Бессмертие не приговор.

Повторяй себе это каждый раз, детка, когда умирает твой смертный возлюбленный. Когда уходит за радугу твой еще совсем крошечный кот. Когда увядает дурацкий цветок в горшке. Не приговор, но постоянное разочарование.

Сначала ты думаешь, будто вечная жизнь это вечное развитие и познание мира, ждешь, что преисполнишься всеми знаниями вселенной, и равных тебе не будет. На самом деле всё, что ты чувствуешь, это как ты тупеешь с каждым новым столетием.

Поди догони это развивающееся человечество, ещё вчера они не умели писать, а сегодня летают в небо и болтают друг с другом, глядя глаза в глаза, но находясь при этом на разных концах Земли.

А ты тупеешь и лишаешься чувств. Первый уход смертного друга это страшный удар. Сотый – всё ещё больно, но ты уже давно знаешь, как это будет. Потом уже не торопишься заводить знакомства – для них это целая жизнь, а для тебя как пятиминутная серия телесериала, не успеваешь втянуться, как всё кончается, и никакие тысячи прожитых лет не помогают принять утрату.

К черту, всех к черту. Надоело.

Но спасибо человечеству за Нетфликс.

Девочке было четырнадцать лет, одиннадцать месяцев и семь дней. Ей нравилось отсчитывать свой возраст именно так, пока она еще не превратилась в совершеннолетнюю старуху с этой их унылой взрослой жизнью, обязательствами, замужеством и прочей серьезной чушью. Несерьезная чушь ровесников её, правда, тоже не увлекала. Не то чтобы девочка была зазнайкой, развитой не по годам, подростки в свои компании её просто не принимали. Не больно-то и хотелось.

Девочке пришлось переехать в Москву к матери после того, как её бабка отдала богу душу. Прошло уже два года этой новой жизни, один в один похожей на старую, только возраст нетрезвых гостей стал чуть меньше. Зато число их прибавилось, ежедневными стали пьяные посиделки, а места, где девочка могла побыть в тишине и одиночестве, не осталось. Иногда девочка даже думала, не сдаться ли ей в детдом и хоть изредка спать в собственной постели без страха, что посреди ночи на нее навалится очередное пьяное тело. Но мать и бабка запугивали её органами опеки, жуткими подростками и дедовщиной приютов, так что всё, что оставалось девочке – это терпеть.

Друзей у неё тоже не было. Девочку перевели в новую школу в тот самый мерзкий период взросления, когда дети уже сбиваются в стаи и с готовностью травят любого, кто хоть сколько-нибудь на них не похож. Особенно чужака. Особенно слабого. Добавить в этот коктейль отсутствие денег, дорогой одежды и гаджетов, и вот уже его можно поджечь и бросить в толпу. Иногда – в тайне – девочке этого очень хотелось.

Её звали Лёля.

"Как крысу моей двоюродной тётки", – ляпнула её новая одноклассница, и все засмеялись. Так и звали потом всем классом девочку нищей крысой, упиваясь собственным превосходством. Те же, кто не подыгрывал стае, считали Лёлю слишком тупой для их маленького сообщества высокодуховных и обходили её стороной. Так девочка осталась одна.

Лёля привыкла. Бесконечные гости бабки и матери научили её сливаться со стенами и не попадаться никому на глаза, быть незаметной и тихой мышкой. Крыской. Не важно.

Был вечер пятницы. Друзья матери уже стягивались в квартиру для бурных проводов рабочей недели, как будто хоть кто-то из них усердно работал. Лёля тихонько выскользнула из дома и устроилась во дворе на качелях. Майский вечер был томным и жарким, солнце обещало греть до ночи, и дотемна можно было не беспокоиться о ночлеге. Потом девочка переберется в подъезд, а ближе к утру, если повезет, и мамины друзья разойдутся, то и в квартире можно будет доспать. А если нет – всегда есть открытый чердак, его Лёля освоила в первые же пару дней переезда.

Из открытых окон во двор стекались запахи чужих ужинов, верхние ноты жареного лука, картошки и мяса, ноты сердца тушеной капусты со шлейфом из курицы гриль. Никакие цветущие яблони или дым сигарет не могли перебить этот изысканный аромат для девочки, последний раз евшей утром в школьной столовой. Лёля закрывала глаза и представляла себя в ресторане, где ей как в кино одно блюдо подают за другим, одно вкуснее другого. Склоняются официанты в белых фартуках, заботливо спрашивая, всё ли нравится гостье, и чего бы ещё ей хотелось. Ещё Лёле хотелось бы торт. Но её глаза открывались в разморенный майский двор, исчезали добрые официанты, тарелки с едой, и не было абсолютно никакого торта, оставалось одно только разочарование.

В ленивые гастрономические грезы девочки ворвался кошачий мяв. Лёля не сразу сообразила, что кот, в отличие от всего воображенного ею, был вполне настоящим. Рыжий, толстый и явно немолодой, кот спрятался за железную урну. Прижимался к земле и боязливо оглядывался по сторонам, пытаясь понять, из какого вывалился окна. По двору тем временем гуляли медленные летние люди с собаками, пугающими оконного прыгуна и не дающими сообразить, в какой стороне его дом. Кот растерянно крутил головой и мяукал тонко, отрывисто, будто звал свою кошачью мать, но она не приходила. Девочке это было знакомо.

Лёля любила животных, по умолчанию считая их лучше людей. Но бездомных любила особенно, находя в них что-то слишком близкое и понятное.

Девочка медленно подошла к коту и опустилась на землю с ним рядом, стараясь не напугать. Протянула руку. Кот понюхал ладонь и уставился на девочку круглыми желтыми глазами. Немая сцена затягивалась, и тут Лёле показалось, что она видела именно этого кота в окне их соседки, как раз такого огромного, рыжего, гревшего на солнце бока. Соседку она не знала и никогда лично не видела, хоть они и жили дверь в дверь. Но замечала тень её силуэта в окнах так же, как и её котов. Похоже, она была эталонной старой затворницей из баек про сорок кошек, возможно невменяемой и сумасшедшей. Но как бы то ни было, коту требовалось помочь.

– Давай вернем тебя домой.

Лёля взяла толстяка на руки, тяжелого, мягкого и очень теплого. Прижала его к себе, впитывая живое тепло, представляя, что это её собственный кот. Чувство было очень приятным, и ей хотелось бы простоять так до темноты, просто вобнимку с котом. Но Лёля поднялась на ноги и отправилась в знакомый подъезд. Главное не попасться на глаза ни матери, ни её нетрезвым приятелям.

Перед дверью девочка снова замешкалась. Ей стало казаться, что, как только соседка увидит кота в чужих руках, она устроит скандал, обвинит её в краже, и тогда придётся объясняться перед пьяной матерью. Возможно уворачиваться от затрещин. Она перевела дух, стараясь отогнать эти мысли, и всё-таки позвонила в звонок.

Дверь распахнулась как будто ещё до того, как Лёля отняла палец от кнопки. Кот заёрзал у неё на руках, вывернулся, спрыгнул и тут же скрылся в квартире. Лёля уже открыла рот для заготовленного "здрасьте", но за дверью никого не было, только темнота, шорохи… и сносящий с ног аромат горячих блинов. Голодный желудок сжался и отчаянно заурчал, так громко, что его могли бы услышать с самого верхнего этажа. И точно услышали в глубине открытой квартиры.

– Ну что ты стоишь, улицу греешь, давай заходи! – донесся из темноты командный старческий голос.

Прежде чем Лёля успела сообразить, ноги уже внесли её в квартиру. Дверь захлопнулась сама собой, а мимо девочки юркнули две серые тени, мазнув её голые щиколотки шерстяными боками.

Как только дверь закрылась, стало понятно, что темнота в квартире скорее была полумраком. В глубине виднелся желтый электрический отблеск, и поскольку аромат блинов исходил оттуда же, Лёля пошла на свет.

Коридор был плотно заставлен коробками и стеллажами, с полок выпирали и свешивались, цепляясь за одежду, пучки засушенных трав, углы книг, какие-то посудины и вовсе не опознаваемые в тусклом свете предметы. Отовсюду слышались шорохи, будто за стеллажами пряталось целое семейство мышей. Девочка так сосредоточилась на том, чтобы пройти осторожно и ничего не задеть, что не заметила, как добралась до входа на кухню. Лицо обдало жаром плиты и шипящей сковородки, запах ванили и блинного теста окружил Лёлю и немедленно впитался ей в волосы. А следом она заметила хозяйку квартиры.

Невысокая и очень худая старушка в длинном оранжевом балахоне из тех, что продают в индийских лавках. Подпоясанная сразу несколькими цветными ремнями и фартуком поверх, она суетилась на свободном пятачке кухни, ловко перекидывая свежеиспеченные блины в высокую стопку и заливая в сковороду новую порцию теста. Лёля завороженно смотрела, как старушка раскатывает его тонким слоем, переворачивает, как блин покрывается кружевной сеткой румянца и отправляется к таким же горячим собратьям.

– Сядь там, ну… Там вон есть стул.

Не обернувшись, хозяйка махнула рукой в дальний угол, где из-за стола и ящиков с тыквой и луком действительно выглядывал стул. Пока Лёля пробиралась к нему, с сидения, уступая нагретое место, спрыгнул недовольный кот. Не рыжий прыгун, а другой, серо-полосатый и не толстый, но более крупный. Он скользнул под ноги хозяйке и тут же исчез в мельтешении её цветного подола.

– Ты, значит, рыжего принесла? Вот он балбес, конечно, сам гулять никогда не выходит, а тут вывалился… Ты как поняла, куда его нужно нести?

Старушка так резко обернулась на Лёлю, что та подпрыгнула прямо на стуле.

– Я… я в окне у вас его видела.

Девочка смутилась и сжалась, надеясь стать невидимкой.

– Значит, в окне…

Старушка вернулась к блинам, плошки в её руках будто бы танцевали.

– Там на столе варенье смородиновое и сгущёнка, блины сами себя не съедят.

Пока Лёля боролась со стеснением, на стол запрыгнул третий кот, мелкий кошачий подросток, белый в рыжих подпалинах. Он уверенно сунул морду в миску сгущенки, не оставляя девочке выбора. За ним к столу начали стягиваться другие местные жители: две серые кошечки, уже знакомый рыжий толстяк, старая, невероятно лохматая белая кошка с обрубленным хвостом, ткнувшаяся Лёле в ноги, и черный котенок с мордочкой, неестественно скошенной набок.

Старушка сняла со сковороды последний блин, свернула его и еще горячим сунула себе в рот. Плюхнулась на табурет, который стремительно вытащила откуда-то из глубин подстолья, раскинула подол платья по полу. Когда кошки её окружили, старушка привычным движением нарвала блин на кусочки и вложила по одному в каждый открытый рот.

Отрывистым цоканьем женщина призвала зазевавшихся животных к столу, и пока Лёля гадала, сколько еще кошек здесь может скрываться, по платью старушки на стол взобрались три пятнистые крысы. С абсолютно невозмутимым лицом старушка выдала им по кусочку блина, а последний, самый большой, протянула куда-то в угол кухни, где бесформенной грудой лежала не то старая белая шуба, не то покрывало, изрядно побитое временем.

Покрывало зашевелилось, учуяв кусок, заворочалось и подняло огромную лохматую собачью голову. Слепо ткнулось в руку хозяйки, слизало блин и вернулось в прежнее состояние мятой шубы.

Лёля на всё это представление смотрела широко распахнутыми глазами. Изумленная и перепуганная, есть она так и не начала.

– Тебе я тоже должна прямо в рот кусок положить?

Старушка по-птичьи склонила голову на бок и уставилась на Лёлю.

– Ты соседка моя, так?

– Так. Простите…

Девочка потупилась, наконец поборола неловкость и взяла из тающей стопки румяный блин. Ей ужасно хотелось есть, но всё вокруг было настолько странным и страшным, что руки не слушались. Однако стоило сделать первый укус, и она поняла, что не сможет остановиться, пока тарелка не опустеет. Даже если за последние крошки ей придётся драться с котами.

Пока стопка блинов уменьшалась, старушка изучала свою нелепую гостью. Совсем ребенок, соседская девочка, которая во дворе бывает чаще, чем дома. Растрепанные русые волосы, светлые глаза в поллица, болезненно бледная тонкая кожа, на которой румянец казался особенно ярким и проступал пятнами от любого волнения. Узкие плечи и тонкие руки обгорели на солнце, худые коленки все в ссадинах и синяках. Последним штрихом к образу беспризорницы стали заношенные майка и шорты, не хватило только таблички с просьбой о помощи голодающим.

– Не боишься моих зверей?

Старушка почесала одну из крыс под подбородком, и та незамедлительно взобралась по её руке на плечо.

Лёля впервые улыбнулась, вытирая рукой перепачканные вареньем губы. И поняла, что ей больше не страшно.

– Чего их бояться? Звери классные. Даже крысы вот, у вас они милые. Пушистые, толстенькие.

Вторая крыса подобралась ближе к Лёле и внимательно принюхалась к её рукам, давая себя погладить.

– Животные лучше людей. Я поэтому и кота принесла вам, его же нельзя было оставить на улице. Он так плакал…

– Ты плакал, мой мальчик.

Старушка опустила руку под стол и нащупала бочок рыжего прыгуна, спрятавшегося в ящике среди тыкв.

– Я только не поняла, сколько у вас всего кошек, – смущенно улыбнулась девочка.

Белый кот, вылакавший всю сгущенку и отдыхавший прямо там на столе между тарелок и банок, непонимающе на неё посмотрел. Вот дурёха, считать не умеет?

– Да я и сама путаюсь. Кошачий поток непредсказуем, моя дорогая. Кто-то приходит, кто-то уходит за радугу. Вот новенький у нас, например – это Косой, – старушка кивнула на пригревшегося у плиты чёрного котёнка, – он прибился к дверям месяц назад. Его перекосило, видимо, при рождении, и никто такого не хотел себе брать. А у меня семья большая, всем рады…

Котёнок выглядел вполне довольным, сопел и жмурился от тепла ещё не остывшей кухни и явно не планировал менять место жительства.

– А там в углу у вас кто? – набравшись смелости, спросила Лёля. Живая мятая шуба с собачьей головой не давала ей покоя.

– О…

Старушка встала из-за стола и потянулась к груде белого меха, опустилась рядом с ней на пол. Груда снова подняла голову, но только чтобы переложить её на колени хозяйке.

– Это Марфа. Она собака, если у тебя есть сомнения в её видовой принадлежности. Самая лучшая собака на свете.

Женщина запустила сухие тонкие пальцы в спутанную шерсть и принялась бережно прочесывать. Марфа шумно вздохнула.

– Она не то чтобы живчик. Боюсь, что скоро её дни подойдут к концу, и, честно говоря, не знаю, что буду делать, когда это случится…

Лёля не совсем поняла старушку, но тоска, с которой та произнесла последнюю фразу, пронзила девочке сердце.

– Что с ней? Она болеет?

– О, милая… Да, это ужасная болезнь, от которой никто так и не придумал лекарства. Её поразило время…

Старушка крепко обняла сопящую собаку, спрятав лицо в её шерсти.

– Ничего нельзя сделать? Есть же ветеринарки, таблетки… Давайте покажем её врачу!

Женщина подняла глаза на Лёлю, пытаясь отыскать среди детской наивности хотя бы тень сарказма, но быстро убедилась в абсолютной чистоте Лёлиных мыслей. Девочка не понимала.

– Нет такого врача на этом свете, милая.

Старушка вскочила на ноги и схватила Лёлю за руку.

– А хочешь, познакомлю тебя с другими жильцами квартиры?

И потащила её прочь с кухни, не дожидаясь ответа.

В смежной комнате света было совсем мало, и исходил он от двух огромных аквариумов у стены. В них проживали змеи: два серых ужика, которых по виду Лёля еще смогла опознать, и две более крупные, красивые и пугающие, черная и белая, отселенные в отдельный аквариум.

Рептилии не обратили на девочку никакого внимания. Они покоились на извилистых корягах и замшелых камнях внутри стеклянного дома, сытые и довольные.

– Хочешь их погладить? Они ничего тебе не сделают.

Старушка протянула руку к чёрной змее, та подняла голову с блестящими круглыми глазками и невесомо коснулась пальцев кончиком носа.

– Ну кроме вот этой. Её зовут Навь, и её укус тебе не понравится.

Лёля предпочла воздержаться. Её больше взволновало другое:

– А как же крысы? Если змеи сбегут из аквариума, они крыс не съедят?

– В этом доме, милая, звери гораздо умнее людей. Они научились жить мирно.

– Завидую…

Лёля тут же вспомнила о бушующей где-то за стенами пьянке, и миром там как обычно даже не пахло. Но раз уж вспомнила, Лёля решила, что уже загостилась, и ей пора бы домой. Или на чердак.

– Вы извините, что отвлекаю вас тут, я пойду. Мне пора… – девочка спрятала глаза и направилась было к выходу. – И спасибо за блины!

– Милая, ты заходи, если что.

Старушка не стала её останавливать, она замерла возле аквариумов, молча прикрыв глаза. Чёрная змея лентой струилась вверх по её плечу.

Лёля бросила взгляд на ленивых кошек и белый мех Марфы, протиснулась сквозь стеллажи коридора и вышла за дверь.

Не прошло и двух часов, как в квартире старушки снова раздался звонок.

В этот раз она открыла сама, ничуть не удивившись пришедшей.

– Проходи, детка. Я постелю тебе в комнате. Зовут тебя как?

Лёле хватило пары секунд у дверей маминой квартиры, чтобы понять – её там никто не ждёт. Изнутри доносились крики и громкая музыка, звон стекла, кто-то пел, кто-то дрался. Заходить и проверять не хотелось.

Девочка постояла, уткнувшись лбом в холодное железо двери и замедляя дыхание, чтобы успокоить тревогу. Не помогло. Вздохнув, она поднялась на последний этаж под самую крышу и к ужасу своему увидела чердак опечатанным и запертым на замок. Как же некстати…

Однако подоконники ещё никто не сумел запереть. Лёля приземлилась у окна рядом с полуживым кактусом, никогда не видавшим полива и из всех удобрений познавшим только окурки.

Двор сверху казался игрушечным и не таким запущенным, каким был на деле. Пышные цветущие яблони скрывали большую часть непотребства – облезлые лавки с нетрезвыми местными жителями, грязные урны, разбитый асфальт. Сверху и в полумраке всё выглядело чище и лучше.

А Лёлю нестерпимо тянуло вернуться в квартиру соседки. Что-то было до того приятное и спокойное среди этих тесных стен и мохнатых боков, что хотелось ощутить это снова.

Около часа Лёля пыталась бороться с собой, убеждая, что навязываться посторонним неприлично до жути. И ещё более жутко признаться, что твою мать нисколько не интересует, где ты и с кем ты, лишь бы пить не мешала.

Её не оставляла мысль, что слова "Семья большая, всем рады" относилась не только к котятам.

– Лёля. То есть, Оля, но все зовут меня Лёля.

Девочка всё ещё переминалась в дверях, хотя хозяйка уже прошла вглубь квартиры, едва заметно дернувшись от звука знакомого имени.

Тут ей навстречу вывалился хорошо знакомый рыжий прыгун, отерся о её ноги и буквально втолкнул гостью в прихожую, разве что дверь за ней не закрыл. Лёля выдохнула с облегчением, словно кот принял решение за неё.

– Бабушка, а вас как зовут?

Только сейчас до неё дошло, что она до сих пор не спросила имя соседки.

– Зови меня бабушкой, милая, так всем будет проще, – старушка с чайником в руках показалась из кухни. – Сейчас я напою тебя чаем, а ты мне расскажешь, отчего ночуешь на чердаках.

Что-то такое звучало в голосе милой женщины, вроде бы и не строгое, и не пугающее, но перечить ей не хотелось.

Чай был терпким, наполненным запахом трав и мёда, успокаивал и убаюкивал. С первых глотков Лёля почувствовала себя словно под одеялом, расслабленной, тёплой, и слова сами полились из неё.

Она рассказала о маме, о бабушке, об их бесконечных загулах. О том, что в маминой квартире для неё нет угла, и ночевать на чердаке бывало гораздо приятнее, чем забившись между плитой и раковиной на кухне. Рассказала и о том, как всё время чувствует себя чужой и ненужной, как дети в новой школе смеются над ней, а бывшие одноклассники не вспоминают. И насколько она чувствует себя одинокой.

– И вот я смотрю, знаете, на рекламу йогуртов с счастливыми людьми за столом, и думаю, почему у меня не такая семья? За что у меня не такая семья, понимаете?

Старушка подливала ей чай и рассеянно кивала. Она понимала.

– Когда-то у меня тоже была семья, детка. Большая семья, братья и сёстры… Но все давным давно потерялись, и вот я тоже одна. Но, – старушка обвела руками комнату, – у меня есть все эти шерстяные ребята, теперь они мне семья.

– А он все… как это? Найдёныши?

– Многие. Рыжий, которого ты принесла, например. Я нашла его вот таким крошкой, – старушка сложила горстью свои маленькие ладони. – На помойке. Услышала писк в мусорном баке, откопала шевелящийся пакет, ну и вот… Жаль, кроме него там некого было спасать, – совсем тихо пробормотала она.

Разморенная Лёля не обратила внимания.

– Кого-то выбросили в подъезде или во дворе совсем малышом, кого-то пришлось отбивать у жестоких детей, кто-то сам пришел, а еще были такие, кого мои постояльцы принесли невесть откуда в зубах.

Лёля уже клевала носом, поглаживая уютно устроившуюся на коленях пятнистую крысу. Белая в рыжих подпалинах шубка казалась мягкой как шелк. Девочка бы никогда не подумала, что грызуны могут быть такими приятными.

– И крысы тоже были бездомными?

– Ну что ты, милая, пасюки совсем не такие, они серые и большие, гораздо крупнее моих. А этих матрешек я получила в подарок, забрав из зоомагазина старую толстую крысу. Она жила там с молодыми крысятами, у которых еще были шансы найти хозяев, в отличие нее – с вытертой шкурой, залысинами и гнутым хвостом. Спустя пару недель оказалось, что она не толстая, а беременная, а потом появились матрешки. Хотя, толстой она тоже была.

– А сама она где? – сквозь сон спросила Лёля, почесывая крысий загривок.

– Грызуны мало живут, как их ни спасай…

Лёлина голова окончательно склонилась вниз, последние слова растворились в пуховой сонной перине. Девочке стало так тепло и спокойно, как не было уже очень давно.

Ноги во сне казались набитыми ватой, медленными и нелепыми, неспособными сделать ни шагу. Лёля обнаружила себя в густой непролазной чащобе. Колючие еловые ветки цепляли её за одежду и волосы, царапали руки, лезли в лицо. Ни дороги не было, ни тропинки. Девочка едва пробиралась сквозь заросли, опавшие хвойные иглы и спутанные корни кололи ей ноги.

Темнота ощущалась едва ли не осязаемой и густой. Сквозь неё в сознание девочки прорывались шорохи и тихие шепотки, неразборчивые голоса, сливающиеся в белый шум.

