с серьезной проседью, на лбу морщины, и две глубокие складки от носа к губам. Увидев меня, Феня всплеснула руками.

— Надо же, из такого мальца такой господин вырос! — воскликнула помощница Зверевой. — А глаза все такие же, чисто ангельские.

Передал ей сверток в фирменном пакете «Кондитерские изделия Сухова». Феня зарделась, приняла подарок и, быстро вскрыв пакет, тут же достала конфету и, развернув фантик, сунула ее в рот.

— Идите, идите в гостиную, — выпроводила нас с Марией Федоровной из кухни. — Сейчас подавать обед буду.

Я прошел вслед за хозяйкой дома. Мария Федоровна за те три года, что я не видел ее, раздобрела, лицо округлилось и стало более милым, хотя куда уж больше? Белая блузка с ниткой бус на груди, воротник глухой, с кружевом по краю, пышные рукава. Синяя юбка в пол, широкая, но простая, из сатина. Прическа тоже самая простая — густая коса закручена в тугой узел на затылке и приколота шпильками. В ушах небольшие золотые серьги с янтарем. Она была удивительно уютной и домашней женщиной.

Сели за стол. Окинул взглядом гостиную. Ничего не изменилось, разве что занавески сменили, да ковер на полу другой, кажется.

— А Дмитрий Иванович где? — поинтересовался я.

Мария Федоровна глянула на часы и нахмурилась.

— Должен быть полчаса назад, — сказала она. — Задерживается видимо… — начала она она, но послышался голос Зверева и ржание лошадей. — А вот и он сам! — расцвела хозяйка дома. — Простите меня, Федор, — обратилась ко мне почему-то на «Вы», — я встречу супруга.

Я улыбнулся, глядя ей вслед. Зверевы — хорошие, добрые люди, небезразличные к чужой беде, радующиеся чужому счастью. Побольше бы таких, глядишь, и мир стал бы лучше.

Зверев вошел в комнату быстрым шагом.

— Федор! Ну-ка дай, посмотрю на тебя! — он схватил меня за плечи, повернул к свету. — Молодец! Крепким стал, а ведь какой был заморыш? Дед писал о твоих успехах.

— Он преувеличивает, — усмехнулся, в ответ на заявление Зверева.

Рукавишникову только дай волю похвалиться, не важно чем: новым прииском, успехами своих детей, новым жеребцом, победившим в скачке или коллекцией картин, приобретенной на аукционе за безумные деньги. В этом весь мой дед.

— Ну не скажи, не скажи, — возразил Дмитрий Иванович. — Ну да ладно, о всех делах после обеда.

Феня уже накрыла на стол. Я с удовольствием поел. До Анисима Фене, конечно, далеко, но готовила она все-же отменно. Сегодня на столе был борщ, утка, томленая в печи с гречневой кашей, творожная запеканка и кисель.

Мария Федоровна рассказывала о каких-то женских заботах. Максимка за обедом восторгался подарком Рукавишникова, Феня, от которой пахло шоколадом, старалась подложить мне добавки, отрезать от утки кусок побольше. В кармане у нее шуршали фантики от конфет, и это шуршание вызывало улыбку Марии Федоровны.

Я отдал должное каждому блюду и, наконец, сыто вздохнув, откинулся на спинку стула.

— Дмитрий Иванович, у меня к вам несколько вопросов, но лучше пройти в кабинет и поговорить наедине, — предложил я Звереву.

— Конечно, конечно, Федор, — Зверев встал, небрежно бросил на стол салфетку и первым покинул гостиную.

Я, поблагодарив Марию Федоровну за обед, последовал за ним.

В кабинете Дмитрий Иванович усадил меня в кресло, сам сел напротив и закинул ногу на ногу.

— Статистический отчет для вас готовится, но я телеграфировал Ивану Васильевичу, что раньше сентября не управлюсь. Не ждал так рано в Барнауле, — начал он.

— А хотя бы… — я замолчал, подыскивая подходящее слово, — экстракт какой-то можете предоставить? В самое ближайшее время? Дело в том, что работы по проектированию Алтайской железной дороги из теоретической фазы вышли на практическую. Куда вести, по каким направлениям, какие затраты на изыскания. Изыскательскую партию посылать надо вот уже срочно, пока сезон стоит, и ваши цифры просто необходимы, даже скажу больше — нужны, как воздух.

— Вот это размах, вот это скорость! — восхитился Зверев, хлопнув себя по коленям ладонями. — Так ведь американцев скоро догоним!

— Ну вряд ли, — возразил я. — Американцев нам догонять долго и сложно. Да и не нужно этого, у них свои дороги, у нас — свои. Но цифры нужны.

— Будут, — Зверев кивнул. — Три дня дадите, и составлю вам необходимую справку: объемы вывозов, урожайность, виды на урожай в этом году. А так же, давно у меня справка эта лежит, какая предполагаемая нагрузка на дороги с вывозом руды с рудников, а так же с заводов уже готовых изделий. Я просчитал все связи, все торговые соглашения. Как возили и в каких объемах возили руду и древесный уголь во времена пика развития Колывано-Воскресенских заводов. Это просто колоссальные цифры, колоссальные! — он вскочил, прошел по кабинету к окну, вернулся назад и, встав рядом со мной, продолжил:

— Какое расходование человеческой силы, сколько народной энергии тратится зря! И какое высвобождение русских людей от тяжелого труда будет благодаря железной дороге! Это же такие мощности!

— Все это понятно, Дмитрий Иванович, — я улыбнулся его увлеченности своим делом. — Не надо меня агитировать за светлое будущее, я в него и так верю. У меня к вам два личных вопроса. Что случилось в Хмелевке? Откуда тиф в таежной деревне?

Зверев нахмурился, плюхнулся обратно в кресло, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы рук замком на колене.

— А вот это вот загадка. Я не люблю мистику, и вообще верю только в Бога и в положительные науки. А Хмелевку будто кто сглазил. Ты знаешь народное суеверие о Коровьей смерти? Страшные сказки в детстве слышал?

— Нет. Большое упущение в моем воспитании, — я хохотнул. — Легенд местных знаю много, но об этом впервые слышу, — ответил Звереву.

— Так слушай, — он откинулся на спинку кресла и начал рассказ:

— Коровья смерть людям показывается по разному. Чаще женщиной, не совсем старухой, просто очень худой и очень больной. Как правило либо на дороге просит подвезти, и спрашивает, где живет человек, который ей помогает добраться до жилого места. Либо ходит по деревне и стучится в окна, в ворота, просит поесть чего-нибудь. Если ее только запустят во двор, как тут же начинается падеж. Сначала заболевает домашняя скотина, потом птица, а потом и сами люди. И так пока вся деревня, либо весь поселок не вымрет. Или пока не найдется смельчак, который Коровью смерть обманет и уведет из деревни. Но одно правило: сочувствовать ей нельзя.

Я слабо верю в сказку о Коровьей смерти, любые эпидемии и эпизоокии — дело сугубо медицинское. Но вспомнил сегодняшнюю встречу на базаре и как-то стало не по себе.

— Так что с Хмелевкой? — напомнил Звереву.

— Слух прошел, что в Хмелевку ваш спаситель, Никофор, Коровью смерть привез. Будто-бы ехал он по екатерининскому тракту из Сорокино, женщина на дороге попросила подвезти, больная, худая, а он мужик добрый, отзывчивый. Подвез, домой пригласил, накормил даже. Потом до фельдшера отел проводить, глядь — а попутчицы нет. Вот была — и как корова языком слизала.

— Ну это слухи, — я отмахнулся. — А факты?

— А факты такие: вспышка тифа, неожиданная совершенно. Это среди людей. Падеж скота — сибирская язва. И следом ряд пожаров. Дом Никифора сожгли вместе с ним и домочадцами. Следователь Курилов там разбирался, но, как это у него всегда бывает, концов не нашел. Двери подперли и запалили. А кто — то неведомо. Да там с тех пор много всего произошло. Тебе, Федя, лучше с Натальей Николаевной поговорить. Она там фельдшером до сих пор работает. Кстати, после того, как Никифора с семьей спалили в доме, эпидемия, как ни странно, прекратилась…

Он вздохнул, откинул со лба волосы и, внимательно глядя на меня, тихо сказал:

— Все стремимся к лучшему, науку развиваем, просвещение в народ несем, а завопит один, мол, коровья смерть пришла, и все люди тут же в стадо превращаются.

— Сегодня довелось наблюдать подобную картину, — я вкратце рассказал Дмитрию Ивановичу о происшествии на базаре.

— Не слышал о таком. Но сегодня же сообщу полицмейстеру, чтобы нашли эту нищенку и определили в богадельню. Либо в Казанский монастырь, там сестры как раз в таких тяжелых случаях помогают.

Он встал, я тоже.

— У нас остановишься? — спросил Зверев. — Твоя комната так и стоит свободной.

— Благодарю за предложение, но нет. У меня дела еще. Хочу в Хмелевку съездить. Долг там остался, моральный, — я вздохнул. — Надеюсь, хоть кто-то из семьи Никифора выжил. Я сегодня его жену видел, Марфу. На базаре милостыню просит.

— Она, кстати, сразу после пожара и пропала. А что хочешь быстрее поехать, то понимаю, — Зверев положил руку мне на плечо и мы вместе вышли из кабинета. — Может, мою пролетку возьмешь? — предложил он. — Всяко удобнее, чем с извозчиком. Да и цену до Хмелевки заломят такую, что не дай Бог! — Зверев рассмеялся и, подражая кому-то, проговорил в нос:

— Авес-та ноне скока стоит? Ить и не укупишь авес-та энтат, таку цену ломют, ироды!

И рассмеялся, будто только что не обсуждали с ним такие тяжелые темы.

Я улыбнулся, но скорее из вежливости. На душе скребли кошки. Жалко было Никифора, хороший мужик, добрый. А сыновья его? Клим и Аким? Живы, нет? А Настя?

Задорное личико Настасьи стояло перед глазами. Вот она поддразнивает Марфу, вот стоит, лузгает семечки, а вот возится с Волчком…

последний раз видел ее здесь, в Барнауле, в торговый день на базаре. Тогда она показала подаренный мной рубль, из которого сделала украшение. Неужели и эта веселая, смешливая девочка, которая только встретила любовь, которая так счастливо говорила о свадьбе, тоже умерла?..

Я готов был пуститься в дорогу прямо сейчас, но Зверев отговорил.

— Что ты, Федор! Кто ж на ночь глядя едет? Да и на дорогах сейчас неспокойно. С утра и отправишься.

Переночевал в своей комнате, которую занимал то недолгое время, пока дед не забрал меня в Санкт-Петербург. С утра, чуть свет, уже был на ногах.

Выехал, еще не рассвело толком. Взял направление на Гоньбу, лесом выехал на Гоньбинский тракт, на пароме переправился на другой берег Оби.

Комары зверели, порой казалось, что зудят в самих ушах. То и дело отмахивался веткой, потом, как съехал с парома, пустил лошадь вскачь, чтобы комары отстали.

Уже прилично отъехал от реки, когда увидел на дороге понуро бредущую фигуру в черном одеянии. Женщина шла по дороге, опираясь на длинный посох, сделанный из обычной ветки. Услышав звуки приближающейся пролетки, она обернулась и взмахнула рукой. Я даже не понял сразу, что ей надо? Чтобы я быстрее проехал мимо, или чтобы остановился?

Я натянул поводья, останавливая лошадей.

Женщина обернулась, и вздохнула с облегчением.

— Спасибо, добрый человек! — сказала она, забираясь в пролетку.

Ей было лет пятьдесят на вид, морщины, седые волосы выбивались из-под черного платка. Платье тоже черное, вдовье. На шее крест, больше никаких украшений. Через плечо котомка.

— А я вот на Святой ключ иду, в Сорочий Лог. Да совсем из сил выбилась, думала своими ногами дойду, а ноги-то совсем старые стали. Думаю, может, кто подберет по дороге. А как на грех, никого. Ты вот первый и подвернулся. Такой молоденький и уже один ездишь, не боишься?

— А чего бояться-то? Вы вон женщина, а одна в такой дальний путь отправились.

— А что делать? Вода в Святом ключе целебная, вот и пошла испить водицы. Про то много не говорят, не все знают, не святили еще ключ, но люди-то знают, — она вздохнула и умолкла.

Какое-то время ехали молча, но скоро женщина, видимо, чтобы скрасить путь, затянула песню:

— Тина, Тина, Тиночка, милка-сиротиночка, сиротинка горькая, нарвалась на бойкого…

Я не стал просить прекратить пение, но песня мне очень не понравилась. Думал о Насте, жива она вообще или нет? А если жива?

— … на бойкого, на рьяного, на Ваську Сутрапьяного… — допела женщина и, глянув на меня, всплеснула руками:

— Простите меня, ради Христа, дуру старую. Сама не знаю, почему вдруг вырвалось. Так бывает иногда, нахлынет что-то, и слова сами наружу рвутся. А песня плохая, о том, как сироту дурной жених сгубил.

Я ничего не ответил, взмахнул вожжами, лошади прибавили ходу. Хотелось поскорее избавиться от попутчицы, которую сам же и подобрал на свою голову.

Святой ключ в Сорочьем Логу в мое время стал широко известен. Со всей России туда ехали. Но освятили его только в девяностые годы двадцатого столетия.

Хотя мне было не совсем по-пути, довез женщину до самого места. У ключа стояли несколько богомольцев, тут же установлен поклонный крест, сам ключ пробивался на дне глубокого оврага. Чьи-то заботливые руки выложили по склону ступеньки и даже сделали перильца.

Я помог женщине спуститься и сам тоже зачерпнул горсть воды — ледяной, кристально чистой. Не знаю, как со святостью, но вода чистейшая, вкусная.

Паломница перекрестила меня.

— Дай Бог тебе счастья, и обереги от бед, — пожелала она. — Впрочем, беды тебя не коснутся, ангел хранитель у тебя сильный. А вот когда дорогу выбирать будешь, не ошибись, по какой идти и кого с собой в путь брать.

— Спасибо за предупреждение, тетушка, — ответил ей вежливо, хотя не люблю таких вот предсказаний.

— Берегись хитрого нерусского человека, и один раз умершей женщины, — вдруг, потемнев лицом, каким-то потусторонним голосом произнесла она. — Но ты узнаешь ее, ей Бог на лицо метку поставил…

И тут же, вздрогнув, заморгала.

— Что это я? Ты уж прости меня, иногда так вот охватывает, и вроде говорить нельзя, и в себе не удержишь, — она перекрестилась, склонилась над родником, зачерпнула горсть воды и плеснула себе в лицо. — Как с гуся вода, так с рабы Божьей Матрены худоба, — прошептала она, и снова склонилась над ключом, зачерпывая воду.

Плеснув три раза воды и повторив короткую молитву, больше похожую на заговор, женщина, не стесняясь меня, подняла подол платья и самым краем промокнула лицо.

Потом, глянув на мое удивленное лицо, пояснила:

— Самое верное средство от всех сглазов и наваждений. И от чужой злобы тоже.

Я поднялся по склону, сел в пролетку и тронул коней. Предсказание от кликушества отличается тем, что оно светлое. Кликушество же, напротив, сплошная тьма. Здесь же было что-то среднее. Вроде бы и успокоила, и предупредила, но осадок на душе остался. Женщина сказала почти правду, и я прекрасно понял, что ей привиделось. Хитрый нерусский человек — это Джа-лама, о котором я за эти три года, надо признаться, позабыл. А вот один раз умершая женщина озадачила. Даже предположить не могу, кто это? Вспомнилась нищенка на базаре. Такая ненависть на пустом месте не возникает, и адресована эта ненависть была лично мне. Могу предположить только одну особу женского пола, которая могла бы питать ко мне такую глубокую неприязнь. Это Боголюбская, сестра того ряженого «жандарма», который остался лежать на козырьке, над странной долиной отвалов. Но она осталась там же, с кровавым пятном вместо лица. Митроха проверил, сказал, что мертвее мертвого. Не дышит. Но — если не она, то кто?

А если выжила? И та калека на базаре — Боголюбская? Мороз продрал от этой мысли. Врагу не пожелаешь такой судьбы…

Судьба Насти, дочери Митрофана, и вообще всей семьи Никифора, тоже не давала покоя. Я невольно подгонял лошадь, хотелось скорее добраться до Хмелевки. Только когда проехал Сорокино и выехал на Екатерининский тракт за селом, заметил, как был напряжен все это время. Выдохнул только увидев крайние дома деревни. В Хмелевку въехал к вечеру. Сразу направился к съезжей избе, в надежде застать на месте урядника.

Платон Иванович не узнал меня.

— Чем могу быть полезен, господин…?.. — начал он и умолк, ожидая, когда я представлюсь.

— Платон Иванович, не узнали? Федор. Федор Рукавишников, — назвал свою фамилию и добавил:

— Федька Волчок, три года назад привезли сюда с тракта, когда каторжники фельд-егерский возок ограбили.

— Ну-тка, ну-тка, дай как гляну на тебя? — урядник встал из-за стола, подошел ко мне и, глядя снизу вверх, покачал головой. — Вымахал-то что твоя верста коломенская, где ж тут узнать? У нас-то совсем мальцом был. Какими судьбами сюда?

— Вот именно что судьбами. Судьба моего спасителя, Никифора интересует. Правда ли, что он сгорел в пожаре, и что с его семьей сталось?

— Да ты… — урядник осекся, тут же поправился:

— Вы садитесь, господин Рукавишников, — смахнул невидимые пылинки со стула, подвинул его к столу.

Сам обежал стол, вернувшись на свое место под портретом Государя Императора. Здесь ничего не изменилось за прошедшие три года. Та же зеленая скатерть на столе, железный ящик с левой стороны, на нем навесной замок. Скамьи вдоль стен, накрытые самотканой дерюжкой, та же лампа-семилинейка под потолком. Но вот сам урядник стал каким-то другим, более ухоженным, что ли? Я внимательно посмотрел на Платона Ивановича и вдруг понял, в чем дело.

— Так вас с законным браком поздравить можно? — полувопросительно-полуутвердительно произнес я. — Уговорили таки Наталью Николаевну под венец пойти?

Платон Иванович расцвел.

— Сам себе не верю, но уговорил! — он подкрутил ус, крякнул. — Когда дом Никифора подожгли, я все его оттуда пытался вытащить, и ведь вытащил же! Да сильно обгоревшего, не выжил, до больницы донести не успели — помер. А я, когда в горящий дом-то лез, и не заметил даже, как меня по голове бревном шарахнуло. А уж до дому потом дошел после пожара, да и упал у забора. Так Наталья Николаевна меня выхаживала. Бегала каждый день, перевязки делала. Так-то к ней в лазарет нельзя, там с тифом больные. Настя, дочка Никифора там была, потому и жива осталась. — Урядник вздохнул. — Вот уж воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Я не понял, кого он имеет ввиду — себя или Настю. Хотя. Может и то, и другое.

— Так Клим тоже с отцом сгорел? — уточнил у урядника, даже не представляя, как все это пережила девочка.

— Тоже. Вместе хоронили. И следом старшего сына — Акима с семьей. Тиф. У нас еще несколько человек представились. Но переболели половина деревни, не меньше. С Барнаула целая бригада докторов приехали, почти всех выходили. А если бы этого не было, то не знаю, плохо было бы совсем.

— Я Марфу в городе видел, — сообщил уряднику. — Не знал всего этого, так бы не отпустил ее.

— Ничего, не уйдет, — урядник нахмурился. — Думали, она тоже в доме сгорела, ан нет — только двое. И двери были снаружи ломом подперты, да ставни все закрыты намертво. Кроме как Марфе некому было такое злодейство учинить. Потом Настя Наташень… гм… — урядник смутился. — Наталье Николаевне рассказала, что денег у Никифора много припрятано было. На приданое собирали. Так сундук-то уцелел, железом окованный. Барахло там какое-то, а вот червонцев нет. Настя сказала, что Никифор специально в город ездил, в банке ассигнации на золото менял.

— А сейчас где она? — я понимал, что в беде девчонку не оставили, но все же хотелось ее скорее увидеть.

— Да тут не все так просто… — Платон Иванович замялся, покраснел, на лбу выступил пот.

— Платон Иванович, да говорите уже все как есть! — я раздраженно хлопнул по столу ладонью.

— Просватали ее. Через неделю свадьбу собираются играть, — урядник снова вздохнул.

— Просватали, значит? — я нахмурился, на ум пришла песенка моей случайно попутчицы и я невольно повторил слова:

— За бойкого, за рьяного, за Ваську Сутрапьяного…

— Откуда узнали, господин Рукавишников? — брови урядника сморщили потный лоб в мелкую складку. — Али сказал кто?

— Силой заставляете? — поинтересовался я и, вспомнив давний разговор с Настей, поинтересовался:

— А где кузнец, за которого она еще три года назад собиралась замуж?

— Да отродясь никакого кузнеца не было! — сейчас помимо взлетевших бровей у него даже рот приоткрылся. — У нас в Хмелевке кузница есть, да кузнец Настасье в отцы годится, если не в деды. Женат давно и детей не то семь, не то уже восемь! Неправду вам донесли, — он поднял руки и замахал ладонями, будто отгоняя от себя морок. — А Васька… Федотов сын, местного крестьянина… Сам-то Федот справный мужик, работящий, у него в хозяйстве гвоздик к гвоздику, зернышко к зернышку, не бедствует, а вот сын не в него пошел. Гультяй гультяём, да как Настя одна осталась, поперву-то в лазарете лежала, да потом там и осталась — Наташе помогать, так ей проходу не давал. Одну никуда не пускали, чтоб где девку не ссильничал в кустах. Уж я с ним говорил, и запереть грозился, а все не отстает. Отцу бы вожжи взять, да протянуть Ваську вдоль спины, ан нет — не может, любит сына. Эй, — Платон Иванович махнул рукой, — кто ж так любит — без ума-то? Ну вот Федот и решил, раз уж так девку хочет, так может и правильно, пришел ко мне, мол, Настасья — девка работящая, справная, так, глядишь, и Васька пить бросит, и за ум возьмется. Наталья сразу в отказ, мол, Настя сама должна выбрать. А Настасья возьми и согласись. Наташа уж ее и так отговаривала, и так, а девка уперлась, говорит, мол, не хочу вам в тягость быть.

— Так значит ее в больнице искать надо? — я вскочил. — Там⁈ — почти крикнул.

— Там, — кивнул урядник и предупредил:

— Только смотри, Васька — дурень, каких поискать надо, и дружки у него такие же… Тюрьма по ним плачет.

Последние слова он сказал мне в спину, я уже рванул дверь и вышел на крыльцо.

Дорогу до больницы помнил хорошо, от съезжей избы недалеко. Добежал и, не зная с какого входа войти — с больничного или с жилого — остановился. У Натальи Николаевны помощница была. Как ее? Нюра? Да, кажется, Нюра, но она, насколько помню, ночевать домой бегала. Фельдшер вышла замуж за Платона Ивановича, живет у него. Значит, жилая половина либо пустует, либо там живет Настя.

Я прошел ко второму крыльцу, вошел в сенки и постучал. Послышались шаги, дверь открылась…

Умом я понимал, что это Настя, дочь Митрофана, но не узнавал ее. Передо мной стояла строгая, печальная девушка. Худая, вокруг глаз залегли черные тени, нос заострился, скулы выпирали на худом лице. Бледная, на впалых щеках не то что румянца, вообще ни кровинки. Голова повязана платком, видно, что волосы срезаны. Отросшая челка щеточкой торчит из-под платка надо лбом.

— Красивишна? — усмехнулась она. — Не узнал, да?

— Узнал, — ответил ей почему-то севшим голосом. — Здравствуй, Настя.

— Ну раз узнал, то проходи, — она запустила меня в комнату.

Быстро окинул взглядом обстановку. Все то же самое: кровать, шкаф, комод, на комоде зеркало. На стене портрет Государя Императора, рядом календарь. Пожалуй, только календарь другой, тот, насколько помню, был в фиалках и с дамой в шляпке по центру, а этот с изображением паровоза.

— Садись, чаем напою, проголодался поди с дороги? — она немного суетилась, доставала чашки, выбирая, какая покрасивее будет, перебрала чайные ложечки, потом долго искала блюдце, расцветкой совпадающее с чашкой, чтобы составить чайную пару.

— Настя, а зачем ты мне тогда на базаре соврала, что посватали тебя за кузнеца? Кузнец-то в деревне у вас старенький да многодетный, — я внимательно смотрел на нее.

Она не смутилась, не покраснела.

— Что теперь вспоминать? — сказала спокойно и как-то глухо. — Было и было. Глупая была, думала, ты заревнуешь, рассердишься, а я пойму, что тебе не безразлична. А так-то приезжали с отцом ассигнации на золото в банке менять. Поменяли на свою голову… — она помолчала и со вздохом добавила:

— Говорила тогда отцу, на Акулине женись… А он Марфу выбрал. Если бы не это, жив был бы…

— Ты не плакала, — констатировал я. — Не выплакалась, как отца схоронила, как братьев в могилу опустили, слезинки не пролила. Как встало горе колом, так и стоит. Тебе поплакать надо.

— Не могу. И рада бы, да не могу, — она вздохнула, приложила руку к груди и прошептала:

— Вот здесь как камень положили, вздохнуть свободно не дает.

— А замуж зачем согласилась? Не любишь ведь его, — я смотрел на нее в упор, надеясь, хоть чем-то встряхнуть девушку.

— Какая разница, — она равнодушно пожала плечами и вдруг спросила:

— Как там Волчок? С тобой еще?

— Куда бы он делся, — я улыбнулся. — Живет в Рождествено, ему там раздолье. Сейчас в поездку его не взял, приеду — обижаться будет.

— Я бы тоже обиделась, если бы меня одну оставили, — Настя посмотрела на меня и такая тоска была в ее темных глазах, что я едва не утонул в ней.

— Поедешь со мной? — слова вырвались помимо моей воли.

Когда ехал сюда, думал, что помогу деньгами, дам на строительство дома, на обзаведение. Но увидев эту девушку, вдруг ясно представил ее судьбу: подорванное после болезни здоровье восстановить ей не получится, сразу после свадьбы на ее худенькие плечи ляжет вся крестьянская работа. Будет ходить за скотиной, варить пойло коровам и свиньям, кормить курей, гусей, готовить, стирать, убирать, летом на поле, зимой с прялкой или за ткацким станком. И муж, как сказал Платон Иванович, что ни день, то пьяный и подраться любит. Сколько она так протянет? Вряд ли год…

— В каком качестве? — спросила она.

— В любом, — ответил я и прикусил язык.

Вспомнил, что лет мне уже очень много на самом деле и я совершенно не помню, как разговаривают с молоденькими девушками.

Хлопнула дверь в сенях, распахнулась дверь в комнату. На пороге стояла Наталья Николаевна. Она была такой же порывистой, резкой и в словах и в движениях. Тряхнула короткими волосами, прошла ко мне, протянула руку. Рукопожатие было крепким, почти мужским.

— Есть Бог на свете! — она сказала это серьезно. — Услышал мои молитвы. Вот что, Федор, увози ее отсюда, и чем скорее, тем лучше, — заметив, что Настя собралась возразить, она подняла руку ладонью вперед, останавливая ее. — И ничего мне не говори. Девочка, похоронить себя я тебе не дам, не пара тебе этот пьяница, и семью их хорошо знаю, свекровка там такая будет, что присесть не даст, — сообщила Наталья Николаевна. — Мне как Платон сказал. Так я быстро твои вещи собрала, — она бухнула на пол небольшой саквояж. — И еды в дорогу, — протянула узел с провизией. — Давайте, еще засветло успеете до Сорокино доехать.

Но ночевали мы все же в Хмелевке, в доме Платона Ивановича и Натальи Николаевны. Я сослался на то, что и лошади надо отдохнуть, и мне.

Выехали поутру, с первыми лучами, но не успели отъехать от деревни, как я услышал крики:

— Стой! А ну стоять! Это наша девка!

Я натянул вожжи, останавливая пролетку. Мой жеребец против их заезженной на сельскохозяйственных работах клячи все равно что орел против курицы. Но убегать от деревенских парней? Ну уж нет, хотя драка в мои планы не входила, я все-таки спрыгнул с пролетки и подождал, пока «преследователи» поравняются со мной.

— Тпру! Тпру, скотина ледащая! — заорал парень на телеге и, когда лошадь вдруг встала, он не устоял на ногах, завалился назад.

Из телеги послышалось пьяное бормотание, звук оплеухи, потом «преследователь» вылез и, пошатываясь, направился ко мне. Ростом не выше меня, но здоровый, плечи широкие, кулаки как кузнечные молоты.

— Я сказал, это наша девка! Друг мой на ней жениться будет! — проорал он, замахиваясь.

Парень был пьян в дымину, не смотря на раннее утро. А, может, со вчерашнего не протрезвел. Он махнул кулаком, я отступил на шаг. Он замахнулся еще раз, другой рукой, в которой держал кнут, но координация подвела — кнут выпал из рук, парня повело. Слегка толкнул его в плечо, придав ускорение. Он плашмя рухнул на спину, ударился затылком о тележное колесо.

— Эй, ты живой? — я ткнул его в бок носком сапога.

Детина что-то промычал, перевернулся на бок. Руки и ноги разъезжались в стороны, собрать их в кучу у пьяного не получилось.

С пролетки спрыгнула Настя и подошла ко мне.

— Это Егорка, Васькин друг, — сообщила она.

— А это, я так понимаю, жених? — я кивнул на телегу.

Девушка подошла ближе, вздохнула и ответила:

— Он самый.

Отвергнутый жених лежал на голом дне телеги, в обнимку с бутылью, на дне которой плескались остатки мутной белесой жидкости. Поверженный друг жениха все-таки кое-как встал и, пошатываясь, подошел к телеге. Оперся задом о борт, сжал кулаки и, прищурив один глаз, видимо, чтобы сфокусировать взгляд на мне, заплетающимся языком произнес:

— Слышь, подойди ближе, щас я те морду бить буду.

Я рассмеялся.

— Тебе надо, ты и подходи, — ответил ему.

— Не, я не могу, — он потряс головой, — земля качается.

Лошадь, до этого стоявшая с флегматичным видом, вдруг сдвинулась с места и направилась к обочине. Друг жениха снова оказался в дорожной пыли. Жених в телеге подкатился к борту, стукнулся об него и перекатился к другому борту. Стук-стук — телега удалялась, жених и бутыль стукались о деревянные борта.

— Куда, проклятая! — завопил пьяный, пытаясь встать, но кляча, видимо, была еще и глухая, она шла своим путем, по направлению к ближайшим зарослям ивняка.

— Ну и как тебе такой жених? — спросил я у Насти, подсаживая ее в пролетку. — Сколько бы выдержала с таким пропойцей?

Она ничего не ответила.

— Поехали, нам здесь делать больше нечего, — я взмахнул вожжами, жеребец Зверева пустился вскачь.

Какое-то время ехали молча. Настя смотрела в одну точку, думая о чем-то своем. Я не выдержал.

— Настасья, ты хоть что-нибудь скажи? — попросил ее.

— Страшно, — прошептала она.

— Меня боишься? — я удивился, уж такого ответа точно не ожидал.

— Нет, не тебя, — тихо ответила девушка. — Просто неизвестно, что дальше будет. Жизнь незнакомая. Так страшно, что рассказать и слов-то никаких не хватит.Здесь я все знаю, всех знаю. Что сегодня буду делать, что завтра, что в старости… если доживу до нее, тоже знаю.

— Мне в твои годы к звездам полететь хотелось, весь мир увидеть, — сказал ей назидательным тоном и прикусил язык.

— Скажешь тоже, к звездам… — она улыбнулась, слабо, едва заметно, но это была первая улыбка со времени нашей встречи вчера вечером. — Люди не летают, особенно к звездам.

Я порадовался, что девушкане придала значения словам «я в твои годы». Подумал, что все-таки возраст, даже если ему не придаешь значения, прорывается такими вот въевшимися выражениями.

Натянул поводья, останавливая пролетку.

— Почему остановился? — Настя удивленно подняла бровки.

— Смотри, видишь ту березу? — махнул рукой в сторону дерева.

— Ну вижу, и что? Обычная береза, — она пожала плечами.

— Три года назад я обнаружил себя у этой березы. Не помню, что случилось, кто я, кто рядом со мной. Тоже страшно было. В руках Волчок… Ты помнишь, каким он был маленьким?

— Помню, — Настя кивнула. — И как тятя нашел тебя, тоже помню. Он на руках тебя в сани отнес. Тятенька добрый был, — Настя всхлипнула, видимо, живо представив тот день.

— Марфа тогда с Луизы кольца сняла, серьги с ушей сорвала и сумочку с собой прихватила, а Никифор ругался на нее, к совести призывал, — я специально старался вызвать в девушке воспоминания, заметив, как с ресниц сорвалась слеза, потом другая.

Настя заплакала, сначала молча, утирала ладонью слезы, всхлипывала. Потом будто сорвало плотину и она зарыдала, громко, с криком.

— Поплачь, — я привлек девушку к себе, обнял ее худющие плечи, — поплачь, Настя, легче будет. Нельзя так жить, сердце от горя разорвется.

Она плакала долго, я не мешал. Потом резко выпрямилась, утерла лицо и, посмотрев на меня, решительно сказала:

— Поехали!

— Куда? — спросил ее с улыбкой.

— Куда угодно, да хоть в новую жизнь! — воскликнула она, вдохнув полную грудь воздуха.

Дальше ехали молча, лишь иногда перебрасываясь короткими фразами.

— Замуж за тебя я не пойду, — вдруг ни с того, ни с сего заявила Настя.

Я в этот момент достал флягу с водой и только сделал глоток. Поперхнулся, вода пошла носом, закашлялся. Ничего себе, заявление!..

Настя постучала по спине, помогая продышаться.

— Вообще-то я тебя туда не звал, — ответил ей сквозь кашель.

— Куда туда? — она нахмурилась.

— Замуж, — пояснил я. — Мы с тобой виделись-то три раза, говорили тоже три раза — и то ни о чем конкретном. Полагаю, чтобы влюбиться, этого недостаточно.

— Вот глупый, чтобы влюбиться, один раз посмотреть достаточно, — она лукаво глянула на меня.

— Ну вам, женщинам, это лучше знать, — я поймал себя на том, что мечтаю поскорее оказаться в Барнауле, на заимке Зверевых, среди людей.

— Да нет, тогда мне тебя жалко было, ты маленький был, какой-то весь примороженный, — она бросила на меня оценивающий взгляд. — А сейчас ничего такой стал, заженихался. Но замуж все равно не пойду за тебя, — онапрыснула и я на какой-то миг увидел ту самую, острую на язык, веселую девчонку.

Слушал ее и улыбался — широко, с удовольствием. Эта Настя мне нравилась больше, чем та бледная тень, которую я встретил вчера в Хмелевке.

— А знаешь, почему не пойду? — настаивала она.

— Ну так просвети, буду знать, — я легонько подтолкнул ее локтем.

— Я учиться буду, — серьезно сообщила Настя. — Как Наталья Николаевна, фельдшером стану, или сестрой милосердия. Буду людей лечить. Да и работа опять-таки, на жизнь себе заработаю.

— Благие намерения, — одобрил я. — Я тебе помогу.

Но в голове навязчиво вертелась известная оговорка: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»…

Сделали остановку в Сорочьем Логу. Настя сходила на Святой ключ, вернулась к пролетке спокойная, с просветленным лицом. У поклонного креста склонилась в пояс, выпрямилась, перекрестилась.

В пролетке развязала узел с едой, расстелила на сиденье льняное полотенце и выложила на него вареный картофель, сало, хлеб.

— Знала бы, что ты приедешь, пирогов бы напекла, — сказала она и со вздохом добавила:

— Наталья Николаевна душа человек, но готовить совсем не умеет. Платон Иванович как со службы придет, поворчит и начинает кашеварить. А потом, как я у них жить стала, так готовку на себя взяла. То борща наварю, то пирогов напеку. Да и хлеб сама стала печь, а то у соседей брали.

— Ты ешь, не болтай, — сделал ей замечание.

— Федор, вот ты младше меня почитай что на год, а ведешь себя так, как мои старшие братья, — она умолкла, глаза наполнились слезами и я испугался, что сейчас опять разрыдается.

Но нет, она подняла взгляд к небу, сморгнула слезы и снова принялась за еду. Я тоже перекусил, но немного, особого аппетита не было. Как-то неспокойно на душе, все время вспоминалось непрошенное предсказание вчерашней попутчицы.

К Оби подъехали как раз перед отправкой парома.

— Успели, — заметил я, направляя коня на паром. — Следующий два часа пришлось бы ждать.

— Куда дальше? — поинтересовалась девушка. — Где остановимся в городе?

— У хороших людей, — ответил ей неопределенно.

— Нет уж, давай рассказывай, что за люди, как меня примут. Не подумают плохого, что с тобой вместе приехала, — потребовала Настя.

— Не беспокойся, не подумают, — ответил ей, но удивился — оказывается, репутация не пустой звук. — Да ты видела Дмитрия Ивановича, он меня три года назад из Хмелевки забирал. Не переживай, дом у них большой, комнат много. И супруга Зверева — Мария Федоровна — женщина добрая.

Настя кивнула, но я читал беспокойство на ее бледном лице. Иногда она поворачивалась ко мне, в глазах плескалась тревога, но вопросов больше не задавала.

Скоро мы были на заимке Зверевых.

Мария Федоровна приняла нас радушно. Тут же захлопотала над Настей, увела ее в комнату, которую до этого отвела мне.

— Ты на сеновале переночуешь, не кисейная барышня, — заявила она.

— Так и хорошо, и отлично, свежий воздух, — начал я.

— Комары тоже свежие, — рассмеялась Феня, вошедшая в комнату со стопкой свежего белья.

Планы обсуждали вечером, за ужином. Настя, смущаясь, рассказала о своем желании закончить фельдшерские курсы. Мария Федоровна горячо поддержала ее.

— Я сама когда-то курсисткой была, в Томске училась, но работать не получилось. Сначала немного в госпитале служила, потом, как замуж вышла, не до работы стало. Теплицы, хозяйство большое. И ребенок — не оставишь на нянек, — она потрепала по волосам Максимку. — Тоже в Томск поедешь на курсы поступать?

Настя ничего не ответила, только растерянно посмотрела на меня.

— В Санкт-Петербурге тоже есть где выучиться, — ответил я на ее немой вопрос. — Там всяко под присмотром будешь, — улыбнулся Насте. — И не одна.

— Правильное решение, — Зверев хлопнул меня по плечу. — Завтра день еще буду готовить расчеты для Рукавишникова, как раз время есть барышню приодеть и в дорогу собрать.

Настя вспыхнула.

— Не смущайся, все-таки в столицу поедешь, негоже в старенькой залатанной кофте ехать, и юбке, которая того гляди с тебя свалится, — Мария Федоровна взглянула на Настю тем взглядом, каким художник смотрит на полотно, перед тем, как сделать первый мазок. — Тебе еще повезло. Обычно после тифа выглядят так, что в гроб краше кладут, а ты ничего. Смотрю, Наталья Николаевна тебя крепко на ноги поставила.

— Да, вовек не забуду ее, — прошептала Настя.

— А за волосы не переживай, отрастут гуще прежнего, — утешила ее Мария Федоровна.

Из-за стола переместились во двор и вечер провели за разговорами обо всем и ни о чем конкретно. Такие тихие семейные вечера не часто случались в моей жизни, пожалуй, только в молодости, когда приезжал к родителям в деревню — там, в другое время, в другом теле…

Женщины ушли в дом раньше. Мария Николаевна — укладывать Максимку в кровать, Настя пошла с ней. Мы остались с Дмитрием Ивановичем вдвоем и разговор как-то сам собой перетек на политические темы.

— Ты не слышал, Гучковы вернулись из Африки? Или еще в Трансваале? — спросил Зверев.

— Я читал корреспонденцию Александра Ивановича, дед давал его письма, кстати, сильно пишет, ярко.

— Говорят, ранен он был? — спросил Дмитрий Иванович.

— Был. Но жив. Англичане захватили его в госпитале и потом интернировали в Лондоне, — ответил ему.

Гучков Александр Иванович лично участвовал во всех конфликтах и войнах, начиная с русско-турецкой войны тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Потом вместе с братом Федором они помогали армянам на территории Османской Империи. Затем Гучкова потянуло в Тибет, он был принят лично далай-ламой. После этого Гучков успел отметиться на строительстве Китайской Восточной железной дороги. Был уволен по распоряжению Витте. Сергей Юльевич питал к нему личную неприязнь, буквально на дух не переносил дерзость Гучкова. Что, впрочем, не помешало скандалисту и дуэлянту Александру Гучкову устроить скандал прямо в кабинете Витте, вызвав его, а дуэль. А когда Витте отказался от дуэли, то дело до мордобоя дошло. Правда, побил Александр Иванович секретаря Витте, но тем не менее — оскорбил действием. Витте хотел подать на него в суд, однако не успел — Гучков, прихватив брата, отправился в Южную Африку, воевать с англичанами за свободу буров.

— Его из Лондона выкупил старший брат, — сообщил я Звереву последние новости. — И Александра Ивановича отпустили под честное слово не воевать больше против Великобритании.

— Вот ведь человек неуемный, — усмехнулся Зверев. — Сколько лет его знаю, и все время удивляюсь, как он вообще живым из таких передряг выбирается.

— Сейчас он, кстати, в Маньчжурию отправился, — сообщил я. — Хотя и хромает очень сильно после ранения, но все равно поехал. Он перед отъездом к деду заходил. У них с Иваном Васильевичем разговор был серьезный и длительный. И, почему-то совершенно секретный.

— Вот я когда Гучкова вспоминаю, знаешь, о чем думаю? — спросил Зверев.

— Не знаю, — ответил я, отгоняя прутиком комаров.

— Люди умирают не от болезней, а от смерти. Один, глядишь, боится этой смерти, бережется, шагу неосторожного не сделает, а она придет за ним. И так неожиданно. Порой просто сосулька с крыши упадет на темечко. Или нога подвернется и головой о ступеньку приложится неудачно. Был человек — и нет его, представился. А такой вот, как Гучков, ходит по свету, смерть за усы дергает, а она от него бегает. Смерть смелых седьмой стороной обходит… — он помолчал немного и спросил:

— Иван Васильевич как? Не мучает старая болезнь?

— Впервые слышу. Так-то бодрый, дела у него одно за другим делаются, на месте не сидит. А что за болезнь такая? — я нахмурился. — Просветите меня, Дмитрий Иванович, ни сном ни духом не ведаю.

— В роду у него часто случается внезапная смерть. Вроде шел человек — упал и умер. Сердце останавливается.

Я вспомнил, как дед едва не заполучил инсульт на Потеряевском руднике и вздохнул — медицина в тысяча девятьсот втором году оставляла желать лучшего.

— Я учту это. Присмотрю, чтобы он чаще отдыхал, — не знаю, пообещал это Звереву или же самому себе.

Ночь провел на сеновале, смотрел на звезды, особо ни о чем не думал, так, незаметно и уснул.

Размышления Зверева по поводу смерти вспомнил уже следующим утром…

Началось все обычно — подъем, бег до речки. Правда, три года назад я бегал на берег Оби с Волчком. Как он там, бедняга, без меня? Тоскует, как пить дать.

Сегодня за мной увязался Макарка. Он так и остался большим ребенком. Купался с визгом, брызгался, прыгал с с мостков в воду «бомбочкой» и хохотал. Я улыбался, глядя на него. Сам проплыл вдоль берега метров сто, вернулся к мосткам — и на этом все. Растерся полотенцем, надел одежду. Вернулся уже к завтраку.

Настя помогала Фене накрывать на стол. Выглядела она куда лучше, чем вчера, по крайней мере уже ничем не напоминала бледное привидение с остановившимся, неживым взглядом.

Поел с удовольствием. На завтрак Феня подала пшенную кашу, блины с вареньем, и густые взбитые сливки.

Рассиживаться за столом не стали, дел много. Я запряг пролетку и сел на козлы. Женщины устроились сзади.

Как многие мужчины, я не любил принимать участие в походах по магазинам. Поэтому довез Марию Федоровну и Настю до базара и под благовидным предлогом просто сбежал. Сказал, что вернусь за ними часа через два.

Решил пешком прогуляться до Оби, прошел проулок и…

Не знаю, из какой подворотни вылетела нищенка, встреченная мною в первый день по приезду в Барнаул. Блеснуло лезвие ножа, неуклюжий замах переломанной руки, рывок…

Я отступил на шаг и, схватив женщину за запястье, продолжил ее движение. Она полетела вперед. Непроизвольно схватил ее за седые космы и не удержал. В руках остался пучок волос, а нищенка упала на камни. Послышался треск, будто лопнул спелый арбуз.

Я подскочил к ней, присел рядом. Остаток волос заливала кровь, рана на голове была глубокой. Перевернул ее и, с трудом подавив приступ отвращения, посмотрел в затянутое струпьями лицо.

— Там свет был… — прошептала она, глядя на меня с ненавистью. — Там такой свет был яркий… ты меня не пустил туда… а там золото… много золота… оно с неба сыпалось. на меня прямо…

— Боголюбская?.. — все еще сомневаясь, спросил я.

— Какая я теперь Боголюбская… — тихо прошептала нищенка. — Боголюбская там осталась… у входа… будь ты проклят…

И затихла.

Я встал, огляделся. Вокруг собрались зеваки.

— Так это же она! — завопил кто-то из толпы. — Коровья смерть!

— Бейте ее, что вы смотрите! — раздался крик и камень.

За первым камнем в тело упавшей полетел второй, потом третий.

Я заорал:

— Прекратите! Вы же люди, не звери!

— Так она сама тебя зарезать хотела, мы ж все тут видели! — это сказал тощий мужичонка, чем-то похожий на деда Щукаря в известном фильме. Не смотря на жару, он был в шапке с оторванным ухом. Второе торчало вверх и тесемка на нем покачивалась из стороны в сторону, когда мужичок вертел головой.

— А ну, разойтись! А ну. Прекратить! — раздался крик и тут же звук свистка.

Придерживая шашку, сквозь толпу пробирался городовой. Люди отпрянули от забитой камнями нищенки. Но не разошлись, просто отступили. Из толпы слышались возгласы:

— Совсем нищие распоясались…

— Да что ж такое творится-то, уже с ножом на порядочных людей кидаются…

— Какие нищие, и не нищие совсем, тут целая шайка орудует…

— Куда полиция смотрит?..

— Близко не подходите к ней, вдруг заразная, — сказал городовой.

Он достал свисток и дунул в него. Спустя пять минут подбежали еще двое, засуетились над телом.

Я смотрел на забитую женщину и думал, что заразы тут точно нет. Её состояние было очень похоже на симптомы, какие бывают при лучевой болезни. И ее предсмертные слова о золоте, которое падало ей на лицо, меня очень насторожили. Я помнил, как Боголюбская повисла на камнях, как Митроха приложил руку к ее груди и посчитал мертвой.

Как она вообще осталась живой? И как она выбралась с той дороги без посторонней помощи? Одни вопросы, на которые я пока не знаю ответов.

— Вы, господин хороший, зайдите в полицейское управление на Московском проспекте. Дадите свидетельские показания, — вежливо попросил городовой, после того, как я представился.

Я вернулся к базару. Мария Федоровна и Настя вышли навстречу довольные, за ними мальчишка тащил кульки и пакеты. Загрузив все в пролетку, отвез женщин на заимку и только потом отправился на Московский проспект.

Но, перед тем, как выехать из дома, вымыл руки сначала с мылом, потом, попросив у Марии Федоровны спирта, обработал еще раз. Чем бы ни была больна Боголюбская, рисковать я не хотел.

Следователь Курилов ждал меня в просторном кабинете.

— А, вот и Федор Владимирович пожаловали, — расплылся в улыбке толстенький следователь. — Здравствуйте, здравствуйте, голубчик! Что-то очень уж часто мы с вами пересекаемся, — и он подозрительно прищурился.

— Что-то очень уж часто в вашей епархии на честных людей нападают, — ответил ему в тон.

С такими людьми нападение — лучший способ вести дела. Обвинений Курилов не переносил от слова «совсем». Он тут же сдулся и, суетясь, стал записывать мои показания. Потом махнул рукой и сказал:

— Расскажите все моему помощнику, он запишет. А у меня дел очень много. Из-за какой-то нищенки время терять, — и быстро направился к выходу, но у дверей остановился. — Если вы не против, я вечером посещу вас и там, на заимке у Дмитрия Ивановича побеседуем о некоторых странностях.

Сообщил он мне это вовсе не вопросительной интонацией.

— Я не могу раздавать такие приглашения, как вы помните, я сам гость. Так что обратитесь к Дмитрию Ивановичу, — ответил Курилову, но следователь, не дослушав, уже вышел за дверь.

Надо сказать, что Зверев, выслушав рассказ о сегодняшнем происшествии, нахмурился.

— Ты уверен, что это была Боголюбская? — уточнил он.

— Да. Она перед смертью сама сказала, — ответил ему. — Еще о золоте что-то бормотала. Не знаю, может, умом тронулась, когда выбиралась оттуда, с рудника. Мы-то ее мертвой посчитали.

— Ну не кори себя за это, раз умерла, значит, ее время пришло, на то воля Божья, — он похлопал меня по плечу. — Пойдем к женщинам, уже заждались. Ужинать пора.

Вечером Курилов все-таки заявился на заимку. Он прибыл в аккурат к ужину. Когда мы со Зверевым вернулись в гостиную, следователь восседал за столом и рассыпался в комплиментах — хвалил пироги Марии Федоровны.

— Полноте, Владимир Николаевич, я тут не при чем. Пироги Аграфена пекла, ее и благодарите, — отмахнулась от Курилова Мария Федоровна.

— Но под вашим строгим надзором, под вашим чутким руководством, — физиономия Курилова расцвела льстивой улыбкой.

Мария Федоровна нахмурилась, но обижать гостя резким ответом не стала. Настя вообще сидела молча. Она была в новом платье, темно-синем, с белым кружевным воротничком под горло. На груди скромная нитка речного жемчуга. Вместо старого ситцевого платка на ее голове была повязана плотная кружевная косынка. Девушка сидела за столом ровно, вся такая строгая, чинная…

— А вообще, Федор Владимирович, как-то удивительно вы оттолкнули ее. И вот прямо мгновенно умерла несчастная, — Курилов снова прищурился, глядя на меня.

— Владимир Николаевич, я читал отчет из прозекторской, — сразу перебил следователя Зверев. — Нищенка умерла не от удара о мостовую. И даже не от камней, которые в нее бросали барнаульские обыватели. Организм этой женщины полностью был подточен некой болезнью, которой наши врачи не смогли дать определения. От этого и скончалась — просто остановилось сердце. И потом, свидетели показали, что нищенка кинулась на Федора с ножом, а он просто оттолкнул ее. Так что даже не пытайтесь слепить что-то из этой неприятной истории. Преступления тут точно не было.

— Вы меня превратно поняли, дорогой Дмитрий Иванович, — тут же сдал назад Курилов. — Просто опознать труп никто не смог.

— Полноте, Владимир Николаевич, ну не за столом же такие темы обсуждать? — попеняла Курилову Мария Федоровна.

Настя, поблагодарив за ужин, встала и вышла из-за стола.

— Федор Владимирович, а как это понимать? — Курилов кивнул вслед Насте. — Невестой деда огорчить хотите?

— Ну почему же огорчить, господин Курилов? — вопросом на вопрос ответил я.

— Так девица явно не вашего круга, — безапелляционно заявил Курилов. — Такой видный жених и простой крестьянке достанется? Мезальянс-с…

Мне захотелось стереть мерзкую ухмылку с лица Курилова, вмазать кулаком так сильно, чтобы его физиономия съехала на бок. Видимо, Зверев понял мое состояние.

— Федя, сходи к Насте, помоги собраться в дорогу, — предложил он.

Я опомнился. Нельзя затевать скандал в чужом доме. Встал, смял салфетку и, пробормотав слова благодарности, быстро покинул гостиную.

Не люблю таких люде, как Курилов. Вот вроде бы ничего плохого не говорят, но посидишь рядом минут пять, и такое чувство появляется, будто в грязи вымазался с ног до головы.

Вышел во двор.

Настя стояла у забора и смотрела на Обь.

— Прогуляемся? — предложил девушке.

Она кивнула, вышла за калитку. Пошел за ней, придерживая за локоть на спуске. Она вырвала руку и строго посмотрела на меня.

— Вы мне не жених, чтобы под руку меня водить, — сердито сказала Настя.

Я просто пожал плечами. Правила в этом времени куда жестче, чем в моем. А на счет «жениха» даже не думал. Она хорошая девушка, но для чего-то большего нужно, чтобы помимо жалости в душе было еще какое-то чувство. Я же смотрел на нее, как на ребенка.

На берегу девушка остановилась, раскинула руки и вдруг воскликнула:

— Господи, бывает же такая красота на свете!

Солнце клонилось к закату, отражаясь в водной шири великой сибирской реки. Лес на другом берегу казался сплошной стеной. У противоположного берега шла небольшая рыбацкая лодка под парусом.

— А почему здесь чаек зовут вшивиками? — озадачила меня вопросом Настя.

— А ты разве не знаешь? — я улыбнулся. — Из-за их криков. Прислушайся, как кричат чайки: «Вшиу, вшиу». Вот в народе их так и прозвали.

Она прыснула.

— Смешно! Ай! — шлепнула себя по щеке.

— Пошли, пока нас с тобой комары не сгрызли, — подтолкнул ее к склону.

Когда взобрались на крутой берег и дошли до дома, уже стемнело. Я проводил Настю до крыльца и отправился на сеновал.

На следующий день на заимку, с самого утра — Дмитрий Иванович еще не успел уехать на службу — подлетела полицейская пролетка. Молодой полицейский чин с расшаркиванием обратился к Звереву:

— Так что Владимир Николаевич Курилов просят вас и молодого господина Рукавишникова пожаловать на опознание погибшей нищенки. Велено вас доставить… — он замялся, окинул взглядом двор и уточнил:

— Али вы сами поедете на своей пролетке? Тогда я следом за вами.

Мы со Зверевым поехали на своей пролетке, полицейский трусил чуть поодаль позади нас.

В полицейском управлении на углу улицы Бийской и Московского проспекта нас встретил Курилов, прямо на входе. Лицо его было бледным и на удивление озабоченным.

— Пройдемте, пройдемте, — он поманил нас за собой.

Говорил много, видимо, нервничал сильно.

— Тут у нас небольшой морг есть для неопознанных трупов. Во дворе, вот прямо тут и есть, — он провел нас к неприметному домику с забранным решеткой окном.

— Да что стряслось-то? — не удержался от вопроса Зверев.

— Да ничего, ничего… Ничего не могу объяснить, сейчас сами увидите, — пробормотал Курилов. — Составим бумагу, подпишем.

Возле входа в морг стоял городовой, что было очень удивительно. Курилов своим ключом открыл дверь. Помещение, не смотря на то, что начинался теплый летний день, было холодным. В большой комнате стояли два стола. На одном угадывалось под белой простыней тело.

Курилов остановился рядом с занятым столом, глубоко вздохнул и произнес:

— Господа, вам предъявляются для опознания человеческие останки, — и театральным жестом сдернул простыню.

То, что предстало нашим глазам, было невероятно! На столе лежало нечто, напоминающее мумию. По форме угадывались человеческие останки, руки-ноги-голова — вроде бы все на месте. Но… — от «мумии» исходило радужное свечение.

— Мне это одному видно? — Курилов, с лица которого слетела вся спесь, всхлипнул. — Дмитрий Иванович, я не зря за вами послал. Дорогой мой, вы человек ученый, статистик, человек точной профессии. Объясните мне, недалекому, что это за мистификация?

— Если это та нищенка, то она в размерах в половину уменьшилась, — заметил я.

— Я почему сразу в прозекторскую-то побежал? Городовые ночью доложили, что свет из окна идет, а снаружи закрыто и решетка на окне цела, не взломана. Я едва дождался рассвета, чтобы за вами послать. Всю ночь тут пропрыгал вокруг трупа.

— И что, всю ночь светилась? — поинтересовался Зверев.

— Вот именно так. Только сейчас свет ярче, — ответил Курилов. — А ведь день на дворе! Засса тоже попросил приехать, отправил за ним городового.

Я пожалел, что нет подходящего оборудования, чтобы сделать хотя бы спектрометрический анализ. Хотя у того же Засса неплохая лаборатория, но уровень развития экспериментальной техники все равно удручающе низок.

— Та-а-ак-так, шьто ми тут видетт? — в прозекторскую вошел старый немец.

Засс сильно сдал за три года. Постарел, линзы в очках на мясистом носу стали толще, волосы реже и совсем белые.

— Эт-то есть неф-фероят-тно! — воскликнул он. — Если я есть алхимик в срет-тний фек, я есть сказать, что эт-то есть послет-тний стадий трансмутация челоф-феческой плотть в золот-то, — заявил он.

— Дмитрий Иванович, голубчик, прошу, расскажите мне, что он сейчас сказал? — взмолился Курилов. — Только по-русски, пожалуйста!

— Боюсь, что у вас тут естественным образом повторился опыт Агриппы фон Неттесгеймский по созданию «Золотого человека». Известно, что в конце пятнадцатого века века в Богемии, в рудниках Кутной горы нашли мумию человека, ставшего полностью серебряным. То есть естественная минерализация превратила его в статую. Этим делом занимался император-чернокнижник Рудольф. Позже статую изучал император Крал Пятый. Он предложил гостившему у него Агриппе сделать такую же. Агриппа принял его вызов и сказал, что сделает из живой материи то жесамое, но из золота. Вы этот случай имели в виду, Фердинанд Егорович? — он посмотрел на Засса, тот закивал головой.

— Т-та, т-та! Ф-фы соф-фершенно праф-фы! — возбудимый и нервный Засс уже три раза обежал вокруг стола, на котором лежала нищенка.

— Это как надо было нагрешить, чтобы Бог так страшно наказал? — вопрос, который задал Курилов, был риторическим, но Засс на него ответил:

— Заш-шем наказат-т? Эт-то есть великолеп-пный научный резултат-т! Я мнок-ко дать, чтоп-пы сам так умерет-т! Для науки отдайт-т фсе! — воскликнул старый немец.

— Да, но мне-то что сейчас делать? — произнес Курилов растерянно.

— От-тать мне т-тля оп-пытоф! — воскликнул Засс.

Глаза ученого за толстыми линзами горели такой чистой любознательностью, что я понял — он не связывает происходящие процессы с человеческой жизнью. Да, пожалуй, для него человек вообще вторичен, после процесса познания мира.

— Если бы здесь лежал любой другой человек, — задумчиво сказал я, — то я бы вспомнил буддистские письмена. Как-то читал в одном о смерти особо просветленного монаха. Он, якобы тоже, после смерти превратился в свет. От него остались только зубы и волосы. Признаться, когда читал об этом, то думал, очередная легенда или сказка.

Пока мы стояли и обсуждали ситуацию, процесс распада трупа ускорился. Раздался негромкий хлопок. Курилов шарахнулся, налетев на меня. Я, чтобы не упасть, оперся о стол рукой. Тут же свечение тела стало невыносимо ярким. И — на стол в прозекторской осыпалась золотая пыль.

— И что мне с этим делать? — Курилов едва не плакал. — Как я об этом начальству доложу? Да меня сумасшедшим объявят. Так не бывает! Ведь правда, — он схватил Зверева за рукав и заглянул ему в глаза, — не бывает же так?

— Увы, дорогой Владимир Николаевич, мы все были свидетелями. А что с этим делать, решайте сами. Вариантов всего два. Первый — мы составляем протокол, вы пишете что тело было не опознано и отдано для захоронения в общей могиле.

— А второй вариант? — проблеял Курилов.

— А второй вариант такой: выбрасываете все протоколы по смерти нищенки в огонь, пыль эту сметет сейчас Фридрих Егорович в свои колбы и пробирки и унесет к себе в лабораторию. Выбирать вам.

— Где-то тут веник был с совком, — пробормотал следователь и тут же, опомнившись, закричал:

— Какой веник⁈ Какой смести⁈ Да как так-то⁈ — и, вдруг поникнув. Заискивающе попросл:

— а, может, вы третий вариант найдете?.. Третьего-то в запасе случайно нет?

— Есть и третий вариант, — кивнул Зверев. — Мы уходим, а вы разбираетесь, как вам угодно, — и он действительно направился к выходу.

— Подождите, Дмитрий Иванович, подождите! — всполошился Курилов. — Думаю, вы правы. Нет тела — нет дела!..

Я мысленно поаплодировал следователю — «перл» в лучших традициях детективных сериалов, каких я пересмотрел в своей прошлой жизни достаточно.

— Фердинанд Егорович, забирайте тут все, чтобы даже пылинки не осталось, — распорядился Курилов. — Искать погибшую все равно никто не будет, отчитываться мне не перед кем. Так что все, с глаз долой — и будто бы ничего не было, — он вздохнул с большим облегчением и тут же, блеснув глазками, поинтересовался:

— А золото настоящее?

— Не советую вам даже думать об этом, не то что трогать. Коросту на лице покойной видели? Хотите такую же? — я смотрел на Курилова в упор.

Он перепугался, перекрестился, пробормотав: «Упаси Господи от такой напасти!»…

Мне в прозекторской делать больше было нечего, да и хотелось на свежий воздух. Я развернулся, успев заметить, как от окна кто-то отпрянул.

Вышел на крыльцо, быстро шагнул за угол здания. Успел увидеть только спину невысокого, щуплого человека, удирающего со всех ног. Под окном валялась шапка с оторванным ухом.

— Тебя здесь зачем поставили? — спросил городового. — К окнам зеваки липнут, а ты стоишь столб столбом!

— Так мне двери сказали охранять, — проворчал городовой, не сильно впечатлившись моей отповедью. — Я и стою, я и охраняю.

Вздохнув, прошел к нашей пролетке. Хотел отвязать поводья от коновязи, как вдруг заметил золотую пыль на руке, как раз по центру ладони. Видимо, испачкал руку, задев прозекторский стол, когда меня толкнул Курилов. Я достал из кармана носовой платок, тщательно протер ладонь. Тщетно, золотая пыль будто въелась. Решил смыть проточной водой, прошел к водоразборной башне — небольшому квадратному зданию напротив полицейского управления. Рядом с ним была колонка. Надавил на рычаг, подставил ладонь под струю воды.

Бесполезно. Вернулся к лошадям, дождался Зверева. Пока он усаживал в пролетку Засса, я тайком глянул на ладонь — пятно золотой пыли увеличилось в два раза. От него пошли тонкие, похожие на паучьи ножки, полосы к пальцам и запястью.

В этот день мы не уехали из Барнаула. Отъезд вообще пришлось отложить на неопределенное время.

— Федя, что-то случилось? — спросила Настя голосом, полным беспокойства.

— Все в порядке, Настён, не переживай, — постарался успокоить ее. — Просто появились кое-какие дела.

Попросил у Марии Федоровны бинт, перевязал руку так, чтобы скрыть пятно.

— Федор, покажи рану? Надо обработать, чтобы заражения не было, — настаивала Мария Федоровна.

— Дан ничего серьезного, Мария Федоровна, не волнуйтесь, просто царапина, — я отказался от помощи и быстро вышел из дома.

С заимки до Барнаула доехал быстро и сразу направился к Дмитрию Ивановичу.

— И что с этим делать? — спросил его, размотав бинт.

Он внимательно осмотрел мою ладонь, взял со стола нож для резки бумаг, поскреб пятно. Результат нулевой, на лезвие не осталось даже крупинки.

— Так, Федор, едем к Зассу. Если кто может с этим разобраться, то только он.

Очень скоро мы были у дома начальника Алтайского горного округа. Прошли мимо парадного входа через сквер к кухне, оттуда сначала поднялись по лестнице, потом, через несколько метров по коридору, спустились вниз. В подвал.

Лаборатория Засса все так же поражала размерами и колличеством приборов и другого оборудования. Сейчас засс стоял у стола с рядом пробирок. Он добавлял реактивы, в пробирках что-то шипело, булькало, взырвалось.

Увидев нас, Засс подвинул на лоб большие очки-консервы, достал из кармана белого халата свои обычные, с толстыми линзами, какие носят очень близорукие люди.

— А, мой молот-той трус-ся! — воскликнул старый немец, увидев нас со Зверевым. — Даст ист фантастиш! — он вскинул руку вверх, и пошевелил пальцами так, будто закручивал электрические лампы в патрон.

Я мысленно усмехнулся — так детей просят показать «фнарики», чтобы порадовать бабушку или дедушку.

— А что именно есть «фантастиш»? — уточнил Зверев.

— Ф-фсе фантастиш! — радостно ответил Засс. — Я есть считать писаний Агриппа бред-тт! Скас-ска! Оказалось, правда.

— Что дали ваши, как я понимаю, первые опыты? — спросил Зверев, кивнув на ряд пробирок.

— О! Даст ист фантастишь! — воскликнул немец, снова вскинув руки вверх. — Это не есть золото в наш пониманий! Это есть соет-тинений с коллоидт-тный сост-тояний1 Это есть не пыль. Это есть сухой гель. О, Это нат-то ист-усшатт и ист-усшатт! Это есть маленкий мост-ност-чь мой лап-порат-торий. Это надо ехат в Пит-тербоух к профессор Менделеефф!

— Так, дорогой Фердинанд Егорович, давайте помедленне и подробнее, остановил его восторженные излияния Зверев. — Что вы имеете ввиду, когда говорите «коллоидное состояние золота»?

— Ф кашт-том из нас есть золото. Немного, но ест-т…

Я кивнул. Микроэлементы играют большую роль в обмене веществ. И помимо магния, калия, кальция и остальных золото в каких-то микроскопических количествах. То ли десять миллиграмм, то ли чуть больше или меньше.

— И? — с нажимом произнес Зверев.

— И в эт-той женст-чин есть колоний микроорганизм, кот-торый для пот-тержаний свой шиснь стал получат-т золото из окружаюс-тчей срет-та и связат-т металл свой коллоит-тной связь.

— Так, Боголюбская жила у Барнаулки. Там в почве, в песке, в воде тоже есть золото, — задумчиво прознес Зверев. — Раньше, во всяком случае, первое золото на Алтае намывали именно в верховьях реки Барнаулки. За сто пятьдесят лет работы сереброплавильного завода, думаю, со шлаками несколько сот киллограммов золота было выброшено в почву. И теперь вы говорите, что есть какие-то микробы, которые это золото тянут себе в пищшу из окружающей среды?

— Т-та! Фсе так. Но они есть пос-селит-тса на тело эт-та нест-шаст-тной шенс-щын — и она умереть, — согласно кивнул Засс.

— Хорошо, а с этим что делать? — я размотал бинт и протянул руку Зассу.

Старый немец внимательно осмотрел мою ладонь, поворачивая то так, то эдак. Потом поднес лампу и при ярком свете еще раз осмотрел.

— Эт-то есть интересно, от-тшен корошо для наука, но, майн либер Фет-тя, от-тшен плохо тля теп-пя, — и нахмурился.

Словно забыв обо мне, он кинулся к столу, смешал в мензурке несколько жидкостей и плеснул в пробирку. Потом осторожно, лопаточкой. Добавил в нее же порошка золотой пыли, оставшейся от тела Боголюбской.

Пока он колдовал над пробирками, я вспоминал первое посещение Потеряевского рудника. То ущелье с водопадами золотой пыли. Признаюсь, стало жутковато представить, что весь этот металл — производное с живых организмов. Какие масштабы должны быть для таких объемов производства золотой охры⁈ Сколько живых существ должно погибнуть, чтобы вытянуть из окружающей среды золото — вот так, по микроскопическим крохам, по пылинкам?

Засс. Наконец, закончил с пробиркой. Он держал ее на весу и жидкость внутри была абсолютно прозрачной. Он взял длинную спичку, намотал на конец ваты и макнул в пробирку.

— Т-таф-файт-те ваш рука, Фет-тя! — Фердинанд Егорович поставил пробирку в держатель и схватил меня за руку.

Аккуратно обвел золотое пятно на руке полученным раствором, особо уделяя внимание «паучьим ножкам».

— Эт-то есть блокат-та. Убирайт соп-сем не есть вос-мош-ност-т, но рост есть прекрас-шайт, — обнадежил он меня. — Я не есть знайт, скол-кко фрем-мя у вас ест-т… Айн, цвай, драй дер монат… Мало, от-тшен мало. Если ест рост — надо от-тать.

— И как я это отдам? — поинтересовался я.

— Люп-пой живой орк-канис-см отдавать лишний золот-той, — ответил Фердинанд Егорович. — Три месятс держаться, я делайт лекарст-фо.

— Обнадежили, ничего не скажешь, — вздохнул Зверев.

Когда мы вышли и уже сидели в пролетке, он вдруг задумчиво произнес:

— Сказка восточная вспомнилась.

— Про золотую антилопу? — догадался я, тоже вспомнил советский мультфильм про жадного раджу.

— Оно так и в жизни. Кого-то губит страсть к золоту, а кому-то помогает. Тебе сейчас, Федя, похоже такая вот «золотая антилопа» досталась, — он с сочувствием посмотрел мне в глаза.

— Ну да, еще бы знать, где эту «антилопу» на выпас пристроить, — я хохотнул. — Как я понял со слов Засса, пока я жив, окржающим ничего не угрожает. Мне не повезло только потому, что колония микроорганизмов в момент смерти предыдущего носителя искала новое тело. Пока я считаю это вот, — махнул перевязанной рукой, — паразитизмом. Но — возможзен ли симбиоз? Или же нет?

— Засс прав, этот вопрос лучше поставить Менделееву, — Дмитрий Иванович тронул коня, пролетка выехала со двора дома начальника горного округа. — Сегодня день уже коту под хвост пошел, а вот завтра с образцами от Засса, с его пояснениями, отправишься в Санкт-Петербург. Засс его хороший знакомый, постоянный корреспондент. Напишет тебе рекомендательное письмо. А я передам расчеты для Ивана Васильевича Рукавишникова. Так что завтра вечерним параходом и отъезжаете с Настей… Кстати, какие у тебя виды на девушку?

— Самые честные, — ответил Звереву. — Устрою ее на курсы, сделаю небольшой счет в банке, чтобы на случай нужды были деньги. И все, пожалуй. Её жизнь — это ее выбор. Моя задача — присматривать со стороны.

— Хороший ты человек, Федор Рукавишников, — одобрительно произнес Зверев. — Только не забудь об этом с возрастом… — последнюю фразу он сказал совсем тихо, но я услышал.

Следющим утром Зверев принес мне саквояж. Я открыл его — внутри металлический ящик с плотной крышкой. Сверху лежала стопка исписанных листов.

— Это для Менделеева, от Засса. — пояснил Зверев, закрывая саквояж. — Постарайся не выпускать его из рук. И передай вот прямо так лично в руки Дмитрию Ивановичу Менделееву. Думаю. Напоминать, что от этого зависит твоя жизнь, тебе не нужно?

— Вы правы, напоминать не нужно, — я отставил саквояж, обшитый сверху обычной кожей, чтобы не привлекать лишнего внимания, в сторону и открыл свой саквояж с вещами. — Давайте расчеты для деда, — я протянул руку, в которую Зверев вложил мне довольно увесистую стопку бумаги, испещренной цифрами.

Уложил статистические выжимки и закрыл саквояж.

— Настя уже собралась? — спросил у заскочившей в гостиную Фени.

— Готова барышня, ждет, когда вы сборы закончите, — сообщила она.

— Скажи, чтобы спускалась, — попросил Феню. — я буду ждать в пролетке.

Настя спустилась вниз еще не скоро — как мне показалось. Глаза у нее были красными, плакала?..

— Настя, прежде чем усадить ее в пролетку, сказал я, — если ты не хочешь ехать, никто тебя не неволит. Оставайся у Зверевых. Будешь вместе с Феней помогать Марии Федоровне. Спокойно жить будешь и ни кто тебя не обидит.

— Ты меня гонишь? — она задала вопрос, что называется, в лоб.

Что ж, Настя за словом в карман никогда не лезла. Я улыбнулся ей настолько открыто, наколько сейчас смог и ответил:

— Не гоню. Но и не тяну. Решать тебе.

— Я решила, давно решила, — ответила она, забираясь в пролетку.

Скоро мы, прощаясь со Зверевым, стоявшим на дебаркадере, махали руками. Стояли на палубе парохода «КОРМИЛЕЦЪ», флагмана флота Мельниковых. Смотрели, как уплывает в предвечерний туман Барнаул.

Не знаю, как себя чувствовала и о чем думала Настя, но я думал только о предстоящей встрече с Менделеевым.

Матрос на сходнях, занимающийся посадкой сразу же предупредил, что поселит нас раздельно.

— Вы, молодой барин, поедете с приказчиком господ Суховых, а барышня поселится в каюте с одной пожилой барыней, из благородных. Вместе вас разместить никак не могу. Извиняйте, не венчанных вместе не можно, ибо разврат не поощряем и не потакаем.

— Да мы и никто друг другу, — Настя покраснела.

— Не переживайте, я просто сопровождаю девушку в дороге, — я хотел прекратить монолог матроса, чтобы он не смущал Настю, но тот не затыкался.

— Знаем и очинно понимаем, — матрос глянул на меня с видом «ну-ну, слышали, как же», и продолжил:

— У нас, барин, указ Мельничих. — тут он понизил голос, — чтоб никакого разврату.

Настя зарделась, как маков цвет, и убежала в свою каюту.

— Смутил девушку, — попенял матросу. — Ну и зачем?

— Да порядки такие, — он посмотрел по сторонам, и тихим, заговорщицким шепотом предложил:

— Но ежели молодой барин желаете, то за определенную мзду могу вас и вместе поселить, — и матрос, масляно ухмыльнувшись, подмигнул мне.

— Любезный, если дорожишь этим местом, забудь о своем предложении, и на девушку чтобы ни взгляда не кинул и слова при ней не сказал, иначе… — начал я, но наглый матрос перебил:

— Иначе что? Морду набьете?

— Нет, доведу до сведения Евдокии Ивановны, как исполняются ее распоряжения на пароходе «Кормилецъ». А это ведь ее самый дорогой пароход, и порядок здесь, насколько я знаю, госпожа Мельникова лично контролирует.

Ушлого матроса как ветром сдуло с палубы.

«Кормилецъ» — название не случайное. С него и началась «речная империя» госпожи Мельниковой. Капиталы в дело вложил ее покойный муж, но вот этот пароход Евдокия Ивановна лично заказала на Тюменском заводе «Гуллер и Пирс». И название она дала, не задумываясь, не выбирая — и угадала. Сейчас этот пароход стал для миллионерши чем-то вроде талисмана. Кстати, Зверев, пока ехали на пристань, рассказывал, что пароход как заговоренный, ни одной поломки с тысяча восемьсот девяносто третьего года, ни разу не сел на мель, и люди стараются на него любыми судьбами взять билет — гарантия, что доплывешь до места.

Это путешествие сильно отличалось от прошлого с дедом. Тогда дед все говорил и говорил, не мог успокоиться после посещения рудника. Потом переключился на железные дороги и остаток пути мы обсуждали перспективы и возможную прибыль с вложений. Беседы были информативными, но скучными: дед, хотя и считал меня умным, но, в силу возраста — и своего, и моего, все равно поучал.

А я разве спорил? Железная дорога до Барнаула нужна, как воздух. Вот сейчас по воде мы дойдем до Камня-на-Оби, а это, на минуточку, почти сутки — и это по течению вниз. До Ново-Николаевска (в будущем Новосибирска) — еще двое суток. Три дня плыть до города, до которого в будущем из Барнаула на автомобиле часа четыре езды, на поезде чуть больше…

Каюта оказалась небольшой. Не те «апартаменты», в которых мы обитали, когда плыли с дедом, намного скромнее. Из обстановки две узких кровати, столик и рукомойник над раковиной у дверей. Так же шкаф для одежды и зачем-то ширма.

Соседом оказался приторно-вежливый, застегнутый на все пуговицы, отутюженный и сбрызнутый одеколоном приказчик. От его «парфюма» в комнате невозможно было находиться дольше пяти минут. Я открывал окна, он тут же, многоступенчато извиняясь, закрывал.

— Прошу великодушно простить меня, но у меня слабые легкие, а тут сквозняк-с, — и закрывал окно.

Ночью спал в каюте, но остальное время старался проводить на палубе.

Единственное что скрашивало путешествие, это долгие беседы с Настей. Настя оказалась на удивление неглупой и наблюдательной девушкой.

— Настя, а как вообще случилось сватовство? Я видел этого «жениха» в телеге — он же вдвое старше тебя, и это как минимум.

— Он Макару, старосте нашему в Хмелевке, племянником приходится. Ну и думали они давно, как пристроить своего забулдыгу, — она помолчала, потом, смеясь, добавила:

— В хорошие руки! А кто за него дочь свою отдаст? Ни один нормальный отец своему ребенку такого «счастья» не пожелает. Вот и придумали. Что мне, сироте, деться некуда, — она рассмеялась и рассказала о сватовстве:

— Пришли вчетвером, прямо в больницу. Сам Васька, его отец с матерью и Макар. А Васька так пьян был, что запнулся и упал прямо на крыльце — мне под ноги. А потом сполз со ступеней и до кустиков — полоскало его там. Мать его. Тетка Акулина такая, мол, Настенька, ты не смотри, что он так вот, переволновался перед сватовством. Ничего, говорит, отвезем к шептухе, заговорит его, так и совсем пить бросит. За ум возьмется и работать начнет. А Макарка добавляет, мол так то он парень тихий и работящий.

— Настя, но ведь Наталья Николаевна была против, и Платон Иванович ее поддерживал. Ты-то сама почему согласилась? — я смотрел на ее спокойное лицо, пусть еще осунувшееся, но уже не такое бледное, и будто видел ее впервые.

Ни одного зажима, ни одной мимической морщины, пропали даже те скорбные складки у рта, которые так поразили меня во время встречи в Хмелевке.

Она посмотрела на меня, серьезно и долго.

— А мне все равно было, я как во сне тогда жила. Все думала, вот проснусь, а тятенька жив, и братья тоже, — ответила наконец.

Вдохнула, утерла украдкой слезу.

— Настен, ты уж прости меня, не хотел расстраивать, — я мысленно обругал себя, что завел этот разговор.

— Да ладно, чего уж там, — она улыбнулась и на впалых щечках заиграли ямочки. — Ты прав, Федя, жить дальше надо. Я учиться хочу. До полной учености в медицинском деле. Я у Натальи Николаевны книги читала. Про Ларису Васильевну Синегуб. Представляешь, она стала первой женщиной-врачом в Российской Империи! Я думала, это сколько же ей пришлось преодолеть, какие трудности были тогда с поступлением в университет? И на каторгу пошла вместе с мужем. Как же она его любила! Я тоже хочу так.

— На каторгу вместе с мужем? — подколол ее.

— Да типун тебе на язык, Федор! В добрый час сказать, а в недобрый промолчать! — она перекрестилась. — А если как на духу, то полюблю, так хоть и на каторгу, хоть и на край света, да хоть и в самое пекло! — сказала она тихо, но с такой внутренней решимостью, что я ни на секунду не усомнился — это пойдет, хоть в пекло, хоть к черту на рога.

Невольно позавидовал ее будущему избраннику.

— Настя, но все-таки работа врача, она хоть и почетна, и необходима обществу, все-таки это работа не для нежной девушки. Ухаживать за больным тяжело, кровь, гнойные раны, боль человеческая. Это трудно выдержать, особенно, такой чувствительной натуре, как ты, — я не обесценивал ее порывы, но все-таки почему-то хотел уберечь девушку от грязи, цинизма, и страданий.

Она будто прочла мои мысли:

— Грязи вокруг нет, посмотри, Федя, какой мир чистый! — она светящимися глазами смотрела на реку, на лес по берегам, на птиц, парящих в небе. — В нем грязи нет. Вся грязь в людских душах собралась. Знаешь, я бы в монастырь ушла, но теперь врачом хочу быть. Ой, с этим монастырем так неудобно получилось! — она всплеснула ладошками и прижала их к щекам.

— А что случилось? — спросил ее, уже предчувствуя интригу.

— У меня в соседках в каюте барыня, Татьяна Аркадьевна, вдова. Вот она вчера весь вечер плакалась, на жизнь жаловалась. Говорит, мол, совсем одна осталась, и поговорить не с кем, и не нужна никому, и заболей — стакан воды подать не кому. Я слушала, и так же мне ее жалко стало. Ну я ей предложила, говорю, Татьяна Аркадьевна, вам в монастырь надо уйти. Там люди вокруг, поговорить есть с кем. Богу будете молиться, он будет вашу душу исцелять. И дел там столько много, и работы не меряно, так и тосковать некогда будет. Я от всей души хотела помочь ей, а она почему-то обиделась, не разговаривает со мной со вчерашнего вечера. Ты почему смеешься? Ну что такого смешного я сказала⁈ — она шлепнула меня ладошкой по плечу, а я не мог остановиться, хохотал, пока слезы из глаз не выступили.

— Не обижайся, я не над тобой смеялся, — легонько толкнул Настю локтем. — Ну правда, не дуйся — не над тобой, над барыней твоей.

— А что тут такого смешного? — Настя нахмурилась.

— Наивная ты еще, и добрая. А барыне нужна была не помощь, а жалость. Вот слушала бы ее, охала, сочувствовала и жалела — так лучше тебя человека бы не было. Настя, кто хочет изменить свою жизнь, тот ее меняет. А кто не хочет — тот говорит. Запомни это.

Не стал продолжать тему, думаю, прямолинейность моей спутницы станет лучшей защитой от манипуляторов.

Так за разговорами незаметно доплыли до Ново-Николаевска. Мне даже не верится, что из этого грязного и пыльного суматошного поселка в будущем вырастет красивый город. Статус города, кстати, Ново-Николаевск получил совсем недавно, но остался таким же грязным и суматошным.

На вокзале, если можно назвать вокзалом дощатый барак, пришлось идти к начальнику дистанции пути. Начальником вокзала служил инженер-путеец Михайлов. Увидев письмо за подписью министра путей сообщения Хилкова, он тут же вытянулся в струнку и сообщил, что нужно на пароме переправиться через реку на станцию «Обь» — оттуда отходит специальный вагон начальника строительства Обского моста.

Провожая нас до извозчика, он не удержался от вопроса:

— И, всё-таки, по секрету скажите мне, Федор Владимирович, будут строить дорогу на Алтай и дальше в Азию? Очень все инженеры-путейцы и изыскатели интересуются, какое дальше развитие наш Ново-Николаевска ожидает?

— Я думаю, что будут тянуть ветку на Барнаул, и дальше на Бийск. Но вы понимаете, что решать буду не я один? — ответил ему осторожно, не обнадеживая.

Но даже такого размытого намека оказалось достаточно, чтобы Михайлов просиял.

— Слава Богу! — он осенил себя крестным знамением. — Порадовали доброй вестью, Федор Владимирович!

Не стал его разубеждать, каждый слышит только то, что хочет услышать. Да и дорога действительно будет построена.

Переправились на пароме через Обь и загрузились в служебный вагон начальника строительства моста.

Настя, когда вошла в вагон, оробела.

— Федя, — прошептала она, я такой роскоши в жизни не видела. Мы когда с Воронежа ехали, то в теплушке, вместе с лошадьми и коровой. И людей было набито — мама дорогая, сколько много. Я думала, страшнее ничего не может быть, одна радость, на станции можно выйти было, кипятку набрать да воздухом живым подышать. А тут как не в вагоне — во дворце прямо.

— Не видела ты дворцов, Настенька, — я улыбнулся. — Иди, устраивайся. — подтолкнул ее к купе.

Специальный вагон начальника строительства — это большой пульмановский вагон американской постройки. В нем был предусмотрен большой салон для заседаний, занявший половину пространства и четыре жилых купе. Так же в вагоне находилась небольшая кухонка. Еду подавали в салон, который так же использовался как столовая. Сегодня в вагоне ехал только ревизор из Санкт-Петербурга, закончивший проверку строительства Обского моста, и мы с Настей.

Ревизор был сухим, желчным человеком с нездоровым цветом лица. Такой желтоватый оттенок кожи бывает у людей, страдающих заболеванием печени.

Во время обеда он сухо поздоровался, сел за свой столик и быстро съел овсянку и запил бульоном.

— Принесите мне соды и воды в купе, — попросил он официанта.

— Желудком мается, — тихо шепнула Настя.

— Обсуждать других людей не хорошо, — попенял ей.

— Я не обсуждаю, я диагно… — она споткнулась на сложном слове, но собралась и все-таки выговорила:

— Диагно-сти-ру-ю. Уф! Это мне Наталья Николаевна рассказывала, как определять, какая болезнь у человека.

— Отлично, но давай-ка ешь, а то за разговорами все остынет, — и я подал ей салфетку.

Настя посмотрела на меня, так же, повторяя за мной, развернула и постелила ее на колени. Потом взяла ложку и довольно быстро управилась с солянкой. После, аккуратно нарезая кусочки, довольно успешно управилась с бифштексом. Но вот чай… К чаю официант подал шоколадные конфеты. Настя развернула одну, положила в рот и закрыла глаза от наслаждения.

— Я бы кажется, только шоколадом бы и питалась, — тихо прошептала она.

— И стала бы толстой-толстой, — я усмехнулся.

— Толстая — значит красивая, — она фыркнула, — так тятенька сказал, когда на Марфе женился, — вспомнив об отце, она расстроилась, аппетит пропал и девушка отодвинула от себя вазочку с конфетами.

— Моя мама была маленькой, худенькой, как птичка. Тятенька так и звал ее: «Птичка моя». Любил сильно. А Марфа… приворожила она его, что ли?..

— Пойдем-ка отдыхать, устала за дорогу, да и после болезни силенок еще мало, — и я проводил ее до купе.

Дорога была долгой, но не скучной. Заметил, что рядом с Настей хорошо даже просто молчать, сидя у окна вагона. Просто смотреть на проплывающий за стеклом пейзаж. Она была очень удобной спутницей, деликатной, не навязчивой, не болтливой.

Я ежедневно перевязывал руку, смазывая той «микстурой», которой меня снабдил Фердинанд Егорович. Радовало, что пятно на руке не растет, но вот то, что оно не исчезало, сильно беспокоило. Такого конца, какой настиг Боголюбскую, я бы для себя точно не хотел. Да простит меня Бог за цинизм, но я не настолько люблю золото.

«А сказка про золотую антилопу точно не спроста возникла», — в который раз за последние дни, подумал я.

Через четверо суток прибыли в Санкт-Петербург. Настя растерялась, она никогда не была в большом городе и толпа народа ее напугала. Она неосознанно сунула свою ладошку в мою руку.

Ободряюще улыбнулся девушке и задумался: а ведь с Настей вопрос надо решить в первую очередь. Но сначала ее нужно представить деду. А дед сейчас, в двенадцать дня, находится в своей конторе, на Большой Морской улице.

На площади у вокзала стояли извозчики, выкрикивали, перебивали друг друга, стараясь привлечь седоков:

— А вот сюда, молодой барин!

— Заграничная немецкая коляска! Едет, что лодочка плывет!

— Лошади — что огонь, из великокняжеской конюшни! Домчат в любой конец махом!

— А цена ниже, на три копейки! — заорал кто-то из извозчиков, на что ему ответили солидным басом:

— Морду набьем, ежели цену сбивать будешь.

Обладатель солидного баса нас и повез. Сам он был мелким и щуплым, но говорил так, что если закрыть глаза, представлялся как минимум Иван Поддубный.

В конторе деда не оказалось, зато я нос к носу столкнулся с человеком, которого не хотел бы видеть, особенно — сейчас.

Мой «дядя», Василий Иванович Рукавишников, собственной персоной.

— Ба-ба-ба! Любезный племянник! — начал он говорить и большой кадык на его шее запрыгал вверх-вниз между уголками воротничка белоснежной рубашки.

Он не был худ, но, видимо в деда, тонок в кости, вот только ростом старому Рукавишникову уступал. Да и мне тоже. Я смотрел сверху вниз на этого щеголя в нежно-лиловом пиджаке, на его галстук, заколотый булавкой с опалом. На его холеные белоснежные руки с запястьями, густо поросшими черным волосом, в котором запуталась тонкая цепочка браслета — тоже с опалом, на подвижные пальцы, унизанные перстнями. Лицо со змеиными каре-зелеными глазками имело такое выражение, что казалось, сейчас из-под пышных усов выскочит раздвоенный змеиный язык. При всей его показной мягкости и романтичности, глядя на Василия, каждый сразу понимал, что человек это опасный. И, самое главное — подлый.

Если с другими людьми он старался пустить пыль в глаза, то со мной ему не хватало выдержки даже на простую корректность.

— С прибытием-с, — и он, едко усмехнувшись, театрально раскланялся. — А батюшки, знаете ли, нет-с. Отбыл, знаете ли, на Адмиралтейскую набережную, в известный вам дом за номером сорок семь. Да-да-да в тот самый дом который он подарил моей любезной сестрице по случаю свадьбы, да потом назад забрал, а отдал все деньгами и ещё имение на реке Оредеж, подле Рождествено. И не вашими ли стараниями произошла такая смена настроения у старика?

— Вы слишком большое значение придаете моей персоне, но — благодарю за информацию, — ответил ему, разворачиваясь, чтобы покинуть контору.

Василий Рукавишников зацокал языком, произнес длинную фразу на смеси итальянского, французского и английского языков. Потом, неприятно хихикнув, будто бы «спохватился»:

— Все время забываю о вашем скудном образовании, — он подошел вплотную к Насте, та юркнула вцепилась в мой рукав и юркнула за мою спину.

— А кто есть сие прелестное дитя? Что ж вы не представляете мне её, а, любезный племянник?

Он так и сыпал словами. Василий Иванович немного заикался и чтобы скрыть этот недостаток старался говорить быстро и четко.

Он так и сыпал словами. Василий Иванович немного заикался и чтобы скрыть этот недостаток старался говорить быстро и четко, но так, как по-русски он выражался с большим трудом, понять его быструю речь было сложно.

Я удивился: странно, что это он вдруг так разговорился? За все время моей учебы в Горном институте, «дядя» ни разу не заговорил. Единственный раз он, говоря обо мне в третьем лице, высказал деду, еще когда мы только прибыли в Петербург три года назад:

— Волком смотрит… Волчка значит привезли? Бастарда так сказать? Ну-ну, поздравляю, вы, папа, как всегда неподражаемы, — и манерно зааплодировал, издевательски даже, чем вызвал приступ ярости у старого Рукавишникова.

— Опять ты в мои дела нос суешь? Федор точно такой же твой племянник, как и сын твоей сестры Елены, и такие же права на наследство имеет! — рявкнул дед.

— Я ж и говорю папа Вы неподражаемы, — и, вытащив из петлицы пиджака — в тот раз мягкого салатного цвета — живую гвоздику, поднес ее к носу и шумно вдохнул.

— Пшол вон из моего дома! — заорал Рукавишников так громко, что слуги попрятались кто где, один Анисим спокойно стоял рядом с бушующим дедом. — Чтоб глаза мои тебя не видели!

В тот раз Василий сделал круглые глаза и удалился с видом оскорбленной невинности. С тех пор дядя Василий появлялся в доме на Большой Морской и в Рождествено только по формальным поводам — поздравить с праздниками и днем рождения Ивана Васильевича. Потом, я слышал, как дед возмущался по этому поводу, Василий попытался затеять процесс раздела имущества, как говорил потом дед, зять науськал его сына. Зять — Набоков — известный и очень грамотный юрист, если бы он взялся вести процесс, результат был бы спорным. Но — узнав, что заводы переданы мне в собственность на основании дарственной, Василий притих. Однако по поводу его отношения ко мне я не обольщался. А завтра как раз день рождения деда, и придется сидеть за одним столом с этим… На ум лезло нецензурное слово, лучше всего отражающее суть этого человека, но я прикусил язык. За моей спиной стояла Настя. И поэтому я попытался сгладить его грубость:

— Добрый день, Василий Иванович! Вот только прибыли. А это Анастасия, моя дальняя родственница и знакомая.

— Да-да-да. Очень понимаю.«Cousinage — dangereux voisinage», — и он ухмыльнулся.

— Говорите, пожалуйста по-русски, Василий Иванович, девушка не понимает ваших шуток, — одернул его.

— Милль пардон. Но, я так понимаю, мадемуазель приехала учиться? В какое-то, так сказать, заведение? Уж не в Смольный ли институт? Ежели девица из благородных, то, так сказать, la noblesse oblige… Ежели нет, то это повлечет некоторые расходы. Но все поправимо — деньги пыль, так сказать. Золотая пыль, на содержание должно хватить, — и он выразительно посмотрел на меня.

— Василий Иванович, вы сейчас не сказали ни слова плохого, но умудрились оскорбить и меня, и мою спутницу своими грязными намеками. Так что давайте закончим разговор. И не будем терять драгоценное время, мне нужно доложить Ивану Васильевичу об итогах моей поездки, — я взял Настю за руку и направился к выходу.

— Да-да-да… Time is money, как говорят наши друзья по ту сторону океана, — произнес он мне в спину.

— Вы правы, время — деньги, — ответил я, придерживая двери и пропуская Настю вперед.

Дядя рассмеялся — заливисто, от души.

— А вы растете, любезный племянник. Вот и шутить научились. А то всё волчком смотрели. Кстати, говоря могу подвезти вас на Большую Морскую. Вот мой выезд стоит. Рысаки орловские. Хотя, знаешь ли мон шер, хочу купить автомобиль Даймлер-Бенц.

Напоследок Василий Иванович галантно попытался поцеловать руку Насти, чем вогнал её в краску.

— Ну-ну. Не смущайтесь, — он явно наслаждался ситуацией. — Я, знаете ли, безнадёжный романтик. Гуляйте со мной по кладбищам готических соборов, покидая пределы элитарных и рационалистических суждений и присоединяйтесь ко мне в вечных поисках странного и возвышенного. Уверяю, это будут незабываемые прогулки. Оревуар, мон шер!

Он язвительно усмехнулся и, помахав рукой, отъехал.

Извозчик, который довез нас до конторы, ожидал возле подъезда. Я усадил Настю и сел сам. Портфель с образцами от Засса и отчетом Зверева держал в руках, остальные саквояжи оставались загруженными в пролетку.

— Какой странный господин… Кто же по кладбищу гуляет? Это место не для прогулок, там покойники лежат, их тревожить нельзя — грех это, — серьезно произнесла девушка.

— Люди разные, — пожал я плечами. — и такие тоже бывают.

Настя замолчала — все два часа, что длилась дорога. На мои вопросы отвечала односложно, и все попытки разговорить ее не увенчались успехом. Уже когда подъезжали к усадьбе, она задала вопрос — прямо, в лоб, без экивоков:

— Он посчитал меня твоей девушкой для утех? — спросила она серьезно и добавила:

— Содержанкой?

— Настя, запомни, что я сейчас тебе скажу… — я тоже говорил прямо, без скидок на ее наивность. — Ты в Санкт-Петербурге. И люди здесь разные. Сегодня ты столкнулась с пошлостью, а еще есть грубость и злоба. Если ты хочешь здесь жить, учиться и пройти тот сложный, но достойный всякого уважения путь, то тебе уже сейчас надо отрастить шкуру, как у носорога.

— Кто такой носорог? — она нахмурила бровки.

— Есть такой зверь в Африке, — я улыбнулся. — Близкий родственник свиньи, но крупнее обычной хрюшки раз в десять, и на морде у него два огромных рога. Связываться с таким зверем охотники не рискуют. Пробить его шкуру даже с близкого расстояния очень сложно.

— Я не хочу быть такой бесчувственной, — просто ответила девушка. — но я тебя поняла. Постараюсь не принимать на свой счет чужие грязные мысли.

— Вот и хорошо. Настя, я буду всячески помогать тебе и опекать, но учти, что я не всегда буду рядом с тобой, — предупредил ее.

Рождествено поразило Настю. Пока подъезжали к главному дому по парку, мимо фонтанов и клумб, мимо увитых зеленью беседок, она притихла и как-то, мне показалось, даже вжалась в спинку сиденья.

Стоило остановиться, тут же к пролетке подскочили слуги, у Насти буквально из рук забрали ее саквояж, подхватили мои вещи и удалились в дом. Я подвел девушку к высокому крыльцу. Тут же будто из воздуха «материализовался» Анисим.

— Федор Владимирович, нам уже телеграфировал господин Зверев, что вы едете со спутницей. Я взял на себя смелость приготовить для барышни комнату для гостей. Позвольте, я провожу? — И приказчик, кланяясь, увлек девушку за собой.

Она несколько раз оглянулась, но я сказал:

— Все в порядке, Настена, не бойся.

Быстро взбежал по ступеням в холл и едва не нос к носу столкнулся с дедом.

— Ну слава Богу, прибыл! — пробасил он. — За смертью тебя посылать буду, пока приведешь — поживу еще чуток.

Он порывисто прижал меня к груди, крепко обнял и похлопал ладонями по спине. — Ну, здравствуй, внук! Рассказывай, что наездил и что привез? Только про девицу потом, уже наслышан. Ты как умудрился с Васькой-то встретиться? Наговорил поди тебе гадостей?

— Да все в порядке, дед. Пойдем в кабинет, отдам тебе бумаги, что Зверев передал, да о собрании отчитаюсь.

— Все потом. Отчет я сам просмотрю, — он протянул руку.

Я, открыв портфель, достал стопку бумаг и отдал деду. Тот быстро пролистал, зацепился за что-то взглядом, удивленно поднял брови, хмыкнул,

— Иди приводи себя в порядок. После ужина поговорим обстоятельно, — и быстро направился к лестнице, взбежав по ступенькам с почти юношеской легкостью.

Я принял ванну, переоделся, рубашку выбрал попроще, но Анисим следил, чтобы воротники были накрахмалены, а галстуки подобраны в тон костюму. Плюнул на моду этого времени, достал из своего саквояжа простую рубаху-косоворотку, надел, подпоясался ремнем. Синие брюки, сапоги — вид заправского рабочего. Хорошо, что дед не сноб.

Прежде чем пойти на ужин, заглянул в библиотеку. Нашел полках Брема, десятитомник «Жизнь животных». Выбрал ту часть, где рассказывается про Африку, с красочными картинками. Хмыкнул, увидев иллюстрацию с носорогом, положил закладку и только после этого отправился к Насте.

Постучал. Настя открыла сразу же.

— Федя, так не должно быть! — с порога огорошила меня Настя.

-⁈

— Федя, так барыни живут, или дворянки. А я крестьянского сословия. Я печь каждое утро топила, воду носила, коров доила. Я не умею так жить! — и, ткнувшись мне в грудь, разрыдалась.

— Ну вот что мне с тобой делать? — я улыбнулся, погладил ее по коротким волосам, вздохнул и спросил:

— Я правильно понимаю, что сейчас тебе очень плохо оттого, что очень хорошо?

— Угу-у… — она кивнула, отстранилась и вытерла лицо рукавом.

— Пойдем ужинать? — пригласил ее.

— Нет. Я поем со слугами, в людской. Не пойду за стол, где господа будут обедать, — она спрятала руки за спину.

— Что руки прячешь? Держи вот, принес тебе, — я протянул ей книгу, раскрыв на нужной странице.

— Это носорог? Какая красота! Как же хорошо нарисовано. А можно я возьму почитаю? — и прижала томик Брема к груди.

— Бери. Тебе же принес. И давай провожу тебя на кухню? — предложил ей.

Анисим, который проходил мимо гостевой спальни, услышал мои последние слова.

— Федор Владимирович, позвольте я отведу девушку, — сказал он таким тоном, будто и не спрашивал разрешения. — Вы идите в столовую, там уже сервировано. Не хорошо заставлять ожидать Ивана Васильевича.

Я не стал спорить.

В Рождествено трапезы проходили в большой столовой, за длинным столом, сервированным по всем правилам. Анисим следил за этим строго. И готовил, не смотря на все остальные дела, для Рукавишникова сам. Другие повара занимались обедами для многочисленных слуг, или готовили, когда случались званые обеды, приемы, или просто приезжали гости.

Я посмотрел на стол. Сегодня ужин был простым: омлет, зелень, фрукты, сдоба ваза с яблоками, вазочки с вареньем. Самовар, который в этой столовой на сверкающем столе, среди серебра, фарфора и хрусталя, смотрелся примерно так же, как седло на корове. Но — вкусы Рукавишникова не обсуждались. Хотя обычно он пил морсы — чаще клюквенный, но иногда брусничный, которые стояли здесь же в графинчиках, чай по его распоряжению на столе был всегда.

— Федор, ты уже здесь? — в столовую вошел дед. — Тут телеграмма от Дмитрия Ивановича пришла. Арестовали ту бабу, которая дом твоего благодетеля сожгла и его самого загубила. Суд будет, скорее всего на каторжные работы определят.

Он сел во главе стола, я по правую руку от него. Но приступить к еде не успели, вошел Анисим.

— Господин Рукавишников… — начал он и вдруг закашлялся.

Иван Васильевич, который успел уже плеснуть морса в высокий фужер и хотел сделать глоток, протянул напиток приказчику.

— На вот, смочи горло, — проворчал он. — Носишься по лестницам, как угорелый. Спокойствие уже пора заиметь, чинность, годов-то тебе, Анисим, уже не мало.

Анисим кашлянул еще пару раз, залпом осушил фужер.

— Спасибо, Иван Васи… — и захрипел, дернув воротник рубахи.

Изо рта полезла пена. Он рухнул и забился в конвульсиях.

Я кинулся к Анисиму, повернул его лицом вниз. Открыл рот и постарался прижать пальцами язык, чтобы не запал в горло.

— Что встал столбом⁈ — крикнул лакею. — Пулей на кухню! Неси теплой воды, соду пекарскую и марганцовку!

— Марганцовку? — растерянно переспросил лакей.

— Соль марганцевую. Быстро, все что найдешь!

Лакей отмер и унесся выполнять приказ.

— Дед, давай воду, в графин из самовара кипятка плесни, — Рукавишников, сидевший с выражением абсолютного шока на лице, вздрогнул, засуетился.

Через минуту у меня в руках был хрустальный графин с водой. Я перевернул Анисима, которого били конвульсии и влил воду ему в рот. Лил медленно, чтобы не захлебнулся. То, что это отравление, и ежу понятно, но радовало, что нет запаха миндаля — может, получится откачать.

Вокруг бегали слуги, вода с содой была у меня в руках, марганцовку не нашли, да и черт с ней, заливал ему в горло то, что имелось. Анисим кашлянул раз, другой, наконец, изо рта фонтанами начало извергаться содержимое желудка.

Я краем уха слышал, как распоряжался дед:

— Чтобы все, кто есть в доме, собрались в бальной зале! Таз несите и тряпки, что встали столбом! За доктором послали⁈

Анисима скрутило. Изо рта пошла желчь, он открыл глаза и слабо прошептал:

— Воды…

— Вот ведь шельмец, да в тебя ее почитай ведро влили! — Рукавишников присел рядом со своим слугой и салфеткой промокнул ему лоб, вытер щеки и губы.

Я протянул руку и кто-то из слуг подал стакан холодной воды.

— Анисим, пей маленькими глотками, совсем по чуть-чуть, — предупредил его и поднес стакан к губам.

Он отхлебнул раз, другой, потом обессиленно откинулся на руки деду.

— Быстро подняли его и в его комнаты. Разденьте, уложите в кровать, — отдал приказ дед. — Доктора сразу проведете к Анисиму. А мы сейчас подойдем.

Анисима подняли, унесли. Дед встал, я тоже. Он, зло вонзая трость в паркет, широким шагом направился к дверям и распахнул их настежь. В столовой уже начали уборку. Я во-время спохватился, вернулся к столу, взял графин с морсом, из которого дед налил в свой фужер, но потом дал Анисиму. Посмотрел на свет — какой-то мутный осадок. Ладно, разберемся, что туда подсыпали и кто.

Деда догнал уже возле бальной залы.

Два лакея распахнули перед нами двери, и я, следом за Рукавишниковым, вошел в огромный танцевальный зал. Признаться, как-то раньше не задумывался, сколько народу работает в Рождествено. Поместье обслуживали по меньшей мере сотня человек.

Прачек дед сразу отправил восвоями. То же и с горничными. Задав несколько вопросов на тему кто где находился, когда готовился обед, отпустил садовников, истопника, конюхов. Остались повара, кухарки, лакеи и… Настя.

Лаке были одеты одинаково: красные рубахи-косовортки, синие кушаки, жилеты и сапоги — черные, начищенные до блеска. Сын Рукавишникова — Василий — когда бывал в гостях, обычно морщился.

— ПапА, — говорил он, ставя ударение на французский манер — на последнем слоге, — что за представление в стиле «а-ля-рюс»? Когда прихожу к вам сс визитом, то иногда кажется, что я в Париже, в ресторане «ля Куполь»… — он брезгливо морщился, оглядывая «униформу» прислуги. — Знаете, папА, я за границей, особенно во Франции и в Италии, стараюсь обходить эти псевдорусские рестораны десятой дорогой. Меня от них коробит.

— То, что тебя русская земля кормит, и русские рабочие твои поездки по заграницам оплачивают, тебя никак не коробит? — обчно отвечал Рукавишников.

— ПапА, вы так до социализма договоритесь, — вроде бы в шутку, отвечал Рукавишникову сын, но смотрел на отца при этом не очень хорошо, как-то предупреждающе, что ли?..

