Решение о строительстве Амурской колесной дороги (ее еще называли Амурским трактом) было принято правительством в 1898 г. Она предназначалась для гужевого транспорта — т. е. такого, в котором транспортные средства (повозки) приводятся в движение животными.

Первоначально предполагалось, что тракт соединит Хабаровск и станицу Сретенск (в те годы — конечную точку легендарной Транссибирской железнодорожной магистрали). В 1904 г. маршрут был несколько изменен: дорога должна была связать Хабаровск и Благовещенск^2.

Первоначально сооружение тракта велось только от Хабаровска вдоль по течению Амура — то удаляясь от реки, то снова приближаясь к ней. В дальнейшем строительство началось и от Благовещенска по встречному пути^3.

Основную роль в возведении дорога играли каторжане. До 1905 г. это были исключительно уголовные, а начиная с этого времени — и политические арестанты^{4. Руководство стройкой осуществляла администрация Амурской области, но, разумеется, узники и их непосредственные начальники находились в ведении ГТУ. Впрочем, единого каторжного начальства над заключенными не было: они сосредоточивались в нескольких командах, каждая из которых подчинялась отдельному смотрителю.}

Историк Е. В. Гамерман пишет, что летом «дорожные работы арестантов состояли главным образом в сооружении полотна дороги, расчистке и выравнивании полотна, рытье канав и водоотводных каналов, постройке дамб, мостов и станционных зданий, устройстве переправ через реки и проведении вдоль пути телеграфной линии». А зимой происходила заготовка лесных материалов (прежде всего бревен), а также изготавливались тачки, доски, дрова, колья, ремонтировался обоз и т. п. Впрочем, есть свидетельства, что и в зимнюю стужу велись земляные работы.

Ссылаясь на официальные данные, Гамерман сообщает, что труд каторжан оплачивался сравнительно неплохо по тогдашним временам, заключенных хорошо кормили, а врачи тщательно следили за их здоровьем.

Дневной заработок арестанта летом составлял 12 копеек, а зимой — Ю копеек. Две трети заработанных денег выдавались на руки, а одна треть помещалась на особый счет и отдавалась по отбытии наказания.

Пищевое довольствие узников осуществлялось на основании специальных кормовых раскладок, где было достаточно хлеба, мяса, крупы, овощей, муки, соли, чая и значились даже перец и лавровый лист. К 1908 г. кормовой оклад для одного каторжанина в дорожной команде составлял 6 рублей в месяц.

Начальство уделяло большое внимание физическому состоянию заключенных. Уездные доктора регулярно проверяли их здоровье, посылая специальные рапорты во врачебное управление Амурской области.

Постройка Амурской колесной дороги завершилась к началу 1910 г. После этого часть работавших там каторжан перевели

Начальство уделяло большое внимание физическому состоянию заключенных. Уездные доктора регулярно проверяли их здоровье, посылая специальные рапорты врачебное управление Амурской области. в различные сибирские тюрьмы, а остальных отправили на сооружение другого объекта — Амурской железной дороги^5.

Однако, как это часто случалось в России, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Реальное положение дел абсолютно не соответствовало прилизанной картине из официальных отчетов.

Узники, строившие Амурскую колесную дорогу, окрестили ее «колесухой». Уже само это название, адресующее скорее к колесованию, чем к колесному транспорту, говорит о том, какие мучения им приходилось выносить.

Первые разоблачения безобразий, творившихся на «колесухе», предпринял в 1905 г. эсер и литератор А. Я. Браиловский (писавший под псевдонимом Р. Бравский)^{6. Он сам никогда не был на ее строительстве, но пользовался сведениями, которые ему предоставили вернувшиеся оттуда арестанты.}

Браиловский утверждал следующее:

1) Условия работ по возведению тракта ужасающи. Каменные зоны, где продвижение доставалось ценой огромных усилий, сменялись болотами, в которых заключенные стояли по пояс в воде. В теплое время года в течение дня над ними носились комары, мошки, оводы, слепни, и все они нещадно кусались и жалили каторжан. Летом узники изнывали от жары и жажды, поскольку воды вечно не хватало. Казенная вода постоянно задерживалась, а собственные чайники с водой имелись далеко не у всех. При этом на работу выгоняли рано утром, едва дав съесть кусок хлеба и выпить чай, перерыв днем делался только на обед, и трудились каторжане до поздней ночи.

Инструменты, которыми велась работа — лопаты, кайлы и т. п., — были плохими и старыми, быстро изнашивались и ломались. Однако их никто не заменял на новые, а требовательность начальства лишь увеличивалась. В результате труд превращался в напрасное и бесцельное мучение.

Арестанты жили в палатках, большей частью протекавших сверху, или в землянках. Спали на сырой земле, слегка прикрывая ее тряпьем. В период дождей земля превращалась в грязь. Ночное ложе часто кишело вшами и другими паразитами.

Бани имелись только на узловых станциях. На линии работ их заменяла река, куда по воскресеньям заключенных гнали мыться и стирать белье. Одежда выдавалась в двух экземплярах, причем выдача обычно запаздывала. Как правило, одна смена белья шла на заплаты и починку, поэтому на деле все носили один костюм. Проточная вода в Амуре холодна как лед, тело сводили судороги, и купаться решался не каждый. А от грязи, сырости и паразитов у большинства развивались зуд и чесотка. Стричься и бриться не полагалось.

Обувь менялась крайне редко. Одна каторжная партия проработала всё лето в одних и тех же башмаках, с которыми пришла еще из Москвы, — т. е. почти босиком. Только к осени им выдали коты (короткие сапоги).

По поводу пищи поступало немного жалоб — плох был лишь хлеб. А вот с деньгами, которые якобы получали узники за свой труд, всё время происходили какие-то странные манипуляции. Их чаще всего просто не выдавали на руки, а платили фунтом (около 400 г) сахара и таким же (или даже меньшим) количеством махорки.

2) Несмотря на всю тяжесть условий труда и обман с заработной платой, самым страшным при постройке дороги были постоянные, совершавшиеся по любому поводу избиения и прочие меры физического воздействия на каторжан.

Для каждого устанавливалась дневная норма (ее еще называли уроком) земляных работ — 0,75 саженей (1,6 м). Отстающих — а таковых было много — конвой лупил прикладами. Сел человек отдохнуть или покурить — его били. Иногда побои совершались и без всякой видимой причины.

Браиловский приводит такую сцену. Солдаты гонят группу заключенных. «„ Беги! — командует солдат, сам не трогаясь с места. Когда арестант отбежит на несколько шагов, конвойный кричит. „Стой!“ Арестант останавливается. Солдат бросается и с разбегу бьет его прикладом. И опять: „Беги!" Так продолжается, пока солдат не устанет или ему не надоест».

Невыработанный урок начальство заставляло отрабатывать в воскресенье, о же происходило, если дождь помешал работе в будние дни. Несколько раз не справился с нормой — карцер, а затем розги.

Порка на тракте — обыденное явление. Менялись только орудия, которыми производилась экзекуция. Когда шли осинником — били осиной, проходили через тальник (кустарниковую иву) — избивали тальником, шагали по березняку — пороли березой. Зимой порка устраивалась прямо на морозе.

Применялись и другие виды наказаний к «рецидивистам», т. $. каторжанам, многократно не выполнявшим урок. Их могли заковать на определенный срок в кандалы, которые надевались на голую ногу и имели специальные зазубрины для усиления болевого эффекта; поставить в мороз на полтора-два часа босиком на лед; привязать летом голого к дереву и держать — облепленного и искусанного комарами и прочими насекомыми — несколько часов.

В отдельных местах строящейся дороги находились лазареты и при них фельдшеры. Однако обращение к ним могло иметь смысл лишь при внешних повреждениях: «внутренних» болезней они не признавали.

В связи со всеми этими нравами не удивительно, что на «колесухе» было распространено членовредительство, точнее — «пальцерубство». Но и это не всегда вело к освобождению от работ. Неоднократно бывали случаи, когда узников, отрубивших себе два или даже три пальца, после перевязки и лечения отправляли обратно копать землю. К тому же в глазах администрации доказанное пальцерубство считалось преступлением, и таких арестантов часто сажали в карцер и били.

Заключенные на «колесухе» в 1906-1907 гг. в своих воспоминаниях и письмах описывают приблизительно те же нравы, что и Браиловский, но чаще всего в гораздо более мрачной тональности.

Неизвестный автор уже упомянутого послания в «Знамени труда» (октябрь 1907 г.) рассказывает следующее. Еще в мае 1907 г. в Сретенске, т. е. на одной из остановок каторжной партии, по приказу местного начальника конвоя у арестантов отняли табак, спички, бумагу, тетради, а также сорвали у плохо видящих очки и пенсне. Конвой — как по пути на тракт, так и по прибытии туда — по любому поводу колотил заключенных.

От палаток без разрешения часового нельзя было отойти более чем на пару шагов. Часовые же предъявляли всякие требования вроде такого: «Ты не называй меня часовым, а господином часовым» и т. п.

Работали группами (сейчас бы сказали — бригадами) по десять человек. На весь десяток был установлен урок земляных работ — 120 саженей (около 250 м) в день. Из этого следует, что нормы на одного человека по сравнению с 1905 г. существенно выросли. Платили — если всё было в порядке с уроком — по 8 копеек в день. За месяц работы автор письма получил 1 рубль 80 копеек.

Работе очень сильно мешали насекомые — мошкара и оводы. Норма выполнялась с большим трудом, и нередко обессиленные люди не в состоянии были справиться с ней. Тогда конвой становился особенно злым и заставлял каторжную партию по окончании работы нестись бегом в палатки. Кто не мог или не хотел бежать, того били прикладами. Автор послания описывает эпизод, когда его товарища продолжали избивать ногами и прикладом по голове даже после того, как он упал. Потом другие каторжане донесли его до палатки на руках.

Выспаться ночью, как правило, не получалось: чрезмерно утомленный и к тому же разгоряченный арестант пребывал в каком-то полузабытьи; постель была мало пригодна для сна — мокрая после дождей, с гниющей растительной подстилкой, да и кровососущие насекомые продолжали досаждать.

Только на заре удавалось заснуть, но в 5 часов конвой будил узников, а в 6 начиналась трудовая повинность. Врача на тракте не было, он приезжал лишь раз в год для осмотра заключенных. Фельдшеры имелись на каждом участке, однако они не отличались умением, опытностью, да и элементарной гуманностью. Многие из каторжан переболели поносом, в том числе кровавым. Никто из них не был освобожден от работ.

В один из дней автор письма оказался свидетелем исключительно жестокого избиения двух пойманных беглецов — матроса Я. Д. Масалкова и некоего уголовного по фамилии Козлов. Колотили прикладами, розгами, кулаками, заставляя признаться в побеге. Сперва не выдержал и сознался Козлов, а затем Масалков согласился подтвердить показания Козлова.

Самого автора послания били пятнадцать раз — прикладами или палкой — и почти всегда без какого-либо серьезного повода.

Ему повезло: 8 июля 1907 г. на «колесуху» прибыл врач для ежегодного освидетельствования арестантов. Автора письма признали негодным к работе на дороге и через два дня отправили в другую каторжную тюрьму.

В 1909 г. были написаны и тогда же опубликованы записки самого известного из побывавших на амурском тракте заключенных — писателя Андрея Соболя (в те годы — сионист-социалист, позднее — эсер)^{7. Он отбывал там каторгу не более полутора месяцев — с начала августа до середины сентября 1907 г., но впечатлений у него набралось на всю оставшуюся жизнь. Впоследствии Соболь неоднократно возвращался к этой теме8, однако мы будем ориентироваться на его самые ранние и, следовательно, наиболее точные воспоминания.}

Соболь работал в каторжной команде, которую называли Пашковской. В нее входило около 400 каторжан, 80-85 конвойных солдат, 10 надзирателей, руководитель конвоя и общий начальник — смотритель команды, некий Кнохт.

Бытовые условия Соболь изображал в следующих красках: «Палатки дырявые. В дождь так и хлещет вовнутрь. Нар нет. Устроено подобие нар из тоненьких, круглых берез. Нет подстилок, только тонкое одеяло и халат. О подушках нет и речи. В конце августа в этих палатках мерзнешь. В октябре ставят железные печки. Но могут ли они помочь, когда палатки дырявые?»⁹

В палатках узники жили с марта по ноябрь, а затем на четыре месяца перебирались в землянки.

Арестанты — грязные и оборванные. Одежда выдавалась раз в четыре месяца. Обувь давали два раза в году. Она была плохая, быстро рвалась и портилась от воды, поэтому большая часть заключенных ходила босиком. У многих были раны на ногах, поскольку на работу и с работы шли по кочкам, а потом голой ногой втыкали лопату в землю.

Пищевое довольствие вроде бы немалое — 1 фунт (около 400 г) мяса в день, 4/₂ фунта (приблизительно 1,8 кг) хлеба, каша (вечером), чай с сахаром. Однако мясо не свежее, а хлеб из скверной, мокрой муки. Сахара каторжане почти не видели и чай пили с солью.

Деньги, письма и посылки от родных передавались нерегулярно и часто не доходили до адресата.

За рабочий день согласно официальным директивам должны были платить 12 копеек, а в реальности за 4 месяца (май-август 1907 г.) каждый человек получил только 48 копеек.

Будили на работу в 4 часа утра. Путь до места «урока» — обычно 15 верст (16 км). Задания — тяжелые. Соболь приводил такие примеры:

1) вырыть канаву в 120 аршин (85 м) длины, 1,5 аршина (1м) ширины и 0,75 аршин (0,5 м) глубины и убрать всю землю;

2) накопать и отвезти 18 вагонеток земли на расстояние 0,75 версты (800 м);

3) на протяжении 120 аршин (85 м) длины и 2 аршин (1,4 м) ширины вырезать правильные четырехугольные куски дерна — каждый кусок глубиной в 0,4 аршина (0,3 м), а затем обложить ими дорогу;

4) корчевка — вырубить десять деревьев, распилить их, а потом землю полностью очистить от корней.

Выполнить все эти нормы было очень сложно. Зачастую приходилось трудиться по колено в воде. После трех-четырех недель подобной работы у большинства начинались ревматические боли. Досаждала мошкара. За два-три дня всё лицо покрывалось волдырями. Сеток никому не выдавали.

Бывало и такое: на одном из участков работали в сорокаградусную жару, а воды поблизости не было. У пяти арестантов случился солнечный удар. Один из них умер.

Больным земляные работы заменяли более легкими. Но в действительности они тоже были тяжелы. Так, полагалось до обеда в течение одного дня пять раз сходить в лес на расстояние 370-400 саженей (800-850 м) и притащить по дереву. Размер дерева оставался на усмотрение конвойного, а тот, как правило, выбирал такие деревья, что узник по дороге много раз падал от усталости. А затем надо было распилить каждое дерево и нарубить дрова. В послеобеденное время больной обязан был наполнить водой сорокаведерную бочку, а потом накопать два мешка песку и принести в палатки к надзирателям. И это те, у кого имелся порок сердца, туберкулез и т. п.

Врача в Пашковской команде не было вообще. Вместо него — два фельдшера. Один — человек порядочный, но всегда пьяный. Второй — бывший казак. По характеристике Соболя, «негодяй, каких мало!»¹⁰

Фельдшер-казак был крайне груб с заключенными. В приемной у него стояла всего одна бутылка с йодом, и одной и той же кисточкой он смазывал сифилические язвы и простые нарывы. Когда от солнечного удара скончался каторжанин, фельдшер решил, что он притворился мертвым, и стал колоть его тело иголками. И только увидев отсутствие какой-либо реакции, убедился, что арестант действительно мертв.

Помимо фельдшерских приемных существовала т. н. «больничка». В ней было всего двенадцать мест, и туда клали лишь тех, кто находился при смерти. Множество больных оставались в своих палатках.

Однако самое тяжелое на колесной дороге — это непрерывные избиения. Били, в частности, за то, что: еврей, носишь пенсне, у тебя длинные волосы, надел чистую рубашку, не выполнил норму, ночью громко разговаривал в палатке.

Если кто-то из десятка (т. е. бригады из десяти человек) совершал побег, то оставшихся девятерых избивали до полусмерти.

Повод для побоев мог быть абсолютно надуманным. Соболь описывает несколько таких случаев. Один заключенный заболел и не вышел на раскомандировку (т. е. утренний смотр перед работами). Надзиратель вытащил узника из палатки, велел встать, а когда тот поднялся, повалил на землю ударом в живот. Затем его под ударами приклада заставили пройти 12 верст (около 13 км) до места работы.