Лёля видела свои бледные руки, раздвигающие ветки одну за другой, но ни входа не было видно, ни выхода. Страха она не чувствовала, но тягучая безысходность охватывала её всё больше и больше, кровь стучала в ушах.

Ни входа.

Ни выхода.

Ни вдоха.

Ни выдоха.

От теплого прикосновения к лицу Лёля вздрогнула и проснулась. Рядом с ней на подушке лежал рыжий кот, уже хорошо ей знакомый. Он ткнулся маленьким носом ей в щёку и успокаивающе замурчал. Обрывки странного сна ещё мелькали где-то на периферии сознания, но девочка прижалась лицом к горячему кошачьему боку и вновь провалилась в сон.

На этот раз без сновидений.

Лёля давно так не высыпалась. Она открыла глаза в тишине и спокойствии полутемной маленькой комнаты. От подушек пахло свежими травами, мягкое одеяло окутало её коконом, под боком спал кот. Сквозь сомкнутые шторы пробивался узкий луч солнца, струящийся по застеленному коврами полу.

Пару минут девочка возвращалась в сознание, вспоминая, где она, и почему ей здесь так хорошо. Рядом Рыжий, а значит, она всё ещё в гостях у бабули-соседки, хотя совершенно не помнит, как оказалась в кровати. Последним её воспоминанием были кухня и чай.

Лёля села, не торопясь выбираться из одеяла, взъерошила и без того спутанные тонкие волосы и осмотрелась.

В комнатке, куда едва помещалась кровать, все стены были заставлены стеллажами, на полках толпились разномастные ящики и горшки. Там были цветы в разгаре цветения, ползучие лианы, растения с листьями самых разных форм и оттенков, карликовые деревья и только набирающая силу рассада. Возле окна с большой перекладины рядами свисали брызжущие зеленым кашпо, за шторами, вероятно, тоже скрывались горшки, но плотная ткань не давала разглядеть даже их очертаний.

Кот проснулся, потянулся всем толстеньким телом, широко зевнул и, спрыгнув с кровати, неспешно направился из комнаты вон. Лёля проводила его взглядом, и тут среди ящиков с чем-то, отдаленно напоминающим розы, она разглядела часы. Половина девятого.

Половина девятого!

Суббота, физика первым уроком, она всё проспала.

Девочка выскочила из одеяла и заметалась по комнатке, насколько ей позволяло свободное место. Всё проспала, совсем всё, опять ей влетит.

Первым делом конечно надо бы попрощаться с соседкой и поблагодарить. Но в квартире стояла тишина, и кажется, бабушка ещё не проснулась. Лёля решила не будить добрую женщину, осторожно вышла из комнаты, просочилась по темному коридору к выходу и выскочила за дверь. Позже скажет спасибо. Сейчас самое сложное – незаметно зайти домой, переодеться и забрать школьную сумку.

Пара шагов до квартиры, и вот Лёля снова стоит перед старой дверью, прислушиваясь к звукам внутри. Кажется, тихо, либо все разошлись ещё ночью, либо спят, кто где упал.

Тихо-тихо, почти неслышно, девочка повернула ключ в замке. Алкогольные пары сбивали с ног прямо с порога и опьянеть можно было, просто оставшись в дверях. Проблема заключалась в том, что Лёле нужно было войти.

Прямо напротив входа располагалась дверь в ванную. Был маленький шанс, что внутри найдется пара свежестиранных вещей, пусть непросохших и полусырых, и дальше идти не придется. Лёля потянула дверь на себя.

Заперто. Видимо, кто-то в ночи отправился в ванную, заперся внутри и заснул. Прощайте, мечты о свежей одежде. И кроме того, это значило, что у девочки были все шансы наступить в полумраке во что-нибудь малоприятное.

Крохотный коридорчик в три шага завершался входом в единственную комнату, Лёля осторожно прокралась к краю стены и заглянула внутрь.

Мамины гости спали где придется, в самых экзотических позах. Кажется, не всех она знала по именам, но хотя бы раз точно видела раньше. Дядя Андрей, местный электрик, спал на полу возле дивана, зажав в руках пустую бутылку. Свесив руку ему на лицо, на диване лежал его старый друг дядя Игорь. Посреди комнаты, обняв ножку стола, заснул третий мужчина, опознать которого Лёля не смогла, да и не очень хотела. Она искала глазами маму.

Откуда-то справа раздался внезапный всхрап, заставивший девочку подскочить. В проходе из комнаты в кухню, не замеченный ею ранее, распластался мамин любовник Олег, всё время требующий называть его папой. Он привалился к кухонной двери, сложил голову на смятый вязаный коврик и, кажется, помочился под себя. Или, в лучшем случае, пролил водку где-то в районе собственных брюк. Хотя в последнее верилось мало.

Стараясь не приближаться, Лёля вытянула шею, пытаясь разглядеть, кто находился на кухне. Сидя за столом, уронив голову на руки, спала мамина собутыльница Света, старая стерва, каждый раз сдающая матери Лёлины путешествия на чердак. Приятных людей в этой компании найти было сложно.

И вот наконец девочка увидела маму. Она заснула сидя, подперев спиной плиту, голову свесив на грудь. Рядом лежал стакан с разлившимся содержимым и недоеденный бутерброд. Видимо, женщины до последнего обсуждали на кухне дела государственной важности, так и заснули.

Лёля смотрела на мать без злости и жалости, почти не ощущая обиды. Она чувствовала угнетающую пустоту, как будто мама была чёрной дырой, высасывающей Лёлину жизнь.

Терять здесь время больше не было надобности. Лёля осторожно прокралась к шкафу мимо лежащих мужчин, наугад схватила с полки пару вещей и так же крадучись направилась к выходу. Но не успела.

– Эээ, слышь, малая!..

Олег очнулся, как зомби пополз по полу прямо на Лёлю, и пока она зазевалась, схватил её огромной липкой рукой за лодыжку. Девочка вскрикнула, попыталась стряхнуть пьяницу, но сил не хватало. Вдруг Олег дёрнулся, взвыл, разжал хватку и затряс рукой в воздухе. Лёле показалось, где-то чуть выше его запястья болталась маленькая серая тень, будто крыса. Но всматриваться было некогда, она выскочила в прихожую, выдернула свою школьную сумку со стойки для обуви, где никто никогда её не искал, и была такова. Переоденется в подъезде, и наверное даже в чужом.

Дослушав удаляющийся топот и хлопнувшую подъездную дверь, старушка скрылась в тенях квартиры. Она прошла по коридору, перебирая в пальцах резные бусы на нитке, задумчиво щелкая языком.

На кухонном столе сидела одна из маленьких крысок и отчаянно чихала, как будто отплёвывалась, едва успевая между чиханием умывать мордочку.

Старушка достала из корзины на окне спелую жёлтую грушу, отрезала внушительный кусок и выдала крысе, ласково почесав её мягкий загривок.

– Молодец, крошечка, заслужила. А вечером у нас будет настоящее большое веселье…

Крыса подхватила недоеденный кусок и с видом "я в этом не участвую" спрыгнула куда-то под стол. Её участие больше не требовалось.

Что старушка точно знала об алкоголиках, так это что один день точно не срок для запоя. Можно даже не сомневаться, что вчерашняя вечеринка в квартире маленькой соседки сегодня продолжится.

Алкоголиков она на дух не переносила.

Время близилось к вечеру, старушка прикинула, что её новая знакомая после школы вряд ли будет спешить в отчий дом, и значит, у неё как раз есть время нанести визит вежливости.

Дверной звонок под сухим старушечьим пальцем трезвонил добрых десять минут, пока Лёлина мама не соизволила всё же открыть.

Помятая полная женщина с отёкшим лицом, ей было чуть за сорок, но выглядела она сильно старше и совсем не свежо. На домашнем платье виднелись старые винные пятна.

– Ты кто?

– Лена, душа моя, не узнаешь? – старушка улыбнулась своей самой широкой улыбкой и показала припрятанную под полой халата бутылку.

Мутные глаза женщины не могли сфокусироваться на гостье, зато бутылку она разглядела мгновенно.

Ну конечно же, как она могла позабыть, это же эта… та самая… как её звали. Где-то она её уже видела, и наверняка пили вместе, да и какая разница?

Женщина жестом пригласила соседку войти, и сама удалилась в квартиру, сильно шатаясь.

Старушка всей душой ненавидела эти логовища. Смрадные, душные, пары алкоголя смешивались с запахами несвежих тел и их выделений, под потолком клубился дым сигарет, кислорода отчаянно не хватало, а грязь можно было лопатой соскребать с пола и стен. Преодолевая брезгливость, бабуля пробралась в самый дальний и темный угол, устроилась в кресле и принялась ждать.

Пьяницы стягивались в квартиру медленно и неотвратимо. Кто-то пришел под мухой заранее, кто-то был ещё трезв, и потому недоволен, кто-то распивался с хозяйкой на пороге, за встречу. Становилось шумно, гремели посудой, носили из кухни в комнату стаканы, тарелки, включали музыку и начали подпевать. Старушка ждала.

Наконец внимание гостей сосредоточилось на хозяйке квартиры. Она держала в руках стопку водки и радостно, насколько хватало сил, рассказывала о светлом будущем могучей страны, которое неотвратимо наступит в ближайшее время благодаря таким прекрасным людям, как её гости. Гости кивали, мычали и усилием воли останавливали наполненные рюмки у губ, выдерживая законы алкогольных приличий.

Старушка решила, что самое время начать.

Она едва слышно щелкнула языком, свет в комнате моргнул, качнулась люстра, и если бы пьяницы не галдели так громко, они бы расслышали холодящий кровь переливистый, тоненький смех. Но только старушка знала, к чему нужно было прислушаться.

Рука хозяйки квартиры с зажатой в ней рюмкой дернулась, словно её толкнули, по коже мазнула невесомая черная тень. Водка предательски расплескалась прямо хозяйке на грудь, в рюмке почти ничего не осталось. Женщина возмущенно окрикнула стоящую рядом подругу, началась перебранка, но быстро угасла, как только опустевшую рюмку наполнили вновь.

Старушка тепло улыбалась, замечая, как наполняют квартиру новые тени. Щелкала языком и легкими жестами направляла их к будущим жертвам.

Один за другим гости вскрикивали. Кого-то кольнули в бок, кого-то дернули за волосы, отдавили ногу, пуговицу оторвали. Всё началось с мелких и совсем незначительных пакостей, которые поначалу толком никто не заметил. Но нервы опьяненных людей не отличались стабильностью. Каждый новый тычок и затрещину они принимали всё ближе к сердцу и, не находя вредителя, предъявляли претензии к ближнему, любому, кого могли заподозрить.

Тычок, удар в глаз, крики, ругань, вот кто-то кубарем покатился по полу, опрокинув на себя стол со всей снедью.

Старушка всё ещё улыбалась, медитативно покачиваясь и следя за происходящим сквозь прикрытые веки.

Драку оборвал женский визг. Присутствующие уставились на подругу хозяйки, ещё недавно лупившую одного из мужчин кухонным полотенцем. Теперь она дрожащим пальцем тыкала в потолок и истерично скулила. Там задорно кружились пустые бутылки и рюмки, подскакивая вверх и вниз, сами по себе, влекомые невидимой силой.

– Чертовщина какая-то… – глухо сказал один из мужчин, на вид самый старший, и тотчас же невидимый поток подхватил его самого и подбросил вверх к бутылкам, рюмкам и люстре.

Тут завизжали все, и мужчины, и женщины, и, расталкивая друг друга, бросились к выходу. Дверь не поддалась, замок проворачивался без толку. Истерика нарастала.

Свет во всем доме начал мигать и гаснуть в такт крикам. Загрохотала мебель, с полок посыпались вещи, все телефоны разом взорвались жуткими сверлящими звуками.

Кто-то бросился к окнам, но они тоже не открывались. Брошенный в стекло стул разлетелся мелкими щепками, взлетевшими вверх к бутылкам и всё так же кружащемуся там с криками и мольбами о помощи старому пьянице.

Хозяйка побежала на кухню и вернулась оттуда с огромным ножом, так и встала посреди комнаты, дико вращая глазами и требуя немедленно всё прекратить. Но кому грозит, она не понимала.

Свет погас, погрузив квартиру в кромешный мрак, хотя за окном ещё только начинало темнеть.

Люди притихли. Жались по углам, застыли у двери, хозяйка опустила нож, и даже мужчина на потолке замолчал.

И тут в тишине снова раздался переливчатый смех, но уже не один, словно в комнате было три десятка маленьких безумных детей. И повсюду разом вспыхнули зелёные огоньки. Яркие, трепещущие, взмывающие пламенем вверх. Они находились везде, на полках, на стенах, у кого-то сидели на головах. Целая светомузыка кружила вверху стекло и невезучего пьяницу, кружила и хохотала, всё быстрее и громче.

Лёлина мама упала на колени и залилась слезами, отбросила нож. Никогда ещё никому из них не было так страшно.

Добрая старушка поднялась из кресла, из своего невидимого убежища. Степенно вышла на центр комнаты и остановилась, с блаженной улыбкой осматривая дело рук своих. Освещенная зелёными всполохами, маленькая и сухая как вербная веточка, посреди вакханалии она выглядела настолько жутко, что сам дьявол уступил бы ей место.

Она подняла руку и дёрнула зависшего под потолком мужчину за ногу, как за нитку воздушного шара. И расхохоталась.

Громко, жутко, утробно, раскинув руки. Как могла бы хохотать сама смерть. Вой зелёных огней слился с её голосом, и тем же пламенем вспыхнули её собственные глаза.

Всё, что могло взлететь, взлетело. Люди отрывались от пола, несомые чудовищной силой, всё вокруг грохотало, металось, билось о стены и рвалось в клочья.

В этот момент в замочной скважине повернулся ключ.

Лёля едва успела ко второму уроку. Мышкой проскочила на свою одинокую заднюю парту, никто не заметил ни её отсутствия, ни появления.

Вторым уроком была история, скучная пожилая учительница что-то монотонно бубнила под нос, ей этот урок был безразличен так же, как и всему классу. Лёля, прикрывшись учебником, уставилась в свой телефон.

Соцсети оставались для неё местом малоизученным и непонятным, она ни с кем не общалась и ничего не выкладывала. Да и что она могла выложить, фото двора с высоты чердака? Или новые синяки?

Но тем не менее она подписалась на пару ребят из своей прошлой школы в надежде не потерять с ними хотя бы мнимую связь. А из новой…

В целом нынешние одноклассники не были ей ни близки, ни приятны, никого из них ближе узнавать не хотелось. Но появился один человек, которого она выделила из толпы с первого взгляда. Иной. Не похожий.

Девушка из параллели. На год старше. Ивана.

У Лёли захватывало дух от одного её вида. Она одевалась как парень, стриглась как парень, говорила как парень, оставаясь при этом невозможно красивой девчонкой. Всегда вела себя отстранённо, не ввязывалась в конфликты, никого не задирала сама. Толком Лёля ничего о ней больше не знала, но и этого было достаточно.

Она в сотый раз зашла на страничку Иваны и принялась листать фотографии. Одна, другая, третья…

Взгляд зацепился за фото с собакой. Она обнимала огромного серого пса на фоне больничных стен, и наверное это был единственный снимок, где девушка улыбалась.

Из описания Лёля узнала, что это не просто пёс, а собака, которую спасла мама Иваны, вылечив от какой-то опасной болезни. Другими словами, её мама – ветеринар.

Кусочки пазла сложились мгновенно, и Лёля подпрыгнула от восторга прямо вместе со стулом. Получается, мама Иваны врач, спасающий жизни собакам, а у неё как раз появилась такая, нуждающаяся в спасении жизни. И не сможет же добрая девушка отказать ей в просьбе о помощи? Так и познакомятся, и может быть, даже подружатся.

Девочка оцепенела одновременно от предвкушения и от страха. Дрожащими руками нажала на кнопку перехода в личные сообщения, но что написать?

"Эй, привет, я тут слежу за тобой с прошлого года, а ещё мне надо спасти собаку от смерти"?

Звучало жутко, и ничего лучше в голову не приходило.

В конце концов она вымучила скромное

"Мне сказали, твоя мама ветеринар, вы можете помочь мне с собакой?"

И, устав придумывать что-то более внятное, скорее нажала "Отправить".

Лёлю разбирала крупная дрожь, она вцепилась в телефон как в спасательный круг среди шторма, и саму её немало штормило. В душе она ничего не ждала, поэтому когда внезапно статус сообщения сменился с "Отправлено" на "Прочитано", сердце рухнуло в пятки.

Сейчас сама Ивана ей ответит, сама! И вот-вот, сейчас начнётся их дружба, вот…

Ответ был короткий.

"Лол"

И чуть позже – картинка со средним пальцем.

Исчерпывающе. Оглушительно больно.

Лёля почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. Вот именно поэтому она никогда ни к кому не тянулась, никогда первая не начинала знакомства, поэтому постоянно была одна.

День был испорчен.

Уроки пролетели бессмысленной чередой, сразу возвращаться домой не хотелось, и девочка прошлась длинной дорогой от школы вдоль парка, посидела у прудов, посмотрела на уток и рыбаков, тихонько поплакала в собственные колени. Ей так привычны были чувства ненужности и одиночества, что уже почти не было больно, но слёзы текли рекой.

С этими спутанными чувствами и мокрым лицом девочка поплелась домой. Сейчас бы просто забиться под одеяло и уснуть, но ведь дома наверняка опять пьянка.

Она не заметила, как поднялась к себе на этаж, повернула ключ, открыла дверь и прошла внутрь квартиры.

И застыла как вкопанная.

Это не могло происходить на самом деле, так не бывает.

Девочку сковал ужас. Квартира полыхала ярким зелёным пламенем, посреди комнаты под потолком, подхваченные жутким вихрем, метались живые люди. Кто-то кричал, кто-то плыл по воздуху без сознания, и даже мама – мама Лёли там тоже плыла. А в центре бушующего безумия, раскинув руки и хохоча, стояла милая, добрая бабушка из соседней квартиры, та самая, что поила её вчера чаем, кормила блинами и бережно уложила спать. Её хохот смешивался с криками и пробирал до костей.

Лёлю зашатало, ноги подкосились, и она едва не упала, как вдруг почувствовала мягкие лапки, коснувшиеся её ног. Две серые кошечки и рыжий толстяк стояли прямо перед ней. Одна поднялась на задних лапках, передние поставила на ноги Лёле и настырно подталкивала её к выходу.

Девочка забыла не только как двигаться – как дышать, но коты совместными усилиями вытолкали её из квартиры и с тем же рвением, бодаясь пушистыми головами, завели в соседнюю дверь. Не давая опомниться, они проводили гостью на кухню и усадили за стол, отираясь о её ноги и легонько кусая.

Лёлю трясло.

На стол меховыми мячиками взобрались три маленьких крысы. Первая прыгнула девочке прямо в руки и свернулась мягким клубком, вторая со знанием дела, словно это было что-то совершенно обычное, подбежала к электрическому чайнику и нажала на кнопку, вода в нем зашумела. Третья крыска вытащила пакетик чая, положила его перед гостьей и внимательно на неё посмотрела.

Лёля не реагировала, у неё больше не было сил удивляться.

Тем временем крысы уже подталкивали к Лёле чашку, пока что пустую. Чайник вскипел и щёлкнул, крысы собрались вокруг. Но перелить горячую воду в чашку, когда ты всего лишь крыса, а чайник большой и тяжелый, не представлялось возможным. Крысиные сестры недовольно застрекотали, спрыгнули со стола и тотчас же взобрались обратно, поднося гостье иные дары – кусочки печенья, конфеты, спрятанные до лучших времен ломтики высохших фруктов. Кажется, это нисколько не помогало, и перед девочкой успела вырасти солидная горка лакомств к моменту, когда снова открылась входная дверь.

Бабуля вернулась домой расслабленная и довольная, тихо что-то напевающая себе под нос. К ней тут же бросились кошки, дергая её за подол и указывая на кухню.

Старушка подняла голову и встретилась глазами с Лёлей. Переменилась в лице.

– Ты всё видела.

Лёля не двинулась с места. Её всё так же трясло, но не было сил шевелиться. Хотя где-то внутри её головы пульсировала мысль "Бежать, бежать, бежать!".

Она сидела, сгорбившись, широко открытыми глазами смотря в одну точку.

Старушка всплеснула руками и поспешила к гостье, вновь из пугающего воплощения дьявола превратившись в добрую бабушку. Что-то бормотала о крысах-негодницах, не сумевших достойно за ней поухаживать, заново включила чайник, отмерила граммы ароматного чая.

Дурманящий запах поплыл над ними, едва она открыла бумажный свёрток. Крысы завороженно следили, как она облила кипятком маленький глиняный чайничек, насыпала чай, обдала его первой водой, которую сразу же вылила в решетчатый деревянный поддон, и наконец наполнила чайничек до краев. Эта церемония нравилась крысам почти так же, как та, где из большого пакета в их миски сыпались сладкие зёрна.

Наконец старушка вложила чашку терпкого чая девочке в руки и помогла поднести к губам.

– Пей, милая, не выдумывай. Так ты быстро придёшь в себя. А будешь артачиться, я суну нашатырь тебе в нос.

Лёля с видимым трудом сделала пару глотков. Чай действительно быстро помог, её плечи поникли, дрожь начала утихать, и она наконец закрыла глаза.

Долгие минуты прошли в тишине. На кухню стягивались шерстяные жильцы, кошки ластились к бабушке, Рыжий устроился у Лёли в ногах, Косой взобрался ей на колени и громко мурчал, крысы улеглись возле её рук на столе. Девочка медленно цедила чай, не открывая глаз и не говоря ни слова. Наконец она почти неслышно спросила:

– Моя мама в порядке?

Взгляд бабушки потеплел.

– В порядке, милая. Они все там в порядке, они просто спят. Тебе лучше пока не ходить туда, пусть проспятся. Здесь тебе ничего не грозит.

– Что случилось? Это было взаправду?

– Взаправду, – кротко ответила женщина, провожая взглядом чаинку, всплывшую на поверхность в Лёлиной чашке.

Лёля собралась с духом.

– И это… вы сделали?

– Видишь ли, детка, я стараюсь в чужие жизни не лезть. Но не выношу, когда взрослые люди, осознанно сгубившие свою жизнь, заодно рушат жизнь маленького человека. Мне захотелось немного их проучить.

Лёля наконец подняла глаза на старушку, со всеми оттенками недоверия и безграничного изумления.

– То есть, вы сделали это всё ради… меня?

Старушка улыбнулась.

– Можно сказать и так.

Девочка не знала, что на это ответить. Она не могла вспомнить, когда кто-то вообще что-то делал ради неё за всю её короткую жизнь. Ей было сложно поверить во всё произошедшее в этот день, но даже крысы, наливающие ей чай, казались реальнее.

– Но всё-таки… Что это было? Это какие-то фокусы, обман зрения?

