Экран телефона засветился в тот самый момент, когда я уже почти смирился с тем, что придется ещё одну ночь провести в томительном болезненном ожидании. Поздновато, конечно, для электронной почты, но мало ли... Я вытянул шторку уведомлений. Оно...

Дрожащим пальцем открыл письмо и нажал на символ загрузки вложенного файла. Несколько секунд, пока весёлый кружочек загрузки определяет мою дальнейшую судьбу... Готово. Не глядя, быстро, пролистываем лишнее, находим строчку со словом "заключение"...

"...низкодифференцированая аденокарцинома..." .

Медленно открутил к началу. Фамилия, имя, дата... Все мое, ошибки нет.

Я на слабых ногах встал со старенького скрипучего дивана, и медленно, кругами, стал ходить по комнате, пытаясь собрать во что-то целостное обрывки мыслей. Ну, вот и все. Приехали, конечная, поезд дальше не идёт. Тут же, словно в насмешку, где-то под ложечкой издевательски заныло.

Впервые я почувствовал это около трёх месяцев назад. Списывал, как водится, на нерегулярное питание, злоупотребление острой пищей, ночные смены, кофе и сигареты. Такое уже бывало. Но в этот раз привычные средства - диета и капсулы с препаратами - почему-то не помогали. Отсутствие аппетита, утреннюю тошноту и одежду, с каждым днём становящуюся все более свободной и мешковатой, я старательно игнорировал. До тех пор, пока на работе коллеги не начали вежливо интересоваться моим здоровьем.

Три дня назад я наконец признал очевидное, собрался с духом и отправился на пренеприятнейшую процедуру - фиброэзофагогастродуоденоскопию, в просторечии "ФЭГДС", в надежде узнать, в какой части желудка находится, и как далеко зашла моя язва. Вместо этого через пятнадцать минут от начала процедуры я узнал, что у меня опухоль желудка.

— Результаты биопсии будут готовы через три дня, пришлём по электронной почте. — сказала мне медсестра, протягивая бумагу с заключением, и почему-то старательно пряча взгляд.

И что теперь? Что дальше? Скорее всего, иммуногистохимическое исследование для определения генотипа опухоли, параллельно - МРТ всего тела, потом консилиум... А потом - лучевая терапия или сразу операция по удалению большей части желудка, химиотерапия, которая по сути своей, есть соревнование между тобой и опухолью — кто сдохнет раньше. Если повезет — получится отвоевать несколько лет. Но это вряд ли. Скорее всего, эта дрянь уже успела нашпиговать метастазами мои лёгкие, печень и кости.

Я вздохнул. Как ни банально, минуту назад жизнь разделилась на "до" и "после". Все, что было раньше, сразу стало каким-то смешным, глупым и абсолютно неважным. Так уж устроен человек: знает, что его ждёт в конечном итоге, но, стоит лишь узнать "когда" — тут же теряется и паникует, вспоминает обо всех неисполненных мечтах, несделанных делах, несказанных словах... Кто-то в такой ситуации предпочитает отрицать очевидное, цепляясь за любую надежду, и слепо следуя указаниям врача, а кто-то — пускается во все тяжкие. Хороший сериал, кстати.

— Назови мое имя! — страшным голосом сказал я куда-то в темноту комнаты, и сам же тоскливо засмеялся. Не тянешь ты на Хайзенберга, Максим, совсем не тянешь...

А то, может, снять все деньги и рвануть в один конец куда-нибудь в Таиланд? Их немного, но на какое-то время хватит. А что будет потом, не особенно интересно. Искать меня никто не станет. К своим неполным сорока семьёй я не обзавелся, квартира — и та съемная. Все претензии и предложения прошу направлять в письменном виде, абонент вне зоны действия сети.

Я снова взял в руки телефон, открыл банк, вывел все до копейки деньги своих скромных сбережений со вклада на карту. Зашёл на сайт авиакомпании и, не глядя на стоимость, купил билет в Таиланд без багажа на ближайшую дату. Вещей брать не буду, только самое не. Да и нет у меня ничего другого..

Я вдруг посмотрел в потолок, и снова засмеялся. Но теперь не тихо, с печалью, а в полный голос, зло и отчаянно. Да, Максимка, немногого же стоят твоя жизнь и все твои в ней барахтания, если приговор становится для тебя долгожданным билетом к свободе!...

А ведь кто-то же, наверное, мог бы считать меня успешным и уважаемым человеком. Как-никак, врач. Отучился на бюджетном отделении лучшего московского института, водил знакомство со многими известными людьми... А потом уехал, предпочтя размеренный ритм провинциальной районной больницы суете и шуму столичных клиник. Работал в поликлинике, пару раз в неделю дежурил в ночные смены. Повидал всякого, пережил ковид. От работы не отлынивал, но и выше головы не прыгал. Жил одним днем, не задумываясь о том, что буду делать после. До сих пор меня такой расклад вполне устраивал. И вот так нелепо это все сейчас заканчивается. Или я просто всегда подсознательно знал, что никакого "после" не будет..?

Боль в желудке стала сильнее. Я кинул телефон на диван, и решил пойти на кухню, чтобы найти что-нибудь из лекарств, которых за последние три месяца в моей аптечке скопилось преизрядно. Открыл дверцу кухонного шкафчика... и внезапно острейшая кинжальная боль пронзила верхний отдел живота. Я с криком согнулся, схватился руками сначала за живот, потом за полку шкафчика, пытаясь удержаться на ногах, но тщетно. Вместе с сорванной полкой на пол полетела посуда, весело зазвенели осколки, и в голове возникла совершенно неуместная мысль, что убирать это всё придётся очень долго.

Я лежал на полу кухни, скрючившись на боку, поджав колени и крепко обхватив их руками,, хрипел от боли, и тупым взглядом смотрел куда-то под холодильник. В живот словно вбили толстый раскаленный металлический прут, который с каждым ударом сердца проворачивался. Сознание плавало, появляясь урывками, зрение никак не хотело нормально фокусироваться, где-то сбоку появлялись и исчезали мутные тени. Сколько под холодильником пыли... Надо было тщательнее убираться, а то придут тело выносить, заглянут туда - стыдно будет...

Соберись! Телефон! Ты оставил телефон на диване в комнате. Нужно доползти, вызвать Скорую... Да, точно, Скорую... Я смогу, точно смогу, только вот ещё немного полежу... И они быстро, очень быстро приедут. И дверь... Она же не заперта, да? Я же всегда забываю её запереть... Вот ещё буквально минутку полежу только...

И тут я понял, что, судя по всему, умираю. Стало страшно. Почему-то очень захотелось жить. Очень захотелось, до крика, до скрежета в стиснутых зубах. Как угодно, в любом виде, на любых условиях, но жить... Я застонал, кое-как усилием воли заставил себя оторвать одну руку от живота, вытянул ее вперёд, и пополз, помогая ногами. Кажется, осколки посуды впивались в ладони, потому что на полу у лица я смутно видел следы крови. Плевать, неважно. Главное - доползти до телефона...

Я смог. Я дополз до комнаты, щедро украсив свой путь отпечатками окровавленных ладоней.. Вот он, телефон, только руку протяни... А рука не протягивается почему-то. И вообще не слушается. Нет? Неужели всё? Эх, обидно-то как...

Тени, вьющиеся вокруг, наконец приблизились, слились воедино, облепили меня, оградив от мира плотной непроглядной завесой черноты. Боль стала ослабевать, отдаляться... Или это я отдалялся..?

Последнее,что я успел подумать: "Эх, жаль, билет в Таиланд пропадет зря".

***

Когда я снова стал что-то видеть, вокруг ничего не было. То есть не какое-то абстрактное "ничто", а вполне натуральное ничего. Сплошной серый сумрак, раскинувшийся во все стороны. Да и сторон как таковых не ощущалось. Я попробовал понять, где верх,а где низ, но ничего не вышло. Ориентация тела в пространстве попросту отсутствовала.

Я попытался пошевелить руками, потом ногами. Тоже ничего. Ни рук, ни ног не было. Попробовал скосить взгляд и посмотреть на кончик носа - тот же результат. Ничего. Я не видел абсолютно ничего, что мог бы хоть как-то считать собой.

- Физической формы у тебя сейчас нет. В ваших понятиях ты сейчас геометрическая точка, не имеющая размера.

Голос раздавался сразу со всех сторон, и звучал точь в точь как тот, которым я всю жизнь слышал свои собственные мысли. Мой внутренний голос решил познакомиться лично? Очень весело. И очень странно. Что вообще происходит? Где я..?

Я внезапно вспомнил все, что случилось. Неужели я действительно... Произносить слово "умер" было страшно. Получается, это тот самый пресловутый тоннель, через который мне сейчас надо пролететь? Все те, кто пережил клиническую смерть, получается, не лгали о том, что видели? Но тогда в конце должен быть свет, а здесь никакого света нет, сплошная серая муть. Голос опять же какой-то. Никто не говорил о голосе.

Вдалеке показалось какое-то смутное движение. Ко мне приближалась фигура, силуэт, очертаниями отдаленно напоминающий человека. Он мягко светился сине-фиолетовым светом, и не имел четкой границы с окружающим нас серым сумраком, то расплываясь, то снова приобретая относительно ровные контуры человеческого тела.

— Ты сейчас плохо понимаешь происходящее, и это нормально. — сказала фигура моим внутренним голосом. — Но сейчас тебе и не нужно понимать. Просто выслушай.

Силуэт остановился рядом со "мной" и его цвет плавно изменился с фиолетового на светло-голубой.

— Я — дух твоего тела, и это я виноват в том, что произошло.

Бред какой-то...

— Что ещё за "дух тела"? Я таких не знаю. Ты — моя душа, что ли? Обьясни нормально! Я хочу знать! Что со мной?! Что это за место?! Где мое тело?! Почему я...

Силуэт в сумраке стал темно-оранжевым, но не двигался и не отвечал. Я разозлился, и уже хотел было потребовать объяснений, но тут он, наконец, заговорил.

— Все разумные существа тройственны в своей целостной сути. Дух, разум и тело. Я —дух, ты — разум. Душа, опять же в вашем понимании , это, скорее, как раз ты. Мы вместе с самого твоего рождения. Дух распоряжается жизненной силой тела, его процессами. Вы называете это "жизнедеятельность". Дух всегда в тени разума, вы не знаете о нас. Иногда слышите, и тогда говорите об интуиции или внутреннем голосе. Но это случается редко. Мы... присматриваем за вами. Обеспечиваем жизнь и здоровье наших общих биологических тел. В твоей болезни виноват я. Я должен был выявить и уничтожить первую раковую клетку, но не справился. Ты слишком старательно изводил свое тело, и слишком щедро делился своей жизненной силой с другими людьми.

Если бы у меня было горло, наверное, в этот момент оно бы пересохло. Но горла не было, поэтому я просто подавленно спросил:

— То есть... был шанс?

— Да. Мы, духи, чаще всего исправляем нарушения потоков жизненной силы и устраняем болезнь до того, как вы ее замечаете. Если болезнь проявилась — значит, дух тела не справился. Человек может прожить всю жизнь, так и не узнав, сколько раз и от чего его спасли.

— И ты, мой дух, не справился...

Силуэт потускнел.

— Да.

— И что теперь? Что дальше?

— Теперь я понесу наказание. За такое упущение следует перерождение в теле неразумного существа, не осознающего течения времени.

— Я имел в виду, что будет со мной.

— А ты... получишь новое тело, нового духа, все забудешь и начнёшь заново с младенчества.

— Нормальный такой поворот... Я как-то не особо хочу заново. А можно мне обратно, в мое собственное тело? Я к нему как-то привык. Мы с ним, знаешь ли, многое вместе пережили.

Силуэт моргнул на мгновение, и стал траурно-черным.

— Нет. Обратно нельзя. Твое тело мертво, и именно поэтому ты и я здесь. Опухоль проросла стенку крупной артерии, началось острое желудочно-кишечное кровотечение, и ты умер от геморрагического шока на полу кухни, разглядывая пыль под холодильником.

— Кухни... Но я же... Телефон...

Силуэт печально моргнул, как неисправная лампочка.

— Нет. Это была лишь гипоксическая галлюцинация умирающего мозга. Ты не полз за телефоном. Просто в последние мгновения ты очень хотел жить, и твой мозг выдал желаемое за действительное.

Значит, я все же умер... Осознание пришло неожиданно, принеся с собой полную растерянность. Оказывается, я до сих пор исподволь надеялся, что все происходящее сейчас — что-то вроде сна, и я скоро открою глаза в больничной палате.

— Послушай, дух... А откуда мне знать, что это именно сейчас не галлюцинация или сон?

— Ну, ты можешь попробовать проснуться.

Я попробовал. Мысленно зажмурился изо всех сил и попытался сорваться с места, помчаться куда-то вверх, словно всплывая из-под толщи воды, прочь из этого серого сумрака обратно к реальной жизни. Но ничего не вышло. Серая хмарь вокруг не исчезла, дух тоже остался там, где стоял, печальной темной фигурой.

— Убедился? Твое тело бесповоротно мертво, Макс. Прими это.

— И что же, каждый умерший вот так напоследок встречается с... духом своего бывшего тела? Зачем это? Ты что же, извиниться хотел? Ладно, чего уж там... Я не злопамятный. Да и сам я тоже виноват, признаю.

Дух моргнул, снова стал фиолетовым, и голос в пустоте прозвучал с толикой недоумения:

— Ну, строго говоря, только ты и виноват. Я бы справился, если бы ты так целеустремленно мне не мешал.

Вот это поворот! Он меня ещё и подкалывает!

Я усмехнулся.

— Ладно, проехали. Вопрос поиска виновного предлагаю считать закрытым. Только объясни, будь добр, зачем всё таки я здесь, зачем ты здесь, и к чему весь этот разговор? У нас что, очередь на перерождение, а тут зал ожидания? Может, талончик с номером где-то на входе надо было взять?

Ко мне понемногу возвращались привычные самоуверенность и пофигизм. Умер, и ладно. Умер и умер, в конце концов. Чего бухтеть-то? Геометрической точкой, конечно, ощущать себя странно, да и предстоящее вскоре, судя по словам духа, новое рождение в новом теле и новая жизнь с самого начала не слишком добавляли энтузиазма , но что уж теперь поделаешь? Привыкну как-нибудь. О, точно, надо узнать, а нельзя ли как-то заранее выбрать, где и кем рождаться? Мне бы куда-нибудь, где потеплее, к морю.

Дух моргнул дважды, стал ярко-оранжевым, и приблизился к моей "точке" вплотную.

— А вот зачем мы здесь — это самое главное, Макс...

Так-с, так-с, так-с, кажется, намечается что-то интересное...

— Мы не должны были встречаться здесь вот так и, тем более, общаться напрямую. Но, видишь ли... Я совсем не хочу следущий цикл провести в теле коровы или суслика. Когда существо не осознает времени, это становится похоже на вечное заключение в клетке. У духов в физическом воплощении нет своих чувств, мы ощущаем лишь то, что ощущает тело. А ты, как я понял, очень не хотел умирать...

— Ясное дело. Кто ж в здравом уме захочет?

— Нет, Макс, ты не понял. Ты очень не хотел.

Он так выделил голосом слово "очень", будто бы это должно было сразу сделать все абсолютно понятным, и замолк, ожидая моей реакции.

Я, впрочем, несмотря на его старания и намёки, ничего не понял, поэтому сделал вид, что все понял, и многозначительно произнёс тем же общим голосом из ниоткуда:

— Ага.

Дух довольно моргнул.

— Я знал, что мы найдем общий язык. Не зря столько лет вместе. То, что происходит сейчас, не совсем нормально. Обычно после смерти тела дух и разум сразу, мгновенно, перерождаются. Чаще всего в разных телах, иногда, если повезет, снова оказываются в одном. Но мы же этого оба не хотим, так..?

Голос упал до заговорщицкого шёпота.

— Короче, Макс, есть одна темка, надёжная... Можно урвать молодое и здоровое тело. Только времени мало, решать надо быстро.

Нормальный такой у меня дух, оказывается. Темки мутит у меня за спиной.

— Ты серьезно? Готовое тело, просто так? Оно хоть чьё? И где его собственный дух, в таком случае, и... эмм... разум?

— Абсолютно серьезно. Все получится, я узнавал. Его разум, скажем так, добровольно покинул нас. А дух не возражает, ему там скучно теперь. Ну так что, ты в деле?

Я прикинул про себя.

— Слушай, ну мне бы подробностей... Кто, где... Это же, получается, придётся вроде как чужую жизнь дальше жить? Типа как пальто поношенное перекупить?

— А тебе не все равно? Родишься сейчас где-нибудь в деревне в Индии, потом жалеть будешь.

— Почему это сразу в Индии?

— По теории вероятности, там рождаемость самая высокая, сам же знаешь. Ну так...?

Я мысленно вздохнул.

— Это точно не подстава? Вдруг там какой-нибудь преступник, или ещё что похуже.

— Да все нормально, обещаю. Макс, я очень не хочу в корову...

Я ещё раз вздохнул. Пу-пу-пуу... Ну, билет в Таиланд все равно пропал, так что...

— А, где наша не пропадала... Согласен. Давай, проворачивай свою темку. Поглядим, что получится. Мне нужно что-то для этого делать ?

Дух внезапно надвинулся на меня, окутав и поглотив фиолетовым сиянием.

— Нет.

— Васька! Васька! Да просыпайся же, дурной, служба закончилась, сейчас люди пойдут!

Меня ощутимо потрясли за плечо. Стоп. Плечо? У меня есть плечо! Я больше не геометрическая точка! Значит, не соврал дух, не обманул...? Руки, кажется, тоже есть... И глаза, кажется, есть, раз сквозь закрытые веки пробивается приятный солнечный свет. Самое время их открыть и осмотреться. Так я и сделал.

Я сидел, привалившись спиной к твердой, выкрашенной белой известкой стене, на краю какой-то небольшой возвышенной площадки, окружённой с трёх сторон ступенями. С четвертой стороны, как раз за спиной, та самая стена, в ней - массивная деревянная двустворчатая дверь, украшенная незатейливой резьбой. Сверху небольшой навес. Из-за двери доносился гул голосов.

За плечо меня тряс весьма странный субъект. Длинные спутанные волосы, всклокоченная борода, грязное лицо, тряпки и лохмотья вместо одежды. И запах, не слишком приличествующий живому существу.

— О, глянь, разлепил-таки зенки! — довольно ухмыльнулся субъект, обдав меня потрясающим ароматом.

Я автоматически кивнул, и в этот момент увидел ноги. Ноги росли откуда-то из меня... Ну да, это мои ноги. Какой ужас... Обуви этот ноги, очевидно, никогда не знали. И мыла. И... Я схватился за лицо в страшной догадке. Да, так и есть. У меня были точно такие же длинные грязные волосы, спутанная борода, руки с длиннющими обломанными ногтями и многолетней грязью под ними, и такие же лохмотья вместо одежды.

Что ж... Одно из двух: либо я на киносъёмках, либо один хитрый дух закинул меня в тело какого-то бомжа. И знаете, я что-то не помнил, чтобы проходил кинопробы.

Я окончательно пришел в себя, и убедился, что все мои воспоминания не были сном или галлюцинацией умирающего мозга. Я действительно находился в новом теле. Дух не соврал, опустив, правда, кое-какие незначительные детали.

Эй, дух! Скотина! Это что такое?!

Мой мысленный вопль остался без внимания. Дух не отвечал. Наделал делов, значит, и свалил... А мне разгребать. Ладно. Разберемся. Жив, и хорошо. Сначала надо, наверное, надо определиться, где я, и кто я.

Кроме того, который тряс меня за плечо, на площадке перед дверью сидел ещё один, не менее колоритный, персонаж. Я покосился на него, затем вернулся к первому.

— Парни, у нас тут что, собрание профсоюза бомжей?

Тот недоуменно глянул, и отодвинулся с опаской:

— А?

— Что это за место, говорю?

— Слышь, Васька, ты это... Шибко-то не юродствуй, не время ещё. И палку свою давай подбери, а то сейчас пойдут да запнутся — ничего и не получим, разве что вдоль хребтины протянут...

Палку? А, ну да, вот и палка. Длинная, толстая, с узлами сучков, отполированная долгим использованием. Хорошая палка, словом. В хозяйстве пригодится.

В этот момент гул голосов за дверью приблизился, усилился, двери тяжело открылись, и, что называется, "люди пошли".

Их было довольно много, десятка три. Все сразу не поместились на площадке перед дверью, кто-то оставался внутри. Мужчины все, как один, в красных длинных подпоясанных кафтанах, женщины в длинных же, до земли сарафанах и белых платках-косынках, некоторые с детьми разных возрастов. У каждого из мужчин окладистая борода. Вышедшие поворачивались лицом к дверям, крестились, кланялись до земли. В руках женщины держали плетеные корзинки, полные яблок и другой снеди. Это все они, закончив кланяться, принялись раздавать нам троим с непередаваемо счастливыми выражениями лиц.

— Благослови, божий человек...

— Благослови, божий человек...

Мои товарищи (или коллеги) принимали дары, прятали за пазухи яблоки, караваи хлеба, лепёшки, промасленные свёртки, в ответ кивали с важным видом и щедро осеняли непрерывно кланяющихся людей крестными знамениями.

— Благослови, божий человек...

Мне в руки тоже сунули яблоки и ковригу. Тот нищий, что меня разбудил, выглянул из-за плеча склонившейся надо мной женщины, поймал мой взгляд, скорчил страшное лицо и незаметно нарисовал в воздухе пальцем крест — дескать, не спи, дубина!... Я машинально кивнул и, как смог, перекрестил женщину. Нищий в ужасе выпучил глаза, и испуганно скрылся. Кажется, я что-то сделал не так, но женщина, нетерпеливо ждущая благословения, не обратила внимания.

— Благословляю...

Женщина буквально засветилась лицом, поклонилась до земли несколько раз, и отошла. Ага, значит, вот как оно тут работает...

Тут в голове моей что-то будто щёлкнуло, и детали стали складываться в единое целое.

"...служба закончилась..."

"...не юродствуй..."

"...благослови..."

Кресты и поклоны...

Картинка сложилась.

Здание за спиной - церковь. В ней только что прошла служба, после которой освящали еду. Эту еду сейчас раздают нам, нищим и юродивым, сидящим на крыльце церкви, которое, кстати, называется "паперть".

Я - юродивый на паперти. Здравствуй, новая счастливая жизнь.

Интересно, есть ли у духов башка, которую можно оторвать при встрече?

Наконец, раздача еды закончилась, прихожане стали спускаться с паперти и ступеней, собираясь неподалеку небольшой толпой. Они кланялись друг другу, улыбались и разговаривали - мужчины громко, женщины тише.

- Хорошая штука - Яблочный Спас!.. — один из нищих подмигнул мне, и пихнул локтем в бок другого. — А ты говорил — в торговый ряд, в торговый ряд... Лучше, чем у церкви, нигде тебе не подадут! Учись! А ты, Васька...— он повернулся ко мне, — на солнце перегрелся, что ли? Ты чего со знамением крестным учудил?

Я пожал плечами, и повторил жест. Нищий побледнел, обеими руками зажал себе рот, отполз к самому краю, подальше от меня, и принялся уже сам неистово креститься.

- Юродивый, как есть, юродивый... Тремя перстами... Безбожник... Да за такое тебя в подвале сгноят...

Второй же был спокойнее. Он молча потряс в мою сторону кулаком с двумя отставлеными пальцами, указательным и средним.

Тут я начал что-то такое смутное вспоминать и понимать. Два пальца? Три пальца? Кажется, было что-то такое в истории... Патриарх Никон, раскольники, старообрядцы... Когда же это цбыло? Я наклонился к нашему поближе, и сказал негромко, проникновенным голосом:

— А скажи мне, друже, какой нынче год у нас на дворе?

Тот смотрел насмешливо, видимо, считая, что я продолжаю "юродствовать".

- Семь тыщ восемьдесят девятый...

М-да. Логично. От Рождества считать начали при Петре Первом, а до него тут, видимо ещё долго. Впрочем, разницу между системами отсчёта от Сотворения и Рождества я точно не знал, только примерно — что-то около пяти тысяч лет — поэтому определиться со временем не получалось. Ну, по-крайней мере, я где-то раньше начала восемнадцатого века... Зайдём с другой стороны. Я снова негромко спросил:

— А царствует нынче кто?

Нищий посмотрел на меня с восхищением. Видимо, настолько юродивых он до сих пор не встречал.

- Знамо кто: царь и великий князь Иоанн Васильевич.

Я кивнул, отвернулся и снова привалился спиной к стене церкви. Грозный, значит. Опричнина, Казань, Ливонская война, вот это всё... А чуть позже - Смутное время.

Мало того, что нищий, так ещё и попал черт знает куда.

Одной оторванной башкой этот сволочь-дух у меня не отделается.

Нищие принялись за еду. Я тоже вытащил подаренное яблоко, окинул взглядом свои серо-коричневые лохмотья, покрытые коркой и пятнами сомнительного происхождения, и понял, что яблоко, если его протереть, чище не станет. Ладно, и так сойдёт. Я впился зубами в сочный зрелый плод. Дух, конечно, сволочь, но, с другой стороны... Что мы имеем? Русское царство, вторая половина XVI века. Я не стар, более-менее здоров (суставы не скрипят, зубы все на удивление на месте, и даже целые), свободен от каких бы то ни было обязательств, птички поют, погода хорошая, люди добрые... Да не, жить можно. Крышу бы над головой найти... Яблочный Спас где-то ближе к концу августа, значит, скоро будет холодать. А ещё бы помыться... Интересно, мыло тут уже придумали? Какжется, что-то там с древесной золой делали...

Ленивую тишину разорвал жуткий протяжный вопль. Толпа людей поодаль, которые ещё не разошлись, испуганно ахнула, раздавшись кругом. Я бросил яблоко и вскочил на ноги, напряжённо всматриваясь вперед. Больно уж характерный звук... Так и есть. В кольце людей, прямо на земле, лежала девочка лет десяти. Ее хрупкое тело содрогались в конвульсиях. Спина выгнута, косынка с головы слетела, ручки и ножки свело, из уголка рта текла слюна. На коленях над девочкой в панике причитала мать, та сама женщина, которая подала мне еду, и которую я неправильно благословил. Рядом стоял зрелых лет крепкий мужчина, по всей видимости, отец. Он хмуро обводил напряженным взглядом окружавших их людей.

Толпа сначала замерла в ужасе, но вот уже первый шёпоток раздался, затем второй, ещё один, уже громче, и вот уже кто-то во весь голос кричит:

— Бесы! Бесы выходят! Одержимая!...

Сделай что-нибудь. Сейчас девчонку вместе с родителями разорвут.

Чья эта была мысль? Моя собственная, или дух снова объявился? Плевать, потом разберёмся...

Кто-то сделал первый шаг. Кольцо начало сжиматься. Отец девочки в бессильном отчаянии сжимал кулаки, закрывая родных спиной, хмуро всматриваясь в лица тех, с кем минуту назад приятельски обсуждал урожай и погоду.

Я подхватил свою палку, сорвался с паперти и бросился вперед, в два прыжка достигнув толпы. Растолкал людей, и упал на колени рядом с девочкой и матерью, подняв облако пыли.

— Не бойтесь, — быстро шепнул я матери, — не бесы это никакие, это болезнь такая...

С того момента, как у девочки начался приступ, не прошло ещё и минуты. Ее все ещё трясло. Я аккуратно повернул ее набок, взял в ладони и повернул набок голову, мягко прижимая к земле. Из-под ворота сарафана выбился маленький серебряный крестик на простом шнурке.

— Держите вот так, приступ сейчас закончится...

Затравленный взгляд матери немного прояснился, она быстро робко кивнула, и переняла у меня ребёнка. Я взял палку, медленно выпрямился, встал в полный рост и обвел взглядом толпу. Те притихли и замерли.

Неудивительно: выбранное духом тело оказалось... большим. Я понял это только сейчас. Здоровенный бугай, на голову выше самого высокого из окружающих нас мужчин. Хороши же тутошние нищие... Роста во мне стало не меньше двух метров, да ещё и крепкая палка в руках. Бесы бесами, а под раздачу попасть, очевидно, никто ни хотел.

Я убедился, что на девочку больше никто не смотрит, а все внимание приковано ко мне, и медленно, громко произнёс:

— Что творите, добрые люди? — я указал пальцем на девочку. — Ужель не видите: дитё юное, безгрешное! Крест на ней! Всю службу с вами отстояла! Нешто мните, Господь наш в доме Своем потерпел бы бесов поганых, да не погнал бы?!

Толпа неуверенно зашумела, заволновалась:

— А ведь дело говорит юродивый... Дело, дело...

Я продолжил, махнув для пущей убедительности посохом.

— Расходитесь по домам, люди. Не на что тут глазеть. У девочки хворь... Вас это не касается.

Люди согласно закивали. Кто-то пожимал плечами, теряя интерес, разворачивался и уходил прочь. Кого-то, не в меру любопытного, потащили домой за рукав с недовольным шипением.

Я снова повернулся к девочке с матерью и присел рядом с ними на корточки. Судороги у девочки наконец прекратились, она сделал несколько протяжных, глубоких вдохов, и задышала спокойно и размеренно, как положено спящему ребёнку.

— Теперь она будет спать. — сказал я матери как можно спокойнее. — Отнесите ее домой, и дайте отдохнуть. Когда проснётся, мало что будет помнить, но это нормально. Я буду здесь. Вернётесь без неё, и я вам все объясню, как быть и что дальше делать с этой хворью. Главное, не бойтесь ничего, с девочкой все будет хорошо.

Мать девочки бросила на меня робкий взгляд благодарности и беззвучно, сдерживаясь и кусая губы, заплакала. Ее муж, до сих пор не проронивший ни звука, наклонился и легко подхватил мирно сопящую дочь на руки. Выпрямился и внимательно посмотрел мне в глаза тяжёлым мрачным взглядом. После паузы сказал:

— Будь здесь, юродивый. За тобой придет человек. Вся Москва знает — купец Иван Ермолин добро помнит.

Когда они ушли дальше по улице, я вернулся обратно на паперть. Двух моих "товарищей" уже не было. То ли испугались, то ли решили попытать счастья где-то ещё, пока день не закончился. Тем лучше, мне спокойнее будет. Я опустился на теплую каменную поверхность паперти, и снова привалился спиной к стене. Вытянул ноги. Вот же ирония: первый день в новом мире, и сразу же эпилепсия. Судьба у меня такая, что ли, всегда и везде оказываться рядом с болеющими и страждущими?

Генерализованный судорожный приступ. Дух у нее молодой совсем, слабенький. Не справляется.

Я хмыкнул.

— Так это был ты?

Да.

— И где тебя носило?

В физическом воплощении сложно. Между духом и разумом не должно быть прямой связи. Но у нас особый случай, к тому же связь была налажена ранее.

— Ну, в таком случае, любезный друг, позволь поинтересоваться: что это ты мне устроил? Москва, шестнадцатый век, а я нищий и бездомный. Это ты назвал "хорошим вариантом"?

Все ещё лучше аденокарциномы желудка.

— Да ну тебя...

Спасибо на добром слове. Так что ты планируешь делать?

— Для начала хорошенько вымоюсь. Найду новую одежду. Разберусь, как тут все устроено. Найду жилье какое-нибудь. Придумаю, как на жизнь зарабатывать...

Отличный план. Надёжный, как швейцарские часы. Но я имел в виду девочку.

— А... Объясню родителям, что это за болезнь, что делать при приступе, как устроить быт, чтобы свести к минимуму провоцирующие факторы...

Мы можем ее излечить. Полностью.

— Что ты имеешь в виду?

Дух ответил не сразу.

Ты невнимательно слушал меня в прошлый раз. В основе большинства болезней лежат нарушения в течениях потоков жизненной силы. Духи тел следят за этим, и, при необходимости, исправляют. Если вы не мешаете. Ее дух молод и слаб, и не может справиться сам. Мы можем помочь ему. И ей.

— Хорошо, но... Ты же мой дух! Откуда ты знаешь о проблемах ее духа?! И что значит "можем помочь" ? Как?!

Ты прикоснулся к ней. Для меня этого достаточно, чтобы определить проблему. И точно так же я могу исправить нарушения потоков жизненной силы внутри её тела.

Я потряс головой.

— Погоди, не так быстро... Ты говоришь, что можешь ставить диагнозы и лечить через... прикосновение? Как... Подожди,так все эти наши целители, знахари...

Чаще всего лгут. Единицы действительно что-то могут, из числа тех, кто имеет тесную связь со своим духом. Отвечая на первый вопрос — я не ставлю диагнозы. Я вижу нарушения потоков силы в органах и тканях, и могу их исправлять. Для этого тебе нужно прикоснуться к человеку.

— Ух... Будь у меня в прошлой жизни такой помощник — далеко бы я пошёл.

Я был. И часто помогал тебе в виде интуиции. Врачом ты всё же считался неплохим, если помнишь.

Я задумался. Ну да, не раз бывало такое, что догадки о диагнозе приходили словно сами собой даже в сложных случаях, а люди с удивлением замечали, что им становилось заметно лучше буквально после первого осмотра.

— И что, ты вот так любую болезнь можешь...?

Не любую. Чтобы вылечить кого-то другого, кроме тебя самого, мне нужно тратить твою жизненную силу. Далеко зашедшие заболевания требуют много усилий. Твоей жизненной силы может не хватать. Тяжёлые травмы, шоковые состояния. Очень сложно с инфекционными, особенно паразитарными. У каждого возбудителя свой дух, своя сила. Здесь я могу только зарядить максимально иммунитет, и ждать, пока он сам справится, одновременно следя, чтобы не развилось что-нибудь аутоиммунное или гиперреакция. Поэтому в случае инфекции мы сразу подаем сигнал, чтобы вы могли вмешаться. Совсем невозможно с психическими. Это болезни разума, а не тела, и они вне наших возможностей.

— Угу... А мое нынешнее здоровье как? А то я после прошлого раза чего-то беспокоюсь.

Вши на голове и бороде, полный кишечник остриц. Поверхностный гастрит. Лёгкий авитаминоз. В остальном здоров. Биологически тебе лет двадцать пять - двадцать семь. Полноценное питание, гигиена, и проблем не будет.

На церковный двор вбежал босоногий мальчишка в простой белой рубахе и таких же штанах. Он неуверенно озирался по сторонам, и, увидев, как я разговариваю с пустотой, остановился.

— Господин купец Иван Ефимович Ермолин покорнейше просит... э-э... господина юродивого Василия посетить его двор.

И поклонился в пояс.

К этому моменту, покопавшись в памяти, я, к стыду своему, понял, что о Москве периода правления Ивана Грозного знаю исключительно по фильму "Иван Васильевич меняет профессию", и картине Репина, где собственно Иван Грозный нехорошо обходится с сыном. Шестнадцатый век представлялся мне эдакой совершенно глухой, непроходимой древностью. Я был уверен, что увижу деревянные избы, грязь, свиней и кур прямо на улицах.

Тем удивительнее оказалось увидеть истинную картину. Москва раскинулась передо мной чистыми и широкими деревянными мостовыми, каменными домами в два-три этажа, каждый - за собственной крепкой оградой с резными воротами. А оглядевшись вокруг, я понял, что значит "Москва златоглавая"... Множество золочёных куполов, увенчанных крестами, сияло под августовским солнцем во всех концах города, возвышаясь над домами. Отдельно выделялась колокольня Ивана Великого. Её купол венчал будто бы не отдельную постройку, а весь город целиком, укрывая его от любых невзгод и нечистых помыслов. Кажется, когда-то в прошлой жизни я слышал, что Иван Грозный специально запрещал строить в Москве здания выше этой башни.

Я остановился, пригладил бороду, и, с удовольствием окидывая взглядом пространство, произнёс:

— Красота-то какая! Лепота...

Сопровождавший меня мальчишка засмеялся:

— Люба Москва-то, сударь юродивый?

Ай, люба, паренёк, ты бы знал, как люба... В Москве двадцать первого века я когда-то прожил семь лет, пока учился в Сеченовском университете. Но та, что я видел сейчас перед собой, нравилась мне куда больше. Ни тебе назойливой вездесущей рекламы, ни бесконечно мигающих огней всех форм и размеров, ни автомобильных выхлопов... А главное — ни единого электросамоката!

Правда, что-то при всем этом меня незаметно нервировало, какая-то неправильность. Я прислушался к ощущениям, и внезапно понял. Тишина. Не полная гробовая, разумеется, а естественная тишина нормальной жизни. Не было той какофонии большого города, которая рядом с тобой, где бы ты ни прятался, и к которой привыкаешь в конца концов так, что перестаешь замечать. А вот отсутствие ее, поди ж ты, заметилось. А воздух какой чистый...

На улицах в этот полуденный час находилось довольно много и простого люда, и зажиточных горожан. Те, кто был одет побогаче — мужчины в начищенных сапогах, красных кафтанах , женщины в красных же платьях до земли и расписных платках на головах — никуда не торопились и не суетились, шли неспешно, иногда останавливались и раскланивались, встречая знакомых. Те, кто попроще - штаны, рубахи у парней, сарафаны да налобные венцы у девушек - не праздно гуляли, а явно занимались делами.

Не раз подходили ко мне.

— Благослови, божий человек!

В таких случаях я останавливался, принимал самый благолепный вид, какой мог, щедро осенял просителя крестным знамением — правильным, двуперстным, и молча важно кивал. Дескать, благословили, а теперь ступай, ступай себе, не отвлекай божьего человека. И шел дальше, мерно постукивая концом палки по дощатой мостовой. Хорошая палка оказалась, кстати, аккурат под мой немалый новый рост. Видать, изрядно предшественник отшагал вот так, ибо как раз там, где при ходьбе ладонь удобно охватывала посох, дерево отполировалось до блеска. Подошвы ног же огрубели настолько, что отсутствие обуви совершенно не причиняло дискомфорта.

Сориентироваться в улицах у меня не вышло. Слишком уж велика была разница в четыре с половиной века. В наше время, может, и улиц этих вовсе уже нет, а стоят на их месте торговый центр или многоквартирные дома. Надо будет как-нибудь выйти к реке, и прикинуть. Но это позже, потому мальчишка внезапно остановился и сказал:

— Пришли, сударь юродивый!

И пошел стучать в красивые деревянные ворота.

Нас быстро впустили, я вошёл во двор и осмотрелся. Двор купец Иван Ермолин держал большой, со множеством построек. Над некоторыми вился дымок. Слышалось лошадиное ржание, голоса работающих людей. Дом возвышался над всем. Первый этаж - каменный, крашеный все той же белой известкой. Второй - деревянный, ещё не потемневший от времени. Окна большие, украшенные, как и ворота, резными же наличниками и ставнями.

Хозяин тут же вышел из дома и подошёл ко мне. Оглядел с ног до головы, затем вытер красное лицо от пота широкой ладонью. Я поклонился (благо, насмотрелся по пути, как это делается).

— Здрав будь, боярин.

Тот фыркнул.

— Охолони... Какой я тебе боярин? Купец я, Иван Ефимович, из Ермолиных. А ты, стало быть... — и посмотрел на меня выжидающе.

Я пожал плечами.

— Васька-юродивый, кажется.

Иван Ефимович кивнул.

— Сюда давай, под навес вот... Солнце печёт.

Он снова протер лицо, на этот раз платком, который вытащил из кармана, и указал рукой на небольшой деревянный навес, что-то вроде дачной беседки, под которым стояли простой стол, а с двух сторон от него две лавки. Хозяин сел на лавку, мне жестом указал на противоположную. Повернулся вполоборота ко двору, где пробегала молодая девушка в простом сарафане.

— Алёнка... Алёнка! А ну, подай морсу холодного, мне и гостю.

Девушка подошла ближе, бросила на меня взгляд, и я увидел, как она вдруг побледнела, словно от испуга. Кивнула, попятилась, не сводя с меня глаз, потом развернулась и побежала прочь.

— Вот ведь чумная... — проворчал Иван Ефимович. — Будто юродивых не видела...

Алёнка вернулась с запотевшим глиняным кувшином и двумя деревянными кружками, поставила на стол, поклонилась.

— Ступай... — махнул рукой Ермолин, и налил по кружкам. Одну подвинул мне. Я осторожно попробовал, и после первого глотка с удовольствием осушил кружку чуть не до дна. Сам Иван Ефимович тоже вволю напился, и со стуком поставил кружку на стол.

— А теперь, юродивый... — он посмотрел на меня из-под бровей, — толкуй. Дочка спит покудова...

Я заговорил.

— Самое главное, Иван Ефимович, что ваша дочь не одержима никакими бесами. Это такая болезнь... хворь. Эпилепсия. По-вашему — падучая.

Ермолин вытер усы и бороду и тяжело вздохнул.

— По-вашему... А то я не знаю. Чай, не глупее вас, немчинов. Не впервой у нее. Уж и заговаривали, и отмаливали, и лекарям показывали, и травникам, а все без толку. Как жара, али в светлице душно натоплено, так и трясет. Бывал тут зимой один, тоже из ваших, из немчинов... Сказывал про хворь. Кровь велел пускать, да голодом морить... Вот... А девка на глазах сохнет...

Вот и причина.

Я мысленно застонал.

— Иван Ефимович, нельзя, нельзя!... Какое кровопускание, какой голод... Девочке наоборот, силы нужны, и покой!.. Кормите её, хорошо кормите, мясо жирное, молоко... А сладкого, наоборот, не давайте, совсем не давайте, избыток сахара может провоцировать приступы...

Иван Ефимович пробурчал про себя:

- А жена, Марья, ей все мед да пряники тайком подсовывает... Одна она у меня, Софья-то, понимаешь, юродивый? Не дал Господь наследников... Ей на выданье скоро, а кто ж такую хворенькую возьмёт... Хоть сундук золота в приданое дай... Сам помру, а дело оставить некому будет...

Я продолжал:

— И старайтесь обеспечить девочке... Софье, покой. Яркий свет, резкие звуки, усталость, сильные волнения - от всего этого приступы и случаются. Есть и другие причины, конечно, но, если следовать этим правилам, частоту приступов можно заметно снизить. Травы давайте успокоительные, валерьяну там, пустырник, кипрей... иван-чай, то есть...

Ермолин вдруг резко перегнулся через стол, схватил меня за руку, не обращая внимания на грязь и запах, пытливо заглянул мне в лицо, и тихо, но с жаром, пылко спросил:

— А излечить дочку можешь, юродивый? Ты же божий человек, твое слово силу имеет... Христа ради прошу, помоги, ничего не пожалею, вот те крест...

И, как водится, перекрестился трижды, не выпуская в то же время мою руку.

Вот так удача... А я уже задумался, как его уговорить пустить ещё раз осмотреть девочку.

Я медленно, серьезно кивнул.

— Могу, Иван Ефимович. Только надобно мне для того руки на нее возложить.

Десяти минут будет достаточно.

Глаза Ермолина загорелись, как у человека, получившего нежданную надежду, когда, казалось бы, все уже окончательно потеряно.

— Пойдем!

Он вскочил, потянул меня за руку.

— Пойдем, в светлице она... Да пойдем же скорее!

Я вытянул из-за стола ноги, и с сомнением оглядел. С такими ногами не в светлицу, а, в лучшем случае, на скотный двор... Да и то, свиньям будет неприятно.

Иван Ефимович увидел, и всплеснул руками.

— Да ты что, юродивый, ты что!.. Плюнь, пойдем, Христом богом молю... Намоют, дело нехитрое...

Я с сомнением сказал:

— Иван Ефимович, может, лучше все же подождем, пока Софья проснётся?

Нет. Сейчас подходящий момент. Ее разум не помешает духу. Если будет бодрствовать, испугается, будет нервничать. Это осложнит работу.

Ну что ж, подходящий, значит, подходящий...

— А впрочем, не будем тянуть. Веди, Иван Ефимович, а то неведомо мне, где светлица.

О том, что мне неведомо, собственно, и что такое "светлица", я говорить не стал.

Иван Ефимович шел быстрым шагом, чуть не бегом, то и дело оглядываясь, в обы убедиться, что я иду следом. Он провел меня в дом, сквозь прохладное полутемное помещение первого этажа, разделенное внутри, по крутой деревянной лестнице, наверх, и распахнул дверь.

Мы вошли в большую, светлую комнату. У дальней стены стояла русская печь, ближе к центру стол, накрытый белой скатертью. В одном из углов, высоко, отдельная полочка с иконами. Полы дощатые, чисто выскобленные. Большой сундук, накрытый вышитым полотенцем. Не дом, а музей русского быта. Иван Ефимович стянул сапоги у самого порога, и потянул меня дальше, через всю комнату, к ещё одной, но уже маленькой двери.

Чтобы войти в светлицу, мне пришлось сильно пригнуться. Дочь купца, Софья, лежала на постели, а ее мать, Марья, сидела на кровати рядом. Она держала спящую девочку за руку, и что-то едва слышно шептала про себя.

Когда вошли мы с Иваном Ефимовичем, она подняла глаза, вскочила, схватила платок, и быстро накинула его на голову. Посмотрела вопросительно на мужа, и поклонилась. А потом бухнулась на колени.

— Встань, Марья... — негромко сказал ей муж, и, взяв за руки, помог подняться. — Господь наш избавителя послал... Не зря день такой сегодня...

Я подошёл ближе к кровати девочки, поставил посох у стены.

— Иван Ефимович, а сколько лет дочке?

— Десять по весне стало...

Не выглядела Софья на десять лет, никак не выглядела. Маленькая, худенькая, бледная.

— Задержка развития? Может, натальное какое поражение ЦНС?

Нет. Просто порода такая, посмотри на мать. К тому же, последние полгода девочку усиленно морят по велению заезжего лекаря.

— Что мне нужно сделать?

Ты действительно хочешь этого?

— Что за вопросы? Разумеется, хочу, иначе зачем бы я сюда пошел вообще? Девочку спасать надо.

Положи руки ей на голову, и дай волю своему желанию. Остальное сделаю я.

Иван Ефимович тихо подошёл ближе и шепотом спросил:

— А ты с кем сейчас толкуешь, юродивый?

Я замешкался на мгновение, а потом многозначительно ткнул пальцем в потолок. Иван Ефимович понимающе кивнул, и отошел обратно, к жене, которая стояла у стены, молитвенно сложив руки перед грудью.

Что ж... Приступим.

Я опустился на колени рядом с изголовьем и протянул руки к голове девочки.

Перекрестись.

— Что?

Перекрестись, дубина. Трижды.

Я послушно трижды перекрестился, и осторожно, стараясь не потревожить спящего ребёнка, положил руки ей на голову. Не удержался, и ласково погладил по мягким волосам. Софья слабо вздохнула и застонала. Мать тут же рванулась вперёд, но Иван Ефимович удержал ее.

— Не мешай, Марья...

Я начинаю. Приготовься, может быть неприятно.

Ладони закололо тысячами мелких игл. Потом появилось тепло, сначала немного, но с каждой секундой сильнее. Я чувствовал, что сквозь мои руки словно струится горячая вода. Терпимо, в общем-то, хотя изначально я вообще не предполагал, что этот метод лечения будет создавать мне какие-то неудобства.

В висках застучало.

Терпи, осталось немного.

— Да терплю уж, не бросать же на полпути.

Почти всё... Всё. Девочка здорова. Потоки стабильны, очагов патологической активности нет.

Я, пошатываясь, встал на ноги. Голова кружилась. Я схватил посох и опёрся на него.

— Дух, какого...

Я предупреждал. Ты отдал ей часть своей жизненной силы. Это пройдёт, нужно поесть и отдохнуть.

Я повернулся к родителям, и выдохнул:

— Все, Иван Ефимович, Марья... Здорова дочка. Нет у нее больше падучей.

Принюхался.

— И это... Окно откройте, что ли. Пусть проветрится комната. А то проснется Софья, а у нее бомжами немытыми воняет.

Софья улыбалась во сне. Лицо ее порозовело, и девочка уже совсем не выглядела больной. Мать подбежала к кровати, замерла на мгновение, и принялась целовать дочку в лоб, чуть не плача от радости.

— Софьюшка... Доченька... Господь наш избавитель...

И быстро зашептала молитву.

— Как благодарить тебя, юродивый? —негромко спросил Иван Ефимович. Он сам едва сдерживался, глаза покраснели, видно было, как хочется ему обнять и расцеловать жену и дочь. — Чего хочешь, проси, ничего не пожалею...

Я усмехнулся, продолжая опираться на посох для надёжности.

— Иван Ефимыч... Будь человеком, дай пожрать, а?

***

Оказалось, что в честь дня Преображения (так иначе называли Яблочный Спас), и без моей просьбы планировался небольшой праздничный ужин. За общий стол меня, впрочем, не пригласили, а накрыли все под тем же навесом на дворе. Странным образом здесь сочеталось и уважительно-подобострастное отношение к юродивым, вроде меня, и опасливо-настороженное. С одной стороны, просили благословения, с другой, могли и прочь погнать.

На стол мне поставили два пирога, один, судя по запаху, с яблоками, другой с рыбой, да кувшин кваса. Пироги были ещё горячие, и аппетитно исходили паром. Подавала все те же странная дворовая девушка Алёнка. Она поставила блюда на стол, но не ушла, а осталась стоять рядом, буравя меня глазами, словно ожидая чего-то. Жрать хотелось страшно, а под присмотром как-то неудобно. Так и будет стоять, что ли?...

— Дыру прожжёшь... — буркнул я, придирчиво выбирая кусок.

— Ой...

Алёнка испуганно выпучила глаза.

Я сделал страшное лицо, наклонился к ней и басом сказал:

— Бу-у!

Алёнка что-то жалобно пискнула, развернулась на месте, махнув подолом, и умчалась прочь.

Все же есть некоторые плюсы в том, чтобы быть юродивым. Многое сходит с рук. Я потащил с блюда кусок пирога.

Иван Ефимович появился, когда я держал в каждой руке по последнему куску пирогов, откусывая от каждого по очереди. Он уселся на лавку напротив.

— Спасибо тебе, Василий-юродивый.

Я отмахнулся, продолжая жевать. Дескать, ерунда. Ефимыч покивал, думая о чем-то своем. Потом снова позвал Алёнку.

— Мяса подай гостю.

Та явно опешила.

— Иван Ефимович, так ведь... Не готовили нынче...

— Подай. — с нажимом повторил купец. — Коли нет, так в погреб спустись, колбасы принеси.

— Иван Ефимович...

— Не перечь! Кому перечишь, дурная? Вот батюшке твоему пожалуюсь, пущай тебя обратно в слободку вашу забирает! Сказано, неси, значит неси!

Алёнка, чуть не рыдая, убежала, но скоро вернулась с порезанными на части двумя кругами домашней копчёной колбасы на блюде. Поставила на стол.

— Не побрезгуй, отведай. — Иван Ефимович подвинул блюдо в мою сторону.

Меня долго уговаривать не надо было. Я цапнул с блюда кусок, и сунул в рот. Хороша колбаса. Правда, соли маловато.

— Так, стало быть, Христа ради юродствуешь?

— Угу. — я кивнул с набитым ртом.

Иван Ефимович медленно задумчиво покивал, и вдруг резко ударил кулаком по столу.

— Так почто же ты, пёс лукавый, в пост мясо вкушаешь?! — с горечью спросил он. — Али я нехристя-безбожника в свой дом пустил? Говори, как есть, кто таков!

Кусок колбасы встал поперек горла.

— А мне ведь сразу показалось, что с тобой неладно... Чудной больно... Думал, дурак, да уж толкуешь складно да ладно, дураки так не умеют... Говоришь, Христа ради, а сам оскоромился, и креста перед едой не положил на чело... Как есть нехристь... А я тебя в дом пустил...

Иван Ефимович обхватил голову руками.

— Что и думать, не ведаю... Софья, как проснулась — радостная, улыбается. Говорит, сон, мол, батюшка видела, как сошел с небес ангелочек малый, весь золотом сияет, да молвил мне, что я теперь совсем здоровая... — глухо продолжал он.

Девочка увидела своего духа, будучи в физическом воплощении. Очень крепкая связь. У нее огромный потенциал.

— Кому и верить... Господи, помилуй... — Иван Ефимович перекрестился. — А ведь по всему выходит, что ты тать беглый... Из немцев, оттого и порядков наших не блюдешь... Личиной юродивой прикрылся... Какой грех на тебе, от кого таишься, про то и знать не желаю... А уж чем чудо творишь — одному Господу и ведомо, он тебе и судья, не я...

Я откашлялся.

— Иван Ефимович...

Он снова ударил кулаком по столу.

— Молчи, молчи, лукавый! — Иван Ефимович несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. — Ты вот что... За Софью тебе век благодарен буду, молиться стану, за здравие поминать... А только уходи. Нет тебе места в этом доме. Не за грех твой тайный, за то перед Господом отвечать станешь, как время придёт... За ложь твою поганую. Уходи подобру. Так и быть, никому не скажу.

Я хотел было сунуть в рот ещё кусок колбасы, но вовремя одумался. Не стоило зря смущать человека, который и без того в полном смятении.

— Знаешь, что, Иван Ефимович... — сказал я негромко. — Ты вроде мужик толковый, неплохой. Не хочу, чтобы ты попусту терзался. Нет у меня ни греха за душой, ни худого в мыслях. Давай так: я тебе всю правду, как на духу, а ты уж сам реши, верить или нет. Договорились?

Он выпрямился, нахмурился и спросил с подозрением, словно ожидал какой-то совсем другой реакции.

— Мужики в поле пашут... Поклянешься?

— Легко.

— А крест поцелуешь?

— Да сколько угодно.

Иван Ефимович трясущимися руками вытащил из-под ворота рубахи немалый деревянный крест на длинном шнурке, и, не снимая с шеи, протянул мне.

— Целуй да клянись.

Я послушно трижды поцеловал крест.

— Так вот, Иван Ефимович, дело тут такое... Ты, в общем-то, прав. Я не местный, но никакой не немец. Русский я, с ног до головы. А порядков не знаю... Зовут меня Максим Юрьевич Романов, а вовсе не Васька-юродивый. Я врач, по вашему — лекарь, знахарь, что ли...

Иван Ефимович крякнул.

— Романов? А не из...

— Не перебивай, Иван Ефимович. Так вот... Родился я далеко в будущем, понимаешь? Лет через четыреста. Но так вышло, что там я умер, а здесь возродился, только вот сегодня утром, в теле вот этого самого Васьки. А заодно получил дар лечить больных.

Иван Ефимович нахмурился.

— А что, через четыреста лет уже и поста не блюдут?

Ох, Иван Ефимович, знал бы ты, чего там только не "не блюдут"... Кондратий бы тебя схватил, как пить дать.

— Там... Другие порядки будут. Да неважно это. Главное, что я не по злому умыслу, а по незнанию. Не колдун я, и не безбожник, и даже не тать беглый. В жизни никому зла не творил, и не собираюсь. Веришь ли, Иван Ефимович?

Тот поскреб переносицу.

- Там умер, стало быть, а тут воскрес... А складно выходит... И день-то подходящий... И имя подходящее, аккурат на Максима Исповедника...

Он глянул на меня.

— А ведь, коли не лжешь, по всему выходит, что ты блаженный и есть. Через благодать Божью воскрес да умение лекарское обрёл.

То есть вот такой вариант в его картину мира вполне вписывался, а что кто-то не в тот день кусок колбасы съел — так чуть не до истерики! Чудное время, однако.

—... а лгать ты, креста целовавши, не должен... — продолжал задумчиво уже больше про себя Иван Ефимович. — Стало быть, блаженный и есть... А что порядков не блюдешь, так на то и юродивый... Ох, Максим, Романов сын, запутал ты меня! Блаженный, юродивый...

Я поднялся.

— За еду спасибо, купец Ермолин. А скажи, где бы переночевать можно?

Иван Ефимович вдруг схватился за сердце.

— Так что же, выходит, я Божьего человека блаженного оскорбил да погнал? Ох ты мне... Господи, помилуй грешного...

Он повалился на колени, продолжая бормотать, и принялся кланяться лбом до земли.

— Помилуй, помилуй...

Я вздохнул. Происходящее начинало утомлять. То еретиком да беглым разбойником называют, то в ноги падают после рассказа, который в моем времени привел бы меня прямиком в психушку. Из крайности в крайность.

— Встань, Иван Ефимович, и успокойся. Ничего плохого ты не сделал, и греха на тебе за то нет. За семью да дом радел, дело благое. Встань, говорю, благословить тебя желаю.

Поднимать его пришлось силой, вставать добровольно Иван Ефимович категорически отказывался, продолжая колотиться лбом о землю. Я трижды перекрестил его.

— А все-таки скажи, где переночевать можно?

— Да куда же... Тут оставайся, нельзя божьего человека гнать... — забормотал Ермолин.

— Иван Ефимович... Охолони, а? Сколько можно, вроде мужик в летах, а паникуешь, как дитё малое. Нормально все, говорю, не в обиде я. А оставаться — хуже будет. Люди твои дворовые все шептаться станут да страху наводить, а там и по городу сплетни пойдут, жизни тебе да семье совсем не станет. Надо оно тебе? Вот и я думаю, что не надо. Говори, куда податься можно, да пойду я. А то дело к ночи, а в августе ночами зябко уже.

Иван Ефимович дрожащим голосом сказал:

— А там же, при церкви, богадельня есть... Божьего человека завсегда примут... вот я сейчас человека кликну да слово замолвлю...

Слово он замолвил крепко, потому что в церковную богадельню меня провели без всяких вопросов. И на этом мое впечатление о Москве шестнадцатого века, как о лубочном городе с открытки, рассеялось без следа. Богадельня напоминала в лучшем случае локацию из хорошего фильм ужасов.

Она представляла собой небольшое каменное строение в один этаж, с узкими окнами и скатной крышей, и находилась на самых задворках церковной территории.

Отвратительный запах ударил в нос ещё за несколько шагов до входа, перебив даже мой собственный, с которым я уже отчасти свыкся. А уж когда я потянул на себя скрипучую дверь, волна тошнотворной вони окатила меня с ног до головы. Я закашлялся, стараясь удержать внутри недавно съеденное.

Запах немытых тел, пота, испражнений... Кроме того, внутри было темно. Последний вечерний свет почти не попадал внутрь через маленькие оконца под самым потолком. Я попытался присмотреться, не входя внутрь, и увидел множество тесно стоящих, грубо сколоченных коек, на которых лежали или сидели люди. Кто-то лежал, скрючившись, и надсадно кашлял, кто-то сидел и раскачивался, обхватив себя руками и мыча. У самого порога кто-то лежал прямо на полу. Он недовольно заворчал и отодвинулся с моим появлением. По ноге пробежало что-то мягкое и пушистое.

— Господи, помилуй... — потрясённо пробормотал я, и уже машинально перекрестился. — Это что за...

Откуда из дальнего, самого тёмного угла, раздался хриплый голос.

— О, Васька явился, гулёна! Пожрать есть? Заходи давай, чего встал, как истукан!

Кажется, кто-то помахал мне рукой.

В прошлой своей жизни мне, конечно, доводилось видеть всякое. Притоны, провинциальные приюты и дома ухода, но это... Я почувствовал, как волосы на голове шевелятся от ужаса. Сунул пятерню в спутанные космы, и понял, что это вши обрадовались возвращению в родную обстановку. С отвращением вытер раздавленное насекомое о стену, и подумал, что на улице, скорее всего, будет не очень холодно, а ночёвка на свежем воздухе, в общем-то, полезна для здоровья.

Я закрыл дверь, и пошел куда-то дальше по церковному двору, чтобы найти место, куда не доносилась бы вонь. Сделать это оказалось непросто, потому что запах словно намертво впитался в мои тряпки и волосы. В конце концов, я просто упал на траву, и молча уставился на ярко-алое заходящее солнце. Кажется, такой цвет означает, что завтра будет ясная погода...

Многовато событий для одного неполного дня. Церковь, лечение Софьи, выяснение обстоятельств с Иваном Ефимовичем... Усталость навалилась как-то разом, захотелось лечь и заснуть. Интересно, который час? Наверное, ещё и девяти нет. Прежде я редко ложился спать раньше полуночи.

Здесь живут по солнцу.

— Да понятно... — вяло ответил я. — С закатом ложатся, с рассветом встают... Или это называется "с петухами"?