У другого каторжанина конвоир потребовал продать ему подушку за 20 копеек. Когда тот отказался, солдат поймал его около палатки и избил, сломав несколько ребер.

Третий попросился ночью у часового «до ветру» — перед палатками в ночные часы ставились параши. Часовой разрешил, но не успел арестант подойти к параше, как получил удар прикладом. Оказалось, что конвой забавлялся: «иди» кричал боковой конвойный, а передний разрешения не давал и потому «имел право» избить заключенного.

Был и такой эпизод: каторжанин вышел из палатки, стал проситься «до ветру». Солдат ответил: «Попляши, а то не пущу». Узнику пришлось сплясать^11.

Закончим пересказ воспоминаний Соболя о колесной дороге одной историей, чрезвычайно показательной для нравов местного конвоя: «Для забавы они однажды поймали собаку, переломали ей лапы. Когда собака стала визжать — они выкопали яму и зарыли ее, подплясывая, играя на гармони»^12.

Несколько позже, в 1912 или 1913 г., написан небольшой мемуарный очерк Ф. М. Гринберга — участника латышского крестьянского движения конца 1905 г. Он попал на тракт в августе 1907 г. и, по-видимому, пробыл там долго.

По мнению Гринберга, для характеристики «колесухи» вообще невозможно подобрать подходящих слов. Каторжная администрация лю ила повторять: «Не ваша работа, а ваша кровь нам нужна».

Постоянные побои — самая характерная черта Амурской колесной дороги. Один раз вся бригада, где работал мемуарист, подверглась безжалостному избиению всего лишь потому, что двое заключенных из другой группы совершили побег. Гринберг вспоминал: «Мы, по большей части, были уже не люди, а избитая грязная куча живого мяса; только несколько счастливцев уцелело, т. е. отделались легкими побоями».

Поведал он и об еще одной возможной причине избиений: «Беда вам, если ваше лицо конвойному или надзирателю показалось интеллигентным, — или довольно, что у вас увидели умытое лицо, причесанные волосы или чистую рубаху, — и вы пропали». Побои в этом случае были обеспечены.

По окончании работ непременно требовалось петь «Отче наш» и молиться за императора, причем начальство иногда делало замечание: «Ори крепче». Какого вероисповедания были узники, администрацию не интересовало.

По окончании молитв раздавалась команда: «Разойтись по палатам», но арестант не успевал даже обернуться, как конвой бросался на него и прикладами бил направо и налево^13.

Пишет Гринберг и о питании каторжан. Официальные раскладки при усиленной работе были относительно адекватные: 4 фунта (1,6 кг) пшеничного хлеба и 1 фунт (0,4 кг) говядины на одного человека, каша с коровьим маслом, рисовая каша два раза в неделю и т. д. На самом деле заключенные всего этого не получали. Выдавалось 3 фунта (1,2 кг) гнилого ржаного хлеба, а от говядины (если она была свежая) — только кости и внутренности (хорошее мясо съедали конвой и начальство). Вместо масла для каши поставлялось нечто вроде сала, которое для употребления надо было топить на сковородке, отчего шла страшная вонь. Зимой количество вышеуказанной пищи уменьшалось наполовину, но при этом добавлялась два раза в неделю тухлая рыба.

А между тем, по свидетельству Гринберга, работа в зимний период была еще тяжелее, чем летом. Мерзлую землю нередко приходилось копать при морозе в 40 градусов. Кроме того, узников по два-три (а порой и четыре) раза в день гоняли в лес на расстояние до 6 верст (то есть почти на 7 км) для добычи бревен. Каждый раз полагалось срубить два дерева, очистить от коры, заострить верхушки, зацепить крючками с прицепленными веревками и тащить по земле (без всяких саней) до арестантского лагеря. При этом конвой шел сзади и периодически подгонял каторжан прикладами.

Почти все воспоминания, написанные после 1917 г., рисуют картину, чрезвычайно схожую со свидетельствами Соболя, Гринберга и автора письма в «Знамени труда»^{14. Едва ли не самыми яркими являются записки анархиста-коммуниста Ф. В. Дрожжина, носящие беллетризованный характер15. В них, в частности, приводятся такие эпизоды.}

Один из надзирателей страшно раздражался, когда видел на ком-то из узников чистую рубашку или вообще собственную одежду. Он называл такое белье «але-крахмале» и заставлял человека его снять, умыться в грязной луже, а потом вытереться своей рубашкой. Мог и просто сорвать одежду и запихнуть ее палкой в парашу или разорвать белье в клочья. При этом приговаривал: «Ничего, походишь в казенном. Походишь, тварь»^16.

Физически слабого и тихого парня по фамилии Бацан за медлительность невзлюбил конвоир Вишняков и часто колотил его. Бацан взмолился: «Что вы, господин конвойный, налегаете на меня, как петух? Я же тяну бревно, как другие. Стараюсь». Употребленное Бацаном без всякого умысла слово «петух» услышали другие конвоиры и стали использовать как кличку Вишнякова. Тот смертельно возненавидел Бацана и бил его уже смертным боем, стремясь сделать инвалидом. Вслед за Вишняковым весь конвой принялся избивать несчастного. Затем побои внезапно прекратились, но лишь потому, что конвоиры сговорились убить его при первом же удобном случае. Вскоре один из них стрелял в Бацана — якобы при попытке к бегству, — однако только ранил.

Как покушавшегося на побег, Бацана заковали в кандалы и избивали еще больше. Хотя до окончания срока ему оставалось всего несколько месяцев, он не выдержал издевательств и уговорил одного из заключенных отрубить ему палец. Тогда Бацан получил наконец желаемое освобождение от работ^17.

О смотрителе Биджанской команды Лапине старожилы рассказывали совсем жуткие вещи. Его не удовлетворяли современные каторжные порядки — розог и избиений казалось мало. Лапин мечтал о старых временах:«— Ноздри рвали! — сладострастно восклицал он. — Кошками драли! Свинец в глотку лили! Полголовы брили! Вот это была каторга! Да!.. А теперь что? Гостиница с полным пансионом».

Свои желания Лапин по возможности пытался воплощать в жизнь. Любил застать узника (особенно уголовного) врасплох, т. е. когда тот его даже не мог видеть, — и, придравшись к якобы непочтительной позе или неснятой шапке, приказывал: «...Снимай штаны и рубаху, на комара поставлю. Будешь мужик комарин-ский». Потом привязывал голым к дереву и на несколько часов отдавал на съедение мошкам, комарам, оводам и т. п. Каторжанину начинало казаться, что с него живьем снимают кожу. После такой экзекуции большинство заболевало лихорадкой. Хинина не было, и арестанты лечились отваром из осиновой коры или шиповника.

С политическими заключенными Лапин тоже не церемонился. Как-то раз в ответ на просьбу выдать новую обувь взамен прохудившейся разул «политиков» и заставил — под ударами прикладов — ходить зимой босиком. Один из подвергшихся такому наказанию в тот же день сошел с ума^18.

Несколько отличаются от всех остальных воспоминания социал-демократа Ф. К. Врублевского^{19: он изображает амурский тракт в более мягких тонах.}

Врублевский находился на строительстве дороги чуть больше года — с августа 1907 г. по сентябрь 1908 г. Он трудился в одной из бригад в Пашковской команде под начальством Кнохта и его преемника И. П. Гвоздя.

По словам Врублевского, физическая работа действительно была очень тяжелой — особенно для значительной части узников, не привыкших к такому труду, или слабосильных, истощенных долгим пребыванием в тюрьмах. Однако за работу на «колесухе» предоставлялись и некоторые льготы. Восемь месяцев пребывания на тракте приравнивались к году, т. е. срок наказания сокращался на одну треть. К тому же при Врублевском заключенным неплохо платили, выдавая на руки от 8 копеек зимой до 12 — летом. В сутки на человека давались также 1 фунт (0,4 кг) мяса, 3 фунта (1,2 кг) хлеба и некоторые другие дополнительные продукты.

Взамен надо было выдавать трудноисполнимые уроки под присмотром конвоя. Удары прикладами и несмолкаемая ругань солдат сразу оглушали вновь прибывших каторжан. В первый же день бригада, где работал Врублевский, не смогла осилить урок — вырыть канаву размером то ли 30, то ли 40 саженей (65-85 м). Угрожая винтовками, конвойные в качестве наказания заставили арестантов бегом следовать к своим палаткам.

На следующее утро, посоветовавшись со старожилами, десяток решил больше не бегать по приказу конвоя, при этом не оказывая открытого сопротивления. После распоряжения «бросай работу, стройся!» все как один перекинули лопаты через плечо и выстроились. На вторичный оклик «бросай лопаты!» узники единодушно ответили, что инструмента они не бросят, потому что его надо выточить и привести в порядок для завтрашнего дня. Солдаты выругались, и бригада мирно зашагала к лагерю. При десяти лопатах в руках у заключенных конвойные не решались близко подходить к ним и пускать в ход приклады.

Розги за невыполненные уроки в Пашковской команде в бытность там Врублевского не применяли, но в других командах их пускали в ход.

Если из какого-то десятка кто-нибудь убегал с каторги, то остальные его члены подвергались жестокому избиению прикладами, многократно повторявшемуся при каждом их выходе на работу (тут Врублевский не расходится с другими мемуаристами). Со временем узникам разрешили самостоятельно формировать бригады, и они создавали их на основе абсолютного взаимного доверия, чтобы исключить единичные побеги. Были десятки, состоявшие полностью из поляков, эсеров, «южных инородцев», крепких матросов и солдат. Эта последняя — матросско-солдатская бригада — лучше всех справлялась с работой и уходила в лагерь в те часы, когда все прочие еще продолжали трудиться в поте лица.

Споря с Соболем, Врублевский утверждает, что было немало каторжан, которые пробыли на колесной дороге год-два и ни разу не подверглись избиению. По его мнению, главная тяжесть «коле-сухи» была не в избиениях, а в «моральных терзаниях, в ощущении своего бессилия и в непосильной физической работе».

Всех арестантов, побывавших на сооружении тракта, Врублевский делит на три категории. Наиболее выносливые и физически крепкие переносили режим сравнительно легко. Несравненно труднее приходилось слабосильным и мало приспособленным к физическому труду. И, наконец, для третьей группы — совсем слабых и полностью неприспособленных к физической работе — колесная дорога была особенно тяжела.

***

Таким образом, практически все источники описывают «колесуху» как место невероятных физических и моральных издевательств над заключенными. Некоторым исключением являются лишь записки Врублевского, который, впрочем, тоже не отрицал тяжести «колесухи», споря только с отдельными — как он считал — преувеличениями.

Ставить под сомнение все эти документы не представляется возможным, ибо они принадлежат одиннадцати авторам совершенно разных убеждений, партийной принадлежности и социального происхождения. Притом десять из них лично отбывали каторгу на колесной дороге и передавали свои собственные впечатления. Сложно представить себе, чтобы все эти люди сговорились писать неправду и клеветать на каторжное начальство.

После ликвидации сахалинской каторги в апреле 1906 г. амурская «колесуха» была единственным каторжным местом на Дальнем Востоке, и власти не могли не обращать внимание на то, что там творилось. Сам факт существования в царской России такого явления говорит об ужасающих, можно даже сказать — протогула-говских чертах тогдашнего политического режима.

Псковская центральная каторжная тюрьма (Псковский централ) возникла в декабре 1908 г.^{20: ее создали путем преобразования Псковского исправительного арестантского отделения, которое с 1903 г. возглавлял П. И. Черлениовский. Это был тот самый друг начальника Алгачинской тюрьмы Нерчинской каторги С. А. Бородулина, возле дома которого 28 августа 1907 г. последний был убит членом ЛБО П. Я. Ивановым. Черлениовский, в 1908 г. получивший звание полковника, стал первым начальником Псковского централа21.}

Меньшевик И. И. Генкин, попавший в централ в начале 1911 г., так изображает свою первую встречу с полковником:

«Сам Черлениовский был мал ростом, плешив, с густыми поседелыми усами и умными черными глазами; с губ его почти не сходила тонкая, злобно-насмешливая улыбка. <...>

— Ты за что осужден? — спросил Черлениовский, пристально вглядываясь в меня, — За Севастопольское восстание? Ага, с этим мерзавцем, как его... лейтенантом Шмидтом?.. <...> Жаль, жаль, что тебя тоже не повесили!.. Я бы тебя непременно вздернул!..»

Вслед за этим полковник прочитал негативную характеристику Генкина от его предыдущего тюремного начальства и сказал: «Знай же, что тебя недаром ко мне прислали. Я всех исправляю.

Про всякого, кто от меня уходит, я даю такой отзыв: тих, почтителен, скромен... Неисправимых же я просто уничтожаю. <...» Просто уничтожаю... Ибо я человек не гуманный, миндальничать с вашим братом не люблю (при этих словах начальник зловеще-иронически искривил рот, и один ус нервно у него запрыгал). <...> Я посажу тебя в клетку, и если ты только пикнешь, рот не так откроешь, — запорю!.. За-по-рю!.. Понял?»²²

Такова была манера общения начальника с арестантами, особенно со вновь прибывшими.

Черлениовский по своему характеру являл собой законченный тип крайне ограниченного и карикатурного армейского самодура — настоящего Скалозуба, сошедшего со страниц «Горя от ума» в реальную российскую действительность начала XX в. Его жизненная философия была цельной и простой: везде должно господствовать безоговорочное подчинение низших высшим. Выстраивалась следующая иерархия: Бог — император — министры — начальник ГТУ — губернатор — он сам, полковник Черлениовский, — те, кто ниже его (тюремные служители и, разумеется, заключенные).

Субординацию и дисциплину начальник Псковского централа ставил во главу угла. В разговоре с каторжанином-максималистом М. В. Сафоновым он так выразил свое кредо:

«Раньше ты выполнял приказания революционного комитета <...> но теперь забудь о партии. Теперь ты каторжник, принадлежишь к моей, только к моей партии и должен слушаться моих, только моих приказаний»^23.

Считая себя «истинно военным человеком», Черлениовский чрезвычайно любил внешнее почитание и изводил арестантов нескончаемой муштрой. Везде, куда приходил полковник, раздавалась его команда «смирно» и приветствие «здорово». На это — под угрозой телесного наказания — полагалось отвечать: «Здравия желаем, ваше высокоблагородие!»

Как-то раз начальник централа проходил мимо стройки, где силами узников строился дом. Девять человек на своих плечах несли тяжелое бревно. Черлениовский, как обычно, крикнул «смирно» и «здорово». Всем пришлось положить на землю бревно, построиться, ответить, а затем снова поднять тяжесть. Подобные же истории происходили в бане и даже в уборной^24.

Согласно воспоминаниям Генкина, иногда самодурство полковника странным образом приводило к некоторому либерализму. В одиночных камерах было очень чисто и имелись: большое и светлое окно, электрический звонок, крашеная полка с медной посудой, выдвижной ящик. Параша стояла не на полу, а в особом закрывающемся углублении в стене. Чистота отчасти обусловливалась тем, что Черлениовский под страхом сурового наказания полностью запретил курение в одиночном корпусе.

Обед заключенных, в отличие от довольно скудного ужина, был густым и обильным, а в день своих именин начальник за свой счет угощал каторжан большой порцией мяса. Можно было иметь собственную одежду и полотенца, причем всё белье стиралось за казенный счет. От чинов надзора полковник требовал вежливого обращения с арестантами, и если кто-то из них жаловался на матерную ругань со стороны надзирателя, то последнего непременно штрафовали. На Пасху 1911 г. Черлениовский, бывший хорошим музыкантом и председателем Псковского музыкально-драматического кружка, устроил представление, подобрав превосходный хор и оркестр. Этот спектакль был поставлен толково, с большим вкусом, и на нем побывали почти все 800 узников.

Снятие кандалов с заключенных и отправка их на этап, за редкими исключениями, проводились исключительно в положенные сроки. Бессрочные каторжане ходили только в ножных кандалах, а ручные — хотя они и полагались по закону — начальник разрешил снять^25.

Ростов и Здоровец, не полемизируя с Генкиным напрямую, оспаривают многие его утверждения. Ростов сообщает, что узники часто носили кандалы и по прошествии положенного срока, а питание арестантов было убогим, однообразным, ниже среднего уровня^26.