Старушка наполнила чашки заново и со всей серьёзностью спросила у Лёли:

– Ты хочешь, чтобы я тебя успокоила, или чтобы сказала правду?

Девочка замешкалась. Кажется, где-то здесь проходила черта, за которой не будет пути обратно.

– Давайте уже вашу правду.

В глазах старушки как будто зажглась искра.

– Ты веришь во что-нибудь в этом мире, кроме законов физики?

– Я и в них-то не очень верю. Физику терпеть не могу, – Лёля поморщилась. – Вы говорите о Боге?

– Вроде того. Наш мир наполнен энергией. Конечно, не так, как раньше, но и по сей день есть много гораздо более сложных сил, чем притяжение.

Глядя в абсолютно непроницаемое лицо девочки, старушка решила зайти с другой стороны.

– Ну вот, например, помнишь, как в детстве ты читала сказки?

– Я не читала. Не люблю читать. И мне не читали.

– Как? Совсем? – старушка опешила.

– Совсем. Я смотрела мультфильмы.

– Хорошо. Но ты же знаешь, что такое Хэллоуин?

У неё заканчивались варианты, как подвести девочку к нужной мысли.

– Я не понимаю, к чему вы это, бабушка.

Лёля заметно расстроилась, как будто такие простые вопросы тянули из неё жилы. И старушка сдалась.

– Милая, я ведьма.

Лёля уставилась на неё, надеясь услышать, что это такая шутка.

– В смысле, ведьма?

– Ведьма. Колдую. Ворожу, морочу, порчу, занимаюсь всяческой магией.

Девочка невольно бросила взгляд на свою чашку с чаем.

– Да не переживай, чай совершенно обычный. Магия не лишает меня радостей простой человеческой жизни.

– И как давно вы, ну… Ведьма?

– Да в общем всю жизнь. Не то чтобы это было хобби, как девочки гадают на картах. Это и есть моя жизнь.

– Получается, вы злая ведьма? Все эти огни, жуткий хохот, всё, что там было у мамы…

– Я разная ведьма, – женщина улыбалась, но где-то в глубине её глаз плескалась грусть. – С теми, кто заслужил, я злая. С остальными – по обстоятельствам.

Лёля задумалась. Она не могла отрицать, что мама и все её собутыльники не были ангелами. И конечно ей самой каждый раз отчаянно хотелось, чтобы их пьянки наконец прекратились. Но как-то слишком уж всё вышло трагично.

Однако думала она об этом недолго. На девочку навалилась усталость, она наконец почувствовала, как же сильно хотелось спать.

Старушка поняла её без слов, поднялась из-за стола и сопроводила в ту самую цветочную комнату. Застеленная кровать её уже заждалась.

Снова бесконечные еловые ветви. Иглы впивались в кожу, ранили нежные руки, раздирали лицо. Вымученными движениями девочка раздвигала ветки одну за другой, но у лабиринта не было ни конца, ни начала.

Отовсюду слышался шепот, гул чьих-то глухих голосов, как будто за еловыми стенами переговаривались десятки людей. Слышался скрежет, словно дикие звери когтями рвали дерево по ту сторону лабиринта; слышался тонкий, звенящий, как вода в ручье, смех.

Темнота поглощала всё, что было дальше вытянутой руки. Девочка не понимала, как много уже прошла, и сколько ещё предстояло.

Она просто двигалась вперёд и не думала. Её измученный разум отказывался искать объяснения происходящему.

Девочка не заметила, в какой момент ветви впереди стали светлее, а под ногами появилась почти незаметная, но всё же тропа. Пробираться вперед теперь было чуть проще, еловые иглы кололи её не так яростно. И вдруг впереди как будто что-то мелькнуло, далекое, скрытое за перекрестьем ветвей.

Девочка попыталась скорее прорваться сквозь ветви, чтобы увидеть, что же там впереди. Тщетно. И лишь спустя время, уже разодрав в кровь ладони, она смогла разглядеть.

Там, вдалеке, ещё идти и идти сквозь колючие стены, но всё же. Там стоял крошечный домик. Старый бревенчатый дом. И в этот дом девочке обязательно нужно было попасть.

Старушка расположилась на балконе, подобрав под себя ноги и укутавшись в огромную плотную шаль. Она раскуривала трубку, набив её табаком, прикрывала глаза и легонько покачивалась в такт собственным мыслям.

Возле неё лежала собака, всё так же больше похожая на гигантскую старую шубу. Коты и крысы устраивались на ней сверху, зарывались в её длинный мех. Некоторые – целиком, одни только ушки наружу.

– Похоже, хорошая детка, – медленно, взвешивая каждое слово, протянула старушка. – Совсем глупая, но очень простая и честная, мы ведь с вами любим таких.

Один из котов зевнул в знак согласия.

– Таких нельзя душить алкоголем. Только представьте, она стала бы пить как мамаша, и от её сияющей детской души ничего не осталось бы меньше, чем за год…

На них ведь невозможно смотреть, на всех этих пьяниц, на каждом печать пустоты в том месте, где у человека должна быть душа. Так мало осталось волшебства, а они травят его в себе умышленно, подумайте только. Умышленно!

Старушка передернула плечами и затянулась, выпустила изо рта кружевное облако дыма.

– Мы давно не заводили дружбу со смертными… Я вероятно пожалею об этом, да?

Марфа под рукой старушки шумно вздохнула. Марфа была согласна.

Вернувшись домой ранним утром, с самыми первыми лучами рассвета, Лёля застала маму совершенно одну в опустевшей квартире, у окна, с сигаретой в дрожащей руке. Дома был жуткий бардак. Повсюду осколки стекла и посуды, перевёрнутые стулья и стол, подсохшие пятна от напитков и упавшей еды. Мама раскрыла настежь все окна, и сквозняк раздувал старый тюль, заполняя комнату свежим утренним воздухом.

Она была мертвенно бледной, уставшей и удивительно трезвой. Лёля такой не видела её уже очень давно.

– Дочь? Тебя здесь вчера не было?

– Нет, мама. Что здесь случилось?..

Лёля делала вид, что очень удивлена, хотя у неё и не получалось. Для мамы это не имело значения.

– Мы тут… допились мы вчера, Лёлька, до зелёных чертей. Это дно, Лёль. Я больше не пью.

Девочка смотрела с недоверием, не торопясь приближаться.

– А где твой Олег?

– Ушёл. Убежал. Тут все разбежались… – женщина обхватила себя руками и привалилась к стене. – Я думаю, он не вернётся, да и чёрт с ним, зелёный. Видеть его не хочу. Никого не хочу видеть.

– Меня тоже?

Лёля пнула ножку разломанного стула. Лежавшие возле неё осколки стекла со звоном брызнули в стороны.

– Ты же дочь моя, а я про этих алкашей говорю!

– Понятно, мам.

Лёля вздохнула. Ей хотелось бы порадоваться маминой трезвости, но почему-то не получалось.

Не говоря больше ни слова, она принялась подметать осколки.

Мама достала новую сигарету.

Понедельник наступил слишком быстро. Лёля не успела ни прийти в себя, ни закончить разбор завалов, ни поверить в то, что мама целый день не тянулась к бутылке.

Слишком много событий, слишком много переживаний. Когда Лёля проснулась и поняла, что ей нужно всего лишь пойти в школу, безо всяких бесовских приключений, она подскочила, стремительно собралась и выбежала на улицу.

Восхитительно яркое майское солнце пекло её голову, птицы распевались на все лады. Пусть всего один глоток свободы и жизни, он был первым за долгое время и таким долгожданным.

Лёля ускоряла шаг, чтобы выветрить беспокойные мысли. Прибавляла музыку в плеере всё громче и громче, вокалист в её наушниках истошно кричал, что он "больше не будет". Её огромная, с чужого плеча футболка раздувалась парусом за спиной.

– Стой! Эй, да подожди ты!

Когда Лёлю схватили за руку, она взвизгнула от неожиданности, и, едва не потеряв равновесие, остановилась. Обернулась и замерла, открыв рот. Чуть позади, переводя дыхание, оперевшись руками о собственные колени, стояла та самая девушка из старшего класса, Ивана. Лёля судорожно выдернула наушники, не веря глазам.

– Ну ты и бегать… Это ты? Это же ты мне вчера писала?

Девушка раскраснелась и всё никак не могла перевести дух.

– Ааа… а как ты меня узнала?

– Футболка твоя дурацкая… С волками, такие носили в прошлом веке. Ты в ней на фотке в профиле. Я как увидела, сразу подумала, что второй такой на всю школу не будет.

Лёля покраснела до самых корней волос и отступила назад.

– Не твоё дело, в чём я хожу.

– Стой-стой, нет, прости!

Девушка нелепо замахала руками.

– Я же хотела извиниться. Прости, ты просто вчера написала невовремя, я была очень злая, ну и ответила… Как ответила. Прости. У тебя правда что-то случилось с собакой?

Лёля опустила глаза и нервно теребила края футболки.

– Не совсем у меня. У моей ба… у соседки. Собака чем-то болеет, я хотела бы им помочь.

– Приводите её в мамину клинику, я напишу тебе адрес. Если это срочно, то я попрошу маму принять вас вне очереди. Сегодня как раз её смена.

Девочка открыла было рот, но тут же поняла, что не помнит, видела ли она Марфу хотя бы раз на ногах.

– Ну, дело в том, что она очень большая, эта собака, и, кажется, она не ходит. Мы наверное не сможем никуда её отвести…

Ивана задумалась.

– Тогда… давай сходим к твоей соседке после школы, я покажу собаку маме на видео? Она скажет, что делать.

Сердце Лёли ушло в пятки. Она и Ивана – вместе! – пойдут куда-то? Это точно не сон?

– А…

– У меня шесть уроков сегодня, можем встретиться сразу после, где-нибудь возле ворот.

Лёля закивала, пытаясь с собой совладать. В её расписании было на один урок меньше, но не беда, она подождёт. Даже если бы полдня пришлось ждать.

– Ну, тогда договор!

Ивана похлопала девочку по плечу, широко улыбнулась и побежала к школьным воротам.

Лёля всегда с трудом продиралась сквозь школьные дебри. Она не была ни усидчивой, ни прилежной, плохо справлялась с запоминанием нового, прочитанное ей приходилось повторять по нескольку раз. Её бабка при жизни нещадно лупила Лёлю за ошибки и плохие оценки, что не прибавляло девочке страсти к учёбе.

Сейчас её потряхивало от мысли о будущей встрече, и сосредоточиться вовсе не получалось. Впрочем, не получилось в этот день у всей школы.

На первом уроке преподавательница всё время теряла мел. Он выпадал из рук и исчезал с пола, будто его и не было. Она брала новый кусочек, его хватало на пару слов на доске, и история повторялась. Учительница злилась, мел падал, и довольно быстро её запасы иссякли.

А после, прохаживаясь от края до края доски, она внезапно сломала каблук, её нога подломилась, и грузная женщина с оханьем полетела на пол.

Этого случая уже хватило бы детям для сплетен, но развлечения только начинались.

На следующем уроке, где детям предлагалось подтянуть свой английский, внезапно ожил древний магнитофон. Он стоял на полке скорее как раритет и, видимо, устав прохлаждаться без дела, принялся включать классу запись "Кентервильского привидения". Замученный шумом учитель только после урока догадался выдернуть магнитофон из сети, и ещё долго сидел перед ним в недоумении. Всё это время шнур был аккуратно свернут и ни к чему не подключен.

На сдвоенной алгебре один за другим падали с парт учебники и пеналы. Под конец второго урока распахнулось окно, и сквозняк резким порывом смёл с учительского стола три десятка тетрадей.

Ученики уже перешучивались, что, может быть, на последний урок вовсе не стоит идти. Всё-таки химия, говорящим магнитофоном тут не отделаться. Лёля начинала подозревать, не связано ли это всё как-то с соседкой.

Когда учительница вышла из лаборантской с полным подносом реактивов, по классу прокатился дружный вздох. Ученики затаились в ожидании, что поднос перевернется у неё в руках, и немедленно случится взрыв, но каким-то чудом ей удалось донести всю посуду до кафедры.

Раз – и первая пробирка выскользнула из рук и со звоном разлетелась в мелкую пыль под столом. Женщина тихо выругалась, смела стекло в совок и потянулась за новой. Дети перешёптывались, делая ставки, дойдёт до самого опыта, или стекло перебъётся раньше.

Вторую учительница успешно закрепила на штативе и продемонстрировала классу ампулу с кроваво-красной жидкостью, которую медленно перелила в пробирку. Следом она закинула кусочек фольги.

Класс замер. В пробирке вспыхнул огонь, наружу повалил оранжевый дым, и фонтаном брызнули искры. Лицо учительницы оставалось бесстрастным, всё шло по плану.

Она отвернулась к доске, чтобы записать формулу.

– Бурная реакция… с выделением большого количества тепла и света… с оранжевым пламенем…

– С зелёным, – подал голос один из мальчишек.

– Петров, ты дальтоник? – ехидно процедила женщина, поворачиваясь к ученикам.

Пламя в пробирке полыхало зелёным светом. Оно набирало силу, дыма становилось всё больше, огонь уже прорывался наверх. Учительница побелела и бросилась к огнетушителю, но место, где он должен был стоять, пустовало.

Стекло пробирки не выдержало, пошло сетью трещин и в следующую секунду разлетелось вдребезги, осыпав детей за первыми партами. Огонь полыхнул, перекинулся на столешницу, и она спичкой вспыхнула вместе с оставшимися в стороне реагентами.

Дети повскакивали из-за парт и бросились к выходу, огонь уже подбирался к окнам и партам, обещая превратиться в полноценный пожар.

Лёля готова была поклясться, что в клубах цветного дыма, среди искр и языков пламени она видела две скачущие черные тени. Когда со стены с грохотом сорвалась панель с таблицей химических элементов, под потолком пронесся уже знакомый жуткий тоненький хохоток. Сомнения Лёлю покинули.

Она выбежала из кабинета последней, не заметив, как тени юркнули в её сумку. Так же, как они забрались туда ещё два дня назад.

Договорённость с Иваной напрочь вылетела у Лёли из головы. Пока на всё здание гудела пожарная сигнализация, девочка выскочила на улицу и устремилась от школы прочь. Лёля была уверена, всё случилось из-за неё, ведь это она притащила в класс бесовщину. И ей очень хотелось выяснить, что это за тени такие, и как от них поскорее избавиться.

Иване снова пришлось её догонять.

– Ты так бежишь, как будто это ты тут всё подожгла.

Девушка поравнялась с Лёлей и зашагала с ней рядом, постоянно оборачиваясь на клубы дыма.

– Может, и подожгла… – пробормотала Лёля, не поднимая глаз.

– Это же окна химички? Я столько раз хотела спалить её кабинет, а она сама справилась. Интересно, там был урок?

– Был. У моего класса.

Лёля всё больше вжимала голову в плечи, как будто Ивана о чём-то могла догадаться.

– Да ладно! – девушка расхохоталась. – Нет, серьёзно?

– У химички что-то пошло не так в её опыте. А потом кто-то стащил огнетушитель, и всё загорелось.

Ивана рассмеялась ещё громче, как будто пожар в школе был её самым желанным подарком.

Тем временем творцы подарка, две тени, затаившиеся в Лёлиной сумке, будто не насытились проказами и выскользнули наружу. Одна зацепилась за Лёлино плечо, вторая прыгнула за Иване воротник.

Последняя тут же дёрнулась, будто её прихватили за шиворот, поскользнулась на пустом месте и грохнулась оземь.

Лёля бросилась её поднимать, успела почувствовать толчок в спину, и, не удержав равновесия, рухнула сверху.

– Полегче, мы ещё не настолько близки!

Ивана продолжала смеяться, поднимаясь и помогая встать Лёле.

Та же краснела, бледнела и всё больше уходила в себя от смущения. Ивана как будто вообще ничему не придавала значения.

Десяток метров им удалось пройти без происшествий. Потом тени выдернули из седла проезжающего мимо велосипедиста, и девочки чудом ушли от столкновения со здоровенным дядькой и его железным конём. Ивана быстро отпрыгнула в сторону и утащила за собой Лёлю.

Так их странное-нелепое путешествие и продолжалось. На них бросались собаки, до этого мирно прогуливавшиеся возле хозяев, камнем под ноги падали птицы, врезались бегущие дети.

Лёля была сама не своя и надеялась только на то, что идти оставалось недолго. Ивану же происходящее забавляло невероятно.

Во дворе, уже возле самого дома тень скользнула под ногу Лёли. Девочка, вскрикнув, проехалась на ней как на льду. Ивана потянулась, чтобы её подхватить, и обе рухнули под раскидистую яблоню в самом цвету. Тени взвились вверх, запутались в ветвях и брызнули в стороны, растревожив цветущую крону. Водопад крошечных лепестков осыпал девочек с головы до ног, а следом их накрыло облако медовой пыльцы.

– Я уже готова поверить, что это ты подожгла кабинет.

Ивана, посмеиваясь, стряхнула с плеча лепестки.

– Не может столько всего за раз произойти с человеком. Это всё футболка твоя виновата!

– Вообще-то это моя счастливая футболка.

Лёля встала, осматривая коленки и пересчитывая свежие синяки.

– Ах это ещё и счастливая… Тогда в несчастливой ко мне, пожалуйста, не подходи.

Наконец девочки добрались.

Пока они поднимались в квартиру, Лёлю поразила мысль, что она ведет старшеклассницу не просто к соседке с собакой, а к ведьме. Той самой, которая устроила дьявольский карнавал у неё дома, и чьи тени определённо были причастны ко всем необъяснимым событиям дня текущего.

Девочку разобрал страх. Что если бабуле не понравится Ивана, и ей она тоже что-нибудь… устроит? Не многовато ли уже людей, переживших кошмар только потому, что Лёля притащилась с котом в чужую квартиру?

Лёля замешкалась на пороге, но вариантов, казалось, особо и не было. Возвращаться назад? После такой дороги, которую они прошли, вряд ли получится. Домой тоже не пригласишь, кто знает, в каком состоянии находится мама.

Пока Лёля соображала, дверь в квартиру бабушки отворилась сама. Девочек простодушным мурчанием встретил Рыжий.

– Кто у нас тут такой толстенький?

Ивана с восторгом опустилась перед котом на колени и подхватила его на руки, наглаживая меховые бока.

– Ты не сказала, что тут ещё кот!

– И не один…

Деваться было некуда. Девчонки вошли.

Старушка выглянула из кухни с полотенцем наперевес. Её длинное домашнее платье, на этот раз светло-жёлтое, было перепачкано в муке, снежно-белые волосы выбивались из плотной чалмы. Женщина склонила голову набок и вопросительно посмотрела Лёле в глаза.

– Бабуль, эээ… Это Ивана. Из школы. Её мама ветеринар, я попросила её посмотреть на Марфу, вдруг они чем-то смогут помочь… – девочка тараторила, пытаясь выглядеть убедительно.

– Здравствуйте, – Ивана запнулась, поняв, что не знает имени женщины.

– Зови меня бабушкой. Дочь ветеринара у нас тоже врач?

– Я – нет, но Лёля сказала, что собака у вас большая и неходячая, и вы не сможете прийти в клинику. А я могу по видеосвязи маме её показать, мама оценит состояние и подскажет, что делать.

– Ты так переживаешь за Марфу?

Старушка подошла к Лёле и пристально всмотрелась в её лицо. Лёля алела как маков цвет.

– Вижу, не только…

Старушка покачала головой, развернулась и пошла обратно на кухню, нараспев приговаривая:

– Милые летние дети, никакие осмотры и клиники нам здесь уже не помогут, мои маленькие глупые мышки… И вообще-то она ходячая! Только медленно и недалеко…

Ивана с недоумением посмотрела на Лёлю, но та уже протискивалась по коридору на кухню, и старшекласснице только и оставалось, что идти следом за ней.

Когда она увидела собаку, все вопросы отпали. Она никогда не встречала настолько старых собак. Марфа подняла на них свою морду. Можно было разглядеть, что она полностью седая, нависшие лохматые брови скрывали подёрнутые белизной слепые глаза, и скорее всего зубы свои она тоже давно растеряла. За шерстью пытались ухаживать, но, как и человеческий волос с возрастом теряет свой блеск, так и шерсть почтенной дамы казалась побитой молью и временем.

Ивана прошла к Марфе, присела рядом и осторожно погладила. Ей стало невыносимо от понимания, что помочь тут действительно нечем.

– Мне жаль…

Старушка присела напротив, отводя покрасневшие глаза. Всё зверьё, включая Рыжего, попряталось по углам.

– Не стоит жалеть, она прожила столько, сколько не каждому человеку дано. Я нашла её крохой в лесу. Точнее, не я, мой пёс. Он считал себя хозяином леса, и одним морозным февральским днём мы обходили его владения. Я не сразу поняла, куда он вдруг побежал. Распушил свой хвост и помчался как дурной, я за ним. А это он услышал писк маленькой Марфы. Она сидела в сугробе, крошка с глазками-бусинками и нелепыми ушами, одна-одинешенька. Её выбросили в снег и ушли, очевидно. И тогда она стала жить с нами. Такая дурёха, первые годы она лаяла так звонко, что уши закладывало у людей в соседней деревне. Потом повзрослела, важная стала, степенная. Она и сейчас такая, просто чуть-чуть устала…

Ивана сглотнула горький комок непроступивших слёз. Каждый раз, когда она просила у мамы котёнка или щенка, та отказывалась наотрез, отвечая, что слишком много в своей работе навидалась смертей, и не готова переживать это дома. Раньше Ивана её не понимала.

– Я могу попросить маму посоветовать какие-нибудь витамины и таблетки для суставов, просто чтоб поддержать её немного…

– Я думаю, детка, её уже нужно просто оставить в покое.

В кухню протиснулись две серые кошачьи головы. Кошки-сестрёнки держались из последних сил, но любопытство их победило. Они обошли Ивану с разных сторон, капризно принюхиваясь и шевеля розовыми носами. За ними вошел серый кот, он реже всех появлялся перед гостями, но тут решительно прошагал прямо к девушке, уселся напротив и боднул головой её руку. Ивана с готовностью принялась его чесать, одновременно пытаясь сосчитать прибывающих кошек. Вернулся Рыжий, из-за плиты вылез Косой, молодой белый котик вскочил сразу на стол, проверяя, не поставили ли туда что-нибудь по его душу.

– Да сколько же их? – в голосе Иваны слышался чистый детский восторг.

– Это ты ещё крыс не видела…

Лёля всё это время невидимая стояла у входа на кухню, не понимая, в какой момент её план свернул не туда.

– Ну что ж, я тут вообще хотела испечь пирог, пока вы не пришли.

Старушка вскочила с места, засучив рукава, обнажая худые руки. У Иваны вырвался вздох изумления.

От запястий до локтя и выше, там, где под рукавами уже не было видно, руки женщины покрывали извилистые чёрные линии, штрихи и чёрточки, вбитые ей под кожу.

Ивана чуть ли не прыжком оказалась возле старушки, жадно рассматривая узоры.