— Итак, кто принес морс к столу⁈ — рыкнул Рукавишников, эхо ответило раскатистым «у-у-у» под высоким потолком.

— Я-а… — проблеял лакей на фоне красной рубахи даже не бледный, а какой-то прямо-таки мучнистый.

— Ты, ирод⁈ — дед подскочил к лакею и замахнулся тростью.

Я успел перехватить его руку до того, как палка опустилась на голову несчастного.

— Дед, остынь, — попросил его. — Давай я сам дальше — отодвинув деда в сторону, я обратился к лакею:

— Как тебя зовут?

— Прокл… — просипел бледнолицый в красной рубахе.

— И что, прокл, где ты взял тот графин с морсом? — спросил я строго.

Но тут за лакея вступилась Настя:

— Федор, он не специально! — сказала она твердо. — Он нечаянно уронил тот графин и взял со стола Анисима — он себе уже приготовил еду. Просил меня не говорить, но я думаю, что разбитый графин стоит меньше, чем отрава в морсе.

— Настя, расскажи точно, что случилось с того момента, когда ты ушла с Анисимом? — я задал вопрос как можно мягче, видел, что Настя и так напряжена и не знает, как реагировать на ситуацию с отравлением.

Настя поправила кружевную косынку, сердито глянула на деда и заявила:

— У Прокла руки, конечно, не из того места растут, и графин он грохнул об пол знатно, но отраву точно не сыпал. Просто взял морс со стола Анисима. Когда Анисим меня на свою кухню привел, отсюда какой-то человек вышел. Он еще Анисиму кулаком погрозил и сказал, что все, мол, по-моему будет. И ушел. Анисим усадил меня к столу и попросил подождать, мол, вернется и вместе потрапезничаем. А тут вон оно что случилось…

Рукавишников отпустил прислугу.

— А ты останься, — велел он Насте. — Больно бойкая девица. Федор, это ее ты с Хмелевки привез?

— Её. — кивнул я. — И собираюсь отдать ей все свое внимание и помощь.

— Долги платить надо, — кивнул Иван Васильевич.

— Доктор приехал! — в залу вбежал лакей.

— Пойдемте, послушаем, что скажет, — и Рукавишников, кивнув мне, направился к лестнице.

Анисим лежал в кровати бледный, как стенка.

— Ну что, не закашляй ты, я бы отравился, — констатировал Рукавишников.

— Да как так, — едва ворочая языком, возразил Анисим. — Это не вам отрава была — мне. И даже знаю, кто ее так щедро насыпал в мое питье.

И Анисим вдохнул, тяжело, будто на плечах его лежало все горе мира.

— Не разговаривать. — произнес врач, ощупывая больного.

Анисим кряхтел, но не возражал. Уже потом, когда доктор закончил и выдал вердикт, Анисим вздохнул.

— Ваш внук сделал все, что нужно было. Очень быстро, очень во-время оказал первую помощь. Промыл желудок. Я бы на его месте сделал бы то же самое. Но вот кто отраву подсыпал и какую — это выяснять надо.

— Не надо, — слабо произнес Анисим. — Это я сам знаю и сам разберусь, — прохрипел он.

— Разберется он. — проворчал дед. — Федя, вот от души благодарен, что ты этого оболтуса спас. А то даже представить не могу, что бы мы с тобой ели, помри он, — дед говорил нарочито сердито, но я видел, что он до глубины души потрясен случившимся и рад, тоже до глубины души. Что все так хорошо закончилось.

Доктор прописал лекарства, Рукавишников решил сам остаться со своим приказчиком на ночь, поить его из ложечки микстурой и менять компрессы ему на лбу.

Меня он отправил спать, сказав:

— Иди, Федор. Анисим меня с того света вытащил, теперь моя очередь. Как ты правильно сказал. Долги отдачи просят.

Я вышел из комнат Анисима, тихо прикрыв за собой дверь.

Стемнело. Коридоры освещались электрическими лампами — одними их первых в Российской Империи. Консерватором Иван Васильевич был в моральном смысле. Во всем остальном Рукавишников был прогрессистом и внедрял технические новинки в быт в первую очередь.

В Рождествено не было приведений, откуда им взяться на электрическом свету-то?..

Но, когда я вышел в коридор первого этажа, желая выйти вечером в парк — просто прогуляться и подышать, я заметил темную фигуру, выскользнувшую из одной стены и пропавшую в другой…

Я подбежал к стене, ощупал все выступы, попробовал повернуть светильник, подвинуть плинтус — все тщетно. Вернулся к деду. Он сидел у постели спящего Анисима с лицом, полным скорби.

Увидев меня, Рукавишников поднял голову и тихо сказал:

— Вот ведь, Федя, единственно верный человек остался. Да вот ты еще, чистая душа. На него я, как на самого себя положиться могу. Это ведь меня хотели отравить. Зря он все на себя берет. Как пить дать, меня.

— Вот тоже так думаю, — подошел к деду, положил руку ему на плечо. — Иван Васильевич, оставьте с Анисимом кого-нибудь, пойдемте со мной.

— Глафира! — крикнул дед.

В комнату тот час вошла женщина средних лет, сухощавая, строгая, в обычном платье с воротником под горло и длинным рядом пуговиц от шеи до живота. На носу очки, в ушах маленькие серьги — других украшений на ней не было.

— Найди кого-нибудь, чтобы от Анисима ни на шаг, — распорядился дед, поднимаясь.

Обратил внимание на то, как он тяжело опирается на трость. Все-таки старик перенервничал. Хорошо, что Анисим выжил, не знаю, как Иван Васильевич перенес бы смерть даже не слуги — друга, причем единственного.

Мы вышли в коридор.

— Что-то случилось? — спросил Рукавишников.

— Пока не знаю. Надо с дворецким поговорить. И того лакея, что сервировал на стол, допросить как следует бы, — я не мог четко сформулировать своих подозрений, но почему-то казалось правильным все проверить еще раз.

— Прокл? — удивился дворецкий, когда мы его спросили. — Да вот только тут пробегал…

Прошли с дедом в людскую, но никто не видел лакея по имени Прокл. Вышли через кухню к черному ходу и дед едва не споткнулся о тело, лежащее у стены.

Я присел рядом, перевернул лежащего лицом вверх. Нашелся, пропавший, но — поздно…

— Шею свернули, мертв, — я встал. — Вот буквально недавно убит, окоченеть еще не успел.

— Да что ж это такое творится⁈ — взорвался Рукавишников. — В собственном доме покою нет! Иван Степаныч! — крикнул он дворецкого. — Отправляй за полицейскими и снова за доктором.

— Пойдемте посмотрим еще одно место, — я потянул деда за рукав.

Мы вышли в коридор, где я заметил мелькнувшую тень. Может быть, мне показалось, но проверить все равно надо.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь у стены. — Иван Васильевич, здесь есть какой-нибудь тайный ход?

— Ушлый ты, Федя. Как узнал-то? Тут мои ребятишки, когда маленькими были, в прятки играли. Так кроме них никто этим ходом и не пользовался. Построили еще при прежних владельцах, — он подошел к стене, надавил тростью на одну из плашек паркета у плинтуса — и часть деревянных резных панелей отъехала в сторону. — Прежний владелец, надворный советник Николай Ефремович Ефремов, получил во владение Рождествено по указу императора Павла. Он-то тут тайных ходов и понастроил. Да и сам покойный император Павел Петрович большой затейник был по части всяких подземных ходов, тайных комнат и прочей европейщины. Возьми хоть Михайловский замок, хоть Приоратство Мальтийского Ордена — там без карты войдешь и обратно никогда не выйдешь, такая путаница. Или Гатчинский дворец взять — та же картина. А здесь все ходы, какие обнаружились, велел намертво заделать. И этот тоже. Как он оказался открытым? — удивлялся дед, пока шли тайным ходом.

Через ход вышли прямо к пруду. Крутой спуск вел к берегу, где у самой воды лежало еще одно тело. На другой стороне пруда в вод качалась брошенная лодка.

— Вот прямо смотрю и мне сейчас на ум романы господина Крестовского приходят, — проворчал дед. — «Петербургские трущобы», там тоже трупы во множестве лежат — на каждой странице. И ведь тоже там все началось из-за наследства, — Рукавишников вздохнул. — Васькиных рук дело, тут даже и предполагать нечего. Сильно он обижен на меня, что тебе, Федя, самые лакомые куски отписал. И опекуном не его назначил, хотя Васька просился. Но — дать ему власть над деньгами, это все равно, что коту мышь доверить. Не в дело деньги пустит, а на всякие излишества, причуды да затеи потратит.

— Следователю о своих подозрениях сообщите? — осторожно поинтересовался я.

— Нет. И ты молчи, — дед нахмурился. — Сам разберусь, все-таки родная кровь — не водица. Посторонних в такие вопросы пускать нельзя. Сор из избы выносить, Федор, последнее дело.

И он повернулся спиной к пруду.

— Это не покушение в прямом смысле, — продолжил дед, уже когда шли по длинному потайному ходу обратно в дом, — это предупреждение мне, от сынка моего дорогого. Мол, одумайся, пойди на мировую, признай меня единственным наследником. А вот ему! — тут Рукавишников остановился, стукнул тростью об пол и, сложив пальцы в крепкую фигу, потряс ею в воздухе. — Подавится, каждой копейкой подавится. Я уже столько всего отписал. Что ему, что дочери, Елене. Тут уж по Петербургу слухи давно ходят, что Набоков Владимир Дмитриевич на деньгах женился… Так оно и есть. А Васька… Васька зятем вертит, как хочет…

Вечер прошел в беседах со следователем, опросили всех, потом жандармы увезли труп с пруда, чей — пока неизвестно.

Личный врач Рукавишникова, второй раз за сегодня посетивший Рождествено, констатировал смерть лакея Прокла.

— Это какую силу иметь надо, чтобы вот так, одним щелчком, шею человеку сломать? — он поцокал языком. — И если судить по тому, как голова была свернута, преступник не просто силен был, он еще и высокого роста. Вот прямо как вы, господин Рукавишников. Вот тот злодей, что у пруда застрелен был, как раз по росту и подходит. И стреляли-то в него с близкого расстояния. Собщник лишнего свидетеля убрал, — строил предположения доктор.

Семейного врача звали просто — Иван Сергеевич. Он был маленьким, кругленьким и добродушным.

— Раз уж я здесь, пройдемте, гляну еще раз вашего отравленного, — предложил он.

Когда вошли к Анисиму, экономка, Глафира Семеновна, встала.

— Как Анисим? — спросил Рукавишников.

— Спит, — тихо ответила экономка. — Жар спал, но я все равно компрессы на голове меняю.

— Правильно делаете, Семеновна, — одобрил ее действия врач.

Он был частым гостем в Рождествено — и по делу заезжал, и просто так, не забывал заглянуть к старому приятелю на ужин или обед. Домочадцев — если не всех, то тех, кто работает в поместье давно, Иван Сергеевич знал хорошо. Так что его обращение к экономке по отчеству не удивительно, и никто не посчитал это неуважением.

— Первую помощь грамотно оказали, — Иван Сергеевич прошел к кровати, поднял руку больного, проверил пульс, глядя на часы. Потом снял с головы Анисима влажную тряпицу и потрогал лоб. — Еще бы пять минут — и все, спасать бы некого было. Кстати, Иван Васильевич, проверил я морс, которым вас угостить хотели, и вот что думаю…

Он подошел к Рукавишникову, взял его под руку и вместе они вышли из спальни. Я за ними. Закрывая дверь, заметил, как экономка, прежде чем положить компресс на лоб приказчика, быстро поцеловала его в щеку и прошептала сердито:

— Вот только вздумай мне умереть! Я же тебя, Анисим, с того света достану!

Я улыбнулся — страсти, прямо-таки, шекспировские. Оставив престарелую Джульетту разбираться со своим потрепанным жизнью Ромео, догнал деда и доктора.

— … не ошибаетесь? — уточнял что-то дед, когда я подошел к ним.

— Да куда уж точнее? — Иван Сергеевич снял очки, протер стекла белоснежным носовым платком и снова водрузил их на нос. — Растительный яд. Судя по вашему рассказу — клещевина. Что-то посерьезнее бы добавили в морс, так быстро не откачали бы. Завтра с утра распорядитесь, чтобы Анисиму кроме киселей ничего не давали. День путь на кисельках поживет. А там кашки можно, жиденькие и бульоны — куриные, рыбные. Но я завтра еще заеду, проверю, как он.

Когда проводили врача, я посмотрел на деда, осунувшегося и как-то враз постаревшего.

— Дед, а ведь ты так и не поел, — напомнил ему.

— Да какая тут еда, — он махнул рукой, — кусок в горло не полезет. Ты лучше расскажи, что думаешь делать с девицей, которую сюда привез? Уж не жениться ли вздумал?

Я мысленно выругался. За всей этой суетой совсем забыл про Настю! Где она сейчас? С кем? Чем занята?

— Так что, спрашиваю? — пробасил Рукавишников. — К свадьбе готовиться?

Ответил из чистого протеста:

— А если и так, возражать будешь?

— Нет, внучок, не буду. Я, как там, на Потеряевском руднике, в Беловодье одним глазком глянул, так у меня вся моя картина моей жизни переменилась. Смотрел на благость эту — небо синее-синее, луг, трава по пояс, поля засеянные. И так мне хорошо стало, такая благость в душу пришла… — он помолчал. — Все эти сделки, заработки, имущество — все это возня, на манер мышиной. И счастья от всего этого нет.

Он вздохнул, тяжело, долго, будто старался освободиться от застарелого душевного груза.

— Не собираюсь я жениться, дед, — успокоил старика. — Молод еще. А вот что касается Насти, то она учиться хочет. На врача вряд ли получится поступить, но женские медицинские курсы — это в самый раз для нее, — сообщил Рукавишникову.

— Так это просто, — он хмыкнул. — Зять мой попечительские заботы осуществляет, как раз эти курсы и попечительствует, — Рукавишников усмехнулся в усы. — С паршивой овцы хоть шерсти клок… Поговорю, возьмут твою подопечную, не беспокойся. Завтра сам с ней съезжу к Набокову.

Проводив деда до его спальни, я отправился искать Настю. В отведенной ей комнате было пусто, раскрытая книга одиноко лежала на кровати. Я подошел, взял в руки, перелистнул несколько страниц и положил на место.

Спустился вниз, в фойе нашел дворецкого.

— Иван Семенович, — обратился к нему, — вы Настю не видели? Девушку, которая со мной приехала и теперь гостит здесь?

— Как же не видел? Видел. Взяла миску с сырым мясом и пошла зверя вашего кормить. Я слугу с ней отправил, как бы не случилось чего, — дворецкий был старым человеком, но его выправке позавидовал бы любой военный. — Слуга прибежал, доложил, что в порядке ваша гостья. Зверя кормит. Волчок вроде как ее за свою признал, что очень удивительно. А так-то, пока вас не было, он только Анисима к себе подпускал. Тот и кормил его, и гулять с ним ходил.

Поблагодарил Ивана Семеновича и быстро вышел из дома. Так стыдно мне давно не было. За целый день не вспомнил, что меня ждет мой единственный друг в этом времени, верный и преданный. Даже не представляю, какой для него стресс эти три недели без меня?

Серый лохматый ком налетел на меня уже когда я подходил к вольеру. Мгновенье — и я на земле, Волчок вылизывает мне лицо, а рядом смеется Настя.

— Соскучился, бродяга! Как ты тут без меня⁈ Волчок…

Минут пять мы с ним валялись в траве, обнимаясь. Наконец, он отскочил и, виляя хвостом, побежал вперед. Потом остановился, склонил голову на бок, рыкнул и — снова вперед.

— Ну что, Настена, если не устала, прогуляемся немного? — предложил я девушке.

Она просто улыбнулась и пошла рядом со мной.

— Федор, а тебе не страшно жить в таком большом доме? — вдруг спросила она.

— Ну чего тут страшного? В поместье людей столько, что чихнуть в одиночестве нельзя, кто-нибудь обязательно «будьте здоровы» скажет. А ты чего-то боишься?

Она кивнула.

— Комната большая. У нас в Хмелевке весь дом был меньше той комнаты, что мне здесь выделили, — Настя всплеснула руками, потом схватила меня за рукав и, как-то по детски, доверчиво, посмотрела мне в глаза. Потом быстро-быстро продолжила:

— И там даже ванна есть своя. И горничные мою одежду разобрали, в чем в дороге была, стирать унесли. Остальное в шкафы повесили. Я помогать кинулась, а там такая строгая женщина, Глафира Семеновна, сказала, что я гостья, и мне не положено ничего делать. Федя, скажи, а если слуги все делают, чем хозяева занимаются?

Улыбнулся ее наивности, но постарался ответить серьезно:

— Мужчины работают, точнее — служат. Кто в армии, кто на государевой службе, а кто-то, как мой дед, кроме того, что он мировым судьей является, еще и заводами, и рудниками владеет. Заводы, Настенька и прочие предприятия — это тебе не рубль серебряный, который хочешь — в кошеле носи, а хочешь в кубышку спрячь. Там много сил надо приложить, развивать их, следить за новыми изобретениями. В Америке столько всего нового изобретают, что если не будешь в ногу идти, то и сам прогоришь, и люди, которые на тебя работают, без куска хлеба останутся.

— Ну это мужики, с ними понятно. А бабы?

— Настя, сразу обрати внимание: мужчины и женщины. Мужики и бабы в деревне коров доят и в поле пашут. Я не сноб, но ты будешь учиться на фельдшерских курсах, так что сразу привыкай говорить правильно.

— Фу, Федя, ты такой стал взрослый здесь, а ведь младше меня на целый год, — она нахмурилась. — Так все же, чем занимаются женщины, пока их мужья и отцы зарабатывают деньги?

— Здесь я тебе однозначно не отвечу. Основная забота, конечно же, дети и семья, — начал я, но девушка перебила меня, фыркнув:

— Ага, это как я сегодня наблюдала? Детей няньки нянчат, гувернантки учат, супы кухарки варят, в доме горничные уборкой занимаются. Так что вменяется в обязанности женщинам в таких вот домах? — и она, повернувшись, махнула рукой в сторону дома.

Мы как раз вышли к пруду, слава Богу, полицейские уже закончили здесь свои дела и ничего не напоминало о недавнем инциденте. Солнце уже заходило, ротонда казалась розовой на фоне заката. Деревья замерли, ни один листик не шелохнется в безветренную погоду. Пруд готов был поспорить с зеркалом, белые и розовые лотосы, которые завезли когда-то из Астрахани, обрамляли воду, как причудливая, художественная рама.

— Главная задача, все-таки, это воспитание детей. И помощь мужу в делах. Мы вот с тобой на пароходе «Кормилецъ» плыли… Пароходную компанию с самого этого первого парохода создала женщина — госпожа Мельникова. Ну что еще? Благотворительностью занимаются, бедным помогают, — я мог бы много рассказать, но старался выбирать понятные Насте слова и говорить о вещах, которые ей известны.

— А вот ежели женщина… ну или девушка, чья-то дочь там, не хочет ничего делать, тогда как? — настаивала Настя.

— Тогда на балы ходит, на воды ездит, а если еще характер плохой, то и служанок гоняет, — я как-то рефлекторно обнял Настю за плечи, она тут же скинула мою руку.

Вздохнув, добавил:

— Люди, Настенька, все разные. И знаешь, что самое страшное?

— Что?..

— Что судят они обо всем по себе.

— Ну это зря, — девушка снова нахмурилась. — В Библии сказано: «Не судите, да не судимы будете».

— На самом деле выполнить это условие очень и очень трудно, — возразил ей.

— Объясни! — потребовала девушка.

Я посмотрел на воду, на кувшинки и водяные лилии, на первые звезды, слабо мигающие на еще светлом небе. Вздохнув, повернулся к дому.

— Волчок, домой! — скомандовал псу.

— Ну так почему сложно? Это же простое условие: не обсуждай никого, не осуждай — что здесь такого невыполнимого?

— Настя, нет двух человек на всей Земле, которые бы одинаково чувствовали. Боль все по разному переносят, радуются разным вещам. А судят — то есть выносят суждения — исключительно опираясь на свои реакции и свой опыт, — тут мне вспомнилась карикатура из нулевых годов, которую когда-то, в прошлой своей жизни, увидел в интернете, и я даже обрадовался, что получится найти нужный и, главное, понятный для Насти образ:

— Настя, если рыбу судить по ее способности летать или лазать по деревьям, она всю жизнь проживет, считая себя дурой.

Настя фыркнула, потом усмехнулась и, наконец, рассмеялась от души — громко и звонко. Тем смехом, который я помнил еще по Хмелевке, когда первый раз встретил эту девочку.

Но смех оборвался внезапно. Настя, не глядя на меня, серьезно сказала:

— Вот и я говорю, нечего рыбе среди птиц делать. А я даже не рыба, я в этом доме… вон, как та лягуха в пруду.

И быстро пошла вперед.

Я никогда не пойму женщин! Никогда!!! Идешь, распинаешься, пытаешься объяснить, что люди разные, а она все сводит исключительно к дискриминации лягушек.

Запер Волчка в вольере, проводил Настю до ее комнаты и пожелал спокойной ночи. Вернувшись к себе, подошел к раковине, пустил воду, мысленно сказав спасибо деду за то, что в Рождествено был собственный водопровод, и сунул руки под кран. Вода сразу намочила повязку.

Да что за день такой? Обо всем позабывал! Как голову свою нигде не оставил?

Я развязал намокший узел, размотал бинт и поднес руку поближе к глазам. Пятно на ладони увеличилось, «паучьи» ножки подросли, одна доставала до запястья, а другая почти добралась до среднего пальца.

Достал из саквояжа раствор, которым меня снабдил Фердинанд Егорович, обработал пятно и замотал руку свежим бинтом.

Завтра прямо с утра к Менделееву. Откладывать больше нельзя.

Спал плохо, снилось что-то страшное, какая-то вариация на тему золотой антилопы, как если бы этот мультфильм сняли в жанре триллера. Причем во сне «жадным раджой» почему-то был я.

Утром соскочил с кровати как с пинка. Настроение — горы свернуть. Рассвет. Я оделся и бегом к Волчку.

— Ну что, друг, пошли гулять! — потрепал его за загривок, выпуская из вольера.

Он понесся вперед, я за ним. Обратил внимание на то, что бегу быстро, почти наравне с волкособом. Такую скорость я еще никогда не развивал.

Волчок радовался, нарезал круги, подскакивал, поскуливая и тявкая.

В какой-то момент он подпрыгнул и схватил меня за руку, за бинт, которым была замотана ладонь. Понятно, ему хотелось поиграть, но я все-таки попытался вырвать руку из его зубов. Бинт разорвался и дальше Волчок со счастливой мордой понесся вперед с белой тканью в зубах.

Я, смеясь, догнал его. От бинта остались обрывки.

— Ну и что ты натворил, хулиган? — пожурил пса.

Волчок сделал виноватую морду и склонил голову на бок. Потом собрал обрывки бинта, с той же виноватой мордой, как-то бочком, поджимая хвост, подошел ближе и положил обрывки рядом со мной.

— Ну ладно, ладно, — погладил его между ушей, за что тут же был свален на спину и подвергнут «водным процедурам» путем облизывания моей физиономии шершавым языком. — Волчок, поди прочь! Обслюнявил всего, — смеялся я.

К вольеру вернулись спустя час. Кто-то с кухни уже принес псу костей с мясом. Волчок глянул на меня, словно просил разрешения.

— Ешь, твоя порция, — я кивнул и, когда волкособ вошел в вольер, закрыл за ним решетку на щеколду. — Давай не шали, вечером встретимся, — сказал ему, будто тот мог понять. Понял. Махнул хвостом, подняв голову от миски. — Дел сегодня много, — сказал ему, как будто он был другом, а не собакой. Впрочем — он и был другом. — Как освобожусь — сразу к тебе, — пообещал ему, не подозревая что дел сегодня будет не просто много, а, буквально, за глаза.

Назад возвращался бегом и споткнулся уже на крыльце. Рефлекторно вцепился в перила, но все равно упал. Проехал по ступеням, сел и тупо уставился на руку. Мрамор перил мелкой крошкой лежал на ладони.

Что за ерунда?

Оглянулся — вокруг никого. Отлично, не надо будет объяснять, почему на перилах выдран кусок.

Ссыпал мраморную крошку на мощеную площадку, прошел пару шагов от дома и, вдруг сообразив, что произошло, присел и изо всей силы стукнул ладонью по камню. Каменная плитка пошла трещинами.

Увидел гвоздь — большой, из подковы, с квадратной шляпкой. Поднял, согнул легко, как травинку. Отбросил в сторону. Присел на ступеньку, задумался.

Чем бы ни было пятно на моей руке, но это не паразит. Симбионт? Вряд ли. Скорее скорее всего, эта колония микроорганизмов является чем-то типа актинии на раковине рака-отшельника. И уменьшилась она после контакта с гранитом. Думаю что я выступаю в роли переносчика к местам, богатым золотом, чтобы эта зараза, чем бы она не являлась, могла питаться и развиваться. Ладно, разберемся.

Но теперь, по крайней мере, понятно, как Боголюбская, вся переломанная, выбралась с рудника, как прожила три года с такими увечьями. И на Потеряевский рудник придется вернуться. Заночевать у той дороги… да что заночевать?.. Неделю буду сидеть на руднике, месяц — но выясню, что там вообще происходит.

Разжал пальцы, посмотрел на ладонь. После того, как нечаянно вырвал и размолол в крошку кусок мраморных перил, ножки у золотого «паучка» подобрались, а само пятно стало меньше.

Вернулся к себе. Едва успел сполоснуться после пробежки и одеться, как прогремело:

— Фе-оо-дор-ррр!!!

Дед не в духе, с чего бы это? Но тут же бросило в холодный пот: Анисим!

Выбежал в коридор, до комнаты Анисима добежал буквально за минуту. Дедов приказчик находился в кровати, полусидя, с подушками за спиной. Рядом экономка. Глафира кормила Анисима киселем, с ложечки, тот краснел, но послушно открывал рот, когда она подносила ложку к его лицу.

От сердца отлегло. Слава Богу, живой. Но по коридору все еще гремел бас Рукавишникова. Я вышел, прикрыл за собой дверь и направился в кабинет.

Рукавишников сидел за столом, перед ним бумага, исписанная мелким почерком. Подошел ближе. Понятно, письмо от Зверева получил. Узнаю его почерк.

— Иван Васильевич, что за шум с утра? Что вас расстроило? — спросил деда, присаживаясь с другой стороны стола.

— И когда ты мне рассказать собирался? — он потряс письмом перед моим лицом и бросил его на стол. — Покажи руку, — потребовал властно.

Показал. Из-за его рыка я не успел замотать ладонь бинтом и теперь пятнышко на моей руке блеснуло веселеньким солнечным зайчиком в сумрачном кабинете деда.

— И как эту заразу выводить теперь? Вот ведь ирония судьбы, всю жизнь золото добывал для рода, а теперь то же самое золото род изведет. — он вздохнул, запустил крючковатые пальцы в волосы, будто граблями расчесав их. — Что делать-то будем, Федя? — просил неожиданно тихо и как-то даже с извинением. — Все я. Не потащил бы тебя тогда на рудник, и все бы хорошо было.

— Дед, да не кори себя, мало ли как в жизни бывает. Разберемся, — попытался успокоить его. — И потом, я у тебя не единственный наследник, у тебя сын есть, внук в конце концов.

Упомянуть сына и внука было примерно тем же, что потрясти красной тряпкой возле морды быка. Реакция Рукавишикова была предсказуемой:

— Сын⁈ — рявкнул он. — Сын, говоришь⁈ Он с итальяшкой своим готов под венец пойти, мужеложец, содомит, он все дедовские законы похерил! Он веру нашу предал! А ты знаешь, что он в католики записался? Крестился в Италии? Знаешь⁈

— Дед, давай остынь сейчас, — сказал это очень спокойно. — Ты вчера не ужинал, и сейчас до завтрака злишься. Ну какое тут пищеварение может быть? Пошли в столовую, а все остальное — ну так по ходу дела разберем. Помирать пока никто не собирается — ни ты, ни я.

В столовой сели за накрытый стол. Дед молча развернул салфетку и постелил ее себе на колени. Он ел торопливо и молча. Разговор начал только закончив с блинами. Вытер лицо, усы и посмотрел на меня очень серьезно.

— С отчетами твоими ознакомился, — наконец, сказал он после долгой паузы. — По поводу статистики Зверев тоже написал интересно, но изучать надо. И с акционерами будущими ещё нужно говорить. Торопиться не будем, но и затягивать тоже не стоит. Работать нужно. А вот по поводу руки твоей и письма Засса Фердинанда Егоровича, что можно сказать? Как рука-то? — он нахмрился. — Не болит?

— Рука не болит, — ответил как можно спокойнее. — Микстура Фердинанда Егоровича помогает конечно.

— Так… поднимайся! Сейчас же едим к Менделееву, — он промокнул рот салфеткой, положил ее на стол. — Письмо нужно передать, и остальные бумаги. Образцы, о которых написал Зверев где?

— У меня, — ответил деду, тоже вставая из-за стола. — Упакованы так, что комар носа не подточит. Но я хотел сегодня Настю на курсы устроить.

— Это родить подождать нельзя, а курсы — они не убегут, — отмахнулся дед. — И руку твою показать, наверное, доктору Боткину. Он светило медицины.

— А кому из Боткиных? К Сергею Сергеевичу или к Евгению Сергеевичу? — уточнил я.

— К Сергею, — ответил дед. — У меня с ним дружественные отношения. На кафедре у него сложности. А я его поддерживаю в меру сил. Иди собирайся.

И он первым покинул столовую.

Я вернулся в свою комнату. Забинтовал руку, подошел к кровати и задумчиво посмотрел на железную кованую спинку. Охватил пальцами завиток, попробовал согнуть. Ничего не получилось. Как это работает? Не хотелось бы навредить кому-нибудь вот так, по неосторожности.

Взял кофр Засса, его бумаги, но прежде чем выйти к лошадям, заглянул к Насте.

Девушка сидела в кресле и так погрузилась в чтение, что даже не сразу услышала мое приветствие.

— Настена, — произнес громче и еще раз постучал по двери.

Она подняла взгляд от книги и я в который раз поразился цвету ее глаз. Глаза у Насти походили на грозовое небо. Темно-серые, а когда она сердится, то почти черные.

— Федя! — обрадовалась девушка. — А я тут зачиталась, не могу оторваться. Что, собираться? Поедем на курсы записываться?

— Не сегодня, — я с сожалением смотрел, как гаснет ее улыбка. — Настя, дела возникли. Сейчас я с дедом еду, а с тобой после обеда сразу отправимся. Подождешь?

— Конечно! — она улыбнулась и на щеках опять заиграли ямочки. — Я пока почитаю. Ой, Федя, тут все люди такие добрые, такие отзывчивые! Я с утра на кухне помогала картошку чистить, а потом меня Глафира Семеновна прогнала оттуда. Сказала, что гостье не положено. Я тогда взяла мясо и кости, думала, Волчка покормлю и погуляю с ним, а ты вперед успел. Подошла — вольер пустой. Ну потопталась, мясо в миску ему положила. Прогулялась — думала тебя встречу. А не встретила… — и она вздохнула.

— Не скучай тут, — я улыбнулся. — Я постараюсь быстрее вернуться.

Когда вышел к лошадям, Иван Васильевич уже сидел в пролетке и смотрел на часы. Увидев меня, он сердито постучал ногтем по стеклу, захлопнул крышку и убрал брегет в жилетный карман.

Сначала ехали молча, но дед не любил долго молчать.

— Васька, что придумал, — сообщил он мне, хмурясь, — он договорился с управлением Царскосельской дороги и по его требованию останавливаются напротив его дома на Вырице поезда. Лично для себя остановку сделал. Сибарит, растудыт его… — Рукавишников помрачнел, хотя, казалось, куда больше? — А я люблю по старине, он вздохнул. — По-простому, на лошадях.

Часа через полтора подъехали к зданию Главной палаты мер и весов на Забалканском проспекте.

— На месте ли Дмитрий Иванович? — спросил Рукавишников у привратника.

— На месте-с. Но очень заняты… — произнес осанистый швейцар.

— Ну нас то он точно примет. Из Сибири такие образцы и письма привезли, что весь научный мир ахнет, — сообщил ему Рукавишников.

— Проходите, — наконец, швейцар пропустил нас.

Быстро поднялись на второй этаж. У кабинета Менделеева на стульях сидели посетители. Пришлось немного подождать приемной.

Распахнулась дверь, Дмитрий Иванович попрощался, провожая высокого человека в очках. По виду — ученый, но я не знал, кто это.

— Приходите, как будете готовы, — сказал ему Менделеев, и тут же, увидев Рукавишникова, сразу переключился на него:

— Прошу, прошу, господин Рукавишников, — сказал он, тряхнув своей знаменитой львиной гривой. — Приветствовать у себя такого человека — просто честь для меня!

— Мы к вам по делу, — кратко ответил дед и прошел в кабинет.

Я вошел следом и плотно притворил за собой дверь.

— Что привело вас сюда, уважаемый Иван Васильевич и… — химик вопросительно посмотрел на меня.

— Позвольте представить моего внука, — тут же спохватился дед. — Рукавишников Федор Владимирович.

Менделеев кивнул, пригласил присесть.

— А вот что привело… тут даже не знаю, к вам ли надо обращаться или сразу ехать к Боткину, — будто размышляя вслух, произнес Рукавишников. — Федор, покажи что у нас.

Я поставил на стол кофр, достал бумаги Засса и подал Менделееву. Он взял и сразу начал читать, приговаривая:

— Интересно… очень интересно… Просто невероятно! — потом посмотрел на меня и уточнил:

— Вы были свидетелем этому событию?

— Даже больше, Дмитрий Михайлович — непосредственным участником, — ответил я. — Более того, имел неосторожность в момент трансформации тела прикоснуться к этой субстанции.

И, размотав бинт, показал ладонь.

Менделеев сначала посмотрел так, потом взял лупу. В углу стоял лабораторный стол и ученый, на минуту оставив меня, метнулся туда. Еще минута — соскоб с моей ладони под микроскопом и только бормотание:

— Интересно… очень интересно… — наконец, воскликнув:

— Этого просто не может быть! — Менделеев вскочил на ноги.

— Нужно немедленно к доктору Боткину, — сказал он. — А подобными соединениями занимаются Зелинский и его ученик Чугаев. Лев Александрович сейчас в Москве, но в ближайшее время должен прибыть в Санкт-Петербург. Хотя Чугаев работает по металлам платиновой группы, но думаю, здесь он будет наиболее компетентен. Посмотрим, что получится по итогам независимых исследований. Если это действительно бактерии способные извлекать золото из коллоидных соединений это меняет всю технологию добычи! Это прорыв! Это такое открытие!!! — Он запустил руки в волосы и посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — А золотая охра… Изучать нужно. Работать.

Он пересел за письменный стол, взял лист бумаги и автоматической чернильной ручкой начал быстро писать.

— Я вам оставлю образцы? — полувопросительно произнес Рукавишников.

— Конечно! — Менделеев поднял голову от письма и крикнул:

— Николай, зайдите!

Открылась дверь из смежной с кабинетом Менделеева комнаты, оттуда появился растрепанный молодой человек со всклоченной бородкой. — Василий, передайте это под роспись в лабораторию, — он осторожно подал пробирку с образцом бактерий с моей ладони. — Я сейчас напишу записку заведующему, — и тут чиркнул несколько строк на листке вырванном из блокнота.

Вернувшись к столу, быстро дописал письмо и подал деду.

— А это передадите профессору Боткину… — начал он, но тут же вскинулся: Впрочем я сам сейчас ему телефонирую… А письмо, все-таки, передайте.

— Что ж, благодарен вам, что уделили время, — Рукавишников встал. — Позвольте откланяться. Но, надеюсь, вы будете держать меня в курсе своих исследований.

— Конечно, уважаемый Иван Васильевич, — пообещал Менделеев, провожая нас до двери.

Пока ехали в Военно-медицинскую академию на Нижегородскую улицу. Иван Васильевич рассказывал мне о Боткине:

— Сергей Сергеевич — старший сын самого Сергея Павловича Боткина, рассказывал он. — Построил первую больницу, ее так и называют — Боткинская. Остановил эпидемию холеры. Раньше ведь как было? Чуть ли не каждый год случалась холера в Санкт-Петербурге. Собственно, он-то установил, что все это от плохой воды. Градоначальство с его подачи занялось водопроводами. И, прошу прощения за низкие подробности, порядок в отхожих местах навели. А сыновья оба в него, тоже по медицинской части пошли. Сергей Сергеевич, мы сейчас к нему едем, он долго служил в Боткинской больнице. Молодой, ранний. Всего сорок четыре года, а уже профессор, доктор медицины. У него со старыми учеными понимания нет, нововведений они не приемлют, — дед вздохнул, будто его самого притесняли старики. — А ведь без нового сейчас никуда. Жизнь-то — она все время движется, не стоит на месте, — и он пустился в пространные рассуждения о науке и прогрессе.

Подъехали к большому зданию с колоннами. Военно-медицинская академия, в моей прошлой жизни, так и располагалась в этом здании. Я вскользь вспомнил, что один из моих одноклассников — Сергей Середа — закончил эту академию и потом оперировал наших солдат в Афганистане. Вышел вместе с последней группой войск…

Нас уже ждали. Как только кучер остановил пролетку, тут же подбежал молодой человек в белом халате.

— Здравствуйте, — он почтительно склонил голову сначала перед дедом, потом передо мной. — Сергей Сергеевич очень ждет вас, — сообщил он, приглашая пройти внутрь.

Боткин уже ждал нас в кабинете — своеобразном гибриде приемного покоя и операционной.

— Сережа, — дед раскинул руки, привлек к себе молодого ученого и, слегка обняв, расцеловал его, как родного, в обе щеки. — Рад видеть тебя, в добром здравии!

— Взаимно, крестный! — улыбнулся Сергей Боткин. — завтра на именины приеду, с подарком. И даже не вздумайте отказываться, Иван Васильевич! — воскликнул он. — Я в вашу коллекцию такой бриллиант нашел!

Я усмехнулся. О страсти Рукавишникова, насколько я наслушался за три года в Санкт-Петербурге, ходили анекдоты. Если Боткин отличался хорошим вкусом и глубоким знанием живописи, то Рукавишников скупал все, на что падал его глаз. В его коллекции в Рождествено работы таких художников, как Шишкин и Перовский, Федотов (которого он, кстати, очень поддерживал деньгами), соседствовали порой с откровенной ярмарочной мазней и лубочными картинками. Но в глаза ему никто ничего не говорил. Смеяться над миллионером было себе дороже, пожалуй, это позволял делать только его сын — Василий.

— Не томи, Сережа, что ты нашел? — потребовал раскрыть секрет подарка Рукавишников.

Боткин лукаво посмотрел на деда и, после некоторой паузы, рассказал:

— Нашел удивительную неизвестную акварель Айвазовского. Но словами всю уникальность работы не передать! Такая цветовая гамма!

— Сережа, у нас тут вот, цветовая гамма, чтоб ее! — и дед, схватив меня за запястье, поднял руку вверх.

Вердикт, который вынес дедов крестник после осмотра, был неутешителен:

— Если бы обратились сразу, я бы порекомендовал ампутацию. А теперь боюсь, что поздно, — он немного помолчал и добавил:

— Не в моих правилах рекомендовать посещение сомнительных, с позволения сказать, «чудотворцев»… но… — он покачал головой, словно все еще сомневаясь, — вам к Бадмаеву нужно. если кто и может помочь, то только он.

Неприятно, но вспомнить, кто такой Бадмаев, я не смог. В своей прошлой жизни я об этом человеке точно что-то читал, или что-то слышал, но вот в каком контексте?..

Когда возвращались в Рождествено, спросил о нем у деда:

— Бадмаев… Я не слышал о враче с такой фамилией, — сказал ему. — Что за специалист?

— Да какой специалист — шарлатан, по большому счету, — проворчал Рукавишников. — И как так высоко поднялся? Вот никто не знает, откуда он взялся, вроде бы из Бурятии приехал. Там с бубном вокруг костра прыгал, обряженный в шкуры. Тьфу… — он сплюнул. — И вот как, скажи мне, из кочевья и в крестники к самому Александру Третьему?

Я вспомнил! Точно, читал о нем! Человек, благодаря которому был построен первый буддийский храм в Санкт-Питербурге. Он действительно детство и отрочество провел в кочевье своего отца, где-то в Агинской степи. Но потом поступил в Иркутскую гимназию. Окончив гимназию, поступил в Санкт-Петербургский университет, который закончил с отличием. Если не ошибаюсь, Восточный факультет. А параллельно учился в Военно-Медицинской академии, записавшись туда вольнослушателем. И ведь тоже закончил академию с отличием.

— Странно, что такого образованного человека считают шарлатаном, — заметил я.

— Ничего странного, выскочек нигде не любят, — заметил Иван Васильевич. — Какой-то бурят, из какой-то степи так поднялся — кто ж будет его уважать? Либо терпят, либо нос воротят…

— Либо завидуют, — я продолжил ряд.

— И это тоже имеет место быть, — согласился дед. — Но вот то, что лечит он всю царскую семью, и лечит успешно — тут не поспоришь. Причем от всех болезней. И как у него это получается, понять не могут — те же Боткины, например. Руки наложит на больное место и боль вытягивает. Что до моего мнения, внук, так я что думаю: чтобы руками лечить, надо либо святым быть, либо с нечистым путаться. А Петрушка Бадмаев не святой, куда как не святой! Трубку изо рта не выпускает, как запалит, так вонь идет такая, что голова кругом. Уж молчу про то, что женщин шибко любит. Какая тут святость? А ведь нет — пошепчет, пошепчет что-то на своем, руками поводит — и все, человек здоров.

— Сам-то у него не лечился? — я смотрел на деда с лукавым прищуром.

— Свят, свят, свят! Бог миловал, — возмутился он сначала, но потом сказал:

— Лгать тоже грех. Ладно, чего уж скрывать, было один раз. Зуб у меня разболелся, да так, что щека раздулась как бочонок. Уж к всех зубных лекарей ко мне перевозили, сам по лучшим врачам ездил, а ничего сделать не смогли. И зуб выдрали, и челюсть прокололи, и резали — а мне все хуже. Вот тогда я завещание в первый раз и составил. Думал все, помру. Ну и зять мой, Набоков, хоть и не люблю я его, а за это благодарен. Приехал, велел собираться. А я от боли на стены готов был лезть, не соображал ничего. Так-то сначала потребовал, чтобы лекаришка сам ко мне прибыл, а он, видите ли, никуда по вызову, окромя Царского Села не ездит.

— И что дальше? — поторопил я деда, когда тот умолк.

— Что-что, да ничего. Приехали, он разжег травы какие-то, вонючие шибко, в курильнице, посадил меня рядом и забубнил, забубнил что-то. Ну, думаю, сейчас еще бубен возьмет.

— Взял? — я рассмеялся, представив эту картину.

— Нет. Колокольчик достал махонький, позвонил у щеки, потом руку открытой ладонью ближе поднес — и все. Вот я тогда понял, почему говорят: «Как рукой сняло», — дед помолчал, автоматически потрогал правую щеку, видимо, живо вспомнив, как тогда мучился. — Так-то конечно, нехристь он и есть нехристь, хоть и принял православие. А все одно — язычник. Тьфу!

И он перекрестился.

— К нему на лечение, наверное, и попасть сложно? — поинтересовался я. — Так-то ампутация — не лучший выход. Как думаешь, сможешь меня вне очереди записать к этому… — я едва не сказал «экстрасенсу», но во-время осекся, — доктору.

— Завтра у меня встреча с Витте, — дед нахмурился, пошевелил усами, будто что-то прикидывал. — Да, думаю, он порекомендует принять тебя. Так-то лучше бы с Набоковым поговорить, но я с ним уже год не разговариваю.

— Так в чем беда? Давай я сам сегодня вечером визит тетке нанесу. И с Владимиром Дмитриевичем поговорю, — предложил я.

— Съезди, — одобрил дед. — Заодно о своей подопечной похлопочешь. На курсы запишут, только скажи, что я сделаю благотворительный взнос на земское образование — и считай, Настя твоя уже там учится. И Настасью с собой возьми. Елена у меня дама экзальтированная. Любит людей из народа к себе приблизить и, так сказать, облагодетельствовать.

— Приму к сведению, — согласился я с дедом, но он не умолкал:

— Тем более, дело богоугодное, народное образование. Народ учиться хочет, образование получить. И не в столицах остаться, а в земские больницы работать потом после тех курсов идут. Им и стипендию земство платит.

В Рождествено после обеда отыскал Настю. Она так и смущалась Рукавишникова, хотя тот пытался поговорить с ней. Девушка только краснела и единственное, что удавалось ей из себя выдавить, это: «Да, барин».

День она сидела в библиотеке, оттащить ее от книг оказалось невозможно. Перед вечерней поездкой к Набоковым я поговорил с ней.

— Настя, нельзя так робеть, ты же учиться собираешься, а сама вон деду моему два слова сказать не можешь, — попенял я.

— Федя, боюсь я его, вот ноги слабыми делаются в коленках, как голос его услышу, — она моргнула, смахивая набежавшую слезу. — Вот хоть убей меня, а как слышу, так кажется, будто медведь рычит. Когда батюшка жив был, в аккурат, как ты с господином Зверевым уехал, я с Марфой в тайгу ходила. Корову искали, из стада не пришла. Ну смотрим, в малиннике ветки трясутся. Я хворостину обломила и как вжикну. Еще и прикрикнула: «А ну домой, гулена!»…

— А там медведь? — догадался я.

— Ага, — Настя кивнула. — А он так увлекся малиной, что даже на мой прутик внимания не обратил. Я тихонько, тихонько назад. Так и ушли. Только ноги ватные сделались. Так я когда дедушку твоего слышу, всегда того медведя вспоминаю.

Я рассмеялся, хотя Насте сочувствовал, представляю, что пережила бедная девочка тогда.

— Корову-то нашли? — переключил ее внимание на другую тему.

— Нашли. Ты представляешь, мы столько страху в тайге натерпелись, а она сама пришла! Возвращаемся — стоит у ворот и мычит. Мол, где вы шляетесь, меня доить пора, — она говорила, а я в какой-то момент понял, что просто слушаю ее голос.

Голос у Насти был приятным, немного низким, и если такое сравнение возможно — бархатным.

— Но к Набоковым все-таки придется сегодня съездить со мной, — я поднял руку, отметая возражения, готовые сорваться с ее губ. — Настя, ты девушка умная, способная. Учиться будешь прилежно, я в этом просто уверен. Но у тебя нет нужных документов для поступления. Одной метрики недостаточно. Документ о том, что ты школу окончила, сгорел при пожаре. Так что сейчас, чтобы тебя к экзаменом допустили, нужно ходатайство.

С визитом к Набоковым поехали в шесть вечера. Тепло, погода радует теплом, особой жары нет. Здесь, возле Санкт-Петербурга комары, конечно, есть, но не в таком количестве, как на Алтае.

Набоковы жили недалеко от Рождествено, буквально переехать по мосту реку Оредеж. Дом большой, старинный, с колоннами на парадном входе.

Елена сидела в беседке, тут же возился в траве будущий Нобелевский лауреат Набоков.

Сейчас ему три года и это избалованный, счастливый малыш, который ни в чем не знает отказа.

Представив Настю, я изложил суть просьбы. Так же передал слова деда о щедром взносе в благотворительный фонд.

— Настенька, присядьте рядом, я поговорю с вами, — и моя тетка, и улыбнувшись, пригласила ее за стол.

Я невольно залюбовался Еленой Набоковой. Вот какие бы сплетни не ходили о том, что Набоков женился на дочери Рукавишникова из-за денег, зная Елену лично, я этим слухам не верил ни на одно мгновенье.

Младшая дочь Рукавишникова обладала легким характером, была смешлива и всегда весела. По крайней мере, я никогда не видел ее в плохом настроении. Она не была красивой в классическом понимании, но настолько приятная внешность, такая харизма у этой женщины, что глаз от неё отвести невозможно. Впрочем, харизмой Бог не обидел всех потомков Рукавишникова, включая меня. Точнее — того Федора, который остался там, на той дороге, в снегу.

Но — случилось то, что случилось и мне корить себя не за что.

Поймал себя на том, что будто оправдываюсь перед настоящим Федей за то, что занял его место, и настроение окончательно испортилось.

— Мама! Мама, смотри, какая бабочка! — восторженно взвизгнул трехлетний Владимир Набоков и понесся вперед.

— Володенька! — воскликнула Елена Ивановна, порываясь встать.

— Я догоню его, — остановил ее и побежал следом за озорником.

Не думал, что в три года дети бывают такими шустрыми! Я даже не успел заметить, куда он юркнул. Посмотрел в кустах сирени, заглянул под раскидистую иву и уже хотел позвать ребенка, как услышал его смех и крик:

— ПапА! ПапА! — вот так, с французским акцентом.

— Володенька! — услышал я голос Набокова.

И тут же послышалось сюсюканье:

— Ах ты мой озорник! Ах ты мой проказник! Настоящий анфан террибль!

Узнав голос, я поморщился: Василий Рукавишников — последний человек, которого хотел бы видеть. Но придется встретиться с «дядей». Уже хотел выйти, но слова, которые произнес Набоков-старший заставили замереть на месте.

— Базиль, я просил тебе без крайней нужды не прибегать к решительным мерам. Что за история с отравлением, а потом стрельбой в доме моего тестя? — строго спросил Владимир Дмитриевич Набоков.

— Да я сам удивлен и несказанно возмущен, — это сказал Василий Рукавишников и я даже представил в живую, какие круглые глаза он сейчас сделал.

— Но кто-то же совершил это преступление? Кто-то же заплатил этому человеку, чтобы подсыпали яд в питье, а потом убрали свидетелей. И я очень надеюсь, Базиль, что это не вы. Я прав? — давил Набоков.

— Абсолютно правы, — в голосе Василия слышался смешок. — Я даже удивлен такими инсинуациями.

— И мальчишку пока не трогай, — оборвал лживое отрицание Рукавишникова Набоков. — Он нужен мне. Я повторять не буду дважды, чтобы даже не смотрел в его сторону.

— Ну что вы в самом деле, любезный мой зять, — рассмеялся Василий. — Разве я могу причинить вред нашему Феденьке? Нет, я подожду, пока старый идиот перепишет на него все свое состояние, — закончил он ядовито.

Я не стал обнаруживать своего присутствия, но выводы сделал. Рукавишников, как бы он не был зол на сына, никогда не причинит ему вреда. Все-таки родная кровь — не водица. И он сразу догадался, кто стоит за отравлением, не смотря на мои убеждения в обратном.

Не ошибся старик! Чутье у него на людей просто звериное. Хотя — чему удивляться, иначе бы он просто не выжил в этих условиях. Золотодобыча — это жестокий мир, который живет (не в обиду моему Волчку сказано) по волчьим законам.

Я подождал, пока Василий Рукавишников и Набоков отойдут подальше, и только потом направился к беседке. Настя уже перестала стесняться и теперь бойко отвечала на вопросы Елены Ивановны. Когда я подошел, они вместе смеялись над чем-то.

Маленький Володенька сидел у матери на коленях. Тут же расположились мужчины. Я поздоровался легкими кивками, сел рядом с теткой. Елена Ивановна улыбнулась мне и сообщила:

— Анастасия остается у меня. Домашние учителя с ней позанимаются, подготовят к учебе на курсах. И передайте папеньке, чтобы он не волновался о своей подопечной. Я сама займусь ее судьбой.

— Благодарю, Елена Ивановна, вы очень великодушны, — поблагодарил ее.

— Феденька, ну какая я тебе Елена Ивановна, зови меня просто Еленой, — она пододвинула мне чашку с чаем. — Или Лелей, если хочешь.

— Феденька у нас еще от безродного прошлого не отряхнулся, — ядовито заметил Василий. — Он отчества очень уважает, как все бастарды.

— Вы правы, дорогой дядюшка, — сказал тем же тоном, — у бастардов травить некого, и за наследство бастарды глотки не грызут. Все своим трудом и — главное — своим умом добывают.

— Браво! Браво! Браво! — Весело воскликнул Набоков. — Вы это абсолютно верно заметили, Федор, абсолютно в точку! Вот именно за это и выступает наш «Союз Освобождения». Мы добиваемся всех прав, отмены всех сословий и сословных привилегий. Чтобы все подданные… то есть, тьфу, какие подданные? Все граждане нашего Отечества имели равные права и равные возможности. А так же равный доступ к образованию! А здравоохранение? К этому должен быть равный и бессословный прием.

— Настя, пойдемте со мной, приготовим вам комнату и покажу дом, — Елена Ивановна поднялась и, бросив веселый взгляд на мужа, напомнила ему:

— Володенька, не забывай, ты не на собрании. Не стоит такие темы поднимать в присутствии юноши.

— Так именно юноши и делают нашу Российскую империю страной с великим будущим! — пафосно ответил Владимир Дмитриевич.

Он помог супруге встать, потрепал по кудрявым волосам Набокова-младшего и опустился на свое место.

Я в это время смотрел на Василия. В глазах его горела такая ненависть, что он едва сдерживался, чтобы не кинуться на меня.

— Я позволю себе откланяться, знаете ли, устал. Такой день нервический, — он вскочил на ноги, легкий ажурный стул упал за его спиной, и быстро вышел из беседки.

Набоков смотрел ему вслед с удивленным выражением на лице.

— Федор, вы с Базилем поосторожнее, — задумчиво произнес Набоков. — Он очень не любит, когда хитромудрые — на его взгляд — планы оказываются прозрачными для окружающих. Он неврастеник в самом высшем его проявлении, весь его мир кружится только вокруг него. Я вынужден иметь с ним дела. Пока… — он нахмурился, а я обратил внимание на это «пока». — Знаю, что неэтично говорить за спиной, и очень смахивает на досужие сплетни, но события в вашем доме меня сильно удручили.

Я слушал, прекрасно понимая, что делает этот, в общем-то неплохой человек. Пытаясь принизить Василия, он сам поднимается в моих глазах, встает на позицию заботливого друга, защитника и дальше — наставника. Манипуляция чистейшей воды. Василий Рукавишников — тип неприятный, нарцисс, но он, все-таки имеет смелость прямо выражать свою приязнь или неприязнь. Этого у Рукавишниковых не отнять. А Набоков, во-первых, гениальный тактик, как шахматную партию разыгравший отречение Николая Второго от престола. Владимир Дмитриевич Набоков будет держать в руках деньги временного правительства, и обыграть его сможет только такой стратег, как Ленин. До этих событий еще пятнадцать лет, но уже сейчас формируется и кадетская партия, и либеральная революция. Так было в моей реальности. Как будет в этой?

Пожалуй, впервые мне стало любопытно посмотреть, как развивается история в ключе той пресловутой бабочки, которую раздавили в прошлом?

— Я думаю. Федор, мы с вами можем поговорить откровенно? — Набоков сказал это очень серьезно, без какого-либо намека на разницу в возрасте и положении.

Понимаю, что такое обращение должно было польстить восемнадцатилетнему юноше. Вот только «юноша» я внешне.

— Конечно, Владимир Дмитриевич, — ответил ему.

Мне даже не надо было изображать заинтересованность, я действительно был заинтересован этим человеком.

Сейчас Набоков сотрудничает с журналом «Освобождение», вместе с этим преподает в Императорском училище правоведения. Но мой дед, старый Рукавишников, упорно называет Набокова масоном. И что-то мне подсказывает, что «откровенность» будет касаться именно этого вопроса. Я не ошибся.

— Федор, я вижу, вы человек со способностями, тем более, экстерном закончили курс горного института. О вашей удаче и предприимчивости в Санкт-Перербурге, да и не только, ходят уже легенды, — он мне явно льстил, легенд точно не ходило. — Завтра пройдет собрание людей, которым небезразлично будущее нашей отчизны. Это и деловые люди, и правоведы, и земские деятели. Я хочу вас порекомендовать и представить вас на правах родственника. Но рекомендация тайная. И сама встреча тоже… Не совсем тайная, но, скажем так, секретная. Как вы посмотрите на это? — и он уставился на меня тем взглядом, каким смотрит человек, полностью уверенный в согласии собеседника.

— Предложение заманчивое, но я к вам сегодня с личной просьбой, — ответил ему, наблюдая, как в его глазах промелькнула растерянность.

Но ответил он вежливо, даже с излишней предупредительностью:

— Чем могу служить?

— Мне нужно встретиться с Бадмаевым, — сказал ему прямо и сам удивился тому, какое напряжение появилось в глазах Набокова.

— Это не сложно, — ответил Владимир Дмитриевич немного уклончиво. — Думаю, Петр Александрович не откажет в моей просьбе. Но я хотел вас познакомить с ним завтра, представить на общей встрече. Давайте сделаем с вами так. — он слегка прищурился, посмотрел на меня и предложил:

— Мы с вами подъедем немного раньше остальных. И я попрошу Бадмаева встретиться с вами. А он там тоже будет, поскольку вопросы собрания будут касаться развития Восточных районов Российской Империи. У вас будет время переговорить с ним тет-а-тет.

Выехав от Набоковых, я обдумывал сложившуюся ситуацию. Бадмаев и масоны — это просто классическая иллюстрация к серии «мухи отдельно, котлеты отдельно». И вопрос его участия, как подозреваю, касается не только расстановки сил в грядущих событиях. И даже дело не в умонастроениях высшего общества Российской Империи. Отнюдь! Именно сейчас закладываются предпосылки будущих потрясений. Я знаю, какую роль сыграет Набоков, по сути пустивший деньги и старого Рукавишникова, и молодого «Базиля» на создание сначала партии кадетов, а после взявший на себя финансовое обеспечение Февральской революции семнадцатого года и Временного правительства.

Но вот какую роль сыграл в этих событиях бурятский «выскочка» Бадмаев, я не знаю.

В моей бывшей жизни в трудах историков это имя либо было стерто, либо упоминалось вскользь примерно в том же негативном ключе, как имя Григория Распутина.

Утром проснулся с мыслями о Насте. Как она там, на новом месте?

Вчера при Василии Рукавишникове не стал проявлять заботу о девушке, не хочу давать ему повод для манипуляции.

«Базиль», как его ласково называет Набоков, на самом деле — конченая сволочь. Хотя «Володенька», когда подрастет получит Нобелевскую премию, распишет своего дядю так, что любой дед Мороз с подарками будет смотреться на его фоне очень бледно.

В той моей жизни, Василий Рукавишников после смерти отца продаст Невьянский и Алапаевский заводы на Урале, Рождествено отойдет Набоковым. А «Базиль» не знаю точно, приобретет или снимет в аренду виллу «Торлония» в окрестностях Рима. Ту самую, в которой потом будет жить Бенито Муссолини…

Посмотрим, как будет в этой жизни? Алапаевский и Невьянский заводы уже мои, дед разделил наследство после того, как Василий, фактически, начал шантажировать его. Старый Рукавишников вначале вскипел, но потом махнул рукой. Рождествено осталось за ним, но в завещании указана Елена. Дом контора и дом на Большой Морской улице уже принадлежат дочери. А Василию отошли акции Ленских золотых приисков. Но — учитывая его аппетиты, для него это капля в море.

Если бы он относился к хобби своего отца с уважением и попросил бы завещать ему картины, его ждало бы немало сюрпризов.

Но, Василий Иванович пренебрежительно называл коллекцию «мазней третьесортных художников». Которая не соответствует «его эстетическому вкусу». Особенно ему не нравился Айвазовский.

Ладно, поживем — увидим. Сейчас главное — не навредить Насте своим вниманием. Предупреждать, чтобы она была с ним осторожнее, не стал — что зря кликать беду?

Настя — девушка скромная, не смотря на бойкий характер, но наивная. Не хочу рисковать ее благополучием. Хотя, после смерти отца и братьев она перестала смеяться. Жаль, улыбка у этой девушки просто чудо как хороша!

Я, когда гляжу на нее, чувствую себя на все восемнадцать лет.

Мысленно называю ее так:

— Настенька…

И одергиваю себя тут же: старый дурак, по сути шестьдесят шесть лет стукнуло бы, если бы не окочурился там, в трамвае. Ну какая Настя может быть — в моем-то возрасте? Вот и пытаюсь держать дистанцию — так, любуюсь издалека. Но надо что-то делать с этим когнитивным диссонансом. Прекращать себя считать стариком. Три года уже здесь, и мне эта жизнь нравится. А еще мне очень хочется узнать, кто та маленькая вредина, которая пропала у черной березы на Потеряевском руднике?

Улыбнулся, сначала вспомнив маленькую вредину, а потом — как красиво смеялась Настя. Слушаешь ее, и будто колокольчик звенит.

Подумав об этом, вспомнил о колокольчике Джа-ламы. Достал цепочку, покачал на руке — звон едва слышный, но отдается где-то на самом дне души.

Где-то на подкорке, в мозгах.

Где-то на грани здравого смысла.

Звон такой, что или хочется взять в руки нож и пойти кромсать направо и налево все живое, что встретится; или уверовать и пойти по воде…

Я спрятал колокольчик в карман и выбежал на пробежку. Волчок уже поджидал меня, сидя у крыльца.

— Ну что, дружище, наперегонки? — крикнул я.

Пес запрыгал вокруг меня, радуясь.

Вообще с Волкособами никогда не угадаешь. Может быть абсолютно волчья стать, а вот характер собачий. Да порой такой, что не воспитаешь. Так бывает — дурная собака, пустолайка. Или, напротив, посмотришь — обычная овчаристая дворняга, но подойти к ней — сто раз подумаешь. У моего Волчка и стать, и характер — волк, да и только. Из собачьего, пожалуй, только это вот бурное выражение радости с утра, да и гавкнуть может. Редко, но может.

Добежали до реки, сполоснулся — и сразу назад. Иван Васильевич с утра уже на ногах и уже с бумагами.

Он вчера с карандашом прочитал отчет Дмитрия Ивановича, постоянно обращался ко мне с вопросами. То ему разъяснение было нужно, то справка, причем сугубо делового характера.

— Сколько пудов зерна провезено речным транспортном?..

— Дед, вот же, читай, — я ткнул в нужную строчку. — Почти миллион пудов зерна и все речным транспортом, баржами.

— А сколько за тот же период гужевым транспортном?

— Гужевым сейчас почти никто и не возит, — объяснял ему. — Накладно.

— А почему цифры не сходятся?

— Ну тут я не могу ответить, — я пожал плечами. — Зверев статистику по крупицам собирает. Кто что хочет, то ему и предоставляет. Я бы удивился, если отчитались по перевозкам до последнего пуда. Видимо, цифры подогнали под нужный результат.

— Молодец, понимаешь. Налоги, сборы и прочие пошлины, а Зверев, видимо, не успел проверить работу. Я ему завтра же телеграфирую об этом, — и дед, отбросив бумаги, внимательно посмотрел на меня.

Я уже знаю этот его взгляд, сейчас будет очередной каверзный вопрос. Не ошибся, старик (Господи, кого я называю стариком?), посмотрел на меня так, как обычно смотрела преподавательница моего самого нелюбимого предмета в школе — пения.

— А как руду на Барнаульский завод доставляли? — спросил он, выждав паузу, по его мнению, достаточную для того, чтобы я поволновался.

— Гужевым транспортом, дед, — ответил ему.

— Да я и без тебя знаю, что гужевым транспортом, а как? С перевалкой на водный?

— С перевалкой.

— А почему Павловский завод забросили? — задал следующий вопрос дед.

— Из-за леса. Лесов мало, на древесном угле плавили медь и серебро. А лес плохой и уголь низкого качества. А вот по железной дороге с Кузбасса, это в двух шагах от Барнаула, вполне можно обеспечить доставку кокса. Перерабатывать на месте и потом возить на Алтай. А Павловский завод я бы прикупил, пока цена копеешная. Кабинетское имущество распродают. Ты, кстати, завтра возьмешь меня к Витте на встречу?

Мне очень хотелось поехать с дедом, но он покачал головой и резко ответил:

— Зелен виноград.

— Ладно, подрасту, — я усмехнулся.

Но дед тут же примирительно произнес:

— Не по чину пока, Федя, не по чину, — он бросил бумаги на стол и добавил:

— А по уму так в самый раз!..

Сегодня с утра снова начал:

— Нет, не сходятся цифры, и все тут!

— Может быть не считали? — осторожно предположил я.

— Как это не считали? Без расчета ни одно хозяйство существовать не может. Тут же разорится. На распыл пойдет.

Дед кипятился, долго бегал по столовой и ругал бюрократов и «балбесов которые не могут и не хотят считать»:

— У нас как? Не посчитаешь тут же жена, дети, вся семья пойдет по миру. А самого в долговую тюрьму. А у этих, — Иван Васильевич неопределенно махнул рукой в сторону бумаг, — что не сделают, все одинаково хорошо. Всё одно в отставку. Да ещё и орден дадут, Станислава с мечами или скажем так Анну…

На мое спасение в столовую, пошатываясь, вошел Анисим. Еще бледный, но уже без зеленого оттенка. Вокруг глаз черные круги. Но причесанный, аккуратно одетый и в белых перчатках.

— Анисим, ты зачем встал⁈ — воскликнул Иван Васильевич.

Он вскочил и подбежал к приказчику.

— Так стыдно валяться без дела, — прохрипел Анисим так слабо, что Рукавишников только головой покачал.

— Давай-ка, друг, в кровать, — распорядился он и крикнул басом:

— Глафира Сергеевна!

Тут же в дверях появилась экономка.

— А я предупреждала его, — сообщила она. — Говорила, что вы ругаться будете, Иван Васильевич.

— И до двери, поди, под ручки вели? — дед проводил Анисима до дверей, сдал с рук на руки экономке и распорядился:

— Неделю лежать будешь, я сам тебя проведаю приду. А вы, Глафира Сергеевна, проследите, чтобы режим соблюдал.

Рукавишников подождал, пока выведут едва очухавшегося после отравления Анисима и строго взглянул на меня.

— А ты к масонам еще собрался, — и сердито нахмурился.

Дед мрачно замолчал. Я тоже молчал, ожидая продолжения. Обычно Иван Васильевич не ограничивает себя в нравоучениях.

Вошел слуга, принес минеральную воду в графине.

— Сам наливал? — строго спросил дед.

— Так точно, Иван Васильевич, — почти по военному ответил лакей. — И сам сразу на стол подал.

— Что ж, значит и попробуешь сам, — и Рукавишников строго посмотрел на него.

Лакей выполнил требование тут же, легко, с улыбкой.

— Что ж, я сам себе враг, что ли? Я ж вас знаю, столько лет служу вам, без единого замечания, без единого нарекания, — немного обиженно произнес лакей.

Деда, кстати, слуги любили, он не опускался до панибратства, но был вполне демократичен. Когда в настроении. Однако его трость могла пройтись по спине нерадивого слуги — с последующим отказом от места.

Его не боялись — уважали. Он был строг, но справедлив, хотя иногда его, как вот сейчас, накрывала паранойя.

Рукавишников подождал, пока слуга выйдет, и тихо, даже слегка склонившись ко мне, поделился:

— Боюсь я, Федя, столько еще дел не доделано, столько планов. Умирать мне не страшно, страшно не сделать все, чего хочется… Никогда даже себе самому не признавался в этом, а теперь вдруг…

— Дед, да ты меня еще переживешь, — я хотел его успокоить, но Рукавишников возмутился:

— Да типун тебе на язык! — сплюнул и постучал по столу. — А у меня кто останется? Кто дело мое продолжит? С Васьки толку нет, ему бы только деньги тратить. Растранжирит все. Елена — женщина, будь она как госпожа Мельникова, так и беды бы не было, но она вся в музыке, в благотворительности, в попечительстве. Кстати, как там твоя гостья у нее, обживается?

— Да я не стал при Василии сильно интересоваться.

— Хорошая девушка, ты уж на меня не оглядывайся, если к душе — женись, не тяни. Я может за твоих родителей грех отмолил, так еще и правнука подержу на руках.

Я неопределенно пожал плечами:

— Для женитьбы взаимность требуется.

— Ладно, видел я, как она на тебя смотрит, когда ты не видишь, — и дед хитро усмехнулся. — У тебя на сегодня какие планы?

— К Бадмаеву поеду. Мало ли, приедет он на собрание или нет, не хочу откладывать визит.

— И правильно, надо как-то эту заразу убирать с твоей руки. И перчатки надень, вдруг как-то еще передается, бинта мало для защиты.

Я кивнул. Дед продолжал говорить, не давая мне вставить слова:

— К масонам этим вечером поедешь? Смотри там. Окрутят в один момент. Подсунут масонку какую. Нигилистку стриженую. И не пей у них там ничего. Да ты для Васьки — а он там точно будет — даже не раздражение, а искушение. Подсыпет что-нибудь в питье или еду — и не заметишь.

Я покивал головой и, закончив завтрак, поспешил покинуть Рождествено.

Бадмаев принял меня на Поклонной горе, в своем оригинальном доме. Он идеально вписывался в пейзаж и напоминал буддистскую ступу. Когда я представился, слуга, тоже бурят, скорее всего один из многочисленных родственников Бадмаева, сразу провел меня к Петру Александровичу.

Ему на момент нашей встречи исполнилось пятьдесят пять лет. И внешность у Петра Александровича была колоритная: седая, аккуратно подстриженная борода; узкие, раскосые глаза; спокойный взгляд умного и уверенного в себе человека.

— А я вас ждал, Федор Владимирович, — поприветствовал он меня легким кивком. — Вчера ознакомился с результатами анализов той пыли, которую вы привезли. Мне передал ее Дмитрий Иванович.

— Может быть, господин Менделеев поделился и своими выводами? — осторожно спросил я.

— Он озадачен. По его мнению это биоорганическое соединение, своего рода коллоид, но вы пришли в правильное место, — и бурят посмотрел на меня долгим взглядом.

— А по вашему мнению, что это такое?

Но он ушел от ответа:

— На Алтае нельзя шутить с духами. Это центр силы, и тот, кто соберет все восемь углов Алтая под одной крышей, тот будет править миром.

— И что, получилось у кого-нибудь? — поинтересовался я.

Бадмаев — человек, конечно, интересный, образованный, умный, но я был готов к тому, что он будет пудрить мне мозги в стиле Блаватской или других шарлатанов.

Однако Петр Александрович держался с большим достоинством, не заискивал, не пытался сократить дистанцию.

— У Чингисхана не получилось, а вот те, кто собрал все углы Алтая, так там и остались, и сейчас там живут, — ответил он и попросил:

— Достаньте из кармана гханту.

Я не сразу понял, что он просит. Но потом вспомнил, что это слово встречалось в дневнике Ядринцева.

— И снимите повязку и перчатки, — попросил Бадмаев.

Снял перчатки и стянул с ладони бинт. Бурят даже не удивился. Причем он спокойно прикоснулся к золотому пятну на моей руке.

— Вам несказанно повезло, — заметил он. — Вы позволите? — и он протянул руку за колокольчиком.

Я отдал. Петр Александрович начал что-то шептать и колокольчик в его руках запел совсем по-другому, нежели в моих. Сейчас звук, который издавал этот предмет культа, стал… волшебным. Другого слова просто невозможно подобрать. Колокольчик звенел одновременно и громко, и тихо, и нежно, и сурово. Мне хотелось плакать и в то же время смеяться. Ладонь, которую крепко держал Бадмаев, дергалась, ее жгло огнем, потом казалось, что в кожу вонзились игли. Но я этого не чувствовал. Ничего не было, только звук колокольчика и шепот Бадмаева.

— Вот и все, — наконец, сказал он.

Я открыл глаза.

Бадмаев подовинул в чашку Петри, и ссыпал в нее субстанцию с моей руки. И тут же плотно прикрыл ее стеклянной крышкой.

— Так просто? — я, признаться, был удивлен легкостью, с которой Петр Александрович справился с моей проблемой.

— Два часа молился, работа большая, тяжелая, — ответил бурят. — Вы везучий, у вас была гханта. Ядринцев с Тибета привез?

— Да, из его тетради выпал, — я не стал говорить о моем сне, но человек, сидящий напротив, казалось, знает все.

— Ключик, ключик, где замочек, — напел он тихонько. — Берегите гханту, она к вам пришла, она вас и выведет. Но осторожно, когда в сердце злоба, когда чем-то расстроены, когда боль чувствуете — даже не прикасайтесь к нему. И на шее не рекомендую носить. Вы для этого не подготовлены.

— Сколько я должен заплатить? — задал вопрос, посетовав, что не поинтересовался ни вчера у Набокова, ни сегодня утром у деда о том, как правильно себя вести у крестника самого Государя Императора.

— Вы мне уже заплатили, — Бадмаев улыбнулся, и осторожно поднял чашку Петри со стола, посмотрев сквозь нее на свет.

Я только сейчас заметил, что бурят очень устал: под узкими глазами залегли тени, лицо осунулось, губы побледнели, а со лба на брови стекают крупные капли пота.

Вот с этими буддистами всегда так, говорят намеками, ничего толком не объясняют. А ведь он мне много сказал, очень много.

О Беловодье… Но что за замочек, который можно открыть гхантой? Тот самый «храм» на Потеряевском руднике?

— Как собрать эти углы Алтая? — спросил его, чтобы еще немного растянуть свой визит.

Странно, но мне почему-то не хотелось уходить от этого человека. Он внушал такое спокойствие, и я впервые понял, что такое дзен. В глазах его был тот же свет, который я видел у Джа-ламы три года назад — там, на пристани в Барнауле.

— Все суета. И вопрос вы задали суетливо. Неправильный вопрос, — он нахмурился и свет, которым этот человек только что щедро делился со мной, пропал из его глаз.

— Подскажите, прошу совета… — попросил его, но сказать о том, кто я такой на самом деле, не решился.

— Дороги не перепутай, — ответил Бадмаев. — Выбирай правильно, куда пойдешь и с кем.

— А какая дорога правильная? — это я спросил уже когда пришел парень, прислуживающий Петру Александровичу.

Бадмаев кивнул, вопросительно посмотрев на молодого бурята и он ответил мне вместо него:

— Так, которую выбирает твое сердце…

И все.

Чертовы буддисты!

Их никаким крещением не проймешь.

Вернувшись в Рождествено, я с удивлением увидел коляску Набоковых. Сердце сжалось от беспокойства: Настя⁈

Взбежал по ступеням и сразу столкнулся с девушкой.

— Федя! Как хорошо, что я успела! — она кинулась, было, ко мне, но замерла, потупившись. — Я разговор подслушала, знаю, согрешила, но там просто так поучилось. Тебе не надо с ними ехать, прошу, не надо, — и она посмотрела на меня так, что я был готов на все согласиться.

— Почему не надо? Ты если уж подслушала, то поделись со мной, — я усмехнулся. — Расскажи, что мне угрожает рядом с уважаемыми людьми, при свете дня, в доме моих родственников?

— Иван Васильевич сегодня заезжал, справиться, как у меня дела продвигаются с учебой. С внуком поиграл.

— Настенька, выражайся яснее, — я, кажется, начинал понимать, какую игру ведет мой дед.

— Вот я в свою комнату шла, а Иван Васильевич рассказывал Елене Ивановне, что господин Набоков и господин Василий Иванович тебе невесту нашли.

Интересно получается. Выходит, мой дед уже знал об этом, когда разговаривали утром?

На собрание общественности или, по другому «Союз освобождения», ехал вместе с Настей, которая всю дорогу сердито молчала. Не стал ее убеждать, что жениться не собираюсь, особенно, по рекомендации Набокова и Василия.

Коляска остановилась возле дома Елены Ивановны, и Настя сразу убежала в свою комнату, даже не попрощавшись. Кстати, я так и не понял, что я не так сделал? Или что-то не то сказал? С женщинами всегда так, как в поговорке: «Сама придумала, сама обиделась». Обычно я старался не обращать внимания на женские капризы, но вот с Настей почему-то не мог быть отстраненным, и держать дистанцию не всегда получалось.

Меня встретил дворецкий, принял шляпу и трость, которой я обзавелся уже давно, по настоятельной рекомендации моего деда.

— Вас ожидают, господин Рукавишников, хотя начали давно и до сих пор ругаются, — он проводил меня к дверям в зал, и, как я понял, собрался остаться там надолго.

— Вроде бы приличные люди, — проворчал он себе под нос, — но зачем же стулья ломать?..

Я вошел в «комитетскую залу», устроенную Набоковым специально для таких вот собраний. Говорили все и сразу, но фраза одного из участников собрания перекрыла всё:

— А я настаиваю, что нам надо конституциироваться в качестве политической партии!

Я даже знал, кто это сказал: Иван Ильич Петрункевич. Как-то встречался с ним на званом обеде, в земском обществе Санкт-Петербурга, куда был приглашен вместе с дедом.

— Вы не понимаете, Иван Ильич, нам надо привлечь как можно больше молодых, прогрессивных сил, вот таких, как Федор Владимирович Рукавишников, — возразил Петрункевичу человек, чем-то похожий на Антон Павловича Чехова, только без пенсне.

И сделал широкий жест в мою сторону.

Я стоял в дверях, оглядывая присутствующих. Их было человек пятнадцать, может больше. Расположились в креслах, возле стола, на диванах. И от одного к другому то и дело бегал Петрункевич, потрясая в воздухе то бумагами, то кулаками. Он вообще очень экспрессивный человек, или, как говорит о нем мой дед, «нервический».

Внешне тоже был очень колоритен: скуластое, будто вырубленное в куске дерева, лицо, короткий ежик волос соломенного цвета, удивительная мимическая подвижность. Доавьте обильную жестикуляцию, и вы будете точно знать, кто такой Петрункевич.

— А, вот и Федор, — Владимир Дмитриевич Набоков, увидев меня, двинулся навстречу. — Позвольте представить мне-э… — и он замялся, прищелкнув пальцами, — не могу вспомнить, как по-народному называется наша степень родства.

В зале раздался смешок.

— Кузен, уважаемый Владимир Дмитриевич, — помог ему я. — Думаю, это слово будет вам более знакомо. А если по-народному то вы, господин Набоков, мне приходитесь дядей — тёткиным мужем, — продолжил я под общий смех, и слегка склонился в общем поклоне, приветствуя всех сразу.

— Вот! Именно об этом я и говорю! — ко мне подбежал тот господин, что возражал Петрункевичу. — Видите, как мы оторвались от народа! А молодых людей надо привлекать, и не только в нашу будущую всероссийскую организацию, но и к общественной, полезной работе. Позвольте представиться: Петр Бернгардович Струве.

И он увлек меня к столу, где шла жаркая дискуссия двух представительных мужчин. Я не успел усесться, как рядом на стул изящно опустился другой мой родственник. Василий Иванович. Он тут же, перебив серьезного бородатого человека с толстыми щеками, постучал по стакану серебряной ложечкой, привлекая внимание.

— Прошу прощения, господа. Позвольте представить младшего отпрыска семейства Рукавишниковых, — произнес он слащаво и добавил с издевкой в голосе:

— Теодор — надежда и опора моего отца.

— Смею заметить, что последняя и единственная опора, — вернул ему колкость тем же тоном.

Но Набоков, как радушный хозяин дома, тут же поспешил сгладить неловкость.

— Должен заметить, что Федор только что вернулся из Барнаула, — сообщил он присутствующим. — Откуда, кстати, привез ценнейшие статистические заметки нашего дорогого Зверева Дмитрия Ивановича. И… — Набоков замолчал на секунду, выдерживая интригу, — должен вам открыть небольшой секрет. Возможно будет, эти сведения окажут некоторое влияние на начало строительства Алтайской и далее Туркестано-Сибирской дороги.

— Дорогой Владимир Дмитриевич, вы все время отвлекаете нас от решения насущных задач нашего движения на какие-то частные вопросы, — тут же упрекнул его Петрункевич.

Он, как председатель собрания, тянул «одеяло» на себя. И всеми силами направлял разговоры в нужное ему русло. Но большинство собравшихся, видимо, уже устали, и все чаще, разбившись на группы по два-три человека, выходили из общей беседы, разговаривая о своем.

— Отчего же Иван Ильич это вовсе не частные вопросы, — возразил Набоков. — Это выбор пути по которому пойдет Россия…

Сидя сейчас за этим столом, я слушал восторженные речи людей, которые думали, что их цель — реформы, которые улучшат жизнь всех, без исключения. Хотя это собрание было знаковым: кадетская партия начала свое существование и, по сути, образовалась серьезная либеральная оппозиция, которая могла бы сыграть решающую роль во время революции девятьсот пятого года. Но не сыграла, и революция пошла по самому радикальному пути.

Это в моей реальности. Но мне очень интересно, как будут развиваться события здесь?

— Ну, это ж элементарно, — Петрункевич ответил на какой-то вопрос, который я пропустил. — Россия европейская страна и наш путь — постепенно приобщаться к цивилизации. Развивать образование. Развивать культуру. А вы все нас гоните в какую-то азиатчину. В борьбу за колонии. В Китай, в Тибет, в Монголию. Там могу, вас уверить, мы столкнемся с Британской империей, а у нас ни сил, ни возможностей. А нас всё тащат и тащат к гибельному столкновению! Там еще и Япония, вы этот фактор совершенно не учитываете…

Набоков. По праву хозяина дома, гасил конфликты, которые готовы были вспыхнуть.

— Господин Бадмаев, а что вы думаете по этому поводу? — спросил он, повернувшись от стола в сторону кресел. Бадмаев, человек очень небольшого роста, буквально утонул в одном из них.

Он вежливо улыбнулся и спокойно, совершенно без эмоций, ответил:

— Я считаю, что народы Востока устали от хищной колонизаторской политики европейских держав и с большой надеждой смотрят на Белого царя. Верят, что Белый царь даст защиту, окажет помощь в развитии. Свет идет от России…

Он замолчал, а я вдруг подумал: сейчас сложит руки домиком и загудит свой «ом-ммм»…

Хм, не ошибся. Бадмаев так и сделал, еще и глаза закрыл, полностью отключаясь от происходящего в зале. Я внимательно посмотрел, кто сидит в креслах и, заметив в одном из них женскую фигуру, подумал: «Не эту ли особу пригласили для знакомства со мной?»…

— Давайте, господа, без мистики, — скривившись, воскликнул Петрункевич. — Мы живем в материальном мире и материальные интересы тут превалируют!

Я отвел взгляд от дамы, которая, кстати, была в легкой шляпке, украшенной цветами и с вуалью. Рассматривать ее было неприлично, хотя успел оценить стройную фигуру, копну волос, уложенных в прическу, и «ножку» размера примерно сорокового, выглядывающую из-под подола платья. Хмыкнул.

— Вот здесь присутствует наш томский коллега Обручев Владимир Афанасьевич, — Набоков обратился к человеку, сидевшему на одном из диванов.

Он был кряжист, могуч и коротконог. В общей беседе участия не принимал, смотрел исподлобья на спорщиков хитрым, медвежьим взглядом, иронически усмехаясь.

— Владимир Афанасьевич, вы, как я знаю, тоже за Восточный вектор развития нашей Империи? — и Набоков замолчал в ожидании ответа.

— Ах, оставьте Владимир Дмитриевич, — произнес Обручев голосом, похожим на скрип не смазанного колеса. — Что за интеллигентская манера перескакивать с темы на тему? Мы с Петром Бернгардовичем не успели разрешить один вопрос, а вы уж предлагаете совершенно другой. Не хорошо-с… Что будет с партией? — поставил он вопрос ребром.

— Да мы его уж давно решили, Иван Ильич, — тут же вскочил Струве. — Нет у нас предпосылок для партии. Сначала нам нужно широкое движение, из которого потом вырастет партия. Что такое партия и для чего она нужна? Исключительно, смею заметить, она нужна для работы в Парламенте. Вы вот скажите мне, Владимир Афанасьевич, где наш отечественный Парламент? Где⁈ Вы его видите? У нас самодержавие. И, смею напомнить, что Государь Император наш, Николай Александрович, категорически против того, чтобы разделить власть с кем бы то ни было.

— Вы же Петр Бернгардович написали «Манифест для социал-демократов»? — поддел Струве Петрункевич. — А тут не хотите делом заняться, написать такой же манифест для «Союза освобождения».

— Да не хочу, — продолжал кипятиться Струве. — Манифест для социал-демократов написал потому, что это — партия рабочих! И мне это ничем не грозило, потому что социализм — неизбежный результат объективного процесса экономического развития. Но мне это не внушает никаких надежд. Россия отстает от остального мира. Чтобы развился социализм, нам нужно идти на выучку к капиталистом. А у нас даже капитализм еще не развился. Рано, господа, рано создавать партию!

— Всё господа, — поднял руки Набоков, — на правах хозяина дома я предлагаю закончить обсуждение наших разногласий перейти к общению по интересам. Если есть желающие можно продолжить дебаты об организационных принципах в частном порядке.

Никто не возразил, и я понимал их, прекрасно зная, как любят «позаседать и поговорить» либералы. Петрункевич тут же схватил Струве за пуговицу и начал что-то страстно говорить ему. Струве тихо пытался отодвинуться от «нервического» подальше, но, видимо, жалел пуговицу.

Я встал из-за стола и прошел поприветствовать Бадмаева. Но к Петру Александровичу было не пробиться, его тут же окружили человек шесть.

Ко мне подошел тот самый, кряжистый с медвежьим взглядом.

— Позвольте представиться: Обручев Владимир Афанасьевич. А мы с вами, некоторым образом, коллеги и земляки. Я ведь тоже в Горном институте учился, а сейчас вот живу в славном городе Томске. Да и в экспедициях был примерно в тех же местах, что и вы, — он говорил вроде бы благожелательно, но смотрел изучающе, и даже, будто с каким-то дальним прицелом. — Слышал, что вы, Федор Владимирович, к двадцать одному году станете весьма состоятельным человеком? Не откроете ли мне, по секрету и взаимному уважению, к какому варианту направления железной дороге склоняется господин Рукавишников?

— Рад знакомству, — я вернул поклон и ответил с тем же «прицелом» в глазах:

— Слышал, вас очень большие аппетиты в отношении Кузбасского кокса. И тема настолько востребованная, что соединить наши интересы было бы хорошим решением. Но, как вы понимаете, я не имею права ни принимать решения, и распоряжаться имуществом, до полного совершеннолетия. А это еще два года, — ответил ему. — Но вы можете нанести визит Ивану Васильевичу и обстоятельно изложить ему свои мысли и планы. Я предупрежу о том, что пригласил вас завтра к обеду.

— А вы не обдумывали, что можно рассмотреть проекты строительства на оба варианта? Затратно — да, рискованно — да, но в случае завершения строительства это будет колоссальный рывок, — Обручев посмотрел за мою спину и быстро откланялся.

Я обернулся. В мою сторону направлялся Набоков с той самой, большеногой барышней под руку.

— Федор, пройдемте в салон, Елена Ивановна очень ждет вас. И позволь представить тебе Лиззи, — я хотел поцеловать ей руку, как того требовали приличия, но девушка протянула руку по-английски, для рукопожатия.

— Я против всех этих феодальных условностей, — сообщила она. — Мужчина и женщина не богом данные муж и жена, а сотрудники в лаборатории природы!

Ого, от этого заявления опешил и я, и, надо сказать, Набоков. Он кашлянул, стараясь не показать, как он шокирован.

Дом Набоковых на Большой Морской был просторен, но очень продуман. Мой дед, Иван Васильевич, строил его для себя и даже сейчас отпечаток его личности ощущался на внутреннем убранстве дома. Хотя, нужно отметить, что Елена Ивановна и Владимир Дмитриевич обустроили его в духе модных веяний.

На первом этаже была обустроена телефонная комната — большое новшество для этого времени. Рядом курительная комната, смежная с кабинетской комнатой. Библиотека занимала большую часть первого этажа. К ней примыкал салон. От библиотеки до салона идти метров десять, но за это время наша спутница, как говорили в моем времени, успела вынести нам мозг.

— Прошу вас, — Набоков открыл дверь салона и, пропустив гостью первой, закатил глаза к потолку.

Елена Ивановна, моя дражайшая тетушка, встала, увидев нашу спутницу.

— Елизавета Павловна, рада вашему визиту, — она раскинула руки и хотела поцеловать гостью в щеку.

Но Елизавета Павловна отшатнулась, а Набоков, прежде чем гостья ляпнет что-нибудь в стиле суфражисток, феминисток и бесстужевок, поспешил вмешаться:

— Елизавета Павловна Рябушинская — барышня прогрессивных взглядов, — сообщил он супруге.

— Наслышана о ваших экзерисах, — она улыбнулась. — Понимаю, очень понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — резко ответила гостья. — Это именно экзерсис в целях воспитать в феодальном обществе почтительное уважение к женщине труженице! Впрочем нет, почтения им не нужно. Но вот уважения мы требуем! И все простые женщины будут свободны и равны с такими как вы! — она развернулась и тут же наткнулась на Настю, которая ввела в салон Володеньку.

— Прошу прощения, — Настя едва успела оттолкнуть сына Набокова из-под ног гостьи.

— Елена Ивановна, как вы плохо воспитываете свою прислугу! Их надо пороть за такие промахи на конюшне! — Лиззи фыркнула и вышла из салона.

— Ряд чудных перемен прелестного лица, — иронично изогнув бровь, процитировал Набоков.

Елена Ивановна, глядя на такое вопиющее — как ни крути — хамство, строго посмотрела на мужа.

— Как она вообще к нам попала? — сердито спросила она.

— Пришла вместе с князем Шаховским на собрание. Дмитрий Иванович покровительствует таким… — Набоков замялся, пытаясь подобрать подходящее слово, но я его опередил.

— Прелесть ах какая дурочка, — ответил я цитатой из какой-то переписки Тургенева.

Настя взглянула на меня с грозовой поволокой в глазах и вышла. Я тоже откланялся, поспешив догнать ее.

Но вместо Насти наткнулся на Рябушинскую.

— Рукавишников, ты что себе позволяешь? Я специально пришла сюда для встречи с тобой, по важному делу, — а твои родственники выставили меня вон! — возмутилась она.

«Не прелесть, и не дурочка, — подумал я. — Просто дура, причем набитая».

— И в чем же состоит ваше дело? — поинтересовался, помогая ей спуститься с крыльца.

— Поскольку я лишена предрассудков, то буду говорить прямо: мне нужны деньги, а получить я их могу, по завещанию, или в двадцать пять лет, и то под попечительством братьев, — она топнула ногой, отшвырнула в сторону зонтик и, с шипением, перечислила:

— Павел, Сергей, Владимир, Степан, Николай — мерзавцы, скопидомы и эксплуататоры трудового народа.

— Сочувствую, Елизавета Павловна, но при чем здесь я? — спросил у девушки в лоб.

— К сожалению, я вынуждена носить траур, соблюдать эти чертовы приличия. Но уже скоро пройдет год со смерти моего отца. Времени осталось мало, и мне нужно добраться до своего наследства раньше, чем на него наложат лапу мои опекуны. Женись на мне, Рукавишников, чтобы я могла получить свою часть наследств.

Спросил, исключительно из любопытства:

— И что же вы будете делать с такими деньгами? — наследство Рябушинского исчислялось куда более крупной цифрой, чем все владения моего деда вместе взятые.

— Это абсолютно не ваше дело, — и она откинула вуаль.

Я замер.

Елизавета Павловна Рябушинская была красива той ледяной красотой, которая бросает вызов мужчинам. Каждому кажется, что именно он растопит сердце этой снежной королевы.

Натуральная блондинка: густые блестящие волосы естественными волнами обрамляли высокий лоб, опускались локонами к длинной, лебединой шее. Казалось, в ней не было изъянов: идеальные черты лица, прямой нос с изящной горбинкой, четко очерченные скулы, белая, как мрамор кожа, полные, красивого рисунка, губы. Глаза ясного синего цвета, в обрамлении длинных ресниц. И отстраненность, задумчивость, заманчивость во взгляде.

Мне она чем-то напомнила Любовь Орлову на заре ее кинокарьеры. В девушке не было недостатков, пожалуй, только, большие ноги, но… Кто, глядя на такое лицо, обращает внимание на размер обуви?

Поклонников, как я слышал, у Рябушинской было много, но все мимолетные. Замуж девица так и не смогла выйти, даже не смотря на солидное приданое и предстоящее наследство.

Мужчины восхищались ею… пока она молчала. Но стоило ей только открыть рот, как женихов сдувало, будто ветром. Это еще я молчу о том, что Лиззи, как, впрочем, и все Рябушинские, имела привычку не говорить, а кричать.

У Рябушинских, когда собирались вместе, крик стоял такой, что стороннему человеку казалось — ругаются, но нет, семья просто задушевно беседовала. Я как-то имел «счастье» встретиться с тогда еще живым отцом Елизаветы и пятью из восьми ее братьев — в их родовом гнезде. Года полтора назад сопровождал деда в Москву, тогда и нанесли деловой визит Рябушинским. Как не оглох во время этой встречи, даже не знаю. Дед, с его оглушительным басом, вполне вписался в общую атмосферу, а вот когда говорил я, все невольно замолкали. Иван Васильевич потом похвалил:

— Умеешь ты, Федор, держать внимание…

Но Елизавету не видел, да что там, я даже не знал о ней: девушки на деловой встрече, естественно, не было. Принципиальная установка Рябушинских: бабам нечего делать в коммерции.

И вот сейчас, любуясь ею, я невольно сожалел: какое прискорбное несоответствие формы и содержания!

Наверное, эти мысли отразились на моем лице — Елизавета, слегка нахмурившись, с достоинством королевы произнесла:

— Я понимаю, что показалась вам абсолютной дурой, но я красивая дура, и богатая. Очень богатая!

И, повернувшись ко мне спиной, направилась к своей пролетке.

Надо сказать, ей удалось меня удивить. Неожиданно!

— Елизавета Павловна, прошу простить, если я невольно был груб с вами, — сказал я, поспешив догнать девушку. Она тут же притормозила, повернулась, нечаянно наступив мне на ногу своей «золушкиной» туфелькой.

— Сегодня, как я слышала, вы должны получить приглашение в масонскую ложу. Масоны — это видимость, это клуб по интересам для коммерческих делишек. Поедемте со мной… — она взглянула на меня с надеждой и продолжила после небольшой заминки:

— Я познакомлю вас с настоящими реформаторами! С людьми, у которых слова не расходятся с делом. Ими интересуются в охранном отделении. Это, конечно, ваш выбор, куда идти сегодня… Но, если вы боитесь, если вы жалкий фелистер, то я отменяю свое приглашение, — она говорила это так горячо, с таким огнем в глазах, что резко преобразилась. На щеках заиграл румянец, надменность пропала с лица, страстность сделала девушку неотразимой.

Я не мог отвести взгляда, поражаясь этой внезапной перемене.

— Приглашение жениться на вас вы тоже отменяете? — улыбнулся ей.

Она вдруг смутилась. Неожиданно! Девушка, первое впечатление о которой было отвратительным, вдруг показала себя совершенно с другой стороны.

Она посмотрела на меня, даже, пожалуй, с некоторым вызовом в глазах и произнесла четко, весомо, так, будто прокручивала этот разговор в уме много раз:

— Я не собираюсь предавать свои убеждения, и считаю, что женщины находятся в рабстве у мужчин. Я вас уже видела, когда вы встречались с моими братьями. Стояла за портьерой и, совершенно бессовестно, подглядывала и подслушивала, — тут она покраснела. — Я прямой человек и говорю прямо: именно в тот день твердо решила, что пойду замуж только за вас и ни за кого больше! Я тогда внимательно слушала, что вы говорите и как вы говорите, и меня восхитило это. Мне понравилось, как вы думаете о будущем. А брак возможен только между равными по духу, — и тут же без перехода:

— Так вы поедете со мной на встречу с моими товарищами?

И выжидательно посмотрела на меня.

Я попытался угадать, кто же эти ее «товарищи», но в голову ничего не приходило.

— Езжай в Рожествено, — приказал кучеру, — я доберусь на извозчике.

И сел рядом с Рябушинской. К сожалению, у нее снова включился режим «эмансипе», и всю дорогу она говорила общие вещи об освобождении женщин, о страдающих крестьянах, о том, что рабочего человека надо поднимать с колен и просто за уши подтягивать до «нашего» уровня.

А я всю дорогу вспоминал, как эта «демократичная» Лиззи обошлась с Настей…

— Вот мы сейчас едем в одной коляске, хотя всего лишь знакомы, а я нисколько этому не смущаюсь. Потому что я выше всех этих мещанских предрассудков…

— Друг мой, друг мой, — ответил я в тон, — раньше я к вам испытывал лишь дружеские чувства, а сейчас я вас уважаю, — процитировал Чернышевского.

Оказалось, что она не считывает сарказм — вообще, от слова «совсем»!

— Вы меня понимаете! Да-да, именно говорил об этом тот, кто «Что делать?» написал! — ответила она и даже не поняла своего ханжества.

Произносить вслух имя Чернышевского было чревато возможными последствиями, и впрямую говорить о нем остерегались. Донести мог любой. Как правило, люди серьезные на цензурные запреты тридцатилетней давности не сильно обращали внимания, но таким, как Лиззи, эти мелкие эвфемизмы казались признаком принадлежности к особой касте «посвященных». «Девушка играет в революцию», — подумал я, усмехаясь.

— Вы знаете, как меня воспитывали? — она вдруг стала похожа на ребенка, в лице появилась какая-то неуловимая детскость. — Домашние учителя. Гувернантки. Отца я почти не видела. Братья меня открыто презирали. Баба. Даже не женщина. Девка или баба. Как будто вовсе и не человек. Только прикидывали, какую выгоду смогу принести в семью, и за кого бы меня удачнее продать замуж. Но однажды заболевшего учителя словесности заменил студент. Дмитрий Огнев, — она вздохнула. — Он умер потом от чахотки. Вот он-то мне и объяснил, что от нас скрывают. Рассказал, что может быть другая организация жизни посредством коммун. Что крестьянская община — это и есть будущая коммуна, только не развитая, угнетенная. Но будет всеобщее равенство! — воскликнула она с воодушевлением.

— А как же прислугу пороть? — не удержался я от напоминания о недавнем инциденте.

— Это темные пятна, издержки воспитания, — Рябушинская неожиданно смутилась. — Невольно вырвалось. Я обязательно потом извинюсь перед той девушкой.

Пролетка остановилась на перекрестке.

— Давайте прогуляемся немного, — предложила Рябушинская.

Я попытался поддержать ее, подал руку, чтобы помочь спуститься с пролетки, но она возмутилась:

— Федор, я думала, вы выше этих старомодных предрассудков!

Не стал настаивать.

Шел рядом, слушал ее уже в полуха, просто смотрел по сторонам. Чей-то острый взгляд почувствовал буквально кожей. Наблюдатель шел по тротуару на противоположной стороне улицы. На вид обыкновенный приказчик из мелкой лавки. Одет чисто, но не броско: на голове картуз с лаковым козырьком, поддевка, сапоги — самый обычный.

— Лиззи, вам не кажется, что мы привлекаем внимание подозрительного господина? — спросил спутницу.

Она бросила быстрый взгляд в ту сторону и тут же потянула меня в ближайший проходной двор. Как только мы скрылись в арке, Рябушинская подобрала юбки и припустила в сторону черного хода.

Я за ней. Лестница вверх, лестница вниз — и мы чинно вышли через парадную к гостинице «Северная».

К нам подошел разносчик.

— Ой, молодой господин, купите своей барышне цветочек! Недорого прошу, всего гривенник, — напевно сказал он.

— А если ж у кавалера денег нет? — ответила ему Рябушинская.

— Да что ж это за кавалер такой? — усмехнулся разносчик. — Он, небось, и двугривенный даст — мне за труды-то! — и тут же, шепотом:

— Все на месте, вас ждут.

Я протянул ему двугривенный, он вручил Рябушинской цветы. Мы вошли в гостиницу, и я сквозь стекло увидел, как из парадного вылетел запыхавшийся филер, но разносчик был тут как тут. «Приказчик», вытерев пот, что-то спросил у разносчика, и тот махнул рукой в противоположную сторону от гостиницы.

— Нас ждут в двенадцатом номере, вас должны были предупредить, — бросила на ходу Рябушинская.

— Так точно-с, проходите-с, — и портье поклонился. — Если хотите, мальчик вас проводит.

— Спасибо, мы знаем куда, — ответила Елизавета, увлекая меня за собой.

В двенадцатом номере нас ждали. Номер обычный, состоящий из двух комнат. Первая что-то вроде приемной: круглый стол, над ним лампа под абажуром, около стола два стула, тут же уголок — кресла и небольшой диванчик. В одном из кресел сидел молодой человек студенческой внешности, а во втором расположилась суховатая, седая женщина с умным взглядом. Она была в строгом платье с белым воротничком под горло, украшений на ней не было. Тоже самая обычная, казалось бы, женщина, но взгляд… Она меня буквально просканировала.

— А вот и Лизонька, — поприветствовала она Рябушинскую. — Это и есть тот молодой человек, о котором мы говорили?

— Да, Екатерина Константиновна. Позвольте представить… — начала она, но я перебил свою спутницу:

— Давайте я сам, Елизавета Павловна, тем более, если уж вы настаиваете, чтобы без чинов и условностей, — я улыбнулся Рябушинской и сделал условный поклон присутствующим:

— Рукавишников Федор Владимирович.

— Мы о вас много знаем, но прежде всего от вашего бывшего опекуна Дмитрия Зверева, — сообщила женщина. — Он много потрудился для общего дела, еще когда учился вместе с Александром Ульяновым. Горячие были головы, инициативные борцы, но, увы, плохие организаторы. Разве можно делать бомбу так, чтобы капсуль не сработал при ударе об пол? — посетовала она. — Да и подбор людей… — и махнула рукой.

В это время из смежной комнаты вышел человек, при виде которого я невольно вздрогнул, а потом мысленно прокомментировал заявление пожилой дамы: «Ну-ну, подбор людей»…

Человек был полным, с надутым, твердым лицом, с вывернутыми варениками губ, которые кривились в однобокую усмешку. Одет просто, самый обычный мещанин. Но я знал, кто это. И женщину в кресле тоже знал, вспомнил, что читал о ней когда-то, в своей прошлой жизни: это — «бабушка русской революции», Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, собственной персоной. А толстый молчаливый господин — сам Евгений Филиппович Азеф. Главный провокатор и двойной агент: работает с охранкой ради получения сведений для социалистов, и в то же время, будучи заодно с революционерами, сливает информацию охранке. Сейчас пока рано что-то говорить, но очень скоро он покажет свою подлую сущность. Но — всему свое время, а пока у нас тысяча девятьсот второй год…

Азеф отодвинул стул, повернул его, уселся верхом и положил руки на спинку.

— Федор, я не буду ходить вокруг да около, — вкрадчиво произнесла Брешко-Брешковская, — вы наверное, как все молодые люди нашего времени, интересуетесь общественными вопросами. Вы видите, в какой нищете живет народ. Знаете, что крестьяне систематически голодают. И о том, какие эпидемии свирепствуют, вы тоже знаете. Какое жалкое положение у рабочего класса, это не секрет. Вас это как-то беспокоит?

Я не хотел говорить при Азефе. Поэтому ответил одновременно и обтекаемо, и прямо:

— Мне известно положение дел в Российской Империи, но давайте говорить начистоту: зачем я вам нужен?

— Страна погибнет, если не случатся срочные политические и экономические реформы. И для этого есть партия — социалисты-революционеры, — ответила Рябушинская.

— Про эсеров я слышал, — я кивнул.

— Надо же, не знала что название так сокращают, — кажется, мне удалось удивить Брешко-Брешковскую. — Это на американский лад? — поинтересовалась она.

Я пожал плечами, мысленно чертыхнувшись: снова опережаю события и, кажется, я только что дал аббревиатуру, которая пойдет в народ.

Она продолжила:

— У нас много работы, но мало работников. Нужно работать с крестьянством, с рабочими, со студенчеством.

— Коммуны организовывать, — вставила Елизавета Рябушинская.

— И литература! — воскликнул студент в угловом кресле. — Нужны листовки, газеты, прокламации!..

— И на все это нужны средства, — резюмировала «бабушка». — Но против реформ, после того, как мы выступили в защиту рабочих, бастовавших на юге России, начался самый зверский террор по отношению к революционерам. И, защищаясь, мы застрелили министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Мы вынесли ему смертный приговор, который привел в исполнение Степан Балмашёв. Ваше присутствие на этой встрече не случайно. Елизавета готова поручиться за вас, но нам важно услышать, что думаете вы и в каком направлении собираетесь работать?

Я молчал. Напор у бабули, как у бульдозера, а хватка прямо-таки бульдожья. И будь я восемнадцатилетним юнцом, то вряд ли бы устоял: романтизм, правое дело, борьба за справедливость, а остальное — вербовочная техника, которой Брешко-Брешковская владела виртуозно.

Ответить я не успел — в комнату заглянул недавний парень, но уже без лотка с цветами и сказал:

— Облава. Быстро уходите через черный ход.

Азеф тут же последовал за ним. Брешко-Брешковская, бросив нам:

— Подождите минут пять и выходите, — тоже вышла под руку со студентом, ну прямо действительно бабушка с внуком.

Но пяти минут, как оказалось, у нас не было.

Топот, голоса: «Сюда, сюда, господа!»…

— Что делать⁈ — красивое лицо Лизы перекосила гримаса страха.