"С петухами" означает ещё до рассвета.

— Угу...

И тут до меня окончательно дошло, в какой ситуации я оказался. Электричества нет, интернета, смартфонов, автомобилей... Простейших лекарств... Водопровод, канализация... Я застонал. Кажется, где-то глубоко внутри, подспудно, я до сих пор был уверен, что этот мир просто играет со мной, припрятав все привычное где-то за декорациями каменных палат, дощатых мостовых и церквей, как в телешоу, и, когда наиграется, жизнь станет более-менее прежней. А декорации взяли да и оказались самой что ни на есть реальностью.

— Ты видел, что там внутри творится?! Это же... Да если смывы взять, учебник инфекционных болезней покажется сборником детских сказок! Вши, глисты, дизентерия в полный рост... Там же даже туалета нет!

Я вспомнил о кашляющих.

— Ещё и туберкулёз наверняка!

Это шестнадцатый век. Таковы реалии их жизни. Это все воспринимается совершенно обыденно. Они не знают, что можно как-то иначе.

— Теперь это реалии и моей жизни, знаешь ли. И мне эти реалии совершенно не по нраву.

Тебе придется свыкнуться. Как ты правильно заметил, теперь это и твоя жизнь. И тебе придется принимать ее правила.

Я не стал отвечать. Солнце почти село, и густая темнота августовской ночи опустилась на двор, Потянуло свежестью. Зазвенели осмелевшие комары, застрекотали кузнечики.

— Слушай, а не многовато ли правил?

Я сорвал травинку и сунул в зубы. Потом откинулся на спину и сцепил руки за головой.

— Я же всю свою жизнь так и жил — по правилам. Сюда не лезь, туда не высовывайся... Как бы чего не вышло... Работа по графику, отдых по графику... О чем думаешь, о чем мечтаешь — никому не интересно... Туда-сюда, день за днём, рот не открывать, глаза не поднимать, голоса не подавать... Оболочка есть, а человека в ней будто и нет... Даже сейчас, вот там я умер, а ведь это же вообще ничего не значит...

Умер Максим, да и х...

—Дурацкие у тебя шутки.

Извини. Так о чем ты мечтал?

— Что..?

Ты сказал, что никому не было интересно, о чем ты мечтал. Мне интересно. О чем?

— Да блин, сложный вопрос... Мне кажется, с какого-то момента я вообще перестал мечтать о чем-то. Это было... — я задумался. — Страшно было мечтать, понимаешь?

Понимаю.

— Если я думал о том, чего действительно хочу, человек внутри моей оболочки просыпался и возмущался. Напоминал о себе, требовал жить, а не существовать, не просто выполнять функцию, которую от тебя требует мир. А разорвать этот замкнутый круг... Ну, наверное, возможности были... Но тоже страшно.

Я выплюнул пожеванную травинку, и сорвал новую.

И все же.

— Да не знаю я... Думаешь, кто-то когда-то для себя прямо так формулирует? Мечтаю, мол, о том-то и том-то? Это ж как ощущение скорее, стремление. Как будто тянет тебя куда-то.

Я смотрел в небо, где появлялись первые звёзды.

— А если это все не просто так? Может, это и есть мой второй шанс? Шанс жить, быть собой, делать то, что считаешь действительно нужным...

Например?

— Вот прицепился... Людям помогать! Лечить, чтобы не страдали зря! По-настоящему помогать, а не по стандартам и клиническим рекомендациям!

И как ты себе это представляешь?

— Как угодно. Тут же поле непаханное. Сколько всего можно привнести... Асептика, антисептика, гигиена... Вакцинация... Лекарства...

Напоминаю, что это шестнадцатый век. Фармакологических лабораторий и промышленности здесь нет.

— Всегда можно с чего-то начать. Да и я не тороплюсь. Я сделаю все, чтобы изменить этот мир — мой мир — к лучшему. А ты будешь помогать.

Предупреждаю, что смерть на костре по обвинению в колдовстве довольно болезненна.

— Двум смертям не бывать.

Твой случай будет первым.

— Завтра же и начну. Сначала приведу себя в порядок. Помоюсь по-человечески где-нибудь, космы эти отстригу. Одежду найду. Побреюсь...

Не вздумай.

— Что?

А ты видел здесь хоть одного мужчину без бороды?

Я задумался.

— Хм... Не принято?

Скажем так, категорически запрещено. Мужчина без бороды - либо колдун, либо содомит. Неизвестно ещё, что хуже. Может, перед тем, как менять мир, стоит сначала немного его изучить? Так сказать, прочитать инструкцию?

— По ходу разберёмся...

***

Если кто-то считает, что спать ночью в августе на траве приятно, он сильно ошибается. Во-первых, меня практически до костей обглодали комары. Назойливый звон над ухом не прекращался ни на секунду, и я толком даже не мог заснуть. Может быть, местные коренные и привычные, но я-то воспринимал все как человек двадцать первого века! И спать я привык к темноте, тишине и, желательно, с подушкой. Это — во-вторых. Потому что хотя бы более-менее удобно улечься не получалось. Я пытался положить под голову то кулак, то локоть, но не выходило. В-третьих, холодно стало почти сразу. А под утро стало ещё и мокро, потому что выпала роса. В-четвёртых, оказалось, что, когда дух говорил "с петухами — это ещё до рассвета", он слегка преуменьшил. Петухи начали орать очень, очень задолго до рассвета. Никогда бы не подумал, что в Москве может быть столько петухов.

Словом, утро я встретил в отличном настроении, свежим, бодрым и полным сил. Один в один, как после ночного дежурства. Благо хоть, в поликлинику на утренний приём не надо идти...

Я протер лицо ладонями, встал и потянулся. А потом внезапно стал делать зарядку. Внезапно потому, что в прошлой жизни никогда этим не страдал, и хотя часто себя за это корил, но сигарета и кофе с утра были все же привычнее и приятнее. А тут на-ка, тело буквально само потребовало разогнать кровь, будто по привычке. Я тянулся, крутился, приседал и отжимался, с удивлением прислушиваясь к новым ощущениям, и понял, что телу это нравится. Продолжал до тех пор, пока не заметил, как на меня пялятся церковные работники. Ну и пусть пялятся. Я юродивый, с меня спроса нет. Ещё и посохом от души помахал, впервые обратив внимание, что оголовье его оковано железом.

Потом направился к выходу с церковного двора. Надо найти возможность помыться, где угодно. Вчера я мало обращал внимание на состояние своего тела, но сейчас в полной мере ощутил, сколько на мне грязи, и как я пахну. Неудивительно, что в богадельне меня считали за своего. Под спутанными волосами кожа головы покрыта коркой из-за постоянных укусов вшей, зубы, хотя и целые и в полном составе, чистки не знали, кажется, вообще никогда. Отвратительно.

Я несколько раз медленно сжал и назад кулаки. По сравнению с, опять же вчерашним днём тело ощущалось иначе. Впервые оказавшись в нем, я чувствовал себя неуклюжим, восприятие страдало. Я стал намного выше, руки и ноги — длиннее, и оттого поначалу казалось, что земля внизу стала намного выше дальше, словно к глазам приложили бинокль обратной стороной. В течение жизни человек настолько привыкает ко многим ощущениям, что попросту перестаёт их замечать, но, стоит им как-то изменится — и мозг впадает в панику, пытаясь перестроиться под новые условия. Что-то подобное происходило и со мной вчера.

А сегодня тело сидит на мне (Господи, помилуй, какая дурацкая формулировка-то) как влитое. Как идеально сшитый по индивидуальным меркам у лучшего портного костюм. Очень приятное чувство, надо заметить.

Адаптация закончена. Пока ты спал, я немного поработал с проприоцепцией. Заметил, что тебе сложно было, и ускорил процесс. Советую приложить некоторые усилия, и прекращать думать "оно". Теперь мы одно целое.

Начинался мой второй день в качестве юродивого в Москве шестнадцатого века. У меня до сих пор не было еды, нормальной одежды, крыши над головой, и даже понимания того, как ты все устроено, и как мне стоит держаться. При этом я умудрялся сохранять относительно хорошее настроение. Я шел по незнакомой улице, подставив лицо лучам утреннего солнца, и насвистывал какую-то мелодию.

Кое-что пришло в голову.

— Слушай, а почему он... Я... такой здоровый?

Что ты имеешь в виду?

— Буквально. Ты же видел тех несчастных в богадельне — сплошь доходяги. А я... подозрительно здоров и физически развит для нищего бродяги. Тебе так не кажется?

Определённо, да. Однако я не могу объяснить этот факт. Могу лишь предположить, что предыдущий владелец тела не так давно попал в эту жизненную ситуацию.

— А что с ним вообще произошло?

Опять-таки, что ты имеешь в виду?

— Как вышло, что это тело оказалось свободно?

Связь его разума с телом и духом сильно ослабла, практически исчезла. Разум покинул их.

— Сошел с ума?

Можно и так сказать.

В целом, логично. Если несчастный здоровяк съехал с катушек, то вполне мог оказаться на улице, а до того быть...

— А кем он был?

Этого я не знаю.

Главной задачей на сегодняшний день оставалось найти возможность помыться и чистую одежду. Поначалу я всерьез собирался пойти к Ивану Ермолину и попроситься в баню, но, к счастью, вовремя сообразил, что не стоит создавать проблемы неплохому человеку. Скорее всего, и так уже все окрестности знают о моём вчерашнем визите, и повторное появление юродивого привлечет лишнее внимание к купцу и делам его семьи.

Второй мыслью было попытаться найти общественную баню. Но как? Спросить у прохожих? Сомнительно, что юродивый, следящий за гигиеной, считается здесь чем-то обыденным. Да и есть ли здесь общественные бани? Когда они появились? Я не помнил таких деталей в истории Московского царства.

Итогом таких размышлений стал неутешительный вывод: мыться придётся в реке, без мыла, и, судя по всему, тайком. Поиски же одежды и вовсе выглядели задачей нерешаемой. Ну не может юродивый прийти в лавку и выбрать себе штаны и рубаху. Негоже ему таким мирским заниматься, он о высоком должен думать.

Я преградил дорогу мужичку, который быстрым шагом шел по улице мне навстречу.

— А скажи, почтенный, как бы отсюда к реке выйти?

Мужичок поднял голову и посмотрел на меня с недоумением. Потом нахмурился.

— А ну, поди прочь! — он топнул ногой. — Ходят тут всякие... Здоровый вон какой, а побираешься, ещё и божьим человеком прикинувшись! Господа побойся!... Поди прочь, сказано!

Он перекрестился.

— Господи, помилуй...

И быстро пошел дальше.

Я пожал плечами. Ну что ж... Отрицательный результат — тоже результат. Зато теперь я знаю, что снова сделал что-то неправильно. Глядишь, так, когда-нибудь, методом тыка, и научусь вести себя правильно. Но все же забавно: то на коленях благословения просят, то прочь гонят, как собаку. В интересное время живём, товарищи!..

С третьего раза мне все же указали дорогу. Пожилая женщина в длинном, до земли, красном сарафане, и неизменном, туго повязанном и перетянутом цветастой лентой платке на голове, махнула рукой.

— Туда ступай. Через Стрелецкую слободку прямиком, оттуда вниз, да и выйдешь.

Я поклонился в пояс и осенил женщину крестом.

— Помилуй тебя, Господи.

Солнце стояло ещё невысоко над горизонтом. Я посмотрел в небо, прикинул насчёт указанного направления. Юго-запад. Красная ветка, получается, в сторону Воробьевых гор. Ну, дай бог, к обеду доберусь.

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь в Москве я буду ориентироваться по солнцу... Я шел, стараясь оставлять светило за левым плечом, иногда оборачиваясь, чтобы убедиться, что держу правильное направление.

Поначалу улицы располагались прямо, пересекаясь с другими улицами под такими же прямыми углами. Дома здесь были каменные, двух- и трехэтажные, каждый двор окружен собственной крепкой оградой с воротами. Настроение, несмотря на все сложности, поднялось, и я даже начал напевать.

— Маруся... От счастья слёзы льёт... Как гусли...

Твое эмоциональное состояние чрезмерно подвержено влиянию внешних неконтролируемых факторов.

— А?

Я остановился.

Ты слишком впечатлителен. Это признак эмоциональной незрелости, и плохо сказывается на твоём объеме жизненной силы. Тебе стоит уделять внимание самоконтролю и концентрации.

— Ну, спасибо. Я ещё и незрелый, значит?

К сожалению, это весьма распространенная проблема людей твоего времени.

— И что мне теперь, медитировать, что ли?

Вполне, как один из вариантов. Раз уж ты, как я понял , собираешься продолжать использовать свою силу для помощи людям в случае необходимости, тебе следует учиться рационально распоряжаться ею. Ты потратил совсем немного на лечение Софьи Ермолиной, и то почувствовал себя нехорошо. Объем твоей жизненной силы не бесконечен.

— Угу. И как его увеличить?

Физическое и ментальное здоровье. Состояние гармонии с собой и окружающим миром.

— Понял, принял.

Вскоре каменные палаты вдоль улиц сменились домами поскромнее, в один этаж, или с деревянным вторым, каким владел и купец Ермолин. Стрелецкая же слобода и вовсе оказалась деревянным городком за отдельным частоколом. По-крайней мере, я надеялся, что не ошибся дорогой, и не забрёл куда-то не туда.

Я прикинул в уме. Обходить — это минимум ещё пара-тройка километров вдоль стены по грязи и траве. Напрямую... Ну, должны же быть ещё одни ворота в противоположной стене частокола слободки, правильно? Так что я перекрестился и вошёл.

Я ожидал увидеть что-то вроде военного городка, совмещенного с полигоном, стрельбищем и плацем, но ошибся. Вполне обычный квартал, с обычными звуками и запахами повседневной жизни. Откуда-то слегка тянуло дымом и вкусно пахло свежим хлебом.

Дома здесь были исключительно деревянными, двухэтажными, похожими друг на друга, и расположенными в строгом порядке вдоль не самых широких, но вымощенных досками улиц. Выглядело так, будто при строительстве слободы использовался четкий план. Уже много позже я узнал, что таких слобод в Москве была не одна и не и две, а по отдельной на каждый стрелецкий полк. Строились они действительно по строгой планировке, а внешняя стена по возможности ставилась в форме правильного прямоугольника.

Я ещё раз взглянул на солнце, чтобы не потерять направление, и пошел по улице вперёд, стараясь не задерживаться. На улицах слободы в это время находилось не так много людей, но даже так я быстро оказался в центре внимания. Подобные мне вряд ли часто захаживали сюда, так что на меня оборачивались, провожали глазами. Пару раз пришлось остановиться и благословить просящих. Особенно пристально следили за мной крепкие молодые парни и мужчины в одинаковых коротких кафтанах, напоминающих форму. Для себя я решил, что это и есть те самые стрельцы, которым обязана названием слобода, и, по всей видимости, в их обязанности входило следить за порядком. Трое стрельцов стояли в тени навеса у ворот одного из дворов, о чем-то негромко говорили, но, когда я проходил мимо, разом замолкли. Один из них разглядывал меня совсем уж пристально и подозрительно, без тени стеснения. Мне стало некомфортно, я ускорил шаг, и успел отойти довольно далеко, когда этот молодой парень, так и провожавший мою спину хмурым взглядом, вдруг сорвался с места и побежал куда-то прочь по улице.

Мне в очередной раз повезло, и я добрался до противоположных ворот, ни разу не свернув с главной улицы. Я вышел из слободы, спустился чуть по петлявшей в высокой траве тропинке, и осмотрелся. Что ж, память о временах студенческой жизни меня не подвела, и я действительно оказался на Воробьёвых горах. Внизу поблескивала Москва-река, а вот там сейчас виднелись бы знаменитые высотки, храм, Лужники...

Полюбовались, и будет. Надо было спускаться вниз, к воде. Очевидно, этим путем здесь ходили регулярно и часто, потому что та же самая тропинка уверенно вилась дальше. Я начал спускаться, помогая себе посохом и стараясь не думать о том, как буду возвращаться.

Довольно скоро я оказался у воды, но решил отойти дальше по берегу, чтобы ненарком не попасть на глаза кому бы то ни было. Найдя относительно тихое место, я принялся с брезгливостью стягивать с себя заскорузлые тряпки, усердно не замечая вываливающихся оттуда насекомых. Кажется, когда-то было чьим-то кафтаном. Интересно, сколько времени я их вообще уже ношу на себе, не снимая? Несколько месяцев точно. А запах какой... Закачаешься!

Закончив раздеваться, я впервые внимательно познакомился со своим телом. В целом, довольно неплохо, вот только странные шрамы и рубцы на плечах, руках и груди смутили. Я вытянул перед собой руки и придирчиво осмотрел. Ну никак не нищего бродяги это руки... Жилистые, крепкие. Ох, непрост был мой предшественник, ох, непрост...

Я скинул тряпки одной кучей на траву, и с тоской подумал о том, что ведь придется эту смердящую кучу как-то напяливать на себя обратно. Постирать попробовать, что ли?.. Или лучше остаться жить здесь, у воды под горой, вырыть землянку, и пугать вечерами ищущие уединения парочки, выскакивая из темноты?

Посох я положил рядом, подошёл к воде и осторожно попробовал ее ногой. Тут меня ждал очередной сюрприз. В последний раз в реке я плавал в глубоком детстве, в деревне, а во взрослой жизни как-то все больше в бассейнах с подогревом, да и то не слишком часто. Так вот, вода оказалась неожиданно холодной, просто ледяной! Тут не то, что мыться, тут чтобы в воду просто войти, нужно нечеловеческое самообладание! Я стиснул зубы. Да что же такое... Проблема за проблемой. Мне просто нужно помыться... Неужели даже это я не могу сделать нормально? Неужели я настолько слаб и изнежен, что холодная вода может стать для меня препятствием? Нет уж, ребята, дудки... Новая жизнь — новые правила, и правила эти буду устанавливать я. Никаких больше страха и слабости. Я буду делать то, что считаю нужным, любой ценой, и никакие препятствия меня не остановят.

Регулярные закаливания укрепляют иммунитет и хорошо влияют на нервную систему.

— Подглядываешь, что ли? — возмутился я. — Я тут вообще-то голый стою!

Строго говоря, я тоже.

Вода была чистой, дно уходило на глубину достаточно полого, так что я сделал глубокий вдох, быстро шагнул вперёд, а потом бросился в воду с головой. Меня охватило жутким холодом, и я тут же вынырнул, отфыркиваясь и тряся головой. Волосы намокли, повисли сосульками, и с них на плечи и спину потекли леденящие струйки. Отдышался, нырнул ещё раз. Ничего, привыкну...

И привык ведь. С третьего или четвертого раза вода перестала казаться совсем уж ледяной. Холодной — да, но терпимой. Я зачерпнул со дна горсть песка и принялся яростно натираться. По поверхности воды от меня вниз медленно потекло грязное мутное пятно.

Кое-как разобрался с волосами, усердно потёр кожу головы. Пусть лучше поболит пару дней, чем вот так... От вшей, конечно, не избавиться вот так просто, но я что-нибудь придумаю. Для начала сойдёт.

Шмыгая носом и отряхиваясь, я вылез на берег. Наклонился, чтобы подобрать свои тряпки, и тут на траве передо мной упала тень.

— Что же, пёс шелудивый, думал, не узнаем тебя, коли юродивым заделался? — прошипел над головой злобный голос. — Да ведь хватило уже ума ещё через слободку пойти... Совсем нас за дураков мнишь? Хватай его, ребята!

Дрался я в последний раз примерно тогда же, когда плавал в реке, то есть очень давно. Тем удивительнее стало для меня самого то, что произошло дальше.

Без лишних раздумий и вопросов я повалился вперёд, и быстро откатился в сторону, хватая посох. Кинул взгляд вверх. Нападавших было трое, в руках что-то вроде дубинок, заходят на меня с разных сторон. Я крутанулся на колене, и окованные железом оголовье посоха врезалось в ногу ближайшему, сбоку, чуть пониже колена. Я то ли услышал, то ли почувствовал хруст кости. Соперник взвыл, выронил дубинку и повалился на землю, схватившись руками за повреждённую ногу.

— Покалечил, покалечил, ирод!..

Двое других от неожиданности замерли на мгновение, но этого было достаточно. Продолжая движение, посох рванулся вверх и впечатался одному из них в подбородок. Парень обмяк и рухнул без единого звука. Чистый нокаут. Третий, стоявший за спиной, зарычал и бросился вперед. Я, не оборачиваясь, из того же положения с силой ткнул противоположным концом посоха, проведя его под мышкой, и всадил нападавшему точно под дых. Нападавший подавился своим же рыком, скрючился и повалился на колени.

Я медленно встал. Что это было?..

Троица лежала на земле. Первый продолжал стонать, держась за раздробленную ногу. Получивший в челюсть тряс головой, пытался встать на четвереньки, но раз за разом ватные руки подводили его, и он снова падал. Последний стоял на коленях, упервшись одной рукой в траву, и пытался поймать дыхание. Продолжать драться никто точно не мог.

Чудны дела твои, Господи... Едва ли сутки, а уже стал жертвой разбойного нападения, причем, судя по всему, не просто так, а по старой памяти. Я осмотрел нападавших, и вот тут-то мне стало не по себе. Одеты они были в те самые одинаковые короткие кафтаны, которые я для себя определил, как форму стрельцов. Я что же это, солдат отделал...? Нехорошо это, очень нехорошо...

Все трое наконец пришли в себя, и теперь буравили меня взглядами, полными ненависти. Двое пытались встать и поднять третьего, со сломанной ногой.

— Погоди ещё, пёс... Ходи да оглядывайся теперь, боярин Шуйский тебе не спустит...

— Стоять, — негромко приказал я, и указал концом посоха на самого высокого из троих. — Ты. Раздевайся. Кафтан, портки, рубаха, сапоги. Исподнее, так и быть, оставь себе.

Тот выпучил глаза.

— Ах ты... Позор навлечь хочешь?!

Я лениво махнул посохом.

— Дважды не повторяю.

Стрелец выругался и принялся стягивать сапоги, затем кафтан и все остальное. Со злостью кинул в мою сторону.

— Подавись, ирод...

Я кивнул.

— И мне нужен нож. Уверен, небольшой у кого-то из вас при себе имеется.

На траву передо мной упал маленький нож.

— А теперь пошли прочь.

Двое подхватили третьего, со сломанной ногой, под плечи, и шипя и ругаясь, скрылись в кустах. Я посмотрел им вслед. Удачи подняться наверх, с одноногим-то.

И тут до меня, наконец, дошло. Я один, за считанные секунды, уложил троих соперников, которые наверняка имели намного больше бойцовского опыта!

— Дух!

Да?

— Это что вообще такое было?! Я же не умею драться!

Мышечная память.

— Что это значит?!

В момент опасности твое тело рефлекторно обратилось к участкам мозга, в которых хранилась память о навыках ведения боя. Мне удалось определить и разблокировать эти участки.

— Выражайся понятнее!

Твой предшественник умел драться, и, если судить по объему разблокированной информации, занимался этим давно, системно и довольно успешно.

— И теперь это перешло мне? По наследству?

Можно и так сказать.

— А что значит "системно"?

Эта информация хорошо структурирована, логична и целостна. Это не просто умение защищать себя, это, скорее, полноценное владение неким боевым искусством.

Я помахал руками, ногами. Ничего особенного, все как всегда.

— Что-то я ничего особенного не ощущаю.

При необходимости тело само отреагирует так же, как это произошло сейчас.

— При необходимости... — проворчал я. — Фиговые какие-то необходимости. Можно как-нибудь без них обойтись? А то я, знаешь ли, человек миролюбивый.

Ты владеешь боевым искусством, имеешь конфликт с людьми из стрелецкого войска, и почему-то скрывался под видом нищего. Боюсь, необходимость будет возникать.

— Умеешь ты успокоить...

Дополнительно должен заметить, что объем твоей жизненной силы несколько возрос. Связь разума и тела укрепляется, и это сказывается благотворно.

— Рад слышать. Это, конечно же, сразу решает все мои проблемы.

Я натянул на себя одежду, снятую с нападавшего. Она оказалась безнадежно мала, зато не воняла. Затем нашел в траве ножик, уселся, и, оттянув первую прядь, принялся безжалостно кромсать волосы.

Приближался полдень.

Последняя прядь волос упала на траву, и я встряхнул головой. Не барбершоп, конечно, но уж как смог. Вырыл ямку, прикопал, чтобы не оставлять на всякий случай следов. Снова подошёл к воде, наклонился, и в спокойной зеркальной поверхности впервые рассмотрел свое новое лицо.

Ну, неплохо. Чем-то даже похож на меня прошлого. Худощавое лицо, нос прямой, губы тонкие. Щеки и подбородок скрыты неопрятной русой бородой. Глаза... я наклонился ближе к воде, но цвет глаз разглядеть не смог. Потрогал пальцем щеку - да, действительно, это я. Прическа, конечно, абсолютно нелепая, все криво, везде разной длины, ну да ладно. Красоваться пока не перед кем.

Странное ощущение: почти сорок лет видеть в зеркале и ассоциировать с собой одно лицо, а теперь внезапно видеть другое, но ощущать его точно так же. Это немного сбивало с толку и создавало атмосферу какой-то нереальности.

Привыкнешь. Лицо это именно то, что ты считаешь собой, поэтому сейчас твой мозг немного паникует. Но это пройдет.

— Конечно, привыкну, куда ж я денусь...

Я снова сунул голову в воду и тщательно ещё раз промыл голову, пытаясь смыть оставшихся вшей. Шампуней педикулицидных здесь, скорее всего, ещё не придумали... Надо поинтересоваться, наверняка ведь используют какие-то травы... Отвар ромашки там, настой коры дуба, или что-то ещё в таком роде.

Кстати, о травах... Раз уж я решил продолжить здесь заниматься медициной, не наняться ли мне в помощники к какому-нибудь местному травнику? Подтянуть, так сказать, знания по фармакологии. Дух прав: если лечить наложением рук направо и налево, очень скоро ко мне начнут возникать вопросики, причем неприятные. А так всегда можно будет прикрыться: дескать, липовый цвет творит чудеса, вы разве не знали? Поработаю какое-то время за еду и крышу над головой, втянусь в местную жизнь, притрусь, пообвыкнусь, разберусь, что и как, чтобы не создавать себе проблемы на каждом шагу. Заодно можно будет попробовать, не поднимая шума, выяснить, чем же я так насолил этим чудным ребятам, и чем мне может быть чревато внимание некоего боярина Шуйского...

Нет, вообще, фамилия знакомая, конечно. Я усмехнулся, вспомнив картинку из учебника истории с забавным круглолицым мужчиной. Правда, его фамилия, кажется была "Скопин-Шуйский". Он потом ещё выдающимся полководцем оказался, когда поляки к Москве подступили...

Стоп. Поляки. Лжедмитрии... Годунов... Романовы.

По спине пробежал холодок. Это ведь должно случиться где-то в обозримом будущем! После того, как Иван Грозный убил старшего сына, младший погиб где-то при якобы несчастном случае, а средний оказался слаб, и попал под влияние Годунова.

Смутное время. Страшное время. И я знаю, как это произошло, и могу...

— Надо всех предупредить! Царя!

Царя?

Да!

Предупредить?

Да!

Попробуй отправить ему электронное письмо.

Не понял?

Как ты предполагаешь это сделать?

Я растерялся.

— Ну... Попасть как-нибудь и сообщить...

Попасть "как-нибудь" к царю и великому князю Московского царства?

— Ага. Смотри и учись.

Я подхватил посох, и легко побежал вверх по тропинке. Новое тело нравилось мне все больше и больше: в прежней жизни я бы даже шагом подниматься сюда устал, а тут, гляди-ка, бегу, и даже дыхание не сбилось.

Внезапно мои ноги подкосились, и я на полном бегу полетел вперёд, кое-как успев сгруппироваться, чтобы не влететь в землю лицом.

— Дух, какого...?!

Извини. Мне пришлось отключить двигательную иннервацию ног на пару секунд. Но вероятность получения травмы была минимальна, я просчитал.

— А ты не много на себя берешь?!

Буквально прошлым вечером я тебе говорил, что смерть на костре по обвинению в колдовстве довольно болезненна. А ты, кажется, намеревался именно туда и попасть кратчайшим путём.

— Я собирался найти тех парней, и в обмен на лечение сломанной ноги потребовать свести меня с тем самым боярином Шуйским.

Да, я примерно так и сказал — кратчайшим путём. Не считая ещё того, что тебе неизвестна причина их нападения.

Я перекатился на спину и посмотрел вверх. Вчерашний закат не обманул: солнце поднималось на абсолютно чистом голубом небосводе, предвещая жаркий день.

— Ну, может, ты и прав... Только делать-то что? Я даже не знаю до сих пор, какой год на дворе. Вдруг тут буквально завтра это самое Смутное время наступит, вместе с поляками?

Я поднялся на ноги.

— Ладно, признаю, с царем я погорячился. Но кого-то попроще же можно толкового найти?

В любом случае лучше быть осторожнее. Учитывай специфику времени и мышления.

Поначалу я планировал подняться вверх, а затем обойти Стрелецкую слободку с внешней стороны ограждения, чтобы не попадаться на глаза кому не надо лишний раз, но почти сразу понял, что эта затея глупая: размеров квартала я точно не знал, и такой поход мог занять несколько часов. Поэтому, чуть постояв у входных ворот, я перехватил поудобнее посох, и двинулся быстрым шагом вперёд,

Здесь не так давно прошли трое, один из которых раздет, а ещё у одного сломана нога. Вполне возможно, что где-нибудь прямо сейчас на мои поиски собирается целый отряд. Что ж, вот и проверим. Я старался не сильно пялиться по сторонам, и свернул в узкий боковой переулок между дворов. Переулок очень быстро закончился, уперевшись в задворки у частокола. Я взглянул на солнце, прикинул направление, и двинулся по вдоль этого частокола в нужную сторону, стараясь оставаться в тени.

Крепкий был частокол, добротный. В два человеческих роста, из горизонтально уложенных между опорами толстых бревен, пропитанных какой-то смолой, или чем-то похожим. Наверняка ещё и не в один ряд бревна-то. По верхнему краю, через равные расстояния, стояли маленькие наблюдательные площадки с навесами. Я погладил бревна рукой. Лучи солнца на эту сторону не попадали из-за домов, и дерево было ещё холодным и влажным от росы.

— Эй, парнище!

Я дернулся на голос. На улице, в просвете между двух дворов стоял дородный мужчина в кафтане, похожем на мой, но целом, чистом и по размеру, и подозрительно смотрел на меня.

— Ты чего там?

Я показал на частокол, незаметно уронив в тень и отпихнув ногой подальше посох.

— Да вот... Показалось, что повело...

Мужчина нахмурился, и быстро пройдя по переулку, оказался возле меня.

— А ну? Где?

Придирчиво осмотрел бревна частокола, ничего, понятное дело, не нашёл, и сплюнул.

— Коли кажется — креститься надо! Отвлекаешь тут... И пошто шатаешься в таком виде, а? Али заняться нечем? Так я тебе живо заделье найду...

Он втянул носом воздух и набычился:

— Да ты пьяный, что ли?!

Я возмущённо помотал головой.

Мужчина немного успокоился.

— Ты, парнище, давай, ступай... И в порядок себя приведи! Боярин, сказывали, на подъезде уже, а ну как раньше будет? Опозорить полк хочешь?

— А боярин-то... Шуйский?

— А то ты другого ожидаешь? Он, Василий Фёдорович. Из Пскову едет.

Мужчина хмуро сплюнул.

— Ты, кстати, парнище, чьих будешь-от? Чьей сотни? Что-то мне лицо твое незнакомо.

— Так это... — я неуверенно мотнул головой куда-то в сторону, лихорадочно прокручивая в голове варианты. Попадаться нельзя: сбегутся люди, а против десятка я даже со своими новыми умениями не отмахаюсь. Повяжут, а потом и казнят на всякий случай, а у меня тут вообще-то дело государственной важности. Оглушить его, оставить тут, на задворках, и быстро уйти? Так ведь очухается, поднимется шум, и пойдут меня по всей Москве искать.

— А, Ворыпаевских, стало быть.... Ну, ступай, ступай! Готовиться надобно, чай, боярина ждём, а не голь перекатную! Нечего! Да смотри у меня! Увижу, что без дела околачиваешься — лично розог всыплю! Ох, морока с вами, молодыми...

Он огладил бороду и усмехнулся, явно довольный проведенной воспитательной работой. Тон его сомнений не оставлял: дядька не из рядовых, привык командовать и приказывать. Сотник, наверное, подумал я, гордясь собой, что вспомнил слово. Или всё-таки десятник...? Да ладно, неважно

— А Ворыпаеву я донесу-таки, что у него служивые в обносках ходят... — проворчал "сотник". Он не двигался с места, явно ожидая, что первым по, несомненно, очень важным, и заждавшимся меня делам побегу я. Я не стал его разочаровывать, поклонился, и пошел прочь, сделав вид, что точно знаю, куда иду. Дядька довольно кивнул, и направился следом, для надёжности подтолкнув меня в спину. Под бдительным взором я вышел на улицу, где он на прощание погрозил мне кулаком, развернулся и пошёл прочь. Я медленно двинул в противоположную сторону на случай, если дядьке придет в голову обернуться, и лишь через сотню шагов, убедившись, он не смотрит, рванул обратно. Кажется, на этот раз пронесло, но, если продолжать так тупить в каждой беседе, — проблем не миновать. Я чувствовал себя, словно беспомощный слепой щенок, тычущйся носом в разные стороны.

Мне отчаянно нужны были информация об устройстве и порядках мира вокруг. А ещё - еда, не вызывающая подозрений одежда по размеру, и тихое безопасное место, желательно с крышей над головой. Вместо этого у меня были лишь полезная палка, удобно лежащая в руке, два новых умения — бить морды и этими же руками излечивать болезни, и решимость прожить эту

жизнь в согласии с собой и совестью. А, ещё какие-то проблемы с местными солдатами. А ведь были ещё опричники, вспомнилось мне вдруг. Что-то вроде личной гвардии царя, имевшей практически неограниченные полномочия, и прославившейся своей жестокостью. Как бы ещё с этими не столкнуться...

Ну, теперь, благодаря словоохотливому дядьке, которого я про себя назначил сотником, я хотя бы приблизительно знал, кто такой боярин Шуйский Василий Васильевич. Судя по всему, довольно высокий чиновник, имеющий отношение ко стрелецкому войску, и теперь то ли возвращающийся из командировки во Пскове, то ли наоборот, сюда по какой-то причине прибывающий, и с намерением посетить слободу. Генеральский смотр, не иначе. Времена меняются, а в армии все стабильно.

Трое нападавших пытались меня этим именем припугнуть, но я испытывал к боярину, скорее, лёгкую признательность. Его предстоящий визит настолько занимал жителей Стрелецкой слободы, что в мою сторону даже никто не смотрел, и к полудню я спокойно добрался до главных ворот, попутно пытаясь разобраться в сложившейся ситуации.

Что же могло быть надо от меня тем троим? Судя по их словам, в образе юродивого я пытался скрыться от розыска и возмездия за что-то. Почему же тогда, случайно увидев меня буквально у себя под носом, в слобода, они не подняли тревогу, и не сообщили, куда следует, а напали тайком, исподтишка? Возможно ли, что претензии у них ко мне были сугубо личные, и они попросту не хотели выносить сор из избы? Драка по пьяному делу, а то и вовсе из-за девушки. Парни молодые, дело понятное. Но зачем бы тогда мне было от них прятаться и притворяться нищим сумасшедшим? Не такое уж страшное преступление, а постоять за себя я, как оказалось, вполне себе мог. И почему тогда, опять же, по их словам, во мне мог быть заинтересован лично боярин Шуйский? Или хотели обставить все, как мое нападение на государевых людей? Дескать, гуляли, никого не трогали, а тут выскочил нелюдь, одёжу отобрал, покалечил, посодействуй, ваша милость, наказать по всей строгости? Ну так мелковато как-то для кого-то вроде генерала, наивно было бы надеяться на вмешательство.

По-крайней мере, он сам себя преступником не считал. Я говорил тебе об этом перед... нашим переходом. И сумасшедшим не притворялся.

Я замер.

— То есть преступником он не был по собственному мнению?

У меня нет доступа к чужим мнениям.

Ну зашибись...

— А если я маньяк какой-нибудь отмороженный?! Сумасшедший психопат?!

Дух не ответил. Ну понятно. Неудобный вопрос, игнорируем.

Какая-то часть меня горела желанием прямо сейчас пойти и разнести здесь все, получить ответы на все вопросы, не думая о последствиях. Другая часть... Другая тоже хотела получить ответы, но сильнее сначала хотела пожрать. С момента моего появления здесь поесть удалось лишь раз, у купца Ермолина, а прошли уже почти сутки. Еды моему новому телу требовалось больше, чем в прошлой жизни, из-за роста и развитой мышечной массы. Два пирога, съеденные вчера вечером, уже и не ощущались. А ещё до одури хотелось кофе и закурить.

Эх, угораздило же оказаться в таком месте и времени, где лучшей стратегией выживания оказывается молчать в тряпочку и не отсвечивать! В языческие времена я с моими новыми умениями быстро и хорошо устроился бы в роли жреца, колдуна, или кого-то похожего. Чуть позже, в более просвещенную эпоху — прекрасно сошел бы за прогрессивного лекаря. А тут — шаг вправо, шаг влево — пожалуйте на костёр.

Так, всё. Чего разнылся? Соберись, тряпка! Здоровый взрослый мужик, радуйся, что жив, а не сопли жуй!.. Включи мозги, думай! В любом средневековом городе должно быть место, где можно найти еду, и все остальное. Что-то вроде рынка, торговых рядов, или как их тут называют. Иди и найди это место!

Подбадривая себя таким образом, я подходил к воротам Стрелецкой слободы. Словно в насмешку, откуда-то вкусно пахло готовящейся едой, и я с удовольствием втягивал носом воздух.

До ворот оставалась сотня шагов. Мне вдруг показалось, что небо стало каким-то... бледно-мутноватым, словно поднялся лёгкий туман. Запах усиливался, и я вдруг понял, что пахнет не едой. Пахло дымом.

— Пожар! Пожар! Люди добрые! Помогите, Христа ради! Гории-им!

Я резко обернулся. Огня видно ещё не было, но с одного из дворов в глубине слободы густыми клубами медленно и лениво поднимался белый дым.

Пожар в таком месте - настоящая катастрофа. Все постройки деревянные, стоит подняться даже небольшому ветерку, и огонь мгновенно перекинется на соседние дома, конюшни и сеновалы. В прошлые века так выгорали целые города.

Слобода разом ожила, загудела, как разворошенный улей. Голоса, крики... Мостовая задрожала от топота десятков ног. Со всех дворов, похватав ведра, к месту пожара бежали люди. Общая беда, и спасаться тоже всем вместе.

Чей-то зычный голос разнёсся поверх голов:

— Цепью! Цепью вставай, люди добрые!

И в этот момент со страшным гулом и свистом, разбрасывая искры, в воздух взвилось пламя. Дым почернел, странно и противно запахло кислым. Пыхнуло жаром, раздался приглушённый треск сухого горящего дерева. Плохо дело...

Над ухом кто-то охнул:

— Господи, помилуй...

В руки мне сунули деревянное ведро. Чей-то голос злобно рявкнул:

— Не стой столбом, дурила, в цепь вставай живо!

Я опомнился, сунул посох подмышку, схватил ведро и рванул со всех ног. Шеренги уже выстраивались в два ряда к ближайшим колодцам, мужчины и мальчишки быстро передавали из рук в руки вёдра с водой, в обратную сторону так же быстро летели в женских руках пустые. Я сунул свое ведро какой-то девушке — та приняла, не глядя, передала дальше — и вклинился между двух мужчин. Все работали молча, без лишней суеты, только тяжёлое дыхание разносилось вокруг. Напряжение такое, что его можно почувствовать кожей. Горячий кислый воздух, раскрасневшиеся лица, покрытые каплями пота, дым, превративший ясный день в хмурые сумерки. Все словно разделилось на отдельные кадры. Мне в руки суют ведро, дерево скользкое от воды, выплескивающейся через край, я быстро передаю его дальше в уже подставленные руки соседа слева, разворачиваюсь, хватаю следующее...

Горел не дом, к счастью, а какой-то высокий и большой сарай в глубине двора. Главную опасность представляли далеко разлетающиеся искры, поэтому водой поливали не только сам очаг горения, но и все прилегающие постройки. Притащили лестницы, приставили к дому, небольшой симпатичной двухэтажной избе. Самые шустрые мальчишки споро влезли наверх, принимали ведра и щедро окатывали крышу.

Пламя гудело страшно, жадно. Становилось все жарче и темнее из-за дыма, соседние постройки превратились в размытые силуэты. Кто-то в цепи через несколько человек от меня боязливо прошептал: "Не сдюжим, братцы...", но его тут же резко и грубо одёрнули.

Раздался оглушительный треск. Крыша сарая обвалилась внутрь, взметнув высокий столб искр. В шеренге где-то у самого дома истошно завыла женщина.

— Ой, поме-ер! Поме-е-ер!

Женщина выла и каталась по земле, царапая себе лицо. Платок слетел с ее головы, и темные с проседью волосы разметались в стороны. Над ней стояли и причитали в ужасе соседки.

Из клубов дыма сквозь покосившийся дверной проем сарая трое крепких молодцев с обмотанными мокрыми тряпками лицами вынесли на руках тело человека. Они скинули его на землю, отбежали в сторону и закашлялись, согнувшись.

Я сунул свое ведро с водой соседу, и метнулся туда, преодолев полсотни метров за пару секунд. Из-за дыма все вокруг было едва различимо, я сразу почувствовал, как дерет горло. Приложил пальцы к сонной артерии пожилого мужчины и едва уловил слабое биение. Я схватил человека за подмышки, и стал оттаскивать прочь, к свежему воздуху. Кто-то подбежал и подхватил его за ноги, помогая тащить.

— Он жив, ему нужно на воздух! — просипел я. Мой помощник кивнул. Воющая женщина пыталась на коленях ползти следом, но сердобольные соседки её удержали на месте.

Отравление угарным газом... Угарный газ проникает в лёгкие, оттуда в кровь, соединяется с гемоглобином, образуется карбоксигемоглобин, и кровь теряет способность переносить кислород. Развивается гипоксия. Специфических антидотов нет, единственное лечение - кислород, концентрированный или даже под давлением. Эх, ему бы сейчас барокамеру, или хотя бы кислородный концентратор, да катетер в вену...

Мы, наконец, отошли достаточно далеко, туда, где дым уже не был таким густым, положили мужчину на траву, и я взглянул на своего помощника. Разумеется, им оказался тот самый дядька-"сотник", но удивляться совпадениям времени не было.

Лицо мужчины сохраняло землистый оттенок, дышал он часто и неглубоко. Пульс на сонной артерии едва определялся. Я приподнял ему веко: белки глаз красные от полопавшихся капилляров, зрачки расширены, на счёт почти не реагируют. Тяжёлая степень отравления.

Я быстро распахнул на мужчине кафтан, разорвал ворот рубахи, и положил руки ему на грудь.

— Сможешь восстановить гемоглобин?!

Нет необходимости. Этим занимается его дух.

— Но что-то же ты можешь сделать?! Состояние критическое, он сам не выкарабкается!

Могу влить часть твоей силы в потоки, проходящие через его лёгкие. Это увеличит потребление кислорода.

— Давай максимально, не жалей!

Как и в прошлый раз, я ощутил сначала покалывание, а затем жар в ладонях. Но теперь мне казалось, что я смутно вижу какие-то тонкие светящиеся нити, протянувшиеся от моих рук вглубь тела пациента, и расползающиеся там, словно паутинка. Я озадаченно моргнул, и видение исчезло. Мой напарник молча наблюдал, не вмешиваясь.

Лицо мужчины понемногу приобретало нормальный оттенок, с губ сходила мертвенная синева. Дыхание становилось глубже и реже. Я оторвал одну руку груди и положил пальцы ему на шею: наполнение сонных артерий улучшилось, частота биения пульса снизилась.

Осмотри голову. Что-то странное в области затылка. Потоки чрезмерно активны в области затылка.

Я завел руку мужчине под голову и осторожно ощупал затылок. Обнаружил солидную и почему-то влажную гематому. Вытащил руку, бросил взгляд на пальцы — кровь. Видимо, мужчина пытался что-то вынести из горящего сарая, упал, ударился головой, потерял сознание и надышался угарным газом.

— А ведь я с Ворыпаевым-от успел словом перекинуться... Нет у него в сотне такого. А с моего десятка молодцы нынче поутру пошли на реку, так один ногу сломал, а второй так одёжу кустах разорвал, что там же и бросил, в одном исподнем вернулся... Чудны дела Господни, верно? — спокойным голосом произнёс дядька.

Я медленно вдохнул и выдохнул.

— Слушай, отец... Давай может сначала вот с ним разберёмся, а потом допросы будем чинить? Человек, между прочим, чуть не помер только что.

— А ты, парнище, старшому не дерзи. Али мне молодцев кликнуть, да по-другому с тобой потолковать?

Я ощерился:

— А чего со мной толковать? Я что, украл, или убил кого-то? Что худого за мной видишь?

Дядька согласно кивнул.

— Твоя правда, худого не вижу. А только то моя забота, кто тут да зачем, да отчего стрельцы государевы посреди бела дня ноги ломают.

— А отчего посреди бела дня пожары полыхают, да люди едва не гибнут, чья забота?

Дядька помолчал, потом мрачно ответил.

—Чаю, петуха пустили, скоты... Степан, — он кивнул на лежащего мужчину, — о прошлой седмице с Семёновскими крепко повздорил. Те по пьяному делу за оружие схватились. Благо, люди увидели, до греха не дали довести. Но до мордобоя дошло. А потом сами же сотнику донесли, мол, Степан первый на них напал. А там и до головы дошло, Семёновским розог всыпали, по две дюжины каждому. Вот те зло и затаили. А в сарае он порох сушил, то все знали.

Я задумался.

— Странное дело, отец. Глянь сам вот.

Я приподнял Степану голову, отчего тот слабо застонал.

— Голова разбита.

Дядька нахмурился.

— Вот и я не пойму, на кой его в горящий сарай понесло... Думаешь, приложили?

Я пожал плечами.

— Это уж тебе Семёновских лучше знать. Но я бы крепко задумался.

Дядька мрачно молчал, потом, после паузы негромко произнес:

— Значит, у нас тут душегуб объявился...

Степан застонал и попытался открыть глаза. Я вздохнул с облегчением:

— Все, теперь жить будет.

Дядька спохватился:

— Лекаря надо бы... Хватай, понесем в избу.

Мы подхватили стонущего и кашляющего Степана, который обводил пространство мутными и красными глазами — я подмышки, дядька за ноги, и подняли.

— Показывай, отец, куда нести-то?

Лекарь нашёлся у самой избы, он хлопотал вместе с соседками у бьющейся в истерике и воющей жены Степана. Пожар уже затухал, изредка выбрасывая клубы тяжёлого влажного дыма, которые тут же оседали у земли. Стрельцы баграми разбирали доски обвалившейся крыши, заливали водой оставшиеся очаги. Посох бы под шумок не увели, так ведь и валяется где-то тут...

Проходя мимо, дядька рявкнул:

— Успокойся, Анна, живой твой Степан, оклемался!

Женщина на мгновение замерла, но затем завыла с новой силой.

— Живо-о-ой!

Дядька досадливо крякнул:

— Вот ведь чумная... До ночи теперь не угомонится.

Мы внесли Степана в сени и положили на лавку. Тот уже пришел в себя, и слабым голосом просил воды. Дядька позвал со двора одного из стрельцов с ведром, и велел ему присмотреть, а меня снова ненавязчиво, под локоть, увёл на улицу. Спустившись с крыльца, я подошёл к Анне, и, словно по наитию, перекрестил и положил руку ей на лоб, желая успокоить. По руке пробежали иголочки, женщина обмякла и осела мешком на почерневшую от пепла траву. Соседки испуганно заохали, принялись быстро креститься.

— Пусть поспит, — объяснил я.

Дядька отправил лекаря в избу к Степану.

— А твою историю да имя я бы вот сейчас послушать не прочь, парнище. Больно уж ты загадочный.

— Зовут меня Максимом, а история... Слушай, отец, последний человек, который эту историю услышал, назвал меня юродивым. А врать не хочется. Вот те крест, что худого не замышляю, ни против людей, ни против царя. Дело у меня тут важное. Можно сказать, государственное. — и я многозначительно указал взглядом куда-то в сторону Кремля.

Дядька задумчиво покивал.

— А под розгами-от все сразу говорят, не темнят... А может, грамота у тебя какая государственная есть, для важного дела?

И тут я разозлился.

— Слушай, отец, нет у меня ни грамот, ни других доказательств. Только слово моё. Хочешь, верь, хочешь - нет. Откровение мне было. Беда большая на царство идёт. Страшная. А я знаю, как предотвратить. Так понятнее?

— А чего ж не понять. Так бы сразу и сказал. Откровение божье, дело обычное. А что за беда?

Я сделал глубокий вдох.

— В общем... Там, у царя... Человек есть. Близкий. И он дурное замыслил. Там... Царевича старшего надо беречь. Через него Рюриковичи падут.

Дядька кивнул.

— А что за человек такой?

И вот что ему ответить? Что царь собственноручно приголубит старшего сына по темечку, а хитрый Годунов воспользуется ситуацией и слабым характером младшего царевича? Была-не была...

— Годунов.

— Господи помилуй.. Борис Фёдорович?

— Угу.

Дядька задумался.

— Ты, парнище, вот что... Стало быть, лекарское дело знаешь?

— Есть маленько.

— И кости правишь?

Я издал неопределенный звук, могущий означать, что угодно.

— У нас вот в слободе лекарь не свой, посадский... Сегодня есть, а завтра нет его. А тут, сказывают, и вовсе в Чудов монастырь сманивают, они там новую лечебницу построили... Так ты вот лекарем к нам не пойдешь ли? Я бы слово перед головой замолвил. Два рубля в год жалованья. А там и подумаем, как дело сделать.

Вот это поворот!

— А жилье?

— А изба лекарская на что?

Это было самое короткое трудоустройство в моей жизни.

— По рукам, отец.

— Ну, коли так, пойдем, избу тебе покажу. Иван, лекарь-от, все равно пока у Степана будет.

Мне понадобилось пара минут, чтобы найти посох. Он был вывалян в мокрой грязи из пепла и золы, и, кажется, несколько раз по нему прошлись ногами.

По пути я спросил:

— Отец, а тебя как звать-то? А то некрасиво как-то выходит.

Тот рассеянно ответил:

— Григорий я, Лепилин, стало быть... Воронцовской сотни десятник. Да ты, парнище, не суетись. Жрать будешь?

— Григорий... А по батюшке тебя как?

— По батюшке... А по батюшке зваться, парнище, я чином не вышел. Афанасьев сын.

— Григорий Афанасьевич, а вы мне поможете?

— А как не помочь, сам помысли? Коли ты правду говоришь, так то дело серьезное. За царство-от радеть надобно.

Я почувствовал облегчение. Неужели Григорий действительно мне поверил? Неужели проблемы позади, и можно будет спокойно заняться тем, чем нужно?

Лекарская изба находилась на окраине слободы, и оказалась прообразом фельдшерско-акушерского пункта. Маленький аккуратный домик в один этаж, без лишних украшений. Григорий распахнул дверь.

— Входи, парнище, осмотрись. А то, может, тебе добро какое перенести надобно? Где живёшь хоть?

Я усмехнулся.

— Григорий Афанасьевич, сам же видишь, даже одежда на мне с чужого плеча... Нет у меня ничего, только руки, голова, да вот посох, чтобы землю топтать сподручнее.

Я потряс посохом в подтверждение слов и обвёл взглядом избу. Ну... Бедненько, но чистенько. Потолок невысокий, я почти задеваю макушкой. Довольно просторно, определенно больше кабинета поликлиники или ординаторской. Света вот маловато сквозь окна попадает, конечно, а ведь ясный полдень на дворе. То ли стекла такие мутные, то ли вовсе это не стекла вставлены. Эдак зимой, да при свечах или лучине, как уж тут заведено, мигом зрение посадишь... Ладно, разберёмся. В крайнем случае, научу их делать стекло из песка, подумал я, и сам умилился своим великодушию и благородству.

Воздух в избе был наполнен невероятным ароматом сушеных трав, которые висели связками по всем стенам, и аромат этот даже отчасти перебил запах дыма, прочитавший мою одежду. Я поставил посох у стены, и медленно обошел помещение. Небольшая белёная печь, стол, пара лавок, сундук в стены, обязательный красный уголок с иконами в углу под потолком.

Я уселся на лавку. Это тут мне теперь жить и работать, получается? Ну, в целом приемлемо. Есть даже определенный шарм в этой простоте.

Гулко бухнула дверь. Я спохватился.

— Григорий Афанасьевич!

Бросился к двери, но та была закрыта. Толкнулся плечом, но она не поддавалась. Поленом припёр, что ли? Вот тебе и "поверил", вот тебе и "проблемы позади"!

— Григорий Афанасьевич! Вы что делаете?!

От волнения я даже перешёл по привычке на "вы", хотя и знал, что в это время так не обращались.

Из-за двери раздался приглушённый голос Григория:

— Ты, парнище, посиди покуда тут, да смотри мне, без глупостей! Много ты наговорил... Может, и взаправду ты юродивый, да откровение божье получил , всякое бывает... а то и колдун поганый! Степан-от, может, и сам ожил, а вот жена его... Негоже честному человеку такое руками творить без молитвы и знамения крестного!

Грохнули ставни, в избе стало темно, лишь сквозь щели пробивался слабый свет, в полосах которого заплясали пылинки.

— Голову позову, пусть с тобой разбирается. — прозвучало снаружи.

Я медленно сел на лавку.

Я предупреждал, что этим все закончится, если ты не будешь осторожен.

— Да уж... Все равно неожиданно. Я уж надеялся, что наконец мне поверили! Как вообще можно что-то сделать в такой ситуации?!

Попробуй в следующий раз хорошенько подумать, прежде чем говорить.

Надо было срочно придумывать, как выбираться, потому что визит головы (я так понял, что это тут самый главный начальник), вряд ли сулил мне что-то хорошее. Очень сомнительно, что, услышав мой рассказ, он проникнется и окажет всяческое содействие. Разве что поможет взойти на костёр.

Темень ещё такая... Как тут что-то увидишь? Я схватил посох, попробовал ещё раз толкнуть дверь. Нет, не вынести, даже моих габаритов и силы для этого не хватит. На совесть сделано. Окна? Потрогал пальцем. Не стекло, что-то более шершавое и хрупкое. Допустим, разбить... А смогу ли я после этого выбить ставни? Они явно не настолько прочные, как дверь.

Я замахнулся и врезал окованным оголовьем посоха по окну. Раздался... нет не звон, скорее, треск, похожий на звук, с которым ломается лёд на лужах, и неизвестный мне материал осыпался на пол тонкими пластинками. Я быстро очистил проём от оставшихся осколков, толкнул рукой глухую ставню. Та подалась. Возможно, смогу выбить... Но как? Для удара ногой высоковато, а кулаком много не настучишь. Я прицелился, и снова врезал посохом, теперь в ставню, стараясь попасть в место крепления её петель с оконным проёмом. Ещё раз, и еще. Дерево скрипело и трещало, но для по-настоящему сильного и точного удара не хватало амплитуды размаха. В конце концов, я додумался всунуть нижний конец посоха в щель между проёмом и стыком двух створок ставен внизу, и нажал, как на рычаг, резко толкая створки вверх. Нижние крепления ставен жалобно хрустнули и вылетели со своих мест. В этот же момент распахнулась дверь. Вот и всё. Я опустил посох и медленно развернулся.

В избу вошёл мужчина в богатом кафтане с длинными рукавами, с ним трое ещё крепких стрельцов, все при оружии. За ними мелькнуло невозмутимое лицо Григория Лепилина. Стрельцы перегородили выход, а мужчина спокойно, по-хозяйски прошёл к столу, бросил взгляд на раскуроченное окно, потом сел на лавку, и молча, но очень выразительно указал мне взглядом на другую — садись, мол. Я сел, прислонив посох к столу. Мужчина молча оглядывал меня, потом махнул рукой стрельцам, указав на окно и покрутив в воздухе пальцем. Те в шесть рук за пару мгновений доломали несчастные створки, скинули их на улицу, и вернулись к двери. В избе стало светлее.

— Так это ты, стало быть, на Бориса Фёдоровича поклёп возводишь?

Сказка про белого бычка...

— Чего сразу "поклёп"? Я вот ему, — я указал пальцем на Григория, — уже все объяснял. Мне было откровение свыше, понятно? С первоисточником лично не знаком, так что за достоверность не ручаюсь.

Мужчина покивал.

— Так, так... И что же там, в откровении, такого было интересного?

— Там было, что со старшим царевичем произойдёт... несчастный случай, и наследником станет младший. А у него характер слишком мягкий, и Годунов заберёт всю власть. А потом, когда умрет молодой царь, Годунов сядет на трон официально. Начнутся народные волнения, беспорядки. А потом придут поляки. И война будет, покуда их не прогонят. А на трон сядут Романовы.

Мужчина крякнул, огладил бороду и восхищённо покачал головой.

— Гора-азд!... Даже не знаю, что тут лучшее, из всего этого. Ну, положим, царевич Фёдор Иоаннович, храни его Господь, — он перекрестился, — действительно мягок и слабоволен. Зато науками умудрён. Борис Фёдорович... народом не любим, тут правда твоя.

Мужчина махнул рукой.

— Ты хоть понимаешь, что за такие слова тебя не просто казнить, а прежде на площади пытать, а после на кол посадить положено? Может, ты и на самом деле того, как говоришь, юродивый, да кто ж наверняка знает?

— То есть в версию с божественным откровением совсем не веришь?

Мой собеседник пожал плечами.

— Коли и поверю тебе, что с того? Пойду к Василию Фёдоровичу, али Дмитрию Ивановичу, в ножки поклонюсь, да на ухо шепну? Так потом на площади рядом с тобой на костре окажусь. Больно уж крамольно, Господи, помилуй.

Я хотел возразить, но голова предостерегающе поднял ладонь — молчи, мол, и продолжил.

— На месте тебя казнить мне тоже несподручно, хотя чего уж проще: на берег вывести, и того... Да вот не хочу греха на душу брать. Вдруг ты и вправду человек божий? До смерти не отмолю. А и на волю тебя не отпустить — ты ж станешь народ баламутить, смущать... Разве что вот...

Он задумался, а потом резко хлопнул ладонью по столу.

— Разве что вот язык тебе отрезать, да зенки выколоть, а там иди на все четыре стороны. А я уж постараюсь за царевичем Иоанном чтобы пригляд был. Ты уж не обессудь. В другой раз я бы лучше тебя к себе взял, в войско стрелецкое, ты вон какой крепкий, а тут, сам видишь, как выходит. Ну-ка, ребята, возьмите его...

И развел руками, словно извиняясь.

Стрельцы двинулись ко мне.

Я вскочил, с грохотом опрокинув лавку.

— Не дури, парень. — спокойным голосом посоветовал голова. — Один против троих все равно не сдюжишь.

Он продолжал сидеть, с любопытством наблюдая за развивающейся ситуацией, словно зритель на телешоу.

Где-то в дверях скептически крякнул Лепилин. Вспомнил, видимо, с чьего плеча стрелецкая форма на мне.

Крепкие молодцы молча надвигались с трёх сторон. Точь в точь, как несколько часов назад, на берегу Москвы-реки. Ну, в принципе, мы уже вроде как убедились, что трое для меня проблемы не представляют? Я бросил мельком взгляд на прислоненный к столу посох, и тут же в голове мелькнула словно чужая... нет, даже не мысль, а, скорее, понимание, что в ограниченном пространстве лекарской избы посох в драке будет даже не бесполезен, а вовсе помешает. Для замаха места нет, непременно зацепишь либо стол, либо печь, либо потолок. Новое тело с его навыками нравилось мне все больше и больше, и, кажется, оно отвечало мне взаимностью. Я медленно сдвинулся в сторону, стараясь, чтобы между мной и хотя бы одним из стрельцов оказался стол, с запозданием поняв, что и это сделал машинально.