– Извините, простите! Это странно выглядит, просто я бью татуировки, и ещё не видела, как они смотрятся на пожилых… Простите!

Ивана покраснела от собственной грубости.

– Из песни слова не выкинешь, детка. Я не скрываю, что мне не пять.

– Можно посмотреть ближе? – девушка чуть ли не носом уткнулась в прохладную кожу. – А как давно вы их сделали?

– Давненько. Я была ещё совсем молодая.

– Не может быть…

Не удержавшись, Ивана коснулась руки старушки.

– Они всё еще чёрные и такие чёткие, как?!

– Их сделала мне сестра с особой любовью… Думаю, дело в этом.

Старушка заметно расстроилась, скомкала полотенце и бросила его на стол, спугнув кота. Не глядя на девочек, прошла в дальний угол кухни, чтобы стряхнуть с платья муку.

Ни Ивана, ни Лёля не могли понять причин её грусти. Одна решила, что это из-за собаки, вторая – что они слишком утомили хозяйку.

Женщина опустила рукава обратно и застегнула мелкие пуговки манжет. В квартире будто стало темнее, и запахло озоном. Кошки исчезли, как их и не было.

– Вам стоит уйти. Спасибо за то, что попытались помочь мне с Марфой, но вам стоит уйти.

Лёля застыла, напуганная внезапной сменой настроения бабушки. Воспоминания о её дьявольском облике были ещё слишком свежи.

Ивана же, не раздумывая, извинилась, попрощалась и выволокла Лёлю за собой прочь из квартиры.

– Мне очень стыдно…

Лёля стояла на лестничной клетке перед Иваной, потупив глаза.

– Ерунда. Я про витамины всё-таки спрошу маму. И вообще-то спасибо тебе, что ты познакомила меня с бабушкой и её зоопарком, это было так круто!

Ивана улыбнулась и подмигнула.

– И за то, что ты подожгла кабинет химички, конечно.

Лёля усмехнулась, убирая прядь волос за ухо. Ивана, не дожидаясь ответа, махнула рукой на прощание и побежала по лестнице вниз.

Старушка стояла в своей темной комнате против зеркала. Больше её роста, в толстой раме из цельного дерева, оно отражало её целиком.

Она развязала чалму, распустила белые волосы по плечам, смятые локоны вились тонкими прозрачными змейками.

В комнате сами собой вспыхнули свечи.

Она подняла руки к вороту платья, по одной расстегнула мелкие пуговицы, сбрасывая петельки с жемчужных бусин. Повела худыми плечами, и платье само рухнуло на пол, обнажив её тело.

Сухая и тонкая, она нагнулась, снимая бельё, и осталась нагая, изучая себя в отражении.

Чёрные линии покрывали всё её тело. От шеи к плечам, вниз по поверхности рук до выпирающих косточек на запястьях. От ключиц вниз, к груди, по чётко очерченным рёбрам, впалому животу. По бедренным косточкам и ниже по бёдрам, к коленям, к самым ступням. Вся покрытая чёрной вязью, как резная фигурка, она проводила по рисунку холодными пальцами. Линии отзывались под кожей разрядами тока.

Когда-то эти узоры наливались огнём. Ярким алым огнём, таким же, каким полыхали глаза. Сейчас всё по-другому, но тогда было так. Они сковывали её, они же её защищали.

Рука сестры несколько долгих дней острой палочкой вбивала под её кожу древнюю магию и особую сажу. Они тогда в последний раз были с ней так близки.

Ведьма пристально смотрела в зеркало. Из отражения ей отвечала юная девушка, стройная, гладкая и свежая как весна. Локоны льняных волос рассыпались по плечам, огромные голубые глаза, детские пухлые губы, белая молочная кожа и горящая алым вязь татуировок на теле.

Она закрыла глаза, взмахнула рукой. Её жёлтое платье вспорхнуло с пола и накрыло зеркало сверху.

У неё больше не было сил смотреть.

Лёля обнаружила маму бодрой и радостной, намывающей пол. Она что-то напевала себе под нос, и пусть у неё не было голоса, слышать и видеть её такой было одно удовольствие.

Вдохновлённая, мама бросилась уговаривать дочь съездить во Владимир. Ей хотелось проведать могилу бабушки, потому что на похороны она так и не попала, и заодно побродить по знакомым местам. И, главное, обязательно разделить это путешествие с Лёлей.

Аргументы, что учебная неделя только началась, конец года, экзамены на носу – на маму никак не подействовали, но и Лёля не сильно старалась. Готовиться к экзаменам она всё равно не хотела, как получится, так и сдаст, а терять шанс хотя бы немного побыть рядом с нормальной мамой было недопустимо. Кто знает, как долго продлится этот новый период их жизни.

Лёля отправилась собирать вещи.

Ивана появилась на пороге у бабушки ровно в полдень следующего дня. В руках она сжимала пакет с витаминами для Марфы, лакомствами для животных и коробкой шоколадных конфет. Её изнутри сжирал стыд, и больше всего ей хотелось извиниться за своё вчерашнее бестактное поведение.

На этот раз бабушка открыла дверь лично. Она была чернее тучи, не проронив ни слова, впустила девушку в дом и направилась в темноту тесных комнат.

– Бабушка, я пришла извиниться! Мы неправильно вчера поступили, вломились к вам без спроса, полезли не в своё дело, особенно я.

Ивана шла за женщиной по пятам, прижимая пакет к груди.

– Я принесла конфет для собаки и коробку лекарств… ой.

Старушка обернулась так резко, что подол её платья взметнулся над полом. Подошла к Иване вплотную и больно впилась холодными пальцами в лицо. Ивана от неожиданности выпустила пакет из рук, баночки разлетелись по полу, а сама она даже дёрнуться не решилась.

– Ты врёшь, – холодно произнесла женщина, сверля Ивану угольно-чёрными глазами.

Это было особенно странно, ведь вчера глаза бабушки показались ей обычного для стариков выцветшего голубого оттенка.

– Ты нам всем врёшь.

– Не понимаю, о чём вы? – нервно рассмеялась девушка, всё же пытаясь чуть отодвинуться.

– Как раз вот об этом. Ты смеешься и врёшь, а внутри у тебя боль.

Глаза Иваны расширились. Это была правда, но девушка никогда не пыталась её принять.

Старушка убрала руки, но её грозовой чёрный взгляд продолжал гипнотизировать гостью.

– Либо ты остаёшься так, как ты хочешь, сидеть здесь и гладить моих котов, но тогда всё рассказываешь. Либо ты молчишь и уходишь.

Ивана растерянно улыбалась. Это был первый человек, который вскрыл её камуфляж и понял, что в ней что-то не так. Но откровенничать с кем-то, кого она видит второй раз в жизни… Не слишком ли это?

Старушка была настроена крайне недобро.

В комнату вошёл вчерашний серый котяра, оценил ситуацию, влез между хозяйкой и гостьей и отчаянно зашипел… на хозяйку.

Её глаза как будто немного прояснились, но взгляда от гостьи она так и не отвела.

– Хочешь выпить?

– Чего?!

Ивана совсем дёрганно хохотнула, кот у её ног недовольно гнул спину, но шипеть перестал.

– Вообще-то я против пьянства. Но и настойка у меня непростая. Я добавлю её тебе в чай, всего пару капель, и тебе станет лучше.

Ивана неопределённо пожала плечами. Какое должно было с ней случиться "лучше" от пары капель, и что вообще эта старая женщина так настойчиво требует, она понять не могла, или, скорее, отчаянно не хотела. И о том, что ей до совершеннолетия осталась ещё пара лет, тоже предпочла умолчать.

На кухне уже кипел чайник. Старушка вышла из комнаты и почти сразу вернулась с подносом в руках, разлила чай в пузатые чашки и жестом пригласила девушку сесть на диван. Сама же подошла к высокому стеллажу и откуда-то из глубины достала маленькую бутылку коричневого стекла, откупорила, принюхалась к содержимому и отмерила капли в чашку Иваны.

Горячая жидкость обожгла девушке горло, словно она выпила не чай с парой капель настойки, а раскалённую водку. Непростая, и правда.

Пока старушка убирала бутылку обратно, пока убеждала кота не ворчать и собирала разлетевшиеся баночки витаминов, Ивана погружалась в себя. Разобранные на части, потускневшие чувства возвращались теплой волной.

У Иваны было множество масок и ни одного друга.

Вот она героиня, крутая и смелая, жесткая кожа косухи закрывает её как броня, а тёмные очки делают абсолютно бесстрашной. Она представляла, как в замедленной съёмке идёт на фоне горящего облака взрыва, седлает несуществующий байк, и только так начинала верить в себя.

Вот она свой-в-доску рубаха-парень, хохочет, прыгает, размахивает руками, всем нравится, все в восторге от такой открытой персоны. Главное не забыть подобрать подходящий ситуации смех.

Вот она примерная дочь своей матери, святой женщины, спасающей жизнь животным. Она хочет равняться на мать, но совершенно не знает её саму – мамы почти не бывает дома, дома она отсыпается. Ивана не понимает, есть ли у этого идеального образа кошачье-собачьей мессии хоть одна живая черта.

Вот она остаётся наедине с собой, и это невыносимо. Она включает музыку, фильмы, ролики, и всё это сразу, лишь бы не слышать себя. Берёт в руки карандаш и бумагу, утыкается в тысячу скетчей, лишь бы не видеть себя. Курит и пьёт, скрывая это от мамы, несмотря на свои шестнадцать, лишь бы не чувствовать ничего. Включая себя.

Ивана представляет себя зияющей пустотой, в которую падают, не отражаясь, чужие слова. Она не понимает, что с ней не в порядке, она никогда не чувствовала по-другому.

Старушка присела рядом, не сводя с девушки глаз.

Она с трудом сдерживалась, всё в этой нелепой смертной напоминало ей возлюбленную сестру. Её чёрные чуть раскосые глаза, её высокие скулы, её тёмные волосы, спадающие на лоб жидким шёлком. Они были острижены очень коротко, но если б когда-то её сестра отрезала длинные косы, она бы выглядела точно так же.

Долговязая, с тонкой шеей, большими руками, узловатыми пальцами, девушка тихо сидела напротив, и весь её вид бороздил женщине сердце.

Она не вспоминала сестру очень долгое время. Не старалась забыть, нет, это было бы невозможно – просто не вспоминала.

Но сейчас её юная земная копия сидела напротив, живая и тёплая, и у этой пытки немым созерцанием не было края.

А ещё в ней было что-то опасно неправильное.

Чужеродное.

Ведьма чувствовала в ней присутствие чего-то гораздо более близкого ей самой, чем простой смертной девочке, чего-то с Той стороны. Она чуяла его запах, сложный букет из каменной соли, железа и аромата гниения. Ощущала его притяжение, на чёрный свет которого слетались наивные мотыльки вроде её малолетней соседки. И день назад, когда девушка дотронулась до линий на её коже, она отчетливо услышала его глухой голос.

Вой.

Он был голоден.

И ведьма ясно видела, кого он пожирал.

Ивана тонула в мягких подушках дивана. Она не знала, что говорить, ей хотелось молчать, но пауза уже затянулась. Ей было неловко от собственного молчания и пристального взгляда извне.

– Когда в первый раз ты почувствовала пустоту?

Ивана словно очнулась.

– Я… не знаю? Как будто она всегда была внутри.

– Так не бывает, – ведьма вздохнула. – Люди не приходят в этот мир с пустотой, она всегда появляется позже.

Девушка задумалась. Она почти не помнила своё раннее детство, а всё, что вспоминалось отчётливо, было дополнено той самой дырой.

– Ты хочешь узнать, что там?

– Где – там?

– В пустоте.

– Это же пустота, – Ивана снова искусственно рассмеялась. – Там нет ничего, там пусто.

– В пустоте всегда что-то есть. Ты просто не видишь.

Ивана почувствовала, как кожа пошла мурашками от затылка вниз.

Старушка встала и протянула ей руку. Медленно, как смиренного агнца, она подвела гостью к большому зеркалу у стены.

– Смотри.

Ивана смотрела. В отражении она видела нелепо высокую девушку, взъерошенную и потерянную. Она видела мятые джинсы, мешком висящие на тощих бёдрах, вытертую футболку, почерневшую цепочку на шее. Ей не нравилось.

– Что я должна там увидеть?

– Смотри.

В комнате сгущалась тьма. Единственным источником света остался горящий ночник, подсвечивающий силуэт девушки в зеркале.

Она ничего не видела.

А ведьма следила, как в отражении проступают очертания беса, сидящего на плечах Иваны верхом. Сгорбленный, толстый и очень лохматый, четырьмя тонкими гнутыми лапами он цеплялся за её руки и шею. Силуэт был нечёткий, бес не торопился являть себя ведьме, но она успела увидеть достаточно.

– Вы меня дурите.

Ивана встряхнулась и, покачиваясь, вернулась к дивану.

– Там ничего нет. И что там в этой настойке? Меня срубает как от бутылки текилы.

– Там травы. Змеиный яд. Слёзы девственниц, – непринуждённо ответила бабушка.

– О, ну да, я так и подумала.

Ивана с усилием поднялась на ноги и собралась было на выход.

– Вы, пожалуйста, извините меня за вчерашнее, и витаминки собаке обязательно дайте. А я пойду.

Старушка тронула её за руку.

– Приходи ко мне, если станет тяжело. Ты нравишься моим кошкам, Серый бросился тебя защищать, хотя он терпеть не может людей. Тебе можно помочь, но ты должна этого сама захотеть.

В Иване боролись протест, пустота и отчаяние. Но она ещё не сдалась.

– Я пойду.

Ведьма осталась одна в тёмной комнате, ночник тут же погас. Тени отделялись от стен, окружая её комочками серой пыли. Они трещали наперебой, запрыгивая в её руки, забираясь на плечи, чтобы прошептать по секрету на ушко.

Они тоже узнали собрата.

Сложнее всего Иване было просить о помощи. Тем более что она не понимала, чем ей можно помочь и как. Но этот странный день, а может, те самые две капли настойки растерзали ей душу.

Всю неделю она почти не спала. Забывалась коротким сном за пару часов до рассвета, падая в собственные рисунки, просыпалась с чернильными разводами на лице. Джинсы всё сильнее спадали, еда не лезла в горло, а руки от никотина и кофе всё больше тряслись.

Мамы как обычно не было рядом. Её смены шли одна за другой, она возвращалась домой заполночь и без сил падала спать, с утра убегала безмолвно, забывая на столе недопитый чай. Блокнот для записок, примагниченный к двери холодильника, был девственно чист.

День тянулся за днём, её затягивали невыносимо вязкие, непролазные мысли, и казалось, что пустота внутри растёт с каждым вдохом.

Очнувшись ранним воскресным утром, Ивана поняла, что она не в состоянии встать. Тяжесть пригвоздила её к постели, одеяло ощущалось чугунным пленом, свет резал глаза. Она отвернулась к стене и пролежала так до самого вечера не в силах уснуть и не в силах подняться. Сознание было мутным словно кисель.

Тусклые тени ветками расползались по стенам, шум улицы затихал, а тяжесть всё прибавлялась. И было так холодно… В спутанных тёмных раздумьях внезапно лучиком вспыхнула мысль, как было бы хорошо сейчас обнять большого кота. Согреться его теплым боком, услышать мурчание.

Ивана наконец села в кровати, разминая затёкшую шею.

Странная старая женщина обещала разрешить ей гладить котов. Ей нужно к котам.

Старушка ждала, это у неё выходило прекрасно.

Звонок в дверь раздался на день раньше, чем она полагала, едва наступило утро. На пороге стояла бледная тень Иваны, измождённая и серая, еле живая.

Старушка провела её в дом, без слов уложила в кровать в маленькой комнате, заставленной зеленью, влила в неё смесь из мёда и трав и задёрнула шторы. Она не успела ещё отойти от окна, как Ивана заснула.

Пустота чуть отступила.

Ивана очнулась в кромешной тьме. Всё было ей незнакомо, чужая кровать, чужая комната, запах цветов. От стен доносились странные звуки, будто тысячи маленьких ножек скреблись в их толще, пытаясь прорваться наружу. Они шелестели и стрекотали, перешёптывались над её головой. Это было бы страшно, если б Ивана могла сейчас хоть что-то почувствовать.

Дверь в комнату скрипнула, из коридора пролился луч жёлтого света, а следом за ним вошёл кот. Серый, огромный, тот кот, который бросился ей на помощь.

Преисполненный собственного достоинства он запрыгнул в кровать и улёгся возле Иваны, растянувшись во весь свой немаленький рост. Кот был размером с небольшую собаку, одеяло под ним проминалось, будто под человеком. Ивана запустила руку в его неожиданно жёсткую шерсть, он ответил раскатистым басовитым мурчанием.

Ивана хотела уже вставать, но кот так её согревал, так убаюкивал, словно нашёптывал сказки. Она всего на минутку прикрыла глаза.

Кошки приходили всю ночь. Ложились в ногах и в голове гостьи, укладывались рядом с Серым, вторили его мурчанию на разные голоса. Они не очень любили тени, с которыми жили бок о бок, хотя и не враждовали в открытую. Но они всегда знали, как заглушить шорохи в стенах.

Солнце перевалило заполдень, когда Ивана снова открыла глаза. Лежать в тёплой кровати в компании кошек было невозможно приятно, но, приходя в сознание, она поняла, что наконец снова чувствует голод. К ней вернулись и другие простые желания, требующие немедленного исполнения.

Ноги её не держали, просто подняться с постели получилось не с первого раза, а путь до двери занял целую вечность. Но для Иваны это уже было победой.

Цепляясь за стены, с трудом переставляя ноги, она добрела до ванной и, едва переступив порог, встретилась со своим отражением в зеркале. Зрелище было печальным. Осунувшаяся, посеревшая, будто выцветшая, она выглядела болезненно, на десяток лет старше. Ледяная вода освежила её лицо, но от очарования юности не осталось и следа. В зеркала она решила больше не смотреть.

Из кухни доносился манящий аромат свежего кофе и выпечки. Румяный вишнёвый пирог таился под вафельным полотенцем, он будто бы только что сам выпрыгнул из духовки и обжигал пальцы. Ивана даже не убедилась, для неё ли он приготовлен, настолько была голодна.

Старушки не было видно. Ленивая белая кошка, неприлично лохматая, без половины хвоста и слепая на один глаз, развалилась возле плиты. Прочие шерстяные жильцы, видимо, прятались по углам.

После завтрака нестерпимо захотелось курить. Только теперь Ивана поняла, что абсолютно ничего с собой не взяла, собираясь в почти бессознательном состоянии. Пришла в чём была, в старых домашних штанах и футболке, натянув первую попавшуюся рубашку поверх. Удивительно, что не в тапочках.

Ей стало неловко, что она вот так сидит посреди чужой кухни, ест чужую еду, дважды до этого нахамив хозяйке, проспала в её доме неведомо сколько, и даже извиниться при всём желании не перед кем.

Словно прочитав её мысли, старушка вошла на кухню с чашкой кофе в руках. Села за стол напротив, расправила подол платья – сегодня синего – и лишь после прервала тишину.

– Как себя чувствуешь?

Ивана затруднялась с ответом. Не то чтобы плохо, ей стало значительно лучше, чем всю прошлую неделю в тисках отчаяния. Но эти тиски разжались совсем немного, давая ей только вздохнуть.

– Странно. Пирог очень вкусный.

– Я рада, что ты пришла. Ещё пара дней, и, возможно, мы уже не смогли бы тебя спасти.

– А вы понимаете, что со мной происходит?

Иване показалось, что она больше не хочет противиться этой странной старушке.

– Думаю, да. Но мне нужно в этом убедиться. Ты не против пожить здесь ещё пару дней?

Она не была против. Неловкость и стыд угнетали её, но бабушкино стремление помочь подкупало. И похоже, Ивана понемногу принимала мысль, что ей нужна помощь. Хотя бы в виде вишнёвого пирога.

– А вы случайно не курите?..

Время летело быстро, май приближался к концу.

Ивана понимала, что пропускает окончание учебного года, но это волновало её в последнюю очередь. Понимала, что не появляется дома, и всё ждала, когда мама это заметит, но та лишь иногда присылала дочери фотографии её шерстяных пациентов, не спрашивая ни о чем. Ивана даже задумалась, пропади она без вести, обратил бы на это хоть кто-то внимание?

Ей уже не было так отвратительно тяжело, неловкость тоже ушла, но сил выйти дальше кухни и ванной она в себе не находила. Ей нравилось общаться с животными, пересчитывать кошек (число каждый раз выходило отличным от предыдущего), пялиться в аквариумы на змей. Нравилось поливать цветы в комнате, где она ночевала, протирать глянцевые толстые листья, обрывать отмершие лепестки. Но больше ничем заниматься ей не хотелось. Она много спала, слушала внутреннюю пустоту, но ни звука не могла в ней расслышать.

Ведьма не торопила девочку, кормила её, подкидывала сигареты, показала уютный уголок на балконе, где разрешалось безнаказанно курить, гладить кошек и изучать облака. Ей нравилось наблюдать за розовеющими щеками гостьи, но она понимала – бес с её плеч никуда не ушёл, просто на время затих. Время нужно было и ей.

Когда в один из вечеров небо пролилось дождём, и кошки перебрались ближе к теплу одеял и подушек, Ивана спросила, нельзя ли ей снова немного той странной настойки. Или чего-то другого покрепче.

Вопрос морали ведьму не волновал и в общем-то мог показаться ей странным. С учётом прожитых ею лет она плохо ориентировалась в возрасте смертных, и единственной проблемой для неё было решить, что именно предложить гостье. Рябиновая настойка, можжевеловая, глинтвейн?

Остановились на можжевельнике.

Напиток разогревал мышцы, горячил кровь и дурманил. Ивана, до того почти не открывавшая рта, вдруг обнаружила в себе приятное желание поговорить. Ей всегда не хватало друга для задушевных бесед, для переписок до онемения пальцев и ночных звонков, чтоб телефон раскалялся и обжигал ухо. Старушка вряд ли была хорошим кандидатом на эту роль, но, впрочем, оказалась единственным.

Ивана не знала, с чего начать. Ей становилось жарко, и она наконец стянула рубашку, оставшись в футболке. Переодеваться она отказывалась, словно цеплялась за эту одежду как за последний кусочек дома.

Старушка невольно бросила взгляд на её оголенные руки и замерла. От локтей вверх, уходя под короткие рукава, вся кожа девушка была испещрена мелкими шрамами. Белые полоски хаотично, как будто штриховкой, охватывали её плечи, не спускаясь ниже к запястьям, чтобы никто посторонний не смог увидеть её кружевные узоры.

Ивана перехватила взгляд женщины и махнула рукой.

– Да ничего особенного, это так, детские бредни.

– И… много у тебя таких бредней?

Ивана замялась. Кому ещё и когда она сможет всё рассказать?

– Ну как много… Есть ещё на ногах, есть на теле, на рёбрах, на груди. Я как-то хотела ещё порезать шею, но передумала, там бы мама заметила.

– А эти все? Не заметила?