И я сделал единственное, что могло спасти нас — я, притянув девушку к себе, жестко сказал:

— Лиза, ради всех святых, молчите! — потом обнял и поцеловал.

Дверь распахнулась через мгновенье после того, как мои губы коснулись ее губ.

Ввалились жандармы.

— Что вы себе позволяете⁈ — довольно правдоподобно возмутился я.

Один жандарм метнулся к окну, второй проверил смежную комнату. В двери вошел еще один.

— Где⁈ — заорал он. — Где Брешко-Брешковская⁈ Она должна быть здесь!

— Никак нет, никого нет, все пусто, — вытянулись по струнке жандармы.

— Ну те-с, а вы кто такие будете? — он прошел, сел на стул и демонстративно закинул ногу на ногу, покачивая носком блестящего сапога.

Ротмистр был похож на кота, который собрался поиграть с мышами. Но, лучший способ защиты — это нападение.

— Что вы себе позволяете⁈ — рявкнул я, с удивлением обнаружив, что могу так же, дед — говорить басом. — Вы компрометируете девушку!

— Ну, компрометируете, допустим, ее вы, молодой человек, — жандарм усмехнулся, подкрутил ус и взглянул на Рябушинскую восхищенно. — Но как я понимаю, для Брешко-Брешковской эта дама очень молода.

— Я внук Рукавишникова Ивана Васильевича, и нахожусь здесь по праву. А вот вы извольте объясниться, кто вам дал право вторгаться в частную жизнь?

— А мы сейчас проедем на Гороховую улицу и там вам объяснят, по какому праву… А, точнее, вы нам объясните. Посидите там в камерах, может быть, что-нибудь и придумаете… — жандарм встал, махнув двум другим.

Из гостиницы мы вышли под конвоем…

По адресу Гороховая улица дом номер два в Санкт-Петербурге находилось охранное отделение. К нам вышел начальник особого отдела департамента полиции Ратаев: невзрачный такой господин с большой лысиной и аккуратными, пшеничными усиками. Только глянув на нас, он тут же переключился на своих подчиненных:

— Ротмистр Спиридович! Вы совсем ума не имеете⁈ Провалили операцию, упустили опасных террористов, и вместо того, чтобы обыскать каждую подворотню, вы доставляете к нам, под конвоем, как каких-то преступников, на виду у всего города, наследников двух уважаемых семейств⁈ — он говорил это, не повышая голоса, со змеиным шипением, но таким тоном, что жандармы краснели, бледнели и стояли на вытяжку, не смея дышать.

— Надеюсь, щелкоперов там не было? Да вы представляете, какой это скандал? Как это все раздуют⁈

И тут же к нам:

— Федор Владимирович, примите мои извинения… Елизавета Павловна, прошу простить этих недалеких людей, — он поцеловал ей руку.

Я опасался, что Рябушинская сейчас выдернет из его руки свою и начнет вещать о правах женщин, но нет, хватило ума промолчать.

Пока мы сидели в кабинете Ротаева и пили чай, сам Ратаев, телефонировали родственникам…

Брат Елизаветы, Степан Павлович Рябушинский, у которого она гостила в Санкт-Петербурге, прибыл первым.

— Лизавета, вы сведете меня с ума своими сумасбродными выходками! — закричал он.

Мой дед вошел как раз во время его гневной тирады. Он молча оценил обстановку, посмотрел на меня сердито и со вздохом сказал:

— Лучше бы ты, Федя, к масонам поехал…

«Как говорится, положение, хоть женись», — мрачно думал я, покидая департамент полиции. Елизавета Павловна беззастенчиво повисла у меня на руке и счастливо улыбалась.

Но когда на крыльце появились Иван Васильевич Рукавишников и брат Елизаветы Степан, девушка, как по щелчку, изменилась.

Она отдернула руку и посмотрела вокруг рассеянным взглядом. Лицо стало снова холодным, отрешенным от земного. Все ее недавнее оживление пропало, рядом со старшим братом девушка превратилась в такую же статую, какой была при первом нашем знакомстве. Ледяная кариатида, да и только. Но я не чувствовал себя рядом с ней Атлантом, совсем не чувствовал. Другое дело рядом с Настей — ради этой простой девушки мог, казалось, не только свернуть горы, но и удержать на своих плечах небо. И как теперь быть?

Дед со Степаном Павловичем Рябушинским решили поехать в ресторан, обсудить сложившуюся ситуацию.

Елизавета Рябушинская попыталась возмутиться — в режиме эмансипе:

— Я решительно протестую против феодальных пережитков, против насилия над моей свободной волей. Я — человек, и требую к себе человеческого отношения!

— Если ты требуешь человеческого отношения, то и веди себя по-человечески, и говори по-человечески! — взревел Степан Рябушинский. — А лучше вообще помолчи, Лизавета, тут не твоя судьба решается, а судьба капиталов, — резко оборвал ее возражения старший брат.

— Вы не заткнете рот свободной женщине! — не унималась Лиззи. — Я заявляю свои права и требую их уважения! — и она топнула ногой.

— Скажи спасибо, что с Рукавишниковым тебя застали, а не с лакеем каким-нибудь, — в гневе Рябушинский был страшен, но держал себя в руках, хотя было видно, что с трудом и уже готов свернуть сестрице шею. — Доиграешься ты, Лизавета, отправлю тебя в монастырь!

— Не посмеешь! — огрызнулась Лиззи.

— Это почему? — Степан Рябушинский даже растерялся от такого нахальства.

— Во-первых, сейчас не крепостное право, а во-вторых, тебе не выгодно, потому что ты слишком капиталист, — ответила Елизавета, и в сопровождении двух лакеев направилась к пролетке.

— Отправить на Васильевский остров, запереть и глаз не спускать, — прорычал вслед Степан Павлович. — И пусть на хлебе и воде посидит!

— Ну что ж ты, Степан Павлович, — Иван Васильевич покачал головой, — зачем так сурово с юной девой?

— Эта юная дева уже два ведра моей крови выпила с тех пор, как батюшка представился, — попенял Рябушинский, успокоившись.

Елизавета, высунувшись из-под полога тронувшейся пролетки, крикнула:

— Федя, я люблю тебя! Я знаю, что ты спасешь меня от произвола!

Я, застонав, прикрыл глаза ладонью, но успел заметить как ехидно ухмыльнулся дед.

— Что, брат, уже твою кровь пить начала, — сочувственно похлопал меня по плечу Степан Рябушинский и вдруг прыснул в бороду:

— Я зол, рассержен, но в то же время рад, несказанно рад, что сбагрю эту занозу тебе. Но деловые вопросы нужно обсудить в первую очередь.

— Степан Павлович, давайте проедем к Кюба, там спокойно все обговорим. А Федор отправится домой, подумает над своим поведением, сделает выводы и подумает о том, как жить дальше, — сказал он это с таким зловещим намеком, что мне на минуту стало не по себе.

— Ну что, дражайший Иван Васильевич, на моем красавце поедем? — предложил Степан Павлович.

— Почему бы нет? — и Рукавишников, поигрывая тростью, прошел к автомобилю Рябушинского.

Черный «Рено» Рябушинского пыхтел мотором, верх был откинут. Шофер в шлеме и очках. Предупредительно открыл дверцу сначала с одной стороны — перед хозяином, и потом, обежав автомобиль, перед гостем.

Я похлопал дедова кучера по плечу и сказал:

— Трогай.

До Рождествено ехать полтора часа, и все эти полтора часа я искал выход ихз создавшегося положения и не находил его. Жениться на Рябушинской? В принципе, я бы не против, если бы не Настя. Сейчас я ясно, как никогда, понял, что люблю эту простую, смешливую девушку.

Закрыл глаза, представляя ее лицо. Вот она сердится, и глаза из темно-серых становятся почти черными. Вот смеется, и на щеках вспыхивают глубокие ямочки. А я улыбаюсь ей в ответ…

А теперь что? Борьба за счастье народное? Вот уж чего мне точно не нужно, так этой возни с эсерами. История идет так, как она идет. И какой она будет здесь, я не знаю. Вообще очень туманно представляю идеи и принципы эсеров, пожалуй, кроме террора, я о них ничего толком и не знаю. Поймал себя на том, что по большому счету и не хочу знать.

Дед сказал подумать, как я буду жить дальше. Этого, к сожалению, я тоже не знаю.

Как там говорил Бадмаев? Выбирай, с кем пойдешь и по какой дороге. Сегодня я, похоже, выбрал не ту дорогу и не того человека…

В Рожедствено прогулялся с Волчком. Он, чувствуя мое настроение, не лез за лаской, не настаивал на играх. Просто спокойно шел рядом. Молодец у меня пес. Такая чуткость у людей порой редко бывает.

Вечером, уже в лежа в кровати, зачем-то достал колокольчик.

«Ключик, ключик, где замочек?», — как мантра, крутились в голове слова.

Под них и заснул. Снился заливной луг, трава по пояс, июльское разнотравье. Запахи такие, что воздух хочется пить. Дышу полной грудью.

Рядом со мной Настя, она старше, чем сейчас, волос отрос, на голове ситцевая косынка. Идет рядом, смеется, синяя юбка длинной по щиколотку развевается при ходьбе. Ситцевая цветастая блузка с оборочками на груди, верхние пуговицы расстегнуты. Впереди бежит ребенок, но я вижу только силуэт. Кто-то зовет меня, оглядываюсь. Позади, почти в небе, темное пятно и силуэт. Будто человек хочет разбить невидимую стену.

Картинка меняется, и вот я уже хочу разбить стекло, матовое, за которым силуэт женщины. И тут же меня отбрасывает волной жара…

И над всем этим звон колокольчика, тихий, мелодичный, но душа отзывается на этот звон злостью…

Проснулся, как от толчка. Долго лежал в кровати и думал. Все-таки в тайге и в горах все намного честнее. Там ты один на один с природой, и никакой фальши вокруг.

Сел, опустил ноги на пол. Светает. Ладно, бог с ней, с этой Рябушинской, в любом случае надо сначала переговорить с дедом. Вскочил с кровати, быстро сполоснулся и к Волчку. Утренняя свежесть прогнала дурные предчувствия, молодой организм требовал нагрузок и я несся к пруду, словно на крыльях.

По предстоящей женитьбе решил пока не переживать, кто знает, как все повернется?

Вернулся в дом. Слуги занимались своими делами, передвигаясь по дому тихими, полусонными тенями. Бабы натирали полы, горничные бегали с метелками, смахивая пыль. Глафира Сергеевна проверяла в столовой серебряные приборы, проверяя, хорошо ли начищены.

Анисим тоже был на ногах. Отметил, что он с каждым днем выглядит все лучше и лучше. Подозреваю, что в первую очередь это заслуга Глафиры Сергеевны.

Дед приехал из Санкт-Петербурга в аккурат к завтраку.

— Ну что, Федор, отличился? — он бросил на стол пачку газет. — Прославился на весь Санкт-Петербург! Давай-ка, почитаем, что пишут?

Он взял первую газету из стопки: «Петербургский листокъ» и прочел:

— Департамент полиции в недоумении: устроили облаву на революционеров и нигилистов, а в сети попалась влюбленная парочка. Причем влюбленные оказались из богатейших фамилий Империи. Мы из соображений скромности не назовем имена влюбленных, но намекнем, что юноша принадлежит к роду из старинных золотопромышленников, а так же владельцев заводов и приисков на Урале и в Сибири. А вот барышня из рода Московских потомственных купцов, меценатов и благотворителей… — дед фыркнул:

— Из соображений скромности, как же. Сразу бы фамилии писали, с такими намеками-то? Да ты читай, Федя, читай.

Я развернул «Санкт-Петербургские ведомости» — газета серьезная и в освещении вчерашнего инцидента обошлась без бульварных намеков.

— Да ты вслух читай, — потребовал дед.

— А что читать? Впрямую пишут о соединении двух крупных капиталов, с обозначением фамилий. Пишут, что оглашение помолвки состоится в ближайшие дни. И очень едко отзываются о работе полицейского департамента и охранки.

— Вот, оглашение. Допрыгался. Мне Елена говорила, что тебя кандидатом на открытое заседание ложи хотели пригласить. И на знакомство я не зря тебе намекал. Алексей Путилов там присутствовал, он до этого намекал, что дочь подрастает, и ты вроде как к тому времени остепенишься. Но как тебя с этой балаболкой в гостиницу занесло? — и дед в раздражении бросил газету на стол.

— Вчера у меня состоялся разговор не только с Рябушинским. После встречи с ним, побеседовал еще с господином Ротаевым. Как ты знаешь, его переводят в Париж, начальником заграничной агентуры, и он, по старой дружбе, предупредил меня. Точнее, вначале он очень удивлялся, вот уж кого-кого, а тебя не ожидал там увидеть. Рассказал. Что были самые верные сведения, что террористы будут в том нумере. И удивлялся, как произошла такая конфузия. Сказал, что случившееся — это недоработка филеров, кому нужно, уже получили взбучку и от него, и от его преемника. И в следующий раз осечек не будет. Но предупредил, что Елизавету Рябушинскую давно взяли на карандаш. Господин Ротаев очень интересовался твоим образом мыслей.

— И что ты ему ответил? — я смотрел на него исподлобья, ожидая, что скажет.

— А что я отвечу? Что Рябушинская — женщина красивая, понятно, почему парень голову потерял…

— Дед, я не потерял голову, — поправил его.

— Да что ты говоришь? — громыхнул дед гулким басом. — От большого ума на встречу с террористами поехал? Это надо же умудриться, одновременно попасть и к социалистам революционерам, и под подозрение охранного отделения, и в женихи⁈ — воскликнул Рукаишников, стукнув тростью об пол.

— Я вообще талантливый человек, и многогранный, — ответил резче, чем хотелось, но меня уже утомили нравоучения деда.

— А ты не огрызайся, Федька, ишь, зубы отрастил, как у Волка своего, — дед нахмурился. — И все-таки, лучше бы ты к масонам пошел. С Алексеем Путиловым бы познакомился. Путиловские заводы и Русско-Азиатский банк куда поудачнее были бы, чем эти Московские выскочки. Ну не люблю я москвичей, хоть ты убей меня! А Лизавета, хоть и красива, но дурна, ох и дурна! Степан вчера у Кюба аж прослезился. Говорит, любое приданое дам, лишь бы дуру замуж отдать.

— Ты, дед, так понимаю, ни в чем себе не отказывал? — я невольно рассмеялся, но смех вышел невеселым.

— Как не взять, если само в руки идет? — Иван Васильевич усмехнулся. — В приданое паи предложил в банкирском доме «Братья Рябушинские». И еще заинтересовал меня очень. У него встреча сегодня с Обручевым и Вернадским. Ты их видел, а с Обручевым даже беседовал, перед тем, как эта вертихвостка на тебе повисла. Мне Елена все доложила, — он вздохнул. — И Обручев тобой сильно интересовался, хотел дальше продолжить беседу.

— Так в чем дело? Сегодня побеседуем, вот только о чем? — спросил я.

— Рябушинский и Обручев предварительно разговаривали, собираются финансировать крупную экспедицию в Забайкалье, в Туркестан и в Рудный Алтай. Пока решают, куда направиться в первую очередь. Про опыты Беккереля слышал? — и он выжидательно посмотрел на меня.

— Ты еще спроси, что я знаю о Склодовской-Кюри, о радии и солях урана, — я вздохнул и устало спросил:

— Дед, ну сколько еще ты меня экзаменовать будешь? Уж женить собрался, а все по «предмету» гоняешь?

— Да всю жизнь буду, — Иван Васильевич стукнул тростью в пол, — нас сама жизнь экзаменует!

У меня вдруг забрезжила идея.

— Когда встреча с Обручевым и Вернадским? — я смотрел на деда в упор. — Я должен там быть!

— Куда ж денешься? Будешь, — как-то просто согласился дед. — Ты ж у нас провидец, куда в карту ткнешь, там можно рудник делать или завод ставить. Ладно, ешь давай, завтрак стынет. После обеда с визитом к Рябушинскому поедем, — и, посмотрев на меня, покачал головой.

На завтрак сегодня был какой-то сложный омлет, затейливо украшенный сыром и зеленью. В вазочках варенье трех сортов. Сливочное масло собственного производства, темное, почти желтое, настругано затейливыми завитками.

Поймал себя на том, что с удовольствием поел бы плова, или просто бутерброд с котлетой и соленым огурцом. Даже от пачки чипсов бы не отказался. Хотя обычно на еду обращаю не сильно много внимания, топливо для организма — не более. Но сегодня вдруг накрыла какая-то пищевая ностальгия. С чего бы вдруг?

Но большим удовольствием я бы поел похлебку, сваренную на костре. Как-то раз, помню, после долгого дня работы вернулись в лагерь и на скорую руку сварили суп. Ничего сложного, просто картошка, пара банок тушенки, крапива, колба (или черемша, как ее называют в России). Помню, тогда подумал, что ничего вкуснее быть не может.

Без аппетита ковырнул золотистую корочку омлета, отодвинув к краю тарелки сыр и зелень.

После завтрака Иван Васильевич встал, серьезно посмотрел на меня и как-то странно, будто на что-то решился, произнес:

— Федор, прошу пройти за мной в кабинет.

Я не стал спрашивать, в чем дело, молча последовал за ним.

Когда вошли в полутемную комнату с мрачными, темно-зелеными портьерами, дед плотно прикрыл двери. Прислуга знала, что если Иван Васильевич в кабинете, то беспокоить его категорически нельзя. Я ожидал, что он сядет в кресло за столом, и разговор о моем будущем продолжится. Но нет. Рукавишников встал у дубовых панелей, которые по периметру опоясывали комнату и попросил:

— Подойди ближе, Федя. То, что я тебе сейчас покажу, не знает никто. Даже Анисим, — и он, будто все еще сомневаясь в чем-то, посмотрел на меня не просто внимательно, а будто бы изучающе.

Я выполнил его просьбу.

Дед продолжил:

— Отсчитай девять плашек от двери, на десятой присмотрись внимательно, что видишь?

Я отсчитал. Десятая доска ничем не отличалась от предыдущих. По верху панелей шла резная филенка, украшения были простыми в своей форме, скорее мозаичными. Виднелись головки гвоздей, утопленные в дерево. Непонятно, почему их не скрыли?

— Что-то не так с гвоздями? — спросил я.

— Молодец, глазастый, — похвалил дед. — А что?

Я внимательно посмотрел, отошел на шаг и снова пригляделся, но ничего особенного не заметил.

— Смотри, Федя, вот гвозди, шляпки утоплены, но нащупать можно. Созвездие Большой медведицы знаешь, как выглядит? — он вопросительно посмотрел на меня.

— Естественно, — я вздохнул.

— Найди его здесь, — дед присел на край стола, поставив трость между ног.

Не получилось, как не искал, ничего не выходило.

Иван Васильевич подошел ко мне и, положив руку на плечо, доверительно заглянул мне в лицо:

— Так и задумано, внук, чтобы даже подозрения ни у кого не возникло. Смотри, — и он, прикоснувшись к центру мозаичного узора, мягко надавил.

Шляпки гвоздей ушли вглубь панели, действительно образовав узор, напоминающий созвездие Большой медведицы.

Я уже догадался, что дед хочет показать мне свой тайник. Не ожидал от старика этих средневековых игр. Ну что за люди? Есть банки, в банках есть сейфы, да храни ты все, что душе угодно! Особенно, если учесть, что Рукавишников — пайщик нескольких крупных банков. Нет же, игры с тайниками. Но — интересно, что в нем такое спрятано, что дед решил именно сейчас показать мне?

— Там дверь, как в сейфе закрывается, — инструктировал дед. — Нажимаешь и панель отходит, — он быстро пробежал по «медведице» пальцами, нажимая на шляпки медных гвоздей сначала с верхней стороны, потом снизу. После этого он снова нажал на центр мозаики и — панель отъехала в сторону.

Я не ожидал чего-то экстраординарного. Подумаешь, тайник. Что там может быть? Ну золото, ну драгоценности — и все.

Но то, что предстало моим глазам, было за пределами моей фантазии…

Перед нами была не ниша в стене — комната, о существовании которой я за три года жизни в Рождествено даже не подозревал. Дом настолько большой, что глядя на него снаружи, невозможно хоть как-то разобраться в расположении комнат внутри.

Тайная комната была заставлена стеллажами — в потолок, перед ними небольшие витрины, по центру длинный стол. Но вот то, что лежало на столе, повергло меня в шок.

— На Потеряевском руднике добыли, — с гордостью сообщил дед, любовно поглаживая золотые самородки. — Мелочь в казну сдали, а с этими я просто не смог расстаться, — пояснил дед. — Три года назад, после нашего отъезда, стали мыть где я указал. По ручью, помнишь, по которому ты спускался? Вот там россыпь богатую нашли.

Я насчитал три самородка с кулак величиной, и еще один — размером с лошадиную голову. Прошел вдоль стен, рассматривая «экспонаты». В витринах и на полках сверкала нетронутая природная красота: сростки хрусталя, друзы аметиста, щетки и солнца турмалина, натеки малахита и пестрые отломы еврейского камня…

На отдельном стеллаже стояли горки, и я буквально замер, забыв дышать. Горка — особый способ экспозиции камней, в моей прошлой жизни практически исчезнувший, но очень распространенный в девятнадцатом веке и в начале двадцатого.

Различные куски красивых горных пород склеивались так, чтобы образовать модель заостренной скалы с глубокой пещеркой у подножия, иногда с несколькими. Игольчатые кристаллы берилла, турмалина, а то и просто наколотые столбики гипса-селенита изображают сталактиты в сводах пещерок. В глубине сверкают щетки мелких кристалликов горного хрусталя, аметиста, топаза или синего корунда. Уступы «скалы» украшены искусным подбором полированных кусочков агата, малахита, лазурита, красного железняка, амазонита. Кое-где вклеены черные зеркальца биотита, а в стенках «пещер» блестят, подсвечивая, прозрачные листочки белой слюды — мусковита или циннвальдита.

Именно у такой горки замер, самой богатой: плоский кусок желтого зернистого кварца с мельчайшими блестками слюды, по которому были разбросаны с причудливой прихотливостью короткие блестящие столбики черного турмалина.

— Это я в молодости баловался, — поделился дед. — Деньги-то зарабатывал на золоте, а камни… Люблю я их. Вот всей душой люблю.

— Дед, а я и не знал, что у тебя свой маленький геологический музей есть, — воскликнул я.

— Это для души, — почти шёпотом произнес Иван Васильевич и повторил так же тихо:

— Для души… Так иногда надоест всё, придешь сюда и душа успокаивается. Не люблю обработанные камни. Да, симметрия. Да, огранка. Ювелиры говорят, что так они выявляют сущность камня. Но…. как отполируют, так вся красота и пропадает. А что остается? Стекляшки. Да, из стекла можно такие же вещи красивые делать. И с душой, и со смыслом. Как флорентийские мозаики, например. А цветное стекло, а хрусталь?.. Но истинная сила в таких вот камнях, — он кивнул на другую витрину, с образцами яшмы, нефрита и жадеита, — в частично обработанных. Ты оставляешь им свободу, даешь им возможность раскрыться. Я, собственно, для чего тебе этот музей показал?..

Он умолк, взял в руку плоский кусок еврейского камня — так называли письменный гранит — любовно погладил рукой плоскую поверхность. Потом, прижав к щеке, закрыл глаза.

— Один из редких гранитов, — он улыбнулся.

— Да, — согласился я. — Пегматит — красивый минерал. Здесь полевой шпат как основная порода, и кварц — прорастают один в другой, узор получается нереальный.

Дед отнял камень от щеки и посмотрел на прерывистый рисунок, испещривший поверхность. Он действительно напоминал клинопись и одновременно походил на древнееврейские письмена.

— Так зачем ты меня сюда привел? — напомнил ему его же слова.

— Что сказать хотел… Потеряевский рудник ожил. Столько лет вхолостую стоял, так, по мелочам наскребали… Я то его у Кабинета и выкупил только из-за тех сказок про золотую охру. И не сказки оказались, и рудник не простой. Не той дорогой мы с тобой идем, Федя… — он вздохнул, тяжело опираясь на трость, вышел из «музея». — Правильная дорога одна — в Беловодье, а мы тут погрязли в мирской суете.

Я вышел и он закрыл тайную дверцу. Панель встала на место, не оставив даже намека на вход к тем богатствам, что хранятся за нею.

— Дед, а может ну ее, эту женитьбу? Давай махнем на Алтай? На рудник? Попробуем еще раз пройти в тот храм. Как-то же он открывается? Ведь выходят оттуда те, кто там живет, и назад возвращаются? Если есть дверь, значит и открыть ее можно.

— И поехали бы, если бы ты на Рябушинской не споткнулся, — сказал дед сердито. — А теперь хочешь — не хочешь, а надо. Слово дал, по рукам стукнули. Все. Назад пути нет. Головой думать надо сначала, а потом всем остальным, — и дед снова вздохнул.

— Что-то ты сегодня часто вздыхаешь, — заметил я. — Сердце не давит?

— Нет, — ответил дед, но тут же потер грудину. — Не потому. Все непутем идет, — и тут же сменил тему:

— Как Настасье в глаза будешь смотреть?

— Не знаю, — теперь настала моя очередь вздыхать. — Ты был прав, надо было сразу жениться на ней.

— Вот, все старших не слушаете, — проворчал дед. — Не будет она с тобой разговаривать, гордая девушка.

Боюсь, дед был прав. Настя — гордая девушка. И уже наверняка знает последние новости. Даже если сама не читала газет, то Набоковы точно обсудили последние события. А «слух» у Насти отличный, как я уже не раз убедился. Но сегодня я к ней не успею, сегодня приглашены к Рябушинским на обед.

Всю дорогу до Санкт-Петербурга дед ворчал:

— Вот не нравится мне у них бывать. Любят Рябушинские пыль в глаза пустить. Купечество — честное звание, и гордиться этим надо, так нет, они все из себя дворян строят. Ты там, Федя, постарайся в ложках не запутаться…

На Васильевский остров прибыли к четырем часам. Степан Павлович встретил нас с распростертыми объятиями. С Рукавишниковым они расцеловались в обе щеки, я ограничился поклоном.

В гостиной уже находились Обручев и Вернадский. Я усмехнулся, увидев их: понятно, решили совместить приятное с полезным.

Елизавета Рябушинская появилась в гостиной чуть позже. Сегодня она была в светло-лимонном визитном платье, отделанном искусственно состаренными кружевами. Корсет затянут по последней моде, так, что грудь выгибалась вперед, напоминая голубиную, а талия казалась такой тонкой, что грозила переломиться от любого неосторожного движения. Она чинно вошла, чинно поприветствовала присутствующих, чинно прошла к роялю. Лицо одухотворенное, жесты театральные. Вот ее руки легли на клавиши и полилась мелодия. Лунная соната Бетховена, гениальное произведение, и играла Рябушинская недурно. Но эта «замороженная» Елизавета Павловна нравилась мне куда меньше взбалмошной Лиззи, с которой я вчера попал в полицейский департамент.

В какой-то момент Рябушинская споткнулась, пальцы замерли над клавиатурой и вдруг мелодия сменилась — спокойную атмосферу гостиной взорвал тревожный ритм «Революционного этюда» Шопена.

— Лизавета! — закричал Павел Степанович, вскакивая с места. — Немедленно прекрати хулиганство!

Она лукаво посмотрела на меня, и тут же, невинно, на брата.

Рябушинская начинала мне нравиться. Если бы не этот революционный мусор в ее голове, он была бы вполне нормальной спутницей жизни. Кому-нибудь другому…

В мыслях я то и дело возвращался к Насте. Думал, каким будет разговор с ней, и не мог представить ничего, кроме холодной отстраненности с ее стороны. Но — поговорить надо будет.

Из гостиной переместились в столовую. Дед улучил минуту и шепнул:

— Ну, что я говорил? Любят Рябушинские пыль в глаза пустить.

Столовая оформлена так, что Государя Императора принять не стыдно. Стол накрыт белоснежной накрахмаленной скатертью, свисавшей до самого пола. По центру стола располагались вазы с живыми цветами — красивые композиции из роз, лилий и еще каких-то, неизвестных мне бутонов. Я не силен в цветоводстве. Между ними вазы с фруктами, слава Богу, нашими — яблоки, груши. И тут же подсвечники, массивные. Серебряные. Свечи в них горели, хотя за окнами солнце, а под потолком люстра. Понимаю, что хотели создать камерную атмосферу, но зачем?..

Перед каждым гостем лежало по восемь приборов. Я мысленно поблагодарил Елену Ивановну Набокову за ее занятия со мной три года назад. Названия всех этих ложек-вилок-ножей я конечно, не помнил, но основное правило усвоил твердо: приборами пользуются от края ряда к тарелке. Вообще серебро в первую очередь было показателем статуса семьи. У Рукавишниковых стол сервирован серебром известной фабрики Хлебникова.

Обед длился долго, за столом просидели полтора часа. Но как это почти театральное «действо» отличалось от простоты, принятой в доме моего деда!

Слуги под руководством дворецкого сменяли тарелки, двигались безмолвно и бесшумно, подходили исключительно с правой стороны к гостям. Сначала подали холодные закуски.

Сегодня на столе Рябушинских были икра, балык, грибы и несколько сортов сыра. Первое блюдо сильно разочаровало деда — видел это по его лицу, когда он водил ложкой в прозрачном бульоне. После бульона с пирожками подали рыбу. Я мысленно выругался, потому что обращаться с тупым ножом для рыбы так толком и не научился. Третьей переменой было мясное филе, и несколько соусов в фарфоровых соусниках. После мяса — салат.

Кое-как досидел до десерта. Все это, конечно, красиво, торжественно, но я так и не смог принять все эти условности вокруг обычного приема пищи. Все острее хотелось в тайгу, в экспедицию и у костра из алюминиевой миски, и чтобы с дымком… Хотя… какой сейчас, к черту, алюминий?

Слуги убрали солонки, перечницы, смели крошки в специальные совки. На десерт принесли пирожные, расставили высокие хрустальные фужеры, разлили шампанское.

Обед обычно проходил в тишине, и сегодняшний был не исключением. Между переменами блюд дед и хозяин дома перекинулись парой слов, и все. Вернадский и Обручев, люди занятые, уже начали посматривать на часы. Степан Рябушинский, заметив это, понимающе кивнул Обручеву и, подождав, пока разольют шампанское, встал с фужером в руке.

— Господа! — торжественно произнес он. — Я рад приветствовать на этом небольшом дружеском обеде представителей наиболее прогрессивных деловых кругов и представителей нашей практической науки, — он поклонился Вернадскому и Обручеву. — Так же сообщаю, что наша встреча совпала с важным семейным поводом. Имею честь сообщить о предстоящей помолвке моей сестры Елизаветы Павловны и внука Ивана Васильевича Рукавишникова — Федора Владимировича!

Он поднял бокал на уровень лица, как бы отдавая салют, и выпил.

Дед спиртное не пил вообще, он только пригубил. Остальные тоже чисто символически, но вот Елизавета залпом выпила шампанское, и грохнула фужер об пол. Однако! Экспансивная девушка…

Степан после выходки сестры стал похож на грозовую тучу, лицо потемнело, брови сошлись в непрерывную прямую линию, взгляд метал молнии. Думал, сейчас разразится скандал, темперамент Рябушинских давно стал притчей во языцех и в Москве, и в Санкт-Петербурге. Но нет — сдержался.

— Прошу пройти вас в кабинет, — сказал он почти спокойно. — Обсудим предстоящие дела, — и первым вышел из-за стола, игнорируя попытки сестры привлечь к себе внимание.

В кабинете Рябушинского все было так же богато, вычурно, и совершенно не располагало к деловому разговору. Здесь неплохо было бы посидеть с кальяном в глубоких креслах, поваляться на диванах с подушками разных размеров, или «зависнуть», пуская сигарный дым и рассматривая картины.

Но на большом письменном столе лежала развернутая карта и Рябушинский сразу подошел к ней, приглашая гостей присоединиться.

— Итак, господа, — начал он, — мы с Иваном Васильевичем. — он кивнул Рукавишникову, — давно обсуждаем возможности ассигновать часть наших средств в глубокие изыскания природных богатств, которые есть в нашем Отечестве. Особенно — и прежде всего — в восточных его областях.

— Ломоносов не зря говорил, что могущество России прирастать Сибирью будет, — вставил дед, перекрывая громкий голос Рябушинского своим густым басом.

— Особенно нас интересует добыча урана и его производного — радия, — эту фразу он произнес куда торжественнее. Чем объявление о предстоящей свадьбе сестры.

Обручев сразу же отреагировал на заявление Рябушинского:

— Это очень своевременно, — произнес он. — Я просто удивлен, что наши деловые круги обратили внимание как раз на урановую тему. Вы знаете, сколько лет я потратил на переписку с государственными чиновниками? Чтобы выбить средства на экспедицию, надо пройти семь кругов бюрократического ада, но средства выделяют несвоевременно, ограниченно…

— Все это известно, — перебил Обручева дед, — давайте сразу к делу.

— А если к делу, — продолжил я, — то скажите мне сначала, как вы предполагаете использовать результаты изысканий? Нашли вы урановую руду, а дальше? Напомню, что руду нужно обогащать, потому что уран — очень рассеянный элемент.

— Но есть же урановая смолка, — тут же вставил Вернандский.

— Но это в Бельгийском Конго, — в тон, возразил ему.

— Отчего ж, у нас есть проявления в Ферганской долине, неподалёку от Худжанта, — Обручев ткнул пальцем в карту. — Но более интересна Сибирь. В Забайкалье в последнюю мою экспедицию, мы обнаружили некоторые признаки, — он обвел пальцем район юго-западнее Байкала.

— Не там искали, — я указал на карте район будущего города Краснокаменска, где в моей прошлой жизни было открыт Приаргунский горно-химический комбинат. — Сюда надо было. А если брать Сибирь, то месторождения урана надо искать здесь, — показал севернее Усть-Каменогорска, — серьезное месторождение полиметаллических руд с большим содержанием редкоземов. Возможно на Салаире, в районе Гурьевского железоделательного завода, но это не точно. Нужно проводить дополнительные изыскания. Но у меня вопрос: нашли, а что дальше?

— Юноша, — вскинулся Вернандский, — вы недопонимаете! Уран — это будущее, это невероятный источник энергии! Это такая мощь…

— Которую трудно удержать в безопасных рамках, учитывая наш уровень развития науки и техники, — продолжил я его фразу.

Разговаривали долго, спорили, но в конце концов договорились: Обручев делает смету сразу на две экспедиции: в Забайкалье и в Рудный Алтай. Рукавишников и Рябушинский финансируют. Время назначили на весну следующего года, сразу же, как сойдет снег. За зиму было решено подобрать людей и экипировку, частично забросить припасы на точку выхода по санному пути. Обручев вызвался возглавить экспедицию на Алтай, но оговорился: если ему не помешают обязанности в Томском технологическом институте. Вернандский настоял, что он поедет в Забайкалье.

— Федор, — спросил меня Рябушинский, — ты присоединишься?..

— Дожить сначала надо, — не думая, ответил ему и вдруг понял, что не зря это сказал: сердце сжало нехорошее предчувствие.

Отогнав от себя мрачные мысли, я простился с Обручевым и Вернадским, Рябушинский проводил их. А дед, сосредоточенно рассматривая карту, рассеянно произнес:

— А ведь Усть-Каменогорск в аккурат с другой стороны Потеряевского рудника находится. Через перевал — и там…

— Или через ущелье и в Китае выйти, как тет староверческий обоз, — напомнил ему.

— Это еще доказать надо, может Ядринцев склонность к фантазиям имеет, — возразил дед и вышел.

Я немного задержался у карты, рассматривая ее. Да, работы предстоит много, и обуза в виде взбаломошной жены мне сейчас совершенно не нужна. Как можно избежать этого брака?

Выйдя из кабинета, я тут же наткнулся на Рябушинскую. Она уже изрядно набралась шампанским и, пьяно хихикая, повисла на мне.

— Федя, Феденька, я так долго тебя ждала! Я современная женщина и не хочу ждать венчания. Пойдем ко мне в комнату? — и потянула меня за руку.

«Вот ведь пиявка, что там Степан про два ведра выпитой крови вчера говорил?», — подумал я, подзывая слугу.

— Отведите барышню в ее комнату, — приказал ему и, с трудом оторвав от себя Лиззи, быстро вышел в гостиную.

Мне нестерпимо хотелось увидеть Настю. Пусть даже она не будет со мной разговаривать, пусть даже рассердится, но нужно объясниться.

От Рябушинских я уговорил деда заехать к Набоковым. Проведать внука. Иван Васильевич хитро посмотрел на меня, но не стал язвить, распорядившись:

— На Большую Морскую…

В доме на Большой Морской привратник доложил, что хозяева отправились в имении Владимира Дмитриевича.

— Отлично, как раз по пути и заедем, — дед, кажется, даже обрадовался.

Имение Набокова находилось как раз напротив Рождествено, на другом берегу реки Оредеж. Из наших окон его было не видно, но если пройти подальше, к деревне Грязно, то поместье открывалось во всей красе.

Большой двухэтажный дом утопал в зелени окружающего его парка.

Проехав мост, мы выехали на широкую подъездную аллею, под сень старых лип. Проехали мимо новой теннисной площадки и кучер остановил у широкого парадного входа.

— Иван Васильевич, барин, — нам на встречу вышла старуха в коричневом платье, какие в доме Набоковых носили все няньки. — Елена Ивановна в саду, с маленьким барином гуляют, — сообщила она и шаркающей походкой направилась куда-то в сторону хозяйственных построек.

— Смотри-ка, Агафья еще жива, — удивился дед. — Она с тридцатого года, это ей сколько сейчас? Постарше меня будет, еще крепостное право застала. А Елена так и не может со своей нянькой расстаться, всю жизнь Агафья с нее пылинки сдувает.

Елену Ивановну мы застали в саду, вечерняя прогулка с Володенькой. Сама прогулка проходила так: Елена сидела в беседке, Володенька в окружении нянек с воплями носился по саду за толстой коричневой таксой.

— Папенька! — обрадованно воскликнула Елена Ивановна увидев отца.

Иван Васильевич с минуту полюбовался дочерью, потом подошел и поцеловал ее в лоб.

— Прошу вас, папенька, садитесь с нами чай пить! — пригласила она отца и сразу переключилась на меня:

— Феденька, я поздравить тебя должна, но мнится мне, что в пору тебе сочувствовать.

Дед ухмыльнулся.

— Вот! Старших слушать надо, — назидательно проговорил он, подняв указательный палец вверх и потрясая им в воздухе.

— Елизавета Рябушинская — девица весьма сомнительной репутации, — сообщила тетка. — Еще в пору учебы на Бестужевских курсах она ушла из дома и жила в коммуне. Конечно, ни о каких приличиях там не было и речи, — и Елена с осуждением посмотрела на меня. — А сейчас нашли простака, чтобы прикрыть все ее грехи. «Я задыхаюсь в патриархальном болоте Москвы», — она довольно похоже передразнила Рябушинскую.

— Прошу прощения, я покину вас, Елена Ивановна, — я встал. — Где я могу найти Настю?

— Настенька у себя в комнате, готовится к экзаменам, — ответила Елена. — Очень старательная и целеустремленная девушка, — похвалила ее.

Но я уже не слушал, шел к дому, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

С Настей столкнулся у самого крыльца, она направлялась к беседке. Увидев меня, девушка развернулась и замерла. Потом решительно повернулась ко мне и поздоровалась — холодно, отстраненно.

— Доброго вечера, Федор Владимирович, — сказала Настя таким тоном, каким бы разговаривала с незнакомым человеком.

— Настя, нам надо поговорить, — я решил во что бы это ни стало пробиться сквозь ее отчужденность.

— О чем? О вашей скорой свадьбе? — равнодушно сказала она.

Я вглядывался в ее лицо, но ничего не видел. Было бы легче, если бы Настя сердилась или была бы обижена, но к тому холоду, что лился из ее глаз, я был не готов.

— Поехали со мной! — протянул руку. — Поехали! Обвенчаемся и я пошлю к черту всех, весь мир!

Мне удалось добиться эмоций. Настя с возмущением посмотрела на меня и сказала кратко:

— Так не честно по отношению к вашей невесте.

И вернулась в дом.

Черт бы побрал эту женскую солидарность! Ну вот что с ней делать? У самой сердце разрывается от горя, я в этом просто уверен, но нет, она думает о чувствах совершенно посторонней женщины, которая, к тому же не далее, как вчера оскорбила ее. Но — это в характере Насти, в первую очередь думать о других, забывая себя.

— Федор! — услышал я голос Набокова.

Он вышел из дома и подошел ко мне.

— Давно хочу поговорить с вами, — произнес Владимир Дмитриевич своим спокойным тоном, но я видел, что его что-то беспокоит. Он отводил взгляд в сторону и как-то уж слишком пристально посматривал на беседку, где его супруга разговаривала со своим отцом. Но задавать вопросы я не стал, пусть говорит, что хотел, помогать ему не буду.

— Вы же знаете, что Иван Васильевич отписал этот дом на Большой Морской на Елену Ивановну? — продолжил Набоков. — У вас нет никаких претензий, что здесь соберутся, так сказать, лица с передовым образом мысли?

— Да Господь с вами Владимир Дмитриевич! Это дом ваш и Елены Ивановны. Какое я имею право диктовать вам, кого приглашать? — я даже удивился: услышать такое заявление от одного из лучших юристов Санкт-Петербурга было более чем странно.

— Вот и славно! Вот и славно! А я уж давно хотел разобъяснить этот щекотливый вопрос, — показалось, что он испытывает большое облегчение; еще показалось, что поговорить он хочет совсем не об этом. — Вы же знаете что в Петербурге говорят, — продолжил Набоков, взяв меня под руку и направляясь к беседке, — что я женился ради денег? Да ни Боже мой! Вы же слышали, как я познакомился с Еленой? Это просто сказка! — он буквально расцвел. — Я катался на велосипеде. И, представляете себе, встречаю такую же амазонку на велосипеде! Это восторг! — Владимир Дмитриевич просто сиял от счастья.

— Владимир Дмитриевич, я прекрасно знаю вашу историю. Могу даже сделать небольшое предсказание: ваш сын станет великим писателем и даже нобелевским лауреатом.

— Федор, вы конечно же шутите! Мой Вова и такие лавры? Нет, вы безусловно шутите! — возразил Набоков, но было видно, что мои слова ему очень польстили.

Какое-то время шли молча.

— Вы удивительно простодушны, Федор, — сказал он вдруг, а я хмыкнул: комплимент получился сомнительным. — Впрочем, я думаю, ваша непосредственность очень понравится интересным людям. Но, не забывайте, вы богатый наследник, а в нашей столице много искательниц больших состояний. Я ведь не зря пригласил вчера Рябушинскую. Она богата, она из хорошей семьи. Не далее, как на прошлой неделе у меня состоялся разговор с братом Елизаветы Павловны — Степаном Павловичем. У него большие планы на вас…

— На меня или на мое состояние? — уточнил я.

— Одно другому не помеха, — усмехнулся Набоков.

Мы дошли до беседки.

— Иван Васильевич, мое почтение, — поздоровался он с тестем. — Не ждали вас сегодня. Что решили с Рябушинскими? — тут же перешел к делу Набоков. — Слышал я, в планах у Степана Павловича завод поставить, свои авто, — произнес он на французский манер, — производить будет. И я бы хотел, как ближе к делу станет, поучаствовать своими капиталами. Пусть и незначительными, в сравнении с вашими и Степана Павловича, но все же, все же!

И он с довольной улыбкой сел рядом с женой.

Автомобильные заводы… Да, именно Рябушинские начали первыми производить в Российской Империи автомобили, организовав на Русско-Балтийском вагонном заводе в Риге первоначальное автомобильное производство. После открыли вторую площадку Руссо-Балт в Санкт-Петербурге, на экипажной фабрике «Фрезе и компания». Но… насколько я помню, до этого еще лет десять, или чуть меньше.

Не стал заострять внимания на этом вопросе, но неприятно было, что Набоков способен на такие манипуляции. По сути притащил Рябушинскую сначала на собрание общественности, а потом прямо настоял на моем присутствии при разговоре Лиззи с Еленой Ивановной. Но смысл его винить? Я и сам хорош, никто меня за уши никуда не тянул.

Засиживаться не стали, время позднее.

Вернувшись в Рождествено, я первым делом пошел к Волчку. Пробежались с ним до пруда. Долго сидел на берегу, разговаривая с волкособом, как с человеком:

— Вот кто поймет этих женщин? Одной каприз, стукнуло в голову — и любой ценой. Хотя Лиззи, подозреваю, просто придумала себе любовь. На самом деле просто запутавшаяся девочка, выросшая без любви. Бунтует, ищет свободы. А Настя, может, оттает еще. Надо дать ей время и потом поговорить. Знаешь, Волчок, а ведь я действительно готов плюнуть на деньги, состояние, честное имя деда, и просто жениться на Насте.

Волчок слушал, шевелил ушами и изредка урчал, будто понимая мои переживания. Нет, конечно, слова он вряд ли понимал, но разделял мое состояние точно…

Дальше жизнь пошла быстрее, дни мелькали один за другим. Приемы, балы, прогулки с невестой. И эсеры.

Эсеры вцепились в Елизавету Рябушинскую мертвой хваткой. И отвратить ее от общения с ними было так же сложно, как вытащить человека из секты. Что дает секта? Псевдообщественную значимость, псевдосемью, и при этом защищенность и чувство причастности к великому.

Я вспоминал, что читал в своей прошлой жизни о методах по финансированию как эсеров, так и революционеров в целом. Достаточно вспомнить историю Саввы Морозова, который исправно финансировал издания большевистских газет, той же «Искры» и, спустив все свое сотояние, в конце концов свел счеты с жизнью. Это в моей прошлой жизни случилось в тысяча девятьсот пятом году, а сейчас он еще вполне здоров, бодр и полон сил. И как мальчишка влюблен в актрису Марию Андрееву.

С Брешко-Брешковской мы встретились еще раз. Судя по всему, она решила использовать Елизавету как источник финансов. Рябушинская пыталась меня обратить в «свою веру».

— Федя, ты не понимаешь, это же наше будущее, которое мы просто обязаны разделить с угнетенными работниками. Ведь ты же сам видишь, как в нашем Отечестве все плохо! И помощь нужна сейчас. Пока я не вышла замуж, у меня нет доступа к моим капиталам, но ты-то можешь распоряжаться своими деньгами? Почему ты не дашь социалистам революционерам на те же листовки? На литературу? На поддержание просветительских организаций?

— Лиза, — в который раз повторял я, — я буду счастлив помочь семьям, оказавшимся в нужде. Я дам денег — и даю — на госпитали и больницы. Но я ни копеййки не потрачу на террористов. Революция — какой бы она здесь ни была, если случится, то без моего участия.

Она обижалась, топала ногами, плакала, но я был непреклонен. Это не мое дело и не моя забота.

Брешко-Брешковская сделала несколько попыток поговорить со мной, но я уходил от разговора о деньгах. Единственное, что позволил себе, это небольшой намек.

— Вы бы подумали, как полиции становится известно о ваших тайных встречах? Евгений Филипович… или Евно Фишелевич, если сказать точнее, сообщает вам о планах охранки. А вы не думали, что он работает, так сказать, на два фронта? — и я выжидательно посмотрел на нее.

Но не учел, что паранойя махрово цвела среди революционеров.

— Откуда вы знаете его имя? И, тем более, настоящее имя? Кто вам сообщил? — Брешко-Брешковская побледнела, впившись в меня взглядом, полным подозрения.

— Азеф с охранкой, какие у него там финансовые отношения, я этого не знаю. Но, если вы сопоставите аресты с его присутствием и тем, что он знал, вы сами прекрасно это поймете. А Елизавету Рябушинскую я попрошу вас оставить в покое. Как ее будущий супруг прошу. Иначе должен буду принять меры.

Но «принять меры» я не успел. Брешко-Брешковская укатила в Женеву. Но вот сразу после ее отъезда Азефа нашли повешенным в дачной местности на границе с Финляндией. Я был уверен, что в петлю Азеф полез не сам.

Снова вмешался в ход истории. Без Азефа Брешко-Брешковская не попадет на каторгу, многие эсеры останутся на свободе и в живых. Но вот именно Азеф спланировал и организовал большое количество терактов накануне революции тысяча девятьсот пятого года: убийство министра внутренних дел Плеве, убийство Великого князя Сергея Александровича и ряд других покушений, в основном успешных.

Настя так со мной и не разговаривала. Когда встречались с ней, она сухо здоровалась и проходила мимо.

Она поступила на фельдшерские курсы при Красном Кресте и переехала от Набоковых в комнату при Общине Святого Георгия, которую делила с четырьмя сокурсницами. Это вызвало неудовольствие Елены Ивановны, но Настя ответила прямо:

— Я благодарна вам за помощь, но привыкла жить сама, своим умом и зарабатывать своими руками.

Тетка мне потом жаловалась со слезами в голосе и растерянностью в глазах:

— Как же так, Федя, я ведь для нее лучшей жизни хотела, научить, показать, как надо жить, развить ее ум и душу… Почему такая черная неблагодарность?

— Наверное, потому что и ум, и душа давно развиты, и подтягивать до нашего уровня Настю не надо. Не ее это уровень, она жизнь другой меркой меряет, — ответил я Елене Ивановне.

Тетка меня тоже не поняла, а объяснять, что помогать с твердым убеждением, что ты лучше и выше — это прямое оскорбление.

Настю видел несколько раз. Даже специально караулил возле Общины Святого Георгия, но все тщетно.

— Настя, ну не хочешь ты со мной разговаривать, так хоть деньги возьми, не глупи! Я не пытаюсь тебя купить, но мне важно знать, что если что-то случится, ты не останешься без куска хлеба и в безвыходной ситуации.

— Спасибо, оченно вам благодарная, — нарочито, по-простонародному отвечала Настя. — За то, что от Васьки Сутрапьяного спасли, тоже благодарствую. Но денег мне ваших, барин, не надо. Сама как-нибудь. С утра учусь, вечером в больнице дежурю. Врачам помогаю. Мне хватает.

И шла мимо, прижимая к груди учебники.

День венчания неотвратимо приближался. И чем реальнее становилось это событие, тем сильнее мне хотелось отменить все. И отменил бы, но останавливало то обстоятельство, что я, пусть и невольно, но все-таки скомпрометировал девушку. Если откажусь жениться, Елизавету Рябушинскую ждет незавидная судьба — больше на ней никто не жениться, даже за большим приданым. На что я надеялся? Не знаю. Но Елизавета Рябушинская все больше нервничала, раздражалась по малейшему поводу.

— Народ голодает, а мы такие деньги будем тратить на свадьбу! — часто говорила она.

Вообще-то первоначально свадьбу договорились играть по-простому, по старым обычаям и согласно купеческим традициям.

Пятого сентября с утра я облачился в парадный костюм.

— На вот, — дед протянул мне цилиндр, — специально в Лондоне заказывал для тебя.

— Дед, это точно лишнее, — попытался откреститься я.

— Как лишнее? — возмутился дед. — Елену замуж по-новомодному выдали, так хоть тебя по обычаю женю.

— Что-то мне кажется, что свадьба грозит превратиться в ярмарку тщеславия, — заметил я, повязывая галстук.

— Федор Владимирович, ну как можно! — ко мне подскочил Анисим. — Галстук повязать — дело сложное, он должен быть идеальным! — воскликнул дедов приказчик и принялся за дело.

Я только вздохнул. Но — отступать было поздно, да и уже незачем.

— Свадебный банкет заказали у Кюба. Меню Рукавишников обсуждал. В двадцать пять тысяч рублей уложились, — сообщил дед.

— Дед, министр финансов, он же председатель комитета министров Сергей Юльевич Витте в год жалования двадцать тысяч получает. Чем гостей кормить собрались на эти деньги? И, главное, сколько гостей?

— Это не твоя забота, — отрезал дед. — Давай, собирайся скорее, я внизу жду.

Свадебный поезд подъехал на Васильевский остров, дальше суета с выкупом невесты, Степан Рябушинский и все братья Елизаветы с хлебом-солью. Толпа родственников с обоих сторон. Но когда пришло время выводить невесту, вниз спустился только Степан Павлович. Он был растерян и взбешен одновременно. В руке держал лист бумаги. Исписанный мелким, красивым почерком.

— Да что ж это? Да как так можно было⁈ — возмущенно прокричал он. — Я ж сам вчера в сундуки с приданым серебро сыпал… Сегодня собственноручно на Лизавету туфли обул, белые, атласные… И золотые монеты под пятки положил, чтобы всю жизнь по золоту ходила… А она… — и этот суровый, громогласный человек вдруг всхлипнул.

Старший Рябушинский, Павел Павлович, забрал у брата бумагу и прочел вслух:

— «Я осознала, что вы меня всю жизнь обманывали, скрывая, что существует иной способ организации жизни. Участие в постыдной ханжеской церемонии так называемого церковного венчания мне глубоко противно. Прошу не искать меня, я начинаю новую жизнь среди новых друзей во благо новой России. Федя, прости меня, если сможешь, желаю тебе быть счастливым», — он, потом взмахнул рукой и сжал кулак, я понимал, что представляет Рябушинский в этот момент, как сжимает шею взбалмошной сестры.

— Ты приписку, приписку читай, — слабым голосом произнес Степан Рябушинский.

— Деньги из сейфа я взяла на общественные нужды', — прочел Павел Павлович и тут же спросил:

— И много у тебя там было?

— Около ста тысяч векселями на предъявителя, столько же ассигнациями, и золота сорок червонцев, — совсем упавшим голосом ответил Степан Павлович, оседая на ступеньку.

Мне пробрал смех. Неуместно, не вовремя, но я не мог остановиться. Ай да Лиззи!

— Она не могла уйти далеко, — Степан перестал стонать и вскинулся, — надо догнать! И векселя не могла еще обналичить. Догнать, забрать деньги!

— Осади, брат, — Павел Павлович подошел к нему, положил руку на плечо и, успокаивающе, похлопал. — Пусть бежит, и догонять не будем, и деньги пусть ей останутся. Это и ее приданое будет, и наследство. Но сестры у нас больше нет.

Сказал, как отрезал.

— Дорогие гости, родственники, поскольку обед у Кюба оплачен, приглашаю всех вечером на банкет, — объявил он зычно, так, что в большой гостиной сначала смолкли разговоры, а потом по толпе прокатился возбужденный шепот.

Ко мне подходили друзья и родственники Рябушинских, выражали сочувствие, я слушал, что-то отвечал, но улыбку так и не мог согнать с лица.

— Не обращайте внимания, это у него нервическое, — будто извиняясь, объяснял мою радость Рукавишников. — Все-таки невеста почти перед алтарем сбежала…

Дед, в отличии от меня, был мрачнее тучи. Ему на банкет надо было ехать, не смотря на недвусмысленность ситуации. Вот прямо кровь из носу: Иван Васильевич решил сегодня же утрясти вопрос с приданым Елизаветы, часть которого в виде акций и долей в некоторых предприятиях, Рябушинские уже передали.

— Дед, я пойду пройдусь, — шепнул ему, улучив момент. — Вечером у Кюба встретимся.

— Иди, — ответил дед и строго посмотрел на меня:

— Только смотри к масонам смотри не забреди, там Путилов со своей дочерью. Второй раз на те же грабли не наступи!

Я рассмеялся и вышел из дома Рукавишниковых. Настроение — хоть летай! Прошелся до Невы, встал на мосту, опершись о перила и посмотрел на воду. Нева, серая и спокойная, будто говорила: все течет, все изменяется.

Попав в это время и место, в чужое тело я долго будто плыл по течению. Как вон та щепка, которую вода несет сейчас под мост и дальше, куда вздумается. Какие-то события происходили, но я будто со стороны наблюдал за ними.

Сейчас я понимаю, что все эти три года я все еще сидел в том трамвае…

Хватит, надо встряхнуться и жить — свою жизнь. Перестать считать себя виноватым за смерть настоящего Феди, и просто выдохнуть. Случилось так, как случилось, и с этим просто надо смириться.

Как там психологи в моей прошлой жизни говорили: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие? Вот похоже, что я застрял на четвертой стадии, а принятие произошло только сейчас…

— Федор Владимирович, да что ж вы, сразу с моста-то⁈ — ко мне подбежал Анисим, бледный, с перекошенным лицом. — Да разве ж дело из-за этой баламошки жизни себя лишать⁈

Я рассмеялся, обнял Анисима.

— Ты как здесь оказался? — спросил его.

— Иван Васильевич за вами отправил, присмотреть, — он вдруг всхлипнул. — Я бегу, а тут вы в воду уставились, будто вас кто зовет оттуда. Меня как кипятком ошпарило, кинулся вот.

— Спасать, что-ли? — я рассмеялся.

— Спасать, — выдохнул Анисим и всхлипнул.

— Хороший ты человек, Анисим, — убрал руку с плеча дедова приказчика и попросил его:

— Иди к Ивану Васильевичу, доложи, что внук его в порядке, здоров и счастлив. А я сейчас дойду до Насти, поговорю с ней, потом поеду к Кюба. Пусть будет спокоен.

— Вы меня не морочите? — Анисим подозрительно посмотрел мне в глаза.

— Не морочу, Анисим, вот те крест! — успокоил его и пошел на другую сторону Невы.

Сошел с моста, оглянулся: Анисим все еще стоял столбом там, где я его оставил. Наверное, хотел убедиться, что я не сигану в воду.

Махнул ему рукой и направился дальше. Шел по каменным улицам Санкт-Петербурга, проходил сквозь колодцы проходных дворов, наслаждался просто движением и легким ветерком, который остужал горящее лицо. Сейчас мне казалось, что впереди только счастье. Я был уверен, что каждое событие буду принимать сразу и безоговорочно, как приключение. Что бы со мной не случилось.

Прошел мимо Петропавловской крепости по набережной Невы, мимоходом отметил, что когда-нибудь здесь будет стоять на вечной стоянке крейсер «Аврора» — или, если история так распорядится, не будет…

В таком приподнятом настроении сам не заметил, как дошел до Сампсоньевского моста и вышел на Оренбургскую улицу. Подошел к строгому зданию, окруженному забором. Здесь находилась Община Святого Георгия.

Я вошел в ворота, прошел к большому трехэтажному дому с двумя флигелями. Вошел с главного входа и сразу же был остановлен сестрой в глухом, напоминающем монашеское, платье и в белом платке с красным крестом на голове.

— Господин, вы на прием? Заболели? Чем я могу помочь вам? — участливо поинтересовалась пожилая женщина.

— Сестра, мне нужно увидеть Анастасию Никифоровну… — тут я запнулся, пытаясь вспомнить Настину фамилию. — Перевалову, — наконец, проговорил я и добавил:

— У меня важные известия от ее благодетельницы Елены Ивановны Набоковой.

Врать нехорошо, но иначе Настю бы не позвали.

Она спустилась по лестнице, в таком же строгом платье и платке с крестом, как и у привратницы.

— Федор… — начала девушка, но, взглянув на сестру милосердия, добавила:

— … Владимирович, слушаю вас. Что вы хотели передать?

Я так же чопорно, как она, ответил:

— Анастасия Никифоровна, прошу вас выйти со мной, потому что вопросы щекотливого характера и лучше обсудить их с глазу на глаз.

Девушка удивилась, заволновалась.

— Сестра Ефимия, я выйду ненадолго? — спросила она разрешения у пожилой женщины, стоящей буквально в двух шагах. Та делала вид, что разговор ее не интересует, но я видел, что внимательно прислушивается.

— Конечно, конечно, дитя мое, — ответила женщина, одобрительно окинув взглядом мой смокинг и цилиндр. Иди, Настенька, но не надолго. Перемена короткая, дальше занятия по сестринскому делу, не опаздывай.

— Ну что ты приперся? — прямо так сразу в лоб спросила Настя, только мы вышли во двор.

— И тебе доброго здоровья, — ответил я. — Долго злиться будешь?

— У вас, барин, сегодня свадьба, — напомнила она, опять переходя на «Вы».

— Настя, не будет свадьбы, и я снова предлагаю: выходи за меня замуж? — я с замиранием сердца ждал ответа.

— А где предыдущая невеста? — спросила девушка, нахмурив брови домиком.

— Сбежала, — ответил ей просто.

Настя развернулась, недоверчиво посмотрела мне в лицо, потом вдруг расхохоталась — звонко, заливисто.

— Ой, не могу! — приговаривала она. — Федечка, бедненький! — и хлопала ладонями по подолу платья. — У самого алтаря, поди, бросили⁈

Я подождал, пока она вытрет выступившие от смеха слезы и немного успокоится, и только потом серьезно сказал:

— Настя, я понимаю, ты сердита и зла, но выслушай меня внимательно. Хорошо?

Она кивнула, в глазах снова заплясали смешинки, но сдержалась, лишь коротко прыснув. Я, как можно торжественней проговорил фразу, которую много раз прокручивал в уме:

— Я совершенно серьезно предлагаю тебе стать моей женой. Я буду тебе хорошим мужем, по крайней мере приложу все силы для этого. И всегда буду рядом. Я не прошу от тебя ответа сейчас. Подумай. Я буду ждать, сколько потребуется. Хорошо?

— Хорошо, — ответила девушка.

Она вздохнула, и я не понял — тяжело или с облегчением? Но стоял и ждал. Настя стрельнула глазами по сторонам и, поднявшись на носочки, вдруг быстро поцеловала меня в щеку — будто клюнула. И тут же, развернувшись, побежала к крыльцу.

— Так понимаю, это значит «Да»⁈ — крикнул ей вслед, но Настя, не оборачиваясь, неопределенно махнула рукой.

Вышел за ограду и медленно пошел к ресторану Кюба. Не знаю, почему именно его выбрали для свадебного обеда, обычно у Кюба решали деловые вопросы, заключали сделки, проводили встречи с партнерами. Я не торопясь дошел до Большой Морской. Хмыкнул, заметив недалеко от ресторана пролетку Ивана Васильевича, на козлах которой дремал его кучер. Тут же стоял автомобиль «Рено», столь любимый Степаном Рябушинским. Гости подъезжали, высаживались из экипажей, входили в ресторан, где их встречал солидный, представительный швейцар.

Меня он тоже встретил с поклоном и сразу подозвал официанта:

— Проводи господина Рукавишникова в кабинет, его ожидают.

В банкетном зале гуляла моя «свадьба». Слышался шум, тосты — кто-то, перепив, предлагал выпить за здоровье молодых. И тут же шум, смех.

Я вошел в кабинет — их у Кюба было несколько, обычно использовались для особо важных встреч. За длинным столом сидели все старшие Рябушинские — Павел, Сергей, Владимир, Степан, вот так, по старшинству. У стены — Павел, ближе к двери Степан. Напротив них, сердитый, даже, пожалуй, злой, расположился мой дед и брат Рукавишникова, на этот момент уже бывший Московский городской голова, Константин Васильевич.

Увидев меня, Константин Васильевич язвительно заметил:

— Вот и несостоявшийся жених пожаловал.

— И вам доброго здоровья, дядюшка, — ответил я, не обращая внимания на его тон.

Видимо, разговор о приданом Елизаветы зашел в тупик, и все эти эмоции, по большому счету, не имеют ко мне отношения. Я присел на стул рядом с дедом, посмотрел на уставленный блюдами стол, и вдруг почувствовал зверский голод.

Подвинул к себе горшочек с тушеным мясом и овощную нарезку. Пока ел, слушал. Разговор вертелся во круг доли в банкирском доме братьев Рябушинских. Дед ни в какую не хотел отказываться от акций, предлагал внести вклад, но Рябушинские тоже уперлись и ни в какую не соглашались на это.

Владимир Павлович, он же главный банкир Рябушинских, продолжил прерванную моим приходом речь:

— Иван Васильевич, одно дело, когда родственник стал акционером, и совсем другое, когда человек… — тут он сделал паузу и произнес очень почтительно и осторожно:

— Весьма нами уважаемый, но, прошу прощения, посторонний, будет решать вопросы финансового характера.

— Деловые отношения не зависят от родственных уз, — заметил Константин Васильевич.

— Правильно говоришь, Костя, — одобрительно кивнул дед.

— А, помните, я в бытность свою городским головой, сколько полезного сделал для развития вашего дела? И не забывайте, что я до сих пор имею честь быть гласным Московской городской думы, — как-то очень уж просто и спокойно сказал дедов брат. Рябушинские тревожно переглянулись.

— Константин Васильевич, — включился в разговор старший Рябушинский, — да Господь с вами! Когда это Рябушинские забывали добро, которое для нас сделали? Но как-то надо выходить из щекотливого положения, в котором мы все оказались из-за глупой выходки нашей сестры.

Я аккуратно отдал половому опустевшую посуду, взял стакан минеральной воды, сделал глоток. На столе стояли графинчики с водкой, но к спиртному никто не притронулся.

— Прошу прощения, но позвольте мне высказать мое мнение? — тихо сказал я.

Громкие голоса Рябушинских тут же смолкли. Дед вполоборота развернулся ко мне.

— Говори, Федор, — он хлопнул меня по плечу.

— То, что увезла с собой Елизавета Павловна и вы ей решили эти деньги простить, посчитав приданым — это ваше семейное право и ваши семейные дела, — начал я издалека. — Но вот те деньги, которые вы, Иван Васильевич, взяли в качестве приданого, действительно необходимо компенсировать. Акции банка братьев Рябушинских, которые попали к вам, так понимаю, вы из рук не выпустите?

Дед кивнул, соглашаясь, а его брат Константин Иванович, хохотнул.

— У меня есть встречное предложение, — я замолчал и пристально взглянул на старшего Рябушинского — Павла Павловича. — Мы сейчас вкладываем большие деньги в железнодорожное строительство. Дело прибыльное, но дорогостоящее. Правительство добавляет средства и поддерживает всячески, однако основная финансовая нагрузка ложится на акционеров и банки. Насколько я знаю, у вас интересов в этом деле нет.

— Как нет? — возразил Владимир Рябушинский. — У нас всегда есть интерес к делам, которые возможно принесут хорошую прибыль.

— Но акций акционерного общества «Алтайские железные дороги» у вас нет? — скорее констатируя факт, чем спрашивая, заявил я.

Старший Рябушинский нахмурился, а Сергей, второй по старшинству брат, ответил:

— Мы ж только недавно основали наш банкирский дом, и не можем сразу охватить все.

— Что я предлагаю, господа… — я выдержал паузу. — За акции банкирского дома братьев Рябушинских, которые остаются у вас, Иван Васильевич, — поклонился деду, — я отдам принадлежащие лично мне акции «Алтайских железных дорог», компенсируя убыток, и в то же время предоставляя вам, господа, практически те же права в нашем предприятии, какие мой дед получает в вашем.

Рябушинские переглянулись, без слов понимая друг друга.

— Слова не мальчика, но мужа, — одобрительно хмыкнул Константин Васильевич. — Ну а тебе-то. Федор, какая выгода с такого обмена?

— Самая большая выгода — это сохранить хорошие отношения с хорошими людьми, — ответил я, точно зная, что мои слова попадут в цель.

— Значит, и овцы целы, и волки сыты? — все еще хмурясь, произнес дед. — Я не против, но у меня тот же вопрос, Федя: какая твоя выгода в этом?

— Восток. — ответил я. Пожалуй, быстрее, чем требовалось. — Сейчас любые вложения в европейскую часть Российской Империи сомнительны и ненадежны. Желтороссия. Дальний Восток. Золото, нефть, да все, что угодно. Моя выгода — финансирование разведки и разработки месторождений на Востоке страны. И я буду рад как вашему участию, — я поклонился Рябушинским, всем сразу, — так и вашему, — легкий поклон Рукавишниковым-старшим. — Детали обсудим позже.

— Ну да, — несколько растерянно произнес Степан Рябушинский. — Сегодня вроде как свадьба.

Константин Васильевич после этих слов рассмеялся, а дед сердито сказал:

— Эх, Лизка, Лизка, вроде дура — не дура, а ведь и умные не такие… — и вздохнул…

Елизавета Рукавишникова объявилась спустя пару месяцев после той встречи у Кюба.

Уже лег снег, утром было еще темно и мы с дедом завтракали при свете электрической лампы. Дед за завтраком всегда читал почту. Кроме газет, Анисим приносил ему на серебряном подносе письма. Я удивился, когда дедов приказчик подошел с этим подносом ко мне. Вопросительно поднял брови и взял письмо. Я ни с кем переписку не вел, и иностранные марки и штампы удивили.

— И от кого послание? — поинтересовался Иван Васильевич, не поднимая взгляда от газеты.

— Не поверишь, от Елизаветы Рябушинской, — ответил ему.

Я был удивлен, но не более. Эта история с несостоявшейся женитьбой сейчас казалась настолько далекой, что будто и не со мной произошло все это.

— Ну-ка, почитай, что там беглая Лиззи пишет? — попросил дед. — Потом, что не для моих ушей пропусти, а остальное расскажи.

Я быстро пробежал глазами письмо. Как и предполагал, Лиззи все так же горела «счастьем народным». В письме она почему-то решила отчитаться за украденные из сейфа деньги:

— «Дорогой Федор, — прочел вслух, — могу сообщить вам, что у меня все хорошо. Я устроилась с товарищами по борьбе в Женеве. Мы живем коммуной: я и еще две подруги из Польши и Финляндии. Не беспокойся, деньги, которые я позаимствовала из сейфа своего брата Степана, все до последней копейки употреблены на работу по достижению народного счастья. Когда будет установлено справедливое правление в Российской Империи, все эти деньги будут возвращены»…

— То есть никогда, — прокомментировал Иван Васильевич, хмыкнув. — Что дальше? Вот дай-ка попробую угадать: еще денег просит?

— Угадал, — я усмехнулся и прочел дальше:

— «Федор, я знаю, что ты всегда интересовался общественными вопросами. Если у тебя есть (зачеркнуто) Нет, я прошу (зачеркнуто) Нет, я требую, чтобы ты оказал помощь нашему делу. С тобой установят связь наши товарищи в России, и я верю, что ты поможешь нашему общему делу».

— С эпистолярным стилем ей поработать бы не мешало, — прокомментировал дед. — Набили руку по-французски писать, по-русски уже и не получается, — он отложил одну газету, взял со стола другую и спросил:

— И что, устанавливали связь товарищи-то Лизкины? — и скривился, как от зубной боли.

— Нет, — ответил я. — Да и не надо мне оно.

— Подожди, установят, — нараспев протянул дед. — И полицейский департамент тоже установит. И охранное отделение. Ты б лучше сам отнес это письмо в охранку, так сказать, во избежание неприятностей.

Я отложил письмо и задумался.

Вот все, что было в моей прошлой жизни, как-то потихоньку стиралось из памяти. Да, социальные мифы двадцать первого века, существовали. Они качались, как маятник, от полюса к полюсу. От «колбасы по два двадцать и счастливом застойном времени» до «России, которую мы потеряли и хруста французской булки». Но я тогда жил вне всего этого. В моей жизни была одна цель, одна мечта, одна реальность: геология. А «линия партии» шла где-то параллельно и не пересекалась с маршрутами моих экспедиций.

Здесь, в начале двадцатого века, я понял одну простую истину: не надо никого спасать. Никогда. В любое время, даже при том же СССР, были люди, которые поднимались до самых высот, и те, кто опускался на самое дно, тоже были. И дело тут, как мне кажется, не в социальном строе, а в самом человеке.

Но сейчас у меня действительно дилемма: что делать с письмом Елизаветы? И как быть с теми «товарищами», что «свяжутся» со мной для получения денег?

В охранку с письмом Елизаветы я не пошел. Вообще как бы не сложилась история в этой жизни, против убеждений не пойдешь. А меня воротило от слова «охранка». Впрочем, как и от слова «терроризм».

Но охранка сама проявила инициативу. И новый заведующий Особого отдела Департамента полиции, сменивший Ротаева на этом посту, сам нанес нам визит. Дед предупредил меня заранее:

— К нам в гости напросился Зубатов. Ты с Сергеем Васильевичем еще не знаком, поэтому держи ухо востро и думай, что говоришь. Он как кот Баюн, так сладко мурлыкает, что моргнуть не успеешь, а он уже твой лучший друг, — дед усмехнулся. — Я таких сладкоречивых людей еще не встречал. Говорит — будто мед льется. И вязнешь в этом меду, вязнешь, как неразумная насекомая.

— Так зачем приглашал? — удивился я.

— Говорю же, речь у него как мед льется, так мне в уши залил его, что я сам не заметил, как пригласил. И соглашаться плохо было, и отказаться неудобно. То ли полицейских учат где такой манере разговора и таким подходам?

— Да нам-то с тобой что скрывать? — я пожал плечами. — Вот уж какие вопросы у охранки могут быть к тебе, не знаю. Даже предположить не могу. Ладно я, отметился с Елизаветой Рябушинской, а ты-то в чем виноват?

— И, все-таки. Федор, ты аккуратнее с ним, — попросил дед. — Этот Зубатов вполне соответствует своей фамилии. Не дай Бог, зацепится за что-то, так пока не сожрет, не отпустит. Думаю, имеет он к тебе интерес, так сказать, служебный. Вот не поверю, что письмо Рябушинской, прежде чем к нам попасть, в черном кабинете не побывали. Обычной почтой шло, так думаю, что с гарантией в охранке перлюстрировали.

Черным кабинетом называли тайную комнату в почтовом отделении Санкт-Петербурга. Такие же «комнаты» были при каждой почте в крупных городах. Не подвергались цензуре только письма Государя Императора, министра внутренних дел и начальника Департамента полиции. Все остальное вскрывалось и любое неосторожное слово могло стать причиной для расследования.

Зубатов прибыл на следующий день, к обеду. Уже начало темнеть, и я, выйдя в столовую, удивился: стол сервирован на пять персон.

— Анисим, — окликнул я приказчика, который отдавал распоряжения слугам, — кто-то еще ожидается к обеду?

— Не знаю, Федор Владимирович, — ответил приказчик, — Глафира Сергеевна передала просьбу Ивана Васильевича. Еще кого-то, кроме Зубатова, ожидают.

Я с нетерпением поглядывал на часы в холле. Признаюсь, дед заинтриговал меня.

Ровно в четыре дворецкий открыл двери и помог раздеться первому гостю. В гостиную вошел Бадмаев. Петр Александрович светился улыбкой.

Я с ним после той нашей встречи еще несколько раз пересекался, больше на приемах. Но бурят всегда просил меня показать руку, словно не до конца верил, что его методы лечения оказались столь действенными. На мои вопросы обычно отвечал уклончиво:

— Сложный случай. Я о подобном читал в старых книгах — Джут-ши — в монастыре, в Тибете. Но не думал, что мне удастся подобное увидеть своими глазами. И, тем более, что удастся снять золотую язву.

— А зачем постоянно проверяете руку? — задавал я закономерный вопрос.

— Там же читал, что золотая язва может вернуться. Но только если нарушится течение энергии Ци.

На мои просьбы объяснить понятнее, он только улыбался. Бадмаев вообще был улыбчивым человеком…

Вот и сегодня он протянул руку и я, понимая, что не для рукопожатия, положил свою ладонью вверх. Он посмотрел, потрогал пальцем то место, где был центр золотой язвы и кивнул:

— Хорошо, очень хорошо.

— Но что это вообще такое? — я задал вопрос, особо не надеясь на ответ.

Петр Александрович прищурился, от чего его узкие глаза почти пропали с лица, но ответил:

— Если хотите правду, то я расскажу вам в доступных для современного человека понятиях. В старых текстах написано так… — и он процитировал:

— «Те, которые были до нас, делали горы пустыми, превращая их сердце в пыль». А если сказать еще проще, то какая-то технологическая разработка цивилизации, которая была до нашей.

— Вы имеете в виду труды Елены Блаватской? — наиглупейший вопрос, но ничего другого на ум не пришло.

Бадмаев снова улыбнулся, но так, что его отношение к известному теософу Блаватской стало понятно без слов.

— Блаватская, как гласит русская поговорка, слышала звон, да не поняла, что звенит, — он усмехнулся. — А прочесть об этом можно на старотибетском, в дацанах, скрытых под землей.

На этом наша беседа была прервана появлением новых гостей. Вошел Набоков и тут же, следом за ним, шутовски кланяясь и кривляясь, появился мой дядюшка — Василий Рукавишников. Если Набоков, как обычно, был строго и очень аккуратно одет, то Василий казался похожим на попугая. Не смотря на морозную погоду, он был в белых башмаках с золотыми пряжками, а вместо нормальной шубы слуга помог ему снять альмавиву — длинный, развевающийся плащ с пелериной и высоким воротником. Под альмавивой был надет сюртук, ярко-красный по цвету, под ним малиновый жилет и желтая рубаха. Брюки были под цвет ботинок — белыми. На голове у Василия Рукавишникова красовался вообще невообразимый головной убор: высокий цилиндр с узкими полями и меховыми наушниками.

Набоков смотрел на него с раздражением и, когда к нему подошел Иван Васильевич, он сказал тестю:

— Прошу прощения, Василий сам навязался, ничего не мог поделать. Хочу де старика проведать.

— Не сердись на него, Владимир Дмитриевич. Какой уж выродился, таким и помрет, — так же тихо ответил дед.

Зубатов явился последним. Он вошел в гостиную и, быстрым взглядом окинув компанию, на миг нахмурился. Я пристально смотрел в его лицо и показалось, что первой реакцией было разочарование. Но — миг — и перед нами красивый, приятный в обращении, очень культурный и общительный господин, который рад встрече со всеми присутствующими.

Компания подобралась, что говорится, разношерстная.

В столовой сели за стол и приступили к еде. Согласно этикету, есть полагалось молча. Перебрасываясь фразами только во время перемены блюд, но сегодня это правило не работало. Сначала экстравагантный Василий, вдруг пожаловавшись на боль в спине, вскочил из-за стола и разлегся прямо на полу.

— Знаете ли, боли в спине, не могу долго сидеть, — промурлыкал он.

— Что ж ты, Василий, дома-то не остался? — едва сдерживая раздражение, произнес дед. — Отдыхать надо, устал от трудов своих праведных, — это он добавил уже с откровенной издевкой в голосе. — Или в Италии бы грел свою спину и что пониже неё.

— Ах, батюшка, вы не представляете, как я соскучился за границей по нашим родным березкам, — произнес он, грассируя. — И был я не в Италии в этот раз, а в Париже.

Дед сжал зубы, но ничего не ответил. Зато ответил Зубатов:

— Как там поживает господин Ротаев? — задал он вопрос Василию. — Я слышал, что вы с Леонидом Александровичем имели возможность встретиться в Париже.

— Ах, Лёня, Леня, — напел Василий, — как он счастлив, что живет в Париже, но весь в делах, в заботах.

— Куда от них, от дел-то? — эту реплику бросил Набоков.

Он с осуждением посмотрел на своего зятя, потом глянул на Рукавишникова так, будто снова просил прощения.

— Что думаете по поводу положения дел в Манчжурии? — вдруг задал вопрос молчавший до этого Бадмаев.

Но Василий не дал ему возможности отвлечь внимание от своей персоны.

— Я видел в Париже твою сбежавшую невесту, племянничек, — заявил он, все так же лежа на полу. — Елизавета Павловна прекрасно устроилась. Она была во Франции по делам, а в основном живет в Женеве. Передавала вам приветы и поклоны.

Тут Зубатов сделал пометку карандашом в блокноте, который лежал рядом.

— И что вы все пишете, Сергей Васильевич? — поинтересовался Рукавишников-старший.

— Да я, знаете ли, очерки пишу о современной жизни, — нимало не смутившись, ответил Зубатов. — Быт и нравы современного общества.

— Ну о нравах вам наверняка в доносах много интересного поступает, — заметил Василий и расхохотался.

Он явно провоцировал скандал. Но Зубатов проигнорировал его заявление. Тогда Василий Рукавишников встал, вернулся на прежнее место и нагло, в упор, уставился на Зубатова. Тот не смутился, напротив, он смотрел на Василия с каким-то изучающим любопытством, как на редкое насекомое.

— Как вы недавно верно заметили, служба у меня такая, — ответил он светским тоном. — Но сейчас мы в гостях у любезнейшего Ивана Васильевича, так что давайте оставим разговоры о моей службе. И вопрос господина Бадмаева очень своевременный. Что касается моего мнения, то я думаю, что война с Японией неизбежна.

— Витте никогда не позволит этого, — буднично, даже как-то равнодушно заметил Набоков.

— Я полностью согласен с вами, — кивнул ему Бадмаев и улыбнулся. — Война с Японией станет величайшей ошибкой.

Рукавишников молча ел, не вступая в разговор.

— А вы, Федор, что думаете по этому поводу? — Зубатов испытывающе посмотрел на меня.

— Согласен с Петром Александровичем, — я слегка склонил голову, глядя на Бадмаева. — Война абсолютно невозможна. Даже географически уже сложно перебросить в Манчжурию наши войска. Победить в этой войне у Российской Империи нет ни одного шанса. Дальневосточный театр военных действий — это в первую очередь флот, — ответил ему.

— Да Бог с вами! — возразил мне Набоков. — У нас там первоклассная крепость Порт-Артур! А тихоокеанская эскадра?

— Витте пытается играть честно, пытается договориться с японцами. Если Россия откажется от притязаний на Корею, то это вполне достижимо, — продолжал настаивать я.

— А вы разумный молодой человек. Федор Владимирович, — похвалил меня Зубатов и хотел еще что-то добавить, но помешал Василий.

Он снова вскочил со стула и растянулся на полу. Рукавишников не выдержал.

— Васька! — рявкнул он басом. — А ну вон из моего дома!

Забыв про трость, дед вскочил на ноги, схватил сына за шиворот, и буквально выволок из столовой. Набоков прикрыл ладонью глаза, а Зубатов заметил:

— Протест против родительского произвола иногда принимает причудливые формы, — он повернулся ко мне и задал вопрос в лоб:

— Я слышал, что у вас остались связи с друзьями вашей бывшей невесты?

— Слышали или читали в ее письме, которое я получил намедни? — парировал я.

Зубатов довольно улыбнулся.

— И читал тоже, — ответил он, совершенно не смутившись. — Цензура-с… Никуда она не исчезла, и не исчезнет. Вы могли бы завтра заехать ко мне на Гороховую два для обстоятельного разговора? Сильно уж беспокоит просьба Елизаветы Рябушинской.

— К сожалению, Сергей Васильевич, завтра Федор отправляется на Алтай. Ему предстоит подготовить припасы для экспедиции. Так что только по возвращении, — Рукавишников вернулся в столовую и слышал конец разговора.

— Какая жалость! Хотя вы правы. На Гороховой встречаться не очень удобно, слухи пойдут, — тут же пошел на попятную начальник Особого отделения Департамента полиции.

Обед закончился скомкано. Но я, помимо настойчивого приглашения Зубатова явиться на Гороховую улицу, я получил еще одно — от Бадмаева.

— Зайдите ко мне в удобное вам время, — сказал он. — Мне хотелось бы еще раз поработать с вами, закрепить результат.

Вечером я прогулялся с Волчком по парку. Погода хорошая, в кои-то веки видны звезды. Снег хрустел под ногами. Но я был еще под впечатлением от разговора с гостями.

Когда вернулся, Иван Васильевич, который обычно ложился спать рано, ждал меня.

— Вот что, Федор, отправляйся-ка ты отсюда. От греха подальше — целее будешь, — сообщил он мне. — Знаю, что через месяц ехать собирался, но что-то мне подсказывает, что если задержишься, будут неприятности.

— Дед, ты накручиваешь себя, — попытался успокоить старика. — Ну что такого может быть? Да мало ли как сложатся обстоятельства? Силком работать на охранку меня никто не потащит.

— Молод ты еще, не знаешь, какие подлые приемы и способы у них есть, — дед вздохнул, встал.

Я заметил, что сделал он это с трудом, опираясь на трость сильнее обычного.

— Давай завтра вместе посетим Бадмаева? — предложил ему. — Что-то не нравишься ты мне в последнее время. Ведь вижу, болеешь, почему молчишь?

— Вечно жить все равно не буду, — проворчал старик. — А к Бадмаеву заедем, разговор у него ко мне, как сообщил, очень серьезный.

Утром, вернувшись после прогулки с Волчком, я обнаружил деда в кабинете. Там же находился господин самого обычного вида. Лицо приятное, но совершенно не запоминающееся. Одет тоже просто — мещанин, да и только.

— Федор, познакомься, это господин Серебряков, частный сыщик, — представил гостя дед и тут же попросил:

— Продолжайте, Тихон Тимофеевич.

Сыщик кашлянул и хрипловатым голосом доложил деду:

— Как удалось выяснить, уже давно, кстати, человек, найденный на берегу пруда, был самым отъявленным головорезом в Санкт-Петербурге. Иосиф Григорович, или, как его называют в преступном мире, Ёся Налим. Ну как, головорезом? Сам не убивал, но организовывал все тщательно. Подкупал слуг, посылал убийц, но брал за свои услуги дорого. Очень дорого. Полиция его никак не может схватить… — он снова кашлянул, и поправился:

— … не могла схватить за руку. Но вот кто стрелял в него, выяснить так и не удалось. Однако все нити ведут к вашему сыну — Василию Рукавишникову. Сам он этим лично не занимается, но есть у него подручный — некто Иван Кузьмин. И благодаря допросам прислуги в доме Набоковых, где Василий Иванович постоянно останавливается, удалось выяснить, что этот Кузьмин, накануне событий в вашем доме, встречался с Ёсей. Одна их горничных подслушала их разговор. Но все обиняками, впрямую они не говорили, имен не называли. А девушка была напугана, и полиции ничего не сказала во время расследования тех событий, — Тихон Тимофеевич положил на стол картонную папку. — Здесь весь отчет, можете ознакомиться. Мне еще будут поручения?

— Следите за Василием, месячное содержание я вам оставляю, — Иван Васильевич прошел к сейфу, достал несколько ассигнаций и положил их на стол перед Серебряковым.

— Благодарствую, — сыщик поклонился, взял деньги, пересчитал купюры и убрал во внутренний карман пиджака. — Разрешите откланяться?

Дед махнул рукой, отпуская его.

— Эх, Федор, вот точно в тайге среди волков проще выжить, чем тут, среди людей, да еще когда ты при деньгах, — он вздохнул.

Последнее время Рукавишников сильно сдал и это меня очень беспокоило.

— Дед, почему ты ничего не делаешь? Тебя хотели убить, подлили отраву, ты знаешь кто — и молчишь? — возмутился я.

— Эх, Федя, Федя… — Рукавишников встал, подошел к окну, отдернул тяжелую портьеру и долгим взглядом посмотрел на снежную круговерть за стеклом. — Ты пока не знаешь, что такое родная кровь. Да он убивать меня будет, я не стану противиться. Сын, все-таки. Пошуметь на него могу, взбучки дать, да и все, пожалуй. Дома хотел сыновьям построить — Володе и Ваське… Я ведь Рожествено для твоего отца купил и полностью переделал. Думал, будет старшему сыну наследство. Говорили мне, что дом проклятый, что построен на развалинах дворца, где Петр Первый своего сына Алексея замучил. Не поверил. Батюшку пригласил — освятить дом. Думал, что этого достаточно. А вон как вышло. Твоего отца запер здесь, он за три дня сгорел в лихоманке. Василий во что превратился — убил бы собственными руками. — он стоял ко мне спиной и я видел, как тяжело дается Рукавишникову эта исповедь: спина его сгорбилась, плечи опустились, руки мелко дрожали.

Я не перебивал старика, не задавал вопросов. Понимал — ему просто надо выговориться, не каждый день узнаешь, что твой сын хочет твоей смерти.

— Пока маленькими были, я для них тут гимназию настоящую открыл, частную. Крестьянских детей в ней тоже учили, но во вторую смену, когда мои заканчивали уроки. Театр поставил свой, чтобы разностороннее развитие было. А вон как вышло… Супруга моя покойная, Ольга Николаевна, часто говорила, что строг я с ними, что боятся меня так, что ночами кричат. А я их просто в узде держал, в строгости, чтобы не забаловали. Как такое чудовище могло у меня вырасти? Грех так родного сына называть, но слов других для него не подберу…

— Дед, поехали к Бадмаеву? — предложил ему, чтобы отвлечь от тяжелых мыслей. — Тебе бы еще врачам показаться.

— Да ну их, этих врачей, — махнул рукой дед, поворачиваясь ко мне. — Только деньги тянут, а толку с них. что с коновалов. Да коновалы некоторые побольше иных профессоров понимают… А в дорогу все-таки собирайся. Васька не поехал на зиму в Италию, хоть он наши зимы ненавидит всем своим черным сердцем. А это значит, что замыслил недоброе. Гадость какую-то готовит. Ты, Феденька, не забывай, что ты у него как кость в горле стоишь. И, вот что, ты хоть револьвер с собой бери, мало ли какая оказия случится?

— Не каркай, дед. А на Алтай буду рад отправиться, — не стал с ним спорить, самому хотелось покинуть каменный мешок Санкт-Петербурга. — Вот только к Бадмаеву заеду, потом с Настей попрощаюсь и сразу начну сборы. Ты со мной?

— Нет, не сегодня, — дед махнул рукой. — На днях нанесу визит, — и тут же перевел разговор в другое русло:

— Что, оскорбилась твоя Настасья? Не идет за тебя замуж? — скорее утверждающе, чем вопросительно произнес Иван Васильевич.

Я счел его слова риторическими и не ответил.

После завтрака вышел на улицу, запряженные сани с кошевой уже стояли у крыльца. Кучер, закутанный в тулуп, с надвинутой по самые брови меховой шапкой, показался мне незнакомым, но я никогда не вникал в хозяйственные дела. Прислугу нанимали и увольняли экономка Глафира Сергеевна и вездесущий Анисим.

— В Санкт-Петербург, — распорядился я, запрыгнув в сани.

Не доезжая до главных ворот, кучер натянул поводья.

— Тпру! — крикнул он.

— В чем дело? — спросил его, но в то же время нащупал в кармане револьвер.

Дед сегодня своими опасениями достаточно накрутил меня. Кучер обернулся и я заметил, как под тулупом блеснули пуговицы форменной шинели. Его физиономия, красная с мороза, была совсем не простонародной.

— Господин Зубатов распорядился охранять вас, — сообщил «кучер». — А в случае, если с вами свяжутся инсургенты, принять меры.

— Это совершенно лишнее, — сердито произнес я, но возвращаться за своим кучером не стал — охранка как комары, сколько не отмахивайся от них, все равно зудят где-то рядом. — Гони в Санкт-Петербург, — приказал ему.

Прежде чем тронуть сани с места, «кучер» виновато произнес:

— Вы не серчайте, Федор Владимирович, но эсеры обязательно выйдут на вас. И нам очень надо, чтобы они не ушли с этой встречи.

«Зубатов переходит все границы», — подумал я, закипая. Но — посмотрим, чем все это закончится.

— Гони на Поклонную гору, на Ярославский, — приказал полицейскому чину довольно резко, но если он взялся играть роль моего слуги, пусть привыкает.

Обычно дорога от Рождествено до Санкт-Петербурга занимала полтора — два часа, но сегодняшний «кучер» плохо управлялся с лошадьми, плохо знал дорогу, и пару раз вообще съехал с санного пути в сугробы на обочине.

— Ты бы, прежде чем вожжи в руки брать, потренировался бы что ли? — сердито отругал его.

— Господин Рукавишников, так некогда было, — виновато оправдывался полицейский. — Господин Зубатов вчера уж почти к ночи приказ передал. Выполняю вот.

— Плохо выполняешь, — рявкнул я.

Остаток пути ехал молча. Раздражение улеглось, и я пытался просчитать, какие действия предпримет заведующий Особого отдела Департамента Полиции. Подкуп со мной не сработает, хотя… всяческое содействие в моих планах предложит — это как минимум. И получит вежливый, но непреклонный отказ от меня — это тоже как минимум…

У дома-пагоды сотрудник полиции остановил сани. Я быстро вошел в дом, кинул шубу на руки молодому послушнику, прошел в ту самую комнату, где Петр Александрович избавил меня от золотой заразы.

И почему-то совсем не удивился, увидев рядом с Бадмаевым Зубатова.

Он сидел на низкой скамеечке, рядом с бурятом. Петр Александрович кивнул своему молодому помощнику и тот молча забрал со стола опустевший чайник. Видимо, не первый за то время, что Зубатов находится в «гостях».

Сергей Васильевич в своем элегантном костюме и с тщательно завязанным галстуком был похож, скорее, на выходца из купеческой семьи, чем на полицейского. Идеально выбритый подбородок, «гусарские» усики, доброжелательная улыбка — на первый взгляд очень приятный и добродушный господин. Но вот взгляд у него был цепким, изучающим, на это я еще вчера обратил внимание. Профессия накладывает отпечаток, и как бы Зубатов не старался, «охранка» так и лезла из него.

— Сергей Васильевич, неожиданная, но не скажу, что приятная встреча, — обратился к заведующему Особым отделом Департамента полиции, сначала поздоровавшись с Бадмаевым.

— Я не задержу вас надолго, — совершенно не смущаясь, заявил Зубатов и попросил хозяина дома:

— Петр Александрович, вы позволите переговорить с господином Рукавишниковым с глазу на глаз?

Бадмаев, все с той же безмятежной улыбкой, слегка склонил голову, выражая согласие, встал и вышел.

Я смотрел на Зубатова прямо, сам не начинал разговор и вообще никак не проявлял инициативу.

— Что ж, перейду сразу к делу, — устав ждать, начал он. — То, что эсеры с вами свяжутся, нет никакого сомнения. И у меня предложение… — он выдержал паузу, явно ожидая вопроса, но я снова промолчал. — Нужно, чтобы вы вошли к ним в доверие. Стесненность в средствах у эсеров постоянная. Тяга к разрушению тоже. Усугубляется их опасность для общества тем, что эсеры считают себя наследниками народовольцев и первомартовцев. Семь покушений на Государя Императора Александра Второго, Царя Освободителя не дают им покоя. Что прискорбно, эсеры не так давно от слов перешли к очень активной деятельности. Это убийство Сипягина, это покушение на Харьковского губернатора князя Оболенского, это еще ряд подобных бесчеловечных актов. И это только начало… — Зубатов помолчал, давая мне время «прочувствовать» всю глубину опасности и степень доверия, которое он мне «оказывает». — Нам очень нужна ваша помощь, как верноподданного Его Императорского Величества, да и просто как здравомыслящего и благомыслящего человека. Я прошу вас, когда на вас выйдут по рекомендации Елизаветы Рябушинской, не только не отказывать в помощи, но и проявить живейший интерес к их организации. От нашего Департамента вам будет обеспечена всяческое содействие в продвижении ваших дальнейших планов, — и он снова выжидательно замолчал.

— А вы не боитесь, что я начну играть двойную игру? — спросил его. — Что меня действительно заинтересуют вопросы социального переустройства жизни? — я все так же смотрел ему прямо в глаза.

Зубатов опустил взгляд, усмехнулся и ответил:

— Не думаю, что при таких деньгах, и том блестящем будущем, какое вас ожидает, вы, Федор Владимирович, будете рисковать своим положением.

— Вы что, даже не допускаете мысли, что может случиться повтор дела Судейкина? — спросил его в лоб.

Я специально упомянул об этом деле. Когда народоволец Дегаев несколько лет был двойным агентом, завербованным лично подполковником Судейкиным, выдал многих народовольцев, в том числе Веру Фигнер и фактически способствовал ликвидации всей сети подпольных народовольческих групп. Был разоблачен как провокатор и условием прощения от товарищей по борьбе стало участие в убийстве его куратора — Судейкина.

— Вы-то откуда об этом узнали? Это секретные сведения и к вам попасть они не могли, — в голосе Зубатова послышалась растерянность.

— Земля слухом полнится, — неопределенно сказал я, — вы же сами назвали меня умным человеком, — вернул ему его слова. — Слушать, наблюдать, сопоставлять факты — это как раз задача умного человека. А вот ввязываться в сомнительные предприятия, даже во благо Российской Империи, это глупый поступок. Вы правильно отметили, что у меня блестящее будущее. Пусть оно таким и останется — без грязных пятен.

— Ну что ж, на прямой вопрос — прямой ответ, — Зубатов встал, коротко кивнул мне и направился к дверям.

— Да, и своего человека уберите, — сказал ему вслед. — Как вчера вам имел честь сообщить Иван Васильевич, я в ближайшее время отбываю на Алтай, и заниматься любыми встречами мне некогда. Не тратьте зря время своих подчиненных, даже если эсеры захотят со мной встретиться, у них не будет для этого возможности.

Зубатов оглянулся, посмотрел на меня с некоторым раздражением.

— Вынужден признать. Что вы правы, — процедил он сквозь зубы и тут же молча вышел за дверь.

— Он не привык терпеть поражение, — услышал я спокойный голос Бадмаева. — Вы только что приобрели себе врага.

Бурят стоял у противоположной стены и, видимо, слышал весь разговор.

— Кто враг, а кто друг — это жизнь покажет, — я пожал плечами.

— Вы правы, господин Рукавишников. Что люди, что страны, — он переставил на столе ритуальные предметы, поменяв местами поющую чашу и статуэтку Будды. — Государства так же не знают, не станет ли сегодняшний друг и союзник завтра смертельным врагом…

— Страшные и печальные дела грядут, — после паузы продолжил Бадмаев, усаживаясь на подушку к низкому столику. — Российская Империя слишком погружена в дела Европы. И это при том, что имеет все возможности для объединения азиатских народов, во имя развития на Востоке… И есть много людей в России, которые это понимают. Но обольщение Европой не дает увидеть истину.

— К сожалению, — ответил я кратко.

— Ваши экспедиции с Обручевым и Вернадским дают надежду на поворот к Востоку, — продолжил Бадмаев, — но пригласил я вас не за этим. Дайте руку, — попросил он.

Я протянул ладонь.

Бадмаев открыл чашку Петри с изрядно подросшей золотой субстанцией. Набрал в пипетку немного и капнул мне на ладонь. Я дернулся, почувствовав невыносимый холод.

— Тихо, тихо, — прошептал Бадмаев. — Не беспокойтесь.

Капля собралась, как шарик ртути, начала двигаться по кругу и замерла в центре ладони. Бадмаев осторожно подцепил ее бронзовой иглой — капля сдвинулась и вернулась на место. Он повторил — с тем же результатом. Тогда бурят осторожно развернул мою ладонь над чашкой Петри и просто стряхнул туда золотую каплю.

— Ты можешь яд в руках нести, пока шипом не ранишь кожу, — продекламировал Петр Александрович. — Избегнуть злобы тот лишь сможет, в ком зло не может прорасти…

— Это руководство к действию? — спросил я.

— Это руководство к жизни, — ответил Бадмаев.

Он помолчал, щелкнул пальцами. В тот же миг открылась дверь, вошел молодой бурят с небольшим серебряным чайничком и двумя пиалами в руках. Он разлил чай, и так же бесшумно удалился.

— Я хотел посмотреть, как вы поведете себя перед искушением, — продолжил бурят, улыбаясь. — Именно поэтому предложил Зубатову устроить встречу с вами в моем доме.

— Давайте я сам предположу, в чем ваш интерес, господин, Бадмаев? — предложил я и бурят кивнул, продолжая ласково улыбаться.

— Сейчас Китай расколот. Европейские державы режут его на куски. Тибет фактически под контролем англичан. Ваш интерес — объединенный Китай и освобожденная Лхаса, — начал я.

Лицо Бадмаева по мере того, как я говорил, менялось. Улыбка сошла с лица, взгляд стал серьезным, цепким.

— Продолжайте, — попросил он.

— Свободный Тибет — для вас это духовная цель, как для христиан освобождение Иерусалима. Но справиться с англичанами у вас нет материальных ресурсов, — я немного помолчал, подбирая слова. — Заметьте, я говорю не про деньги, а про политическое значение и физическую военную силу. Сделать это может только Российская Империя, но не при Николае Втором. Государь Император слишком мягкий и слишком податливый. Война с Японией, слухи о которой буквально витают в воздухе, ухудшит и без того сложную ситуацию. Фактически, столкнутся лбами две страны, которые, каждая по отдельности, могли бы помочь вам. Номинально Тибет находится под властью Китая, а Китай сейчас рвут на части. И вам, господин Бадмаев, совершенно все равно, с чьей помощью — России или Японии — объединится Китай. Вы — серьезный игрок на политической арене, — продолжил я, — вы хороший аналитик и прекрасно знаете, что происходит, — я усмехнулся и добавил:

— Вы куда яснее представляете происходящее, чем тот же господин Зубатов.

— Вы тоже, — заметил бурят. — Пока все правильно, но это только маленькая часть большой картины, — кивнул Бадмаев, делая глоток чая. — Зубатов слишком полицейский, он слишком мелко мыслит. Но сторожевой пес и не должен думать — он должен охранять.

— Эсеры вас не интересуют, вы больше склоняетесь к поддержке другого движения. Я сильно ошибусь, если предположу, что буддисты серьезно присматриваются к социал-демократам?

— Совершенно не ошибетесь, — ответил Бадмаев. — С их идеей мировой революции и освобождения народов Востока можно работать.

— Цинично, — заметил я.

— Нет такого понятия — цинично. Есть карма. И, как говорят китайцы — дао — путь. Твой путь привел тебя сюда, — Бадмаев перешел на «Ты», сокращая дистанцию в разговоре. — Я вижу кто ты, но еще нет у тебя осознания твоего пути. Без цели не происходит рождения, а ты дважды родился. Тебе надо понять — зачем, — он посмотрел на меня с непонятным выражением в глазах. — А мы будем рядом, — добавил Бадмаев.

Он взял жезл и провел им по чаше. Чаша запела, застонала, зашептала сотнями голосов.

Я встал и, не беспокоя бурята в его медитации, вышел.

«Кучера» в своих санях не обнаружил. Зубатов исполнил свое обещание? Порадовался. Взял вожжи в руки и сани тронулись с места.

Погода немного установилась. Хотя свинцовое небо все еще было низким, но ветер стих, а метель, которая казалась неизбежной с утра, так и не началась.

Я размышлял о Бадмаеве. Закономерно, что те люди, о которых писали в учебниках, сыграли, конечно, свою роль в истории моей страны, но сколько таких вот, неясных, невидных «игроков», как Бадмаев?

Положение дел на Востоке действительно серьезное. Даже не смотря на все старания Витте, война с Японией будет. И главную роль в раздувании конфликта играют обыкновенная жадность и непомерные амбиции. Генерал Алексеев, внебрачный сын Александра Второго, который был наместником на Дальнем Востоке, ничего не может противопоставить Безобразову — правнуку графа Орлова. Уже началась организация частных армий, уже наняты казаки, которые несут охрану лесных угодий на реке Ялу и защищают русских поселенцев от хунхузов — китайских бандитов.

Безобразов получил концессии — или исключительное право на разработку — на реке Ялу, причем на корейском берегу реки, что очень не нравится Японии.

Итогом русско-японской войны для Российской Империи станет потеря Курил и половины Сахалина. И самым главным последствием будет революция девятьсот пятого года. Дальше кровавое воскресение, восстание Черноморского флота, террор эсеров, выход на сцену кровавого театра революции большевиков. Но страшнее всего то, что полностью обрушится престиж царской семьи и вообще императорской власти.

Да, Алтай все-таки самое спокойное место в Российской Империи. По крайней мере, пока. Но выбирать сторону мне все равно придется…

Постепенно поток моих мыслей принял другое направление.

Покушение на деда не давало покоя. Но что делать, если сам Иван Васильевич не хочет дать ход расследованию? А сейчас я уеду, и дед останется совсем один. Анисим, конечно, верный друг, но что он сможет сделать? Нанять деду охрану? Иван Васильевич вряд ли на это согласится. Попробую убедить его. Или уговорить поехать со мной? В любом случае, вопрос надо решить.

Так незаметно доехал до Оренбургской улицы. В Общине Святого Георгия меня уже знали и Настю позвали сразу же. Она вышла при полном параде, уже одетая для прогулки. В шубке, на голове маленькая меховая шапочка, поверх повязан тонкий пуховый платок, в руках муфта.

— От тебя глаз не отвести, на Снегурочку похожа, — я улыбался, любуясь девушкой.

— Марфа бы сейчас меня увидела, от злости бы померла, — рассмеялась Настя. — Сказала бы: «Ишь как забогатела, когда я тут с голоду помираю», — но тут же улыбка погасла, Настя нахмурилась и вздохнула. — Как она там? Жива ли?

— Добрая душа ты Настя. Но твоей Марфе на каторге самое место, — ответил я.

Предложил ей руку и мы тихо пошли к Неве.

— Ты знаешь, Федя, никак не привыкну к Санкт-Петербургу. На Алтае зима суровая, но там так много солнца! — воскликнула Настя, подняв голову вверх. — А здесь небо давит, низкое такое, что порой кажется — вот на голову упадет.

— Поехали со мной? — предложил ей спонтанно. — Я на днях в Барнаул отправляюсь.

— Что ты, Федечка, как я могу учебу бросить? — воскликнула она. — Я стараюсь, читаю много, в больнице работаю. Знаешь, мне так жалко людей, порой мучается человек, а мне самой больно, и так помочь хочется.

— Настенька, это похвально. Но не забывай, ты лечишь не человека, а болезнь. Если каждую боль как свою будешь принимать, душа выгорит.