— Ребята, не подходите лучше, — сказал я с какой-то тоской. — Не хочу вас калечить. Мы одному государю служим, под одним богом ходим. Нечего нам делить. Дайте пути по-доброму.

Слова складывались в причудные, на старый манер, фразы тоже будто сами собой. Ребята на секунду замешкались. Не ожидали, видать, такой дерзости от пришлеца.

— А кто приказа ослушается — тому розог две дюжины. — раздался из-за стола дружелюбный и ласковый голос головы.

— Да ты маньяк натуральный, отец! — возмутился я.

Один из стрельцов подошёл ближе, стиснул меня рукой за левое плечо.

— Ты давай не это самое... — пробурчал он мрачно.

Тело отреагировало само, мгновенно. Я перехватил его руку в запястье, сжал, чуть вывернул, чтобы разжать хват. Одновременно чуть подсел и, продолжая удерживать его руку, плавно скользнул под ней в сторону по выскобленным доскам пола, оказавшись сбоку от него. С коротким замахом впечатал кулак правой руки ему под ребра, и...

Я взял на себя смелость немного усилить задействованную скелетную мускулатуру.

...бедолагу приподняло над полом, и отбросило прочь на пару метров. Он тяжело рухнул, не шевелясь и не издавая ни звука, так, что я даже на мгновение забеспокоился: одно дело — нокаут в печень, и совсем другое - разрыв паренхимы со внутренним кровотечением . Так и убить можно.

Но двое оставшихся не собирались давать мне времени на душевные терзания. Я снова быстро и легко, скользящим движением, развернулся, выпрямился, и оказался лицом к лицу со вторым противником, который собирался броситься на меня со спины. Странное дело, но мне казалось, что они двигались намного медленнее меня. Или это я был слишком быстр? Нападавшего перекосило от ярости, он понял, что теряет контроль, зарычал, и в этот момент я коротко и сильно врезал ему лбом в нос. Жалобно хрустнула кость, парень согнулся, завыл, схватился за лицо, и между пальцев на чистый пол упали яркие алые капли. Я резко рубанул ему ребром ладони по шее, и он рухнул лицом вниз.

Я понял, что сражаюсь жестоко. Тело совершало минимум движений с максимальной эффективностью, направленной на как можно более быструю нейтрализацю противника. Никакой красоты и акробатики, как в фильмах с Джеки Чаном, только чистая и злая сила. На двух соперников мне понадобились едва ли три секунды. От собственных возможностей стало немного страшно. Что за оружием я владею? Да и владею ли..?

Сидящий за столом слободской голова издал восхищённый вздох. Казалось, ещё немного, и он начнет радостно хлопать в ладоши, словно ребенок в цирке.

— А ты чего радуешься, скотина? — негромко сказал я. — Думаешь, я до тебя не доберусь?

Григорий тем временем с шумом ломанулся прочь из избы. Следом за ним третий из стрельцов, оказавшийся, по видимому, самым разумным. Я ногой зацепил и подбросил вверх посох, подхватил его в полёте и с силой швырнул вперёд. Посох мелькнул в воздухе и ударил убегающего стрельца промеж лопаток. Тот крякнул и вылетел на улицу.

За спиной раздался шум. Я резко обернулся, как раз вовремя, чтобы подставить кулак под падающую на меня лавку. Дерево взорвалось, разлетелось щепками по всей избе, и в руках у ошеломленного головы остались лишь светлые на изломах куски. Он ошарашенно посмотрел на одну руку, сжимающую в кулаке небольшой обломок, на другую, выругался и швырнул оба в меня. Я легко увернулся, а он, несмотря на грузную комплекцию, ловко отскочил к разбитому мной окну, и схватившись руками за края проема, легко нырнул наружу. На торчащих из рамы осколках остались кровь и обрывки кафтана.

Я тяжело дышал, но больше от волнения, чем от физической усталости. Двое лежавших на полу стрельцов начали приходить в себя и слабо стонали.

Вот это мне уже с рук не сойдёт. Сейчас вернутся с подмогой.... Бежать, срочно бежать! Но куда...? Вниз, к реке..?

В голове снова появились словно бы чужие мысли. Стало понятно, что как раз к реке бежать нельзя: местность мне там неизвестная, может, и вовсе непроходимая, а по обломанным кустам и примятой траве найдут ещё быстрее. Вплавь? Вода уже слишком холодная, долго не протяну. Да и куда?

Бежать нужно в город, там можно попробовать затеряться. Я рванул к выходу из избы, в дверях нагнулся, чтобы не влететь лбом в притолоку, подхватил посох, ногой оттолкнул с дороги лежащего на пороге третьего стрельца, и одним прыжком преодолел крыльцо. Огляделся по сторонам — вроде тихо, только над развалинами сарая ещё поднимается слабый дымок.

Я побежал туда, где, если верить памяти, должен был находиться выход из слободы в сторону города. Все, с меня хватит. Хрен я больше здесь кому скажу хоть слово правды. Придумаю себе легенду, и буду ее придерживаться. Идут лесом все эти бояре, цари, царевичи... Стоп. Царевичи. Голова упомянул двоих... Но ведь у Грозного их было трое! И как раз со смерти третьего, которого то ли зарезали, то он сам напоролся на нож, и началась активная часть того самого Смутное время со всеми этими Лжедмитриями, поляками и делёжкой престола. А на момент гибели мальчишке было лет восемь, что ли... Это значит, что до осады Москвы поляками ещё минимум столько же! А то и больше! От сердца немного отлегло. Я стал хоть немного ориентироваться во времени. Уже неплохо. Можно со спокойной совестью не пороть горячку, а сначала устроиться самому. Ещё бы прекратить на каждом шагу вляпываться в неприятности... А сколько лет, интересно, прошло между смертями старшего и младшего царевичей? Ведь старшему ещё не прилетел в голову царский скипетр, а младший и вовсе не родился. Ладно, по ходу дела разберёмся. В идеале, конечно, надо бы как-то уберечь старшего от папаши-безумца, чтобы вопрос престолонаследия вообще не вставал.

Ты же понимаешь, что вмешательство в историю — дело неблагодарное? Последствия могут быть непредсказуемы.

— Зато сейчас эта история очень предсказуема, и она мне совсем не нравится, знаешь ли. Я как-то не горю желанием жить в Смутное время, мне девяностых за глаза хватило, хоть и был пацаном.

Голова и десятник ещё не успели поднять шум, так что до ворот я добрался беспрепятственно, разве что жители слободы провожали недоумевающими взглядами несущегося со всех ног по главной улице двухметрового верзилу с палкой в руках.

— Боярин! Боярин едет!

Вездесущие пронырливые мальчишки в светлых рубахах бежали мне навстречу, разнося весть.

— Боярин едет!

Голоса понеслись над улицей, сливаясь, их подхватывали все больше людей, и вот уже заззвучал над слободой уверенный и крепкий клич:

— Боярин едет!

Я замедлил бег и остановился. Как некстати... Вдалеке, со стороны ворот, послышался шум, который нарастал, приближаясь, и через минуту в ворота быстрым шагом въехала конная процессия числом в десяток всадников. Всадники осадили коней, и те замерли, переступая ногами и выбивая подковами щепки из мостовой. А к воротам уже бежали впопыхах знакомый мне голова, и с ним ещё несколько человек, на ходу кланяясь, крестясь и чуть ли не бухаясь на колени, будто не боярин к ним пожаловал, а проверка из министерства, страховой и Роспотребнадзора в одном лице.

Да чтоб тебя... Я мысленно застонал, и рванул в первый же проулок между дворами. Пережду здесь, потом выйду потихоньку. Притаившись в тени у забора, я разглядывал прибывших. Боярин, возглавлявший процессию на нетерпеливо гарцующем коне, оказался подтянутым, совсем молодым ещё мужчиной в светлой рубахе, с аккуратной бородой и ремешком на лбу, стягивающим длинные волосы. Хм. Как-то иначе я себе бояр представлял. Где кафтан с рукавами до земли, где шапка бобровая, где пузо? Несерьёзно как-то, гражданин.

Боярин ловко спрыгнул с коня, кинул поводья подбежавшим с головой стрельцам. Голова там временем улучил момент и бухнулся-таки на колени, пару раз приложившись лбом о мостовую. Боярин сморщился, сграбастал голову за плечо и рывком поднял. До меня донёсся его недовольный голос:

— Мстислав, хватит, Христом богом прошу. Мне твоё челобитье не нужно. Ты и сам рода боярского, не позорься.

— Да как же, ваша милость...

— Хватит, говорю! Вели лучше коней в стойло вести, да еды людям моим подать.

Голова Мстислав что-то неразборчиво забормотал в ответ.

— Ты бы с таким усердием лучше за молодцами своими следил, глядишь, и порядка бы в слободе больше было! Чего дымом-то смердит?

Голова замахал руками, пытаясь что-то объяснить, но Шуйский не стал слушать.

— Ступай, Мстислав, ступай... — он хлопнул лебезившего голову по плечу, отчего тот присел. — Делом займись, не мозоль глаза. Я нынче тут остановлюсь, отдохну с дороги, а уж завтрема к государю.

Боярин снова вскочил в седло, и махнул рукой своим людям. Кони медленным шагом двинулись вперёд, и через несколько минут стук копыт затих в глубине слободы.

Я разогнулся, с удовольствием выпрямив спину, и выглянул на улицу. Никого. Кажется, пронесло. Смогу уйти незамеченным. А вот дальше... Надо где-то залечь, что ли. Сомневаюсь я что-то, что этот Мстислав-голова просто так меня забудет, и не учинит поиски. Хоть в лес уходи и землянку копай...

Оглядываясь по сторонам, я вышел за ворота слободы и зашагал в город. Солнце уже перевалило за зенит. В животе засосало, и я вспомнил, что так до сих пор и не ел. Что ж, сначала будем решать самые насущные проблемы, пожалуй, а потом перейдем к заботам государственным. Пойду, как и планировалось с утра, искать рынок. Главное, снова не вляпаться, куда не надо.

Но, на удивление, в этот раз удача мне улыбнулась. Все же к стрельцу, пусть даже странно выглядящему, относились приветливее, чем к грязному смердящему бродяге. Косились, конечно, подозрительно, но вопросов не задавали, прочь не гнали, и вполне себе понятно объяснили дорогу. Названий улиц я, конечно, не знал, но как-то справился, и оказался на рынке даже быстрее, чем рассчитывал.

Находился рынок прямо под белыми ещё стенами Кремля, совсем рядом с Красной площадью, и над торговыми рядами возвышались башни и расписные купола собора Василия Блаженного. Я хмыкнул про себя. Ну, хоть что-то знакомое и понятное в этом сумасшедшем мире. Я даже как-то увереннее стал себя чувствовать и смотреть по сторонам.

А уж посмотреть было на что! Торговые ряды раскинулись далеко и широко, и, как я понял, делились по видам предлагаемых товаров. В одном предлагают мясо, в другом хлеб, в третьем - овощи. Много людей, шумно, в воздухе пахнет... Хотелось бы сказать, что пахло вкусной едой, но, честно говоря, со всех сторон откровенно разило тухлятиной. Впрочем, покупателей - а большинство их составляли женщины - это ничуть не смущало, они спокойно расхаживали между рядов, рассматривали продукты, выбирали, складывали в корзинки. Некоторые закупались по-крупному, тяжёлыми узлами, которые потом взваливали на спины молодые парни или девушки. Сотни голосов, крики животных и птиц сливались в один оглушающий неразборчивый шум.

Что ж... Надо как-то тут сориентироваться и, чего уж греха таить, попробовать стащить чего-нибудь съестного. Денег-то у меня все равно не было. А если повезёт, попробовать наняться на какую-нибудь работу, хотя бы тяжести носить. Не в том положении я нынче, чтобы нос воротить.

Торговые точки представляли собой миниатюрные рубленые клети, вроде игрушечных домиков на детских площадках, с двускатными крышами и вынесенными вперёд прилавками, сделанными заодно с помостами. Я прикинул, что в мясном ряду мне ловить нечего, в овощном — тоже, и двинул в хлебный. Медленно пошёл между прилавков, стараясь максимально приветливо улыбаться и не показывать, что готов сожрать вообще все, что вижу. Присматривался, не отвернется ли где торговец от плохо лежащих караваев или калачей... или лепёшек... или связок баранок... Эх, как жрать-то охота! Интересно, а если попросить на пробу, разрешат или нет?

— Эй, парень! А подсобил бы, а?

Я заозирался по сторонам.

— Да ты, ты, чего башкой вертишь? Подсоби, говорю, вишь, как скрючило!

У одного из прилавков, с навесом и маленьким помещением позади, почему-то уже пустого, согнувшись и схватившись рукой за поясницу, стоял невысокий седобородый дедок в фартуке, и глядел на меня снизу вверх.

— Это ты мне, отец?

— А то кому ж... Мешок, говорю, в телегу подсоби закинуть. Ты вон каков здоровый, а меня прострел взял, чтоб его, — дедок ткнул корявым пальцем под прилавок, указывая на искомый мешок, закряхтел, пытаясь выпрямиться, но не смог, и досадливо махнул рукой, снова хватаясь за край прилавка. — Придётся домой ворочаться раньше сроку. Хлеб зазря пропадёт.

— Отчего ж не подсобить? — я охотно согласился, легко взвалил на спину холщовый мешок. Тот оказался совсем не тяжёлым, и от него вкусно пахло хлебом. — Куда нести, отец, где телега твоя?

Дедок махнул рукой за спину. Я обошел маленькую клеть, и в самом деле, позади стояла небольшая телега.

— А коня-то у тебя нет, что ли, отец? Сам телегу попрёшь, что ли?

Дед, ковыляя и по-прежнему держась за поясницу, вывалился из-за угла лавки.

— Как не быть? — проворчал он. — Внучок малый за конем побёг, скоро вернётся. Ох...

Он дёрнулся, скривился от боли и ещё сильнее согнулся. Я посмотрел на него с сожалением.

— Слушай, отец, а может тебе того, спину-то поправить?

— А ты что, костоправ? — дед подозрительно зыркнул из-под бровей. — Ты ж вроде служивый?

— Ну, костоправ не костоправ, а маленько умею.

Второй вопрос я предпочел не заметить, но старика на это внимания не обратил.

— Молод ты больно... — проворчал он. — Этому делу не один год учиться надобно. Хребтину мне сломаешь, ноги отсохнут, кому я потом старый да увечный нужен буду? Ох, помилуй, Господи, не приведи!

Он трижды перекрестился.

— Как хочешь, отец, дело твоё. Молод, не молод, а только в жизни-то всякое бывает. Было время, пришлось руку набить.

Если ты собрался опять заниматься чудесным исцелением, настоятельно советую сначала нормально поесть и выспаться. Твои ресурсы не бесконечны.

— Ну, пойду я тогда, отец, дай тебе Господь здоровья...

— Да стой же, — досадливо пробурчал дедок. — Взаправду умеешь, что ли?

Я кивнул. Глядишь, уболтаю, подлатаю деду позвоночник, а там и пожрать перепадёт. Зря у него, что ли, мешок хлеба?

— Ты у меня, отец, ещё вперёд внучка побежишь, как молодой. А то ведь так ты и на телегу не влезешь.

Старик мрачно проворчал:

— А то заботы у тебя другой посредь дня нет... Жалостливый шибко. Неспроста, поди? Чего взамен попросишь? Денег не дам, то сразу говорю.

Я довольно улыбнулся.

— Да мне бы, отец, хлеба краюху, вот и в расчёте будем.

Дед кивнул, смешно тряхнув седой бородой

— Вот то другой разговор. А то задарма нынче никому верить нельзя.

Иван Васильевич Калачёв оказался удивительным человеком, и едва ли не самым здравомыслящим из всех, встреченных мною к тому моменту в Московском княжестве. Ему было глубоко безразлично, кто я и откуда. Какие-то сомнения, если таковые у него и имелись, он держал при себе. На мою наспех придуманную легенду, что, дескать, пришел я из Пскова пытать удачи и искать работы, а здесь в темном переулке получил по затылку, лишился памяти, и юродствовал да побирался на паперти, покуда кое-какое соображение не вернулось, он лишь однажды согласно кивнул головой — дескать, сойдет. Лишь много позже я узнал, что, назвавшись так, собственноручно причислил себя к не самому уважаемому сословию "гулящих" людей, то есть слуг-вольноотпущенников, беглых крестьян, или должников, чья кабала закончилась оплатой долга или смертью кредитора. Представители других сословий — стрельцы, или "служивые", горожане, или "посадские", и, тем более, крепостные крестьяне, свободы передвижения не имели. Служивые прикреплялись к месту службы, и менять его могли лишь по приказу начальства, посадские повинны были платить "тягло" - что-то вроде налога на содержание слободы, причем считалось тягло общей суммой, и добрые соседи ревностно следили, чтобы никто из слободы просто так не ускользнул, чтобы не платить впоследствии его долю. О крепостных же и говорить нечего. К гулящим везде относились двояко, отчасти завидуя их относительной свободе, отчасти опасаясь, ибо законопослушные среди них были все же меньшинством.

Сам он был из посадских, и занимал небольшую избу в Калашной слободе, в получасе неспешной езды от рынка. Туда мы и двинулись после того, как я вылечил Ивану Васильевичу терзавший его "прострел". Сам пекарь и его внук Степан сидели в повозке, которую неторопливо тащил коренастый конёк, я же не стал утруждать животину, и шагал рядом,с удовольствием отправляя в рот куски вкусного калача. Калач по такому случаю пекарь щедро достал из мешка.

А предложил остановиться у него старик почти сразу, как я закончил "лечение". Процесс оказался совсем несложным, и собственный дух старика справился бы сам, если бы тот был немного моложе и имел чуть больше жизненной силы.

Для правдоподобности я от души намял ему поясницу кулаками. Иван Васильевич медленно и недоверчиво выпрямился, охая, ощупал спину, покрутился в стороны...

— Ручищи у тебя хуже клещей кузнецких... — проворчал он. — А ты, молодец, работу часом не ищешь? А то нам с внучком мешки с мукой таскать несподручно.

Родных у старика, кроме внука, не было. Отец ребёнка погиб аккурат восемь лет назад, в сражении под Москвой против войск крымского хана Девлета Гирея, а мать, единственная дочь Ивана Васильевича, умерла через год от кишечной хвори. Про себя я решил, что, скорее всего, это была дизентерия, и в очередной раз неприятно поразился состоянию медицины 16 века. Мальчишка остался сиротой, и суровый старик забрал его из опустевшей избы в Стрелецкой слободе к себе, вырастил, а теперь понемногу приучал к делу.

Перед выездом с рынка я решил, что всё-таки злоупотреблять добротой не стоит, подошел к Ивану Васильевичу, и, убедившись, что Степан не слышит (мальчишка увлеченно прилаживал повозку к упряжи конька), неловко сказал:

— Иван Васильевич, я, конечно, от крыши над головой и работы отказываться не хочу... Да вот только проблема есть. Я тут утром сегодня по глупости кое-где пошумел...

Старик зыркнул хмуро:

— Это где же?

Я вздохнул и почесал затылок.

— Ну... В Стрелецкой слободе.

— И сильно пошумел-то?

— Изрядно... Пару лиц попортил, да с головой тамошним повздорил. Думаю, искать меня будут. Как бы беды на тебя не навлечь.

Иван Васильевич задумался, покряхтел, пожевал губами. Потом молча стянул через голову потрёпанный фартук, вытряхнул его, аккуратно сложил узловатыми руками, и перекрестился.

— Против Господа или государя есть за душой чего?

Я честно помотал головой, потом подумал, вытащил из-под рубахи крест и приложил к губам.

Старик ухмыльнулся, замолчал ненадолго, а потом негромко сказал:

— Слава богу, опричное семя окаянное повывели... Ты, главное, мордой сильно не высовывайся первое время, а то вон, приметный какой. Служивые, в случае чего, по клетям не полезут, а наши не выдадут, есть мыслишка такая... Работник толковый на дороге не валяется. А ты ещё и костоправ отменный...

И он с удовольствием выпрямился и расправил плечи.

Иван Васильевич, узнав, что я бездомный и безработный, в самом деле предложил мне не просто помощь, а самую настоящую, официальную работу. Будучи посадским калачником, он имел право нанимать себе помощников. От меня требовалось взять на себя физически тяжелый труд в его пекарном деле, который сам он не мог выполнять в силу здоровья, а Степан - возраста. Взамен предложил стол и кров на первое время, а коли хорошо себя покажу - так и деньгу. Мне большего и не надо было, так что я с радостью согласился.

На мой вопрос, не боится ли он впускать в свой дом незнакомого мужчину, Иван Васильевич равнодушно ответил, что девок на выданье, золота и каменьев самоцветных в доме у него нет, а ежели мне что другое надобно, так проще сразу сказать и голову не морочить.

Вот так и вышло, что в Калашную слободу я направлялся во вполне благодушном настроении. С удовольствием жевал калач, щурился от лучей солнца, клонящегося к вечеру, слушал, как фыркает, отмахиваясь ушами от обнаглевших слепней конёк Рыжик. Иван Васильевич сидел в повозке, туда же я закинул посох, а Степан с гордым видом сидел без седла на Рыжике, и держал поводья. Конь, в свою очередь, иногда косился глазом назад, и всем своим видом показывал, что без мастерского управления маленького хозяина нипочём бы дорогу домой не нашёл. А может, это у меня фантазия разыгралась. Думать же о проблемах совсем не хотелось. Ну их нафиг, надоело. Я занят, я ем.

Возможно, отчасти моя легкомысленность объяснялась тем, что к концу своих вторых суток здесь я до сих пор не воспринимал происходящее полностью всерьёз. Круто, конечно, забавно, интересно, но... Не может же это все быть правдой. Умер и воскрес? Московское царство? Смешно. Казалось бы, вот я сам, иду своими ногами, вот в руке моей вкусный калач, я вижу и слышу разное вокруг, и все выглядит вполне реально. Но поверить в реальность этой реальности до конца не получалось. Где-то на уровне подсознания я был уверен, что в момент настоящей опасности и угрозы окружающий мир остановится, и пропустит страшный момент, а если случится непоправимое - начнется заново, как в видеоигре. Стоило обстоятельствам лишь немного измениться в лучшую сторону, как проблемы, ещё утром пугавшие до дрожи, отодвинулись далеко на задворки разума.

Калашная слобода оказалась не чета Стрелецкой. Она была заметно меньше, и не имела собственной стены вокруг. Просто одна улица, с каменными белыми палатами, плавно переходила в другую, вдоль которой стояли в основном одноэтажные небольшие деревянные избы. Внутри слободы, впрочем, каждый двор уже имел собственную глухую ограду в полтора человеческих роста.

В отличие от украшенных богатой и изящной резьбой ворот двора купца Ермолина, здесь ворота были совсем простые, даже не крашенные. Степан спрыгнул с коня, с усилием откинул тяжёлую металлическую полосу затвора, лежавшую поперек створок, и открыл скрипучие ворота. Рыжик мотнул головой и вошёл во двор, таща за собой повозку с сидящим в ней стариком. Внутри двор оказался небольшим, неправильной формы и не самым ухоженными. Большая часть была попросту вытоптана, кое-где пробивались вялые пучки сорняков. Кроме одноэтажной избы, я увидел ещё несколько строений: маленькую клеть, приподнятую над землёй на ножках, два похожих друг на друга домика с кирпичными печными трубами, двускатную крышу, уходящую прямо в землю. В дальнем конце двора из земли торчал покосившийся кол, вокруг которого в земле была вытоптана ровная канавка, а рядом лежала кучка сена. Степан провел Рыжика вглубь двора, ловко распряг, и привязал к этому колу длинной веревкой.

— ... дважды ставить надо. Поутру замесить, да в тепло поставить. Потом в ледник убрать. Потом достать, да снова в тепло. А как второй раз поднимется - обмять хорошенько, да и в печь... Да ты слушаешь ли?!

Раздраженный голос Ивана Васильевича выдернул меня из задумчивости.

— Сейчас вечерять будем. Степан покуда коня почистит. Хлеб в избу снеси, что не съедим - на сухари пойдет. Ночевать в сенях будешь, а как холода пойдут - в пекарне, либо в бане.

Вечеряли, то есть ужинали, странной на вкус, чуть тёплой, пресной водянистой кашей, непроданным за день хлебом, и квашеной капустой. За общий стол в избе Васильевич меня тоже не позвал — наёмному работнику не полагалось. Так что я сидел на крыльце с деревянной миской, жевал капусту, и прихлебывал из деревянной же кружки квас, и наблюдал, как Рыжик нарезает круги и меланхолично жуёт сено, отмахиваясь ушами от туч звенящих комаров. После съеденного по пути немаленького калача есть особенно не хотелось.

Режим дня старика и внука поначалу поставил меня в тупик. Оба улеглись спать сразу после ужина, когда ещё даже не стемнело. Иван Васильевич перед тем предупредил, что встаём трудиться по первым петухам.

Я ещё походил по двору, пытаясь разобраться в назначении построек. Маленькая клеть на ножках высотой мне по грудь — я вспомнил, что так защищали припасы от грызунов — оказалась заперта. Из двух похожих домиков в одном вкусно пахло тестом и хлебом, а другой оказался баней. Двускатная же крыша, судя по всему, прикрывала какое-то подземное помещение — вероятно, тот самый ледник. За баней нашел ещё колодец с воротом, и что-то вроде конюшни, откуда сильно пахло прелым сеном. Рыжик, впрочем, ночевал на привязи прямо на улице.

Когда на небе высыпали первые звёзды, я какое-то время еще посидел на крыльце, пытаясь разглядеть знакомые созвездия. Нашел двух Медведиц и Орион. Над двором маленькими бесшумными черными молниями носились летучие мыши, где-то вдалеке кричали ночные птицы. Несмотря на дневное тепло, в воздухе ощутимо тянуло свежестью. Я то и дело прихлопывал на себе каких-то совершенно озверевших комаров, но, в конце концов, сдался, и с позором сбежал в сени.

Там я улёгся на лавке, на которую бросил специально для того выданный Васильевичем тулуп, и уже в следующие несколько часов узнал два довольно неприятных факта. Факт первый: комарам совершенно плевать на закрытую дверь, и в сени они проникают огромным числом, нагло звеня над головой и кусая в неприкрытые части тела. Факт второй: так называемые первые петухи начинают горланить вовсе не с восходом солнца, как я наивно всю жизнь полагал, а где-то около полуночи. Хорошо ещё, что своих птиц калачник не держал, обходились криками соседских. Собственно, так нашел своё объяснение озадачивший меня ранний отход ко сну Ивана Васильевича и Стёпки.

Старик бесцеремонно растолкал меня.

— Почто дрыхнешь? Петухов-то не слыхал, что ли? Ступай воды принеси, я покуда муки наберу.

— Иван Васильевич... — жалобно сказал я, сползая с лавки, натягивая сапоги и пытаясь не зевать. — А чего так рано? Ночь же на дворе.

В щели под дверью в самом деле не было видно даже робких намёков на рассвет.

Дед фыркнул. Он отвернулся, открыл один из деревянных ларей, которые стояли тут же в сенях у стены, и принялся набирать из него муку в ведро.

— А ты как думал? Хлеб с неба не падает, тут трудиться надобно. Живёшь, как голь, а того не знаешь. Откуда утром свежий хлеб на столе берется? То-то и оно. Хлебное дело оттого и уважаемо. Ну, ступай, ступай, вёдра под воду в хлебной избе, у двери, там не заперто.

Я вышел на крыльцо. С неба ехидно подмигивали звёзды, над горизонтом висела растущая луна. Я поёжился от ночной прохлады, и огляделся вокруг. Рабочий день начинался не только у меня: оживала вся слобода. В темноте один за другим загорались огни, лёгким ветром доносило глухие голоса. И ведь это не разовая акция, это всегда график такой... Везёт, как утопленнику. Нет бы к кузнецу прибиться какому, или лекарю, как планировал...

Твое эмоциональное состояние продолжает вызывать опасения.

— Ой, да завали ты, а... — вяло откликнулся я, и пошел за вёдрами. — Будто мне в прежней жизни ночных смен не хватало...

Ворот колодца заскрипел, загремела цепь. Прикреплённое к ней ведро шлепнуло в невидимую в глубине темную воду. Я выждал пару секунд, пока ведро наполнится, начал крутить ворот обратно, и тут же понял, зачем старику потребовался работник. Колодец был глубокий, ворот шёл тяжело, а изогнутый металлический прут, выполнявший роль рукоятки ворота, приходилось крепко сжимать обеими руками. Холодное и влажное железо так и норовило прокрутиться в ладонях, отправив ведро с водой обратно на дно колодца. С больной спиной да суставами много так не натаскаешься. Да чего там — не уверен, что даже я сам из прошлой жизни справился бы. Хлеб с неба не падает...

Наконец ведро поднялось, я перехватил его за ручку одной рукой, и поставил на край колодца. На дрожащей поверхности заплясали отразившиеся звёзды. Это в первый раз сложно, успокоил я себя, дальше будет проще. Василич же как-то управляется каждый день? Потом подумал, зачерпнул ледяной воды ладонью, протёр лицо, и осторожно хлебнул через край ведра. Зубы заломило, а я наконец хоть немного проснулся. Кстати, о зубах — надо хоть веточкой какой-нибудь почистить, что ли. Нельзя запускать, вряд ли тут хорошие стоматологи имеются.

Я перелил воду в одно из двух стоявших на земле вёдер, прихваченных мной из хлебной избы, кинул колодезное ведро в тёмную горловину, и стал снова, уже более аккуратно, чтобы не бить слишком сильно о воду, отпускать ворот.

Откуда-то потянуло дымом. Я глянул вверх, и увидел, как из печной трубы поднимается тонкая струйка белого дыма.

За спиной послышались шаркающие шаги, мелькнул слабый свет, и я обернулся. Василич держал в руках что-то вроде металлического фонаря с кольцом сверху и с закреплённой внутри свечой, и смотрел на меня, чуть наклонив голову. Огонёк трепетал под лёгким ветерком, отбрасывая тени на лицо старика и заднюю стену хлебной избы, сложенной из потемневших от времени круглых брёвен.

— Сильный, но дурной совсем. — с сожалением заключил он и вздохнул. — Намаюсь... Почто в темноте шатаешься?

— Так кто ж знал, — буркнул я, начиная крутить ворот вверх. — Предупреждать надо.

— Давай шевелись, не копайся. Я уж печь затопил, пора тесто ставить.

Я наполнил второе ведро, подхватил оба, и двинулся за стариком. По пути, разумеется, наступил на какой-то коварно притаившийся камень, дёрнулся, и плеснул водой себе за голенище сапога. Внутри захлюпало, а я медленно вдохнул и выдохнул сквозь зубы.

В хлебной избе, с несколькими торчащими из стен лучинами, было полутемно. Я кое-как разглядел два стола, и несколько крупных деревянных кадушек на полу. Тут не только спину сорвёшь, тут ещё и глаза посадишь. И как старик за столько лет ещё не ослеп? Интересно, а надбавки за вредность тут вообще полагаются?

У открытого устья печи уже стоял Степан, и с сонным видом ворошил разгорающиеся дрова.

— Здравствуй, дядь Максим! — поприветствовал он меня, обернувшись.

За вчерашний вечер мы с мальчишкой неплохо сдружились.

— И тебе здравствовать, Степан... Иван Васильевич, а его-то зачем поднимать? Малой же совсем, ему для роста сон нужен.

— Дядя Максим, я не малой! — возмутился тонким голоском Степан.

Дед сухо ответил:

— А коли я завтра душу отдам, мальчишке к соседям нахлебником пойти? Делу учиться надобно. Чай, не дитё неразумное, не в люльке. Вёдра к печи поближе ставь, воде согреться надобно.

— Дедушка меня всему учит! Я уже знаю, как тесто творить, да как месить, да как сбраживать, да как опару ставить! Честное слово, дядя Максим! — похвастался мальчишка.

Дед цыкнул на него:

— Не греши, возгордившись.

Степан осёкся и добавил шёпотом, с печальным вздохом:

— Только я ещё месить хорошо не могу — руки малы.

И потряс для убедительности ладошками.

В хлебной избе понемногу становилось душновато. Ведра с холодной колодезной водой поставили к исходящему жаром боку печи. Иван Васильевич то и дело пробовал воду пальцем — прогрелась ли? Когда убедился, что вода уже достаточно теплая, собрался месить тесто.

— Ну, помолясь...

Он перекрестился, опустил голову и зашептал про себя молитву. Степан повторял за дедом. Я растерялся, и успел только перекреститься, когда старик, не слыша моего голоса, подозрительно зыркнул через плечо.

— Так это... У меня голос тихий просто. — объяснился я.

— Степан, ставь дежу.

Мальчишка ловко взгромоздил на стол широкую и невысокую ёмкость из деревянных дощечек, скреплённых по кругу металлическими обручами. Иван Васильевич отмерил ковшом муки, которую принес с собой из сеней, потом кивнул мне.

— Неси воду.

Я притащил к столу ведро с водой. Иван Васильевич плеснул себе на руки, вытер их чистым полотенцем, а Степан взял другой ковш, и стал по команде деда тонкой струйкой вливать ее в муку. Сначала старик мешал тесто специальной плоской лопаточкой, Когда оно стало густым и тяжёлым, Иван Васильевич взял глиняный кувшин, откупорил его, налил несколько больших ложек кисло пахнущей жидкости в ёмкость, и, шипя сквозь зубы от боли в узловатых пальцах, принялся месить тесто руками. Делал это он долго, тщательно, выверенными за многие лета движениями. Мы со Степаном наблюдали за действом. Я украдкой вытирал лицо рукавом, мечтая поскорее выйти из душно натопленной полутёмной избы на свежий воздух.

Закончив месить, Василич тяжело вздохнул.

— Степан, ступай в избу, кашу ставь. — распорядился он.

Мальчишка пулей метнулся в дверь, словно ждал этих слов. Да наверняка и ждал ведь, не первый день деду помогает. А я лишь позавидовал, потому что меня из избы выпускать Василич не планировал.

— Неси дежу к печи, да поближе, чтоб поднималось. Как через край полезет - часть на опару, остальное в ледник, а сами есть пойдем.

Он оценивающе посмотрел на меня.

— Взопрел? Хлебное дело такое, без поту никак. На-ка, испей.

Он зачерпнул из ведра тепловатой уже воды деревянной кружкой. Дерево было темным, отполированным за годы и неприятно пахло давней сыростью и затхлостью. Я отпил, стараясь не морщиться, чтобы не обижать старика. Да и в целом микроклимат в хлебной избе такой и был — влажный, душный, прелый, тяжёлый.

— Василич, а чего бы окно тут не прорезать? Душно же.

— А тесто как подниматься будет? Ему тепло нужно.

Я утёр лоб.

— Ну точно... Не подумал.

Степан вернулся с чугунком в руках, сунул его в печь. Следующий час прошел в наблюдении за поднимающимся тестом. Иван Васильевич с удовольствием посвящал меня в тонкости хлебного дела. Я узнал, как выбирать муку, как хранить и просеивать, зачем ставить подниматься дважды, что такое опара, и что кислая жидкость в кувшине была бродильным суслом — как я понял, аналогом дрожжей. Ну да, вряд ли здесь умеют выделять чистую грибковую культуру, вот и пользуются чем-то вроде бражки.

Когда густая белая масса поднялась над краем дежи тяжёлой белой шапкой, Иван Васильевич, кряхтя, поднялся с лавки. Он оторвал кусок размером с голову, и аккуратно положил его в корыто поменьше.

— На опару пойдёт. — пояснил он. — А остальное давай бери, да в ледник снесём.

Ледник оказался там, где я и предполагал — в землянке под двускатной крышей. Зимой на реке вырезали толстые куски льда, складывали у стен землянки, и, благодаря теплоизоляционным свойствам почвы, лёд практически не таял даже летом, сохраняя холод. Я спустился в ледник по невысокой лестнице, спустил за собой ёмкость с тестом, поставил ее на полу. Тяжёлая, зараза, и неудобная. Как ни возьмись - приходится удерживать на весу. Тесто, попав в холодное помещение, моментально посерело и стало медленно опадать, а я не торопился вылезать, наслаждаясь долгожданной прохладой и свежестью.

— До третьих петухов теперь. Потом на второй подъем, а там и в печь. Пойдем, Степан уж кашу достал, поди.

Я прикинул, как буду тащить дежу обратно вверх по неудобной узкой лестнице...

На завтрак была та же каша из крупного зерна, что и вчера вечером, разве что свежая и горячая, но все так же на воде, без соли и сахара, сухари и квас. Интересный рацион, конечно. Очень полезно для здоровья. Третьи петухи заорали, когда я дожевывал последний сухарь. Под чутким взором Василича я поплёлся к леднику, уныло мечтая о горячем кофе и бутерброде с колбасой.

Готовые горячие калачи аккуратно сложили в мешок, завернули в несколько слоёв в шерстяное одеяло и я бережно поднял тяжёлый, вкусно пахнущий узел, в повозку. Солнце вылезло над горизонтом полностью, и Рыжик уже с готовностью и нетерпением фыркал, ожидая, пока шустрый Степан приладит к его сбруе крепления повозки.

— Палку свою убери. — жестом указал мне старик на посох, который я ещё вчера вечером оставил в телеге.

Это мне не понравилось. К посоху я уже привык, и без него выходить из дома не хотел.

— А на рынок мы со Степаном вдвоем пойдём. Сам же говорил — искать тебя будут. Ежели и будут, то где, как не на рынке? Вот и сиди тут, не высовывайся. А там уж я всяко услышу, коли кто объявится. Ворота снаружи запрём, чтобы соседи не любопытствовали.

Иван Васильевич тяжело полез в телегу, и я вдруг увидел понял, чего ему стоило не скривиться от боли в суставах перед внуком. Темное морщинистое лицо его напряглось, челюсти сжались. Трудно приходило старику, очень трудно. В нескольких этих мгновениях передо мной предстала вся трагедия Василича. Потеряв дочь, страдая от постоянной боли в разбитых многолетним тяжёлым трудом суставах, он, тем не менее, каждый день заставлял себя находить силы, вставать, стискивать зубы и зарабатывать тем, что умел, потому что считал себя обязанным вырастить внука, а не отдавать его в нахлебники или кабалу. Оттого и вцепился в помощника, согласного работать за еду, да ещё и способного хоть немного поправить здоровье, не обращая внимания на его возможное тёмное прошлое. Оттого и суров да строг был без меры: понимал, что детство у Степана может закончиться в любой миг, и мальчишка должен быть не изнеженным и избалованным, а готовым ко всему. Лишь когда внук отворачивался, старик с теплом смотрел на него, да едва заметная улыбка появлялась в седых усах.

— Чего уставился? Зенки оставишь, — хмуро пробурчал Иван Васильевич.

Я подошёл к повозке. Степан уже приладил упряжь, открыл ворота, влез на спину Рыжика, и теперь нетерпеливо оглядывался на деда, ожидая команды. Конь крутил мордой от яркого утреннего света и переступал ногами, поднимая сухую пыль — чего стоим, мол, кого ждём?

— Василич... — негромко сказал я.

— А?

— Спасибо тебе. И если что ещё сделать нужно - говори.

И вдруг, поддавшись внезапному порыву, неожиданно для самого себя, добавил:

— Дай-ка руки мне.

Ты снова пытаешься создать себе проблемы?

Недовольство духа я пропустил мимо ушей, а старик нахмурился ещё сильнее:

— Чёй-та?

— Надо. Поверь.

— Ох, чудной ты, Максим...

Старик медленно, не спуская с меня глаз, протянул мне сухие жилистые руки. Я взял его пальцы с разбухшими суставами в ладони, чуть сжал, и закрыл глаза. Представил, как бежит от меня к нему целительный ручеек, как тонкие струйки проникают в измученные суставы, как затягиваются трещинки на иссушенных хрящах суставных поверхностей, как появляется в полостях синовиальная жидкость и распадаются молекулы медиаторов воспаления. Снова побежали сотни маленьких иголочек по подушечкам пальцев. Сквозь закрытые веки я воочию видел эти сияющие голубые потоки, сплетающиеся с его собственными, слабыми и тусклыми, поддерживающие, укрепляющие, и, когда убедился, что поврежденных потоков в суставах не осталось, открыл глаза.

— Ты ко мне по-доброму, Василич, и я к тебе с добром, — сказал я, разжимая руки. И вдруг почувствовал где-то в затылке странное, мимолётное, но приятное ощущение, будто с молчаливой благодарностью ткнулся мокрым носом старый уставший пёс.

Старик недоверчиво смотрел на свои руки, медленно сжимал и разжимал кулаки. Потом поднял на меня неизменный хмурый взгляд, задумчиво пожевал губами.

— Костоправ, значит...

Он привстал в повозке, и легонько хлопнул Рыжика по крупу.

— Пошёл!...

Конёк послушно двинулся к воротам. Мне Иван Васильевич больше ничего не сказал, и даже не посмотрел в мою сторону. Створки ворот со скрипом закрылись, звякнул снаружи металлический запор.

Я остался стоять посреди двора в одиночестве, полный уверенности, что поступил правильно.

Какое-то время я ещё послонялся по двору. Все слободские пекари уже уехали на рынок, и в слободе стало тише. Лишь изредка откуда-то издали доносились ленивый собачий лай, громыхание колодезной цепи, скрип ворот, детские голоса или короткие окрики.

Я обратил внимание, что двор Ивана Калачёва действительно выглядит неухоженным, как мне вчера и показалось. Ограда местами покосилась, и её подперли кольями. Крыши на дворовых постройках поросли травой и лишайником, а кое-где и вовсе прохудились, трухлявые рассохшиеся доски осыпались щепками. Сами здания выглядели очень старыми, потемневшими, и начинали уже уходить в землю, заваливаясь. Верхние кирпичи на печной трубе бани обвалились. Отчего же Василич ничего с этим не делает? Неужели действительно настолько здоровье не позволяет? Почему бы тогда не попросить помощи, ведь наверняка в слободе найдется пара-тройка крепких рукастых парней? Или же гордый старик лучше позволит ограде развалиться, чем признает слабость? Не пойму такого, никогда не выносил грязь и разруху. Уж свой дом надо содержать по совести, обслуживать вовремя. Да и Василич не похож на лентяя или неряху. Стало неприятно, словно я увидел что-то запретное и постыдное, к тому же словно назло выставленное напоказ.

Никакого огорода, никакого сада. Неудивительно, что питаются дед и внук так скудно и однообразно. Хотя, надо отдать должное - при всей скудости питание это было очень здоровым. Грубое зерно - углеводы, клетчатка и витамины группы "В", капуста - витамин С, квас - лактобактерии. Добавить бы немного белка и полезных жиров, и о лишнем весе, диабете и гипертонии можно не беспокоиться.

Я вернулся в хлебную избу, вытащил на улицу и вымыл остатками теплой воды использованную дежу, ковши, поддоны и лопатки, оставил сохнуть на солнце. Деревянные ёмкости от частого и долгого контакта с сыростью и теплом стали скользкими, неприятно пахли кислым и прелым, и я, поморщившись, подумал, что неплохо бы их заменить, или хотя бы обработать чем-то. Всё же с едой контактируют, а бактерий там, поди, немеряно... Ладно ещё, дежу нельзя сделать металлической — нержавейки здесь ещё не знают, а простая углеродистая сталь без покрытия в таких условиях моментально окислится. Глиняная будет слишком хрупкой. Но кружки-то и миски ради чистоты и гигиены можно же сделать из глины? Не на вес золота же здесь глина, в конце концов, уж это я точно знал.

Дверь в избу распахнул настежь — пусть тоже проветривается и сохнет, насколько получится. Хотел было взять кружку, но в итоге набрал воды в колодце и напился из ладоней.

На улице становилось жарковато, так что я вернулся в пока ещё прохладные сени, свернул тулуп в изголовье лавки, с удовольствием скинул жмущие сапоги, и улёгся.

Ты просто удивительно последовательный и целеустремлённый человек, Максим.

— Ага, и тебе доброе утро. Поясни мысль, а то я с недосыпа туго соображаю.

Не далее, как вчера, ты твердо решил сначала решать бытовые проблемы и не высовываться, а уже сегодня снова разбрасываешься своим даром. Думаешь, старик ничего не понял? А если он прямо сейчас доносит о страшном колдуне-еретике куда следует?

Я дёрнул щекой, хотя дух и не мог меня видеть.

— Не говори такого человеку с повышенной тревожностью. Буду уходить огородами, мне уже не привыкать... А если серьёзно, то я не думаю. Есть ощущение, что Василич как раз меня и не выдаст. На фанатика не похож, сообразительный, должен был понять, что я ему нужен точно так же, как он мне. Взаимовыгодное сотрудничество, понимаешь? Может быть, это я и ошибался, пытаясь вывалить свои проблемы на кого-то хорошо в жизни устроенного. В таких условиях человека любые перемены только пугают. А Василич, если сегодня на рынке будут искать высокого парня с кривой стрижкой и палкой в руках, посмотрит на свои не болящие пальцы, и задумается, а точно ли он такого видел, или показалось, и не стоит отвлекать доблестных стражей порядка?

В уверенности тебе не откажешь. Кстати, о пальцах. Твой прогресс в контроле над силой вызывает уважение.

— А что такое?

А ты что, не понял?

— Не особо. Просвети.

В лечении пальцев... кхм, Василича, я не участвовал. Ты сам.

Я подскочил на лавке.

— В смысле, "сам"?!

Твоей воли и искреннего желания оказалось достаточно, чтобы направить потоки. К тому же, ты их видел. Это уже было вчера, на пожаре, но в гораздо меньшей степени. У тебя огромный потенциал. Если уделишь внимание работе с силой, контролю и восстановлению должное внимание, добьёшься выдающихся результатов.

— Вот блин... А я был уверен, что это ты делаешь, просто молча. Потенциал, говоришь... Интересно, интересно... А вот то ощущение...

Его дух поблагодарил тебя за помощь. Контакт с чужим духом тоже своего рода уникальное достижение. Нет, я только наблюдал и мог вмешаться, если бы что-то пошло не так. Но ты справился сам, даже неосознанно. У меня есть ощущение, что это тело умеет не только драться.

— Что ты имеешь в виду?

Так спонтанно работать с силой без предшествующих тренировок практически невозможно.

— То есть... — я нахмурился.

Наш предшественник умел делать это. Тело привыкло, и теперь не учится с нуля, а лишь вспоминает старые навыки.

— И как это возможно? Точнее, не "как", а возможно ли в принципе?

Если он следил за своим здоровьем, и жил в гармонии с собой, то его силы воли и искреннего желания помочь кому-то вполне могло хватать, чтобы его дух улавливал намерение и расценивал это, как своего рода команду. Вряд ли он мог состоять в прямом контакте с духом и понимать механизм происходящего, но, неосознанно — вполне. Не исключено, что он был неким целителем.

— Ага. Спятившим, с палкой, ломающей ноги, и боевым искусством в памяти? Боюсь, от Москвы до Шао Линя довольно далеко.

Я излагаю факты, Максим. Трактовка остаётся за тобой.

Я потянулся, расправляя спину, и задел руками потолок сеней.

— Спасибо тебе, конечно, уважаемый дух. Но не от всего сердца. Я только-только отвлёкся, а теперь снова думаю, кем был, где успел накосячить, и не пора ли мне от греха подальше бежать куда-нибудь осваивать Сибирь вместе с Ермаком.... Ладно, шучу. Там холодно и комары. Как-нибудь уж здесь разберусь.

На удивление, я действительно не чувствовал какого-то заметного беспокойства. Тайны прошлого вызывали скорее любопытство, чем тревогу. Вот оно, лучшее средство от стресса — физический труд, крыша над головой, да квашеная капуста с сухарями в желудке. Не так уж много человеку и надо.

Я ограничил движение силы в районе надпочечников, поэтому уровень стрессовых гормонов не растет. Дополнительно усилил в гипоталамусе и префронтальной коре.

— А, так вот чего меня после ночных дежурств дофамином пробивало на поболтать? Твоих рук дело?

Защитная мера, не более.

Кхм. Вот оно, лучшее средство от стресса — физический труд, капуста с сухарями, и встроенный контроллер уровня кортизола и дофамина в голове.

Изначально я планировал доспать свои законные часы, пока Василич и Стёпка будут на рынке, но из-за бесцеремонного вмешательства духа спать расхотелось. Да оно и к лучшему, наверное. После дневного сна я обычно чувствовал себя разбитым, и ещё более уставшим, чем до него. Лучше вечером лягу пораньше.

Я вышел из сеней во двор, сощурился от яркого солнечного света и подхватил стоявший у стены избы посох. Раз уж у меня сейчас несколько часов свободного и спокойного времени, пожалуй, стоило последовать совету, и "уделить внимание работе с силой". Я, конечно, имел очень смутное представление о том, что это значит, но телу не помешало бы вспомнить, как управляться с палкой. Физкультура же тоже считается, правда?

Для тренировки я выбрал ровный пятачок, откинул в сторону камни. Быстро стянул с себя стрелецкую рубаху и сапоги, оставшись в одних штанах, и дал волю тому, что дух называл "мышечной памятью".

Посох с шумом разрезал воздух. Удары переходили в развороты, уклонения - в тычки. Я будто наблюдал со стороны, и искренне наслаждался своими силой, ловкостью и здоровьем. Оценить бойцовские навыки, к сожалению, не хватало опыта, но выглядел этот ураган движений весьма впечатляюще. Тело само вставало в незнакомые стойки, словно я делал это тысячи раз, сплетало удары посоха в хитрые связки, ноги легко скользили выписывая круги и спирали в пыли. Красота, да и только. Вдох, выдох, разворот, удар снизу вверх, отход в сторону. Только сейчас я начинал понимать, каким, мягко говоря, рохлей был в своей прошлой жизни. Ощущение складывалось, будто после старого, пыльного и дребезжащего автобуса я оказался владельцем новенького, мощного, спортивного автомобиля.

Помимо того, я поймал состояние удивительной концентрации. Мир перестал существовать для моего восприятия, я абсолютно ничего не слышал и не видел вокруг, даже осознанные мысли незаметно исчезли, зато идеально чувствовал работу всех мышц, напряжение сухожилий и собственное положение в пространстве. Никакой усталости, никакой слабости, никакой боли, только чистое наслаждение состоянием абсолютной гармонии и единения с собственным телом.

Посох очертил последний круг, и легко вонзился в твердую утоптанную землю двора. Я прислушался к ощущениям. Сердце билось ровно, дыхание лишь немного участилось. Невероятно. Я вытянул перед собой руки, медленно сжал и разжал кулаки. Нет, ошибки нет, это действительно я. Это я, черт побери! Смех вырвался из груди, но тут же оборвался. Когда я понял, как отвратительно обходился с прошлым собой, ежедневно с завидным упорством убивая собственное тело, стало немного стыдно, и даже противно. Нет уж, больше такого не повторится. В этот раз я буду разумнее.

На волне восторга от самого себя и новообретённой решимости, захотелось сделать что-нибудь ещё эдакое непривычное, правильное и здоровое. Я дошёл до колодца, набрал ведро тёмной воды, исходящей холодом, посмотрел на него с сомнением... и разом вылил на себя. Кожу мгновенно обожгло льдом, дыхание перехватило. Я заорал от неожиданности, точнее, попытался заорать, но получилось лишь жалобное, едва слышное поскуливание. Отшвырнул скользкое ведро, словно что-то очень противное, и оно полетело на дно колодца, с грохотом разматывая цепь и колотясь о стенки.

Контрастный душ полезен для увеличения объема вместилища жизненной силы.

— "К-контрастный" под-дразумевает наличие ещё и горячей воды! — ответил я, стуча зубами и яростно растирая плечи, грудь и руки.

Тогда, возможно, стоит назвать это закаливанием.

Я вышел на освещенный солнцем участок двора.

— Сдаётся мне, что закаливание в число моих увлечений раньше не входило.

Напротив, реакция организма более чем сдержанная. Подобные занятия для тебя не в новинку, имей в виду. Стоило бы повторять это регулярно.

Я недовольно засопел.

— Кому не в новинку, а мне — очень даже! Ладно, я подумаю...

После тренировки я последовал совету духа, и попробовал помедитировать, хотя считал это глупой затеей. Но дух зудел о необходимости учиться работать с силой, так что пришлось сделать вид, чтобы он наконец замолчал.

Я дождался, пока солнце высушит мои штаны — в следующий раз, наверное, стоит их снять перед тем, как обливаться водой из колодца — и вошёл в сени. Там я уселся на лавку, закрыл глаза, и начал медленно глубоко дышать. "Внутренний взор" я направил внутрь себя, и принялся упорно что-то там внутри себя высматривать, хотя понятия не имел, что делаю. По словам духа, при должном уровне навыков я смогу видеть движение потоков силы в собственном теле и самостоятельно оценивать свои текущие возможности. Звучало, конечно, неплохо, но на практике ничего подобного не происходило. Как бы я ни пялился в свой богатый внутренний мир, ничего, кроме плавающих цветных пятен под закрытыми веками не видел.

— А когда я начну видеть силу? Долго ещё? А то у меня нос чешется.

Я не могу назвать тебе точных сроков. Старайся, концентрируясь, слушай свое тело, и все получится.

— Я слушаю, и прямо сейчас мое тело говорит, что хочет размять спину и почесать нос.

Нос перестал чесаться.

Так лучше?

— Немного, да. Спасибо. Но я все равно считаю, что это ерунда и пустая трата времени. Просто-напросто не понимаю, что должен делать. Да и зачем, если на то пошло? Разве в нашей команде не ты отвечаешь за силу и все, с ней связанное?

Во-первых, ты сможешь действовать намного эффективнее, если сам будешь иметь понимание происходящих процессов. Возвращаясь к твоей аналогии с автомобилями: разве знание об объеме топливного бака и количестве оставшегося топлива бесполезно? Во‑вторых, Максим, я уже говорил тебе: наша прямая связь — явление уникальное. Я с таким раньше никогда не сталкивался, и не могу гарантировать, что так будет продолжаться всегда.

— Ах, вот оно что... — протянул я, и открыл глаза. В мозгу внезапно сложилась мысль, которую я долго не мог уловить. — К слову, о связи, дух. Там, перед переходом... Ну, в той серой пустоте, ты был как-то более эмоционален, что ли. А сейчас такой серьезный все время.

Дух ответил после долгой паузы, когда я уже почти было собрался повторить вопрос.

Не пытайся меня очеловечивать, Максим. Эта ошибка может быть для тебя чревата. Я сущность совершенно иного плана бытия. У меня нет физических структур, речевых центров и второй сигнальной системы. Я не разговариваю, однако ты воспринимаешь информацию, которую я передаю, в виде привычных тебе слов. Это для меня странно, я и не понимаю механизма. При определенной сноровке, я бы, наверное, смог заставить тебя услышать что-то путем воздействия на слуховые центры твоего мозга, но я этого не делаю. Оно... само. И меня это несколько настораживает.

— Воздействия на слуховые центры, значит... А что, на другие центры ты тоже можешь вот так воздействовать?

Логично предполагать, раз я отвечаю за функционирование твоих физических структур.

— Скажем, на дыхательный... Или сердечно-сосудистый. Да?

Разумеется.

— То есть при желании ты можешь меня убить?

Могу. Но это запрещено. Дух, прервавший функционирование физического воплощения с носителем разума, обрекается на вечное скитание в пустоте.

— Кем запрещено? И кем обрекается?

На этот вопрос дух отвечать не стал, и больше я его сегодня не слышал. Ладно, будем надеяться, что в один прекрасный день он не окажется в дурном настроении.

Я ещё какое-то время послонялся по двору, ища себе заделье до вечера. Собрал в одну кучу мусор и камни, поправил жерди, подпирающие покосившуюся ограду. Присмотрелся к прохудившейся крыше, прикинул, сколько досок нужно для ремонта. Хотя, может, лучше и вовсе полностью перекрыть, пока дни стоят сухие и тёплые. Коняшка через пару недель, наверное, тоже будет в улицы переезжать в стойло, можно там прибрать да вычистить. Не, работы валом. Скучать не придётся.

Параллельно я раздумывал над своей главной задачей. Как предотвратить Смутное время? Уберечь младшего, третьего, царевича от гибели, сохранить законного наследника Рюриковичей... А ещё лучше — спасти старшего царевича от спятившего отца. Тогда трон не перейдет к безвольному среднему, при котором фактическим правителем станет Годунов. Но как убедить кого-то из власть имеющих? Так они мне и поверили, ага. Даже слушать не станут, а то и вовсе прибьют. Да и не добраться до них в моём нынешнем положении, даже если бы я имел представление, до кого. Бояре всякие, церковные иерархи, кто там ещё в окружении царя? Как ни старался, я не мог найти в памяти ни причин убийства старшего сына Иваном Грозным, ни места, ровным счетом ни-че-го. Никаких зацепок, которые помогли бы мне определиться со временем.

Вспомнил лишь, что младший царевич, Дмитрий, сейчас ещё нерождённый, погиб не в Москве, а в почетной ссылке где-то в Угличе, кажется. Официальной причиной смерти стал ножичек, на который мальчишка напоролся якобы во время приступа "падучей". Я хмыкнул, вспомнив дочь купца Ермолина. Может, это был знак свыше?

Но почему мальчишка, наследник, сын Ивана Грозного, находился в ссылке? Видимо, кто-то его боялся, и стремился изолировать. Сам отец, царь и великий князь? Вряд ли. Разве что надумал бы снова жениться, и избавиться от нынешней жены. Такое, как я помнил, бывало: надоевших попросту ссылали в монастырь. Но зачем ему ссылать в таком случае вместе с женой малолетнего наследника? Значит, царь уже был мертв, и шла грызня за власть. Слабовольный старший брат Фёдор по наущению Годунова? Больше похоже на правду. Годунов, как я помнил, после смерти Фёдора, таки дорвался до трона официально, а при живом сыне Грозного сделать бы этого не смог...

Я окончательно запутался и разозлился. Цари, царевичи, живые, мёртвые, старшие, младшие! Ну кто, кто просил Грозного махать своей дурацкой палкой? Всю историю сдуру пустил под откос, а ещё царь! Я даже года нынешнего не знаю, о чем тут вообще можно рассуждать! Остаётся одно: как можно раньше добраться до старшего царевича. Тогда после смерти Грозного он спокойно и законно взойдет на престол, не будет вовсе никаких волнений, а Годунов окажется не у дел. Спасение младшего оставим в качестве запасного плана, там есть хоть какие-то временные ориентиры. Эх, надо было в школе историю внимательнее учить! Даты, имена... Сейчас же придётся собирать информацию буквально по крупицам, стараясь не вызывать подозрений.

Но как пробиться в царское окружение? Вряд ли можно просто прийти к Кремлю, постучать в главные ворота и попросить впустить. В лучшем случае удивятся и посмеются. Нужно как-то... хитрее. Сделать так, чтобы оказаться при царе на законных основаниях. Или найти кого-нибудь адекватного в верхах (должны же там быть такие?), и намекнуть, что, дескать, на царевича зуб точат, надо бы присматривать. В конце концов, у меня есть парочка неплохих козырей в рукаве. Разберусь во всех этих хитростях, порядках, сословиях, узнаю, кто есть кто среди высших чинов царства, сориентируюсь, и вперёд. А если не успею, отправлюсь в Углич, где бы он там ни находился.

Иван Васильевич и Стёпка вернулись позже, чем вчера. Им удалось продать весь товар, и старик даже выглядел не слишком мрачным до тех пор, пока не увидел распахнутую дверь хлебной избы. Лицо его тут же приобрело привычное выражение, и он проворчал:

— Улицу топить, значит? Дрова дармовые, что ли?

— Да пусть проветрится, Василич, там же сырость страшная, — защищался я, — А ну как грибок пойдет? Ты ж не кирпичи лепишь, дело серьёзное, сам говорил.

Старик только махнул рукой.

— Пыль да жуков сам по избе собирать будешь.

Позже, после ужина, когда я сидел на крыльце с кружкой кваса, Василич вышел ко мне с такой же кружкой и тяжело примостился рядом. Какое-то время молчал, прихлебывая квас, потом спокойно сказал:

— Искать тебя не станут, коли и правда дальше драки дело не зашло. Не до того служивым нынче. Боярин Шуйский намедни приехал, сказывают, у Пскова неспокойно. Поляки в поход выступили.