Здоровец в своих воспоминаниях пишет, что первое время (он попал в централ в конце 1909 г.^{27) начальник мало заботился о чистом белье и бане для каторжан. Из-за этого в камерах завелось большое количество вшей. При этом по воскресным и праздничным дням полковник любил приводить в тюрьму гостей, в том числе и дам из псковского общества.}

И вот к одной из этих «экскурсий» узники подготовили сюрприз. Каждый из них собрал в каком-нибудь небольшом сосуде — стеклянной байке, пузырьке или коробке для спичек — изловленных со своей постели и одежды паразитов и продемонстрировал их Черлениовскому и его гостям. Дамы были шокированы. Все участники этого дела просидели один день в карцере, но после этого с баней и стиркой белья проблем действительно не было^28.

Сообщение Здоровца скорее дополняет, нежели опровергает Генкина, а относительно расхождений последнего с Ростовым мы затрудняемся вынести суждение. Но даже если Генкин ничего не преувеличил, то всё хорошее, что имелось в тюремных порядках при Черлениовском, нивелировалось его жестокостью, выражавшейся в постоянной, по любому поводу, порке, карцерах и т. н. клетках для провинившихся, поощрении доносительства и вере в любые доносы, отвратительных условиях содержания больных заключенных в больнице, натравливании уголовных на политических.

Первый случай наказания арестантов розгами произошел вечером 7 февраля 1909 г. — в день прибытия каторжной партии, куда входили Фельдман и Гуменский, и одним из выпоротых был именно Фельдман. Сперва старший помощник начальника С. А. Слясский, а потом и сам Черлениовский на вечерней поверке в ответ на «здорово» требовали отвечать: «Здравия желаем, ваше высокоблагородие!» Фельдман возразил: «Мы так говорить не будем». Он и еще двое заключенных были высечены немедленно — Фельдман при этом получил пятьдесят ударов^29.

На следующий день из-за Масленицы сентиментально-богомольный полковник никого не высек. Однако 9 февраля он уже разошелся вовсю и выпорол 16 человек, в том числе и Гуменского, не пожелавшего с ним разговаривать. Расправу учинили в комнате для свиданий. Каторжан силой раздевали, покрывали серым арестантским одеялом и, держа за голову и ноги, секли розгами по голому телу. Порку можно было прекратить в любой момент, сказав «Сдаюсь!», т. е. соглашаясь с требованием Черлениовского. Большая часть, не выдержав и двадцати ударов, капитулировала^30.

Для иллюстрации того, как чувствует себя человек во время подобной экзекуции, приведем отрывок из мемуаров Здоровца, выпоротого в октябре 1911 г.:

«Черное сукно обвилось вокруг головы и шеи, закрыв рот.

— Жик-жик, — просвистали равномерно розги, впиваясь в тело огненными полосами и разливаясь горячим потоком.

Казалось, что раскаленные прутья глубоко прожигают тело.

Мысль напряженно ловила удары, отсчитывая: раз, два, десять... пятнадцать...

Розга умолкла.

Сердце усиленно стучит.

— Фить-фить...

Воздуха нет... Задыхаюсь...

Конвульсивно мотнул головой.

Грузных два тела камнем навалились на меня, обхватив шею руками.

— Сорок... пятьдесят...

Концы черного сукна размотались, легкие схватывают свежую струю воздуха.

Черное сукно снова обвилось вокруг головы. И опять в тело вонзились тысячи железных игл.

— Сто (максимально возможное по закону число ударов. — Г. К.)... Вставай, отвести его в карцер на 15 суток, — приказал Никонов (помощник начальника. — Г. К.)»^31.

Возвращаясь к событиям 7-9 февраля 1909 г., скажем, что логика Черлениовского совершенно понятна: ему надо было сразу сломить пришедших каторжан, чтобы они и думать не могли о каком-либо сопротивлении. Полковнику это удалось: никакого протеста не последовало. Только несколько подследственных политических арестантов, содержавшихся в одиночном корпусе, объявили после случившегося голодовку, но она закончилась спустя четверо суток без всяких последствий. Все прибывшие в тюрьму заключенные через несколько дней согласились отвечать на приветствие начальника так, как он хотел^{32. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы избежать новых истязаний.}

Черлениовский верил любым, самым фантастическим доносам, наветам и оговорам, идущим как от доносчиков среди узников (их называли «лягавыми»), так и от надзирателей. Эти обвинения никогда не проверялись, и их жертвы подвергались немедленному наказанию — порке или карцеру. В особенности имели успех донесения о том, что кто-то замышляет покушение на драгоценную жизнь полковника.

В одной из общих камер был найден небольшой перочинный ножик с обломанным концом. Он служил каторжанам бритвой. Начальник вообразил, что этим ножом его собирались убить. Приказав надзирателям навести на арестантов дула револьверов, Черлениовский обратился к своим подчиненным с такой речью:

«Эти мерзавцы хотят убить меня. Для этого ими приобретен нож. Судьбе угодно было, чтобы покушение не удалось. Но если они всё-таки убьют меня, я надеюсь, что вы исполните мой последний завет: перестреляете всю камеру».

Надзиратели громко прокричали в ответ:

«Рады стараться! Так точно!..»

После этого доносы о заговорах против полковника посыпались как из рога изобилия, и розги часто следовали за ними. Так, рабочий из Лодзи, социал-демократ Браун, как-то раз заговорил со своим приятелем по-польски. Был сделан донос, что он «сговаривался убить начальника». Брауна высекли. Молодой и цветущий, он вслед за этим заболел скоротечной чахоткой и вскоре умер^33.

Поводы для порки Черлениовский находил постоянно, и его изобретательность в этом вопросе была поистине неистощима. Согласно статистике одного из псковских журналистов, явно получившего информацию из самого централа, за период с февраля 1909 г. по осень 1911 г. порке подверглись 130 человек. Среди оснований для этого были такие:

1) за найденные газеты и записки — 10 человек;

2) за заявление о плохой пище — 2 человека;

3) за отказ идти в церковь — 1 человек;

4) за нежелание принять от начальника яйцо в пасхальную ночь — 1 человек;

5) за записывание в тетради стихотворения — 1 человек;

6) за осмеяние чинов надзора — 4 человека;

7) за то, что не держал руки по швам, разговаривая с начальством, — 1 человек;

8) за то, что сорвал цветок с клумбы, — 1 человек (пять ударов были получены по числу лепестков сорванного цветка);

9) за то, что не кричал во время порки, — 1 человек;

10) за то, что разговаривал во время прогулки, — 3 человека;

11) за отказ пойти на работу — 3 человека;

12) за переделку казенного бушлата и шапок в более приемлемый вид — 9 человек;

13) за ножики, найденные во время обыска, — 15 человек (видимо, это именно тот случай, который описывает Ростов);

14) за игру в карты — 5 человек;

15) за передачу табака в одиночный корпус — 3 человека;

16) за то, что еврей, — 1 человек;

17) за то, что голос не мелодичен, — 1 человек;

18) за «корявое» лицо — 1 человек;

19) за искажение слова «капуста» (один уголовный грубо выругался по поводу червивой капусты, прибавив к первым двум буквам этого слова другое, не совсем цензурное окончание) — 1 человек^34.

Генкин разъясняет некоторые пункты этой статистики и дополняет ее новыми эпизодами.

Насчет наказания «за то, что еврей», он сообщает следующее. Один раз уголовник Серебров ночью ударил кулаком в глаз другого уголовника — Чудова, бывшего доносчиком. Чудов, доложив об этом начальству, указал на некоего еврея-каторжанина как на возможного обидчика. Черлениовский, явившись в камеру, спросил у заподозренного: «Ты жид?» Тот ответил: «Так точно, ваше высокоблагородие, я еврей» и стал убедительно доказывать свою невиновность. Полковник, выслушав его, объявил:

«...Даю всей камере полчаса на размышление. Если за это время вы мне не выдадите настоящего виновника, то всё равно выпорю вот этого жида...»³⁵

Струсивший Серебров назвать себя не пожелал, и бедный еврей получил 25 ударов розгами^36.

Совсем дикий случай был связан с неким Клементьевым, сидевшем за убийство в припадке ревности. У него была мания преследования, и он считал, что все хотят его убить. Позвав как-то раз к себе начальника, Клементьев, отвечая на вопрос, кто же именно ему угрожает, показал на восьмерых человек, которые случайно стояли в первой шеренге. Недолго думая, Черлениовский приказал их выпороть.

На этом история, однако, не закончилась. Видя подавленное состояние всей камеры, один из политических заключенных, эсер М. С. Браиловский, записывается на прием к полковнику и очень толково и доказательно освещает ему истинное положение вещей. Следует такая реакция:

«—Ты что ж, делегат от камеры? <...>

— Да, меня уполномочили заявить вам...

— Ах, так ты бунтовщик!.. Дать ему тридцать!..»³⁷

Через какое-то время Клементьев покушался на самоубийство. Его спасли и отвели в тюремную больницу. Тут уже сам Черлениовский начал понимать, что имеет дело с неадекватным человеком. Он пришел к Клементьеву в палату и заявил:

«Из-за тебя, мерзавца, я восемь человек невинных наказал... Смотри, как только выздоровеешь, сейчас же от меня сто получишь...»

Эта угроза так подействовала на психически больного Клементьева, что в ту же ночь он удавился полотенцем^38.

Человек глубоко невежественный^{39, начальник иногда становился в позу покровителя всяких новаций и изобретений. Некий эксцентричный и взбалмошный слесарь из числа каторжан вообразил себя великим изобретателем, который вот-вот спроектирует вечный двигатель. Каждую ночь он рисовал чертежи своего будущего устройства. Наконец нужный набросок был создан. Слесарь показал свой проект Черлениовскому и попросил дать ему возможность соорудить задуманное, заверив, что полковнику достанется слава и величие в веках. Тот отнесся ко всему совершенно серьезно:}

«Смотри, подлец, если ничего не выйдет из твоей затеи, выпорю, а если твое изобретение удастся, награжу и буду ходатайствовать о снижении срока каторги».

Арестант заверил, что уже через несколько дней будет готова модель вечного двигателя, а вскоре появится на свет и он сам.

С утра и до поздней ночи слесарь пытался сконструировать двигатель в мастерской. Он действительно верил в свое дело и прилагал все усилия, но проходили дни, недели, месяц, другой, а у него ничего не получалось.

В какой-то момент терпение начальника лопнуло, и между ним и незадачливым изобретателем произошел следующий диалог:

«— Где твой вечный двигатель? <...>

— Не вышел, не вертится, ваше высокоблагородие <...>

— Так ты у меня, мерзавец, завертишься под розгой <...> Дать ему, подлецу, 50 розог и посадить на месяц в карцер».

Единственным результатом затеи горе-изобретателя с вечным двигателем стала эпилепсия, развившаяся у него под ударами розог^40.

Черлениовский порол не только людей. Ростов вспоминает о таком эпизоде. У какого-то промотавшегося цыгана начальник купил двух обезьян — самца и самку. Они жили взаперти в беседке. Дверь открывалась только надзирателем, когда он приносил пищу. Однако один раз он забыл закрыть за собой дверь, и обезьяны сбежали. Из окна канцелярии полковник заметил побег и организовал погоню. Обезьян поймали. Их доставили во двор, где было много заключенных. Туда же принесли скамейку и розги. Черлениовский обратился к обезьянам с такой речью:

«Ты как особа женского рода, — отчеканил он в сторону самки, — по закону освобождена от телесных наказаний. А этому мерзавцу, — он ткнул ногой самца, — за то, что сам бежал и ее соблазнил на побег, двадцать пять ударов».

Два надзирателя подняли обезьяну и положили ее на скамейку, а третий стал наносить удары. Начальник распоряжался:

«Раз, два, три... Двадцать четыре, двадцать пять... А теперь водворить их на прежнее место под арест...»⁴¹

Здоровец добавляет, что порка обезьяны происходила не один раз. Резвая и шаловливая, она периодически швыряла на пол тарелки и вообще всё, что было ей под силу. Игра всегда кончалась одним и тем же финалом. Полковник приказывал:

«Выпороть мерзавку за шалость <...> Хорошенько, хорошенько...»

Комнаты оглашались пронзительным обезьяним визгом. Если бы несчастное животное обладало даром слова, то могло бы написать длинную историю своих мучений и страданий^42.

В карцер заключенные попадали на 15 дней после порки, а также, независимо от порки, за разнообразные реальные или мнимые провинности — по заявлению надзирателя или доносу «лягавого» арестанта. Максимальный срок пребывания в карцере составлял месяц. Некоторые надзиратели специально соревновались между собой в количестве отправок в карцер. Каждый из них избирал себе жертву и систематически изводил ее мелкими, назойливыми придирками. Как только узник начинал огрызаться, его отправляли в карцер.

Даже тот минимум одежды, которым пользовался каторжанин, считался в карцере излишеством. Там отнимали портянки, ремни для кандалов, подкандальники (тряпичные или кожаные подкладки под кандалы) и платок. Железную цепь приходилось волочить по полу на голых ногах. Три дня кормили лишь хлебом и холодной водой. На четвертый день давалась горячая пища. Тогда же впервые выпускали гулять на 20-30 минут^43.

После карцера, а иногда и сразу — минуя его — наказанный заключенный мог попасть в клетку или, как называл это место Черлениовский, «камеру ночного разъединения». Срок содержания там ничем не ограничивался, и Ростов пишет, что в клетке начальник «выдерживал людей годами».

Генкин так описывает внешний облик клетки: «Представьте себе комнатенку в три шага длины и два — ширины; слева к стенке привинчена узенькая железная койка, оба конца которой упираются в переднюю и заднюю стенки камеры; когда койка опущена, между нею и правой стеной остается расстояние ровно в один шаг. Маленький столик, табуреточка, узенькое из ржавой жести и еле прикрывающееся парашечное ведерко, служащее также и для умывания, — вот и вся мебель этой клетки».

Мемуарист еще прибавляет следующие детали: «Окон совсем нет, и свет попадает только из коридора. Ламп тоже не полагается, так что читать и вообще что бы то ни было делать можно здесь только с часов 9-10 утра до 3-4 пополудни. О том, чтобы ходить по этой каморочке, нечего и думать; в ней можно только вертеться на одном месте»^44.

Вечный полумрак и зловонный воздух, ибо параша на ночь не убиралась, делали пребывание в этих камерах очень тяжелым для арестантов. Впрочем, некоторым утешением для них была возможность общения. Благодаря решетчатым потолкам, отлично проводившим звуки, они могли без проблем переговариваться друг с другом, даже с теми, кто находился в далеких клетках того этажа, где они размещались. В то же время, все разговоры были хорошо слышны надзирателям в коридоре, а непрерывный шум и гам от голосов десятков людей нервировал многих узников^45.

Для развития системы доносительства при Черлениовском в общие камеры были посажены всем известные «лягавые». За малейшее посягательство на неприкосновенность своих стукачей полковник жестоко карал. Как-то раз староста одной из общих камер социал-демократ Е. Пылаев в самой вежливой и корректной форме попросил одного «лягавого» уйти из нее. Тот пожаловался полковнику, и в результате Пылаев получил сто ударов розгами и был закован в кандалы. из числа военных, продержал в клетке два года (Генкин И. И. Среди политкаторжан. С. 166).

Доносчики, находясь под таким покровительством, вели себя нагло и вызывающе. И без того тягостная обстановка в тюрьме, особенно в общих камерах, становилась совсем невыносимой^46.

Более чем странным было отношение начальника к заключенным, попавшим в больницу. На том основании, что больным выдавали по два-три лишних куска сахара в день, Черлениовский запретил им делать выписку продуктов на собственные средства, которая без проблем разрешалась здоровым. Больные вынуждены были питаться лишь казенной пищей. Только благодаря помощи со стороны части арестантов, отчислявших со своей выписки десять процентов в пользу больных, те могли кое-как просуществовать в лечебнице. Причем помогать больным было запрещено, и за эту деятельность активистов не раз таскали в карцер^47.

До 1905 г. во всех каторжных тюрьмах они содержались раздельно. Создавались специальные общие камеры для политических, где находились люди с определенным уровнем образования и более или менее общими духовными интересами.

В 1905-1906 гг. революционное движение демократизировалось, и в тюрьмы стали попадать солдаты и матросы, крестьяне, участвовавшие в «аграрных беспорядках», рабочие, принимавшие участие в вооруженных выступлениях, «экспроприаторы» неясной партийной принадлежности. Среди них уже встречалось немало людей со сбивчивыми или просто уродливыми представлениями о морали и поведении в общежитии.

Но это было еще полбеды. Настоящая беда пришла, когда в общие камеры принялись вместе сажать уголовных и политических. Так происходило и в Псковском централе.

Среди уголовников большинство составляли убийцы, грабители и насильники. За крайне редким исключением, уголовные ни в чем не раскаивались и даже, напротив, гордились своим преступным прошлым.