— Не выгорит, она у меня большая! — воскликнула Настя и, раскинув руки так, будто хотела обнять весь мир, рассмеялась.

— Так что, пойдешь за меня замуж? — в который раз предложил я.

— А ты меня любишь? — она серьезно посмотрела мне в глаза.

Ее взгляд был таким же темным, как свинцовое небо над нами.

— Люблю, — ответил я так же серьезно. — И боюсь тебя оставить одну.

— Я выйду за тебя замуж, — ответила она. — Но только когда закончу курсы.

И что с ней делать?

— Я ведь не запрещаю тебе учиться, — я вздохнул. — Чего ты боишься?

— Федя, ну ты сам подумай, кто ты и кто я? — она снова замкнулась. — Проводи меня домой, — вдруг попросила девушка.

Какое-то время шли молча.

— Знаешь, я в церкви была вчера, свечи за упокой души батюшки, братьев, племянника поставила. Молилась долго, совета просила у Богородицы, — тихим голосом сообщила она. — Я хотела позабыть о твоей неудачной женитьбе, но у меня ничего не получается. Только когда в больнице работаю, не думаю об этом. А так сердце постоянно болит. Ведь если бы Елизавета Рябушинская не сбежала, ты бы так и женился на ней.

Настя нахмурилась, лоб прорезала тонкая морщинка. Я молчал, возразить на это было нечего.

— Настя, но не женился ведь? Нельзя же всю жизнь казнить меня за это? — воскликнул я, понимая, что не те слова говорю.

Некоторое время шел молча. Потом серьезно, стараясь достучаться до девушки, произнес:

— Настя, порой не сделаешь что-то, оставишь на потом, а это «потом» так никогда и не наступит. Подумай об этом, — я остановил ее, взял за плечи и притянул к себе.

Настя не сопротивлялась. Она положила голову мне на грудь и тихо сказала:

— Люблю я тебя, Федя, всем сердцем люблю. Но давай подождем?

— Ох. Доведешь ты меня до греха! Украду тебя, как это на Кавказе джигиты делают, а кто против — тех зарэжу! — пошутил я.

Настя расхохоталась. Стукнула меня по груди ладошкой.

— Ой и дурной ты, Федя! Ну все, пришли, — девушка повела белым валенком по снегу, раздумывая о чем-то. — Знаешь, а будь по-твоему. Приедешь — пойдем венчаться.

Я поцеловал ее, и Настя, смутившись, отстранилась и побежала к крыльцу.

— Ох, добалуешься! — услышал я за спиной.

Ко мне приблизилась одна из сестер, с охапкой дров в руках. Она сердито глянула на меня и покачала головой.

— Вам помочь, матушка? — предложил ей.

— Себе помоги, — сердито ответила сестра милосердия и прошла мимо.

Я вернулся к саням. Возле них стоял разносчик с лотком.

— Барин, купите свистульку, детям радость, мне копеечка, — затараторил он.

— У меня нет детей, — отмахнулся от него.

— Ну нет, так будут. На будущее купите, — и тут же, понизив голос до шепота, сообщил:

— Вас ожидают в трактире на Сенной.

— Кто? — я задал вопрос, хотя ответ уже знал: «друзья» Елизаветы Рябушинской.

Разносчик так и ответил:

— Друзья, — и, беспокойно зыркнув по сторонам, добавил:

— Если хотите, я вас провожу. Трактир «Лондонъ».

— Да уж не надо, сам доберусь, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Кого спросить?

— К вам сами подойдут, — ответил разносчик и пошел прочь.

На крыльцо вышел молодой прислужник Бадмаева.

— Парень, присмотри за лошадьми? — попросил его.

Бурят молча кивнул.

Я направился в сторону Сенной площади. Сейчас, в тысяча девятьсот втором году, Сенная была не фасадом, а задворками Санкт-Петербурга. Трактиров здесь много, все больше в подвальных или полуподвальных помещениях.

Трактир «Лондонъ» не исключение. Он располагался в полуподвале углового дома, на стыке Московского проспекта и Садовой улицы.

Я хмыкнул, посмотрев на вывеску: иронично, ничего не скажешь! На ржавых петлях, противно скрипя на ветру, покачивалась металлическая пластина, на которой облупившейся от времени краской было написано название. Еще можно было разобрать «Трактиръ Лондонъ» — и остатки когда-то золотистого самовара рядом с сейчас почти неразличимым довольным англичанином. От англичанина на вывеске остались только усы с зубастой улыбкой и трубкой в углу рта, и непомерно высокий цилиндр, намалеванный черным.

Спустился по обледеневшим ступеням вниз, не решаясь взяться рукой за скользкие перила. Дверь, обитая старой рогожкой, отворилась с таким усилием, что показалось — не хочет впускать.

Я все же вошел. Огляделся.

Сводчатый потолок низко нависал над головами. Когда-то был побелен, но сейчас закопчен до черноты. Видимо, долгое время трактир освещался керосиновыми лампами. Сейчас горели две электрические лампы, но свет падал только на середину зала, углы оставались темными.

Оштукатуренные стены, видимо, тоже когда-то сверкали свежей побелкой, но сейчас были затерты спинами посетителей едва не до кирпича.

Опилки на полу были не свежими, их меняли раз в день, перед началом работы. Я осторожно прошел по грязному месиву к тяжелому, исцарапанному столу. Осмотрелся.

Народу много. Общий гул походил на жужжание пчел в улье. Иногда раздавались пьяные возгласы. За соседним столом спал пьяный извозчик, уронив голову в тарелку с остывшими щами.

Пахло здесь кислой капустой, мокрыми портянками и жареным луком. Мимо прошмыгнул половой с чайником в одной руке и сковородой, на которой шкворчала яичница, в другой.

Обслужив посетителя, он метнулся ко мне.

— Чего изволите? — произнес половой, ловко обходя чью-то вытянутую в проход между столами ногу.

— Чаю, — попросил его.

Половые здесь были главными людьми после хозяина. Они наливали, подавали, считали (и обсчитывали, чего уж греха таить). Буянов могли вышвырнуть из трактира, или, в минуту особой милости, могли дать в долг до завтра, правда, не забыв взять что-нибудь в залог…

Половой поставил на стол маленький заварочный чайник и рядом большой — с кипятком.

— Можем и самовар организовать, если барин пожелает, — предложил он.

— Нет, барин без самовара обойдется, — ответил ему.

— Могу расстегаев к чаю предложить, свежие, с пылу с жару, — не унимался он.

— Только чай, и можешь быть свободен, — отмахнулся от него.

Тут же подскочил другой, с подносом, на котором стояла сверкающая чистотой чашка и блюдце с колотым сахаром.

— Может, господин, на чистую половину пожалуете? — угодливо кланяясь, предложил этот половой. — Специально для вас заварили караванный чай, только позавчера из Кяхты доставили.

— Я долго не задержусь, — кивком отпуская полового.

Налил чай, отметив, что мне заварили хороший, китайский.

На стойке орал граммофон. Возле него стоял человек, менял пластинки и периодически подкручивал ручку. Из граммофонной трубы вылетали звуки «Комаринской».

Я прихлебывал чай, наблюдая за дверью. Люди входили и выходили.

Странное место для встречи с эсерами, которые находятся в подполье. Не на конспиративной квартире, не в гостинице, а здесь — в дешевом трактире.

Почему именно здесь? Не поговорить, не надавить на меня, и вообще все те методы, которые эсеры применяют для «обработки» богатых людей, здесь, в окружении мелькающих посетителей, будут бесполезны. Наверняка в трактире могут находиться филеры, которых сложно будет заметить. Странно все это.

От группы вошедших мужчин, по виду простых работников с ближайших мастерских, отделился тощий, высокий парнишка. Одетый чисто, но бедно. На голове большой картуз, не по погоде. Козырек закрывал поллица. Из-за ушей торчали пряди светлых, неровно обрезанных кудрей. Парень подошел к моему столу, сел напротив и сдвинул картуз на макушку, открывая лицо.

Я поперхнулся чаем.

Напротив меня сидела Рябушинская.

— Елизавета Павловна, это что за маскарад? — спросил ее, после того, как прокашлялся. — Не далее, как сегодня я получил от вас письмо из Женевы?..

Она улыбнулась.

Амне стало понятно, почему стало понятно, почему встречу назначили здесь. Потому что кроме Елизаветы со мной никто разговаривать не собирался. Хотя ее соратники наверняка внимательно наблюдают за нами, сидя где-то неподалеку. Страхуют на всякий случай.

— Письмо? — Рябушинская хлопнула длинными ресницами и улыбнулась. — Екатерина Константиновна его отправила, уже после моего отъезда, — Лиззи замолчала, подождала, пока моментально подскочивший половой поставит еще одну чашку, потом продолжила:

— Я уже месяц в Санкт-Петербуге.

Я молчал, разглядывая ее прежде холеные руки. Теперь они огрубели, на коже виднелись следы химических ожогов. Но когда она заговорила, я даже порадовался за сумасбродку.

— Ты знаешь, Феденька, я счастлива! Наконец-то я занимаюсь тем делом, которым всегда мечтала заниматься: борьбой за счастье народа! — восторженно рассказывала она, а я отмечал, что говорить Рябушинская стала намного тише, чем прежде. — Федор, ты не представляешь, какое это счастье участвовать в таком гигантском деле! Мы уже ликвидировали одного тирана, правда я в этом не участвовала, но в других акциях я буду участвовать непременно!

— Рад, что ты нашла себя. Но давай сразу к делу? Я зачем тебе понадобился? — задал закономерный вопрос.

— Мы вытащили много товарищей — с каторги, из ссылки. И нам нужно переправить их в надежные места за границу. На это нужны деньги, и очень много денег, — она посмотрела на меня так, будто мы по прежнему собираемся венчаться. — Я же помню, как ты меня любил, — здесь я иронично поднял бровь, но Лиззи на это не обратила внимания. Насколько я помню, она вообще не чувствовала сарказма.

— И во имя нашей любви, я прошу тебя помочь… нет! Я прошу тебя принять участие в нашей борьбе! — и замолчала, выжидательно уставившись на меня.

— Елизавета Павловна, насколько я понимаю, вы о своей «любви» позабыли в день своего побега, — напомнил ей.

— Отнюдь! Я считаю, что своим побегом я посрамила поповские предрассудки и еще раз заявила о нашей любви! Теперь мы можем жить, как свободные люди, — возразила она и тут же перешла к решительным шагам:

— Я не приглашаю тебя в коммуну, потому что ты еще нравственно не созрел, еще много в тебе темного патриархального. И ты нужен нам здесь.

«Хуже просто дуры — дура идейная», — подумал я, вздыхая. Но вслух спросил как можно вежливее:

— Для чего именно я вам нужен… гм… «здесь»?

— Как⁈ — удивление Елизаветы было таким неподдельным, таким искренним, таким возмущенным. — Для зарабатывания денег на нужды революции!

— Лиззи, я сейчас заплачу за чай, — достал портмоне, вытащил все, что там было, и положил ассигнации на стол. — Что останется, можешь забрать себе. Но — это все, что я могу для тебя сделать. Больше ко мне не обращайся.

Я встал, посмотрел в ее растерянное лицо — надеюсь, в последний раз — и покинул трактир.

И только на улице, когда возвращался к дому Бадмаева, меня пробрал смех. Однако я действительно был рад за Елизавету. Девушка приняла решение, последовала ему, и не сожалеет об этом.

Но мне с эсерами точно не по пути…

Вечером рассказал деду о встрече с Рябушинской. И о том, что мне предложил Зубатов, тоже рассказал.

— Держись от них подальше. И от той, и от другого, — строго произнес Рукавишников. — И вообще, как можно скорее собирайся и езжай отсюда.

— Дед, что я думаю, давай охрану тебе наймем? Ну не могу я тебя здесь одного оставить, хоть убей!

— Ну-ну, ты что, хочешь, чтобы я опозорился, как граф Лев Николаевич Толстой⁈ — воскликнул дед и рассмеялся. — Он нанял… точнее, жена его, Софья Андреевна, наняла чеченцев для охраны Ясной Поляны. Так сейчас все газеты это обсуждают. И было бы от кого охранять графа? Своих же мужиков боится. Тьфу! А пишет-то, пишет о них… Вот тебе и добрый барин. На публику травку-то покосить — дело нехитрое, а вот чтобы люди тебя уважали, так это ой как постараться надо. Не стану я позориться.

Вот и весь разговор.

Как не старался убедить, как не уговаривал, Иван Васильевич был непреклонен.

Утро следующего дня было обычным: прогулка с Волчком, завтрак. Потом мы с дедом занялись бумагами. В кои-то веки старик решил разобраться со старыми делами.

К двенадцати часам пополудни прибыл нотариус. Я не знал об этом, хотя с самим нотариусом знаком давно, еще с той поры, когда Рукавишников усыновлял меня, а потом составлял дарственную на Потеряевский рудник, на долю в акционерном обществе «Ленское золото», и еще на несколько других своих предприятий.

— Доброго здоровья, Филипп Андреевич! — поприветствовал его.

Нотариус был забавным человеком: весь какой-то кругленький, небольшого росточка, и говорил так же — округло, проглатывая звуки «Р» и «Л».

— И вам, Федо` В’адими’ович, и вам! — пробулькал он. — Иван Васи’евич у себя?

— Да, в кабинете. Я провожу вас, Филипп Андреевич, — предложил ему.

— Не изво’те беспокоиться, я хо’ошо знаю до’огу, — отказался он и засеменил к лестнице.

Я не стал подниматься в дедов кабинет. Встреча с нотариусом — это глубоко личное дело. Визит Филиппа Андреевича даже не удивил меня, Рукавишников вносил изменения в завещание несколько раз в год — по настроению: после скандала с Василием, после перепалки с Набоковым, да даже после того, как внук Володенька по-русски поговорил с ним. Сказал:

— Дедушка, ты у меня такой хороший!

Иван Васильевич тогда приехал в Рождествено просто счастливым, просто светился.

— Знает русский язык мой внук, знает! — размахивая руками, басил он на весь дом. — Как не пытайся на французский манер ломать русскую душу, а она не переделывается! Потому что русская!

Какая шлея зашла деду под хвост сегодня? Вроде бы все спокойно было? Или мое вчерашнее предложение нанять охрану спровоцировало мысли о смерти?

Проводив нотариуса, Иван Васильевич сообщил мне:

— Собирайся, Федя, поедем в Санкт-Петербург. Сегодня надо с твоей поездкой разобраться. И с Обручевым встретиться. Телефонировал он, что в гостинице «Северной» будет ожидать.

Гостиница «Северная» находилась на Знаменской площади, в самом центре Санкт-Петербурга и была местом очень престижным. Ресторан при гостинице никогда не знал отбоя от посетителей, завсегдатаями здесь была далеко не бедная публика.

В конце девятнадцатого века владелец гостиницы — купец Соловьев — провел грандиозный ремонт, фактически сделав перепланировку. Я даже слышал, что архитектор спроектировал номера, придерживаясь золотого сечения.

Вообще купец Соловьев был человеком с передовыми взглядами. Он надстроил дополнительные этажи, увеличив номерной фонд. Приобрел двуконный омнибус, чтобы доставлять постояльцев на железнодорожные вокзалы к отбытию поезда.

А еще он был помешан на благоустройстве. Номера поражали европейским уровнем комфорта: в некоторых из них стояло биде, было проведено не только отопление, но и имелись калориферы. Для гостей была оборудована отдельная телефонная комната. В некоторых номерах можно было увидеть пианино. Полы устелены дорогими коврами. Свежие цветы в номерах стояли в вазах в любое время года.

Не все номера были такими, конечно, можно было снять попроще и по более низкой цене. Но все равно, для того же мелкого чиновника цены в «Северной» кусались.

Но на мой взгляд роскошь здесь чрезмерная, даже немного тяжеловесная: бронзовые бра, тяжелые канделябры, зеркала в золоченых рамах.

В ресторане играл скрипичный квартет, свет был приглушен, посетителей днем в будний день было немного. Метрдотель проводил нас в кабинет и тут же, словно из воздуха, возник официант.

— Чего изволите, господа? — поинтересовался он, положив перед нами меню. — Посмею рекомендовать консоме из птицы. Так же сегодня очень удались нашему шеф-повару стерлядь в шампанском и рябчики с трюфелями…

— Давай по-простому, — прервал его гладкую речь Рукавишников, — неси-ка нам суточные щи с пирожками… А вот вторым блюдом подашь семгу.

— Десерты сегодня знатные, большой выбор муссов, суфле… — снова включился официант, но дед махнул рукой.

— Не женщины, чтобы сладким баловаться, — он скривился. — А вот бруснички и воды брусничной, пожалуй, принеси. И да, обед на троих рассчитывай, еще гостя ожидаем. Подойдет господин Обручев, проводи его к нам.

— Мигом сделаем, ваше степенство, — официант поклонился и так же бесшумно исчез.

Дед молчал, думая о чем-то своем. Я тоже не начинал разговор. Почему-то вдруг вспомнилась давняя, из моей другой жизни, статья. В ней читал, что в этой гостинице, согласно воспоминаниям Бориса Савинкова, в номерах располагалась целая лаборатория по производству бомб и метательных снарядов. Сейчас, сидя среди всей этой роскоши, я не мог сопоставить гостиницу класса люкс и производство взрывчатых веществ. Хотя понимал, что уж где-где, а в гостинице «Северная» полицейские облавы устраивать не будут. Возможно, логика в выборе такого необычного места имеется…

Обручев подошел раньше, чем официант принес наш заказ.

— Прошу прощения, задержали дела, — он поклонился Рукавишникову. — Надеюсь, не заставил вас долго ждать?

— Да полноте, Владимир Афанасьевич, мы только за несколько минут до вас прибыли, — дед указал рукой на стул. — Присоединяйтесь. Обед я заказал на всех, взял на себя смелость.

— Я здесь определил маршрут, — начал разговор Обручев, но Рукавишников остановил его.

— Ну какие дела до еды? — нахмурился Иван Васильевич. — Поедим, тогда уж и разговоры будем разговаривать. Вы же знаете, как в старые времена работников набирали? Ставили перед людьми еду и смотрели, кто как ест. Кто хорошо ест, того в артель брали. Так что не будем нарушать дедовы традиции.

— Вроде я к вам в работники не прошусь, — рассмеялся Обручев.

— Дело одно делаем, значит со-работники, — отрезал дед.

Спорить с ним Обручев не стал.

Официант вошел с подносом, расставил на столе тарелки, в центр водрузил блюдо с пирожками. Из графина налил в хрустальные стаканы брусничную воду и удалился.

Я ел с удовольствием, Обручев тоже не страдал отсутствием аппетита, а вот дед что-то сегодня был не в настроении. Он едва притронулся к щам — и все. Сидел, потягивал брусничную воду, иногда морщась от ее кислого вкуса.

— Смотрю, Иван Васильевич, вас в работники бы не наняли, — пошутил Обручев, кивнув на полную тарелку перед дедом.

— Я не из тех, кто нанимается. Я из тех, кто сам нанимает, — отрезал дед, не приняв шутку.

Но семгу дед все-таки съел, даже похвалил:

— Хороший повар, рыба во рту тает.

Уже после обеда, когда официант убрал посуду, Обручев достал карту и расстелил ее на столе, сдвинув к краю вазу с цветами и бронзовый подсвечник.

— Итак, господа, я разметил путь, отметил, где будут стоянки и где нужны продовольственные склады, — начал он.

Раздался хлопок, здание тряхнуло, где-то посыпались стекла. Послышался чей-то истошный крик:

— Пожар!!!

Мы вскочили со своих мест, бегом к выходу. У дверей в ресторан возникла небольшая давка, но метрдотель спокойно и с достоинством прекратил панику и помог гостям покинуть помещение ресторана. Мы вышли последними.

Оказавшись на улице, немного отошли от гостиницы.

Из окна второго этажа валил черный, густой дым. Тут же подъехала пожарная команда. Следом за ними появились полицейские. Еще через пять минут на носилках вынесли два тела, накрытые простынями.

С одних носилок упал в снег знакомый мне картуз с большим козырьком. Ветер поднял простыню, завернул угол, и я увидел коротко стриженные, светлые кудри Елизаветы Рябушинской.

Эх, Лиззи, Лиззи…

Разговор с Обручевым заканчивали в конторе деда на Адмиралтейской набережной. Насколько я помнил, этот доходный дом, на первом этаже которого находились конторы всех дедовых предприятий, в той, другой жизни после смерти старого Рукавишникова был унаследован его дочерью, Еленой. Елена Ивановна сразу же продала его Крестьянскому поземельному банку.

Прошли в дедов кабинет, обставленный согласно его вкусу — солидно, основательно. И Обручев второй раз за вечер расстелил карту.

Быстро определились с расположением складов, со списком оборудования, наметили планы на предстоящую экспедицию.

Вернувшись в Рождествено, еще раз решили свериться с картой. Анисим, который шуршал бумагами возле шкафа, выбирая нужные амбарные книги — он сводил бухгалтерию — не поворачиваясь к нам, задал вопрос:

— Склады-то к весне растащут по досочкам и гвоздикам. А про еду уж молчу, ни сухарика не останется, ни горошинки, ни фасоленки… — он тяжело вздохнул и, наконец, повернулся со скорбной миной на лице. — Не боязно без присмотра оставлять?

И, прижав к груби амбарную книгу, замер, ожидая ответа.

— Ты, Анисим, человек российский, с Сибирью незнакомый. — проговорил Иван Васильевич, не отрывая взгляда от карты. — А в Сибири, любое место возьми, законы строгие. Те законы, которые неписаные. Из чужого схрона можно взять ровно столько, сколько тебе необходимо, чтобы в тайге выжить, — дед добавил еще несколько точек по красному пунктиру предстоящего пути и только после этого поднял взгляд на Анисима. — Но если взял, то потом должен будешь возместить вдвое больше, чем взял. Это тоже закон.

Я подумал, что закон этот действует с незапамятных времен и будет соблюдаться в далеком будущем, спустя век с лишним от сегодняшнего дня.

Вдруг вспомнилась история, которая случилась на Алтае — в той жизни, что я уже прожил. Свидетелем не был, но рассказывали ее непосредственные участники. Я как раз был в тех местах в экспедиции, и слышал, как говорится, по горячим следам.

На Алтае обычно лодки для переправ через озера или реки, да просто для рыбалки, свободно лежали перевернутыми на берегу. Рядом весла, другая снасть, которая может понадобиться.

Как-то компания туристов из Москвы хорошо отдохнула в предгорьях Белухи на Аккемском озере. Полюбовались видом на гору, на лодках переправились на противоположный берег озера, а вернувшись, устроили из этих лодок прощальный костер.

Дойти успели только до ближайшего перевала. Там их встретили местные мужики и, как потом писали в соцсетях туристы: «Как вообще живы остались, не знаем. Дикий сибирский народ не понимает драйва и шуток». Били их, как мне рассказывали мужики, недолго, но сильно. Стоимость сожженных лодок заставили возместить десятикратно.

Незадачливые туристы пытались в ближайшем населенном пункте подать заявление в полицию, но там уже все знали. Москвичам ответили, что возбудят уголовное дело, и найдут несколько хороших статей — специально для них.

Сибирь не любит таких шуток. Тайга вообще шуток не понимает, а горы тем более.

— На Алтае очень часто вспоминают поговорку: «Смерть не за горами, а за плечами», — добавил я, глядя на Анисима. — А со смертью, Анисим, в игры не играют.

— Сам бы это правило вспоминал почаще, — проворчал дед, сворачивая карту. — Возьми, положи поближе, вместе с другими документами. И как в Барнауле будешь, Звереву передай, чтобы к твоему возвращению еще отчет подготовил. И чтобы на этот раз сам лично проверил все цифры!

Ехать собрался завтра, поездом до Москвы, дальше по Транссибирской дороге на Ново-Николаевск. Дед предлагал отправиться Сибирским экспрессом, но пока билеты еще не купили. Я хотел взять с собой Волчка. Однако тут возникла проблема — пускать в пульмановский вагон животное воспрещалось.

Утром, как обычно, пробежался с Волчком по парку, потом до озера. Завтрак прошел быстро, дед как всегда с утра с газетами, Анисим тут же носится с посудой и тоже как всегда во время сервировки стола и подачи блюд, в белых перчатках.

На завтрак, к моему удивлению, подали обычную жареную картошку. Тут же, на большом блюде лежало сало с прожилками мяса, порезанное толстыми кусками. Рядом лук. В тарелках поменьше грбы и квашеная капуста. Хлеб на столе был черный.

Иван Васильевич, подняв взгляд из-за газеты и заметив мое удивление, счел нужным пояснить:

— Вчера в ресторане так уши засорили все эти иностранные слова: консоме-ее, му-уу-ссс… — передразнил он вчерашнего официанта. — Так захотелось простой, русской пищи! Но если хочешь чего другого. Скажи, принесут с кухни.

Другого я не хотел. С удовольствием навернул тарелку картошки, вприкуску с салом и хрустящим огурчиком. Благословенная пища!

Но задерживаться за столом не стал, надо собраться в дорогу.

Заканчивал последние сборы, когда в комнату вошла Глафира Николаевна. Она была бледна, в глазах неподдельное беспокойство. Сняла с носа очки, зачем-то протерла стекла — один раз, потом другой. Водрузила их на нос, потом снова сняла.

— Глафира Сергеевна, да говорите уже, не томите: что случилось? — не выдержал я.

— Иван Васильевич внизу сильно ругается. Тростью машет… — она всхлипнула и умолкла.

— А по какому поводу? — уточнил я, застегивая жилет.

— За вами жандармы приехали.

Я вышел из комнаты. Действительно, грозный рык деда разносился по дому.

— Я с вашим Зубатовым поговорю еще! — кричал дед.

— Иван Васильевич, что происходит? — спросил я с лестницы.

Но когда спустился вниз и прошел к дверям, то сам увидел, что так рассердило старика. Возле дверей топтались два жандарма, стараясь встать подальше от Рукавишникова.

— Иван Васильевич, мы-то в чем провинись? — пытался урезонить деда тот жандарм, что повыше. — Служба у нас такая. Приказали — выполняем. Приказано доставить вашего внука в Департамент полиции, значит доставим. И не нам разбираться почему дан такой приказ и что от Федора Рукавишникова надобно начальству.

— Иван Васильевич, да успокойтесь, съезжу. — я попытался успокоить деда. — От меня не убудет. Ожидайте, — это уже сказал жандармам, — сейчас оденусь и весь в вашем распоряжении.

С законом в игры не играют, а с его представителями — тем более. Но я понимал, что Зубатов отыгрывается за разговор у Бадмаева и мой решительный отказ от сотрудничества.

— Дед, ты не волнуйся. Скорее всего, дело во вчерашнем взрыве. Будут опрашивать как свидетеля, — я попытался успокоить Рукавишникова.

Но он стрелянный воробей, его на мякине не проведешь.

— Тогда бы телефонировали, и меня бы тоже пригласили. Вот что, Федор, ты езжай, а я сейчас поговорю с кем нужно, и сам подъеду на Гороховую, — и он быстро направился в телефонную комнату.

Я вышел к жандармам, спокойно сел в их сани. Подумал, что как-то не ожидал от Зубатова, проявлять мстительность в мелочах.

Но я ошибался, Зубатов был не при чем. Меня провели к молодому человеку в штатском платье, с холеным личиком и ухоженными усиками.

— Ротмистр Спиридович, — представился он. — Проходите, присаживайтесь, Федор Владимирович.

Он сделал широкий жест в направлении жесткого, неудобного стула. Я сел, облокотиться на спинку стула не рискнул — еще равалится.

— Чем могу быть полезен? — спросил сухо.

— Можете, Федор Владимирович, и будете полезным, поверьте моему опыту! — жизнерадостно сообщил ротмистр.

Я внимательно смотрел на Спиридовича. Из молодых, да ранних, карьерист в хорошем смысле этого слова. По головам не пойдет, но своего шанса не упустит.

— Нам стало известно, что вы после скандального побега вашей невесты Елизаветы Рябушинской из-под венца… — тут он запнулся и добавил:

— К сожалению, вчера скончавшейся. Впрочем, вы сами присутствовали при ее обнаружении на месте взрыва. Но вернусь к нашему вопросу. Нам известно, что вышеозначенная Елизавета Рябушинская пыталась ввести вас в круг террористов-бомбистов, называемых так же социалистами-революционерами. Нам так же известно — это я подчеркиваю особо — что вы категорически отказались участвовать в противоправных действиях. Это весьма похвально! Вы поступили как верный подданный нашего Государя Императора, — он повернулся к портрету Николая Второго.

— Давайте без этого пафоса, — я поморщился. — Переходите сразу к делу.

— А если сразу к делу, то сейчас я вам покажу фотографические карточки, и вы попытаетесь вспомнить, имели ли вы возможность видеть этих людей.

Он медленно стал выкладывать фотографии, по одной в ряд. Я внимательно смотрел.

Видел ли я этих людей? Конечно, видел — в интернете, когда читал статьи о революции тысяча девятьсот пятого года…

— Вы знаете, у меня плохая память на лица. Пожалуй, только если вот эту даму узнаю, — и я указал на фотографию Брешко-Брешковской.

Она сейчас в Женеве, об этом упоминала Елизавета, да и Евгений Азеф наверняка доложил о том, что я был в номере гостиницы во время той облавы не только с Рябушинской. Так что нет смысла скрывать и вызывать лишние подозрения.

— Больше никого? Нам известно, что к вам подходил под видом разносчика один из террористов, — с нажимом произнес ротмистр.

— Подходил, да, но не упомню, не обессудьте, — я пожал плечами. — Мало ли этих разносчиков шныряет по улицам?

— И все-таки, — продолжал «дожимать» меня Спиридович, — посмотрите еще раз. Вот этого господина нигде не замечали? — и ткнул пальцем в фотографию в середине ряда.

Я усмехнулся: узнать Гирша Исааковича (или, на русский лад, Григория Андреевича) Гиршуни не составило труда. Я поднял взгляд на Спиридовича.

— Нет, господин Спиридович, впервые вижу.

— Очень жаль, очень жаль, — пробормотал Спиридович и тут же добавил уже со своей обычной жизнерадостностью:

— Нам известно, что Гиршуни очень вами интересовался и не исключено, что он на вас выйдет еще. Вы уж не обессудьте, но такова служба… В вашей предстоящей поездке за вами будут наблюдать филеры. Как это не прискорбно, но сами понимаете, что любая возможность заарестовать Гершуни для нас очень важна. Это самый опасный человек в Российской Империи на сегодняшний день.

— У вас все? — спросил я, наплевав на вежливость.

Спиридович встал, я тоже.

— Да, это все, что я хотел от вас узнать, — и Спиридович протянул мне руку.

Я проигнорировал жест. Ротмистр усмехнулся, но было понятно, что оскорблен. Эх, умею я наживать себе врагов на ровном месте…

— Для подобного разговора не стоило присылать за мной жандармов. Достаточно было бы телефонного звонка, я бы сам приехал, — сказал ему и, не прощаясь, вышел.

Крикнул было, извозчика, но тут к крыльцу подкатили сани деда. Видимо, выехал сразу после телефонных разговоров, следом за за жандармами.

— Федор, давай рассказывай подробно, о чем там с тобой разговоры вели? — строго спросил он, когда я уселся рядом.

— Иван Васильевич, все в порядке. Как вы и предполагали, разговор о вчерашнем взрыве в гостинице. И основные вопросы про Елизавету Рябушинскую, Царствие ей Небесное.

— Очень я сомневаюсь, что Елизавета Павловна попадет на небеса, скорее уж в аду окажется, с ее-то грехами, — сердито проворчал дед и тут же добавил:

— Прости Господи мя грешнага! — и перекрестился.

— Дед, тут вот что хочу попросить… — я замялся.

— Говори, чего уж, — подбодрил Рукавишников.

— За Настей, пока буду в отъезде, присмотри, пожалуйста? — попросил его.

Кто знает, сколько продлится поездка, и волновался за девушку не зря. Ее вечерние походы в больницу, хоть она и рядом с Общиной, все равно беспокоили.

— Кто о чем, а ты о бабах, — рассмеялся дед. — Но знаешь что, внук, после твоей придурошной Лиззи, Настасья мне ангелом кажется! Умная девушка — это так приятно. Особенно понимаю это, когда вспоминаю Елизавету Павловну, земля ей пухом.

Передумал ехать с пересадкой в Москве. Дел особых там нет, и терять время не было смысла. Волчок брал с собой. Полезно будет в родном лесу побегать, да и засиделся он тут, в вольере. Две прогулки в день, реже — три для такого пса недостаточно.

Вечером, отправляясь на вокзал, заехал к Насте.

— Волчок! Хороший мой! Умный песик! — она присела рядом и тискала пса, запуская пальцы в густую, лоснящуюся шерсть. Волчок отворачивался, но по морде видно было, что ему приятно. Иногда взмахивал хвостом. Потом не выдержал и ткнулся мордой в Настину юбку.

— Настя, ты Волчку больше рада, чем мне, — пошутил я, но она восприняла мои слова серьезно.

— Глупо к собаке ревновать, — фыркнула девушка. — Собак все равно больше любят, чем людей, — посмотрела на меня грустными-грустными глазами и тихо добавила:

— Наверное, потому что собаки тоже больше любят, чем люди…

— Я не умею говорить о любви, Настя, — помог ей встать и не стал выпускать ее ладони из своих. — Но вот здесь, — прижал ее ладонь к своей груди, — все есть.

Она выдернула руку, сунула ее в муфту, потом посмотрела мне в лицо и попросила:

— Федя, ты там береги себя.

— Настя, давай пока меня нет, поживешь в Рождествено? — предложил ей. — Ну что тебе в одной комнате с тремя соседками ютиться, когда можешь спокойно жить в большом доме? Там и прислуга, и забота о тебе будет.

— Я сама привыкла сама о себе заботиться, а вот к прислуге, напротив, не привыкла, — девушка усмехнулась.

А мне вдруг подумалось, что я-то как раз к прислуге привык за эти три года. Как-то сейчас считаю это само собой разумеющимся.

— Может, все-таки поедешь к моему деду? — спросил еще раз.

— Нет, — она мотнула головой.

Потом прижалась ко мне и попросила:

— Возвращайся скорее, Федя. Я буду ждать.

И быстро побежала к ступеням…

Уже сидя в купе, я смотрел на мелькающие огни засыпающего Санкт-Петербурга, я думал о Насте. Девушка сильно изменилась за то короткое время, что живет здесь. Она стала по-другому говорить, все меньше просторечных слов проскальзывает в ее речи. И ведет себя иначе. Заметил, что старается подражать Елене Ивановне. Зря она это, конечно. Но — не мне судить. Хотя с другой стороны вбила же себе в голову, что недостаточно хороша для меня…

Волчок ткнулся в руку и я, рассмеявшись, встал. Выдвинул вторую кровать, расстелил постель и похлопал ладонью по одеялу.

— Волчок, у тебя царская лежанка! Купе мы полностью выкупили, так что едем с комфортом, — я подозвал Волчка.

Волкособ подошел. Обнюхал кровать и зарычал.

— Не хочешь, я не настаиваю, — сказал ему и завалился на кровать сам.

Получить разрешение для провоза собаки в пульмановском вагоне практически невозможно. Рукавишников специально звонил министру путей сообщения Хилкову, чтобы тот дал указание не препятствовать провозу животного в поезде.

Купе в пульмановском вагоне было просторным, с отдельной спальней и второй комнатой, своего рода гостиной. В гостиной стояли стулья, небольшой диванчик, столик, зеркало и рукомойник. Ванная, душ и туалет в вагоне тоже были, и содержались в идеальной чистоте.

Вагон покачивался, но шел очень мягко. Колеса мерно стучали, усыпляя. Я провалился в сон и к утру выспался так хорошо, как не высыпался в своей кровати в Рождествено.

Кстати, еще в прошлой жизни, давно заметил за собой эту привычку: сплю на твердой земле в спальнике — в палатке или без; сплю в самолетах или на вокзалах в неудобных креслах, буквально за час-полтора полностью восстанавливая силы; сплю в поезде, стоит только застучать колесам. Но вот в доме, под крышей, на своей кровати не могу заснуть. И чем мягче и пышнее подушка, тем хуже мне спится.

Сколько раз спорил с Глафирой Сергеевной по поводу того, что экономка постарается то подстелить перину вместо твердого тюфяка, то попытается подсунуть пуховую подушку.

Утром Волчок стащил с меня одеяло. Я рассмеялся, потрепал его по голове и вскочил на ноги. Размялся, поприседал. Быстро умылся и привел в порядок одежду.

Волчок пританцовывал рядом.

— Подожди, друг, — я глянул на часы, — скоро Москва, я тебя выведу, пока поезд стоять будет.

Златоглавая сейчас была не такой огромной, какой я ее помнил, но все равно впечатляла большим количеством народа. Толпы людей на улицах, не смотря на ранний час, трамваи, конки, сани — казалось, яблоку негде упасть. Поезд давно сбавил скорость и теперь едва тащился сквозь Москву.

Я вышел в тамбур и подождал, пока состав полностью остановится. Подождал кондуктора и, только открылась дверь, спрыгнул на платформу вслед за Волчком.

Пассажиры, спешащие попасть в вагон, расступились перед волкособом. Даже не смотря на то, что Волчок был в наморднике, люди все равно пугались. Кто-то в толпе даже завизжал.

Я быстро покинул платформу, прогулялся с Волчком на небольшом пустыре рядом с вокзалом. Дождавшись, пока он сделает все свои дела, тут же вернулся с ним в вагон.

В купе запустил его первым. Волчок встал на пороге, шерсть на загривке вздыбилась, верхняя губа дрогнула, обнажая острые клыки. Волкособ зарычал, встал в стойку и, прижав уши к голове, посмотрел на меня.

Я хлопнул ладонью по бедру, давая команду «Рядом» и протянул руку к пиджаку, висевшему сбоку от входа, нащупав в кармане револьвер.

Тихо ступая, подошел к двери на вторую половину купе и отодвинул ее.

На второй кровати, которую не стал занимать Волчок, сидел незнакомый мне человек.

— Не бойтесь, — сказал он.

— Я не боюсь, — усмехнулся в ответ.

Незнакомец склонил лысую голову, посмотрел на четки, передвинул крепкими, узловатыми пальцами несколько бусин и снова посмотрел на меня, как мне показалось, равнодушно.

— Человек, который готов защищать свою жизнь, всегда боится, — произнес он гортанным голосом с каким-то особым, певучим акцентом. — Такой человек не верит в Судьбу, в Карму… И в себя такой человек тоже не верит.

— Интересное наблюдение, — хмыкнул я, но револьвер убрал.

— Мне надо представиться? — задал вопрос неожиданный попутчик и сам же на него ответил:

— Наверное, да. Агван Лобсан Доржиев, — он слегка склонил голову.

Мог бы и сам догадаться! Уже который месяц газетчики шумят по поводу того, что Государь Император принял первого министра двора Далай-ламы XIII — старшего кхенпо Доржиева. Во время встречи с Николаем II была достигнута договоренность о строительстве буддийского храма — дацана — в Санкт-Петербурге.

— Приятно познакомиться, господин Доржиев, — я так же учтиво склонил голову. — Но купе откуплено полностью. Вы, вероятно, перепутали?

— Нет, я целенаправленно здесь, Федор. И мне необходимо поговорить с человеком, к которому пришел гханта. Я вошел сюда через эту дверь, — и он кивнул в сторону дверей в ванную комнату.

Ванная в пульмановском вагоне была на два купе, и я утром забыл закрыть дверь со своей стороны.

— Вы не против, если я посещу вас еще раз? — спросил Доржиев

— Буду рад побеседовать с вами, — ответил ему.

Доржиев встал, еще раз поклонился и вышел — снова через ванную в свое купе.

Я закрыл за ним дверь на задвижку, выглянул в коридор и подозвал кондуктора.

— Голубчик, — сказал ему, поморщившись от принятого в этом времени обращения. — Распорядитесь, чтобы принесли для моей собаки еду. Желательно кости и миску каши.

Проводник поклонился и едва не бегом отправился выполнять поручение. И только когда Волчок улегся на полу с костью, я вышел из купе, закрыв дверь.

В вагоне-ресторане было многолюдно. Поздоровался с присутствующими, сел за свободный столик. Ко мне тут же подскочил официант. Все-таки первый класс, сервис на уровне. Меню читал внимательно. Удивило разнообразие блюд, неожиданное в поезде дальнего следования. Хмыкнул, прочитав: «Уха из свежевыловленной стерляди».

— Стерлядку-то как ловили? Прямо с поезда?

— Да что ж вы такое говорите, господин хороший⁈ — кажется, официант серьезно обиделся. — В Москве два чана загрузили, стерлядь во льду. И в Казани запасы пополним. Не хотите ушицы, так можем поджарить и подать с лимонами.

— Что ж, давай с лимонами, — согласился я. — И блинчики со сметаной.

— Что пить будете? Может, водочки к стерлядке? У нас смирновская, что слеза, — предложил официант.

— Водки точно не надо. А вот чаек горячий не помешает.

Рыбу принесли быстро, минут через десять. Лимоны лежали тонкими, почти прозрачными кружочками по краю блюда. Попробовал. Действительно, выше всяких похвал. Продолжил завтрак блинами со сметаной, потом не торопясь пил чай с вареньем. Официант все еще крутился рядом, пытался навязать мне то шоколад, то яблоки, то сигары, но я отказался.

Вернувшись в купе, сел к окну и просто смотрел на мелькающие деревья, на темную стену леса, на деревеньки, утонувшие в снегу.

До Иркутска поезд идет неделю, но мне выходить в Ново-Николаевске, через три дня. Потом почти сутки добираться до Барнаула — уже по тракту, на лошадях.

Еще выезжая из Санкт-Петербурга, думал, что поездка будет скучной, но Доржиев оказался интересным собеседником. За разговорами с ним я не замечал, как пролетало время. Беседовали обычно в моем купе.

— Далай-лама не умирает, он перерождается, — рассказывал Джорджиев. — Мы ищем его и находим. Благодаря этому, — и он прикоснулся пальцем к моей груди, где на цепочке висел колокольчик. — Он начинает говорить, когда перерожденный далай-лама берет его в руки. Перерожденный помнит свои прошлые жизни, но вспоминает их не сразу, а только достигнув определенного уровня…

Джорджиев очень хорошо и убедительно говорил по русски, даже акцент — тягучий, мелодичный — добавлял очарования его речам.

— Ты не достиг просветления, ты все еще блуждаешь во мраке материального мира, но ты помнишь свою прошлую жизнь. Хочешь забыть, но не можешь. А надо забыть. Туда вернуться нельзя, это вода, которая течет, это песок, который сыпется сквозь пальцы… — кхенпо помолчал и добавил:

— Иначе твоя новая жизнь так же станет песком и ты будешь бессмысленно ловить песчинки, пытаясь собрать из них себя…

Иногда в разговоре поднимались политические темы:

— Вам ведь все равно, кто будет в Китае? — как-то заметил я. — Япония или Россия — большой разницы для тибетских буддистов нет.

— Ты прав, — согласился со мной Доржиев, — это не имеет значения. Но вот война России и Японии значение имеет. В случае войны нарушается карма всех трех стран. Повреждение кармы влечет за собой бедствия как для самих держав, так и для людей, которые эти страны населяют. Поврежденная карма влечет за собой реки крови, через одно поколение или два, или больше… У вас есть такой закон, — он помолчал, потом нараспев произнес:

— Да падут грехи отцов на детей их… — и уточнил:

— Так ведь, кажется, написано в христианском каноне?

— Вы правы, именно так, — ответил я.

В ту ночь впервые не заснул в поезде, только прикоснувшись к подушке щекой, лежал и думал. А ведь Доржиев верно сказал. Я даже молчу о революциях, потрясших Российскую Империю, и дальше — Великая Отечественная… А вспомнить о гражданской войне в Китае, которая будет длиться почти восемьдесят лет. Восемьдесят лет резни, убийств, распада государства… А Япония, фактически запустившая цепочку исторических катаклизмов? Хиросима и Нагасаки, последующая оккупация страны американцами и утрата самого духа нации…

Как порой бездумно и бездарно распоряжаются власть имущие этой властью…

На третий день, уже перед самым прибытием в Ново-Николаевск, я затронул тему Беловодья вообще и «ворот в храм» на Потерявском руднике. Доржиев долго молчал, глядя в окно. Потом повернул ко мне темное, будто вытесанное из дерева, лицо и медленно, тщательно выбирая слова, произнес:

— Вам удивительно повезло на том руднике… — помолчал. — Повезло, что вы вернулись оттуда живыми. Те, кто жили до нас, берегут свои тайны. Если они приоткрыли край завесы, то им зачем-то это нужно. Я не буду говорить красивых слов о том, что ты избранный, и что на тебе какая-то особая благодать, тоже не скажу. Эти красивые слова для глупцов. Но тебе оказали честь увидеть то, что скрыто. Но что я знаю точно: те, кто были до нас помогают тебе. И будут помогать дальше. Гханта не просто так нашла тебя… Ядринцеву она не помогла, хуже — ускорила его уход.

— Умеете вы, буддисты, говорить — и ничего не сказать, — я вздохнул. — Так хочется получить ясные ответы на свои вопросы.

Доржиев рассмеялся неожиданно звонко, искренне.

— А что ты хотел? — сказал он. — Чтобы я выдал тебе разрешение на проход в Шамбалу? С подписью и печатью? — и снова рассмеялся, н тут же оборвал смех и продолжил серьезно:

— На любые вопросы дать ответы можешь только ты сам. Если не знаешь ответа — значит, это не твой вопрос. Но в Барнауле сейчас ведут подготовку к очень интересной экспедиции немцы. Некто Вильгельм Фильхнер. Поговори с ними, если получится встретиться. Но их взгляд материальный, они думают, что найдут некое место, которое ведет географически в другое место. И знание, которое они ищут, представляют тоже материальным. Таким, которое потом можно превратить в машины, вещи, орудия убийства…

— А это не так? — спросил и тут же пожалел об этом: не подумав, ляпнул глупость.

Доржиев опять улыбнулся.

— Некоторые души, даже прожив много жизней, так и остаются наивными, Как у детей…

Вот и поговорили… Я больше не спрашивал, да и времени на разговоры не оставалось — Сибирский экспресс прибыл в Ново-Николаевск.

Дальше ехал на санях. Кучер, простой мужик по имени Савелий, был болтлив, но дело свое знал крепко. Лошадей менял на каждой станции, ехал быстро, но болтал…

.Я сильно его не слушал, да Савелий, собственно, и не требовал ответа или участия в беседе. Ему просто нравилось говорить.

Волчок всю дорогу бежал рядом. Не обгоняя, но и не отставая от саней

У Зверевых меня приняли как родного, знакомый дом, стол, накрытый белоснежной скатертью с длинной бахромой — все по-прежнему.

Мария Федоровна обняла меня, потом я попал в крепкие руки Феклы. Подросший Максимка крутился тут же.

Вечером сидели за большим столом и я только собирался поинтересоваться у Дмитрия Ивановича, знает ли он что-нибудь о немецкой экспедиции, но он предвосхитил мой вопрос:

— У нас в городе целое событие… — он усмехнулся. — Даже, пожалуй, нашествие: одновременно несколько экспедиций готовится. Я бы не удивился немцам, но вот то, что отправила экспедиции прусская военная академия, несколько настораживает. Причем точно знаю, что одна продолжит путь дальше, на Монголию и там в Китай. Слухи ходят, что они будут пытаться достичь Тибета. Этот Фельхнер, говорят, пытался пройти туда через Памир, но потерпел неудачу.

— А вторая экспедиция куда держит путь? — поинтересовался я.

— Пойдет по следам экспедиции Пржевальского, — ответил Зверев, накалывая на вилку соленый груздок. — Но есть и третья группа. Тоже немцы, однако проводников берут из местных и обоза у них нет. Вот куда эти направятся — пока загадка.

— Засс с ними не разговаривал? — полюбопытствовал я.

— Фердинанд Егорович попытался, вернулся оскорбленным. С ним даже разговаривать не стали, говорили с нарочито прусским выговором. Как он потом мне жаловался, сказали, что он не немец, и его тарабарского языка не понимают. Старик едва не плакал от обиды.

— Кто проводником пойдет? — поинтересовался я.

— До Чарышского по тракту доедешь, там тебя будут ждать. Договорился с местными охотниками, четверо пойдут с тобой. В Потерявке первая остановка. Там склад серьезный, еще с осени начали завозить провизию и все необходимое. А вот дальше по тайге и через перевал.

— Может через ущелье попробовать? — предложил я.

— До Уйменского прогиба? — уточнил Зверев. — Возможно. Прошлой зимой проходили, а вот как сейчас — не знаю. Если снега не много, то, пожалуй, стоит рискнуть.

С немцами встретился на следующее утро. Причем встречи с ними не искал. Был в пассаже Сухова на Старом базаре, докупал снаряжение для предстоящей экспедиции.

— Я есть вас приветствовать, — на чистом русском обратился ко мне хорошо одетый, улыбчивый господин с приятным лицом.

Он снял с головы меховую шапку, стянул с рук рукавицы и протянул мне ладонь. Я пожал ему руку и тоже поприветствовал:

— Здравствуйте! С кем имею честь?

— Вильгельм Фельхнер, путешественник, — сообщил он мне с неуловимым оттенком превосходства в голосе. — Я есть приглашать вас в номера госпожи Сасс, для обедать в дружной атмос-пфера! Я есть знать, что вы — Теордор Рукав… — тут он споткнулся на сложной фамилии, хотя до этого говорил почти без акцента, единственное — неправильно строил фразы. — … фисшикофф, — наконец, выговорил он, — иметь большой интерес к путешест-фиям.

Я смотрел за его плечо, на высокого, поджарого немца. Такого, про которых говорят «истинный ариец». Он был немного выше Фельхнера, с голубыми глазами и бесстрастным лицом.

— Вынужден отказаться от вашего любезного приглашения, — ответил я.

— Отшень жаль, отшень жаль, — Фельхнер снова улыбнулся. — Я слышать о ваших находках на Потеряевский рудник и меня они очень интересовать, — заявил он прямо.

Интуиция — такая вещь, которая начинает бить тревогу в самых неожиданных ситуациях. Сейчас я чувствовал что-то подобное. И мои дурные предчувствия касались не Фельхнера, а того холодного немца, что стоял позади него.

— Боюсь. Мне нечего вам рассказать, — ответил я и поспешил покинуть пассаж.

В Чарышское выехал в этот же день. Прощаясь и наставляя меня перед поездкой, Дмитрий Иванович снова упомянул немцев.

— Ты еще не знаешь нового начальника Алтайского горного округа. Адам Феликсович Кублицкий-Пиоттух — человек очень гостеприимный. И я с немецкими путешественниками оказался в числе гостей во время званого ужина, который он устроил в их честь. Но, Федор, что меня насторожило: основной темой разговоров у немцев была персона Склодовской-Кюри. И разговор то и дело смещался к обсуждению ее исследований.

— То есть интересы их лежат в той же области, что и наши? — резюмировал я.

— Вот-вот, и я о том. Будь осторожнее, — попросил он меня и крепко обнял.

Погода стояла отличная. Солнце слепло глаза, снег сверкал, и я невольно щурился. Но в санях по Змеиногорскому тракту ехать одно удовольствие. Тем более, что ветра не было и, как сообщил Зверев перед моим отъездом, такая погода должна продержаться до самого нового года.

В Чарышском в доме атамана меня уже ждали.

— Федька, смотри-ка как вымахал, заматерел! — радостно приветствовал меня казачий атаман, прежде чем сгреб в объятья.

— Кушаю хорошо, — ответил я, чем вызвал дружный смех казаков. — Морковки много ем.

— Дак с морквы только уши растут, — заржал кто-то из казаков.

— Не только уши, не только, Захар, а кое-что еще, — под общий хохот продолжил шутку другой.

Вечером баня, застолье с пельменями и водкой. Я слушал, смеялся над шутками и думал, насколько здесь другая жизнь, настоящая, что ли?

Утром был бодр и свеж. Волчок ждал меня у крыльца и совершенно не реагировал на подошедших охотников. Со мной отправлялись четверо.

— Барин… — начал старший, крепкий мужик лет пятидесяти.

— Федор, — перебил его. — Какие баре в такой дороге?

— Наш человек, — крякнул охотник. — Я Илья, Черных кличут. По батюшке Евдокимыч. Это сыны мои, — он махнул рукой в сторону троих парней и перечислил:

— Иван, Кузьма, Пахом.

Разобраться в старшинстве сыновей я не смог. Они были похожи друг на друга, одного роста и примерно одного возраста. Погодки? А, впрочем, какая разница.

— Вот батя, говорил же, собак не надо брать, — тот. Кого назвали Пахомом, указал на Волчка. — Этот зверюга всех заменит. А взяли бы, так сейчас грызня бы случилась.

— Говорил он, — проворчал Илья, поправляя ружье. — Ты мне еще скажи, кто в этих местах об этом звере не знает?

На лошадях двинулись в сторону Потеряевки. Дорога набитая, с рудника постоянно везут руду, золото.

Ехали с Ильей рядом.

— Ты, Федя, как по тайге пойдем, держись рядом. Что еще хочу рассказать… Тут у нас последнее время… — он помолчал и выругался:

— Чертов глаз, комариная плешь! Тьфу!

— Да говорите уже прямо? — попросил его.

— В том-то и дело, что не знаю, как прямо сказать… Как вообще обозначить эту чертовщину. Раньше такое случалось, но редко. Слухи ходили, но говорили. Что бабьи сказки. А что люди пропадали, так то тайга, то горы. Мало ли что? Заблудился человек, либо звери разорвали. Но вот уже второй год почитай все страшнее и страшнее становится… — но закончить рассказ Илья не успел. — Он посмотрел на небо, глянул по сторонам и скомандовал:

— К путевой избушке, быстро! Буран начинается, темнай, — и понужнул коня.

До избушки уже добрались почти по-слепу, белесая пелена снега не давала идти лошадям. В темный буран можно замерзнуть в двух шагах от дома — заблудиться и не найти его. Но Илья ориентировался по каким-то, ему одному ведомым, приметам. Вы вышли к избушке. Первое дело — позаботиться о животных. Загнали лошадей в сарай. Парни сразу схватили вилы и быстро поднялись на невысокий сеновал, скидывая сено большими охапками. Волчок, получив от меня кусок мяса из переметной сумы, устроился тут же, в копне сена.

— Это ваш новый управляющий с Потеряевского рудника велел срубить на всякий случай. Вот нас такой случай как раз и настиг, — сказал Илья. — Сыны, ничего не чуете? — хитро глянул на парней.

— Да как не чуять, батя, чуем. За избой кто-то лагерем встал, — сообщил один из них, кажется Иван.

— Вот и мне интересно, почему за избой? Почему в избу не вошли?

— Там разберемся, а пока пошли в избу, а то останемся здесь, с лошадьми ночевать, — и я, привязав веревку к жердине, закрывающий вход в сарай, пошел вперед.

— Ну да, отморозят все, что можно, и сами в избушку приползут, — сказал, кажется, Пахом.

— Если найдут, — проворчал Иван.

В избушке первым делом затопили печь. Видно, кто-то совсем недавно останавливался здесь, угли в печи лежали горкой и были еще горячими. Возле печки — небольшая поленница наколотых дров, береста на растопку. Вода в ведре на скамье. Вдоль стен еще несколько широких скамей. В центре небольшой комнаты стол — в аккурат вместился между лавок. В углу сундук, длинный, на нем навалены горой тулупы, старая овчина.

Лавки были широкими, скатка из одеял на каждой. Из посуды минимум — несколько глиняных мисок, ножи и ложки — деревянные. В красном углу икона Божьей матери. Охотник и его сыновья перекрестились, я тоже. Подумал, что уже делаю знамение на автомате, входя в любую деревенскую избу. Привык за эти годы. Церковь тоже посещал, но больше по необходимости — из-за деда.

Один из сыновей Ильи сразу же бухнул на печь чайник и рядом поставил котелок. В котелок тут же бросили вяленого мяса и крупы. Сверху Илья положил замерзшую краюху хлеба, чтобы оттаяла.

Скоро мы сидели за столом, уминая нехитрый обед. К каше на стол выложили шмат сала, порезав крупными кусками и головку чеснока. Ели молча, сосредоточенно, быстро. Разварившаяся гречка с кусками соленого мяса показалась мне невероятно вкусной. Еще слегка подмороженный хлеб хрустел на зубах, но от него шел тот неповторимый, кислый дух, какой бывает только у настоящего ржаного хлеба.

Один из сыновей подскочил, достал из заплечного мешка сверток и, положив на стол, аккуратно отогнул края вощеной бумаги. Белый круг замороженного молока сразу начал подтаивать в тепле, и парень поискал глазами миску побольше, чтобы переложить.

— Ты что, Иван? После сала и чеснока молоко пить собрался? Пронесет. Зачем вообще его брал? — проворчал отец.

— Да мамка сунула, а я сейчас вспомнил, думаю, оттает — потечет, весь мешок потом на выброс. А там у меня сухари. И порох припас, — оправдываясь, объяснил Иван.

— Лучше б ты мозгов припас, — вздохнул отец. — Ну что столбом стоишь? Вон нож, наколи кусками да сложи в любую посудину.

Иван хлопнул себя по лбу:

— Твоя правда, батя. Я что-то не сообразил!

Он быстро отколол несколько кусков молочного льда, сложил в одну миску, остатки кое-как затолкал в другую.

Я, кстати, научился различать сыновей Ильи Евдокимовича. Сидя напротив за столом, хорошо рассмотрел их.

Иван, старший, имел более серьезный вид, и нос его был гораздо крупнее, чем у братьев, с небольшой горбинкой. У среднего — Кузьмы — не сходила с лица ухмылка. Его брови не нависали над глазами, как у братьев, а высокими, ровными дугами шли от переносицы к вискам. А младший, Пахом, сняв шапку, сразу стал похож на взъерошенного воробья, готового броситься в драку. Он то и дело задирал братьев, пока отец не стукнул ложкой по столу.

— Илья Евдокимович, а что вы про тайгу говорили? Начали о том, что люди пропадать стали, да буран помешал закончить, — спросил я охотника, когда доели кашу и сидели с кружками, прихлебывая чай. — Расскажете?

— Да чего ж не рассказать? Расскажу, — Черных стряхнул крошки с окладистой бороды и поставил на стол кружку. — Дело, значится, такое… Сперва, когда Зинаида, жена Серафима Бодянова, из леса не пришла, никто еще ничего не подумал. Мало ли, заплутала баба, в болото влезла, или волки загрызли… Хотя искали четыре дня, не нашли. Тогда еще никто тревогу не забил, дело житейское. Бывает три-четыре раза за лето-осень. То старуха какая в лесу помрет, то кто из ребятишек один в тайгу убежит, да поминай потом, как звали. Потом мужики дрова заготавливали — все шесть человек как сквозь землю провалились. Топоры, пилы нашли, а людей нет. Сам ходил искать — котел над потухшим костром висит, в котле похлебка, тоже остывшая. Тут же заплечные мешки с хлебом и другой едой — все брошено. Странно тогда стало, и страшно, чего уж греха таить. Но когда охотники — люди бывалые, которые лес знают, как свои пять пальцев, и на медведя ходили, и на волка, а тут пропадать начали, тогда-то уж совсем непонятно стало. С собаками искали…

— Нашли? — спросил я.

— Какой там! Так-то охотники хорошие, идут — сучок не переломят, ветку с места не сдвинут. Жука, пса одного из пропавших — Яшки Титова — нашли. Сидит на одном месте и воет. По этому вою-то и вышли на их стоянку. Рядом кострище потухшее, мешки заплечные и фляга. И все. Дальше ни следов, ни крови или еще какого намека на смертоубийство — ничего нет. Вот были люди, да вдруг в воздухе растаяли!

— Бать, то нечистая сила шалит, — прошептал средний сын Ильи, — вот те крест, — он перекрестился, — правду говорю! В лесу своими глазами видел, мертвецы из-под земли лезут…

— Это точно, вот прям пальцы торчат, синие, с ногтями, — поддержал брата Кузьма. — То будто рука вылезла, то будто мертвяк ногу высунул из-под коряги.

— А вы и в штаны наложили, — хохотнул младший. — Я те пальцы скока разов выкапывал — нет там мертвяка, только что пальцы и есть. Поди грибы какие поганые, — Пахом, сам того не зная, выдвинул правильную версию.

— А все одно нечистая сила… Или леший балует, — отмахнувшись от Пахома, поддержал старшего сына охотник. — Люди-то так и пропадают. Как-то бабы за ягодой ходили, втроем. Брусника знатная в прошлом годе уродилась, так вернулась одна. Глаза бешеные, орет дурниной. Едва в чувство привели. А уж что она понарассказывала, так то вообще ни в какие ворота не лезет, — Черных отхлебнул чая, снова поставил кружку на стол и обхватил ее, согревая пальцы.

— Иван Евдокимович, не томите, — попросил охотника.

Черных усмехнулся в бороду и продолжил:

— Говорит, набрали брусники, назад уже вертаться собрались, как вдруг в тайге тихо стало, как в гробу. Птицы враз смолкли, комары — и те зудеть перестали. А что слышно, так того не должно было слышаться. Вроде как дите плачет и баба что-то говорит, вроде как успокаивает. Потом мужской голос и треск сучьев в костре. Даже дымом потянуло. Но две-то побежали вперед, может, чем помочь надо. А Зинаида замешкалась, ягоду из туеска в корзину пересыпала, а как разогнулась, так и обмерла сразу. Подружайки-то ее метров десять отбежали по поляне и пропали — вот прям посредине открытого места. А воздух рябью пошел, будто светляки налетели, только днем и посверкивают. Она под ноги посмотрела, а там эти пальцы мертвяка вылезли, да прям к ее ногам тянутся. Баба с перепугу завизжала, да так и до деревни с визгом неслась, сломя голову. До сих пор заговаривается.

— Ага, с перепугу, — прыснул Пахом. — А корзины-то в лесу не оставила. И свои приперла, и те, что ее соседки набрали, тоже. Как рук-то хватило?

— Грех над чужим горем смеяться, — отец строго посмотрел на младшего сына.

— Так я не над чужим горем смеюсь, а над чужой жадностью. Это как же жаба давить должна, чтобы с такого перепугу не забыть про дармовщинку? — ухмыльнулся Пахом.

— Не того сына я Кузьмой назвал, — вздохнул Черных. — Все б тебе шутить да веселиться. А вот ты что хошь говори, а теперь, как кто заметит, что пальцы те из земли лезут, так место это десятой стороной обходит.

— Вообще-то те пальцы — обычные грибы, — заметил я. — Ксиллария — если по-научному сказать. Ничего в них страшного нет, но не съедобные, в пищу их употреблять нельзя.

— Да кто ж такую погань в рот добровольно потащит? — пробормотал Кузьма и сплюнул. — Как вспомню, так сразу противно делается.

Старший, Иван, ничего не сказал, но я видел, как его передернуло, видимо, живо представил подобное «кушанье».

Я как-то видел ксиларию, и не один раз — в своей прошлой жизни. Действительно, на вид гриб омерзительный. Незнающий человек может перепугаться, тут не спорю. Но росли эти грибы в основном в европейской части страны, и то редко. О том, чтобы они появились на Алтае, раньше я не слышал.

— Соседей-то выручать надо, что думаешь, Илья Никодимыч? — я кивнул на глухую стену избушки, за которой устроили стоянку незадачливые путники. — Замерзнут ведь. А до избушке в такой круговерти и захотят добраться — не доберутся. Уйдут в другую сторону, считай все — покойники.

Черных встал, достал из дорожного мешка веревку и крепко завязал на поясе.

— Парни, вы со мной, а вы, Федор Владимирович, здесь обождете, — распорядился он.

— Ну нет, пусть лучше кто-то из твоих сынов останется, — я встал, накинул свой легкий тулупчик, нахлобучил на голову меховую шапку и крепко завязал тесемки длинных меховых «ушей» под подбородком.

Потом достал из своего багажа такой же моток веревки, один конец обвязал вокруг талии, другой, размотав моток, привязал к ручке двери. Черных сделал то же самое и шагнул за порог, в снежную круговерть.

Волчка звать не стал, бесполезно. В темный буран животные забиваются в норы, берлоги, под коряги — ищут любое укрытие, лишь бы не оказаться один на один с пронизывающим ветром.

Ветер был такой силы, что сбивал с ног. Видимость и без того нулевая, еще и лицо залепляло снегом так, будто кто лопатой его подкидывал. Сквозь вой ветра я с трудом расслышал стук — такой, каким созывают рабочих на руднике во время обеда: стучали металлом о металл.

Черных шел рядом, сгибаясь, чтобы легче было продвигаться сквозь буран. Он махнул рукой в сторону звука. Полотнище палатки кружилось темной птицей неподалеку, то падало на снег, то взлетало, подхваченное очередным порывом ветра.

Незадачливых путешественников мы нашли метрах в десяти от избушки, рядом с завалившимся на бок автомобилем. Автомобиль занесло снегом наполовину, из сугробов торчало переднее колесо с прикрепленной к нему лыжей и задняя гусеница.

Людей отыскали рядом. Они пытались откидывать снег, устанавливая запасную палатку, но ветер рвал полотнище из рук. Черных заматерился. Я стянул зубами рукавицу и с трудом развязал узел на поясе. Кое-как, утопая по пояс в снегу, добрался до перевернутого автомобиля и привязал веревку к дверце.

Илья дернул одного за воротник дохи, привлекая внимание. Человек заорал от неожиданности.

— Что ж ты, тетеря-етеря, творишь-то? Замерзнешь тут к чертям собачьим, — сказал он и сунул ему в руки веревку. — Перебирай давай, иди. Вон там изба, и махнул рукой.

Но идти тот уже не смог. Начал заваливаться на бок, крепко сжимая в руках огромный баул.

— Да растудыть тебя поленом, — выматерился охотник, взвалив человека на плечо — вместе с его баулом. — Федор, ты как? Сам справишься? — крикнул он мне.

— Иди, вон, смотрю, твои сыны подходят, — я кивнул на темные силуэты парней, которые медленно двигались вдоль натянутой веревки.

Сильный порыв ветра едва не сшиб с ног. У человека с палаткой вырвало полотнище и унесло в снежную темь. Я схватил того, что был ближе ко мне, за рукав дохи и подтянул к веревке. Он посмотрел мне в лицо, понял без слов, схватился за веревку и начал медленно продвигаться навстречу смутным теням. Хотел уже отправиться за ним, но стук не прекращался. Стучали возле автомобиля. Наклонился, сунул руку в снег и нащупал тело. Вытянул из сугроба еще одного человека, облепленного снегом так, что не видно лица.

Тут подоспели сыновья охотника.

— Кузька с отцом первого к избе повели, — прокричал мне в самое ухо один из них, кажется, Пахом.

Иван закинул руку замерзающего человека себе на плечо, тот разжал пальцы и выронил гаечный ключ, которым только что стучал по днищу автомобиля.

Кузьма подхватил ключ на лету, сунул за пазуху. Он встал с другой стороны и обхватил несчастного за талию, закинув себе на плечо его другую руку.

— Веди, — прокричали мне и я первым, держась одной рукой за веревку, второй за доху какого-то из сыновей Черных, стал медленно продвигаться вперед.

В избушку ввалились минут через пятнадцать, но они показались мне вечностью.

Илья Евдокимович уже раздел пострадавшего, того, которого принес на своих плечах в избу, теперь растирал его побелевшие пальцы ног шерстяной ветошью. Руки пострадавший тер сам — такой же шерстяной тряпкой, кажется, чьей-то драной рукавицей.

Второй «гость» сидел на скамье, спина была прямая, плечи расправлены, голова гордо поднята. Я узнал его — тот самый «истинный ариец», встреченный мной в пассаже, в компании Фильхнера.

«Найденыш» Ильи Евдокимовича почти очухался, а вот тот, которого откопали из-под снега, приходил в себя очень долго. Его так же растерли, накрыли всеми одеялами, какие были в избушке и оставили приходить в себя.

— Ошшень карашшо, ви нас находийт. Я вас нанимайт, — резким, каркающим голосом проговорил новый постоялец нашей избушки.

Я обернулся к нему, удивленно поднял брови и поинтересовался:

— Как-то вы легкомысленно выехали зимой неподготовленными к такой сложной дороге. А господин Фильхнер там остался? У машины, господин… — я сделал паузу, давая немцу возможность представиться.

— Барон Ганс Вольфганг фон Рихтгофен, — соизволил назвать свое имя чванливый немец. — Герр Вильгельм Фильхнер ехайт ф тругой сторона. Мы с ним фстретчатся ф Тшугушак. Весной, но фас этто не есть касайтца.

Не смотря на передрягу, в которую попал его маленький отряд, надменность с лица «истинного арийца» не пропала. Он вел себя так, будто весь мир ему должен.

— Да ты, друг ситный, не барон, а баран, — сердито проворчал Черных. — Эт надоть было дутумкаться, за избой лагерем встать? В избу что, мозгов не хватило, зайти?

— Стесь не есть карашшо, стесь есть такой грясь, — и немец указал пальцем на паутину в углу.

— Ишь, какой привередливый. А сгинуть в темном буране — это всем на радость? — не мог успокоиться Илья Евдокимович.

Он налил в кружки чай, поставил перед замерзшими немцами. Тот, что лежал на лавке, завозился, выполз из-под одеял и, сунув ноги в унты, добрел до стола. Тяжело опустился на лавку и застонал. Вытягивая ноги. Но тут же схватил кружку, поднес к лицу и, стуча зубами, стал шумно отхлебывать.

Пахом сполоснул миску, щедро навалил каши с солониной и поставил перед ним. Протянул деревянную ложку. На ложку немец какое-то время смотрел с искренним удивлением, потом взял, зачерпнул каши и, прежде чем отправить в рот, широко улыбнулся.

— Данке шон, — поблагодарил он.

— Господин барон будет есть? — поинтересовался я, придержав руку Пахома со второй тарелкой.

— Нихт, нихт, — помотал головой барон и быстро заговорил на немецком, закончив фразу словами:

— Шнелль, шнелль!

Немец с саквояжем тут же подхватился, суетливо раскрыл его, достал пачку галет и банку консервов. Так же на столе перед бароном появилась серебряная фляжка и небольшой кожаный несессер.

— Ты-то сам сядь, поешь, — предложил суетящемуся немцу сердобольный Илья. — Промерз до костей, а еда сил дает.

— Нихт! Карл есть мой слюга, — надменно заявил Ганс Вольфганг. — Он не имейт права есть еда, пока хоспоттин не обедайт.

Тот, что вылез из-под одеял, на минуту отвлекся от каши, что-то коротко бросил на немецком и барон, как это ни странно, сразу замолчал. Он самостоятельно открыл консервы, достал из несессера ложку и тщательно протер ее белоснежным носовым платком. Налил из фляги в крышечку, которая по совместительству была маленькой стопкой, немного коричневой жидкости, выпил, и только потом приступил к еде.

Карл закрыл баул, как-то бочком придвинувшись к столу, взял тарелку с кашей. Сел на лавке и ел быстро, как-то даже воровато оглядываясь на барона. Но уже было понятно, кто в этой тройке главный.

Я рассматривал третьего немца. Он сидел в толстом свитере ручной вязки, в жилете, подбитом мехом. Ел спокойно, аккуратно, иногда поднимал взгляд от тарелки и улыбался — открыто, располагающе. На вид ему было лет сорок, лысый на полголовы, глубокие морщины от ноздрей к губам, две глубокие борозды морщин от бровей, поперек лба и небольшой, но заметный шрам на скуле. Тертый калач, сразу видно, и его показная доброжелательность меня вовсе не обманывала.

Была еще одна деталь, на которую я в первую очередь обратил внимание. На мизинце улыбчивого путешественника поблескивала серебряная печатка с рубином, на котором черной эмалью был нанесен череп, кости под ним и буква «G».

Присмотрелся к знаку на кольце. Буква, которую принял за латинскую «G», при более внимательном рассмотрении оказалось, скорее, руной. Я спросил:

— Что это значит?

Немец взглянул на меня исподлобья и пояснял:

— Руна «Зиг». Солнце. Только солнце бывает обычное, и бывает черное. Эта руна обозначает черное солнце.

По-русски он говорил чисто, почти без акцента, разве что путал ударения. Закончив есть, немец отодвинул миску, положил в нее ложку и, аккуратно смахнув на ладонь крошки, ссыпал их в грязную посуду.

— Миллер, — представился он, глядя мне в глаза прямо, без какого либо выражения.

— А по имени? — уточнил я.

— Миллер, просто Миллер, — ответил он тем же равнодушно-бесцветным тоном.

Барон Рихтгофен что-то быстро застрочил на немецком. Миллер посмотрел на него и осадил:

— Думкопф.

Перевод этого слова я знал: дурак, тупица, бестолочь.

— Как-то вы невежливо, все-таки ваш спутник — барон, — заметил как бы между прочим.

— Мой спутник бастард, — отрезал Миллер, совершенно не заботясь, какие чувства вызовут его слова у Рихтгофена.

Мне даже стало интересно, кто такой на самом деле этот лысоватый, жесткий человек, если спесивый «истинный ариец» ничего не ответил, а просто отвернулся к стене и замолчал, обиженно сопя.

— Что означает «черное солнце» у оккультистов и эзотериков? — поинтересовался я.

— Черное солнце… — немец откинулся спиной к стене, расслабился и впервые посмотрел на меня с интересом. — Оно светит под землей и дарует силу, равную силе богов.

— Во загнул! — старший Черных усмехнулся. — Под землей — ад, там черти грешников сковородки лизать заставляют.

Миллер не то, что не снизошел до ответа, но даже не взглянул на охотника.

— Господин Рукавишников, — обратился он ко мне, — ваш вопрос есть правильный. Черное солнце дает смерть личного «Я», и рождение… — он поднял руку, пощелкал пальцами и, вспомнив слово, продолжил:

— Трансформация! Духовное возрождение, высшее развитие.

— Позвольте вопрос, господин Миллер? — я не стал ждать, пока он ответит. — Вы отправились в такой путь на автомобиле. Без проводников. Такой риск в дальней дороге зимой не оправдан. Горы шуток не любят.

— У нас есть прекрасная карта Генерального штаба. Нам сказали, что дорога до вашего рудника хорошая, прочищенная. А в горы нам не надо, у нас там нет интереса, — ответил немец.

— Позвольте поинтересоваться, что вам понадобилось на моем руднике? Спросить позволения посетить мою собственность — это элементарная вежливость, — я смотрел на Миллера прямо, но взгляд то и дело соскальзывал к шраму на его скуле.

— Мы разговаривали с господином начальником Горного округа, он дал разрешение на проведение рекогносцировки для будущей экспедиции, — безразлично сказал Миллер.

— Экспедиции на мой рудник? — уточнил я.

— И это тоже. Андреас Беэр, который провел полную ревизию того, что ему досталось в управление после Демидовых, очень подробно изучил все рудники на Алтае. Особо отметил заброшенный рудник возле деревни Потеряевка. Его секретные дневники были переданы братьям. И на вашем руднике есть знак черного солнца. Цель нашей поездки — увидеть это своими глазами и убедиться, что ошибки нет. Мы уже должны быть на месте, но — погода сошла с ума, — и Миллер посмотрел в окно, где за стеклом стояла белая пелена снега.

— И вы надеетесь достичь просветления, просто посмотрев на старые символы? — я усмехнулся.

Говорил он, конечно, гладко, но я не верил ни одному слову Миллера. Пожалуй, правду он сказал только упомянув секретные дневники Беэра. Чтобы масоны полезли зимой в рудничные подземелья, нужна более весомая причина, чем подготовка к экспедиции. Но Миллер вдруг оскорбился, он принял мою усмешку на свой счет.

— Я вижу ваше недоверие, — немец подался вперед, положил руки на столешницу и наклонился ко мне, — но вы ошибаетесь, если думаете, что мы раздаем истину всем подряд. То, что скрыто — скрыто не людьми, а высшими силами. А подсказки в символах, которые предназначены для просвещенных, не для профанов.

Он помолчал, я уж подумал, что тема закрыта, но нет — продолжил:

— У людей нет никаких своих истин. Есть только знаки высших существ, которые не просто общались с высшей силой без посредников, но и сами обладали этой силой. Они видели не вещи, а их сущность. Для нас справедливость решила иначе: мы лезем к блаженству через тьму.

— Тьфу, идолопоклонник, — тихо сказал Черных и перекрестился.

— Вот, об этом я говорю: слепота душевная, — и Миллер снова закрылся, дальше говорил безразлично, отстраненно:

— В Библии есть замечательные слова… — здесь он запнулся, снова пощелкал пальцами и с трудом перевел на русский язык:

— Свинья бусы не кушать.

— Вольные каменщики всегда отличались некоторой грубостью, но спишу это на вашу преданность идеалам, — я посмотрел ему в глаза. — Я не буду препятствовать вам в посещении рудничного комплекса, но вы можете там заблудиться, поэтому с вами пойдет опытный человек, знающий расположение всех галерей.

— Премного вам благодарен, — Миллер вежливо склонил голову.

Барон Рихтгофен перестал обижаться, повернулся ко мне и, жутко коверкая слова, рассыпался в благодарностях:

— О, коспоттин Рукаф-фитчникоф! — он всплеснул руками, вскочил на ноги. — Ви есть велик-котушны! Снак чорный солнце тут, ф Алтайский гора — эт-то есть чут-то!

— Хайт даль мауль, — жестко приказал Миллер.

Ганс Вольфганг фон Рихтгофен замолчал, лицо его перекосила гримаса ненависти, но он, с трудом погасив гнев, процедил:

— Я есть сын Фердинанд фон Рихтгофен. Мой отец есть признать меня… — начал он, но продолжать не стал — посмотрел на Миллера с презрением и, склонив голову, сел на скамью.

Рихтгофен подчинился, но я понимал, что рано или поздно конфликт вырвется наружу. Даже незаконнорожденный, Ганс все-таки был бароном, признанным сыном великого географа.

Я вспомнил, кто его отец: барону Рифтгофену в университете была посвящена вводная лекция по геоморфологии.

Черных и сыновья при немцах не разговаривали, перебрасываясь фразами только по делу.

— Кузьма, Пахом, коней распрячь надо, — напомнил Илья Евдокимович.

Я встал, тоже натянул доху.

— Пойду с ними, Волчка накормлю, — я положил в миску пару поварешек каши. — Да и небезопасно к моему багажу при нем подходить, — ответил на вопросительный взгляд охотника.

Иван тоже начал вставать, но я махнул рукой:

— Сами справимся, останься с отцом.

До навеса дошли по веревке. Волчок встретил спокойно, с достоинством подошел к миске, начал есть.

Кузьма с Пахомом быстро управились с лошадьми, задали еще сена, налили в поилку воды из бочки, которая стояла тут же.

— А буран-то стихает, — заметил Кузьма.

— Да не, это так, кажется, — возразил ему брат. — Щас чуть поутихнет, а потом как рванет с двойной силой. Поспорить готов, до утра здесь просидим!

Пахом не ошибся. Стихия свирепствовала всю ночь. На рассвете внезапно, будто кто щелкнул выключателем, стих ветер.

Я подошел к дверям, открыл их и в комнату сразу вывалился сугроб. Взял лопату, скидал снег наружу и попытался прочистить дорожку до навеса. Навстречу мне вылетел Волчок. Вот уж кому сугробы не мешают совершенно!

Немцы вылезли из избушки уже когда мы были готовы выдвинуться в путь.

— Господин Миллер, — обратился я к человеку со шрамом, — мы сейчас пришлем к вам людей с Потеряевки. Помогут откопать машину и путь пробьют. На руднике тоже распоряжусь, чтобы вам дали проводника и всячески содействовали в ваших поисках.

О том, что пронырливые немцы могут наткнуться на тот забой, которым мы с Иваном Васильевичем добрались до входа в «храм», я не беспокоился. Тот завал, что образовался после подземных толчков, так и не разобрали — его просто невозможно разобрать, это привело бы к еще большему обрушению. А верхней дорогой зимой, тем более, после бурана, пройти невозможно.

В Потеряевке все было по-прежнему. Управляющим дед назначил горного инженера Смолокурова, которого очень рекомендовал Зверев.

Георгий Владимирович встретил нас на въезде в рудничный поселок.

— А я уже вам на выручку собрался, — сообщил он, кивая на сани позади себя, — вон мужиков собрал — дорогу пробить, да вас отыскать.

— Пусть отправляются, в путевой избе немцы застряли, им помощь нужна, — сообщил ему. — Заодно автомобиль на дорогу вытянете лошадьми. И вот что, Георгий Владимирович, они потом на рудник лыжи навострили. Ты за ними присмотри, не нравятся они мне.

— Эт точно, — согласился со мной Черных. — Скользкие какие-то.

— Не беспокойтесь, я сам с ними пойду, — пообещал управляющий.

— Зачем? У вас и без этого дел много. А вот кого с немцами отправлять в рудник, подумайте. Желательно, опытного человека и надежного, — попросил Георгия Владимировича.

— Все сделаем, — пообещал он и распорядился:

— Слышали, что господин Рукавишников сказал? Давайте быстрее до путевой избы. Немцев сюда привезете. И автомобиль, если уж совсем дело плохо, дотяните лошадьми до Потеряевки.

— Сделаем, Георгий Владимирыч, — крикнул кто-то с саней. — Но!

И сани быстро покатились вперед, прокладывая дорогу в снегу.

В Потеряевке надолго не задержались. Пополнили запасы, взяли еще трех вьючных лошадей.

— Может, через ущелье? — предложил Черных.

— Нет, там не пройдете, — покачал головой управляющий, — занесло все напрочь. — А вот через перевал путь хоть и сложный, но есть. Проходимый. На днях вернулись люди, которых я склады отправлял проверять, говорят, даже сильно не занесло. Снег с перевала сдувает, так, заносы кое-где. Это хорошо, зима выдалась малоснежная. Первый такой серьезный буран за все время и то короткий. За ночь все успокоилось. Хотя и рановато, обычно темные бураны в феврале свирепствуют, по неделе и больше.

Выдвинулись в путь сразу после плотного завтрака. Дорога через перевал шла немного в сторону от памятного ущелья, и была относительно наезженной. Уже через два дня мы вышли к перевалу, попутно проверив схроны. Еще два дня занял спуск с Ивановского хребта, после сутки пробыли в Риддере — отдыхали сами, дали отдохнуть лошадям.

Риддер — в советское время этот город переименовали в Лениногорск, потом, после перестройки, вернули прежнее название. Но во все времена геологи, географы, просто охотники называли место неподалеку от Риддера черным узлом. Неподалеку от города действительно несколько хребтов сплетались в узел. Легенд про это место ходило много, большей частью выдумки, возникшие исключительно из-за плотного черного цвета скал. Но вот то, что часы в этом месте останавливаются, либо идут в противоположную сторону, я сам наблюдал во время одной из экспедиций. И компас будто сходит с ума, как это бывает там, где находится магнитная аномалия.

Обратный путь, не смотря на опасения Черных по поводу погоды, прошел тоже без происшествий.

Схроны были в порядке, добавили всего ничего — карты, консервы в банках, веревки и инструмент. Уже у первого склада дошло, что Рукавишников просто хотел отправить меня подальше от Санкт-Петербурга, видно, сильно старик озаботился моей безопасностью и пристальным вниманием полиции к моей персоне. Решил, что по возвращению поговорю с ним об этом серьезно. Всю обратную дорогу думал о Насте. Как она там? Уже соскучился по ее серым глазам и ямочками на щеках, когда она улыбается…

В Потеряевку вернулись ближе к вечеру. Солнце цеплялось за верхушки гор, но еще немного — и опустится темнота. Смолокуров распорядился, чтобы затопили баню. Волчка накормил первым делом. Георгий Владимирович предложил закрыть моего зверя в сарайке, чтобы, не дай бог, кто из работяг не перепутал его в темноте с волком и не пальнул из ружья.

— Нет, не стоит. Он по поселку рыскать не будет. Далеко от меня не отойдет. Будет у крыльца сидеть, — ответил я управляющему и, потрепав Волчка за загривок, направился за Смолокуровым в баню.

После бани, распаренные, довольные, сидели в доме управляющего. Ужин был самым простым, но какой же вкусной показалась еда после недельного походного «сухого пайка»!

На столе стояла большая миска вареной картошки, политая жиром со шкварками и зажаренным до хруста луком. Тут же соленое сало — куда без него зимой в Сибири? Миска с квашенной капустой, миска с солеными грибами. Ел, что называется, аж за ушами трещало! Мои спутники не отставали от мня.

Разговоры начались после того, как насытились. Чай пили долго. Вроде бы самый обычный травяной сбор, чабрец, иван-чай, мята, но аромат в комнате стоял такой, что кружило голову.

— А что немцы? Все еще здесь отираются? — спросил я Смолокурова.

— Здесь, — он откинул прядь волос с потного лба. — Облазили все старые галереи. Потом, видно, нашли что искали, и только в старую скифскую выработку ходили, но, уже сами, без провожатых — наотрез отказались от помощи. Но я все равно горного мастера за ними посылал, мало ли что случится? Обвал там, или провалятся куда. Где их потом искать?

— Все трое ходили? — спросил я.

— Нет, слугу своего, Карла, не брали. Он больше по хозяйству хлопотал. Кашеварил, одежу стирал, — сообщил управляющий.

— А у вас тут все тихо было? Не терялись люди? — вдруг совершенно не в тему спросил Пахом.

— Да нет, тьфу-тьфу, — и Смолокуров постучал кулаком по столу.

— Мне вот интересно, что это за дрянь такая в тайге? Почему вдруг голоса слышат разные и свет мерцает? — не унимался Пахом.

— Да хорош, сын, не буди лихо пока спит тихо, — Черных сделал замечание своему младшему.

— Есть такое явление, — я постарался объяснить как можно проще:

— Образуется что-то вроде линзы… — охотники непонимающе уставились на меня. — Как в очках стекло, так понятно?.. — они кивнули. — И то, что далеко, по месту или по времени, приближается, становится видным.

— Это как недавно поверх наших гор еще один хребет виден был? Да такой высоты, что и не бывает таких гор? — начал рассказывать Иван, но его перебил Илья Евдокимович:

— Точно! И белки такие, что не только на вершинах, а и вниз идут бог знает на сколько верст. У нас таких ледников и не бывает никогда.

— Вот, примерно то же самое. Что уж с этими линзами не так, но ступишь шаг — и окажешься в том месте, которое видишь. Я пару раз сталкивался с этим, — продолжил я, но вовремя вспомнил, что сталкивался с этим явлением в своей прошлой жизни и сейчас об этом лучше не стоит говорить. — Самое правильное тут — просто замереть и стоять столбом, где стоишь, пока эта линза не погаснет или не сдвинется куда.

— Ишь как, чего только в мире не бывает, — прокомментировал Пахом. — Теперь знать будем, что делать при такой беде.

Кузьма встал, но отец строго спросил:

— Куда намылился?

— Бать, ну не за столом же? — ответил отцу средний сын.

— До ветру приспичило, — хохотнул Пахом, — чаек наружу просится.

— Тебе бы все скалиться, балагур доморощенный, — проворчал Черных.

Кузьма накинул доху и вышел, а разговор постепенно перешел на рудничные дела. Смолокуров рассказал, какие работы проводятся, рассказал, как идет ремонт крепей, потом поговорили о волках, которых этой зимой стало на порядок больше.

— Пахомка, что-то Кузьки долго нет, сходи, глянь, — Черных нахмурился.

И тут же раздался громкий, вынимающий душу волчий вой — не сильно близко, не рядом с избой, но в поселке.

Похватав ружья, охотник и его сыновья выбежали за дверь. Я за ними.

«Волчок!», — обожгла тревога.

Из домов выскакивали люди, как говорится, кто с ружьем, кто с дубьем, кто с кольём. Шум, крики: «Волки, волки!»…

Но волк был один — мой волкособ. Он прижимал к земле человека, упершись лапами ему в грудь.

— А ну стоять! — заорал я, перекрывая общий шум. — Это мой волк!

Подошел к Волчку, тот ткнулся мне в ладонь носом и отпустил свою «добычу».

На снегу распластался слуга барона фон Рихтенгофа.

— А ну, мужики, отошли все, — приказал Смолокуров и повернулся ко мне, с претензией:

— Вы ж говорили, что на людей не бросается?

Человек сел и что-то заговорил по немецки — быстро, много. Он всхлипывал, пытался встать и падал, но ноги не держали после пережитого страха.

Смолокуров, в отличии от меня, немецкий язык знал хорошо. Он что-то быстро переспросил, выслушал ответ немца, потом приказал:

— Мужики, этого связать и под замок. Тащите лампы, факелы… — пока выполняли его приказ, он сказал:

— Барон с Миллером пошли совершать какой-то ритуал. А парня нашего с собой увели, Миллер вроде как внушением владеет. Наш Кузьма пошел за ними, как телок на веревочке. Этот вот провожал их до входа в рудник, а когда в поселок возвращался, его ваш пес сбил с ног. А те двое в рудник ушли. Что-то там с луной и солнцем… Вроде как время для ритуала, — он схватил немца за доху и, тряхнув, поставил на ноги.

— Я есть нефиновайт, — уже немного успокоившись, произнес немец. — Герр Миллер виновайт. Челоффек будут ритуал делайт.

— Не понял⁈ — прорычал Черных.

— Что тут непонятного, парня вашего в жертву принесут, сволочи, — я запахнул доху и приказал:

— Илья Никодимыч, ружья в избу отнесите. В руднике стрелять нельзя, тем более, в старых выработках. Обвал может случиться, рудничные газы — да мало ли что? Рвануть может.

Черных с сыновьями переглянулись, но приказ выполнили.

Немец, не замолкая ни на минуту, говорил и говорил.

— Этого Миллер оставил дожидаться их из рудника и велел приготовить все к быстрому отъезду, — переводил Георгий Владимирович.

Из рудничных рабочих Смолокуров взял с собой только горного мастера, который сопровождал немцев в галереях скифского рудника.

Шли быстро. Черных был в ярости, догонит немцев — убьет без малейших сомнений. Я толкнул Смолокурова и показал на охотника. Инженер глянул на его перекошенное лицо, кивнул, поняв меня без слов.

По лабиринту выработок, штолен, сбоек шли часа два, если не больше. Несколько раз теряли направление, но выручал Волчок. Он брал след, и выводил нас в нужный проход.

Не знаю, как там на счет света в конце тоннеля, но когда впереди показалось слабое свечение, я пустился бегом.

Большой зал, неожиданный после низких сводов галерей, был слабо освещен кругом зажженных свечей. Свечи стояли по границе рисунка, расположенного в круге. В центре, привязанный за руки и за ноги, распят Кузьма. Над ним фигура в балахоне, с кинжалом в руке, занесенным над грудью жертвы. Второй «балахон» тут же, за пределами круга, монотонно читает что-то.

Рука с кинжалом… Блеск лезвия… Фигура в балахоне завалилась на бок.

И все это за какие-то доли секунды.

Я первым выскочил из темноты на свет. Кузьма лежал с открытыми глазами, никак не реагируя на происходящее. Тот, что собирался лишить его жизни, упал рядом. Я откинул капюшон. Миллер.

Черных кинулся к сыну, резал веревки, тряс парня, пытаясь привести в чувство. Иван помогал отцу. А Пахом молча подошел к Миллеру, выдернул свой охотничий нож у него из груди, вытер о его же балахон и сунул за пояс.

Я даже не понял, в какой момент прекратилось заунывное бормотание.

— Где он? — крикнул я Смолокурову.

— В боковой коридор нырнул, догонять смысла нет, — ответил он и тут же, откуда-то сбоку послышался крик и грохот камней.

— Выбираться надо, — я подошел к Черных, взял его за плечи и оттащил от Кузьмы. Иван с Пахомом поставили брата на ноги, поддерживая его с двух сторон. Тот по-прежнему находился в трансе. Я влепил парню пощечину, чтобы привести в чувство — бесполезно. Ударил еще раз, голова мотнулась в сторону, но все тщетно.

— Ведите его, — распорядился я и пошел первым, освещая путь.

За спиной глухо выматерился Пахом.

— Давай мне его на плечи, — попросил он брата.

Короткая возня, потом быстрые шаги. Я минуту подождал, пока спутники подойдут ближе. Смолокуров и рудничный мастер бежали за ними, с карбидными лампами в руках.

Где-то глубоко, в недрах рудника, как мне показалось, будто что-то вздохнуло. Раздался характерный звук, какой бывает, когда оседает большой пласт породы.

— Быстрее, быстрее парни, — поторапливал Смолокуров. — Обвал!

Я бежал за Волчком, который уверенно вел нас к выходу. Черных бежал рядом с сыновьями, готовый в любой момент подстраховать их. Иван помогал Пахому, поддерживая Кузьму за ноги.

За нашими спинами рушилась крепь, оседали своды галерей, сыпались камни…

Из рудника выбежали буквально за несколько секунд до того, как вход в старые выработки полностью обрушился.

Пахом буквально рухнул на снег, восстанавливая дыхание. Грудь его ходила ходуном, воздух с хрипом вырывался из легких. Черных схватил Кузьму за плечи и тряс его, ругаясь.

— Кузька, растудыт тебя в качель, да приди ты в себя! — кричал он.

— Давайте до конторы дойдем, там будем разбираться, — я похлопал охотника по плечу.

Он поднял сына на ноги, закинул руку на плечо, с другой стороны встал Иван. Кузьма едва перебирал ногами, движения были механическими.

Я немного задержался, подал руку Пахому, помогая ему подняться. Смолокуров, рудничный мастер и Черных со старшими сыновьями шли вперед, не оглядываясь.

Рассвет, как это всегда бывает в горах, наступил внезапно. Снег заискрился белым, голубым, розовым, желтым.

— Федор, — позвал меня Пахом, — смотри…

Я оглянулся. Парень показывал рукой вверх.

— Федор, видишь? — шептал он, едва шевеля побелевшими губами.

— Вижу, Пахом, — ответил ему.

Подножье гор затягивал сизый туман, над вершинами всходило солнце, освещая вторую горную цепь, которую я узнал.

Вопреки всем законам физики, за низкими, лесистыми горами высились скалистые вершины — стена восьмитысячников, укрытых вечными шапками ледников.

Воздух заискрился так, будто сотни светляков вылетели среди зимы, пошла волнистая марь и — все исчезло.

А на груди тонко-тонко запел колокольчик…

В Потеряевке задержался до следующего утра. Смолокуров составил отчет о гибели Миллера и Ганса Вольфганга фон Рихтгофена. Я и Черных с сыновьями подписали этот отчет, как свидетели. Автомобиль немцев остался на руднике — кому надо, приедут, заберут, слуга Рихтгофена — Карл — наотрез отказался ехать в Барнаул, остался охранять имущество погибшего хозяина.

Кузьма пришел в себя к утру, но ничего из событий той ночи не помнил.

В станице Чарышской простился с ними, и дальше отправился на санях.

Но всю обратную дорогу то и дело пел колокольчик на шее и я, оглядываясь, видел сквозь мерцание восьмитысячники над Потеряевским рудником…

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

В Барнауле меня ждала телеграмма от Анисима, он сообщал о болезни деда. Я сразу телеграфировал, что выезжаю. Не стал задерживаться у Зверевых, сразу же отправился в Ново-Николаевск.

Через пять дней был уже в Санкт-Петербурге и тут же понесся в Рождествено.

— Быстрее, быстрее, родной, — поторапливал извозчика.

Волчок, вопреки его привычному бегу рядом с санями, сегодня сидел у меня в ногах. Нет времени ожидать его, пока он будет нарезать круги по полям после долгого сиденья в вагоне.

В Рождествено спустил волкособа с поводка, сам вбежал в дом. Первым, кого увидел, был Анисим. Он собирался выходить.

— Слава Богу, Федор Владимирович, прибыли, — произнес приказчик со скорбью в голосе. — А меня Иван Васильевич за священником послал. Сказал, исповедаться надо перед смертью.

И заплакал.

Я скинул шубу, бросил шапку в руки слуге и побежал к лестнице. Буквально взлетел на второй этаж. У дверей дедовой спальни едва не столкнулся с Глафирой Сергеевной — она выходила из комнаты с подносом в руках.

— Что с ним? — выдохнул я, но экономка только покачала головой и, горестно поджав губы, пошла по коридору.

Вошел в спальню. Над кроватью склонилась Настя, меняя деду компресс. Я подошел ближе и тихо спросил:

— Как он?

Дед сильно сдал, пока меня не было. Похудел, лицо бледное, губы сухие, растрескались.

— Плохо, — так же тихо ответила Настя. — Простудился, и уже вторую неделю лежит. Врачи руками разводят. Столько лекарств перепробовали. Так-то Анисим за ним ухаживает, а днем мы с Глафирой Сергеевной. Иногда Елена Ивановна навещает. А Иван Васильевич все о тебе спрашивает, говорит, мол помру и Федечку не увижу.

Да, дед действительно плох, если стал в разговоре звать меня не Федькой или Федором, а Федечкой.

— Ты, Федор, иди, он только задремал. А когда проснется, я сама позову тебя. А ты пока с дороги отдохнешь, — Настя нахмурилась, но я приложил палец к ее губам.

— Никуда я не пойду, Настасья, — ответил ей.

Девушка поставила миску с водой на тумбочку и, повернувшись ко мне, уткнулась в плечо. Она тихо плакала, я гладил ее по волосам и шептал:

— Ну будет, будет, не плачь. Дед крепкий орешек, выкарабкается.

Хотя сам в этом уверен не был. И так старый Рукавишников уже обманул судьбу на два года. В моей прошлой реальности он умер от рака в тысяча девятьсот первом году, если не ошибаюсь, где-то в феврале.

Я моргнул, убеждая себя, что не собираюсь заплакать вместе с Настей, но сердце болело: Иван Васильевич — единственный, кто стал мне родным человеком в этом времени. Кроме Насти, конечно.

Каким бы шумным и резким не был Иван Васильевич, но где-то под его деловой хваткой и железной волей прятался романтик и мечтатель. Я мысленно пообещал себе, что если дед выживет, мы с ним обязательно съездим на Потеряевский рудник, через гору спустимся к входу в Беловодье и я приложу все силы, чтобы открыть эту дверь…

— Ну что нюни распустили, жив я, и покуда помирать не собираюсь, — услышал я слабый голос старика.

— Дед! — кинулся к нему.

Присел на край постели и осторожно взял его руку в свою.

— Ты, Федька, пойми одно. Человек — он ведь не смерти боится, он неизвестности боится. Вот вернулся бы кто оттуда, — Рукавишников поднял руку и ткнул указательным пальцем вверх, — рассказал бы, что там и как, так и страх бы у людей пропал. Есть там что за смертью, али вообще ничего нет и попы врут.

— Даже Иисус Христос ничего не рассказал своим ученикам о том, что деется в Царствие Божием, — раздался от двери густой бас, который мог дать басу Рукавишникова фору — и фору серьезную.

— Отец Михаил, поди ближе, — слабо попросил дед. — Вон как получилось, обещал внуку за Настей присмотреть, а теперь она за мной смотрит.

— Иван Васильевич, да что вы такое говорите, — всхлипнула Настя. — Вы еще встанете, еще ругаться на всех будете.

— Сил у меня нет на ругань, дочка, — голос Ивана Ильича едва слышался с широкой кровати. — Последнее желание у меня, Федя. Хочу, чтобы вы обвенчались с Настей. Тогда и умру спокойно…

Настя взглянула на меня, в глаза заплескалась растерянность и вместе с тем вопрос. Я кивнул ей, но деду ответил честно:

— Я готов, но Настю неволить не буду. Как она сама хочет.

— Я тоже не против, — ответила девушка, утирая слезы.

— Но дед, давай ты поправишься, сделаем свадьбу, все по людски. Сам с нами в церковь поедешь, — я поймал себя на том, что уговариваю старика, как ребенка.

— Не встану я больше с этой постели, — Иван Васильевич сказал это как-то через чур обычно, будто говорил о подгоревшей яичнице., но тут же посмотрел на священника своим прежним, строгим взглядом.

— Отец Михаил, обвенчайте молодых, — просьба прозвучала как приказ.

— Это нельзя, — священник подошел к кровати, взял стул, придвинул его ближе и, привычным движением подобрав рясу, уселся. — Это военные священники могут, у них как: где алтарь стоит, там и храм. А мне перво наперво брачный обыск провести нужно…

— А это что такое? — я удивился, впервые слышал об этом. — Обычай такой? Или процедура какая?

— Вот молодежь пошла, — отец Михаил посмотрел на меня с легким укором. — Брачный обыск — это я выяснить должен, что не родственники вы, и не свойственники, не в восходящем и не в нисходящем колене.

— Так я тебе и так это скажу, — дед приподнялся, и Настя поспешила помочь ему: поправила подушку, помогла сесть.

Компресс упал с его лба, Рукавишников раздраженно отбросил тряпицу в сторону.

— Настя сирота, все родственники умерли, и с Федором родней никаким образом не является, — дед нахмурился.

— Так запись нужно в обыскной книге сделать, по всей форме, заверить подписями и печатями, — опять возразил священник.

— Да что ты мне тут перед Богом бюрократию разводишь! — взорвался Рукавишников. — Я тебе церковь новую построил? Я тебе школу построил и содержу? Венчай, сказал, перед Богом, а там записи уже сам сделаешь. И бумажку молодым дашь, что обвенчаны.

— Дед, зачем спешка такая? — я посмотрел на Настю.

Она стояла, потупив глаза, а когда поднимала их, то взгляд по-прежнему был растерянным.

— А то и спешка, что смерть за мной пришла, — и старик откинулся на подушку. — По нашей, старой вере, для венчания три человека нужны — жених, невеста и священник. И Господь наш Иисус Христос…

— И двое свидетелей, — напомнил отец Михаил.

— Анисим, подь сюда, — дед впервые за все время, что я стоял у его кровати, крикнул басом, но тут же зашелся в кашле и Настя поспешила поднести ему стакан воды.

Через час я стал женатым человеком…

Дед тут же отправил нас с Настей из комнаты.

— Все, исповедоваться буду, — прохрипел он.

Только вышли за дверь, Настя перестала сдерживаться и разрыдалась.

— Как жалко Ивана Васильевича, — прошептала она. — Вот уж не думала, что господин Рукавишников умрет так рано.

— Все там будем, — скорбно ответила ей стоявшая тут же Глафира Сергеевна. — Кто-то раньше, кто-то позже, но никто не избежит смерти, прости меня Господи, — и она перекрестилась.

Анисим стоял тут же, шмыгал распухшим носом, тер красные от слез глаза.

— Мог бы, так и свою жизнь отдал бы Ивану Васильевичу, да разве ж так можно? — бормотал он.

— Ну что-то наверное сделать можно, — ответил я и быстро побежал к лестнице, на бегу крикнув:

— Ждите!

У крыльца кроме саней, на которых прибыл отец Михаил, стояли и наши сани.

— Хорошо, что не распряг лошадей, — я запрыгнул в кошевку и только потом увидел, что кучер другой.

— Так, барин, мы ж круглые сутки тут дежурим, по очереди. Меняемся и коней меняем, — сообщил мужик. — Коней нельзя долго на холоде держать. А так-то мало ли что? За доктором съездить, лекарство какое привезти.

— Быстро на Поклонную гору, — распорядился я. — Гони что есть духу, к Бадмаеву.

До дома-пагоды Бадмаева ехали два часа. Перед домом стояло несколько саней. Я вбежал в дом и, едва кивнув присутствующим — а посетителей в приемной набилось достаточно — прошел к дверям кабинета. Молодой бурят-прислужник попытался задержать меня.

— Петр Александрович сейчас занят, — произнес он ровным голосом.

Но дверь в комнату, где старый бурят принимал посетителей, распахнулась и на пороге появился сам Бадмаев. Бросив на меня быстрый взгляд, он поклонился присутствующим.

— Прошу простить, господа… дамы… но, к сожалению, у меня срочный вызов, — и махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.

Я прошел в комнату, закрыл за собой дверь.

— Что же вы мне не телефонировали? — упрекнул он.

— Совсем из головы вылетело, даже не вспомнил про телефон! — воскликнул я, стукнув себя по лбу ладонью.

Действительно, сглупил. Но когда выбежал из дома, я не думал вообще ни о чем, кроме того, что дед умирает.

Бадмаев не торопясь собрал в старый, матерчатый саквояж предметы культа. Туда перекочевала со столика поющая чаша, благовония, курительница, небольшая жаровня. Еще несколько предметов он взял с полки.

Собирался минут двадцать и хоть я готов был уже на стену лезть от его медлительности, но молчал, понимая, что бурят будет помогать не только по доброте душевной. Но я готов был заплатить любую цену.

В Рождествено летели, как на крыльях, кучер то и дело щелкал кнутом, погоняя лошадей. Но мне казалось, они едва тащатся. Мыслями я был там, у кровати деда. «Господи, хоть бы не умер, пока мы в пути», — молился я.

Бадмаев всю дорогу молчал, прикрыв глаза, заговорил перед самым домом.

— Я только взгляну на его карму, — как всегда туманно произнес он. — Если можно, скажу. Если нельзя — тоже скажу.

— Петр Александрович, вы же врач, — воскликнул я. — Вы же должны бороться за жизнь больного! Сделайте все возможное, я в долгу не останусь. Я хочу, чтобы дед жил!