Я похолодел. Не может быть... Да нет, нет, рано ещё. Это не то. Стараясь не подавать виду, я спросил:

— А чего это вдруг?

Старик глянул на меня искоса:

— Крепко память-то отшибло, или прикидываешься? Который год с немцами война. То ливонцы, то шведы, теперь вот эти.

Вот оно. Ливонская война. Грозный вёл ее двадцать с лишним лет, кажется, и в итоге подписал какой-то не очень выгодный мир.

— А, точно... — пробормотал я, и на всякий случай перекрестился. — Василич, а Шуйский — он кто?

Василич хмыкнул.

— Ты ж сам псковский, сказывал.

Я преувеличенно развел руками, чуть не пролив квас себе на ноги:

— Так ведь память-то того, отшибло.

Старик саркастически кивнул. Забавная складывалась ситуация: Иван Васильевич явно видел, что я лгу, я понимал, что он это видит, и обоих это устраивало. Как бы то ни было, вопросов он не задавал.

— Шуйский — то для краткости. А так Скопин-Шуйский он, Василий Фёдорович. Пскову первый наместник. А допрежь воеводой был, против ливонцев проклятых ратовал.

— А первый наместник это...? — осторожно спросил я.

Василич фыркнул.

— Ты уж так-то не юродствуй, меру знай. Пошто выпытываешь? Ты, может, неровен час, сам засланец немецкий?

Я вздохнул. Сказка про белого бычка... Колдуном уже был, теперь вот шпионом стал.

— Василич, я только последние три дня помню, а до того ничего. Я ж тебе на кресте поклялся, забыл? Ложку знаю, как держать, да имя своё.

— Мало ли, что поклялся... — пробурчал старик. — На каждую клятву преступление найдется. Первый наместник всему граду голова, вот кто такой. Государев человек, стало быть. Его волей поставлен.

Я кивнул.

— А Василий Фёдорович — хороший человек, стало быть?

— А мне пошто судить? Детей с ним не крестил. Служивые — те уважают.

Возьмём на заметку. Мне Скопин-Шуйский тоже показался нормальным человеком. Хотя внешность бывает обманчива, конечно.

Помолчали ещё.

— Василич, а чего крышу да забор не починишь?

Старик спокойно допил квас, и поставил кружку на ступени.

— Дерево нынче в цене. Все на войну уходит.

— Так ты же не лентяй, вроде, работаешь. А хозяйство же Стёпке достанется.

Василич сунул мне под нос сжатый кулак.

— Во, видал? Я уж не помню, когда в прошлый раз не болели. И у отца моего так было, и у деда. Внуку того не желаю. Это я неграмотный, а у него голова светлая, в прошлом годе по Псалтирю читать выучился. Не нужно ему хозяйство это, в подъячие пойдет, как подрастёт маленько. Хоть в площадные, а все лучше, чем здоровье гробить.

О как. Неожиданно.

— А подъячий что делает?

В этот раз Василич не стал придираться к моему очевидно глупому вопросу.

— Грамоты за деньгу составляет.

— А чего ж ты его тогда посреди ночи поднимаешь, да хлебному делу учишь?

— А чтобы знал, чего труд стоит, да не пропал, если я душу раньше отдам. В подъячие годов с двенадцати можно. Покамест в воскресную школу ходит, писать учится.

Я тоже поставил свою кружку на ступени крыльца.

— Сдается мне, Василич, что мы с тобой можем друг другу неплохо помочь.

— Это как же?

— Ты мне поможешь освоиться... Ну, вспомнить, что нужно, чтобы совсем дураком не выглядеть. А я тебе помогу заработать. Опять же, Стёпку в грамоте натаскаю.

— А ты что же, грамотный, стало быть?

Я развеселился. Знал бы ты, Василич, каков я грамотный... Дай бог на всю Москву такого найти.

— Ага. У нас, знаешь, каждый ребёнок лет в семь уже читать и писать умеет, а после ещё долго учится.

Старик уточнил:

— "У нас" — это где же?

Я спохватился.

— А, ну... Во Пскове, само собой.

Старик кивнул.

— Само собой. Во Пскове-то... А заработать — это ты о чём?

Я задумался. Умею-то я много, а вот как это воплотить...

— Ну вот гляди. Руки-то не болят?

Василич согласился:

— Не болят. Вот с утра голову ломаю, не колдовством ли себя осквернить позволил?

Я преувеличенно возмущённо сказал:

— Да брось, какое колдовство? То просто... Погода хорошая, вот тебя и отпустило!

— Погода... Вот и ладно, что погода, а то за колдовство, знаешь, можно и...

— На костёр, ага. Слыхал уже. Не, Василич, богом тебе клянусь, колдовства и прочей дряни тут нет. А костями, сильно подозреваю, у вас тут многие хворают. Ты бы сам за такое исцеление деньгу заплатил бы?

Старик задумался.

— Деньгу... Коли за деньгу, на то грамота особая нужна. Есть у тебя грамота? По уму делать надо, а то и до плахи недолго. Слухи быстро расходятся. Значит, коли надо, и повторить можешь?

— Вот что я в тебе уважаю, Василич, так это деловой подход. Могу повторить. Ты давай вот мозгами пораскинь, что да как ловчее устроить, а с меня... погода хорошая. Смекаешь?

Конечно, я рисковал, вываливая вот так всё практически прямым текстом, но Иван Васильевич казался как раз таким человеком, который в силу обстоятельств может правильно все понять и оценить.

Василич задумчиво пожевал губами.

— Смекаю... Опасное дело. Можно и заработать, а можно и последнего лишиться. Крепко обдумать надо. Ты покудова молчи, не высовывайся, понял? Никому ни полслова чтобы. А то я, получается, тоже повязан буду, коли что не так сложится. А мне того не надобно.

Я согласно кивнул.

— Само собой, Василич, я же не враг себе.

Пока все шло неплохо, старик вроде бы уловил не озвученную вслух идею, и даже задумался, а не побежал сломя голову звать стрельцов вязать поганого колдуна. Впрочем, стрелецкий десятник после пожара тоже пел сладко, а в итоге вон что вышло. Ну да теперь я воробей стреляный, буду настороже.

— И в церковь сходишь. Покаешься да причастишься, а допрежь ничего и слышать не хочу. Не приведи Господь мне на старости лет грех на душу брать.

— Да не вопрос, Василич. Мне скрывать нечего.

Я протянул старику руку. Тот помедлил, пристально глядя на меня, а потом протянул свою пожал в ответ. Хоть и больные у него были руки, а все равно сильные.

Боярин Василий Фёдорович Скопин-Шуйский, первый наместник псковский, пребывал в крайне дурном состоянии духа. Его человек, поставленный им год назад в Стрелецкой слободе нарочно для пригляда, не вышел на связь. А ведь боярин наведался в слободу под предлогом встречи со старыми боевыми товарищами именно для того, чтобы повидаться с ним. В ответ на нарочито небрежный вопрос боярина новый слободской голова Мстислав лишь разводил руками да погано скалился. Мерзкий тип, у боярина так и чесались руки своротить ему челюсть на сторону. Прояснить ситуацию смог лишь сотник, с испугом поведавший, что товарищ Василия Фёдоровича по весне на пьяную голову утоп, о чем он, сотник, лично сделал запись в стрелецкой книге, и направил весть в Стрелецкий же приказ. Проверять книгу боярин не стал.

Не верилось ему в нелепую кончину старого товарища, а ныне доверенного и надёжного человека. Тот, тоже Василий, но Кожевников, хмельного сроду в рот не брал, а уж плавал лучше любого. Оттого и мрачен был боярин, что выглядело дело странно, если не сказать прямо — паршиво. А расспрашивать да вызнавать нельзя: враз подозревать станут.

Да и некогда было вызнавать, хотя на человека своего боярин крепко надеялся, и очень нуждался в информации, которую тот мог раздобыть. После второго Ливонского похода и взятия войсками Батория Полоцка многие отличившиеся служивые, в том числе псковские, получили в поощрение перевод на службу в Москву. Оказался среди них и Кожевников, с которым молодой боярин вместе ходил в первый поход под руководством самого государя Иоанна Васильевича и сына его царевича Иоанна Иоанновича. Вместе бились они под Людзеном и Динабургом, а после пировали в Валмиере. Василий Фёдорович тогда командовал сторожевым полком, а Кожевников ходил у него в подчинённых, и был одним из лучших разведчиков — ловким, сильным, хитрым. Немало ценных сведений раздобыл тогда Кожевников, и немало вражеских языков взял. Потому и доверил ему боярин нынешнее важное дело.

Официальная же причина визита первого наместника в Москву была иной, и тоже нерадостной. Войска польского короля Стефана Батория после военного совета в Чашниках двинулись вперёд, и уже взяли крепость Велиж. Лазутчики донесли, что защитники крепости сдались без боя многократно превосходящему гарнизон числом польскому войску. Впереди у Батория находилась крепость Усвят, но Василий Фёдорович знал: долго ей не выстоять. Затем — Смоленск и Великие Луки. После них откроется дорога на Псков и Новгород, либо Москву и Тверь, а русские войска окажутся разделены надвое. Боярин оставил во Пскове своего младшего родича Ивана Петровича Шуйского, наместника, и теперь намеревался нижайше просить у государя солдат, пушек и провизии для обороны Пскова. Надеяться выстоять своими силами не приходилось.

Аудиенции надлежало пройти в Грановитой палате. Государь любил это место: здесь он принимал иноземных послов, проводил совещания, наградные церемонии и отмечал праздники. Кто будет присутствовать, Василий Фёдорович не знал, но был уверен, что не обойдется без Годунова.

Годунова Василий Фёдорович невзлюбил со времён все того же первого Ливонского похода три года назад, хоть и лично близко знаком не был. Тогда боярин крепко сдружился с царевичем Иоанном Иоанновичем, которого служивые любили и уважали. Царевич солдатской жизнью не брезговал: спал у костра, ел простую пищу, в бою на рожон не лез, но и за спинами не прятался. Государю такое приходилось не по нраву, и отношения между отцом и наследником были напряжёнными. Царевич тогда пожаловался Василию Фёдоровичу, что, дескать, Годунов забрал власть великую, и государь к нему всячески прислушивается, хотя тот даже не был ему родичем, а приходился всего лишь зятем покойному Скуратову, главе опричников. Дошло до того, что Иоанн Васильевич пожаловал Годунову честь передвигаться в походе на своем любимом коне.

Высшей точкой стал победный пир в Валмиере, когда государь повелел посадить Годунова ошую от себя вместо воеводы Фёдора Мстиславского, как то полагалось. Царевич Иоанн тогда вспылил, заявил, что Годунов почётного места не заслужил, а потому он, царевич, сидеть одесную отказывается, и потребовал себе места среди простых воевод, которые добыли славу русскому войску честным оружием. Что и говорить, государь и его наследник друг друга стоили — оба резкие, жёсткие, вспыльчивые. Быть бы крепкой ссоре, а то и драке, да вмешался сам Годунов. Он пал ниц перед государем, и умолял его, безродного, хоть высечь, хоть повесить, а на почетное место не сажать, дабы не оскорблять тех, кто этого места действительно достоин. Другой бы государь таким поступком восхитился, осыпал бы скромного ласками да милостью, но не таков был Иоанн Васильевич. Он разозлился, что ему посмели перечить, и от души отходил Годунова царским жезлом. Потом, впрочем, быстро раскаялся, и в Москву из похода Годунов вернулся в положении, ещё более близком к царю. В назидание же царевичу Иоанн Васильевич по возвращению повелел якобы под предлогом бездетности насильно постричь его жену Феодосию в монахини и сослать в монастырь на Белоозере. После этого отношения отца и сына вовсе сошли на нет.

Вражда между царевичем и Годуновым сложилась тихая, молчаливая, но оттого только более страшная - не не жизнь, а на смерть. Царский фаворит не мог не понимать, что царевич, взойдя на трон, мигом лишит его всех милостей и положения, а то и головы. Царевич же, в свою очередь, был уверен, что Годунов сделает все, чтобы на престол его не допустить. Тем более, что младший царевич, тихий и мягкий Фёдор Иоаннович, с Годуновым вполне ладил. После ситуации на пиру Иоанн Иоаннович лишь сильнее убедился, что Годунов хитёр, коварен, и ради своих замыслов готов стерпеть даже унижения и царские побои.

Спустя ещё год Василий Фёдорович, сидя наместником во Пскове, получил от царевича послание с личной печатью. Царевич писал, что государь стал совсем подозрителен, раздражителен, всех бояр от себя удалил прочь, кроме Годунова, и теперь, не посоветовавшись с ним, никаких решений не принимает, и даже патриарх Дионисий оказался бессилен. Недовольных таким положением, и осмеливавшихся недовольство высказывать, было поначалу много, а вот затем как-то внезапно число их уменьшилось: кого сослали прочь из Москвы, а кого и укоротили на голову. Писал царевич и о том, что Годунов уже совсем осмелел, и вслух говорит, что дескать, Фёдор Иоаннович для русского престола предпочтительнее, и что есть среди боярских родов те, кто встал на его сторону — Бельские, Нагие, Трубецкие и Юрьевы-Захарьины. В конце послания царевич писал, что доверять в Москве боле некому, а потому вынужден он просить Василия Фёдоровича, с которым не раз хлебали кашу из одного походного котелка, вспомнить о старой дружбе, и выяснить, не готовит ли Годунов бунта против наследника. Василий Фёдорович о старой дружбе не забыл, о присяге на верность государю и земле русской тоже, и так в московскую Стрелецкую слободу отправился Кожевников, с поручением вызнать, какие настроения ходят среди служивых, и на чью сторону те, в случае чего, встанут.

Свиту свою боярин оставил в Стрелецкой слободе. Ради аудиенции Василию Фёдоровичу пришлось сменить привычные простые рубаху, штаны и короткие мягкие сапоги-ичиги на приличествующее боярину и первому наместнику одеяние: красный парчовый кафтан на меху с серебряным шитьём, и длинными, до земли рукавами, высокую бобровую шапку, и сапоги, украшенные жемчугом, с твердой подошвой и подкованными каблуками. Поднимаясь по ступеням Грановитой палаты, молодой боярин тоскливо утёр рукавом капли пота с лица. Несмотря на высокий чин, подобных условностей он не понимал и не любил. Можно подумать, шапка делает его другим человеком. Да и бесполезному короткому кинжалу в расписных ножнах, болтавшемуся на поясе, Василий Фёдорович всегда предпочитал простую честную саблю.

Окованные каблуки громко щёлкали по гранитным ступеням, когда боярин поднимался к тяжёлым дверям. Двое стражников, стоящие с двух сторон от входа с угрожающего вида алебардами в руках, при его приближении склонились почтительно, а затем с неторопливо открыли створки, каждый свою, и впустили Василия Фёдоровича внутрь. Боярин, не задерживаясь, двинулся сквозь сени, и вошёл в главный зал.

Людей в просторном помещении оказалось намного больше, чем надеялся боярин. Он-то рассчитывал изложить просьбу царю не с глазу на глаз, конечно, но в присутствии разве что двух-трёх ответственных чиновников. Здесь же собралась, казалось, вся верхушка знатнейших боярских родов Москвы. Теперь приём затянется, придётся много говорить и отвечать на бессмысленные вопросы людей, не сведущих в военном деле, но имеющих весомое слово при дворе.

Резной трон государя стоял ровно посреди палаты, у центрального столба, который украшала резьба в виде геральдических животных и птиц. Василий Фёдорович неприятно поразился тому, как изменился великий князь Иоанн Васильевич. Царь выглядел измождённым, худым, под тяжёлой шубой в золоте и самоцветах словно вовсе не было никакого тела. На осунувшемся остром лице темным огнём сверкали глаза. В руках государь держал скипетр и державу. С двух сторон от трона недвижными каменными изваяниями стояли высокие и широкоплечие телохранители-рынды. Справа от царя стоял Годунов, и он напротив, раздался, раздобрел, борода лоснилась блеском. Годунов поймал пытливый взгляд Василия Фёдоровича, и едва заметно усмехнулся краем рта.

Присутствовали и другие. Василий Фёдорович увидел Дмитрия Хворостинина, знакомого по Ливонскому походу. Воевода чуть кивнул боярину в знак приветствия. Фёдор Михайлович Трубецкой, Иван Михайлович Воротынский, Андрей Петрович Хованский — все были здесь, стоя у государева трона в первом ряду, и Василий Фёдорович на мгновение озадачился. Разве не должны быть они со своими полками, оборонять рубежи..? Не его же ради выдернули их в Москву? А вот царевичей, ни старшего, ни младшего, боярин в палате не увидел, хотя как раз сыновьям следовало бы стоять первыми у отцовского престола. Вдоль стен, расписанных фресками с библейскими сюжатами, стояли, опустив глаза в пол, дьяки и думные люди Разрядного приказа.

Тишину нарушил зычный голос придворного:

— Боярин Василий Фёдорович Скопин-Шуйский, первый наместник псковский, царю и великому князю Московскому, государю Иоанну Васильевичу челом бьёт!

Царь пошевелился на троне, и вперил в боярина цепкий пытливый взгляд. Василий Фёдорович понял, что ещё мгновение, и его промедление будет сочтено за невежество, а там уже не то, что просьба — голову бы сохранить. Он быстро прошёл вперёд, опустился на колени на специально обозначенном на полу пятачке, склонился, и коснулся лбом пола. Выпрямившись, увидел, что царь передал скипетр рынде, и молча протягивает ему правую руку. Боярин поднялся, подошёл и приложился губами к царской руке, сухой и худощавой, похожей на когтистую птичью лапу. После этого отступил, и вновь опустился на колени.

В тяжёлой тишине проскрежетал голос царя:

— Говори, с чем пожаловал, Василий Фёдорович. Дозволяю.

Скопин-Шуйский собрался с духом, перекрестился, и, не поднимая глаз, начал:

— Государь, милости твоей прибыл просить. Не для себя, для людей псковских. Польское войско двинулось в поход на нашу землю. Велиж пал, на Усвят идут. А за ними Великие Луки... Коли падут, государь, полякам торная дорога на Псков открыта.

Боярин перевёл дыхание и продолжил:

— От всех людей псковских прошу тебя, государь: дай людей, пушек и провизии. Велико войско польское. Встанут под стенами — долго не продержимся.

Под сводами палаты раздался звучный голос с оттенком насмешки:

— А для чего же ты, первый наместник, волей государя над славным градом посажен? Отчего же не подготовился, не запасся?

По палате пронёсся сдавленный то ли вздох, то ли стон присутствующих. Вообще-то за подобное без рассуждений лишали головы. Открыть рот в присутствии царя без его дозволения считалось тяжелейшим проступком. Но обладателю голоса, видимо, здесь теперь многое сходило с рук. Василий Фёдорович поднял глаза.

Хорош собой был Годунов, чего греха таить. Часто такое бывает: снаружи статен, а внутри гниль да плесень. Высок и широкоплеч был царский советник, светловолос, а бороду ровно подстригал, чего у самого Василия Фёдоровича, да и у любого в его окружении, рука бы сделать не поднялась. С немалого роста своего Годунов глядел на коленопреклонённого просителя сверху вниз, с презрением и насмешкой на красивом лице.

Боярин молчал и ждал реакции царя. Одёрнет ли наглеца, укажет на место? Но царь тоже молчал, лишь постукивал пальцем по подлокотнику трона да глядел пристально, словно проверяя выдержку и смирение первого наместника. И тогда Василий Фёдорович рискнул, и произнёс негромко:

— А пошто же ты, Борис Фёдорович, допрежь государя слово держишь? Да ещё речи дерзкие боярину говоришь? По тебе ли такое право?

Царь резко выпрямился на троне, отчего богатая шуба его зашуршала, и звякнули золотые цепи:

— А ты, Василий Фёдорович, мнишь, что государь твой сам за себя сказать не может? Знай, не далее, как три седмицы назад, нашей государевой волей пожаловали мы любимому нашему Борису Фёдоровичу титло боярское, а сестра его сосватана за царевича Фёдора Иоанновича. Вот и думай, кто кому теперь ровня. А на вопрос поставленный ответа жду. Отчего город, тебе доверенный, к осаде не готов? Что скажешь? Отчего доверие государя твоего не оправдываешь?!

Под конец фразы Иоанн Васильевич почти сорвался на резкий крик и закашлялся.

Василий Фёдорович медленно вдохнул и выдохнул. Крут государев норов, за одно и то же может и одарить щедро, а может и лишить всего. Тут крепко думать надо, чтобы неаккуратным словом гнева на себя не навлечь.

Он осторожно начал:

— Государь, во Пскове нынче с детьми да бабами два десятка тысяч людей едва наберётся. Служивых, с казаками да татарами, четыре тысячи. Пушек у нас два десятка. Зерна на год хватит со старыми запасами. А у Батория войско в пятьдесят тысяч солдат, государь, так мои лазутчики доносили.

Царь фыркнул:

— Уж не думаешь ли ты, Василий Фёдорович, что лазутчики только у тебя есть? Про войско польское мне ведомо. А только где же мы тебе служивых да пушки возьмем? Не только с твоей стороны неспокойно, нынче по всем рубежам оборону держим. Верно ли говорю, Дмитрий Иванович?

Хворостинин, зрелых лет мужчина, крякнул и озадаченно огладил густую с проседью бороду. Василию Фёдоровичу стало даже жаль главного воеводу. Попробуй, царя поправь, скажи, что тот ошибся, и мигом отправишься на задворки царства управлять захудалым городишком, а имя твоё в Москве и называть забудут.

Но Дмитрий Иванович царю служил давно, характер его знал, и смутить его было не так-то легко. Звучным голосом он неторопливо заговорил:

— Мыслю так, государь. Ни Усвяту, ни Лукам против войска польского не выстоять. Неравны силы. Но Луки просто так не взять, потреплют поляков, подержат. А там дожди зарядят, дороги размоет. После и снеги падут. Баторий не дурак, зимой на Псков не пойдет. Лагерем встанет, зимовать будет. Ко Пскову если и подойдут, то по весне, не раньше. А за зиму, ежели стены хорошо укрепить да провизии завести, то и людей шибко много не нужно будет. Осаду выстоит, коли будут еда да вода. Вот мое слово, государь: не служивых с пушками надобно дать, а рабочих, да провизии. Дерево да кирпич на месте добыть можно. Прав Василий Фёдорович, государь, за Псков нам крепко радеть надобно, за ним весь север русский. А как там дела обстоят, он всяко лучше других знает.

Это было не то, за чем приехал Скопин-Шуйский, но царь, очевидно, всерьёз слова боярина об угрозе не воспринял, а потому Хворостинин сделал то, что было в его силах. Василий Фёдорович улыбнулся старшему воеводу с печалью и благодарностью, а тот в ответ коротко кивнул — потом, мол, потом.

Иоанн Васильевич задумался ненадолго, и стукнул кулаком по подлокотнику.

— Твоему слову, Дмитрий Иванович, верю, ты у нас в ратном деле первый. Коли говоришь, что выстоит Псков, значит, так тому и быть. Повелеваю: дать Пскову людей рабочих для укрепления стен, да провизии вдоволь на каждый рот.

Дьяки вдоль стен зашумели, зашептались. Умные люди дела вершат, а уж как то сделать, сколько обозов, да чего, да куда направить — то уж их работа. Каждая пушка в Разрядном приказе учтена, каждая пара рук посчитана.

Годунов же после слов царя недовольно скривил лицо, и Василий Фёдорович про себя поразился, пытаясь подавить поднимающуюся изнутри ярость: да что же себе позволяет пёс лукавый?! Как терпит его государь, за какие заслуги? Или, помилуй, Господи, прав царевич Иван, и подлец колдовством балуется, да государя околдовал?!

Прервал аудиенцию и размышления боярина торопливый топот ног в сенях. Резные двери распахнулись, и в палату влетел молодой гонец — взмыленный, растрёпанный, тяжело дышавший. Все замерли. Стало понятно: случилось что-то нехорошее. Гонец бухнулся лбом в пол прямо на пороге, и, не вставая, и не поднимая глаз на собравшихся, простонал:

— Не вели казнить, великий государь, вели слово молвить!..

Иоанн Васильевич коротко бросил:

— Говори!

Парнишка, по-прежнему не поднимая головы, глухо произнёс, и слова его эхом разнеслись под сводами палаты:

— Государь, Усвят пал... Поляки уже под Луками стоят!

Следующие два дня прошли в том же режиме. К разговору мы по некоему обоюдному и молчаливому согласию не возвращались. Иван Васильевич поднимал меня среди ночи, мы пекли три десятка калачей, съедали по тарелке каши из овса, а чуть после рассвета старик и внук отправлялись на рынок. Я оставался наедине сам с собой, тренировался, и даже честно пытался медитировать, чтобы нащупать неуловимые пока что потоки силы. Несмотря на то, что я дважды видел их в момент "лечения", повторить это по своему желанию пока что все равно не получалось.

Утром третьего дня, перед тем, как Василич и Стёпка выехали, я подошёл к ним.

— Слушай, Василич, а нет ли у тебя какого-нибудь молитвенника, что ли?

Василич ответил недовольно, укутывая шерстяным одеялом калачи в повозке:

— А у меня здесь изба читальная, что ли? И зачем тебе молитвослов?

— Так ведь память-то, Василич, память, — напомнил я. — Надо бы мне освежить кой-чего в башке, чтобы совсем юродивым не выглядеть. Книги ведь вроде печатают уже?

Старик остановился.

— Вот как бы тебе так сказать, Максим... У вас там во Пскове все такие, или это ты один у батюшки с матушкой такой особенный получился?

— А чего?

— Ну вот пуд хорошей пшеничной муки стоит две копейки. С того пуда три десятка калачей выйдет. Калач я отдаю по деньге, стало быть — пятнадцать копеек. Это в хороший день, ежели все продам. С тех пятнадцати три в тягло пойдет, да две на пуд муки, да на дрова, да на еду, да на зерно... — старик поднял руку и загибал пальцы для пущей наглядности. — Того и остаётся, что в хороший месяц копеек пятнадцать.

— И..?

— А Псалтирь учебная, печатная, восемь рублей стоит. Вот как думаешь, водится у меня такое в избе?

Я смущённо почесал нос.

— М-да, дороговато.

— То-то и оно, что дороговато.

Вдруг Стёпка, до того смирно сидевший на Рыжике, ожидая команды деда выезжать со двора, спрыгнул наземь и побежал к избе.

— Деда, погоди, я сейчас!

Он скрылся в избе, а через мгновение снова показался, осторожно неся что-то в руках.

— Вот, дядька Максим! Это я писал в школе воскресной!

С сияющим лицом он протягивал мне двумя руками несколько маленьких листов, сложенных аккуратной стопкой. Хоть и мелочь, а приятно было парню поделиться грамотой со старшим. Листочки он держал с гордостью и почтением, словно величайшее свое сокровище. Впрочем, подозреваю, что так оно и было.

Я осторожно взял исписанные листы. Коричневая бумага была толстой и жёсткой, вроде той, в какую моём времени упаковывали разнообразные "крафтовые" сувениры, цветы и все в таком роде, разве что джутовой верёвочки не хватало для полной аутентичности.

— Ну... Спасибо, что ли, Степан. Обещаю, сохраню в целости. — сказал я с какими-то внутренним смущением. Мальчишка важно кивнул и полез обратно на коня.

— Дедушка специально мне бумагу купил, чтобы я грамоте учился! — пропыхтел он. По лицу Василича в этот момент стало понятно, что эти несколько грубых листочков обошлись ему ох как недёшево.

После входивших понемногу в привычку уборки в хлебной избе, тренировки с посохом и обливания холодной водой, я сел на лавку в сенях и осторожно стал разглядывать Стёпкины записи. Разбирать церковно-славянский язык приходилось сложно, к тому же писал мальчишка не шариковой ручкой, и даже не карандашом, а чем-то вроде угля, отчего некоторые буквы стёрлись или осыпались. Видно было, что Степан к делу относится серьёзно: буквы крупные, но аккуратные, одна к другой, не чета школьникам моего времени, которые на белой линованной бумаге да удобной ручкой умудрялись писать, будто курица лапой. Кое-как я пытался вычленить знакомые слова, но в конце концов сдался, и понял, что без человека, могущего это вслух прочитать, ничего не выйдет. Придётся вечером попросить мальчишку помочь ещё разок. То-то обрадуется!...

Стёпка и в самом деле принялся поучать глупого взрослого с превеликим удовольствием. Я держал листы в руках, а Степан торчал у меня за плечом, и медленно и внятно читал мне записи. Я шёпотом повторял, одновременно водя пальцем по ровным строкам. Буквы складывались в одновременно знакомые и странные слова.

— Ничего, ничего, дядя Максим! Немного поучишься, и читать станешь! — хихикал Стёпка, поддразнивая меня.

Я лишь печально вздыхал, стараясь не путать "Ф" с "фитой", а "пси" с "омегой". Оказалось, что на девяти потрёпанных листочках у Степана были записаны девять же разных молитв, по одной на лист. Для каждой имелось свое предназначение: при утреннем пробуждении, на сон грядущий, перед вкушением пищи, в минуты опасности или перед любым важным делом. В одной из молитв я с лёгким удовлетворением узнал "Отче наш", впрочем, звучала она совсем непривычно.

Вечерние посиделки на крыльце с кружкой кваса в компании Василича тоже как-то сами собой превратились в привычное дело. В тот же вечер я ненавязчиво, будто между делом, спросил:

— А что, Василич, бумага-то... дорогая?

— Которая бумага?

— А вот которую ты Степану для учебы купил.

— Дорогая.

— Угу.

Развивать мысль старик не собирался, поэтому пришлось уточнить:

— Очень дорогая?

— Очень.

— Угу.

Удивительно содержательной выходила беседа.

— Ну толком скажи, сколько стоит?

— Да что тебе с того? Три копейки лист.

Я прикинул в уме цифры, и чуть не поперхнулся квасом. Получалось, что за эти несколько листочков старик отдал двухмесячный заработок!

— А вот эта бумага, по три копейки лист, это хорошая?

— Да на что ему хорошая? Грамоте учиться и такая сойдет. Да ещё монастырю надо уплатить. Хорошая ещё дороже.

— А хорошая — это какая?

Василич поскрёб бороду и задумался.

— Ну... Сам не видал, но сказывают, бывает белая. То для царских грамот, верно.

— И сколько стоит такая хорошая?

Василич допил квас, вытряхнул на землю последние капли из кружки, и тяжело поднялся на ноги.

— Мне почём знать? Нашёл, кого спрашивать. Моё дело в муке разбираться.

Он пошёл в избу, но в дверях остановился и буркнул через плечо:

— Могу узнать, коли не праздно любопытствуешь.

— Не праздно, Василич. Узнай, будь другом.

Он, ничего не ответив, скрылся в темноте сеней, а я привалился спиной к столбику крыльца, и с удовольствием подставил лицо лучам клонящегося к закату солнца. Экономические реалии шестнадцатого века не переставали меня удивлять. Совершенно обыденные и привычные в моем времени вещи оказывались здесь буквально какими-то сокровищами. С другой стороны, такая ситуация при должном подходе может стать настоящей кладезью возможностей и перспектив для собственного становления, и я собирался этим пользоваться. Несколько листов бумаги размером с ладонь и стоимостью в два месячных заработка не выходили у меня из головы, и потому я с удовольствием добавил этот пункт в план своих будущих свершений, который понемногу, после ежедневных раздумий, обретал более-менее явственные черты.

Ещё через два дня случилось настоящее чудо. Василич велел топить баню. Я и раньше ему намекал, что не прочь помыться, но он лишь делал непонимающее лицо. Оказалось, что баню топят и моются по субботам, а в воскресенье идут в церковь. Можно и в другой день, конечно, но тогда встаёт работа. В субботу же с утра Василич велел мне натаскать воды, дров и растопить печь в полдень. С этим я, слава богу, справился. Сам он с внуком вернулся пораньше, чем обычно. Для субботы это было нормальным делом: в этот день все жители старались закончить все дела пораньше, чтобы посетить баню, торговля шла живее, и товар расходился шибче.

Баня топилась по-белому, а мыться полагалось всем вместе. Вместо мыла использовали мыльный корень, который следовало мелко нарубить и залить водой. В таком виде корень давал слабую, но все же пену, которая смывала грязь и пот лучше, чем ледяная вода в реке. Перед баней Василич вручил мне сухой пучок ароматной травы, и велел запарить кипятком в ковшике. Это была полынь, для борьбы со вшами, о чем я его с утра предусмотрительно спросил. А еще он подстриг меня "под горшок", в буквальном смысле: надел мне на голову подходящий чугунок, и обрезал оставшиеся снаружи волосы. Вообще я спрашивал, нельзя ли обрить голову наголо, для простоты и удобства, но старик лишь фыркнул.

— Нельзя! То богохульство есть! Человек по образу и подобию Господнему создан, и блюсти его надобно!

Более того: оказалось, что длина волос и бороды регламентированы каким-то там законом. Брить как лицо, так и голову почиталось делом богопротивным, а нарушивший подвергался осуждению и всяческому порицанию, вплоть до того, что если человек умирал с выбритым лицом или головой, его не полагалось хоронить по православному обычаю. Помирать я пока не собирался, но делать нечего, пришлось мириться с горшком.

Настоем полыни Василич заставил меня тщательно вымыть голову и бороду, а после так же тщательно вычесать их специально для этого выданным деревянным гребнем с частым зубом. Гребень потом пришлось выбросить.

Внутри бани было темно, слабый свет пробивался лишь через маленькое оконце под потолком. Василич то и дело плескал на каменку ароматной водой, в которой перед тем запаривал дубовый веник, а потом велел улечься на лавку, и этим же веником принялся от души охаживать меня по спине. Откуда и силы у старика взялись!

В раскалённом воздухе висел тяжелый травяной пар, спина горела от хлестких ударов, в Василич прекращать не думал. Я терпел, сколько мог, но, в конце концов, не выдержал, заорал, спрыгнул с лавки и рванул на улицу, как был, нагишом. Тяжело дыша, я быстро вытянул из колодца ведро воды и опрокинул на себя. Ух!... Моя разгорячённая кожа, кажется, даже зашипела от соприкосновения с холодной водой. Из бани следом за мной, прихрамывая, вышел такой же голый Василич, и теперь разглядывал меня с самодовольным выражением лица. Я же, расплываясь в блаженной улыбке, вдруг понял, что впервые за долгое время — а то и впервые в жизни, — чувствую себя на своем месте.

А наутро Василич повёл меня на воскресную службу в церковь. Долго думали над моей одеждой, и так, и сяк пытаясь наладить поприличнее безнадежно малые мне стрелецкие рубаху и штаны, но в итоге Василич плюнул, скрылся в избе, и через несколько минут вернулся со свёртком. Внутри оказались уже более подходящие по размеру вещи.

— Отца его, — мотнул головой Василич в сторону беззаботно игравшего с конём Стёпки. — Тоже высокий был... Только мальцу не говори ничего. Не поймет.

Старик за моим шагом не поспевал, мне приходилось специально идти помедленнее, чтобы не огорчать его. По пути я несколько раз ловил на себе любопытные взгляды, но Василич оставался спокоен, и я тоже перестал обращать внимание. Хотя поначалу удивился: старик так старательно прятал меня первые дни, чтобы соседи не прознали о лишнем рте, а теперь вдруг взял с собой, совершенно не скрываясь. Объяснение пришло позже, когда Василич, в очередной раз остановившись раскланяться со знакомым, представил меня, как племянника, приехавшего из Пскова буквально вчера.

Церковь была маленькой, деревянной, и располагалась минутах в пятнадцати ходьбы от слободы. В маленькое помещение солнечный свет не проникал, по стенам в специальных металлических светильниках висели свечи, и отбрасывали неровные тени на множество икон. Воздух колыхался от проходящих людей, и тени колыхались согласно с ним, отчего лики на казались живыми и двигающимися. Пахло ладаном и растопленным воском.

Вел службу невысокий полный священник — чина его я не знал — в длиннполой черной рясе, накидке на плечах с вышитыми крестами, и маленькой черной шапочке на голове. За спиной его стояли четверо молодых ребят в таких же рясах, но без накидок. Священник читал молитвы по большой книге в тяжёлом переплёте, а ребята за его спиной нараспев повторяли каждую строчку. Краем глаза я следил за стоявшими рядом людьми, чтобы не вовремя креститься и кланяться.

Служба длилась часа полтора, по моим ощущениям, и, в целом, мне даже понравилось, хотя изначально я ожидал чего-то более нудного и скучного. А благодаря Стёпкиным запискам в начале службы я даже узнал первые тексты, и обрадовался, как ребёнок. Глядишь, так скоро совсем освоюсь, стану за своего.

Когда священник закончил службу, величаво перекрестив прихожан, и направился ко внутренние помещения, Василич схватил меня за локоть и потащил за ним, протискиваясь сквозь расходящуюся толпу.

— Отче Михаил, помилосердствуй... — окликнул старик священника, и подтолкнул меня вперёд. — То племянник мой, Максим, из Пскову намедни прибыл, исповедаться желает. Не откажи, сделай милость.

Священник обернулся, и вблизи я увидел, что "отче" совсем ещё не стар, явно моложе самого Василича.

— Исповедаться? — с легкой усмешкой спросил он. — Вроде до Пасхи далёко. Али согрешил крепко?

Василич снова подтолкнул меня вперёд.

— Сделай милость, отче, — повторил он.

Михаил кивнул.

— В божьей милости отказывать нельзя, коли душа просит. Пойдем, чадо, выслушаю покаяние твое.

Он толкнул невысокую дверь, открывая вход во внутренние помещения церкви, а Василич цепко ухватил меня за плечо, вынудив наклонить голову, и прошептал сквозь зубы:

— На колени пасть не забудь, балда.

Священник поманил меня внутрь, и я, пригнувшись, вошел следом за ним в совсем крохотную каморку с одной-единственной свечой в подсвечнике на стене.

Михаил затворил дверь, сел на простой деревянный стул, а я, сообразив, что пора, опустился на колени.

Говорил священник негромко, но твердо.

— Ну, ответствуй, чадо, в чем прегрешение твоё? Во блуде живёшь? Троеженец ли? Жену али девицу какую посилил?

Меня аж передёрнуло, когда я понял, что он имеет в виду.

— Да Господи, помилуй, нет! — возмущенно ответил я.

— Стало быть, покрал чего, или душегубствовал?

— Нет, отче!

— Господа нашего Христа хулил?

— Нет, отче.

— Ну, стало быть, ответствуй сам, что за грех на тебе. Вижу ведь, что душа твоя неспокойна.

Я задумался. А что за грех-то на мне, в самом деле? Вроде ничего такого за собой не помню. И вдруг понял, что нужно сказать.

— Тайна у меня есть, отче. А открыться не могу.

— То само по себе не грех, чадо. Велика ли тайна?

Я вздохнул.

— Велика, отче. Коли не сделать ничего, большой беде быть. Многие люди пострадают.

— Отчего же не откроешься?

— Боязно, отче... Не поверят мне. Головы лишусь.

Михаил помолчал с минуту, затем столь же негромко произнес:

— Стало быть, не в тайне твой грех, чадо, а в малодушии, да в гордыне. Свою голову дороже чужой ставишь. А легко ли тебе жить на свете придётся, коли будешь знать, что другие пострадали, а ты знал, да не уберёг, испугавшись? Хоть и милостив господь наш, да такое вовек не отмолишь. Правильно тебя Иван Васильевич привёл, не дал душу погубить. В ножки ему пади, да за здравие до конца дней молись.

Я выслушал Михаила, и вдруг понял, что он прав. Трус я. Разве же за царство я тревожусь, за людей невинных, что от смуты и беззакония пострадают? Не-ет, за себя, любимого, за свое здравие да благополучие, не более. Кабы знал наверняка, что меня смута не коснётся, стороной обойдёт, минует, так и вовсе бы не задумывался. Отсиделся бы спокойно в уголке подальше, как всегда делал. Внутри стало гаденько, в животе свернулся тяжелый холодный комок.

— Нет у тебя права выбирать, Максим, ежели за тайной твоею судьбы да жизни людские. А коли сам голову сложишь — так не во грехе, а по воле божьей. Ступай, чадо, отпускаю тебе грех твой. Поступай, как душа велит, да молитву святому Георгию Победоносцу возноси дневно и нощно. Он наш град Москву хранит, и тебя укрепит да направит.

Мне хотелось вскочить, заорать, что я не таков, не трус, выбежать прочь из темной душной каморки на свет и свежий воздух, чтобы не видеть больше и не чувствовать этот комок мерзости и отвращения к самому себе в животе, вырвать его голыми руками вместе с кровью, растоптать, раздавить прямо здесь... Горло сдавило. Я кое-как просипел:

— Понял, отче... Христом клянусь, не возьму греха на душу... Все сделаю...

— Подними чело, чадо.

Михаил медленно и величаво перекрестил меня, и протянул руку для поцелуя.

— Благословляю тебя на свершения, какова бы ни была тайна твоя. И сам за тебя помолюсь. А теперь ступай.

Я осторожно встал, выпрямляя затёкшие ноги, и вышел из каморки в общий зал, осторожно притворив за собой дверь. Василич ждал меня на улице. Я прикрыл глаза рукой от яркого после темной церкви солнечного света, и спокойно сказал:

— Идём, Василич. Отче меня благословил. Дел нынче много.

— Отче, к слову, велел тебе в ножки кланяться, Василич, так что вот.

Я прижал ладонь к груди и поклонился старику в пояс.

— Спасибо, что надоумил. Ещё молиться за тебя велел, но с этим у меня пока туго. Как выучу, так первым делом, обещаю.

Старик, впрочем, драматичностью момента не проникся, и глядел, как обычно, хмуро.

— Юродствуешь пошто?

Я выпрямился.

— Не юродствую, Василич. От всего сердца тебя благодарю. Вы с отче Михаилом меня новым человеком сделали. Я ведь всю жизнь в сторонке стоял, не лез, кабы не вышло чего. А теперь, Василич, друже мой старый... — я усмехнулся. — ...будем дела важные делать.

— Всю жизнь? Нешто отче тебе и память вернул?

— Василич, не прикидывайся уже, хватит. Скажи ещё, веришь, что я из Пскова. Не терял я памяти, всегда при мне была, и ты то знаешь прекрасно.

Старик проворчал:

— А мне какое дело, псковский ты, костромской, али ещё чей, коли ты человек полезный. Вреда от тебя нет, а толку много, вот и не лезу с расспросами-от...

— Ну и славно, что не лез. А то я бы тебе со страху лгать стал, да выдумывать, и не вышло бы у нас с тобой ничего путного.

— А теперь, стало быть, не боишься?

— Боюсь, Василич. — признался я. — До одури боюсь. Только, кроме меня, никто то дело не сделает, потому как не знает ничего. А коли не делать — беда будет. Большая. Потому и нельзя мне сидеть ровно, да прятаться. Надо браться и делать, а там на все воля божья.

Я перекрестился, и поймал себя на мысли, что сделал это не для Василича, а для себя.

— А ты мне помогать будешь.

Старик хмыкнул.

— Это что же, я тебя в помощники взял, а теперь наоборот выходит?

— Ты не волнуйся, Василич, я в долгу не останусь. Никак мне без тебя. Я ведь порядков местных, считай, совсем не знаю. А тебе да Стёпке мы заработаем. И крышу хватит починить, и мальцу на бумагу. Только обещай, Василич, что не выдашь меня служивым, или ещё кому. Ежели что не по тебе станет, ты прямо скажи, и я сам уйду.

Мы сидели за столом в избе, куда Василич сегодня после посещения церкви меня позвал. Неказисто было убранство, небогато, да, видно, двум мужчинам, старому и молодому, и того хватало. Стол, две лавки, печь, сундук да красный угол с иконами. Мебель простая, грубая. Ну а что ещё нужно, если задуматься? Было бы, какой кусок в рот положить, да голову на ночь приткнуть.

Насчёт "куска в рот положить", как ни странно, старик сегодня расстарался. Кроме привычной уже каши, поставил на стол капусту, огурцы малосольные, редьку в меду, да заварил чаю травяного.

Водилась, как оказалось, у Василича, и глиняная посуда, по-крайней мере, кружки. Он сидел напротив, шумно прихлебывал ароматный отвар и заедал редькой с мёдом, зачерпывая деревянной ложкой и роняя золотые капли на стол. После очередного глотка он принялся катать кружку в ладонях, внимательно высматривая что-то на ее дне.

— Сказывают, у высоких бояр нынче порядки такие, что и крест целовавши, солгут, и матушку родную силой на постриг отправят... — проговорил Василич негромко, продолжая пялиться куда-то внутрь кружки. — А мы, люди простые, старые порядки блюдём... А старый порядок таков, что ежели кого в дом свой впустил да за стол усадил, тот тебе теперь гостем будет. А против гостя худое мыслить — грех великий...

Кружка глухо стукнула о столешницу. Это была едва ли не самая его длинная речь за все время нашего знакомства.

— А и ты мне, Максим, обещай. Я-от стар уже, скоро перед Господом предстать придётся, так что за себя не опасаюсь. Обещай, что от дела твоего Степану беды не будет — вот чего боюсь. Можешь ты такое слово дать?

Я тяжело задумался.

— Сказал бы, что могу, Василич, да язык не повернется. Солгать придётся. А только если не сделать, то всем худо будет.

— А ещё помощи просишь... — Василич перекрестился. — Господи, помилуй... За кого радеть прикажешь? За внука кровного, аль за соседа, который здоровается не каждый день?

— Сам решай, Василич. Просить — прошу, а неволить тебя не могу.

Старик внезапно врезал кулаком по столешнице, отчего чашки и плошки подпрыгнули и жалобно стукнулись.

— Не можешь! — рявкнул он. — Не можешь, то правда твоя! А только грех на душу мою со своей возложить хочешь! Страху наводишь да тайны! Решай, мол, Иван Васильевич! А я человек маленький, моё дело вон, калачи печь! Сказывай толком, что за дело у тебя такое страшное да важное, а уж там решать буду, с тобой я, али в стороне!

Я отхлебнул травяного взвара. Ну, спрашивает — уже хорошо. Значит, раздумывает, сомневается, иначе бы уже прочь со двора погнал. А мне без его помощи никак...

— А дело, Василич, у меня такое, что надобно мне лекарем стать. Да не простым, а на всю Москву первым, чтобы в каждом уголке знали.

— И что тебе с того? Нешто отче Михаил тебя на гордыню благословил? Не поверю в то! Лукавишь, поди?

— А то, Василич, что надобно мне, чтобы когда в Кремле кто занеможет, так мое имя бы вспомнили, и призвали. В Кремль мне надо, Василич, вот какое дело.

Василич сплюнул и скривился.

— Стало быть, сребролюбец? Повыше залезть хочешь? Обознался в тебе отче Михаил, стало быть, да и я, Господи, помилуй...

— Не гони коней, Василич. Серебро, это, конечно, хорошо, да мне не за тем. Сам же понимаешь, хороший лекарь и без того бедствовать не станет. А мне для другого надобно.

— А ты не юли, толком сказывай!

— Да вот и сказываю. Змей в Кремле сидит, и против государя да царевичей худое мыслит. И только я про то знаю.

Василич резко выпрямился, замер, перекрестился и забормотал, бегая глазами по избе:

— Да как же... Как же возможно такое... Нельзя, нельзя... Надо челобитную боярину какому, или дьяку приказному...

— Да не выйдет. Сам же сказывал, они новыми порядками живут. Какое им дело? Был бы карман полон, да семья устроена. А то и вовсе в сговоре окажутся. Скажут, поклёп возвожу, челобитную в печь, а меня в темницу. Так что только мне самому, Василич, а из этих доверять никому нельзя.

Я встал из-за стола, обошёл старика и мягко похлопал по плечу.

— Так что пойдём, старинушка, к вашему тутошнему главному. Буду лекарем к вам в слободу проситься. Хватит мне взаперти сидеть да думы думать, надо в люди выбиваться и дела делать.

— Так есть у нас лекарь-то... Хотя, чего греха таить, я и сам думал тебе предложить.

— Ну и что, что есть? Ты сам мне в первый день сказывал, что от него толку нет. А от меня есть же, скажи, Василич?

Старик согласно кивнул, но вставать и идти никуда не собирался.

— От тебя есть, твоя правда. Да только то вопрос серьезный, вот так, с наскоку, не решается. Сход надо будет собирать. Опять же, рекомендации нужны, а лучше грамота лекарская.

— А вот ты за меня слово и замолвишь.

— Да моё-то слово чего стоит? — Василич махнул рукой. — Повыше кого надобно, купца, али боярина... А рожу-то казать не боишься боле?

— А... Волков бояться - в лес не ходить, знаешь такую поговорку, Василич? Кому надо, те пусть приходят, отобьюсь. Я кости не только лечить, я их ещё и ломать мастер. Да и нет за мной вины большой.

О том, что истинной причины интереса ко мне служивых людей я до сих пор не знал, пришлось умолчать. Старик же был уверен, что причина в моей драке со стрельцами и попорченном лице стрелецкого головы.

Василич оказался прав. Слободской голова, которого мы нашли в земской избе, предметно разговаривать отказался. Он сидел за длинным столом, обложившись книгами, что-то старательно подсчитывал, сверялся, а потом записывал в одну из книг.

— Племянник, стало быть? Из Пскову? Звать как?

— Максим Романов. Желаю к вам в слободу лекарем. Возьмёте?

— Рома-анов... — протянул голова. — Иван Васильевич, а чего ж ты не сказывал никогда, что у тебя знатные в родичах ходят?

— Да не знатный я, обыкновенный.

— Ну а коли обыкновенный, так и фамилию тебе носить рановато, больно молод ещё. Максим, стало быть.

Голова отложил перо.

— А что, Иван Васильевич, хорош племянник в лекарском деле-то?

Старик кивнул.

— Был бы плох, Андрей Яковлевич, я бы и не привел.

Голова кинул на меня пытливый взгляд.

— Обучался делу где? В монастыре? Грамота есть?

Я растерялся, а потому пожал плечами.

— Да нет, сам как-то.

Вмешался Василич:

— Он во Пскове у тамошнего лекаря стрелецкого в учениках сызмальства ходил.

— Ну да, точно. — обрадованно закивал я. — В учениках ходил, много лет.

— Ну, коли много лет... А поручиться кто может за тебя?

Я кивнул на Василича.

— Вон, дядька молодым козликом бегает. А всего-то ему спину поправил.

Голова вздохнул и развёл руками.

— Иван Васильевич, сам знаешь: ты родич, тут твоё слово на сходе веса иметь не будет. А лекарское дело штука тонкая, на веру нельзя. Коли и брать тебя, так под мою ответственность, а я за людей слободских отвечаю. Может ещё кто тебе поруку дать, Максим? А то коли нет, так и не обессудь.

— Будет, будет тебе порука, Андрей Яковлевич. — твёрдо сказал я. — Не того ради я из Пскову добирался, чтобы попусту воду мутить.

— Ну а коли будет, так и через седмицу, стало быть, сход соберём. Добрый лекарь всегда ко двору. Молод больно, правда... — с сомнением повторил голова.

— А ты на возраст не смотри, Андрей Яковлевич. Руки у парня что надо, и голова на месте.

— Да я-то чего, Иван Васильевич? Мое дело весть в приказ послать, а быть ли тому — сходу думать. Придёшься по нраву, Максим, так и выйдет тебе благоприятное решение.

На обратном пути Василич уже привычно ворчал:

— "Будет тебе порука, Андрей Яковлевич"... Где ж взять её, ту поруку? Помилуй, Господи, вот позору на мои седины...

Я вздохнул, остановился, и почесал бороду.

— Василич, ну не думаешь ведь ты, что я это просто так сболтнул? Есть кому мне поруку дать. Не маленький человек. Только вот незадача...

Я совершенно не помнил путь ко двору купца Ивана Ермолина. Топографическим кретинизмом вроде бы не страдал, да кто ж знал, что надо было запоминать улицы да повороты? Да и когда то было? Положим, до рынка из Калашной слободы я бы добрался. Оттуда, напрягши память, смог бы дойти до слободы Стрелецкой, но это уже не факт. А уж дорогу оттуда к Ермолину и пытаться вспоминать было нечего.

— Что такое?

— Да, вишь, Василич, какое дело... Я дорогу не помню.

— Час от часу не легче... А кто таков твой человек?

— Купец, Иван Ефимович Ермолин. Знаешь такого?

Василич протёр лицо заскорузлой ладонью, и задумчиво уставился в небо.

— Ермолин, Ермолин... Фамилия-от знакомая... Да нет, не знаю. Ермолиных в Москве много.

— Ну... — неуверенно сказал я. — У него ещё дочка маленькая, Софьей звать.

И почему я решил, что Василич должен непременно знать Ермолина? Задача усложнялась.

— А, ну то да, то важно. Не знаю, как во Пскове, а у нас каждого купца не по батюшке, а по отпрыскам кличут.

— Что, правда, то ли?

— Тьфу ты... Дурной. Чем хоть торгует Ермолин?

Я молча развёл руками. Василич досадливо хлопнул себя по лбу, и покачал головой.

— Стало быть, надо за седмицу найти в Москве купца, о котором только имя и ведомо... Ну да ладно, найдем. Чай, не иголка в сене. Кто-нибудь, да знает твоего Ермолина. Староста рыночный, хотя бы... Только ты тогда, Максим, завтра со мной да Степаном на рынок пойдешь, а то мне несподручно будет в одночасье и торговать, и старосту искать, понял?

— А чего ж не понять. Я только рад буду, засиделся уже.

— Вот и ладно... А ты, стало быть, его тоже от хвори какой ходил?

— Да не... — начал я, и осёкся. — Не обессудь, Василич. Чужие хвори обсуждать — дело дурное.

Старик хмыкнул с одобрением.

— А вот это верно сказано. Я бы тоже не хотел, чтобы о моих хворях кто праздно любопытствовал. Слухи быстро расходятся, а лихие люди могут и против меня обернуть.

Я испытывал глубокие сомнения насчёт того, что болезни старика могут для кого-то представлять интерес, поэтому молча кивнул.

На следующее утро, доставая из ледника дежу с тестом, я сделал то, о чем с интересом раздумывал последние дни. Я заранее тщательно вымыл руки, а спустившись в ледник, положил ладонь на поверхность теста, закрыл глаза и сосредоточился.

Извини, а что ты сейчас делаешь?

— Проверяю теорию.

Бессмысленно. Грибки и лактобактерии невосприимчивы к твоей силе.

— А ты попробуй.

А сам?

Зараза... Знает, на что надавить. Я сосредоточился сильнее, стараясь полностью отрешиться от окружающей обстановки и почувствовать течение потоков в теле, и, в конце концов, несколько голубых искорок сорвались с пальцев, нырнули вглубь и растеклись в бело-серой массе.

Неплохо.

Когда Василич начал разминать тесто перед лепкой калачей, он озадаченно остановился, и почесал затылок тыльной стороной кулака.

—Вот ведь диво какое...

— Что такое, Василич?

— Тесто нынче доброе. Вот глянь, будто дышит ажно.

Тесто и впрямь выглядело необычно: легкое, воздушное, поверхность будто переливалась жемчужно-серебристым блеском в свете свечных фонарей.

— Диво... — повторил Василич. — Ну-ка, плесни воды, руки ополоснуть...

А уж когда готовые калачи вынули из печи, пришёл черёд и мне удивляться. Знатные вышли калачи, на загляденье: один к одному, с красивой корочкой ровного золотисто-карамельного цвета, и пахли не только хлебом, а будто ещё свежим мёдом и цветущим лугом.

— Такое и на царский стол подать не зазорно! Должно быть, мука хорошая была, — продолжал удивляться Василич, а я только таинственно посмеивался.

По приезду на рынок Василич велел мне разгрузить повозку.

— Мы со Степаном сейчас коня в стойло отвезем, а после к старосте. Тебя не возьму, у тебя язык без костей, как сболтнёшь чего — не отбрехаться будет. А Степану пора учиться разговоры держать. Калачи в клеть снеси, чтобы пыли не нанесло, да сиди тихо. Как обернемся, торговать станем

Мальчишка важно надулся, взял Рыжика за поводья, и они с дедом ушли прочь.

"Сиди тихо... Ага, щас. Как же. Пока вы там ходить будете, все покупатели уже у других возмут, и пойдут калачи на сухари", — подумал я про себя. Пускать такие калачи на сухари я не собирался, тем более, сам к ним руку приложил. "Уж мог бы и сам догадаться, не первый день торгуешь... Старосту, небось, и после найти можно".

Я взял в темной и тесной бревенчатой клети белую тряпицу, накрыл прилавок, развернул тяжелый узел и принялся выкладывать калачи. Они до сих пор сохраняли тепло печи, и будто исходили мягким золотистым светом. Закончив, я вытащил из клети полено, поставил на пока, и уселся за прилавок с важным видом, полный готовности торговать. Потом вспомнил, что на Василиче в день первой встречи был надет ещё и фартук, пошарил в клети, нашел и натянул его на себя. Завязки на спине сошлись кое-как: все ж Василич телом был сильно поменьше моего.

Рынок понемногу оживал. Над городом еще только вставало позднее солнце — сказывалось приближение осени — а тут уже гудели голоса, скрипели колеса, ржали кони, раздавался шум разгружаемых коробов с товаром. Между рядов и прилавков сновали шустрые молодые девки, неторопливо вышагивали солидные пожилые дамы. Одна из них, невысокая, плотная, в глухой серой накидке, скреплённой брошью под подбородком, и полностью покрывающей голову и плечи, остановилась у моего прилавка, и внимательно разглядывала аккуратно разложенные калачи.

— Ох, каковы... Твои, что ль, молодец?

Она подняла взгляд на меня.

Я широко улыбнулся.

— Не, то дядьки моего. А я так, за прилавком стою.

Женщина осторожно потрогали калач кончиком пальца.

— Мягонький... А что, молодец, хороши ли у дядьки калачи-то?

— Ох, матушка...— я наклонился вперед и опёрся локтями о прилавок, приблизившись к женщине, и ещё раз широко улыбнулся. — Вот те крест — во всей Москве лучше не сыщешь.

Я мечтательно покачал головой, показывая, в каком восторге пребываю сам от "дядькиной" выпечки.

— Кто тот калач съест, матушка, у того глазки блестят, щёчки румянятся, а походка — будто лебедь белая плывет... Вот какие калачи дядька печёт. Да вот беда, матушка: тебе-то оно без надобности.

— Это чего это вдруг? — женщина нахмурилась и отодвинулась.

Я притворно развёл руками.

— Так ведь, матушка, такую статную боярыню красить — только портить!

Она поняла, что я имею в виду, смутилась, захихикала, как молодая девчонка, и махнула на меня рукой.

— Ой, шельмец...! Ну давай, давай, что ли, три штуки-то!

В общем, когда спустя час с небольшим Василич и Стёпка вернулись от рыночного старосты, прилавок оказался пуст, а соседи по торговому ряду недовольно косились.

— Понимаешь, Василич, — я наставительно поднял палец. — К товару надо доброе слово приложить. Тебе что стоит? Ничего. А покупателю приятно. Запомнит, да в следующий раз снова к тебе пойдет. А ежели ещё и товар хорош...

Мы возвращались с рынка непривычно рано, ещё до полудня. А как иначе? Калачи распроданы, делать там больше нечего. Василич, к слову, верить в такую удачу не хотел, и был уверен, что меня ограбили, почти уже собрался было кликать стражу, но я показал ему пригоршню монет, стянутых в тугой тряпичный узелок. Даже после этого старик не успокоился, покуда не развязал узелок и не пересчитал выручку.

— Гляди-ка, сходится... — он озадаченно почесал затылок, и посмотрел на внука. — Стало быть, Степан, ступай обратно за конем, домой поедем.

От растерянности Василич даже сунул одну монетку мне — заслужил, мол. Я внимательно рассмотрел потертый металлический кусочек неровной формы — как-никак, мои первые заработанные здесь деньги! Но карманов у меня не было, нести монетку в кулаке всю дорогу не хотелось, а потому на выходе с рынка я поменял ее на сахарного петушка, которого торжественно вручил Степану.