Как правило, уголовные в тюрьме не работали и проводили время за выпивкой и карточной игрой. Существовало также такое явление, как иванство. Иванами называли уголовных авторитетов, управлявших или желавших управлять всей жизнью камеры. Когда в тюрьме появились политические, они стали устанавливать более рациональные и человечные порядки: повседневные дежурства по камере, уборка, мойка посуды и пола, выделение времени для чтения и занятий^48.

Иваны, а вслед за ними и мелкая уголовная сошка, не признавали новые правила и отказывались им подчиняться. Ни на какие компромиссы эти люди не шли. Иваны были агрессивны, сварливы, неуживчивы, склонны к интригам, а часто и к прямому насилию. Ссоры с ними были повседневным явлением.

Администрация подогревала ненависть уголовных к политическим, внушая Иванам, что именно «политики» — причина утраты всех прежних арестантских вольностей. Уголовным внушалось, что если политические «успокоятся», то вольности для уголовников быстро восстановятся^49.

В 20-й камере назревало открытое столкновение уголовных и «политиков». Главарем первых здесь был некий Шульц, вор и разбойник со стажем, бежавший в свое время с Сахалина (из опубликованных материалов неясно, отбывал ли он там каторжный срок или ссылку). В Витебске он совместно с другим «сахалинцем» вырезал целую семью, включая двух маленьких детей. Шульц и еще несколько Иванов откровенно провоцировали конфликт, нагло и бесцеремонно забирая себе чужие порции обеда и ужина и оставляя политических без еды. Они демонстративно вынимали запрятанные сапожные ножи, точили их на брусках и проверяли, насколько остро лезвие^50.

Бугаев, глава «политиков» в этой камере, в последний раз потребовал от уголовных прекратить безобразия. Те, намекая на драку, ответили:

— Политика может начинать, мы давно готовы.

У политических, в отличие от уголовных, не было ножей. Но всё же 8 октября 1911г. «политики» решились на поединок. По намеченному ими плану четверо самых сильных нападали на Шульца и его соратников и отнимали ножи. Еще двое должны были им помогать. Остальные предполагали напасть на заранее намеченных уголовников. Подача надзирателем чайника с кипятком служила сигналом к началу схватки^{51. Как только надзиратель вышел, случилась, по описанию Здоровца, такая сцена:}

«30 человек вцепились друг другу в горло. Ручные кандалы, как змеи, обвились вокруг шеи. Лязг и звон железа, стоны, хрипение, треск падающих столов и скамеек сливались в дикий, невыразимый грохот. Клубок людей, перепутанных цепями, валялся на полу в дикой схватке».

Шульц, вырвавшись, хотел ударить ножом одного политического, но только распорол ему бушлат и рубашку. Бугаев вступил в единоборство с Шульцем и, орудуя палкой от метлы, после двух-трех ударов перебил ему руку. Нож упал на пол^{52. Уголовники из соседней 21-й камеры через потайную дыру передали своим собратьям несколько ножей. Тогда со стороны политических в ход пошли скамейки и столы. Шульц и один из противников уголовных — некий Горбулёв, сам бывший вор, еще до драки перешедший на сторону «политиков», — получили тяжелые ранения, а еще двое политических — легкие53.}

Победа осталась за политическими: уголовные не выдержали натиска и были смяты. Раненный Шульц сумел, однако, подскочить к двери и позвать: «Караул, спасите, убивают!».

Дверь распахнулась, и в камеру с шашкой наголо ворвался Черлениовский, крича: «Стой, разойдись, мерзавцы, рубить буду».

Надзиратели вытолкали узников в коридор, где начальник, топая ногами, орал: «Перепорю всех мерзавцев, шкуру сдеру, в карцере сгною»^54.

Четырех раненых полковник распорядился отправить в больницу, а всех прочих обитателей 20-й камеры, в том числе и тех, кто не участвовал в побоище, приказал подвергнуть порке. Легко раненные «политики» из солидарности с товарищами отказались идти в лечебницу и, полковник, рассердившись, велел дать им по сто ударов наряду с еще 16 арестантами. Остальные получили меньшее количество розог.

Некоторые заключенные из соседней 21-й камеры стали протестовать против истязания товарищей. Двоих из них для острастки Черлениовский тоже наказал розгами. А затем все выпоротые были посажены в карцеры или клетки. Через месяц их снова перевели в общий корпус и рассадили по разным камерам^55.

В централе получило широкое развитие арестантское самоуправление. Каждая камера выбирала старосту, который и представлял ее во всех необходимых случаях. Кухня, библиотека, лавка и отчасти больница находились под контролем выборных лиц из числа заключенных, которые имели право ходить по всем камерам и отделениям тюрьмы.

Большинство политических было объединено в потребительскую коммуну, куда каждый вносил столько денег, сколько мог дать, но в пределах нормы, разрешавшейся правилами ГТУ, — 4 рубля 20 копеек. Общая сумма делилась между всеми поровну, а дальше политический арестант делал выписку продуктов сам от себя, покупая то, что считал нужными. Всем этим хозяйством ведали Фельдман и анархист П. И. Арсентьев, и свое дело они вели очень умело, скрывая многое от начальства^56.

Узнав о существовании в тюрьме коммуны, Черлениовский, любивший произносить длинные речи, заявил:

«Здесь обнаружена коммуна. Я знаю, что это значит. Человечество еще не забыло злодейств, учиненных вашими товарищами в Париже. То же вы хотите проделать теперь и здесь».

Далее, обращаясь в основном к надзирателям, Черлениовский излагал то, как он понял задачи коммуны: «убийство его, надзирателей, приготовление к поджогу тюремной церкви <...> разграбление цейхгауза и, разумеется, повальный побег».

Политические заключенные еле удерживались от смеха. Все заподозренные в участии в коммуне получили наказание в виде недели карцерного положения^57.

К лету 1911 г. «политики» начали организовывать собственные партийные группы. Социал-демократы (без всякого деления на меньшевиков и большевиков) первыми образовали свою организацию, а за ними последовали и другие, в том числе и эсеры^{58. Обнаружив в августе 1911 г. переписку узников-анархистов, решивших создать свою тюремную фракцию, Черлениовский отнял у всех без исключения каторжан тетради и карандаши, положенные им по инструкциям ГТУ59.}

В Псковском централе была библиотека. По словам Фельдмана, в 1911 г. библиотекой заведовал он^{57. Генкин называет в качестве заведующих других лиц, что, впрочем, не исключает и роли Фельдмана. Между тем официально библиотека была в подчинении тюремного священника отца Николая (Колиберского). Эта удивительная личность играла настолько важную роль в жизни централа, что о нем стоит рассказать подробнее.}

Отец Николай с 1907 г. работал священником в Псковском исправительном арестантском отделении, остался на своем месте и после его преобразования в централ. По своим взглядам он считал себя трудовиком^{60, т. е. сторонником умеренно-народнических воззрений и, как показывает его дальнейшая судьба, совсем не был революционером или «обновленцем»61. Но, по свидетельству не только меньшевиков Генкина и Ростова, но даже и убежденного большевика Гамбурга, отец Николай был необычайно добрым, гуманным и еще при этом смелым и самостоятельным человеком, которого любила вся тюрьма62.}

Именно отец Николай смог создать прекрасную тюремную библиотеку, доставляя туда в неограниченных количествах книги, газеты и журналы без всякой цензуры. Благодаря его содействию при библиотеке возникла переплетная мастерская. Он осознанно передал мастерскую и библиотеку в руки «политиков», оставшись лишь номинальным заведующим.

Помимо своих прямых обязанностей, библиотекари и переплетчики служили центром для сношения заключенных между собой, а также и с волей, потому что чаще всего встречались со священником. Отец Николай был главным почтальоном всех политических арестантов. Священника нельзя было обыскивать ни при входе, ни при выходе из тюрьмы, поэтому он без проблем выносил и приносил в централ письма, деньги и разные издания, в том числе и нелегальные. Вся почта для политических узников напрямую посылалась на его адрес.

Встреча со священником всегда была радостью, поэтому «политики» с удовольствием ходили в тюремную церковь и на исповедь в великий пост. Понимая, что политические заключенные почти поголовно атеисты, отец Николай не вел с ними бесед на религиозные темы, а сообщал известные ему новости и принимал письма и поручения на волю.

Черлениовский недолюбливал священника, который держал себя независимо и совершенно не пресмыкался перед ним. Начальник не без основания подозревал его в тайной помощи каторжанам. Однако неоднократные обращения полковника к епископу Псковскому и Порховскому Арсению (Стадницкому) не имели успеха. Арсений, человек прямой и принципиальный, не хотел подчиняться требованиям какого-то тюремного чиновника и не трогал отца Николая. К тому же доказать свои подозрения Черлениовский не мог.

Несмотря на обилие доносчиков в камерах, «политики» смогли до самого конца сохранить в тайне деятельность священника.

Но ситуация изменилась, когда в ноябре 1910 г. Арсения перевели в Новгород и новым епископом стал Алексий (Молчанов). Он был настроен крайне консервативно и, хотя и не сразу, но всё же внял просьбе начальника централа и в октябре 1911 г. перевел отца Николая в другой приход^63.

Были и еще два «почтальона». Первый — это надзиратель Васильев, действовавший из сочувствия к «политикам», но не отказывавшийся и от маленьких подарков^{64. Второй — фельдшер Н. А. Коломенский, чрезвычайно любивший деньги. Он мечтал открыть в Пскове свой аптекарский магазин, и ему требовались немалые суммы. Коломенский воровал всё, что только можно, от булки до медикаментов, обкрадывал больных, торговал чем угодно, даже маслом и газетами. Тайное ношение писем было для него очень выгодным бизнесом: за каждое письмо «политики» платили ему по 50 копеек65.}

При посредничестве всех этих людей на волю в октябре 1911г. было послано обращение социалистов Псковского централа ко всем социалистическим партиям России и заграницы, где подробно описывались тюремные порядки и произвол Черлениовского, а также материалы для псковских и центральных газет с подобными же сведениями^{66. Кроме того, Ростов передал отдельное письмо для Короленко с рассказом о тюремных ужасах. На писателя это письмо произвело настолько сильное впечатление, что, прочитав его, он закрыл лицо руками и зарыдал. Девушке, которая принесла послание, он обещал, что сделает всё возможное для облегчения участи арестантов централа67.}

В ноябре 1911 г. против Черлениовского мобилизовалось общественное мнение Пскова и, по крайней мере частично,

Петербурга^{68. Поскольку Столыпина уже не было в живых, власти пришлось считаться с настроениями общества.}

23 ноября 1911 г. в Псковский централ с внезапной ревизией нагрянул начальник ГТУ С. С. Хрулёв (сын знаменитого генерала, героя Крымской войны 1853-1856 гг.). Он обходил все камеры и внимательно выслушивал жалобы заключенных. Их накопилось так много, что после обхода ему пришлось до поздней ночи вызывать к себе узников для записи их показаний.

Каторжан словно прорвало: до этого момента запуганные и подавленные, они распрямились и наперебой рассказывали Хрулёву обо всех ужасах режима, самодурстве и произволе Черле-ниовского^{69. Больше всего обращений касалось, разумеется, порки. Хрулёв говорил ничего не значащие, но примирительные слова, адресованные непонятно кому:}

«Ну, что же <...> было да сплыло... Дело прошлое, надо простить... простить надо...»⁷⁰

Полковник был смущен и растерян: он явно не ожидал такого потока жалоб от, казалось бы, давно сломленных людей. Были и смешные эпизоды. Так, Ростов (тогда он носил фамилию Коган, а Ростов — это его позднейший литературный псевдоним) поведал начальнику ГТУ о ситуации с бедственным положением больных в лечебнице. Хрулёв удивился:

— Надеюсь, полковник, вы ничего не имеете против выписки в больнице?

Черлениовский на мгновение лишился дара речи. Он пробормотал что-то невнятное и вдруг отчеканил:

— Им дают в больнице лимоны.

Хрулёв поразился еще более, полувопросительно произнес:

— Лимоны? — и развел руками^71.

Первые дни после отъезда начальника ГТУ полковник ходил словно побитый и вообще старался не показываться в тюрьму. В свою очередь, политические арестанты через своих «почтальонов» тут же послали отчет о ревизии Хрулёва в псковские газеты.

Однако проходили дни, неделя, вторая, а Черлениовский оставался на своем посту. Полагая, что ничего не изменится, он вновь начал репрессии. Сперва получил семьдесят пять ударов розгами один уголовный, ударивший «лягавого», а затем несколько «политиков», сказавших «не ругайся» грубому надзирателю, попали в карцер на семь суток.

Тогда политические заключенные, внутренне уже выпрямившиеся и готовые на протест, решили пойти на последнее и радикальное средство — массовую голодовку. Она намечалась еще до приезда Хрулёва, но теперь обманутые ожидания увеличили количество ее возможных участников^{72. По свидетельству Генкина, одним из организаторов противостояния был Фельдман73. Сам он пишет, что организовывал голодовку, разнося, как библиотекарь, книги по камерам74.}

Первоначально планировавшаяся то ли на 12-е, то ли на 15 декабря^{75, голодовка началась раньше и спонтанно — И декабря. В одной из камер 11 человек из 24 отказались от приема пищи76. Двое начали кричать:}

— Да здравствует голодовка!.. Товарищи, присоединяйтесь!.. Подать сюда начальника!..⁷⁷

По приказу полковника им тут же дали по двадцать пять ударов розгами и три недели карцера^{78. Черлениовский стал обходить другие камеры и говорить:}

— Кто здесь за голодовку, выходи в сторону!..

Таким образом, сам того не понимая, он осведомлял всех узников о начале голодовки^{79. Тех, кто собирался голодать, начальник помещал в отдельную камеру, которую перевел на карцерное положение: из нее были вынесены столы, скамейки, одеяла, подушки, а параши стояли прямо в помещении. К вечеру 11 декабря в ней набралось 67 человек. Примкнувшие к голодовке 12-14 декабря оставались в своих камерах. Среди присоединившихся к голодному протесту было и несколько больных из лечебницы. Отдельные лица, в частности Фельдман, голодали в одиночках, а другие в клетках80. Участвовал в голодовке и Гуменский81.}

Социал-демократ В. Г. Усенко, вначале агитировавший против голодовки, вызвал полковника в слесарную мастерскую и в присутствии множества людей объявил ему о присоединении к протесту. Черлениовский распорядился его выпороть, объяснив:

«Ты, прохвост, должен был заявить об этом мне наедине <...> Зачем других смущаешь!..»⁸²

Коган-Ростов, согласно его собственным воспоминаниям, при встрече с полковником выкрикнул: «Теперь настал час расплаты за ту кровь, которую вы тут пролили»^{83. Начальник воспринял эту фразу как угрозу убийства и хотел немедленно наказать его розгами. Но один из помощников убедил Черлениовского, что дерзкого арестанта надо отдать под суд. Он был закован в кандалы и посажен в наиболее сырое и холодное помещение карцера.}

Утром 14 декабря Коган-Ростов, измученный голодом, холодом, сыростью и не верящий в успех голодовки, предпринял попытку самоубийства: разорвал рубашку, привязал ее лоскут к вентилятору, сделал петлю и надел ее на шею. Однако надзиратель заметил это, вынул его из петли, и будущий мемуарист и историк революционной эпохи 1900-10-х гг. остался жив^84.

Количество голодающих увеличивалось, и к середине дня 14 декабря, по официальным материалам, достигло наивысшей цифры — 150 человек^{85. Впрочем, Ростов сообщает о 162, а Гамбург — о 163 участниках86. Далеко не все политические приняли участие к голодовке, но довольно неожиданно к ней присоединилась небольшая группа уголовных87.}

Основные требования протестующих были следующими: 1) прекращение порки; 2) удаление из общих камер «лягавых» и помещение их в отдельную камеру; 3) возвращение заключенным карандашей и письменных принадлежностей; 4) возможность выписки продуктов за свои деньги не один, а два раза в месяц^88.