– Ей не до меня. Она спасает животных, – Ивана поморщилась. – О чём мы говорим, если она не заметила, что меня уже неделю нет дома.

Старушка вздохнула. Она не понимала, как люди, которым была отмерена настолько короткая жизнь, умудрялись игнорировать драгоценные дары их судьбы. Кем бы ни была мать этой девочки, каким бы ни была наделена талантом, но с чем она останется, когда её руки утратят возможность работать, а голова предаст так же, как сейчас она предаёт свою дочь? Люди, эти бестолковые люди, ведьма давно уже не пыталась никого ничему научить.

– Вообще я могу творить, что захочу, – Иване хотелось откровенности. – Обычно не творю. Но могу! Никому до меня всё равно нет дела.

Она сделала ещё пару глотков и вскочила на ноги, стянула с себя футболку, оставшись в одних штанах.

Шрамы были везде, где она могла дотянуться рукой. Где-то совсем тонкие белые ниточки, где-то вздувшиеся затянутой кожей, там, где порезы были глубокими. Были совсем незаметные старые и другие, саднящие, незажившие свежие раны. Ивана стряхнула волосы со лба, сама осматривая своё тело, будто давно не видела. И в самом деле, она почти никогда не смотрела, как острый предмет вспарывает её кожу, гораздо важнее было это почувствовать. Хоть что-то почувствовать.

Ведьма не могла оторвать от неё взгляд.

Ивана подошла к ней вплотную, демонстрируя впалый живот с сетью шрамов.

– Вот здесь под рёбрами было больнее всего, последний порез всё никак не затянется.

Ведьма подняла руку и коснулась припухшей ранки, саднящей и покрасневшей. Края взрезанной кожи теплом ощущались под пальцами.

Ивана с досадой вздохнула. Шатаясь, подошла к зеркалу, у которого стояла еще неделю назад, безуспешно вглядываясь в себя. Решила вновь попытаться увидеть больше.

– Когда ты порезалась первый раз?

– Я не помню… Кажется, ещё в детстве, я ничего оттуда не помню.

Пока Ивана бесцельно всматривалась в карту сокровищ на собственном теле, ведьма видела, как в её отражении проступает силуэт беса. Он вырос, огромным комом нависал на плечах, загораживая для девочки белый свет. Или закрывая её саму?

– Что ты видишь в зеркале?

– Да всё так же… – и тут она осеклась.

Ивана увидела. И ведьма с ней вместе.

В толще мутного стекла на месте Иваны отражалась кроха лет четырех, малышка с длинными тёмными волосами, копной спадающими до самого пояса. Её чуть раскосые глаза покраснели и были полны слёз. Бретелька лёгкого летнего платья разорвалась и плетью повисла на плечике, у ног сверкала россыпь стеклянных осколков. Но плакала девочка не из-за платья или разбитой посуды. По вещам так не плачут.

Ведьма видела, как ещё крошечный бес взобрался на плечо девочки нелепым лохматым котёнком. Он будто в самый первый раз вышел из тьмы на человеческий плач, и не знал толком, что ему положено делать. Вытянув тонкую лапку, он вложил в руку девочки осколок стекла и её же рукой вонзил его в тонкую детскую кожу. Провёл длинную линию, по следу которой ручейком заструилась кровь. Девочка плакала, роняя крупные горькие слёзы себе на подол, но теперь уже из-за пореза. Он щипал и зудел, но каким бы он ни был болезненным, ощущать его было приятнее, чем душевную боль.

Девочка росла, и бес рос вместе с ней, как и количество шрамов. Питаясь её нескончаемой болью, бес словно вливал в её вены анестезию. Пусть она оставляла следы, другого способа помочь всё равно не нашлось.

Иване хотелось разбить это глупое зеркало, но она не могла оторваться. Беса ей не было видно, но и созерцания маленькой девочки ей хватило с лихвой.

Ведьма подошла к ней ближе, положив свою руку на худое плечо как раз в том месте, где в отражении сидел крохотный бес.

Ивана вздрогнула. Она увидела, как к её маленькой копии тянутся руки, но далеко не изящные ручки старушки – загорелые мужские ручищи с чёрной порослью волос. Что сделали эти руки, Ивана уже не смотрела, она разрыдалась, зажмурив покрепче глаза. Её разум не помнил этих событий. Но помнило тело.

Сотрясаясь от горечи, не открывая глаз, она почувствовала, как старушка обнимает её, прижимает к своей птичьей невеликой груди. Этого было так мало для той маленькой девочки в зеркале, но более чем достаточно для взрослой Иваны.

Чуть успокоившись, она открыла глаза. В отражении, где она вновь стояла как есть, вместо старушки она увидела незнакомую юную девушку с венком в волосах. Ивана вздрогнула от неожиданности, и наваждение тут же развеялось.

Больше нечего было сказать. Как только старушка разомкнула объятия, Ивана отступила к дивану, рухнула в его зыбкое лоно и потеряла сознание.

Ведьма зажгла свечу, увитую травами и цветами, поставила её на подлокотник дивана возле девичьей головы.

Она хотела поговорить. Бес это понял без слов.

Пламя свечи дрогнуло и взвилось вверх, воздух сгустился. В неровном слабом свете бес наконец показал себя во плоти.

Чёрный, лохматый, как огромная бездомная псина, он распластался по диванным подушкам, утопив в себе голову Иваны едва ли не целиком. Его маленькие глазки поблескивали откуда-то из самой глубины шерсти, лапы, увитые венами, с гнутыми поломанными когтями судорожно цеплялись за её плечи.

– Явился.

Ведьма сидела на полу возле них и с отрешённым спокойствием глядела на беса. Кот чуть поодаль раздражённо бил хвостом, но не двигался с места.

– Чего тебе надо? – голос беса звучал по-детски обиженно. – Оставьте уже нас в покое.

– Нас? – ведьма приподняла одну бровь.

– Меня и девочку. У нас всё в порядке, не нужно нас трогать.

Ведьма повстречала множество бесов больших и малых, добрая сотня добровольно жила в её стенах, кормилась чужими страхами, служила при необходимости верой и правдой. Но они служили ведьме, нечеловеческому высшему существу, наделённому силой, а такого, чтоб бес по собственной воле оберегал человека, ещё не бывало на её памяти. По крайней мере, он думал, что оберегает.

– Ты её убиваешь, мой милый.

Бес заёрзал.

– Неправда. Я защищаю.

– Ты появился, когда ей нужна была твоя помощь. Ты защищал её и помогал ей как мог, – голос ведьмы мягко стелился по комнате. – Но она выросла, ей больше не нужна эта защита. Она справится сама. А тебе пора отдохнуть.

Бес молчал. Его длинная шерсть покачивалась в такт дыхания девушки.

– Я не настаиваю, милый. Но разве тебе не было одиноко все эти годы? Ты был с ней всегда, но она тебя не видела и не слышала. Если ты покинешь её, сможешь остаться жить у меня, здесь много твоих собратьев, они примут тебя как родного.

Стены зашевелились. Тени отделялись от старых обоев и опускались вниз, усаживались на подушках возле беса. Шуршали на своём тёмном наречии, уговаривали брата остаться и поиграть с ними вместе.

– Я не могу.

– Но послушай…

– Я не могу. Не могу отделиться. Я врос.

Ведьма всмотрелась внимательнее. Под грудой шерсти не было видно, где бы бес отделялся от тела Иваны, он словно был её продолжением. Он так сильно хотел ей помочь, что стал её частью, пророс в ней корнями и цеплялся за её плечи лишь по привычке.

– Ты хочешь, чтобы я тебе помогла?

Бес впервые сосредоточил взгляд своих маленьких глаз на ведьме. Он не был уверен. Но тени сладко шептали рядом, ластились к нему, убаюкивая.

– Ей не будет больно?

– Ей станет гораздо лучше. Извини, просто ты вырос большой и тяжёлый, девочка больше не справляется с твоей силой. Ей будет лучше без тебя, а ты наконец отдохнёшь.

– Тогда помоги.

Пламя свечи дрогнуло и погасло, бес растворился во тьме.

Задача оказалась гораздо сложнее, чем ведьма её себе представляла. Придётся ещё придумать, как выкорчевать бедолагу из девушки, не причинив вреда ни ей, ни ему. А сил осталось так мало…

Ведьма встала, одёрнув платье.

Впереди была долгая ночь.

Возвращение в Москву означало для Лёли начало экзаменационного ада. Хочешь не хочешь, а сдаться нужно было хотя бы на тройки. Уже не важно, как, чтобы только не застрять в девятом классе навечно. И она сама, и все её учителя понимали, что большего от неё ждать не приходится.

Путешествие во Владимир прошло просто прекрасно, особенно на контрасте со всем, что случилось до. Мама старалась быть милой, не употребляла, по-настоящему разговаривала с дочкой, а не короткими дежурными фразами. Лёля наслаждалась каждым днём, будто это были одновременно все праздники, вместе взятые.

Но всё это время её печалило, что Ивана не выходила на связь. Лёля пробовала ей писать, отправляла смешные картинки. Тишина. Положа руку на сердце, после того цирка, что произошёл в день их встречи, Лёля не могла её осуждать. Она бы тоже держалась от себя подальше.

Точно так же каждый день, выходя из квартиры, она бросала долгий взгляд на дверь старушки-соседки, но не решалась снова к ней постучаться. С одной стороны, очень хотелось ближе узнать настоящую ведьму, погладить снова кошек и крыс. С другой – было нестерпимо стыдно от их последней встречи, но больше всего от того, что бабушка догадалась о настоящем мотиве Лёли привести Ивану к ней в дом. Побороть этот стыд у девочки не получалось, и каждый раз она торопливо сбегала по лестнице вниз, стараясь не оборачиваться.

Лёля не могла и предположить, что всё это время Ивана жила у неё за стеной. Спала в той же самой постели в цветочной комнате, курила, выходя на балкон, общалась с необычной бабулей. И не отвечала ни на чьи сообщения.

Пробуждение после настойки на редкость не было мерзким, ни головной боли, ни пересохшего горла, и сон, глубокий и без сновидений, прибавил жизненных сил. Ещё бы не осталось воспоминаний, было бы совсем хорошо.

Но Ивана всё помнила. И если видения в зеркале казались ей лишь плодом алкогольного бреда, то момент, где она разделась почти догола перед почтенной женщиной, был абсолютно реальным и вызывал жгучий стыд. Неужели не могла на словах рассказать о шрамах, если так уж хотелось, зачем оголяться…

Старушку она нашла на балконе, смолящей трубку с ароматным табаком в окружении кошек. Она с закрытыми глазами выпускала изо рта клубы белого дыма, котята, сидящие на выступе подоконника, пытались ловить этот дым, но маленькие тонкие коготки каждый раз проходили насквозь.

– Бабушка, я хотела извиниться…

– Опять?

Старушка не открывала глаз и покачивалась в такт своей внутренней музыки.

Ивана замялась.

– Ну, получается, что опять. Я перебрала вчера, не надо было мне раздеваться…

Старушка усмехнулась, выпуская почти идеальное кольцо дыма.

– Тоже мне проблема. Я повидала человеческих тел в своей жизни, они меня не смущают.

– Всё равно мне очень неловко.

– В конце концов, мы же девочки, ничего нового я не увидела.

Ивана села рядом с бабушкой на пол и закурила. Старушка снова закрыла глаза, покачивалась в клубах дыма, кошки зевали.

– А как долго мне ещё здесь с вами быть? – наконец решилась спросить девушка.

– Сколько захочешь. Но если ты спрашиваешь о своём состоянии, то я всё ещё решаю, как бы тебе помочь. Дашь мне время?

Ивана кивнула. В целом ей здесь нравилось даже больше, чем дома, но немного не хватало привычных вещей.

– Тогда я… Попытаюсь съездить домой ненадолго, возьму пару футболок на смену?

Она как будто спрашивала разрешение, боясь, что если уйдёт, ей уже не дадут вернуться.

Старушка благостно кивнула, не открывая глаз.

Входная дверь затворилась за уходящей Иваной, ведьма потянулась, устроилась поудобнее, закинув ноги на ящик с бумагами и мечтательно проговорила:

– Давно не встречала таких славных девочек…

Серый вытек из-под кровати в глубине комнаты, пересёк её в два прыжка и просунул голову на балкон, неодобрительно глядя на ведьму.

– Ну что ты так смотришь? – она почесала кота за ушком, прекрасно зная, что старый ворчун не смягчится. – Хорошие ведь были девки. Вспомни Алёнку.

Он помнил. Алёна была простой и доброй деревенской девчонкой, не доглядевшей за младшеньким братом. Да и за собой в общем тоже не уследившей.

Братец её забрёл во владения ведьмы и по малолетнему своему скудоумию натворил там всяческих пакостей. Распугал птиц, перетоптал грядки, обобрал кусты смородины и улёгся под ними спать. Там и был застукан. Ведьма в тот день была совершенно не в духе, и до того обозлилась, что обратила мальчишку в козлёнка. Изловила и привязала к колышку у себя во дворе, чтоб постоял да подумал над своим поведением. Пару часов спустя в двери ведьмы постучалась девушка с тревожным лицом, спросившая, не видала ли добрая женщина её непутевого младшего братца, что сбежал от неё, пока она работала в поле. Ведьма вышла во двор за козлёнком, а того след простыл – отвязался мерзавец, перемахнул через забор и удрал в лес, на болота.

Признаваться ведьма не стала, но, почуяв беду, пошла вместе с девушкой за пропащим. Нашли уже ближе к ночи в зыбучей трясине, от козлика остались лишь рожки да ножки. Пока мальчик тонул, заклятие ведьмы почти развеялось, оставив ему рога да копытца. Тем горше был крик девушки, когда она обнаружила брата.

Она разрыдалась и бросилась в воду, решив утопиться. Дети были сиротами, и осталась теперь Алёнушка одна-одинёшенька, в мгновение жизнь стала ей не мила. Но ведьма вытащила её из болота, смела с неё ряску и тину и уговорила остаться жить у доброй женщины, помогать по хозяйству. Рассказала, что нет у неё ни сыночка, ни дочки, и так тяжело, так сложно одной, а Алёнушка ей была бы опорой.

И Алёнушка стала. До самого своего конца она не узнала, как именно брат обратился козлёнком. Ведьма выдумала для неё сказку, что такое бывает, если ребёнок выпьет воды из козьего следа, а девушка верила ей без оглядки. Так всю жизнь возле ведьмы и прожила.

Кот сверкнул круглыми жёлтыми глазами и скрылся в комнате. Своенравный ворчливый старик знал о ведьме столько, сколько не мог знать никто другой, за сотни лет историй накопилось немало, и он помнил их все.

Выход на улицу стал для Иваны болезненным. После долгих дней, проведённых в уютной тесной квартире, внешний мир оказался огромным и страшным. Слишком высокое небо, слишком громкие звуки, слишком яркое солнце, людей слишком много вокруг – всего было слишком.

Она плотнее запахнула рубашку и, стараясь не смотреть по сторонам, скорей пробежала до остановки. Не глядя запрыгнула в прибывший автобус, благо проехать нужно было всего пару минут по прямой.

Дома всё было по-прежнему, только слой пыли на полках стал больше. Проходя мимо маминой комнаты, сквозь приоткрытую дверь Ивана увидела спящую маму, прямо в одежде рухнувшую на постель. Она скомкала своё одеяло и обнимала его вместо подушки, сжимая так крепко, будто оно было её главным сокровищем. Глаза бегали под прикрытыми веками, скорее всего, даже во сне мама продолжала работать, вчитывалась в чьи-то карточки и заключения.

Иване стало печально. При взгляде на маму она каждый раз убеждалась, что работа ей гораздо дороже и ближе, чем всё, что вообще существовало в мире, включая, к сожалению, дочь. Ивана старалась её понять, честно старалась, но обида не проходила.

Она молча прикрыла дверь и пошла собираться.

Серый встретил Ивану на улице, в паре шагов от двора, вышел к ней, размахивая пушистым хвостом как собака, отёрся о ноги. Мог бы запрыгнуть на ручки, но хорошо понимал, что Ивана его не поднимет. В его компании девушке стало спокойнее, она сбавила шаг, расправила зажатые плечи и смогла осмотреться по сторонам.

На улице разгорался июнь. Дурманно пахло сиренью, счастливые дети с криками бегали по двору, старики грелись на солнце, лениво переговариваясь друг с другом. Было не так уж и плохо, нагретый асфальт теплом проникал сквозь кеды, свежий ветер ворошил волосы, а рядом с котом дышалось свободней.

Ивана присела под деревом, кот устроился рядом, подобрав лапки под мохнатую грудь, и замурчал, довольно жмуря глаза. Порывшись в сумке с вещами, она выудила скетчбук и пенал, достала остро заточенный карандаш и поняла, что с того момента, как её зажало в тиски уныния, ей впервые хочется рисовать.

Грифель плясал по бумаге, очерчивая силуэт Серого, штриховал его длинную шерсть. Всего лишь набросок, но он нравился Иване как первый неловкий шаг к жизни. Закончив, она показала рисунок модели, кот изучил страницу альбома, обнюхал, внимательно посмотрел на художницу и зажмурил глаза. Одобрил.

Время шло к вечеру, пора было возвращаться к их гостеприимной хозяйке.

Ведьма окуривала дом благовониями, пританцовывая, переходя из комнаты в комнату, за ней тонким шлейфом вился белый дымок жжёных трав. Ей очень нравилась мысль о том, что гостья задержится ещё на несколько дней, несмотря на то, как долго она отказывалась впускать в свою жизнь новых смертных. Всё же так ей было и веселей, и приятней, и даже ворчание кота не портило общей картины.

Они до ночи чаёвничали на балконе, жгли свечи, старушка учила Ивану забивать трубку и сворачивать самокрутки. Ивана наконец участвовала во всем без равнодушия и неловкости.

Она рассматривала плавящуюся свечу с васильковыми лепестками внутри на просвет.

– Мне так нравятся все эти мелочи. Все эти книги и свечи, настойки, лампы и зеркала, странные амулеты и травы… Как будто вы настоящая ведьма.

– А что, если я ведьма? – улыбнулась старушка самой мягкой улыбкой из всех.

– Я бы не удивилась.

Ведьма прикрыла глаза, затягиваясь терпким дымом.

– Ты как-то сказала, что не помнишь, что было с тобой в детстве…

– Не помню, – Ивана заёрзала. – Только обрывки. После того, как отец от нас ушёл, мама полностью погрузилась в работу, и я по сути лишилась обоих, вот что я помню ярче всего. Как перестала её видеть, как учила уроки одна, готовила себе бутерброды, одна ходила в школу… Её больше не было рядом.

– А отец почему ушёл? – ведьма напряглась, вспоминая видения в зеркале.

– Этого я не помню. Или не знаю. Однажды просто ушёл, и всё, не осталось ни его вещей, ни его запаха. Я больше его не видела. Мне было семь или восемь, что-то такое.

– И мама его не вспоминала?

– Только со злостью. Наверное, он чем-то её сильно обидел.

– Я задам тебе странный вопрос, деточка, – ведьма вздохнула. – Были ли у отца волосы на руках?

– Да были, он весь был мохнатый как мишка… – девушка осеклась. – Но не думаю, что дело было в этом…

– Не в этом, определённо не в этом.

Ведьма помнила, как в отражении к маленькой девочке тянулись мужские руки, покрытые густым чёрным волосом. Картина застыла перед её внутренним взором.

Ивана покосилась на старушку с недоумением, вопрос и правда был странным и неуместным. Но что-то подозрительно острое кольнуло её изнутри. Какое-то забытое чувство.

Она так и не вспомнила.

Ивана бродила во сне. Иногда, так редко, что не придавала такому значение. Могла выйти на кухню, не просыпаясь, что-нибудь добыть в холодильнике и, так же не просыпаясь, съесть. Могла открывать шкафы и что-то бесцельно искать. Могла просто бродить из комнаты в комнату, собирая углы. На утро она никогда ничего не помнила.

Этой ночью, когда она села в постели и отбросила одеяло, Серый, спящий возле неё, подскочил и весь вытянулся, пытаясь понять, что происходит.

Ивана достала из сумки скетчбук и, не открывая глаз, на ощупь, принялась рисовать. Удивительным образом из-под её руки выходила не просто клякса из штрихов и закрученных линий, всё отчетливее на бумаге проступал женский портрет. Девушка со светлыми волосами, длинными локонами, с ясными детскими глазами и цветочным венком. Она улыбалась ярко и солнечно, так, что хотелось улыбнуться в ответ.

Рисунок получался едва ли не лучше, чем когда девушка бралась за работу сознательно. Кот следил за её руками, принюхивался, пытаясь поймать приметный запах её беса, но его не было.

Дорисовав, Ивана захлопнула альбом и бросила его на пол, вздохнула и откинулась на кровать. Сон её был безмятежным, кот остался спать рядом.

Старушка обосновалась на кухне, прочёсывала длинную шерсть спящей Марфы. Медитативно проводила руками от затылка собаки вниз, оглаживала её, выщипывала лишний пух. Марфа в ответ на это томно вздыхала.

Ведьму всё так же тревожил вопрос, как же ей отделить беса от девочки, не нанося никому вреда. Решение постоянно от неё ускользало.

В былые времена это не оказалось бы такой сложной проблемой – сунула девку в печь, после омыла в трёх водах, вот и готово. Бес отдельно, девка отдельно, и все довольны. Сейчас ни печи нет, да и сил провести весь обряд без жертв ей определённо не хватит.

Женщина злилась. Глупые люди веками засоряли пространство своим бессмысленным шумом, застраивали города, вырубали леса, иссушали реки, а главное, из самих себя изводили живое начало. Светлый огонь души угасал, не успев разгореться, и циркуляция волшебства становилась всё хуже и хуже.

Ведьма безусловно была очень сильна, но без восстановления сил ни одно всемогущее существо таковым не останется. А источники иссякали один за другим, и на этом свете их уже, считай, не было. Своё могущество она тратила по большему счёту на поддержание жизней дорогих ей созданий. Тех, кто не мог сам побороть течение времени, а она не способна была с ними так скоро расстаться. Мороки и иллюзии, пища для бесов, всё это тоже немало её разоряло, но сопротивление смерти давалось сложнее всего. За долгие сотни лет она так и не научилась смиряться.

Ей не хотелось привязываться, но каждый раз она заново попадала в эту ловушку. И уже сейчас понимала, что, как только бес покинет Ивану, и та захочет уйти, ведьма будет страдать. Но чему она всё же смогла научиться – это принимать желания смертных, не принуждая. Пусть уходят, если хотят уйти, так даже легче. Саднящее чувство потери отступит почти незаметно.

Ивана вошла на кухню в сопровождении Серого, заспанная и чем-то странно обеспокоенная.

Кот обогнул её, самодовольно размахивая хвостом. Взгромоздился на стул, который казался мал для него, жмурился и наблюдал, как девушка заваривает себе чай, зевая и потирая глаза.