С леденцом в рту мальчишка и восседал на Рыжике, пока мы без особой спешки ехали домой. Точнее, ехали-то Стенка и Василич, а я шел рядом с повозкой, благо, рост и длина шага позволяли поспевать за Рыжиком, не напрягаясь.

Приближение осени сказывалось не только в том, что светало позже, а темнело раньше, чем даже седмицу с небольшим назад, когда я только очутился в теле юродивого Василия. Впервые за все это время небо затягивало темными тучами, а воздух стал прохладным и тяжелым. Старик покрутил головой, принюхался, и негромко сказал:

— Грозе быть... Это как же мы вовремя нынче, а то бы вымокли.

Причина сегодняшней удачной торговли крылась, конечно, не только в моём личном обаянии, но и в качестве калачей. Таких красивых, ровных да мягких, как сказала мне одна из покупательниц, в хлебном ряду отродясь не видели. Были и те, кто желал купить, да не успел, и расстраивался, настрого наказывая мне завтра привезти таких же, да побольше.

Я шагал рядом с повозкой, и погрузившись в себя, размышлял, как бы конвертировать это новое преимущество в реальную прибыль. В том, что фокус с тестом получится повторить, я не сомневался.

— А скажи, Василич, — произнес я задумчиво. — Не дёшево ли ты калачи отдаёшь? Может, цену чуть поднять? Сегодня бы и дороже взяли, вот те крест.

Старик дёрнулся, чуть не вывалившись из повозки, и замахал руками.

— Ты что, ты что! Нельзя! Цена государевым указом поставлена! Коли прознают, вмиг места в ряду лишишься, да ещё виру наложат!

Тьфу, тоже мне... А как же рыночная экономика, здоровая конкуренция?

— Угу... А если больше делать и больше продавать?

Стёпка к тому времени развернулся на Рыжиковой спине, и теперь сидел лицом к повозке, с интересом вслушиваясь в разговор взрослых. Светлые пряди выбились у него из-под налобного ремешка, и их трепал усиливающийся ветер. Мальчишка вытащил изо рта леденец, и громко заявил:

— А для того, дядя Максим, надобно вторую печь, или в два захода ставить! В нашу враз больше трёх десятков не войдёт!

Василич одобрительно кивнул.

— Во, видал? Малец, а соображает. Не зря делу учу.

Стёпка смутился и сунул леденец обратно в рот. Похвалы от деда доставались ему нечасто, но сегодня по понятным причинам старик был, против обычного, менее ворчлив.

— Вторую печь ставить невыгодно. Кирпич нынче больно дорог, а за лишнюю трубу ещё и тягла добавят. А в два захода... — Василич задумался. — Ну, можно, коли уверенным быть, что всё раскупят, а то ведь на сухари муку переводить попусту тоже не дело. Только дежу надобно вторую заказать.

Старик вздохнул и посмотрел на меня.

— А ведь твоих рук дело-то? Я не слепой, Максим. Никогда у меня таких калачей не выходило, даже из самой лучшей муки. Опять, скажешь, погода хорошая?

Я легко кивнул. А чего таиться?

— Моих, Василич. Да ведь хорошее дело же?

— Хорошее... а только осторожнее надо. Завистниками обзавестись недолго.

Пока я бойко торговал калачами, Иван Васильевич тоже времени даром не терял: нашёл рыночного старосту, в самом деле знавшего купца солью Ивана Ефимовича Ермолина, который дела вел не с кем-нибудь, а самими Строгановыми. Впрочем, знал староста и том, что Ивана Ефимовича нынче в Москве нет. Уехал купец на молитву в Данилов монастырь аккурат после Яблочного спаса, да наказал не ждать две седмицы. Сказывали, дочь у него то ли занемогла, то ли, напротив, исцелилась от хвори, вот и поехал Иван Ефимович молиться, да еще и десять червонцев монастырю пожертвовал, да соли чуть не полста пудов. Ну да кто ж в такие сказки поверит?

Потому и возвращались мы сейчас домой, а не ехали прямо к Ермолину, как я наивно планировал ещё утром. Визит пришлось отложить на несколько дней, да оно, верно, и к лучшему: под надвигающимся дождём не вымокнем, а Иван Ефимович после двух недель в монастыре наверняка будет добрее и сговорчивее. Я уже представлял, какую красивую грамоту купец мне напишет, как представлю я ее на сходе в Калашной слободе, и как впечатлившиеся жители в один голос станут упрашивать меня сесть у них лекарем.

До заката было ещё долго, поэтому Василич по возвращению отправился прямиком к местному плотнику договариваться насчёт новой дежи под тесто. В хозяйстве-то у старого калачника, конечно, водились и вторая, и третья, и даже четвертая, все разных размеров, да от времени уже рассохлись и растрескались. Старик вытащил их из хлебной избы на двор, осмотрел придирчиво и остался недоволен.

— То купи, это купи... По миру меня пустите. — Он перекрестился, глянул в небо и озабочено покачал головой. — Ну, дай бог, до грозы обернусь.

Василич заковылял, как мог, быстро, по слободской улице, сцепив руки за спиной. Я усмехнулся ему вслед. Перспектива увеличить заработок явно захватила старика.

Я прибрал в хлебной избе, потом подумал, и разобрал старые негодные дежи на дрова. Трудолюбивый Стёпка тем временем задал Рыжику воды и корма, и сгребал в кучу конские яблоки. За навозом раз в несколько дней приезжали специальные люди с телегой, собирали со дворов и вывозили на поля и огороды.

— Слушай, Степан...

Мальчишка остановился и поднял глаза.

— Что, дядь Максим?

— Во-первых, спасибо тебе за твои записи. Очень мне помогли. А скоро мы с дедом Василичем заработаем денег, и будет тебе бумага белая, и чернила настоящие, хочешь?

— Да как не хотеть, дядь Максим?

— А во-вторых, хочу еще у тебя помощи просить. Надо бы мне, знаешь, календарь какой-нибудь... Знаешь, что это такое? И чтобы там все праздники были и посты прописаны. Можно найти такое?

— Это тебе, дядь Максим, месяцеслов нужен. Только у меня такого нет, и дедушки тоже. У отца Михаила есть, он на уроках показывает, и писать оттуда велит.

— А можно как-то его попросить? Посмотреть хочу.

— А тебе для чего, дядь Максим?

— Ну как же? Посты хочу знать.

Повторять ошибку, которую совершил в первый день за ужином у купца, я совсем не хотел.

— Аа... Ну гляди, сейчас пост Успенский, до самого Новолетия. А то уже через четыре дня будет. Вот, а потом по осени Рождественский... Дядь Максим, а как так вышло, что ты молитв да постов не знаешь? Дедушка говорит, тебе память отшибло, да ведь это другое совсем, как ложку в рот нести, а не мимо...

Я замер, будто меня поймали за каким-то неприличным занятием. Пу-пу-пуу...

— Прозорлив ты, Степан, не по годам, — я присел на корточки рядом с мальчиком. — Про память это для других сказки. Хочешь, правду тебе скажу? Только ты никому, это тайна. Обращаешь?

Мальчишка загорелся и быстро кивнул.

— Обещаю!

— В общем, Степан, дело такое... Память мне никто не отшибал. Просто я прибыл очень издалека, понимаешь? Из такого места... Да ты даже не знаешь ещё. Я и объяснить толком не смогу, но это очень далеко, честно. И там порядки другие совсем, не такие, как здесь...

Стёпка слушал, открыв рот и не моргая.

— ...вера там православная есть, но немного другая. Не такая строгая. И язык чуть-чуть другой. Поэтому не знаю я ни молитв, ни постов, ничего. А юродивым выглядеть не хочу, понимаешь?

— А ты сам-то православный, дядь Максим? Не басурманин, не фрязин? — Степан глядел на меня строго, требовательно, и мне даже стало немного не по себе. Будто дотошный учитель спрашивает с меня урок, которого я не учил. Я встряхнул головой.

— Ну... Вообще, получается, да.

— А крест поцелуй?

Я пожал плечами, вытащил из-под рубахи крест, и приложил к губам. Степан довольно кивнул.

— Ну, коли так, дядь Максим, беды нету. Я тебе по памяти напишу. А откуда ты, я догадался, только не скажу! — Степан помялся, но не выдержал, и страшным шепотом добавил: — Из Византии!

Я с облегчением кивнул. Пусть будет Византия. Не самый плохой вариант. А для себя из слов мальчика отметил ещё кое-что интересное: Новолетие. О том, что до реформ Петра Первого Новый год отмечали первого сентября,я помнил, а тут и подтверждение нашлось. Это получается.... Я прикинул в уме, и вышло, что сегодня двадцать восьмое августа. Уже прогресс. Теперь бы с годом определиться...

Василич вернулся довольно скоро. Он был мрачен, ворчал, и выяснилось, что плотник не берётся изготовить новую дежу раньше пятницы. А там уже и праздник.

На следующий день мы изготовили вместо трёх десятков калачей — пять, в два захода, и разошлись они так же быстро. То же произошло и на следующий день, и на следующий. В итоге ранним утром пятницы на рынке нас уже ждала очередь из десятка покупателей, и двое человек, стоящие отдельно со скучающим видом.

Василич остановил Рыжика, перекрестился и пробормотал:

— Господи, помилуй... Целовальники по мою душу явились... Теперь станут выспрашивать да выведывать... Не иначе, наушничал кто... Ох, заварил ты кашу, Максим!

Целовальники, не вмешиваясь, смотрели, как мы разгружаем повозку и выкладываем товар на прилавок, и лишь когда последний калач лёг на своё место на белой тряпице, тот из них, кто выглядел постарше, подошёл к нам.

— Здрав будь, Иван Васильевич.

— И тебе не хворать, Андрей Степанович, — пробурчал старик, не поднимая головы и продолжая поправлять выложенные калачи.

— А что же, Иван Васильевич, — продолжал спокойным голосом целовальник, — сказывают, нынче у тебя калачи на удивление хороши стали?

— То покупателю лучше знать. Вон стоят, их и спрашивай.

Целовальник ничего не ответил на дерзость, лишь осторожно потрогал пальцем корку ближайшего к нему калача.

— Ишь, мягок каков... И не сырой, и не подгорел.. А что, Иван Васильевич, может, ты их маслом мажешь?

Василич резко выпрямился.

— Это в пост-то?! Да как можно, Господи, помилуй!

Целовальник одобрительно кивнул, а я наконец сообразил, что эти двое занимаются проверкой товара, что-то вроде надзорного органа.

— А вот добрые люди сказывают, что лучше твоих нынче во всем хлебном ряду не сыскать. Может, секрет какой у тебя есть, Иван Васильевич?

Задан вопрос был довольно обвиняющим тоном, и я понял, что пора вмешаться.

— Андрей Степанович, нет никакого секрета. Просто тесто нынче я сделаю, да молитву добрую творю от всего сердца, вот и выходит на славу.

Целовальник Андрей Степанович только ухмыльнулся, а его напарник подошёл ближе, заинтересовавшись.

— Иван Васильевич, а кто же этот добрый молодец,что в разговор старших без спросу влезает?

— Племянник мой, Максим, из Пскову... Я-то, Андрей Степанович, вишь, стар уже, силы в руках совсем не осталось. А он молодой, приехал удачи искать, вот я его к делу и приладил, — ответил Василич и бросил на меня суровый взгляд — не лезь, мол, сам разберусь. Покупатели в сторонке тревожно зашушукались. А ну как целовальник посчитает, что калачник установленные правила нарушает?

Но я не собирался молчать. Пусть Василич бухтит, сколько хочет, а проблемы я больше на самотёк не пускаю.

— А ты, Андрей Степанович, возьми калач, да угостись. И товарища угости, — предложил я. — Ты ведь в хлебном деле человек опытный, сразу видно. Ежели что, небось сразу поймёшь?

Целовальник усмехнулся.

— А племянник-то получше тебя, Иван Васильевич, вежеству обучен. Что, позволишь отведать?

Василич только руками развел:

— Чего ж не позволить, коли порядок такой?

Андрей Степанович кивнул, и махнул рукой своему напарнику. Тот без лишних слов достал из котомки на плече специально, видимо, для таких случаев припасённый малый ножичек, протёр его, и протянул старшему. Целовальник неторопливо оглядел прилавок, выбрал калач на пробу, взял в руки и задумчиво взвесил.

— Недовесу, вроде, не вижу... — негромко произнёс он, а затем ножичком ловко, привычным движением, располовинил калач. Одну половину оставил у себя, другую протянул напарнику.

— Ну, что скажешь?

Напарник поднес половинку калача к лицу, понюхал. Даже на таком расстоянии было видно удивительно воздушные и нежные внутренности выпечки.

— Пахнет добро, Андрей Степанович, — пожал плечами младший целовальник.

Андрей Степанович с удовлетворением кивнул, затем ножичком же отрезал небольшой кусочек от своей половины, и отправил в рот. Василич и я следили за его действиями с замиранием сердца: что скажет, какой вердикт вынесет?

Целовальник жевал хлеб медленно и вдумчиво. В конце концов, он сказал с некоторым недоверием:

— Твоя правда, Иван Васильевич. Калач добрый, давно таких не видел, а ничего дурного не чую. Видать, сильна вера у племянника твоего, коли простой молитвой такое творит. Ну а ежели утаил ты чего, так то на твоей душе пусть остаётся. Продавать запретить не могу. Трифон, подай печать.

Младший целовальник вытащил из той же котомки деревянную плашку размером с ладонь, и печать. Печать Андрей Степанович с силой прижал к дощечке, и на мягком воске, покрывавшем её поверхность, остался оттиск. Печать целовальник вернул младшему, а дочещку потянул Василичу.

— Торгуй, Иван Васильевич. Дозволено.

Василич облегчённо выдохнул, принял дощечку, и спрятал куда-то за пазуху. Андрей Степанович махнул рукой младшему.

— Пойдем дальше, Трифон. А вы, бабоньки... — он обернулся к кучке все это время стоявших поодаль женщин, — налетайте. Да смотри, Иван Васильевич, — целовальник погрозил пальцем, — хоть и добрые калачи у тебя, а цену против городом поставленной не задирай. Коли прознаю, вмиг печати лишишься.

Василич поклонился, прижав руку к груди — не в пояс, слегка, одновременно и с достоинством, и выказывая уважение и благодарность.

— Ты меня знаешь, Андрей Степанович, я порядки блюду.

Целовальники ушли, а наш прилавок обступили покупатели. После прилюдного одобрения торговля пошла ещё быстрее, и калачи разлетелись мигом. Василич подсчитывал монеты, но с плохо скрываемой тревогой, то и дело оглядываясь на соседние, заваленные калачами и хлебами прилавки, возле которых покупателей не было а владельцы смотрели на нас с неприкрытой злостью.

На обратном пути я убеждал старика:

— Ты, Василич, главное, не бойся. Вишь, как дело пошло? Давно ли к тебе очереди стояли? Мы теперь тебя первым калачником на Москве сделаем! И печь вторую поставим, а то и третью! Будешь во всей слободе самым богатым...

Василич спокойно и негромко ответил:

—... а через месяц-другой мне петуха на двор пустят, чтобы место знал.

Он закашлялся и хрипло продолжил:

— Нельзя порядки нарушать, Максим. Не понимаешь ты этого. Кто помногу добра хочет, завсегда навредит. Ежели у меня прибыль растёт, значит, у кого другого уменьшится. Кто ж такое стерпит? А ты еще вон и лекарем хочешь пойти. И туда, и сюда... Не знаю, о чем ты думаешь. За седмицу все с ног на голову перевернул.

Я мягко похлопал старика по плечу, стараясь подбодрить.

— И ещё сильнее переверну, Василич. Пришло время новые порядки наводить.

Василич только тяжело вздохнул и перекрестился.

А завтра был Новый год.

По-местному — Новолетие. Я ожидал каких-то гуляний, ярмарок, но оказалось, что праздник этот сейчас, как и многое другое, больше относится к церковной традиции и посвящен святому Симеону Столпнику, или, как назывли в народе, Летопроводцу. На Красной площади с утра проходила праздничная служба с участием царя и митрополита Дионисия, но туда мы не пошли.

— Чего там делать? Народу тьма соберётся. Тебе-от, может, и хорошо, а нам со Степаном только на затылки чужие пялиться. В нашу церковь сходим. — объяснил Василич.

Как бы ни хотелось мне вживую увидеть Ивана Грозного, я с некоторым удивлением понял, что и в местную церковь к отцу Михаилу пойду не то, чтобы через силу, а даже с какой-то детской радостью.

Довольно долгую службу спокойно отстоял даже Степан. После окончания я подошёл к отцу Михаилу.

— Благослови, отче.

Невысокий отче глянул на меня снизу вверх и улыбнулся.

— Что, чадо, успокоилась душа твоя?

— Успокоилась, отче.

— Ну, стало быть, благословляю.

Он осенил меня крестом, а я приложился губами к протянутой руке.

После возвращения Василич затеял обойти двор с молитвой, окропляя постройки припасённой с прошлой зимы святой водой.

— Помилуй, Господи... — бормотал он, окуная пальцы в глубокую плошку и брызгая каплями на стены избы, хлебной избы, бани и конюшни, — Помилуй нас, грешных... Укрепи да направь...

У конюшни он остановился и подозвал меня.

— Скоро холодать будет, коню надо место очистить. Справишься?

Лежавший невдалеке Рыжик лениво поднял голову, фыркнул и пошевелил ушами, будто догадавшись, что речь идёт о нем. Не исключено, что так оно и было: спокойный и флегматичный конёк не раз показывал себя очень умным и сообразительным животным. Я пожал плечами.

— Чего не справиться-то? Дело нехитрое.

Стёпка, возившийся с Рыжиком, крикнул:

— Дедушка, я дяде Максиму помогу!

Коня мальчишка любил, и проводил с ним все свободное время. Внезапно я подумал, что это, в общем-то, довольно странно. Неужели нет в слободе других мальчишек-ровесников, с которыми положено бы в этом возрасте играть во всякие там прятки, догонялки и войнушки? Я положил себе при случае спросить Степана.

Под чутким и ответственным руководством восьмилетнего парня я довольно быстро привёл конюшню в приличное состояние. Внутри находилось огороженное стойло, а остальное пространство, как объяснил Степан, скоро будет заполнено сеном.

— Восемь возов на зиму надобно запасти, — с важным видом говорил мальчишка.

Стойло я вычистил, убрал грязь, и накидал на земляной пол сена из остатков прошлогоднего. Рыжик благосклонно наблюдал за мной с улицы сквозь открытую дверь.

— А трава как же, Степан? — вдруг сообразил я. — Коню ведь свежая трава нужна.

Степан вздохнул и горестно развёл руками.

— Нужна, да где ж её взять, дядь Максим? Луга далеко, да и те либо боярские, либо приказные.

— А купить нельзя разве? Рыжик у вас вон трудяга какой, заслужил, поди?

Насчёт трудяги я, конечно, дал лишку, потому что вся выполняемая Рыжиком работа сводилась к недолгому тасканию повозки со двора на рынок, и обратно. С другой стороны, старик с больной спиной и мальчишка вряд ли смогли бы каждый день сами носить на рынок пудовый мешок калачей.

Степан снова вздохнул.

— Дорого, дядь Максим...

— Чего дорого-то? Не дай бог, захворает труженик, и вся работа встанет. Поговорю с Василичем, пусть раскошелится, пока ещё есть зелёная. Деньги-то заработать можно...

Мальчишка посветлел лицом, а Рыжик с улицы издал согласное одобрительное ржание. Всё же удивительно смышлёный конь.

Пока мы возились в конюшне, Василич накрыл на стол. Праздничный обед состоял из привычной каши из овсяного зерна, сухарей, кваса и меда, то есть практически не отличался от любого другого обеда, завтрака или ужина в хозяйстве старого калачника. Я, собственно, и не возражал. В первое время, конечно, страшно хотелось сожрать какой-нибудь вредный жирнющий бургер или шаурму с тонной майонеза, а сейчас ничего, привык. Простая здоровая пища давала достаточно сил, и не отягощала тело. Разнообразием Василич не заморачивался, но проблемой это ни для кого из нас не было.

После обеда мы с Василичем ещё немного поговорили о том, что нужно сделать до наступления холодов: закупить сена, овса, дров. Старый сквалыга вздыхал и трясся над каждой копейкой, но мне как-то удалось убедить его купить немного досок для починки крыш. Помогла в этом весьма кстати собравшаяся на полу конюшни после вчерашнего дождя лужа.

— Ну ты чего, Василич? — возмущался я, — ну сам подумай-то? Захворает конь, чего делать будем? Новый конь-то не дороже ли выйдет, а?

Старик недовольно скрёб седую бороду, хмурился, но, в конце концов, сдался.

— Правда твоя...

Под шумок удалось выбить и воз свежей травы. Василич только обречённо махал на меня руками.

— Разоритель... Две копейки заработал, а уже транжирить...

Я возражал, что сейчас развернём пошире калачное дело, и заработаем ещё, приводил подсчёты, но Василич стоял на своем. Разворачиваться сильнее он по-прежнему опасался из-за возможного недовольства других торговцев хлебом. Я твердил, что лишний десяток калачей проблемы на рынке не создаст, старик в ответ до хрипа обзывал меня транжирой, выскочкой и невеждой. В спорах прошёл остаток дня, и с наступлением сумерек Василич внезапно объявил, что отправляется на боковую, и велел нам со Стёпкой следовать его примеру.

— Погуляли день, и будет. С первыми петухами встаём, и за работу.

Я оторопел.

— Василич, ты чего? Какая работа, праздник же!

— Сегодня праздник. А завтра новый день.

— Ну и что? Надо же отдохнуть нормально!

Старик подобоченился и посмотрел на меня с прищуром.

— А что, притомился крепко? Когда и успел-то?

— Василич, да ладно тебе. Не будь занудой. Один день ничего не изменит.

— А ты, молодец, есть-то, поди, каждый день хочешь? Вот и люди тоже. Придут утром за хлебом, а там пусто. Скажут, обленился Иван Васильевич, возгордился.

Я вдруг понял, что старик просто-напросто боится. И не того, что о нём подумают покупатели, нет. Он боялся не работать, потому что ничего другого в его жизни не было, и сам себя он определял только этой каждодневной работой. Ничего не делая, наедине с самим собой, он бы просто чувствовал себя растерянным и потерянным. И я мог его понять, потому что в прошлой жизни был таким же.

Сзади в рукав мне вцепился Степан, и зашептал:

— А пусть дедушка разрешит, дядя Максим! Там нынче гуляние будет, костёр и хоровод, а после парни станут на кулаках бороться!

— Василич, ну в самом деле? Степан вон тоже хочет сходить куда-то. Нельзя же всю жизнь работать.

Василич, судя по выражению лица, считал, что как раз таки можно., и даже нужно.

— Праздность грех, — проворчал он. — А вам все бы шататься... Бог с вами. Малец пусть телогрейку взденет, нынче зябко уже.

Стёпка чуть не вприпрыжку бежал передо мной по тёмной улице, указывая дорогу. Шаг у меня был длинный, то и дело приходилось замедляться. Улицы в Калашной слободе деревом не мостили, вчерашний дождь изрядо размыл землю, отчего под ногами весьма ощутимо хлюпало. Старик оказался прав: воздух заметно похолодал, и я пожалел, что не попросил у него какой-нибудь верхней одёжки для себя. Надо начинать обзаводиться, что ли, а то ведь и зима недалеко, а у меня всей одежды — штаны да рубаха.

Радостный Стёпка в телогрейке прохлады осеннего вечера не замечал, и с восторгом предсказывал, какое невероятное зрелище меня ожидает.

— ...костёр будет — во! До крыши! А девки станут вкруг хоровод водить, да песни петь! Красивые-е!

— Кто красивый-то? — не понял я, — девки или песни?

— Все красивые, дядь Максим! А парни будут смотреть, а потом на кулаках друг с дружкой бороться, чтобы девкам удаль показать! А ежели кто кому люб станет, так свататься пойдут! Хорошо, что ты дедушку уговорил, дядь Максим, а то он бы меня одного ни в жизнь не пустил!

— А ты что же, посвататься к какой красавице хочешь, а? — поддел я мальчишку. Он смущенно засмеялся.

— Скажешь тоже, дядь Максим! Мне рано, прежде вырасти надо!

Я вытащил сапог из чавкающей грязи, и остановился. Интересно, резиновую обувь тут уже изобрели?

— А скажи, Степан, почему ты всегда дома сидишь? Почему никогда с мальчишками играть не ходишь, или на рыбалку там, или ещё куда?

Стёпка тоже остановился, как-то сразу погрустнел и поник.

— Так ведь я сирота, дядь Максим.

— И что с того?

— Водиться со мной не хотят, дядь Максим, — глухо сказал мальчишка, опустив голову. — Смеются да дразнят. Говорят, как дедушка преставится, быть мне кабальным, с золотарями ездить, отхожие места чистить.

Я почувствовал, как моё сердце сжалось.

— А ты?

— А я, дядь Максим, все решил уже, — ещё тише ответил Стёпка, по-прежнему не поднимая головы. — В монастырь пойду. Коли уж суждено всю жизнь в служении, так я лучше Христу служить стану, чем этим.

Вот вам и ребёнок, вот вам и малец... Поддавшись непонятному порыву, я подошёл к нему, и потрепал по волосам.

— Ты, Степан, вот что... Ежели чего, говори, что у тебя нынче дядька есть, понял? Ни в кабалу, ни в монастырь не пойдёшь.

Степан только молча кивнул, хлюпнул носом, вцепился в мою руку, и не выпускал всю оставшуюся дорогу.

А дорога привела нас на перекрёсток двух главных улиц слободы. Здесь уже горел костер — не до крыш, конечно, но серьезный, немногим меньше человеческого роста. Его заботливо разместили в заранее подготовленной ямке, и обложили земляным валом. Горящие поленья потрескивали, в воздух то и дело взмывали небольшие снопы искр, которые разлетелись оранжевыми светлячками, и с шипением медленно опадали на сырую землю.

Вокруг костра хороводом посолонь медленно двигались девушки, и пели песню. Я прислушался. Песня была о милом дружочке, с которым очень хочется пойти погулять то на берег реки, то на лужок, да то строгий батюшка не дозволяет, то дружочек, не утерпев, находит более сговорчивую подругу. Хорошо пели девушки, красиво, мелодично, десяток звонких голосов сплетались воедино, возносясь журчащим ручьём над людьми, домами и улицами. Да и сами девушки были хороши! Лиц, конечно, сквозь темноту в отблесках костра разглядеть почти не выходило, но длинные толстые косы, сарафаны... Я невольно залюбовался. Все это вместе создавало какую-то нереальную, гипнотическую, почти сказочную атмосферу. Думать ни о чём не хотелось, а хотелось только стоять, слушать и смотреть с дурацкой счастливой улыбкой от уха до уха.

Вторым кругом, шире, стояли молодые парни, в чьи ряды втиснулись и мы со Степаном. Его я пустил вперёд, чтобы не приходилось выглядывать из-за чужих спин. На нас, конечно, покосились, но вслух ничего не сказали, и расступились, давая место, не пришлось даже толкаться плечами.

Девушки закончили песню, и затянули вторую. За второй последовала третья. Я обратил внимание, что некоторые девушки, проходя мимо, бросают через плечо задорные взгляды на каких-то из ребят, а те довольно улыбаются в ответ. Видимо, не только смотрины здесь шли, были и уже сложившиеся парочки.

"Эх, молодежь", с усмешкой подумал я... и с оторопью понял, что очередная красавица строит глазки не кому-то, а прямо мне. Хоровод двинулся дальше, красавица скрылась, но в следующий оборот через пару минут все повторилось. Сомневаться не приходилось — дерзкий взгляд огромных глазищ предназначался именно мне. Я растерянно поскрёб бороду. К такому меня жизнь не готовила.

Стёпка дёргал меня за рукав, принуждая пригнуться. Я стряхнул наваждение, наклонился, и услышал его восторжённый шепот:

— Дядя Максим, ты видел, видел? Это Марья, головы дочка! Красивая... Только ты с ней гулять не ходи, её нынче Фёдор Григорьев сватать станет, а он богатый, и на кулаках первый!

Я успокаивающе похлопал мальчишку по острому плечу.

— Спасибо за науку, Степан, буду знать.

Но внутри стало неспокойно. Не хватало ещё ревнивого местного мажора мне для полного счастья. Попробуй потом докажи, что эта Марья мне сама глазки строила. Может, домой вернуться, пока не поздно..?

Но было уже поздно. Хоровод закончился, девушки тихо разошлись в стороны, а Марья неторопливой плывущей походкой приблизилась ко мне. Тяжелую косу она перебросила на грудь, и теперь теребила ленты, словно смущаясь, хотя дерзкий взгляд ее больших блестящих глаз говорил об ином.

— Что, молодец, понравились тебе наши песни? — произнесла она скромным невинным голоском.

Приходилось признать, что Марья была просто возмутительно хороша собой, и это безо всякой косметики, уколов и прочей гадости. Высокая, стройная, тонкие брови, длиннющие ресницы, красивые пухлые губы — все своё, натуральное. При этом она наверняка понимала, какое впечатление производит на окружающих мужчин, и без зазрения совести этим пользовалась.

Я кивнул.

— Понравились, Марья Андреевна. Век бы стоял и слушал.

Красавица удивлено изогнула бровь. Показное смущение сошло с ее милого личика.

— А я твоего имени не знаю, молодец.

— Максимом кличут.

— Макси-им... — нараспев произнесла Марья, поигрывая косой. — А что, Максим, погулять бы позвал меня? Али кто другая приглянулась?

Где-то за спиной предупредительно зашипел спрятавшийся Стёпка. Я вздохнул и развёл руками.

— Позвал бы, Марья Андреевна, врать не стану. Да только я тут человек новый, нехорошо выйдет. Думаю, есть и вперёд меня желающие.

Стоявшие рядом парни одобрительно заухмылялись. Видать, многим допрежь красавица кружила головы, а после давала от ворот поворот. Пусть-ка теперь и сама попробует!

Марья фыркнула, подняла голову и гордо перебросила косу на спину.

— Может, и есть, да кто ж их спрашивать будет? Так что, Максим, мой будешь, или трусом наречёшься?

Я усмехнулся и покачал головой. Кое-какие осторожность и благоразумие у меня ещё сохранились. Марья снова фыркнула, крутанулась на месте, взметнув подол сарафана, и через мгновение исчезла в темноте и толпе.

Меня хлопнули по спине, и я, вздрогнув, обернулся.

Один из парней, что стояли кругом, ожидая начала кулачных боёв, весело усмехался.

— Ловко ты ее, Максим. Марья у нас лиса, хитрая. Это ведь она лицо новое увидала, вот и взыграло у ней. Тут-то все ребята наши по ней сохнут. А кабы с ней пошёл, так она бы тебя в конюшне заперла на ночь забавы ради, или ещё что... Чьих будешь?

От резкой смены темы вопрос застал меня врасплох.

— Дак это... Ивана Васильевича племянник я. Из Пскову. — сообразил я после некоторой заминки.

Парень покивал.

— Калачёва-то? Знаю, знаю. Ну так ты праздно к нам в слободу, или надолго?

Я пожал плечами.

— На то воля Божья, как решит, так и будет.

— Твоя правда, — кивнул нежданный собеседник, — На кулаках не желаешь потягаться?

Идея пойти со Степаном на "гуляние" окончательно стала выглядеть глупой и необдуманной. Отказаться? Всякое уважение потеряю, а мне тут вроде как карьеру строить.

— Ты бы имя назвал, друг. А то ты моё знаешь, а я с безымянным говорю. Нехорошо выходит.

— Фёдор, — с готовностью протянул ладонь парень.

Стёпка, до того бывший тише воды, жалобно пискнул и потянул меня за рукав. Я наклонился.

— Дядя Максим, откажись, откажись! Это он, Григорьев! Не тягайся с ним! Он на кулаках всех превзошёл!

Ну вот что ты будешь делать... Теперь совсем никак стало отказаться от вызова, чтобы не показать дурного примера мальчишке. Иначе ведь так и будет считать, что бояться и отступать перед чужой силой в порядке вещей. Придётся драться...

Я легко хлопнул по протянутой ладони.

— Ну, будем знакомы, Фёдор. Пойдем, что ли?

Парни вокруг загудели и заулюлюкали с восторгом, предвкушая зрелище.

— Давай, Фёдор, покажи пришлецу, как у нас в слободе могут!

— Спуску не давай!

— Пришёл, так пусть знает!

Окончательно стало понятно, что всё происходящее не случайно. Наивно было с моей стороны думать, что новое лицо останется незамеченным. Пока я, развесив уши, слушал девичьи песни, меня приметили, обсудили шёпотом, и решили устроить проверку — отчасти забавы и молодецкого задора ради, а отчасти и всерьёз.

У костра уже утоптали площадку. Фёдор вышел вперёд, стянул рубаху, и теперь ждал меня, поглядывая с вызовом. Я успел оценить, что сложен парень хорошо: не тяжёл, но жилист и крепок, ростом уступает мне на голову. Я вышел к нему, и тоже скинул с себя рубаху. Гудевшая до того мужская часть притихла, девичья, напротив, зашепталась. Фёдор, единственный из всех вблизи разглядевший рубцы на моём теле, помрачнел.

— Ратный, что ли? — бросил он негромко.

— Доводилось... Правила растолкуй, а то вдруг у вас иначе, чем во Пскове, не хочу невеждой прослыть.

— В спину не бить, упавшего не бить, ладонью да в глаза не бить, вот и все правила, — ответил Фёдор. — До крови или до пощады?

Я подумал и ответил:

— До пощады. Негоже будет знакомство кровью марать.

Фёдор согласно кивнул. Мне он, как ни странно, пока что казался неплохим парнем, с понятием.

Два десятка парней и девушек подобрались ближе, окружив нас плотным кольцом. Я тревожно поискал глазами Стёпку: тот стоял в первом ряду, сжав маленькие кулачки, и не сводил с меня глаз. Я улыбнулся ему и подмигнул — не бойся, мол, все в порядке. Мальчишка несмело улыбнулся в ответ.

— Начинай, ребята! До первой пощады! — донеслось из толпы.

Мы с Фёдором ещё раз ударили по рукам, и потешный бой начался.

Конечно, всерьёз драться с первым в слободе бойцом я не мог. Приходилось надеяться на память и навыки моего предшественника, которые уже дважды меня выручали.

Фёдор легко, словно пританцовывая, сместился чуть в сторону, и я краем глаза увидел летящий к моему лицу кулак.

В тот же миг время словно замедлилось, и я с ужасом понял, что, согласившись на бой, совершил страшную ошибку.

Ошибка состояла в том, что драться я не умел. Зато это хорошо умел делать мой предшественник. Очень хорошо. Слишком хорошо для потешного боя.

Как и в прошлые разы, сама собой активировалась мышечная память. Я уже видел, как изогнувшись, смещаюсь в сторону, пропуская летящий кулак мимо; как перехватываю руку Фёдора в запястье, сжимая и выворачивая его внутрь и вверх так, что трещат кости; как мой собственный кулак врезается в открывшуюся подмышечную впадину, выбивая головку плечевой кости из сустава, разрывая связки и нервы; как воющий от боли соперник валится в грязь, а я вдогонку всаживаю ребро ладони ему в шею сзади, ломая позвонки и навсегда оставляя молодого весёлого парня глубоким безнадёжным калекой.

Какого чёрта?! Я запаниковал. Почему в предыдущих стычках, где были оружные противники, превосходившие числом, и реальная угроза моей жизни, я действовал намного мягче, а здесь вдруг...

На всё это ушло едва ли мгновение. Кулак Фёдора продолжал медленно приближаться, будто летел не по воздуху, а продирался сквозь плотный густой кисель. Разумеется, для него всё оставалось по-прежнему — так работало моё восприятие в "боевом режиме".

Наваждение внезапно схлынуло, а вместе с ним испарилось понимание дальнейших действий и движений.

Блокирую доступ к памяти тела. Долго не смогу, это очень затратно. У тебя есть пара минут. Придумай что-нибудь.

Легко сказать... Первой мыслью было позволить Фёдору донести кулак до моей челюсти, и упасть, прося пощады и тем самым заканчивая бой. Но... На меня смотрел Стёпка, с самого раннего детства привыкший склоняться перед правом сильного, и мне почему-то очень хотелось показать пацану, что можно поступать и иначе. Да и самому унижаться перед двумя десятками молодых парней и девиц не хотелось.

Время резко рвануло и потекло с нормальной скоростью. Рассекая воздух, перед моим лицом пролетел кулак, и я заметил изумление и недоверие на его лице: парень явно не понимал, в какой момент времени я успел отклониться от удара.

Фёдора по инерции потащило вперёд. Я мысленно перекрестился, замахнулся, как смог, и всадил ему в рёбра корявый, размашистый, рабоче-крестьянский хук.

Мой соперник коротко вякнул, но удержался на ногах, и развернулся, вперив в меня бешеный взгляд. В красных отблесках костра он выглядел внушительно и устрашающе. Не привык пропускать?...

Фёдор уступал мне в росте и длине рук, но новичком в боях определённо не был. Он менял стойки, пытался зайти с разных сторон, пробовал бить в голову и в корпус, я же, как умел, отмахивался медленными колхозными закидушками, с тоской прикидывая, сколько времени из отведённого духом у меня осталось, прежде чем моё тело снова превратится в яростную калечащую машину. Ни единой идеи, как красиво закончить драку, в голову не приходило. Видимо, придётся через несколько секунд подпустить его ближе, подставиться под удар и просить поща...

Фёдор поскользнулся. Нога поехала, он взмахнул руками, стараясь сохранить равновесие, и покачнулся. Вот оно! Я торжествующе подскочил к нему, замахнулся... и увидел, что он довольно ухмыляется.

Опытный кулачный боец взял меня хитростью. Раз уж не получалось надёжно подобраться для удара, он сделал так, что я сам оказался на нужной дистанции. Его кулак взметнулся вверх, метя мне под дых.

Два удара случились в один миг. Мой прилетел Фёдору в челюсть, его — вышиб из меня весь воздух и запер дыхание. Мы оба повалились на сырую землю, как два мешка с мукой, потом переглянулись... и дружно захохотали.

Когда закончили меряться удалью другие парни, тихие парочки разбрелись по тёмным улицам, а костёр, закиданный грязью, возмущенно шипел и плевался, Фёдор с Марьей подошли к нам со Стёпкой.

— Силы в руках много, а вот сноровку подтянуть бы надо, — Фёдор дружелюбно похлопал меня по плечу, а потом потрогал пальцем скулу и поморщился.

Я покачал головой.

— Не люблю это дело. Из уважения согласился. Раз уж жить тут, негоже было бы сразу против установленных порядков идти.

— Ага, значит, всё ж не просто погостить? — уцепился за слова Фёдор.

— Да как выйдет, — я пожал плечами. — Может, и не просто.

Марья наморщила лоб.

— Постой, а ты не тот ли... Батюшка сказывал, лекарь какой-то новый в нам в слободу желает...

— Прозорлива ты не по годам, Марья Андреевна, — я усмехнулся и изобразил легкий поклон.

— Лекарь? Да ну? — недоверчиво протянул Фёдор. — Лекарь же старый должен быть, седой, умудрённый... А ты вон каков.

Я припомнил легенду, которую Василич уже излагал голове, и указал на притихшего Стёпку.

— А я во Пскове вон с такого возраста за стрелецким лекарем ходил, вот и выучился.

Фёдор медленно и уважительно покивал.

— От оно как, значит... Ну, хороший лекарь всегда ко двору. Думаю, выйдет тебе благоприятное решение, коли не попусту языком мелешь.

Он протянул мне руку.

— Ну, бывай, Максим-лекарь. Глядишь, не раз ещё свидимся. И ты бывай, малец. — Фёдор задорно подмигнул Степану, отчего мальчишка ещё сильнее сжался и снова спрятался за меня.

Я хлопнул его по ладони, Фёдор приобнял Марью за плечи, и они скрылись в темноте уходящей улицы, а мы со Стёпкой отправились домой.

Жар прошедшей драки быстро покинул меня, и я снова почувствовал холод осеннего вечернего воздуха. Или уже ночного..?

Стёпка подал голос. В этот раз не прыгал впереди, а семенил рядом.

— Дядь Максим, а ты правда драться не любишь?

— Не люблю.

— А почему?

— А что в этом хорошего?

— Ну как... Мужчина должен уметь. Родных защищать, слабых... Лихих людей много ведь.

А ведь разумные вещи говорил мальчишка. Слишком часто в этом суровом времени мне уже приходилось — в шутку, всерьёз ли — махать кулаками. Если я так и буду каждый раз пускать ситуацию на самотёк, отдаваться под контроль рефлексов и старой памяти, то сильно рискую — как сейчас, например. Вряд ли бы мне простили нанесённую Фёдору тяжелую травму. До сих пор я относился к своим умениям, как к приятному бонусу второй жизни, но теперь выходило, что надо было что-то делать, и стараться брать навыки под контроль.

Да неужели? Какой невероятно логичный вывод.

— Что..? — полная ядовитого сарказма реплика духа застала меня врасплох. В последнее время он редко подавал голос, иногда не напоминая о себе целыми днями.

Ты упрямый осёл, Макс. Не о том ли я тебе сто раз говорил? Учись, тренируйся, познавай себя? Ключ к росту в гармонии с собой? Было такое? А ты пару дней помахал палкой, и снова забросил. Тебе обязательно нужно вляпываться в проблемы, чтобы принимать решения?

— Да... Нет... Я как-то... — пробормотал я с растерянностью.

Вот именно, "какой-то". А нужно всерьез! Как ты собираешься достигать каких-то целей, если даже себя в полной мере не контролируешь? Любой человек на твоём месте землю бы грыз, когтями бы вцепился в такую возможность, а ты страдаешь ерундой. И прекрати пугать мальчишку своей болтовнёй, ты уже не юродивый!

Степан действительно глядел на меня с испугом.

— Дядь Максим, а ты с кем разговариваешь?

— Да так, Степан, задумался...

В самом деле, если я сам решил делать упор на "карьерный рост", то дух продолжал настаивать на развитии тела и запасов жизненной силы в организме. Оно и понятно: в здоровом теле — здоровый дух. Чем здоровее я, тем проще ему. И если продолжать его раздражать, моя лекарская карьера может оказаться под угрозой: кто знает, вдруг в один прекрасный день он просто откажется делать то, что я уже считал само собой разумеющимся? Или, как он сам однажды сказал, исчезнет наша с ним прямая связь? Без контроля над жизненной силой и достаточного её количества медицинский диплом и знания двадцать первого века мне не сильно помогут в нынешних реалиях. А для этого нужно осваивать тело и раскрывать его возможности...

И вновь я аплодирую твоей сообразительности, Максим. Просто день удивительных открытий, не правда ли? Жаль, конечно, что для этого тебе непременно нужно попасть в неприятную ситуацию. Видимо, предусмотрительность не твоя сильная черта.

Василич ждал нас на крыльце, завернувшись в телогрейку, и в свете маленького свечного фонаря его невысокая фигура казалась особенно согнувшейся и стремящейся к земле.

— Шатаетесь ночь-полночь... — проворчал он.

— Василич, а ты чего не спишь? — удивился я и глянул на небо, Положение звёзд и тусклого месяца однозначно свидетельствовало — время уже позднее.

— А поспишь тут с вами... — старик развернулся и поковылял в избу.

Купец Иван Ефимович Ермолин, как следовало из полученной Василичем информации, жил у Соляного двора, если смотреть от Калашной слободы — на востоке. На утренее солнце и указал мне рукой Василич на следующий день.

— В ту сторону ступай. К монастырю, стало быть, Ивановскому. По солнцу смотри, не собъёшься. Мне бы час идти, тебе минут тридцать. Там спросишь.

Идти со мной Василич отказался.

— Нечего мне там делать. Ты с ним знаком, ты и ступай, а мне не с руки.

Я хотел было взять с собой Стёпку, чтобы мальчишка хоть немного сменил обстановку и посмотрел город, но и это сделать старик не позволил.

— Нечего, нечего! То купец, а мы люди тягловые! Господи, помилуй, что творишь...

Никакие уговоры и жалобные взгляды не помогли, так и пришлось мне отправляться в одиночестве.

До Соляного двора добрался я не до без приключений. Как ни старался я следовать указанию Василича и держать направление на восток, в какой-то момент все равно свернул не туда, и знатно поплутал по незнакомым улицам, пока не встретил прохожего мужичка, любезно указавшего мне верный путь.

Наконец улицы стали широкими и мощёными, деревянные избы сменились каменными палатами. Я внимательно смотрел по сторонам, пытаясь вспомнить, как выглядели ворота Ермолина, но вскоре пришлось признаться себе, что попытки эти бессмысленны: слишком шокирован я был в свой первый день здесь, чтобы обращать внимание и тем более запоминать детали.

Я стоял посреди улицы, беспомощно крутил головой, понимая, что сейчас не только не найду нужные ворота, но и дорогу обратно напрочь потеряю. На помощь в очередной раз пришли прохожие.

— Чего башкой вертишь, парнище, али потерял чего? — возле меня остановился невысокий худощавый мужичок.

— Да вот, отец... Не знаешь ли, где тут купца Ермолина двор?

Мужичок задумался.

— Туда, стало быть... А там о правой руке первый, — он указал дальше по улице. — А тебе на что? Коли на работу наниматься, так не пытайся даже, лучше ко стрельцам ступай. Там крепкие молодцы завсегда нужны, а у нас тут нужды нету.

Я усмехнулся, сообразив, что причиной неожиданного его ко мне внимания стало не желание помочь, а банальное стремление отвадить возможного конкурента.

— Не волнуйся, отец, я по другому делу. Потолковать маленько надо, и всё. Чужую работу отнимать не собираюсь.

Мужичок кивнул, немного успокоившись.

— Ну, коли так, то ступай.

— Дай тебе Господь здоровья, отец, — я перекрестился и двинулся дальше по улице. А что, если он ещё и двор нарочно неправильно указал?

Но так плохо о случайном прохожем я думал зря. Спустя несколько минут я смотрел на резные деревянные ворота, никак, впрочем, в памяти не отзывавшиеся. Внезапно я почувствовал робость и сомнение. Почему я вдруг вообще решил, что Ермолин меня примет и напишет рекомендательное письмо в Калашную слободу? Люди разные бывают, может, он уже и благодарность за излеченную дочь забыл, и слышать ничего не захочет?

Я несколько раз глубоко вздохнул, поднял руку и постучал в ворота. Ноль реакции. Я постучал сильнее, с тем же результатом. Наконец я трижды от души врезал по воротам кулаком, отчего те аж затряслись, и только после этого маленькое оконце на уровне моей груди приоткрылось.

— Чегой надобно? — раздался оттуда приглушённый голос. Открывший окошко с той стороны кряхтел и сопел, стараясь прильнуть глазом удобнее, чтобы разглядеть моё лицо, чего из-за разницы в росте сделать у него никак не выходило. Пришлось отступить на шаг, и пригнуться, обозначая себя.

— Это купца Ермолина двор?

— Ну. А надобно-то чего?

— Хозяин дома?

— А кто спрашивает?

— Скажи... — я задумался. В самом деле, а как представиться-то? Настоящее имя я Ермолину называл, но он тогда был сильно взволнован, и вряд ли запомнил, если вообще услышал. — Скажи, Васька-юродивый челом бьёт. Разговор есть, недолгий.

— Тьфу... Ходют всякие, побираются... Тебе, может, денежку подать, да и дальше пойдёшь?

— Не надо. Хозяина позови, — я подумал и добавил: — А коли не позовёшь, так я прямо тут у ворот сяду, и буду ждать, покуда он сам не выйдет. А как выйдет, на тебя пожалуюсь.

— Господи, помилуй... Твоё счастье, что хозяин нынче к юродивым благоволит, не велел гнать. Тут стой покуда, весть снесу, да вернусь, что хозяин скажет. А кабы моя воля, так я бы ваше племя за версту не подпускал. Украдёшь ещё чего-нибудь...

Последние слова я услышал уже через захлопнувшееся окошко, так что возмущаться смысла не было, оставалось только ждать.

Простоял под воротами я, по ощущениям, минут двадцать. Наконец окошко снова распахнулось, и голос оттуда недовольно буркнул:

— Входи.

С той стороны заскрипел засов, и створка ворот подалась внутрь, немного, как раз человеку протиснуться.

Ермолин вышел встретить меня на улицу. Он стоял у крыльца своей двухэтажной избы, и смотрел на меня спокойно и молчаРасстались-то мы не сказать, чтобы большими друзьями... До сих пор меня колдуном и безбожником считает?

Впрочем, выглядел Иван Ефимович намного лучше, чем в нашу прошлую встречу. Он выпрямился, расправил плечи, стал повыше, и порумянел лицом, будто спал с плеч тяжкий, давно позволивший груз. Даже седины в бороде на первый взгляд стало поменьше.

Я подошёл ближе, положил руку на грудь, и поклонился.

— Здрав будь, Иван Ефимович.

Купец ответил не сразу. Он долго рассматривал меня, оглаживая бороду, лишь затем ответил спокойно:

— И тебе поздорову, Васька-юродивый. Или как тебя теперь нынче кличут?

Разговор с самого начала складывался не так, как я ожидал. Я-то надеялся на добрую встречу старых знакомых, легкую болтовню о погоде и здоровье, и мою ненавязчивую просьбу, которую благодарный Ермолин, конечно же, тут же исполнит. Но встретили меня как-то чересчур холодно.

— Ты уж прости за беспокойство, Иван Ефимович. С просьбой к тебе. Помнится, сказывал ты, что вся Москва знает, что купец Ермолин добро помнит?

Ермолин медленно кивнул.

— Денег хочешь просить?

Я разочарованно вздохнул.

— Иван Ефимович, ну в самом-то деле... Как дочка твоя, здравствует ли?

Ермолин усмехнулся, и огладил бороду.

— Думаешь, не помню? Пойдем, потолкуем, раз уж довелось снова свидеться.

Он провел меня под знакомый навес, под которым в прошлый раз дворовая девка Алёнка подавала ужин, где я так по-дурацки прокололся с колбасой.

Мы сели друг напротив друга.

— А ты, юродивый, стало быть, пристроился где-то?

— Есть такое, Иван Ефимович. Только юродивым меня не кличь. Максимом меня зовут, я о том тебе уже говорил.

Ермолин покивал.

— Дочка здравствует. Нынче с матерью в деревню поехали. Только вот о замужестве теперь ничего слышать не хочет, говорит, поеду, батюшка, в Англию, лекарскому делу учиться.

— Ну... Всяко ж лучше, чем хворенькая, разве нет, Иван Ефимович? — хмыкнул я.

— Да где ж видано, чтобы девица лекарскому делу училась... — Ермолин махнул рукой. — Да не о том речь. Ты лучше меня послушай. Я вот нынче в монастыре был, цельную седмицу... Не было мне покоя после чудес твоих, вот и поехал. Молился, постился, а потом настоятелю всё, как есть изложил. И что ты думаешь? Не велел тебя безбожником величать. Мол, раз дело доброе, да с именем Господним и крестным знамением, значит, и воля на то Господня, а коли ты лжец или колдун, так грех на тебе одном, и судить тебя не нам, рабам, а Господу.

Я обрадовался.

— Так ведь, Иван Ефимович, и я, можно сказать, за тем к тебе. Хочу лекарем в слободу наняться. Дашь поруку?

В дом меня Ермолин не пригласил.

— Негоже стороннему человеку, — объяснил он.

“А в прошлый-то раз, как прижало, так и грязного да вонючего впустил, и ничего", подумал я с некоторой обидой.

Написать поручительное письмо он тоже согласился не сразу.

— Сам понимаешь, дело тонкое. Моё имя дорогого стоит, я, хоть и не боярского рода, но человек не последний... Случись чего, слухи быстро пойдут.

Такое отношение меня задевало. Будто и не помнил купец чудесного исцеления дочери, принимал, как должное. С одной стороны, я мог его понять: репутация в торговых делах действительно очень важна. Недругам да злопыхателям только дай повод прицепиться, и заработанные годами доверие и уважение деловых партнёров полетят коту под хвост. Тем паче, если намекнут на пособничество в колдовстве: с таким никто дел вести не захочет. С другой, хотелось всё же хоть какой-то признательности. Иван же Ефимович был искренне уверен, что уже и так сполна отблагодарил меня, хотя бы не донеся о чуде церковникам. Для него это действительно был настоящий подвиг, ибо творить чудеса в его картине мира мог только Господь. Прочие же претенденты могли быть либо мошенниками и обманщиками (что ещё не так страшно), либо колдунами и нехристями (а это уже серьёзно).

Колдуном меня считать он перестал после того, как узнал, что я получил благословение от отца Михаила.

— Деревянная церковь, говоришь? — он задумчиво посмотрел в небо. — От калашников недалече... Рождества Богородицы, стало быть, что в Столешниках. Знаю. Как, говоришь, настоятеля зовут?

— Отче Михаил.

Ермолин покивал.

— Верно, не лукавишь, стало быть... И что, благословил?

После моего утвердительного ответа купец чуть смягчился.

— Достойный человек, знаю его... Колдуна-безбожника враз бы почуял. Стало быть, мошенник ты, что ли? Личину юродскую зачем носил?

То, что из нищего бродяги я превратился в более-менее приличного человека, тревожило его ничуть не меньше, чем другие нестыковки и подозрительные детали.

— Так надо было... — я наклонился вперёд над столом, заглянул Ермолину в лицо, и негромко, проникновенно, сказал, с трудом сдерживая растущее внутри раздражение, — Ты вот о чем подумай, Иван Ефимович... Много ли в твоей жизни достойных дел было? Торговлю справно ведёшь, то тебе к чести. Уважают тебя, знаю. Да только когда время придёт перед Господом предстать, не стыдно ли будет? Разве пост блюсти да с другими купцами расчёты честно вести достаточно? Спросит Он, на что жизнь потратил — что отвечать станешь, Иван Ефимович?

Купец потемнел лицом.

— Язык твой... Все мы грешны!

Я кивнул.

— Не спорю. А только подумай, Иван Ефимович, сколько в Москве детей хворых, как Софья твоя была? А взрослых? За что страдают? А ведь им помочь можно. И за каждым исцелённым, Иван Ефимович, твоя рука может быть. Разве не зачтётся тебе?

— Хворями Господь наш за грехи нас наказывает... — мрачно пробурчал Ермолин, отводя взгляд, и осенил себя крестным знамением.

Я вспомнил худенькую бледную девочку, которую по совету заезжего лекаря едва не уморили голодом, и ещё сильнее разозлился.

— Угу. И Софью твою, да? Она-то где так нагрешить успела?

— Ей за мои прегрешения воспоследовало... Моя вина, Господи, помилуй...

Купец принялся неистово креститься.

Я сказал с неожиданной для самого себя горечью:

— Ты, Иван Ефимович, за именем Господним своё малодушие прячешь... Хочешь, чтобы за тебя всё решали, и как жить тебе, и как поступать... Да только вот, мнится мне, Иван Ефимович, что недосуг Ему за тобой каждую минуту приглядывать. Тебе жизнь дана, вот и живи, а уж отвечать позже будешь. Грешником себя мнишь? Возможность искупить, хоть малую часть, при жизни сама в руки идёт, а ты всё отнекиваешься.

Я встал из-за стола, с шумом отодвинув лавку.

— Прощай, Иван Ефимович. Вижу, не будет у нас с тобой толку. Вся твоя благодетель, выходит, только на словах и есть.

Я хотел было добавить, что и слову его цена невелика, намекая на горделивую фразу "купец Ермолин добро помнит", но тут купец сильно хлопнул ладонью по столу.

— Стой, юродивый... — глухо проговорил он, по-прежнему не поднимая глаз. — Напишу тебе твою поруку... Только уж не обессудь, полной веры тебе всё одно нет. Напишу, что знаю, и что глазами видел. А уж там, кому читать доведётся, пусть тот и решает.

Я и тому был рад.

"...дано в день второй сентября лета семь тысяч девяностого Максиму сыну Юрьеву..."

— Романов моя фамилия.

— Боярином пожалуют, тогда и фамилию заводи, — буркнул Ермолин. Он отложил перо, и присыпал исписанный лист желтоватой бумаги мелким песком из специальной баночки, напоминающей солонку. Дождался, когда излишки чернил впитаются, и с мелким шорохом стряхнул песок под стол, — Рано тебе покуда.

Он поболтал листом в воздухе, придирчиво оглядел под углом, убедился, что чернила полностью высохли, свернул в трубочку и протянул мне.

— Вот тебе моя порука, юродивый. — Ермолин глянул на меня исподлобья. — Да помни: коли на худое употребишь...

Я быстро сунул свиток за пазуху, пока купец не передумал.

— Дай тебе Господь здоровья, Иван Ефимович.

Его лицо скривилось.

— Ступай уже... — пробормотал он и перекрестился. — Господи, помилуй... Не дай оступиться по незнанию...

Я поклонился и попятился к воротам. Кто его знает, сейчас опять что-нибудь как придумает... Колбасу я помнил слишком хорошо.

На полпути к воротам я выпрямился и нарочито громко сказал:

— Дай Бог, свидимся ещё, Иван Ефимович! Молиться за тебя буду! Доброе дело сделал, не сомневайся! Всей Москве благое! Да что там Москве — всему царству, всей земле русской!

Я убедился, что как минимум несколько дворовых людей оторвались от своих дел и хмуро посмотрели в мою сторону, и, довольный собой, направился к воротам. Вряд ли кто-то из работников узнал во мне юродивого, посещавшего купца две седмицы назад, но пусть теперь гадают и шепчутся за спиной у Ермолина. Людская молва способна что угодно превратить в значимое событие, а, когда пересуды дойдут до купеческих ушей, тот, глядишь, и задумается над своим поведением и отношением к другим. Ну а чего он, в самом деле? Василич вон тоже набожный, но сообразительный, и с ним у нас проблем нет. А Ермолин будто при жизни в святые метит...

До ворот оставалось совсем немного, когда я внезапно уловил за спиной звук тихих шагов, а затем чьи-то руки схватили меня за плечи.

Рефлексы сработали мгновенно и безотказно. Я резко присел, подался правым плечом вперёд и вниз, зацепил нападавшего, перекинул, мимоходом удивился, что соперник какой-то подозрительно легкий... и в последний момент успел удержать хрупкое девичье тело от удара спиной о землю.

Хлопая огромными зелёными глазами, на меня ошарашенно смотрела Алёнка.

— Вася... Васенька... — жалобно пропищала она, вися у меня в руках. — Да ты меня узнаёшь ли..?

Я аккуратно поставил девушку на ноги. Алёнка была хороша собой, но не так, как Марья Андреевна. Если дочь калашного головы красива была красотой дерзкой, насмешливой, под стать своему жениху, то Алёнка подкупала какой-то простотой, невинностью, и в то же время удивительной жизненной энергией, как молодая стройная берёзка в поле.

Я быстро огляделся. Не хватало ещё получить обвинение в нападении на девчонку! Но все произошло очень быстро, самого Ермолина видно не было, а из дворовых никто ничего заметить не успел. Со стороны выглядело, будто мы мирно беседуем. Тоже довольно странно, но хотя бы безопасно.

— Алёна... Прости, не знаю, как по батюшке, — осторожно сказал я, — Ты чего творишь?

Хотя уже догадывался, конечно, чего. Вспомнились и её странные взгляды в мой первый визит, и подозрительные детали моего прошлого...

— Неужели забыл? — горестно ответила девушка.

Я вздохнул и протёр лицо ладонью. Разбираться желания не было, но ведь можно что-то полезное узнать...

— Понимаешь, Алёнка, какое дело... — я говорил по-прежнему осторожно, словно прощупывая почву, стараясь не спугнуть неожиданную знакомицу. — Ничего я не помню. Память начисто отшибло. Как оклемался — сижу с юродивыми на паперти. А дальше ты, вроде, и сама знаешь.

Я развёл руками, показывая, что больше мне добавить нечего, да ведь так и на самом деле было. Не рассказывать же, что её Василия здесь больше нет. Хоть и выглядит простушкой, а в такие сказки точно не поверит, подумает, что нарочно смеюсь.