— А сам он хочет? — вопросом на вопрос ответил бурят и вошел в дом.

Дом был тихим, слуги разговаривали шепотом, передвигались бесшумно, словно тени. В коридорах не суетились вечно снующие по дому горничные с тряпками и метелками, с кухни не выносили подносы с едой, как это всегда бывало во время ужина. Тишину нарушил только бой часов в фойе.

Мы передали верхнюю одежду слуге, и быстро поднялись по лестнице. Я почти добежал у двери и, развернув к себе Анисима, который стоял прижавшись лбом к стене, выдохнул:

— Как он⁈

Анисим кивнул и снова уткнулся заплаканным лицом в стену. Рядом тихо рыдала Глафира Сергеевна, то и дело поднося к лицо платок.

— Да что ж вы его раньше смерти хороните⁈ — разозлился я и толкнул дверь в спальню.

Попа рядом с кроватью не увидел, в комнате была только Настя. Она сидела у кровати Ивана Васильевича, держала его сухую ладонь в своих руках.

— Отче наш, Иже еси на небеси да святится имя твое… — услышал я.

Бадмаев подошел к кровати, Настя вскочила и отошла в сторону.

— Выйди пожалуйста, — попросил ее.

Девушка обожгла меня сердитым взглядом, но возражать не стала, просто выполнила просьбу.

Бадмаев взял кисть Рукавишникова, нащупал пульс и замер, глядя на циферблат своего брегета. Потом склонился над дедом, пальцами оттянул его веки вверх.

— Я буду здесь долго, никто не должен войти в комнату, скажи всем, — Бадмаев произнес это как-то буднично и тут же попросил:

— Сам вернись, помогать будешь. И попроси, чтобы под дверями не стояли, будут мешать. Они громко скорбят, громко думают…

Я вышел в коридор.

— Анисим, — обнял дедова друга, похлопал по спине, успокаивая. — Иди к себе. И вы, Глафира Сергеевна, тоже идите. Насте приготовьте постель в моей комнате.

— Никуда я не пойду, — возмутилась Настя. — Вдруг укол надо будет поставить или другая какая помощь понадобится?

— Настя, дорогая моя, Петр Александрович — образованный человек, врач. Он справится. А я ему помогу. Но он попросил, чтобы под дверями никто не шумел и вообще никакой возни не было. Иди, отдохни, тебе правда нужно.

Я подождал, пока коридор опустеет и вернулся в комнату.

Петр Александрович уже разложил на полу все, что принес с собой. Возле кровати стояла жаровня, угли в нее Бадмаев взял из камина. Рядом, на тканом маленьком коврике стояла чаша, тут же курительница, над которой поднимался вверх сизый дымок, закручивался вензелями и таял в воздухе. На столе горела еще одна свеча, рядом лежала открытая книга. Бадмаев подошел к столу.

— Читаешь это, девять раз по девять, — он ткнул пальцем в псалом девяностый, перелистнул страницы, открыв молитвенник на следующей закладке. — Потом «Отче наш», тоже девять раз по девять. После молитву о болящих — просто девять раз. И опять возвращаешься на девяностый псалом. Без остановок, без перерывов, без эмоций. Просто читаешь и читаешь, пока я не закончу. Здесь важно не чувство, здесь важен ритм.

Он вернулся к своему коврику, сел, поджав под себя ноги на восточный манер и, взяв жезл провел по краю чаши. Чаша запела, застонала, а я начал читать:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Бурят затянул свое — заунывно, мелодично, в той же тональности, что пела чаша. Звук взлетал вверх, и голос Бадмаева становился вышеи тоньше, звук падал, опускаясь до самых низов, и Бадмаев пел ниже, порой переходя на горловое пение.

А я читал, не останавливаясь:

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Было такое чувство, будто сознание раздвоилось: вот он я читаю молитву. И наблюдаю за происходящим, отмечая каждое действие бурята — тоже я.

Бадмаев бросил в жаровню горсть сухой травы. По комнате поплыл дым. Различил розмарин, лаванду, кажется, сандал. Но вот что за горькие ноты в этом аромате — определить не смог.

Я читал:

— Владыко Вседержителю Святый Царю наказуяй не умерщвляяй, утверждай ниспадающия и возводяй и низверженные…

Бурят провел жезлом по чаше, звук получился долгим, похожим на стон. Показалось, что этот звук проникает в меня сквозь кожу, вынимает душу. Петр Александрович встал, в одной руке колокольчик, в другой пучок тлеющей травы. Он склонился над дедом, пел и одновременно водил этим пучком над кроватью. Звук его колокольчика терялся в пении чаши, но все равно был слышен. Тот, что висел у меня на шее, отзывался — по-другому, грубее, но отзывался на эти звуки.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… — читал я.

Когда-то давно я — тогда еще молодой геолог, в экспедиции серьезно поранил руку. Кровь остановить не смогли, перемотали кое-как.Надо было ехать в ближайший фельдшерский пункт, но машина не заводилась. Поварихой в ту поездку была женщина из местных, нанятая временно, пока не подъедет наш человек из Барнаула. Глянув на меня, она сказала, чтобы я подошел. Размотала бинт и, проигнорировав льющуюся кровь, так же вот открыла молитвенник, ткнула пальцем в страницу и в точности как сегодня Бадмаев, приказала: «Читай. Не останавливаясь, читай».

Я читал где-то минут двадцать. Был в трансе, ничего, кроме слов молитвы не существовало вокруг. Очнулся от прикосновения. Повариха трясла меня за плечо. Когда я замолчал, она взяла мою руку. Кровотечение прекратилось. Женщина хмыкнула: «Хорошо. Теперь эту» — и снова ткнула пальцем уже в другую молитву. Когда закончил, рана, которую, как я думал, придется зашивать в амбулатории, затянулась. Свежий розовый шрам пересекал ладонь. А женщина сказала: «Лечат словом, — потом помолчала, помешивая в котле кашу. — И убивают тоже словом»…

— Отче наш Иже еси на небесех да святится имя Твое…

Время перестало существовать, осталась только молитва. Бадмаев, его заунывная песня и пение его чаши перестали отвлекать, стали фоном.

Когда он потряс меня за плечо, я не сразу среагировал, дочитал очередную молитву до конца и только потом поднял на него взгляд. Лицо бурята похож на сморщенное яблоко — так глубоко прорезали кожу морщины. «Как человек постарел лет на десять за такое короткое время?», — мелькнула мысль и пропала.

Короткое?..

Оглянулся на окна. Светает уже. Я что, всю ночь читал молитвы?

Бурят подал мне стакан. Залпом осушил его и только потом почувствовал вкус. Какие-то горьковатые травы.

Вскочил, подбежал к деду. Иван Васильевич спал. Дышал он ровно, мертвенная бледность пропала, на щеках появился румянец — не лихорадочный, здоровый.

— Он уйдет, — Бадмаев неслышно подошел и встал рядом. — Но не сейчас.

Он протянул мне небольшую бутылочку.

— Два раза в день перед едой, столовую ложку, — проинструктировал меня.

— Что это? — я поднял руку, посмотрел сквозь стекло — жидкость внутри была темной, почти черной и густой.

— Долго перечислять, там много всего, — ответил Бадмаев, собирая свои вещи.— Не провожай меня.

Он прошел к двери, уже взялся за ручку. Но обернулся. Посмотрел мне прямо в глаза, сказал — буднично и бесцветно, как разговаривал всегда:

— Ты мне должен. И долг отдашь с благодарностью.

— Конечно! Скажите, сколько⁈ — я подошел ближе.

— Это не материальный долг, но большой… — он вышел, не дожидаясь моего ответа.

Я смотрел на закрывшуюся дверь. Чувство было такое, будто я продал душу дьяволу.

После ночи в комнате, пропитанной едким запахом трав и благовоний, кружилась голова. Хотелось на воздух. Я еще раз посмотрел на деда — старик крепко спал. Это хорошо, сон лечит.

Вышел и сразу же, в дверях, столкнулся с Анисимом. Тот только собирался войти.

— Как он? — прошептал приказчик.

— Жить будет, — ответил я и только сейчас понял, что это действительно так.

— Слава те, Господи! — Анисим перекрестился и отступил, пропуская меня.

Я спустился вниз, вышел из дома. Встал на крыльце, потянулся,вдохнул полную грудь свежего морозного воздуха.

— Федя… — оглянулся и увидел Настю. — Как он?

— Все в порядке, Настена. Помог Бадмаев, — ответил ей. — Что так рано встала?

— Да я и не спала толком, — она вздохнула. — Засну — похороны снятся, будто Ивана Васильевича хороним, а он бы такой весь чинный, лежит в гробу. Прости Господи мя грешнаю! — и перекрестилась.

Ее беспокойство было понятно, столько дней и ночей просидеть у постели умирающего старика…

— Не переживай, — постарался успокоить Настю. — Покойника видеть во сне — к перемене погоды, — я притянул девушку ближе, обнял ее худенькие плечики. — Плохой из меня муж, Настена. Первую брачную ночь пропустил.

Она смутилась.

— Скажешь тоже!— посмотрела на меня долгим взглядом и с беспокойством в голосе предложила:

— Шел бы ты спать, Федя. Я сейчас Волчка покормлю, и к Ивану Васильевичу пойду. Посижу с ним, мало ли что.

Мы вернулись в дом. Настя юркнула на кухню,и тут же вышла с миской костей для волкособа. Помог ей накинуть шубейку, придержал двери, ожидая, пока она выйдет.

«Действительно, надо поспать», — подумал я и зевнул. Пока шел через фойе, отметил, что дом будто ожил, стоило только отступить беде. Навстречу пробежал слуга в косоворотке и полосатых штанах, заправленных в сапоги. Еще один обогнал меня, с двумя ведрами воды в руках. За ним спешила горничная в сарафане и небольшом кокошнике, в руках какая-то ветошь. С кухни тянуло чем-то мясным, аромат такой, что невольно сглотнул слюну. Уже почти поднялся на второй этаж, как хлопнула входная дверь. Я обернулся.

В фойе буквально влетел Василий Рукавишников.Он скинул длинную, до пят, шубу на руки слуге, отбросил трость в сторону. Я смотрел на него и в который раз поражался его вкусу, точнее — полному отсутствию вкуса.Сегодня на этом моднике был надет кургузый пиджачок, белого цвета. Под ним пуловер, белый. Брюки тоже белые, широкие штанины доходили до середины икры и были присобраны на манжетах, на манер шаровар. И белые туфли — совсем не по сезону. На голове кепка, приплюснутая блином, тоже вариант не для российской зимы. Такая была бы уместнее где-нибудь в Италии или Испании. На худой конец, в Британии.

— И наше северное лето — карикатура южных зим, — грассируя, продекламировал он,словно прочитал мои мысли.

Он быстро взбежал по лестнице, остановился рядом со мной и,натянув маску фальшивой скорби, поинтересовался:

— Слышал, отца вчера соборовали, уже представился старик? Или еще дышит? Я бы хотел проститься, да боюсь, опоздал… — он помолчал, пытаясь выжать из глаз слезу, но не получилось. Тогда Василий просто приложил белоснежный платок к сухим глазам. Но тут же убрал его и как-то хулиганисто добавил:

— Надеюсь, очень надеюсь, что опоздал,— и ухмыльнулся.

Мне захотелось стереть эту глумливую ухмылку с его лица. Вот так влепить кулаком в его холеную физиономию, чтобы нос до хруста, до кровавой юшки. С трудом сдержался,все-таки последние годы, проведенные в обществе, полном лицемерия и цинизма, не прошли даром.

— Василий, вы ведете себя неподобающе, — ответил ему вежливо, но один Бог знает, с каким трудом мне далась эта вежливость.

— Вы скрываете от меня состояние папА! — срываясь на крик, произнес Василий. — Я подозреваю, что старик уже давно умер! У вас тут заговор! — и он попытался обойти меня.

Сейчас еще не хватало, чтобы этот павлин разбудил Ивана Васильевича! Я придержал его за локоть и попытался еще раз спокойно объяснить:

— Иван Васильевич этой ночью пережил кризис, сейчас он спит, и пустить вас к нему я не могу. Просто не имею права.

— Я вам не верю! — взвился Василий. — Пустите мой локоть!!! Я вообще никому не верю, — весь светский лоск слетел с моего «доброго» дядюшки. — Я выведу вас на чистую воду! И, более того, об этом будет знать весь Петербург! Во всех газетах напишут, что вы скрываете смерть моего отца, чтобы прибрать к рукам его состояние!

Я не думал, я просто схватил Василия за лацкан его модного кургузого пиджачка, развернули буквально стащил с лестницы.

Он не дал сдачи, не полез в драку. Стряхнул мою руку, снова ухмыльнулся, потом шутовски поклонился мне, потом сквозь зубы процедил:

— Уступаю грубой силе, — но тут же, с ненавистью добавил:

— Теперь ходи — оглядывайся. Щенок! — и почти выплюнул последнее слово:

— Бастард!

Схватил его за воротник, встряхнул. Привратник, угадав мое намерение, распахнул створки дверей. Я выволок Василия Рукавишникова за порог и, хорошо поддав ногой для ускорения, спустил с крыльца. Вырвал из рук привратника шубу, кинул ее прямо на барахтающегося в снегу модника.

— Ноги чтобы твоей тут не было, — процедил сквозь зубы и вернулся в дом.

На самом верху лестницы, держась за перила, стоял дед.

— Выводы делай, — сказал он. — Я не вечный.

— Иван Васильевич, да что ж вы… да нельзя ж вам еще вставать… — причитал за его спиной Анисим.

Я поднялся к деду, поддержал его за локоть.

— Анисим прав, рано тебе вставать. Давай провожу в спальню? — предложил ему.

— В столовую, — прогрохотал Рукавишников своим обычным басом. — И чтобы никаких кашек! Слышишь, Аниська, еды нормальной пусть принесут! Мяса!

— Здоровы, — расцвел приказчик. — Если ругаетесь, значит, здоровы!

Я проводил деда до столовой. Помог устроиться на его обычном месте, подвинул поближе газеты.

— Перепугал ты нас, дед, — сказал я.

Дед усмехнулся, но как-то невесело.

— Что Бадмаеву пообещал за лечение? — спросил он.

— Не знаю, — я пожал плечами. — От денег он отказался, — ответил как есть. — Сказал только, что буду должен ему.

— Плохо, Федя, очень плохо. Никогда нельзя быть должным таким людям, да вообще никому нельзя быть должным, — дед нахмурился. — Бадмаев… он не плохой человек, но при этом и не хороший. И хитрость в нем какая-то не человеческая, а… — он замолчал, подбирая подходящее слово.

— Лукавая? — подсказал я.

— Да нет. Не то. Скорее — змеиная. Сам посуди, кем надо быть, чтобы из бурятских степей пролезть на самый верх, и не только получить аудиенцию у Государя Императора, но и стать его личным врачом? А уж князь Ухтомский, тот вообще без Бадмаева даже дышать не может, — сообщил Иван Васильевич. — Власть у этого бурята большая, но не видная, а от того куда более опасная.

В столовую вошел приказчик, за ним двое слуг с подносами в руках. Третий, тоже с подносом, прошел к буфету, выставляя на него закуски, которые полагалось подавать по сере того, как будут съедены основные блюда. Там же стояли графины с фруктовыми взварами, с брусничной водой, которую дед мог пить литрами, чайник.Анисим — уже при полном параде, в белых перчатках, которые он надевал, когда прислуживал за столом, порхал вокруг Ивана Васильевича, попутно раздавая приказы слугам.

— Господин Бадмаев, когда уходил, просил вам передать, что ближе к вечеру приедет еще раз — посмотреть ваше состояние, — сообщил он Рукавишникову.

— Ишь, заботливый какой, — проворчал дед, но, скорее для порядка.

— Вот вечером и поговорим, кто кому и сколько должен, — завершил я разговор.

Слуги расставили тарелки, блюда, розетки с вареньем. Я попытался вспомнить, когда последний раз ел — и не смог. Придвинул ближе тарелку с мясной нарезкой и вилкой подцепил кусок буженины. Анисим тут же отрезал от запеченной с яблоками утки большой кусок и положил мне. Ел я быстро, жадно, но почти не чувствуя вкуса. С тем же успехом мог проглотить пресную кашу — разницы никакой.Условие Бадмаева, так не понравившееся мне после ночи молитв, сейчас казалось еще загадочнее.

— Иди поспи, — дед смотрел на меня очень внимательно. — Всю ночь молитвы читал.

— Ты слышал? — удивился я.

Иван Васильевич кивнул. Я действительно чувствовал усталость. Глаза слипались, тело будто налилось свинцом.

— Ты прав. Пойду, дед. И… вот очень прошу тебя,сильно не геройствуй, а то еще одна такая ночка — и я рядом с тобой лягу, — сказал ему.- Анисим, присмотри за Иваном Васильевичем?

— Идите уже, Федор Владимирович, не беспокойтесь, все будет в полном порядке, — уверил меня Анисим.

Я вышел, добрел до своей комнаты, буквально засыпая на ходу. Скинул одежду, рухнул на кровать, натянул одеяло до самых глаз. Постель пахла медом и, прежде чем заснуть окончательно, я с улыбкой подумал, что это Настин запах.

Вечерний визит Бадмаева я проспал. Проснулся следующим утром. Рядом, положив голову мне на плечо, лежала Настя. Я погладил ее по волосам, осторожно прикоснулся к щеке, провел подушечками пальцев по ее нежной коже. Она открыла глаза и улыбнулась. И тут же потянулась ко мне.

Я забыл, как это оказывается сладко — целовать любимую женщину!

Из постели выбрались через час…

Настя, смущенно отводя взгляд, прошептала:

— Федя, ты меня любишь?

— Вот глупая, — я рассмеялся. — Конечно, люблю.

— А Елизавету Рябушинскую тоже любил? — она нахмурилась и повернулась ко мне спиной.

Женщины, что с них возьмешь?

Я осторожно сжал ладонями ее плечи, развернул к себе и, посмотрев в лицо, серьезно сказал:

— Я расскажу тебе, но давай сразу договоримся: больше ты эту тему не поднимаешь?

Она кивнула.

— С Рябушинской я поехал из чистого любопытства, на встречу с эсерами. Кроме нас с ней, в той гостинице было еще три человека. Тут же сообщили о том, что полицейские устроили облаву. Те трое ускользнули, а я и Рябушинская не успели. Но все выглядело так, будто у нас тайное любовное свидание. Пусть и не специально, но я скомпрометировал девицу, и девицу не простую, а из хорошей семьи.Мой дед и старший брат Елизаветы Павловны тут же вцепились в меня мертвой хваткой, — я говорил и наблюдал, как ревнивая обида исчезала из Настиных глаз, как в них появилось понимание. — И больше это имя ты не вспоминаешь, — с нажимом произнес я. — Договорились?

Настя кивнула.

За завтраком дед выглядел отлично, не скажешь, что буквально сутки назад едва не умер. О визите Бадмаева говорить ничего не стал, неопределенно махнув рукой…

— Змей — он и есть змей. Аспид! — проворчал Рукавишников.

Я думал, что Настя будет смущаться за одним столом с Рукавишниковым, но ошибся. Дед рядом с ней превратился в кусок мягкой глины, из которого девушка лепила все, что душе вздумается. За время болезни он, кажется, привык слушаться свою строгую медсестру.

— Эх, Анастасия Никифоровна, был бы я помоложе… — и вздыхал, подкручивая ус.

— Глупости говорите, — Настя рассмеялась, звонко, радостно. — Но уж лучше говорить глупости, чем кашлять и в жару бредить.

— Что, много я говорил, пока без сознания был? — дед заволновался. — Поди ругался, как пьяный сапожник в базарный день?

— Не без этого, — Настя посмотрела на старика с некоторым лукавством во взгляде. — А еще про клад говорили, где его спрятали и как к нему добраться,только Анисим знает.

Анисим после этих слов выронил тарелку, она со звоном ударилась о паркет. Слуги бросились собирать осколки.

Дед помрачнел. Однако, это было не все, и Настя продолжила, «добивая» его:

— А еще про какие-то акции говорили, так переживали, что мало купили, — она нахмурилась, сморщила носик, — но какие — я не запомнила. Вроде как императорские…

Я для себя отметил, как дед после этих слов быстро перевел разговор на другую тему, как забегали его глаза. Надо будет серьезно заняться ценными бумагами. Если война с Японией все-таки начнется, надо будет скупать их, пока цена будет падать. Но потом сразу же, как только начнется восстановительный рост, избавляться. Насколько помню, половина Европы разорились на том же железнодорожном консолидированном займе Российской Империи. Кажется. Был какой-то скандал, связанный с Ротшильдами, но что точно случилось, я не смог вот так сразу вспомнить.

Следующее утро началось со скандала. Дед прочел в газете несколько маленьких заметок примерно такого содержания: «Ходят упорные слухи, что Иван Васильевич Рукавишников, обладатель огромного состояния, скончался. И что смерть его скрывается от общественности. Что это? Игры наследников? Это нам предстоит узнать», — и дальше в том же ключе.

— Васька, гаденыш, расстарался! — взвился Рукавишников и побежал в телефонную комнату.

Он кричал так, что слуги шарахались после каждого его возгласа. Видимо, мало никому не показалось, потому что на следующий день по Санкт-Петербургу бегали мальчишки-газетчики, зазывая покупателей:

— Свежие новости! Магнат Рукавишников жив! Слухи о его смерти сильно преувеличены!..

За делами — я теперь больше помогал деду,входил в управление его «империей», проводил встречи с деловыми партнерами и компаньонами, ездил на заводы и фабрики. За делами я как-то совсем забыл о Бадмаеве и его загадочных словах по поводу долга.

С Петром Александровичем мы все-таки встретились. Не скоро, спустя три месяца после той памятной ночи. Время пролетело как-то удивительно быстро…

Мы с Настей заняли отдельный флигель в Рождествено. Я сначала хотел перебраться в город, но передумал — из-за Волчка. Все-таки вольный зверь, ему простор нужен. Да и деда боялся одного оставлять, что уж говорить.

Василий, который очень не любил русскую зиму, в этом году не уехал в свою любимую Италию. Правда, и к Ивану Васильевичу в гости он не заглядывал, но, как рассказывала Елена Ивановна, здоровьем отца интересовался постоянно. Я знал, чем вызван этот интерес, но не комментировал, понимая, что моя экзальтированная тетушка живет в мире, где все люди добрые,и подлость в ее мире не существует как явление.

Весна в девятьсот третьем году радовала ранним теплом, дожди, обычно заливающие Санкт-Петербург, случались, но не так часто, как ожидалось.

Иван Васильевич по прежнему контролировал все, но из своего кабинета в Рождествено. Все остальные дела были на мне.

Я с самого рассвета уезжал в контору и возвращался вечером, попутно забирая жену из общины Святого Георгия. Она по прежнему работала в больнице, правда, ночные дежурства перестала брать. Как я не уговаривал ее оставить работу, Настя не соглашалась. С одной стороны я понимал ее, но с другой стороны она теперь не просто бедная девушка, а сноха очень богатого человека. Я позаботился о ее безопасности, двое нанятых сыщиков постоянно следили за больницей, когда там была Настя.

Иван Васильевич тоже ворчал по поводу Настиной работы, но ровно до того дня, когда ему передали, что мать Императрица Мария Федоровна публично отметила этот факт. Похвалила и поставила в пример, что супруга наследника богатейшего состояния работает в больнице для бедных. Я ускорил работы по строительству больницы в Рождествено, мечтая, что Настя будет находиться рядом с домом. Понимал, что перестраховываюсь, но ничего не мог с собой поделать. Новое двухэтажное здание больницы было почти готово, шли отделочные работы. Я уже поручил подобрать врачей и персонал, и в первую очередь позвонил Бадмаеву с этим вопросом. Это было в начале мая.

Бадмаев выслушал, но по телефону обсуждать эту тему не стал,пригласил приехать. Я выдохнул — наконец-то! Так-то я за прошедшие месяцы несколько раз заезжал к нему, но принять меня Петр Александрович так и не смог. То у него посетители, то — очень важные посетители (!), то молодой послушник говорил, что Бадмаев в отъезде и будет не скоро.

— Жду вас к пяти часам, — попросил Бадмаев.

Ровно в пять вечера вошел в дом Петра Александровича на Поклонной горе. Здесь ничего не изменилось: тот же самый парнишка-бурят провел меня в комнату с подушками на полу и маленьким столиком, уставленным предметами культа.

Баlмаев сидел, поджав ноги под себя и водил жезлом по чаше. Чаша пела. Я уже научился различать ее голоса. Ночью, когда мы с Бадмаевым вытащили моего деда с того света, звуки, которые издавала чаша, были похожи на раскаты грома, на вспышки молний. Сейчас же в ее пении слышались дуновение легкого ветра, шелест листьев,щебетание птиц. Бурят открыл глаза, посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом, отложил жезл и показал на подушку напротив себя. Я присел. Сам разговор не начинал, ожидая, пока хозяин закончит говорить с духами или с кем он там общается в астрале?

Наконец, Петр Александрович погладил седую бороду, улыбнулся и спросил:

— Хотите чаю?

— Нет, благодарю, — ответил я и сразу перешел к вопросу, который волновал меня больше всего:

— Я вам должен, ноне в моих правилах забывать о своих долгах.

Бадмаев налил себе чая, взял пиалу тремя пальцами, поднес к лицу и с видимым удовольствием вдохнул. Потом сделал маленький глоток, поставил пиалу на место, и только после этого произнес:

— Именно об этом я хочу поговорить.

Я молчал. С Бадмаевым вообще торопиться не стоит. И, мне кажется, он сегодня нервничает. Хотя внешне вроде бы все так же спокоен, но жесты чуть торопливее, взгляд чуть более быстр, слова чуть более конкретны, без обычной размытости.

— Иван Васильевич в добром здравии, — наконец, произнес Бадмаев — не вопросительно, утвердительно.

— Вашими молитвами, причем в буквальном смысле, — ответил я.

Бурят засмеялся — впервые, за все время моего знакомства с ним.

— И вашими тоже, — сказал он с некоторой долей иронии. — Но речь не о том. Насколько я слышал, вы сейчас активно занимаетесь делами вашего деда. Заменяете его, надо сказать, с большим успехом, и уже заключили несколько очень выгодных сделок.

— Благодарю, приятно слышать, — я ответил, скорее, формально.

— А вы знаете, что слухи о ваших подвигах в горах Алтая распространились очень далеко? — он тонко улыбнулся. — Меня многие спрашивают…

— О чем же? — я поддерживал беседу, хотя пока не понимал, к чему все-таки ведет хитрый бурят.

— Вы же сами понимаете, что сын барона Рифтгофена — это не простой путешественник, попавший под обвал? А его отец слишком стар, чтобы лично провести расследование обстоятельств смерти своего сына, — он осторожно поднял чайник с горелки, налил себе чая и медленно поднес пиалу к губам.

— У меня двойственное чувство, — ответил ему с вежливой улыбкой, но холодно. — Не могу понять, что это: предупреждение или угроза?

— Когда человек получил нужные сведения, он предупрежден об угрозе, — Бадмаев теперь смотрел на меня серьезно. — Но пригласил я вас не для этого. Я слышал, что господин Рукавишников на днях собирается представить вас министру финансов Витте. И мне очень надо, чтобы вы донесли нашу озабоченность о положении дел на Дальнем Востоке.

— Интересная просьба. У меня встречныйвопрос, Петр Александрович… — я смотрел ему прямо в глаза. — Не проще ли вам самому сделать это? Все-таки господин Витте регулярно пользуется вашими услугами.

— Я постоянно об этом говорю, но Сергей Юльевич не воспринимает мои слова серьезно, у нас другие отношения, — Бадмаев вздохнул. — Другое дело — выслушать мнение человека со стороны,обладающего свежим, незамутненным взглядом на ситуацию. И самое главное, этот человек не замешан ни в каких политических или дворцовых интригах…

— А вы участник этих интриг? — я усмехнулся, не ждал, что бурят ответит на этот вопрос, но он ответил:

— Дело в том, что многих высокопоставленных особ я вижу в своем кабинете без штанов, — он второй раз за короткое время рассмеялся. — Но, прошу прощения, тут вопросы профессиональной этики, — он помолчал, но счел нужным пояснить:

— На втором этаже у меня оборудован современный смотровой кабинет и небольшая операционная.

Я задумчиво смотрел на него. Может быть, он и не участник интриг, но точно режиссер многого, что происходит сейчас в правительственных кругах. Умный человек этот Бадмаев. Хитрый, но не корыстный. Стратег и тактик в одном флаконе. Обладает большой властью, но при этом не властолюбив. Гармоничная личность и, как бы это пафосно не звучало, он — настоящий буддист. Впервые за все время, что нахожусь здесь, мне захотелось поговорить откровенно.

— Вы знаете, что бывает перед распадом империй? — спросил его и прежде чем Бадмаев собрался ответить, я сам ответил на свой вопрос:

— Чем ближе развал империи, тем более идиотские действия предпринимает власть. Она как будто специально выбирает из всех плохих решений самое плохое. Война с Японией — самое плохое решение, которое запускает целую цепочку трагических событий. Причем одно страшнее другого.

— Расскажите о том, какие события вы видите? Интересно сравнить ваш прогноз со своим, — бурят смотрел на меня серьезно, но без тревоги во взгляде — скорее, с ожиданием.

Я задумался, потом спросил:

— Но вы понимаете, что это только прогноз? Предположение из имеющихся предпосылок к развитию событий?

Он кивнул.

— Тогда я не буду говорить избитых фраз о том, что плохой мир лучше доброй ссоры. Для того, чтобы избежать русско-японской войны, нужно сделать две вещи: отказаться от претензий на Корею, которая для России просто неподъемная ноша, — начал я.

Бадмаев снова согласно кивнул и уточнил:

— А второе?

— А второе — это немедленно отозвать концессии Безобразова на реке Ялу, и вы это знаете лучше меня, — я замолчал, давая возможность Бадмаеву высказать свое мнение.

— Складывается впечатление, что вы уверены в поражении России в этой предполагаемой войне, — скорее констатировал, чем спросил Бадмаев. Вопрос он задал чуть позже, сначала сделав глоток чая.

— Что делает для вас поражение Российской Империи неизбежным? На какие факты вы опираетесь, Федор Владимирович, делая такое заключение? — спросил он очень напряженным голосом.

Я отметил это, но думать о причинах его некоторой нервозности не стал. Тем не менее, отвечая, тщательно подбирал слова:

— Прежде всего — отсутствие коммуникаций. Как перебросить на Дальний Восток подкрепление, боеприпасы, провиант?

— А море? — напомнил Бадмаев.

— Теоретически можно, что сейчас пытается делать судоходное общество «Доброфлот», но это капля в море в случае войны. Япония легко перекроет проливы так, что мышь не проскочит, — возразил ему. — И это только первая проблема в случае начала военных действий.

— Есть еще? — Бадмаев даже подался вперед, с таким вниманием он слушал мои «аналитические выкладки».

— Есть. И много. Но я назову только одну причину, которая делает поражение неизбежным. Вспомните хотя бы позицию Англии, у которой с Японией заключено соглашение о взаимопомощи. Продолжать надо? — Бадмаев отрицательно покачал головой. — Этого уже достаточно, чтобы подумать, и не начинать войну.

— А если все-таки война случится и Российская Империя проиграет? — Бадмаев поднял со столика жезл и невесомо прикоснулся к чаше.

Звук раздался, вопреки легкому прикосновению, тяжелый, низкий, тревожный.

— Что случится? — переспросил я. — Катастрофическое поражение Российской Империи подорвет престиж царской династии… Но не сразу. Сначала случится всплеск верноподданнических чувств в народе, что сильно испугает царскую семью в частности и власть вообще, — я вспомнил о трагедии «кровавого воскресения», но рассказывать об этом Бадмаеву не стал. — Дальше слабость Империи почувствуют революционеры, которые уже сейчас создают большие проблемы для власти и постоянно набирают силу.

Бадмаев одобрительно кивнул.

— Пока мы с вами думаем в одном ключе, — заметил он. — Но продолжайте, Федор Владимирович.

— Петр Александрович, а стоит ли? Вы же сами все это видите и знаете, — я сделал глоток чая из своей пиалы. — Так же вы знаете, что во время войны и после поражения всплывут на поверхность все нерешенные вопросы. Могу ошибаться в последовательности, но перечислю:земля крестьянам, ликвидации сословных привилегий, засилье иностранного капитала, что,кстати,очень не нравится русским предпринимателям.

— И вопросы эти решать будет некому? — бурят снова задал провокационный вопрос.

— Вы правы, некому.В результате российский капитал отвернется от власти, а это подорвет основы, на которых держится государство. В конце концов станет модным плевать на царскую власть, требовать ее поражения, и лозунг: «Чем им хуже — тем нам лучше», станет популярным не только среди низших слоев, но и в кругах образованных людей… А это значит, что революция неизбежна — в любой ее форме. Любые попытки спасти Российскую Империю от развала провалятся в виду новой войны.

После этих слов Петр Александрович удивленно поднял брови, а его узкие, прищуренные глаза стали почти по-европейски большими.

— Еще одна война? Аргументируйте, — потребовал он.

— Пока только предпосылки к войне, которая охватит весь мир, но они достаточны для внимательного наблюдателя. Достаточно взять ситуацию на Балканах в целом, — ответил я. — В случае аннексии Босни и Герцеговины Австрией, сразу подразумевается включение России и Турции в конфликт. Если у Турции сейчас мало возможностей как-то повлиять на развитие событий — ей дай Бог самой бы выжить, то с Россией другая история, — я вздохнул, понимая, что сейчас, в тысяча девятьсот третьем году все, что я говорю, кажется дурной сказкой, но продолжил:

— А у России, после поражения в русско-японской войне, не будет ни сил, ни возможностей хоть как-то урегулировать конфликт на Балканах. В результате «братья-сербы» будут брошены на произвол судьбы, и тут начнется самое интересное: Сербия начнет усиливать свою армию, но… при помощи Франции.Параллельно без поддержки Сербского правительства начнут самоорганизовываться террористические группы. Австро-Венгрия заявит протест против вмешательства Франции фактически во внутренние дела двуединой империи. Тут же включится в конфликт Германия. И дальше по нарастающей…

— А с чего начнется война? — снова уточнил Бадмаев. — У вас есть какие-то предположения?

— А с чего обычно начинаются войны? Чаще всего с убийства любого члена императорской семьи. Цель сербских террористов — любой австрийский чиновник. Но метить будут в представителей императорской семьи Австро-Венгрии. Скорее всего, удар будет нанесен по наследнику престола, — ответил я, как бы размышляя — не утверждая. — Но… знаете, в чем опасность прогнозов? Любых? Они имеют свойство превращаться в сценарии, и тогда становятся предсказаниями. Петр Александрович, переходите к делу. Вы же не для разговоров о политике меня пригласили?

— И для разговоров тоже, — Бадмаев смотрел на меня, будто видел впервые. И при этом словно оценивал, проверял, насколько я готов выполнить его просьбу — в чем бы она не заключалась.

Наконец, после нескольких минут молчания, он громко позвал:

— Алдар!

В дверях тут же показался его молодой прислужник.

— Господин, которого я ожидаю, прибыл? — поинтересовался Бадмаев.

— Да, дядя, — ответил парень.

— Пригласи его, — попросил Петр Александрович и, посмотрев на меня, с нажимом произнес:

— Окажите всяческую поддержку человеку, которого я вам сейчас представлю. И будем считать, что ваш долг за то, что я вылечил Ивана Васильевича, погашен.

Ответить ему не успел. Дверь снова отворилась и в комнату бесшумно проник коротко стриженый молодой человек в тонком, не по сезону, плаще и с кепкой в руках.Двигался он молниеносно, с какой-то особой, змеиной грацией. Вот только стоял в дверях — а вот уже пожимает руку Бадмаеву.

— Глеб Бокий, но зовите меня Кузьмой — это мой партийный псевдоним, — он протянул мне руку, я пожал.

Рука была твердой, рукопожатие сильным, но коротким.

— Кузьмой? — я усмехнулся. — А, может, удобнее будет называть вас Максимом Ивановичем? Или просто дядей?

Бокий замер, сначала посмотревна меня с недоверием, потом рассмеялся.

— А вы не так просты, как о вас думают, — произнес он, все еще посмеиваясь. — Приятно иметь дело с компетентным человеком. Откуда знаете все мои псевдонимы?

— Паранойи не случится? — так же с некоторой долей сарказма спросил я.

— Отнюдь, Федор, я предпочитаю играть в открытую. Ну и потом, мне точно известно все о ваших соглядатаях, и среди них нет ни одного, кто бы мог донести о ваших связях с тем же Зубатовым, — Бокий сел напротив меня, поджал ноги калачиком и сделал это легко, привычно.

— Алдар! — крикнул он и когда молодой бурят возник в дверях, попросил:

— Принеси мне чаю. Большую кружку, пожалуйста. Боюсь я из ваших мисочек пить, того гляди раздавлю, — он осторожно, едва прикасаясь большими пальцами к пиале, отодвинул ее подальше, к чайничку.

Пиалы действительно были сделаны из очень тонкого китайского фарфора.

Алдар внес большой медный чайник и кружку, в которую сразу вошло бы пол литра чая.

— С уважением лить или как? — поинтересовался парень, с трудом сохраняя невозмутимость, но в его глазах сверкнули озорные искры.

— К лешему уважение, наливай с горкой, — расхохотался Глеб Бокий.

«А он ведь здесь давно свой человек», — подумал я.

Мне вспомнилась знаменитая фотография, сделанная в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. В первом ряду, в центре еще молодой Владимир Ульянов. Его тогда не называли Владимиром Лениным, и о своей роли в истории он тоже не подозревал. Рядом с ним по левую руку сидят Кржижановский и Старков. По правую руку, вытянув и скрестив ноги, удобно устроился будущий вождь меньшевиков Юлий Мартов. А вот второй ряд, справа налево, куда интереснее: Ванеев, Запорожец, Мальченко и Глеб Бокий.

Найти эту каноническую фотографию в будущем невозможно, как я думаю, даже в архивах. Мальченко убрали с фото после его расстрела по приговору коллегии ОГПУ — в тридцатом году. А вот когда именно с фотографии удалили Глеба Бокия, я не знаю. И причины тоже не знаю, не нашел никакой информации.

В печатных изданиях о нем писали много, но каждая статья утверждала что-то, противоречившее предыдущей. Общей картины об этом человеке у меня не сложилось. Пожалуй, самое детальное описание его характера и роли в революционном движении России, как бы это ни было странно, я нашел в книге «Окультисты Лубянки».

И вот сейчас я смотрю на этого человека и понимаю, что он мне нравится. Нравится своей открытостью, прямотой, умением называть вещи своими именами, не оглядываясь на мнение окружающих.

— Я буду обращаться к вам по имени, мы почти ровесники, — не попросил, а поставил перед фактом Бокий. — Я даже чуть постарше.

— Не возражаю, — ответил я и усмехнулся, подумав: «Знал бы ты, насколько „постарше“ на самом деле».

Бокий кивнул и сразу перешел к делу:

— Петр Александрович рекомендовал вас как здравомыслящего человека, который привык получать оптимальный результат от каждого своего действия, — произнес он с улыбкой.

— Это вы сейчас меня так обтекаемо обозваликорыстным трусом? — я рассмеялся. — Вам впору дипломатом работать.

— Отнюдь, — возразил Бокий. — Я только констатировал факт и обозначил лучшее качество вашего характера. Кстати, именно из-за этого выбор пал на вас.

— Мне полагается быть польщенным? — я не хотел вступать с ним в пикировку, но почему-то казалось важным почувствовать его слабые места.

— На ваше усмотрение, — Бокий улыбнулся, широко, открыто.

— Хорошо, мне нравится такой подход к делу. Тогда давайте прямо: чем я могу быть вам полезен? — мне уже хотелось поскорее завершить эту встречу, расставив все точки над «Ё».

— Если вы думаете, что я сейчас буду у вас просить круглую сумму наличными на революционную борьбу и пропаганду, то вы ошибаетесь. У нас есть свои источники финансирования, — сообщил Глеб Бокий.

— Рад за вас, — опять я не удержался от сарказма.

— Оставьте иронию, Федор Владимирович, — Бадмаев впервые вмешался в разговор и я понял почему.

Люди с такими яркими эмоциями и такой степенью открытости к собеседнику, как правило, вспыльчивы. «Значит, наш революционер сарказм понимает, но не принимает», — подумал я.

Вдруг вспомнил, что именно Бокий будет, по версии Юлиана Семенова, учителем и наставником Максима Максимовича Исаева — так любимого в Советском Союзе Штирлица. Я, кстати, до сих пор не знаю: Исаев — это реальный человек или собирательный образ? Но, в любом случае, Бокий, которому сейчас всего двадцать четыре года, сыграет очень важную роль в становлении спецслужб будущего Советского государства.

— Так что же вы от меня хотите, если не деньги? — спросил я. — Поскольку у меня долг чести перед господином Бадмаевым, который он переуступил вам, то прошу ответить прямо.

— На прямой вопрос — прямой ответ, — тут Бокий стал очень серьезным. — Нам нужны знания, которые хотели получить наши протагонисты из общества Вриль… — он помолчал и, видимо заметив непонимание в моем взгляде, поспешил пояснить:

— Но с той разницей, что они хотели употребить это знание для того, чтобы поработить человека, а мы хотим освободить.И это будет не одностороннее соглашение:мы сосвоей стороны предоставим вам и вашей семье защиту.

— С этого место прошу подробнее, — я внутренне подобрался. — Вы считаете, что меня и мою семью требуется от чего-то защищать?

Бокий вскинул голову и, посмотрев мне прямо в глаза, ответил вопросом на вопрос:

— А вы считаете, что один волк устоит против стаи гиен?

— Аргументируйте, — я не торопился соглашаться на его предложение.

Одно дело — заплатить моральный долг Бадмаеву, и совсем другое оказаться в таком же долгу у Бокия. Человек, который вскоре станет основателем шифровального отдела в ВЧКа Советской России и дальше будет вести свою, не очень понятную игру в политике, не тот, кому я бы хотел быть должен. Даже сейчас в свои двадцать четыре года он очень не прост. Уже то, что Бокий прекрасно осведомлен о делах и планах немецкой организации, говорит о многом.

— Прошлогоднее покушение на вашего деда, вам этого мало? Или напомнить про Василия Рукавишникова? А ваша жена работает в больнице, — он смотрел прямо и говорил тоже прямо, без намеков. — Добавлю сюда Зубатова, который тоже имеет на вас виды и готов пойти на серьезные меры, даже на тот же шантаж.

— Не в моих правилах отказываться от взаимовыгодной сделки, — я сделал ударение на слове «взаимовыгодной».

— Я вас понял, что я могу предложить? Наши люди везде. На заводах и фабриках, в деревнях, в домах практически всех значимых людей столицы. И у нас хватит возможностей, чтобы не просто предотвратить опасность, а сделать это заранее, предвосхищая.

— Не буду отказываться, поскольку смысла в этом никакого, вы все равно ведете наблюдение. А что касается вашей просьбы, то через неделю планируется экспедиция Обручева в те места. Можете присоединиться к нам.

— Хорошо. Но я сделаю это уже на Алтае, — он встал, пожал мне руку, простился с Бадмаевым и вышел.

— Думай, кого выбираешь в попутчики, — вдруг произнес бурят, — думай, какую дорогу выбираешь.

— А разве дорога не сама выбирает, кому по ней идти? — я вернул Бадмаеву метафору.

Простившись с Петром Александровичем, отправился домой. По пути в Рождествено неожиданно вспомнил еще некоторые подробности биографии Бокия, и очень интересные — в ключе нашего недавнего разговора. В девятьсот первом году Глеб Бокий участвовал в экспедиции генерала Жилинского. Целью той экспедиции были поиски трона Чингиcхана. И как попал простой выпускник Санкт-Петербургского горного института, который числился у охранки в списке неблагонадежных, попал в экспедицию к Болотному генералу? Жилинский славился своей подозрительностью, и без рекомендаций к нему обращаться было бесполезно. Отсюда вопрос: кто рекомендовал Бокия? Причем этот человек должен находиться где-то очень близко от Генерального штаба Российской армии.

Сейчас социал-демократическая партия готовится к съезду, на котором примут устав, программу и, собственно, станут не просто реальной партией, а одной из ведущих сил. Так же на этом съезде социал-демократы разделятся на большевиков и меньшевиков. Бокий имеет за своей спиной большую силу и реальную поддержку. Он не тот, за кого выдал себя во время встречи. Не рубаха-парень, не сверстник, и уж совсем не откровенный, открытый человек. Но — хороший актер.

Тем не менее, опасений по его поводу у меня не было. Сложилось четкое убеждение, что тем, кто стоит за Бокием, я нужен больше, чем они мне.

Бадмаев вряд ли дергает за ниточки революционеров, скорее, он просто помогает вырасти той силе, которая потом будет способствовать ему в достижении собственных целей.

Но просьба Бокия все-таки оказалась для меня неожиданной. Я думал, что все банально сведется к деньгам. Может быть, «оккультисты с Лубянки» — не такой уж и миф?..

Вечером ужинали с Иваном Васильевичем. Когда мы с Настей вошли в столовую, он уже сидел во главе стола. После болезни дед сильно сдал, похудел, скулы заострились, но взгляд был по прежнему грозным. Он достал брегет щелкнул крышкой, посмотрел время и недовольно причмокнул губами. Потом сунул часы в карман жилета, поправил на животе золотую цепочку и сердито произнес:

— Заставляете себя ждать, молодые люди.

— Иван Васильевич, я учусь и работаю, Федя тоже работает, — тут же возразила Настя. — Федор сегодня такой уставший…

— Устает он, — пробасил дед. — Это мужики в поле устают, потому что землю пашут. А у нас какая работа? Языком болтать, да бумажки перекладывать? А тебе, Анастасия, вообще работать смысла нет, так — каприз женский, но неправильный. Лучше бы ты по-другому капризы свои выражала. Как другие дамы, к примеру. По магазинам бы ездила, платья бы себе покупала. А у тебя, как посмотрю, даже шляпки приличной нет.

— Не в шляпках счастье, — огрызнулась Настя, чем очень насмешила Рукавишникова.

Дед расхохотался, громко, от души, до слез.

— Настенька, девочка моя, ты даже не представляешь, какое на самом деле это счастье — когда только шляпки и заботят! — он достал из кармана платок, промокнул глаза, вытирая выступившие от смеха слезы.

Настя, после болезни деда, просидев неделю у его кровати, совершенно перестала смущаться, даже спорила с дедом.

— Иван Васильевич, думать только о шляпках — это упадок ума и души, — она нахмурилась. — Я есть не могу спокойно. Смотрю на ваше изобилие и думаю, что у многих сегодня даже куска хлеба на ужин нет. Несправедливо это, неправильно!

Анисим дал знак и лакеи, бесшумно поставили перед нами тарелки. Приказчик тенью скользнул к буфету. Первое подали мгновенно — суп с щавелем, яйцом и сметаной. Настя взяла ложку и с осторожностью, боясь обжечься, начала есть.

Дед тоже ел молча, и только когда сменили тарелки, поставив глубокие, для жаркого, Иван Васильевич произнес:

— Анисим, пусть лакеи пойдут прочь, сам справишься.

Парни в косоворотках и красных кушаках вышли из столовой, забрав с собой грязную посуду.

Рукавишников отложил в сторону нож и, глядя на Настю с отеческой заботой в глазах, произнес:

— Настенька, девочка моя, никогда не спорьте со старшими при чужих. Лакеи есть лакеи, тоже люди, и уши у них есть. Слово здесь, слово там, услышат, запомнят… А язык без костей. Так и передаются сплетни из дома в дом, а то еще переврут, до охранного отделения дойдет. Лопухин — он сейчас директор департамента полиции, — заметив растерянный взгляд Насти, пояснил дед. — Так вот, Алексей Алексеевич хоть и говорит, что не собирает данные и не занимается провокациями, но на ус мотает. И, если потребуется, все это будет вынуто на свет божий — каждое слово.

Настя, смутившись, кивнула.

— А шляпки новые себе все-таки купи, — дед улыбнулся.

Анисим в этот момент подал рябчиков, жареных с клюквой— на круглом серебряном блюде. Запах пошел такой, что я невольно сглотнул слюну.

— А вот это хорошо! — одобрил Иван Васильевич. — Скажи повару, сегодня он угодил. И премию ему передай, три рубля… нет, лучше пять!

— Слушаю-с, Иван Васильевич, — ответил Анисим и тут же исчез за дверью.

— Настенька. — прежде чем начать есть, обратился к моей жене Рукавишников, — ты добрая девочка. Но запомни, твоя доброта может быть истолкована, как неблагонадежность. Федька, прекращай рябчиков трескать, объясни свое жене, какое сейчас время и что такое в обществе творится. Работа, учеба… Не хватало еще повторения истории с Лиззи.

Я едва не подавился. С трудом проглотил кусок, запил клюквенным морсом, промокнул губы салфеткой.

— Дед, ты перестраховываешься, — возразил ему. — Кого интересуют застольные разговоры?

— Да очень много кого интересуют! На днях, как мне сообщили, среди прислуги у господина Витте обнаружили родственника известного социал-революцонера. А казалось бы, человек доверенный, давно служит. Дворник донес, что слуга господина Витте общается с подозрительными личностями — студентами. Тот в отказ, мол племянник это мой. А племянник тот давно уже на карандаше у охранки. Так-то. Вот и думай, что он передавал террористам, — рассказал дед. — А потом удивляемся, почему так удачно и вовремя взрывают высших чиновников. Вон, того же Сипягина как ловко застрелили. А все потому, что заранее были осведомлены о планах.

— Мы здесь, Иван Васильевич, ни о чем важном не говорим, и планы свои при слугах не обсуждаем, — я постарался сказать это без раздражения. — Вам не о чем беспокоиться.

— Завтра будь готов, поедем на встречу с Плеве. Вячеслав Константинович хочет лично побеседовать с тобой, — сообщил Иван Васильевич.

— И чем я заслужил внимание такой высокопоставленной особы? — я усмехнулся.

— Он сторонник переселения крестьянства из центральных Российских губерний в Сибирь. Я сам напросился на аудиенцию, хочу поговорить о переселенцах. На Потеряевском руднике не хватает людей, и людей этих кормить нужно. А землица там жирная, в предгорьях. Так и сами кормиться будут, и рудник кормить, — поделился своими планами Рукавишников.

Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал. Есть у деда привычка приукрашивать. Выгода деда, идея деда, а Плеве вдруг захотел «поговорить со мной лично»? Ну-ну!

Я постарался скрыть усмешку и спросил как можно серьезнее:

— Во сколько встреча и где?

— В три часа дня, чтобы до обеда поговорить можно было, — проинформировал дед. — У него, на Аптекарском острове, на казенной даче Там будет ждать. И чтобы без опозданий, Федор! — он погрозил мне пальцем, как несмышленому постреленку. Я только вздохнул.

— Он готовит всеподданейший доклад о переселенческом движении, твое мнение и результаты твоих поездок ему были бы очень интересны, — наконец. Снизошел до объяснений Иван Васильевич.

Вечером, гуляя с Настей в саду, я слушал ее рассказы об учебе, о работе и улыбался.

— Ты не обижайся на деда, — вдруг сменила тему разговора Настя. — Он не злой, он просто старый.

Она присела на скамейку, погладила Волчка, тут же подбежавшего к нам и продолжила:

— У нас перед отъездом на Алтай дед умер. Еще в Воронежской губернии. Так ему лет было столько, что уж и позабыли, сколько на самом деле. Так я к чему веду, — она повернулась ко мне, положив руку на спинку скамьи, — вот как все дома, и дел много — ну стирка там, или хлеб надо печь, дед из своей комнатки выйдет обязательно. И ведь сам едва стоит, а нос везде сует, всех ругает, во все вмешивается. Мы уж с той же Марфой, не к ночи помянутой, задерганные все. А дед будто молодеет от этих ссор и споров. Я сколько раз замечала, как уходит с кухни, так щеки розовые, глаза блестят, а сам будто покушал хорошо. Даже походка лучше становилась, ногами шаркать переставал.

— Не удивительно, — я хмыкнул. — Энергетический вампир.

— А кто это? — Настя покраснела.

Стал замечать, что она последнее время стесняется того, что не знает чего-то.

— Были такие существа, которые жили вечно, потому что пили кровь. В сказках буквально, а в твоем рассказе — иносказательно. Когда человек злится — он отдает силы, — объяснил я.

— Так то ж упыри, — Настя шлепнула меня ладошкой по плечу. — Так бы и говорил, что заложные покойники!

— Какой-то разговор у нас с тобой на ночь нездоровый, — я рассмеялся, притянул жену к себе, обнял обоими руками. — А ну как приснится ночью?

— Не приснится. Я днем вокруг больных так набегаюсь, что сплю, как мертвая!

— Да типун тебе на язык! Скажешь тоже, — я приложил палец к ее губам. — Давай будем говорить только о хорошем.

Настя встала и вдруг покачнулась. Я вскочил, поддержал ее.

— Настя, тебе плохо? Не заразилась чем в своей больнице? — обеспокоенно спросил жену и предложил:

— Давай доктора пригласим?

— Не надо, Федя, хорошо все, — она взяла меня под руку и мы медленно пошли к своему флигелю.

— И когда ты собираешься сообщить мне, что у нас будет ребенок? — спросил ее.

Настя густо покраснела.

— Как ты догадался? — прошептала она.

— Настя, ну я не маленький. Тебя тошнит по утрам, головокружение, опять-таки, есть начала то, от чего раньше наотрез отказывалась. Ту же клюкdу, к примеру. Помнится, ты вообще ничего кислого не ела, а теперь уминаешь за обе щеки и бруснику, и лимоны, — я немного помолчал, потом все-таки спросил:

— Настен, расскажи, чего ты боишься?

— Сглазить боюсь свое счастье, — тихо ответила Настя. — Чувство в душе какое-то нехорошее. То вроде бы спокойно, тихо, а то сердце сожмет будто чьей рукой и так сдавит. Боюсь я, Феденька… У меня перед тем злосчастным пожаром так же сердце давило, будто знало, что скоро от горя захлебнется.

— Настя, дорогая моя, — я развернул девушку к себе лицом, посмотрел в глаза, — все будет хорошо! Есть такая поговорка: «Не буди лихо, пока спит тихо». Знаешь? — она кивнула, но взгляд отвела. — Не тяни беду, не думай о ней. И, вот еще что, работу с завтрашнего дня прекращаешь. Тебе осталось месяц учиться, я не против, но потом, когда ребенок родится, Бог даст, все хорошо будет, подумаем, что делать с работой. А пока даже не обижайся.

— Не буду, — ответила Настя, но сердито нахмурилась.

Ладно, пусть так, но что спорить не стала — уже хорошо. Утром, прежде чем уехать в контору, я зашел в главный дом.

— Позови-ка Анисима, и быстро, — приказал привратнику.

Анисим будто находился где-то рядом. Он вышел к дверям сам.

— Собирайся, поехали, ты мне нужен, — сказал я, но, поняв, как выглядит такой вот приказ, попросил мягче:

— Пожалуйста, скажи Ивану Васильевичу, что твоя помощь требуется сегодня. Или, если хочешь, сам попрошу?

— Да какой там просить? — приказчик всплеснул руками. — Иван Васильевич с вечеру уехали в Санкт-Петербург, сказали, что дела у него с самого утра. Так что, Федор Владимирович, на сегодня я весь в вашем распоряжении. Дайте пару минут, я соберусь.

Я заметил Глафиру Сергеевну, подошел к ней и отвел в сторону от гувернанток.

— Глафира Сергеевна, Настя сегодня дома осталась, неважно себя чувствует. Присмотрите за ней, пока меня не будет? — попросил ее.

— Настя заболела? — тут же всполошилась экономка. — Что-то серьезное?

— Очень серьезное, — я улыбнулся, — но не в том смысле, что пугаться надо. Она сама вам скажет, — последние слова я говорил ей в спину, Глафира Сергеевна, подхватив юбки, почти бегом бросилась из дома.

Анисим был готов действительно через пару минут.

Мы доехали до Санкт-Петербурга быстро. Во время поездки я изложил приказчику свою просьбу. Он внимательно выслушал, потом задал резонный — на его взгляд — вопрос:

— Не боитесь, Федор Владимирович, такие деньги мне в управление оставлять?

— Анисим, если уж тебе нет доверия, то кому оно тогда вообще есть? — я вздохнул. — Жизнь — штука настолько непредсказуемая, что я просто не хочу рисковать. А ты человек умный, опытный в делах, и честный, кому, как не тебе оставить доверенность?

Скоро мы сидели у поверенного в конторе. Он составил завещание. Все. Чем я владел, в случае моей смерти должно было отойти Насте и ее детям. Опекуном и душеприказчиком был назначен Анисим и господин Зверев, которого поверенный должен был надлежащим образом уведомить.

Я только вышел из конторы и простился с приказчиком деда, как ко мне тут же подскочил молодой человек в форменной студенческой фуражке с выломанным гербом — чтобы нельзя было определить в каком учебном заведении он учится.

— Господин Рукавишников! Федор Владимирович! — он заговорил быстро, полушепотом и все время нервно оглядывался по сторонам. — Сегодня вечером состоится собрание, на котором вам непременно нужно быть.

— И почему же? — я невольно отстранился от чудака.

— Потому что мы будем чтить память борцов, погибших за свободу! — воскликнул он громко, но тут же понизил голос:

— В память Елизаветы Рябушинской и Алексея Покатилова, встреча состоится в рабочем клубе на Выборгской стороне. А вы ведь были женихом Елизаветы Павловны?

— Которого она бросила, — напомнил я финал моего скандального жениховства.

— Мы ведь все понимаем, что это было ради дела! — снова повысил голос «студент». — Она вас очень сильно любила, и не раз это говорила товарищам по борьбе, — он снова понизил голос и прошептал совсем тихо:

— С вами хочет встретиться очень серьезный человек.

— У меня сегодня другие планы, прошу вас отойти, — я обошел его, прошел к пролетке.

«Студент» быстро пошел по тротуару, за ним тут же поехала стоящая неподалеку пролетка, в которой сидел вроде бы скучающий щеголь. Фуражка «студента» мелькнула в проходном дворе и исчезла. К щеголю в пролетке подбежал дворник. Тот сунул ему монету и дворник побежал следом за «студентом».

«Топорно работают», — подумал я, усмехаясь.

— Анисим, ты сам доберешься? Или тебе коляску отдать? — спросил я приказчика.

— Сам доберусь, не заблужусь, — Анисим поклонился и направился на противоположную сторону улицы.

— На вокзал, — крикнул он извозчику.

Я тронул лошадей и только потом достал из кармана брегет. На часах было одиннадцать утра. На Аптекарском острове надо быть в три. Время есть. От конторы деда на Морской улице пешком минут пятнадцать идти. Я решил навестить Елену Ивановну. Давно не был у Набоковых.

Но когда подъехал к дому и почти дошел до крыльца, то с удивлением заметил, как на пороге топчется недавний «студент». Я отошел за кусты сирени, встал так, чтобы видеть двери в дом.

Дверь открылась, на крыльце появился Василий — собственной персоной. Одет по-домашнему. На плечи наброшен шелковый халат, на голове сеточка для волос. Он достал из кармана небольшой кисет, бросил его нервному «студенту» и. Брезгливо морщась, произнес:

— В следующий раз попрошу меня не беспокоить дома. Ты уверен, что филеры видели ваш разговор?

— Все сделано в лучшем виде, — угодливо ответил «студент».

— Идите, я вас не задерживаю, — и Василий, махнув холеной рукой, вернулся в дом.

Интересная ситуация…

Василий озаботился тем, чтобы скомпрометировать меня? Или у него с этим эсером свои дела,и просто совпадение? Не знаю, время покажет.

Я хотел уже покинуть свое убежище, но тут на дорожке появился еще один человек. Надо же, Евгений Филиппович Азеф собственной персоной. Я отступил глубже в кусты сирени, подумав, что уже не первый раз становлюсь свидетелем чужих встреч и чужих планов именно у этого дома.

Какие дела могут быть у Азефа с этим хлыщом? Что общего у Василия Рукавишникова с главой боевой организации партии эсеров и главным провокатором по совместительству?С каким Азефом у Василия контакты: с террористом или с секретным сотрудником охранки? Зная Василия, готов поспорить, что он имеет интерес к охранному отделению. А зная Азефа — пусть и поверхностно — тоже готов поспорить, что он пришел сюда как эсер. Хмыкнул: задача с двумя неизвестными.

Азефа, в отличии от недавней мелкой сошки в движении эсеров, с которым беседовал мой дядя, не стали держать на крыльце — пригласили в дом.

На мое счастье Азеф отказался входить.Василий Рукавишников вышел к нему сам. На этот раз без халата, в домашнем сюртуке баклажанного цвета и ярком, зеленом галстуке, повязанном замысловатым бантом под воротником небесно-голубой рубашки.

— Все сделали, как я просил? — вместо приветствия произнес Василий.

— Да, жду оплату до вечера, в противном случае вы понимаете, какими будут последствия, — Азеф говорил спокойно, даже лениво, но Василий побледнел и начал заикаться. Он всегда заикался, когда нервничал.

— Оп-плата б-будет немед-дленной и п-постоянной, к-как мы и д-договаривались. Но п-при условии, что все т-трое останутся т-там, — Рукавишников-младший старался смотреть на Азефа свысока, но у него это плохо получалось, он то и дело отводил глаза, прятал бегающий взгляд.

— Не ставьте нам условия. Ваше дело — дать точное время и место, — провокатор отступил от дверей, быстро развернулся и, уже уходя, бросил:

— И вовремя заплатить — это главное, — он поднял руку, махнул ею и удалился, насвистывая веселенький мотивчик.

— Жидовская морда! — выругался Василий вслед гостю и сплюнул. — Вы, главное, сделайте, господин Азеф, а там я сам найду, как вас прищучить.

И ушел в дом, громко хлопнув дверью.

Я медленно вернулся к пролетке.

Что связывает Василия Рукавишникова с Азефом? И за что Василий должен эсеру денег? Как пить дать, одним платежом не отделается.

Василий вступил в ряды социалистов-революционеров?Бред! В самом принципе быть такого не может!Хотя… при его экстравагантности и склонности к позерству… Кто его знает?

Странно все это, но — тайное имеет свойство становиться явным. Стоит только немного подождать. Я не подслушивал специально, просто стечение обстоятельств.

В желудке заурчало. Я сегодня толком не позавтракал. Заехать куда-нибудь пообедать? Так и сделаю. Но сначала надо купить подарок Насте.

Надо же, у меня будет ребенок. Сын или дочь? Сейчас пол ребенка — таинство, не то что в будущем, когда УЗИ станет обычным делом.

Я не мог понять своих чувств. Полагается, что будущий отец, ожидая наследника, как минимум, должен раздуваться от гордости.

В той жизни, которую я уже прожил, у меня не было детей, и как правильно вести себя — этого я тоже не знал. Но, думаю, просто любить жену и заботиться о ней — разве этого будет не достаточно?

Надо купить Насте подарок. Что-то такое, что станет памятью об этом событии.

Я свернул на Невский проспект. Дома здесь стояли как солдаты, плечо к плечу, почти срослись стенами. Я остановил пролетку возле знаменитого дома номер сорок восемь. Вошел внутрь, остановился, впитывая праздничную атмосферу пассажа.

Дед как-то говорил, что пассаж уже не тот, что публика простая, что обыватели и мещане заполонили все. Что раньше здесь бывали в основном аристократы и богатые дельцы, первые богачи Российской Империи.

Я понимал, слыша подобное из уст деда, что это не снобизм, это, скорее,у деда приступы ностальгии по молодости.

Его охватывает ностальгия по тому времени, когда он был полон сил, планов, надежд. Когда ему было за что бороться, к чему стремиться. Если учесть мой реальный возраст, то я его очень понимаю. Сам пережил что-то подобное. В тот злосчастный вечер, когда меня провожали на пенсию, думал: вот и все, жизнь кончилась. Я хорошо помню то тоскливое состояние…

Тем не менее, пассаж оставался прежним: блестящие стеклянные галереи, лавки на любой вкус, товары со всего света. Я прошелся вдоль лавок, разглядывая витрины.

Что купить Насте? Чему она обрадуется? Конечно же, книге. Но в библиотеке в Рождествено книг столько, что хватит на три жизни. Читать — не перечитать.Платья? Без женщин делать такие покупки — деньги на ветер, это как минимум. Как максимум — обида или скандал.

Я остановился у ювелирной лавки. Банально. Тем более, Настя как-то не особо жаловала дорогие украшения. В чем-то она по-прежнему оставалась простой деревенской девушкой. Она больше обрадовалась бы простым бирюзовым бусам, чем кольцу с бриллиантами или ожерелью с рубинами или изумрудами. И уж носить бы точно не стала, особенно,услышав,сколько стоит украшение.Это мы уже проходили…

Остановил свой выбор на маленьких часиках «Картье Сантос».

— Это самая новая разработка мсье Луи Картье! — распинался приказчик, уже предвкушая барыш. — Господин Картье разрабатывал их для супруги своего лучшего друга Сантос Дюмона и, оцените, какое изящество у него получилось! — он открыл коробочку, обтянутую сафьяном, и протянул мне с легким поклоном.

Действительно,изящная работа. Часики маленькие, овальной формы, на легком ремешке из крокодиловой кожи. Насте точно понравится! Я отдал двадцать пять рублей, по этим временам бешеные деньги. Убрал покупку в карман сюртука, перехватил трость в другую руку и вышел из лавки.

Следующая остановка была в лавке с витиеватой надписью «Жоржъ Борманъ». Здесь глаза просто разбежались. Шоколадные конфеты разных сортов, в коробках и россыпью, жестяные банки с какао, пастила в картонных упаковках с яркими картинками. Как-то мы заходили сюда с Настей и она, никогда раньше не видевшая такого изобилия, кажется, на минуту перестала дышать, задохнувшись от восторга. Я улыбнулся, вспомнив об этом. Взял несколько видов самых дорогих конфет, по рубль пятьдесят: «Триумф», «Пажеские», и немного попроще — «Цыпочку» и Жмурку'. Так же купил карамель «Ясная поляна» — порадовать Глафиру Сергеевну. Она была большой поклонницей именно этих конфет.

Вышел довольный, с охапкой пакетов.

И тут же едва не столкнулся с Обручевым. Владимир Афанасьевич шел навстречу, уткнувшись в газету. Я окликнул его за полшага до столкновения.

— А, Федор! Вот прямо на ловца и зверь бежит! — воскликнул Озеров, перехватив у меня несколько пакетов. — Пойдемте, провожу вас до коляски, по пути и поговорим. Я завтра уж к вам визит хотел нанести, с самого утра. И завтра же собираюсь на Томск выехать, поезд отходит вечером. Вы к нам когда присоединитесь? И, самое главное, где?

— Владимир Афанасьевич, я задержусь на неделю, как поначалу планировали. Выезжаю сразу же, уладив здесь несколько дел, — мы вышли из пассажа, я сложил пакеты в пролетку, наконец-то освободив руки. — Встретимся с вами в Барнауле. Вы где планируете остановиться?

— Федор Владимирович, да где бы я не остановился, визит господину Звереву нанесу обязательно. И его метеорологическую обсерваторию посещу всенепременно! Последние сборы к экспедиции уже проведены, я выслал людей и в Барнаул, и в Потеряевку, уже ждут. Дмитрий Иванович сообщит вам, где меня найти. Да и Барнаул — большая деревня. Там у любого мальчишки спросить, все новости расскажет.

— Отлично! — я улыбнулся, пожал протянутую руку и пообещал:

— Постараюсь не задержаться дольше, чем требуется. А уже на месте мы с вами серьезно обсудим перспективы поиска урановых руд.

— Обязательно, Федор! Обязательно! Знаете ли, у меня самые хорошие предчувствия по предстоящим результатам, — воскликнул Владимир Афанасьевич и направился по своим делам.

— Господин Обручев! — крикнул ему вслед. — А в пассаже-то что купить хотели?

Он остановился, повернулся и сначала непонимающе посмотрел на меня. Потом хлопнул себя ладонью по лбу, рассмеялся — раскатисто, откидывая голову назад.

— Вот ведь как хорошо, что напомнили! Лупу вчера сломал, — сообщил он. — Хотел взамен сломанной новую прикупить. И трубу подзорную приобрести, за встретил вас и запамятовал! А вы только за сладостями заглянули? — полюбопытствовал он.

— подарок жене купил, — ответил я.

Достал сафьяновую коробочку из кармана, открыл. Часики сверкнули на солнце.

— Хорошая вещица, — одобрил Обручев. — Вот только дарить часы — примета плохая. Разве не знаете?

— Впервые слышу, просветите, Владимир Афонасьевич, — попросил его.

— Да глупости, суеверия, — отмахнулся он. — Говорят, будто дарить часы — к разлуке. Но не берите в голову, ерунда это все, суеверия.

Обручев поспешил вернуться в пассаж, а я запрыгнул в пролетку и тронул конец, направляясь в сторону дедовской (и моей тоже) конторы.

Разговор с Обручевым немного отвлек, но мысли о Василии вернулись сразу же, как только Владимир Афанасьевич скрылся за дверями пассажа. Почему-то казалось важным сообщить деду о контактах его сына с эсерами.

Но в конторе Рукавишникова не было.Управляющийтолько развел руками.

— Телефонировали от господина Плеве, просили прибыть раньше, — сообщил он. — Федор Владимирович, а какое распоряжение будет по ленскому золоту? Тут справлялись из банков, интересовались, будем ли мы участвовать в акционерной компании, увеличивать паевой фонд. А я от Ивана Васильевича так ничего и не добился. У него семь пятниц на неделе. То распродаем, то дальше будем работать. Ведь сам-то и не знаю, что отвечать банкирам, и полномочий принимать такие решения не имею.

— Игнатий Петрович, не торопитесь. Завтра прямо с утра решим этот вопрос, — успокоил его. — А сейчас прости, не до того — дела.

И едва не бегом покинул контору на Морской.

Погода стояла отличная, настроение — под стать. Поймал себя на том, что мурлыкаю какую-то песенку.

Потрогал в кармане футляр с часиками. Улыбнулся, предвкушая, как вручу их жене. Но — это вечером. А сейчас — на Аптекарский остров.

Пролетку трясло на брусчатке, даже не смотря на то, что рессоры немецкой конструкции, но я уже привык к этой тряске. Выехал к Неве.

На набережной многолюдно. Идет корюшка. Уже не так, как в апреле, но все равно вода вспенивается то тут, то там. Ветер с реки сырой, с запахом рыбы — этот 'аромат’ни с чем не спутаешь.

Запах свежей корюшки — огуречный, чуть сладковатый. Он плывёт от Невы и, кажется, заполняет собой весь город, перебивая и привычный запах конского навоза, и дым кухонных печей, и специфический болотный-морской дух Петербурга.

На набережной оживленно. Раньше я думал, что рыбачат только бедняки, но нет: тут и прилично одетые господа в котелках, и рабочие в засаленных картузах, и мальчишки, то и дело норовящие залезть в чужие ведра. Снасти у всех простые — длинные удилища у господ, у простых людей чаще просто лески.

На самой Неве сотни лодок, от больших, тяжелых яликов до ветхих лодчонок. Рыбаки медленно выбирают сети. Судя по тому, что я вижу со своего места, сегодня богатый улов.

На мосту дует сильнее и запах корюшки становится невыносимо аппетитным.

Внизу, прямо подо мной, мужик в латанной поддевке вытащил полный сачок — рыбёшки трепещут, серебрятся на солнце. Лицо у мужика довольное. Рядом мешок с уловом.

Вчера обедал у Кюба, за соседним столом кто-то жаловался: «Опять этим мелким рыбным мусором весь дом провонял. Подают форель, или семгу, а кажется, будто корюшку ем, как нищий с улицы».

А мне нравится эта весенняя суета у Невы, этот аромат. И, что уж таить, корюшка тоже нравится. Слегка маринованная, зажаренная в панировке или в кляре. Вкуснотища!

Сглотнул слюну. Надо было заехать, перекусить где-нибудь. Неизвестно, сколько пробудем у Плеве, и вряд ли нас там пригласят к обеду — встреча сугубо деловая, как вчера сказал Рукавишников.

Казенная дача на Аптекарском острове — двухэтажное деревянное здание казенного типа. Дача принадлежала Министерству внутренних дел, казалось, испокон века. Использовалась, обычно, для приёмов: в приемные дни здесь толпились посетители, которых старались не тащить в Министерство. Так же на казенной даче проводились неформальные встречи, такие, которые афишировать не хотелось.

Я остановил пролетку не доезжая с десяток метров до ворот. С противоположной стороны подъехало полицейское лондо. Из него вышел фельдъегерь с большим саквояжем в руках. С ним два жандарма. Увидев меня. Один из жандармов быстро отвернулся. Мне его лицо показалось смутно знакомым, но кто это — я и не рассмотрел толком, и вспомнить не смог. Может, один из тех, что приезжали за мной по приказу Зубатова?

Один из жандармов, широко шагая, прошел к крыльцу, поднялся по ступеням, широко распахнул двери. Следом прошел фельдъегерь, я обратил внимание, что шагает он осторожно и старается не задеть саквояжем за перила или косяк — когда входил в дом, саквояж выставил перед собой. Третий жандарм завершал шествие.

Когда я вошел в фойе, сразу увидел секретаря за небольшим столиком. Он склонился над бумагами и что-то быстро строчил, то и дело макая перо в чернила.У дверей за большим письменным столом сидел адъютант Плеве — полковник Новицкий. Кроме него здесь же находились два жандарма, они отвернулись к окну и о чем-то тихо шептались, глядя во двор.

Фельдъегерь препирался с жандармским полковником, который не хотел пускать его к министру.

— Передайте документы мне, на мою личную подпись, — требовал полковник.

— Никак нет, велено передать лично в руки господину Плеве. Из канцелярии Государя Императора, — возражал фельдъегерь.

— Почему мне ничего не телефонировали? И кто вас направил? Почему я вас не знаю? — полковник явно закипал. — Оставьте пакет здесь, под мою подпись. А я сейчас телефонирую дворцовому коменданту.

Не знаю, чем бы закончилось это препирательство, но дверь кабинета распахнулась и на пороге появился сам Плеве. За его спиной, в кабинете, я увидел Рукавишникова. Заметив меня, дед привстал со своего места и попросил:

— Федор, я в пролетке бумаги оставил, сбегай за ними?

Я кивнул, встал и пошел на выход. Уже открыл дверь, но меня будто кто дернул за одежду или окликнул: сам не знаю, почему, я оглянулся.

Дальше все было как в плохом боевике: фельдъегерь бросил саквояж на пол — резко, с силой; Плеве отшатнулся; жандармский полковник кинулся к фельдъегерю; взрыв, грохот, огонь…

Меня выбросило за дверь взрывной волной.

Я опрокинулся, пересчитав ступени спиной…

Надо мной, как в замедленной съемке, пролетали горящие бревна, куски черепицы, кирпичи, обломки мебели, тряпки…

Рухнул второй этаж…

Упал балкон…

Со двора и из дверей боковых пристроек бежали люди. Я видел перекошенные в крике лица. Но не слышал ни звука.

Сел, зажав уши руками.

Иглой прошил страх:

— Дед! — закричал я, вскакивая.

Мир перед глазами поплыл, завертелся, к горлу подкатила тошнота. Вяло подумал: хорошо, что не поел.

Во двор тем временем набивались зеваки. Какой-то мещанин закричал:

— Убивец! Держите его! Я видел, как с теми, которые с бонбой, шел!

Я снова слышу? Контузия не сильная. Потряс головой, заткнул нос. Мир снова качнулся и встал на место.

Рванулся меж горящих бревен внутрь, в развороченную взрывом приемную. Сам не помню, как просочился меж завалов. Пол, к счастью, был цел. От Плеве, фельдъегеря и, кажется, от жандармского полковника остались только кровавые клочья. Тут же под бревнами угадывались трупы двух «жандармов», сопровождавших террориста-смертника.

Деда увидел, только когда — да простит меня Бог — перепрыгнул через кровавые останки в кабинет. Рукавишников лежал неподалеку от входа, ни крови на нем, ни следа от недавнего взрыва. Небольшая ранка на голове, из которой торчал осколок стекла.

— Дед! — я рухнул возле него на колени и затряс, еще не отдавая себе отчета в том, что случилось. — Дед, да очнись же ты⁈

А со двора неслись крики:

— Убивец! Бомбист! Хватайте его, он внутрь забежал!

Слава Богу, дед жив!

Я не сразу понял это, находясь в шоковом состоянии. Но в себя пришел быстро, проверил пульс. Слабый, но есть.

Поднял старика на руки и осторожно вынес к дверям. Передал через завал, с той стороны его приняли чьи-то руки. Выбрался сам.

И тут же был сбит с ног сильным ударом. Меня повалили на землю, двое навалились сверху, какой-то обыватель, визжа от восторга, пинал по ребрам. Я раскидал людей и заорал:

— С ума посходили⁈

Плотненький мужчина. Тот самый, что кричал громче всех, подскочил ко мне и, ткнув пальцем, выкрикнул:

— Он это, он! Своими глазами видел!

Врезал кулаком, человек кулем рухнул на землю.

— А ну отошли все! — зарычал в такой ярости, что толпа невольно расступилась.

Я подошел к лежащему на земле Рукавишникову, поднял его, отнес к пролетке. Слава Богу, лошади с коновязи не сорвались. Те, что были запряжены в ландо бомбистов, неслись со двора казенной дачи, обезумев.

Моя лошадка рвалась с привязи, норовя встать на дыбы. Подошел, спокойным голосом уговаривая животное. Деда все-таки уложил в пролетку. Один пакет опрокинулся, конфеты высыпались на дно пролетки. Взял одну и кинулся к коновязи.

Перехватил уздечку, похлопал лошадь по спине, приговаривая:

— Все хорошо, тише, тише, родная…

Потом протянул руку, лошадь осторожно взяла зубами конфету. Только после этого отвязал её. Осторожно выехал со двора казенной дачи.

Вслед неслись крики:

— Стой! Куды! Держите его!!!

И тут же чей-то голос:

— Да не бомбист он!

Что-то еще кричали, но я не слушал, да и не слышал толком. Уши то и дело закладывало, будто кто вставлял пробки. В голове билась одна мысль: «Господи, только бы довезти живым»…

Благо, больница святого Георгия находилась недалеко от Аптекарского острова. Остановив лошадь у крыльца. Я взял деда на руки и понес к дверям. Мне навстречу уже бежали санитары с носилками и врач.

Я осторожно уложил деда и пошел следом за ними.

— Откуда такого привезли? Как с войны, — он держал руку Ивана Васильевича, на ходу проверяя пульс. — А сам где побывал?

Я глянул на свою одежду — кровь, грязь.

— Взрыв на Аптекарском острове, — сообщил врачу.

— Останьтесь здесь, — распорядился врач. — Вам в таком виде в палаты нельзя.

Я подошел к зеркалу. Да, ну и видок! Одежда в грязи, в крови, рукав оторван по шву, едва держится. Машинально хлопнул по карману — коробочка с часами была смята. Достал, открыл — часики тикали. Сунул коробочку обратно в карман.

В фойе спустился врач. Не тот, что принимал деда, другой.

— Господин Рукавишников? — спросил он, скорее для порядка.

Я обмер.

— Что с ним? — едва выдохнул, представив самое страшное.

— Не надо так волноваться. Все в порядке. Ну… насколько может быть в порядке человек, уцелевший при таком взрыве. Отделался одной царапиной. Стекло из раны мы удалили, швы наложили. А остальное — дело времени. Контузия — вещь неприятная, но не смертельная, — сообщил доктор.

Я выдохнул.

— Нужна карета скорой помощи, — я, скорее, размышлял вслух. — До Рождествено ехать два часа, в пролетке не довезу.

— Конечно, конечно, — кивнул врач. — Я распоряжусь.

— У вас есть телефон? — я повернулся к дежурной.

— Конечно! Пойдемте, провожу в телефонную комнату, — и она, встав из-за стола, рукой поманила меня за собой.

Я позвонил в Рождествено.

— Глафира Сергеевна, приготовьте спальню Ивана Ильича. И Настю предупредите… -закончить фразу не успел, трубку у экономки отобрал Анисим.

— Федор! Что с хозяином⁈ — закричал он.

Я поморщился. В голове звенело.

— Тише, Анисим. Жив Иван Васильевич, но в бессознательном состоянии. Отправь кого-нибудь за доктором…

— Да я сейчас мигом к вам прилечу! Где вы сейчас? В каком госпитале⁈ — кричал в трубку дедов приказчик.

— Анисим, ты меня вообще слышишь? — я вздохнул. Приказчик… хотя, какой там приказчик — скорее друг моего деда, был не в себе от беспокойства.

Трубку снова забрала Глафира Сергеевна. Я вздохнул с облегчением, услышав ее спокойный голос.

— Федор Владимирович, слушаю ваши распоряжения, — четко, почти по-военному, проговорила она.

— Ивана Васильевича сейчас привезут на карете красного креста. Подготовьте все. Отправьте за нашим семейным врачом, — распорядился я. — И… Глафира Сергеевна, Анисиму капель успокоительных накапайте… или соли нюхательной дайте. Надо, чтобы к нашему приезду он успокоился.

— Все будет сделано, — ответила Глафира Сергеевна. — Не извольте беспокоиться, Анисима я быстро приведу в чувство.

Прежде чем положить трубку, я услышал резкий звук, похожий на звук пощечины, после которого причитания Анисима стихли.

Послышался топот в коридоре. Я выбежал из телефонной комнаты. Двое санитаров несли носилки, на которых лежал Рукавишников. Я подбежал, взял его за руку.

— Держись, дед! Только не умирай, -прошептал я.

— Все будет хорошо, — попытался успокоить меня доктор.

Но я не слушал. Что можно сделать сейчас, в тысяча девятьсот третьем году? Медицина, все-таки, оставляет желать лучшего.

Я метнулся назад, в телефонную комнату,и через минуту уже кричал в трубку:

— Барышня, барышня… Соедините меня с номером… — и продиктовал номер Бадмаева.

Петр Александрович выслушал мою сбивчивую речь и ответил со своим обычным спокойствием:

— Хорошо. Я скоро буду.

Я выбежал во двор. Носилки с дедом погрузили в карету красного креста. Рядом с ним — доктор, сестра в белом платке с красным крестом.

— Я следом за вами, — сказал им, закрывая дверцы.

Дорога до Рождествено всегда казалась разной, иногда долгой, иногда быстрой — в зависимости от настроения. Сегодня же она была просто бесконечной, не смотря на скорость, с которой бежали лошади.

Когда, наконец, остановились у парадного крыльца нашего дома, я спрыгнул с пролетки и подбежал к карете.

Анисим и другие слуги были здесь же, толпились на улице, побросав дела в доме.

— Не топитесь! Макарка, Ванька, помогите, — распорядилась Глафира Сергеевна.

Двое крепких парней подхватили носилки с дедом. Рукавишников был бледен, его лицо почти такое же белое, как бинты на его голове.

— Иван Васильевич, да родной вы мой, да на кого ж вы нас покинули? — причитал Анисим.

— Анисим, не каркай! — рявкнул я почти таким же басом, какой был у деда.

— Я велела на первом этаже постелить, в гостевой спальне, — отчитывалась Глафира Сергеевна. Она семенила рядом со мной, подобрав юбки.

— Несите на второй этаж, в дедову спальню, — крикнул я слугам. — Дома и стены лечат, а придет в себя, бушевать будет, если не в своей постели окажется.

— Ваша правда, Федор Владимирович, — экономка охнула. — Я ведь и не подумала!

— Настя где? — спросил, когда уже на второй этаж поднялись.

— спит. Я не стала ее будить, ей волноваться сейчас не стоит, не в ее положении, — и Глафира Сергеевна побежала вперед, в спальню деда.

Когда Ивана Васильевича раздели и уложили в кровать, врач еще раз осмотрел его. Поднял веки, проверил, рак реагируют зрачки на свет, посчитал пульс.

— Внешне все в порядке. Остается только ждать, — сообщил он, когда мы с ним вышли в коридор.

Я проводил врача до дверей, подождал, пока карета красного креста отъедет, и хотел уже вернуться в дом, как увидел Настю. Она бежала к главному дому от флигеля.

Волосы рассыпались по плечам русой копной. Одета небрежно, блузка, юбка, и — босиком. Да что с ней делать⁈

Пошел навстречу, раскинул руки, обнял, останавливая.

— Федя, Феденька, что стряслось? — воскликнула она, подняв на меня взгляд, полный беспокойства. — Ты цел? Ты в крови весь! Федя, не молчи, что случилось⁈

— Успокойся пожалуйста, — попросил ее как можно ласковее. — Все в порядке. Со мной, по крайней мере. Деда немного зацепило. Ссадина на голове и контузия. Но врач сказал, придет в себя, там будет видно.

— Я пойду, я без пяти минут фельдшер, — заявила она, пытаясь сбросить мои руки со своих.

— Тихо, тихо, — прошептал я, прижимая жену к себе. — Все будет хорошо!

— Федор! Иван Васильевич уже старый, он может не перенести! — почти выкрикнула она.

— Может не перенести. А может и выкарабкаться. Он старик крепкий. А вот ты точно никому хорошо не сделаешь, если и дальше будешь так волноваться, — сказал строго, даже жестко, но на Настю подействовало.

Она успокоилась, выдохнула и дальше говорила уже собранно, профессионально. Задавала вопросы о состоянии Ивана Васильевича, уточнила, сколько времени он без сознания, была ли потеря крови и сколько швов наложили на рану.

Пролетка Бадмаева и полицейская кибитка подкатили к главному дому одновременно. Я пошел к крыльцу, но Настя, остановив меня, горячо зашептала:

— Федя, Федечка, не ходи!

— Настя, ты что? Я всего лишь свидетелем был, — даже опешил от ее слов.

— Федя, родной, не ходи! Сердцем чувствую, не увижу тебя долго, арестуют, — по ее щекам потекли слезы.

Не вовремя вспомнил Обручева и его сегодняшнюю примету. Но сунул руку в карман, достал уже изрядно измятую коробочку, вытащил футляр.

— Настенька, это тебе подарок. Прости, что так дарю, но там часики. Засеки время, вернусь ровно к ужину, — поцеловал ее и без всякой опаски направился к жандармам.

Бадмаев уже скрылся в доме, в его пролетке сидел молодой бурят. Увидев меня, он сложил руки на груди, соединил ладони и поклонился. Я кивнул и поспешил к жандармскому поручику.

— Господа, я понимаю ваше нетерпение, но прошу вас, не сегодня. Завтра я сам явлюсь на Гороховую два и дам свидетельские показания… — но договорить я не успел.

— Господин Рукавишников, Федор Владимирович? — перебил меня поручик.

— Да, это именно я, — ответил ему.

— Имею приказ доставить вас немедленно в полицейский департамент Санкт-Петербурга, — и он сунул мне бумагу с двуглавым орлом и большой круглой печатью.

Я прочел, выхватив обрывок предложения: «…задержать по подозрению в участии в подготовке покушения»…

— Что за бред⁈ — возмутился я.

— Я имею приказ доставить вас на Гороховую улицу, — ледяным тоном повторил жандарм. — поедете добровольно, либо я буду вынужден применить физическую силу.

— Сейчас. Запрягут лошадь и я поеду за вами, — ответил жандарму и добавил с некоторым раздражением:

— Добровольно поеду, — я повернулся к Насте. — Дорогая, иди в дом. Присмотри за дедом.

— Не дам! Не пущу-ууу!!! — вдруг совсем по деревенски заголосила Настя, кинувшись мне на шею.

Дальше все произошло быстро. Жандармский поручик сделал знак стоящим поодаль жандармам. Те оторвали меня от жены и втолкнули в кибитку. Двое сели рядом, по бокам от меня. Дверца захлопнулась. Кибитка качнулась, трогаясь с места.

— Не шали у меня, — предупредил один из жандармов, демонстративно положив руку на кобуру револьвера.

Я бросил взгляд в зарешеченное окно. Настя бежала за кибиткой. Кричала что-то. Поручик крикнул кучеру:

— Погоняй! — и тот хлестнул кнутом.

Я увидел, как к Насте подбежала Глафира Сергеевна, как вела ее в дом. Дальше полицейская кибитка выехала на прямую дорогу по направлению к Санкт-Петербургу.

Один из конвоиров отрыгнул и зацыкал зубом. Меня передернуло. Второй жандарм хохотнул и как бы пошутил:

— Набил брюхо да во рту сухо, — и заржал, почти по-лошадиному.

— Что ржешь, аки лошадь? — проворчал первый жандарм. — Зуб ноет, а драть его жалко. Так-то терпимо, а как брюхо набью, так дает знать.

— Брюхо? — переспросил второй жандарм.

— Зуб, дурень, зуб, — сердито ответил первый. — Брюхо-то когда возмущалось лишнему пирогу?

Я прикрыл глаза. Противно смотреть на сытые, самодовольные морды жандармов.

Что-то было не так. Да что там «что-то» — все было не так!

Не сходится… Концы с концами не сходятся…

Взрыв на Аптекарском острове, насколько я помню, прогремел в тысяча девятьсот седьмом году. И покушались тогда на Столыпина — неудачно, кстати. А Плеве должны взорвать только через год — в девятьсот четвертом. И по-другому. Эсер Егор Созонов бросит бомбу в коляску министра внутренних дел. Здесь Плеве убит раньше, я сам переступил через его останки, чтобы вытащить деда из горящего здания.

Как там старик? Господи, пусть выживет! Ран нет, но контузия в его возрасте может стоить жизни. Хорошо, что он дома. Уход будет обеспечен самый лучший. Анисим и Глафира Сергеевна позаботятся. Да и Настя сейчас от него не отойдет ни на шаг. Если сама в порядке. Такое потрясение, в ее положении… Остается только молиться.

Но внезапно все куски головоломки сложились в целостную картину. Василий не зря платил деньги тому эсеру, что пригласил меня на «вечер памяти» Елизаветы Рябушинской. «Любящему дядюшке’надо было, чтобы филеры 'срисовали» мой разговор с революционером-социалистом. А с Азефом он рассчитывался наверняка за то, чтобы одним ударом убрать и деда, и меня… Остается только выяснить, кто сообщил Василию о нашей встрече с Плеве на Аптекарском острове. Вряд ли это кто-то из Рождествено. Скорее, надо искать длинные уши в конторе деда… Но Василий Рукавишников ответит за все…

Тряхнуло. Заржали лошади.

— Тпру, черти! — заорал возница. — Тпру, окаянные, кому сказал!

Кибитка остановилась.

— Добрый день, господин поручик, — сказал кто-то вежливо, с едва уловимым акцентом. — Ознакомьтесь пожалуйста с приказом.

Дальше резкий звук рвущейся бумаги, шелест — видимо, жандарм вскрыл конверт.

— Ничего не понимаю… — в голосе жандармского поручика слышалась растерянность. — У меня свой приказ, доставить Федора Рукавишникова на Гороховую.

— Новый приказ от нового начальства. Князь Святополк Мирский вновь назначен командиром корпуса жандармов, — ответил ему кто-то, на этот раз без акцента.

— А господин фон Валь?.. — этот вопрос был задан с большим удивлением.

— Отстранен, — резко ответил тот, что с акцентом. — Арестанта приказано доставить в надежное место. Есть подозрение, что его попытаются освободить.

Что за ерунда? Кто меня собрался освобождать? Я вообще перестал что-то понимать в происходящем. Святополк Мирский — человек, на чьей совести расстрел демонстрации в тысяча девятьсот пятом году. Он стал министром внутренних дел после смерти Плеве. Но… не так быстро же? Не мог он из Гродно мгновенно переместиться Санкт-Петербурге. И уж точно не мог занять место командира отдельного корпуса жандармов.После смерти Плеве прошло от силы несколько часов. Такая оперативность в этом времени просто невозможна…

Дверца кибитки распахнулась.

— Пожалуйте на выход, — скомандовал жандармский поручик.

Тот, что сидел рядом и похлопывал по кобуре, вышел. Второй, цыкающий зубом,подтолкнул меня к выходу. Я встал, сгибаясь, сделал два шага до дверцы, спрыгнул с кибитки на землю и разогнулся. Напротив стоял точно такой же возок, черный, закрытый, с зашторенными окнами. Рядом двое в жандармской форме. Один кавказской внешности, красивый, бравый, с офицерской выправкой и благородным лицом. Странно, не похож на простого поручика. Второй жандарм сухощавый, подтянутый, с кривыми ногами кавалериста.Навскидку не определить, кто по национальности, но точно не славянин. В чертах его лица сквозило что-то восточное.Эти двое резко отличались от тех разъевшихся, толстых жандармов, что сопровождали меня из Рождествено.

Меня втолкнули в другую кибитку и захлопнули дверцу. Лязгнул засов. Щелкнул кнут. Возок стронулся с места. Против воли вырвался нервный смешок: кажется, я понял поговорку «из огня, да в полымя»…

Следующая «пересадка» случилась в березовом леске, спустя час. На этот раз предстояло ехать в обыкновенной коляске. В компании с двумя господами в обычной одежде, в котелках, с тросточками.Одного я узнал сразу — мой недавний знакомец Глеб Бокий, которому Бадмаев переуступил мой долг.

— Господин Рукавишников, раз снова вас видеть в добром здравии! — поприветствовал меня Бокий.

— Почему-то не удивлен, — ответил на его приветствие с некоторым сарказмом. — Вы уверены, что помогли мне? Очень смахивает на медвежью услугу. Теперь перед законом я уже не отмоюсь.

— А я вам и не помогал, — уже другим, жестким тоном, ответил Бокий. — Я, Федор, помог нашему общему делу. И без тебя, к сожалению, это дело может провалиться, — он, как и при нашем знакомстве в доме Бадмаева, продолжал перескакивать с «Вы» на «Ты».

— Не кокетничайте, Бокий, — я махнул рукой и сел в коляску рядом с ним. Второй в котелке уселся на место кучера. — Ваше дело не провалится, и вы это знаете.

— Конечно, наше дело правое, — усмехнулся Бокий.

— … враг будет разбит, победа будет за нами, — ввернул я слова Сталина.

Тот, что сидел на козлах, обернулся и показал мне большой палец.

— Камо⁈ — не сдержался я от удивленного возгласа.

Человек на козлах подозрительно прищурился:

— Откуда знаешь? — произнес он с грузинским акцентом.

Акцент тоже неуловимый, едва заметный, как и у тех «жандармов», что перехватили меня у настоящих.

— Земля слухом полнится, — я пожал плечами.

Камо был подозрителен до паранойи. Сейчас он еще молодой, всего двадцать два года, и не так жесток, как это будет позже. После того, как Камо — Симона Тер-Петросяна — четыре раза приговорят к смертной казни, после того, как он просидит Берлинской тюрьме Моабит, искусно симулируя сумасшествие и нечувствительность к боли — после всего этого он станет практически другим человеком. Жестким, жестоким с врагами, бескомпромиссным. Будет устраивать страшные проверки тем, кого он решит принять в ряды подполья на Кавказе. Я читал, что родственник Сталина — Аллилуев — после «проверки на вшивость», устроенной ему Камо, сошел с ума…

Это уже в двадцатые годы, во время гражданской войны. Но и сейчас боевики Камо — самые опасные бойцы будущей большевицкой партии.

Люди, которые закладывали фундамент Советского Союза были действительно стальными, не сравнить с тем дерьмом, которое потом этот Союз развалило…

Дача, в светлом сумраке белой ночи, показалась мне заброшенной. Окна темные, двор пустой и запущенный.

— Приехали, — Камо остановил коляску.

Следом въехал возок с ряжеными жандармами. Мы с Бокием пошли к дому.

— Меняйтесь каждый час, не буду наставлять, сами грамотные, — Камо отдавал распоряжения своим боевикам. — Лошадей и повозки пристройте, куда договаривались.

В доме пахло пылью и сыростью, с потолка свисали плети паутины. Заметив, как я скривился, Бокий, усмехнувшись, произнес:

— Не хоромы, согласен. Но на одну ночь пойдет, — и тут же обратился к вошедшему следом Камо:

— На стол есть что поставить?

Тот молча прошел к буфету, открыл стеклянные дверцы. Со стуком захлопнул их и, повернувшись к нам, развел руками.

— Заранее надо было позаботиться, — нахмурился Бокий.

— Какой заранее? Всё организовали настолько быстро, что сам удивляюсь, как прошло без осечек, — проворчал Камо и вышел.

Я прошел к круглому столу, накрытому пыльной бархатной скатертью, сдернул ее, протер ею же столешницу и отбросил в сторону. Пододвинул ближе стул, сел, положил локти на стол. Потом достал из кармана блокнот, карандаш, написал несколько слов.

— Передайте в Рождествено по возможности быстрее. В руки Анисиму, приказчику Рукавишникова, — сказал Бокию, и отнюдь не просяще.

— Камо! — крикнул он и Камо тут же заглянул в комнату. — Скажи, чтобы срочно доставили в Рождествено. Анисиму. Кто там из наших работает?

— Двое. Кучер при конюшне, и один в доме — лакеем служит, — ответил Камо, тут же захлопнув дверь с той стороны.

Через несколько минут послышался стук копыт. Я был уверен, что к утру будут новости о состоянии деда.

— Спасибо, так понимаю, от тебя ждать не стоит? — Бокий улыбался.

— Правильно понимаешь… Да, Глеб, удружил ты мне. Теперь не отмоюсь, — я посмотрел на Бокия исподлобья.

Тот усмехнулся, сел напротив, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди.

— Это смотря чем отмываться, — усмехнулся он. — И надо ли?

— Мне надо в Рождествено. Узнать, как дед. И жена, — я продолжал сверлить Бокия взглядом. — Почему я должен сидеть тут с вами?

— Ну, во-первых, потому, что назначен новый министр внутренних дел. Скоро прибудет. Но онуже отправил очень много телеграфных распоряжений. В первую очередь указания о принятие мер в связи со взрывом на Аптекарском острове. Во-вторых потому, что расследованием убийства Плеве занимается генерал-прокурор Муравьев. Вам наверняка известно, насколько Николай Валерианович скор на решения и крут нравом? Поверьте на слово, этот точно разбираться не будет. Напомню, что Муравьев, возглавлял обвинение по делу цареубийц первого марта в восемьсот восемьдесят первом году, добился смертной казни всем первомартовцам. Вы… Ты… К черту эти условности, давай на ты? — он с вопросом посмотрел на меня. Я кивнул. — Ты для него очень выгоден как козел отпущения, — продолжил Бокий. — Тем более, что все три эсера. Которые могли бы стать обвиняемыми, погибли. Так что действительно, у тебя один шанс открутиться от обвинения —только в том случае, если твой дед выживет и подключит все свои связи. Но сейчас тебе не стоит появляться в Рождествено. Но не переживай по поводу своих близких. Завтра доложат, как обстоят дела у тебя дома.

Вошел Камо и один из его «джигитов». Грузин уже снял жандармскую форму и теперь был одет как обычный рабочий — рубаха на выпуск, подпоясанная тонким кавказским ремешком, штаны, заправленные в обычные юфтевые сапоги, на голове картуз. В руках он держал небольшую, литра на три, бутыль с вином.

— Брат с Кутаиси привез, — зачем-то пояснил он, водружая бутыль на стол.

Камо отыскал в буфете стаканы, вышел и скоро вернулся с чистыми. Грузин тем временем порезал хлеб, сыр, уложил все на тарелку и поставил в центре стола. Разлил вино по стаканам.

— Сам-то садись, поешь, — предложил Бокий.

— Я с Серго, во дворе перекушу, заодно присмотрю там, — ответил Камо и вышел, махнув рукой грузину.

Мы остались с Глебом вдвоём.

Я молча жевал хлеб с сыром. В желудке урчало. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. Но, не смотря на то, что сегодня не ел толком, аппетита не было.

Как выйти из сложившейся ситуации, я не знал.

Отклонения от того, что я помню по своей прошлой жизни, в истории этого мира существенные.

Если при реальном покушении на Плеве эсер Сазонов,бросивший бомбу в карету министра,не скрывался и его тут же арестовали. Он даже произнес пламенную речь в суде, причем присяжные заседатели не проголосовали за смертную казнь и ему присудили каторгу — пожизненно.Но сейчас ситуация складывалась другая. Никто не взял на себя ответственность за теракт. И у нового министра внутренних дел возникла проблема. Ему надо во что бы то не стало выслужиться, показать, что он работает. Доказать, что в ссылку в Гродно его отправили напрасно. И единственная ниточка, которая вела к этому преступлению — это я. Мой разговор с эсером, присутствие при взрыве и таинственное похищение — считай, побег. Я уверен, разбираться в причинах никто не будет, убийство Плеве и его адъютанта с секретарем повесят на меня.

— Давай откровенно? — Бокий пододвинул ко мне стакан с вином. Я взял, пригубил — терпкое, но легкое.

— Хорошее вино, — я не ответил на его вопрос, но Бокий все равно начал говорить:

— Видишь ли, Федор, ты попал в неприятное положение. Иногда бывает так, что человек оказался в ненужное время в ненужном месте. Дело в том, что эсеры готовили пропагандистскую акцию. Они должны были отомстить министру внутренних дел Плеве за организацию еврейских погромов в Кишинёве, в Одессе… да по всему югу России. Планировалось не только бросить бомбу, но и разбросать листовки, и произнести речи. Но что-то пошло не так. Я не знаю. Однако теперь ситуация такая, какая есть. И выбор у тебя, Федор, небольшой: либо ты с нами, либо сам идешь сдаваться охранке.

— Не удивил. Все это понятно, — я пожал плечами. — Но у меня встречный вопрос: что ты хочешь найти там, где погибли немцы?

— Я не люблю говорить красивые слова, но по-другому здесь не скажешь, — Бокий нахмурился. — Знания. Я хочу найти знания. И силу. Ты же видишь, как живет народ?

— Сейчас многие озаботились счастием народным, — я хмыкнул. — Муж моей тетки Владимир Набоков, тот тоже ночей не спит, все о народе думает.

— Эта тема не для сарказма, — лицо Бокия вмиг стало похоже на ледяную маску.

— Хорошо, скажу без сарказма. Вы боретесь за правое дело. И у вас получится. Впереди три революции и долгая гражданская война. Но вы победите. И государство, которое построите на обломках Российской Империи будет действительно справедливым. Вопрос сейчас не в том. Вопрос такой: что тебе известно о поездке Рихтгофена и Миллера, чего не знаю я?

— Я отвечу прямо, но — насколько сам знаю.Дело в том, что некоторые круги в Германии — то же общество Вриль, к примеру — мечтают добраться до древних знаний. Как они считают, эти знания дадут невероятное могущество. А в нашем деле мы готовы молиться хоть богу, хоть черту лысому… — он помолчал, отхлебнул вина. — Знания, которые попадут в грязные руки, приведут к большему порабощению человека.

— Человек должен вернуться к своей сущности, стать тем, чем он является на самом деле. Не уверен за точность цитаты, но кажется, так писал Маркс? — неожиданно, но моя реплика зажгла в глазах Бокия огонь.

— Да, Федор, в этом и есть суть нашей работы! — горячо заговорил он. — Не в борьбе за восьмичасовой рабочий день, не в улучшении жизни народов. Главная цель — это ликвидация отчуждения человека от результатов его труда!

Я не стал поддерживать эту тему, свернул беседу.

— Утром будем думать, что делать дальше. И мне обязательно надо узнать новости из Рождествено, — я зевнул.

— Там можно прилечь, — Бокий кивнул на дверь слева от меня. — День действительно был долгий.

Я прошел в комнату, лег на диван, не раздеваясь, закинул руку под голову и закрыл глаза. Который час не знаю, хотел достать брегет, посмотреть, но заснул сразу, только подумав об этом.

Снилась зима, снег, тайга. Сани.Я бы совсем мальчишка, тот самый Федька, который сидел под деревом, прижимая к себе Волчка. Волчок тоже рядом, но, в отличии от меня, он здоровый, матерый волк.

На месте возницы человек в балахоне, точно таком, какие были на Рихтгофене и Миллере во время проведения ритуала на Потеряевском руднике. Возница оборачивается, и я действительно вижу под капюшоном лицо Рихтгофена. Он скалится, кожа начинает сползать, открывая другое лицо. Теперь передо мной Миллер. Он спрыгивает с саней, идет вглубь леса, не оставляя следов — снег под ним не проваливается. Рукавишников тоже спрыгивает с саней и бежит за немцем, стараясь догнать, но, не смотря на разную скорость, расстояние между ними не уменьшается. Следов на снегу мой дед тоже не оставляет.

— Дед! Стой! Нельзя туда! — кричу я во сне и тоже хочу спрыгнуть на снег.

Но Волчок вцепился в одежду и тянет меня назад, в сани. Я пытаюсь оттолкнуть его, он опрокидывает меня на солому, устилающую дно саней,и ставит лапу на грудь. Другой лапой бьет меня по лицу, ощутимо. Волкособ рычит, но сквозь рык слышу слова:

— Федор-ррр… Федор…

Среагировал быстро. Махнул рукой, ухватил чье-то запястье и вывернул. Сел на диване. И только потом открыл глаза.

— Фёдор Владимирович, побойтесь Бога! Руку, руку сломаете, — услышал я голос, ставший за эти годы почти родным.