Ведьма почувствовала лёгкий укол ревности. Кот был с ней рядом уже тысячу лет, возможно, и больше. Был верным товарищем, по-настоящему преданным, но всё же каждый раз, когда в окружении ведьмы появлялась юная дева, всё его внимание сосредотачивалось на ней. Ведьма списывала всё на его по-человечески мужское эго, настолько оно ей казалось заметным. И от того только сильней ревновала.

Ивана присела на пол с другой стороны от Марфы, присоединившись к её косметическим процедурам и одновременно потягивая чай. Она до сих пор не проснулась, но уже хотела оказаться причастной к происходящему в доме.

– А сколько… – она прервалась на широкий зевок. – Сколько ещё я смогу у вас оставаться?

– Сколько сама захочешь, милая.

Ивана обвыклась в этой квартире. Не стесняясь, по-детски раскинув ноги, сидела посреди кухни, так же по-детски тёрла глаза, растрёпанная и одетая в первые попавшиеся футболку и шорты. Ей стало здесь так уютно, будто это был дом родной ей по крови бабушки, будто она жила здесь всегда. Сама мысль уйти казалась ей абсурдно нелепой.

– Я бы и насовсем у вас осталась…

Старушка улыбнулась, спрятав лицо в шерсти Марфы. Ей хотелось бы верить девчонке, но она хорошо помнила, как легко смертные разбрасываются обещаниями.

– Бабушка, а вы на картах гадаете?

– На картах?..

– Ну вот у меня есть знакомые девочки, которые увлекаются колдовством, и они гадают всем подругам на картах, собирают красивые камни, устраивают шабаши, – Ивана задумалась. – Мне всегда было интересно, насколько это говорит о том, что они ведьмы.

– Вот и оставь им гадания, – бабушка хрипло рассмеялась. – Ведьма это не то, о чём ты расскажешь первому встречному. Это не развлечение в праздный пятничный вечер, это целая жизнь. Но девицам, конечно, всегда по душе было гадать, бросать сапожок и на святки глядеться в зеркало. Скольких проблем они могли избежать, если б не совали нос не в своё человечье дело.

– А ещё это красиво, я видела фотографии. Там что-то про Хэллоуин, про Ивана Купала…

Внезапно ведьма просияла.

– Иван Купала! Как я могла забыть, дурная моя голова!

Девочка уставилась на неё с недоумением.

Ведьма быстро взяла себя в руки, внутренне безмолвно ликуя.

– Знаешь ли ты, милая, что праздник Ивана Купалы не принадлежит никакому Ивану и отмечается в совсем другой день?

– Почему? – девочка будто поникла. – Мой день рождения седьмого июля, меня мама поэтому так и назвала…

Старушка не сдержалась и от души рассмеялась, вводя Ивану в ещё больший ступор.

– Потому что тот праздник, что пытаются отмечать современные люди, это день солнцестояния, и он совсем уже близко. А Иоанн, в честь которого жгут нынче костры, вряд ли бы смог их оценить. Как все добрые христиане он был против языческой веры.

– Не понимаю.

– А и не надо. Но мы можем отпраздновать правильный день солнцеворота. Именно так, как должно. Хочешь?

Ивана хотела. Как бы там ни было, идея попробовать новое нашла в ней приятный отклик. Она вдвойне была рада, что ей хочется хотя бы чего-то.

Ведьма тем временем ликовала. Она действительно позабыла о грядущем дне силы. Её время проносилось с неописуемой скоростью, она путалась не то что в днях – в десятилетиях.

Само по себе солнцестояние не пробуждало источников, не возрождало магию и не спускало манну с небес. Но самое долгое летнее солнце в сочетании с верой людей, ещё не забывших древние ритуалы, давало шанс. Прежде всего шанс создать очистительный огонь без печи.

– Осталось только дождаться. Ещё две недели до солнцеворота.

– Двадцать второго июня?

Ивана всё ещё не понимала, почему привычный ей праздник так далеко от его истинной даты.

– Вся эта путанница получилась благодаря христианскому календарю, милая, – старушка поморщилась. – Пришли, глупости всякой наворотили. Теперь люди сами не знают, что празднуют.

– А вы, наверное, не верите в Бога?

– Как будто ты веришь, – ведьма смеялась. – Есть так много красивых сказок, в которые можно поверить, а люди выбрали эту… Диву даюсь.

Невероятным трудом и отчасти везением Лёля все же смогла сдать последний экзамен. Возможно, над ней сжалился кто-то из учителей, возможно, чисто случайно она выбрала несколько верных ответов. В любом случае своими красивыми тройками она закрыла учебный год и осталась довольна.

Впереди её ждало странное время. Целое лето в компании мамы, от которой больше не нужно скрываться по чердакам, от которой больше не несёт перегаром так, что подкашиваются ноги, и от чьих пьяных друзей не нужно успевать уворачиваться. Кто хоть она, её мама. Какой она человек, что ей нравится, что ей хочется – Лёля искренне надеялась это узнать. Может быть, они даже снова куда-то вместе поедут, об этом девочка втайне мечтала.

Почти каждую ночь кот наблюдал, как Ивана рисует. Не просыпаясь и не помня себя, она брала в руки альбом и безошибочно открывала его на чистой странице. Каждую ночь выходил новый портрет всё той же девушки, что и прежде, но в её чертах появлялись едва уловимые изменения.

Лучезарная улыбка гасла, глаза становились тревожными, локоны путались, с лица уходила детская мягкость, и в одну из ночей с рисунка пропал венок в её волосах. Ночь за ночью она становилась испуганнее и злее, будто дикий зверёк, загнанный в угол.

Кот понимал, что это больше нельзя было списывать на случайность. Он думал о том, что стоило бы наверно показать этот альбом ведьме, но пока выжидал.

Он не был обычным котом, в привычном понимании этого слова. Не был, в общем-то, даже животным. И не был смертным.

Однажды он пришёл с Той стороны в верхний мир, увязавшись за очередным незадачливым путником, и не сумел вернуться обратно – ворота захлопнулись. Кот скитался по чужим землям в тщетной надежде отыскать новые двери, которые привели бы его домой. Но всё, что когда-то было проходом на Ту сторону, оказалось так или иначе закрыто. В основном уничтожено нерадивыми смертными, что приводило кота в особенный ужас.

Он пытался жить так, как привык в своих прежних владениях, но быстро понял, что здесь его сил недостаточно. Его речи утратили свою мощь, кружить головы путникам становилось сложнее, и в конце концов он совсем ослаб. Морок больше не действовал, люди отказывались ему подчиняться, и коту стало нечего есть.

Он конечно ловил мелкую дичь, подобно обычной кошке, но крысы и кролики не шли ни в какое сравнение с человечиной. И сил оставалось всё меньше.

Меж тем в лесах он встречал своих земляков, таких же выходцев с Той стороны, не сумевших вернуться. Одна из таких сущностей, пойманная на болотах, рассказала коту, что в далёком лесу ещё сохранились врата. Ей не было ведомо, открытые ли, но она точно знала, что возле врат живёт страж, и возможно, он проведёт на Ту сторону.

Кот отправился на поиски, и так в один прекрасный день он пришёл к дому ведьмы.

Врата были закрыты. Ведьма ничем не могла более ему помочь и предполагала, что других дверей не осталось, но её собственного могущества оказалось достаточно, чтобы поддерживать жизнь кота на земле. Своенравный и дикий, никогда ни перед кем не склонявшийся, кот всё же признал, что это его единственный шанс выжить.

И кот остался у ведьмы.

Две недели прошли неуловимо быстро, облетели яблоневым цветом.

Ведьма выбрала укромное место в лесу возле маленькой речки, куда не должны были забредать толпы праздно гуляющих летних людей, и где можно было без лишних помех провести ритуал. Ей не хотелось тратить силы на сложные мороки для отвода глаз. Всё должно было быть направлено на спасение Иваны и беса.

Ивана воспринимала всю эту затею как весёлый пикник. О таком она часто мечтала, пока была маленькой, но так ни разу и не смогла уговорить маму собраться. Она даже спросила старушку, можно ли захватить зефир, чтобы поджарить его на костре, как она видела в фильмах. Старушка лишь пожала плечами. Почему нет, если хочется. Ивану эта мысль окрылила.

В дорожную сумку они собрали всё, что показалось разумным взять с собой на пикник, включая огромный шерстяной плед, еду и уголь для розжига. Старушка ещё что-то вкладывала из своих особых колдовских штучек, но этому Ивана не придавала значения, ей хотелось скорее отправиться в путь.

Ведьма наказала Серому следить за порядком в доме, и вместе с Иваной они вышли за дверь.

В этот момент у соседней квартиры Лёля сражалась с намертво заевшим замком. При виде Иваны ключи со звоном выпали из её рук, разорвав мёртвую тишину подъезда.

Пауза ощущалась расплавленным зефирным облаком, тягучим и липким. Ивана и думать забыла о девочке, познакомившей её с доброй соседкой. Лёля всё так же грустила над её неотвеченными сообщениями и даже не думала встретить старшеклассницу вновь вне школьных стен.

Старушка шагнула навстречу Лёле, с улыбкой произнеся:

– Здравствуй, милая. Как поживает твоя мама?

– В порядке… Спасибо.

Лёля потупила взгляд, немедленно испугавшись, что ведьма всё о ней рассказала Иване. О бурной маминой жизни, о Лёлиных скитаниях и обстоятельствах их знакомства. Это было кошмарнее, чем печаль по тому, что о Лёле просто не вспоминали.

Ивана мысленно уже нанизывала воздушный зефир на длинную веточку и даже не подозревала о драме, развернувшейся в душе девчонки напротив. Вдохновленная своими мечтами, она вдруг спросила:

– Мы собираемся на пикник в лесу, хочешь с нами? Бабушка, можно?

Лёля опешила.

Ведьма тоже не ожидала такого поворота событий. По её замыслу ритуал должен был пройти без посторонних глаз и так, чтобы Ивана ни о чём не смогла догадаться, а любые мистические детали так же, как и в прошлый раз, списала на плод воспалённого разума. Они конечно много шутили о том, что старушка – настоящая ведьма, но было очевидно, что Ивана на самом деле в это не верит.

Тем не менее отказывать ей не хотелось. В Лёле было что-то такое, что казалось ей близким, хоть она сама и не спешила это признать. Старушка благостно кивнула.

Решение было за Лёлей.

Неуверенность и обида засели в ней накрепко, но с другой стороны… Что если это был её второй шанс, а третьего могло и не быть?

– Я хочу, – девочка наконец решилась. – Только я совсем не готова.

– Особой подготовки нам и не нужно, милая, мы далеко не пойдём.

Лес действительно начинался всего в паре шагов от дома ведьмы. Не торопясь, они добрались за десять минут. Хотя до потаённого места в лесной глубине нужно было ещё идти и идти, сквозь захваченную городом парковую часть с растущими по линейке деревьями, аккуратными дорожками, скамейками, беседками и разнеженными жарким солнцем людьми.

День был отчаянно хорош для прогулок, повсюду встречались то романтичные парочки, то семьи с детьми и собаками, бодрые бегуны и компании закадычных друзей, уже порядком нетрезвых. Старушка с двумя девочками-подростками на фоне всех праздных гуляк совершенно не бросалась в глаза.

Девочки не переставая вертели головами по сторонам. Оранжевые лучи солнца прорезались сквозь ветви лип и осин, нагревали едва завязавшиеся плоды отцветших деревьев, плясали бликами в извивах ручья. Птицы пели звонко и сладко, тая в шелесте листьев и гомоне людских голосов.

Однако, чем дольше они шли, тем меньше им попадалось встречных, тропы сужались, дичали заросли, и пропадали из виду все признаки цивилизации. Солнце клонилось вниз, а ведьма всё шла и шла, ведя девочек следом.

– А мы не заблудились? – Лёля наконец подала голос.

– Нет, детка. Здесь есть такое специальное место, чистый берег, тихая заводь. Почти никто не знает о нём и нас не потревожит.

По пути вдалеке от тропы им встретились женщины в пёстрых платьях с венками на головах. Они облюбовали большую поляну, окруженную рябиновым цветом. Женщины собирались в круг, пританцовывали, запевали непривычные песни и разжигали костёр.

Вначале Ивана даже решила, что к этим-то дамам они и идут, но ведьма прошла мимо, едва заметно усмехаясь и не оборачиваясь.

– Бабушка, эти женщины, они такие же, как и вы?

Ивана не удержалась, она ясно видела сходство.

– Они не такие же, – в голосе старушки слышался смех. – Они хотят быть такими же. Но вернее будет сказать, что они возносят свои песнопения таким же, как я… Правда, сейчас их никто уже не услышит. Обычно все их молитвы и заклинания тонут в городском шуме, все их адресаты недостижимы, а вера слаба. Но сегодня тот самый день, когда они наконец будут услышаны, а их песни и танцы пройдут не напрасно.

Ивана бросила взгляд на затерявшиеся среди ветвей цветные фигуры.

– Значит, они, как и мы, хотят отметить правильное солнцестояние?

– Именно так.

– Подождите, значит, у нас не обычный пикник?..

Только сейчас до Лёли дошло, что пикник в лесу с ведьмой не имел шансов оказаться обычным.

Ведьма расхохоталась.

– Зато у нас будут зефирки на костре, – безмятежно протянула Ивана.

Наконец они вышли к долгожданной заводи. Округлый берег, поросший мягкой травой, прятался в камышах, в окрашенной оранжевым светом воде кружевом плавала ряска, в её полотне белоснежными искрами расцветали кувшинки.

Довольная выбранным местом, старушка первым же делом рухнула в перину травы, раскинув руки, впитывая её запах и свежесть каждой клеточкой кожи. Напитанная солнцем, земля щедро отдавала свое тепло. Ведьма вдыхала его полной грудью, на мгновение отрешившись от мира.

Девочки растерянно улыбались, переглядываясь. Им сложно было решить, что делать дальше, последовать примеру старушки или же скучно начать распаковывать сумку. Ведьма будто почувствовала их неловкость и, не поднимаясь из объятий берега, потребовала пройтись по ближайшим зарослям и собрать все цветы, какие удастся найти.

– Колоски тоже берите, деточки. Нам необходимы венки!

Ивана засияла от одной только этой идеи, схватила за руку Лёлю и потащила на поиски разнотравья.

Цветов вокруг было много, ярких, совершенно девочкам не знакомых, самых разных, и неприметных, и удивительных в своей красоте. Они собирали их все.

Лёля боялась прервать молчание. Ей очень хотелось спросить, откуда вообще Ивана взялась в квартире её соседки, как им пришла в голову мысль этого странного пикника, и почему, если уж с бабушкой они как-то общались, сообщения Лёли остались без ответа. Она украдкой следила, как Ивана срывает цветок за цветком, как её длинные пальцы обхватывают тонкие стебли, как умиротворённо она улыбается собственным мыслям, и каким светлым в этот момент кажется её худое лицо. Она как будто осунулась за тот месяц, что девочки друг друга не видели, и хоть Лёля знала её совсем немного и совсем не близко, изменения показались ей очевидными.

Лёля всё же решилась.

– Как… как вам пришла в голову идея этого пикника?

Ивана словно очнулась от дрёмы, подняла на девочку удивленный взгляд.

– Ну, сложно сказать. Мы говорили про праздник Ивана Купалы, и оказалось, что его празднуют не в тот день, когда у меня день рождения, а буквально сегодня.

– Что?.. – Лёля запуталась в сказанном как в сетях.

Ивана неловко рассмеялась, осознав, как её слова звучали со стороны.

– Сегодня, как говорит бабушка, день солнцестояния. Такой особенный праздник, который отмечают вот так, как мы сейчас, на природе, с костром и купаниями. Бабушка рассказала, что его правильная дата сегодня, а не в июле, когда его почему-то празднуют обычные люди.

Лёле легче не стало.

– А вы с бабушкой что… Много общаетесь?..

– Ну в общем да, – Иване самой стало странно об этом сейчас вот так легко говорить. – Я… Как сказать… Временно живу у неё.

– Что?..

Ощущение полной нелепости происходящего вогнало Ивану в краску.

– Понимаешь… Вот у тебя бывают такие периоды, когда тебе невыносимо плохо, так, что хочется выть? И рядом нет вообще никого, кто мог бы помочь?

– Они со мной постоянно.

Лёля снова опустила глаза, делая вид, что прилежно собирает цветы.

– Да?

Ивана не ожидала такого ответа. Её скромный опыт общения с другими людьми ещё не включал в себя осознание, что её одиночество вовсе не уникально.

Лёля молчала. Её опыт научил её только молчать.

– В общем, мне было как раз вот так плохо. А моя мама, она… – Ивана запнулась. – Она почти не бывает дома, я там всё время одна. Когда я принесла бабушке лекарства для Марфы, она предложила заходить в гости, если я захочу, гладить котов. И в общем, я к ней зашла и слегка задержалась…

Лёля почувствовала едкий укол ревности. Будто почтенная женщина отняла у неё что-то личное, принадлежащее одной только Лёле. Ей тотчас же стало от этого стыдно, но заткнуть занывшее сердце не удалось.

Повисшая неловкость заполнила собой целое небо, и разговор не задался. Девочки в молчании завершили сбор трав и цветов и так же молча вернулись на выбранную ведьмой поляну. Лёля чуть отставала, стараясь не встречаться взглядом с Иваной.

Их уже ждал высоко полыхающий костёр, запускающий снопы искр в потемневшее небо. Старушка на цыпочках кружила возле него с подожжённым свёртком пахучих трав, окуривая берег и тем самым отгоняя назойливых насекомых. Подошедших девочек она также окутала густым ароматным дымом, мгновенно впитавшимся в их волосы и одежду.

– Время плести венки!

Бабуля была в весьма приподнятом настроении, в каком девочки её ещё не видели. Она с готовностью взялась объяснять и показывать, как сплетаются тонкие стебли, как закрепить их незаметно, но крепко, и как развернуть все головки цветов, все листочки и колоски, чтобы готовый венок смотрелся пышной короной.

Лёля смотрела, как старательно Ивана выплетает венок, от усердия высунув кончик языка. Ей определённо всё здесь нравилось, и общество бабушки, и неожиданный ручной труд, и сама идея вечернего пикника. А сама Лёля в это время ощущала себя лишней на этом празднике жизни, будто и не стоило ей соглашаться на эту прогулку.

Венки были довязаны, костёр полыхал, а ночь накрывала тихую заводь чёрным пологом с искрами звёзд.

Лёля только пригрелась на маленьком брёвнышке возле огня, когда бабуля объявила время самого главного приключения этой ночи.

– Дорогая, придётся прыгать.

Ивана, торжественно устроившая венок на своей голове, с опаской оглянулась на пламя.

– Через костёр?..

– Через костёр.

В глазах бабушки плясало бесноватое отражение языков пламени, и её добросердечная улыбка при этом выглядела особенно страшно.

Ивана растёрла вспотевшие ладони, осматриваясь в поисках спасения. Прыгать в огонь ей совсем не хотелось. Но с другой стороны, раз уж они все равно сюда пришли, сплели венки и, более того, договорились, что всё сделают как положено в солнцестояние – значит, надо прыгать.

– Есть правило, – бабуля подожгла очередной свёрток травы и вместе с ним приблизилась к Иване. – Прыгай через костёр, ничего не боясь, не останавливаясь и не замедляя шаг. Сразу после беги к воде, окунись в неё, дай ей забрать с собой всё лишнее и пустое. А в знак своего очищения сорви и принеси мне кувшинку. Их там в воде плавает чёртова уйма, хватит на целый женский монастырь.

Объясняясь, ведьма водила дымящимся свёртком над головой Иваны, и в белых клубах, подсвеченных пламенем от костра, видимый ей одной, проступал силуэт беса.

Ивана мялась, с опаской глядя в огонь и всё никак не решаясь. Но тут её взгляд скользнул по девочке возле костра, не сводящей с неё широко открытых глаз, и она придала ей сил. Ивана прыгнула.

Огонь лизнул её голые ступни, охватил жаром и тотчас же выпустил из пламенных объятий, не успев обжечь. Бес встрепенулся на её плечах, его тёмное тело поднялось словно опара, раздуваясь от горячего воздуха.

Не медля, Ивана пробежала по ковру сочной травы и рыбкой прыгнула в воду, расплескав ряску зелёными брызгами. Вода сошлась над её головой, сорвав её разнотравный венок, и сразу же вытолкнула Ивану обратно. Мокрые пряди тёмных волос змейками облепили её лицо. Держась в воде по плечи, она, как смогла, отёрла глаза и завертела головой в поисках кувшинки.

Бес на её плечах стремительно уменьшался, словно в прохладной воде его раздувшаяся плоть треснула, и из него, как из воздушного шарика, выходил весь накопленный воздух.

А Ивана уже выбиралась из воды, зажав в руке трофейный цветок. Мокрая, взбудораженная до мурашек и – сияющая. Она протянула кувшинку бабуле, будто это был драгоценный дар.

– Умница моя, – ведьма приняла цветок почтительно и бережно, провела им над головой Иваны и ниже, за спину, касаясь лопаток. В этот момент её бес, уже совсем маленький, не больше розового лепестка, отцепил от девушки свои тонкие хрупкие лапки и скользнул в чашу кувшинки.

Ведьма тотчас же накрыла цветок ладонью и скорее спрятала в чайную жестяную коробку, предусмотрительно принесённую из дома.

Ивана улыбалась. Она глубоко дышала, набирая полные лёгкие воздуха, ощущала кожей каждую крохотную каплю воды, прилипшую мокрую ткань, тёплую шелковую траву под ногами. С её плеч будто рухнула невозможно тяжкая ноша, и она готова была взлететь.

Ведьма была довольна. Она переживала, что не получится отделить бесёнка без последствий для его жизни, но всё прошло даже легче, чем в лучших её ожиданиях. Очистительный огонь сработал на славу, но самым главным всё же было, что бес сам согласился отпустить свою девочку.

Лёля сжалась в комочек, поглядывая на Ивану из-под ресниц. Она не знала, как вести себя, не знала, стоит ли что-то говорить или делать.

В этот момент, разбивая её нерешительность, к Лёле подскочила Ивана, подхватывая её руку.

– Давай прыгнем через костёр! Это невероятно!

Ведьма не успела опомниться, Лёля как зачарованный мотылёк поднялась на ноги, и вот уже обе девчонки почти без разбега полетели сквозь пламя, приземлившись по другую сторону от костра прямо в траву, визжа и смеясь.

Бабуля лишь всплеснула руками. Не уследила, старая. Ритуальный огонь в эту ночь сработал не только на очищение.

И что теперь будут делать эти две глупые девочки с их переплетёнными судьбами?

И всё же вечер выдался восхитительным, плавно переходящим в ночь, пылающую искрами костра и небесных светил.

Над заводью плыл сахарный запах расплавленного зефира, девочки вымазались им сверху донизу и выглядели абсолютно счастливыми.

Ведьма лежала неподалёку в высокой траве, закинув руки за голову и пожёвывая травинку. Пусть и не без происшествий, но основная её задача была выполнена, и теперь можно было заслуженно подремать. Земля больше не давала ей силы, как это было прежде, и восстанавливаться приходилось своим ходом, медленно и болезненно. Ведьма почти сумела к этому привыкнуть, но не смогла смириться.