Алёнка взвизгнула и бросилась мне на шею. С учётом разницы в росте выглядело это забавно, потому что ногами до земли она едва доставала.

— А я знала, знала, что живой... — зашептала она громким шёпотом. — Все говорили "помер", а я не верила... Молилась, свечки ставила... А ты пришёл... Беспамятный, а меня нашёл... — она вдруг отпрянула, не разжимая, впрочем, рук, и посмотрела на меня тревожно. — Постой, да ты правду ли говоришь?

Я, как мог, сдержанно, отцепил её от себя, отступил на пару шагов, и поправил за пазухой хрупкий свиток. Помнётся ведь...

— Алёна, я правда ничегошеньки не помню. Две седмицы в голове, а больше ничего. Ты уж растолкуй всё, как есть, а иначе не выйдет у нас с тобой ничего.

Алёнка как-то вся поникла, опустила голову, всхлипнула, и едва слышно произнесла:

— Васенька, да ты ведь нынче меня сватать хотел...

Вот и приплыли. Вот вам и тайны прошлого. И как теперь выкручиваться? Алёнка, конечно, девушка симпатичная, но дела амурные в мои планы пока что не входили. Да и беседа у ворот слишком затягивалась для случайной. Того и гляди, кто-нибудь из старших работных увидит, и заинтересуется, чего ради это я девицу от дел отвлекаю. Что же делать...

Я наклонился к девушке и таинственным шёпотом произнёс:

— Мне сейчас лицо показывать нипочём нельзя. Дело у меня тайное. Я сейчас выйду за ворота, и отойду недалече. А ты подожди немного, и следом выходи, как будто по своим делам.

Алёнка показалась примерно через полчаса. Она озиралась по сторонам, и, увидев меня, бросилась в мою сторону. Я бережно поймал её, не позволив снова повиснуть на шее. Она смотрела на меня доверчиво, но молчала, ожидая, когда заговорю я. Я собрался с мыслями и начал, благо успел придумать, что буду говорить, пока ждал её на улице.

— Так, Алёна. Теперь слушай меня и не перебивай, хорошо? Закончу — станешь ты говорить, а покуда молчи.

Она кивнула, не сводя с меня восторжённого взгляда, как маленький ребёнок на Деда Мороза.

— Первое: я ничего не помню, Алёна. Совсем ничего. Ни тебя, ни себя, вообще ничего. Поэтому не жди, пожалуйста, что я сейчас разом вспомню. Для меня сейчас все люди вокруг одинаково незнакомы. Может быть, когда-нибудь потом, позже, память вернётся, но сейчас — так. Почему так произошло, я тоже не знаю. Что-то случилось со мной, но я не имею ни малейшего представления, что и даже когда. Мы были знакомы, а потом я пропал, правильно?

Алёнка кивнула, но уже потемнев красивым лицом. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я предупредительно поднял ладонь.

— Вопросы потом, Алёна. Расскажи, пожалуйста, как мы познакомились, и когда мы виделись в последний раз?

Алёнка выглядела так, будто верит мне не полностью, но очень хочет. Она то краснела, то бледнела, не знала, куда девать руки. Наконец она расправила на себе простенький сарафан от несуществующих складок, глядя в землю, откашлялась, и, запинаясь, заговорила.

Познакомились Алёнка и Василий аккурат год назад, на прошлое Новолетие, когда пришли поглазеть на царя и митрополита на Красной площади. Большеглазая робкая девчушка и статный улыбчивый стрелец сразу пришлись по нраву друг другу, и знакомство быстро переросло в нечто более серьезное. Алёнка на тот момент жила в Кожевенной слободе, с родителями, которые Василия тоже привечали и нынче по осени ждали сватовства. Василий же родителей не знал, так как осиротел в один из польских набегов, жил и воспитывался во Пскове при стрелецком войске, там же позже нёс службу под началом своего тёзки и боярина Василия Фёдоровича Скопина-Шуйского. За отвагу и доблесть, проявленные в ливонском походе, получил Василий царскую милость — перевод в Москву и дозволение занять небольшой участок земли в Стрелецкой слободе под постройку избы.

А после Алёнка, всхлипывая, рассказала нечто такое, что заставило меня напрячься.

— Трое их было, Васенька... Я, глупая, по темноте возвращалась... Поймали, посилить хотели... По пьяному делу... Смеялись, да сказывали, что скоро никто им не указ будет... Я уж так перепугалась... Молилась только тихонько... Думала, после руки на себя наложу, даром, что грех... А тут следом ты на них... Коршуном налетел, палкой своей их вот так, вот так... — она попыталась руками изобразить, как именно я отбивал возлюбленную от пьяных ублюдков, — Только кости трещали... Как собак поганых погнал... Не дал опозорить, домой меня отвёл, батюшке отдал...

Она особенно сильно всхлипнула, и, не в силах больше сдерживаться, зарыдала в полный голос:

— А потом пропа-ал ты, Васенька... Как сгинул... Я уж думала, не мила тебе стала, видеть не хочешь... Ждала, ждала, а потом батюшка не стерпел, пошёл в слободу вашу челом бить... Там и сказали ему, что не видели тебя с той ночи, а одёжу твою на берегу у воды нашли-и!

Она бросилась ко мне и уткнулась лицом мне в грудь. Я почувствовал, как тонкая ткань рубахи становится мокрой от горячих девичьих слёз и шумного дыхания. В растерянности я осторожно погладил Алёнку по голове, потом подумал и так же осторожно приобнял. Она в ответ вздрогнула и прижалась ко мне ещё сильнее.

— Ну, Алёнка... — неуверенно сказал я, продолжая медленно гладить её по мягким гладким волосам, стянутым налобным венцом, — Видишь же, живой я. Всё хорошо.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— А я знала... Знала, что живой... Я молилась, каждый день...

— Ну вот, видишь, сколь вера твоя сильная? — сказал я, стараясь успокоить и приободрить несчастную девчонку, — Может, через твои молитвы и живой.

Она вдруг затихла, подняла заплаканное лицо, уставилась на меня, и тихо спросила:

— Васенька, а может, ты другую нашёл? Честно скажи, не лукаво.

Тут я с чистой совестью уверенно помотал головой. Алёнка едва заметно улыбнулась, и снова спрятала лицо у меня на груди. Повисла неловкая пауза. Я не знал, как выкрутиться из непонятной ситуации, Алёнка же, кажется, отпускать меня не собиралась. Прошло несколько минут.

Внезапно она отпрянула, и посмотрела на меня широко раскрытыми, все ещё красными от слёз, глазами, в глубине которых плескалась нежданная, чистая, тайная радость.

— Васенька, а как же ты... Девочку-то... Ивана Ефимовича дочку... Весь двор только о том и судачит, мол, юродивый пришёл, да чудо сотворил...

Я лишь развёл руками.

— Говорю же, Алёнка, вера твоя сильна. Видать, твоими молитвами благодать на меня божья сошла. Память, видишь, ушла, а эта — сошла, — неуклюже пошутил я.

Алёнка недоверчиво покачала головой.

— Чудны дела твои, Господи... Васенька, ты что же теперь, на самом деле юродивый, али блаженный? Именем Его чудеса вершишь?

Я скорчил неопределенную гримасу, не зная, что ответить. Но Алёнку, кажется, чудеса волновали намного меньше, чем возвращение считавшегося погибшим жениха.

— А где же ты нынче обретаешься? А мы теперь как же?

Лихорадочно соображая, я пытался найти подходящий ответ. Грубо отшивать девчонку не хотелось, она и так настрадалась. К тому же, знает что-то о моём прошлом больше, чем кто-бы то ни было, и может оказаться полезным источником информации. Ну и, чего греха таить, симпатичная, зараза... Вот только голова и так пухнет от всего происходящего. Мне бы устроиться сначала, жизнь наладить, с проблемами разобраться, а потом уже о девушках думать. Да и ложную надежду давать — дело дурное. Как бы так помягче с ней...

Но Алёнка не собиралась упрощать мне жизнь. Пристально уставившись на меня своими огромными зелёными глазищами, она положила тонкие руки мне на грудь, и тихо, но твёрдо произнесла:

— Васенька, ты мне сразу скажи, не томи, Христом богом тебя прошу. Напрасно ли ждала тебя, глупая? Будешь ли сватать меня?

Я крепко сжал руками голову, пытаясь удержать на месте разбегающиеся в разные стороны мысли, и тихо застонал.

Водоворот событий стремительно закручивался, утягивая меня всё глубже и глубже, и не все эти события были мне по нраву. Всего за пару недель, начав жизнь с чистого листа, я умудрился оказаться в запутанной паутине самых разных житейских ситуаций, неприятностей и загадок, щедро оставленных мне моим таинственным предшественником. Кем же ты был, друг Василий? Что за кашу ты заварил своим неожиданным исчезновением и сумасшествием?

Взять хотя бы Алёнку. Зачем понадобилось так внезапно и грубо бросать несчастную влюблённую девчонку? Передумал свататься — так объяснись по-человечески, а не инсценируй утопление. Или вовсе это не инсценировка была... И почему Василий вдруг лишился разума, и очутился на улице среди нищих... Так много вопросов, и так мало ответов! А ведь при всех этих унаследованных проблемах я всё ещё не отказывался от планов пробиться на самый верх московского общества, и изменить историю!

Отделаться от Алёнки удалось, повторив со страшным лицом слова о важном деле, которое мне непременно сейчас надо выполнить. Наивная девчонка верила каждому слову вновь обретённого жениха, едва ли не с того света вернувшегося, так что это оказалось легко. Говорить кому бы то ни было о встрече я строго-настрого запретил, пообещав вернуться, как только закончу. Обманывать её, глядя в доверчивые зелёные глаза, было ужасно стыдно и противно, но других вариантов на тот момент придумать не удалось, и оттого сейчас было ещё хуже на душе. Рано или поздно придётся открыться... Нельзя с ней второй раз так по-скотски поступать. Она ведь так и будет годами верить и ждать, пока не окажется, что Василий не приходит, а другие женихи потеряли интерес. Немного разгребусь со своими делами, тщательно придумаю разговор, и схожу к ней снова, объясню всё спокойно и без суеты. Впрочем, сильно ли лучше будет объяснение, что в теле её жениха теперь совсем другой человек, который её сватать не собирается, известия о том, что этот самый жених ни с того ни с сего решил ночью поплавать и утонул? Как бы не сочла за ещё более изощрённое издевательство... Продолжать выдавать себя за Василия, и объяснить, что ошибся и передумал? Эх, как же это всё сложно...

К тому же, если меня узнала Алёнка, значит, могут узнать и другие, как, например, те трое на берегу реки, вздумавшие поквитаться неизвестно за что. К слову, нападавших на Алёнку перед моим исчезновение тоже было трое. Уж не те ли самые? Это бы многое объяснило. Я снова вспомнил её бездонные изумрудные глазищи, полный чистой радости взгляд, и подумал, что слишком милосердно обошёлся с ублюдками. Знал бы заранее — одной сломанной ногой на троих они бы у меня не отделались. Наведаться, что ли, снова в Стрелецкую слободу, поинтересоваться, так сказать, здоровьем...

И почему меня там не узнали другие? Десятник Лепилин, конечно, в лицо меня знать не обязан, но голова? Стрельцов в слободе не сотня, и не две, но уж нового, недавно переведённого особым распоряжением бойца должен помнить?

Беспорядочно суетившиеся мысли вдруг сложились в каком-то особенном порядке, и в мозгу вспыхнула яркая догадка. Я похолодел. Голова меня не узнал, десятник не узнал, трое нападавших узнали, но не как бывшего сослуживца, а как просто давнишнего неприятеля, и весть по слободе не пустили, дескать, Василий жив... А был ли Василий вообще на самом деле стрельцом из слободы? Вдруг и Алёнке он лгал с какими-то далёким прицелом, вовсе не собираясь связывать с ней жизнь всерьёз, и исчез тоже не случайно?

Я снова тихонько застонал, и треснул себя кулаком по лбу от бессилия. Давай, давай, старая память, просыпайся! Мне нужны подробности! Не дай Бог, мутное прошлое помешает моей лекарской карьере...! Где ещё я мог наследить? Кто ещё может точить на меня зуб?

Блистательная моя лекарская карьера меж тем грозила вот-вот начаться. После возвращения от Ермолина я, все ещё в полнейшем смятении, забежал в земскую избу в надежде найти голову. Надежда не оправдалась: Андрей Яковлевич, само собой, не сидел там с утра до вечера в терпеливом ожидании. Я встретил его позже, практически случайно, когда голова завершал обход улиц, и шёл в избу делать записи в своих книгах: где канавы углубить в ожидании скорых затяжных дождей, где дороги укрепить, чтобы не размыло, где плетни поправить.

Я быстро вытащил из-за пазухи хрустящий свиток, и молча протянул ему. Андрей Яковлевич вопросительно посмотрел на меня, ожидая пояснений.

— Порука моя, Андрей Яковлевич, — сказал я.

— Ага... Добыл, стало быть... А я уж думал, и не ждать тебя.

Голова спокойно взял у меня из рук свиток, развернул и принялся читать прямо посреди улицы. Дошёл до подписи и с удивлением поднял брови.

— Весомо... Добро, Максим. Нынче как раз сход будет. Как смеркаться станет, приходи в избу земскую. Вопросов много, но и твоему время найдём.

Письмо Ермолина он аккуратно свернул обратно в трубочку.

— У меня покамест останется, — пояснил он. — Не опоздай, ждать будем. Не явишься — о вопросе своём можешь забыть. Я пустословов не терплю.

Когда свет, пробивающийся сквозь серую пелену неба в щель под дверью сеней, стал тяжёло-красным, я вышел на улицу и глянул на небо. Определять время, пусть даже примерно, без часов и смартфона, я уже понемногу привыкал: начинало смеркаться, и я прикинул, что сейчас около шести вечера. Тёплый, даже душноватый, сентябрьский вечер, наполненный вкусными запахами готовящейся еды и печного дыма, комариным звоном и редкими далёкими голосами. В такой вечер не о делах думать, а только неспешно гулять до первых звёзд, наслаждаясь тишиной, покуда наползающая ночная прохлада не заставит плотнее запахнуть телогрейку и возвращаться домой с лёгкой печалью.

Мне такие житейские радости не полагались, хотя осенние вечера я любил. Пора было отправляться на сход в земскую избу. Я подумал, что сейчас с удовольствием прогулялся бы по улицам Москвы, почему-то снова вспомнил Алёнку, и вздохнул.

Василич со мной идти не захотел. Больше того, он категорически отказался пропускать ещё один рабочий день, и уже собирался отправляться на боковую.

— Не трясись, не укусят, — проворчал он. — Да смотри, к первым петухам чтобы вернулся, работа сама себя не сделает.

Бросать неожиданно пошедшее в гору калачное дело мне на первых порах и правда было несподручно, хотя поначалу я был уверен, что это так, не всерьёз, до начала работы лекарем. Однако Василич быстро вернул меня на землю, объяснив, как устроена тутошняя медицина. Тяжело больных пациентов по возможности возили в монастырские лечебницы, а если возможности не было — с молитвой оставляли дома на волю Божью. Никакого государственного жалованья слободскому лекарю не полагалось, да и должности такой, собственно, тоже формально не существовало. Так, человек, который чуть больше остальных знает и умеет, и при необходимости может чем-нибудь помочь. Жил и кормился такой лекарь от пациентов, а те платили, кто чем мог: кто деньгами, а кто и буквально едой. За некачественную работу, впрочем, могли угостить и тумаками, и я в очередной раз порадовался, что теперь, в случае чего, могу уверенно постоять за себя. Чтобы не бедствовать, такой лекарь обычно совмещал медицину с другим, более прибыльным и стабильным ремеслом. Работать "на одну ставку" могли себе позволить только самые именитые доктора, чаще всего иностранцы, к которым обращались богатые купцы и бояре. Поэтому мы с Василичем договорились, что я буду продолжать работать на него, а лекарское дело, если сход одобрит, станет для меня пока что побочным занятием.

— Да ты не переживай, Василич, — сказал я тогда старику бодро, — это ненадолго. Как стану известным лекарем, так тебе спину трудить боле не придётся. И Стёпку выучим, не пропадёт малец.

Но Василич моего энтузиазма не разделял.

— Дай-то Бог дожить, да своими глазами увидеть.

Калашная слобода была небольшой, не чета Стрелецкой — четыре десятка дворов, да две сотни людей. Каждый десяток дворов на сходе представлял и имел право говорить от их имени один человек, как правило, самый крепкий хозяин из всех.

Я потянул резную ручку, яжелая дверь земской избы глухо охнула, открываясь, и на меня уставились шесть пар глаз. Я не мгновение опешил, но быстро взял себя в руки, поклонился и поискал взглядом Андрея Яковлевича. Тот, как и в первый раз, сидел за столом, остальные расположились на лавках у стен. Представители от дворов были благообразными мужчинами в летах, с окладистыми бородами и седеющими головами. На стол голова предусмотрительно поставил и зажёг несколько свечей, и их пламя затрепетало в потоке ворвавшегося с улицы воздуха, отбрасывая неровные блики. На дальней бревенчатой стене, за спиной Андрея Яковлевича, маячила его огромная тень, похожая на ещё одного молчаливого наблюдателя. Голова медленно катал ладонью взад-вперёд по столу свёрнутое трубкой письмо Ермолина.

Он кивнул.

— Здрав будь, Максим. Да не стой столбом, входи, видишь — тебя ждём.

Я ещё раз поклонился (не повредит для хорошего впечатления) и вошёл в избу.

— Ну, Максим, поведай: кто таков, откуда, с каким вопросом? — вполне спокойно предложил голова, и показал рукой подле себя: вставай, мол, сюда. Я занял указанное место, откашлялся, перекрестился под одобрительные взгляды, обвёл взглядом собравшихся и начал говорить.

— Здравы будьте, добрые люди. Стало быть, звать меня Максим, сын Юрьев, — фамилию я называть не стал, спасибо Ермолину за науку. — Прихожусь племянником Ивану Васильевичу Калачёву. Прибыл из Пскова, хочу в слободе жить и трудиться. Прошу вашего согласия и дозволения заниматься лекарским делом на благо людей слободских.

В избе раздалось удивлённое хмыканье. Один из присутствующих сказал:

— Никогда от Калачёва о племяннике не слыхал. Сколько же годов тебе, Максим?

Хороший вопрос. Я мысленно укорил себя, что не потрудился заранее найти правдоподобный ответ. Кто ж его знает, на сколько я по местным меркам выгляжу... Взрослеют здесь рано, стареют тоже, живут в целом недолго. Тот же старик Василич едва ли успел разменять седьмой десяток. Я наугад, осторожно, произнёс:

— Двадцать пять нынче минуло.

— А не молод ли ты, Максим, для лекарского дела-то? Когда выучиться успел? — продолжал допрос тот же мужчина, и остальные, кроме одного, согласно закивали. Отбившийся от коллектива сидел молча, и внимательно меня разглядывал. От этого взгляда стало неуютно.

— Да ты скажи, отец, как кличут тебя, а то ведь невежей выйду, — как можно более дружелюбно и уважительно сказал я.

Мужчина усмехнулся.

— Семёном Григорьевичем кличут... Да ты не строй из себя девицу благородную, тут все люди серьёзные.

Я кивнул.

— Намерения такого не держу, Семён Григорьевич, а к старшим всегда уважение имею. Учился сызмальства во Пскове у стрелецкого лекаря. Батюшка с матушкой в набеге польском сгинули, а я туда прибился. Умею кости править, раны шить... — я подумал и добавил: — А по случаю и зубы заговаривать. Много чего умею. Тому дядька свидетелем, да у Андрея Яковлевича вот письмо с порукой от купца Ермолина Ивана Ефимовича.

Семён Григорьевич удивлённо вскинулся.

— От Ермолина? Да не может быть такого, знаю его. Андрей, — он обратился к голове, — не брешет ли?

Голова усмехнулся, и протянул ему свиток.

— На вот, сам погляди.

Семён Григорьевич принял письмо, развернул и принялся читать, шевеля губами и водя пальцем по строчкам. Дойдя до конца, он озадаченно почесал затылок, и сунул письмо соседу.

— И правда... Да еще ведь серьёзно как пишет...

Письмо прошло по кругу, каждый раз вызывая озадаченное кряхтение и уважительное кивание. Наконец свиток вернулся к Андрею Яковлевичу. Тот аккуратно свернул его и положил на стол перед собой.

— Ну, что скажем Максиму? Дело важное, впопыхах не решайте, обдумайте.

С лавки тяжело поднялся сосед Семёна Григорьевича.

— Вот что мыслю... На колдуна поганого парень не похож, а добрый лекарь всегда ко двору. А костями да прострелами мы все мучаемся, чего уж греха таить. Ты уж не обессудь, Никита, — обратился он к тому самому, который с самого начала не проронил ни слова, — а только травы твои да припарки не сильно помогают.

Никита кривовато усмехнулся, и развёл руками. Был он невысок, суховат, обладал светлой бородой, и намечающейся лысиной.

— Я ж разве против? Больно надо мне вас, стариков хворых да немощных, пользовать. Одни проблемы с вами, то болит, это болит... Никакой жизни с вами!

Изба наполнилась дружным громким хохотом.

Андрей Яковлевич жестом велел мне наклониться и негромко произнёс на ухо:

— Никита Романович у нас нынче лекарем стоит. Зелейник добрый, а кости править не обучен.

Когда смех затих, зелейник поднял руку, прося слова.

— Теперь всерьёз скажу. Костоправ молодым и должен быть, чтобы сила была в руках. А он вон какой здоровенный, лучше и не придумаешь. Думаю, надо ему на деле своё умение показать, для пущей уверенности. А других препятствий не вижу.

Голова кивнул и обвёл взглядом избу.

— Остальные что скажут?

После некоторой паузы раздались нестройные голоса:

— Никита дело говорит!

— Верно, верно, пусть покажет!

Никита Романович кивнул своему соседу по лавке.

— Алексей, не ты ли ко мне аккурат в Новолетие приходил? Доверишь ли хребтину свою старую молодым рукам, а?

Алексей со смущённым видом встал, и я заметил, что вес немалого дородного тела он старался держать больше на одной ноге.

— А калекой меня не оставит? А ну как ноги откажут да отсохнут? Я видал такое, страшное дело.

Дело принимало интересный оборот, к экзамену на профпригодность я как-то готов не был. Ну да делать нечего, назвался, как говорится, груздем...

Я легонько поклонился, и перекрестился.

— С божьей помощью, Алексей... — тут я запнулся. Андрей Яковлевич быстро сообразил, в чём дело, и негромко подсказал:

— Матвеевич.

— ... Алексей Матвеевич, — подхватил я. — Посмотрю, что к чему, без спешки, ежели понятно будет, что могу поправить — поправлю, ежели нет, так и не полезу.

Алексей Матвеевич повздыхал с обречённым видом, затем махнул рукой.

— Знаю я вас, коли откажусь, тотчас сами первые цыплёнком трусливым прославите...

И снова дружный хохот раздался под сводами избы.

Я скомандовал:

— Освободите лавку, отцы, — жестом согнал Семена Григорьевича и его соседа, и сам же подхватил и поставил тяжелую широкую лавку на середину избы.

— Ишь... А по молодости-то и я так же ловко умел, — пожаловался Семён Григорьевич, пряча в бороде улыбку.

На него махнул рукой зелейник Никита Романович.

— Ты уж себе-то не бреши, Семён! Все знают, что ты отродясь тяжелее калача ничего в ручищах не держал!

Я мельком глянул на руки Семён Григорьевича — крепкие, трудовые — а тот шутливо погрозил кулаком Никите.

— От я тебе..

— Алексей Матвеевич, снимай всю одежду по пояс, да животом на лавку укладывайся, — распорядился я. Тот, кряхтя, начал раздеваться. Левую ногу он сильно берёт, но, наконец, с чужой помощью, смог улечься на лавку. Я взял со стола свечу в оловянном поддоне, примостил её на полу рядом, и наклонился над его спиной, всматриваясь, но без помощи духа и моих чудесных способностей ничего в глаза не бросалось. Спина, как спина, разве что кожа на пояснице красная — натирал, видать, какой-то пахучей едкой мазью.

Я в очередной раз перекрестился, закрыл глаза, пошептал про себя молитву, разминая руки, а когда открыл глаза, понял, что по привычке ищу бутыль с антисептиком, и усмехнулся про себя.

— Сейчас щупать буду, Алексей Матвеевич, не дёргайся, — предупредил я, и положил руки на поясницу мужчины.

Сразу стало понятно, что с позвоночником у несчастного беда. Я осторожно, по одному, прощупал позвонки, нажимая на остистые отростки, и нашёл тот, на котором Алексей Матвеевич сдавленно зашипел сквозь зубы.

— Терпи, Алексей Матвеевич... — пробормотал я.

Четвертый поясничный позвонок — классика радикулита. При этом позвонок еще и стоял неровно, чуть развернувшись и съехав вглубь.

— Алексей Матвеевич, а ты спину не ушибал часом?

Тот глухо пробурчал в ответ:

— Как нет... Прошлой весной ещё, баню ставили, бревно сверху полетело, а от земли в меня.

Ну что ж, попробуем полечить, поглядим, что выйдет. Я закрыл глаза и сконцентрировался в ожидании привычных комментариев духа...

...но комментариев не последовало. Я ждал, пауза затягивалась, но дух так и не подавал голоса. Вот чёрт... Обиделся, что ли? А разговоров-то было, "я сущность иного плана бытия"... А если это то, о чём он предупреждал? Если связь исчезла, и я теперь сам по себе? Как же невовремя!

— Ну, чего там? — раздался недовольный голос Алексея Матвеевича. — Мне подолгу разлеживаться недосуг.

— Потерпи, потерпи, сейчас...

Я лихорадочно соображал. Надо как-то выкручиваться. У меня же получалось увидеть потоки силы и даже направить их, пусть спонтанно, но получалось! Надо собраться!

Я закрыл глаза, и максимально сосредоточился, пытаясь каким-то внутренним взором увидеть потоки в теле Алексея Матвеевича. Окружающий мир поблек, кажется, кто-то что-то говорил, но слова звучали глухо, неразборчиво, как сквозь толщу воды.

Я напряжённо всматривался сквозь закрытые веки... И в конце концов у меня получилось! Я увидел, как тонкие фиолетовые и голубые ручейки пробегают под моими руками и дальше, сплетаясь и очерчивая крупную призрачную фигуру Алексея Матвеевича. В районе поясницы потоки скручивались в тугой узел, двигались вяло, нехотя, тускнели, теряя блеск. Вот, значит, что видит дух...

Под моими ладонями моя собственная сила кипела и бурлила, она стремилась на свободу и требовала действия. Одновременно я не забывал руками разминать мышцы поясницы, и надавливать на позвонки, как заправский костоправ. Я вздохнул про себя, сосредоточился, и мысленно направил силу в узел, оплетающий позвонки. Ручейки потянулись туда, они выискивали себе путь, встраивались и проникали между блеклых потоков жизненной силы Алексея Матвеевича, растаскивая и расплетая плохо поддающийся узел. Получилось! Получилось, чтоб его...!

От радости я на мгновение утратил контроль, и моя сила хлынула в тело Алексея Матвеевича мощным бурным потоком. Тусклый блеклый узел, стягивающий позвонки, смело напором, словно засор в водопроводной трубе, и здоровые мерцающие нити его собственной силы тут же заняли это место. Я спохватился, мысленным приказом остановил движение, и внимательно всмотрелся в энергетические структуры тела моего пациента. Узел нитей, которыми дух тела Алексея Матвеевича долго и тщетно пытался исправить ситуацию, исчез, позвонки стали видны, и теперь можно было попытаться понять причину проблемы. Между четвертым и пятым поясничными позвонками виднелось что-то, чему тут явно было не место — серый пульсирующий комок, который поддавливал нервный корешок. От корешка брал начало и уходил дальше вниз крепкий, в палец толщиной, седалищный нерв. Я бросил быстрый взгляд на аналогичный нерв справа: он выглядел живее и ярче.

Окружающее тёмное пространство земской избы и сгрудившиеся вокруг люди перестали существовать для моего восприятия. Я ничего не видел и не слышал, сам стал будто бесплотным духом, находящимся в какой-то другой реальности. Потоки моей силы больше не извивались неуправляемо, они стали словно продолжениями моих пальцев, гибкие, сильные и точные. Я потянулся ими к серому комку межпозвоночного диска, легко проникая между связками и костями, цепко оплёл его и потянул на место. Диск шел тяжело, нехотя, он уже давно находился в таком положении, и оставалось совсем немного времени до того, как он лопнул бы и превратился в полноценную грыжу. Но сейчас ещё оставалась возможность поставить его, как положено, и я не собирался эту возможность упускать. Я тянул его голубоватыми пальцами-щупальцами одной руки, другой бережно удерживая на месте позвонки, пока упрямый диск не встал на место с глухим, слышимым только моими ушами щелчком.

Алексей Матвеевич охнул от неожиданности, мигом слетел с лавки, отбросив меня в сторону так, что я чуть не свалился с ног. Лавка с грохотом опрокинулась, а Алексей Матвеевич с озадаченным видом стоял ровно на обеих ногах и ощупывал поясницу.

— А не болит ведь... И нога снова как родная... — прошептал он про себя, недоверчиво потряс в воздухе левой ногой, и вдруг возопил в полный голос, так, что задрожали слюдяные окна: — Не болит, братцы! Совсем не болит!

Он бросился ко мне и сграбастал в крепкие медвежьи объятия.

— Цены нет твоим рукам, Максим! Андрей, нечего раздумывать, за таким костоправом вся Москва к нам будет очередью стоять!

Я вдруг почувствовал слабость, уселся на ближайшую лавку и посмотрел на свои руки. Руки дрожали, и были обычными, человеческими.

Андрей Яковлевич спросил громко, пересиливая восторжённые вопли товарища:

— Ну, что, братцы, достаточно доказательств? Дозволяем ли над нами лекарствовать?

В ответ все хором ответили, а Алексей Матвеевич громче остальных:

— Дозволяем!

— Так и быть тому...

Андрей Яковлевич уселся за стол, подтащил к себе тяжелую книгу в чёрном переплёте, взял перо и собрался сделать запись. Я поднял руку, прося слова. Андрей Яковлевич поймал мой взгляд и кивнул:

— Говори, Максим.

Я повернулся к зелейнику.

— Никита Романович, возьмёшь к себе по травам да зельям учеником?

Тот на мгновение опешил, но быстро собрался, и ответил с важным и довольным видом:

— Отчего ж не взять, коли парень толковый?

Вот и славно: и мне польза, и соперником не будет считать...

Андрей Яковлевич одобрительно усмехнулся, раскрыл книгу, обмакнул перо в чернила, и вывел на странице:

"...в день третий сентямбря лета семь тысяч восемьдесят девятаго общим сходом Калашной слободы дано Максиму, сыну Юрьеву, право заниматься лекарским делом над слободскими людьми, о чём записано головой в писцовой книге, да направлено известие в Разрядный приказ..."

Домой добирался впотьмах. Утянуть свечу из земской избы не догадался, а если бы и догадался, что толку? Стылый сентябрьский ветер выл и метался, как истосковавшийся на цепи пёс, и свечу задул бы, даже не заметив. Тут нужен был факел, крепкий, просмоленный, да где ж такой взять?. Благо, на узких улицах Калашной слободы я уже более-менее ориентировался.

Страшная слабость, накатившая на меня после показательного выступления, никак не проходила. Сердце с каждым неровным ударом проваливалось куда-то в живот, в ушах звенело, перед глазами плавали зернистые цветные круги.

"Ритм сорвал, что ли..." — с каким-то равнодушием подумал я. "Явно давление упало... И куда только этот смотрит...".

Как оказался дома, не помню. В полуобмороке ввалился в сени, слабо порадовался про себя, что Василич и Стёпка уже спят. Не хотел показываться в таком состоянии: хорош лекарь, за самого впору молиться...

Лавку в сенях, которая служила мне и кроватью, и тумбочкой, и одёжным шкафом, я уже несколько дней назад переставил ко внутренней, тёплой, стене избы. Василич с наступлением осенних холодов наконец сподобился предложить мне перебраться внутрь, но я пока отказывался: с натопленной печью духота в избе стояла страшная, а в сенях ничего, свежо.

На лавке старик предусмотрительно оставил для меня миску каши и сухарей. Я схватил ложку, принялся жадно набивать рот остывшим распаренным овсом, глотал, почти не жуя и не чувствуя вовсе никакого вкуса. Потом в дело пошли сухари. После еды захотелось пить, пришлось выйти на двор к колодцу. Состояние немного улучшилось: по-крайней мере, в глазах перестали летать цветные круги и пятна, а сердце заработало ровно, хотя каждый удар все ещё отдавался гулом в ушах.

Внезапно с непреодолимой силой потянуло в сон. Я повалился на лавку, натянул на плечи тулуп, и закрыл глаза. Надо будет потолковать с зелейником Никитой насчёт трав, наверняка у него есть что-нибудь укрепляющее... Попринимать для бодрости... Элеутерококк там какой-нибудь, или женьшень... Хотя нет, женьшень это же откуда-то из Китая... А у нас ещё даже Сибирь не освоена...

Наутро, после того, как готовые калачи вынули из печи и сложили в повозку, я отказался ехать с Василичем и Стёпкой на рынок, сославшись на плохое самочувствие. Тесто, впрочем, с осторожностью, прислушиваясь к ощущениям, но зарядил жизненной силой, так что калачи вышли не хуже, чем прежде — красивые и ровные. Старик проворчал что-то насчёт хлипкой молодёжи, которая боится честного труда, но настаивать не стал — подозреваю, что выглядел я до сих пор паршиво. Василич лишь коротко спросил, как прошёл сход, я так же коротко ответил, что всё в порядке, и мне дозволено отныне заниматься лекарством в открытую. Василич кивнул, и больше мы об этом не говорили.

Когда ворота за повозкой закрылись, я поплёлся прибирать в хлебной избе, и, пока руки машинально выполняли ставшую уже привычной работу, я обдумывал случившееся. Кажется, вчера, сдуру поддавшись куражу, я действительно подошёл опасно близко к границе своих возможностей. Я вспомнил момент, когда сила хлынула из меня неконтролируемым потоком. Сколько же я там её оставил? Видимо, дух не шутил, когда говорил, что у моих запасов живы есть предел.

Я резко остановился и выпрямился, едва не выронив на землю ковш, который отмывал от успевшего присохнуть теста. Жива..? Это что ещё такое...?

Незнакомое слово, однако, отзывалось в голове привычно и приятно, оно облекало моё представление о жизненной силе, как удобная старая кофта, будто я использовал его всю жизнь. Я хмыкнул про себя, и продолжил мыть посуду. Шуточки старой памяти, судя по всему, этим словом пользовался Василий...

Что ж, а ситуация-то — тревожный звоночек. Я рассчитывал, что с помощью своей силы смогу творить настоящие медицинские чудеса, но, если каждый раз меня будет так накрывать, долго я не протяну. Но почему, что случилось? Что изменилось? Ведь до сих пор всё было хорошо! Маленькая Софья Ермолина, мужчина, который пострадал на пожаре в Стрелецкой слободе, да даже сам Василич... Ни разу мне не становилось плохо после использования живы для лечения. Да, хорошо, в этот раз я потерял контроль и потратил больше, чем в предыдущие разы, но всё равно...

Грустный вывод пришел сам собой: мои запасы истощились. Я что-то делал не так, и не успевал восстанавливаться. Редких занятий с посохом моему телу не хватало для поддержания хорошей формы. Василий определённо уделял своему физическому состоянию больше внимания. Я вспомнил, как ловко управлялся в драке, когда тело перехватывало контроль.

Василий был мастером своего дела, сомневаться не приходилось. Такой уровень владения боевыми искусствами достигается не за год и не за два, это длительный и интенсивный процесс, состоящий из регулярных тяжелых тренировок. К этому тело и было приучено, в таких условиях находилось в оптимальной форме, и, следовательно, обладало максимально возможным запасом живы. В какой-то степени это подтверждало слова Алёнки о том, что Василий находился на службе в стрелецком войске. Кому же ещё и зачем могло понадобиться умение махать кулаками и бить лица на порядок ловчее других парней? До секретных служб и суперагентов здесь ещё, кажется, не додумались.

Выходит, если Василий пропал весной, то к нынешнему моменту моё тело около полугода не получало привычных нагрузок, и продолжало слабеть с каждым днём. Профессиональные спортсмены в моем времени после такого периода простоя проходят длительную реабилитацию, и то не всегда возвращаются на прежний уровень, а я, даже в таком состоянии, растренированный, ощущал себя абсолютно здоровым, и не переставал радоваться своим крепости и выносливости. Интересно, каков же он был на пике своей формы..?

Я недовольно одёрнул себя: не он. Василия больше нет, и пора бы уже перестать ежеминутно оглядываться в поисках призрака. Каков я был на пике своей физической формы, когда занимался привычным и любимым делом? Какими запасами живы обладал, для чего использовал, и на что был способен?

Слово ещё это дурацкое — "жива"... Всплыло же откуда-то... Нет бы что-то полезное вспомнить... Да хотя нет, нормальное слово. Есть в нём что-то такое, душевное, что ли.

Эх, Василий, Василий... Ну не мог ты, в самом деле, чем-то другим заниматься? Лыжами там, футболом... Ну не хочу я драться, не люблю! А тренироваться нужно! Заняться чем-то другим прямо сейчас? Можно, конечно, научить шахматного гроссмейстера бегать, но никогда он не пробежит стометровку с мировым рекордом, а чемпион мира по тяжелой атлетике может выучить правила, но, скорее всего, продует первому же мальчишке-разряднику в несколько ходов... К тому же, на все это потребовалось бы время, а времени как раз у меня и не было.

Похоже, выбора нет. Чтобы быстро стать известным лекарем, мне действительно придётся активно и регулярно заниматься... Господи, помилуй, какой бред. Как вообще можно регулярно драться? Дерутся либо для своей защиты, либо в качестве тренировки со спарринг-партнёром. Хоть отправляйся секцию бокса искать...

Я выплеснул на землю воду из вымытой деревянной кадушки, и посмотрел вверх, на серое низкое небо.

— Первое правило бойцовского клуба — никому не говорить о бойцовском клубе, — доверительно сообщил я небесам. Небеса не ответили. Видимо, никто там не был знаком с кинематографом двадцатого века.

Можно, конечно, плюнуть на увещевания духа, и продолжать гнуть свою линию, но что, если тогда я действительно могу лишиться возможности использовать живу в медицинских целях? На одних знаниях теории далеко не уедешь, а с практической частью здесь туговато. Ни тебе лаборатории, чтобы делать анализы крови, ни тебе рентгеновской установки, ни тебе электрокардиографа... Полагаться в диагностике можно только на свои глаза, уши и руки, а уж в лечении всё и того хуже. Что толку определить у пациента дизентерию или инфаркт, если лечить банально нечем? Нет, без живы выдающимся лекарем мне не стать. Неплохим — возможно, но неплохих хватает и без меня, и слухи о них до царя и его окружения не доходят. Нужно тренироваться, много и тяжело тренироваться. Не надеяться, что старая память в один прекрасный день полностью откроется мне, а думать, искать способы и пахать самостоятельно.

С такими мыслями я машинально собрал деревянные кадушки, две дежи, ложки и ковши, которые успел очистить и отскоблить чуть не до зеркального блеска, занёс весь этот скарб в тёмное, дышащее сыростью и запахом свежего хлеба нутро хлебной избы, и аккуратно разложил по местам. Вышел, тяжело опустился на ступени крыльца, и тупо уставился на свои руки. Руки дрожали. То ли от усталости, то ли от тревоги, то ли ещё от вчерашнего не отошёл. Я вздохнул, протёр ладонями лицо. Мои недавние решимость и готовность переть напролом, чтобы изменить мир вокруг себя и изменить историю, который ещё только предстояло случиться, как-то незаметно таяли. Слишком много новых сложностей возникало каждый день, слишком уж мир и история сопротивлялись изменениям.

Я посмотрел вверх. Несмотря на довольно ещё раннее утро, небо темнело и набухало, грозя обрушиться на землю очередным сентябрьским дождём. Бледное пятно солнца едва проглядывало сквозь плотные тучи. Как же Василич со Стёпкой возвращаться будут...?

Внезапно мне показалось, что небо тоже смотрит на меня. Смотрит внимательно, не враждебно, словно ожидая от меня чего-то, и для того придерживает пока дождь. Глупо, конечно, но я понял, что что-то должен сказать.

— Ну чего вот ты это всё, а? — произнёс я неуверенно. — Зачем? Надо оно тебе? Они же вон как все тебе верят, как дети малые, боятся лишний раз сказать или сделать что не так, чтобы не разозлить, а ты... Чем они виноваты? Есть тут и грешники, конечно, но нельзя же всех под одну гребёнку...

Мой голос окреп и зазвучал громче. Я не задумывался о том, что кто-то из соседей может услышать через забор, мои слова были адресованы только туда, вверх.

— Василич, конечно, вредный и ворчливый, ну так он и натерпелся уже сколько в жизни-то? Стёпка вообще ребёнок, с него какой спрос... Фёдор с Марьей жениться собираются...

Перед глазами возникло лицо Алёнки, и горло перехватило.

— Эта вон вообще святая простота, божий одуванчик, блин... — кое-как выдавил я. — Зачем им всем жизнь ломать? Кому не война, так голод, беспорядки... Ну можно же, можно всё исправить, не допустить... Всего-то надо одному старику безумному в нужный момент руку отвести... Я ведь могу, я знаю, у меня и благословение есть от твоего же... Я справлюсь... Ты только подскажи немного... Будь человеком, а? Знак какой подай, что ли...

Но не отвечало небо, молчало, только смотрело сверху спокойно и чуть насмешливо. Не было ему дела до мелкой человеческой возни, у него своих забот хватало.

Я криво усмехнулся, разозлившись на самого себя за слабость.

— Ну и ладно... Я все равно не сдамся. Не дождешься. Буду делать, что могу. За них всех, за каждого, понятно?

Со стороны ворот раздался громкий стук. Кто-то от души колотил кулаком по створкам, отчего те жалобно дребезжали.

— Максим, открывай! — раздался с улицы весёлый знакомый голос, и бухающий стук повторился. — Открывай, говорю, не темни! Я знаю, что ты там, Иван Васильевич сказал!

Я настороженно поднялся с крыльца, но не торопился подходить к воротам, в надежде, что незваный гость, кто бы он ни был, в конце концов уйдет. Но упрямства тому было не занимать, и сдаваться он не собирался. Настойчивый тяжелый стук повторился.

— Макси-им! Открывай, говорю!

Я вздохнул и побрёл к воротам, нарочито медленно, чтобы успеть по пути вспомнить, кому мог бы принадлежать этот голос, но так и не вспомнил. Створка ворот медленно и тяжело сдвинулась, образовав щель шириной в палец, в которой тут же возникло улыбающееся лицо Фёдора с лиловым синяком на левой скуле.

— Ну ей-богу, как татарина встречаешь!

Я вытянул засов, и Фёдор нетерпеливо распахнул ворота. За спиной у него стоял парень, похожий лицом, но моложе. Он смотрел на меня пытливо и оценивающе.

— Брательник мой младший, Степан, — Фёдор небрежно ткнул пальцем за спину. — Твоему мальцу тёзка, стало быть. Ну так впустишь ли?

Я торопливо отошёл в сторону, и пропустил ребят внутрь. Фёдор по-хозяйски огляделся и повернулся ко мне:

— А крышу чего не залатаешь? Скоро снега падут, смотри.

Я пожал плечами.

— Дядька сказывал, доски нынче дороги, да и не достать.

Фёдор нахмурился и почесал затылок.

— Хм... Не дело... Ладно, сведу, с кем надо. Тут вот оно как: брательник, вишь, не верит, — он развёл руками. — Покажи да покажи, говорит, героя, который тебе скулу своротил. Зудит, покою не даёт.

Брательник выглядел хоть и моложе, но заметно крупнее Фёдора, шире в плечах, а ростом не слишком уступал даже мне. Толстая крепкая шея, здоровенные кулаки и широченная грудь давали ясно понять, что тяжелой работы он не боится, а, скорее, наоборот — работа боится Степана. На меня он смотрел с любопытством и каким-то детским восторгом.

— Ну своротил и своротил, чего такого-то? Ты мне тоже славно навалял, — я снова пожал плечами.

Парни дружно загоготали, а Фёдор хлопнул меня по спине.

— Видал? — он ткнул пальцем в синяк. — Специально не свожу. Мне в последний раз по морде попадали... Дай Бог памяти-то...

— На Святки, три лета назад, — прогудел Степан, впервые открыв рот.

— Во! — Фёдор поднял палец, а я лишь в третий раз пожал плечами:

— Ну так и в чём проблема? Другой бы гордился. А так увидят, скажут, мол, Фёдор уже не тот. Ты же, вроде, на кулаках первым считаешься.

— Так в том и беда! — воскликнул Фёдор, — тягаться никто не желает! Веришь ли — боятся! Я ведь и тебя в тот раз приметил оттого, что лицо незнакомое, дай, думаю, попытаю, вдруг согласится! Скучно мне, Максим. Я ведь кулаки страсть как почесать люблю, а не с кем. Вон, — он мотнул головой на брата, — друг дружку по двору валяем.

— Да на кой тебе? — удивился я. — Других занятий нет?

Фёдор только махнул рукой. Несмотря на грозную славу, он, судя по всему, относился к той категории добродушных и открытых людей, которые каждого нового знакомого совершенно искренне записывают в лучшие друзья. Вот и со мной он говорил так, будто знал сто лет, хотя до этого момента наше знакомство ограничивалось довольно нелепой потешной дракой и парой десятков слов.

— Говорю же: скучно. Не тесто же всю жизнь месить, да прибыль считать? Выше головы все одно не прыгнешь. Опять же, для здоровья польза... Ну так чего, покажешь младшенькому, как это ты меня так ловко?

И тут до меня дошло, что Фёдор объясняет исход нашей с ним потешной драки не стечением обстоятельств, не моим удивительным везением (как оно, собственно, и было в действительности), а моим умением драться!

Я усмехнулся и сказал:

— То случайно вышло. Я и драться-то не умею, да и не люблю, сказывал ведь в тот раз ещё.

Фёдор оторопел:

— Да ну? Я думал, ты тогда от скромности... Да лукавишь ведь, Максим! Я ведь крепкого бойца сразу вижу!

— Да вот те крест, друг, — я перекрестился. — В последний раз как бы не ребёнком ещё...

Охочие до молодецких забав братья враз опечалились.

— Ну вот... — расстроенно пробасил Степан, и пихнул старшего брата локтем в бок. — А ты говорил... Дурную затрещину, считай, получил...

Они направились к воротам.

— Но ежели какой вечер размяться охота будет, то я не против, — торопливо, удивляясь собственным словам, добавил я. — А то тоже что-то застоялся...

Небеса надо мной продолжали молчать, но свой знак я получил.

***

— Да не может быть!

Степан стоял на земле в углу двора на четвереньках и тряс головой, затем, охая, поднялся.

— А ну, покажи ещё раз, как это ты! — потребовал он, пошёл на меня и через несколько мгновений полетел вверх тормашками в тот же угол.

Фёдор, который сидел на ступенях хлебной избы, загоготал.

— Слышь, малой, а из вас двоих точно Максим драться не умеет?

Степан, с раскрасневшимся лицом и набухшими венами на бычьей шее, встал и отряхнул портки и рубаху.

— Щас посмотрим ещё, чья возьмёт! — заявил он угрюмо, и снова попёр на меня.

Такие наши тренировки вошли в привычку. Мы собирались вечерами, два-три раза в неделю, когда у нас на дворе, когда у братьев Григорьевых, и от души метелили друг друга, стараясь, впрочем, сильно не портить лиц. Почти сразу, уболтав деда, присоединился к нам и Стёпка, так что Степанов мы теперь звали Большой и Малый. Степан Григорьев тому был весьма рад, ибо дотоле малым считался именно он.

Фёдор, польщённый вниманием, с удовольствием давал Стёпке основы кулачного боя. Прочие же слободские мальчишки, прослышав, с кем водится теперь вчерашний сиротка, враз перестали его задирать, искали общества, и я подозревал, что недалёк тот день, когда на двор Григорьевых явится бить челом, чтобы взял в ученики, целая ватага шумных пацанов. Так прошёл почти весь сентябрь.

Тело моё благодарно отзывалось на привычные занятия. Я чувствовал, что окреп, стал ещё сильнее и выносливее. Запасы живы тоже подросли — это ощущалось в моменты, когда ко мне обращались с больными спинами и коленями. Услуги костоправа в слободе оказались весьма востребованы.

Наука Фёдора, помноженная на старую память Василия, сокрытую в моей голове, делали своё дело. Драться я всё же не учился с нуля, а, скорее, вспоминал; и память, как ни странно, с готовностью отзывалась. Самостоятельно выстоять в одиночку против троих, как в Стрелецкой слободе, я бы, конечно, ещё не смог, но движения мои хотя бы перестали напоминать мельницу на ветру.

А в конце сентября вместе с похолоданием в Москву пришла эпидемия.

— Чего сидишь? — хмуро спросил Василич в один из дней, когда вернулся с рынка и вошёл в сени. — В Кремль-то не кличут, что ли?

Это он так подкалывать меня пытался, насчёт моего"важного дела", о котором я когда-то рассказал ему. С юмором у старика было туго, поэтому шутки выходили больше похожими на упрёки. Но я уже привык, поэтому ответил спокойно:

— Пока не кличут. Да ты не тревожься, застанешь ещё.

Василич только фыркнул (подозреваю, впрочем, что больше для вида, ибо сложившееся положение дел его более чем устраивало):

— Ну вот скоро и удача тебе, показать, на что горазд. Хворь, сказывают, новая пришла. То ли поляки принесли, то ли англичане, не разберешь. Называют ещё... Ину... Инфру...

Так и не вспомнив, он лишь раздражённо махнул рукой.

— Какая разница, отчего к Господу отправляться...

И скрылся в избе, тяжело хлопнув дверью. А я остался сидеть на лавке в сенях, с оторопью разглядывая древесный узор на стене, потому что знал, о чём говорил старик.

Инфлюэнца. По-нашему — грипп.

Если спросить обывателя двадцать первого века, какие крупные эпидемии в истории человечества он знает, скорее всего, тот сразу и без запинки назовёт "испанку" - страшный грипп, в начале двадцатого века заразивший каждого третьего жителя планеты и убивший десятки миллионов. После раздумий, возможно, вспомнит "чёрную смерть" — чуму, много лет свирепствовашую в средневековой Европе. Самые эрудированные назовут "английский пот" — загадочную болезнь с крайне высокой и быстрой летальностью, несколькими волнами прогулявшуюся по всё той же Европе в начале шестнадцатого века, и не пощадившую в том числе многих королевских и около того персон в разных странах.

Пандемию гриппа 1580 года не вспомнит никто, кроме тех, кому положено это знать по роду службы, и в чьё число я входил.

Болезнь в тот год пришла из Азии торговыми путями, и быстро распространилась по Европе. Какой-то запредельной смертностью эта пандемия не отличалась, но грипп есть грипп, так что вероятность тяжёлого течения и осложнений никто не отменял. В слободе четыре десятка дворов, да две сотни людей, из которых многие каждый божий день выезжают на рынок, и там контактируют с огромным количеством других людей. Лучших условий для заноса вируса в слободу и не придумаешь. А в местных условиях, когда живут семьями все вместе, в одном помещении, стоит заболеть одному — и через седмицу сляжет вся слобода. Молодые и крепкие, вроде меня или братцев Григорьевых, отделаются неделей постельного режима, теплого питья и обтираний в случае очень уж тяжелой лихорадки. Старикам, вроде того же Василича, чьи организмы ослаблены, и маленьким детям с ещё неразвитым иммунитетом, может повезти меньше. До вакцинации ещё без малого лет триста, до хотя бы относительно эффективных препаратов и того больше. Да и так, седмица-другая простоя без работы — это упущенный заработок, испорченные зря продукты...

Когда слушаешь обо всех этих событиях на лекции по инфекционным болезням в институте, о парализованной экономике, о тысячах унесённых жизней, все это кажется невероятно далёким и каким-то ненастоящим. Здесь же масштаб пандемии ограничен двумя сотнями соседей, за которых уже (странное дело) чувствуется какая-то ответственность, что ли. Стариков в слободе насчитывалось человек тридцать, маленьких детей - плюс-минус столько же. Итого в группе риска минимум полсотни, из которых человек пять-шесть могут не пережить встречи с хворью — и это по самым оптимистичным прикидкам. Стоили эти жизни того, чтобы попытаться что-то сделать? Для меня — да, поэтому я накинул на плечи телогрейку, на голову натянул странного вида бесформенную шапку, вышел из сеней и отправился искать слободского голову Андрея Яковлевича.

Дверь конюшни была открыта, внутри Стёпка увлеченно вытирал шкуру своего четвероногого друга. Рыжик с крайне довольным выражением морды жевал свежее сено. На крыше конюшни светлым пятном белели свежие доски — Фёдор Григорьев сдержал слово.

Алексей Матвеевич, которого я не так давно избавил от хронической боли в спине, и тем доказал свое право заниматься лекарством, приходился Фёдору и его брату двоюродным дядькой, и, хоть и был калачником, знакомства в Москве водил хорошие. Услышав от племянника, что надо бы помочь хорошему человеку, Алексей Матвеевич расстарался, и недавним утром телега с парой десятков свежих, пахнущих деревом и покрытых каплями смолы, досок прикатила прямо к нашим воротам. По-хорошему, конечно, надо было бы дать им просохнуть, чтобы не повело, но выбирать не приходилось — надвигалась зима, и крыша Рыжикова обиталища срочно требовала ремонта. Это уже потом я узнал, что крыть конюшню тёсом — довольно расточительно, и чаще обходятся тонкими планками или вовсе соломой, а тогда в один день, удивившись собственной сноровке, без особых проблем снял остатки старых досок, которые крошились и разваливались в руках, и положил новые. Крепились доски без гвоздей, а только за счёт собственного веса, и упора в соседние, а навыки работы с топором словно сами собой в нужный момент всплыли в памяти. Стыки между досками тщательно промазал глиной, которую откуда-то притащил Стёпка — парнишка было в радость поучаствовать в важном деле. Ни о каких рабочих рукавицах я, разумеется, с самого начала не подумал, и знатно извозился руками в смоле, так что до конца дня пальцы забавно слипались.

Василич, когда увидел, лишь покачал головой, и с подозрением спросил, откуда добро. Я гордо ответил, что это моё лекарское дело даёт результат. Старик снова покачал головой, и больше ничего не сказал, хотя жаловаться ему было грех, поскольку и его дело благодаря моим ежедневным чудесам со свежим тестом шло в гору. Настолько в гору, что на рынке он перебрался на другое торговое место, с более широким прилавком и подальше от завистливых глаз соседей по хлебному ряду. Те же завистники пытались потом наушничать голове, что старый Калачёв, дескать, дела ведёт нечестно и переманивает покупателей, на что Андрей Яковлевич им ответил, чтобы они сами лучше старались, поскольку покупатель не дурак, и сам понимает, чьи калачи ему больше по нраву.

На рассудительность этого человека я надеялся и сейчас, когда шёл предлагать свой план спасения слободы от надвигающейся хвори.

Праздно шатающихся бездельников вроде меня в слободе не водилось, поэтому людей на улице в этот час было немного. Те, что встретились, останавливались и здоровались — странный псковский племянник Ивана Васильевича быстро стал пользоваться уважением.

Улицы слободы я уже знал, да и было-то их на сорок дворов всего три, да два проулка, так что до дома головы я добрался быстро. Ворота были открыты: люди Андрея Яковлевича только что вернулись с рынка. Сам он до торговли не снисходил, а ограничивался только руководством при приготовлении свежего хлеба — в слободе и без того ему забот хватало. Жил крепко, хоть и не был самым богатым в слободе, держал большой двор да три хлебные печи. Торговать же на рынок ежеутренне отправлялись двое его сыновей, братьев той самой Марьи, которая лукаво строила мне глазки в новогоднем хороводе, а после оказалась невестой Фёдора Григорьева, и, в общем-то, весьма приятной и веселой девушкой.

Нынче братья, сдвинув шапки на затылки, под строгим взором отчитывались отцу о сделанной работе. Я остановился в воротах и кашлянул. Андрей Яковлевич недовольно поднял голову, увидел меня и махнул рукой — обожди, мол. Ну, спешить мне пока было некуда.

У головы финансовый учёт вёлся не как у Ивана Васильевича, на глазок. Оно и понятно: объемы другие, суммы другие, да и сам Андрей Яковлевич по натуре своей был педантичен и въедлив. Принятый от сыновей мешок с монетами он унёс в избу, и долго не появлялся.

— Считает, — пояснил один из братьев. — Пока монетку к монетке не подведёт, не покажется, так что жди.

Я кивнул и поблагодарил. Особой дружбы с ребятами я не водил, поскольку жили в разных концах и пересекались редко, но знал от Фёдора, что будущие шурины его — парни простоватые, но честные и работящие.

— Как торговля? — спросил я больше из вежливости, чтобы поддержать разговор.

Парень вздохнул и развёл руками. Звали братьев Иван и Борис, но кто есть кто, я доподлинно не знал.

— Плохо, — признался он и кивнул в сторону повозки, которая была раза в два больше нашей. — Половину, почитай, взад привезли. Людей на рынке нынче мало совсем. Хворают, вроде как.

Я с понимающим видом кивнул.

— Вот и дядька то сказывал.

Гулко хлопнула тяжёлая дверь избы, на улице снова показался Андрей Яковлевич.

— О, — удивился то ли Иван Андреевич, то ли Борис Андреевич. — Быстро нынче.

Голова подошёл и мрачно зыркнул на сына.

— А потому что считать толком и нечего... Чего тебе, Максим? — обернулся он ко мне.

Один из братьев тут же осмотрительно исчез с глаз недовольного батюшки (второй у дальнего края двора вычищал коня, и участия с самого начала не принимал), а я, обрадованный тем, что разговор сам собой сразу повернул в нужное русло, сказал:

— Да я, Андрей Яковлевич, почитай, за тем же... Люди, сказывают, в городе хворать начали.

— А чего им не хворать? —хмуро осведомился голова. — Чай, все живые и грешные.

Я медленно вдохнул, собираясь с мыслями.

— Тут вишь, какое дело, Андрей Яковлевич... Я эту хворобу знаю. Видал, во Пскове ещё, несколько лет назад.

Голова хмыкнул.

— Стало быть, точно от поляков... Ну знаешь, и чего? Оно и ладно, что знаешь, проще будет.

— Да не будет, Андрей Яковлевич. Зараза это... поганая.

Андрей тут же напрягся и насторожился.

— Зараза? Мор, что ли? Железою? Сызнова? О, Господи, помилуй...

Я понял, что говорит он о бубонной чуме, и поправился:

— Зараза, но не такая. Другая. Не такая страшная.

Андрей Яковлевич в сердцах сплюнул наземь.

— А чего тогда страху наводишь? Не темни, Максим, прямо говори, чего сказать хотел, нет у меня терпения нынче попусту болтать.

Удивительно было видеть обычно сдержанного голову в таком нервозном состоянии, но понять его было можно: больше половины испечённого сегодня хлеба пропадёт впустую, сколько это продлится — неизвестно, а тут ещё и новенький туману решил напустить.

По двору пролетел порыв стылого сентябрьского ветра, который пах близкими первыми заморозками и скорой зимой, и я невольно поёжился: старая, с чужого плеча, телогрейка тепла почти давала, а обзавестись собственной подходящей сезону одеждой я до сих пор не сподобился.

Андрей Яковлевич заметил и покачал головой:

— Одёжа у тебя — срам один, конечно. Юродивый на паперти и то лучше одет бывает. Не позорился бы, ведь не пьянь какая подзаборная.

Я поморщился и махнул рукой:

— Да всё недосуг, Андрей Яковлевич... Да и в холоде человек стареет медленнее. Ну да не о том ведь речь! Я ж чего пришёл? Андрей Яковлевич, я знаю, как слободу от напасти уберечь.