Голодовка была смертельно опасной для ее участников, поскольку проходила без воды^{89. В той общей камере, где находилось 67 человек, народ в первый день держался бодро: шуткам и смеху не было конца. Но потом людям становилась хуже — от недостатка свежего воздуха, лежания на голом полу, отсутствия пищи и, главное, от изнурительной жажды, которая, по образному выражению Генкина, «туманила мозг и с острой болью давала чувствовать зависимость духа от материи, психологии от физиологии». Он продолжает: «С запекшимися губами, с помутневшими взорами валялись и корчились они (голодающие. -Г. К.) на полу. У многих началась рвота, с одним товарищем случился сердечный припадок, человек 6-7 пришлось на руках перенести в больницу»90.}

Выдерживали не все. К утру 15 декабря число голодающих сократилось до 134^{91. Но основное ядро было настроено голодать до конца, т. е. до победы или смерти92.}

С критикой жестокого обращения с заключенными, допускаемого Черлениовским, выступали псковские газеты, причем разного направления — от либеральной «Псковской жизни» до «Правды», органа монархистов и националистов^93.

В этих условиях власть, по крайней мере какая-то ее часть, склонялась к уступкам. По поручению начальника Псковского ГЖУ Н. А. Сомова 14 декабря в централ приехал его помощник ротмистр Н. П. Злобин^{94, который вместе с полковником Черлениовским обошел голодающих и подробно расспросил их о поводах для недовольства. Искренне или притворно, но Злобин неприкрыто выражал им свое сочувствие и признавал основательность их претензий к тюремной администрации. В присутствии заключенных и надзирателей он открыто заявил Черлениовскому: «Надо кончать!» — имея в виду его приемы управления тюрьмой95.}

Под влиянием ли позиции Злобина (а следовательно, ГЖУ и косвенно МВД, которому жандармы подчинялись) или получив соответствующее указание от ГТУ (что весьма вероятно, ибо Хрулёву не нужен был всероссийский скандал после неизбежной, при неуступчивости, голодной смерти множества каторжан), Черлениовский постепенно пошел на удовлетворение требований протестующих.

Уже 14 декабря, посещая «голодающие» камеры, полковник начинал разговор с узниками с приветствия «Здравствуйте», а не «Здорово». Ему отвечали так же. Далее, по словам Ростова, произошел такой диалог:

«— Я вас сек как отец родной, — говорил он, — у меня самого сердце болело.

— Ну, что ж, — предложил ему тогда один из голодающих, — давайте поменяемся ролями: мы будем вас сечь, а сердце пусть у нас болит».

Начальник беспомощно развел руками, сделав вид, что ничего не понял^96.

А 15 декабря полковник уступил голодающим во всём^{97. На замечание максималиста Сафонова: «У нас нет оснований верить вам... Где гарантия, что старый режим не вернется», Черлениовский, старясь придать своему голосу торжественный тон, ответил: «Даю вам честное слово офицера»98.}

В тот же день в 15 часов 30 минут голодовка была прекращена. По требованию делегатов, ведших переговоры с начальником, он распорядился срочно накормить всех бывших участников голодного протеста горячим молоком и белым хлебом. Вечером им принесли суп, вкусный и хорошо приготовленный, а также хорошее мясо. Полковник также разрешил всем, кто участвовал в голодовке, сделать выписку продуктов по 10 рублей на каждого, причем масло и молоко можно было выписать без всякого соблюдения ограничительных норм^99.

Через несколько дней после окончания голодовки в Псковский централ приехал помощник начальника ГТУ Г. Ф. фон Бёттихер. Он обошел все камеры и, как ранее Хрулёв, обстоятельно поговорил с каторжанами, выслушав все заявления и претензии. Видимо, именно Бёттихер привез из Петербурга распоряжение об отправке примерно шестидесяти политических заключенных, включая большинство недавних голодавших, в другие тюрьмы. Фельдман и Гуменский, равно как и Генкин с Сафоновым, попали в каторжную партию, которая в середине 20-х чисел декабря 1911г. отправлялась в Москву^100.

Генкин очень ярко изображает радость их всех перед отъездом из Псковского централа. Собранные в одной камере, узники были крайне возбуждены, шутили, прыгали как дети, бросали друг друга в воздух и даже ходили на руках. Это бурное веселье продолжалось и по дороге в Москву, особенно во время остановки на станции Бологое:

«Едва мы ввалились в „этапку“ (небольшое помещение для временного размещения арестантов, следующих по этапу в тюрьму. — Г. К.), едва мы кое-как разместились на голых нарах, как нас охватило какое-то беспричинное ликование. Мы потешались как малютки, хохотали без умолку».

Один из каторжан копировал и представлял в лицах Черле-ниовского и конвойного офицера, другой рассказывал «ужасно забавные» анекдоты, третий — некий еврей, — подражая голосу синагогального кантора, выводил ужасно смешно рулады из «Евгения Онегина». Развеселился даже вечно хмурый Гуменский^{101. А между тем впереди у многих была самая страшная тюрьма Российской империи начала 1910-х гг. — Орловский каторжный централ, по сравнению с которой всё пережитое в Пскове могло показаться невинной забавой свихнувшегося солдафона.}

Самого Черлениовского в феврале или марте 1912 г. сняли с его поста и назначили начальником Костромского исправительного арестантского отделения. Это было существенным понижением после должности начальника каторжного централа — по сути, возвратом к тому статусу, который был у него в 1903-1908 гг. Не выдержав такого удара, Черлениовский почти сразу же, 14 апреля 1912 г., скоропостижно скончался в Костроме^102.

Генкин написал по этому поводу: «Не знаю, придется ли ему на том свете отвечать за те страдания и оскорбления, которые он наносил своим ближним здесь, на земле... А этих страданий и оскорблений, этой муки и этих слез было в Псковском централе много, ох, как много... Да будет же ему тяжела земля!..»¹⁰³

Об Орловской центральной каторжной тюрьме (в дальнейшем — Орловский централ), в отличие от Псковского централа, имеются серьезные исследования. Сперва, в 1925 г., очерк о нем составил на основе рассказов побывавших там каторжан эсер К. М. Галкин^{104. Затем, в 1934 г., Генкин выпустил мемуарную книгу об Орловском централе, которая отчасти носит и исследовательский характер: в ней использованы архивные документы105. Наконец, в 1956 г. выходит в свет 5-й том «Истории царской тюрьмы» М. Н. Гернета, где целая глава посвящена Орловскому централу106. С тех пор новых работ по этой теме не появлялось, не считая двух небольших популярных статей, где, впрочем, использованы архивные материалы и даются отдельные даты и цифры, которых нет в монографии Гернета107.}

Несмотря на всё это, нам всё же кажется необходимым дать свое описание порядков и быта Орловского централа — прежде всего потому, что атмосферу этого учреждения очень полезно понять и прочувствовать, чтобы получить ясное и определенное представление не только о жизни членов ЛБО на каторге, но и о политическом режиме, которому противостоял отряд.

Опираться мы будем в основном на многочисленные воспоминания политических заключенных централа. Они написаны людьми, принадлежащими к самым разным партиям и группам, — эсерами, социал-демократами (как большевиками, так и меньшевиками), анархистами, максималистами, участниками военных восстаний или лицами с неясной партийной принадлежностью. И, что очень характерно, в этих записках нет существенных разногласий друг с другом, что имело место при освещении Псковского централа. Этот факт является для нас главным доказательством того, что этим материалам в целом можно доверять.

Орловский централ был образован 29 февраля 1908 г. на основе Орловского исправительного арестантского отделения. Инициаторами его создания и первыми кураторами стали орловский губернатор С. С. Андреевский и губернский тюремный инспектор Э. Н. фон Кубе. Первым начальником тюрьмы — до 1911 г. — был Н. Ф. Мацевич. Его преемник — начальник в 1911-1913 гг. — М. П. Синайский^{108. О нравах централа именно при Мацевиче и Синайском и будет рассказываться вначале, ибо потом ситуация постепенно изменилась в сторону смягчения условий содержания каторжан.}

В Орловском централе было пять тюремных зданий — четыре корпуса и больница. Корпуса были рассчитаны на 1253 человека, больница — на 70 человек. Естественно, в тюрьме имелись как общие камеры, где должны были сидеть от 8 до 36 человек (но бывало и до 45 узников), так и одиночки. В одном из корпусов (а также на его дворе) располагались мастерские, где трудились арестанты.

Централ почти всё время был переполнен заключенными сверх нормы, и там подчас находилось более 1400 человек. В тюрьме содержались как уголовные, так и политические каторжане. Последние очень часто посылались в Орел в виде репрессивной меры — т. е. из других каторжных тюрем для «исправления» непокорных^{109. Количество «политиков», сидевших в централе в 1908-1917 гг., Генкин определил как «далеко за четыре сотни», но привести смог только 384 имени. Из них 49 были осуждены на бессрочную каторгу и должны были провести в тюрьме всю свою жизнь110.}

Во время приемки (т. е. приема в тюрьму) заключенные подвергались исключительно жестокому избиению, причем при Мацевиче оно нередко происходило дважды — сперва во дворе тюрьмы, а потом в бане (куда отправляли переодеваться) или в главном коридоре после переодевания. Побоями занимались надзиратели централа (часто при этом пьяные), и в них зачастую лично участвовал помощник начальника В. М. Анников^{111. Когда во главе тюрьмы стоял Синайский, истязания вновь прибывших производились уже в одиночных камерах.}

Для мордобоя тюремщики находили любые поводы. Колотили за то, что:

1) «политический»;

2) еврей;

3) эсер;

4) террорист;

5) экспроприатор;

6) нет креста;

7) есть крест, а всё равно преступник;

8) не отозвался или не слишком быстро ответил на «Здорово» — «Здравия желаю, ваше высокоблагородие»;

9) в характеристике сказано, что «дурного поведения»;

10) протестует против насилия;

11) недостаточно покорно и пассивно принимает удары;

12) медленно переодевается в бане;

13) что-то одето не так;

14) не умеет шагать в ногу;

15) руки не по швам;

16) длинные волосы.

Били кулаками, сапогами, резиновыми палками, нагайками, хлыстами, ключами, а бессрочных — снятыми наручниками. Удары сыпались на одетых и голых, лежачих и стоячих. Люди теряли сознание, валялись в луже крови, корчились от нестерпимой боли в паху после попадания туда сапогом. Их обливали водой, приводили в чувство и избивали снова. Многих поднимали вверх и бросали па пол. Узники уходили в свои камеры с поломанными ребрами, отбитыми легкими и печенью, обезображенными лицами и выбитыми зубами. Некоторые сразу же попадали в больницу, а иные там вскоре и умирали^112.

В июне 1908 г. с одной из каторжных партий в централ пришел эсер Е. И. Гендлин. Во дворе тюрьмы арестантов не били, но уже в коридоре, когда они вошли в здание, началась бойня:

«...С передних рядов стали раздаваться душу раздирающие крики... Через несколько секунд меня кто-то подхватил, ударил чем-то по голове, повалил и опять приподнял, — и я потерял сознание... Очнулся я от удара сапогом по лицу.

— Вставай, сволочь! — раздалось над моим ухом. Я не понимал, чего от меня хотят, и опять посыпались удары сапогом по лицу и голове.

Я поднялся... Всё тело заныло от страшной боли, и я опять потерял сознание. Меня окатили водой из пожарного крана и опять поставили на ноги».

Заключенных раздели и построили в шеренгу. Помощники Мацевича начали опрос прибывших. У вызываемых спрашивали, за что они судились. Один из них сказал: «За принадлежность к партии социалистов-революционеров». В ответ на это Анников, обращаясь к надзирателям, произнес:

«Партия социалистов-революционеров — это партия, убивающая верных царских слуг <...> Это слуги сатаны и жидов. <...> Бей жида! Бей социалиста!»

Разумеется, надзиратели выполнили приказ.

Когда очередь дошла до Гендлина, произошла такая сцена: «...Помощник крикнул:

— Это уж настоящий жид, посмотрим, из каких.

Меня спросили, за что я судился. Я не ответил.

— Ты чего, сволочь, молчишь? Ты не видишь, кто перед тобою стоит? Я — Анников, твой Бог и царь. <...>

Он бросился меня бить. Я вырвался и ударился головой о стену. Меня подхватили, бросили, били, и я опять потерял сознание... Очнулся я в одиночке, лежа голый на асфальтовом полу».

В ту же ночь Гендлин предпринял попытку самоубийства. Брезент койки был привязан веревками к раме. Он отвязал веревки, прикрепил их к форточке, подставил стоящую в камере парашу, сделал петлю и отбросил подставку^{113. Его, однако, спасли и отнесли в больницу. Один из помощников начальника при этом кричал на надзирателя: «Куда ты смотришь? Уже третья сволочь сегодня вешается!»114}

Эсер П. Сергеев попал в централ в том же 1908 г. С ним при приемке разговаривал помощник начальника граф Сонгайло. Узнав, что Сергеев осужден за принадлежность к ПСР, он заявил:

«— ...Я дам тебе партию. Забудь, сволочь, что был студентом...

— Вы не имеете права кричать и издеваться над нами... Мы...

— Взять этого мерзавца!»

Далее было следующее:

«Я почувствовал что-то горячее на спине, плечах и голове. Я упал на холодный каменный пол. Кусал, царапал, рвал зубами, что мог достать. Не чувствовал боли, лишь тело горело как в огне, рот полон крови и волос. На один глаз уже ничего не видел. Помню последний удар — удар в лицо подкованным сапогом. В глазах зажглись зеленые и желтые круги. Потерял сознание. Я находился еще в состоянии глубокого обморока, когда меня перенесли в больницу. Первым чувством пробуждения была радость: .,Живу! Боже, как это хорошо!“ Хотел пошевелиться, застонал от боли и опять упал в обморок...»¹¹⁵

Несколько позже, когда физическая боль стала меньше, Сергеевым овладело отчаяние и презрение к себе: «Страшно жаль гордости, сознания человеческого достоинства, утерянного и растоптанного навеки». Как и Гендлин, он покушался на самоубийство, но безрезультатно^116.

Социалист-сионист С. М. Уманский пришел в централ в июле 1908 г. вместе с партией, где большинство составляли уголовные. Сначала на его глазах истязали одного из них, некоего Грабова:

«Били не зря, не вразброд, не как попало. Очевидно, существовала целая выработанная, определенная система. Правая шеренга надзирателей била и толкала его по направлению к левой, которая в свою очередь проделывала то же самое. А когда избиваемый падал, надзиратели начинали .,месить“ его каблуками, подымали .,на кулаках“ с полу и заставляли двигаться дальше сквозь строй...»¹¹⁷

Затем наступила очередь самого Уманского. Его ответ на вопрос, за что он был осужден, сразу привел к истязанию:

«Тяжелый, как молот, удар свалил меня на землю, и началось избиение: били кулаками, резиной, топтали ногами. <...> Чьи-то руки схватили меня за волосы и, поднявши на воздух, бросили сквозь строй. Я пытался прорваться скорей, напрягал все силы, но удары сыпались с обоих сторон. Я падал, подымался, опять падал, теряя сознание и очнулся от сильного удара в бок сапогом».

Когда Уманский переодевался, руки его не слушались. Надзиратели кричали: «Скорее, сволочь!» и наносили удары, в том числе и резиновыми палками по голому телу^{118. Потом его отправили в одиночную камеру.}

На следующее утро к Уманскому ворвался Анников в сопровождении нескольких надзирателей. Узнав от одного из них, что «эта сволочь политик», помощник начальника схватил узника одной рукой за волосы, а другой стал бить по лицу.

Заметив, что Уманский в бессильной злобе скрежетал зубами, Анников приказал надзирателям: «Укротить его».

Надзиратели набросились на арестанта, сбили с ног и принялись колотить, таская по полу за цепи. А Анников при этом приговаривал: «Вот это тебе революция, а это — социализм».

Через некоторое время в камеру принесли обед. Уманский совсем не мог есть, руки у него тряслись и «кусок не шел в горло». И за это он был еще раз жестоко избит дежурным надзирателем^119.

Уголовных в целом били меньше, а в самом лучшем положении оказывались те из них, которые совершили — или выдумывали, что совершили, — преступления против евреев. Администрация централа была проникнута самым агрессивным антисемитизмом и делала таким арестантам большие поблажки^120.

Солдат А. Г. Щербаков-Урядов свидетельствует, что уголовный Бесанов, получивший 20 лет каторги за убийство целой еврейской семьи в Минске, на вопрос «За что?» ответил: «Как русский, порезал жидов, ваше благородие». После проверки по статейному списку его лишь слегка ударили кулаками по шее^121.

Социал-демократ (впоследствии большевик) С. И. Часовенный вспоминал такой эпизод. Уголовный Савчук, узнав по дороге в Орел, что «за жидов не бьют, а похваливают», заявил на приемке помощнику Мацевича: «Жида убил, Ваше сковородне».

Далее было следующее:

«— Ха-ха-ха, вот молодчик! Как же ты его? Расскажи, любопытно.