— Анисим⁈ — сон слетел мгновенно. — Что с дедом? Иван Васильевич жив?

Анисим сморщился, по щекам побежали слезы, сквозь сжатые губы вырвались рыдания.

— Федя… да как теперь? Как мы без благодетеля нашего? — и он заплакал навзрыд.

Я услышал его слова, но не сразу понял, о чем именно он говорит. А потом будто кто стукнул в сердце — сильно, кулаком. Боль была быстрой, но такой острой, что на какой-то миг перестал дышать…

— Анисим, выйди, — попросил я, будто со стороны отметив, что голос стал будто чужим — глухим, низким. — Мне надо побыть одному.

Приказчик, не прекращая всхлипывать, вышел в соседнюю комнату. Я прижал ладони к лицу, по щекам потекли слезы. Иван Васильевич Рукавишников — чужой по сути человек здесь, в этом времени, стал мне родным. И тут же прошила мысль: «Настя»…

Я вытер слезы, встал и быстро вышел из комнаты.

Анисим рыдал, прислонившись лбом к стене.

— Ну хватит, хватит, — я обнял его, похлопал по спине, понимая, что сейчас любые слова будут лишними.

— Иван Васильевич в себя пришел… — зашептал он. — Бадмаев даже ничего не успел сделать,да и не надо было ничего делать. Сам глаза открыл и про тебя спрашивает, мол, где Федя? А я стою и не знаю, что ответить. Думаю, скажу — а ему хуже станет.Сказал. Не смог скрыть. Думал, ругаться будет, всегда ругается наш Иван Васильевич… — Анисим снова всхлипнул и поправился:

— … ругался.Ноне стал. Помолчал, нахмурился правда, но ничего не сказал — сразу-то. Только всех из комнаты попросил выйти, а сам велел бумагу дать и карандаш. Письмо написал, — Анисим сунул руку в карман и вытащил запечатанный конверт.

Я взял, но не спешил открывать.

— Дальше что было? — спросил приказчика.

— А дальше еще несколько писем написал, велел тут же доставить, — ответил Анисим. — Иван Васильевич прилег, уснул. Так спокойно спал, так ровно дышал. Ну я оставил с ним Глафиру Сергеевну… И Настя там же была, а сам отправился поручения выполнять. Лично доставил по адресам.Вернулся в Рождествено, а там уже Васька, чтоб его разорвало, прости Господи… Еще Ивана Васильевича земле не предали, а он уже наследство делит, — заикаясь от рыданий, сообщил Анисим. — Елена Ивановна у постели отца сидит, едва живая от горя, а этот… совсем стыд потерял. А Иван Васильевич преставился, как я с письмами уехал. Во сне. Не сразу даже поняли, что отошел… — его плечи снова мелко затряслись, всхлипы стали громче.

— Анисим, ты помнишь, что мне обещал? — я с силой оторвал его от стены и посмотрел прямо в глаза. — Ты обещал позаботиться о Насте. И я жду, что ты выполнишь обещание.

— Конечно, Федор Владимирович, как же иначе? — он успокоился, но слезы так и бежали по щекам и горестные складки у губ никуда не делись. — Что прикажете?

— Пока ничего. Просто будь наготове. И передай Насте, что со мной все в порядке, — сказал ему. — Иди, Анисим, не оставляй Настену одну. Я к ночи буду на берегу пруда, у беседки. Помнишь, где по прошлом годе лакею шею свернули? Вот там меня жди. Откроешь ход в доме, когда все уснут.

— Да ведь ночь бдеть будут у тела, псалмы читать, — напомнил Анисим.

— Чужих-то все равно не будет, — возразил я. — Елена Ивановна всю ночь точно не просидит. Двое ребятишек дома, третьим в тягости. Ей Набоков не разрешит ночь не спать. А Глафиру Сергеевну бояться не стоит. Иди, — я подтолкнул приказчика к выходу.

Сам вышел следом и встал на крыльце. Анисим прошел к пролетке, подволакивая ноги, словно старик. Сильно его подкосила смерть Рукавишникова, так, что не смог влезть в пролетку. Ему помогли. Рядом с ним устроился один из боевиков Камо.

Вернулся в дом,сел за стол, обхватил голову руками. Ситуация сложная, и загнал меня в нее Бокий. Если до побега — или похищения? — еще был шанс оправдаться, то теперь я автоматически стал главным подозреваемым. В город соваться сейчас нельзя, в Рождествено тоже. Причем уверен, что за Настей тоже следят.

Как Камо удалось вывезти Анисима из поместья и не привести за собой филеров? Хотя, что удивляться? Настолько я помню биографию Камо, он всегда проводил технически безупречные, просто совершенные операции.

Итак, что я могу сейчас сделать?

Пойти сдаться властям?

Глупо.РотмистрСпиридович такого провала сразу после переезда из Киева в столицу просто не допустит. И если я приду сам, шанса оправдаться мне просто не дадут, повесят на меня всех собак…

Залечь на дно?

Можно, но только если останусь с социалистами-демократами и активно начну участвовать в их делах. Бокий организует поддельные документы, помогут с переездом и работой в Европе. Не за бесплатно, не запросто так — это естественно. Но тогда Настя остается одна и, скорее всего, станет заложницей у охранки. А ведь она очень уязвима сейчас.

Категорически нет! Бежать из страны я точно не буду.

Что остается?..

А остаются Набоков и Бадмаев…

Владимир Дмитриевич обладает большими связями и большими знаниями. В любом случае надо с ним хотя бы посоветоваться. В отличии от Василия, у Набокова ко мне нет неприязни. Причин считать меня соперником в деле о наследстве его супруги, моей тетки —тоже нет.

А вот с Петром Александровичем сейчас лучше не контактировать. У Бокия с бурятом отношения гораздо более тесные, чем у меня. И если будет нужно, Бокий с Бадмаевым сам договорится о помощи.

Остается решить, как сделать мою встречу с Набоковым необходимой — в глазах того же Бокия?

Сердце все еще щемило и я поднес руку к груди, потер. Под рукой зашуршала бумага. Я сунул руку во внутренний карман и вытащил письмо, которое написал мне перед самой смертью Иван Васильевич.

Прочел и тут же спрятал обратно.

«Спасибо, дед! Ты даже после смерти мне помогаешь», — подумал я.

Послышались осторожные шаги, надрывно скрипнула давно не смазанная дверь, и на пороге комнаты возник Бокий.

— Последние новости из Рождествено и города, — быстро проговорил он. — В Рождествено после смерти Ивана Васильевича и твоего исчезновения полная чехарда.С Анисима толку мало, из него как будто воздух выпустили. Или душу вынули. Ходит, как потерянный, на стены натыкается.Хорошо, что появился Набоков. Владимир Дмитриевич взял все организационные вопросы в свои руки. Василий тоже там крутится, но только мешает. Устроил скандал Набокову по поводу наследства. Владимир Дмитриевич аккуратно поставил его на место. Сказал, не время-де. Пройдут похороны, объявится законный наследник Федор Владимирович,мол,тогда и поговорим. Тем более, что завещание ещё не вскрыто. У Василия случился нервический припадок. Но слуги говорят, что припадок припадком, но в кабинет Ивана Васильевича всеми способами пытается проникнуть. Пока без успешно.

Бокий замолчал и испытующе посмотрел на меня.

— А Настя как? Видел её? — глухо спросил я.

— Да жива она. И здорова. Письмо вот тебе передаёт, — Бокий сунул мне лист бумаги, сложенный вчетверо.

Я схватил письмо. Торопливо развернул. Глеб деликатно отвернулся.

«Любимый мой друг Феденька, тебя как забрали жандармы, так места себе не находила. Узнала, что ты жив и на свободе, аж сердце возрадовалось. Феденька, уезжай. Не надо из-за меня оставаться и подвергать себя опасности. Бог есть на свете, он позаботится о нас с ребенком. Люблю тебя, больше жизни. Твоя Настя», — прочел я.

На душе стало тепло. Настя никогда не думает о себе, но такую жертву я не приму. Все равно буду рядом…

— Прочитал? — голос Бокия вырвал меня из раздумий. — Как говорят некоторые мои товарищи по борьбе: «Любовь чувство буржуазное, но нам свойственное», — он ободряюще похлопал пеня по плечу. — Вести плохие, — Бокий сказал это ровно, таким тоном, каким сообщают об урожае пшеницы или прибытии поезда. — Так вот, дальше такая оказия… В охранке сейчас форменный скандал. Дело в том, что Спиридович пока числится по Киевскому охранному отделению. А в Санкт-Петербург приехал, разыскивая некоего «Гранина» или «Дмитрия» -организатора покушений на губернатора харьковского и на губернатора уфимского. И так Спиридович всех тут в оборот взял, что в Петроградском департаменте полиции стонут. После убийства Плеве ротмистр вообще почувствовал, что все нити у него в руках. А тут и письмецо ему подкинули с указанием на воспитанника Рукавишникова — на тебя, то есть. Там написано, что сам ты, дескать, хоть и не главный закопёрщик, но все знаели покушением на министра внутренних дел на месте руководил. Спиридович тут же отправил жандармскую команду для твоего ареста. Но, у нас тоже свои информаторы имеются и мы перехватили тебя. Иначе беседовал бы сейчас с Александром Ивановичем с глазу на глаз. И вряд ли бы после допроса Спиридовича жив остался.

— А Зубатов по поводу расследования какие меры предпринял? — я не зря задал этот вопрос: змеиный клубок в Министерстве внутренних дел был настолько туго скручен, что не расплести — только рассечь. И смерть министра внутренних дел Плеве оказалась как раз той пресловутой палкой, которая разворошила осиное гнездо.

— А что Зубатов? — Бокий прошел к столу, сел напротив меня. — У Зубатова сейчас сложное положение.Плеве недолюбливал его и хотел снять с должности. Так что думаю, Зубатов втайне благодарен бомбистам. Но, как начальник Особого отделения, он дал Спиридовичу, как говорится, карт-бланш. Да и генерал-прокурор Муравьев уже доложил царю о тебе — это Бадмаев мне сообщил. Так что, считают тебя, Федор,организатором убийства Плеве, и вряд ли отмоешься от этого обвинения. Заметь, только потому, что других зацепок нет. Исполнители мертвы. Свидетели только ты и дед твой. Но дед, царствие ему небесное, преставился. Если бы эсеры взяли на себя ответственность за взрыв, было бы проще оправдаться. Но заявлений никто пока не сделал — тишина. Не удивляюсь, эсеры всегда были осторожными.

— Вечером мне надо быть в Рождествено, — сказал я твердо.

— А вот этого я бы вам не советовал делать, — Бокий вдруг снова перешел на «Вы». — За усадьбой наблюдают, причем очень активно и очень серьезно.

— Ну оцепление же не поставили? — я принял предостережение к сведению, не стал отмахиваться, однако для себя решил, что попаду в Рождествено любой ценой.

— Нет, не оцепили, но посты стоят. И разъезды казаков по парку — из собственного Его Императорского Величества конвоя. Спиридович использует все, чтобы поймать тебя.

— Так и мы используем все, чтобы попасть туда, — я непроизвольно сжал кулаки. — Где мы сейчас находимся?

На вопрос ответил вошедший в комнату Камо:

— Прости друг, сказать не можем. Но помочь надо… Это святое дело — с отцом проститься. Ты поступаешь как настоящий мужчина.

— Мне нужно попасть на берег Оредежа, в районе Выры. Незаметно. И чтобы лодка была на месте, — изложил свою просьбу.

— Хорошо, — Камо кивнул. — Мои люди доставят тебя туда. Лодка тоже будет.

Он прошел к буфету, вытащил из его недр большое блюдо, протер полотенцем и водрузил в центр стола. Потом открыл двери и что-то крикнул по-грузински. Из его речи я понял только одно слово: «Вано».

Появился высокий, широкий в плечах и тонкий в талии парнишка. Совсем молоденький. Он нес в руках бумажный пакет. Парень быстро прошел к столу, выложил на блюдо курники, явно испеченные недавно. Аромат свежей сдобы заполнил комнату, вытеснив запах сырости. Рядом он положил зелень и вяленое мясо — тонкие, темные полоски.

— Это земляки передали, в Петербурге у них лавка, — зачем-то пояснил Камо.

Парень вышел и скоро вернулся с самоваром.

Я ел, потому что надо было поесть, силы потребуются, но вкуса еды не чувствовал — совсем.

Казалось, этот день бесконечный. Тянется и тянется, и никакого намека на вечер. Но в какой-то момент Бокий посмотрел на часы и коротко бросил:

— Пора.

Мы вышли во двор, и я даже присвистнул, увидев лакированное, дорого украшенное ландо. Рядом коляска — не та, старенькая, обшарпанная, на которой меня привезли сюда. Оба экипажа запряжены чистокровными лошадьми. Красавцы потряхивали гривами, переступали изящными тонкими ногами,нервно раздували ноздри.

В коляске сидели два грузина в черкесках и папахах. У одного в руках бубен, второй держал вожжи. В ландо такая же колоритная компания.

— Ну, с Богом! — пожелал Бокий, когда я уселся третьим между двумя горячими кавказскими парнями.

На берег Оредежа прибыли очень скоро. Заброшенная дача, оказывается, была совсем недалеко от усадьбы. Мне даже показалось, что она находится на наших землях. Скорее всего, так и есть. Гатчина — старая дачная местность.

На берегу Оредежа нас уже ждали. Между рекой и прудом стоял шатер, уже горел огонь в мангале, над водой Оредежа вился сизый дымок костров. Рядом с мангалом грузин в одежде попроще, старый, седой, нанизывал на шампуры мясо. Он что-то скомандовал своему молодому помощнику, тот бросил в огонь несколько зеленых веточек и тонкий, терпкий аромат майорана поплыл над поляной.

В шатре пел грузинский хор. Я с удивлением узнал мелодию. «Где же ты моя Сулико», — выводили певцы. Настоящее грузинское многоголосье — заслушаться можно.

Тут же, на раскладных стульчиках, сидели три барышни. С ними пожилая матрона в дорогом платье, с жемчугами на неохватной груди.

Девушки слушали кого-то из красавцев-мужчин и заливисто смеялись. Женщина — я так и не понял, мать, бабушка или просто компаньонка — одергивала их.выговаривая что-то по-грузински.

Подъехали две телеги, с них сгрузили столы, стулья. Кавказцы в одежде попроще установили их рядом, накрыли длинной, больше похожей на простыню, скатертью. Один столик поставили чуть поодаль. Рядом с ним встал плотный мужчина в белом поварском колпаке и в чистом фартуке. Он что-то скомандовал — гортанно, громко. К его столику понесли кастрюльки, судочки, блюда под крышками.

Лодка тоже была. Точнее — три лодки. Одна стояла на песке, на половину вытащенная на берег пруда, а две покачивались на воде, в каждой дама с белым зонтиком и мужчина на веслах. Дамы весело смеялись, одна вела рукой по воде, стараясь сорвать кувшинку.

— Нормально вы тут скрываетесь, — я хмыкнул.

— Слушай, революция — веселая вещь, ее нужно весело делать! — Камо широко улыбнулся. — Мы ж не эсеры, — и он, передразнивая, затянул:

— Вы жертвою пали в борьбе роковой… — хмыкнул и продолжил развивать тему:

— Или так: если ж погибнуть придется в тюрьмах и шахтах сырых, дело пускай отзовется на поколеньях живых.

— Э, зачем так грустно поешь? — перебил его один из присутствующих на «пикнике». — Когда придется, тогда и придется. Это Бог сам тебе скажет,как погибать будешь. А пока жить надо, шяшлык кушять, вино пить, — и он поднял вверх руки, в каждой из которых держал по две бутылки из темного стекла.

На берегу было суетливо. Даже если бы я захотел, то не смог бы посчитать, сколько всего народу собралось здесь. Черкески, пиджаки, папахи, котелки — люди постоянно передвигались по поляне.

Отдыхающие веселились, песни, смех, гортанный грузинский говор. В этом шуме даже не сразу заметили двух всадников в казачьей форме. Я отвернулся, сделав вид, что поправляю упряжь лошади, запряженной в телегу.

— Добрый вечер честной компании! Позвольте узнать, что вы здесь делаете? — гаркнул один из казаков, привлекая к себе внимание.

К нему тут же подлетел Камо, держа в одной руке шампур с шашлыком, а в другой рог — на литр, не меньше.

— Как вовремя вы к нам подъехали! — радостно воскликнул он. — Все собрались, только вас ждали!

Я отметил, что сейчас Камо говорит на очень ломаном русском, и акцент у него сильно преувеличенный.

— По какому поводу собрались, господа хорошие? — спросил второй казак, стараясь не смотреть на рог с вином. Он отвел глаза, жадно посмотрел на шампур с мясом, сглотнул слюну.

— День ангела у моей дочери, — тут же, прервав беседу, к казакам повернулся большой, плотный мужчина.

Я даже оторопел, узнав в нем Манташева — промышленника, который серьезно занимался нефтью, буквально перекрыв конкурентам все подступы к Кавказским месторождениям. Как я слышал, не так давно этот солидный господин выкупил у братьев Нобелей Бакинские нефтяные промыслы. Интересные друзья у Бокия, состоятельные и с большими связями.

Я взял у одного из парней большой казан на треноге и направился к повару. За мной следом пошли еще трое — один с продуктами в корзине, двое с охапками дров.

— Господин Манташев, вы же понимаете, у нас дело государственное, беглого преступника ловим, — сделал еще одну попытку казачий поручик.

— Дорогой, конечно понимаем, дело государственное, важное, — Манташев всплеснул руками и тут же хор в шатре грянул:

— Боже царя храни, сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам…

При первых же тактах государственного гимна казаки спрыгнули с лошадей, стащили с голов фуражки и вытянулись по стойке смирно…

Камо все-таки молодец! Хочешь что-то спрятать — спрячь это на самом видном месте. Я усмехнулся. Помогал возле мангала, но краем глаза продолжал наблюдать за казаками.

Хор вывел последнюю ноту и в наступившей тишине Манташев торжественно произнес тост, который лишил казаков последнего шанса остаться трезвыми.

— За здоровье его Императорского Величества и всей его августейшей семьи!

Тут же молодые ребята в черкесках торжественно выступили вперед. У одного в руках был поднос, уставленный тарелками с мясом, зеленью, хлебом. У второго тоже поднос с двумя серебряными кубками, каждый по поллитра, не меньше.

— По уставу не положено… — несмело попытался возразить тот из казаков, что помладше, хотя сам понимал, что отказаться выпить за здоровье Государя Императора — больший грех, чем напиться во время несения службы.

Манташев подождал, пока казаки опустошат кубки и, не дожидаясь, пока закусят мясом, провозгласил:

— А теперь выпьем за то, чтобы у Государя Императора родился сын и наследник престола Российской Империи!

Тут же подскочил парнишка с бутылью, оплетенной лозой и снова наполнил кубки.После такого тоста им пришлось выпить. Хозяин «вечеринки» подождал, пока гости съедят по куску мяса и продолжил:

— А теперь за процветание и победы русского оружия!

И снова кубки наполнены до краев.

Тосты шли один за другим. Казаки оказались крепкими ребятами, пили наравне с кавказцами, привычными к обильным возлияниям. Пили за здоровье дочерей Манташева. Потом за здоровье самого Манташева. Последний тост был за хорошую погоду. На погоде казаки сломались. Тот, что постарше, полез обниматься с кем-то в черкеске. Молодой казак, пробормотав:

— Я немножко посижу, что-то ноги ослабели, — и рухнул тут же, навзничь, в траву.

На коней казаков грузили парни в черкесках и папахах.Почувствовав под собой седла, они немного пришли в себя. Казак постарше даже приосанился и вдруг запел — громким, хорошим баритоном:

— По Дону гуляет, по Дону гуляет, по Дону гуляет казак молодой. А дева-то плачет, а дева-то плачет, а дева-то плачет над быстрой рекой…

— О чем дева плачешь, о чем дева плачешь… — подхватили грузины в шатре, красиво разложив песню на голоса.

Провожали пьяных в дымину казаков под переливы грузинской акапеллы.

— Ну что, пошли? — Камо подошел ко мне и положил руку на плечо. — Спасибо господину Манташеву, помог, — он первым направился к берегу и на ходу добавил:

— Он всегда помогает.

— Манташев армянин. Ты тоже армянин. А где грузин столько нашли? — поинтересовался я, кивнув в сторону хора.

— Все люди — братья, — ответил Камо коротко.

На лодке кроме меня сидел еще один — тоже выходец с Кавказа, но в обычной, ничем не примечательной одежде. Он уже положил руки на весла и, когда Камо устроился на скамье рядом со мной, сразу начал грести.

Пруд небольшой, переплыли минут за пять.

— Я не пойду с тобой, — сказал Камо уже у самого берега. — Буду здесь ждать. Ты сильно не торопись, но и не задерживайся надолго. Небезопасно.

Я кивнул, спрыгнул с лодки на берег. И тут же был свален с ног. Волчок махал хвостом, лизал мне лицо, повизгивал от радости.

— Волчок, фу! Фу, кому сказал!

— Он соскучился, — услышал я голос Насти. — И я тоже.

Встал на ноги, привлек жену к себе. Настя заплакала — тихо и горько. Она была бледна, траурное платье только подчёркивало эту бледность. Волосы убраны под косынку. Под глазами темные круги. Глаза красные от слез. В руке —скомканный платочек.

— Феденька, как же так? — прошептала она. — Иван Васильевич умер. Ты в бегах. Что дальше будет?

Впервые я не смог ей сказать: «Все будет хорошо, Настенька».

— Настя, посмотри мне в глаза? — я осторожно приподнял ее голову и заглянул в ее лицо. — Сейчас плохо, очень плохо, но так будет не всегда. Ты веришь мне?

— Верю, — шепнула она, — но тяжело, Феденька. Зря ты мне часы подарил тогда, — она вдруг с упреком посмотрела на меня. — К разлуке это. Примета плохая.

— Плюнь на приметы, Настя, просто забудь. Все будет хорошо! Даже если сейчас плохо, потом все равно будет все хорошо!Веришь?..

Она кивнула.

— Пойдем в дом, — я обнял жену и направился к беседке, где у подземного хода уже маячил Анисим.

Настя сунула мне в руку свою маленькую ладошку и крепко сжала. Будто боялась, что я исчезну. Анисим зажег свечу и, когда мы вошли, закрыл за нами дверь. Не смотря на то, что пол, стены и свод были выложены камнем, в тоннеле пахло сырой землей и почему-то грибами. Летний теплый вечер тоже остался там, за дверью. Здесь было пронизывающе сыро, по ногам тянуло сквозняком. Настя задрожала и я обнял ее.

— Тебе надо было вернуться во флигель, — запоздало спохватился я.

— Нет, Федя, я с тобой хочу подольше побыть, — так же, шепотом, возразила жена. — Хоть на пять минут подольше.

— Ничего, ничего, — приговаривал Анисим, вроде бы подбадривая мою жену, но я понял — себя самого, — сейчас еще шагов сто пройдем — и в поместье.

— Не знала, что здесь потайные ходы есть, — прошептала Настя очень тихо, словно опасаясь, что кто-то может услышать.

В доме было тихо и мрачно. Зеркала завешаны темной тканью. В воздухе чувствовался легкий чад горящих свечей, и тот особый запах, какой появляется в доме, где лежит покойник.

Мы подошли к дверям большой угловой гостиной, за которыми находился гроб с телом Рукавишникова. У дверей едва не столкнулись с Глафирой Сергеевной.

— Федор Владимирович, — поприветствовала она и сразу же доложила:

— Настенька весь день на ногах, уж вы прикажите, чтобы прилегла ненадолго. Я уговорить не смогла.

— Настя? — я вопросительно посмотрел на жену.

Она потупилась и тихо, но твердо сказала:

— Я буду с тобой, никуда не отойду.

— Настя, я хочу побыть с дедом. Один, — обнял ее, поцеловал куда-то в висок. — Я никуда не исчезну. Просто мне нужно будет вернуться… туда, где безопасно. А тебе надо отдохнуть.

Она обвила мою шею и, никого не стесняясь, прильнула к моим губам. Я целовал жену, забыв обо всем. Наконец, передал Настю Глафире Сергеевне. Женщины, шурша подолами платьев, удалились.

Анисим распахнул двери и я вошел первым. Воздух спертый от запаха воска и ладана. Шторы из тяжелого лионского шелка модного темно-бордового цвета плотно задернуты. Рассеянный свет белой ночи едва пробивается сквозь них.

Чуть поодаль сидит дьячок, читает псалтырь — монотонно, на церковно славянском.

— Да воскреснет Бог, да расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящие его… — услышал я.

В изголовье гроба огромный киот с фамильными иконами в серебряных окладах. Перед ними теплится лампадка, бросающая дрожащие блики на полированный массив гроба.

Гроб стоит на столе, накрытом большой, до самого пола, белой скатертью. Гроб сделан из полированного черного дерева, блестящий. Крышка стоит неподалеку, прислоненная к стене.

В ногах две массивные вазы, которые, как я помню, дед купил не так давно в магазине Фаберже, неподалеку от конторы, на Большой Морской улице. Лилии, стоящие в них, источали резкий, удушливый аромат.

Я словно боялся посмотреть на деда, словно где-то в душе оставалась надежда, что все это ошибка или дурной сон. Взгляд цеплялся за предметы обстановки, за детали, за все, что угодно, только бы не видеть деда мертвым.

Все-таки посмотрел.

Иван Васильевич лежал в гробу неестественно прямо, словно восковая фигура. Под головой мягкая бархатная подушечка.

— Елена Ивановна что удумала… положить под голову подушку, расшитую бисером, — тихо произнес Анисим, я даже не слышал как он подошел и встал рядом. — И ведь положила. Я убрал, спрятал. Положил нормальную подушечку. Мягонькую. Что ж Иван Васильевич там… — Анисим вздохнул — тяжело, горестно и перекрестился, — там… — всхлипнул, — на бисере лежать будет. Голова заболит…

Я ничего не ответил, вообще никак не прокомментировал. Понимал, что у Анисима сейчас вся его жизнь рухнула, рассыпалась по кускам.

Я смотрел на деда…

Волосы гладко причесаны, смазаны бриолином и расчесаны на пробор. Дед терпеть не мог проборы, его шевелюра всегда была слегка лохматой. Вспомнилось, как он запускал руку в волосы и всей пятерней проводил по шевелюре, когда злился.

Лицо желтое, черты заострились, застыли в строгом спокойствии. Одет в белую сорочку с накрахмаленным жабо, воротник расстегнут, обнажая синевато-бледную шею, поверх рубахи строгий сюртук.

Сверху бархатное малиновое покрывало с золотой бахромой по краям, полностью скрывает нижнюю часть тела. Руки сложены поверх, в руках маленький серебряный крест. На безымянном пальце массивная печатка с вензелем…

— Иван Васильевич, спасибо вам… За все спасибо, — прошептал я.

— Он слышит, он все слышит… Душа его здесь будет, пока Господь в рай не призовет, — Анисим подошел к столику неподалеку, где стоял чайник и кружки с остывшим чаем. Машинально слил остатки в одну из кружек и налил свежего чая. Поднес поближе к дьячку, поставил рядом. Тот благодарно кивнул, не прерывая речитатива.— Завтра в церкви отпоют, — сообщил Анисим, — потом в склепе, здесь же, в Рождествено, похоронят. Будет лежать рядом с женой своей покойной — Ольгой Николаевной, и с отцом вашим, Владимиром Ивановичем.

— Анисим, ты сам как? — я только сейчас заметил как за эти дни сильно сдал верный дедов приказчик, хотя — скорее, верный друг.

— Держусь пока. Благодарствую, Федор Владимирович, что поинтересовались. Буду вот за склепом ухаживать, цветы носить. Разговаривать с Иваном Васильевичем… Поди услышит там у себя — на небе… — Анисим расправил на покрывале несуществующую складку, подошел к изголовью гроба, поправил подушку под головой покойника. — Если Василий не выгонит. Он тут уже разорялся, что продаст Рождествено к такой-то матери. Правда, ругательства на французском говорил, но суть та же.

— Ты не переживай, Анисим. Я на Настю доходный дом в Санкт-Петербурге переписал. Да и по закону ты опекун, имеешь право деньгами распоряжаться. На улице не останешься, — успокоил его.

— Да я и так не останусь. Иван Васильевич платил мне щедро, а тратить-то некуда было. Скопил на старость, поди не буду сухари в воде размачивать да шамкать беззубым ртом, когда совсем дряхлым стану, — приказчик вдруг бухнулся на колени, прижался лбом к гробу и запричитал — тоненько, от того еще более горестно:

— Иван Васильевич, благодетель наш, на кого ж ты нас покинул… Сиротами нас оставил, детей твоих и сподвижников, и слуг преданных… Да как же мы одне, во тьме спотыкаючи, брести будем по этой жизни…

— Анисим, — я положил руку ему на плечо, — скорблю вместе с тобой, но мне в кабинет надо. И тебе надо со мной.

— Да-да-да, Федор Владимирович. Иду уже, — он, кряхтя, встал на ноги, низко поклонился покойнику и, шаркая ногами, пошел к дверям.

— Прощай, дед, — я тоже поклонился. — Пусть тебе там вход в Беловодье откроется, — пожелал покойнику и тоже направился к двери.

По пустой, темной лестнице поднялись в кабинет. Анисим включил верхний свет, прошел к столу, погладил рукой темное дерево.

— Больше Иван Васильевич здесь не будет делами управлять, — вздохнул он.

— Анисим, иди сюда, — я подошел к панели, скрывающей вход в потайную комнату, где находился дедов «музей». — Смотри внимательно, какие плашки на панели нажимать. Порядок простой, не запутаешься.

И я медленно, чтобы Анисим запомнил, показал ему расположение нужных фрагментов мозаики. Панель отошла в сторону. Приказчик, увидев, какие сокровища расставлены вдоль стен и на столе, занимающем почти весь центр потайной комнаты, ахнул:

— Такая красота… Даже трогать жалко.

— Вот и не трогай. Это я тебе показываю на тот случай, если что-то плохое со мной будет. Или к Настиным деньгам доступа не станет. Здесь золота столько, что хватит на всю жизнь.

Я прошел внутрь, из мешка с самородками зачерпнул горсть. Анисим метнулся назад в кабинет и вернулся с накидкой — сдернул с кресла.

— Давай помогай, — поторопил Анисима.

Вдвоем мы быстро пересыпали примерно треть содержимого из мешка.

— Неси к пруду. Только осторожно, через черный ход. Там люди ждут, отдашь им, — дал указания приказчику.

— А вы, Федор Владимирович? — спросил Анисим, с трудом взваливая узел на плечо.

— Мне здесь еще кое-какие бумаги надо забрать, — ответил ему.

Анисим вышел.

Я подошел к столу. Бумаги лежали в беспорядке, которого Рукавишников при жизни никогда не допускал. «Василий уже здесь похозяйничал», — подумал я с неприязнью.

Достал письмо, которое дед написал мне перед самой смертью, перечитал.

«Федор, в Рождествено, у меня в кабинете, в потайном ящике секретера, лежат для тебя бумаги. Прочти обязательно. Ну и написал важным людям, примут участие в твоей судьбе. Не допустят, чтобы тебя на каторгу за то, что ты не сделал, отправили».

Подошел к секретеру, нажал кнопку сбоку. Ящик выдвинулся с легким щелчком. Внутри лежал всего один лист бумаги, свернутый вчетверо. Я развернул. Еще одно письмо.

«Дорогой Федор, — было написано каллиграфическим почерком деда, — не успел тебе сообщить важные новости из Потеряевки. Дальше Анисим будет писать, под мою диктовку. Я скоро представлюсь, чувствую уже, что коснулась меня Божья думка»…

Дальше совсем по-другому, скорописью, с сокращениями и не очень грамотно. Почерк Анисима всегда был причиной раздражения для деда.

«Не успел тебе рассказать, все откладывал, не мог решить, надо ли тебе это знать? Но надо. Управляющий с отчетом по Потеряевскому руднику прислал отчет по той компании немцев, которые сгинули в шахтах. Он с инженером и горщиками обыскали то место, где одного из сыновей того казака — Ильи Черных — едва жизни не лишили. И нашли премного интересного. Предметы странные, даже бесовские, но я их в потайной комнате припрятал, там найдешь, если будет на то нужда. Спрятал за горками, на самом верху. А вот у слуги Рихтгофена отобрали все бумаги, еще до того, как полицейские приехали со следствием. Тетрадь написана шифром.Васька, сукин сын, очень этой тетрадью заинтересовался. Но я отдал тетрадь в надежные руки, человеку, который и верен нам, и любую загадку отгадает. Особенно, если она на его языке составлена. Отправил тетрадь фельдъегерской почтой в Барнаул, Звереву. С просьбой передать ее на расшифровку Фердинанду Егоровичу Зассу. Если возникнет нужда — заберешь у него лично. Больше никому в руки он те бумаги не даст. Может, в тех бумагах написано, как пройти в Беловодье. Прощай, внук. Чувствую, больше не свидимся на этом свете. А уж на том — как Бог даст»

Я вернулся в «музей», прошел вдоль стеллажа к самой стене и, пошарив рукой за сверкающими горками, нащупал холщовый мешочек. Смотреть не стал — время уже к утру, надо убираться отсюда. В любой момент может зайти кто-нибудь из домашних.

Вышел, поставил панель на место, убедившись, что она плотно закрыла вход в потайную комнату. Выключил свет и только вступил в темный коридор, как услышал топот на лестнице.

— Да здесь он, здесь, — раздался голос Василия, слишком громкий в скорбной тишине дома. — Я своими глазами видел, как свет в кабинете горел.

Я быстро метнулся назад, в кабинет. Распахнул окно и, взобравшись на подоконник, прыгнул вниз. Не слишком высоко, второй этаж. Но приземлился неудачно, подвернул ногу.

Тихо выругался. Быстро, насколько позволяла боль в ноге, прошел к деревьям. Буквально через пару минут после того, как скрылся в зарослях сирени, мимо пробежали несколько человек в штатской одежде.

Тут же, с другой стороны послышались крики жандармов:

— Прочесать сад! — командовал кто-то. — Разворачивайтесь в цепь! Не мог он далеко уйти!

Я не мог бежать. Нога пульсировала глухой, горячей болью, каждый шаг давался с трудом. Надеюсь, не перелом. Стиснув зубы, двигался дальше. Сад сейчас казался западней, а не райским уголком, как прежде.

Жандармы идут цепью. Кажется, что слышу их шаги — четкие, хозяйские. Ветки хрустят под их сапогами.

Перебежка. Еще одна. Стараюсь беречь левую ногу. Прыжок из окна кабинета был, конечно, глупостью. Можно было вернуться в потайную комнату, отсидеться до вечера.Точно говорят, что задним умом богат человек.

Добраться до берега пруда — и я спасен.

Снова нырнул в кустарник. Господи, кто додумался посадить в саду можжевельник?.. Затаился.

В просветах между ветвями вижу мундиры жандармов, тускло поблескивающие бляхи на поясах. Один из них кашлянул потом расчихался. На него кто-то шикнул. Я замер, затаил дыхание. Сердце застучало где-то в горле. Какая-то наглая букашка настырно лезла в нос, смахнул ее с лица. Задел ветку. Раздался резкий щелчок. Сломанная ветка упала на голову. Я вжался в землю.

Жандармы уже прошли. Задержались бы на минуту — услышали бы. Уже хотел проползти дальше, но заметил яркую одежду Василия Рукавишникова. Он сегодня в пронзительно-желтом сюртуке. Даже сейчас, когда умер отец, он не надел траурную одежду. Но — мне его видно хорошо.

— К пруду идите! К пруду! — кричал он жандармам. — Там подземный ход в дом!

Берег пруда совсем близко. Уже видна беседка. Жаль, дверь в потайной ход нельзя использовать, там уже ждут.

Перебежками миновал аллеи, прополз мимо оранжереи, к пруду спустился с другой стороны от беседки. Возле беседки топтались жандармы, мне их хорошо видно, но они в мою сторону не смотрят.

Лодки на воде видно не было. Манташев со своими джигитами, барышнями и шатром уже убрался с противоположного берега.

Затаиться в ивняке? Плохая идея. Если начнут прочесывать берег, найдут сразу.Я стянул с себя пиджак, запоздало пожалев, что нагреб золотых самородков в карманы. Бросил тут же, у ствола ивы. Проверил холщовый мешочек, который дед припрятал для меня в своем музее. Развязал тесемки и вытащил большой, с мою ладонь, ключ. Старинный, с завитушками и вензелями. В рукоятку вставлен камень — кроваво-красный, похожий на рубин. И еще похожий на тот камень, что я обнаружил зашитым в подкладку моей шубейки, когда только попал сюда.

Стержень ключа обвит рисунком— две змейки, переплетенные спиралью, головами вниз, кажется, будто они выползают из камня. У самой бородки ключа змеиные головки встречались, соединяясь раздвоенными языками.

В рукоятке ключа петля, в нее продета массивная серебряная цепь.

Я надел цепь на шею, предварительно сняв рубаху. Сапоги тоже стянул. Едва сдержал стон. Левая лодыжка распухла. Раньше думал, что подобное только в дешевых боевиках бывает, где герой во время бегства обязательно подворачивает ногу. Но нет — в жизни тоже иногда случаются подобные неприятности.

Вода рядом — до нее два метра, не больше, но это пространство хорошо просматривается с высокого берега у беседки, где топчутся жандармы. Я рванулся вперед, к воде, и сразу нырнул — благо, у берега глубоко. Плыл под водой,быстро, делал короткие быстрые гребки. Боль в ноге в воде отпустила.

В легких зажгло от недостатка воздуха. Вынырнул, вдохнуть.

Тут же раздались крики:

— Вон он! Уйдет!

Звук выстрелов, свист пуль…

— Не стрелять! Брать живьем! — послышался начальственный голос.

Выстрелы стихли. Но тут же раздался залп с противоположного берега.

— Стреляют, сволочи, господин поручик! — крикнул кто-то.

— Не стрелять, обходить по берегу!

Я снова нырнул, когда вынырнул, со стороны жандармов раздался хлопок.

С того берега, к которому я стремился, стреляли в ответ. Обожгло бок и вода вокруг меня начала краснеть. Но тут же меня подхватили чьи-то руки. Стрельба не прекращалась. Я выбрался на берег и похромал за Камо в заросли ивы. Лошади уже были готовы. Мне помогли взобраться в седло. Топот копыт, быстрая езда.

Камо знал дорогу по перелескам, как свои пять пальцев. Моя задача — следовать за ним и его боевиками и, желательно, удержаться в седле.

Очень скоро мы остановились у ворот загородного дома. Нас ждали. Ворота открылись сразу же. Я спрыгнул на землю и едва не взвыл, больная нога отдалась такой болью, что прошило, кажется, до самых мозгов. Тут же ко мне подскочили парни и подхватили под руки, помогая доковылять до крыльца небольшого, кирпичного особняка в два этажа.

— Господин Манташев любезно разрешил здесь остановиться. Правда, надолго нельзя, наверняка будут обыскивать все близлежащие усадьбы и дачи, — Камо первым вошел в дверь, придержав ее для меня. — Резо! Неси бинты, Федор ранен, — крикнул он, когда в гостиную кто-то заглянул.

Я прикоснулся к левому боку — пальцы окрасились кровью, но что странно, боли я не чувствовал.

— Слегка задело, — Камо взял бинт, оторвал большой кусок и, свернув в четверо, наложил на рану, сверху перевязал куском ткани, крепко затянув узел на груди.

Я посмотрел на опухшую ногу. Опухоль не синюшного цвета, просто красноватый отек. Перелома точно нет, иначе я бы вообще не смог передвигаться.

Стянул мокрые брюки, оставшись в подштанниках. Оторвал кусок ткани и наложил тугую повязку на лодыжку.

— Есть во что переодеться? — спросил у Камо.

— Найдем, брат, — он улыбнулся, что-то сказал на грузинском своим ребятам. Скоро мне принесли чистую, сухую одежду. Брюки, правда, были немного короче, чем требовалось, а рубаха едва застегнулась на груди, но это все же лучше, чем сидеть тут с голым торсом в мокрых подштанниках.

Едва успел одеться, как послышались голоса, ржание лошадей, чей-то смех за дверью. Вошел Бокий.

— Ну что, удалось проститься с де… — начал он и вдруг споткнулся на полуслове,глаза его расширились, рот приоткрылся.

Но он быстро взял себя в руки и уже деловым тоном спросил:

— Это он?

— Да, — ответил я, снимая с шеи цепочку.

Поднял руку, рассмотрел находку на свету. Камень в рукояти ключа пульсировал, казался живым.

— Ключик, ключик, где замочек… — пробормотал я.

— Что сказал, дорогой? — переспросил Камо.

— Ничего, так — детский стишок, — ответил ему и протянул ключ Камо.

Он отшатнулся.

— Нет. Мне нельзя, не имею права, — произнес он, заметив мой удивленный взгляд.

— Но у себя оставить я тоже не могу, — возразил ему. — А если попадусь в руки охранки?

Камо подошел ближе, осторожно, будто мог обжечься, взял ключ и осмотрел его.

— Надо в безопасное место. Я оставлю его на хранение у Александра Ивановича, — он взглянул Бокию в лицо, тот кивнул.

Камо подошел к одной из дверей и распахнул ее. Моему взгляду открылся кабинет. За столом сидел Манташев и что-то быстро писал. Услышав скрип двери, он вскинул голову. Я отметил, что не смотря на вчерашний бурный вечер и, скорее всего, бессонную ночь, нефтепромышленник был бодр и свеж лицом.

— А, дорогой гость! — воскликнул он бодро. — Проходи.

— Александр Иванович, можете вы взять на хранение эту вещь? — Камо вытянул вперед руку, на которой болтался на цепочке ключ.

— Почему нет, дорогой? Сейф у меня большой, все влезет, для всего место найдется, — он встал, прошел к большому сейфу справа от окна. Послышался скрежет открываемой дверцы. С моего места было хорошо видно содержимое сейфа и первое, что бросилось в глаза — тот самый слиток золота из дедовой потайной комнаты. Отлично! Значит, Анисим успел передать Камо мой «подарок».

Манташев взял ключ у Камо, тоже осторожно, кончиками пальцев и положил его на верхнюю полку. Кованая, украшенная чеканкой, дверца сейфа захлопнулась.

Азербайджанский промышленник подошел к Камо, положил ему руку на плечо и они вместе вышли к нам.

— Расписку писать надо или так доверяете? — вроде бы в шутку поинтересовался Манташев.

— Александр Иванович, какие могут быть расписки между своими людьми? — очень дипломатично ответил Бокий.

Я как-то слышал, что Манташев, при всем его уме и всей хватке, был очень обидчив и очень щепетилен.

— Нельзя без расписки. Умру завтра, как забирать свое будете? — он прошел к столу, достал из кармана сюртука толстую пачку ассигнаций и положил перед Глебом. — Это для начала. После оценки золота отдам остальное. Но самородок… — Манташев не нашел слов, просто поднес ко рту сложенные щепотью пальцы и громко чмокнул. — Пэрсик! — восторженно воскликнул он. — Такого ни у кого нет!

— Нам столько денег не надо, — Бокий проигнорировал восторги Манташева. — Пока не надо…

Он взял несколько ассигнаций, отодвинув пачку назад, к Манташеву. Я обратил внимание, что Глеб Бокий ведет себя с кавказским миллионером как равный. Даже того почтения, что он выказывал в гостях у Бадмаева, я сейчас не наблюдал. Скорее, кавказский нефтепромышленник обращался к Глебу, как к старшему.

— Как скажете, уважаемый, — Манташев слегка поклонился Бокию.

Он сунул пачку ассигнаций обратно в карман сюртука. В свете электрической лампы сверкнули камни в перстнях, блеснула золотая булавка на галстуке. Бокий рядом с ним, напротив, был подчеркнуто прост: темный сюртук, простой жилет, застегнутый на все пуговицы, никаких украшений.

— Александр Иванович, — медленно, как будто старался подбирать правильные слова, произнес Камо, — я человек долга, вы тоже человек долга. Но скажите по совести: вы не боитесь брать… — он замялся, явно отыскивая подходящее слово и не находя его. — Брать… такое?

Манташев хмыкнул, прошелся по комнате, заложив руки за спину. Шаги его были мягкими, почти кошачьими, неслышными на паркете.

— Бояться, дорогой мой, надо только одного: чтобы тебя не зарезали, пока ты спишь, — он подошел к окну, немного постоял к нам спиной, потом повернулся и посмотрел на Камо с улыбкой — так смотрят на детей. — А ключ — без замка он ничего не значит. Без замка он просто красивая вещь. Золото… Золото — искушение только для глупцов. Для меня оно — инструмент в достижении целей. Я за свою жизнь столько золота через свои руки пропустил, что даже от слитка в конскую голову размером мои руки не затрясутся. Ключ — другое дело… — Манташев остановился напротив меня. — Вы, Федор, как я наслышан, человек наблюдательный. Что скажете по этому поводу?

— Про ключ-то?.. — я не ожидал, что он обратится ко мне и на секунду растерялся. — Я скажу, Александр Иванович, что лучше для всех было бы, чтобы этот ключ никогда не появлялся на свет, — ответил как можно спокойнее. — Но раз уж он здесь… значит, так надо.

Манташев хитро прищурился, потом кивнул, словно услышал то, что хотел услышать.

— Умные слова. Редкие нынче, — он повернулся к Бокию. — Будет лежать у меня, сколько понадобится. Хоть день, хоть год, а хоть и все десять. А если я умру — у сыновей моих спросите. Они знают, что их отца никто и никогда не обманывал.

Манташев поклонился нам — всем сразу, и в этом поклоне было что-то восточное, совершенно не светское.

Бокий взял со стола оставленные ассигнации, пересчитал их неторопливо, с видимым удовольствием, хотя минуту назад отказался от лишних денег.

— Прощайте, Александр Иванович, а дальше — как Бог даст, — он поднял на Манташева взгляд — холодный, равнодушный.

Манташев открыл дверь. Мы вышли на лестницу. Камо первым, потом я, последним вышел Глеб. Тяжелая дверь закрылась за спинами с неслышным, мягким щелчком.

Пролетки уже ждали нас. Парни Камо переоделись и теперь выглядели просто — обычными извозчиками, работающими за гроши. Камо прыгнул в двухместную и первым выехал со двора загородного дома. Мы с Бокием отправились минут через пять, в четырехместной коляске с высоким пологом.

— А ты, Федор, с характером, — Бокий заговорил, когда уже достаточно отъехали от дома Манташева.

Я не ответил. Глеб достал портсигар, вытащил тонкую сигаретку, закурил.

Дорога до Санкт-Петербурга заняла два часа. Я молчал. Глеб тоже не стремился поддерживать беседу. Он явно нервничал — курил одну сигарету за другой.

Белая ночь заканчивалась, серея к утру, где-то за лесом уже начинало краснеть — рассвет.

Мы проносились мимо редких берез, потом через поле, дальше — мост через безымянную речушку. Небо над головой уже было бледным, с золотисто-розоватыми бликами от лучей восходящего солнца.

Я думал о деде. Иван Васильевич любил такие рассветы. Он, еще в пору моего пятнадцатилетия, когда только забрал меня в Рождествено, любил на рассвете выходить в сад. Бывало так вот, постоит, посмотрит на небо и скажет: «Смотри, Федя, новый день начинается. А ты в старом-то дне не наследил случаем?»…

Я тогда ничего не отвечал. Был бы действительно ребенком — не понял бы. Но взрослым умом долго пожившего на этом свете человека понимал — о судьбе говорит. Формально Рукавишников считался моим дедом, но кем был на самом деле? Скорее, другом…

Сейчас снова рассвет, и начинается следующий день моей жизни здесь — день, полный непредсказуемого…

Пролетку качнуло — съехали с проселочной дороги на мощеную.

— Ты, Федор, не серчай на меня, — Бокий повернулся ко мне и посмотрел — серьезно, хмурясь. — Без тебя нам ходу на Алтай нет, а за тобой сейчас настоящая охота открылась. И дело даже не в жандармах. Дело в… мягко говоря… «друзьях» Рифтгофена и Миллера.

— Понимаю, обратной дороги нет, и меня это не пугает, — ответил Бокию, но тут же задал вопрос:

— Кто такой на самом деле Манташев? Учитывая, что ключ для него не стал сюрпризом. Он будто ожидал, что мы его принесем.

Бокий не ответил сразу. Смотрел в сторону.

Потянуло гарью, навозом, помоями. Пролетка въехала на окраину столицы. Пошли кособокие домишки бедноты, сараи, будки дворников. Заспанные городовые шли своим привычным маршрутом. Петербург просыпался: где-то звенел колокол к заутрене, лаяли собаки, стучали подковы по мощеной улице — ранний извозчик вез купца в лавку.

Двухместная пролетка Камо ждала нас у перекрестка. Сам он сидел, положив ногу на ногу, и крутил в руках длинную ветку, иногда лениво обмахивался ею, отгоняя комаров. Увидев нас, кивнул — мол, все в порядке — и тронулся первым. Мы поехали следом за ним. Миновали Нарвскую заставу, потом Обводной канал, дальше места были знакомые и я вдруг понял, куда мы направляемся — на Мойку.

— Ты спрашивал, кто такой Манташев и почему он не удивился ключу? — вдруг решил ответить на мой вопрос Бокий. — Наверное, потому, что он более компетентен в этом вопросе, чем кто-либо. Манташев член ложи «Астрея», посвящен по рекомендации Путилова и Кандаурова. Так же член масонских лож «Гермес» и «Лотос». Он основал ложу «Юпитер». Да много что еще. Все его масонские титулы не перечислить.

Бокий снова замолчал, а я подумал: «Сам-то ты кто, Глеб Бокий? Манташев смотрит на тебя, как на старшего товарища, как подчиненный на начальника?»…

Чего еще я не знаю о революционерах? Люди, которые закладывали фундамент Советского Союза, теперь открывались мне совсем с другой, неизвестной до этого, стороны. Спрашивать об этом Бокия не стал. «Меньше знаешь — дольше живешь», — это правило сейчас стало как никогда актуальным.

Но от одного вопроса, все-таки, не удержался:

— Куда мы сейчас?

— К человеку, который укроет тебя на то время, пока готовим поездку на Алтай, — Бокий улыбнулся, впервые за сегодняшний день.

Пролетка остановилась перед простым, добротным домом. Самым обычным, но видно — хозяин не нуждается в деньгах, хотя и не выставляет своего богатства напоказ.

Камо уже стоял у центрального входа, поджидая нас.

— Здесь живет… — начал, было, я, но Бокий перебил:

— Живет. И будет жить, пока мы это позволяем.

Он толкнул дверь и первым вошел в дом — уверенно, без опаски и, даже, как-то по хозяйски.

Дом встретил нас прохладой и запахом сушеных трав, пчелиного воска и ладана. Мы скинули обувь в прихожей. Бокий, не глядя, пододвинул мне пару домашних туфель без задников.

— Не стесняйся, здесь своя обувка для гостей, — сказал Бокий. — Он тут дышать через раз разрешает, все боится, вдруг с кого пылинка упадет.

Мы прошли в горницу. Первое, что притягивало взгляд — печь. Большая, выложенная плиткой с синим, под гжель, рисунком.

Полы из широких, некрашеных досок, но чистые, выскобленные до бела. На полу — самотканые дерюжки, такие я застал еще в детстве, в своей прошлой жизни. Помню, мать с бабкой резали старые тряпки на тесемки, связывали узлами, а я — еще пацан — сматывал их в клубки. Потом бабка ткала такие же вот половички на самодельном ткацком станке.

Я осмотрелся.

В углу на стене — медный рукомойник, под ним на тумбе сильно поцарапанный, погнутый с одного бока, медный таз. Рядом, на гвозде, висит белоснежное льняное полотенце.

Обстановка простая, добротная, но демонстративно деревенская. Вот так, стоя внутри, и не скажешь, что дом находится в столице Российской Империи — Санкт-Петербурге.

Вдоль стен лавки — дубовые, широкие. Застелены одеялами, сверху подушки, явно набитые сеном. В красном углу божница: икона Богоматери в окладе из серебра, старого, потемневшего, лампадка из зеленого стекла, ниже на столе веточка вербы — сухая уже.

У окна стол — тоже нарочито простой, на козлах, накрытый льняной скатертью, без узоров и вышивки, из украшений — только мережка по кайме. На столе — самовар, начищенный так, что видно отражение комнаты. Рядом с самоваром чашки, разные. Две из одного набора, с синей каймой, одна красная в крупный горох, и еще одна глиняная — видно, бой был, заменяли чем придется. Ложки рядом серебряные, но тоже разные.

В углу подальше — большая кадка с фикусом. Фикус невысокий, с полметра, но ухоженный. Листья крупные, блестящие, за цветком явно ухаживала женщина.

Я смутно догадывался, к кому мы пришли. Что-то читал в своей прошлой жизни о том, кто жил за Нарвской заставой. Спрашивать не стал, тем более, после заявления Бокия о том, кто, кому и как «жить разрешает». Подожду, пока хозяин сам появится.

Бокий подошел к скамье, сел, закинул ногу на ногу и по-хозяйски сунул под спину подушку. Камо прошел к окну, отодвинул занавеску, посмотрел на улицу. Потом повернулся к нам, произнес, будто отчитываясь:

— Никого. Чисто, — он снова повернулся к окну и, не оглядываясь, проворчал:

— Опять себя ждать заставляет.

— Пусть поважничает, он это любит, — Глеб усмехнулся. — Мы люди гордые, но не чванливые.

Сразу после этих слов занавеска на дверях, ведущих в другую комнату, чуть сдвинулась в сторону. Со своего места я увидел чей-то глаз и ухо, за которое были заправлены пряди длинных, темных волос.

— Да входи уже, конспиратор, — хохотнул Бокий.

В комнату, прихрамывая, вошел человек в рясе священнослужителя, подпоясанной обычной веревкой. Лицо его казалось бы благостным, если бы не острый, цепкий взгляд.

Он заправил за ухо выбившуюся прядь вьющихся волос, погладил короткую бородку и хорошо поставленным голосом, на распев, произнес:

— Простите, друзья, задержался. Дела духовные — несть им числа, — и перекрестился — нарочито медленно.

Камо хмыкнул, не оборачиваясь, словно за окном был виден не кусок улицы, а что-то невероятно интересное. Бокий же, напротив, подался вперед, сцепив пальцы в замок на колене.

— Дела, говоришь, духовные? — Глеб усмехнулся. — А я слышал, батюшка, что тебя вчера в трактире видели. Причем, отмечу, с компанией не самого воцерковленного вида.

Гапон на секунду замер. Его взгляд сначала царапнул Бокия, потом меня, потом снова вернулся к Бокию. На лице появилось обеспокоенное выражение. Но когда он начал говорить, его голос даже не дрогнул. Он вообще говорил очень просто, доходчиво.

— Пастырь должен быть среди паствы. Даже там, где паства пьет горькую. А вы, господа, — тут он сделал широкий жест рукой, как бы показывая на нас всех сразу, — разве затем ко мне приехали? Поговорить о том, как народ от горькой отвадить?

Бокий достал сигаретку, прикурил, выдохнул дым, пустив несколько колец. Камо, наконец, отлип от окна и жестко произнес:

— Слушай, поп, народ пил горькую и будет пить, пока кровью не захлебывается. Твоя задача сделать так, чтобы эту кровь за святую приняли.

— Не кощунствуй, Симон, — тихо ответил ему Гапон, и в его голосе прорезалось что-то настоящее, не наигранное. — Я в Бога верую.

— И я верую, — возразил Камо, снова поворачиваясь к окну. — В дело верую. А Бог подождет. У него — вечность.

Гапон прошел к столу, выдвинул из-под него табуретку, присел и потер колено — то ли болело, то ли просто привычный жест.

— Зачем приехали? — спросил он, резко, даже с какой-то затаенной неприязнью, как мне показалось. — Надеюсь, не отмывать руки после убийства Плеве и его адъютантов?

Бокий молча курил, пока пауза не стала плотной, вязкой.

— Вот ты скажи мне, Григорий Аполлонович, как человек, близкий к борцам за правду, и к тем… кто за нами охотится, — он сделал ударение на второй части предложения. — Как ты думаешь: можно ли взять власть, не замарав руки кровью?

Гапон усмехнулся, выражение его лица перестало быть благостным, стало циничным, страшным.

— Глеб Иванович, я, конечно, поп, но не настолько же? Власть — она от крови жиреет. Вопрос только в том стоит, чья это власть будет и чья кровь… — поп Гапон даже не стал поправляться фразой типа «прости Господи», а я понял, что вижу истинное лицо этого человека.

Камо резко обернулся, глаза его, черные, горящие, впились в лицо священника.

— Поэтому мы… — начал он, но в этот момент за окном хрустнула ветка.

Я встал, дернулся к окну, но Глеб остановил меня, приложив палец к губам.

— Конспирация, сын мой, конспирация, — снова благостно улыбнулся Гапон и поманил меня за собой в комнату за занавесками.

Я прохромал туда.

Обычная спальня, мужская. Узкая кровать, стол, стул, комод. Глянув на меня, Гапон сказал:

— Мы с тобой примерно одного роста, да и в плечах ты не шире. Думаю, подойдет. Переоденься, — и он достал из комода стопку одежды.

И вышел обратно в большую горницу.

Я сел на стул, с трудом стянул сапог с травмированной ноги. Одежда была простая, теперь я ничем не отличался от обычного рабочего, с любого завода. Как говорится, бедненько, но чистенько.

Когда вышел, Бокий и Камо уже прощались с хозяином дома.

— Федор поживет у вас, Григорий Аполлонович, пока нога не заживет, да и пока шум не стихнет, — сказал Бокий.

— Мой долг пастыря — помогать гонимым и страдающим за правду, — смиренно ответил Гапон.

Я не стал ничего говорить, хотя знал и о дружбе Гапона с Зубатовым, и о том, какую роль он сыграет в истории. Пока я не мог никак повлиять на события, оставалось только плыть по течению. Надеюсь, прибьет к какому-то берегу.

Неделя у попа Гапона пролетела незаметно. В доме у него редко бывало пусто. Посетители толклись с утра до вечера — не только сирые и убогие, или простые рабочие. Частенько заглядывали «на огонек» люди образованные, даже известные. Разговоры велись интересные, в основном вокруг темы веры и мистики. Сам Георгий Аполлонович называл таких гостей богоискателями, и произносил это слово с горькой усмешкой.

— Тот же Глеб Бокий, — рассказывал он мне, — сам-то небось не знает, что ищет. Вера — она в душе человека должна быть. У подвижника она пламенем горит и другим светит, у простого христианина лампадкой теплится — его греет, близких его. Вера — она какая? Вот один откровение от Бога получит, и церковь строит. А другой в эту церковь придет, свечу от чужого пламени зажжет. А у Бокия — у него страсть душу сжигает. Надо ему идею свою для всех общей сделать. Не виноват он, — Гапон вздохнул и перекрестился, — потому что дух обмана часто принимает образ светлого ангела… И на самые заковыристые вопросы отвечает, и путь указывает… Вот только куда этот путь приведет?..

— Может быть, не все так страшно, отец Георгий? — возразил я. — Если у того же Глеба свет в душе, так и хорошо. Какая разница, что стало топливом для этого света?

— Ну не скажи, Федя, не скажи. Так-то в топку все может полететь, и огонь гореть будет, только вот дым зловонный долго будет тянуть, кто знает, чем припахивать будет? Может, серой? — и он посмотрел на меня так лукаво, что я невольно рассмеялся.

— Хорошо. Но посмотрите, как люди живут? Вы же лучше меня знаете, сколько беды на свете. И что, скажете, Господь Бог все это устраивает людям? — задал я вопрос, но тут же пожалел об этом: не мне спорить со священником на богословские темы. Но продолжил:

— Вспомните, хотя бы, Иова Многострадального. Такие испытания ему Господь послал, а он все равно верил. Может, и с Бокием так, и с остальными, кто в правду для всех верит и готов жизнь отдать за это?

— Не бывает одной правды для всех. — отрезал Гапон. — У каждого своя правда. У волка своя правда, и у овцы своя правда. У травы, которую овца ест, тоже своя правда имеется. А истина — она одна, вот только кто ее знает, эту истину?

Споры наши, как правило, прекращала матушка Александра — резко, даже жестко.

— Словами сыт не будешь, а в споре не истина рождается, а мордобой. Мордобой получается чаще, — говорила она, сжимая крепкий, совсем не дамский, кулак.

Супруга Георгия Аполлоновича — матушка Александра — оказалась очень своеобразной женщиной. С первого взгляда и не подумаешь, что попадья. Ни платка на голове, ни потупленного взгляда, ни смиренного выражения лица. Высокая, статная, широкая в плечах — на такую в хороводе залюбуешься. Вообще типаж абсолютно Некрасовский: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Лицо у матушки Александры простое, с крупными чертами, но по-своему красивое: высокие скулы, крупный, прямой нос, глаза большие, зеленые, насмешливые. В уголках губ складки — не от злости, скорее, от привычки строго покрикивать. Ходила она бесшумно, не смотря на дородность. В доме Гапона все держалась на ней — и щи, и уют, и тот абсолютный порядок, который так любил Георгий Аполлонович.

Утром матушка Александра вставала раньше всех. Я просыпался от звона посуды у печи, потом слышалось шипение сала на сковороде, потом ее голос — негромкий, но четкий:

— Георгий, вставай, кому говорят! Засоня, как есть засоня!

Гапон отзывался чаще мычанием, но скрипела кровать и он вставал. Гапон, как я уже знал, был совой, и ранние подъемы ему давались трудно.

Мать Александра в первый же вечер пришла ко мне с кружкой горячего молока и, поставив на стол, повернулась ко мне, уперев руки в крутые бока.

— Ногу покажи, — потребовала она.

Я стянул носок и положил ногу на табурет. Она взглянула, хмыкнула:

— Ушиб. Сиди так, сейчас компресс сделаю.

Через пять минут я сидел в тряпицей на лодыжке. Чем уж она ее смочила — не знаю, но боль утихла почти сразу.

— Ты с Uеоргием сильно не спорь, дурака из себя не выводи — не сезон, — предупредила она, а я едва не поперхнулся молоком от ее прямоты.

Она заметила, усмехнулась. Улыбка у матушки Александры была редкая, но щедрая: лицо сразу теплело, от глаз расходились морщинки, на щеках появлялись глубокие ямочки.

— Ты не смотри, что я баба, — сказала она. — Я жизнь со всяких сторон повидала. Даже однажды городовому в ухо съездила, — она сжала кулак и я невольно посочувствовал тому городовому.

Говорила все это жена Гапона вроде бы не всерьез, но я почему-то поверил.

— Георгий мой — человек умный, да больно уж часто в облаках летает. Я все приземляю его, но не всегда получается, — она сказала это серьезно, но без осуждения — так говорят люди, которые любят давно и сильно, но признаться в этом могут только по большим праздникам.

— Все вы, революционеры такие… — вдруг сменила тему. — Идеи у вас великие, а штаны драные. Хорошо, хоть я рядом, постираю, зашью, накормлю… Вы, мужики, без бабы давно бы по миру пошли.

Я не нашелся, что ответить. Она восприняла мое молчание как знак согласия и ушла на кухню, оставив после себя запах пирогов и полыни.

Я наблюдал за ними. Не впрямую, просто в одном доме не скроешься. Видел, как матушка Александра украдкой гладит Гапона по голове, когда думает, что никого рядом нет. С какой любовью штопает его старую рясу.

Супруги часто спорили о вере. Матушка Александра была набожной, но без показухи. Молилась по-деревенски просто: истово перекрестится трижды, постоит пару минут у иконы, шепча молитву — и все.

— Долгие молитвы — они от лени, — сказала она однажды, заметив, что я за нею наблюдаю. — А от сердца всего несколько слов и надо: «Господи, помилуй, спаси и сохрани». Все остальное — суета.

— Не боитесь за мужа? — спросил ее как-то. — Все-таки с опасными людьми дела имеет?

Она в этот момент месила тесто, руки ее — в муке по локоть — двигались уверенно, сильно.

— Боюсь, — ответила она просто. — Я ж не каменная. Но если бояться за каждого дурака, который за правду рубаху на груди рвет, ни одной бабы бы на свете не осталось. Все перемёрли бы от страха. А так — не боюсь и живу. И его жить заставляю. И в Бога верить. Пусть так — по своему, но верит же?

Она помолчала немного и добавила:

— У меня дед с Дона, казак. Он всегда говорил: «Бог не без милости, а казак не без счастья». Может, и пронесет. А не пронесет… — она вытерла локтем слезу, замарав щеку мукой, — я ему тогда… на том свете… чистое полотенце в дорогу дам.

Она держала мужа, что говорится, в узде. Но узда была мягкой. К пятнице я уже сам незаметно стал звать ее про себя «матушка».

Мать Александра, не смотря на внешнюю строгость, была доброй женщиной. Ее доброты хватало не только на меня, но и на нищих, которым она раз в день накрывала большой стол во дворе. Я помогал, приносил тяжелые кастрюли и чугунки, нарезал хлеб, иногда разливал в плошки похлебку.

— Благодарствую, добрый человек, — эту фразу слышал за неделю много раз.

Уже знал многих по имени, кого по имени-отчеству, а кто-то ограничивался прозвищем, как, например, Слива. Это был обычный, ничем не примечательный, ничем не примечательный, обычный человечек. Жизнь его потрепала, но он не опустился, за одеждой следил, горькую не пил. Мужичок был опрятным, хотя и запущенным. Часто видел его с иглой, штопающим очередную дыру на рубахе. В основном побирался, но часто пропадал, нанимаясь на поденную работу.

— Да что там за работа? — вздыхал он, когда случалось перекинуться словом. — Дров кому наколоть, али поклажу донести. Бывает еще надо печь какой хозяйке прочистить.

— Слива, а хочешь заработать? — как-то спросил его.

— Да кто ж не хочет, барин? — Слива горестно вздохнул. — Уж и забыл, когда грошик какой в кармане звенел. Раньше я у портного работал, так тот что удумал, чтобы мне жалованье не платить, сказал. Что я у него три рубля украл. Я утек, теперь вот вроде и не прячусь сильно, а в нормальное место не возьмут. Как-то в трактир устроился, половым. Так этот ирод меня там увидел, как давай орать, мол, держите вора, так я снова и утек. Так и мыкаюсь.

— В Рождествено надо сходить, в господский дом. Там Анисим, приказчик — найдешь его, — я сунул руку за пазуху, достал сложенный вчетверо лист бумаги. — Передашь записку. Он даст денег.

— Сделаю, барин, — ответил Слива.

Он тут же отправился в путь. До Рождествено два часа ехать, пешком мужичок в вечеру доберется.

Нога почти перестала болеть, я уже и забыл о травме. Но о душе того же сказать не мог. Как там Настя? Извелась вся, переживая обо мне — я в этом не сомневался. Я тоже извелся, не мог отделаться от чувства, что Насте угрожает опасность. На похоронах деда не был, корил себя за это тоже, хотя — что толку?

Больше всего угнетала вынужденная бездеятельность и неизвестность. Бокий с Камо больше не появлялись, как в воду канули.

Отправив мужичка с письмом к Анисиму, я с нетерпением ждал его возвращения. Думал, что придет завтра к вечеру, но Слива появился в тот же день, в аккурат к ужину. Его привез Анисим.

Коляска приказчика едва остановилась у дверей, как он тут же соскочил с нее и вбежал в дом.

— Федор! — выдохнул он. — Настя пропала!

Анисим стоял передо мной бледный, растрепанный, с глазами загнанного зверя. Дышал тяжело, будто от Рождествено бежал бегом, а не ехал на коляске. На лбу крупные капли пота, рукав в темных разводах — видимо, утирал грязное лицо. Я его никогда раньше не видел таким. Приказчик моего покойного деда всегда отличался аккуратностью. Право, привычнее было видеть его в белоснежной рубашке и в белых перчатках, чем таким вот — измотанным, запыленным.

— Говори, — потребовал я. — Рассказывай все, с самого начала.

Он перевел дух, но когда начал говорить, его голос все равно ломался.

— Когда Ивана Васильевича похоронили, Настя сама не своя ходила. И за тебя сильно переживала. Сядет у окна и молча сидит весь день. Мы с Глафирой Сергеевной что только не делали, но Настеньку будто погасил кто. А вчера она мне говорит, мол, пойду в больницу. Хоть делом буду занята, отвлекусь. Я ее до нашей больницы в Рождествено проводил, строго настрого наказал, что встречу вечером. А когда пришел за ней, мне сказали, что Настя уже ушла. Я ругаться начал, что отпустили, а мне что в ответ? Мол, вольный человек, куда хочет, туда идет. Мол, нет такого закона, против воли удерживать. Да и выбежала она быстро, и сразу в пролетку заскочила. Я сторожа пытал, тот сказал, что обычный извозчик, каких у каждого вокзала или гостиницы тьма стоит.

— Анисим, да Бог с ним, с извозчиком! — я едва сдерживался, чтобы не закричать на приказчика. — Не тяни, говори, почему ушла, не дождалась тебя?

Анисим хотел что-то сказать, но из горла вырвался только сухой хрип. Матушка Александра тут же налила в кружку воды и подала ему. Анисим пил жадно, крупными глотками. Но руки его тряслись и он то и дело плескал на бороду, на рубаху.

Наконец, утолив жажду, он отдал кружку хозяйке дома и поклонился:

— Благодарствую, — потом снова повернулся ко мне, продолжив рассказ:

— Записку Анастасии Никифоровне передали, якобы от вас. Так-то вот выманили, значит, и увезли. А куда — неведомо. Но это я потом понял, когда письмо получил. А сразу-то домой побег, думал, может, разошлись где по дороге. От больницы до поместья-то рукой подать. Но в поместье Насти не было. А потом письмо передали, для тебя, Феденька. Ну ты уж прости, я взял на себя смелость, прочел. Вот тогда все и стало понятно, — и он протянул мне белый конверт.

Я почти вырвал его из рук приказчика, достал письмо, развернул сложенный вчетверо лист и быстро пробежал глазами.

— Ты вслух читай, Федор, — попросил Гапон.

Я прочел:

— «Глубокоуважаемый Федор Владимирович, имею честь сообщить вам, что ваша обожаемая супруга временно гостит в надежном месте. Ей ничего не угрожает. Пока… — слово „пока“ подчеркнуто двумя линиями. — Однако дальнейшее благополучие вашей дражайшей супруги зависит от вашего благоразумия. Предлагаю вам встретиться немедля, сегодня в трактире на Сенной улице. К вам подойдет мой доверенный человек и передаст дальнейшие инструкции».

Я смял бумагу в кулаке и бросил на пол. Но тут же, спохватившись, поднял, расправил и поднес к лицу. Понюхал. Знакомый аромат: сирень, которая больше подходит для женских духов, тут же древесные нотки и едва уловимый запах розы. Догадаться, кто писал письмо труда не составило.

— Васька. Его парфюм, — ответил на невысказанный вопрос Анисима.

Он выхвалил у меня лист, почти уткнулся в него носом и шумно втянул воздух.

— И точно, он, шельмец, его французской водой пахнет, — Анисим виновато посмотрел на меня. — А я-то даже и не подумал, понюхать-то.

— Васька — это Василий Рукавишников? — Георгий Аполлонович подошел ближе. — По письму видно, что не простой человек писал, грамотный. Пойдешь? — он нахмурился. — Я бы не советовал — ловушка.

— Даже не сомневаюсь в этом, — ответил ему и тут же задал вопрос:

— А если бы ваша жена пропала, как бы поступили в такой ситуации, а, Георгий Аполлонович?

— Так же, — коротко ответил он, бросив на супругу взгляд, полный сомнения. — Хотя моя Сашенька вряд ли рискует быть похищенной. Слишком уж кулак у нее тяжелый.

Матушка Александра в сердцах шлепнула мужа кухонным полотенцем и тут же метнулась к столу, снова налить воды Анисиму, который запричитал:

— Ой, чует мое сердце, пакость какую Василий задумал!

— Пакость. Но пойду, — ответил ему.

Прошел к лавке, взял картуз, пиджак и направился к дверям. Уже выходил, когда Гапон предложил:

— Подождал бы, Федор? Я дам знать Бокию, подстрахуют.

— Не стоит. В любом случае жандармы будут. Так я один отвечу, а то всех арестуют, — и вышел за дверь.

Анисим семенил следом, не отставая ни на шаг.

— Федя, Феденька, может, не надо? — бормотал он. — Может, сообщим, кому следует?

— Не надо. Василий — мой дядька. Решим сами, по-семейному. Зачем чужих впутывать.

Анисим перекрестился три раза — мелко, часто. Лошадь перебирала копытами, вся в мыле. Жалко скотину, но выбирать не приходится, надо ехать — и быстро.

— Садись, — сказал я и запрыгнул на место извозчика.

Анисим попытался возразить, но я посмотрел так, что он осекся.

— Давай быстрей, — рыкнул на него.

Он больше не спорил. Влез в пролетку. Я щелкнул вожжами. Лошадь сорвалась с места так, что земля из-под копыт брызнула.

До Сенной ехали молча. Анисим бросал на меня обеспокоенные взгляды, но ничего не говорил. Случайный пешеход едва не попал под копыта, но успел отскочить. Я оглянулся. Человек стоял на дороге и крестился. Не стал останавливаться — живой, и ладно.

К трактиру подъехали уже в сумерках. Старая, облупившаяся вывеска гласила: «Рай для усталых».

— Ты жди здесь, — бросил Анисиму.

Он хотел возразить, но я протестующе поднял руку. Толкнул скрипучую дверь, вошел. Внутри гудел народ. Было людно и шумно. Горел желтый свет, по стеклам ползли тени, но углы, как всегда в подобных заведениях, темные. В нос ударили трактирные запахи: кислое пиво, жареный лук, пот. Глаза заслезились от густого дыма смолящих самокруток. Народу много: извозчики шумной компанией, половые, шмыгающие по залу с засаленными полотенцами на плечах, какие-то оборванцы за дальними столами.

Я остановился у входа, огляделся. Никто не смотрел в мою сторону, подумаешь, еще один поздний посетитель. Увидев свободное место прошел в зал, сел. Тут же подскочил половой.

— Чего изволите, господин? — он сдернул с плеча полотенце, протер им стол, смахивая крошки прямо на пол.

— Ничего, — я даже не взглянул на него.

Половой, что-то пробурчав себе под нос, направился к шумной компании за соседним столом, с тем же вопросом:

— Чего изволите?..

Долго ждать не пришлось. От дальней стены отделилась фигура в обносках явно с господского плеча. Я даже узнал эти обноски, путь и изодранные до невозможности. Васькины ярко-синие штаны и пиджак, когда-то имевший оранжевый цвет, но теперь покрытый пятнами самого разного происхождения. Неприятный тип — лицо в оспинах, борода жидкая, спутанная, с застрявшими крошками и сухими травинками.

Он остановился рядом, без спроса сел напротив. Склонив голову на бок, попытался сфокусировать на мне мутный взгляд. Получилось не сразу. Видно, уже принял на грудь, и не раз.

— Федор будете? — спросил он сиплым голосом.

Я смотрел на него прямо. Оборванец в Васькиной одежде опустил глаза, но тут же вскинулся. Сунув грязную руку во внутренний карман когда-то шикарного, дорогого пиджака, достал бумагу. Положил передо мной на стол, встал и направился к выходу. Я не стал читать послание, тоже пошел к двери.

Мужичок был приметным и, следуя за ним на пролетке, велел Анисиму не слишком приближаться. Впрочем, ему дела не было до тех, кто идет или едет мимо. Он явно торопился получить награду за выполненное поручение.

Пока ехали, развернул и прочел послание: «Предмет вашего обожания находится в надежном месте, в Коломне, в известном вам домике. Если хотите ее получить живой и здоровой, приезжайте туда только совершенно один. В противном случае ее жизнь будет очень короткой, а смерть болезненной».

Прочел и, скомкав бумагу, бросил ее на пол пролетки.

— Сукин сын! — выругался сквозь сжатые зубы.

Василию это не сойдет с рук. Письмо составлено так, чтобы я, обезумев, в бешенстве и беспокойстве за жену, сломя голову помчался в Коломну.

В мое время Коломна была престижным районом Петербурга, где жили в основном люди состоятельные. Но сейчас это практически окраина, в основном, рабочая. Тот «домик», который упоминался в письме, был приобретен Иваном Васильевичем прошлой осенью, под будущее строительство. И я прекрасно знал и само место, и строение — небольшой, в два этажа, ветхий домик. Жильцов расселили, но снести его не успели.

Нельзя судить людей по себе, а Василий явно допустил эту ошибку. Это он у нас был эмоциональным, экзальтированным и малейшая неприятность надолго выбивала его из колеи. Он порой по несколько дней не мог ни о чем думать, расстроившись от того, что посадил пятно на любимые брюки. У меня мозги по-другому работали. В острых ситуациях чувства будто отключались, и я начинал соображать очень быстро, просчитывая на несколько шагов вперед.

Что я знал точно? То, что Василий никогда не платит денег за поручение вперед. А это значит, что сейчас пьяница идет к нему, получить причитающееся. И явно идет не в Коломну, до которой добираться далеко и долго, и явно не пешком. В Коломне точно засада. Не знаю, либо жандармы, либо головорезов нанял. Но Насти там точно нет. Настю Василий от себя не отпустит, но и вреда ей не причинит — в этом я был уверен на все сто процентов.

Так, неспешно, мы доехали до доходного дома на Выборгской стороне. Оборванец вошел в подъезд, я следом за ним. Поднялся на второй этаж и постучал в одну из дверей, покрашенных коричневой краской.

— Ну что, сделал? — услышал я голос Василия.

— Да, барин, все, как вы приказывали. Мне б денежку получить, — прогнусавил оборванец.

— На вот, держи, заработал, — послышался звон монет.

— Премного благодарствую! — и снова звон, видимо, пересчитывал деньги.

Я тихо спустился вниз, вышел и подождал, пока пропойца в Васькином пиджаке уйдет. Тот вообще не смотрел по сторонам, едва ли не бегом направившись в сторону ближайшего питейного заведения.

— Анисим, — я махнул рукой, подзывая приказчика. — Твоя задача забрать Настю и увезти, подальше отсюда. За ее безопасность отвечаешь головой.

— Федя, так здесь ли она? — всхлипнул Анисим, разглядывая окна доходного дома: кое-где горел свет, слышались звуки бьющейся посуды и скандала.

— Здесь, — и я снова вошел в подъезд.

Быстро взбежал на второй этаж, к коричневой двери. Не постучал — ударил ногой, выбив хлипкий замок. Петли жалобно звякнули, я влетел в комнату.

Василий сидел в кресле у двери, в халате, наброшенном поверх белоснежной рубашки, в мягких домашних туфлях. На столике рядом с ним початая бутылка коньяка, фрукты.

Самодовольная улыбка сползла с его лица, когда он увидел меня.

— Ты?.. Ты же должен в Коломне быть! — воскликнул он, вскакивая на ноги.

Шагнул к нему, размахнувшись, впечатал кулак в его наглую физиономию. Он крутанулся вполоборота, рухнул. Но тут же вскочил — с револьвером в руках.

— Щенок! — заорал он. — Сколько пытаюсь от тебя избавиться! Думаешь, если дед на тебя переписал все, так и наследников за тобой не будет?

— Будет, но не ты, — ответил яму.

Василий встал, но подойти ближе не рискнул.

— Одно движение — и ты труп, — предупредил он.

— Федя! — раздался крик из-за закрытой двери смежной комнаты.

Василий дернулся, глянув на дверь. Отвлекся от меня всего на секунду, но этого хватило для рывка. Следующий миг — мы падаем, сцепившись. Еще один миг — выстрел.

Пуля ушла куда-то в стену.

Удар. Тяжелая напольная ваза обрушилась Василию Рукавишникову на голову. Он охнул — удивленно, по-детски, и мешком осел на пол. Я подобрал выпавший из его руки револьвер, сунул в карман.

— Спасибо, во-время, — поблагодарил неожиданного помощника.

— Прости Господи, — пробормотал Анисим. — Надеюсь, не до смерти?

Но я его не слушал. Откинул засов на двери в смежную комнату и обнял Настю. Она прижалась ко мне, мелко дрожа всем телом.

— Ну будет, будет, — успокаивающе прошептал я. — Уходить надо.

Настя молча кивнула, осторожно обошла лежащего на полу Василия. Под его головой собиралась лужица крови. Я нагнулся, проверил пульс.

— Все-таки убил ирода?.. — прошептал приказчик.

— Нет, жив. К утру может быть очухается, — успокоил его.

На Анисима страшно было смотреть: в глазах ужас, на лице раскаяние.

— Пошли, — подтолкнул его к двери. — Давай быстрей, сейчас если на выстрел люди набегут, мало никому не покажется.

Я вышел на лестничную площадку, Настю держал за руку. Анисим обогнал нас и первым спустился по лестнице. Он аккуратно выглянул за дверь и, обернувшись, махнул рукой.

— Все тихо, — прошептал он. — Никого.

Мы выбежали на улицу, но до пролетки дойти не успели — возле неё уже топтался городовой. Я потянул Настю за собой в сторону, в грязный двор-колодец.

— Бегите, я отвлеку его, — прошептал Анисим и, прежде чем я успел остановить его, побежал к городовому с криком:

— Барина убили!

Мы с Настей вжались в небольшую нишу между окнами первого этажа, стараясь слиться со стеной.

— Господин городовой, хозяин тут был, захожу — он в крови весь. Убивцы напали, пока меня не было, — тараторил Анисим.

— Показывай, где! — рявкнул городовой.

Анисим метнулся к подъезду, представитель власти, гремя шашкой, кинулся следом. Я выждал пару минут, прикинув, что уже должны подняться в квартиру, и только тогда пошел к пролетке. Медленно, по хозяйски, похлопал по боку лошадь, помог жене устроиться на сиденье, сам сел рядом. Взмахнул вожжами — и мы медленно выехали на темную, освещенную редкими фонарями, улицу.

До Большой Морской добрались быстро, благо, дом моей тетки находился неподалеку от доходного дома, где Василий прятал Настю. Набоков — сейчас это единственный человек, который может помочь мне. И Настя у Елены Ивановны будет под защитой.

Дверь открыл лакей — заспанный, злой.

— Куда прете, ночь на дворе, — он грубо остановил нас в дверях. — Осади назад, — он уперся рукой в косяк, преграждая дорогу, — в приличный дом ломитесь, сейчас городового крикну.

— А ну убрал руку, быстро, — я оттолкнул его в освещенное фойе и прошел в дом.

— Федор Владимирович, — наконец, слуга узнал меня. — Анастасия Никифоровна… — он ошарашенно переводил взгляд с меня на мою супругу и назад. — Да что ж вы в неурочное время-то? Хозяева уж спят давно…

— Зови экономку, пусть готовит комнату для моей жены, — я провел Настю к небольшому диванчику, усадил, сам присел рядом.

— Ты как? — спросил ее.

— Слава Богу, ты жив, — прошептала Настя, проигнорировав мой вопрос. — Мне когда письмо принесли, якобы от тебя, что лежишь при смерти, с пулевым ранением, что меня хочешь видеть, так я обо всем и забыла. Села в пролетку, как глупая курица.

— Настя, никогда, слышишь, никогда больше так не делай, — я посмотрел в ее серые глаза, усталые, полные горя. — Я никогда никого не пришлю к тебе с запиской. А если вдруг пришлю, то напишу секретное слово, чтобы ты точно знала, что это от меня.

— Какое слово, Федя? — сонно прошептала Настя.

Я задумался. Действительно, какое слово, которого никто не знает, и никто никогда не догадается. Вдруг вспомнился давний сон, потом та девчонка на Потеряевском руднике, которая пропала у черной березы.

— Мрия, — прошептал ей прямо в ухо. — Мрия — это значит мечта. Запомнишь?

— Конечно, — кивнула Настя и повторила:

— Мрия… Красиво звучит. Как будто чье-то имя.

— Господин, что случилось? — послышался голос экономки. — Господи Боже! В такое время, в таком виде!.. Следуйте за мной, в гостевую.

Очень скоро Настя спала. Она уснула, только прикоснувшись щекой к подушке.

Я укрыл ее одеялом, какое-то время смотрел на нее, потом выключил лампу и уже хотел прилечь сам, как в дверь осторожно постучали.

Открыл. За дверью стоял лакей.

— Владимир Дмитриевич изволили встать и просят вас пройти в кабинет, — сообщил он.

— Тише! — прошипел я. — Настю разбудишь.

— Прошу прощения, господин Рукавишников, — прошептал лакей.

Он отступил в темноту коридора, пропуская меня. Но потом пошел впереди, освещая путь толстой свечой. Света от нее было немного, но строгие лица на портретах, висящих на стенах, он иногда выхватывал. Казалось, родственники этого семейства смотрят на меня с осуждением: близкие родственники, дальние, свойственники, имен которых уже не помнят — все они. Будто спрашивают: «Кто ты такой, Федор Рукавишников»? Я много раз проходил по этому коридору, но только сейчас, в свете свечи, заметил, что женщина в черном чепце сжимает губы так, будто проглотила горькую пилюлю, а мужчина в цилиндре держит в руках книгу, заложенную пальцем уже навечно. В дрожащем свете свечи лица на мгновенье оживали, и мне казалось, что веки моргают, а губы кривятся.

Лакей ступал неслышно, старался ставить ногу на носок, чтобы не бухнуть пяткой или не заскрипеть половицей. Кажется, он был суеверен и боялся этих портретов. По крайней мере, проходя мимо изображения дамы в чепце, он быстро наложил знамение и прошептал: «Чур меня, Господи!»…

Тяжелый медный подсвечник в его руке в такие моменты наклонялся и на пол капала капля воска.

Наконец, лакей остановился перед дверью из темного дерева, вместо ручки — медное кольцо, под ним скважина для ключа. Стучать мой сопровождающий не стал, привычно толкнул дверь плечом и отступил, пропуская меня.

Я шагнул в большой кабинет, невольно зажмурившись: горел и верхний свет, и четыре лампы с зелеными абажурами, стоявшие на столе и тумбах.

Набоков не курил никогда. По крайней мере я его не видел ни с трубкой. Ни с сигарой или папиросой. В кабинете пахло только воском и еще в воздухе витал неуловимый аромат восточных благовоний, очень модных в «прогрессивных» кругах.

Над пустым, вычищенным до блеска камином висел портрет знаменитого адвоката Плевако: огромный лоб с большими залысинами, львиная грива, бородка. В его глазах, написанных маслом, нет ни доброты, ни злобы — только острый ум, только решимость, только воля.

— Да, Федор, задал ты нам задачу, — вздохнул Набоков вместо приветствия.

Он сел за стол и положил локоть на сукно — на светлое пятно, где обычно много лет лежит рука пишущего. На столе — чернильница с крышкой, украшенной самоцветами — яшмой и малахитом, стопка чистых листов бумаги, пресс-папье. Владимир Дмитриевич во всем такой: порядок и только порядок.

Я остановился, окинул взглядом кабинет, потом прошел к креслу, стоящему метрах в трех от стола. Сел, устало вытянул ноги и, пытаясь размять шею, повернул голову сначала вправо, потом влево.

Набоков одет по-домашнему — на нем шикарный шелковый халат. С моего места видны его ноги под столом,и туфли на босу ногу. Он смотрел на меня сонными глазами, на лице усталость, беспокойство и в то же время облегчение.

— Федор, что ж ты во внеурочное время?Я уже спать лёг. А Ляля в Выре сегодня ночует. Детям слегка нездоровится. Да и в её положении удобнее за городом. Так что тебе повезло,что застал меня, так-то я собирался в Выру ехать. Дела знаешь ли общественные… — он вдруг осекся, посмотрел на меня и, пробормотав:

— О чем это я толкую?.. — крикнул:

— Иван, быстро кофе! И что-нибудь закусить, — помолчал, слушая громкий топот ног за дверью, потом повернулся ко мне.

— Прошу прощения, видимо, со сна туго соображаю. Я рад, что с тобой все в порядке. Предварительно я прояснил ситуацию, но ты сам понимаешь. Что без тебя и без твоих показаний дело застопорилось в том виде, в каком его подал Спиридович. Но — после кофе, все после кофе.

Лакей с большим серебряным разносом появился минут через пять. Он молча прошел к небольшому столику возле кресел, выставил на него высокий кофейник, маленький пузатый молочник и мизерные чашечки. Разлил кофе по чашечкам и одну передал хозяину. Поставив осторожно кофейную пару рядом с ним.

— Легкий ночной перекус будет минут через пять. Есть какие-то особые пожелания? -церемонно поинтересовался лакей.

— Иван, оставь ты эти расшаркивания, — Набоков раздраженно скривился. — И не надо вот так вычурно напоминать мне каждый раз, что ты служил раньше у князя Ухтомского и прислуживал во время визита Государя Императора. Давай дуй в столовую, что с вечера в буфете осталось, то неси.

Лакей чопорно поджал губы и вышел, обиженный в своих лучших чувствах. Вернулся еще через пять минут, мы как раз успели допить кофе.

— Все, что в буфете осталось, — и он водрузил рядом с кофейником большой поднос. На нем какая-то выпечка, буженина, колбаски, нарезанные прозрачными кусочками, шоколад и пирожные — уже заветрившиеся, к слову.

— Все, Иван, можешь идти, — спровадил его Набоков и вслед уже строго:

— И не вздумай мне подслушивать под дверями!

На лице лакея мелькнуло оскорбленное выражение.

— Это возмутительно и недопустимо, — возразил он.

— Все, хватит из себя английского дворецкого строить. Я понимаю, что у Эспера Эсперовича не забалуешь. В железных рукавицах вас всех держал. И думаю, он прав был, надо будет ввести такие правила, что за навязчивость рублем наказывать, — и Набоков удовлетворенно хмыкнул, услышав, как тут же за слугой захлопнулась дверь и он нарочито громко затопал, удаляясь от двери.

— Вот порой сам себя ругаю за излишнюю демократичность, а что сделаешь? Добрый я, — он прошел ко мне, сел на соседнее кресло и, ухватив с подноса кусок булки и кусок буженины, быстро соорудил себе бутерброд. — Я пока перекушу, а ты рассказывай, — потребовал он и тут же впился зубами в буженину.

Он вернулся на свое место, а я, прежде начать говорить, налил себе еще кофе и сделал глоток крепкого напитка. В голове прояснилось.

— Владимир Дмитриевич, выслушайте меня не перебивая и, если возможно, предоставьте защиту, — я сразу перешел к делу, но не договорил, Владимир Дмитриевич перебил меня, воскликнув:

— Да, Бог с тобой, Федор, мы же свои! Тут даже вопросов не может возникнуть.

— Когда отсюда уехал Василий? — спросил я.

— Слуги говорят, что третьего дня ночевал. Затем сказал, что отъезжает заграницу. Думаю, уже укатил в свою любимую Италию, — ответил муж моей тетки.

— Если бы… — я вздохнул. — Дело в том, что Василий похитил Настю. Держал у себя взаперти,а мне отправил анонимную записку о том, что удерживает мою жену, но отпустит в обмен на мою свободу, — и я рассказал ему подробно, не упуская ни одной мелочи — с того самого дня, как мы с моим дедом поехали на встречу с Плеве на Аптекарском острове.

— Бог мой, какие ужасы ты мне рассказываешь! — воскликнул он, но тут же погасил эмоции и по-деловому подобрался — как на суде. Взял лист бумаги, сделал несколько коротких пометок. — Василию не поздоровится у меня! Этого шельмеца давно надо поставить на место. Уму непостижимо, утворить такое⁈

Тут внизу раздался громкий стук и чей-то голос повелительно загремел:

— Откройте! Откройте!

— Я сейчас разберусь. И в случае если ты невиновен… то, может быть, дашь объяснения в Полицейском департаменте? Я обещаю устроить встречу с самим Зубатовым и Лопухиным. Тем более что Святополк-Мирский только что прибыл в столицу и в курс местных интриг ещё не вошел.

Тут буквально вбежал дворецкий. Сон с него слетел, будто и не бывало, глаза выпучены, губы трясутся.

— Владимир Дмитриевич! Там жандармы хотят обыск производить. Говорят, что важного государственного преступника ловят, — задыхаясь, протараторил он.

— Передай, что сейчас выйду. Федор, останься тут, — бросил он мне.

Владимир Дмитриевич покинул кабинет и поспешил встретить незваных «гостей». Я тихонько прошел следом. Совершенно не стесняясь, подслушал разговор в фойе.

— Чем обязан господа столь позднему визиту? — чопорно поинтересовался Набоков.

Жандарм смешался, как это всегда бывает с представителями подобных структур, когда они обнаруживают, что внушить страх не получилось.

— Прошу прощения… Господин… за беспокойство… — замямлил жандарм, но, видимо преодолев смущение, взял себя в руки и даже попытался говорить с нажимом:

— У нас есть сведения, что в доме скрывается опасный государственный преступник. По наблюдениям филеров он вбежал сюда.

— К сожалению этого не может быть.

Здесь находится мой свояк. То есть племянник моей жены Елены Ивановны. И я как адвокат, общественный деятель и присяжный поверенный обязан защищать его законные права. Кроме того я обязываюсь доставить его в Полицейский департамент, где он даст исчерпывающие разъяснения лично Зубатову Сергею Васильевичу. О чем мы с вами уважаемый поручик… Мнэ… Прошу прощения, ваше имя отчество?

— Петров Сергей Леонидович, поручик отдельного корпуса жандармов, — ответил вконец растерявшийся представитель власти при исполнении.

— Пройдемте в телефонную комнату, — Набоков отступил от дверей и вытянул руку — и приглашающе, и одновременно показывая жандарму направление.

Послышался топот ног и затем хорошо поставленный баритон моего свояка. Говорившего по телефону.

— Сергей Васильевич? Прошу прощения что обеспокоил во внеурочное время, — удалось мне расслышать. — Тут у меня поручик Петров пытается заарестовать в моём доме известного вам Федора Рукавишникова…

Дальше зазвучали лишь отдельные реплики, но и благодаря этим отрывкам контекст диалога был вполне понятен:

— Да-да-да… безусловно…завтра мы вместе явимся к вам к девятиутра…

— Всенепременно даст полнейшие объяснения…

— Я полагаю это происки известного вам лица командированного из Киева.

— Ив высших сферах недовольны.

— Я лично и мои товарищи делают всё возможное…

— Ах это такая трагедия. такая трагедия И неужели никакой зацепки? — И тут они нашли козла отпущения в лице моего родственника?..

— До свидания Сергей Васильевич. До встречи…

— Трубочку дать вашему поручику? С огромным удовольствием!

Затем послышался громоподобный голос поручика:

— Поручик Петров ваше благородие! Так точно! Личное распоряжение ротмистра Спиридовича! Так точно, остолоп! Дурак стоеросовый! Разрешите выполнять?

Уже в дверях жандарм остановился и как-то даже жалобно попросил:

— Простите великодушно, ошибка вышла. Вы уж на меня сильно не жалуйтесь?..

И вышел, осторожно прикрыв за собой двери.

— Ну все, Федя, пока отодвинули проблему. Иди спать. Тебе отдохнуть надо после все перипетий, я тоже посплю, — он, было, пошел в свою спальню, но остановился и подозвал дворецкого.

— Вот что, голубчик, пошли лакеев в дом моего тестя — в Рождествено. Пусть Глафира Сергеевна соберет чемоданы для Федора Владимировича и Настасьи Никифоровны. Скажи там, в поместье, Анисиму, что молодой хозяин с супругой отправляются в путешествие.

И он открыл дверь своей спальни. Я вернулся в свою. Где-то в конце коридора часы отбили два ночи. Прикрыл двери и тихо прошел к кровати. Плотные шторы закрыты, только тонкая полоса лунного света падает на пол.

Разделся, нырнул под одеяло. Настя прижалась ко мне, но не проснулась. Она спала тихо, дыхание почти неслышное, лицо безмятежное, спокойное. Уткнулся носом в ее волосы, мимоходом подумав, что отросли, теперь и не скажешь, что не так давно едва выжила после тифа.

Осторожно положил ладонь на ее живот. Вдруг подумал: а почему у меня в той моей жизни не было детей?.. Обещаю себе, что больше не дам даже пылинке упасть рядом с ней. Лучше будет, если отправить ее на юг, вместе с женой Набокова. Подальше от все бед — возможных и невозможных.

Благими намерениями вымощена дорога в ад, и я это утверждение проверил на своей шкуре. Утром только заикнулся про отъезд, как получил первый полноценный скандал. Даже не знал, что моя милая добрая Настенька умеет так ругаться. С нее вмиг слетел весь столичный налет, приобретенный в Санкт-Петербурге, явив на свет ту бойкую деревенскую девчонку, которую я когда-то полюбил.

— И что ж ты, дурень такой, удумал? Да я ж тебе не кисейная какая мамзеля, чтобы чуть что в обмороки хлопаться да ветерка малейшего бояться. Беда у тебя? Так я рядом буду и за руку тебя крепко возьму, — возмущенно закричала она.

— Настя, — попытался урезонить жену, — ты о себе не думаешь, так о ребенке подумай. Ему-то каково? Дите же вместе с тобой беду чувствует.

— Это наше дите, и оно у нас крепкое — в обоих родителёв, — отрезала Настя, не замечая, что говорит просторечными словами.

В дверь постучали. Я, признаться, обрадовался — хорошая причина отложить спор на некоторое время, и пригласил:

— Войдите!

Появился лакей. Кланяясь, поставил два баула. Потом еще двое слуг внесли большой чемодан. И следом за ними появился Анисим.

Ну как же я не подумал! Куда без него!

— Федя! Настенька! — он кинулся ко мне, обнял. — Слава Богу, все обошлось. Ну, не буду вам тут занудствовать, пойду, подожду в людской, он метнулся к двери, уже открыл ее, но обернулся и добавил:

— Теперь я от вас ни на шаг, Федор Владимирович!

И поклонился.

— Тебе после деда досталось самое дорогое наследство, — заметила Настя.

— И какое же? — не сразу понял я.

— Анисим, — ответила жена и фыркнула.

Завтрак накрыли на троих. Анисим в своих неизменных белых перчатках, взял на себя обязанность лично прислуживать за столом. Настя попробовала одно блюда, другое, сморщилась. Анисим, заметив это, кивнул одному из лакеев. Тот поставил перед ней серебряное блюдо, открыл крышку и отошел. На блюде лежали соленые огурцы. На лице Насти был написан такой восторг, что я невольно разулыбался. Но когда она стала есть огурцы вприкуску с шоколадом, не смог сдержать смешок. Беременная женщина, что скажешь?

После завтрака кое-как уговорил супругу остаться под присмотром Анисима в доме Набокова — она просто была уверена, что со мной что-нибудь случится. Когда Анисим увел ее из фойе, невольно выдохнул:

— У-уфф…

— Привыкай. У тебя первый ребенок, а я уже опытный отец и муж, — пошутил Набоков.

Уже когда ехали в пролетке, он слегка склонился ко мне и предупредил:

— Если сразу не получится тебе оттуда вернуться, не переживай. Письма твоего деда, светлая ему память, сделали свое дело. И я лично ознакомился с их содержанием. Основной вопрос у жандармов не по поводу взрыва и твоего участия в нем. Отнюдь. Основной вопрос в том, как тебе удалось сбежать и кто тебя освободил по пути из Рождествено. Описание «освободителей» проштрафившиеся жандармы дали, и по всему выходит, что это террористы, причем давно разыскиваемые государственные преступники. Твою защиту я возьму на себя. Участие Василия в подготовке взрыва и подготовке убийстве Плеве можно обыграть очень и очень серьезно. Этого подлеца давно нужно на место поставить. Моя Леля столько из-за него плачет, так я бы такого родственника давно в порошок стер. Не сделал этого только из-за просьб жены.Все ей жалко. Мол, родная кровь, куда денешься. А я думаю, кому родная, а кому — дурная. Но теперь у меня есть законный повод поставить его на место… — Набоков помолчал, очень недобро усмехнулся, в глазах мелькнуло холодная, мстительная искра. — поскольку он перешел все мыслимые и немыслимые границы. И я поставлю, я обязательно это сделаю!

Пролетка остановилась на набережной реки Фонтанки, у дома номер шестнадцать. Владимир Дмитриевич легко спрыгнул на тротуар, стукнув каблуками о камни. Я последовал за ним, пока не зная, чем закончится встреча с заведующим Особого отдела Департамента полиции Зубатовым. И то, что встреча с человеком, у которого я вызвал неприязнь когда-то, будет проходить в присутствии его непосредственного начальника — главы Департамента полиции Лопухина, обнадеживало.

Я прошел следом за Набоковым в здание.

Но вот выйду ли назад, и если выйду, то когда?..

Этого я не знал.

Начальник Особого отдела Департамента полиции Зубатов Сергей Васильевич ожидал нас в своем кабинете. Нас с Набоковым сразу проводили к нему. Я поднимался по лестнице, вспоминая, что стало с этим человеком в той моей жизни. Писали, что Плеве уволил его просто по жесткому. Причем должно было это случиться буквально через два месяца — в августе. Вместе с Витте Зубатов участвовал в заговоре, чтобы убрать Плеве с его поста. Но Плеве переиграл их. Зубатов был уволен без сохранения содержания, и только через полтора года после увольнения Святополк-Мирский выхлопотал ему содержание.

Сергей Васильевич, это я отметил еще в прошлую встречу с ним, был очень красивым человеком. Этакий рыцарь печального образа. Ему очень шла форма, такие люди вообще в любой военной одежде смотрятся несколько театрально, но сегодня он был в гражданском платье.

Зубатов едва руки не потер, увидев меня.

— А, господин террорист? — произнес он очень саркастично.

— Мимо, дорогой Сергей Васильевич, совершенно мимо, — ответил ему тем же тоном. — Скорее я — господин, пострадавший от взрыва, а так же, пострадавший от произвола властей, и — прошу не забывать — потерявший близкого родственника.

— Соболезную вашей утрате, — тут же спохватился Зубатов. — Вообще-то мы хотели просто заслушать ваши свидетельские показания…

— И для этого прислали жандармский возок? — тем же тоном, очень язвительно, спросил я.

— Ну господин Рукавишников, кто старое помянет, тому глаз вон, — ухмыльнулся Зубатов. — Хотя письма вашего деда господину князю Ухтомскому Эсперу Эсперовичу имели место быть и произвели эффект той самой бомбы, что взорвалась рядом с вами.

— А вы циничны, господин Зубатов, — устало заметил я.

В разговор вступил Набоков:

— Смею заметить, что мой подзащитный пришел сам.

— Это прекрасно! Это превосходно! — расплылся в улыбке Зубатов. — В первых минутах нашей встречи я бы хотел разъяснить некоторые шероховатости в наших взаимоотношениях, которые происходят от излишнего рвения некоторых наших коллег, — и он ядовито посмотрел на адвоката.

— Некоторые наши коллеги едва произнесли пару слов, — возразил ему Набоков.

— И тем не менее, тем не менее, — улыбнулся Зубатов. — Федору Рукавишникову инкриминируется взрыв. Террористический акт. И если вы, Федор Владимирович, не организатор оного, то стояли где-то близко к руководству.

— Вы ничего не перепутали, господин Зубатов? — я хлопнул ладонью по столу. — Вместо того, чтобы ловить настоящих террористов, вы вцепились в меня. Позвольте вопрос: зачем? Просто потому, что я рядом?

— У нас были сведения о том, что вы имели близкое общение с одним из социалистов-революционеров, — Зубатов старался напустить туману.

— Ну вы же знаете, что в суде, — здесь Набоков сделал паузу, выделив голосом слово «суд», — присяжные заседатели никогда не примут ваших размытых «доказательств»? Если у нас до суда дойдет, а я очень надеюсь, что мы снимем претензии к моему родственнику и подзащитному в досудебном порядке.

— Честно говоря, я такого же мнения, — Зубатов присел на свое место, уперся локтями в столешницу и устало потер глаза ладонью. — У меня такое впечатление, что нас кто-то усиленно отводит от настоящего виновника взрыва. К вам, Федор Владимирович, у меня одна просьба: вот вам бумага, вот перо, вот чернила. Как можно подробнее распишите все, что предшествовало взрыву и все, что случилось после него.

Я расписал. И то, как меня остановил прохожий, спросив время и направление, как потом за мной следил кто-то из филеров, работающих в охранке, даже приписал, что установить его личность не составит труда. Потом описал все, что случилось непосредственно перед взрывом бомбы. Описал террористов, описал расположение их в комнате, описал, как был ранен мой дед и как погиб Плеве. А вот то, как меня похитили у жандармов и кто это сделал, я писать не стал. Неизвестные личности, держали в заложниках, требовали денег. По получении крупной суммы, они меня отпустили. Про самородок размером с лошадиную голову писать не стал, чтобы нечаянно не подставить Бокия, Камо и Манташева.

Зубатов внимательно прочел мое «сочинение». Все-таки то, что за пять минут можно нарисовать шариковой ручкой, сейчас занимает очень много времени.

— А почерк-то у вас оставляет желать лучшего, — усмехнулся Зубатов, закончив чтение. — Ну не смею больше вас задерживать, господа. И приношу свои извинения за самоуправство отдельных чинов нашего ведомства.