Голова задумался, несколько секунд смотрел на меня внимательно, затем медленно кивнул и сказал уже более спокойно и деловито, будто обрадовался подвернувшейся возможности не думать больше о неудачной торговле:

— Ну, коли так, пойдем в избу, потолкуем. Сдаётся мне, не на две минуты это.

Изба Андрея Яковлевича была больше нашей, светлая, чистая и аккуратная. Чувствовалось, в отличие от бобыльей берлоги Василича, присутствие женской руки. Полы выскоблены до белизны, печь побелена, на столе чистая скатерть, у стен тяжелые сундуки. Ни пылинки нигде, ни паутинки. В дальней стене маленькая, меньше человеческого роста, дверь — там, вероятно, находилась светлица, в которой проводила последние незамужние дни Марья Андреевна. Братья же Иван и Борис обитали в отдельной пристроенной клети с отдельным входом.

Я поискал взглядом красный угол, нашёл, машинально перекрестился.

— Марья! — строгим громким голосом произнёс Андрей Яковлевич. — Еду на стол подай.

За дверью светлицы раздался шум, и в избу выглянула Марья.

— Чего смотришь? — так же строго сказал ей отец. — Гость у нас. Стол накрой, а братьям в клеть снеси.

— Го-о-ость...! — насмешливо прыснула Марья. — Что, Максим, нешто уже все углы во дворе женихом моим посчитал, решил за дела взяться?

Я почесал бороду.

— Ну, Марья, иной-то раз и он меня, бывает...

Андрей Яковлевич цыкнул на дочь. Она притворно вздохнула, вышла из светлицы и направилась к печи.

— Иду-иду, батюшка... Воле твоей покоряюсь.

Она снова захихикала, а из светлицы раздался приглушённый возмущенный голос матери:

— Андрей, а ну не обижай девочку!

Марья засмеялась в полный голос, и украдкой показала мне язык, а Андрей Яковлевич вздохнул и развёл руками — вот так, мол, и живём.

На стол Марья поставила кашу — не разваренный овёс, а настоящую, пшённую: горячую, исходящую паром; ржаной хлеб, копчёное сало и свежий лук. От запахов у меня голова пошла кругом.

Андрей Яковлевич сел, как полагалось, во главе, меня усадил рядом. Отрезал себе изрядный кусок ароматного копчёного сала с темными прожилками, положил на ломоть хлеба, откусил, принялся жевать. Потом откусил от луковицы сразу половину, захрустел.

— Вот, Максим, видал? — сказал он, жуя, и продемонстрировал мне надкусанную луковицу так, словно она была итогом его долгого упорного труда. — Первое средство от всех хворей... Да ты не стесняйся, угощайся.

Меня долго уговаривать не пришлось, поэтому следующие несколько минут прошли в сосредоточенной тишине, изредка прерываемой хрустом лука. Наконец Андрей Яковлевич выскреб последние крупинки из миски, отодвинул её в сторону, неторопливо отёр бороду и глянул на меня.

— Ну, теперь сказывай, Максим.

Я, сытый и довольный, заговорил:

— В общем, Андрей Яковлевич, дело такое. Зараза эта переносится по воздуху, от больного человека к здоровому. Кто хворает, у того лихорадка, голова болит и кашель изводит. Кто посильнее да поздоровее, тот седмицу-полторы помучается, да и на поправку пойдет. А вот старики и дети малые могут и того...

Андрей Яковлевич поднял руку, прерывая меня:

— Чудно говоришь. Как это — воздухом? От воды нечистой, знаю, бывает, животом болеют. А воздухом — не слыхал.

— Ну... Вот так, Андрей Яковлевич. Зараза сидит в глотке, и с воздухом из больного наружу выходит. А ежели кто тот воздух вдохнёт, а здоровья, чтобы заразу сразу побороть, не хватит, так тоже захворает. Два-три дня на то надо, а до тех пор — неясно будет. Стало быть, коли из города хоть несколько человек придёт, у которых уже зараза сидит, так через седмицу вся слобода в лихорадке сляжет.

Крайне примитивное, конечно, изложение понятий о воздушно-капельном пути передачи инфекции и инкубационном периоде, но голове и того хватило, чтобы крепко озадачиться и задуматься. По лицу его видно было, как трудно даётся ему новая, непонятная информация. Он пожевал губами, порисовал что-то пальцем на скатерти, несколько раз огладил бороду, и глянул, будто в поисках совета, на иконы в красном углу. Наконец, снова поднял глаза на меня.

— Воздухом, стало быть... Чудно это, — повторил он, и вдруг проговорил негромко, с нажимом, чуть наклонясь вперёд над столом: — Ты, Максим, парень вроде неглупый, но порой как дитё малое, ей-богу. Знаешь, что с тобой за такие слова на людях бы сделали?

В мире, где болезни считаются воздаянием за грехи, такого вопроса следовало ожидать даже раньше. Я пожал плечами.

— Подозреваю, что ничего хорошего. Но мы же не на людях, Андрей Яковлевич? Просто два человека разговаривают. Один знает, что нужно делать, а другой имеет возможность это организовать. С молитвой, благословением, как положено. Если посчитает нужным, конечно.

Я выразительно глянул в тот же красный угол, и неторопливо перекрестился.

— На всё ведь воля Божья, так, Андрей Яковлевич?

Голова смотрел на меня несколько мгновений, затем фыркнул, и покачал головой:

— Шельмец... Бог с тобой. Коли знаешь, чего делать, так давай, говори. Послушаю, там решим.

Я кивнул удовлетворённо.

— Вот приятно, Андрей Яковлевич, дело с понятливым человеком иметь. Сразу видно: не о себе, о людях печёшься.

Я так же наклонился вперёд над столом, как сам голова минуту назад, и похожим же тоном произнёс:

— Скажи, Андрей Яковлевич, на сколько времени в слободе припасов хватит?

Калашная слобода, в отличие от Стрелецкой, не была крепостью с частоколом и воротами, городком в городе. Просто четыре десятка дворов, компактно расположенных в три короткие улицы, и объединённых общим делом. Каждый день отсюда на московский рынок под стены Кремля выезжали два-три десятка конных повозок, нагруженных свежим хлебом и калачами. Столько же каждый день после окончания торговли (успешной или не очень, тут уж как Бог пошлёт), возвращались обратно, принося звонкие монеты и свежие новости.

В таких условиях закрыть слободу на карантин изнутри было практически нереально. Однако именно это я и предложил сделать слободскому голове Андрею Яковлевичу.

— Две седмицы, Андрей Яковлевич. Может, три, как пойдет. Чтобы никто за пределы слободы ни ногой. Посторонних — не пускать, для того на улице людей поставить. Всех, кто сегодня с рынка вернётся, включая сыновей твоих, на два-три дня в избах закрыть, и смотреть, не захворают ли. Это можем мы с Никитой делать. Торговлю на это время, само собой, придётся остановить — благо, сам видишь, толку с неё нынче нет.

Голова выслушал меня внимательно, не перебивая, затем хмыкнул, тряхнул бородой, и сказал:

— Ладно. Можно. А зачем?

Тут настала моя очередь удивляться. Слов для ответа у меня так сразу не нашлось, потому что это казалось очевидным. Да и что я мог сказать? Что знаю заранее, что этот штамм гриппа агрессивный, эпидемия будет сильной и принесёт много жертв? Что, если не можешь спасти всех, надо сделать хотя бы то, что в твоих силах? Что даже несколько спасённых жизней стоят любых усилий..? Нельзя такое говорить. Заранее знать могут только колдуны, чернокнижники, ведьмы и прочая нечисть, а предсказания будущего церковью почитаются страшным грехом. О том, что мне нужен красивый пунктик в будущее резюме, и вовсе поминать нельзя.

— Так ведь... Люди-то, Андрей Яковлевич... — промямлил я. — Чтобы не хворали зря, не мерли...

— На всё воля Божья, Максим, — напомнил мне голова. Напомнил и предупредил сразу.

Помолчали. Андрей Яковлевич задумчиво скрёб ногтем скатерть, не глядя на меня, и от звука этого по спине моей пробегали неприятные мурашки. Я уже начал думать, что голова зачем-то задался целью проковырять в скатерти дыру, когда он наконец поднял взгляд.

— Молодой ты, Максим, и добрый. Вижу, что хорошего хочешь, — он вздохнул. — Да только я головой тут, почитай, скоро как седьмой год стою, насмотрелся всякого, и вот что скажу тебе: люди, они не всегда хотят, чтобы ты им по-твоему хорошее делал. Они нужно, чтобы ты им делал хорошее по-ихнему, чуешь разницу? А ежели силой, так и взбрыкнуть могут. Или покорятся, но обиду затаят, а потом, при случае, припомнят.

Удивительным образом Андрей Яковлевич сформулировал и высказал то, что я знал все своё время работы врачом в прошлой жизни. Если человек не хочет лечиться — медицина бессильна. А уж не хотеть можно по разным причинам: не верить в болезнь, не верить в её плохой, или, наоборот, хороший исход, когда уже совсем сил не осталось... Да много чего.

— По-простому, Максим, по-человечески, я тебя понимаю, — продолжал Андрей Яковлевич. — И чего ты хочешь, понимаю. Только вот по-человечески тут нельзя. Не получится. Людьми верховодить, Максим, это тяжкий труд. Тут человеческому не место. Запомни, неровен час, самому когда доведётся...

В избе повисла тишина, только из-за двери светлицы доносилось тихий, едва слышный голос жены Андрея Яковлевича: она напевала какую-то песню. Почти как домашнее радио, подумал я. Шьёт, наверное, или вышивает, готовит дочери приданое, которое скоро понадобится. Сама Марья, как ушла в клеть к братьям, так и не показывалась.

Андрей Яковлевич молчал, а я пребывал в некоторой растерянности. Но ведь не сказал же он, что разговор окончен, значит, ждёт от меня чего-то? Каких-то других слов, которые могут его убедить в необходимости действий? Ну, что ж, раз по-человечески нельзя, надо пробовать иначе.

— А скажи, Андрей Яковлевич, — вкрадчиво сказал я, — а ведь когда в слободе помирает кто, или дитё нарождается, ты ведь о том весть в приказ шлёшь?

Голова усмехнулся и кивнул.

— А то как же... Порядок есть порядок.

Ох уж этот мне местный "порядок", повсеместно стоящий чуть не выше закона...

— Стало быть, когда хворь из царства прочь сгинет... — я рассуждал вслух, словно бы для себя, приглашая Андрея Яковлевича следить за мыслью, — кто-нибудь там в приказе задумается, а сколько она душ с собой унесла? Возьмётся, подсчитает, а в Калашной слободе-то всё хорошо да красиво...

Я пристально глянул на голову.

— А спросят, кто да кто так людей уберёг? Кто в той слободе головой стоит? Везде плохо, а у него — хорошо. Не пора ли такому таланту повыше? В земские старосты, к примеру, Андрей Яковлевич, а то и в приказ...

Андрей Яковлевич молчал. По лицу его видно было, как борются в нем богобоязненный горожанин и амбициозный управленец. Серьёзное, с глубокими морщинами на лбу, лицо его из мрачного понемногу становилось задумчивым. Он выглядел не старым, но довольно пожилым, повидавшим жизнь мужчиной, а я вдруг понял, что в прошлой своей жизни, воспоминания о которой становились всё более призрачными, едва ли был сильно младше этого человека, но при этом никогда не чувствовал себя по-настоящему взрослым. Какая всё же колоссальная пропасть между мной и ними... Я попробовал представить, что сейчас чувствует голова, но не смог: мне доводилось бывать в ситуациях, когда от меня зависела жизнь человека, но не двух сотен. Справился бы я с таким уровнем ответственности? Не факт.

В конце концов борьба завершилась победой управленца и карьериста. Андрей Яковлевич выпрямился, резко и громко хлопнул ладонью по столешнице (невидимая жена за дверью светлицы ойкнула, напевы стихли), и сказал:

- Вот что, Максим. Слова твои разумны, признаю. Зараза в воздухе — это что-то новое, конечно, такого ты лучше никому не говори, а то и до беды недалеко. Припасов в слободе вдосталь, мука в каждой избе есть, вода в колодце, так что три седмицы взаперти просидеть — дело нехитрое. Сход соберём, весть по дворам пустим. Сдюжим, коли в том толк будет. Да только с завтрашнего дня, как ты хочешь, не выйдет, сам понимать должен.

— Почему же?

Голова резко замолчал, несколько мгновений внимательно смотрел на меня, затем, не отводя взгляда, медленно и спокойно сказал тоном, от которого мне стало не по себе:

— Так ведь Воздвижение завтра, Максим. Нешто забыл?

Я тоскливо вздохнул. Снова прокололся, не хуже, чем с ермолинской колбасой (тут почему-то вспомнилась Алёнка; как-то она там, не болеет ли?) Праздник Воздвижения Креста Господня я, благодаря стараниям Стёпки в обучении невежественного дядьки, знал. Двунадесятый, то есть входящий в число десяти важнейших после Пасхи, Рождества и Троицы. Наверняка будет праздничная служба у отца Михаила, а то и не одна. Хуже не придумаешь: десятки людей несколько часов находятся в маленьком замкнутом пространстве нашей приходской церкви Рождества Богородицы, стоят плечом к плечу, дышат одним воздухом. Достаточно среди них оказаться нескольким болеющим, и распространение вируса будет уже не остановить. Бежать к отцу Михаилу, просить отменить службу..? Уговаривать слободских не идти..? Бред, такого мне не простят. Сколько же я ещё всего не знаю, сколько упускаю из виду, и сколько ещё времени должно пройти, прежде чем не только я приму этот мир, но и мир примет меня? Пойму ли я когда-нибудь по-настоящему, чем живут эти люди вокруг меня? Не знаю. Но буду стараться.

Я виновато улыбнулся и перекрестился:

— Твоя правда, Андрей Яковлевич, запамятовал, Господи, помилуй...

В моем времени старые люди вздыхали и качали головами: дескать, вот раньше зимы были не чета нынешним — снежные, морозные, долгие. Теперь же я ощущал их правоту на собственной шкуре. Конец сентября, а низкое серое небо, того и гляди, осыпится наземь первой снежной крупой. Василич ещё пару седмиц назад, придирчиво оглядывая растущий за баней куст молодой куст рябины, заявил, что зима будет ранняя и лютая — больно много ягод уродилось. Сейчас же слобода и вовсе полыхала всеми дворами.

Я поплотнее запахнул телогрейку. Андрей Яковлевич прав: пора бы мне обзавестись одёжей потеплее и поприличнее, а то и в самом деле похож на городского дурачка. Деньги у меня нынче водились: в сентябре Василич с моей помощью зарабатывал вдвое против прежнего, и каждую субботу щедрой рукой отваливал мне две серебряные, тонкие, тусклые и потёртые, размером с ноготь, монетки. Так что под свёрнутым тулупом на лавке в сенях у меня теперь лежали целых четыре копейки.

Пережду эпидемию, и куплю себе сермягу. У Василича была такая: грубая, колючая, длиной до середины бедра и сильно пахнущая шерстью, но ужасно тёплая, и ветром не продувается. Вместо обуви он носил смешные кожаные мокасины со шнурками — поршни, надевая их на высокие теплые носки. Сапоги, которые я снял на второй день здесь с побитого стрельца, немного растянулись, и уже не так сильно жали, но ноги ощутимо мёрзли. Поначалу я хотел было купить себе валенки, и спросил, где бы их можно найти, но Василич только посмеялся над моей наивностью. Оказалось, что валенки здесь ещё валяли вручную, из-за чего были они дороги и доступны только богачам. Ну и ладно, поршни тоже сойдут, модничать нынче не перед кем. Главное, дождаться, когда хворь уйдет из города. Не дело будет уговаривать голову ввести в слободе карантин, а самому шататься по рынку.

Из трубы бани прямо вверх поднимался плотный белый дым. Визгливо скрипнула сырым деревом разбухшая дверь, в полутёмном проёме показался Василич. Он пригнулся, чтобы не задать низкую притолоку, и подслеповато выглядывал наружу.

— О, явился — не запылился, — проворчал он. — Воды нанеси давай, что ли. Служба завтра, негоже грязными-то...

— Вот это дело, это я мигом! — обрадовался я.

Через пару часов баня прогрелась. Стёпке вместе со старшими не полагалось, он мылся последним, да и тесновата была банька для троих сразу. Внутри было полутемно, пахло деревом, раскалённым камнем, горячей водой и берёзовым веником. "Баня без веника — одно баловство", как утверждал Василич. В топке трещали дрова, в трубе яростно завывал огонь, пытаясь вырваться на свободу.

Я забрался на верхнюю лавку, улёгся на спину и с наслаждением вытянулся во весь свой немалый рост. Василич щедро плеснул на камни водой, в которой запаривался веник, и через пару мгновений пространство заволокло горячим душистым паром, окончательно скрывшим все вокруг. Я закрыл глаза и медленно вдохнул полной грудью.

Внизу скрипнула лавка, раздался короткий старческий вздох. .

— Чего к голове опять ходил? Чего задумал? — негромко спросил откуда-то невидимый Василич через пару минут.

— Да вот мысли кой-какие есть. Будем слободу от хвори спасать, — лениво отозвался я, не открывая глаз.

Послышался короткий смешок.

— Чего? — спросил я.

— Доиграешься ты когда-нибудь, вот чего, — проворчал Василич, и добавил то ли с презрением, то ли с жалостью: — Спасатель...

Я вздохнул. А так всё хорошо начиналось...

— Ну а что плохого, если я помочь хочу? И могу?

Василич долго молчал, и заговорил, когда я уже решил, что ответа можно не ждать.

— У нас таких, как ты, раньше за дурачков блаженных держали, Максим.

— Э, а оскорблять зачем?

Я приподнялся на локте.

— Чтобы понял, что всем не поможешь.

Пар понемногу рассеивался и оседал. Василич, кряхтя, слез с лавки, зачерпнул из лохани деревянным ковшом ещё березовой воды, и снова плеснул на камни. Тут мы с ним сходились во мнении: в бане должно быть горячо.

Новая порция пара с шипением взметнулась вверх, разворачиваясь густыми клубами. Василич бросил ковш в лохань, не обращая внимания на брызги, и полез обратно на лавку.

— Ох, — простонал он, укладываясь. — Кости погреть...

Какое-то время молчали. Я наслаждался жаром, ароматом трав и покоем, Василич "грел кости".

— Одному поможешь — поблагодарят, — сказал вдруг старик. — Двум — по плечу похлопают. Трём — не заметят. Сотне — спросят, почему долго копался.

Он закряхтел, переворачиваясь и подставляя жару от печи другой бок.

— А кто от всей души всех спасти хочет — того свои же на кресте и распнут. И тебя туда же, коли не угомонишься.

Он горько засмеялся, но смех быстро превратился в кашель.

— Не заслужили мы, чтобы спасать нас, Максим. Мелкие да злобные. Потому и Он ждёт, смотрит, когда повзрослеем да одумаемся.

Второй человек за день говорит мне, что активное "спасание" — дело неблагодарное. Слова другие, а смысл тот же. Интересно, это время так на людей действует, или мы всегда такими были и будем, а я просто наивный идеалист?

Ну, даже если и так, выбора у меня немного. Эпидемия — лучший момент, чтобы проявить себя, засветиться, и сделать это надо наилучшим образом, чтобы за спиной образцового управленца Андрея Яковлевича, уберёгшего вверенный ему район от ненужных жертв, все интересующиеся непременно видели бы молодого слободского лекаря Максима, сына Юрьева.

— Так что ж теперь, Василич, и не делать никогда ничего, раз на всё Его воля?

— Отчего ж? Делай, коли душа иначе не может. Только не жди, что в ответ всегда всё будет так, как хочешь, — равнодушным голосом ответил Василич и снова закашлялся.

Он снова слез с лавки.

— Веник-от возьму, да париться станем...

Свежий берёзовый веник он вытащил из лохани и теперь тряс над каменкой, прогревая. Я смотрел на спину Василича, и мне вдруг показалось, что старик выглядит каким-то особенно худым, осунувшимся и болезненным. Кожа серая, землистая, обвисла, будто с чужого плеча. Странно, с чего бы это...?

Нехорошее предчувствие кольнуло внутри. Я спрыгнул с лавки, как мог, быстро, чтобы не поскользнуться на сыром полу, подошёл и положил руку на плечо Василичу.

— Давай сначала я тебя, что ли...

А сам уже закрыл глаза и смотрел.

Желудок. Отдаленные очаги в костях таза и позвоночнике.

Гляньте, кто вылез... Впрочем, я уже и без подсказки духа видел всю картину.

— Василич... — кое-как смог выдавить я.

Старик дёрнул плечом.

— Ну чего "Василич", чего? Опять чудесишь?

Он бросил веник обратно в лохань, отчего половина воды выплеснулась на пол, повернулся и мрачно уставился на меня.

— Увидел, стало быть, — произнёс он. Не спрашивал — констатировал факт.

Я жалобно кивнул.

— Василич, да как же... Да ты ведь... Давно ли?

— С весны, почитай, гложет, — буркнул старик и пожал плечами — какая, мол, разница? — А нынче, видать, пора моя пришла. Пища в чрево вовсе не идёт.

С весны. Полгода. А я заметил и понял только сейчас. У человека, которого видел каждый день. Скотина ты слепая, безмозглая, Макс... О важных делах, значит, думал, а прямо под носом... Вечные боли в костях, однообразный скудный рацион, спешка обеспечить будущее Стёпке... Старик ведь знал, да и словами не раз намекал, но мне, дубине, видать, только прямо говорить и можно.

Исправлю. Смогу. Прямо сейчас. Вырву. Изведу.

Я схватил Василича за сухие плечи, голубые нити-щупальца моей живы, видимые только мне, послушно взвились, замерли на кончиках пальцев, как охотничьи псы в стойке — цепкие, голодные. Только укажи, только спусти.

Даже не пытайся. Не твой уровень. Это тебе не грыжа межпозвонковая. Погубишь и себя, и старика.

— Заткнись! — заорал я куда-то в низкий потолок бани. Василич посмотрел на меня непонимающе, затем усмехнулся.

— Всё-то юродствуешь... Осторожнее будь.

Он спокойно убрал мои руки, и я стоял перед ним, растерянный и беспомощный.

— Мне чудеса твои нынче без надобности, Максим. Я перед Господом предстать не боюсь. Избу и дело на тебя оставлю. Об одном прошу — внучка сбереги.

Василич снова подхватил сырой тяжелый веник и шумно встряхнул над потрескивающими от жара камнями. Зашипели упавшие капли.

— В кабалу не пусти. И в монастырь. А то слыхал, о чём молится тайком ночами. Думает, я сплю. Голова у него светлая. Пусть живёт.

Он махнул веником, подняв волну обжигающего воздуха.

— А ну лезь на лавку, зря я, что ли веник парил...

Раннее утро двадцать седьмого сентября, дня Воздвижения Креста Господня, выдалось ясным, тихим и холодным.

Я стоял у церкви Рождества Богородицы, рядом с Андреем Яковлевичем. Неловко было, но так распорядился он сам: дескать, пусть в случае чего люди видят и знают, что ты со мной заодно, а не своевольничаешь.

Разговор с отцом Михаилом, на который я все-таки, собравшись с духом, решился, завершился ничем. Мягкий и спокойный обычно отче выслушал меня, и вдруг нахмурился.

— Не дело задумал, чадо. Хворью Он крепость веры нашей испытывает, верою и исцеление приходит. Может, и хорошего ты хочешь, но супротив воли Его идти не моги.

— Так ты сам ведь благословил, отче! — набычился я.

— А теперь вот думаю, не на дурное ли дело? — неожиданно резко ответил отец Михаил. Разговор ему явно не нравился.

— Отче, так ведь люди же! — я ткнул рукой куда-то в сторону слободы.

— На все Его воля! — отец Михаил повысил голос и даже как-то потемнел лицом. — Кто верой силён, тот исцелится! Не тебе решать! Ступай, чадо, и не богохульствуй! А коли узнаю, что дерзнул-таки, так, считай, благословения моего и не было!

Он развернулся, открыл маленькую деревянную дверку, и скрылся в полумраке внутренних помещений церкви, а я медленно побрёл вдоль деревянной стены ко главному входу.

Голове придётся признаться самому, пока о разговоре ему не поведал отец Михаил. Злиться будет, что через него полез, ну да чего уж теперь. Я от своего все равно не отступлюсь.

Андрей Яковлевича я встретил минут через пятнадцать у главного входа. Остановил, поздоровался и честно признался, что посмел просить отца Михаила велеть прихожанам в ближайшие две седмицы сидеть дома, носа в общественные места не казать, и вообще свести к минимуму все контакты — словом, о самоизоляции, как в далёком во всех отношениях 2020 году.

Но голова, противу моего ожидания, злиться и отчитывать меня за самоуправство не стал. Он не особо выслушал мой сбивчивый рассказ, коротко кивнул, перекрестился, глядя на распятие над входом в церковь, и поклонился.

— Господи, помилуй мя, грешного... — выдохнул он чуть слышно в холодном утреннем воздухе, и повернулся ко мне. Выглядел Андрей Яковлевич уставшим и встревоженным.

К церкви Рождества Богородицы понемногу с разных сторон стекались прихожане из окрестных слобод: Столешников, Кисловской, Звонарской. Калашная слобода лежала дальше других, и знакомых лиц я пока не видел.

Андрей Яковлевич аккуратно взял меня за локоть, и отвёл в сторону, чтобы не мешать прибывающим.

— Я тут, Максим, поговорил уже кое с кем... — сказал он глухим, каким-то чужим голосом, глядя куда-то в сторону. — Это из ваших краёв пришло, из псковских. Скопина-Шуйского люди принесли, сказывают. Он ещё в августе к государю прибыл, на постой у стрельцов встали...

Он обречённо махнул рукой.

— Там уже вся слобода две седмицы в лёжку лежит... В Басманной вчера только от лихорадки четверо померли... В Кисловской двое...

Андрей Яковлевич сильнее стиснул мой локоть, заставив меня склонить голову, и приблизил лицо к моему.

— Нам такого не надо, Максим, — сказал он с нажимом. — Господь пока миловал, а завтра что будет, не ведаю... Так что, ежели ты наверняка знаешь, как слободу уберечь — делай. Никита тебе в помощь. Я, ежели что, покровительство окажу.

Он ещё понизил голос, и добавил почти шёпотом:

— Сдаётся мне, Максим, что ты прав был. Не к добру это, просто не все покуда поняли. Тут не о награде думать впору, а как бы людей уберечь, да самим уберечься.

От услышанного по спине моей пробежал неприятный холодок. Насчёт того, что грипп в Москву принесли люди Скопина-Шуйского, я, конечно, сильно сомневался. Во-первых, тогда было тепло, почти жарко, грипп в таких условиях практически не распространяется. Во-вторых, с момента его прибытия прошло больше месяца. Вся Москва успела бы по кругу два раза переболеть, но начинала полыхать только сейчас.

Впрочем, откуда зараза пришла, сейчас совсем не важно. Важно не дать ей пойти дальше. Андрей Яковлевич сказал правильно: если судить по последним вестям, о награде думать уже не приходится. Буквально вчера я заполучил его в союзники благодаря этой теме, сегодня мы оба точно так же сошлись во мнении, что недооценили угрозу: несколько дней назад о болезни никто не слыхал, а сегодня уже первые жертвы.

Я тоскливо огляделся по сторонам. Люди прибывали. Всего через пятьсот лет прямо на этом месте вырастут новые храмы — небоскрёбы, офисные и торговые центры, иконами станут новые модели смартфонов, молитвами — аутотренинги на "успешный успех". Жизнь изменится, люди изменятся, появятся новые препараты и методы лечения, но лучшим средством против распространения респираторных инфекций по-прежнему останется карантин. В две тысячи двадцатом мы все об этом вспомнили... или точнее будет "вспомним"? Точно так же карантин будет вызывать в массах недовольство и отторжение, и точно так же кому-то придётся первым взять на себя ответственность и озвучить мысль вслух. Что ж, видимо, здесь и сейчас этим "кем-то" суждено было стать мне.

Я осторожно высвободил руку, кривовато усмехнулся, и сказал:

— Что могу — сделаю, Андрей Яковлевич. Но, сам знаешь, чудеса только Ему под силу.

Нельзя было показать, что я и сам растерян и в какой-то степени напуган. Эпидемию гриппа я собирался использовать как своеобразный трамплин, надеясь за счёт своих знаний и умений продвинуться немного вверх, а теперь выходило, что в первую очередь придётся всерьёз бороться за жизни людей. Просто потому, что больше некому. Потому, что для всех остальных это кара за грехи и проверка веры. Потому, что иначе я не могу,

Голова ещё несколько мгновений смотрел на меня пристально, цепко, будто собираясь сказать ещё что-то важное, но в итоге лишь сухо произнёс:

— А по мне, хоть бы и чудеса... Я, Максим, иной раз до жути невнимательный и забывчивый бываю... Глянь-ка, вон дядька твой с мальцом идут.

Он ткнул пальцем мне за спину, а я лихорадочно обдумывал услышанное. Что за ерунда, что за намёки? Неужели я где-то снова прокололся? Кому-то мои методы лечения показались подозрительными? Донесли...? А только ли голове...? Сердце бешено заколотилось. Я несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул, и усилием воли перенаправил потоки живы от надпочечников к сердцу — фокус, всего месяц назад казавшийся мне волшебством. Но тренировки с Фёдором и его братом, и практика концентрации делали своё дело исправно, тут дух не лукавил: мой уровень владения живой значительно вырос. В голове сразу прояснилось, сердце успокоилось. Я сделал ешё один глубокий вдох, выдох... Разберёмся. Голове я нужен, прямо сейчас он меня не сдаст, даже если что-то подозревает, а там видно будет.

За спиной раздалось покашливание, и я обернулся.

— Ну прям вдвоём встречают, что за честь такая... — проворчал Василич с недовольным лицом, быстрым привычным движением перекрестился трижды, и поклонился. Стёпка повторил за дедом.

— Чего убёг-то спозаранку, не дождался? Я уж думал, случилось чего.

Вместо меня Василичу ответил голова:

— Ты уж не серчай, Иван Васильевич. Максим по моему поручению нынче трудится.

— Ишь, деловые все какие... Пойдём, Степан, нечего попусту лясы точить, не за тем мы тут.

Старик проковылял внутрь, в полумрак церкви. Стёпка сначала чуть замешкался, глядя то на меня, то на Андрея Яковлевича, затем шустро юркнул следом. По пути успел пискнуть "здравь будь, Андрей Яковлевич" и получить от того одобрительное похлопывание по плечу.

— Дядька-то твой совсем сдал, — заметил голова.

Я снова почувствовал укол совести. Даже посторонний человек сразу подметил, а я...

— Ну так возраст никого не красит, Андрей Яковлевич, — стараясь, чтобы голос мой звучал убедительно.

— И то верно... Сколько лет-то ему?

— А кто ж его знает? Он, поди, и сам со счёта сбился давно.

Голова фыркнул.

— Ты уж за стариком смотри получше, племянничек. У нас в слободе с фамилией, почитай, только Григорьевы да он и есть.

А ведь действительно... Об этом я никогда не задумывался, но выяснять сейчас, как так вышло, было не место и не время, так что я положил себе на будущее. Стёпку надо будет расспросить, малец о жизни в слободе осведомлён получше некоторых взрослых.

Андрей Яковлевич вошёл внутрь, а я спустился с крыльца и завернул за угол.

Теперь слушай меня. Я знаю, что ты слышишь. Ты никуда не исчезал. Я тебя чувствую. Можешь сколько угодно обижаться, что я не пляшу под твою дудку, и делать вид, что "связь ослабла", но моё здоровье — твоя работа, и сейчас ты будешь трудиться. Я бы справился сам, но буду вынужден заниматься другим. Как только я войду, ты направишь все возможные резервы на усиление местного иммунитета верхних дыхательных путей, и сделаешь всё, чтобы я не заразился. Слизь. Лимфоциты. Иммуноглобулины. Интерфероны. Понял меня?

Я даже не говорил вслух, просто громко думал внутрь себя. Дух не мог не услышать, теперь я знал это наверняка. Он выдал себя с головой там, в бане, когда не дал мне попытаться исцелить Василича. Он всё это время был рядом, следил за тем, что со мной происходит, и в критический момент не смог остаться в стороне — появился, чтобы не позволить мне совершить опасную ошибку. Значит, услышит и сейчас.

Несколько мгновений ничего не происходило, затем в горле и носу защипало, а в голове пронеслось едва слышное "хорошо".

Услышал.

В церкви, как всегда, было темно и прохладно. Огоньки многочисленных свечей под иконами трепыхались от воздуха, поднятого движением людей, и по ликам святых пробегали суетливые тени.

В воздухе висело напряжение. Люди выглядели тревожными и взволнованными. Слухи о болезни уже расползались, но чего ожидать, никто точно не знал. Неизвестность пугала сильнее.

Я встал у стены сразу у входа, чтобы видеть всех. Людей пришло много, намного больше, чем в обычный воскресный день. Много было незнакомых лиц, из других слобод. Андрей Яковлевич со всем семейством стоял далеко впереди, Василич и Стёпка - рядом с ним. Там же Григорьевы, чуть дальше Никита-зелейник с женой и маленькой дочкой, Алексей Матвеевич, Семён Григорьевич и другие наши старшие. Я медленно огляделся.

Рядом с мной - молодой парень, шмыгает носом, то и дело утирается рукавом. Глаза красные - наверняка лихорадка. У дальней стены старик, надсадно кашляет, держится за грудь. На него косятся, отходят подальше. Женщина с ребёнком, наши, калашные - девочка лет пяти выглядит вялой, сонливой.

Андрей Яковлевич обернулся, поймал мой взгляд и коротко кивнул. Я кивнул в ответ.

Появился отец Михаил в темном облачении, расшитом крестами, осмотрел зал и начал читать молитву размеренным монотонным голосом. Прихожане повторяли за ним. Я слушал краем уха, крестился и кланялся вместе со всеми, а сам наблюдал. Кашель то и дело раздавался то в одном углу, то в другом. Я всматривался в полумрак, выделял своих , запоминал лица. Люди стояли плотно, плечом к плечу. Ситуация — хуже не придумаешь. К концу службы вирус практически наверняка проникнет в дыхательные пути каждого, а дальше — как повезёт.

Служба шла часа полтора. В помещении стало душновато, несмотря на холод снаружи, а от долгого стояния затекли ноги. Я переминался на месте.

Наконец отец Михаил взял с престола обеими руками тяжелый, потемневший от времени, деревянный крест. Он поднял его высоко и повернулся к восточной стороне, где из-под крыши пробивался слабый утренний свет.

— Господи, помилуй! — негромко, но твёрдо, произнёс он, и мы все повторили за ним. Момент получился таким сильным, торжественным, а отец Михаил выглядел настолько величаво, что мне даже стало немного неловко.

Он повторил действо ещё трижды, поочерёдно на каждую сторону, после чего возложил крест на аналой, отступил назад и трижды медленно перекрестился. Строгое лицо его в этот момент буквально светилось.

— Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твоё славим! — возгласил он, голос его, теперь уже громкий, звучный и властный, эхом отозвался под самыми сводами.

Мы всем склонились в поклоне, а отец Михаил чуть выждал и добавил:

— Молитесь, братия, с верою и упованием. Крест — наше оружие и щит, а Господь — защитник и спаситель.

Он вдруг посмотрел на меня, прямо через весь зал, будто видел с самого начала: строго, сурово, словно последние слова предназначались именно мне.

Когда служба закончилась, люди потянулись к выходу. Я вышел в числе первых и снова встал недалеко от дверей, чтобы поймать Андрея Яковлевича. Попутно следил за теми, кого приметил внутри. Парень, что стоял подле меня, куда-то исчез. Плохо. Пошёл разносить заразу. Женщина с девочкой из нашей слободы прошли мимо, мать держала девочку на руках, та выглядела вялой, бледной. Плохо. Надо запомнить, позже проверить.

Подошёл Андрей Яковлевич.

— Ну что?

Я помолчал, вспоминая тех, кого смог определить как возможных больных.

— Плохо дело, Андрей Яковлевич. Больных много. Наших пока не очень, но, боюсь, завтра-послезавтра...

Я перечислил всех. Голова нахмурился.

— Всех по домам?

— Угу. Боюсь только, как бы не поздно было.

Показались Василич и Стёпка.

— Дядь Максим, дядь Максим, домой-то идёшь?

— Вы ступайте, а у меня тут ещё дела кой-какие.

Судя по ослепительно белому солнцу на безоблачном небе, было ещё довольно рано — часов десять утра, максимум одиннадцать. Успеть сегодня нужно очень многое.

Василич, как обычно, что-то резко и недовольно проворчал, и поковылял прочь. Стёпка вприпрыжку побежал рядом.

Я услышал сильный кашель и обернулся, разыскивая источник в потоке людей, идущих прочь. Деду, который в церкви кашлял и держался за грудь, явно стало хуже: он стоял, согнувшись, уперевшись руками в колени, и никак не мог откашляться. Наконец кое-как он сплюнул в прихваченную ночным холодом пожухлую траву, выпрямился и часто шумно задышал. Хуже всего, что был он один. Я молча указал на старика Андрею Яковлевичу. Тот сначала не понял, потом быстро кивнул и заозирался вокруг.

— Кисловские это... — бросил он мне. — Сейчас кого из старших ихних найду, видал тут...

Он выцепил взглядом кого-то среди редеющей толпы, и замахал руками, подзывая, потом не выдержал и сам быстрым шагом побежал в ту сторону. Шепнул кому надо пару слов, через мгновение деда под руки подхватили двое мужчин, и повели прочь. Я подошёл к тому месту, где стоял дед, и присел на корточки, осматривая траву. Разглядеть что-то в месиве притоптанной травы и земли было сложно, но я знал, что именно ищу.

Вот оно. Сгусток мокроты. Тёмно-зеленая: скорее всего, стафилококк, клебсиелла или синегнойная палочка. Судя по одышке, пневмония. Лёгкая работа для антибиотиков двадцать первого века, и практически приговор в веке шестнадцатом. Я медленно выпрямился. Завтра таких стариков может стать намного больше.

Вернулся Андрей Яковлевич.

— Лекарю тамошнему покажут...

Я кивнул, хотя знал, что спасти несчастного старика вряд ли уже кто-то сможет. Вылечить воспаление лёгких на ослабленном организме без антибиотиков, одними травами и молитвами — даже не лекарский подвиг. Это чудо.

— Максим, это же она, хворь эта? А ежели у нас такое будет — сдюжите с Никитой? — требовательно спросил голова.

Отвечать не хотелось, но пришлось.

— Нет, Андрей Яковлевич, — с тяжёлым сердцем сказал я. — Такое — не сдюжим. Потому и надо было заранее, чтобы до такого не дошло... И вот ещё что...

Я подобрал с земли прутик, нашел местечко посвободнее от травы и нацарапал две линии, почти сходящиеся с одного конца, и расходящиеся воронкой с другой. В воронку вписал овал.

— А изнутри чтобы по всей длине полая, и вот тут... — я заштриховал прутиком овал, — тоже. Сможет кто выточить такое?

Голова пожал плечами.

— Любому ложкарю минутное дело.

К вечеру в меня в руках был примитивный, шершавый, пахнущий деревом, но рабочий стетоскоп.

Мы с Никитой обошли все сорок дворов. Лихорадящих насчитали восемь человек, подозрительных — ещё с десяток. Всем велено было сидеть по домам, а лучше — в отдельных клетях. Дополнительно я обьяснил, как сделать из тряпицы маски, чтобы закрывать нос и рот при общении с родными. Люди возмущались, но больше для вида: Андрей Яковлевич сдержал слово, и велел под свою ответственность, чтобы меня слушали и выполняли все распоряжения, а его авторитет в слободе был непререкаем.

Каждого больного я прослушал стетоскопом, и, слава Богу, ничего плохого пока не нашёл. Разошлись с Никитой уже затемно, условившись назавтра с утра повторить обход.

Стёпка уже спал на печи, а Василич встретил меня в сенях. Я стянул телогрейку, повесил на деревянный крючок в стене, и повалился на лавку. Сорок дворов на двоих — не шутки. Василич смотрел внимательно и молчал, потом негромко спросил:

— Есть будешь?

Я покачал головой.

— Не, спасибо...

Василич вынес из избы кувшин кваса, и я с удовольствием напился. Старик тяжело опустился на лавку рядом.

— Что, плохо дело?

— Угу, — ответил я, и повторил то, что говорил после службы Андрею Яковлевичу.

Старик покачал головой, затем похлопал меня по плечу, и с какой-то неожиданной теплотой сказал:

— Ничего. С Божьей помощью сдюжишь.

Спустя девять лет после пожара, устроенного Девлет-Гиреем, Москва снова полыхала. Но в этот раз огонь уничтожал не избы, палаты, амбары и конюшни. Пламя лихорадки пожирало человеческие тела.

Со дня Воздвижения прошла седмица. Два дня назад сыновья Андрея Яковлевича с моего дозволения покинули слободу и вышли в город, чтобы разведать обстановку. А обстановка в Москве была страшная.

Болели все, от мала до велика, при этом продолжали ежедневно посещать службы в надежде вымолить прощение и исцеление. Разумеется, ни о каком прекращении распространения вируса в таких условиях речи быть не могло. Больше того — назавтра те, кто ещё мог, собирались пойти крестным ходом с недавно обретённой Казанской иконой Божией матери, и я с ужасом ждал последствий. Люди гибли десятками. Тела вывозили за город, хоронили в общих могилах-скудельницах, там же и отпевали всех разом.

Такие жуткие вести принесли Иван и Борис, после чего покорно отправились отбывать трёхдневный карантин в свою клеть с отдельным входом. Я наконец-то научился их различать: Борис повыше и с темной бородой, Иван пониже, но шире в плечах, и почти всегда молчит.

В нашей слободе, благодаря своевременным мерам по изоляции больных, ситуация оставалась пока более-менее стабильной. Течение заболевания оказалось привычным: острое, ярко выраженное, с резким началом, очень высокой лихорадкой, сильнейшей головной болью и изнуряющим кашлем. Длилось в общей сложности около пяти дней, оставляя после себя страшную слабость в мышцах. Первые заболевшие уже поправились, новые сидели по домам, отпаивались липой и мёдом. Насчитывалось их сейчас два десятка, преимущественно пожилые, и мы с Никитой дважды в день обходили их, проверяя состояние. Никите на второй же день изготовили такой же деревянный стетоскоп, и я объяснил ему, как аускультировать сердце, лёгкие, и на что именно обращать внимание. Сотрудничество с Никитой-зелейником оказалось очень продуктивным и взаимовыгодным: я научил его физикальному осмотру пациента, а он каждый день рассказывал мне о полезных свойствах трав, коих знал несчётное множество, и способах их применения.

Возраста слободского зелейника Никиты Романовича я не знал. Спрашивать было неловко, а по виду определить не выходило по двум причинам: во-первых, старели здесь рано, а, во-вторых, все до одного мужчины носили густые бороды. Для себя я решил, что ему где-то между тридцатью и сорока годами.

Был Никита невысок, сух, светловолос и светлобород. Любил пошутить, но делал это всегда с абсолютно серьёзным выражением лица, обладал цепким умом, быстро соображал. Поначалу я опасался, что зелейник увидит во мне соперника, претендующего на его место, но быстро понял, что ошибся: Никита сразу же смекнул, что сотрудничество принесёт обоим больше пользы, чем соперничество, чрезмерной гордости не выказывал, и вообще оказался на редкость приятным человеком. Словом, напарник, что надо.

Родителей, как это тут часто бывало, Никита с малолетства не знал, вырос с бабкой, которая хлебному делу научить его не могла, и научила тому, что знала сама — травам и знахарству. Тем он и жил сейчас, не богаче других, но и не беднее, имел жену и маленькую дочь. Дело своё знал на славу, и пользовался в слободе заслуженным уважением. В арсенале у Никиты травы имелись на самый разный случай: от несварения, от головной боли, от мужского бессилия и женской пустопорожности, от сердечной тягости и от бессонницы. Никак не мог зелейник только против одного подобрать заветный рецепт: не поддавались ему остеоартрозы, артриты и радикулиты, а уж пекари и тестомесы этим страдали почти поголовно.

Нынешним утром нам с Никитой предстояло обойти десяток дворов с уже известными больными, и по-быстрому заглянуть в остальные: нет ли у кого кашля или лихорадки? Поначалу Никита предлагал разделиться, чтобы экономить время, но я подумал, и отказался.

— Вместе будем. Я тут человек новый, пришлый, не все мне будут верить. Без тебя никак.

О том, что Никита по неопытности мог пропустить что-то, требующее внимания, я, само собой, говорить не стал.

Первый двор находился в самом начале слободы. Взрослых тут жило двое, детей — столько же, и старая бабушка Анна Фёдоровна. Взрослые уже благополучно переболели, детей хворь, по счастью, вовсе не зацепила, а вот старушка никак не могла выкарабкаться — продолжала лихорадить, невысоко, но стабильно.

Никита уже ждал меня у ворот, и выражение лица его меня насторожило.

— Заходил уже, что ли?

— Угу.

— И?

Никита недовольно пожал плечами.

— Не пойму. Что-то не так. Зайди, сам послушай.

Я быстро пересёк двор и вошёл в избу.

Анна Фёдоровна сидела на лавке в стены, рядом с ней с тревожными лицами стояли сын и его молодая жена. Увидев меня, старушка всплеснула руками:

— Господи, помилуй, второй примчался! За что же мне, старой, внимание такое...

На последние слова дыхания ей едва хватило, она начала хватать воздух ртом, наклонилась вперед и упёрлась морщинистыми руками в колени — положение ортопноэ, признак дыхательной недостаточности. Плохо.

В избе было душно натоплено.

— Никита, распахни дверь настежь, — бросил я за спину, и пояснил непонимающим родным: — Воздух свежий нужен. А ей рубаху поднимите, надо послушать.

Я наклонился и приложил стетоскоп к спине Анны Фёдоровны. Дыхание шумное, неглубокое, частое. Явных хрипов нет, но в нижних отделах с обеих сторон звук глухой, слабый, далёкий, будто сквозь толстое одеяло. Двусторонняя пневмония... Не обошлось-таки.

Продолжая делать вид, что аускультирую лёгкие, я приложил пальцы к коже старушки, и поделился с ней живой, стараясь направить голубые ручейки прямо в очаги воспаления, чтобы уменьшить отёк и усилить её собственный иммунитет. Инфекцию не уничтожить, но хоть что-то. С Божьей помощью...

Стетоскоп отправился за пазуху. Я медленно выпрямился, и жестом показал Никите выходить на улицу.

— Плохо дело. Пневмония. Ей нужно что-нибудь для кашля, размягчающее, и... — я развёл руками, понимая свою беспомощность, —... и что-нибудь такое, укрепляющее... Подберёшь?

— Пневмония... — медленно повторил Никита, пробуя на вкус незнакомое и страшное слово. — Это что такое?

— Это когда болезнь в самую глубину лёгких проникает... Отравляет и дышать нормально не даёт. А ежели с кашлем гниль пойдет жёлтая или зелёная, а человек старый или слабый...

Я махнул рукой. Никита медленно, с пониманием, кивнул.

— Видал такое. Лечится?

Я как-то кривовато усмехнулся.

— Лечится... Коли снадобье подходящее есть.

— Сложное снадобье? Рецепт знаешь? Сготовить можешь?

Ответить мне было нечего. Никита подождал, не сводя с меня цепкого взгляда, понял всё по лицу, и мрачно сказал:

— Понятно... Травы я подберу, есть нужные.

— Давай прямо сейчас, Никита, живой ногой. Остальные дворы я сам обойду.

Никита пожал плечами и быстрым шагом направился в сторону своего двора, где в отдельной клети хранил сотни пучков и связок засушенных трав и готовые снадобья. Пусть так. Поможет ли что-то из этого Анне Фёдоровне? Одному Богу ведомо. Но никто не сможет сказать, что мы с Никитой не сделали всё возможное.

В других дворах, слава Богу, всё было более-менее благополучно. Больные строго выполняли наши предписания и понемногу, но уверенно, шли на поправку. После обхода я снова забежал к Анне Фёдоровне, убедился, что Никита всё выполнил, ещё раз объяснил ей самой и родным, что и как делать дальше, и отправился в церковь к отцу Михаилу. Мне требовался совет.

На пустынных холодных улицах слободы и за её пределами не было ни души. Не слышно было голосов, не звенели колодезные цепи, не скрипели ворота, лишь изредка жалобно тяфкали страшные дворовые псы, не понимающие, отчего вдруг привычная жизнь остановилась. Не приходилось ни с кем здороваться, раскланиваться и говорить о погоде, так что до церкви Рождества Богородицы я добрался быстро.

Отец Михаил жил тут же, в небольшой клетушке, пристроенной к задней стене. Я подошёл к двери и решительно заколотил кулаком.

— Отче! Отче Михаил!

За дверью было тихо, лишь через несколько мгновений раздались мягкие шаги.

— Кто таков, чадо? Пошто в доме Божьем шум поднимаешь?

— Максим-лекарь, отче. Из Калашников.

Изнутри послышался вздох, затем негромко стукнул засов, дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось печальное круглое лицо священника.

— Пошто шум поднял, Максим?

— Отче, совет твой нужен. Больше не к кому.

Он снова вздохнул, и открыл дверь шире.

— Ну входи, коли так, не стой на пороге.

На этих словах он закашлялся.

— Да ты никак сам захворал, отче? — насторожился я.

Отец Михаил махнул рукой.

— Отмолю, Господь не оставит... Да входи же, Максим, холоду внутрь напустишь.

Я вошёл в холодную деревянную клетушку, скудостью обстановки больше похожую на монашескую келью. Небелённые и даже неструганные бревенчатые стены, стол, лавка, два сундука, служившие, по всей видимости, койкой. Маленькое оконце. Иконы. Печи не было: видимо, отапливались только внутренние помещения церкви, а здесь только одна прилегающая стена.

— Небогато живёшь, отче.

— Не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия, которое Он обещал любящим Его? — отец Михаил наставительно поднял палец, но тут же снова закашлялся. — Сказывай, Максим

— Совет нужен, отче.

Отец Михаил нахмурился.

— Был тебе совет мой давеча. А вы с головой вашим пренебрегли, против Его воли пошли. Слыхал я.

— А за то, отче, я перед Ним и отвечу, когда время придёт. Не священник мне нынче нужен. Человек.

Отец Михаил медленно прошёл к дальней лавке и тяжело сел на сундук.

— А ты что же, Максим, думаешь, сан я вместе с епитрахилью после службы с себя снимаю? Садись вон на лавку да сказывай, коли пришёл. Хоть и дерзок ты без меры, а гнать тебя Господь не велит.

Он перекрестился.

— Ну?

В стену клетушки ударил с завыванием порыв ветра. Я собрался с мыслями.

— Скажи, отче, слыхал ли, что в царстве творится?

— Никак смеёшься? Об этом говорить пришёл, что ли?

Я сделал глубокий вдох. То, о чём я собирался спросить священника, могло изменить всю мою дальнейшую жизнь здесь, и далеко не факт, что в лучшую сторону. Возможно, прямо сейчас я готовился совершить самую серьезную ошибку со дня своего здесь появления.

— Скажи, отче... А вот если бы было такое снадобье, чтобы люди от лихорадки да гнойных ран не мерли... Чтобы из дюжины — десять жить оставались...

Я запнулся. Отец Михаил выжидающе смотрел на меня.

— Такое снадобье за колдовство посчитают?

Ничего не ответил отец Михаил, только смотрел на меня внимательно. Долго молчал, потом сказал негромко, по-прежнему не отводя взгляда. Прямо в глаза смотрел, будто в самую душу.

— Не стану спрашивать, что за снадобье, откуда, да ты и всё одно не скажешь. Но помни, Максим, чудеса только с именем Его и во славу Его творить можно.

— Да сколько угодно, я же не против.

Отец Михаил тяжело вздохнул.

— Ты, Максим, как не от мира сего... Вроде и не богохульствуешь, а от слов твоих креститься охота.

Он и в самом деле перекрестился. Я, на всякий случай, тоже.

— Нельзя, Максим. Нельзя. Хворому пристало молиться, а ежели сам не может — так родным, и на милосердие Его уповать. Жизни наши Ему принадлежат.

— Отче.

— Чего?

— Я же людям помочь хочу.

Еще тяжелее вздохнул отец Михаил.

— Господи, помилуй раба Твоего неразумного, ибо не ведает он, что говорит... Сказано, Максим, в притчах Соломоновых так: "Есть путь, мнящийся благим вначале, а концы его — во дно адово". Снадобье твоё спасёт тела, а души погубит.

Я встал.

— Хватит слов, отче. Прямо скажи: ежели приготовлю снадобье такое — поручишься за меня, что не колдовством добыто?

Отец Михаил посмотрел на меня снизу вверх, и медленно печально покачал головой. Я кивнул.

— Что ж... Так тому и быть. Но помни, отче — ты сам меня благословил, чтобы малодушием греха на себя не навлечь. Я теперь одного боюсь: не сделать то, что должно было.

Я открыл скрипучую дверь, в лицо ударило холодным воздухом с улицы, когда за спиной раздался тихий голос:

— Ещё сказано Иаковом: "Итак, кто разумеет делать добро и не делает, тому грех". А если тебя слова мои не вразумляют, вот о чем подумай, Максим. Снадобье такое за пазухой не утаишь. Одного исцелишь, второго, дюжину, а потом уже и слухи пойдут. И одному Господу ведомо, куда дойдут. А теперь ты мне скажи, где такое снадобье сильнее всего потребуется?

Я замер на пороге.

— Что ты имеешь в виду, отче?

Но тяжелое понимание уже приходило. Я обернулся. Отец Михаил смотрел на меня, чуть наклонив голову, и молчал — ждал, когда я сам пойму смысл услышанного. Из приоткрытой двери на его лицо падал дневной свет, а по полу ощутимо тянуло сквозняком, но он молчал.

— Отче... — пробормотал я.

— Какой воевода устоит, зная, что его воинам лихорадки не страшны? Что чудесное снадобье на ноги поставит? Войны вспыхнут с новой силой, и не будет им конца. А сколько в тех войнах сгинет? Сколько земель разорено будет? Сколько детей сиротами станут? Здесь твое снадобье спасёт сотни, а там тысячи погубит. Добром это станет, или злодеянием, которое вовек не отмолишь?

На пустынных улицах завывал пробирающий до костей ветер, но ещё холоднее становилось от чувства собственного бессилия. К чему, зачем все эти мои знания и умения, если их нельзя использовать во благо? Зачем тогда вообще я здесь? Чтобы снова быть покорной и безмолвной частью системы?

Но в ушах все ещё звучало эхо слов отца Михаила, и правоту их отрицать не выходило. Шестнадцатый век — суровое время, жестокое время, время бесконечных войн и набегов по всем границам царства, а у власти полубезумный царь. Дать ему тайное преимущество в виде антибиотика, пусть даже примитивного, практически гарантированно означает продолжение и расширение этих самых войн.

По мере приближения к дому во мне росла и крепла какая-то злая, отчаянная, холодная решимость. Я ещё не знал, что буду делать, но точно знал, что не стану больше мириться с таким положением. Вторая жизнь дана мне не для того. Я честно попытался играть по правилам этой отвратительной игры, в которой спасение человеческой жизни оборачивается злом, и что в итоге? Хватит. Я изменю правила. Кострами и колами не напугаете, совесть может мучать даже страшнее. Иаков как-то убедительнее Соломона. У меня есть руки, у меня есть мой посох, у меня есть жива и уникальные знания.

Василич и Стёпка сидели на крыльце, и в четыре руки вырезали новые деревянные ложки — точнее, вырезал Василич, а Стёпка морально поддерживал. Едва ли не впервые я увидел, как старик занимается чем-то, кроме хлебопечения, и это было удивительно и неожиданно. Я остановился рядом, у солидной кучки белой кудрявой стружки.

— Василич.

— А? — отозвался старик, не отрываясь от своего занятия, так, что я видел лишь его лысеющую макушку.

— Прости. Я должен был увидеть и понять раньше. И исцелить. Тогда я мог. Сейчас уже нет.

С мягким шорохом падали на землю новые витки стружки. Одна, вторая, третья... Василич усмехнулся, по-прежнему не отрывая глаз от будущей ложки, и сказал совершенно спокойно:

— Что мог, в том сомнения нет. Да только кто бы тебе позволил?

— Опять про волю Божью говорить будешь?

Василич отложил чурбачок на ступеньку, стряхнул с колен стружку, и, наконец, поднял на меня взгляд. Не мрачный, как обычно, а спокойный и уверенный. Взгляд человека, скинувшего с плеч тяжкий многолетний груз.

— Не в том дело. Но ты другой, Максим, тебе нас не понять. Кабы хотел, я бы сам тебя попросил. Не дурак ведь.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но Василич предупредительно поднял ладонь.

— Молчи уж, юродивый. И себя винить не вздумай. То мой выбор был, и мой крест.

Стёпка испуганно смотрел то на деда, то на меня, но сказать так ничего и не решился.

Ночью мне не спалось. Я лежал на лавке у теплой стены, накрывшись тулупом, и смотрел в потолок. Снаружи продолжал завывать ветер, суля скорые первые морозы. Да и в сенях становилось холодновато даже для меня, скоро придётся-таки перебираться внутрь, в избу. Не люблю духоту, но выбор невелик.

Вечером мы с Никитой снова обошли дворы. Новых заболевших за день не появилось. Анне Фёдоровне пока не стало лучше, но и хуже тоже — Никитины знания и умения, как ни крути, тоже не были совсем уж бесполезными. У меня даже появилась робкая надежда, что всё может закончиться благополучно. А скоро Покров — Фёдор с Марьей жениться будут...

На улице раздался громкий удар. Громыхнули ворота. Ещё удар, ещё и ещё. В конюшне тревожно заржал Рыжик. Приоткрылась дверь, в сени выглянул заспанный Василич:

— Слыхал? Кого там ещё нелёгкая принесла...?

Я откинул тулуп, быстро сунул ноги в сапоги, и, на всякий случай, вытянул из-под лавки посох.

— Не высовывайся, я посмотрю, — бросил через плечо Василичу и кинулся к двери.

Раздался ещё один лязгающий удар в ворота, и знакомый голос зашёлся в надрывном хриплом крике:

— Макси-им! Макс-им, помоги! Марья умирает!

Они стояли за воротами, в лунном свете с неожиданно прояснившегося ночного неба, все пятеро: Андрей Яковлевич, Борис с Иваном, и Фёдор Григорьев с братом Степаном-большим.

Андрей Яковлевич держал на руках дочь.

Фёдор рванулся ко мне, вцепился в плечи, забормотал безумно:

— Максим, Марья моя помирает, спаси, Христом богом молю, спаси!...

Я опешил на мгновение... затем скомандовал:

— В избу неси!

В сенях я бросил на пол тулуп с лавки:

— Клади.

Василич заохал, закрестился:

— Господи, помилуй...

— Василич, неси лучину, сколько есть. Свет нужен.

Андрей Яковлевич бережно опустил Марью на тулуп. Она свалилась, словно куль с мукой, мягко, безвольно. Без сознания. Или...

Василич торопливо зажигал лучины одну за другой. В сенях становилось светлее.

Марья дышала. Но быстро, поверхностно, неглубоко. Кожа на лице бледная, губы сухие, потрескавшиеся. Носогубный треугольник цианотичный. Вены на шее... не набухшие. Уже что-то. Я схватил её за руку. Пульс учащённый, явно за сотню, но ритмичный. Наполнение слабое — давление низкое.

Андрей Яковлевич стоял молча и неподвижно, Борис, Иван и Степан испуганно жались у двери, Фёдор продолжал бормотать "спаси Христа ради".

— Что случилось? — быстро спросил я голову. Тот глухо ответил:

— Днём кашляла, а ночью жена из светлицы прибегла — стонет, мол, хрипит. Я на руки и к тебе.

Я схватил Фёдора за плечо, тряхнул:

— На меня смотри! Сюда!

Фёдор дёрнулся, но взгляд на мне остановил, и замолчал.

— Мне придётся её раздеть, Фёдор. Если что не так — выйди прочь пока. Или сам давай.