— Ваше сковородне, я не одного, а целую жидовскую семью вырезал, — начинает завираться Савчук <...>

— Молодчина, молодчина, Савчук, — похваливает разбойника помощников. <...>

Савчук уходит не избитый»^122.

Совсем уже анекдотическую сцену изображает Гендлин:

«...Надзиратель Коцуруба, тупой и толстый хохол, обратился к одному заключенному — .,аграрнику“ (участнику протестных выступлений в деревне. — Г. К.):

— Дорошенко. Ты за що судывся?

— Урядныка убыв, господин старший, — флегматично ответил Дорошенко.

— Ах ты сволочь, — и рука Коцурубы поднялась для удара.

— Да вин був жид, — поспешил добавить смышленый Дорошенко... И рука надзирателя осталась висящей в воздухе»^123.

Мысль о том, что урядник в Российской империи в принципе не мог быть евреем, у Е. Коцурубы не возникла.

То немногое, что было хорошего в Орловском централе по сравнению с другими тюрьмами, сводилось к возможности делать выписку продуктов в гораздо большем размере, чем позволенный ГТУ максимум — 4 рубля 20 копеек, а также выписывать масло и молоко, и к дозволению писать родным письма не один раз в месяц, а раз в две недели^{124. Письма при этом сперва читались надзирателями и лишь после их одобрения попадали в контору тюрьмы для окончательного просмотра и последующей отправки. Если какая-то фраза или даже одно выражение казались начальству нежелательными и неясными, то узника могли и поколотить. Так, Анников избил как-то раз одного «политика» за употребление в письме слова «фиаско»125.}

В целом режим Орловского централа был куда жестче, чем в других тюрьмах.

Своих вещей каторжанам иметь не полагалось, кроме носового платка и некоторых учебников. Книги читать было можно, но библиотека в централе была из рук вон плоха. Только к 1910 г. там стали появляться отдельные интересные издания, в том числе каким-то чудом — собрание сочинений знаменитого народнического публициста и литературного критика Н. К. Михайловского^126.

К надзирателю полагалось обращаться «господин надзиратель», снимать шапку за десять шагов перед ним, а при разговоре ноги держать вместе, а руки по швам. Отвечать ему, за редким исключением, можно было лишь тремя фразами — «слушаюсь», «так точно», «никак нет». При встрече с начальником или его помощником после команды «смирно» и «шапки долой» узнику следовало застывать как вкопанному и на приветствие «Здорово» непременно кричать «Здравия желаю, ваше высокоблагородие» (или, смотря по рангу, «высокородие»)^127.

При этом сами тюремщики никакой вежливости не проявляли. Анников так здоровался с заключенными: «Здорово, сволочи». В ходу также было обращение «собаки». Употреблялась и матерная брань. Выстраивая арестантов на прогулку, тот же Ан-ников часто говорил: «Собака на собаку равняйсь. Морды выше, а то подыму». Потом он подходил к уголовному Кацу и, ударяя его кулаком в подбородок, приказывал: «Морду выше». Кац поднимал голову, и следовала новая директива, сопровождаемая сильным ударом: «Морду ниже»^128.

Регламентировалась вся жизнь в камере. Вставать полагалось по удару колокола — летом в 5 часов 45 минут утра, а зимой — в 6 часов 45 минут. Тут же надо было сложить постели, «замкнуть» койки (т. е. прикрепить на замок к стене), дочиста убрать камеру и полчаса стоять посреди нее на вытяжку. Затем мимо камеры, заглядывая в форточку, пробегал один из помощников начальника. Это называлось поверкой, и она проходила дважды в день — ранним утром и перед сном.

Три или четыре раза в течение суток каторжан пускали в уборную. Кормили трижды в день, но не в отдельном помещении, а в камерах. Ложиться спать необходимо было в 10 часов вечера — тотчас же после вечерней поверки. На ночь в камеры ставились параши, которые утром - во время оправки — узники выносили в туалет.

Одеяло следовало класть на «замкнутую» койку только поперек. Полотенце надо было вешать так, чтобы его концы были равны. В камере всё должно было быть выдраено до полного блеска — посуда, из которой едят, пол, стульчак параши, окно, подоконник. В одиночном корпусе были асфальтовые полы, и, чтобы их почистить, заключенным ежедневно давали пропитанный керосином лоскут сукна или шерстяной ткани. В результате там — от испарений нефти — постоянно стояла невероятная вонь.

Бушлат и брюки, которые носили арестанты, должны были до мельчайших деталей соответствовать тюремным правилам. Кандалами ни в коем случае не разрешалось греметь, что в принципе оказывалось почти невозможным при ходьбе. Также в течение дня запрещалось оставлять какие-либо следы на полу. Поэтому каторжане — если они не работали в мастерских — весь день, как правило, стояли или сидели.

Общаться друг с другом в общих камерах позволялось лишь шепотом; громкие разговоры не допускались. Но самой тяжелой и ненавистной была обязанность вставать и становиться на вытяжку при заглядывании надзирателя в волчок (так тогда назывался дверной глазок). Это могло произойти в любой момент (кроме времени ночного сна). Со временем обитатели общих камер нашли выход из положения: назначался дежурный, который специально следил за волчком и прислушивался к шагам в коридоре. В одиночках же узник днем ни на минуту не мог расслабиться.

За неисполнение этого и других правил немедленно следовало жесточайшее избиение. В камерах очень часто — и одно время ежедневно — проводились тщательнейшие обыски. Заключенных раздевали, и горе было тем из них, у кого находили посторонние предметы — например, огрызок карандаша, спички или еще что-нибудь. Бушлат и брюки внимательно осматривались на предмет обнаружения дырки или болтающейся пуговицы.

Надзиратели также каждый день смотрели, насколько правильно лежит одеяло, висит полотенце, исправны ли кандалы, проверяли чистоту пола, стульчака, посуды и т. п. и беспощадно избивали за малейшее отклонение от нормы. Особенно часто колотили за то, что посуда недостаточно «блестит». Кроме того, в общих камерах почти всегда сидели «лягавые», чьей обязанностью было доносить обо всём администрации. Все их донесения принимались на веру и вели к жестоким побоям.

Избежать мордобоя не удавалось никому, ибо даже самый послушный и внимательный каторжанин хоть раз да не увидел надзирателя в волчке, оставил соринку на полу, зазвенел кандалами или не так уложил одеяло на койке. Впрочем, если поводов для избиения не находилось, то надзиратели их попросту выдумывали, потому что физическое и моральное унижение арестантов было основой порядков Орловского централа и смыслом жизни его тюремщиков. Больше всего били инородцев, плохо знавших русский язык и не понимавших команды, а также евреев и вообще тех, кто по какой-либо причине не нравился начальству. Узников также в качестве наказания много и жестоко пороли^129.

В первый месяц после прибытия в централ каторжан колотили особенно сильно и совсем ни за что: их надо было ошеломить, сломать, приучить к местному тюремному режиму. Галкин — со слов сидевших в Орле — рассказывает о таком эпизоде:

«Обходя заключенных, надзиратель Васильев .,облюбовывает“ одного, останавливается перед ним, размахивается изо всех сил и молча ударяет его по лицу; подскакивает другой надзиратель: — .,Ты не так бьешь“, — говорит он ударившему и показывает, как надо бить, чтобы заключенный с одного удара свалился с ног. Начинается своеобразное состязание в кулачной расправе, оканчивающееся не ранее, чем все заключенные будут избиты»^130.

Надзиратели вообще любили заниматься «спортом». Гендлин пишет, что как-то раз трое из них поспорили на бутылку водки — кто собьет с одного удара самого здорового узника:

«Вызываемый выходит. Раздается команда:

— Стой смирно! Не шевелись!

.,Спортсмен“ засучивает рукав и со всего размаха ударяет арестанта по голове или в грудь. Если объект спорта падал, — проигравшие надзиратели мстили ему же за проигрыш... Если же проигрывал бьющий, то и он не оставался в долгу... опять перед избиваемым же»^131.

Тот же Гендлин вспоминает еще об одном «спортсмене», любившем щелкать каторжан в нос:

«Намеченную жертву он обыкновенно вызывал в коридор и начинал .,давать щелчки“. От первого щелчка появлялась кровь, а он спокойно, даже лениво замечал:

— Утрись, а то руку запачкаю...

И продолжал свое дело, пока жертва не падала, обливаясь кровью. Тогда он открывал камеру и опять спокойно-лениво приказывал:

— Внесите-ка его, хлопцы, в камеру, а то он пол запачкает»^132.

С. 67-69; Часовенный С. Орловский режим. С. 84-87, 92; К-ин П. В застенке. С. 110-116; Гурза Г. Обыск в одиночках. С. 138-139; Богун-Калинин А. А. Воспоминания об Орловской каторге. С. 143-146, 150-155; Чураев. Воспоминания бывшего матроса царского флота. С. 166-167.

Другой надзиратель придумал такое развлечение: он заставлял заключенных плевать друг другу в лицо, а когда те отказывались, их избивали^133.

Согласно запискам Сергеева, была и еще одна форма издевательства. Особо ненавидимых тюремщиками людей «одевали в смирительную рубашку, вязали ноги, а затем, взявши за голову и ноги, бросали несколько раз о[б] пол». Эта операция была очень мучительной — она отбивала внутренние органы^134.

Многие надзиратели имели свою узкую специализацию в такой сложной науке, как избиение человека. Г. Ф. Гурза свидетельствует:

«Один из них ударом в ухо пробивал барабанную перепонку, другой — ударом по лицу сбивал с ног, причем падая вы сначала ударялись о стенку, а потом уже об пол. Третий бил мастерски по щекам, так что вы качались как маятник. Четвертый ударом под сердце убивал насмерть в три-четыре приема»^135.

Каторжанин С. Н. Рыков, подтверждая сказанное, добавляет колоритные детали:

«...Загородный (старший надзиратель одиночного корпуса. — Г. К.) был сильно похож на гоголевского Держиморду. Необычайной силы, глупый как пробка, он отличался тем, что бил с размаху, так что человек падал как сноп; сваливши на землю арестанта, он становился коленом на ребра и хохотал, если ему удавалось с одного раза придавить так, что раздавался треск нескольких ребер. <...> Коцуруба <...> отличался тем, что бил в ухо так, что кровь лилась из носа и из другого уха»^136.

Из помощников начальника больше всех глумился над людьми Анников. Он мог поколотить узника лишь за то, что его — тюремного вельможу — назвали «ваше благородие» вместо «ваше высокоблагородие»^{137. На поверке прежде всего обращал внимание на то, ровно ли стоят заключенные. Если замечал малейшую неровность, то начинал «равнять», ударяя кулаком по спине, в подбородок и в грудь138.}

В недалеком прошлом обычный полицейский писарь, Анников очень любил, чтобы каторжане, выходящие на прогулку, провожали его глазами или смотрели ему прямо в зрачки. За неисполнение этого указания тут же залеплял пощечину либо сваливал человека шашкой^139.

Немало истязаний, как мы уже писали, делалось по доносам «лягавых», подчас совершенно нелепым. При этом начальство доверяло — или делало вид, что доверяет, — даже измышлениям явно сумасшедших.

Два фискала, страдавших манией преследования, постоянно обвиняли сокамерников в намерении их убить. В результате надзиратели жестоко избивали и пороли всех узников этих камер. Доносчиков переводили в другие камеры, и там всё повторялось. «Политики» одной из камер подали коллективное заявление на имя тюремного инспектора с просьбой подвергнуть этих лиц медицинскому освидетельствованию. Авторов этого заявления, конечно же, сурово поколотили, но стукачей действительно осмотрели врачи, ибо «лягавые» начали оговаривать друг друга. После этого их действительно отправили в психиатрическую лечебницу^140.

Другое происшествие полностью копировало историю с Клементьевым в Псковском централе — только с более трагическим финалом. Некто Чекнов донес, что узники хотят его утопить в уборной, и при этом показал на тех, кто попался ему на глаза. Пять человек были избиты, выпороты и отправлены в карцер. Двое из них вскоре умерли. Затем тюремщики сообразили, что сказанное Чекновым — вздор, и избиению подвергся уже сам доносчик. Следствием этого явилась и его смерть^141.

Особую жестокость проявлял старший надзиратель главного корпуса З. И. Козленков, занимавший эту должность при Мацевиче. Как-то раз — после одной из бесчисленных тюремных историй — старший надзиратель схватил Уманского за горло, припер к стене и с обнаженной шашкой дико кричал: «Крови жажду, крови жажду»^{142. Это были не пустые слова: Козленков однажды лично повесил приговоренного к смерти143. Судя по мемуарам Гурзы, именно старший надзиратель специализировался на ударах в область сердца144.}

По описанию арестанта Ф. К. Данцскеса, Козленков был человеком гигантского роста с толстыми сладострастными губами садиста, желтым, обрюзгшим лицом, глазами медузы и замогильным голосом, охрипшим от пьянства и ночных оргий. Он внушал всем каторжанам ужас^145.

Козленкова при Синайском сменил Степанов, во многих отношениях превзошедший своего предшественника. Данцскес так вспоминал о новом старшем надзирателе:

«С неизменной дьявольской улыбкой на своей острой, как у лисицы, мордочке, он особенно умел терзать свою жертву. Бил он заключенных, улыбаясь. <...> Услащал он свои речи крепкими словцами и часто в одно и то же время хвалил и хулил арестанта: .,Ты, Бирюков, человек хороший, но всё-таки ты сволочь“».

С ноября 1911 г. по июль 1912 г. Степанов с четырьмя «отделенными надзирателями» (т. е. теми, кто ведал арестантскими отделениями в главном корпусе) ежедневно рыскал по камерам главного корпуса и систематически избивал узников. Данцскес приводит следующие примеры:

«Придирались самым возмутительным образом: „Почему у тебя в штанах одна пуговица?“ — бьют.....почему у тебя две пуговицы?“ — бьют... „бушлат (пиджак) почему не починяешь? Ведь завтра порвется, сволочь“, — страшные оплеухи... <...> Поводом к избиению служило всё. Мертвая тишина в камере, словно в ней и людей нет; вдруг с треском открывается дверь и вызывают двоих на коридор: .,Вы, сволочи, почему разговариваете!“ — .,Никак нет, г[осподи]н старший“, и слышны оглушительные удары.

Открывается следующая дверь <...> и слышен голос: .,Не знаешь, сволочь, что должен веселым быть, ведь скоро поверка“, раздаются страшные удары... .,А ты почему глазами по потолку водишь?“. — .,Я дневальный, смотрю, чтобы пыли не было, г[оспо-ди]н отделенный“, и в ответ на это снова побои»^146.

Самого Данцскеса за этот период избили дважды. Первый раз Степанову не понравилось, что он читал книгу стоя, а не сидя, хотя это никакими правилами не воспрещалось. Причина второго избиения была еще абсурднее: старшему надзирателю чем-то не приглянулся голос каторжанина, когда он отвечал на приветствие надзирателя.

Многие заключенные, которые по какой-то причине не нравились администрации или даже кому-то одному из надзирателей, быстро оказывались на местном кладбище. Они могли просто умереть от побоев, а иногда их специально так колотили по грудной клетке и между лопаток, что они заболевали скоротечной чахоткой и вскоре умирали^147.

Основания для такой ненависти могли быть самые разнообразные. Один из замученных имел высокий рост и богатырское телосложение — и надзиратели именно поэтому его и невзлюбили, доведя избиениями до гибели. Второй был эсер и не носил нательного креста - и это стало поводом для бесконечных истязаний. Третий — эстонец, не знавший русского языка и не понимавший команды надзирателей. Четвертый — еврей, для маскировки надевший на себя крест. Это только ухудшило его положение, потому что Анников, поняв по наружности, кто он такой, закричал: «А, жидовская морда, крест нацепил!» — и молодого человека почти сразу же забили насмерть. А пятого — уже упоминавшегося Каца — ненавидел один надзиратель, знавший его еще по другой тюрьме и находившийся с ним в конфликте^148.

Некоторых забивали до смерти тотчас же после их «проступка». Генкин рассказывает такой эпизод. У политического каторжанина П. Мамонтова при обыске нашли какие-то порошки от кашля.

«Зачем так много, — закричал на него отделенный. — Ты что это: больницу здесь заводишь, или аптекарский магазин открыть собрался!.. Выходи!»

Надзиратель вывел Мамонтова в коридор и ударил его кулаком. Узник стал кричать, что еще более разозлило тюремщика. На помощь к нему подошли еще двое надзирателей.

«Ты чего так церемонишься с ним, — подзадорили они. — Ишь, черт, еще царапается... Дай-ка ему под микитки...»