– Бабушка!.. – в голосе Иваны слышалось изумление. – Ваша нога!

Ведьма вынырнула из дрёмы, окинула себя беглым взглядом и немедленно прокляла свою беспечность. Подол длинного платья сполз с ноги, закинутой на ногу, обнажая её уродство. Левая давным давно закостенела ниже колена, побелела мертвенным цветом и иссохла. Кожа на ней стала твёрдой как камень, словно конечность была наскоро высечена из кости. Старушка попыталась невозмутимо накинуть подол обратно, но он лишь заново сполз.

– Вы что… Вы правда?..

Ивана настолько преисполнилась удивлением, что никак не могла сформулировать свою мысль до конца. Лёля вертела головой, не понимая, что вызвало у неё столько эмоций.

Ивана набрала больше воздуха в лёгкие и выдохнула:

– Вы – Баба Яга?!

– Когда-то меня называли Ягой.

Ведьма щурилась в тающем пламени.

Она могла бы обо всём рассказать, но никак не решалась. Девочки прожигали её глазами, Ивана от изумления, Лёля – не понимая, но предчувствуя великую тайну. Ведьма будто бы ничего не теряла.

– Я родилась в мире, где время ещё не считали. И земля, и небо были пропитаны магией, и сила во мне таилась такая, что могла бы вспять разворачивать реки. Жаль, теперь всё не так.

Ивана пыталась собраться с мыслями. Понимание, что бабушка ‐ ведьма, давно поселилось на периферии сознания, но она на всё закрывала глаза. Ей так проще, привычнее, придавать значение по-настоящему важным вещам девочка никогда не умела.

Ведьма и ведьма. Но принять, что перед ними во плоти настоящая Баба-Яга, та, про которую написаны тысячи сказок, было непросто. Почти невозможно. Ивана готова была объясняться с собой любыми словами, лишь бы не верить.

– А как же… Вы правда ели детей?

Лёля дёрнулась, уставившись на Ивану. Дрёма слетела, как ни бывало, память вспыхнула воспоминанием об адском веселье в её пьяной квартире.

Яга усмехнулась.

– Кто знает. Людям во все времена нравилось приукрашивать и перевирать то, что они не понимали.

Ведьма села, раскинув подол по траве, вздохнула. Теперь девочек успокоить не выйдет. В их глазах расплескалась тревога, замешанная с любопытством и жаждой чудес, такой пожар водой не потушишь.

Она протянула ладонь к костру, приманивая дикое пламя. Всполох лентой вырвался из огня, проплыл над заводью и замер в её руке послушным цветком. А после, повинуясь движению пальцев, рассыпался стаей мерцающих бабочек.

– То немногое, что мне нынче доступно.

Ивана не знала, что думать. Образ доброй старушки никак не хотел вязаться с древней злодейкой. Ведьма не торопилась рассказывать подробности о себе, а может быть, вовсе лукавила. Непонятно. Необъяснимо.

– Как вы вообще здесь оказались? А как же лес, избушка на курьих ножках?

– Избушка… была.

Ведьма отвела взгляд. Небо над заводью неровно светлело, готовое вот-вот окраситься розовым. Сейчас бы домой, зарыться в белую гриву Марфы, замереть. И молчать.

– Были и избушка, и лес, и богатыри, и герои. Всё сгинуло. Время движется, люди растут, меняются их цели и планы. И жизнь. В ней больше нет места сказке.

– Так всё это – правда?

– Сказки – ложь, как известно. Но только отчасти.

Лёля вдруг ощутила бездонную грусть. Ведьма на глазах угасала, и хотелось хотя бы немного её поддержать.

– Но вы же сильная, бабушка. Волшебная. Вы мне так помогли. Мама… Я давно её не видела настолько счастливой.

– Это крохи того, что было когда-то силой.

Ведьма горько вздохнула, подбирая колени к груди.

– Сложно смиряться с собственной слабостью. Я не могу спасти всех тех, кого бы хотела спасти. Не могу помочь Марфе, ни облегчить её судьбу, ни продлить. Она прожила добрый десяток собачьих жизней, мало кто таким может похвастаться, но…

Ей свело горло, и потребовалась пара секунд, чтоб продолжить.

– Но я не могу её отпустить.

Она замолчала, девочки не решались встревать.

– В этом самая большая проблема. Раньше я могла бы даровать ей бессмертие. Сейчас – ни на что не способна, старая дура. Человеку сложно представить, каково потерять силу, способную сворачивать горы, после того, как ею владел.

Ивана чуть смягчилась, глядя на посеревшую бабушку.

– Почему вы её потеряли? Из-за возраста?

– Из-за возраста мира. Я бессмертная, деточка, надо мной время не властно. Но люди больше не верят в… В волшебство.

Она осеклась. Будто осталось что-то, что ей не хотелось рассказывать. Ведьма и ведьма. Яга и Яга. Пусть так.

– Это взаимообмен. Волшебство порождает веру, вера в ответ – волшебство. И оно было беспредельным, пока вера теплилась в каждом живущем. Сейчас всё иначе. Люди создали собственную магию – электричество, технику, интернет. И верят в неё. А волшебство умирает.

Ивана поймала себя на мысли, что до сих пор не уверена, кем считать бабушку, и что с ней происходит. Как будто она совершенно обычная, пусть и с причудами, пусть с зоопарком, настойками, свечками… И со странной ногой. Всё вокруг казалось глупостью, выдумкой, всё поддавалось разумному объяснению. Скорее всего. Но может быть, именно об этом и говорила бабуля. Об отсутствии веры.

– Бабушка… – Лёля подала голос. – Мы как-то можем помочь?

– Как будто бы нет.

Пожав плечами, ведьма отвернулась к рассвету. Ей сделалось невыразимо пусто и горько, словно она в первый раз до конца осознала трагедию.

– Раньше… – она проговорила хрипло, украдкой. – В самом расцвете моей эпохи на земле повсюду находились источники силы. Родники, полные волшебства. Мой дом стоял как раз возле такого. Моя, как вы говорили, избушка. Со временем они все иссякли. Я искала. Ни одного не сумела найти. Но пока мир всё ещё жив, и люди не утратили свои души, где-то должны оставаться источники. Слабые, наверное, но даже слабый родник лучше, чем никакого. Может быть… Может быть их получится как-то найти?

Девочки переглянулись.

– Найти источники силы? – Ивана подобралась. – Я пока не знаю, как, но попробую. Если это поможет. Попробуем вместе?

Она обернулась на Лёлю, и та, смутившись, кивнула.

– А вы… единственная, кто дожил до наших дней из…

Она не смогла подобрать слово, бессильно уставилась на Ягу.

– Из тех, о ком вы читали в сказках? Если быть откровенной, не знаю. Всю свою семью я потеряла давно, а кто был после… Те смертные, в основном. Даже драконы. Последнего я встречала лет триста назад.

Ведьма поднялась, стряхнула с платья росу.

– Я думаю, нам пора по домам. Ночь и так была слишком длинной.

Лёля пробралась к себе в комнату и забылась сном ещё до того, как голова коснулась подушки.

Очнулась вновь в непролазной еловой гуще, не прораставшей в её кошмарах долгое время. Тот же туман, тот же холод, те же колючие ветви. И только вдали за деревьями сквозь мглу всё так же проглядывал дом.

Она рванулась вперед. Ветви резали руки, цеплялись за волосы, но как будто уже не так жестоко, как прежде. Шаг. Ещё шаг.

Лабиринт отступал. Заросли разошлись, выпуская её на большую поляну. Впереди раскинулся неогороженный двор, укрытый туманом, и дом. Старый бревенчатый сруб на высохших сваях, замшелая крыша, вместо конька – бычий череп с крутыми рогами.

Она шла. Ноги вязли в стылой земле как в трясине, каждый шаг давался с трудом. Но её желание было сильнее.

Дом словно плыл в пелене горячего воздуха, таял сахарным леденцом в кипящей воде. Застыв у крыльца, она боялась, что дом рассыпется в прах, стоит только дотронуться.

Потянулась к двери. Рука удлинялась, растягивалась будто резиновая, но никак не могла коснуться засова. Как ни старайся, дверь ускользала, снова и снова.

Не удержавшись, она подалась вперед слишком сильно и рухнула прямо на дверь. Та дрогнула, распахнулась, и дом поглотил свою гостью.

Внутри плавился сумрак, стекал со стен и печи, клубился в углах. Дом шатался будто лодка на пристани, пол уходил из-под ног, и мерно дрожали укрытые паутиной запыленные склянки.

Темнота прожигала насквозь, но при том в щели под дверью на ту сторону дома метались алые блики. Притягивали сильнее магнита, ноги сами несли им навстречу. И дверь открылась сама.

На той стороне плескалась река. Бескрайняя, разлившаяся до самого горизонта. Вода лизала ступени, уходящие от порога на дно, билась о стены. И пылала.

От края до края вся поверхность реки дышала огнем. Языки пламени взвивались в багровое небо, рассыпались искрами и тянулись к закатному солнцу.

Посреди бушующего пожара чернел силуэт женщины в лодке.

Лёля вскочила в постели, едва переводя дух. Сердце стучало, колотило, будто безумное. Руки дрожали.

Лабиринт темного леса после этого показался не таким уж и страшным.

Ивана проснулась с головой, трещащей по швам от боли. Она не решилась этим утром вернуться в квартиру ведьмы, увидев, насколько та почернела. Дома было пусто и холодно, мама пропадала на сменах, в раковине кисла гора посуды, заросшая пылью.

Она выбралась из-под одеяла и чумными глазами обвела комнату, ставшую чужой за долгие дни отсутствия. Всё казалось каким-то неправильным и без кошек выглядело до горечи одиноко. Её взгляд зацепился за белый уголок, выглядывающий из-под кровати. Когда Ивана ложилась спать, его как будто бы не было.

Альбомный лист, вырванный невесть откуда. На нём её собственной рукой запечатленный рисунок, хотя Ивана совершенно не помнила, когда им занималась. Девушка с длинными черными косами, худая и статная, застывшая в маленькой лодке посреди моря огня.

Ивана долго всматривалась в неряшливые штрихи и дрожащие линии, но память не возвращалась. Чертовщина. Голова разболелась ещё сильнее, заставляя её вернуться в постель. Должно быть, к этому имела отношение ведьма. Не могла не иметь.

Лёля вышла в подъезд и в нерешительности замерла у двери бабушки. Прошлая ночь была слишком странной, утро – скомканным, и ей хотелось как-то сгладить проросшие острым углы. К тому же они с Иваной обещали помочь.

Однако душевных сил позвонить в дверь не хватало. Когда они прощались, бабушка была слишком расстроенной, и Лёля отчего-то чувствовала себя виноватой. Она ничего толком не поняла из их разговора, не поняла, при чем-тут какие-то сказки, и прониклась только одним: собаку нужно было спасать.

Девочка поднесла было руку к звонку, но сразу же опустила. Слишком неловко. Вместо этого она написала Иване.

И она к её удивлению сразу ответила.

– Ты только извини, у меня здесь не убрано.

Ивана впустила девочку, неловко отпинывая мамины туфли с прохода. Лёля хмыкнула, вспоминая, какой бывала её собственная квартира.

– Ерунда.

В тесной комнатке присесть было некуда, кроме кровати. Старый стул завален одеждой, стол – бумагой, под столом горы обуви и рюкзаков. И пустые бутылки. Лёля дернулась от одного только взгляда, но не сказала ни слова.

Ивана примостилась на краешке стула и будто по волшебству достала ноутбук из бумажных завалов.

– Как ты хочешь искать?

Лёля смущенно опустилась на смятое одеяло. Ещё месяц назад она себе этого и представить бы не смогла, а теперь сидит лицом к лицу в комнате старшеклассницы. Она чувствовала, как румянец залил её лицо, и тихо радовалась тусклому свету настольной лампы и ноутбука. И даже не представляла, что они вообще будут делать.

Ивана нахмурилась, уткнувшись в экран.

– Бабушка сказала, что нужно найти источники. Я не знаю, насколько они настоящие, но часто встречала понятие "место силы", возможно, оно подойдет.

– Звучит странно.

– А то хоть что-то из происходящего с нами не странно.

Лёля вздохнула, в который раз вспоминая бесовское представление. Наверное, о нём стоило рассказать, но ей не хотелось и словом упоминать о маминых слабостях. Стыдно. И пока Ивана с головой погрузилась в поиски, Лёля украдкой осматривала её комнату.

Стены были заклеены рисунками и фотографиями от пола до потолка, ни кусочка обоев. Девочка и знать не знала, что Ивана рисует, к тому же так славно. Там было всё, от набросков до полноценных картин, но даже в полутьме не составляло труда разглядеть – изображенное было мрачным и страшным. Чудовища, черепа и скелеты, изломанные лица, зубастые звери. И тут её взгляд вырвал из темноты недавний рисунок.

Лёля уставилась на него, обомлев. Темная женщина в лодке среди языков пламени, точно такая же, какую она увидела сегодня во сне. Не бывает таких совпадений.

Она не вынесла, потянулась через Ивану, сорвала листок со стены и уткнулась в него как безумная. Слишком похоже, слишком невозможно похоже.

Ивана дёрнулась от неожиданности. Она отвыкла показывать людям рисунки, и ей немедленно стало неловко. Вдруг гостья посчитает их странными и некрасивыми.

– Откуда ты… – Лёля прошептала, едва ворочая языком. – Где ты это увидела?

Она развернула листок.

Холод прошил Ивану от позвоночника вниз. Почему именно этот рисунок.

– Я… не знаю. Я не помню, когда его рисовала. Просто нашла сегодня возле кровати.

Лёля подняла на неё огромные, полные тревоги глаза. В первый раз Ивана заметила, насколько они голубые.

– Мне это снилось.

– Что?..

Девочки замолчали, глядя друг на дружку будто впервые увидели. Бледные, испуганные и несчастные.

– Мне снятся странные вещи с тех пор, как я познакомилась с бабушкой. И то, что ты нарисовала, я видела сегодня во сне.

Лёля зажмурилась и на одном дыхании рассказала и про лабиринт, и про лес, и про странный заброшенный дом.

– Мне так страшно.

Ивана не знала, что сказать или сделать. О поисках источника и думать забыла.

– Нам надо вернуться к бабушке и расспросить. Она к этому точно причастна.

– Я боюсь.

– Так тем более. Бабушка сможет помочь.

Лёля опустила глаза.

– Я её и боюсь.

Ивана опешила.

– Чего бояться, она же хорошая.

– Ты не видела её в деле…

Лёля всё ещё не решалась говорить об увиденном. Но чем больше думала, тем страшней становилось.

– Пойдём, пожалуйста, – Ивана внезапно смягчилась. – Вместе страшно не будет.

Женщина в лодке полыхала на белой бумаге. Будто живая.

Лёля вздохнула.

– Пойдём.

Ведьма открыла не сразу, девочки уже отчаялись ждать. Чернее тучи, она прошла в кухню, не проронив ни слова, кутаясь в мохнатую шаль. Зверье попряталось по углам, только Серый промелькнул где-то за полками, не подав виду, что заметил, как кто-то пришел.

– Бабушка, нам нужно кое-что вам рассказать.

Ивана протянула рисунок.

Ведьма устало глянула на бумагу и побледнела. Вырвала листочек из рук. Девочки вздрогнули, одновременно увидев, как по её щекам градинами катятся слёзы.

– Откуда…

Иване стало не по себе. Что с этим рисунком, что все на него так реагируют.

– Бабушка, – Лёля нервно теребила в руках край футболки. – Вы знаете, кто это? Я видела это во сне.

Эмоции были сильнее ведьмы. Она будто пыталась ответить, но слёзы сдавливали её горло. Ивана вздохнула.

– Я нарисовала её. Но совершенно не помню, как и когда.

Что-то творилось с ведьмой неладное. Плечи дрожали, лист бумаги в руках ходил ходуном. И пока девочки жались друг к другу, не понимая, как успокоить старушку, к ним пришел кот.

Серый тенью проскользнул под ногами и взгромоздился на стол. В зубах он зажал альбом, который Ивана оставила в комнате. Ведьма перевела дыхание, прижала рисунок к груди и пробормотала:

– Тебе-то что нужно?

Кот ткнул альбом прямо ей в руки. Только ведьма его забрала, Серый клацнул зубами, нахмурился и заговорил глухим человеческим голосом.

– Посмотррри. Там много таких каррртинок.

Удивляться уже не было сил. Девочки переглянулись, Ивана нервно обхватила себя руками, её начинало морозить. Она не помнила, чтобы касалась альбома после того, как в первый день во дворе наскоро набросала кошачий портрет.

Ведьма дрожащими руками перелистнула страницы. Пока в её пальцах шелестела бумага, старушка белела и всё шире открывала глаза. Наконец она подняла взгляд на Ивану, впервые за вечер.

– Ты всё это нарисовала?

Девушку заполняла едкая паника. Её альбом, её рукой и заполненный, и штрихи, и мазки, всё её. Но она не помнит ни одного из рисунков.

– Я не помню…

Серый гулко ударил хвостом по столу.

– Она рррисовала во сне. С закрррытыми глазами, не пррросыпаясь.

– Кто там на рисунках?

Ведьма утерла слёзы краешком шали, оглядела кота и девчонок и тяжко опустилась за стол.

– Видимо, мне придется всё рассказать. Девушка в лодке моя сестра. А та, что в альбоме, в венке… – она замялась. – Та, что в венке – это я.

Мир был в самом начале времен.

Ясное солнце проходило свои первые обороты по небу, месяц был молод, и первые люди только-только родились. Над землей уже вступили на царствие боги.

В небесных садах проводили дни три царевны-сестры. Старшая – Жива, румяная будто яблоко, Морена – средняя, с косами чернее беззвездной ночи, и младшая, Леля, нежная как рассвет. Они пели так сладко, что им вторили птицы, танцевали столь легко и привольно, что там, где ступали, в чашах следов распускались цветы. Каждый день бы похож на вчерашний, и каждый день был прекрасен.

Так жили они, горя не зная, покуда Зверь не явился в их сад. Громадный и страшный, выше звезд, рогами пронзающий небо, ноги его в три обхвата с булатным копытом, медная чешуя горела огнем. Зверь вошел в сад небесный и, увидев сестёр, не сумел удержаться. Захотел всеми ими владеть.

А нежные сестры подошли к нему, не ведая страха, не зная, что тварь живая может нести им беду. Зверь сгреб их когтистой лапой, сразу троих, и тотчас провалился сквозь землю.

В подземелье царила вечная ночь. Сквозь трещины и проломы рвался огонь, освещая пещеры, танцуя алыми бликами в осколках вплавленной в камень слюды.

Сёстрам, томящимся взаперти, с каждым часом становилось всё хуже. Выламывались их кости, позвонки сквозь кожу прорастали шипами, ногти обращались когтями, зубы – клыками. Сёстры выли, царапали стены и падали об пол, рыдали и звали на помощь. Никто не пришел. Сёстры медленно обращались в чудовищ.

Зверь явился к ним, когда царевны уже не ждали пощады. Хлестнул шипастым хвостом и потребовал верной службы в обмен на призрачно свободную жизнь и бессмертие. Не помня себя от боли, скуля и плача, они согласились.

Сёстры вышли из тёмного плена жуткими чудищами. Непривычные к новым телам, они ползли по земле, загребали когтями по мертвому камню, заметали хвостами. И хотели бы скрыться, сбежать, вырваться из-под ужасного гнета, но великая воля Зверя слишком сильно над ними довлела. С каждым днём они всё больше забывали себя.

Первой сдалась некогда прекрасная Жива. Её сознание угасло будто крохотный уголёк, уступив место животной чудовищной жажде. С воем она бродила в скалистых ущельях, и думать забыла и о сёстрах, и о царстве небесном.

Леля ещё боролась, но сил почти не осталось. Остатки былого разума таяли, укрытые тьмой. Ночами она билась о камни, выворачивалась наизнанку, но выскрести себя из чудовища уже не могла.

Морена была самой сильной и самой настырной. Как ни жрала её черная сущность, она всё держалась, и всё ещё помнила и небо, и себя, и сестёр.

Безумие окутывало их с головой, проедало на сердце глубокие чёрные язвы, не оставляя надежды однажды вернуться домой.

В царстве небесном пропажа сестёр не прошла незаметно. Их искали повсюду, не смыкая глаз, и отыскать не могли. Слёзы матушки реками проливались на землю, вспарывали горам хребты глубокими руслами. Гнев отца громовыми раскатами разрывал облака. И земное, и небесное царства погрузились в печаль.

Осталось лишь царство подземное, где сестёр ещё не искали. Наводненное всевозможными чудищами, нечистями и бесами, оно до полусмерти пугало жителей верхних миров. Но сердце матери не знало покоя, и она решилась спуститься. За огненной рекой, за каленым мостом ступила матушка в подземелье.

Божественный свет тотчас озарил стылые земли, сиял белыми искрами там, где ступала матушка. Чудища сбегались на него из самых дальних окраин, но не решались ни коготком, ни зубом коснуться богини. Она шла.

Шла по пустошам и ущельям, среди скал и обрывов, терялась в молочных туманах, проходила меж огненных трещин. Твари следовали за ней, но украдкой, слишком боялись.

Близ темной горной гряды дорогу матушке преградило чудовище. Первое из всех не испугалось её, не отпрыгнуло. Ощерилось рядами острых клыков, шипы распустило, и готово уже было наброситься, когда его сбило второе. Такое же чудище, но с шерстью чернее самой беззвездной ночи. Ударило оземь хвостом, зло оскалилось и не подпустило собрата к светлой богине. А после к ней обернулось.

Матушка вздрогнула. В глазах чудовища отразились мольба и боль, равная её собственной. И радость, такая знакомая и родная. Какую она видела лишь дома в глазах дочерей своих.

Чудище припало перед ней на передние лапы. Заурчало малым котёнком, подставило голову. Сердце матушки дрогнуло, и тотчас она поняла: перед ней Морена в жутком новом обличье.

Богиня-матушка разрыдалась, упав в ноги чудищу. Обняла его со всей нежностью, прижала к груди шипастую голову. И окропила слезами. В тот же момент шкура чудовища треснула, из прорех хлынул свет, обломились клыки и когти, и вышла Морена целая и невредимая. Рухнула матушке в объятия и горько расплакалась.

Утерев слёзы, Морена обернулась на первое чудище. Подманила ласковым словом и нежным жестом, обхватила руками, несмотря на злое рычание. И когда они обняли чудище вместе с матушкой, оно обратилось сестрой Живой, нагой и измученной. Жива спрятала лицо на груди матери и не отходила от неё больше ни на мгновение.

Младшую нашли в тёмной пещере. Изможденная она лежала в расселине, исцарапавшая сама себя и изгрызшая. Девы ласково подняли чудище на руки, прижали к сердцам и развеяли злое проклятие. Леля обвисла в их объятиях без сил и сознания.