Он только быстро закивал, и принялся стягивать с бессознательной Марьи рубашку. Я схватил стетоскоп.

Сердце — тихо, глухо, далеко. Лёгкие — средние и нижние отделы сплошь во влажных мелкопузырчатых хрипах. Сатурация едва ли выше восьмидесяти пяти процентов. Тяжелейшая дыхательная недостаточность. Систолическое давление, судя по наполнению пульса, не дотягивает до ста.

Это шок.

Вирусная пневмония, молниеносная форма. Но как, почему? Молодая, крепкая, здоровая девка, едва ли двадцати лет... Так не должно быть.

Я отбросил стетоскоп, тот с деревянным стуком улетел под лавку. Ладонь на лоб, вторая — на солнечное сплетение. Закрыть глаза. Сосредоточиться.

Дух Марьи отчаянно и бессмысленно сжигал её живу в лёгких, собирая со всего тела, в тщетных попытках дать ей возможность дышать. Но мало было её, живы, потоки... нет, не потоки — тонкие, вялые, тусклые струйки текли медленно, расплываясь и растворяясь ещё по пути, не добираясь до цели.

Да что за чёрт?! Где её жива?! Что произошло?!

Не там смотришь. Ниже.

Я дёрнулся, лихорадочно обшаривая энергетические структуры тела Марьи внутренним взором.

Ниже.

Не понимаю.

Что искать?

Ниже?

Вот.

Крохотное зёрнышко живы, слабое, бледное.

Другого цвета.

Самостоятельное.

Эх, ребята... Не дотерпели до свадьбы-то...

В теле Марьи зарождалась новая жизнь, отбирая все силы и выворачивая наизнанку иммунитет.

И эта новая жизнь стала причиной того, что её собственное тело не смогло справиться с инфекцией.

Для человека в таком состоянии счёт времени идёт даже не на часы — на минуты. Без посторонней помощи прогноз очевиден.

Но здесь есть я. Человек из другого времени, который получил второй шанс, в которого поверили отец и жених этой девушки из шестнадцатого века, к которому пришли за помощью. Юродивый. Блаженный. Мне страшно. Но я знаю, что Марья будет жить. Они — будут.

Я встал.

— Я могу спасти её. Но мне понадобится ваша помощь, — я обвёл всех взглядом по очереди, остановился на Василиче. — Каждого. Вы будете делать то, что я говорю. Быстро и молча. Не задавая вопросов. А когда я закончу, забудете всё, что видели. И никогда никому не скажете ни слова. Поклянитесь.

Тишина в ответ.

— Решайтесь. Времени у неё почти нет. Могу лишь сказать, что это не колдовство. Это лечение, которого вы пока не знаете.

Фёдор вдруг бросился ко мне. Глаза горят, взгляд безумный, лицо перекошено.

— А хоть и колдовство... Делай, что должно, лекарь, только спаси её, а там хоть я в монастырь пойду, до последнего дня отмаливать стану...

Андрей Яковлевич оттащил его в сторону.

— Не колдовство?

Он смотрел на меня напряжённо, будто на незнакомого, впервые увиденного человека. Я молча перекрестился, потом достал и поцеловал нательный крест. Голова кивнул, обернулся и махнул рукой сыновьям:

— А ну, живо!

Те подскочили, встали рядом. Голова зыркнул на Фёдора и Степана-большого:

— Ну?!

Степан схватил брата за плечо, подтолкнул ближе. Они стояли вокруг меня и Марьи в тусклом дрожащем свете маленьких огней, пятеро крупных здоровых мужчин. Чуть позади — Василич. Его присутствие сейчас не требовалось, но попросить уйти в избу у меня язык не поворачивался — хозяин, как-никак. Другие же и вовсе его не замечали.

— Делай, что должно, Максим-лекарь, или как тебя... — хрипло сказал голова.

И я знал, что сделаю.

Давным-давно (хотя на самом деле едва ли два месяца назад), когда я только-только оказался здесь, и под руководством своего духа знакомился с управлением живой, мы неожиданно выяснили, что доставшееся мне в наследство тело хранит множество секретов. Его предыдущий владелец, загадочный Василий, был мастером рукопашного боя, и, что гораздо неожиданнее, знал о живе и умел с ней работать. Умел гораздо лучше меня. Был ли он целителем, лекарем — не знаю, но в критической ситуации, когда мне угрожала опасность, срабатывали старые навыки.

Так и сейчас. В момент, когда передо мной едва жива лежала молодая девушка, чья-то дочь, чья-то будущая жена и мать, эти навыки снова проснулись. Память Василия ожила, и знания хлынули в мой разум. Но не страшным бурным потоком, снося всё на своём пути, нет, — спокойная, широкая, величавая река мягко подхватила меня, окутала, обняла за плечи и шепнула на ухо ободряющие слова. Личность Василия исчезла вместе с его разумом, но нейронные связи в мозге, отвечающие за навыки и умения, сохранились в полной мере, и я получил к ним доступ, словно открылась дверь и меня пригласили внутрь.

Я скинул с себя рубаху, не ощущая холода выстуженных сеней, и снова опустился на колени возле Марьи, одну руку положил ей на лоб — холодный, мокрый — другую на солнечное сплетение. Движения совершились будто сами собой: уверенно, спокойно, отработанно.

— Я держу её. Вы держитесь за меня. Каждый. Где удобно. Плечи, спина. Главное, не мешайте, и что бы ни происходило — не отпускайте. Я могу не слышать и не видеть, но не отпускайте, пока я не скажу.

Голос мой, но в то же время незнакомый, с новыми нотками.

Страх. Недоверие. Чувствую кожей, затылком.

Тишина. Только шумное прерывистое дыхание Марьи. Пять ладоней легли мне на плечи.

Я закрыл глаза.

Живу можно не только отдавать.

Теперь я знал это.

Это запрещенная техника.

А ты мне помешай.

Пауза. Тишина.

Не стану.

Или не сможешь?

Тишина.

Вдох. Выдох. Сосредоточиться. Сконцентрироваться. Отрешиться. Тело помнит. Тело делает. Но не само по себе. Вместе со мной.

Пять человек. Отец. Братья. Жених. Брат жениха, для которого нет чужой беды. Растерянные, напуганные, непонимающие. Но искренне готовые отдать всё для спасения дочери, сестры и невесты. И это помогает мне.

Я чувствую их живу, и она идёт ко мне.

Огненная, бурлящая. Фёдор.

Тяжёлая, медленная, неостановимая. Степан-большой.

Зелёная, как сама жизнь. Андрей Яковлевич.

Белая, в два потока. Иван и Борис.

Я беру их живу, и она подчиняется мне, сливается, сплетается, становится светло-голубой. Моей.

Сначала почки, надпочечники и сосудодвигательный центр мозга — стабилизировать давление. Жива проникает в девичье тело тонкими ручейками, делится на сотни волосков, скользит вдоль артерий, в самые глубины, в каждую клеточку. Я управляю ими, как собственными пальцами — длинными, тонкими, гибкими.

Сужаются сосуды. Выплёскиваются в кровь гормоны. Дух Марьи благодарно подхватывает, рвётся в новый бой. Сильнее сокращается сердце.

Сердцу тоже нужна помощь. Вирус атакует мышечные клетки, повреждает, разрушает. Воспаление. Миокардит. Жива струится к миоцитам, мягко омывает каждый, очищает, укрепляет.

Зря дух говорил, что уничтожить возбудителя в случае инфекционных болезней нельзя.

Можно. Я — могу. Я вижу каждый вирион, оплетаю его, растворяю. Я скольжу вдоль мышечных волокон, уничтожаю врага. Без пощады.

Секунды идут. Я работаю. Я могу.

Появляется мой дух. Вытянутая фиолетовая фигура, силуэт без лица. Летит рядом. Он не говорит, но от него приходит понимание, что я слился с живой, покинул тело и ушёл вглубь.

Ах, да. Точно. У меня есть собственное тело где-то там. Но это неважно.

Появляется второй дух, серебристый. Марьин. Я хочу сказать, чтобы он занялся ребёнком, но не помню слова. Серебристый дух понимает и стремительно исчезает вдали.

Я мчусь в лёгкие. Мой главный бой там. Гнездо врага. Крепость.

Ещё издали я вижу, как лопаются один за другим альвеолоциты, выбрасывая наружу тысячи новых вирусов. Я врываюсь с хохотом, упиваюсь силой, стремительно растекаюсь бесчисленными миллионами щупалец в стороны, нахожу и разрываю каждый покрытый шипами вирион, готовый внедриться в клетку, выдираю из него нити РНК. Никакой пощады. Потому, что я должен. Потому, что могу. Потому, что я больше не боюсь делать то, что считаю правильным.

Разрушение клеток прекращается. Уровень цитокинов стремительно падает. Тучные клетки прекращают выделять гистамин. Я вижу каждую молекулу. Нейтрофилы и макрофаги повинуются, снижают активность, расползаются в стороны, прочь, обратно в кровь. Мимо меня проплывают молекулы арахидоновой кислоты, которые уже не станут простагландинами. Проницаемость стенок мельчайших капилляров снижается, спадает отёк. Лимфоциты уходят из межальвеолярного интерстиция. Я бережно очищаю стенки альвеол от остатков жидкости и разрушенных клеток.

Фиолетовая фигура передаёт мне знание, что дело сделано, и нужно возвращаться. Я не хочу никуда возвращаться. Я на своём месте, и мне хорошо. Я счастлив.

Фигура стремительно налетает на меня в яростном безмолвном крике, врывается в мой разум.

Что ему нужно? Что такое "Максим"?

Фигура хватает меня, тащит куда-то сквозь темноту. Я отбиваюсь, я не хочу уходить. Ну зачем...

Голоса приближаются, наплывают откуда-то сверху.

— Максим! Максим, Господи помилуй!

Это Василич.

Я открыл глаза. После фантасмагории пульсирующих нитей и потоков свет лучин показался невыносимо слабым. И нет, я не лежал без сознания. Я находился в той же позе, с руками, возложенными на чело и эпигастрий Марьи.

Вот только умирающей она больше не выглядела. Дыхание нормальное, цвет лица розовый, пульс в порядке. Спит.

Я понял, что меня всё ещё держат за плечи, глубоко вздохнул и сказал:

— Всё. Руки можете убирать. Живая она.

Из-за спины послышался единый хриплый стон, Андрей Яковлевич и Фёдор бросились к Марье, обнимая её в четыре руки. Ослабленными они не выглядели. Себя я тоже чувствовал только немного уставшим.

На крыльце мелькнуло лицо жены головы. Она неуверенно топталась снаружи, и всхлипывала, опасаясь входить туда, где происходило что-то страшное и непонятное.

— Марьюшка, доченька...

Я усмехнулся, постаравшись выглядеть дружелюбно, насколько это возможно для двухметрового полуголого детины со множеством шрамов и рубцов на теле:

— Да вы входите, нормально с ней всё. Живая.

Мать ахнула, в мгновение ока преодолела расстояние ото входа, и упала на колени у дочери.

— Господи святый, милостивый, уберёг, уберёг... — донеслось до меня бормотание.

Сени, как и вся изба у Василича, и без того были маленькими, а тут ещё куча народа набилась — сделалось тесно. Я пошарил глазами, и за спинами молча стоящих Ивана, Бориса и Степана-большого увидел самого хозяина — он жался у стены, особенно маленький рядом с нами всеми.

— Ну-ка, ребята, пропустите...

Я протиснулся к старику, наклонился к уху и прошептал:

— Василич, долго ли я...?

Тот покачал головой и ответил тоже шёпотом:

— "Отче наш" на дюжину раз успел прочесть, не боле.

Минуты три, значит... А по моим ощущениям прошло несколько часов. Хотя, надо признаться, в том странном состоянии и время ощущалось как-то странно. Не ощущалось вовсе, если точнее.

На том уровне бытия ваши обычные определения не применимы.

"На том уровне"... Произошедшее я помнил смутно, но нутром понимал, что сделал что-то совсем неожиданное. Осталось лишь ощущение необъяснимой, всепоглощающей радости.

— Василич, а не было ли ничего такого...? — я с намёком покрутил пальцем в воздухе, не желая произносить слово "необычного". — Огни там, свет какой, звуки..?

Василич глянул исподлобья:

— Окстись, юродивый, какой тебе свет, какие огни... Ежели и было чего, так темно ведь, мало ли чего по темноте примстится...

Я почувствовал, что невольно улыбаюсь.

— Спасибо, Василич.

Старик в ответ только махнул рукой.

Я вдруг вспомнил ещё кое-что очень важное, снова пробрался к мирно спящей на моём тулупе Марье, у которой причитала мать, а отец и жених молча с двух сторон держали за руки.

— Пустите меня, проверю...

Мать Марьи зыркнула на меня подозрительно, готовясь закрывать дочь собой, но наткнулась на жёсткий взгляд мужа, и покорно осеклась.

Сначала я машинально хотел снова положить руку на живот Марьи, но в последний момент понял, что выглядеть это будет странно, и ограничился лбом. И так увижу.

Я потянулся живой и нащупал крохотное зёрнышко внутри девушки — живое, светящееся, ярко-рыжее.

Вот теперь точно всё хорошо.

Делиться новостью с Фёдором не стал. Не моё это дело. Сама скажет, когда поймёт.

Андрей Яковлевич тихо спросил:

— Максим, а дальше-то чего?

Я пожал плечами:

— Да ничего. Пусть отдыхает побольше и ест нормально. Ей сейчас сил много нужно.

Поймал взгляд Фёдора:

— К Покрову на ногах будет.

Андрей Яковлевич встал, засобирался, приноравливаясь снова взять Марью на руки:

— Ну, мы пойдем тогда... Ребята, подмогните... Максим, ты, ежели чего, завсегда...

Но тут вмешался доселе молчавший Василич:

— Ерунду говоришь. Куда по темноте да ветру девку тащить вздумал? Пущай тут спит, невелика беда.

Я поддержал:

— Конечно, не надо её сейчас туда-сюда волочить, только хуже будет.

Жена Андрея Яковлевича тут же заявила тоном, не допускающим возражений:

— Я тоже тут останусь, с дочерью!

— А мы на дворе станем, ежели что, — добавил Фёдор за себя и за брата.

Андрей Яковлевич подумал пару мгновений, кивнул и сказал:

— Ну, коли так...

— В избу-то девчонку снести бы, — проворчал Василич, но я возразил:

— Лишнее это. Там душно, а тут воздух свежий. Дверь закроем, укроем получше, и нормально будет. А ты лучше дров заново в печь кинь.

Андрей Яковлевича быстро скинул с себя сермягу, и заботливо укутал спящую дочь. Фёдор последовал его примеру.

Мужчин решили отправить в хлебную избу, чтобы не помёрзли коротать ночь на дворе. Лавок там не было, но была печь, а посидеть и на полу можно.

Я наконец вспомнил, что неплохо было бы одеться, натянул рубаху, схватил со стены телогрейку и вышел со всеми на двор проветрить голову.

Парни отправились к хлебной избе запаливать печь, а Андрей Яковлевич остался рядом со мной, стоял и молча смотрел куда-то в темноту улицы. Я усмехнулся про себя: ну чисто хирург и ассистент после сложной ночной операции, не хватает только стаканчика с растворимым кофе в дрожащих от напряжения пальцах.

— Максим, — сказал он вдруг куда-то в сторону.

— А?

Ко мне понемногу возвращалась уверенность в себе. Ну а что? Марья жива, все хорошо, тревожиться причин нет.

— Наперво — спасибо тебе. Кабы не ты, без дочери бы остались.

Я махнул рукой:

— Да ладно, чего уж... Как иначе-то?

Такое мы уже слышали и проходили, Андрей Яковлевич. Бумагу в поруку потом едва выпросил.

— А второе... Я ведь со псковскими, Шуйского людьми, намедни сам говорил, знакомец там есть, повидаться ходил... И не удержался ведь, спросил.

Я напрягся:

— И?

— А не было, говорит, у них во стрельцах никогда никакого Максима, который за лекарем в учениках ходил... — сказал голова ровным голосом.

Из хлебной избы доносились приглушенные голоса, над трубой потянулся первый, белый в лунном свете дымок, а мы стояли и молчали. Каждый думал о своём.

Первым не выдержал я:

— И что скажешь, Андрей Яковлевич?

— А что скажу... Поначалу думал прийти да к стенке тебя припереть, правды добиться — зачем, мол, темнишь, зачем лукавишь...

— А теперь?

— А теперь вот думаю, хорошо, что тебя к нам занесло. А откуда — дело малое.

Он вздохнул и после паузы добавил:

— Тайн у тебя за пазухой, чаю, немало, вон шрамов на теле сколько, да и Фёдор сказывал, а я по первости внимания не обратил... Да только там пусть и остаются, тайны-то. Я ведь за тобой долго приглядывал, куда да чего... на лиходея да душегуба не похож. Чудной только больно. Кто бы ты ни был, Максим, да откуда, — теперь ты наш, калашный. Свой. За то я тебе поруку даю.

Он повернулся и быстрым шагом направился к хлебной избе, но не полпути остановился, повернулся и добавил:

— А что там в избе было — того из нас никто и не видел.

Ну ладно. Уже неплохо.

Андрей Яковлевич скрылся в хлебной избе, где ребята уже зажгли лучины, приготовившись коротать ночь. Тусклый дрожащий свет падал сквозь дверной проём на улицу, играл бликами изнутри по стенам.

Я почувствовал, что меня клонит в сон — всё-таки исцеление Марьи, даже с чужой помощью, совсем даром для меня не обошлось. Что ж, буду надеяться, что Андрей Яковлевич — человек слова, и не забудет своё обещание. Я приоткрыл ему и остальным часть своей тайны, показал то, что невозможно было скрыть в сложившихся обстоятельствах, и рассчитывал на понимание и правильные выводы с их стороны. Бежать куда-то и искать новое пристанище не хотелось.

Дверь я открывал медленно, чтобы не скрипнула, а проходя по сеням, замер на мгновение и прислушался. Василич погасил все лучины, кроме одной, да и та уже догорала, с шипением роняя последние искры в плошку с водой. Марья лежала на моём тулупе, укутанная в несколько сермяг — только нос наружу, но дышала, спокойно, ровно и глубоко. Мать сидела на лавке рядом и клевала носом. Увидев меня, вздрогнула, выпрямилась, но я прижал палец к губам и показал ладонью — сидите, мол, все в порядке. Она медленно кивнула и снова уселась удобнее. Мать Марьи была невысока и широка в кости, и сейчас, сидя вот так над дочерью, в полутьме, очень напоминала курицу-несушку, которая заботливо и трепетно оберегает потомство.

В избе я на ощупь улёгся на сундук, куда Василич накидал каких-то тряпок, и поджал ноги, но даже так для моего роста сундук был маловат. На зиму надо будет лавку из сеней перетащить. Сам старик уже сопел у другой стены.

С печи послышался шорох:

— Дядь Максим, чего там такое?

— Да ничего, Степан, спи, — пробормотал я, уже засыпая.

Теперь можно и поговорить.

... серьёзно?

Более чем. Ты, кажется, совершенно не понимаешь, что произошло.

Я даже не особо помню. Главное, Марья жива и здорова. Отстань.

Забирать чужую живу запрещено. На такое способны считанные единицы, и неосознанно это не сделать.

Ну и?

Ты ведь не знал, что так можно? Ты получил это из его памяти, как и умение драться.

Не вопрос. Констатация.

Да.

Пауза.

Тебе следует быть очень осторожным, Максим. Ты обладаешь силой, масштабов которой не осознаёшь в полной мере. О

Хорошо. Буду. Всё?

Нет. Есть ещё кое-что. Ты вышел из своего тела и слился с живой. И не хотел возвращаться. Мне стоило немалого труда тебя вытащить. Я существую очень долго, но такого не видел. Твоё желание спасать людей в сочетании с его навыками владения живой дают что-то принципиально новое. Это... невероятно. Человек не должен, не может по своему желанию перемещаться между уровнями бытия. И самое странное, что я не смог тебя остановить — а я пробовал.

Я случайно, больше не буду, честное слово.

Мы оба прекрасно понимаем, что будешь. И может получиться так, что я не смогу при необходимости помочь, пока мы не разберёмся, как это работает.

Ну вот когда разберёмся, тогда и подумаем. Вперёд давай забегать не будем, там по ситуации посмотрим, окей? Всё, конец связи.

Очень хотелось спать.

Марья проснулась вечером следующего дня, лишь однажды за это время открыв глаза и едва слышно попросив воды. Напилась, не вставая (мать поддерживала одной рукой её, другой — кружку, словно возилась с малым дитём). Весь день Андрей Яковлевич, жена его Ирина Романовна и Фёдор оставались у нас, братья же девушки и Степан-большой с рассветом разошлись по домам.

Через двое суток уже ничто не напоминало о перенесённом состоянии и той страшной ночи, которая связала нас всех крепче любых клятв.

Я осматривал Марью дважды в день в присутствии матери, внимательно аускультировал лёгкие, сердце — но ничего не находил. Девушка была абсолютно здорова. Разумеется, украдкой я проверял и состояние ребёнка во чреве, и там тоже все складывалось благополучно.

— Всё в порядке, Ирина Романовна, — сказал я, убирая за пазуху стетоскоп. — Здоровее всех. Можно и замуж.

Жена Андрея Яковлевича поднялась с лавки и поклонилась — не земно, не в пояс, ровно настолько, чтобы дать понять: должное мне отдают, но относятся с подозрением.

— Спасибо тебе, Максим-лекарь, — сказала она чуть суховато. — Век за здравие твоё буду молиться.

Марья же со мной говорить не осмеливалась после того, как узнала, в каком состоянии находилась передо мной той ночью. Даже глаз не поднимала — смотрела только в пол. Ей, весёлой и озорной, вынести такой стыд было очень трудно. Моя должность слободского лекаря не отменяла того, что Марья была незамужней девушкой, и предстала перед посторонним мужчиной в весьма непотребном по нынешним меркам виде. Благо, что свидетелей тому, как без пяти минут жена наследника одного из самых крепких дворов слободы выходит, поддерживаемая под руки с обеих сторон отцом и матерью от старого калачника, у которого обретается невесть откуда взявшийся молодой неженатый племянник, не нашлось, а из находившихся тогда в сенях языками, разумеется, никто не трепал. Слухов и сплетен удалось избежать.

Новых заболевших в слободе не появлялось, и даже Анна Фёдоровна шла на поправку благодаря трудам Никиты и моей ежедневной тайной помощи живой. У меня появилась робкая надежда, что из эпидемии удалось выйти не то, что с минимальными жертвами, а вообще без них. На фоне того, что происходило в остальных частях Москвы — без преуменьшения чудо.

На Покров играли свадьбу. Андрей Яковлевич загодя, наедине, спросил меня, можно ли, и я, скрепя сердце, разрешил — но с условием, что будут только свои, слободские. На том и порешили.

Утро в этот день выдалось ясное, тихое и холодное. Трава на дворе, до того из последних сил сопротивлявшаяся, окончательно полегла, прихваченная ночным холодом, а листва на деревьях давно пожелтела и покраснела. Я принёс из колодца воды (холодная такая, что зубы ломит), умылся, как смог, пригладил и расчесал волосы и бороду. Выпил в компании Стёпка травяного взвара, заел яблоком и пригоршней сухарей с мёдом.

Меня на свадьбу Фёдор пригласил уже давно, до происшествия с Марьей, а я подумал, и решил, что неплохо было бы и Василича с собой взять. Во-первых, я ему многим обязан, если не всем, а, во-вторых, старику не повредит немного развеяться, а то он кроме рынка, церкви и хлебной печи ничего в жизни не видит.

Василич с рассветом ушёл в хлебную избу, и теперь гремел там деревянной посудой — порядок наводил. Кадушки для теста и ковши он регулярно заливал водой, чтобы не рассохлись в ожидании привычных трудов. Старые привычки никуда не делись, старик рано ложился спать, просыпался с первыми петухами, и до утра маялся от безделья. Каждый день он спрашивал, когда можно будет вернуться к нормальной жизни и работе, и каждый день я честно и с сожалением отвечал, что не знаю — не раньше, чем хворь в Москве угаснет. Степан-маленький, напротив, карантину радовался, всё свое время проводя либо с Рыжиком, чьё стойло стараниями мальчишки стало таким чистым, каким было разве что при постройке, либо с товарищами-мальчишками, которые наконец перестали дразнить его сиротой и приняли в компанию.

Яркое солнце слепило, и во мраке хлебной избы я видел лишь согнутую спину Василича. Я подошёл к дверям, вежливо откашлялся.

— Не пойду никуда, Максим, даже не начинай, — глухо отозвался из глубины старик, не оборачиваясь.

— Да почему?

— Свадьба — дело молодое, весёлое, а я старый. Нечего мне там делать.

— Пойдём, Василич. На людей хоть посмотришь.

— Чего не них смотреть, будто хорошее чего есть... — старик напоследок от души грохнул деревянной посудиной, вышел ко мне на крыльцо, прищурился и сплюнул на землю. Руки он неторопливо вытирал тряпкой.

— Я, Максим, на двух свадьбах бывал. Когда сам женился, и когда дочь отдавал. Обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря.

И таким тоном он это сказал, что сразу понятно стало: не пойдет, как ни уговаривай.

Венчание в церкви прошло быстро, а гулять, как водится, собирались на дворе у жениха — то есть у Григорьевых. Положа руку на сердце, туда идти не хотелось: в больших компаниях я всегда чувствовал себя некомфортно. Опять же, одёжи приличной, подобающей нет, буду выглядеть, как случайный уличный бродяжка, заглянувший на звуки веселья. Кроме того, не покидало меня чувство непонятной тревоги. Я и приглашение-то принял, только чтобы не обижать Фёдора.

На первом этаже просторной избы буквой "П" поставили длинные тяжелые столы, специально для этого дня сколоченные, и застелили расписными скатертями. На угощение для свадебного пира Григорьев-старший не поскупился: мясо в разных видах, рыба, пироги самых разных видов, грибы, соленья, а уж кваса и мёда вовсе без счёта. Свободного места на столах практически не оставалось.

Гостей собралось два десятка. Молодожёнов усадили за самый длинный стол посередине, рядом с ними с обеих сторон — родители, и братья. И вот тут началось: Фёдор потребовал усадить меня прямо сразу после Степана-большого. Его отец, Иван Афанасьевич Григорьев, не возражал, но некоторым гостям такой расклад пришёлся не по нраву, и я несколько раз поймал на себе неприязненные взгляды.

Гусляров да песенников в слободе не водилось, а городских скоморохов я приводить запретил, так что начинали в тишине. Иван Афанасьевич, дородный невысокий мужчина с седеющей бородой, поднялся держа в левой руке начищенный металлический кубок с мёдом.

— Люди добрые! — начал он звучным голосом, и все за столами примолкли, — нынче с Божьей помощью да по воле Его женю я старшего своего сына Фёдора. Попросим же Господа нашего даровать ему да жене молодой жизни доброй, в дому полную чашу, да деток здоровых!

Он перекрестился.

— Аминь!

И опрокинул кубок в себя одним движением. Гости поддержали хором, и началось обычное застолье, сытое и пьяное. Отсутствие приглашённых музыкантов сказывалось недолго, и повеселевшие, раскрасневшиеся от мёда и угощения гости, скоро сами затянули песни. Выступил и Андрей Яковлевич с похожим словом.

Жарко трещала печь, столы ломились от еды и питья. Я посмотрел на блюдо перед собой, где каким-то чудом уже оказался здоровенный кусок горячего жареного мяса, живо представил, что приключится в животе после полутора месяцев на овсе, сухарях и капусте, и потянулся за мочёными грибами.

Поднялся со своего места и Фёдор, в белой рубахе с вышитыми красными и золотыми петухами.

— Люди! — провозгласил он не хуже отца, и внимали ему так же. — Слово сказать вам хочу!

Он перевёл дыхание.

— Все вы знаете, что за время нынче, все слыхали, что в городе творится. Покуда мы тут с вами гуляем, там хворь иноземная народ губит.

Гости закивали согласно, зашептались. Фёдор обвёл их взглядом.

— Есть тут человек, без которого и свадьбы не случилось бы вовсе, и слобода стояла бы пустая да мёртвая. Не иначе, Господь нам его послал в добрый час. Поднимись, Максим, тебя чествовать хочу.

Гости зашептались уже менее согласно. Не все считали благополучную обстановку в слободе моей заслугой, многие предпочитали верить в божий промысел. Степан-большой пихнул меня локтем в бок:

— Вставай!

Я как-то неуклюже поднялся, и сразу почувствовал на себе внимательный взгляд двух десятков людей. Кости костями, эпидемия эпидемией, а для большинства я все ещё оставался невесть откуда взявшимся племянником старого Калачёва, и вне моей деятельности относились ко мне настороженно.

Фёдор слегка поклонился.

— Спасибо тебе, Максим-лекарь, без тебя не гулять бы нам нынче. За тебя пью!

И тут кто-то из гостей проворчал — негромко, но в тишине после слов Фёдора вполне отчётливо:

— Перед пришлецом спину гнуть...

Фёдор замер. Степан рядом со мной как-то подобрался и напрягся.

В избе повисла тишина. Не звенела посуда, не звучали голоса.

— Семён Андреевич, ты ли сказал? — как-то по-недоброму ласково произнёс Фёдор. — Так ты поднимись, да всем скажи, коли тебе гость мой не люб.

Марья какой-то жалобно пискнула. Дело принимало нехороший оборот, негоже на весёлом застольи грызться. Я зашипел на ухо Степану:

— Чего он, зачем?!

Но Степан только цыкнул — молчи, мол.

С тяжелым вздохом поднялся на дальнем конце стола Семён Андреевич. Я с ним лично знаком не был, только знал в лицо.

— Что же, Семён Андреевич, не по нраву тебе под крышей дома нашего? — повторил Фёдор. — В скудельнице, мёртвому да холодному, лежать лучше, стало быть?

— То ещё было бы, нет ли — одному Господу ведомо, — хмуро ответил Семён Андреевич. Гости рядом с ним какой-то сами собой раздались в стороны. — А только торговля три седмицы стоит! Я муки нынче хорошей, дорогой купил — вся сопрела!

Он вытянул руку и обвиняюще ткнул в меня пальцем.

— А всё лекарь ваш! Кто таков, откуда явился — незнамо, а уже порядки свои наводить взялся!

Не стерпел и поднялся Андрей Яковлевич.

— Чтобы торговлю остановить и в город не выходить, Семён, то моё распоряжение было, — медленно и холодно произнёс он. — Запамятовал? Али не согласен?

Я перегнулся через Степана.

— Иван Афанасьевич! — зашептал я, — мыслимое ли дело на свадьбе-то? Давай я с ним местами поменяюсь, делов-то...

Но Иван Афанасьевич отрицательно покачал головой.

— У себя в дому пусть распоряжается, а тут я хозяин. Не суетись, сиди.

Семён Андреевич пыхтел, сопел, но возразить голове ему было нечем: в самом деле, три седмицы назад, когда Андрей Яковлевич взял на себя ответственность и объявил запрет на выход из слободы, несогласных не нашлось. Теперь же жаловаться было глупо, и это понимали все.

— Тут твоя правда, Андрей Яковлевич, — наконец тяжело обронил он. — А только чужака рядом сажать всё одно не пристало.

— Чужак, говоришь... — задумчиво проговорил Фёдор. — Прости, Семён Андреевич, моя вина, что заранее не сказал.

Он вдруг подмигнул мне как-то заговорщицки.

— А только Максим ведь нынче не чужак. Мне кум, а сыну будущему восприемник.

Все стихли, хотя казалось бы, куда уж тише. Степан рядом, казалось, и вовсе забыл, как дышать.

— А не торопишься ли, сыне? — хмуро осведомился Иван Афанасьевич. — Про дружбу твою с Максимом знаю, да крещение ведь дело нешуточное. Таким не разбрасываются.

Крещение? Восприемник? О чём они вообще? Признаюсь, я слегка запаниковал. Чего ещё Фёдор удумал...

Фёдор поклонился.

— Прости, батюшка, а только решение моё твёрдо.

Иван Афанасьевич степенно огладил бороду.

— Ну, коли так... Поперёк не пойду. Быть посему.

Степан выдохнул и снова пихнул меня в бок.

— Поднимись да скажи чего-нибудь.

Я покорно встал, зацепив, разумеется, лавку... и вдруг вспомнил, кто такой восприемник. Разумеется, Василий знал это, а значит, знал и я. Восприемник — тот, кто при крещении первым берёт дитя на руки после погружения в купель. Воспринимает, значится. По-нашему — крёстный родитель, а в Москве шестнадцатого века второй после кровных родителей в жизни ребёнка человек. Вот это Фёдор, конечно, дал..

— Так и есть, добрые люди, — сказал я, стараясь не выглядеть потрясённым. — Фёдор Иванович намедни попросил, как наследник народится, стать ему восприемником, да ходить, как за своим. А я, стало быть, согласился.

Фёдор торжествующе закивал, и обвёл гостей победным взглядом: вот, мол, не лукавлю.

Семён Андреевич развёл руками.

— Коли так... Прости, хозяин, дурака старого, что под крышей твоей слово дерзкое сказал. Не сам, мёдом в голову нашептало. И ты прости, Максим... Как по батюшке-то тебя, лекарь?

— Юрьевич, — машинально отозвался я.

— ...Юрьевич, что напраслину возвёл.

Он перекрестился.

— Храни Господь молодых и дом ваш.

И пошло весёлое застолье своим чередом, как ни в чем не бывало, с песнями до самой темноты, а там уж, кто помоложе, и в пляс пустились. А я сидел за столом, и понимал, что дело зашло слишком далеко. Восприемник — это не просто приятель или даже друг, это практически член семьи. Ему доверяют самое ценное, что есть. Фёдор прилюдно назвал меня кумом, и назад пути нет. Лестно, конечно, но если потом вдруг встанет вопрос моего происхождения, и у меня возникнут проблемы, к примеру, прослыву-таки колдуном... Это будет даже не предательство, а кое-что похуже. Будущему ребёнку позор и клеймо на всю жизнь. Поторопился Фёдор, ох, поторопился... Нет, так нельзя.

Я встал из-за стола, и направился к выходу. По пути шепнул пару слов Фёдору и Андрею Яковлевичу.

После душной шумной избы на улице было невероятно свежо и хорошо. Я несколько раз глубоко вдохнул. А может, я зря заранее тревожусь? Ищу проблемы там, где их нет? В конце концов, всё не предусмотришь... Да нет. Здесь назвать кого-то кумом и восприемником — высшая степень доверия, и я не могу этим доверием рисковать. Моя дальнейшая судьба ведома только Господу, могу и колдуном прослыть. Случись что, и расположение двух влиятельных семей слободы будет безвозвратно утеряно. И это не считая того, что мне, в общем-то, попросту не хотелось портить жизнь этим бесхитростным людям.

За спиной распахнулась дверь избы, и на мгновение на вечерний двор вырвались жар и шум веселёго пира. Затем раздались шаги, и Фёдор хлопнул меня по плечу:

— Ну, кум, чего такое важное, что меня с моей же свадьбы выдернул?..

Рассказ вышел недолгим.

—...в себя пришёл аккурат на Яблочный Спас. Потом обнаружил у себя вот этот дар исцеления. И тебя, Марья Андреевна — прости уж, что напоминаю — через этот дар и спас. А там я как раз лекарем и был...

И для убедительности перекрестился.

— Чудны дела твои, Господи...— перекрестился и Андрей Яковлевич. — А только, Максим, про Псков-то складнее было.

— Как есть, Андрей Яковлевич. Без утайки. Потому я и порядков нынешних не знаю, и веду себя временами странно.

Фёдор почесал нос.

— Вот я всё смотрел, смотрел, а, видать, недоглядел, когда ты мёду-то хлебнул, друже. На трезвую голову такое не придумаешь. Какой год, говоришь?

— Две тысячи двадцать пятый. А по-нынешнему не знаю, как. Там один царь календарь поменяет, будем года не от Сотворения, а от Рождества считать. Пять тысяч с чем-то разницы.

— И Калачёву старому не племянник?

— Нет, — ответил я, и заметил, как усмехнулся при этих словах голова.

— И тело, стало быть, чужое? — уточнил Фёдор.

— Теперь моё. А что до Яблочного Спаса было — не знаю.

— Так ты, выходит, будущее знаешь? — осведомился Андрей Яковлевич.

— Знаю, в общих чертах, — я набрал воздуха, чтобы продолжить про Годунова и Смутное время, но Андрей Яковлевич замахал руками:

— Молчи! Молчи! Будущее предрекать — грех тяжкий!

Марья, стоявшая до того почти неподвижно, вдруг потянула отца за рукав. Он наклонился, выслушал её шёпот.

— А я-то чего? Ты нынче не девка боле, у мужа дозволения проси. Зять, дозволишь жене слово сказать?

Муж дозволил, и Марья, опустив глаза, быстро заговорила:

— Я ведь тогда сон видела... Будто душат меня бесы поганые, мелкие, и числа им нет... Грудь рвут, воздуху не дают... А потом...

Голос её упал почти до шёпотом.

— ...потом ангел спустился... За спиной крылья белые, а в руках меч огненный... И мечом этим бесов выжег до последнего... А мне так хорошо стало, радостно...

Оп-па. Какой-то подозрительно знакомый сюжет. Помнится, маленькая Софья Ермолина после выздоровления рассказывала о чём-то похожем. Про меч не помню, а вот ангел там точно фигурировал.

Марья вцепилась в мужа, забормотала, умоляюще заглядывая в его напряжённое лицо.

— Фёдор, милый, не гневайся... Он... Господь его послал, я теперь истинно знаю... Чудо, настоящее, как в Писании говорится... Только он сам ещё не знает... Юродивый он...

Андрей Яковлевич шумно вздохнул, и протёр лицо руками.

— Кому верить-то? Исцелению все поглядами были, не привиделось же всем разом... И дочери подвирать выгоды нет... Стало быть, дар у тебя правда есть... Фёдор, как мыслишь?

Фёдор лишь развёл руками.

— Да никак, Андрей Яковлевич. Врать-то ему зачем? Хотел бы обмануть — поскладнее бы придумал. И стоит серьёзный, не посмеётся. Стало быть, сам верит. Я уж не знаю, с чего. Может, на Спас-то по башке получил, вот и беспамятствует. Веришь ведь, Максим? А ну, крест целуй, что правду говоришь.

Я спокойно достал из-под рубахи крест и приложился губами.

— Ну вот, — сказал Фёдор. — Верит. Стало быть...

— ... юродивый. — печально заключил Андрей Яковлевич.

— А что дар лекарский... Ну, то дело обычное. Господь одной рукой память взял, а другой...

Фёдор похлопал меня по плечу.

— Да ты не печалься, Максим! Кто ты ни есть, а кумом мне будешь, слово моё твёрдо! Хоть юродивый, хоть кто, главное — что человек хороший!

— Только ты сказку эту свою больше никому не рассказывай, — на всякий случай предупредил Андрей Яковлевич, и повторил: — Про Псков-то оно как-то складнее...

Я хотел было пойти сразу домой, но меня не пустили, и потащили обратно в избу. Пришлось сидеть допоздна, пока некоторые гости от усердного празднования не начали валиться под столы, и только тогда, на прощание крепко обнявшись со всеми, я смог уйти.

На душе было легко и спокойно. Груз тайны больше не тяготил. Я доверился, и меня приняли. Не погнали, не прокляли. Юродивый? Да и бог с ним. Пусть так.

А ночью умер Василич.

Василич умер тихо, ночью. Просто не проснулся с первыми петухами, как обычно.

Мы со Стёпкой не сразу поняли, что случилось. Просто проснулись враз с рассветом, посмотрели друг на друга — он с печки, я с сундука — а потом в угол, где спал Василич. Он лежал там же, завернувшись в тулуп, чего в это время быть никак не могло.

Вторым знаком нагрянувшей беды стала тишина. Старик не сопел и не храпел.

Я опустил ноги на пол и осторожно произнёс:

— Василич...

Нет ответа. На печи зашуршало, зашебуршало, и вниз кубарем скатился растрёпанный Стёпка, хотел броситься к деду, но я остановил его поднятой ладонью. Мальчишка замер на месте.

Я медленно подошёл, тронул Василича за плечо. Проверил пульс на холодной шее, дыхание, будто надеялся ещё на что-то, хотя всё уже было ясно. Застывшая навсегда рука крепко сжимала нательный крест.

Не заморская хворь инфлюэнца погубила старика, и не червь ненасытный, глодавший нутро. Просто не выдержало уставшее сердце.

Я тяжело вздохнул, и как-то сам собой, не задумываясь, перекрестился:

— Господи, помилуй...

Повернулся к Стёпке, посмотрел в его испуганные распахнутые глаза. Мальчишка уже всё понял, но ждал чуда. Чуда не произошло. Я медленно покачал головой.

Пронзительный детский крик разорвал рассветную тишину:

— Де-еда-а-а!....

С похоронами помог Андрей Яковлевич: выбил место на церковном погосте, привёл откуда-то двух старух-обмывальщиц, договорился с отцом Михаилом об отпевании, и даже заказал и оплатил плотнику домовину из еловых досок и крест. Фёдор, Степан-большой, Борис и Иван вызвались было копать могилу, но я отказался.

— Нет, парни. Спасибо, но без обид. Это я сам должен сделать.

— Темнеет нынче рано, — хмуро напомнил Степан.

— Управлюсь.

Я ожесточённо долбил заступом землю, лопатой выбрасывал наружу, понемногу углубляясь вниз. Пот заливал глаза, стекал по лицу, но я отчаянно злился сам на себя, и не разрешал останавливаться, словно в наказание. За полтора месяца в Калашной слободе я обзавёлся друзьями и даже кумом, а с человеком, который первым мне и в меня поверил, под чьей крышей я жил и за чьим столом ел, не успел даже попрощаться.

"...обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря."

Последние слова Василича раз за разом звучали в голове. Вчера было, а будто целая жизнь прошла.

Он умер спокойно и без страха.

Ты почём знаешь?

"К вам нынче иду, родные. Даст Бог, свидимся". Его последняя мысль. Его дух постарался закрепить её, прежде, чем уйти. Для тебя. Он тебя уважал.

Заступ в тысячный раз вонзился в тяжелую сырую землю. Свидишься, Василич, непременно свидишься. Иначе никак.

Рыжик стоял на дворе, запряжённый в повозку, нетерпеливо фыркал и махал хвостом. Он ждал, что сейчас появится хозяин, и они наконец снова поедут привычной дорогой на рынок, за вкусными корочками. Рядом стоял Стёпка, и конь снисходительно нагибал морду к земле, чтобы мальчишка мог обнять его за шею и уткнуться лицом. Когда незнакомые люди вынесли из избы большой деревянный ящик, и погрузили в повозку, Рыжик обернулся, посмотрел умным глазом, с подозрением принюхался, и как-то сразу поник, прижал уши. Трогаться с места отказывался наотрез, меня и остальных не слушал, пока Стёпка не влез коню на спину и не прошептал что-то на ухо.

Мы все шли рядом с повозкой. Ребята вполголоса затянули короткую, в одну строчку, молитву, повторяя её без счёта. Я машинально присоединился.

В церкви домовину с телом поставили в окружении свечей, и отец Михаил принялся нараспев читать молитвы, одну за другой. Стёпка стоял рядом со мной, вцепившись в мой рукав, хлюпал носом. Я смотрел то на стены, то в пол — только не на Василича. На грудь старику положили маленькую иконку, на лоб — полоску с молитвой.

После отпевания полагалось подойти и попрощаться. Все — да и немного нас было-то, не нажил старик закадычных друзей — по очереди подошли, склонились на мгновение. Настала очередь Стёпки. Я слегка подтолкнул его в худую спину, но мальчишка лишь сильнее вцепился в меня и отчаянно замотал головой. Я наклонился и прошептал ему на ухо:

— Вместе пойдём, Степан.

В домовине лежал кто-то незнакомый. Мой Василич был вечно хмурый да согнувшийся, а тут — рубаха новая, руки на груди сложил, ликом светел, и даже будто улыбается едва заметно.

Мы со Стёпкой постояли рядом, как и положено, на мгновение склонились над телом.

— Прощай, Василич, — кое-как выдавил я шёпотом.

— Прощай, деда, — жалобно хлюпнул Стёпка и вытер нос рукавом.

Мы отошли. Отец Михаил посмотрел на меня вопросительно. Я кивнул коротко. Он подошёл к домовине, вложил в правую руку Василича маленький свёрнутый листочек с молитвой об отпущении грехов, и произнёс:

— Вся от земли, и вся в землю посылаеши, Господи, душу раба Своего, юже прият, со святыми покой.

Такими словами проводили Василича. Домовину накрыли крышкой, подняли на руки и понесли на погост, к последнему пристанищу старика.

А с первой горстью земли, ударившей в деревянную крышку, полетел с сумеречного неба медленный первый снег.

Поставили крест, стали расходиться. Я подошёл к Рыжику, потрепал его по шее.

— Вот так, Рыж, — невесело усмехнулся я. — Ушёл хозяин. Дальше мы втроём.

Конь будто понял, и протяжно печально вздохнул.

На обратном пути Стёпка, все ещё всхлипывая, сказал:

— Дядь Максим...

— Что, Степан?

— А мне теперь в монастырь идти, да?

Меня будто мешком муки по голове ударили. Я остановился, как вкопанный, затем присел на корточки, заглянул мальчишке в заплаканное лицо с красными глазами.

— Степан, ты чего? Ерунду какую-то говоришь. Какой ещё монастырь, зачем? Не выдумывай.

Я старался говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Я вдруг понял и ощутил тот страх одиночества и неизвестности, который испытывал сейчас девятилетний, но такой взрослый мальчишка.

— Говорил ведь уже: ты не сирота больше. Я Василичу обещал за тобой смотреть. Ты теперь из Калачёвых старший. Будешь дедово дело продолжать, коли захочешь, а я помогать стану. А то в дьяки учиться пойдешь, коли желание будет. Придумал тоже — монастырь, Господи, помилуй...

Я встал и похлопал Стёпку по плечу.

— Пошли домой, фантазёр.

Справили и поминки. Пришли только Андрей Яковлевич с сыновьями и Степан-большой. Фёдору пока не следовало входить в дом, где был мертвец, чтобы не навлечь беды. Бабки-плакальщицы приготовили пшеничную кашу с мёдом и сушёными яблоками, а теперь сидели на лавке у стены и в два голоса рыдали, вопрошая в пустоту, на кого Иван Васильевич их покинул, и как же им, грешными, дальше одним жити. Никита-зелейник, пока меня не было, принёс сухих трав, чтобы прогнать дурной дух. Их развесили по стенам, и теперь дым лучин смешивался с запахом полыни и мяты.

Андрей Яковлевич произнёс короткую молитву и поднял ложку:

— Первый кусок за усопшего.

Все последовали его примеру. Я жевал кашу, не чувствуя вкуса, потом вспомнил.

— За усопшего... Андрей Яковлевич, а вот скажи, откуда у Василича фамилия-то? У него не успел спросить.

Андрей Яковлевич невесело усмехнулся.

— А... То история известная. Это, почитай, девять годов назад, когда татары город спалили... Мстиславского боярина знаешь? Ивана Фёдоровича? — и не дождавшись моего ответа, продолжил: — Тот, стало быть, на коне уходил, а конь ногу сломал, и боярина придавил. А Иван-то наш Васильевич рядом оказался, да боярина вытащил. Спину тогда сорвал, мучался потом. Ну, боярин ему в благодарность и выхлопотал потом у государя. А калачнику-то какую фамилию дашь? Вот и стал Калачёв. Я, помню, как грамота с приказу Разрядного пришла — глаза на лоб полезли, не поверил поначалу....

Андрей Яковлевич снова усмехнулся, вспомнив что-то.

— Самого-то боярина государь потом в измене обвинил, плохо, мол, ратовал, коли жив остался... А фамилия осталась.

Он кивнул Стёпке.

— Так что, малец, ты нынче из Калачёвых последний получаешься. Не осрамись.

Имя боярина я постарался запомнить на всякий случай. Надо будет потом постараться выяснить о нём подробнее: кто таков, где нынче, да и жив ли вообще? Раз уж, оказывается, сам царь тут руку приложил, значит, на тот момент Мстиславский был заметной фигурой... Гордец Василич ни разу не упоминал, хотя знал о моей главной цели. Да я и сам хорош, не спросил, откуда у старика фамилия, пока была возможность. Важным не посчитал, а оно вон как. А вдруг боярин или кто-то из его родных смогут оказать содействие? В общем, надо запомнить. Эх, Василич, Василич...

— Степан, а вы?

Степан-большой не сразу понял, что я обращаюсь к нему.

— А?

— А у вас, говорю, откуда?

— А...

Он отложил ложку, отёр бороду.

— Так мы же, Григорьевы, стало быть, из тверских... Батюшки брат старший землю там имеет. А государь как после пожара повелел Москву заново заселить, так младшего с женой да сыновьями — я и Фёдор, стало быть, мы ещё мальцами были, вроде твоего — сюда и отправили.

— Так вы знатного рода, выходит?

Степан-большой махнул рукой.

— Всего и осталось той знатности, что фамилия. Батюшка говорит, чтобы старой памятью не жили, а своим трудом доставали.

— Фамилия тоже дорого стоит, — наставительно заметил Андрей Яковлевич и встал. — Максим, пойдём мы, поздно уже. Господи, помилуй, вчера на свадьбе гулял, а нынче на поминках...

Бабки-плакальщицы враз замолкли, Андрей Яковлевич повернулся к ним и чуть поклонился.

— Спасибо, уважили усопшего...

Старушки неторопливо вышли из избы, а Андрей Яковлевич спохватился:

— Максим, завтра ещё зайду, либо ты ко мне... Насчёт земли обговорить надо.

Я насторожился.

— А что насчёт земли, Андрей Яковлевич?

— Так земля-то государева, Ивану Васильевичу под тягло выдана, да ещё жена с дочерью у него тогда были. Нынче думать надо, кому отписывать.

— Не понял? А Степан? Внук же родной.

Я указал на Стёпку, который сжался за столом, поняв раньше меня, к чему этот разговор.

Андрей Яковлевич вздохнул и принялся терпеливо растолковывать:

— Ох, блаженный ты, Максим... Тебе ведь, коли дальше жить тут хочешь, с этой земли тягло платить придётся, с мальца-то какой спрос? Задарма землю оставить не могу, люди не поймут. Вот и выходит, что либо тебе землю, как племяннику, либо внуку, а ты при нём опекуном станешь. Как решишь — скажи, мне надо будет весть в приказ послать. И подумай крепко, с чего платить станешь. Нынче ты у нас лекарем стоишь, но то дело такое, скудное...

Он и Степан-большой натянули сермяги и шапки, направились к дверям.

— Постой, Андрей Яковлевич.

— Ну?

— Нечего тут раздумывать, — твёрдо сказал я. — Землю на Стёпку пиши. Это его дом, он тут вырос, ему и владеть. Меня, коли надо, пиши опекуном. Степан, ты не против?

Стёпка испуганно замотал головой.

— А с чего платить — разберусь. Придумаю.

Андрей Яковлевич пожал плечами.

— Решено тогда, так и быть тому.

Он открыл дверь и уже почти вышел из избы, но в последний момент обернулся.

— А ещё того лучше, Максим — женись, — добавил Андрей Яковлевич. — И для отчёту надёжнее, и жить веселее будет. Не век же тебе бобылём ходить... У Марьи вон подруг много, приглядись.

Дверь закрылась, оставив меня со Стёпкой вдвоём в непривычно тихой и пустой избе. Лучины догорали, понемногу становилось темно. Мальчишка сидел за столом, молча смотрел на меня, словно ожидая каких-то слов от взрослого, ставшего единственным и главным в его жизни.

Я кое-как нашёл в себе силы улыбнуться.

— Не боись, Степан. Прорвёмся.

Потому что иначе никак.

***

Накануне отъезда из Москвы пал на землю первый снег. Боярин Скопин-Шуйский лишь несколько дней назад поднялся с постели после подхваченной хвори, и сразу велел собираться в путь. Не миновала хвороба и его людей: из десятка прибывших с боярином уберёгшихся не было вовсе, а троих и хоронить пришлось.

Ранним утром, чуть занялся рассвет, боярин, лицом бледный и осунувшийся, стоял посреди двора в Стрелецкой слободе, и соображал: все ли сделано, не забыто ли чего? Одет он был по-простому, по-походному. Богатые одежды, в которых ходил на поклон к государю, были уложены уже в одну из телег плотным свёртком, да там и будут оставаться до самого Пскова.

Раздался стук конских копыт, и боярин обернулся. По улице приближался к нему Хворостинин. Подъехав, Дмитрий Иванович остановил коня, и ловким для своего возраста движением спешился.

Он подошёл к Скопину-Шуйскому.

— Попрощаться вот на дорогу заехал, — объяснил Дмитрий Иванович.

Скопин-Шуйский в ответ слабо улыбнулся.

— Как прознал?

— А голова донёс. Боярин, мол, только оклемался, а уже отбыть мыслит.

Дмитрий Иванович внимательно посмотрел на Скопина-Шуйского.

— В домовину краше кладут. Обождал бы седмицу. А ну как лихорадка в дороге вернётся? Да и дороги не встали ещё толком.

Скопин-Шуйский поморщился и отмахнулся.

— Чего ждать? Я к земле да костру привычен. На свежем воздухе быстрее в силу войду, чем в душных палатах.

— "...привычен...", — передразнил его Хворостинин. — Ты-то привычен, а люди?

Скопин-Шуйский промолчал. В самом деле, самым ценным грузом в его обозе нынче были не соль и зерно, а люди: два десятка мастеров, собранных по всей Москве и гораздых в строительстве крепостей и укреплений. Им предстояло за зиму сделать стены Пскова неприступными. Сразу после приёма боярин направил во Псков гонцов с приказом собирать и готовить камень да дерево. Ох, не за тем первый наместник ехал кланяться государю, да уж хоть так...

Хворостинин стянул с головы меховую шапку, вытер ладонью красное лицо. Видно было, что он хочет что-то сказать, но не решается. Наконец он тяжело вздохнул, и произнёс осторожно:

— Вот ещё что... Борис Фёдорович нынче пороху велел выделить. Триста пудов.

Скопин-Шуйский посмотрел на старшего товарища искоса и холодно ответил:

— Откуда щедрость такая? Подкупить меня хочешь, Дмитрий Иванович?

— Чего подкупить, чего подкупить-то?! — возмутился Хворостинин.

— Сам знаешь, не люб мне твой Годунов.

— Люб, не люб, а триста пудов на дороге не валяются.

Боярин засмеялся — но не весело, а тяжело, безнадёжно.

— Тут твоя правда, Дмитрий Иванович. Не в моём положении нос воротить, нынче у любого помощь приму, Господи, помилуй... А только если ждёшь, что в ножки ему кланяться стану — так не бывать тому.

— Слыхал, царевич с тобой просился? — спросил после паузы Хворостинин, глядя куда-то в сторону, на стрелецкие избы.

— Было дело. Поеду, говорит, с тобой, боярин, Псков оборонять.

— А ты?

— А что я? Отказал, вестимо. Так-то оно хорошо, конечно, рядом с царевичем люд бодрее воевать станет. А ну как ядро какое шальное прилетит, или пуля?

Хворостинин кивнул.

— Верно мыслишь. Государь наш, храни его Господи, в годах изрядно, случись чего, наследнику рядом быть пристало.

Перекрестились оба, да помянули шёпотом святых, прося для государя крепкого здравия и долгих лет, хотя оба видели, в каком состоянии находится царь, и оба всё понимали.

— А вот скажи, Дмитрий Иванович, — спокойно и даже как-то равнодушно спросил Скопин-Шуйский. — Ежели все же случится чего, ты за наследника встанешь, али за Годунова?

Хворостинин отпрянул назад, глянул на боярина звериным взглядом.

— Что несёшь, боярин?! В измене меня подозреваешь?! Да ты... Да я....!

Скопин-Шуйский пожал плечами и усмехнулся.

— Не прими за обиду, Дмитрий Иванович. Сам видишь, время нынче неспокойное, никому верить нельзя. А Годунов тебе почести оказал, про то всем ведомо.

— Ты что же, боярин, думаешь, я за землю да золото присягу государеву предам?!

Хворостинин говорил быстро, с искренним возмущением, словно оправдывался, застигнутый на месте преступления, хотя Скопин-Шуйский был прав. Несмотря на долги годы службы и воинские успехи, Дмитрий Иванович получал от государя в благодарность лишь одну золотую монету. Годунов же, приблизившись к Иоанну Васильевичу, выбил для Дмитрия Ивановича пост первого воеводы передового полка, а вскорости обещал поставить и вовсе первым воеводой не куда-нибудь, а в сам Новгород. Хоть и стояла на указе печать государева, всем было доподлинно известно, кто стоял за продвижением Хворостинина.

— Не серчай, Дмитрий Иванович. Не сомневаюсь в верности твоей. Это голова моя от хворобы нынче дурная ещё, — спокойно произнёс Скопин-Шуйский.

Дмитрий Иванович сердито пыхтел, набычившись, лицо его покраснело.

— С огнём играешь, молодой боярин... Из уважения к отцу твоему только не стану нынче тебе выказывать. А то бы...

Он подышал, успокаиваясь, и добавил:

— Не там врага ищешь, боярин. Враг у нас нынче один, на город твой нацелился. Обоз с порохом следом направлю, как дороги прочно встанут. Погреба готовь, к Рождеству будут.

Скопин-Шуйский покачал головой.

— К Рождеству вряд ли, Дмитрий Иванович. Крюк больно большой придётся на восток делать.

Оба уже знали принесённую гонцами три седмицы назад горькую весть: Великие Луки, несмотря на все чаяния и мужество защитников, не смогли выстоять, и пали под напором польского войска. Изрядно сточив зубы о стены крепости, обозлённые поляки попросту спалили городок дотла, и вырезали всё население, включая женщин, стариков и детей. Но напоследок гордая крепость нанесла удар супостату: огонь, добравшись до пороховых погребов, похоронил несколько сотен захватчиков, рыскавших в поисках добычи. Надежду давало лишь то, что после Лук Баторий, как и предполагал Хворостинин, не двинулся с наскоку дальше, а встал лагерем, готовясь к зимовке перед наступлением на Псков. Отдельные отряды поляков, впрочем, заходили на восток, создавая угрозу обозам, идущим из Москвы.

— Не дурак, разберусь, — проворчал Дмитрий Иванович. — А всё же обождал бы. Негоже сейчас обозы тяжелые гнать, засядут в грязи. Сам с людьми поезжай, коли уж неймётся, пусть работать начнут, а припасы я позже направлю. Покуда присмотрю, чтобы не растащили да не попортили.

Молодой боярин улыбнулся и поклонился.

— Вот за это спасибо тебе, Дмитрий Иванович.

Он задумался, не сказать ли Хворостинину об опасениях царевича, раз уж такой честный разговор сложился, но не решился. Не поверит старый воевода, больно уж многим Годунову обязан.

— А присмотри ещё за царевичем Иваном. Горяч он больно, как бы беды на себя не навлёк. А кроме тебя, не знаю, кому и довериться. Бояре думные только о себе пекутся, выгоды ищут.

Дмитрий Иванович подозрительно нахмурился.

— Знаешь чего? Говори, коли так, не темни.

— Да нет, просто сердце за него неспокойно.

Хворостинин тяжело вздохнул.

— Ох уж... Ей-богу, в честном бою мечом махать проще. А тут только и думай, кто чего сказал, да как посмотрел.... Когда отбывать думаешь?

Скопин-Шуйский глянул на рассветное небо, край которого над крышами стрелецких изб занимался алой зарёй.

— Да вот пора бы уже, думаю. Кони готовы, телеги собраны. Нечего тянуть.

— Ну, коли так... В добрый путь, боярин. Храни тебя Господь.

Хворостинин помедлил мгновение, а затем крепко сгрёб молодого товарища в охапку, и похлопал по спине.

— Даст Бог, свидимся ещё.

Скопин-Шуйский усмехнулся и кивнул.

— Непременно свидимся, Дмитрий Иванович. С Божьей помощью выстоим. Не бывать Пскову под поляками. Слово даю.