Мамонтова били до тех пор, пока он не свалился с ног. Из горла у него хлынула кровь, и, когда пришел фельдшер, арестант уже скончался^149.

Генкин пишет, что таких случаев было немало, и называет еще 19 заключенных, умерших при сходных обстоятельствах^150.

Старший надзиратель одиночного корпуса Колафута в марте 1912 г. с предельной откровенностью разъяснил П. Д. Климушкину суть всей «орловской» тюремной философии:

«Мы знаем, что по закону бить не дозволяется <...> Думаешь, не знаем? Знаем, брат, прекрасно знаем! Да закон-то ведь у нас в кармане: что хотим, то и делаем с ним. Понимаешь? Хотим — его съедим, хотим — с чаем выпьем».

Сообщив далее, что одного строптивого и гордого арестанта «на тот свет отправили» и он «лежит себе теперь и ни гу-гу, не шевелится», старший надзиратель добавил:

«Вот то же и с тобой будет. <...> Бить, де, не полагается... Наплевать нам на это. Забьем и только, до смерти забьем, слышишь?»

Он подвел Климушкина к окну и показал на кладбище, видневшееся вдали:

«Это всё ваш брат лежит, всё мы отправили, и сколько еще отправим!.. Ты думаешь, мы с вами церемониться будем? Одной сволочью меньше — и лучше: собаке — собачья смерть»^151.

Официальная статистика смертности в централе такова: с марта 1908 по октябрь 1912 г. в Орловском централе умерло 437 арестантов, т. е. в среднем по два человека в неделю^{152. Возможно, что это еще неполные данные. Данцскес свидетельствует, что в 1908-1909 гг. бывали отдельные дни, «когда выносили на кладбище по 5-6 трупов»153.}

Утренняя оправка представляла собой нечто удивительное по степени абсурда и издевательства. Немедленно после утренней поверки надо было с парашей в руках бежать в туалет, вылить ее, набрать воду в кувшин для питья, оправиться и умыться, поскольку в уборной находились и умывальники. На всё это арестантам нескольких одиночных или одной общей камеры отводилось пять-шесть минут. Они бежали, обгоняя друг друга, на бегу расстегивая брюки; их подгоняли крики надзирателей: «Живо, живо, я тебе...»

Многие не успевали даже помочиться. Умыться же не удавалось и самым прытким, поскольку тюремщики стояли на пороге туалета и били всех замешкавшихся кулаками, связкой ключей или рукояткой револьвера. Только и слышалось: «Кончай!.. Бросай!.. Шагом марш!.. Бегом!..» и т. п.

Относительно оправки каторжане в какой-то мере нашли выход из положения. Они всё делали по ночам, хотя ночью вставать не полагалось, а те, кто носил кандалы, рисковали получить наказание еще и за то, что ими звенели. Впрочем, находились заключенные, которые так боялись избиений за нарушение дисциплины, что они со страху оправлялись прямо на нарах. У многих на почве проблем с оправкой развились тяжелые желудочные и кишечные расстройства. Кроме того, испарения, поднимавшиеся от параш, отравляли воздух. Ночью и по утрам было нечем дышать, особенно в общих камерах.

С мытьем дела обстояли еще хуже. Мыться в камере не разрешалось под угрозой побоев, а в баню водили только раз в две недели. Причем туда пускали сразу 60-70 человек, и все они должны были вымыться в течение 15 минут. Мыло в бане имелось, но мочалок узникам не давали. К тому же кранов с горячей водой было всего три. Долго одевающихся и превысивших отведенное время беспощадно избивали. Так что даже поверхностно сполоснуться всем арестантам было нереально. Еще сложнее было закованным, ибо при ножных кандалах только раздевание и одевание занимало примерно десять минут. Если же были закованы еще и руки, то о мытье речь, конечно же, совсем не шла. В результате в централе широко распространились кожные и глазные болезни.

Спать приходилось на железных койках, обтянутых парусиной. Лежать на них в зимние месяцы было довольно холодно, и многие приобретали ревматические заболевания. В камерах зимой вообще царил страшный холод, ибо администрация то ли экономила на дровах, то ли воровала их. Иногда в какой-то из общих камер коек не хватало, и люди спали на полу, что еще более способствовало ревматизму^154.

Постельных принадлежностей, кроме подушки, наволочки и одеяла, не выдавалось. Данцскес пишет, что одеяла не проветривались годами, а полотенца и наволочки заменялись раз в год. На вонючих и засаленных наволочках трудно было уснуть^155.

Генкин же сообщает, что наволочки первое время не выдавали вовсе, а полотенца не менялись^{156. Возможно, что порядок, о котором говорит Данцскес, установился не сразу, а лишь со временем.}

В целом у нас есть все основания сделать следующий вывод: несмотря на показушный блеск в камерах, с чистотой и гигиеной в централе дела обстояли из рук вон плохо.

Кормили каторжан в Орле скверно и в недостаточном количестве. Утром сразу после оправки давались кипяток и хлеб. Кипяток — всегда мутный от разваренной накипи — быстро остывал. Хлеб — выдаваемый по 2-2,5 фунта (около килограмма) в день — был единственной более или менее сносной пищей, хотя на нижней корке бывало много зерен и золы.

В 11 или 12 часов дня заключенным приносили обед. Первое — водянистый суп или щи мутного цвета с капустой и двумя маленькими ломтиками скверного мяса. Второе — ложка каши на подсолнечном или конопляном масле, которое скорее подразумевалось, нежели ощущалось. По средам и пятницам обед был постный, полагалась рыба, но ее, как правило, в бачке с едой не оказывалось. В воскресные дни порция мяса немного увеличивалась.

Ужин состоял из белой или черной жидкой кашицы из крупы. Два раза в неделю выдавался квас.

В результате узники всё время ходили голодными.

В чем была причина такого положения?

Во-первых, ГТУ выделяло на питание одного орловского арестанта в день небольшую сумму — 10-11 копеек. Этих денег для утоления потребности каторжанина в нормальной пище было бы недостаточно даже при самом умелом и добросовестном использовании.

Во-вторых, администрация в лице ответственного за хозяйство старшего помощника начальника в 1910-1913 гг. В. М. Семашко-Солодовникова обкрадывала заключенных, заключая разные сомнительные сделки с поставщиками и подрядчиками.

В-третьих, на тюремной кухне процветало прямое воровство продуктов. Повар и кухонный староста, назначаемые из числа уголовных, крали для себя всё, что можно. На кухню очень часто заходили надзиратели и как саранча набрасывались на самые лучшие куски арестантского обеда или ужина. Особенно любил уплетать разные вкусные вещи заведующий тюремной кухней Коцуру-ба, которому, естественно, повара ни в чем не отказывали.

Между тем истощение было одной из главных причин высокой смертности узников. Оно либо напрямую вело к гибели, либо увеличивало риск смертельных заболеваний, прежде всего туберкулеза.

Правда, оставалась еще возможность выписки продуктов с воли. Однако это не всегда помогало. Во-первых, у большинства арестантов не хватало средств на выписку. Во-вторых, продукты, присланные в тюрьму, наполовину расхищались надзирателями. В-третьих, начальство по любому поводу наказывало заключенных лишением выписки.

Добавим к этому, что в тюремной больнице кормили хоть и немного лучше, но тоже недостаточно. В общем, полуголодное существование каторжан было еще одной характерной чертой этой тюрьмы^157.

Ненависть, которую вызывала прогулка среди узников централа, может породить недоумение. Казалось бы, что могло быть лучше для них, чем выход из душной камеры на свежий воздух? Но арестанты быстро увидели, что всё это лишь очередная форма надругательства над ними.

То, что в Орловском централе называлось прогулкой, больше походило на муштру нерадивых солдат, сопровождавшуюся к тому же постоянными избиениями. Тех, кто гулял впервые, выстраивали в две шеренги, и старший надзиратель давал им наставление: «У нас полагается ходить в ногу, слушаться команды; а не будете ее исполнять — морды будем бить». После этого начиналось: «На первый-второй рассчитайсь» и т. д.¹⁵⁸

Многие попросту не понимали, что означает та или иная команда, поскольку не имели ни малейшего представления о военной службе. Тяжелее всего приходилось инородцам, которые плохо знали русский язык. Ко всем не выполняющим команды тут же подскакивали надзиратели и обучали их — кулаками и ключами по спине и лицу.

Вслед за этим начиналась маршировка. Нужно было ходить в ногу, по четыре человека в ряд, сдваивать ряды, поворачиваться кругом и т. п. Еще требовалось со всей силой ударять ногами о землю, вследствие чего в ненастную погоду каторжане всегда были забрызганы грязью с ног до головы.

У кого хоть что-то не получалось, того тут же били смертным боем. Идешь не в ногу, не соблюдаешь дистанцию и слишком близко подходишь к человеку, идущему спереди, ходишь недостаточно быстро, гремишь кандалами, попытался заговорить с другим заключенным или даже просто переглянулся с ним — за всё это полагались побои^159.

Богун-Калинин А. А. Воспоминания об Орловской каторге. С. 160; Поддубовский А. Каторжные работы и хозяйство Орловского централа. С. 176-180. А. Л. Поддубовский по партийной принадлежности был максималистом.

На тюремном дворе только и слышалось: «Раз, два, три, четыре!.. Левой, левой!.. Не отставать!.. Ногу держи!.. Сволочь!.. <...> Ты чего ногой болтаешь?.. Ходи как следует!.. Короче шаг!.. Прямей держи!.. Не налезай!.. <...> Кру-у-у гом <...> ммэрш!!»¹⁶⁰

Когда на прогулке присутствовал Анников, на узников обрушивались дополнительные издевательства. Помощник Мацевича мог внезапно приказать:

«— Бе-е-гом... Собака собаку догоняй!.. Собака собаке рав-няйсь! — и тогда всем приходилось бежать по кругу что есть силы».

А в другой раз он под аккомпанемент обычной команды «раз, два, три, четыре... левой... левой...» бил по очереди в лицо каждого, кто проходил мимо него^161.

Гулять полагалось 15 минут в день, но в действительности всё зависело от старшего надзирателя того или иного корпуса: он мог продлить прогулку до 25 минут или уменьшить до 5. Как ярко выразился Часовенный, «прогулочный круг превращался в настоящий ад», а сама прогулка «собственно была не для арестантов, а для потехи тюремщиков». Люди возвращались с гуляния усталыми и совершенно разбитыми физически и морально^162.

Тюремным священником был отец Иоанн (Рождественский). В письме к орловскому тюремному инспектору фон Кубе от 16 января 1910 г. Мацевич высоко оценил деятельность этого священнослужителя:

«...Арестанты начали охотно посещать церковь, где вели себя как истинные сыны церкви, со смирением и благоговением вслушивались в слова молитвы, подкрепляя себя крестным знамением и коленопреклонением».

Сообщая далее, что в 1909 г. «шесть арестантов иноверцев были присоединены к лону православной церкви», начальник делал следующие выводы:

«Отец Иоанн Рождественский своим трогательно-благоговейным служением в церкви и гуманно-отеческим отношением к заключенным как бы перерождает их. <...> Находясь под таким духовным воздействием, арестанты несут свое наказание безропотно, не проявляя при этом никаких видов неповиновения и непослушания...»¹⁶³

Во всём этом послании правдой было лишь то, что шесть иноверцев действительно в 1909 г. приняли православие. Всё остальное — судя по мемуарам всех без исключения каторжан — абсолютная ложь.

Начнем с личности священника. Его не любили и ругали даже больше, чем самого начальника. Ни один человек по собственной воле не побывал у отца Иоанна на исповеди. Разумеется, большинство узников были атеистами, но всё же имелись и верующие.

Священник, разумеется, знал обо всех проделках администрации. При этом, однако, он не только не пытался вразумлять тюремное начальство, но и никому из заключенных никогда ничем не помог. Умирающим после жестоких побоев он читал отходную молитву — и уходил. Причину смерти он, конечно же, прекрасно понимал^164.

О том, какими методами заставляли арестантов-иноверцев переходить в православие, сохранились некоторые свидетельства. При Мацевиче в тюрьме возникла «тройка», поставившая цель обратить их всех в православную веру. В нее входили помощник начальника И. И. Дурнев, уже упоминаемый старший надзиратель одиночного корпуса Загородный (тот самый, что был крупным специалистом по сваливанию узника на землю одним ударом и ломанию ребер) и сам отец Иоанн. А. В. Глик — еврей и анархист-коммунист — описывает, как пытались обратить его.

Сперва зашел Дурнев. Он заявил:

«Ты осужден на 20 лет, перейди в православную веру, и я буду ходатайствовать перед бароном фон Кубе, чтобы тебе сбавили срок с 20 лет до 5».

Глик возразил:

«Вы раньше докажите, что эта вера лучше, тогда может быть...»

Дурнев тут же отвесил каторжанину три оглушительных пощечины.

Вскоре пришел отец Иоанн. Он, в свою очередь, сказал:

«...В той вере, в которой ты находишься, ты не сможешь замолить до смерти своих грехов: это возможно сделать только в православной вере. Прими православие, и я буду ходатайствовать перед Св[ятейшим] Синодом, чтобы тебе сократили срок заключения с 20 до 5 лет».

Глик отказал и священнику.

Сразу после этого в камеру к Глику наведался Загородный. Он спросил:

«А почему ты не переходишь в православную веру?»

Глик ответил, что ему не сумели доказать ее преимуществ перед другими вероисповеданиями. Загородный воскликнул: «Ага, тебе не доказали!..» — и до потери сознания избил заключенного^165.

Далеко не все проявляли такую твердость, как Глик. Было несколько евреев, которые не выдержали давления. По наблюдениям Часовенного, «в православие переходили те, кто был труслив, слабохарактерен и вдобавок неверующий»^{166. Самыми стойкими оказались мусульмане: среди них не нашлось ни одного вероотступника.}

Мацевич в своих наставлениях часто цитировал Евангелие. Однако известен лишь один случай, когда начальник — в связи с Рождеством — облегчил участь трех посаженных в карцер. Эти трое — и среди них Гендлин — попали туда за отказ почистить старшему надзирателю шинель. Мацевич заглянул к ним и произнес:

«Две тысячи лет тому назад в этот день на земле явился Христос, заповедавший любить ближнего, как самого себя... Вы мне не ближние, и я вас не очень-то люблю... Но... марш, сволочи, по камерам»^167.

Все в централе, кроме евреев, должны были ходить с крестом на груди. Не подчинявшихся сживали со света побоями^{168. По свидетельству Глика, Козленков бил их в грудь молотком, приговаривая: «Теперь будешь помнить, что на этом месте ты должен носить крест»169.}

Два раза в день — утром (после поверки перед оправкой) и вечером (вслед за вечерней поверкой) — всем узникам без различия вероисповеданий полагалось громко, во весь голос распевать молитвы — чаще всего «Отче наш», иногда еще «Спаси, Господи, люди твоя». Не желавших петь жестоко колотили, и в конечном счете все подчинились этому требованию^170.

Еще одной формой насилия над совестью каторжан была обязанность ходить в церковь по воскресеньям, праздникам и т. н. царским дням (т. е. когда отмечались торжественные события из жизни императорской фамилии). Одно время надзиратели приходили в камеры и насильно выгоняли всех в храм. Потом это им надоело, и на богослужение стали вызывать по нарядам.

Это означало следующее. По камерам накануне церковной службы ходил отделенный и объявлял, сколько человек пойдет в церковь. А заключенные устанавливали между собой очередь, кто когда идет. Тяжелее всего было с иноверцами — они упорствовали и никак не хотели идти по наряду.

В храме приходилось исполнять все обряды, вставать на колени, креститься, молиться. Кто делал что-то не так, того тыкали в бок надзиратели. А по окончании службы, как правило, половину из присутствующих арестантов избивали — за разные упущения.

Тех, кто числился православным, заставляли также ходить к отцу Иоанну на исповедь и соблюдать посты. Неисполнение всего этого тоже приводило к кулачной расправе^171.

Как и следовало ожидать, результатом такой политики тюремной администрации явилось возникновение среди узников резкой враждебности к православию, церкви и священникам^172.

Все каторжане, сидевшие в общих камерах, обязаны были заниматься физическим трудом. Никому — больным, слабым, калекам — не делалось исключения. Работать полагалось в мастерских, которые, как мы уже писали, располагались в специальном корпусе или рядом с ним.

Мастерские были двух видов: казенные, т. е. находившиеся в собственности государства, и частные, принадлежавшие местным предпринимателям.