Извинения он сказал с нескрываемой радостью в голосе. Еще бы, он явно нацелился на место Плеве. Да уж, не в правилах жандармов выпускать того, кто сам плывет им в руки. Но скандал в случае моего задержания под стражу обещал быть грандиозным, и рисковать Зубатов не стал. Можно сказать, что мне повезло.

Из Департамента полиции вышли ближе к обеду. Набоков достал брегет, щелкнул крышкой и покачал головой.

— Почти полдень, — сообщил он мне так, будто это меня сейчас интересует время. — Я сейчас в Императорское училище правоведения. Вы со мной?

— Нет, Владимир Дмитриевич, поеду. Супруга волнуется, а в ее положении это вредно, — ответил я, пожимая руку зятю.

Ну как знаете. Я вечером собираюсь ехать в Выру. Могу вас захватить до Рождествено. А если хотите, можете у нас погостить, Леля будет очень рада.

— Мы подумаем, — ответил ему неопределенно.

А подумать нам с Настей надо было крепко. Оставлять жену в Санкт-Петербурге, когда я сам нахожусь в центре нездорового интереса революционеров всех мастей с одной стороны, жандармов с другой. И Василий — этот точно не упустит случая причинить мне вред. А, учитывая его подлую натуру, его мстительность, ударить он может по самому больному месту — по Насте.

В дом Набоковых почти вбежал, так накрутил себя за дорогу. И сразу в фойе столкнулся с Анисимом.

— Ну слава Богу, вернулись! — буквально выдохнул он. — А Настенька места себе не находит, вся испереживалась.

— Где она? — я хватил Анисима за руку.

— Да что с ней сделается? Что вы так вскинулись, Федор Владимирович? — Анисим поморщился от боли и я разжал хватку: действительно, что я?

— В комнате для гостей, — сообщил приказчик. — Я приказал накрыть стол. Настенька не завтракала сегодня. Очень сердилась, что вы ее не разбудили.

Я направился к лестнице, но открылась дверь и по хозяйски, как к себе домой, вошел Василий. У меня давно чесались руки свернуть этому поганцу шею. И я решил ни в чем себе не отказывать. Подошел к нему вплотную, впечатал его в стену и прошептал в самое ухо:

— Я тебя сейчас убивать буду. Медленно. Тихо. И на смерть.

Как многие подлецы, Василий был трусом.

— Помогите! Спасите! — заорал он, пытаясь вывернуться.

Не из моих рук.

Я заломил ему руку, едва не вывернув плечо, и так, в полусогнутом состоянии выдворил за дверь. Там придал ускорение пинком под зад.

— Если я тебя, паскуду, еще раз увижу рядом со своей семьей, то сверну шею. Прими это к сведению, — сказал тихо, но четко проговаривая каждое слово. — Шутки кончились, Вася.

Не стал ждать, пока он встанет, у меня терпение тоже не железное, могу и правда свернуть шею поганцу.

Вернулся в дом, к Насте. Она н кинулась мне на шею, не заплакала, хотя я видел, что супруга бледна и под глазами появились темные круги. Прижал ее к себе и вдруг предложил:

— А махнем на Алтай?

Вообще-то не вдруг. Думал об этом, пока возвращался от Зубатова. Денег у нас хватает. Можно было бы, конечно, уехать куда-нибудь за границу, но что-то подсказывало мне, что там я не смогу быть полностью спокоен за Настю. Она замерла, прижавшись ко мне и обвив руками мою шею. Будто боялась отпустить даже на миг. Погладил ее по спине, успокаивая.

— Федечка, есть ли на земле такое место, где ничего не надо бояться? Вообще ничего?

— Есть, Настя. Только пройти туда не каждому дано. Только чистые души попадают…

— Это рай, что ли? — Настя нахмурилась. — Нам туда рано.

— Нет, Настена, хотя — старики говорят, что почти рай. Страна, где нет зла, нет боли, нет обмана. Беловодье…

— Это сказка, — возразила она. — Я слышала, когда в деревне жила, что люди, которые туда отправлялись, погибали.

— Вот это точно сказки, — возразил ей и, развернув, подтолкнул к двери. — Пойдем обедать.

— Алтай, значит, — задумчиво повторила она, пока шли в столовую.

Подняла на меня взгляд и в глазах ее вдруг заиграли прежние озорные чертенята. — Холод, медведи, тайга…

— И горы такие, что дух захватывает, и люди прямые, как оглобля. Что думают, говорят тебе в лицо, не держат камня за пазухой. Места там, конечно, дикие. Но думаю, у Зверевых ты будешь в безопасности. И ребенок родится под чутким присмотром Марии Федоровны. Все-таки не забывай, что супруга Дмитрия Ивановича — фельдшер и акушерка.

— Куда прикажете подавать обед? — словно материализовался из воздуха Анисим.

Не было его, и вот — стоит посреди залы.

— Анисим, ну кто я такой, чтобы в чужом доме приказывать? — даже вздохнул.

— А давайте на кухне перекусим? — предложила Настя. — По-простому? Так надоели все эти манеры, вся эта правильность. Хочется обычной картошки, с постным маслом… — она мечтательно закатила глаза.

— И селедочки? — усмехнулся я, обняв жену за плечи.

— И селедочки, — она сглотнула слюну.

— Желание беременной женщины — закон, я едва не рассмеялся.

Вспомнил байки о том, как меняются пищевые пристрастия во время беременности — все эти «клубника с салом», «соленый торт» и «селедка с ананасами». Настя, вроде бы, адекватна в своих желаниях. По крайней мере — пока…

Мы сидели за длинным деревянным столом, накрытым скатертью, перед нами та самая картошечка, селедка, укроп. Ели с аппетитом.

После обеда я попросил Анисима подняться к нам, в комнату.

— Вот что, друг Анисим, сейчас едешь за билетами, потом — в Рождествено. Глафира Сергеевна соберет Настины вещи. И мои тоже.

— Я с вами еду, — тут же заявил Анисим.

— А кто будет управлять имением? — я строго нахмурился. — Хотя, вечером поговорю с Набоковым. Пожалуй. Он будет самым не предвзятым душеприказчиком. Уже в силу того, что сам не беден. И он — человек чести, в отличии от многих наших современников, — я похлопал приказчика по плечу. — И самое главное: привези Волчка.

— А он меня послушает? — тут же вскинулся Анисим.

— В Рождествено же слушался, — возразила Настя.

Она присела в кресло, зевнула, минута — и уже спит. Укрыл ее пледом и, махнув приказчику, вышел из комнаты.

— Анисим, главное — не тяни со сборами. Чем раньше мы уедем из Санкт-Петербурга, тем лучше. Я бы пешком отсюда ушел, вот те крест! — перекрестился легко, подумав, что осенять себя крестным знамением за эти годы стало уже привычкой.

Вечером побеседовал с Набоковым. Владимир Дмитриевич полностью одобрил мои планы.

— Да, Алтай — это лучшее решение, — согласился он со мной. — А наследство… Пока суть да дело, прямо завтра с утра назначаете меня своим доверенным лицом.

Вот и все — завтра короткий визит к нотариусу. Или лучше вызвать его на дом?

— Что-то боюсь оставлять жену одну, даже под присмотром Анисима, — я не заметил, как пробормотал последние слова вслух.

— Не переживай, Федор, я сам займусь документальной стороной вопроса. Прямо сейчас телефонирую господину Циплакову. Захар Игнатьевич с самого утра приедет.

Анисим прибыл утром, топот по коридорам и залам, визг прислуги — их в доме Набокова человек пятьдесят было. Я проснулся, быстро натянул штаны и рубаху. В коридор выскочил, готовый встретить любого врага — во всеоружии. Но был тут же свален с ног мохнатой тушей.

— Волчок, хороший мой, я тоже по тебе соскучился, — бормотал я, обняв своего четырехлапого друга.

Завел его в гостевую комнату, посмотрел, как он улегся на пол, рядом с тем краем кровати, на котором спала моя жена. Услышав шум, она села, зевнуула и, увидев, кто ждет ее пробуждения, завизжала:

— Волчок! Мальчик мой! Соскучился? — и посмотрела на меня совершенно счастливыми глазами.

Я вздохнул, глядя на неё сейчас, подумалось вдруг: «А ведь она по сути еще совсем девчонка… Ей всего двадцать два года»…

— Волчок поедет с нами, — заявила она, вдруг нахмурившись.

Я поднял руки ладонями вперед и отступил к двери.

— Конечно, Настенька, — согласился с ней.

Вышел к Анисиму и первым делом спросил:

— Почему Волчок не на поводке, и не в наморднике? — пожалуй, с излишней строгостью в голосе.

— Да он не дался, — Анисим развел руками, в одной он держал поводок, в другой — намордник.

— Что с билетами? — я посторонился, пропуская лакеев с баулами. — Поставьте здесь, Волчок вас не пустит в комнату.

Баулов оказалось шесть штук.

— Что-то Глафира Сергеевна много собрала. Так-то если чего-то не хватит, всегда можно докупить, — я с сомнением смотрел, как Анисим перетаскивает наши вещи в гостевую.

— В дороге много не закупишь, порой любая щепочка, любая мелочь становится вот такой необходимой, а взять негде, — философски заметил приказчик.

— Да, по поводу зверя договорился? Чтобы не было претензий, как в прошлый раз, — напомнил ему.

— Да, еще вчера с вечера переговорил с инспектором железных дорог, взял разрешение в письменном виде. Все будет в порядке, не переживайте, Федор Владимирович, я свое дело знаю, — уверил меня Анисим. — Себе тоже купил билет, — это он сказал так, будто вопрос был решенным. — Одних я вас не отпущу. Меня Иван Васильевич не простит, — он поднял руку, вытянул палец вверх, — там, на небе не простит.

Я махнул рукой. Все-таки еду с женой, и мало ли что у нее за пожелания, да и Анисим точно лишним в такой дальней дороге не будет.

— Господин Рукавишников? — ко мне подошел лакей.

В отличии от дедовых слуг, щеголявших в косоворотках и сапогах (я все посмеивался, помню, и подначивал деда: мол, хорошо, не в лаптях), прислуга в доме моего зятя была одета вполне по-европейски.

— Господин Набоков ожидает вас в кабинете, — сообщил он. — Прошу следовать за мной.

Господи, как мне все-таки надоела эта чопорность, эта надуманная условность. Вот что я, не могу дойти до кабинета сам? Так ведь нет, слуга обязан проводить меня, ему именно за это платят деньги.

В кабинете, помимо хозяина дома, сидел толстенький, маленький, краснощекий человечек. Белоснежная рубашка застегнута правильно, на толстой шее повязан тугой галстук. Под пиджаком жилет, на животе цепочка часов. Не смотря на раннее утро и прохладную для этого времени года, погоду — с утра прошел дождь — господин в жилете потел и то и дело вытирал лысину белым платком.

— Господин Циплаков? — я был уверен, что это нотариус.

— Господин нотариус — слишком важная персона, чтобы самому на дом ездить, — усмехнулся Набоков. — Позвольте представить помощника господина Циплакова — господина Медведева.

— С вашего позволения, — толстяк привстал, склонил голову в приветствии и протянул мне визитную карточку.

Сделана на хорошем александрийском картоне, с золотым тиснением — приятно взять в руки.

— Медведев Андрей Иванович, помощник нотариуса, — прочел я.

— К вашим услугам, — толстяк снова привстал.

— Давайте сразу перейдем к делу, — Владимир Дмитриевич прекратил «церемонии». — Документ привезли?

— Да-да. Конечно! — помощник нотариуса пошарил рукой рядом со стулом и поднял на колени портфель. Извлек из него несколько листов с отпечатанным текстом. — Вот, прошу ознакомиться!

И подал нам с Набоковым по экземпляру.

Я подписал не глядя. Медведев заверил мою подпись.

— Зря, надо читать документы, — нахмурился мой зять. — Причем, очень внимательно.

Я ничего не стал отвечать, только пожал плечами. У меня было стойкое убеждение, что в Санкт-Петербург я больше не вернусь.

Экспедиция Обручева, который ожидал меня в Барнауле — не единственная причина поездки. Нет, это одна из многих. Главной заботой было встретиться с Зассом. Почему-то с нетерпением ждал, когда получу в руки дневники Рихтгофена, и перевод Фердинанда Егоровича к ним.

Будь моя воля, я бы сразу пустился в путь. Вот прямо выйдя из кабинета Набокова, забрал бы Настю и в коляску, и на вокзал… Но ехать только завтра.

День мы провели в доме Набокова, пользуясь его гостеприимством. Настя немного отвлеклась от переживаний. Она открыла один из баулов и начала выкладывать на кровать приданое для ребенка. Я отметил. Что в это время нет еще деления по цветам: голубое — мальчику, розовое — девочке. Показывала мне рубашонки, украшенные тонкой вышивкой и кружевами, платьица, чепчики, малюсенькие пинетки и башмачки чуть побольше.

— А это мы с Глафирой Сергеевной в пассаже купили, в лавке мадам Жорж! — с восторгом сообщила она. — И платья для меня там же купили. Уже мои все малые становятся. Я хотела расшить в талии, а Глафира Сергеевна заругалась на меня, отобрала нитку с иголкой, и велела собираться за обновками. Мне так не хотелось, только после похорон, и с тобой неизвестно что, но она сказала, что жизнь продолжается и мне ходить в чем попало положение не велит. А когда я у мадам Жорж увидела детские платьица, то позабыла обо всем. Я такой детской одежды никогда не видела, такая красота!

— А почему я тут штанов не вижу? Вдруг мальчишка родится? — вопрос, как мне казалось, задал совершенно законный, но Настя уставилась на меня округлившимися глазами.

— Федя, ты что? Ну кто же одевает на малыша штанишки? Как будто сам не знаешь, что лет до пяти в платьях да рубахах бегают?

Но я действительно не знал этого, точнее — забыл. Как-то видел в интернете фотографию Александры Федоровны, последней императрицы. На фото она с детьми и долгожданный наследник — там ему года четыре — действительно был одет в короткое платьице.

— Жаль. Иван Васильевич правнука не увидит, — всхлипнула Настя и начала складывать вещи обратно, в баул.

Деда нам, конечно, не хватало, и скорбь по нему никуда не делась, но так уж устроен человек — принимает неизбежное, помнит об ушедших, скорбит, но — живет дальше.

Когда Настя первый раз со дня смерти деда рассмеялась, я не мог не улыбнуться в ответ. А рассмешил Волчок. Он пробрался в столовую и так умильно смотрел на нее, что Настя не удержалась, дала ему кусок курицы.

— Настена, ты зря его поважаешь, — заметил я. — Не приучай попрошайничать.

Волчок посмотрел на меня, как мне показалось, обиженно, с достоинством, будто нехотя, взял угощение и направился к выходу из столовой. Лакей, вмиг побледнев, как полотно, тут же распахнул перед ним двери. Волчок вышел, неторопливо, спокойно, не обратив внимания на чужой страх. Кстати, я заметил за ним такую особенность: в отличии от собак, он никогда не начинал лаять только потому, что чувствовал запах страха. Волкособ умел как-то отличать, когда человек несет угрозу, а когда просто боится.

В чужом доме мой зверь вел себя очень достойно. Я знал, что сейчас он пойдет в гостевую комнату, толкнет лапой дверь и, улегшись возле наших баулов, будет аккуратно есть. Он взял на себя обязанность охранять наши вещи. И в комнату, когда мы отсутствовали, никто не рисковал даже заглянуть.

Вечером в дверь постучал лакей.

— Господин Рукавишников, к вам посетитель, — сказал он, кланяясь.

— Кто? — уточнил я.

— Посыльный с сообщением, — ответил лакей.

Я кивнул, направился к двери, но Настя схватила за руку и жарко зашептала:

— Федя, не надо! Прошу тебя, не уходи! А вдруг что-то случится?

— Настя, успокойся. Все будет в порядке, — я осторожно убрал ее руку со своей. — ну что может со мной случиться. Глупенькая?

— Ты не вернешься, — она приготовилась заплакать, на глаза навернулись слезы. — Я никогда тебя больше не увижу!

Наверное, все-таки это гормоны — ничем другим объяснить эту ее невесть откуда взявшуюся слезливость я не могу.

— Настя, ну что ты, право? Жандармы ко мне претензий не имеют, Василий трус, он уже получил свое. Что мне может угрожать? — я поцеловал жену. — Ложись спать, я просто спущусь и поговорю с человеком.

Возле дверей я увидел бурята, прислужника Бадмаева. Он неловко переминался с ноги на ногу и весь его «дзен», столь явный в доме Бадмаева, здесь слетел с парня, как шелуха. Он неловко переминался с ноги на ногу, пялился на богатое убранство и шарахался, если мимо проходил кто-то из прислуги. Увидев меня, обрадовался, поклонился и передал записку.

Я прочел. Бадмаев приглашал меня сегодня к себе. На минуту задумался, сомнения были — у бурята можно встретить кого угодно. Неужели опять Бокий ищет со мной встречи?..

Но все-таки решил поехать.

— Позови Анисима, — велел лакею.

Тот кинулся выполнять распоряжение. Между делом заметил, что в доме Набокова, не смотря на то, что слуг много — человек пятьдесят — все довольно толковые и дисциплина, если посмотреть со стороны, кажется поддерживается сама собой.

Дверь открылась, вошел приказчик. Он пытался оттереть с лацкана пиджака пятно, видимо, ужинал, когда лакей передал мою просьбу. И точно, Анисим проворчал:

— Ну кто под руку так гаркает? Видишь же, человек ко рту ложку несет, нет, надо было заорать⁈

— Виноват-с, — тут же произнес лакей, впрочем, вины в его голосе не было.

— Анисим, я с визитом к господину Бадмаеву, — начал я, но приказчик перебил:

— И что у этого нехристя делать? Опять втянет вас во блуд какой, и нам голову ломать, как вас вытаскивать из очередной ямы.

— Анисим, ты говори, да не заговаривайся, — одернул его.

Приказчик иногда забывался и вел себя не как слуга, а как заботливый дядюшка, который поучает непослушного племянника, учит того жизни.

— Присмотри за Настей, — попросил его и вышел.

Теплый летний вечер не был тихим. По брусчатке стучали копыта, гремели колеса пролеток и колясок, проехал, губя клаксоном, автомобиль. Парочки прогуливались по набережной. Бегали разносчики, не смотря на вечер, торговля шла бойко.

Скоро остановил пролетку у дома, похожего на китайскую пагоду. Молодой бурят спрыгнул первым и открыл мне двери. Вошел следом за мной и я заметил, как оказавшись в привычной обстановке, он сначала с большим облегчением вздохнул, потом придал лицу непроницаемое выражение. И только потом пошел докладывать Бадмаеву о моем прибытии.

Я снова в комнате с подушками на полу, с низеньким столиком, на котором стоит тибетская чаша. Курятся благовония, пахнет травами, атмосфера в комнате медитативная.

Петр Александрович встретил меня, как и в прошлые разы, погрузившись в легкий транс.

— Петр Александрович, прошу прощения, но я ограничен во времени и вынужден прервать свою медитацию, — сказал я.

Но внутренне порадовался, что ни Бокия, ни еще кого на встрече нет. Честно говоря, сейчас не хотелось бы пересечься с революционерами.

Бурят открыл глаза, посмотрел на меня как-то даже отрешенно, и произнес:

— Внутренняя тишина позволяет слышать весь мир. Не надо торопиться, твое будет твоим при любом развитии дел. Ты возвращаешься к дому твоих предков. И войти туда гораздо легче, чем ты думаешь. Надо только иметь ключ.

— Может, вы объясните мне, что это за ключ, которым морочу голову уже почти четыре года? — задал я вопрос в лоб.

— Ты застал Рихтгофена и его наставника в момент, когда они хотели открыть дверь… — он помолчал, налил себе чаю, мне не предложил. — Ты помнишь, как они хотели «открыть» дверь.

— Еще бы, едва успели спасти парня, — меня даже передернуло от этого воспоминания.

Молодой казак едва не лишился жизни, и только из-за маниакального стремления немцев обрести мифическую силу.

— Это хорошо. Память важна. Те, кто помнят прошлое, помнят будущее, — снова напустил туману Бадмаев. — Тот кто забудет прошлое, забудет себя. Как забыли те, кто учил нас будущему. Об этом много написано в свитках, что хранятся в монастырях, в Тибетских пещерах. Потерявший память заперт в своем уме, как заперт в своем доме.

— Петр Александрович, я вам благодарен за помощь, за моего деда, светлая ему память, но сейчас у меня только один вопрос: что такое этот ключ? Я видел дверь. Я видел, что за этой дверью. Как ее открыть?

— А тебе точно туда надо? — вопросом на вопрос ответил бурят. — Единственный ключ, который открывает дверь в дом, это кровь того, кто из этого дома родом.

И он прикоснулся к чаше. Звук тонкий, острый, врезался в уши, что-то задел в душе. И мой колокольчик отозвался. Я почувствовал, как он вторит этому всепроникающему звуку.

Встал, не прощаясь, вышел.

До дома ехал в странном настроении. Черт бы побрал этого бурята. Ведь образованный, светский человек. Можно сказать, светило тибетской медицины, да и медицины вообще, но говорит так, будто он сидит в оранжевой одежде где-то в горах, под сводами монастыря и вещает пришедшим к нему паломникам о божественном.

На Морской было тихо.

— Владимир Дмитриевич отбыли к семье, в Выру, — доложил мне лакей, едва я вошел в дом. — Велели передать вам бумаги, — и он с поклоном протянул мне серебряный поднос, на котором лежал конверт.

Я взял, тут же развернул и прочел. Набоков прощался со мной, желал нам с Настей доброго пути, и прилагал чеки на предъявителя на крупную сумму. На эти деньги можно жить до старости, ни в чем себе не отказывая, но это была малая часть моего состояния. Понадобится когда-нибудь остальное или нет — этого я не знал. Почему-то сейчас подумал, что нам с Настей по сути нужно очень мало — обычный дом, обычная жизнь. Посмотрим, что нас ждет.

Настя не спала. Сидела на кровати, рассеянно проводила щеткой по волосам. После тифа они стали слегка виться и, кажется, стали гуще. Отросли, почти до лопаток. Я подошел, забрал из ее рук щетку и уложил в постель.

— Федя, — прошептала она, — а есть где-то на земле место, где нет страданий? Где люди счастливые всегда?

— Настен, всегда счастливы только идиоты, — ответил ей.

— Ну как так-то? Если Господь Бог дал человеку душу, то ведь не для того, чтобы страдать? Он дал ее не для боли — для счастья, — возразила жена.

— Ну да, — хмыкнул я, — вот тебе, человек, душа, и она гарантированно будет петь от радости и корчиться от муки. Ладно, это все лирика. Давай спать, завтра рано в дорогу, — и я потушил свечу.

Утро встретило нас мелким петербургским дождем.

— Дождь в дорогу — это хорошо, — заметил Анисим, укладывая в коляску наши баулы. — Примета верная, что путь будет легким, что задуманное удастся.

— Твои слова да Богу в душу, — ответил я.

— В уши, Федечка, в уши, — поправила меня Настя, рассмеявшись.

— В душу вернее, — ответил ей, улыбнувшись.

До вокзала доехали быстро. Город еще не проснулся как следует, только редкие извозчики караулили ранних ездоков, кое-где спешили на рынок слуги, городовые, сонно зевая, готовились сдать смену. Гасли фонари, один за другим. Серый день вступал в свои права. Петербург просыпался, но мне до этого города уже не было никакого дела.

А вот на перроне, напротив, было людно. Дамы с зонтиками и сопровождающими, военные, солидные купцы, носильщики с чемоданами.

Волчок чинно шел рядом со мной, на поводке и в наморднике, но все равно некоторые шарахались от моего пса. К чести Волчка, тот даже ухом не повел, когда какая-то мадам взвизгнула, испугавшись моего волкособа.

Поезд стоял у платформы. Вагоны делились на классы и наш, пульмановский, выглядел солидно. Я помог Насте подняться по ступеням. Она немного дрожала от утренней прохлады, н о глаза горели. Видно, что ей тоже не терпится покинуть этот город. Волчок запрыгнул в вагон, прошел, ступая тяжело, уверено, рядом со мной до нашего купе с таким видом, будто хозяин леса снизошел до человеческого «жилья на колесах». Хотя, наверное, так и было на самом деле.

Купе просторное, два мягких дивана друг против друга, столик, накрытый бархатной скатертью, полка для багажа, зеркало на стене, дверь в туалетную комнату.

За окном перрон. Чьи-то прощальные поцелуи, чьи-то слезы, чьи-то крики: «Пиши»…

— Как тут красиво! — восхитилась Настя. — Почти как в гостиной.

Она присела на диван, потом откинулась на подушку и как-то сразу задремала.

Волчок тем временем обошел купе по периметру, обнюхал все углы, немного потоптался, устраиваясь, и улегся у дивана, который заняла Настя. Положил голову на лапы, прикрыл глаза. Но я видел, что уши торчком и чуть вперед — насторожен, готов вскинуться по первому шороху и вцепиться в глотку любому, кто захочет причинить вред его хозяевам. Верный пес.

Анисим появился в дверях, заглянул в купе.

— Я в смежном, — объявил он. — Если что-то надо, зовите. Анастасия Никифоровна соизволят проснуться, надо будет пообедать. Вы в ресторан изволите сходить или вам сюда сделать заказ? — и замер, ожидая ответа.

— Анисим, расслабься уже. Мы уезжаем, — как раз в этот момент поезд тронулся, приказчик качнулся, схватился за ручку двери. — Иди отдыхай. Нужен будешь, позову, — отпустил его.

— Ну, с Богом! — с невероятной важностью произнес Анисим и перекрестился двумя перстами, куда-то на Восток.

Он тихо закрыл двери. Волчок открыл один глаз, убедился, что все в порядке, вздохнул — тяжело, сыто, и снова затих.

Я, откинувшись на мягкую спинку дивана, посмотрел в окно. За стеклом плыл перрон. Провожающие махали платками, бежал кто-то опоздавший, надеясь запрыгнуть в еще не закрыты двери вагона — не нашего, судя по одежде, человек спешил попасть в общий вагон.

Санкт-Петербург. Серый, мокрый, плыл мимо. Дома, мосты, каналы — все, что было нашей жизнью, оставалось позади, за стеклом. Поезд набирал ход. Дома начали редеть, пошли огороды, пустыри, потом поля, перелески. Небо просветлело, дождь кончился. Где-то там, далеко, нас ждал Алтай, и наша новая жизнь. По крайней мере, я надеюсь, что старые проблемы останутся здесь, в Петербурге, как и люди, которых мне больше никогда бы не хотелось видеть.

Настя открыла глаза и пробормотала:

— Федя, а мы правда уезжаем?

— Правда, моя хорошая, — ответил ей.

— Навсегда? — уточнила она сонным голосом.

— Надеюсь, — я не стал говорить, что последнее время уже ни в чем не уверен, но она права, мне тоже не хочется сюда возвращаться.

— Хорошо бы навсегда. Мне так хочется дом, знаешь. Крестовый, деревянный, с теплой печкой. И чтобы жить там по простому. Ждать тебя с покоса, из лесу с заготовки дров, готовить обеды, печь хлеб, а не это вот все — расшаркивания, манеры, — она вздохнула, закрыла глаза.

Пусть спит, в ее положении ей надо много спать. Но подумал, что она сказала вслух то, о чем я думал по пути на вокзал. Словно прочла мои мысли. Я даже не подозревал, как ей тяжело было в обществе, к которому на не привыкла. Вот уж действительно верно говорит поговорка: «Можно убрать девчонку из деревни, но нельзя убрать деревню из девчонки». Я улыбнулся, взял плед. Укрыл жену и вернулся к столику.

— Ты знаешь, а я на все согласна. — прошептала Настя, не открывая глаз. — На деревню, на лес, на горы, на медведей, на холод — на все. Главное, чтобы ты был рядом, — и улыбнулась.

— Спи, Настена, — я тоже улыбнулся.

Колеса стучали по рельсам, поезд уносил нас от Санкт-Петербурга все дальше и дальше на восток. Надеюсь, навсегда…

За окном бескрайняя Россия. Где-то за тысячи верст нас ждет новый дом. Для себя я решил, что будет он в Барнауле. Скорее всего, построю где-нибудь рядом с заимкой Зверева. Чтобы барнаульский бор, чтобы рядом выход к Оби, и дом крепкий, с печами, с баней во дворе, с конюшней… Родится ребенок — я буду рад хоть сыну, хоть дочке — будет летом бегать по двору, будем ходить с ним на реку, буду учить его чувствовать лес… А на зиму возвращаться в Барнаул… Да, дом в городе тоже нужен будет, все-таки цивилизация. Больницы, врачи, учителя. Гимназия, опять-таки…

Но тут же одернул себя: что-то слишком я размечтался. Говорят ведь: хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Единственное, на что я могу рассчитывать точно, так это на встречу с Зассом. Фердинанд Егорович через Зверева сообщил мне, что переводы готовы.

Но в Барнауле Зверев встретил меня словами:

— Фердинанд Егорович умер…

Словно удар в солнечное сплетение! Я даже на минуту перестал дышать от такой новости.

— Как? — спросил Зверева.

Тот оглянулся на Настю, которая как раз собралась спуститься на перрон и шепнул:

— Потом расскажу.

«Значит, не своей смертью умер», — догадался я. Иначе Зверев бы просто сказал что-то типа: старый, мол, был, представился.

Я помогу Насте спуститься, провел её к коляске Дмитрия Ивановича, помог устроиться удобнее.

Сам остался с Анисимом, который наблюдал за погрузкой наших баулов. Волчок жался к ноге. Он не боялся людей и не проявлял агрессии, но не любил толпу. Погладил его по холке, взял покрепче за ошейник и провел ко второй коляске.

Скоро ехал по родному городу, такому знакомому и незнакомому одновременно. Смотрел на тополя, на березы, на дома — основательные, каменные. Думал, что хорошо оказаться дома, пусть даже и в чужом времени. Хотя, почему чужом? За столько лет время это, по сути, уже стало моим. Это я живу в нем так, будто завтра вернусь обратно, в то будущее, которого у меня, по сути, не было.

Встряхнулся. Отогнал ностальгию. Решил просто расслабиться, забыть все эти разборки с революционерами-социалистами, с революционер-демократами, и прочими революционерами.

Мысли перескочили на Настю. Ей через три месяца рожать. Надеюсь, все пройдет нормально, да и жена Дмитрия Ивановича все-таки фельдшер. Будет под присмотром в любом случае. Почему-то вдруг подумал, что появление ребенка на свет — это всегда непредсказуемо, всегда риск. Женщины рожали, рожают и будут рожать, но каждый раз во все времена врачи не могут дать гарантии, что все будет хорошо с матерью и ребенком.

Да что я сегодня все о плохом и о плохом думаю? Так бывает, что одно плохое известие запускает цепочку негативных мыслей. Сначала нужно выяснить, что на самом деле случилось с Зассом, а не додумывать самому. И главное — выяснить, где перевод дневников Миллера и Рихтгофена. И сами дневники.

С каждым поворотом колеса, с каждым стуком копыт с меня, будто шелуха, слетал столичный налет. Я расправил плечи, вдохнул полную грудь воздуха и улыбнулся: Алтай — это не про географию, Алтай — это про судьбу.

На Томскую улицу подъехали одновременно с груженой повозкой Анисима. Я спрыгнул, сунул кучеру монету и быстро прошел во двор дома, оставив приказчика разбираться с вещами. Волчка спустил с поводка только во дворе. Он сразу пустился обнюхивать новую территорию и, совершенно по-собачьи, метить стволы деревьев. Собака Зверевых, небольшая дворняга, сначала, было, залилась заливистым лаем, но, учуяв моего волкособа, заскулила и забилась глубоко в будку. Волчок напился воды из поилки для лошадей, потом обошел дом и улегся в тени раскидистой черемухи возле конюшни. Лошади вели себя на удивление спокойно, то ли помнили «соседа», который четыре года назад обитал рядом с ними?

— Не шали мне тут, — погрозил ему пальцем.

Волчок лениво махнул хвостом и, закрыв глаза, положил голову на передние лапы.

Вошел в дом. С минуту постоял на пороге. Здесь, кажется, ничего не изменилось. Рояль, стол, накрытый бархатной скатертью, ваза с цветами на столе, с кухни все так же тянет Фениной стряпней.

Сама Феня появилась спустя минуту, в руках поднос, на подносе графин с квасом, пирожки, какие-то сладости.

— Феденька! — обрадовалась она. — Как возмужал! Как вытянулся-то! Совсем мужик стал!

Она передала поднос горничной и на правах старой знакомой, обняла меня.

— А ну-ка, дай я тебя рассмотрю получше⁈ — и повернула меня к свету. — Хорош стал, ничего не скажешь! Была б молодой, влюбилась бы, как есть, голову бы потеряла!

— Да ладно тебе, Феня, будто в прошлом году не видела меня, охаешь, будто десять лет прошло, — я рассмеялся.

Дурные мысли, обуревавшие всю дорогу до дома Зверева, будто схлынули после такого радушного приема.

— Да что ж вы на пороге застыли, как не родной? — тут же возмутилась Феня. — Проходите, вам уже комнату приготовили. Настенька уже там. Дмитрий Иванович, как получил телеграмму, так сразу на заимку весточку прислал. Ну Мария Федоровна меня и отправила. Строго-настрого наказала все по уму сделать. Я уж распорядилась, чтобы баню затопили. Насте-то в бане лучше сейчас не париться, ей ванну нагрели. Поди уж нежится. А я вон кваску холодненького приготовила, да пироги все утро пекла. Помню, что вы оба с капустой любите. А Насте еще и сладких сделала — с черникой, да с малиной.

Я прошел через холл, поднялся по знакомой лестнице на второй этаж.

Толкнул дверь и вошел в комнату, которую занимал когда-то. Все так же, только кровать заменили на двуспальную.

В дверь постучали и молодой парень, в котором я трудом узнал Макарку, который когда-то прижился на Заимке, занес два баула и сообщил:

— Я щас мухой метнусь за остальными, барин.

И тут же побежал по лестнице.

Настю я обнаружил в ванной комнате. Она уже умылась и теперь расчесывала волосы, проводя по ним щеткой. Подошел к жене, обнял ее.

— Федя, как же здесь хорошо, на Алтае! Вот будто сто лет с плеч скинула, — она улыбнулась.

— Скажешь тоже, сто лет, — я усмехнулся: уж если кому и скидывать годы, то это мне.

— Толкается! — воскликнула Настя и, взяв мою руку, приложила ее к животу.

Я почувствовал сильный толчок и почему-то в этот момент вспомнил ту вредную девчонку у черной березы.

— Дочка будет, — сказал уверенно.

— Ой, да откуда ты можешь знать-то? — рассмеялась Настя. — А вдруг сын? Или близнецы?

— А вот посмотришь скоро, Настена, я не ошибаюсь, — чмокнул ее в ухо.

— Тебе полить? — она взяла в руки кувшин, подошла к столику, на котором стоял таз.

Я немного поплескался, смывая с себя дорожную пыль. Жена подала полотенце.

— Я сейчас переоденусь, и в столовую, Феня сказала не опаздывать, у неё там обед поспел, — и жена вышла.

Я пригладил волосы рукой, глянул в зеркало и замер: не ожидал, что я так изменился за последние недели. Черты лица стали острее, взгляд — жестче, брови, так густые, теперь сошлись в одну линию, прорезанные глубокой вертикальной морщиной.

Когда вернулся в нашу спальню, Настя лежала на кровати. Услышав мои шаги, она сонно пробормотала:

— Феденька, я отдохну маленько. Что-то в сон клонит.

— Спи, тебе сейчас отдыхать больше надо, — я укрыл ее тонким лоскутным одеялом.

— Феня обидится, — пробормотала Настя. — Она обед готовила, специально для нас старалась.

— Ничего, Феню я как-нибудь уговорю, — пообещал ей и вышел, притворив за собой дверь.

Все-таки надо срочно решать вопрос с собственным домом. Решил прямо сейчас поговорить об этом со Зверевым.

Спустившись, застал Дмитрия Ивановича в столовой. Он стоял у рояля и наигрывал какую-то простенькую мелодию. Увидев меня, захлопнул крышку инструмента и прошел к столу.

— Федор, присаживайся. Сейчас Анисим подойдет, и приступим, — он прошел к столу, который феня уже успела накрыть.

— Анисим с уважаемой Аграфеной на кухне поест, — сообщил вошедший в столовую приказчик. — Анисиму, знаете ли, за господским столом как-то привычнее прислуживать.

— Да ладно тебе, скажешь тоже — прислуживать, — я рассмеялся. — Ты уже как член семьи у нас.

Но Анисим заявил:

— У вас свои разговоры, какие-то не для чужих ушей. Не буду мешать, — и он быстро вышел из столовой.

— С характером человек, — заметил Зверев. — Хотя, рядом с Иваном Васильевичем, земля ему пухом, другой с ним столько лет бы не продержался.

— Так что с Зассом? — напомнил Звереву.

— Может, сначала поешь? — ушел он от ответа, но, заметив мой удивленный взгляд, пояснил:

— Аппетит испортится.

— Дмитрий Иванович, еда со стола не убежит, — я отодвинул тарелку с окрошкой, отложил ложку. — Насти и Марии Федоровны рядом нет, так что можете говорить прямо. Что случилось с Зассом? Так понимаю, не своей смертью умер?

— Тут нельзя сказать однозначно, — Дмитрий Иванович нахмурился. — Фердинад Егорович был уже не молод, и болел последнее время. Его нашли не сразу, он в подвале в доме начальника Алтайского округа последнее время пропадал. Чем-то занят был, говорил очень важное дело делает. Порой по несколько дней носа не казал из своей лаборатории. Слуга еду ему ставил у дверей, а внутрь никого не пускал, сам забирал подносы. Просто в какой-то момент этих подносов скопилось штуки четыре, тогда и забили тревогу. За мной послали, сами не смогли двери открыть, а ломать побоялись, — Зверев помолчал, потом налил из графинчика водки в маленькие пузатые стопочки. — Давай за упокой души раба Божьего Фердинанда выпьем, — он поднял стопку, мы выпили, не чокаясь.

Я зацепил вилкой рыжик, гриб хрустнул на зубах, во рту появился тот непередаваемый грибной и хвойный вкус, которым славятся только рыжики.

— Так что дальше? Почему однозначно нельзя сказать, что сам умер? — подтолкнул я Зверева к дальнейшему рассказу.

— Так вот, когда вошли, Фердинанд Егорович лежал возле стола. Голова пробита, на углу стола кровь. Так мог и сам сознание потерять, удариться, а могли и помочь, подтолкнуть. Но вот что мне не понравилось, в лаборатории все перевернуто, приборы разбиты. Бардак такой, что сам черт ногу сломит. Видно, искали что-то. Но вот нашли или нет — этого не знаю.

Я похолодел, нехорошее предчувствие сжало сердце.

— Дневники нашли? Те, что я вам пересылал? Не томите, Дмитрий Иванович! — поймал себя на том, что жду ответа с таким нетерпением, будто от этого зависит чья-то жизнь.

— Нет, — Зверев нахмурился. — Я после похорон Засса сам лихно там порядок наводил. Сейчас записи его в моем кабинете, разобрал все — нет дневников ни Миллера, ни Рихтгофена. Те древние документы, что прилагались к их записям, тоже пропали. Причем буквально за неделю до того, как случилась беда с Фердинандом Егоровичем, он мне хвалился, что сделал перевод старинной рукописи, написанной редким готическим шрифтом, частично на латыни, частично на ранневерхнегерманском. Да, собственно, даже не уверен, что за язык, Засс потом уточнил, что это какой-то диалект, сейчас почти позабытый. Сообщил только, что еще Мартин Лютер на нем писал. Слышал бы ты, с какой гордостью он мне об этом рассказывал, — он вздохнул. — Я в тех языковых дебрях не разбираюсь, не знаток, — Зверев тоже подцепил рыжик и, забыв о нем, продолжил:

— Но что он там прочел, мне не сообщил. Сказал, что ты приедешь, там вместе поговорим.

— Не думаю, что Засс держал дневники на виду, насколько я его знаю, старик был скрытен, — заметил я.

— Точное наблюдение, — согласился со мной Зверев. — Так-то он был вроде бы весь на виду, весь такой радушный. И поговорить любил. Все расскажет, кроме того, в чем суть его изобретений. Пока до последнего не был уверен, ни слова из него не вытащить было, хоть ты клещами тащи.

— А передать кому-то он мог те бумаги? — на всякий случай спросил я.

— Да Бог с тобой, Федор! Он общался-то только со мной, ну и еще к Штильке ходил, когда поспорить очень уж хотелось. Да на родном языке поговорить. Порой вот так зайду к Штильке, книгу какую взять, а там Засс. Слушаю их, и не понимаю — то ли речь немецкая так жестко звучит, то ли правда лаются.

Я пододвинул ближе тарелку, быстро съел окрошку. Зверев занялся своей порцией. Аппетит действительно пропал, но все-таки холодный квас и овощи — самое то в эту августовскую жару. Пироги у Фени всегда выходили знатными, съел пару — действительно, с капустой. Выпил стакан холодного кваса.

— Что думаю, — заговорил, когда Зверев тоже закончил обедать, — надо еще раз осмотреть лабораторию. Поговорить со Штильке, и тоже в ближайшее время. Ну и последний вопрос… — Зверев поднял брови, ожидая, когда я продолжу — не стал его интриговать на пустом месте.

— Дом мне надо купить, есть что на примете? — спросил его.

— Смотря какой дом собираешься брать. Если городской, да с комфортом, то есть тут один, прямо на берегу Оби. Неподалеку от пристани, — сообщил Дмитрий Иванович. — На Сузунской улице. Кирпичный дом, капитальный. Американцы хотели в нем контору организовать. Ну то есть как американцы? Те же наши русские купцы, только американской техникой хотели торговать, их американцами и прозвали. Да что-то в цене за дом не сошлись, сделка сорвалась. А привлекало из то, что участок у дома большой и с выходом к реке. Сейчас вроде что-то другое взяли, в районе Старого базара, на Мало-Тобольской… Но, тебе эти подробности не интересны. Однако дом хороший, сделан по последним веяниям моды. Не говорю о том, что телефон провели туда, это даже не удивительно. А вот что насос там установили прежние хозяева, и на электричестве работает — как раз в позапрошлом году купец Платонов электростанцию закончил, запустил. Тот дом один из первых подключил к электростанции, после своего, естественно. Думаю, завтра съездим, посмотрим.

— А на Заимке есть что-нибудь стоящее? — я не зря спросил, лето на Алтае всегда было жарким, город, не смотря на то, что расположен у реки, буквально задыхался от зноя и от пыли с песком, которую несли ветры с пустошей, которые образовывались на вырубленных и потом выжженных участках Барнаульского бора.

— А вот там ничего нет стоящего, — Зверев нахмурился, но потом, почесав макушку, предложил:

— Но построиться можно с небольшими вложениями. Участок купишь, лес, считай, свой. Но это очень долго, волокита бумажная, сам понимаешь. Да еще был бы лес в частном владении, там всегда по рукам можно ударить, так нет. Лес числится в лесном департаменте, а там пока на лапу не дашь, разговаривать даже не будут, — он скривился и добавил:

— Без воровства в Российской Империи никуда.

В столовую вплыла Феня с большим чайником в руках. Она поставила его на стол, тут же быстро собрала пустую посуду.

— Ну что, куда сейчас? К Штильке или еще раз посмотрим подвал Засса? — спросил Зверев.

— Сначала подвал, — решил я. — Штильке никуда не денется. Насколько я помню, он не любит оставлять свои книжные сокровища без присмотра. Вечером заглянем к нему.

— Хорошо, — Зверев встал из-за стола, бросил на скатерть салфетку и быстро пошел к дверям.

Я, прежде чем тоже выйти из дома, заглянул на кухню. Анисим, расслабленный и довольный, сидел у стола, поглаживая округлившийся живот.

— Вот все хороша еда в ресторане пульмановского вагона, — сказал он, увидев меня, — а без души! Вот обычные пироги у обычно бабы куда как лучше всех этих жульёнов и бульёнов.

— Анисим, я по делам, Волчка оставляю двор охранять. Ты с Насти глаз не спускай, отвечаешь головой, понял? — сказал, может быть, резче, чем надо было, но Анисим сразу вскочил на ноги.

— Вы прямо как Иван Васильевич, царствие ему небесное, говорить стали. Даже голос такой же, — он побледнел, но тут же взял себя в руки:

— Не извольте беспокоиться, барин, — он поклонился.

— Какой я тебе барин, Анисим? — вздохнул я и добавил:

— Я на тебя надеюсь.

— Не извольте беспокоиться, — повторил приказчик, — все будет в полном порядке.

Когда я вышел, Зверев ждал меня уже у запряженной коляске, скармливал жеребцу яблоки из стоящей рядом, на садовой скамье, корзины. Тот аккуратно брал плод с его ладони мягкими губами.

Мы выехали с Томской на Московский проспект и скоро были у дома начальника Алтайского округа.

— Господина Кублицкого нет дома, — сообщил нам лакей. — Адам Феликсович изволили отъехать с инспекцией.

— Нам в лабораторию, — сообщил Зверев.

— Дмитрий Иванович, вы бы так и сказали сразу, — как-то слишком ворчливо ответил ему лакей. — Только там смотреть нечего. Господин Кублицкий распорядился все вывезти в полицейское управление. У них вопросов много появилось, днями и ночами тут отирались, все что-то в подвалах выискивали. Адаму Феликсовичу вся эта суета очень не нравилась. Тут ведь у него не только присутственное место, тут и квартира, и зал приемов. Так он распорядился собрать все, погрузить на возы и вывезти прямо к ним во двор, и сгрузить все, — сообщил словоохотливый лакей. — Ой, как полицейские ругались, да все больше матерно, когда увидели эту гору у своего крыльца!

— Странно, а почему вещи не отдали в общество любителей истории Алтая? Или Штильке? Да хоть мне, в обсерваторию метеорологическую? Там ведь такие приборы редкие, уникальные даже, — возмутился Зверев.

— Вот Штильке тоже приходил, очень ругался, — сообщил лакей, с явным удовольствием вспоминая скандал, который устроил Василий Константинович. — Так господин Кублицкий его к начальнику полицейского департамента отправил. Сказал, иди, забирай. Он только ушел, тут же чиновник особых поручений из полиции прибежал — и тоже со скандалом, мол, почему без документов, почему к полицейскому участку, почему без описи. Вопросов задал штук сто. Вот господин Кублицкий и поехал с инспекцией. Еще и сказал напоследок, что мол, вспылил, шибко ему надоели полицейские в его доме. Теперь вот исправлять придется.

Дальше мы слушать не стали.

— На ловца и зверь бежит, — тихо сказал ему. — Если я не ошибаюсь — а я не ошибаюсь, то Штильке сейчас у полицейского участка. Спасает то, что можно спасти.

— Пошли, тут два шага, — Зверев согласно кивнул и первым покинул фойе.

— Думаю. Да, так лучше. Лабораторию в другой раз осмотрим. Может, я что-то свежим взглядом увижу.

До полицейского участка от дома начальника Алтайского округа дошли быстро, да и что там идти — метров пятьдесят. Сразу прошли во двор и тут же на нас обрушился гул голосов: Штильке с кем-то ругался, перекрывая своим пронзительным голосом ответы оппонентов.

— Вы что творите, вандалы⁈ — кричал он.

Ему возражали сразу несколько человек, но из-за его криков было не разобрать, что именно отвечают.

— Полицейские никогда такого нагоняя не получали, — усмехнулся Зверев.

— Да слышу, устроил им взбучку Василий Константинович, — согласился с Дмитрием Ивановичем.

Мы подошли к прозекторской, в которой, собственно, и скандалили. Нам навстречу выскочил лощеный молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым. Я точно его где-то видел, но не смог сразу вспомнить, где именно.

Через открытую дверь окинул взглядом прозекторскую. В ней свободного места практически не было, пол, столы — все было уставлено ящиками, одни были забиты досками, другие стояли открытыми. Полицейский смущенно топтался в углу, Штильке, воинственно задрав густую, жесткую бороду, наседал на него, потрясая кулаками.

— Василий Константинович, не надо так ругаться, сейчас все сделаем! Уже за телегами отправили людей, — увещевал разбушевавшегося общественника урядник.

Когда мы вошли, он просто выдохнул, радостно кинулся к Звереву и, схватив его руку, начал трясти.

— Как я рад! Как рад, что вы изволили так вовремя прийти! — в его голосе слышалось неподдельное облегчение.

— Что за шум, а драки нету? — поинтересовался Зверев.

— Сейчас будет! — рявкнул Штильке. — И драка будет, и мордобой, и членовредительство! Это надо же так свалить в кучу ценнейшие приборы! Им требуется деликатное обращение!

Он взял в руки барометр, протянул его Звереву.

— Это заберите к себе, в метеообсерваторию.

— Я все заберу, не переживайте, Василий Константинович, — уверил Штильке Зверев.

В прозекторскую заглянул мужик, снял шапку и смял её. Он топтался на пороге, не смея — или побоявшись — войти внутрь.

— Что грузить? Куда грузить? — пробубнил он.

— Сами погрузим. Здесь все слишком хрупкое и слишком ценное. Соломы в воз подстелил? — Штильке, грозно задрав бороду, уставился на извозчика.

— Обижаете, господин хороший, солома в телеге — первое дело, — кажется мужичок обиделся.

Оборудование и приборы из лаборатории Засса переносили втроем, полицейского и извозчика Штильке не подпустил к имуществу покойного немца на пушечный выстрел. Они стояли в паре метров от телеги, наблюдая за переноской. Через полчаса прозекторская опустела.

— Вот что, голубчик, езжайте до метеообсерватории, знаете где? — уточнил у извозчика Зверев.

— Да как же не знать-то? — развел руками мужик. — На Первой Прудской вроде. Город-то у нас небольшой, не Питер чай, не Москва.

— Вот и отлично, туда и езжай. Только чтобы осторожно мне, шагом, шагом, — Зверев погрозил ему пальцем. — И без меня чтобы не разгружал!

— Да понял я, понял, господин! — мужик взял вожжи и, крикнув:

— Но! Пошла, родимая! — пошел рядом с телегой.

— Федор, я за своей коляской и на Прудской, в обсерваторию. Ты со мной?

— Нет, Дмитрий Иванович, нам с господином Штильке поговорить надо, — отказался я от предложения, хотя поучаствовать в сортировке и разборе имущества Засса очень хотелось.

Мы со Штильке вышли на Московский проспект.

— Пройдемся, Федор, — предложил Василий Константинович. — Не против неспешной прогулки со стариком?

— Да что вы, ну какой вы старик? — возразил ему. — Да вашей энергии любой юноша позавидует. И потом, пятьдесят три года — разве это возраст?

По проспекту проезжали коляски, пассажиры которых, завидев Штильке, поднимали шляпы. Штильке со всеми чинно раскланивался, и неторопливо шел дальше, опираясь на трость. А я свою снова забыл, оставил в доме Зверева. За столько лет здесь так и не смог привыкнуть к этому аксессуару, который стал для меня скорее помехой, чем помощью при ходьбе.

Василий Константинович тоже обратил внимание на это обстоятельство.

— Не соблюдаете приличия, Федор Владимирович, — усмехнулся он. — Не боитесь показаться несолидным? С вашим-то состоянием пренебрегать общественным мнением не стоит.

— С моим состоянием общественное мнение можно вообще со счетов скинуть, — я пожал плечами. — Но сейчас разговор не об этом. Дмитрий Иванович упомянул, что Фердинанд Егорович Засс просил вас что-то передать мне.

— На словах, — тут же уточнил Штильке. — Только на словах.

— И?.. — я невольно остановился, ожидая, что скажет друг покойного ученого.

— Последнее время Фердинанд не в себе будто был. Все ему казалось, что за ним следят. Он много раз об этом говорил. Вот дословно: «это страшные люди, Базиль, очень страшные. Даже безжалостные. Они не остановятся, ни перед чем не остановятся», — и когда говорил это, вздрагивал от каждого шороха.

— А лично мне что просил передать? — я уже сгорал от нетерпения.

— В вещах Засса нет его архива, — снова ушел от ответа Штильке. — У него был очень хороший, большой и — самое главное — систематизированный архив. Я хотел забрать его себе. Злоумышленников, видимо, кто-то спугнул, но все равно часть бумаг Засса они похитили. К счастью, этого не случилось с вашими бумагами.

Я выдохнул. Сам не замечал, в каком напряжении жду ответа.

— Где они? — мне хотелось поторопить его, но Штильке погладил бороду, приподнял шляпу, раскланялся с спешащим навстречу нам господином. И только после этого ответил:

— Фердинанд Егорович сказал мне, что твои бумаги нельзя держать не то, что в его лаборатории, а даже в этом городе. Он передал их Обручеву, когда Владимир Афонасьевич готовился к экспедиции. И взял с него слово, что тот вручит и дневник, и документы, и перевод тебе, когда ты догонишь их в дороге. Но потом переживал сильно, удалось ли сделать все втайне, не заметили ли преследователи.

— Кого он боялся? — спросил я, хотя сам уже знал ответ.

— Он впрямую их не называл, говорил, что за ним придет фигура с тысячами лиц, — Штильке пожал плечами. — Я так понимаю, что тут замешаны масоны, но не уверен. У старика путалось сознание и я давно замечал, что он путает свои фантазии с реальностью. Так что в любом случае тебе предстоит встретиться с Обручевым.

— Благодарю вас, Василий Константинович, — сказал я искренне.

Действительно, было такое чувство, словно с души упал камень.

Проводив Штильке почти до самого дома, решил выйти на берег Оби и прогуляться. Дошел до дома, про который мне рассказывал Зверев.

Место неплохое. Неподалеку пристань, не сказать, что вокруг безлюдно, но в то же время это почти окраина города. Сам дом стоит в глубине участка, окружен высоким забором. Видимо, совсем недавно разбит молодой, еще чахлый сад. Несколько яблонь, подвязанных к длинным шестам, кусты крыжовника, смородины, клумбы с цветами. Кустарник, кажется сирень и жасмин, рос вокруг беседки, резной, светлой, видно, поставленной совсем недавно — дерево не успело потемнеть. Заметил в саду иргу, пару облепиховых деревьев.

Немного на отшибе от дома, сразу у спуска к реке, стояла небольшая, крепкая банька.

Мне понравилось.

Дом двухэтажный, красного кирпича, сбоку пристроен небольшой флигелек. Покрыт оцинкованным железом, крыша высокая, видимо, имеются еще и мансардные комнаты. Помнится, Зверев говорил, что хотели делать на первом этаже магазин, а второй отвести для квартиры хозяев.

Я повернулся и прошел до пристани. На воде покачивался пароход «Кормилец». Мне даже показалось, что я увидел на палубе госпожу Мельникову. Точно, она. Узнала меня и помахала платочком. Сильная женщина, таких много в Сибири.

Нахлынули воспоминания. Именно на нем мы с дедом отбывали из Барнаула почти пять лет назад, когда я только попал сюда, обнаружив себя сидящим под деревом с Волчком в руках. Как-то особенно остро почувствовал утрату. Иван Васильевич все-таки занимал много места в моей жизни. Суровый, жесткий, громогласный, он был единственным, кто смог стать мне другом.

Я оглядел пассажиров, медленно идущих по сходням и поймал себя на том, что невольно выискиваю маленькую фигурку в оранжевой тоге. С чего мне вдруг вспомнился Джалама? Не к добру, точно.

Отогнав неприятные мысли, вышел к дороге и окликнул извозчика, которых у пристани всегда было много.

— Куда изволите, господин? — тут же подлетел ко мне одни из них.

— На Томскую улицу отвези, — я уселся в коляску.

Пока ехали, смотрел на прохожих, на дома, на витрины и вывески лавок. Проехали мимо пассажа Полякова. Я подумал, что надо Настю будет вывезти, прогуляться. Заодно сделать покупки.

Город не производил впечатления захолустного, даже по сравнению с последним моим приездом стал более ухоженным и благоустроенным.

Но — знаменитая Барнаульская лужа никуда не делась! Я даже рассмеялся.

Извозчик оказался очень болтливым парнем и за короткую поездку вывалил мне все городские новости, сплетни и байки.

— Вот что люди говорят, теперь-то в доме начальника нашего округа, в подвале не только голубая дама бродит, но и убитый чертями чернокнижник, — сообщил он мне.

— Это какой чернокнижник? — не сразу понял я.

— Да немец тот, который все в подвале сидел, то дожди на нас насылал, то засуху. Это же все от него, от его окаянной науки все беды-то! По прошлом годе дожди наслал, да такие, что Обь из берегов вышла. А потом коренная вода подошла, сена считай что и вовсе не накосили. А в этом году сушь все лето, пожгло и траву, и посевы. А как его порешили, так сразу дождь-то и пошел. Вон, — он кивнул в сторону площади, — даже лужа наша вернулась. А то ведь высохла совсем, пыль одна на этом месте стояла. А ветра как подуют, так пылью и понесло, понесло. В двух шагах ничего невидно, почитай как буран темный. Только песками дует. А теперь все наладилось…

Он не ожидал от меня ответа, просто привык говорить — сам для себя. Да и что тут ответишь? Одни гордятся учеными мужами, которые вышли из родных березок, а другим самая гордость — лужа почти в самом центре города.

В дом вернулся незадолго до обеда. Волчок подбежал ко мне и с независимым видом встал рядом.

— Ах ты, гордец, вот даже не хочешь, чтобы я тебя погладил? — рассмеялся, почесав волкособа за ухом, он довольно заворчал. — Ну пошли к дому, Настя нас заждалась уже.

Проводив меня до крыльца, волкособ вернулся в конюшню, а я вошел в дом и сразу же утонул в яблочном благоухании.

— Феденька! — из кухни выглянула Настя. — А мы с Феней варенье варим, яблочное! — похвалилась она.

— Да разве это яблоки? На смех курам, проворчала Феня за её спиной. — Ранетки, других-то у нас где взять? На Заимке растет несколько сортовых деревьев, Дмитрий Иванович с ними, как с младенчиками нянчится. Пригибает к земле, чтобы стелились, потом на зиму лапником укрывает. В прошлом году несколько яблок собрали, но там варенья не сваришь, только что самим полакомиться, — она вернулась в кухню, но черед минуту присединилась к нам. — Фух, все. Сняла с огня. Остынет, потом по крынкам разложим, да уберем в подполье. А зимой как откроем, а там яблочный дух — вот лето-то и вспомним. Давайте идите в гостиную, скоро буду на стол накрывать. Позову обедать, — она направилась к двери, но остановилась и спросила:

— А что, Дмитрий Иванович к обеду будут?

— Нет, Феня, он сегодня занят. До ужина, пожалуй, не освободится, — ответил ей.

Действительно, Зверев появился у себя дома перед самым ужином. Переоделся в домашнее, спустился в столовую уже свежим, умытым, с мокрыми волосами, но лицо было хмурым.

— Что-то случилось? — я забеспокоился.

— Помнишь тот прибор Засса, который видимость приведений создавал в подвале? — вместо ответа задал вопрос Зверев.

— Еще бы! — вырвалось у меня.

Проектор, изобретенный Зассом, был достоин самых высоких наград.

— Вот его не обнаружил. Все следы пропали. Вернулся в полицейский департамент, там знать не знают, ведать не ведают. Единственный, кто был рядом с приборами, это Краснов. Чиновник по особым поручениям, помнишь такого?

Я кивнул:

— Помню, тогда он был очень скользким, а сейчас, наверное, далеко пошел?

— Да никуда он не пошел, так и застрял у нас в Барнауле, при Адаме Феликсовиче. Да мы с ним сегодня столкнулись у прозекторской. Ты его видел, просто внимания не обратил.

Точно! Я еще не мог вспомнить, где сталкивался с тем человеком. Да и изменился он очень, раздобрел, полысел слегка.

— Сейчас в моду синематограф входит, живые картинки показывают людям через него. Думаю, осел аппарат у Краснова, как пить дать, прибрал к рукам, — Зверев поджал губы и покачал головой.

Скоро Феня позвала ужинать, и разговор мы продолжили уже за столом. Настя сегодня ела с большим аппетитом.

— Не слишком ли много накладываешь? — забеспокоился я, увидев, как она подцепила с большого блюда уже четвертую кулебяку.

— Мне за двоих надо есть, — промычала она с набитым ртом и придвинула поближе вазочку с яблочным вареньем.

— Все время удивляюсь, как меняются вкусы у беременных женщин, — улыбнулся Зверев. — Кулебяка с рыбой — и со сладким вареньем. Потом молочком запьешь?

— Как вы догадались? — Настя прыснула и действительно налила в стакан молока.

— Я уже отец с большим опытом, и капризы жены выполнял все, что бы она не попросила, — рассмеялся Дмитрий Иванович.

Он посмотрел на меня и сменил тему.

— Узнал что полезное для себя? Или Штильке опять, как он это любит делать, напустил туману? — спросил Зверев.

— Да нет. Дмитрий Иванович, напротив, как раз после разговора с ним все разъяснилось, — повернулся к жене. — Настёна, не хотел тебя раньше времени расстраивать, но придется. Я завтра прямо с раннего утра выезжаю в Потеряевку, там экипируюсь и дальше — за Обручевым. Догнать его надо.

Настя поперхнулась молоком, закашлялась. Я вскочил, похлопал жену по спине. Налил в стакан воды, подал ей.

— Ну что ж ты так? Аккуратнее надо, — не удержался от упрека.

Настя вытерла рот салфеткой, аккуратно сложила ее, положила на стол и, посмотрев мне прямо в глаза, заявила:

— Я с тобой поеду! Пойду собираться в дорогу, — и попыталась встать, но я остановил её, положив руку на плечо.

— Ни в коем случае! — возразил ей. — В твоем положении верхом на коне скакать? Тоже мне, придумала!

— Я одна здесь не останусь, — она упрямо поджала губы и прищурилась.

— Почему же одна? — вступил в беседу Зверев. — Мария Федоровна по тебе уже соскучилась, Феня рядом. Анисим, опять-таки. С нами останешься, мы на Заимку съездим, там конец лета и сентябрь поживем. Сейчас самая красота. А к родам, глядишь, и Федор вернется.

— Настя, я быстро — одна нога там, другая здесь, — попытался убедить жену. — Ты и не заметишь, как время пройдет.

— У тебя. Федя, обычно бывает по-другому: одна нога в одной неприятности, а другая — в другой. Не пущу одного, хотя бы Анисима с собой возьми, — попросила она.

— Анисим у нас вот прямо лучший ездок на дальние расстояния, — я рассмеялся. — Ты сама-то его можешь представить в седле, верхами, да еще без его парадного сервиза и столового серебра? Ну и зачем такую обузу с собой брать? Нет, с Анисимом я и к весне не успею вернуться.

— И все равно, не хочу тебя отпускать, — на глазах супруги навернулись слезы.

Она шмыгнула носом и, бросив недоеденный кусок кулебяки на тарелку, извинилась и встала из-за стола.

Я посмотрел на Зверева. Дмитрий Иванович пожал плечами и философски произнес:

— Женщины…

В столовую вошла Феня, с подносом, на котором стоял чайник и чашки.

— Феня, а где Анисим? — спросил ее, только сейчас сообразив, что приказчик с самого обеда не показывался на глаза.

— Анисима я на Заимку попросил съездить, — сообщил мне Зверев. — Сообщить Марии Федоровне, что вы уже прибыли, и чтобы Насте в доме комнату приготовили. До родов поживет там, под присмотром моей жены. Я не рискну её оставить здесь, пусть даже с Анисимом и под охраной Волчка.

— Вы правы, мне тоже не спокойно, — согласился с ним. — Пожалуй, отложу свой отъезд, один день погоды не сделает. Сам отвезу Настену на Заимку, посмотрю, как она там устроится. И Волчку прикажу её охранять. Он пес верный, команды выполняет, но боюсь, если увидит, как я отъезжаю, может рвануть за мной.

Анисим вернулся к ночи, с длинным списком заказов от Марии Федоровны. За покупками он отправился с самого утра.

— Все аптеки обегал, — сообщил он мне, вернувшись к обеду. — А что не нашел, то мне фрау Крюгер в своей аптеке за две цены продала. Ободрала, как липку, совсем Бога не боится, — плакался мне приказчик. — Да что с неё взять, лютерка бессовестная!

— Ладно тебе, Анисим, не обедняем, — я рассмеялся.

Прижимистость моего приказчика не была жадностью. Своих денег он никогда не жалел, и тратил, в основном, на других. Но вот за хозяйские деньги был готов биться до последнего грошика, торгуясь, как заправский барышник.

Феня помогала Насте собирать вещи, и её сердитые замечания разносились по дому.

— Ну куда ты набираешь? Ну куда? Ненадолго едешь, надо взять только самое необходимое. Тебе рожать через два месяца, все равно в город возвращаться, зачем сейчас еще и детские вещи тащить с собой? — ругалась она на Настю.

— Теть Фень, ты бы не лезла, когда тебя не спрашивают, с советами-то? — беззлобно огрызалась Настя.

— А шубу-то зачем пакуешь? Ну вот ума у девки нет! — продолжала возмущаться Феня.

— Федор сказал, все свои вещи брать, — отмахнулась от её причитаний Настя.

Наконец, уже после обеда, выехали на Заимку. Змеиногорский тракт проехали быстро, свернули в лес.

— Анисим, — крикнул я, останавливая коляску и поджидая, когда подъедет вторая, груженая вещами.

Анисим остановил свою лошадь.

— Тпру… Тпру, проклятая! — прикрикнул он. — Что случилось, Федор Владимирович?

— Мне кажется, за нами кто-то едет, — я прислушался.

Точно, недалекий стук копыт хорошо был слышен в лесу.

— Давай обождем, посмотрим, — предложил Анисим.

Я свернул на лесную дорогу, остановив коляску за кустами черемухи. Анисим проехал чуть дальше. Долго ждать не пришлось. Скоро неподалеку прогромыхала телега, лошадьми правил мужик, на первый взгляд самый обычный. Такой встретится где-нибудь в лесу или на пристани, да хоть на базаре — внимания не обратишь. Мужик и мужик, крестьянин. Но, проезжая мимо кустов, за которыми мы прятались, он тряхнул поводьями и закричал:

— Шнеллер! Шнеллер, дер алт гаул!

Когда телега проехала в сторону Заимки, я подозвал Анисима.

— Слышал? — тот молча кивнул.

— Сейчас едем на Заимку, этого мужичка я уведу за собой, а ты сделаешь вот что… — и тихо дал распоряжения:

— Сразу, как этот соглядатай за нами ринется, выжди с полчаса и тоже выезжайте с Настей. Через Барнаул не надо ехать, сделаете крюк через лес, там возьмете на Власиху, оттуда на Гоньбу и там уже через Обь спокойно переправитесь. А дальше кучера не бери, ехать не так чтобы далеко, сам справишься. И еще раз — прошу, выполнить все буквально, не рискуй. Сам понимаешь, от тебя сейчас зависит и Настина жизнь, и жизнь нашего ребенка.

— Обижаете, господин Рукавишников, — как-то слишком официально ответил приказчик, вдруг и вправду обидевшись. — Уж мне-то ни повторять дважды не надо, ни напоминать о важности тоже не надо.

Но тут же, перестав обижаться, спросил:

— Так а с домом-то что? Тем, что на берегу? Покупать его или нет?

— Пока не стоит торопиться. Как вернусь, там вместе с Настей решим, где жить, — ответил ему.

До Заимки доехали через полчаса. Волчок, бежавший рядом, вдруг замер у самых ворот, встал в стойку и, вздыбив шерсть на загривке, зарычал. Я посмотрел в ту сторону, показалось, что-то блеснуло в чаще леса, похоже, уздечка или еще какая упряжь — что-то, что отражает свет. Значит, наблюдатель спрятался там.

— Волчок, фу, — я спрыгнул с коляски и положил руку ему на голову, успокаивая волкособа.

Нас уже ждали.

Мария Федоровна сразу захлопотала вокруг Насти. Повесив на шею стетоскоп, она увела мою жену в свою спальню. К столу они вышли через полчаса, обе довольные.

— Ну что, Федор, ребенок лежит правильно, головкой вниз. Сердцебиение нормальное. Не думаю, что будут осложнения, — сообщила она. — Анисим вчера передал мне твою просьбу. Странно, конечно, но думаю, ты объяснишь, зачем этот маскарад нужен, — и она посмотрела на меня с излишней строгостью.

— Мария Федоровна, давайте как в Барнаул приедем, так все и расскажу, чтобы два раза не повторяться. Дмитрию Ивановичу тоже надо услышать, — пообещал ей.

Мария Федоровна пошла переодеваться, а я вышел во двор. Со стороны леса донеслось ржание, но тут же стихло. Тоже мне, конспиратор. Или они настолько обнаглели, что не считают нужным даже скрываться? Ну ладно, посмотрим, кто кого вокруг пальца обведет.

Вернулся в дом, и одобрительно оглядел жену Зверева с головы до ног.

— Вы одного роста, издалека и не отличить. А живот? — я усмехнулся.

— Подушку подложила, — сердито проворчала Мария Федоровна и крикнула:

— Дарья!

Тут же вошла девушка в строгом платье и очках на тонком, длинном носу.

— Дашенька, с Максимки глаз не спускать, — попросила она гувернантку. — Завтра к обеду вернусь на Заимку.

Волчок все так же ходил по двору, иногда взрыкивая. Он всегда вел себя так, когда чувствовал опасность.

— Волчок, ко мне! — я подождал, пока он подбежит, потом запустил его в дом.

Волкособ сначала подбежал к Марии Федоровне, недоверчиво обнюхал Настино платье на Марии Федоровне и посмотрел на меня с такой обидой в глазах, мол, хозяин, тут что-то неправильно. Настя, заметив его взгляд, тихо сказала:

— Вот, даже Волчок всех этих твоих пряток не понимает.

— Волчок, — я подвел своего четвероногого друга к жене, — охранять! Охраняй Настю, — приказал ему. — Ну все, долгие проводы — лишние слезы.

Поцеловал жену, пожал руку Анисиму и вышел. Помог Марии Федоровне устроиться в коляске и сам сел рядом. Мы выехали. Теперь осталось проверить, поедет ли шпик за мной.

Поехал. Сразу же, как дорога повернула к Змеиногорскому тракту. Я специально ехал быстро, вынуждая незваного попутчика тоже ускориться, потом резко остановил лошадей. «Мужик» на телеге по инерции вылетел из-за поворота и, деться было уже некуда, проехал мимо нас.

Мария Федоровна в этот момент сделала вид, что поправляет Настину шляпку, чтобы, не дай бог, соглядатай не рассмотрел её лицо. На следующем повороте я обогнал его и до Барнаула уже не снижал скорость.

До дома Зверева он так и плелся в хвосте, впрочем, выдерживая приличное расстояние. Догнал, когда я уже открыл перед Марией Федоровной двери её дома.

Вечером, после ужина состоялся разговор со Зверевыми. Рассказал все без утайки: и то, как встретили в темном буране в прошлом году некоего Миллера с масонским перстнем на пальце; как Рихтгофен носился со своими дневниками и древним манускриптом; как потом едва не принесли в жертву одного из сыновей человека, подвизавшегося ко мне проводником; о гибели немцев тоже рассказал.

— Так-то бы я считал историю законченной, но смерть Фердинанда Егоровича, более чем странная, и, тем более, обыск в его доме заставили меня в этом усомниться. Уверен, что еще столкнусь с ними — кто бы они ни были — на Потеряевском руднике. Но пока мне надо было обезопасить жену. Завтра Анисим отвезет её туда, где искать в принципе не будут.

— Я медикаменты собрала, на всякий случай, чтобы было, — кивнула Мария Федоровна.

— Думаешь. Хотят через жену шантаж устроить? — спросил Зверев.

— Нет, тут что-то хуже. Насте угрожает опасность, и ребенку тоже, — я посмотрел на Зверева в упор. — И вы здесь не расслабляйтесь, с масонами шутки плохи, впрочем, как и с любыми тайными обществами. Но что еще хочу рассказать… — я помолчал, взял кружку, сделал глоток чая. — Перед самым отъездом из Санкт-Петербурга, у меня состоялся разговор с Бадмаевым. Прямо он мне ничего не сказал, как всегда намеками…

— Это он любит, — кивнул Дмитрий Иванович. — В его стиле.

— Так вот, даже намеков оказалось достаточно, чтобы понять откуда ветер дует и, главное, в чью сторону, — закончил я рассказ.

— Так-то вы им не нужны, и Настя тоже. Пока. Но понадобится, если им попадут в руки переводы Засса, — я был в этом уверен на все сто процентов.

— Федор, может не стоит ехать с такими «попутчиками»? — с заботой в голосе произнесла Мария Федоровна.

— Мне? — я усмехнулся, правда, невесело. — Пока у меня нет в руках бумаг Рихтгофена, я в полной безопасности.

— А когда будут бумаги? Что тогда делать будешь? — задал очень правильный вопрос Дмитрий Иванович.

— А что делают с вредными бумагами? — хмыкнул я. — Тут правило одно: по прочтении сжечь. Ну и потом, что касается преследования, то в горах законы другие, и люди другие, — и я зло прищурился.

— Оружие есть с собой? — не унимался с расспросами Зверев.

— Револьвер и карабин, — ответил ему.

— Пошли-ка, постреляем, — предложил он.

Полчаса мы пристреливали карабин, Зверев подарил мне новенький, с иголочки «Зауэр». Честно говоря, я бы сейчас предпочел получить в подарок ящик гранат и автомат Калашникова, но, увы — чего нет, того нет. До этого оружия еще несколько войн. Здесь же русско-японская не началась. А, может быть, и не начнется.

Вечером, разбирая свои вещи, которых Анисим натолкал в чемоданы и баулы, едва не утрамбовывая, нашел пиджак, в котором ходил на встречу с Бадмаевым. В кармане нащупывался небольшой сверток. Удивился, но достал. В шелковый платок с восточной вышивкой, отделанный по краям бисером, был завернут плоский круглый предмет. За бисерные кружева зацепился мой колокольчик. Вот ведь незадача, я бы и не вспомнил про него!

Сначала завязал веревочку крепким узлом, надел колокольчик на шею и только потом развернул сверток.

Совершенно не удивился, увидев плоский стеклянную склянку с плотно пригнанной крышкой, поднес к свече. Внутри вязко колыхалась золотистая субстанция. Теперь это был не песок, консистенция, скорее, напоминала ртуть. Что ж, Бадмаев в своем репертуаре.

Меня охватило раздражение: ну нет бы прямо сказать! Мол, возвращаю тебе часть твоего «подарка», уже готового к использованию. А заодно бы не мешало проинструктировать, как именно использовать и, главное, где конкретно.

Хотя, что тут сложного? Вдруг мелькнула чья-то фраза, слышанная когда-то давно: «Где взял, туда и верни»…

Со Зверевыми простился рано утром.

Извозчика нанял Зверев, еще с вечера. Я решил ехать, не скрываясь. В принципе, до казаков доеду, в станице Чарышской отмечусь у атамана, там же возьму лошадь и — верхами до Потеряевки.

Подумал, что все события в моей жизни стали для меня чем-то вроде позиции в настольной игре, попав на которую, ты возвращаешься в начало. Для меня — в Потеряевку. Усмехнувшись, представил свои дороги на таком вот листе с игрой. Обязательно от Потерявки должен идти пунктир, который переносит сразу к финалу. Но… ключик, ключи, где замочек?

Вспомнив слова Джаламы, я скривился. Этот персонаж всегда появляется незадолго до того, как начинает твориться всякая чертовщина. Маячит в воспоминаниях, лезет в мои мысли, проникает в мои сны, появляется в самых неожиданных местах в живую — как в день отъезда из Барнаула, несколько лет назад, когда я впервые встретился с дедом. Тогда Джалама стоял на пристани, хотя как он там оказался — не знаю. В России ему грозила смертная казнь за его бурное прошлое, впрочем, как и в Китае. Но ему, кажется, законы не писаны. Или — неведом страх смерти? А, может быть, и то, и другое? Скорее всего.

С собой саквояж среднего размера, в нем небольшой запас еды, патроны, и по мелочи все, что могло пригодиться в дороге: немного медикаментов, бинты, смотанную на катушку леску с крючком и поплавком, и небольшую мордушку — Зверев настоял, сказал, мало ли что. И карабин под ногами, в чехле. Рядом патронташ в подсумнике. Остальное снаряжение возьму в Чарышской у казаков, или в Потеряевке, зря я что ли там склады забил под завязку?

Дорога шла по лесу, могучие сосны шумели на ветру, потом начали гудеть, как это бывает перед дождем.

— Дождь будет, — обернулся извозчик. — Слышите, господин Рукавишников? Лес гудит.

— А ты откуда знаешь, как меня зовут? — удивился я.

— Да как же можно жить в Барнауле и не знать всех, кто в городе живет? Понятно, оно была б какая Москва… Или Питербурх, к слову, там-то не то что всех знать, самому бы не заблудиться, — рассудительно заметил извозчик. — А нам, извозчикам, хороших заказчиков, да на дальние расстояния, тех сам Бог велел помнить не только по фамилии, но и по батюшке.

Он обернулся, весело сверкнул глазами и, после того, как не заметил узнавания на моем лице, сам сказал:

— Не помните меня? А я с вами в самой Потеряевке был. Вы тогда совсем мальцом были, Федор Владимирович. С дедом ехали на рудник, инспектировать.

Я нахмурился, но им этого смешливого человека так и не вспомнил.

— И-ех! А как дед ваш лисапетку мне подарил, тоже не помните? — и он расхохотался. — Да Митроха я!

Тут пришло время мне удивляться. Из лопоухого тощего парнишки Митрофан превратился в мордастого, плечистого, мощного мужика. Уши по-прежнему торчали в разные стороны, но на фоне заматеревшего лица и сытых щек они уже не казались такими большими. И волос, без постоянной шахтной пыли, теперь казался совсем светлым.

— Вы уж не серчайте, вот еду, а вы, Федор Владимирович, такой важный господин стали. Даже и не знал, с какой стороны к вам подъехать, как разговор начать, — обрадовавшись возможности поговорить, не затыкался Митроха. — А ведь самое верное что? — он важно поднял руку с вытянутым указательным пальцем и сам же ответил на свой вопрос:

— Самое верное, это когда не знаешь, с чего начать разговор, начни с погоды!

И расхохотался.

— Как дядька твой, Игнат, поживает? — поинтересовался я.

— Да что ему сделается? Жив, здоров, не бедствует, — начал с формального ответа Митрофан, но я видел, что его просто распирает от новостей. — Он у нас теперь богатей! Лавки по селам держит, старателям товары возит, тут взял подряд, рудники да заводы продуктами снабжает, в деревнях закупает, да перепродает. Большой человек стал!

— Интересно! И как ему удалось так высоко подняться? — я спросил искренне, признаться, был несколько удивлен.

— Уж вам-то грех не знать, Федор Владимирович, — так же искренне удивился Митроха. — Это же дядька Игнат тот самородок, что с лошадиную голову был, нашел! А дед ваш, Иван Васильевич, ему от щедроты своей заплатил полную цену за него.

Я вдруг подумал, что видел тот самородок, держал в руках, сам же передал его Бокию и Камо, но только сейчас вспомнил, что самородок не был похож на естественный. Такое чувство, будто кто от статуи коня отколол часть. Сам же усмехнулся этому предположению: от золотой статуи? Ну-ну. А не в другом ли тут дело?

И я погладил плоскую стеклянную склянку в кармане пиджака. Хотя… если бы в дело пошла золотая зараза, от которой меня избавил Бадмаев, то лошадь, скорее всего, превратилась бы в пыль, как это случилось с сестрой того горного инженера из Томска.

Ладно, самородок все равно лежит в сейфе у Питерского богатея и пойдет, скорее всего, на нужды революции. Но — это уже не мое дело.

— А ты чего извозом занялся, если дядька так забогател? — задал резонный вопрос.

— Так то ж дядька, не я, — растерялся Митроха. — Он итак мне помог. Дом в Барнауле купил, коляску вон прямо новую взял, для работы, и лошадей купил мне — двух. Лошади хорошие — жеребца купил и кобылу. Так у меня в конюшне уже четыре стоят и пятый жеребенок подрастает. Тут покумекал, и что решил, скоро совсем извоз брошу, лошадей буду разводить, — поделился он планами, но тут же замялся.

— Говори, чего уж, — подбодрил его.

— Федор Владимирович, — начал он, но я перебил:

— Давай без отчества, все-таки давние знакомцы. Федькой вроде как не по чину будет, а вот Федором в самый раз.

— Федор, я тут остановлю, приспичило, мочи нет, — скривившись, попросил он.

Я рассмеялся.

— И давно терпишь?

— Да с самого почитай городу, — и Митрофан, соскочив с коляски, понесся в лес, до ближайших зарослей.

Я откинулся на спинку сиденья, почему-то загрустив. Вон ведь как бывает, а я и не знал даже, кто ему тот самородок нашел. Почему-то предположил, что он давно у Рукавишникова. А сколько еще секретов осталось после моего деда?..

— Федька! Федечка!!! Федор Владимирович!!! — истошно вопя, выбежал из зарослей Митрофан.

Я спрыгнул с коляски в пыль наезженной дороги и схватил Митроху, чтобы тот не пробежал мимо. Лицо его было перекошено от ужаса, глаза, казалось, вылезут из орбит, рот открыт в беззвучном крике.

Митрофан поднял руку, в кулаке было что-то зажато.

— Рука мертвеца, — прошептал он побелевшими губами. — Быть беде…

Я спрыгнул с коляски, подбежал к своему давнему знакомцу, перехватил его трясущуюся руку. Кулак был сжат намертво, так, что тело гриба смялось в кашу, а синие отростки с окончаниями, очень похожими на ногти, болтались на весу.

— Ты пальцы-то разожми, слышишь, Митроха? Это обычный гриб, ядовитый, — уговаривал его. — Да, жуткий на вид, даже мерзкий, но — не страшный.

Он послушно разжал пальцы. Гриб мокро шлепнулся на дорогу. Вернулся к коляске, взял флягу с водой и повернулся к извозчику.

— Давай, полью, смоешь эту гадость с руки, — предложил ему.

Но Митрофан, кажется, не понимал, что ему говорят. Я подошел ближе, взял его руку за запястье, полил воды, смывая синие ошметки с его ладони. Он не реагировал. Тогда я сделал глоток из фляжки и брызнул ему в лицо. Митроха вздрогнул, приходя в себя.

— Федор, что это за бесовские шутки? — спросил он.

— Вода. В чувство тебя привел, — ответил ему.

— Да я не о том, я об этом вот, — и он пнул гриб, откидывая его подальше.

— Гриб. Ксилярия, ответил я, равнодушно пожав плечами.

Суеверия никто не отменял. Все непонятное людьми простыми, даже примитивными, трактуется согласно внешнему виду: страшное — к дурному, красивое — к хорошему.

Если бы всё в жизни было так просто: увидел радугу — все, по гроб жизни счастье гарантировано, рассыпал соль — поругался и забыл об этом. К сожалению, на судьбу человека — любого — влияют немного другие законы. Космические, что ли?..

Дальше ехали молча. Вся Митрохина говорливость после страшной лесной находки пропала. До станицы Чарышской доехали в полной тишине, и только когда показались первые дома, Митроха повернулся и тихо произнес:

— Как же я теперь назад-то поеду-та? Один-та? — и всхлипнул.

— Ты в церковь зайди, у батюшки благословения попроси. Да, и иконку возьми, в дорогу, как оберег, — посоветовал ему.

— А у меня есть, — торопливо сказал Митроха и залез пальцами за воротник рубахи, вытянув наружу образок на веревочке.

— Ну вот, видишь, значит, тебе нечего бояться, — ободряюще сказал я.

А что еще я мог сказать? Что здоровенный мужик перепугался обычного грибочка? Страхи — они в голове, и когда не хватает образования и мозгов, свободное место занимает фантазия. Не всегда здоровая.

Время, казалось, остановилось в станице Чарышской. Те же дома, те же веселые палисадники под окнами и огороды, протянувшиеся до самого леса. Так же смеются бабы с ведрами, сплетничая у колодцев. Так же, как в мой прошлый приезд, идет джигитовка у молодых казаков — под окрики старых наставников.

Атаман тоже не изменился. Такой же большой, громкий и смешливый.

— Федор Владимирович! — он сграбастал меня, сжал в медвежьих объятьях так, что затрещали ребра. — Какими судьбами?

— А будто не знаете? Останавливалась же у вас экспедиция Обручева, вот за ними и направляюсь, догнать надо, — сообщил ему.

— Ну это только завтра поутру, а сейчас банька, водка, девки, — и он заржал, не хуже любой лошади.

— Девок не надо, женился недавно, — я тоже рассмеялся.

— Вот незадача, а я думал, какую из своих внучек за тебя просватать, — с деланной досадой сказал он, но тут же переключился на дела:

— Господин Обручев тебе бумаги оставил, сказал, чтобы как появишься, передали, — он положил руку мне на плечо и так, вместе, мы прошли в его большой, богатый дом.

Тут же забегали, засуетились бабы, на стол метали все, что хранилось в закромах. Принимали, как дорогого гостя.

— Ну за стол, варенички сейчас подоспеют, да водочки холодной по стопочке для аппетиту, — казачий атаман хлопнул меня по плечу. — Или, в баньку сперва?

— Вот что, атаман, ты бы не гнал так быстро, — ответил в тон ему. — Давай сначала я бумаги, что мне оставили, прочту, а уж потом все остальное.

Он не стал спорить, прошел в одну из комнат, вышел с плотным конвертом в руках.

— Кажись, оно, — и протянул мне.

Я сел тут же, на лавку, застеленную лоскутным одеялом, вскрыл конверт. Внутри карта с пометками и письмо. Развернул — скорее, даже не письмо, а записка. Начал читать: «Федор, надеюсь, получится догнать нас без лишних приключений. В Барнауле тебя не дождались, но вести о твоих неприятностях в Санкт-Петербурге дошли до нас. Но, как ты сам понимаешь, дело прежде всего, и откладывать выезд, тем самым упуская сроки, не стали. На карте отметил места стоянок, если пустишься вдогонку, будешь знать, где найти нас. В крайнем случае, на той стороне, в Рудном Алтае, встретимся. Да, вот еще что, с нами тут навязались в попутчики немцы. Их экспедиция от Берлинского Гумбольдовского университета. Говорят, что изыскания у них ведутся в основном географические. Не стал противиться, тем более у них были серьезные рекомендательные письма. И вот еще что, документы, которые передал тебе господин Засс, держу при себе, никому не показывал и не говорил об этом, как и просил Фердинанд Егорович. Даже своим, чтобы не проболтались. Надеюсь, что встретимся. Буду оставлять в пунктах. Помеченных на карте, подробные отчеты о нашем пути и планах на дальнейшее, если они вдруг будут меняться. Жму руку, ваш Владимир Обручев».

Я положил письмо и карту обратно в конверт, конверт сунул в карман. Значит, немцы решили сыграть на опережение? Посмотрим, теперь главное, чтобы Обручев сохранил бумаги Засса в целости.

Вечер прошел шумно. В бане парились до одурения, атаман все поддавал жару. Я так-то баню люблю и сто градусов для меня вполне нормальная температура в парилке, но казак устроил настоящий адский котел, после которого я едва выполз на воздух.

— А теперь в холодную водичку, — смеялся атаман. — Давай-ка в Чарыш! — и побежал первым.

Я следом за ним окунулся в холодные воды горной реки и заорал от перепада температур. Ледяная вода обожгла не хуже пара в бане. Но буквально через минуту почувствовал такую бодрость, что, казалось, смогу свернуть горы, возвышающиеся на том берегу.

Уже сидя за столом спросил:

— А как Черных поживает?

— Илья Евдокимыч-то? — переспросил атаман. — Да что с ним сделается? Жив, здоров. Старшего, Ивана, женил. Осенью еще. Весной среднему, Кузьме, на Красную горку невесту просватали. А вот младшего, Пахома, уж и увещевали, и морду ему не однажды били, а все к жалмеркам ночами заглядывает, — сообщил атаман.

Я нахмурился, вспоминая: жалмерка — точно, это жена казака, ушедшего на царскую службу. Вот значит как, все у Пахома баловство в крови играет.

— Я уж и батюшку просил поговорить с ним, и старики недовольны, а он, шельмец, знай одно твердит: мол, сучка, говорит, не всхочет, так и кобель не вскочит, — атаман поднял стопку, опрокинул в рот, тут же подцепил соленый груздочек и хрустнул им. — Ты дальше как думаешь? Один поедешь или проводников дать?

— Я бы с Черных дальше пошел, все-таки в прошлый раз неплохо притерлись друг к другу, — ответил ему.

— А что, дело говоришь, Федор, — обрадовался атаман. — Сам-то Илья Евдокимыч не пойдет в горы, хворает последнее время, спиной мается. Как прострелит, так потом неделю согнувшись ходит. Старшие сыновья с семьями, а вот Пахомка… — тут глаза старого казака хитро сощурились, — Пахомку с собой забери, от греха подальше. Пибьют ведь его казаки, если еще у какой чужой жены поймают.

На том и порешили.

Утром я отдал деньги за коня, за припасы, хотя атаман отказывался.

— Так то не тебе лично, на общину, — уговаривал его.

— Ну если на общину, тогда ладно, — наконец, согласился атаман.

До Потерявки ехали весело. Лошади сильные, сытые, шли бодро. В седельных сумках был запас провианта, ружье приторочено к седлу. Пахом не завал не то, что заскучать, но и просто молча подумать о чем-нибудь. Не хуже Митрохи, не затыкался всю дорогу.

— Кузьма у нас, после той истории с немцами, совсем седой стал. Думали, умом тронется, так долго в себя не мог прийти. Но ничего, отошел. Только сильно в богоискательство ударился. Но батя сказал, что это ничего, это даже хорошо, пусть ищет, может, чего и найдет, — рассказывал он.

— Атаман шибко на тебя осерчал, — я вдруг вспомнил жалобы атамана. — Говорит, мужики шибко злы на тебя, что по бабам бегаешь. Да ладно бы просто по бабам, так ты все по чужим норовишь.

— Так чужие жены-то, они слаще, — ответил Пахом и расхохотался.

Скоро мы были в Потеряевке. Выступать в горы ночью — глупость. Остановились на ночлег. Добрали снаряжения, в основном веревки, карбидную лампу. Провиант тоже пополнился сушеным мясом, рыбой и сухарями. Управляющий велел насыпать нам сушеных грибов.

Багаж вроде бы и небольшой, но решили, что возьмем третью лошадь.

Вечером я дошел до ручья, который впадал в Чарыш. Здесь когда-то нашли убитого писаря, и здесь же я видел ту девчонку, с такими же пронзительными голубыми глазами, как у меня.

Кто она? Ответа на этот вопрос у меня не было. А кто те люди, что живут за дверью в «храм»? Остатки какой-то древней цивилизации? А Беловодье так — просто красивая сказка? Этого, к сожалению, я тоже не знаю. А, может быть, и не узнаю никогда.

Почему-то подумалось, что хватит бегать за чужими тайнами. Встретиться с Обручевым, забрать дневник и вернуться к Насте. Просто продолжить жить своей жизнью, какой бы она не была в этом времени.

С такими мыслями вернулся в дом управляющего, наскоро поужинал и заснул.

Проснулся я от того, что в сенях кто-то громко ругался с управляющим. Голос молодой, звонкий. Спросонья я не сразу понял, что это шумит Пахом.

— Да говорю же, дед, не брал я твою уздечку! Ну зачем она мне? У меня своя, казачья. Отойди, пора Федора будить! — ругался Пахом.

Я скинул тканое покрывало, сел на лавке, протер глаза. Еще не рассвело, но чувствовалось, что утро. Темнота была уже не такой густой, как это обычно бывает ночью в горах.

Голова была пустой и ясной, впервые за много дней. Куда-то пропала тревога последних недель, впервые показалось, что все будет хорошо.

За окном только расцвело. Темнота в горах падала внезапно, но и рассвет был таким же, стремительным.

В доме управляющего уже пахло печным теплом и кашей, кажется, варил пшено. Я натянул сапоги, рубаху, потянулся до хруста в суставах и вышел в горницу. На столе уже дымились миска каши, рядом лежала краюха черно хлеба. Тут же стояла деревянная солонка с крупной серой солью, рядом с ней лежала деревянная ложка.

Каша была жидкой, сварена на воде, но ел я с аппетитом, откусывал ржаной хлеб, жалея, что на столе нет сливочного масла — оно бы сейчас было к месту.

Настроение было отличным, на душе удивительно легко. Заберу у Обручева дневник — и все. Хватит бегать за чужими тайнами! Буду просто жить. Буду воспитывать сына… ну или дочь — кто бы не родился, это будет мой ребенок.

Я улыбнулся собственному отражению в самоваре. Чай пить не стал, не хотелось, да и не время чаевничать. Подошел к ведру, поднял крышку и выпил целый ковш холодной, чистой воды.

— Федор! — услышал я крик Пахома. — Я коней оседлал! Пора в путь отправляться, проспим время.

Утро было ясным, но прохладным. Я вышел в сени, после протопленной горницы почувствовал озноб, поежился. Здесь, в горах особенно остро чувствуется приближение холодов. Накинул суконную куртку, нахлобучил на голову кепку. Вышел на крыльцо и прищурился — солнце светило ярко, но еще были заметны следы ночного приморзка: трава пожухла, кое-где белел иней.

Пахом, увидев меня, сдвинул папаху на затылок. На нем была надета черкеска, плечи топорщились на манер птичьих крыльев. Увидев меня, он улыбнулся, сверкнув белыми зубами и похлопал по крупу своего жеребца, который нервно перебирал копытами рядом с ним. Мой жеребец был привязан тут же, у коновязи.

— Вот, полюбуйтесь, — Пахом кивнул на гнедую кобылу, флегматично щиплющую траву тут же, у дома управляющего.

Седла на третьей лошади не было, через спину были перекинуты переметные сумы.

— Я все уложил по уму, — сообщил казак и перечислил:

— Палатку, крупу, сухари, чай, сало, другой провиант. Если дождь пойдет, так еда не промокнет, тоже позаботился.

Выехали из Потеряевки и сразу в горы. Солнце светило ярко, стало теплее. Пахомка все время что-то насвистывал — то частушку, то плясовую, то какой-то свой казачий мотив, бодрый, маршевый.

— Пахом, а что ты сегодня такой веселый? — спросил его на первом привале.

— А чего грустить? — он ухмыльнулся, тряхнув русыми патлами. — Небо синее, кони сытые, впереди путь, горы, лес. И ты, Федор, человек не скучный и не занудный. Тут делов то — через перевал, а там и Рудный. Мне отец, когда я еще мальцом был, наказывал: «Ты, Пахомка, казак, а казаки слов на ветер не бросают. Дал слово — хоть в кровь расшибись, а хоть в лепешку, но сдержи. Или не давай». Вот я по этому закону и живу, слов на ветер не бросаю. А все остальное от лукавого.

Первый день шли неторопливо, по широкой, наезженной тропе. Лошади шли ровно, мелкой рысью, лишь изредка переходя на шаг. Лес стоял смешанный: внизу, у подножий гор, густо росли березы, выше их сменили темные ели и лиственницы с мягкой хвоей.

Часам к трем пахом вдруг натянул поводья и спрыгнул с седла.

— Федор, глянь-ка, метка! — крикнул он.

И точно, я заметил тряпицу, привязанную к ветке осины. Пахом пошарил у корней, выудил из травы сверток и подал мне. В свертке были спички и записка, завернутая в пергаментную бумагу. Я развернул и прочел:

— «Федор, до перевала еще день. В распадок не сворачивай, обойди справа. Сократишь сутки пути. Ждем тебя в Чугучаке. Обручев».

Пахом хмыкнул:

— Толковый человек ваш Обручев, — и спросил:

— А кто он вообще?

— Он в Томском технологическом институте лекции читает, — ответил ему.

— Ученый человек, значит, — Пахом снял бурку, приторочил ее к седлу, потом взлетел на коня. — А чего его в горы-то понесло?

— Чтобы учить, самому учиться надо, — ответил общей фразой.

Рассказывать Пахому, что такое геология и какую роль в развитии науки играет Обручев, сейчас не хотелось. Но он сменил тему, начал говорить о лошадях. Я слушал в пол уха, больше смотрел на дорогу.

Ночью поставили палатку, Пахом набрал хвороста, разжег костер. Я сидел, прислонившись к стволу молодой сосенки и смотрел на звезды — такие большие и близкие в горах. Млечный путь раскинулся над нами, казалось, будто и вправду кто-то великий и невидимый плеснул молока в ночное небо.

На второй день подъем стал круче, лес — реже. Деревья не такие высокие, кривоватые, цеплялись корнями за камни. Подъем был пологим ровно настолько, чтобы лошади спокойно шли шагом

Пахом все балагурил, рассказывал истории про местных купцов, потом про то, как он гонял конокрадов в прошлом году и как его жеребец не дал себя увести, едва не покалечив цыгана.

— Но он вывернулся, и батину кобылу свел с пастбища. А он хитрый был, конокрад! Я по следу шел, а потом след пропал. Оказалось, что он лошадей задом в ручей завел, чтобы следы запутать. Но меня не обманешь! А я возьми да…

Что мне в Пахоме нравилось, так это то, что он не ждал моего участия в беседе.

К вечеру добрались до вершины. Дальше ровный, пологий спуск. Заночевать решили здесь же.

— Вот сейчас вниз, там переправа через Иртыш. Потом Джунгарский проход, — пахом передернул плечами. — Ох, и ветра там, скажу тебе, Федор!

Я усмехнулся. В своей прошлой жизни, которую я уже, если сказать честно, почти и не помню, ездил этой дорой много раз. И уж про что, а про погоду все знаю.

Пахомка быстро развел костер, сухой хворост загорелся с первой спички. Вскипятили чай в походном котелке, нарезали сало, почистили пару луковиц. Сухари пока не трогали, оставалось еще половина каравая, который нам дал в дорогу управляющий. Аппетит был такой, что я откусывал лук с наслаждением, как яблоко.

Поев, казак сыто отрыгнул и лег на спину, положив руки под голову. Он какое-то время задумчиво смотрел на звезды, потом задал вопрос:

— Федор, все хочу тебя спросить… Вот люди бегут или от чего-то, или к чему-то. А ты? Убегаешь или догоняешь?

— Да кто его знает? — я пожал плечами. — Иногда мне кажется, что плыву по течению, а иногда — что против него. Жизнь, Пахом, она разная. Хорошо, когда простая, но не всем так везет.

— А что ее усложнять? Живи, радуйся, пока не помер, — хохотнул парень. — Вон, как Кузьма тогда едва с жизнью не простился, тоже начал чего-то искать. Не то правду какую, не то Бога вознамерился встретить. А я что думаю: встречу с Богом торопить не надо. Лично я не буду, мне еще пожить хочется!

Он завернулся в бурку и захрапел. Я же еще долго сидел у костра, смотрел на пламя и думал: что ждет меня в Чугучаке? И, главное, кто?

Перед тем, как начать спуск, Кузьма помолился. Прочел «Отче наш», перекрестился, потом поцеловал нательный крест.

— Ну, с Богом, Федор! — крикнул он и первым начал спуск.

А мне почему-то вдруг вспомнилось перекошенное лицо Митрохи, его вытаращенные в ужасе глаза и синие «пальцы» ксилярии в его руке.

— Кузьма! — окликнул я спутника. — Ты сейчас осторожнее. Голоса если вдруг начнут слышаться, или воздух начнет мерцать, сразу замри. Останови лошадь и замри, ни шага не делай.

— А что такое? У нас вроде за последний год люди не пропадали, — легкомысленно ответил он. — Два года назад да, были случаи, что из леса не возвращались. А пока спокойно все. Угомонились лешие.

— Если бы лешие, Кузя, если бы… — объяснять парню, что такое параллельная реальность, я не стал.

Да я и сам не знаю, что такое эти пространственно-временные линзы. Давно известный феномен в Сибири, но изучить его пока не удалось никому. То ли какой-то портал, то ли просто складка реальности?

Впрочем, скоро я об этом и думать забыл. Спуск был длинным, если назад поеду этой же дорогой, то предстоит одолеть долгий и выматывающий тягун. Но у меня ясная задача — забрать дневник и сразу же вернуться к Насте. Надо успеть до родов.

К Курчуну подъехали к вечеру. Переправа через Иртыш находилась здесь. На другом берегу — Зайсан, туда предстояло переправиться завтра утром на пароме. Курчун — небольшой городок, удивили добротные рубленые дома. Населен в основном русскими, хотя и попадаются юрты казахов, китайские фанзы, но немного. В основном привычные избы, сложенные из бревен. Кое-где дымят трубы. Ночами уже холодает.

Остановились на ночевку в заезжей избе.

Заезжую избу держал бородатый, кряжистый старообрядец. Он встретил нас на крыльце, не подпоясанный, в вышитой косоворотке и синих полосатых портах, заправленных в крепкие юфтевые сапоги.

— Проходите пожалуйста, — пригласил он нас в дом. — Закусите, чем Бог послал, со мной переслал.

Мы распрягли коней. Наскоро сполоснулись сами — тут же, у рукомойника.

— Если баня нужна, сейчас скажу, чтобы растопили, — он вопросительно смотрел на нас.

— Нет, уважаемый, водой у колодца обольемся, дорожную пыль сбить, и хватит, — отказался я.

— Ну как знаете, хозяин — барин, — ответил мужик.

— Или баба с возу — кобыле легче? — пошутил я.

— А это вы, барин, как хотите, так думайте, — серьезно сказал он. — постель на лавках, лежанка свободна. Кроме вас постояльцев сегодня нет. Ужин соберут сейчас бабы. Жена да дочки, — и он, поклонившись пошел по двору в хозяйский дом.

Ужинать плотно вредно, но я отдал должное галушкам с салом. Не самое популярное блюдо в Рудном Алтае, хотя — переселенцев с Украины здесь много.

Утром встал чуть свет и растолкал Кузьму.

— Что? Где? — он вращал совершенно безумными глазами. — Федор, сон видел дурной. Тебя во сне видел, будто стоишь ты рядом, молодой — вот как сейчас. А я бы старый старик. И ты бы так удивляешься, мол, только неделя прошла, а я бы возражаю. Говорю, мол какая неделя, вся жизнь прошла, пока тебя не было. А за твоей спиной бы черти хохочут…

Он встал, зачерпнул ковш воды, припал к нему и жадно прихлебывая, выпил. Вода лилась по подбородку, по груди, но Кузьма не обращал внимания. Остатки он вылил на ладонь и плеснул в лицо.

— Как с гуся вода, так с раба Божьего худоба, — проговорил он «шепоток»

я хмыкнул. Эти «шепотки» были своего рода оберегами на все случаи жизни.

— Приснится же жуть всякая, — усмехнулся Кузьма. — Ночь схлынула, и сон с ней. А тебе что снилось?

Я пожал плечами.

— Не помню, вроде совсем без снов спал, — ответил ему.

Завтракали быстро, из своих запасов. Ничего особенного — репчатый лук, сало, хлеб.

— Ну что, Кузьма,

Нам повезло, паром только подошел.

— Ну что, Кузьма, долго прощаться не будем, — я пожал парню руку, обнял его, похлопал по плечу. — Атаману привет передавай. И отцу своему с братьями.

— Что-то боязно мне тебя одного отпускать, Федор, — казак смотрел на меня с сомнением. — Может, с тобой поехать? Назад вернусь с твоим Обручевым.

— Давай дурью не майся, не маленький, до Чугучака от Зайсана я быстро доберусь, — возразил ему.

— Ну, как знаете, барин, — снова перешел на «Вы» и нарочито деревенский тон Кузьма.

Обиделся, и совершенно зря. Я достал портмоне, отсчитал несколько купюр и протянул ему.

— Да ладно, еще и денег заплатишь? Федор, мы ж с тобой друзья! — воскликнул Кузьма, отступив на шаг.

— Дурью не майся, — я даже рассердился. — Дружба дружбой, а услуга должна быть оплачена.

— Убери, примета плохая, — младший Черных даже отступил на шаг. — вот вернешься целым и невредимым, там если захочешь отблагодарить, отказываться не стану. А сейчас не надо, пути не будет — ни тебе, ни мне.

— Ну тогда прощай, Кузьма, не поминай лихом, — сказал я.

— И снова не дело говоришь, — скривился казак. — До скорой встречи, Федор. А ты так прощаешься, будто навсегда расстаемся. Даст Бог, свидимся еще. Может, я все-таки с тобой?

Я вздохнул. Попутчик на этом отрезке пути мне точно был не нужен, и как это объяснить доброму, смелому парню?

— Возвращайся, Кузьма. Мне действительно ничего не грозит, — сказал ему с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

Взял своего жеребца под уздцы и повел его по сходням. Он упирался, бил копытом, но я шепнул ему: «Давай, брат, не позорься», — и похлопал по шее, успокаивая.

Народу на пароме достаточно. Крестьяне, сорвавшиеся с насиженного места в поисках лучшей доли, несколько прилично одетых господ, у самого борта, на тюках сидела пожилая китаянка с ребенком. Мальчуган лет трех жевал лепешку и с любопытством таращил на меня глаза. Тут же, неподалеку расположились двое дунган в узорчатых халатах, торговцы. Вокруг них кожаные мешки с товаром, клетки с курами и другой домашней птицей, тут же стоял сонный ослик.