Сёстры с матушкой не успели покинуть пустоши, Зверь возник перед ними, соткавшись из тени, дыма и пламени. Ударил копытом о камень, высек искры огненные, наставил витые рога на девушек. Не хотел их отпускать ни живыми, ни мертвыми.

Матушка взмолилась, прося пощады для девочек. Упрашивала Зверя и слезами, и угрозами лютыми. Всё напрасно, он был непреклонен. И тогда вступила Морена. Предложила Зверю, что будет спускаться в его подземное царство, будет жить с ним вместе и служить ему верой и правдой. Но лишь на полгода, а после на полгода будет домой возвращаться. И повторять так из года в год, снова и снова.

Зверь задумался и тут же потребовал, чтобы и другая сестра приходила на смену Морене, и так же жила с ним полгода. Любая из двух, какая осмелится первая.

Жива ещё горше заплакала, вжалась в матушку. Не желала никогда и ни за что больше входить в подземелья. И тогда, набравшись храбрости, вызвалась Леля.

Так заключился их договор. Но только сёстры собрались покинуть его владения, Зверь немедля потребовал от Морены остаться. На полгода, как и было обещано.

Втроем вернулись богини в царство небесное. Горько плакали по сестре, совершенно бессильные, а отец, узнав про их договор, почернел лицом и закручинился. И сколько бы ни проходило бессонных ночей и дней, прежними сёстры, как ни хотели, никогда больше не были.

Полгода минуло, но не прошло незаметно. Сёстры мучились, не сумев оправиться от явления Зверя.

Жива всё больше молчала, сама себе улыбалась, сад старалась не покидать и ни с кем не встречаться, а если и встречалась – бессильно отводила глаза. Растила цветы, кормила небесных зверей, и только им, бывало, шепотом что-то рассказывала. Матушка сильно волновалась за дочь, но, что бы ни делала, как бы ни веселила её и как ни ласкала, у Живы не получалось вернуться в сознание.

Но, как бы горько ни страдала прекрасная Жива, сестре её Леле было страшнее и горше. Сущность чудовища пропитала её отравой, шипами проросла в самое сердце, и с каждым новым его биением отчаянно тянула её в подземелье, терзая душу. Леля ожесточилась, озлобилась, подурнела, стала бросаться на близких, кусать и царапать. Царевна теряла рассудок. Всё больше она рвалась прочь из небесного сада, как ни пытались её сдерживать отец с матушкой. Теряла себя, и каждую минуту безумия становилась Леля всё ближе и ближе к чудовищу.

Чудо случилось, когда по истечении срока Морена вернулась наверх из подземного плена. Ничуть не изменная, та же царевна, как прежде. Леля бросилась к ней, как только её увидела, но не с объятиями, а с криками голодного зверя. Морене хватило взгляда, чтобы понять, что с младшенькой, и её тотчас же обуял ужас немерянный. Поняла царевна, что если сестра в подземелья спустится, обратно она уже никогда не сумеет вернуться.

Морена сгребла царевну в объятия, схватила её за руки, прижала к груди накрепко, и как ни старалась обозленная Леля вырваться, не могла. Сестра не отпускала безумную.

Леля кричала, как никогда до этого, и крик её был больше похож на чаячий. Морена стянула ей руки и ноги путами, уволокла сестру в свою светлую горницу, и задумала заклятие верное от тяги в подземное царство.

Царевна достала заговоренную сажу, добытую из костра священного дерева. К саже взяла длинные острые иглы, каленые в огне страшной реки Смородины. И когда Леля прекратила метаться от бешенства, сестра принялась наносить ей на кожу черные кружева. Каждый узор наливался огнём, сиял ясным пламенем, каждый узор вязью впечатался намертво.

Только успела Морена нанести последнюю линию, ослабла и поникла сестра, взгляд прояснился. Леля посмотрела в её глаза и расплакалась. Сила ужасная тяготила её, отвратная, тянула в подземное царство, рвала душу безгрешную. Но заклятье Морены дало ей впервые выдохнуть.

День и ночь провели сёстры в закрытой горнице, друг друга не выпуская из крепких объятий спасительных. Морена говорила и наговориться не могла, всё рассказывала, как протекала жизнь под властью Зверя в его подземелиях.

Зверь признал силу царевны и, увидев её решительность, не стал более обращать Морену в чудище. Поселил её во дворце резном, каменном и навещал изо дня в день, разговаривал, а кроме того бесов ей дал в услужение. Но как ни старался Зверь, как ни заискивал, не смог убедить деву стать его царицею.

Только закончила Морена рассказ, только выдохнула, только успел покинуть её щеки румянец пламенный, как раздался грохот над небесным царством нечеловеческий. Дрогнули дома и сады, кровля посыпалась, облетели лепестками нежные сливы и яблони, и разверзлась земля под ногами небесных жителей. Вспыхнул в прорехе огонь, и дым столбом повалил.

Царевны тотчас же поняли причину бедствия. Зверь не дождался Лели в своих владениях, решил, что обманули сёстры, и начал гневаться.

Леля рванулась было прочь из горницы, но тотчас запылали огнём её черные кружева, заставили остановиться, сковали, стиснули. Морена вздохнула полной грудью, счастливая, поняла, что её заклинание как должно работает.

Но вновь загрохотало в саду, и царевны дрогнули – необходимо было сдержать слово данное. И коль скоро заклятье перекрыло Леле ход в подземелия, пришлось Морене возвращаться туда в сестрину очередь.

Пока младшая рыдала слезами горькими, Морена спустилась на землю из царства небесного, прошла врата, ведущие к реке огненной, и на лодке из заговорённого черного дерева отправилась на Ту сторону, в царство подземное.

И ни Леля, ни Жива, ни матушка никогда её больше не видели.

Ведьма перевела дух.

Щёки насквозь промокли от слёз, она до сих пор не могла пережить потерю. Черные узоры на её руках извивались змеями, навсегда оставшись последним подарком и последним напоминанием о сестре. И меньше всего она понимала, почему образ Морены всплыл в сознании посторонней девчонки. Почему у неё и почему сейчас.

Девочки сидели тихо и изумленно, потеряв дар речи. Только изредка переглядывались, будто спрашивая друг друга, точно ли они обе слышат одно и то же.

Ивана собралась с силами и сказала:

– Бабушка… А что было дальше? Как вы стали ведьмой из…

– Из богини?

Она тяжело вздохнула.

– Сестра пропала без вести в подземельях, видимо, не смогла вернуться. Первое время её заклинание сдерживало мою тягу, я снова была собой, мой разум очистился. Но чем дольше её не было в верхних царствах, тем слабее становилась сила заклятья. Со временем меня снова начало тянуть на Ту сторону, и я наверное не смогу описать, насколько это невыносимо.

Ведьма поёжилась, обхватив руками сухие плечи. Пусть прошло несколько тысячелетий, её до сих пор пробирало разрядами тока от одной только мысли о подземном царстве.

– Я не могла есть, не могла спать, едва могла дышать. Мне выламывало кости, вытягивало жилы, кровь горела в моих венах, бурлила и обжигала сильнее заклятья. Чем дальше я была от врат на Ту сторону, тем было хуже. И наоборот, стоило приблизиться хоть на пару шагов, становилось легче дышать. Я снова стала опасна для окружающих. Все, кто пытался меня сдерживать, запирать, возвращать, все уходили избитые и исцарапанные. И меня всё равно тянуло к вратам. Я не могла ничего с собой сделать, сознание гасло, и я далеко не всё помню из того, что творила. Сестра не возвращалась…

Ивана не выдержала, вскочила на ноги и обняла старушку. Как будто бы это было самым простым, что она могла сделать, но ведьма приняла её объятия как драгоценный дар.

– В конце концов я покинула небесное царство, не могла больше там находиться. Меня тянуло вниз. Я добралась до врат, ведущих к реке… И не смогла их пройти. Билась о камень, ревела, рыдала, но заклятие сестры оказалось слишком сильным, даже угасшее. Я пыталась содрать с себя кожу, лишь бы от него избавиться, но не получалось. Ничего не получалось. Я только стояла и дни напролет смотрела на огненную реку по ту сторону врат. Ждала. Ждала, пока моя Морена вернется.

Лёля поняла, что по её щекам тоже катятся слёзы. Она это видела, в том жутком сне, она видела женщину в пламенной реке как живую.

– Сестра не возвращалась, а я теряла человеческий облик. Сила подземного царства меняла меня, и это было неотвратимо. Я стала похожа на зверя, рычала как зверь, бросалась как зверь, и хуже всего – я стала испытывать голод. Звериный. Неутолимый голод, которому не было конца. Я хотела мяса и крови. И я их добывала, а как – вам лучше не знать.

Иване пришлось приложить немалые усилия, чтобы не ослабить объятия. Ей не хотелось обидеть старушку своим испугом, она видела, той и так было плохо. Ведьма не то давно не вспоминала о своём раннем прошлом, не то никому никогда о нём не рассказывала, и теперь растерзала свою душу в клочья.

– Я не знаю, сколько сотен или тысяч лет я провела в шкуре чудовища. Не помню, а очевидцы не выжили. Но очнулась я – не сразу, медленно – только когда источники силы начали угасать. Мир менялся, и впервые люди придумали на смену настоящим богам новую веру. Ту самую, в которой только один бог, и тот мужчина, какая же глупость… Они разрушали прежние идолы и святилища, преследовали тех, кто не был с ними согласен. Так умирали источники, и волшебство умирало. А я, между тем, пока были силы, отстроила себе жилище возле врат, и всем вам оно известно как избушка на курьих ножках, потому что…

– На сваях… – пробормотала Лёля.

– Ты видела?

Ведьма мельком глянула на невольную тезку, и та кивнула.

– Ведавшие прозвали меня за это стражем у входа в мир мёртвых. Громко сказано, конечно, было бы кого от чего охранять. С Той стороны мало кто выходил, всё больше герои земные лезли и лезли к ним в пасти. Им хотелось подвигов и сомнительной славы, ну да кто им судья. Некоторые были вполне вкусны и питательны. А когда врата окончательно схлопнулись, безвозвратно, и закрылся проход на Ту сторону, её влияние на меня тоже стихло. И я стала собой, но конечно не прежней нежной девочкой Лелей. Меня изуродовала не старость, и старухой я выгляжу не поэтому – это всё тяга подземного царства. Не шипастое чудище, и на том уже спасибо и хорошо. Я теперь учусь быть благодарной за малое.

– И нога?..

– Нога – это заклятие. Я пыталась пройти сквозь врата, однажды почти получилось, удалось заступить – всего на шаг – за границу. И тогда-то я до самой кости опалила ногу ниже колена, благодаря неумолимой защите сестры. Еле вырвалась.

Старушка замолчала, будто истратила все слова, какие были отведены на её бессмертную жизнь. Мягко выпуталась из рук Иваны, вздохнула, молча поднялась и поставила чайник. Отвернувшись от девочек, она замерла, закрыла глаза, затаила дыхание. И считала, сперва до восьми, потом до шестнадцати, медленно выпуская из лёгких отработанный воздух.

Она давно не переживала так сильно, последний раз – когда не удалось удержать в мире живых её старшего пса. Триста лет получалось, триста лет ведьма напитывала его жизнью и верила, что так будет всегда. А потом кончились силы. И теперь то же самое ждало Марфу.

– Я… не знаю, отчего моя сестра является в ваших видениях. Самое странное, что я сама ничего не вижу, но, быть может, вы здесь, чтобы стать моими глазами и моими руками. Если вы согласитесь.

Ведьма обернулась и посмотрела в глаза своим гостьям. Крошки, буквально вчера народившиеся, маленькие и глупые, зато полные сил. Сил, которых ведьме так не хватало.

Ивана встряхнулась.

– Мы начали искать источники, но пока толком ничего не нашли.

– Почти всё разрушено, – ведьма скривилась. – Но ведавшие искали пути, как укрыться от преследований, прятали идолы в пещерах и дуплах деревьев, алтари скрывали на кузнях и мельницах. Всё, что современные люди зовут "местом силы", когда-то, возможно, им было, но с гарантией уже исчерпалось. Если искать – то что-то, что выжило сквозь века, давно заброшено и мало кому известно.

– Мельница! – внезапно очнулась Лёля. – Я знаю! Бабушка, пока жива была, рассказывала мне про мельницу, куда они бегали детьми, пока их село не разрушили. Как будто они там видели постоянно чертей, но я никогда ей не верила…

В глазах ведьмы заискрились первые слабые огоньки.

– И далеко эта мельница?

Ведьма с нескрываемой гордостью стянула брезентовое покрывало с машины. Девочки ахнули, Ивана с восторгом, Лёля – задохнувшись от пыли.

– Откуда такая древность?

– Это не древность, детка, это – сокровище.

Её сухая ладонь мягко легла на темно-зеленый потертый капот.

– Не дам обижать моего Сивку, что это за неуважение. Он в пять раз старше вас.

Лёля едва удержалась от вопроса, точно ли они куда-то на этом уедут, и с видимым трудом пыталась сосчитать возраст машины.

Ивана прильнула к запыленному лобовому стеклу, едва ли не носом уткнулась в идеально сохраненную раму.

– Я такой видела в музее автомобилестроения. Не думала, что на них ещё можно ездить… Не думала, что ведьмам вообще нужны автомобили! – Ивана расхохоталась.

– Ну не в ступе же нам лететь. Втроем неудобно.

Ведьма фыркнула.

Старый "ГАЗ" был её драгоценностью, единственным напоминанием о том времени, когда она ещё не заперлась в стенах одинокой квартиры и с особым энтузиазмом помогала живым. Ей казалось, что она сможет отмыть кровь с собственных рук хотя бы отчасти, помогая выбраться с того света погибавшим солдатам. Не смогла.

Ведьма села за руль, устроилась поудобнее на привычном сидении. Как будто ещё вчера она так же сидела, сквозь овраги направляясь к переполненному лазарету.

Двигатель зарычал, мигнули круглые фары. Сердце ведьмы объяло спокойствие.

– Садитесь, деточки. И держитесь крепко, будет трясти.

Трясло, и ещё как. Лёля на заднем сидении бледнела и зеленела в цвет автомобиля, не то придерживая разползшуюся по брезенту Марфу, не то цепляясь за неё, чтобы самой не свалиться. В Иване проснулся неподдельный детский восторг, и на каждый прыжок на выбоине или кочке она улыбалась.

– Так откуда всё-таки у вас это чудо?

Старушка тепло улыбнулась.

– Подарили. Я лечила раненых во время и после войны. Помогала чуть больше, чем мог бы обычный медик. Иногда было достаточно совсем маленького волшебства, чтобы не дать человеку уйти за черту, иногда приходилось вытаскивать совсем безнадежных. В то время всем было плевать, какими это будет сделано средствами. Волшебства как будто бы не было, но никто по идейным соображениям от него не отказался. И вот тогда один из спасённых вручил мне боевого коня, и я назвала его Сивкой.

Свернувшая с трассы дорога змеилась среди высоких деревьев. За три часа в пути Лёля распрощалась с обедом, вытрясла душу и почти потеряла сознание. Как держалась почтенная Марфа, она вовсе понять не могла.

Они чудом отыскали на карте след брошенного села, и то потому только, что Лёле ещё в детстве запало в душу название, непривычно клокочущее во рту. Илкодино, Ил-ко-ко-ди-но, будто курочка смеется на своём языке.

Сивка замедлился и затих. Они прибыли.

– Это и есть мельница?

Ивана с недоумением высунулась из окна, оглядывая заросшие зелёным развалины.

Ведьма повела носом, скривившись.

– Нет, здесь была церковь. Ладаном пахнет.

Она обошла руины, непрерывно оглядываясь, будто здесь что-то могло за ними следить. Вернулась довольная.

– Тут место силы? Нашли?

Ивана покачивала ногой, осторожно прислонившись к решетке боевого коня.

– Нет конечно, это же церковь. Намоленная, это да, но когда молитвы уходят впустую, в равномерно вычищенное ничто – ничто в ответ не рождается. Никакого волшебства, никаких сил. Только иконы.

Она обернулась.

– И там этих икон осталось… Не вывезли, видимо, покидали село в особенной спешке. Неспроста. На осколках стен и столпов до сих пор белеют молитвы и защитные знаки, значит, было, от чего защищаться. Не соврала бабушка.

Лёля осматривалась, пытаясь представить, каким здесь всё было до того, как село покинули люди. Кроме стен заброшенной церкви ничего не осталось, будто всё живое сравняли с землей.

– Бабушка говорила, что они убегали к мельнице на рассвете, по солнцу. И по солнцу к вечеру возвращались домой.

– Стало быть, на восток… Речка тоже пролегает с востока, так всё и сходится. Идти придётся пешком, даже Сивка там не проедет.

Лес, хоть и был молодым, буйным цветом разросся на брошенных землях. Ни дорожки, ни тропки, одна непролазная чаща. Птицы, не привыкшие к людям, сыпали сверху проклятья, звери попрятались, испугавшись незваных гостей.

– Пришли.

Ведьма устало оглядывала заросший берег. Ивана рухнула в ноги разросшейся ивы, с трудом переводя дух.

– Так нет же мельницы.

– Она здесь. Ты её просто не видишь.

Пройдя пару шагов вверх по течению, ведьма скрылась в облаке камыша. Вынырнула, стряхивая с пальцев вязкую тину.

– Тут мельничное колесо. И наверное, это всё, что осталось. Всё снесли, включая фундамент.

Лёля, только-только нагнавшая быстроногих, тут же поникла.

– Значит, мы ехали зря?..

– О, нет, дорогая! – ведьма сияла. – Мы пришли куда надо. Из всех источников, какие я видела за последнее время, этот единственный подает хотя бы признаки жизни. Я ещё слышу плеск воды и скрип колеса.

Девочка расцвела, до конца не веря, что наконец, возможно, впервые в жизни сумела стать для кого-то полезной.

– Милая, если не затруднит, приведи сюда Марфу. И не торопись, нам всё равно нужно здесь немного прибраться.

Лёля кивнула. Идти обратно, не отдохнув, не хотелось, но дважды оказаться полезной было важнее.

– Прибраться? – Ивана выглянула из-за ивового покрывала, как только Лёля ушла.

Ведьма повернулась к ней без улыбки, донельзя сосредоточенная и смурная.

– Я скажу тебе кое-что, ты послушай. Здесь действительно спрятан серьезный источник силы. Удивительная удача, сами мы его никогда не смогли бы найти. Он тут только поэтому и остался. Но есть проблема. Чтобы что-то получить, нужно сначала отдать.

Она оглянулась вслед ушедшей девчонке.

– Я могу восстановить мельницу, поднять колесо и запустить жернова. Но у меня есть один единственный шанс. Если получится, если мельница разбудит источник, тогда мои силы вернутся.

– А если нет?

– Если не выйдет, обратно с вами поедет простая старуха. А может быть, и не поедет, а по ветру прахом развеется. Кабы знать…

Ивана стиснула зубы.

– И вы не можете не попробовать?

– Не могу.

Девушка поднялась и заключила ведьму в объятия.

– Я буду рядом с вами, бабушка. Что нужно делать?

– Быть рядом.

Ведьма улыбнулась. Мягко отстранив Ивану, она обернулась к реке, раскинула руки. И начала колдовать.

Со скрипом и плеском колесо вынырнуло из камышового плена и провернулось над водой, стряхивая тину и грязь. Следом, оставляя следы на влажной земле, к колесу потянулись один за другим поваленные деревья. С грохотом сталкивались, раскалывались и собирались в мельничный дом, окруженные изумрудным сиянием.

Ведьма едва держалась. Закрыв глаза, она филигранно воссоздавала мельницу такой, какая она и была, какой её запомнили берег и заводь. Бревнышко к бревнышку, черепица за черепицу.

В клубах пыли, взрывая широкую колею, по земле прокатились каменные жернова, одно за другим, и тут же влетели в дом. Последним в стену вошел вал из цельного дерева, и следом изумрудный огонь опустил на него колесо.

Ведьма прерывисто выдохнула и упала в руки Иване. Без сил, дыша через раз, сквозь ресницы глядела на мельницу.

Река волновалась.

Разбивала о колесо бегущие волны. Оно не сдвигалось.

Небо над ними нахмурилось сизыми тучами. Загрохотало.

Ведьмин изумрудный огонь угасал.

– Я хотя бы пыталась…

Ивана сжала её хрупкие руки, казавшиеся теперь вовсе бумажными.

– Бабушка, вы только держитесь. Держитесь, пожалуйста!

Когда ведьмины веки, не сопротивляясь, смежились, и дыхание стало почти незаметным, не тревожащим грудь, колесо дрогнуло. Заскрипело и начало ход.

В тот же момент из чащи показались Лёля с собакой, и Марфа, остановившись и сев, протяжно завыла.

Колесо ускорялось, и в самой глубине мельницы приходили в движение сомкнутые жернова.

Река наполнялась, разливаясь крутыми волнами. Тучи рассекло белой спицей, впившейся в крышу. Птицы стихли. Колесо вращалось быстрее.

Ведьма открыла глаза. Как вода в бурлящей реке, в её венах разливалась новая горячая сила. Наполнялись уставшие руки, окрепли ноги, взгляд прояснился, и она наконец осмелилась встать.

Ивана не решилась её удерживать.

Поднявшись, ведьма шагнула навстречу бушующей мельнице. Колесо ускоряло бег, грохотало всё громче. Река прибывала. Казалось, ещё мгновение, и домик разлетится как карточный. Но он выстоял. Дрожал жерновами, вращал колесо и, озаряя весь лес, пылал изумрудным огнём.

Шаг. Ещё шаг. Ведьма скрылась в потоке воды.

Девочки замерли, боясь шелохнуться.

Марфа бросилась следом за ведьмой.

Небо прояснилось.

Мельницу залил солнечный свет, река блистала в искрящемся облаке. Лес снова ожил.

Прямо в руки Иваны с оглушительным лаем выкатился снежно-белый щенок. Ни она, ни Лёля сразу не поняли.

– Как вам моя Марфа?

Над берегом колокольчиками разнесся звонкий девичий голос. В лучах солнца, окруженная венцом белых кос, выступила она. Юная, нежная как весна, пылающая алым румянцем. Ведьма.

Ивана застыла. Это её портреты она рисовала ночами, совершенно того не помня. Уже не ведьма, совсем не Яга. Небесная царевна по имени Леля.

И Марфа. Лохматый щенок, разменявший второе столетие.

Ведьма улыбнулась, встряхнула старое платье, прошитое брызгами. В ней снова бурлила жизнь, в полную силу, как в лучшие, цветущие, небесные годы. Бессмертная и всесильная. Не ведьма – богиня.

Лёля так и не сдвинулась, замерла у кромки леса среди деревьев. Глядела и глазам своим больше не верила.

Лес гудел. Мельничное колесо продолжало движение.

Царевна открыла глаза в ледяную темницу.

Мёртвой тишиной скованная, снежной вуалью укрытая. Косы её, чернее беззвездной ночи, опутали грудь белую блестящими змеями.

Долго спала царевна.

Устала.

По сёстрам соскучилась.