Я привязал жеребца к стойке, встал рядом, поглаживая его по холке. Лошадь успокоилась, но при каждом скрипе поводила ушами. Китаянка что-то сказала ребенку, показав на меня пальцем. Мальчишка засмеялся. Я улыбнулся ему в ответ.

Одна из кур вдруг вырвалась из клетки и, махая крыльями, заметалась по палубе. Дунгане загалдели, принялись ловить, истошно заорал осел. Мой жеребец шарахнулся, я едва удержал его за узду. Торговцы, наконец, поймали беглянку, один из них ловко накинул на курицу халат, сгреб кудахчущий комок и засеменил к клетке. Наконец, все успокоилось.

Берег приближался, не слишком быстро, но, наконец, паром стукнулся бортом о пристань. Я первым ступил на берег, вскочил в седло. Три дня пути — и я в Чугучаке. Надеюсь, экспедиция Обручева еще там, и не придется догонять их в степи.

Чугучак — небольшой приграничный город со смешанным китайско-казахско-монгольским населением. Русские тоже здесь жили, но их было немного, в соотношении с остальным населением. Но здесь находилось консульство Российской Империи и, насколько я знал, консул был большим другом Обручева.

Обручев и его люди заняли большую китайскую фанзу. В соседней расположились немцы. Обручева я заметил издалека, подскакал ближе, спешился.

— Федор! — воскликнул он. — Наконец-то! Мы уже завтра собирались выступать, думал, не дождемся тебя. Мало ли, вдруг планы изменились.

— Все в порядке, Владимир Афанасьевич, успел, — ответил ему. — Но с вами не поеду, планы действительно изменились.

— Давай поторопимся, ты как раз к обеду поспел, — и он направился к фанзе.

— Фердинанд Егорович передал вам для меня бумаги, собственно, я только из-за них приехал, — напомнил ему.

— Да-да, проходи в дом… — он посмотрел на фанзу и скривился. — Прости Господи, домом такое назвать, язык не поворачивается! Я сейчас.

Я прошел к дому. Китайская фанза — весьма своеобразное жилище. Построена из самана — сырцового кирпича, на глинобитном фундаменте. Крыша двускатная, крытая черепицей, хотя фанзы победнее были покрыты камышом, а то и соломой. Края крыши сильно выходили за пределы стен и поддерживались колоннами, защищая стены от размывания дождями. Узкие, маленькие окошки располагались высоко от земли, ближе к крыше и были затянуты промасленной бумагой.

Вокруг — мазаный забор, за которым угадывались очертания хлевов. Тут же колодец с журавлем, небольшая постройка, кажется, что-то вроде летней кухни. Все здесь было пригнано, притерто к земле, будто и дом, и сараи за долгие годы пустили корни.

Слышалось ржание лошадей, рев осла, закричал петух.

Я вошел во внутрь. Первое. Что меня встретило — темнота, особенно густая, после яркого солнца. Но уже через минуту глаза привыкли и я осмотрелся.

Воздух густой, горьковатый. В комнате пахнет сухими травами, которые разложены по углам, и кунжутным маслом. Этот запах въелся в стены, в циновки, мне даже показалось, что моя одежда тоже вмиг пропиталась им.

Основное пространство фанзы занимал кан — огромная, во всю стену, лежанка из обожженной глины. На кане — грубые циновки из тростника, поверх разбросаны стеганые одеяла, тюфяки и подушки разных размеров. Перед каном — маленький резной столик черного цвета. На нем чайник — высокий, с длинным носиком, рядом пирамидка небольших мисочек — пиалы.

Ни шкафов, ни сундуков у стен, только ниши, прикрытые занавесками. Тут же на стенах развешаны свитки пейзажами: туманные пики, бамбук, кривые сосны. И, как главная святыня, своего рода «красный угол» — маленькая полка, на которой стоит бронзовая курительница. От неё поднимается едва заметная струйка дыма. Рядом — свитки с иероглифами.

В противоположном углу жаровня с тлеющими углями.

В стене напротив, за занавеской, вход во вторую комнату.

Я подошел к кану и уже хотел сесть, как из-за занавески раздался истошный визг. На миг показалось, что визжит поросенок, но тут же высоким мужским голосом кто-то закричал:

— Нихт! Убирайт этот поганый тварь! Она меня отравляйт!

Я метнулся туда, едва не сорвав занавеску, прикрывающую вход, и замер на пороге, не зная, как реагировать: толстенький круглолицый человечек взобрался с ногами на лежанку и истошно визжал.

Я подбежал к нему, схватил его за грудки и слегка встряхнул.

— Что случилось? — спросил его, когда он сделал паузу, чтобы набрать воздуха.

— Эта тварь меня отравляйт! — выкрикнул человечек мне в лицо. — Ви есть убирайт тварь и спасайт меня!

И показал пальцем на подушку.

Я с трудом разглядел небольшого паучка, совершенно не ядовитого. Понял бы, будь тут фаланга или каракурт, но это был обычный домашний паучок, самая обычная косиножка. Осторожно снял насекомое с подушки.

Тут же в комнату, пробухав тяжелыми ботинками по глиняному полу, вбежали два человека. По виду, что говорится, «настоящие арийцы»: блондины с холодными светлыми глазами, квадратными челюстями и подбородками, к которым обычно добавляют эпитет «волевой».

Один подхватил толстячка на руки, снял его с кровати, поставил спиной к стене и встал впереди, загородив его собой.

Второй шагнул ко мне и спросил:

— Что есть случайтся? Ви причиняйт вред профессор Шнайдер?

Я усмехнулся, показал ему паучка.

— Вашему профессору, если он боится насекомых, не стоило соваться в эти места, — сказал я.

Паук свесился с моей ладони и болтался на паутинке. Я развернулся, оставив молодчиков успокаивать своего патрона, вышел из комнаты. Вынес паука из фанзы, сдул с ладони. Увидев спешащего к строению Обручева, остановился и подождал его.

— Так понимаю, там в фанзе немецкий профессор? — усмехнулся я.

Обручев страдальчески закатил глаза. Я только хмыкнул в ответ.

— Он так на каждую муху истерику устраивает? — спросил тихо.

— Хуже, — нахмурился Обручев. — Но сейчас сам все увидишь. С ним четверо: двое сильно уж на солдат смахивают, двое вроде как на подхвате, что-то вроде учеников, помощников, носятся с ученым, как с писаной торбой, — он кивнул в сторону одного из строений. — Там остановились. Уж и не знаю, как от них отвязаться. Но, что я тебя на пороге держу? Уже распорядился, сейчас обед будет, — и он указал в сторону летней кухни, где над крышей уже вился дымок, а внутри слышались звон посуды и возгласы на китайском. Люди о чем-то спорили, насколько это можно было понять по мяукающим звукам.

— Там еще веселее, — Обручев махнул в сторону кухни. — Переводчик и повар. Один знает пекинский диалект китайского, а другой — кантонский. Абсолютно не понимают друг друга, что, впрочем, не мешает им ругаться.

Мы прошли в фанзу, расселись возле столика. Профессор уже успокоился и, отправив «помощников» прочь, присоединился к нам.

Вошел китаец, поклонился и поставил на стол блюдо с боурсаками.

— Это что есть? Маленький колбаска? — тут же обрадовался немец.

— Нет, это… — я задумался, подбирая слово, — это хлеб.

— А на чем его жарят? — тут же поинтересовался профессор.

— На бараньем жире. Кстати, это лучший вид хлеба, — ответил ему Обручев.

Вошел второй китаец, поставив на стол блюдо с жареным мясом. Ложек или вилок на столе не наблюдалось.

— Какой отсталый дикость — брать еда рука, — возмутился немец и достал из кармана столовый прибор — нож, вилку и ложку, завернутые в чистую белую салфетку. — Это есть свинья?

— Нет, это есть баран, — передразнил его Обручев.

— Опьять баран⁈ — возмутился немец. — Я хочу есть свинья! Большой, сочный шницель! Я хочу колбаска из свинья! Я надоел баран! Везде баран!

Владимир Афонасьевич закатил глаза и молча взял с блюда кусок мяса. Я тоже отдал должное обеду. Руки помыли в миске, которую все так же, с поклоном, принес китаец.

— А где ваши люди? — спросил Обручева.

— Да кто где. Одних отправил провизией закупиться, другие вон для этого переводчика ищут, — он кивнул в сторону Шнайдера.

— О, т-та! Мой слуга знайт амбань, другой слуга знайт пекин диалект. Друг дрга плёхо понимайт, дого к-каварить, ничего не понимайт, — сказал профессор с набитым ртом.

Баран — не баран, а покушать немец любил.

— Ладно, Федор, у меня дела, — Обручев встал. — Надо дойти до консульства, обещался к консулу заглянуть. Наш консул — Николай Иванович Боков — обещал всячески содействовать в экспедиции.

Он посмотрел на меня и, вдруг спохватившись, подошел к одной из ниш и отодвинул занавеску. Я увидел там несколько саквояжей. Открыв один из них, Обручев долго там рылся и, наконец, повернулся к нам. В руках он держал сверток, обернутый в серую бумагу.

— Держи, это тебе Засс передал, — он отдал мне «подарок» Фердинанда Егоровича.

Я обратил внимание, как сразу подобрался немец.

— Я есть выдт-тить по делам, — пробормотал он и, едва не опрокинув стол, прытко вскочил на ноги.

Обручев вышел вслед за немцем, а я, оставшись один, развернул бумаги.

Почерк у Засса был четким, понятным и перевод старинного документа, который, кстати, лежал тут же, читался легко. Но вот то, что я прочел, просто повергло в шок. Перед глазами встала картина: пентаграмма на каменном полу в старой выработке, распятый казак и двое в масонских балахонах. Зря они тогда сына Черных схватили, никаких «ворот» открыть у Миллера и Рихтгофена бы не получилось. Не в этом месте и не та жертва.

«Ключик, ключик, где замочек?», — не к добру вспомнился Джалама. Замочек там, где мыс дедом и Митрохой стояли у входа в «храм», а вот ключик… Ключиком, согласно переводу Фердинанда Егоровича, была кровь — и не абы чья, а «дочери своего отца». Поняв, о чем эти слова, я похолодел. Смял лист с переводом и бросил в жаровню. Туда же полетел старинный манускрипт.

Выбежал из фанзы, краем глаза отметив, что профессор спешит к фанзе в сопровождении двух своих молодчиков. Я подбежал к своему жеребцу, быстро оседлал его. Уже вскочил на коня, как из фанзы донесся крик:

— Найн!!! Найн, найн, найн!

Когда Шнайдер выбежал из фанзы, он держал в руках обгоревший древний документ, бумага уже прогорела по центру, болталась в его руке черными, сожжёнными лохмотьями.

Профессор что-то прогавкал на немецком — видимо, сказал «фас» своим «доберманам» — и его подручные кинулись к сараям. Я не стал дожидаться, пока они оседлают лошадей и пустятся в погоню, пришпорил своего жеребца.

Одинокую фигурку в оранжевом одеянии я заметил уже когда выехал из Чугучака. Рефлекторно натянул поводья, жеребец обиженно заржал, встал на дыбы. Не удержавшись в седле, кубарем скатился в степную пыль, на секунду от удара вышибло дух. Вскочил на ноги, оглянулся. Вдалеке были видны два всадника. Достал пистолет, мельком подумав, что догнать коня не успею.

Джалама был спокоен, он сидел перед развязанным узелком, на котором стояла пустая чаша для подаяний. Он улыбался одними губами, взгляд его был, как всегда, непроницаемым, выражение лица — бесстрастным.

— Пойдем, — монах встал, поманил меня за собой.

За его спиной мерцала короткими всплохами «линза».

Он ступил туда. Я, даже не думая, вошел следом.

Вроде бы всего один шаг, но он мне показался длинным, как жизнь. Мир не схлопнулся, не взорвался, не распался на атомы. Я, кстати, тоже. Просто показалось, что мир вывернулся наизнанку — степь и небо поменялись местами, растянулись, наплевав на перспективу. Как будто кто-то взял мокрую ткань, выжал её как следует, и растянул за углы.

На миг я перестал чувствовать тело, стал звуком, но — всего на миг. Потом жар, потом обжигающий холод, и… я снова на твердой земле, рядом ушлый монах. Джалама смотрел на меня все так же бесстрастно. Мелькнула мысль, что это не бесстрастность, это — равнодушие.

Ноги перестали держать, я рухнул на колени. Пальцы по-прежнему сжимали пистолет, но оружие стало ледяным, почти примерзло к коже. Я поднял голову. Джалfма сидел, поджав ноги калачиком.

— Когда проходишь через ворота тех, кто был до нас, нельзя стразу стоять на ногах. Надо, чтобы из мир тебя принял, — и он, достав из складок оранжевого одеяния маленькую глиняную бутылочку, выдернул из горлышка пробку и протянул мне. — Только один глоток, больше нельзя. Сделаешь два — уйдешь далеко вперед. Сделаешь три глотка, тебя больше не найдут люди. И сам себя не найдешь. На дороге много таких, которые и здесь, и не здесь.

— Обожаю ваши буддийские объяснения, — проворчал я.

С сомнением посмотрел на глиняную бутылочку, но все-таки сделал глоток. Горло обожгло, но послевкусие оказалось ожидаемым: травы, какие-то из них я знал, ту же душицу, например, а какие-то были незнакомы. Но все это вместе составляло нереальный, насыщенный букет.

— Золотой корень, маралий корень. Красный корень, — прокомментировал монах. — Не только они, но они — основа. А так там много еще чего.

Я встал на ноги, поднял голову, огляделся. Неба как такового не было, вместо него — облако, ровное, как бумага, вросшее в горизонт.

В этой белесой мути только одно яркое пятно — оранжевое одеяние буддийского монаха. Он был спокоен так, будто мы прошли не через пространственную линзу, а перешагнули через сухой арык. Чаша для подаяний стояла перед ним и была полна — в ней до самых краев налита жидкость, черная, не отражающая света. Он поднял чашу к лицу, что-то прошептал над ней, выплеснул на землю. Если это выбеленное пространство можно назвать землей…

— Где мы? — спросил его.

Мой голос звучал глухо, будто я говорил сквозь вату. Монах ничего не ответил.

— Это дорога в Беловодье? Или это дорога в другое измерение? Параллельная реальность? — выдвигал я предположения одно за другим.

Джалама смотрел на меня все так же — холодным, ничего не выражающим взглядом.

— Не нужно говорить много слов, — наконец, вымолвил он. — Вы, не достигшие просветления, считаете, что чем больше слов вы скажете, то тем точнее объясните сущность явления. Вы просто запутываете сущность в лабиринте ничего не означающих слов.

Монах поднялся. Его одеяние в этом свете казалось кроваво-красным.

— Мы там, где время вернулось к своей сущности, — все-таки он снизошел до объяснения. — Пойдем, — и он указал рукой в сторону горизонта.

Я посмотрел туда. Не далеко, но у самого края пустоты, виднелась фанза. Низкая, с глинобитными стенами, с покатой крышей, которая тяжело нависала над стенами и будто прижимала строение к земле. Над крышей курился дымок, тянуло кизяком. В оконце мерцал огонек — живой и теплый.

Мы сделали всего один шаг и оказались возле двери.

— Это не наш мир, это мир между, — медленно произнес монах и впервые его голос дрогнул. — Но на самом деле это иллюзия. Все иллюзия.

— Но выйти-то мы сможем? — спросил его.

— Это зависит от тебя, — все так же бесстрастно ответил Джалама. — все дело в том, куда ты хочешь выйти… Или войти… Хочешь вернуться в свою прежнюю жизнь? — и он махнул рукой куда-то за мою спину.

Я оглянулся и обомлел: городской пейзаж, вечерний город, трамвай и я на остановке. Я — тот, каким был раньше, до попадания в тело умирающего мальчишки.

— Отсюда можно попасть в разные места и в разное время. Когда тело умирает возле входа на дорогу тех. Кто были до нас, его истинная сущность обретает другое рождение. Это с тобой случилось, — он протянул руку к двери, толкнул её. — Пойдем. Тот, кто построил фанзу, ждал нас. Он знал. Что ты упадешь с коня. Знал, что будешь здесь. И ты должен знать, что здесь у каждого порога своя цена.

Я не стал ему отвечать. Провел рукой по лицу, вытирая степную пыль, которая вдруг показалась мне единственно реальной в этом странном месте. Я сплюнул, крепче сжал рукоять револьвера, понимая, что он бесполезен — примерно как комар против урагана. Но с ним было спокойнее, я чувствовал себя уверенно.

В эту секунду дверь приоткрылась, протяжно скрипнуло старое дерево. На пороге показалась фигура в оранжевом одеянии. Лица я не видел, оно оставалось в тени, но рука, ухватившаяся за косяк, была бледна до синевы, кожа старческая, сухая, морщинистая, покрытая пигментными пятнами.

Старик произнес сухим, надтреснутым голосом:

— Входите, кан остывает. То, что тебе нужно лежит у меня уже давно, с того самого момента, как ты упал с коня.

Я замер. Давно? Я выехал из Чугучака, по моим представлениям, — всего с час назад…

Мы вошли в фанзу. Внутри стоял полумрак, но когда глаза привыкли к этому освещению, я огляделся. Как в обычном китайском доме, половину комнаты занимал кан, обмазанный желтой глиной. Одеял на нем не было, только соломенные циновки.

Старик прошел к кану, сел, и я смог рассмотреть его. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но все еще узнаваемо. Передо мной сидел все тот же Джалама, только теперь постаревший лет на тридцать. Тот, что пришел со мной, был относительно молод, ему не больше сорока. И почему-то он даже не удивился, увидев свою постаревшую версию.

На кане, рядом со стариком, стоял низкий столик из черного дерева. На нем две чашки с присохшими ко дну чаинками. Рядом — плошка, на ней деревянные палочки для еды. И тут же сверток, перевязанный красной нитью. И — что меня поразило до дрожи — мой кулон, который спас мне жизнь. Только теперь это были не разбитые пулей осколки, а целый камень. Он жил своей жизнью, мерцая алым, оранжевым, фиолетовым.

— Садись, — тихо сказал старик. — На кан. На пол не надо. На полу сидят те, кто еще не понял ничего о себе. Ты понял, не все, но многое.

Я присел рядом.

— Ты хочешь меня… — он пожевал губами, — его… — кивнул в сторону себя-молодого, — предупредить. Не надо. Я знаю, он знает.

— О чем предупредить? — я сначала удивился, но тут же вспомнил: действительно, было желание рассказать Джаламе, что ему отрежут голову и отвезут в Санкт-Петербург… хотя, когда это случится, то уже в Ленинград.

— О его смерти, — он кивнул в сторону Джаламы, стоящего у порога. — Или моей смерти. Но это не важно. Смерть — всего лишь один поворот колеса Сансары. Эти глупцы думали, что моя сущность находится в голове. Люди вообще слишком много значения придают мозгам, а это всего лишь орган, как рука, нога, желудок или печень. Садись, — и он похлопал по циновке сухой ладонью, похожей на птичью лапу.

Я сел. Циновка подо мной была теплой, прогретой на камнях кана. В ноздри проникли запахи глины, сухих трав, горьковатый дымок курительницы, и на миг мне показалось, чтоя снова в Чугучаке, что конь мой стоит у забора, и что этот день можно пережить заново — по-другому.

— Откуда ты знаешь меня? — спросил старика.

Старик усмехнулся. Он взял мою руку и приложил ладонью к стенке кана — туда, где слой был тоньше, и чувствовалось не просто тепло, а жар. Казалось, я слышу, как гудит пламя.

— Ты тот, кто упал с коня. Тот, кто должен был упасть, — ответил он. — Только в прошлый раз ты не пошел за мной, — он снова кивнул в сторону себя-молодого. — Ты остался в степи, стрелял, потом вернулся назад. Пришел конь и унес тебя в город. А здесь… — он обвел рукой стены фанзы, — здесь ты пришел.

Старик развязал красную нить на свертке, развернул ветхую, промасленную ткань, и я увидел карту. Не такую, какими пользуются географы, военные, путешественники. Эта карта была нарисована на тонкой, почти прозрачной рисовой бумаге — тушью, выцветшей до ржавого оттенка. Линии на карте совсем не напоминали дороги, горы, направления, они изгибались, закручивались в спирали, петли — словно кто-то нарисовал не горы и реки, а течение самой жизни. В местах, где несколько линий сходились в узел, были нарисованы значки, в которых я не без труда узнал кан. Грубо, схематично, но сомнений не было: та же прямоугольная возвышенность, линии дымоходов внутри, на кане оранжевая запятая — видимо, так обозначены хозяева этих мест.

Я смотрел на карту, хотя — скорее схему — и понимал: ходить сквозь эти линзы можно бесконечно. И не факт, что я найду тот мир. В котором осталась Настя, и в котором скоро родится мой ребенок. Я даже не прикоснулся к карте, а протянул руку, взял медальон и повесил на шею. Старик никак не возразил, он улыбнулся и сказал:

— Ключик-ключик, где замочек?

— В Беловодье замочек, — немного ворчливо ответил ему.

— А ты уверен, что это так? — усмехнулся старый Джалама. — К Шамбале… Агарте… Шангри-Ла… или к Беловодью, как говорите вы, надо подняться. А вы тянете высокое вниз, подстраиваете под свои, человеческие мерки небесное. Но — ты сам выбрал…

— Что я выбрал? — не понял его.

Впрочем, этих буддистов вообще понять невозможно, у них что ни слово, то метафора.

Старик посмотрел на меня серьезно и провел крючковатым пальцем по карте. Линии на бумаге дрогнули и я был готов поклясться, что шевельнулись, подстраиваясь под движение его пальца.

— Ты выбрал место, где тебя нет, — сказал он, и голос его становился все тише и тише с каждым словом. — Эта фанза — не дом, это след на перекрестке. Очередная иллюзия. Он построен не из глины и соломы, его вообще нет. Каждый камень в нем — чья-то не дожитая жизнь. Если ты не пройдешь дальше, твоя жизнь станет одним из кирпичиков в этом кане, в этой фанзе, или соломинкой в этой циновке.

Медальон на моей груди жил своей жизнью. Я снова чувствовал тепло, позабытое за эти годы. Повернул его камнем к собеседнику и вдруг будто открылось второе зрение: за спиной старика вместо стены мерцала пространственная линза. За ней кто-то разговаривал, я слышал неразборчивую речь, слышал плеск воды, слышал пение птиц.

— Все правильно, — старик покачал совершенно лысой головой. — Ты увидел свой след. Тот, который оставил когда-то. Иди по нему. Назад возвращаются по своим следам.

Я встал и, не обращая внимания на монахов — молодого и старого — шагнул в марево линзы.

На этот раз переход был спокойным, я оказался вроде бы в мире, но в то же время вне его. Трамвай, мое тело, крик кондуктора:

— Человеку плохо. Вася, тормози! Скорую вызывайте! Да отойдите, не толпитесь, дайте воздуха человеку!

Дальше я увидел мои похороны, на которых были те, с кем вот недавно отмечал мой выход на пенсию. Слова говорили хорошие, впрочем, о мертвых всегда либо хорошо, либо никак. Меня никто не видел, кто-то из моих бывших коллег прошел совсем рядом, кто-то прошел сквозь меня…

Крест на могиле, за ним — мерцание линзы. Жутковато, но я ступил на свою свежую могилу и шагнул в белесый, мерцающий туман.

Вышел в Хмелевке, дом Марфы, повзрослевшая Настя выходит замуж за Ваську Сутрапьяного. Тут же суетится Марфа, стоит довольный Никифор. Братья Насти живы и здоровы. Я тоже тут — в старой одежонке, рядом Волчок. Он единственный, кто меня почуял, тихо зарычал, не зло, а скорее для порядка. Жених с невестой входят в церковь, Васька уже принял на грудь, идет, пошатываясь и блаженно улыбается…

За церковью — линза. Шагнул и вышел из марева в Санкт-Петербурге.Я в этом мире с Елизаветой Рябушинской, с нами выводок из пяти детишек разного возраста. Няньки, гувернантки, прислуга — дом полная чаша.

— Мой друг, надо еще денег, — говорит Рябушинская безапелляционным тоном. — Приедет товарищ, ему необходимо передать чек на тысячу рублей. Чек сделайте на предъявителя. Это необходимо для Дела! Не вздумайте возражать, я не потерплю никаких возражений, — и Рябушинская манерно взяла со стола фарфоровую чашку и отхлебнула глоток чая.

Тот Федор, что был в этом мире, обреченно вздохнув, процитировал Чернышевского:

— Друг мой, друг мой, раньше я вас любил, а теперь уважаю…

Я снова увидел открывшийся проход между мирами и не стал задерживаться — этот вариант моей жизни мне очень не понравился.

Дальше разные варианты моей жизни мелькали как слайды: я на каторге с Бокием на соседних нарах; я взрываюсь вместе с Рябушинской во время изготовления бомбы; я со старым Рукавишниковым на приеме у Николая второго; я во время первой мировой на фронте — вольноопределяющимся; я в Красной Армии, на коне, с шашкой наголо; я в ЧК, допрашиваю Василия Рукавишникова…

В какой момент рядом снова оказался Джалама, я даже не понял. Он просто шел чуть позади и монотонно, фоном, говорил:

— Вера — это первый шаг на пути, который по сути тайна. Твоя вера — это и путь, и одновременно то, как идти по этому пути… За верой следует озарение, оно бережет тебя от потери почвы под ногами. И пока не исчерпается стремление, ты не придешь к цели…

Я обернулся, схватил его за грудки. Оранжевая ткань затрещала, расползаясь в моих руках. Джалама исчез, и я какое-то время просто смотрел на клочок ткани в руке. Что он там говорил про почву под ногами? Нагнулся, набрал в горсть земли — жирная, черная, на такой урожай будет знатный. Я смял землю в комок, потом растер и высыпал с ладони. В голове вдруг возник образ и появилось четкое понимание: я знаю, как вернуться к Насте! К своей Насте…

Следующая линза — и я снова у фанзы, в ней снова старый Джалама.

— Видел? — спросил он меня.

Я не стал отвечать, просто кивнул.

— Понял? — уточнил он.

Я снова кивнул, слова сейчас были бы лишними.

Старик подал мне чашу, наполненную темной жидкостью, такой же, какую осушил Джалама, только шагнув в первую линзу. Я не спешил принять её.

— Это память фанзы. Ты увидишь все следы, что оставлены здесь. Тебе надо выбрать один. Тот, кто пьет из этой чаши, не сможет вернуться к людям по собственному выбору. Хочешь остаться собой — ставь чашу на место.

Я выпил, под горловое пение старика.Жидкость была теплой, чуть вязкой, пахла горькими травами. Последний глоток — и мир вокруг начал таять. Стены фанзы, кан, старик в оранжевой одежде, все это разлетелось на тысячи осколков, закружилось вокруг меня. Я закрыл глаза, удерживая в голове один-единственный образ — черную березу на берегу ручья возле Потеряевского рудника. Представлял, что стою возле неё, приложив руки к шершавому стволу, потом обнимаю старое дерево, прижимаюсь к коре щекой…

Очнулся возле березы. Рядом шумел ручей, горы показались мне такими родными! Слышались голоса с поселка при руднике, стук инструментов, ржание лошадей. Где-то закричал петух.

— Дядька, уйди, это моя береза! — услышал я сердитый детский голос.

Обернулся: передо мной стояла серьезная девочка лет шести. Она была одета в платье с вышивкой по вороту, на шее бусы, волосы пышные, белые, собраны в пышный хвост. На топнула босой ногой и повторила:

— Это мое место!

Яотступил на пару шагов от ствола. Девочка зашла за березу и пропала.

Дежавю… Это уже со мной было! Я обошел березу — девочка пропала.

— Маруська! — раздался крик.

Через ручей пробирался Анисим, постаревший, но бодрый и сердитый.

— Кому сказал. Маруська, мать домой зовет! — закричал он, поскользнулся на мокром камне, едва не упал в воду, но, чертыхнувшись, выбрался на наш берег.

— Я Мрия, — донеслось откуда-то из кроны дерева. — Меня так отец назвал.

Анисим шел, задрав голову вверх, высматривал девочку в кроне. На меня он глянул раз всего, просто скользнул взглядом. Но, посмотрев второй раз, заголосил:

— Батющки… Хозяин! Федор Владимирович! — он перекрестился, будто увидел призрак.

На его лице читалось такое недоверие, что я рассмеялся. Он перекрестился еще раз, зажмурился, снова открыл глаза и быстро-быстро заговорил:

— Живой! Живой, благодетель вы наш! Наконец-то вы вернулся! — он волновался, перепрыгивал с «Ты» на «Вы».

Приказчик взмахнул руками, откинулся назад, нога все-таки соскользнула с камня. Он попытался удержать равновесие, но не смог, навернулся с бережка — плашмя упал в воду. Из кроны дерева донесся детский смех.

— Вот дурной ты дядька Анисим был, дурным и остался, — сказала девочка откуда-то сверху.

— Мрия, слезай, — попросил её. — Знакомиться будем.

— А кто ты такой, чтобы я с тобой знакомилась? — тут же «прилетело» в ответ.

— Подозреваю, что твой отец, — ответил непослухе.

— Подозревает он, фи, — ответила девочка. — Когда точно знать будешь, тогда и приходи.

Я улыбнулся. Девочка мне решительно нравилась.

Анисим начал вставать, но снова поскользнулся, снова упал. Я шагнул к нему, подал руку, помог вылезти из ручья.

— Что-то ты раскабанел, Анисим? — сказал я, заметив, что он порядком располнел с нашей последней встречи.

— Барин, так вас шесть лет не было, мы уж и заупокойную заказывать хотели, да Настя не дала, сказала, живой Федя, — всхлипнул он раз, другой и заплакал — навзрыд.

А у меня душу завязало узлом, стало так больно, просто физически больно. Я рухнул на колени и снова перед глазами пронеслись все мои несостоявшиеся жизни, весь тот пустой марафон по параллельным вселенным. Почему-то вдруг подумал, что моя настоящая жизнь, та, в которой я был геологом, и в которой умер в трамвае, тоже была пустой. Все мои чувства, вся моя любовь — всё здесь…

Я жил не свою жизнь, я её даже не прожил — так, просуществовал, там, в двадцать шестом году…

Анисим присел рядом, положил руку мне на плечо и пробормотал:

— Мы ждали вас, как мы вас долго ждали!

Сверху треснула ветка, раздался вскрик:

— Ой!

Я вскочил, метнулся к стволу черной березы, и успел подхватить дочь на руки.

— Поцарапалась вся, — улыбнулся, стер каплю крови с её щеки.

Она посмотрела на меня голубыми, нереально светлыми глазами, и фыркнула:

— Папка что ли?

Девочка была удивительно похожа на Настю: тот же носик уточкой, такие же ямочки на щеках, такая же щедрая улыбка. Только глаза были моими — светлые до белизны, едва разбавленные голубизной, такие же большие и вытянутые по внешнему краю к вискам.

— Что ли папка, — ответил ей и прижал девочку к груди. — Родная моя.

Волчок появился буквально из ниоткуда. Он мчался ко мне прямо по ручью, взбивая воду каскадом брызг. Я думал, что кинется на меня, свалит с ног и оближет своим шершавым языком мое лицо.

Но волкособ подбежал к нам и остановился. Потом ткнулся мне в ногу и тоненько, тихонько заскулил. Сколько ему сейчас? Шестнадцать? По собачьим меркам совсем старый.

Я опустил руку и прижал его голову к своей ноге, запустил пальцы в густую шерсть, потрепал за ушами…

— Родные мои, — прошептал так тихо, что сам не услышал.

Анисим раскинул руки и обнял нас с дочкой.

— Где Настя? — спросил его.

— Она верила, — сказал Анисим, одновременно и ответив на мой вопрос, и не ответив на него. — Она всегда верила. Она говорила, что вы живы, и что вернетесь. И когда чужие люди в Хмелевке появились, и когда мы оттуда бежали, и когда Бокий с товарищами пришли в Потеряевку и я по вашей доверенности — и по приказу Насти — отдал все ваше состояние. Ну, — тут хитровато усмехнулся, — не совсем все…

— Настя где? — глухо повторил я.

— В доме. Мы заняли дом управляющего, — ответил, наконец, Анисим. — Могли бы построить другой, но Настя сказала, что это все временно, это не навсегда. Сказала, что когда вы вернетесь, мы уедем. Далеко-далеко…

— Туда, где молочные реки и кисельные берега, — снова фыркнула девочка. — Только я уже большая и в сказки не верю.

— Маруся, — одернул её Анисим, — ты совсем никакому воспитанию не поддаешься.

— Мрия, — поправила его девочка. — Мама рассказывала, что ты знал, что у тебя буду я, — она серьезно посмотрела на меня своими огромными глазищами.

— Конечно знал, моя радость, — я прижал её к груди, чмокнул в макушку. — Пойдем к маме?

Я нес на руках свою дочь. Прижимал её к себе, держал за худенькие плечики и думал: сколько же я пропустил?..

Несколько часов путешествия через линзы сложились в реальном мире в шесть лет. Я не видел Мрию младенцем, не слышал её первого крика, не видел, как Настя прикладывает её к груди. Я пропустил целых шесть лет жизни дочери, и удастся ли их наверстать?

Не знаю.

Но сейчас, пока шел по Потеряевки под болтовню Анисима, я думал об этом.

— Граф лев Толстой сильно болеет, — рассказывал Анисим. — А еще еропланы запускали. Но мы уже из Санкт-Петербурга уехали, не видели. Только в газете читали. Столыпин реформы запустил, народ очень сомневается, что толк будет, — он махнул рукой, выражая свое недоверие Столыпинским реформам. — А революционеры вообще страх потеряли. Террор устроили такой, что впору в церкви молиться…

Я слушал его и не слышал, ноги несли меня к дому, в котором когда-то останавливались с дедом, светлая ему память.

Домик управляющего за то время — в моем ощущении за неделю, как я уехал отсюда с Пахомом — обзавелся палисадником, в котором росли астры и гладиолусы, а ещё занавесками на окнах. Самыми обычными задергушками, но они сделали эту казенную избу жилой и уютной.

У крыльца остановился, опустил дочку на ступеньку и, дернув её за хвостик, попросил:

— Не убегай никуда, пожалуйста? Нам с тобой надо будет познакомиться, — я улыбнулся.

Она сморщила носик и сказала:

— А что знакомиться? Я и так о тебе все знаю.

— Идите, Федор Владимирович, я присмотрю за ней, — успокоил меня Анисим.

С благодарностью посмотрел на него и толкнул дверь.

— Маруся? Ужинать уже пора, а тебя с обеда найти не можем, — Настя стояла у стола, спиной ко мне.

На ней было надето простое ситцевое платье, волосы повязаны косынкой, коса, отросшая за эти шесть лет почти до пояса, толстой змеёй падала на спину. Она обернулась, из рук выпала тарелка и со звоном разлетелась, ударившись о доски пола.

Я сделал шаг, протянул руку и прикоснулся пальцем к её щеке.

— Настя… — буквально выдохнул. — Любимая.

Она рывком прижалась к моей груди, обняла и как-то совсем по-бабьи заголосила:

— Федечка! Родной! Вернулся. Я знала, что ты живой, знала ведь! Просто думала, что ты меня разлюбил…

— Настена, ну как я могу тебя разлюбить? Для этого надо будет вытащить сердце и выбросить, — ответил ей.

И сам понял, что действительно так — разлюбить её и умереть одно и то же.

Настя плакала, уткнувшись мне в грудь, я гладил её по волосам, утешая, как ребенка. Я соскучился, хотя по ощущениям не видел её всего пару недель. И сейчас просто давал ей выплакаться за все шесть лет, что прошли на самом деле.

Чертов Джалама! Ключик, ключик, где замочек? Теперь я это знаю, но… какой ценой?

Понимай я, что время за линзой течет по-другому, вряд ли бы сделал тот шаг. Отстрелялся бы, отбился, но не отдал бы эти шесть лет жизни — без любимой женщины и без дочери!

— Ну будет, родная, будет, — произнес, и тут же понял, что сейчас слова — любые слова — будут бессмысленными и лишними.

Я наклонился и прильнул к её губам. Время замерло, я не стал его торопить.

— Вот глупые, и кто же на глазах у детей целуется? — услышал я голос дочери и с трудом оторвался от жены.

Настя покраснела, смущенно глянула на меня, отвернулась.

— Ужинать пора, — тихо сказала она.

Анисим вошел следом за Мрией, молча взял веник, смел осколки в совок.

— Маруська, пойдем к рукомойнику, по деревьям как лазать, так ты первая, а как руки мыть, так не дозовешься, — он взял её за руку и подвел к рукомойнику.

— Дядька Анисим, как командовать, так ты первый, а как в сухое переодеться, после того, как в ручье вымочился, так уже ума не хватает, — и девочка показала ему язык.

— Ох, и вправду! — Анисим всплеснул руками и ушел в смежную с горницей комнату, что-то уронил там, потом долго шуршал, перебирая вещи.

Вышел в свежей одежде, совсем такой, каким был при моем деде. Даже перчатки надел — белые, в которых прислуживал старому Рукавишникову.

— Садитесь, Федор Владимирович, я за вами поухаживаю, — торжественно сказал он, но смазал впечатление, всхлипнув и шмыгнув носом.

— Анисим, не до чинов сейчас, — я сел к столу, похлопал рукой по соседнему стулу. — Давай, присаживайся и рассказывай, что там за история была с Бокием?

— А что за история? Откупились мы от него. Приехал сюда, думал вас, Федор Владимирович, найти. Не нашел. Но вбил себе в голову, что вы к жене вернетесь. И к дочери, Маруська как раз только народилась. Я предложил ему обмен… Он оставляет нас в покое, а я отдаю ему твое имущество. Так сказать, безвозмездная помощь в борьбе за правое дело. Нам на прожитие сторговал только рудник… Этот вот, Потеряевский. Но соглядатая Бокий оставил, уверен в этом, — и Анисим вздохнул.

— А кто соглядатай, знаешь? — спросил его.

— А то не знать? Волчок вон, как мимо него идет, так шерсть дыбом и рычать начинает, — ответила вместо Анисима Настя. — Близко его ни к нам, ни к дому не подпускает. Уверена, что он уже в Барнаул скачет, чтобы телеграфировать в столицу о том, что ты вернулся. И что они к тебе прицепились?

— Думают, я дорогу в Беловодье знаю, — ответил жене. — Ну или в Шамбалу, как говорят буддисты.

— А ты знаешь? — спросила Настя.

— Знаю, — ответил я. — Давайте сейчас ужинать, ребенку спать, а утром уходим.

— Куда? — фыркнула девочка. — К молочным рекам и кисельным берегам?

— И в кого ты у меня такая заноза народилась? — рассмеялся я.

— Мамка говорит, что в тебя, — ответила девочка не по-детски серьезно. — А дядька Анисим говорит, что в деда Ивана Васильевича. Уж и не знаю, кому верить, — она состроила такую уморительную рожицу, что мы с Настей, переглянувшись, улыбнулись.

Анисим встал, повесил на руку полотенце и подошел к печи. Через пару минут поставил на стол тарелки с гречневой кашей, но сделал это так торжественно, будто подавал красную рыбу или консоме, не меньше.

Настя, было, начала вставать, чтобы подложить хлеба, но Анисим остановил её:

— Сидите, хозяйка, я сам… — он снова шмыгнул носом. — Поухаживаю в последний раз.

— Что ты такое говоришь, Анисим? — удивилась Настя. — Почему в последний? Нас хоронить собрался что ли? Или сам собираешься помереть?

Она нахмурилась и вопросительно посмотрела на него.

— Действительно, какие-то разговоры на ночь не добрые, — я отложил ложку, отодвинул опустевшую тарелку.

— Сердцем чую, что в дорогу собрался ты, Федя. И Настеньку с собой заберешь, и Марусю…

— Я — Мрия… — возразила дочь сонным голосом.

Встал, поднял её на руки, отнес в смежную комнату, положил на кровать.

Вернувшись к столу, серьезно посмотрел на Анисима, потом на Настю. Говорить им, что будет с Российской Империей не стал. Незачем им знать про то, что всего через два года случится расстрел забастовщиков на Ленских приисках, и это вызовет недовольство и волнения по всей стране. Про то, что Россия вступит в войну, которую потом назовут первой мировой, тоже не стал рассказывать. О революции, тем более, даже не заикнулся. А она уже скоро, уже через семь лет…

— Утром уходим с Потеряевки, — сказал я таким тоном, что ни Настя, ни, тем более, Анисим, не возразили.

— Туда?.. В Беловодье? — вздохнул Анисим. — Мне Иван Васильевич рассказывал, царствие ему небесное. Говорил, что одним глазком взглянул — и сразу счастливым стал. Сказал, что дорогу туда помнит, и был бы жив — пешком бы дошел.

— Да, Анисим, туда. И ты с нами пойдешь, — я встал рядом с ним, обнял его за плечи. — Не оставлю тебя здесь, ты — моя семья. Как Настя, как Мрия.

Он покачал головой, вздохнул тяжело.

— Нет, — сказал Анисим. — Поздно мне. Да и не зачем. Провожу вас, вернусь в Санкт-Петербург, приду на могилу Ивана Васильевича и лягу помирать. Как верный пес. А кто я есть? Пес и есть, преданный хозяину.

Он поднял полотенце к лицу и зарыдал.

— Ну, будет, будет, Анисим, — я похлопал его по плечу, краем глаза заметив, как у Насти на ресницах блеснула слеза.

— Ладно, разговоры заканчиваем, надо выспаться. Анисим, с утра разбуди пораньше, надо собраться, — я обнял жену, помог ей встать.

Уже лежа в постели, Настя, прижавшись ко мне, прошептала:

— Как же я ждала тебя, Федечка…

Уснули уже под утро. Казалось, только закрыл глаза, и уже Анисим чем-то гремит в большой горнице. Зевая, вышел из спальни, и застал его за сборами.

— Еды положил, — как-то буднично сообщил он. — Сало, хлеб, соль…

— Спички, мыло, — усмехнувшись, продолжил я.

— Еще бы веревку сказали, — проворчал Анисим. — Все бы вам шутить, Федор Владимирович, только вот шутки у вас дурные, — он нахмурился. -: Далось вам то Беловодье. И здесь можно жить как-нибудь. Куда поведете семью?

— Туда, Анисим, где жить будем счастливо, — ответил ему. — Как-нибудь жить я не хочу. Ждать, пока Бокий сюда прискачет, тоже не собираюсь. И немцы, уверен, тоже не забыли, что я прочел перевод тех документов. Так что не один соглядатай здесь пасся, а два, как минимум. И счет идет даже не на дни — на часы, сколько их там потребуется, чтобы от Барнаула доехать? Семью я под удар подставлять не буду.

Из дома вышли по темноте. Я нес дочку на руках, она обняла меня, доверчиво прижалась и скоро засопела, досыпая.

Волчок уверенно бежал впереди. Иногда останавливался, ждал, пока мы его догоним и снова рвался вперед. Рассвет застал нас у старой выработки. Дорогу через гору к каменной голове, и оттуда до «храма» я помнил так хорошо, что, казалось, пройду с закрытыми глазами. Анисим, как рассвело, затушил лампу, хотя еще было сумрачно, идти это не мешало.

У камня на вершине немного перекусили. Мрия, окончательно проснувшись, донимала Анисима. У них это было, как я понял, утренним ритуалом.

— А вот если поймать золотую рыбку, ты что сделаешь? Желание загадаешь или зажаришь её? — спрашивала она.

— Желание, конечно, загадаю, — отвечал Анисим, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Вот и не обманывай! — восклицала в ответ девочка. — Ты её зажаришь и будешь гордиться, что кроме тебя никто волшебную рыбку не готовил!

И громко смеялась, радуясь, что удалось «подловить» дядьку.

Анисим тоже смеялся, но смех его обрывался резко и он смотрел на нас с тоской в глазах.

— Может, передумаешь? — спросил его. — Еще не поздно.

Он ничего не ответил, просто отрицательно покачал головой.

Ступени вниз, к карнизу над равниной со странными рудничными отвалами, были так искусно спрятаны, что не знай я о том, где надо пройти, никогда бы не нашел их. Прижимая к себе дочку, пошел первым, за мной Настя с Волчком, замыкал наш маленький отряд Анисим.

Спустившись к входу в «Храм», как называл вход в Беловодье Митроха, я поставил дочку на каменный приступок. Крепко взял за руку и, снял с шеи медальон. Камень теперь не напоминал рубин, он стал фиолетовым, ярким до рези в глазах и при этом прозрачным.

— Ключик, ключик, где замочек, — прошептал я, как мантру, как молитву и передал медальон Мрие.

— Открывать? — уточнила она.

— А ты знаешь, что открывать? — в голосе Анисима звучала надежда.

Я был уверен, что он молится, чтобы у нас ничего не получилось. И чтобы получилось, он тоже молится. Жалко старика, но он сделал свой выбор.

— Ну что, друг, будем прощаться? — я протянул руку, ответил на его рукопожатие.

— Ну, что прощание растягивать? Давай, идите уже… С Богом! — Анисим перекрестил меня и, вдруг едва не сбив с ног, кинулся вперед, закричав:

— Маруська! Куда ты⁈ Стой! — я не успел оглянуться, как он по привычке бежал за Мрией.

Дочка неслась вприпрыжку по залитому солнцем лугу. Волчок, радуясь простору, кувыркался в траве, рядом с ней.

Каменной стены не было, воздух едва мерцал — так же, как в пространственных линзах, через которые я проходил. Настя вошла следом за дочерью и Анисимом. Я сделал шаг и последним очутился в мире, который когда-то видел.

Догнал свою семью, обнял Настю и, прежде чем направиться к аккуратным домикам, над одним из которых вился на легком ветерке красный флаг, я оглянулся.

Вход не до конца закрылся, все еще мерцал. В этом мерцании я разглядел себя — еще совсем мальчишку. Рядом стоял Рукавишников, чуть позади Митроха.

Так это что получается? Это я себя видел тогда, несколько лет назад?

Мерцание погасло, горизонт стал ровным.

Мы шли по лугу, вокруг — июльский травостой, аромат такой, что кружится голова. Солнце теплое, ласковое.

— Какой будет наша жизнь здесь? — проворчал Анисим, с подозрением разглядывая виднеющиеся впереди дома.

— Счастливой! — одновременно ответили мы с Настей и, посмотрев друг другу в глаза, рассмеялись.

Я не знаю, есть ли где-нибудь на самом деле Беловодье, но место, куда мы попали очень на него похоже. Страна вечного счастья находится там, где живут люди, которых ты любишь. Сейчас, когда мы уже освоились здесь, я могу это точно сказать, хотя может кому-то мои слова покажутся банальными. Единственная вещь, которая омрачает мою счастливую жизнь здесь — тот давний сон. Старик бежал за девушкой, умолял её остаться, но она ушла — по зову сердца.

Кто это был?

Я — глубокий старик и моя дочь?

Или я видел свою мать и её отца, или даже деда?

Настя смеется над моими страхами, говорит, что дурные сны смываются водой. И я послушно иду умываться.

Маруська ходит в школу и лучше всего ей дается математика. Жена пошла работать фельдшером. Анисим занимается хозяйством и больше всего ему нравится вода. Находит причину, чтобы лишний раз открыть кран и подставить руки под струю.

Когда я познакомил его с работой стиральной машины, он едва не расцеловал её — прямо в барабан.

Многое для него непонятно, какие-то вещи так и не смог принять, но от телевизора его отвлечь невозможно.

Мрия называет его «устарелым», он в ответ называет её "Маруськой.

— Мрия! — гордо поправляет его моя дочь.

На часах было почти одиннадцать, мне стоило поторопиться — пора в пещеру поправлять материальное положение.

Меня зовут Марк. Я артефактор, и сегодня я договорился забрать ненужные иголки у магобраза. Наши магобразы, как и их земные родственники, умеют пулять иголками во врага, но с возрастом иголки перестают легко отделяться от тела, и чтобы они не мешали расти новым и не воспалялись, их удаляют. Сами они друг другу помочь не могут и обращаются за помощью к нам. Получается взаимовыгодный обмен, магобразу — свободу от лишних иголок, мне — отличный материал.

С этим магобразом я знаком давно, и линять он ходит ко мне. Я зову его Браззи, он не возражает, хотя и не понимает, зачем людям всему надо присваивать имена. В прошлом году я сломал ногу и не смог прийти, пришлось передать заказ конкурентам. Хорошо, что Браззи не обиделся, так что этот заказ снова мой.

Иголки потом я расплавляю и перерабатываю, из них много чего можно делать. На эту партию у меня большие планы — очень уж деньги нужны. Мастерская оплачена до конца года, но это и все, запасов никаких. Если бы я работал не один, мог бы брать заказы больше и дороже, но мне удобней работать одному. Живу в результате ужасно скучно, и что с этим делать, понятия не имею. Возможно, я просто слишком себе на уме, как вечно мне твердил мастер. Или где-то свернул не туда.

После школы артефакторики я работаю три года, а до этого несколько лет занимался чем попало. То искал себя, то просто деньги зарабатывал. Но артефакторика у меня реально пошла: и получается неплохо, и магического уровня хватает, и договариваться я умею не только с людьми даже без полноценного владения телепатией. Люди, кстати, редко ей владеют, не знаю почему.

Удобно, что артефакторным товаром можно торговать не только в нашем мире, у нас есть куча вещей, которых у других нет, иначе местные мастера уже поубивали друг друга, здесь никому столько артефактов не продать.

Наконец добрался до места. Магобразы в пещерах не живут, заходят только линять и купаться в подземных реках, что звучит не очень логично, но рыба за тридевять морей на нерест ходит и ничего. На этом фоне линька магобразов выглядит неплохо, им действительна полезна подземная вода. А вот и Браззи, уже ждет меня и пытается закидать иголками стену. Ничего не выходит, а то стал бы он меня звать. Подхожу, сажусь рядом, приветствуем друг друга, достаю щипцы.

Браззи нервничает и уже забомбил меня своим недовольством. Среди его эмоциональных всплесков я могу разобрать только, что беспокоит его буквально все, а особенно пещера. Надо сказать, что Браззи всегда неспокойно. Он настоящий параноик, боится, что старые иголки воспалятся, что новые не вырастут, что я удалю лишнее, и еще чего-то, чего я не могу разобрать.

Неопределенно мычу в ответ, присматриваюсь к его правому боку, прощупываю кожу, не осталось ли обломков, а вот, есть один. Удаляю его, нахожу еще один и тоже убираю, крепкие оставляю на следующий цикл, не стоит задача ободрать магобраза до нуля. Браззи топает лапами, ругаясь на странное поведение пещеры.

— Ладно-ладно, — пытаюсь его успокоить. — Мы недолго, я вижу, ты большей частью сам справился.

Я особо не волнуюсь, пещер бояться — к магобразам не ходить. В пещерах всегда что-то происходит, не самое безопасное место, прямо скажем. Поэтому игломатериалы столько стоят, а не только потому, что надо знать, что с ними делать.

Иглы я складываю в специальный чехол, он идеальной длины и оптимистичного размера, на случай если ко мне придет сразу три игольчатых друга. Браззи дергает шкурой, она явно чешется. Новые иглы уже проклюнулись на месте старых: заждались своей очереди.

Ну вот и все, готово. Сейчас Браззи искупается, и мы пойдем домой, каждый к себе, и встретимся через год. Аккуратно застегиваю чехол — неплохая добыча, тут мой двухмесячный заработок, не меньше, когда все сделаю и продам.

Вдруг Браззи резко поднимает голову. Стены пещеры начинают дрожать, я вскакиваю, а Браззи мчится к выходу, забыв про купание. И тут меня в спину бьет стена. Лечу вперед, вспышка, ох, как больно-то.

Сколько прошло времени я так и не понял. Когда я пришел в себя, то лежал на животе, голова гудела, спина саднила, а надо мной беседовали два голоса.

— Отвезем его домой, потом разберемся. Ну какие документы, если человека так выкинуло? Ты же знаешь, как это редко бывает. Уж, конечно, он не готовился.

— А глаза? У людей личность определяют по глазам.

— Вот прямо сейчас мы ему в глаз полезем. Давай он в себя придет, а мы его подлечим пока.

Что-то мягкое коснулось спины и проехало вдоль позвоночника сверху вниз. Боль утихла.

— Смотри, он маг, как мы хотели.

— Хех, люблю, когда запрос сам выпадает из стены.

— Мр, мр, ахаха.

Потом меня подняли, положили на кусок ткани и понесли. Я хотел посмотреть куда, но отключился.

Когда я осознал себя в следующий раз, то уже лежал в другом месте на чем-то мягком. Ну хватит уже, подумал я, и открыл глаза.

Комната была… обычной. Так выглядела изнутри лесная база, куда я ездил в детстве с отцом учиться работать с магобразами. Я ощупал кровать, которая оказалась длинным прямоугольным пуфом, и сел. На пуфе поменьше лежал мой чехол с иглами, здорово, что я его не потерял, но сам-то я где?

В дверном проеме мелькнули желтые глаза и через мгновение ко мне вошли два парня. Один резкий, молодой, чуть постарше меня, с белыми, почти серебряными волосами, другой сильно постарше, черноволосый. И оба с желтыми глазами, неужели братья?

— Привет. Я Котий, — представился черноволосый и кивнул за спину. — Он Драк. А ты?

— Я Марк. Где это я?

— Ты на Домино. Тебя затянуло к нам спонтанным порталом, и поскольку он тут же закрылся, что-то у вас там, видимо, нехорошее произошло.

— Пещера обрушилась. У нас такое бывает.

— А у нас почти никогда. Они только растут и иногда оттуда лезет всякая гадость.

Домино… Домино… Мы этот мир проходили в школе. Подождите! Он назывался Домино, потому что пару тысяч лет назад сложился, как доминошные фишки и полностью перешел в туманную зону. Так что же? Он с тех пор пророс обратно? Я все пропустил!

Меня повели на кухню пить чай и уговаривать остаться. Насколько я помню, вернуться быстро все равно не получится, потому что когда человека выбрасывает спонтанным порталом, попасть назад можно только кружным путем через стабильные порталы, а у моего мира точно нет прямого контакта с Домино. Причем отправляют бесплатно, всем понятно, что это форс-мажор, но все равно долго. У меня так одноклассника выкинуло на Рампу, и я даже не помню, вернулся он в результате или остался там.

Что рассказали Котий с Драком. Домино прорастает полосами. Делает это уже лет пятьдесят, а народ здесь появился только лет двадцать назад, и разместился на лучших местах развернувшегося мира. Котий и Драк вообще новенькие, всего два года здесь, и плотно сидят на своем куске, вот дом построили формата «элитный контейнер». Ничего из того, что здесь когда-то было, не восстановилось, все новое-кленовое. Самое ценное здесь — пещеры, чаще всего в них есть что-то полезное, как, например, фиррий, который мои новые партнеры наладились добывать и продавать. Бывают портальные пещеры с переходами в другие миры, когда они открывается, посередине сразу устраивается таможенный пункт. Сейчас таких пунктов пять: с переходами на Землю, Меркатор, Рампу, Бодайбо и Сифон. Домой ко мне перехода нет. Но обычно открываются пещеры с тварями, и если их извести, то можно добывать что-то полезное. Или фиррий, или золото, или еще что-нибудь.

Твари здесь все оптом называются туманными, потому что формируются и вылезают из тумана. Так-то они разные, местные исследователи, если можно так назвать людей, которые их планово уничтожают, написали целый каталог. Люди ходят с ружьями-туманогасителями, которые высушивают весь туман магическим воздействием, ну и тварей заодно. Туманогасители называются Термитами, по фамилии изобретателя.

Но в пещерах, главное, палить без фанатизма, потому что фиррий растворен в пещерных водах и если высушить вместе с туманом всю влагу, то никакого фиррия в ближайшее время не добыть, его после сушки от стен не отскрести. Стандартный способ добычи фиррия — налить пещерную воду в формы и вынести на солнце. Сами формы ставят рядом с пещерой, чтобы далеко не ходить, и через некоторое время вода испаряется, оставляя вместо себя слитки, которые можно отправлять покупателям. Но если все ценное испарилось еще в пещере в процессе зачистки, то продукт пропал.

Сохнут формы только летом, зимой их портит снег, но лето здесь длинное, перерыв на зиму всего на три месяца.

Блоки фиррия используются здесь как основные источники энергии. Они подзаряжаются сами, и на них тут работает все: и плита, и свет, и машины ездят. Так, перед окном стоял совершенно обычный пикап, но Котий пояснил, что своих машин тут до сих пор нет, зато все, что есть, переделаны под фиррий, потому что удобно же. Этому пикапу лет десять, и фирромулятору столько же. И ему ничто! Вот бы нам домой такое, интересно, как будет работать. Другие миры покупают его с теми же целями, только он у них не заряжается сам, и они на месте разбираются, в какой корпус ставить, на сколько хватает, как подсоединять и как заряжать. Земляне подключают к электричеству. Но фиррий все равно лучше, чем все, что они делают сами: зарядку держит долго, не взрывается и рассыпается весьма не скоро. Собственно говоря, еще ни один блок сам разрушился, только под воздействием.

Ружья Термиты тоже работают на фиррии, только из-за агрессивного использования разряжаются быстрее, поэтому вот их надо принудительно подзаряжать, либо долго не трогать.

Большая часть фиррия уходит на Землю и Меркатор, в другие миры — поменьше. И там, и там живут люди, которые совсем не дураки получить себе хорошие батареи. Разница только в том, что у Меркатора есть своя магия, и у них меньше проблем с подзарядкой, а у Земли — нет, что создает для землян дополнительные сложности. Но их это не останавливает, они они бы хотели его еще и сами добывать. Только ничего из этого не выходит, ведь чтобы находиться в этом мире, нужно иметь в крови хоть чуть-чуть магии, иначе через два дня начнешь уставать, спать все больше и больше, а потом совсем умрешь. Котий рассказал, что подзадержавшихся землян так в спящем виде и отправляют домой, главное, вовремя их найти, чтобы не погибли от истощения. Из-за этого землянам запрещено отклоняться от маршрута и лазить по пещерам без присмотра, чтобы местные власти точно знали, где находится каждый землянин. Это очень хорошо, потому что от землян никогда не знаешь, чего ждать, и лучше за ними присматривать.

Но я-то не землянин! Для Котия с Драком я идеальный вариант: слегка магичный человек. Как землянин, только лучше. Хотя, подождите, а они кто?

Котий пока что показал с телефона картинку с фиррием, разлитым по формам перед их пещерой. Красиво!

— Мы рады, что тебе нравится. И хотели бы тебя в нашу команду. Мы тут, как бы поточнее сказать, нерезиденты, и мы давно ищем человека в нашу команду. А тут ты!

— Так и я нерезидент.

— Ты человек. Это решает половину вопросов. Тут всем занимаются люди, и нам без человека трудно. С разведкой и бухгалтерией мы разбираемся, а вот с коммуникацией нет.

— Вы хотите сказать, что вы сами не люди?

Котий и Драк переглянулись. И оп, стало понятно, почему их так зовут. Черноволосый Котий враз стал огромным черным котом, а беловолосый Драк — маленьким серебряным драконом. Оценив впечатление, оба вернулись к человеческой форме. Только желтые глаза остались у обоих, как в исходнике.

— Надо понимать, по-настоящему вас зовут не так?

— Ну, конечно, — ответил Котий. — Меня зовут цифрами, а его — ультразвуком. Нам такие имена уже здесь дали. Я доволен, а Драк нет, но он вообще никогда ничем не доволен.

— Но-но, — перебил Драк.

— Где я не прав?

— Да везде. Имя могло быть и получше. Или вы могли бы напрячься и выучить мое настоящее.

— Только после того, когда ты перестанешь плеваться огнем при каждом удобном случае.

— Это вряд ли.

— Тогда не морочь никому голову, — завершил перепалку Котий и повернулся ко мне, — Ты нужен нам до полного комплекта нечестных преимуществ.

Я поднял бровь, что за нечестные преимущества?

— Бизнес успешен только тогда, когда у него есть нечестные преимущества. Ты разве не знал? Вот что есть у нас: я добываю деньги на добычу и рассчитываю все сделки, потому что умею хорошо считать и подгоняю нам финансы из других миров. Драк у нас главный по зачистке пещер и производству, никто здесь не умеет так работать с огнем. Термит — бледный компромисс по сравнению с его возможностями. А еще он шикарно полирует готовый фиррий огнем, покупателям нравится. Но нам нужен человек, чтобы общаться с местной властью, с конкурентами, с покупателями. А там везде люди, которые с нами разговаривают, куда деваться, но не доверяют и опасаются. Им кажется, что они не могут нас обмануть, и не зря, и вот это очень нежелательный эффект.

— А меня как будто опасаться не будут?

— Не будут. Ты совсем еще молодой человек. Каждый будет склонять тебя на свою сторону и надеяться, что ты всему поверишь. Это они зря, конечно. Мы тебя научим плохому и будем самой успешной командой на всем Домино!

— Звучит как план.

— Звучит как план. Теперь ужинать, надеюсь, тебе понравится наша еда.

На ужин Котий приготовил тушеное мясо с овощами. Довольно большой горшок, мне бы на неделю хватило, но аппетит у этих двоих ого какой, видимо, надо трансформации обслуживать.

— Слушайте, а вы едите в человеческой форме?

— Как когда, — улыбнулся Котий. — Но когда хотим понравится людям, вот как тебе сейчас, то в человеческой. Я знаю, вы не очень-то любите другие виды.

Здесь я бы поспорил, но пока не стал.

— А, кстати, — воскликнул я. — А такие как вы тут еще есть?

— Нет, — отрезал Драк. — Точно таких нет. Есть другие. Но своих я первый сожгу, если они начнут здесь шастать.

— Ну что ты опять, — почти замурчал Котий, — Я бы не отказался от своих.

— Нееет, — заорал Драк, — одного кота в доме более чем достаточно. Ладно, я пошел, завтра к пещерам съездим все посмотреть, ты должен знать, на что мы тебя подписываем, и за документами. Я уже предупредил Романа Николаевича, что у нас тут попаданец.

Драк обернулся драконом уже в дверях и улетел вглубь дома. Продемонстрировал, так сказать, свое отношение. Чувствую с ним будет непросто. В чем-то он напоминает Браззи, тот разве что огнем не плевался, но все это ерунда, разберемся.

Котий на этот демарш только ухмыльнуся. Даже в его человеческом облике проступало что-то котиное. Остаток вечера мы обсуждали проблемы с коммуникацией. Темперамент Драка я уже оценил, а еще оказалось, что он оборачивается драконом всякий раз, когда что-то не по нему. Однажды он спалил целый шкаф с бланками договоров, и теперь ему на таможне никто не рад. А Котий может ходить человеком хоть весь день, но ему скучно. Врет он все, что у него не получается в коммуникацию — за полчаса уговорил меня остаться, хотя я никогда ни с кем работать не хотел и эмиграцию не планировал, а тут, гляди, уже общие планы обсуждаю. Котий циферки любит и умных собеседников, хоть и не признается в этом. Мы еще обсудили перспективы артефакторики на Домино, но уже без энтузиазма, я и правда устал.

Спать меня отвели в ту же комнату, в которой я пришел в себя. Пока мы шли мимо комнаты Котия, я не удержался и заглянул туда. Коты — всегда коты. И помимо большого компьютера на полу, у стены стояла большая коробка. Котий спит в коробке!

Засыпая, подумал, что не могу поверить, что у меня теперь есть друзья. Так не бывает, чтобы вчера их не было, а сегодня есть. Правда, финансово заинтересованные друзья, но где ж вы видели бескорыстную дружбу? А еще это кот и дракон. В детстве я бы душу продал за такую банду, а сейчас… Просто останусь здесь и посмотрю что как.

Сны пришли такие же яркие и праздничные, как лужи с фиррием. Я вспомнил каникулы после восьмого класса, когда мы с отцом ездили ловить рыбу. И картинка была радостной, хотя я точно помню, что день тогда был сумрачный, только что дождь не шел. А пойманная рыба — золотой, хотя на самом деле обычной, с легкой натяжкой — серебряной. Отредактированные воспоминания — это интересно, можно было бы сюда возить людей, недовольных детством. Посмотрел пару снов и понял, как было здорово.

Во сне мы рыбу поймали, почистили и поставили вариться, а отец строго спросил, понимаю ли я, во что ввязываюсь. Я весело ответил, что нет, и отец захохотал, чего он тоже в жизни не делал. Но мне было приятно видеть его таким. Что бы еще такое посмотреть? Снаружи в сон пробился какой-то шорох, но мне уже было неинтересно.

Источником шороха был чайник. Котий с Драком молча сидели на кухне и ждали, пока тот вскипит.

— Ну что думаешь, — спросил Драк.

— Ничего не думаю. Дай ему осмотреться.

— Он такой маленький.

— Побольше тебя в драконьей форме.

— Я не об этом.

— Он взрослый. Молодой, но взрослый. Сам себе зарабатывал на жизнь. Какой еще мудрости ты хочешь от человека?

Драк сердито зафырчал и вгляделся в кружку, как будто надеялся увидеть там какие-то ответы.

Котий продолжил.

— Посмотрим. Не понравится ему, отправим домой.

— Да, но квота на бесплатное возвращение истекает через неделю.

— Оставь, у нас есть деньги. Оплатим.

— Ты все время говоришь, что у нас есть деньги, а расширяться не хочешь.

— Потому что нечего обрушивать цены. А если ты такой трудолюбивый, придумай, например, что бы нам еще тут интересного найти. Вот вместе с Марком и подумай, он артефактор, может, ему что в голову и придет.

Утром мы отправились за документами в местное управление. Драк сел за руль пикапа. Вот еще одно преимущество человеческой формы, машины-то все для людей. Я устроился на пассажирском сиденье, а Котий котом запрыгнул в кузов, и мы поехали.

Нарядный домик Управления сиял чистыми стеклами. Вошли мы все как люди, прошли через холл и заглянули в открытый кабинет управляющего. Управляющий мрачно курил. Я уже знал, что его зовут Роман Николаевич, и сразу поздоровался, Роман Николаевич поднялся, чтобы пожать мне руку и обвиняюще уставился на Драка с Котием.

— Так-так, протащили человека контрабандой. Минуя все таможни и паспортный контроль.

Котий кашлянул.

— Роман Николаевич, его выбросило в нашу пещеру.

— Ладно-ладно, я в курсе, — заулыбался Роман Николаевич, похоже строгий вид он принял для порядка. — Мне Пещернадзор уже рассказал, что случилось. Ну что, молодой человек, желаете вернуться? Можем вас отправить назад через Землю. Или сначала осмотритесь?

Драк заискрил, сбросил человеческую форму и вылетел в окно.

— Вот всегда он так, — хором сказали Котий с Романом Николаевичем.

— Пожалуй, осмотрюсь, — улыбнулся я.

Следующие два часа Роман Николаевич сканировал мои глаза и ауру, запрашивал мой мир, получал какие-то выписки, хмыкал и в конце концов занес меня в реестр местных и наконец выдал мне карточку. Карточка гласила, что я, Маркус Бантиус Хистрикс, нахожусь в мире Домино на постоянной основе и поэтому имею право называться домайнером (домайнер — это смешно! был бы я девочкой, был бы домайнери), живу в долине Канаш, магический уровень 4 из 10, а мой личный номер — 1800645. Только что банковскую карточку не выдали, но это не здесь.

— Это столько здесь народу? — воскликнул я, посмотрев на номер.

— Нет, это столько получали документы, — пояснил Роман Николаевич. Когда мир открылся, сюда приехала туча народу, но задержались в результате немногие. Сейчас для гостей отдельный реестр, чтобы не путаться.

Роман Николаевич здесь и власть, и служба безопасности, и главный дипломат. Он не занимается никаким бизнесом, потому что ему неинтересно. Чтобы ему и дальше было неинтересно, местное сообщество платит ему зарплату. Ему, помощникам и всем, кто занимается безопасностью пещер и порталов.

Я прослушал краткий курс, как вести себя жителю Домино. Часть из этого я успел узнать вчера, но кое-что было и новым. Например, что концентрация магии выше внутри пещер и непосредственно вокруг них. Что у тех, кто прибыл из миров с магией, магический уровень здесь заметно растет, и есть мысль устроить здесь тренировочный центр для амбициозных магов. Хотя пока не до этого. Что климат здесь классный — теплое мягкое лето и короткая зима. Новообразованные выбросы мира бывают самые разные. Котий надеется, что следующий выброс принесет нам море и мы будем там купаться. Мечтатель. Хотя от моря я бы тоже не отказался.

Туманные твари бывают разной зловредности. Некоторые пытаются обжечь, а те, что поплотнее, могут попытаться задушить.

Поскольку самый раскрученный ресурс мира — фиррий, то те, кто успел застолбить за собой хороший источник и выстроить не только стандартную, но и специальную линейку, вполне в шоколаде. Тут Роман Николаевич хитро посмотрел на Котия, и Котий потупился.

Все организации здесь жирно звучат только на бумаге, в каждой не так уж и много народу. Отчаянно не хватает людей, потому что люди нужны не простые, а со склонностью к магии, да еще и с определенной безбашенностью, потому что кто же поедет в новый мир просто так. Он ведь как развернулся, так и свернется без предупреждения. А в магических мирах все и так неплохо. Можно было бы подумать о привлечении других существ, но и они сюда не рвутся. Тут Котий пожал плечами. Надо будет порасспросить его, где его кошачьи товарищи, что не так?

Все это я прослушал, пока Роман Николаевич заносил меня в реестр и рассылал запросы. Завершив оформление, мы пошли обедать все вместе, даже Драк вернулся и приобрел по этому случаю человеческий вид.

— Мог бы и не напрягаться, — съязвил Котий. — В драконьем виде ты гораздо меньше ешь.

— Не дождетесь, — фыркнул Драк.

Ели в местной столовой, если это можно так назвать. Блюдо было только одно — длинные пельмени с мясом и капустой (капуста местная, невероятно!). Роман Николаевич был недоволен, сказал, что еще бывает суп и вообще какой-то выбор. Но хозяин заявил, что нечего устраивать деловые завтраки для делегаций, или хотя бы предупреждать.

— Ах, да, — вспомнил Роман Николаевич, — с утра у нас были люди с Земли. Мой зам принимал. Надо будет узнать, как все прошло.

— Как, как, — продолжал бурчать хозяин. — Съели все.

— Не бухти, все оплачено, — отбоярился Роман Николаевич, — Если людей не звать, некому будет наше добро продавать. И что тогда?

— А что? — вскинулся хозяин.

— Виски не сможешь привезти. Например.

Хозяин нахмурился. Эта мысль ему не понравилась.

Пельменей впрочем всем хватило, да еще и новая порция компота как раз подоспела. Мы обсудили вечную нехватку оборотных средств, жадных землян, трудности транспортировки минералов и даже организацию школы для мелких, но тут уж я совсем не знал, что сказать. А вот у Котия были идеи. Я слегка не понял, как он предлагает учить телепатией тех, кто телепатией не владеет, вроде бы возможно настроить таких на прием, но тут у Романа Николаевича телефон завопил и замигал красным.

Роман Николаевич бросил взгляд на телефон, отключил вопли и что-то еще нажал.

— Ну что, друзья, это не у вас проблемы, а у Анхеля с Чофи. Бригаду я уже вызвал, но не хотите ли сами взглянуть? Заодно и новичку экскурсия. Может, он после нее сразу домой поедет.

Драк с Котием переглянулись. План у них был очевидно другой, но я почувствовал, что от такого тут отказываться не принято.

— Поехали, — решительно сказал я. — Я в целом уже в курсе и хочу себе Термит.

— Наш человек! — обрадовался Роман Николаевич.

Термита мне выдали тут же, управление оказалось суперпростым — рычаг включения и регулятор мощности. Котий еще провел по нему рукой, что-то проверил, одобрил, видимо, и мы выдвинулись к пострадавшей пещере.

Ехать было недалеко, я даже не успел рассмотреть кучерявые деревья, которые росли вдоль дороги. Спрашивать не хотелось, а то все подумают, что я не понимаю серьезность момента. Я, наверное, и правда не понимаю, уж очень тут все интересно. По-настоящему, меня беспокоил только Термит, последний раз я имел дело с подобным девайсом лет пять назад на практике, и был он сильно поменьше, да и монстры бежали на нас учебные, почти игрушечные. А здесь и подсмотреть негде, у Котия с Драком никаких Термитов не было, ну и неизвестно, кто на нас выпрыгнет.

К пещере мы приехали первыми. У входа стояли совсем юные Анхель с Чофи, рядом с ними валялись два Термита, а бригада еще не прибыла.

Котий с Драком выпрыгнули из машины уже в исходной форме, я захватил Термита, пристроил за спину и поспешил за ними.

— Рассказывайте, — приказал Котий.

— С утра все было нормально. Мы ничего не планировали выгружать, просто приехали проверить. Вдруг по задней стене пошла трещина и оттуда полезли туманные черви. Мы сожгли штук пять, но потом появилась другая трещина, и мы побоялись, что не справимся.

Черви? А да, все эти твари делятся на виды. Надо будет изучить местный классификатор, чтобы знать.

— Эттти деттти, — проворчал Котий, — Оставайтесь здесь.

Мы двинулись внутрь.

— Что не так? — забеспокоился я.

— Да штатная ситуация, — ответил Драк. — Ща всех пожжем.

В пещере было темновато и влажно. Но черви отчетливо выделялись в клубах тумана. Я бы не назвал их червями, скорее, это змеи. И зубы у них вроде есть. Интересно, можно ли утащить одну с собой?

Драк лизнул стену огнем, испарив сразу трех змей.

Я снял со спины Термита, выставил регулятор на цифру 2 и прицелился в самую толстую змею. Фффах, — магический заряд вырвался из ствола и… ударил в стену на полметра выше змеи. Ну как так можно! Опустил ствол и снова нажал. Вот теперь порядок.

Котий обогнал нас и снял когтями со стены еще одну змею. А ничего у него когти, полезные. Змея свалилась на пол, побледнела, но не исчезла, Котий прыгнул на нее сверху, и вот этого уже хватило.

Мы прошли немного вглубь, уничтожив еще десяток тварей по дороге. Я больше не промахивался. Змеечерви и не думали нападать, больше жались к стенам, надеясь, что мы не заметим. Но мы все видели. Больше всего это напоминало генеральную уборку — ведь грязь на тебя не нападает, просто валяется по углам. За полчаса все было закончено, и мы направились к выходу.

— А черви могут вылезти из пещеры? — уточнил я на обратном пути.

— Могут, и не только черви, когда перестанут в ней помещаться. Им снаружи не нравится, и они будут искать тень и влажность, в том числе в домах. Нам эта радость не нужна, поэтому надо зачищать все вовремя.

— Вы не думали, вытащить одну и попробовать понять что это?

— Мы нет. Приезжали земные ученые и не один раз, но заканчивается все одинаково. Они ее вытаскивают, кладут в контейнер, потом по очереди отрубаются. Транспортировку на Землю эти твари не переживают, поэтому уезжают ученые как приехали, без материала, потом все сначала. На Домино есть и своя лаборатория, маленькая, она с другой стороны Города, мы туда не доехали. Там главный — Илья Бульдегом, съездим к нему познакомиться.

— Мне было бы интересно. Может, в этих тварях есть что-то полезное.

— Ты еще попробуй поговорить с ними, — хохотнул Драк.

— Посмотрим, — загадочно сказал я. На червей не было никакой надежды, я не чувствовал там никакого разума, но я еще не всех пещерных видел.

Когда мы вышли из пещеры, навстречу шла вызванная бригада. Мы справились так быстро, что они только подъехать и успели. Котий с Драком перекинулись в людей, пожали руки прибывшим. Представили меня, рассказали про червей и распрощались. Бригада, чтобы оправдать вызов, пошла осмотреть пещеру еще раз, может, еще кого найдут, а мы пошли к машине. Термита вернем завтра, заодно я разберусь, что у него с зарядкой и что с ним делал Котий.

— Нет, ну наша программа не выполнена! — возмущался Драк. — Мы должны были сегодня смотреть нашу пещеру, а не стажерскую. И в банк не съездили. Куда они перечислят Марку премию за зачистку пещеры?

Ого, мне полагается премия! Уже! Мне нравится этот мир.

— Можно после обеда, — лениво потянулся Котий. — Или завтра. Все самое главное мы уже сделали.

— А, кстати, — вспомнил я. — А почему Анхель с Чофи сами не вычистили своих змеюк? Вроде не очень сложно было.

— Они стажеры. Студенты на летней практике, — мрачно ответил Драк. — Приехали сюда с Меркатора диплом писать, ну заодно и подзаработать. Мы не очень хотим, чтобы их тут съели, потому что народу у нас и так не хватает, ну и понимания, что здесь и как. Поэтому всех разумных существ надо беречь. Не все такие ловкие, как ты — взял Термита, да пошел. Когда ты сначала промахнулся, я думал, ты следующим номером себе в лоб попадешь.

Тут Драк захохотал, страшно довольный собой. Надо будет спросить, нет ли у него личины тролля в запасе. А то похоже.

— Он прав, кстати, — кашлянул Котий, — нельзя стрелять из Термита, если до стены меньше метра. Рикошетом может зацепить. Надо держать дистанцию и следить за углом.

— Вы мне не сказали.

— А то ты не знаешь.

— Я не подумал, — мрачно ответил я, и мысленно вздохнул. Никогда не любил ружья, ни огнестрельные, ни магические. Посмотрю потом, как еще найти управу на тварей.

Пока ехали домой, я думал, что можно предпринять, чтобы лучше разобраться в ситуации. Итак, исследований маловато, но для молодого мира это нормально. Люди заняты добычей, торговлей и аккумулированием богатства. Лечением. Выращиванием еды. Что логично, время для университетов еще не пришло, хотя где-то на Земле наверняка кто-то пишет диссертацию, а на Меркаторе готовят отчет. Земляне действительно могли бы помочь, но вся Вселенная знает, что их только пусти, потом ногами не выгонишь и дустом не вытравишь. Надо узнать, что с артефакторикой, есть ли лавки с ингредиентами, можно ли заказать что-то из других миров и как быстро. Я бы с иглами поработал, раз они так удачно со мной.

Со связью нормально, телефоны я уже видел, значит, можно писать и звонить. А можно ли отправлять сообщения телепатией в текст, как в моем мире, — вопрос. Уверен, Котию есть что сказать, но он едет в кузове, а из Драка информацию цедить приходится по чайной ложке. Штош, других вариантов пока нет, спрошу его.

— Скажи, а есть здесь какие-то курсы для новоприбывших?

— Только лекция Романа Николаевича. Но ты ее всю прослушал. Еще есть сайт с картинками для туристов, но мы тебе за вчерашний день больше рассказали.

Тут на дороге показался магазинчик и Драк тормознулся. О, магазин! Еда! Пошли смотреть. Котий тоже выпрыгнул из кузова, но не стал превращаться в человека.

Окто, хозяин магазина, был больше всего похож на осьминога и явно не нуждался в демонстрации человечности. Котий мне потом шепнул, что Окто, в отличие от них, трансформироваться в человека не умеет и переживать по этому поводу не собирается.

Магазин представлял собой идеальное сельпо с местными продуктами — капуста у них трех видов и пяти цветов! Домино — капустный рай, кто бы мог подумать. Мы взяли блок оленьего мяса, зеленую капусту, от фиолетовой Драк с Котием сурово отказались, мешок риса и какие-то баночки с добавками, я не понял с чем. Окто напомнил моим, что люди любят сладкое и посоветовал конфет. И еще мы взяли мешок сухофруктов, Котий сказал, что будет варить компот! Я хочу на это посмотреть.

Когда пришло время расплачиваться и грузить покупки, Котий заявил, что у него лапки и ускакал. Драк расплатился, мы забрали все мешки, закинули их в кузов и велели Котию стеречь. Стеречь-то и с лапками можно. Драк сел за руль.

И теперь мы уже окончательно отправились домой.

— Ты умеешь водить машину? — внезапно спросил Драк.

— Ну… да…, — осторожно сказал я. Формально умею, школьный экзамен сдал, не завалив ни гараж, ни заднюю змейку, но реально не ездил.

— Вот и хорошо! А то мне до смерти надоело все время сидеть за рулем, ты же видишь, у этого все время лапки. Да не напрягайся ты так, тут ни одного мегаполиса нет. Тут все время по прямой, сначала туда, а потом обратно.

— Смогу, — заверил его я и посожалел, что не могу оправдаться лапками, меньше всего мне хотелось за руль. Вот контейнеры для змей меня очень интересуют.

Дома Котий действительно сварил компот и натушил мяса с рисом. В купленной банке обнаружился хитрый соус, который весь ушел в мясо. На выходе опять образовалась огромная кастрюля еды. Но я уже не удивлялся, сам умял две порции, хотя в отличие от товарищей ни в кого не превращался, только с ружьем по пещере ходил.

Потом мы взялись за Термита. Котий сказал, что тогда он просто проверял заряд. Проверил и сейчас, выяснил, что осталась где-то треть батареи. Никаких датчиков на Термите не было, предполагалось, что каждый домайнер в состоянии чувствовать остаток заряда руками — очень удобно, не надо даже смотреть. Еще час мы тренировались чувствовать заряд, но мешало отсутствие опорных точек — а как чувствуется полная батарея? А пустая? Котий согласился, что так научиться ничему нельзя, но как ощущается треть батареи я запомнил. На завтра мы так и так едем к Роману Николаевичу, сходим к нему в арсенал, может, там найдется пустая батарея. А как ощущается полная, мы решили выяснить прямо сейчас.

Котий сказал, что с моим уровнем магии я могу зарядить Термита и сам, и бросил меня на кухне. Я просидел с ружьем в обнимку час или даже больше, пытаясь понять, сколько еще осталось. Потом вернулся Котий, потрогал ружье и одним движением дозарядил батарею, но сказал, что я почти справился. У Котия восьмой уровень, он крутой, ну а у меня уровень подрастет потом. Наверное.

Полный заряд ощущается приятным покалыванием, на будущее я запомнил. А больше мы никуда мы не поехали, отложили оставшиеся дела на завтра.

Утро. Я заглянул на кухню, чайник еще теплый. А где все? Я выглянул в окно и обнаружил Драка, скачущим с мечом по двору. Зачем ему меч при такой огневой мощи, впрочем никогда не знаешь, что когда пригодится. А Котий где? Котий нашелся в комнате за компьютером — сидел в котиной форме с лапой на девайсе и торговал акциями. Должно быть девайс считывает у него с лапы все что нужно. Так и запишем: контактная форма телепатии. Слышал про такое, людям она недоступна. А хорошо у него получается, вот ухватил какой-то сток, и цена сразу пошла наверх, ну-ка, продаст сейчас, нет, оставил, видимо, полезное. Биржа не наша, у нас тут все просто как дрова, никаких акций, только личное владение и аренда (здорово, я за день разобрался, да?).

Пойду пить чай, не буду мешать, пусть деньги зарабатывает. Я так точно не смогу.

Соображал я всегда неплохо, это и в школе признавали, и в обычной, и в артефактной. Но рациональное мышление, которое у нас пытались развивать, у меня всегда соседствовало с хорошей интуицией, и большую часть моих решений объяснить никому было невозможно. И в критической ситуации, да и не в критической тоже, интуиции я доверяю больше. А доносить другим свои интуитивные решения мне трудно. Может показаться удивительным, что в магическом мире люди настолько рациональны, но я вам скажу, они гораздо более рациональны, чем, например, земляне. У землян, живущих без магии, есть иллюзии, как все работает, а у нас все больше расчеты и традиции.

Но именно в артефакторике, куда я и решил в конце концов податься, есть место для тонкого чутья. Клиентура у меня была собрана из числа проверенных друзей, которые привыкли, что я часто бываю прав, хотя мастер утверждал, что вся моя интуиция от лени, может, и так.

В шкафу я нашел сухое печенье, а в местной версии холодильника — настоящее сливочное масло. Налил чай, намазал печенье маслом. Масло вкусное, а печенье никакое, но вместе неплохо.

Тут и Котий влился на кухню — вот вообще не слышно, как он перемещается, — и потребовал себе чаю. Пока я наливал ему чай, он успел обернуться человеком и уселся за стол. А я решил узнать про самое интересное.

— Слушай, а куда у вас девается лишняя масса, которая не используется при трансформации? Вот ты в человеческой форме меньше, чем в котиной, а Драк — наоборот, больше в человеческой.

— Лишнее депонируется в подмирье, оно устроено как пустое пространство, никто там не живет. Чем сильнее ты как маг, тем больше можно там хранить. Там больше нет ничего, кроме второго тела и мелких примочек. Можно сказать, это набор ячеек, у кого-то побольше, у кого-то поменьше. Но базовый доступ дают от рождения. У тебя, к сожалению, не будет, даже если ты обгонишь меня по магическому уровню. Жаль, много туда не положишь, а то бы мы в обход таможни грузы гоняли, — ухмыльнулся Котий.

Я задумался. Представил себе коридор с бесконечными ячейками, зеленым светом и Драка, который идет к ящику, достает оттуда драконьего себя и любуется. Хотя нет, так, наверное, нельзя — совмещать две формы в одном пространстве.

Котий продолжил.

— На самом деле вы живете подобным образом, но только у себя в голове. Мы поэтому не понимаем, когда вы врете, а когда нет. Вернее так, по моим ощущениям, вы врете всегда, но иногда это неважно.

— Да ладно, — возмутился я.

— Ну смотри. Ты ведь вовсе не мечтал сюда попасть. Я бы на твоем месте уже сейчас бежал бы в сторону портала. Но ты не бежишь. Расстроился вчера, когда услышал про рикошет, но все равно остаешься. И документы получил, и в пещеру съездил, хотя это явно не то, к чему тебя жизнь готовила.

— Жизнь меня вообще ни к чему не готовила, — буркнул я.

— Это не так. Иначе ты не сумел бы здесь так быстро адаптироваться. Даже Драковские родственники здесь три дня лежали, прежде чем начать вокруг дома ходить, а ты на следующий день туманных червей гонял.

— О, у него есть родственники!

— Да, и именно их он не хочет здесь видеть. Кстати, что это было такое в чехле, похожее на мои когти?

— Ты посмотрел!

— Конечно! А ты бы нет?

— Я бы тоже посмотрел. Это иглы магобраза из моего мира, из них можно много чего сделать. Даже если я никаких ингредиентов здесь быстро не найду, все равно можно будет сделать покрытие для ножей и копий и гонять червей, и кто тут еще живет. Думаю, оно чем-то похоже на твои когти. Когда ты утоптал ту змею, я подумал, что эффект должен быть схожий.

— Надо будет сравнить.

— Сравним.

Тут на кухню пришел Драк, и я было поставил чайник, но Драк помотал головой, достал из шкафа какие-то кубики, сжевал пару штук и заорал:

— Некогда рассиживаться!

На этот раз Котий остался дома, мы поехали с Драком. Начали с банка. Предъявили им карточку, которую выдал вчера Роман Николаевич, открыли счет. Драк тут же послал сообщение в управление, чтобы мне перевели премию, и минут через пять она блямкнула на счет. Приятно. Основная местная валюта — дор, а мелочь — домики, их в одном доре сто. Мне на счет упало 100 доров. Погодите, а какой курс к нашим денариям? 1:50? Получается, что я заработал за день 5000 денариев? Дома я и в месяц столько не зарабатываю. Приехал, получается, на заработки. Штош, неплохо, надо еще понять, что тут сколько стоит.

До кучи мне предложили связать этот счет со счетом на родине, чтобы, если надо, оплатить там счета. Если я решу сохранить мастерскую, надо будет так и поступить. А больше мне там не за что платить. Послали туда пока что запрос, потому что своего номера счета я, разумеется, не помнил.

Потом поехали в Управление возвращать ружье. Роман Николаевич обрадовался, что Термит заряжен. А то, говорит, возвращают пустые, а без принудительной зарядки они только через месяц вернутся в строй. Я попросил показать мне пустую батарею, и на складе нашлось таких штук десять, с вариантами от полного нуля до десяти процентов. Все потрогал. Запомнил. Еще хотел найти половинный заряд, но такого не нашли, ладно, сами произведем.

Обсудили возможность создания сменных батарей. Ведь если я вчера так лихо высадил треть ни на что, то что же будет в более сложных случаях. В сложных случаях, вздохнул Роман Николаевич, приходит Драк.

Драк хмыкнул.

— Покажешь?

— При случае.

Когда нечисть льется через край, Драк запускает в нее файерболл, и пещера остается сухой, как образцовая кладовка, а интересную воду накапливает потом пару месяцев. Но иногда приходится поступать и так. Драк может выпустить три файерболла, а потом откат — сутки спит. Но обычно хватает одного-двух. Три подряд он метал всего дважды, да и то не здесь.

Я осторожно поинтересовался у него, а если бы он был покрупнее, то и файерболлов было бы больше? Да, именно. И Драк до приезда сюда был классическим драконом, но это очень энергозатратно. Он и так лопает, как чемпион мира по тяжелой атлетике, а при крупной форме будет жрать как не в себя. Занесите оленя! Вынесите кости! Занесите оленя! Причем если в крупной форме ничего не делать, просто золото в пещере сторожить, то дополнительного питания не нужно. Но здесь он носится туда-сюда, а на это нужны силы.

Как удобно, когда можешь регулировать форму! Я бы заимел бы себе плечи побольше, чтобы никакого веса оружия не чувствовать. Вышел как на прогулку, а за спиной ружье. Мечты-мечты.

Попрощались с Романом Николаевичем и отправились покупать Термит для меня. В принципе можно пользоваться и казенным, но в арсенал не набегаешься, надо иметь что-то под рукой.

Оружейной лавкой владел крепкий и хищный Ким. Опять же с Меркатора, как и вчерашние студенты. Что же я не съездил туда, когда приглашали на стажировку? Придется в ускоренном темпе знакомиться здесь.

Ким показал стойку с Термитами. Разницы между ними почти никакой, взял с батареей побольше, чтоб рубить червей без ограничений. Присмотрел симпатичное копье с коротким древком и большим лезвием, с Земли что ли привезли? Покрою его экстрактом из иголок. Драк мой выбор опрезирал, но спорить не стал. Хозяин копье осторожно похвалил, сказал, что оно, хоть и с Земли (я угадал!), но используется племенем, которое очень серьезно относится к магам. По их правилам бросать его нельзя, чтобы не остаться безоружным, но тут очевидно, что правило создано для людей без магических способностей, ведь ничто не мешает магу сделать привязку возвращения. Надо будет узнать, как это делается. Правда, Ким признал, что копья берут редко, а если честно, совсем никогда. Ему это копье досталось по случаю пару лет назад и с тех пор пылится. Но я хочу иметь что-то для ближнего боя, а, может, и вообще обойдусь только им.

Не думаю, что оно будет полезно без доработки, хотя копье всегда копье: можно проткнуть зарвавшегося землянина. Взяли еще пару ножей в комплект и пошли расплачиваться.

У Драка была 20 % скидка, но Термит все равно стоил как чугунный мост, ну или мне так показалось. Ножи на этом фоне задаром, как и ножны к ним. А копье нам вообще почти подарили, Ким был явно рад от него избавиться. Он даже подобрал под него чехол, хотя в оригинальных обстоятельствах ничего такого к нему не предусмотрено, воин должен ходить с копьем в руках. Но у нас оно будет болтаться в кузове, а это металлу не полезно.

В соседней лавке мы взяли телефон. Загрузились со всем добром в пикап и отправились уже в нашу пещеру. Драк повеселел — все шло по плану.

Прибыли к нашей пещере, я прихватил новый Термит, и мы пошли смотреть на наши владения. Ооо, какой образцовый порядок. Прямоугольные формы с фиррием расставлены в идеальном порядке. И их гораздо больше, чем я видел вчера у студентов. Отдельно стоит форма с маленькими круглыми ячейками.

— А эти кому? — поинтересовался я.

— Это дисковые фирромуляторы на Меркатор, фирродиски. Еще одна причина, ко которой нас тут не любят. Мы делаем микросерии для Меркатора, вот эти, например, пойдут в батарейки для небольших приборов. Но мы точно знаем, какие размеры нужны и предельные количества, и не фантазируем впустую. Не всегда партия законтрактована заранее, но в целом мы представляем кому продавать. А местные, хотя смешно считать их местными, некоторые здесь всего на пару лет дольше, чем мы, лепят товар от балды. Один такой, еще познакомишься с ним, наделал крестообразных фирромуляторов, говорит, красиво будет, улетит как горячие пирожки. Разумеется, никому не смог продать. А растворять эти плитки обратно замучаешься.

— И что он с ними сделал?

— Мы его пожалели, и Котий связался со своей бабушкой, она как раз строила праздничную инсталляцию, и она забрала всю партию, чтобы встроить их по периметру. Что-то она с ними сделала, чтобы они светились ночью. Выкупила их, конечно, с дисконтом. В результате действительно получилось красиво. Так он не только затаил обиду за дисконт, но и новую партию забацал, но теперь пусть сам с ней скачет. Случайный успех в серию не идет — бабушке Котия больше не надо.

Я подошел поближе к формам. Подождите-подождите, а это что? Воздух вокруг фиррия как будто мерцает.

— Что это? — повернулся я к Драку.

— Хех, заметил, это хорошо. Тут стоит защита. Сейчас ее с тобой познакомим.

Мы подошли ближе. Драк взял меня за плечо и протянул руку к мерцанию.

— Теперь ты.

Я тоже потрогал мерцающую стену. Стена внезапно вытянулась, обмотала руку целиком и замерла.

— Видишь, запоминает.

Ощущение было… странным. Не сказать, что неприятным, но совершенно чужеродным. Как будто к тебе пришел гладиться невидимый кот, и обмотал тебя со всех сторон.

Драк как будто услышал меня.

— Защиту ставил Котий. Она и похожа на него. Если приходят чужие, она их царапает и не пускает. Я хотел поставить свою, но моя сразу убивает. А Котий утверждает, что носиться потом с трупами гостей — так себе занятие. Может, он в чем-то и прав, — нехотя признал Драк.

Наконец мерцание вернулось на место.

— Теперь можем пройти.

Мы прошли сквозь мерцающую стену к формам. Какая красота! Драк отколупал готовый диск от формы и дал мне в руки. Сначала я ничего не почувствовал, диск ощущался просто каменным, но потом магическим чутьем почувствовал внутри легкое биение пульса. Вот, значит, какой он — фиррий. На ощупь ничего особенного, а внутри жизнь.

— Раньше, когда народу было мало, никакая защита была не нужна. Но теперь запросто могут все украсть или испортить. Плюс еще одна штука. Мы единственные, кто производит фиррий и зимой. Внутри нашей капсулы тепло. Но, чтобы никто об этом не знал, наружу защита транслирует картинку с пустыми формами. А подойти ближе, чтобы проверить, никто не может, — пояснил Драк, — А вон там у нас склад.

— Где?

— Где камни, вон там. Не видишь? Его и не должно быть видно. Никто здесь еще складов не делает, идиоты. И не понимают, почему у нас всегда есть запас. И почему мы всегда готовы выполнить чужой заказ, если другая команда не справляется. Котий тебе расскажет, через неделю запланирована большая встреча по этому поводу, хотим, чтоб ты туда поехал.

Склада я так и не увидел. Хорошо спрятали. Но разглядывать было некогда, Драк уже трансформировался и полетел к пещере.

Внутри было на удивление мирно. По краям капала вода, собираясь в тонкие ручьи, текущие в ямки у выхода. Ямки были поразительно ровной формы — чтобы удобно зачерпывать. Я даже спрашивать не стал, само ли оно стало таким ровным, разумеется, нет.

Мы прошли вглубь. И вдруг Драк зашипел. Я вскинул ружье на плечо, но палить не стал. И правильно. У дальней стены лежал Анхель и держался за ногу.

— Что ты делаешь здесь? — недоуменно спросил я.

— Я… мы… хотели исследовать… у вас лучше…

Драк завис над нами.

— Так, я проверю дальний коридор и вернусь. Стой с этим дебилом и смотри вокруг, — Драк сорвался с места и умчался.

Я осторожно осмотрелся. Нет, вроде никого. В глубине пещеры блеснули две вспышки, и Драк уже летел обратно. Секунда, — и он стоял человеком рядом с нами.

— Ну что опять такое? Куда вас черти носят?

Анхель блеял что-то невнятное. Я наклонился посмотреть ногу. Вроде можно вправить. Взялся и дернул, Анхель пискнул, вроде встало все. Я не специалист по обезболиванию, так что больше ничего делать не стал. В кузове у нас лежал кусок брезента, в принципе мы могли его и понести, но одна нога у него еще есть, пусть скачет. Так что мы с Драком подхватили его с двух сторон и двинулись к выходу.

— И лезут, и лезут, возись с тобой теперь, — ворчал Драк, — Куда тебя тащить, дитятко? К Роману Николаевичу? В медпункт? К Чофи в объятия?

— К нашей пещере…

— Нет, не дождешься, едем к Роману Николаевичу. Я напишу ноту протеста.

— Не надо ноту…

— Надо-надо.

Под Драково бухтение мы загрузились в машину и опять поехали в Управление.

В Управлении сгрузили Анхеля, Драк экспрессивно выразил все, что он думает о современных студентах, технике безопасности, нарушении границ, ментальном состоянии человечества и необходимости ездить туда-сюда.

— Ладно, разберемся, — буркнул Роман Николаевич и забрал хромающего Анхеля с собой.

А мы опять вернулись к пещере! Как челноки, честное слово.

— Скажи, а почему вы не закрываете вход в пещеру, как к фиррию?

— Нельзя. Запрещено. Если вдруг произойдет выброс тварей, то гасить придется всем миром. А если хозяин, скажем, отбыл на Меркатор развеяться, ну там на массаж или стрелять по тарелочкам, защита будет стоять на входе и никого туда не пустит. И твари там будут плодиться до упора, пока защиту не порвет в клочья, а их не раскидает по окрестностям. Нельзя этого допускать.

— Резать, не дожидаясь перитонита?

— Именно. И есть джентльменская договоренность друг к другу не лазить. Нарушается, конечно, но еще ни разу никто у нас ноги не ломал. Главное, что ему стоило попросить — мы бы сами сводили! Но всем вечно рассказывают, какие мы с Котием злые, а это неправда. Я ни одного существа без повода не убил!

Я решил сменить тему.

— А там был кто-то в пещере?

— Да мелочь. Но могло еще что-то остаться, а я торопился, поэтому едем снова. Идиотизм!

Вернулись мы не зря. В дальнем левом коридоре на потолке сидела разлапистая тварь, похожая на лягушку. Мне пришлось отсушить ей все четыре лапы, прежде чем она упала на пол. Да и на этом дело не кончилось, потому что она скаталась в шар и бросилась мне под ноги. Я от неожиданности подскочил и стукнулся головой о боковой выступ. Больно! Тварный шар тем временем мчался к выходу, я бросился за ним и успел влупить в него зарядом на самом выходе. Попал! И тут же понял, почему тут стараются палить аккуратней, не цепляя ценную воду. Вместе с тварью испарилась треть накопленного левого резервуара. Минус фиррий, минус деньги, не знаю сколько.

— Молодец, — сдержанно похвалил меня Драк.

Я нахмурился.

— Я серьезно. Этот лягушарий круто мимикрирует под траву, так что хорошо, что ты его снял до выхода. Гонялись бы за ним по окрестностям до второго пришествия.

Я слегка воспрял духом.

— Ну что, как мы тут? Закончили?

— Да, теперь чисто. Я еще две мелочи выловил, но в целом все в порядке.

Я хотел задать дурацкий вопрос, почему они не ставят камеры в пещерах, ведь если есть связи с Землей, можно было бы купить. Но потом смог сам себе ответить. Во-первых, и, в самых главных, кто будет за этими камерами следить. Тут во всем мире нет лишних глаз, все при деле. Во-вторых, чего там будет видно, когда сгустится туман. Ну и, в-третьих, не факт, что в такой влажности камеры вообще будут работать. Какие-то датчики у них есть, раз Пещернадзор знал о моем появлении раньше, чем Драк позвонил Роману Николаевичу. А остальное детали. Для деталей есть мы и Термит.

На этом список дел был завершен, Драк опять повеселел, и мы поехали домой. Около дома уже вкусно пахло жареным мясом. Наигравшийся в акции Котий выставил во двор гриль и готовился что-то жарить. Чувствую себя охотником! Только добычи мы сегодня никакой не принесли, зато провели уборку.

К вечеру я понял, что рубашка на мне уже стоит. Штаны еще ничего, а вот рубашка… Хм, а запасной-то и нет. Я постирал ее в ванной. Забыл рассказать! Ванная здесь здоровенная, и я догадываюсь, по чьему заказу ее сюда доставили, и кто тут лежит мохнатый, когда никто не видит.

Рубашку-то я выстирал, но проблему это решило не полностью, потому что теперь ее надо было где-то сушить. За моими метаниями по дому меня застал Котий.

— Что ты делаешь?

— Да вот, ищу, где бы рубашку высушить.

На это Котий принес один из пуфов, стукнул по нему сбоку и пуф начал немедленно греться.

— Клади сюда. Чтобы выключить, стукнешь два раза сверху. Надо тебе еще одежды купить, тут мы не подумали.

Я разложил рубашку поровнее.

— А вам почему не надо?

— Потому что это, — Котий тронул рукой рукав, — не одежда.

Действительно, Драк с Котием все время ходили во одном и том же. За два дня этого можно было бы и не заметить, но через неделю я бы точно это увидел. У Драка серый с блеском мягкий костюм, как будто из чешуи, а у Котия черные штаны и свитер. И при этом одежда все время чистая. Вернее, когда мы возвращаемся из пещер она грязная, а потом внезапно чистая. Как так?

Котий еще раз дернул себя за рукав.

— Это не одежда. Не в полном смысле этого слова. Я могу ее снять и постирать при желании, но это не нужно. Мы при каждом обращении генерим ее заново. Можешь потрогать.

Я протянул руку. Да, свитер на ощупь был как кожаный. Хотя выглядел вязаным.

— Это примерно как ваши волосы. Мертвые кожные отростки. Стирать нет смысла, проще новую сделать.

— А… Эээ…

— Нет, тебе такую нельзя. Ты же не умеешь ни в кого превращаться. Если б умел, мы бы свозили тебя к дизайнерам, они бы научили тебя генерить нужный комплект, и ты бы его каждый день воспроизводил.

— Вы не?

— Нет, не сами. Это специальный навык, ему учат. Те, у кого получается хорошо, делают себе новый комплект каждый день или еще что-нибудь особенное по случаю. Мы с Драком тут не блещем, поэтому научились создавать что-то одно и ходим в нем всегда. Зато каждый день чистое! Для особых случаев придется снова ехать к дизайнеру и учиться. Когда я сюда приехал, я не знал, что мне здесь понадобится, и научился делать себе три комплекта. Но два других оказались не нужны, так что я все забыл. А Драк вообще никогда ничего другого не умел.

— Но-но, — Драк влетел в комнату. — Это что за инсинуации?

— А что, умел?

— Еще как умел. У меня была зеленая форма и розовый фрак для приемов на Рампе.

— Розовый фрак! — развеселился я.

— И нечего ржать, — обиделся Драк. — Там все так ходят. Или в розовом, или в желтом. У меня вся семья ходила в желтом, а я решил выпендриться.

— Покажешь нашему другу? — коварно спросил Котий.

— Нет, — отрезал Драк. Но не сказал почему. То ли тоже забыл, то ли обиделся.

В результате мы загрузились в пикап и поехали в лавку, которая стояла на той же улице, что наше великое Управление. Лавка оказалась достойной, я набрал полезных мелочей, выбрал штаны и две рубашки, прихватил трусов и носков до кучи. Еще взял ботинки. Драк с Котием с интересом осмотрели трусы. Я так понял, что они такой ерундой не заморачивались, хотя носки у них вроде были.

Хозяина лавки звали Борис, что было понятно уже из вывески: «Борис и Ко». Ко были два его сына, веселые кудрявые пацаны, которые резво выкладывали на полки новую партию. Борис с гордостью показал мне каталог всего, что они шьют прямо на Домино, а потом кивнул на компьютер и заверил, что если чего-то не хватит, то они закажут с Меркатора или Рампы.

— И розовый фрак? — уточнил Котий на слово «Рампа».

— Можно и розовый, — улыбнулся Борис.

Драк только фыркнул. Хорошо, что не огнем.

И так у меня собралось все нужное для жизни. Стирать все решил пока сам, пока не заработаю на прачечную. Или на машину. Тем более, что я не понял, есть ли она тут и можно ли сделать свою. В принципе нас учили делать стиральные устройства, но конспекты остались дома.

Обедать пошли в местный бар. За стойкой стоял… подождите, Окто? Брат Окто — Октор. Сам бог ему велел быть барменом, двумя щупальцами расставил стаканы и налил всем сидра, а еще двумя постучал в стенку, и оттуда выскочила его маленькая копия.

— Октош, горячее гостям!

Маленький Октош метнулся обратно на кухню.

— У нас сегодня пирог с мясом и картошкой, ведь будете?

— Конечно, — улыбнулся Котий.

— Все равно ничего другого нет, — кивнул Драк.

— Почему? Есть. Еще яичница.

— Не надо, — мотнул головой Котий.

— Я так и думал, яичница только на завтрак, — шевельнул щупальцами Октор и протянул одно мне, — Рад познакомиться. Октор.

— Марк, — представился я.

— Маркус Бантиус, — уточнил Котий.