К казенным мастерским относились слесарная, кузнечная, столярная, токарная, ткацкая и пошивочная. Они обслуживали нужды самого централа и всего ГТУ. Так, в кузнечной мастерской производились кандалы и наручники — причем не только для Орла, но и для всех тюрем России. Получалось, что работавшие там ковали цепи для самих себя. А на столярном предприятии, в частности, делались гробы для умерших заключенных. В ткацкой мастерской изготавливались грубый холст и серое арестантское сукно. В пошивочной из этого материала шили белье, брюки, бушлаты, куртки и шапки для узников.

Частными мастерскими были — кроватная, обувная, паркетная, багетно-рамочная, мебельная, переплетная и хлопко-трепальная. Их продукция была ориентирована на внешний рынок.

Одно время также существовала мастерская по производству соломенных кульков (т. е. колпаков для бутылок), но из источников неясно, была ли она казенной или частной. В 1912 г. этим же ремеслом принудили заниматься и арестантов одиночных камер, причем прямо в помещении камеры.

Орловские предприниматели настолько облюбовали централ, что между ними даже возникала конкуренция за получение права на устройство мастерских. Что же их так привлекало? Судя по всему, дешевизна рабочей силы, полная гарантия от любых протестов и забастовок, отсутствие всякого надзора и контроля со стороны фабричной инспекции и санитарных служб.

Условия работы на тюремных предприятиях были ужасными. Рабочий день при Синайском начинался в 6 часов утра (а летом — зачастую и раньше), сразу же после оправки и завтрака. Часто каторжане не успевали даже съесть хлеб, а брать его с собой не разрешалось. Полуголодные, они трудились до 6 часов вечера (а в хлопко-трепальной мастерской — до 7-8 часов вечера), с перерывом часа на полтора на скудный обед, дававшийся в 12 часов.

Во всех мастерских узники должны были выполнять урок (т. е. норму выработки), в большинстве случаев непосильный. За его невыполнение следовали жестокие побои со стороны надзирателей^{173. Вообще на тюремных предприятиях избивали, по свидетельству Поддубовского, «по поводу и без повода, по подозрению и без всякого подозрения — .,для порядка“, как выражались надзиратели»174.}

Переплетной мастерской заведовал помощник начальника Александров, любивший собственноручно колотить арестантов. У него была своя, только ему свойственная форма издевательства. Когда избиваемый им заключенный спрашивал: «Ваше благородие, за что вы меня бьете?» — Александров, продолжая наносить удары, отвечал: «Разве я тебя бью? Ничего подобного»^175.

Социал-демократ (впоследствии — большевик) А. А. Богун, изготавливавший соломенные кульки, так вспоминал первый день своей работы: «Я должен был крутить руками пресс, который спрессовывает сделанные кульки в тюки. Нас было двое. Для того чтобы сжать пресс, требовалась физическая сила, а у нас ее у обоих не хватало. Но наблюдающему надзирателю до этого дела нет, и он несколько раз избил меня в течение дня. А уходя в камеру вечером с работ, я еще раз был избит за то, что, усталый до изнеможения, по пути в камеру спотыкался»^176.

Производство соломенных кульков в одиночках тоже было нелегким делом. Оно, по описанию Генкина, заключалось в следующем: «...Заранее заготовленную на особых станках солому надевают на деревянную бутылку и специальной иглой обшивают низ, середину и верхушку. Солома грязная, пыльная, каждый пучок приходится вертеть десятки раз и на десятки ладов. В результате пол, стены камеры <...> уши, нос, рот — полны перетертой соломенной пыли»^177.

Задаваемый урок постоянно увеличивался. Если каторжанин изготовлял в день 100 кульков, то на завтра ему приказывали сделать 110. Если ему удавалось справляться и с этой нормой, ее увеличивали до 120 и т. д. Естественно, заключенные не всегда осиливали постоянно увеличивающийся урок, и за это их избивали. Запыленность камеры после работы также служила предлогом для побоев^178.

Узникам платили очень мало. За трехмесячную работу по изготовлению кульков из соломы максималист А. Л. Поддубовский получил сразу всё жалование, и оно составило то ли 60, то ли 80 копеек — мемуарист точно не помнит. Старший кузнец зарабатывал всего лишь 45 копеек в месяц. Очень тяжелая и вредная работа в хлопко-трепальной мастерской оплачивалась совсем плохо — от 8 до 12 копеек в месяц^179.

Генкин пишет, что квалифицированный слесарь или столяр редко получал больше 50-60 копеек в месяц^{180. Согласно запискам Данцскеса, максимум, который можно было заработать в мастерских, составлял 40-60 копеек в месяц. Для сравнения — в других каторжных тюрьмах, по сведениям мемуариста, за подобный труд платили от 6 до 12 рублей в месяц181.}

Отдельно скажем о работах в хлопко-трепальной мастерской. Она открылась в 1909 г., и ее хозяином был некий Я. Граевский. Сначала он поставил в централ несколько хлопко-чесальных машин, тяжелый пресс и щипалку. Со временем число машин увеличилось до четырнадцати. Мастерская находилась не в самом корпусе, а около него на улице, под навесом.

Работать на хлопок (так называли это предприятие и арестанты, и надзиратели) чаще всего посылали за какие-нибудь провинности. Это звучало почти как смертный приговор. «Ты, сволочь, на хлопках у меня и издохнешь», — угрожал надзиратель^182.

Почему эта мастерская имела такую страшную репутацию?

Условия труда на хлопке были кошмарны. Несколько человек работали на прессе, а остальные вертели тяжелые машины, которые никогда не ремонтировались. Хлопок готовили из разных отбросов, содержащих волокно, пеньку и т. п. Среди них нередко попадались и дохлые кошки, крысы, мыши. На каждой машине полагалось выработать летом 12-13 пудов (200-210 кг) в день, а зимой — 8-9 пудов

(130-150 кг). Это было немыслимо для заключенных — изнуренных, еле держащихся на ногах от побоев и лишений.

Никакой техники безопасности и вентиляции не предусматривалось. Пыли было столько, что за три-четыре шага нельзя было разобрать человеческого лица. В первый же день у работника обычно повышалась температура, начинались рвота и головная боль. Потом наступало привыкание, но спустя 6-7 месяцев такой работы заключенный начинал харкать кровью. Кроме того, летом узники на хлопке задыхались от невыносимой жары, а зимой мерзли от холода. Как правило, по прошествии полутора-двух лет «хлопковый» каторжанин умирал от туберкулеза^183.

Ситуацию еще более усугублял надзиратель Ветров, который даже среди надзирателей Орловского централа выделялся особенной жестокостью, переходящей в какой-то садизм. Рыков так описывает его: «Маленького роста <...> недомерок, плюгавенький, с конопатым лицом, красными маленькими глазками, вечно бегающими взад и вперед <...> голос у него был пискливый, и выражение лица говорило, что этот человек способен в угоду начальству удавить отца, мать и даже своего ребенка»^184.

Ветров постоянно имел при себе специальную нагайку, где толстые веревки были сплетены с проволокой, а на конце имелся тугой узел. В летние месяцы, когда на заключенных была одета только рубашка, удары этого бича оставляли на теле кровавый след. А бил Ветров щедро — и за невыполнение нормы, и за всё что угодно: не снял шапки перед ним за 15 шагов, близко подошел к нему во время объяснения, не так отвечал, не так стоял, да и просто так, ни за что^185.

На «хлопковую» работу летом выгоняли и больных с высокой температурой. Естественно, они работали медленнее других. Ветров любил издеваться над ними:

«— А, ты, сволочь, не хочешь работать, так вот тебе, — с этими словами он ударяет по лицу или по спине своим бичом».

Летом Ветров всегда держал при себе ведро воды и носил его около машин, как бы дразня работников: «Вот водичка, знаю, что ты, собачья душа, хочешь пить, но я тебе не дам». Рыков вспоминает: «Я лично, задыхаясь от пыли и жары, как-то подошел к Ветрову и попросил глоток воды; вместо воды он меня ударил так сильно своим бичом, что у меня брызнула кровь из спины и плеча; я, изнуренный от жажды и боли, упал в обморок, а Ветров полосовал меня своим бичом за то, что я попросил у него глоток воды».

После избиения Рыкову всё же дали напиться, но потом оставили работать на машине до самого вечера^186.

В Орловском централе, как и во всех царских тюрьмах, существовал карцер. Однако и карцер тут был хуже, чем в других местах, а оснований для того, чтобы туда попасть, имелось чрезвычайно много.

Карцеры никогда не отапливались, даже зимой. Поэтому в них всегда было прохладно, а в зимний период совсем холодно. На полу был низенький деревянный помост, заменявший собой кровать. Матрац, подушка и одеяло, конечно же, отсутствовали. Около дверей стояла параша, часто надтреснутая и протекающая. В карцере бывало очень сыро, воздух тяжелый и промозглый, везде грязно, наплевано, загажено и намочено.

Как и во всех карцерах в российских каторжных тюрьмах, первые три дня узник был на хлебе и воде, а на четвертый день ему полагались горячая пища и прогулка. Горячую пищу, видимо, действительно давали — в свойственных централу объемах, а вот прогулок, вопреки правилам ГТУ, не было. Даже тем, кто попадал в карцер па максимально возможный в один прием срок — 30 дней, гулять не разрешали.

Разумеется, долгое и частое пребывание в таком карцере сильно разрушало здоровье каторжан и немало способствовало их большой смертности^187.

Вина посаженного в карцер заключенного указывалась в его штрафной ведомости. При этом проступок, зафиксированный в ней, далеко не всегда соответствовал действительности. Например, очень часто сажали за «грубое обращение» с надзирателем, «грубый и дерзкий ответ» ему, предъявление «незаконных требований в грубой и дерзкой форме»^{188. На самом деле всё это, как описывает Генкин на своем собственном примере, могло означать простое возражение надзирателю или спор с ним, а вовсе не настоящую грубость или дерзость189.}

Данцскес вспоминал: «Когда начальство заходило во двор, где работали хлопкобойщики, отделенный или дежурный надзиратель подавал свисток, по которому все арестанты должны мгновенно бросить работу, сорвать с головы шапку и замереть на месте. И кто не успевал проделать эту процедуру, тому грозил неизбежный карцер. Старший [надзиратель], заведующий мастерскими, часто подавал ложные свистки в виде .,репетиции“ и также часто сажал в карцер провинившихся»^190.

Гендлин с двумя узниками, как мы уже писали выше, попал в карцер за отказ почистить шинель старшему надзирателю^191.

В сборнике об Орловском централе и в записках Генкина приводятся прямо-таки удивительные формулировки штрафных ведомостей, обосновывающие отправку в карцер, например:

1) А. Ф. Сорокин: «...Наказан 10 сутками темного и светлого карцера за отказ принять от фельдшера лекарство»;

2) В. Батура: «...После вечерней поверки сидел на окне и свистел. Наказан семью сутками карцера»;

3) И. Бородаев: «...Читал книгу после вечернего звонка. Наказывается неделей карцера...»;

4) К. Кийман: «Приговаривается к двум неделям карцера за настойчивое, дерзкое и грубое заявление о том, что хлеб сырой»^192;

5) М. Н. Новиков: «Находясь в строю, умышленно кашлял, плевал и сморкался, что повторялось неоднократно» (5 суток карцера);

6) С. Н. Бейлин: «Симулировал из себя больного» (3 суток карцера), «лежал днем на тюфяке» (4 суток карцера), «выбросил остаток обеда в парашу» (7 суток карцера);

7) Ф. И. Пикин: «За ложное заявление о том, что ему дали испорченной воды для питья» (5 суток карцера), «за ложное заявление о своей болезни, настоятельные требования о вызове его к врачу и грубое обращение с последним» (7 суток карцера), «за то, что позволил себе смотреть в окно во время прогулки арестантов Гуменского и Фельдмана, которым хотел что-то передать знаками» (14 суток карцера)^193.

Отметим, что Новиков страдал туберкулезом, а Бейлин и Пикин заболели в тюрьме психически^{194. Этих троих, конечно же, надо было лечить, а не наказывать.}

Но как лечили больных в Орловском централе? Врач централа Б. М. Рыхлинский и оказываемая им медицинская помощь на редкость гармонировали со всем остальным режимом.

Согласно описанию Генкина, доктор отличался от орловских надзирателей только ухоженным внешним видом и тем, что никогда не дрался, а всего лишь топал на больных ногами и угрожал розгами^{195. Однако другие мемуаристы свидетельствуют, что топанье ногами и угрозы розгами были далеко не единственной формой оскорбления заключенных со стороны представителя самой гуманной в мире профессии.}

Данцскес заявляет, что летом 1911 г. Рыхлинский, обходя камеры и осматривая арестантов, на его, Данцскеса, глазах ударил узника — татарина, который не понял команды врача: «Поверни голову направо». Данцскес также сообщает, что с уст доктора ежеминутно срывались площадные ругательства и к тому же он лично колотил непослушных больных каторжан в лечебнице^196.

Насчет больницы Данцскес, возможно, ошибается, ибо Генкин и Часовенный в один голос утверждают — избивали там больных надзиратели, правда, на глазах врача, который никак не препятствовал этому. Били при этом за сущие мелочи, например, когда у больного не хватило сил встать на поверку или если он ходил по палате (раз болен, должен лежать). Исключением не были даже умирающие^197.

Возвращаемся к доктору. Свой опыт общения с ним зафиксировали многие заключенные. Так, Богун, у которого начался туберкулез, был отправлен на хлопок. Желая быть освобожденным от этой работы, он в сопровождении надзирателя пришел на прием к Рыхлинскому. Далее произошло следующее:

«— Я к вам, господин доктор, с прось... — но не договорил, так как доктор перебил меня, закричав:

— Да не господин доктор!

Я удивленно спросил:

— А как же?»

Стоявший рядом надзиратель, ударив арестанта, объяснил, что врача надо называть «ваше высокородие» пли «высокоблагородие» — как именно, Богун через полтора десятка лет не помнил.

Тогда ошеломленный узник произнес:

«Так разве вам, доктору, нужно это высокородие?»

Рыхлинский посмотрел на него зверем и сказал надзирателю:

«Посадить его в карцер!»

Богун получил семь суток карцера^198.

Галкин приводит некоторые высказывания доктора после жалоб больных. Первый из них посетовал, что принимает порошки, а ему «не легчает». Рыхлинский ответил: «И не будет, голубчик, легче — у нас тут не клиника, а каторга». Второй, избитый до такой степени, что его пришлось отправить в больницу, пожаловался врачу на избиения. Тот откликнулся: «Не мое дело <...> мое дело лечить; вот когда тебе проломят голову и приведут ко мне — я сделаю свое дело, и голову тебе мы перевяжем»^199.

Всех погибших от побоев доктор фиксировал как умерших от разных болезней — чаще всего туберкулеза^{200. Помощь им оказывалась далеко не всегда. Глик обратился к Рыхлинскому после жестокого избиения в карцере. В ответ он услышал:}

«Бродяга, отмерь сперва пять шагов и потом уже со мной разговаривай...»

Каторжанин попытался возразить:

« — Г[осподин] доктор, если я буду стоять на расстоянии 5 шагов, вы не сможете меня освидетельствовать...

— Не разговаривать! Если будешь разговаривать — выпорю!.. — последовал ответ доктора».

Освидетельствование на этом закончилось.

Неудивительно, что большинство заключенных избегало обращения к врачу.

Имелись в тюрьме и фельдшеры, оказывавшие медицинские услуги небольшой сложности. Но уровень их квалификации был чрезвычайно низок. Один из них ничего в медицине не понимал и от всех болезней прописывал касторку^{201. Другой — некий Валерианов — был жесток и груб. Впоследствии он даже сделал карьеру, став помощником начальника тюрьмы. На жалобу одного из арестантов, что его избили, бывший фельдшер как-то возразил: «Нет, у нас не бьют» — и тут же два раза ударил пожаловавшегося202.}

Попасть заболевшему узнику в больницу было крайне нелегко, ибо записавшийся к фельдшеру два-три раза на одной неделе подвергался избиению за то, что часто его тревожил^{203. Вообще и Рыхлинский с фельдшерами, и тюремное начальство просто помешались на том, что все больные — симулянты.}

Один раз Сергеев из-за приступа острого ревматизма просто физически не смог встать, когда в волчок заглянул Анников. Каторжанин объяснил помощнику, в чем дело, но тот ему не поверил:

«— Притворство, — крикнул он, — к фельдшеру!»

Пришедший фельдшер, конечно же, не нашел никакой болезни, и Сергеева как обманщика и нарушителя дисциплины зверски избили, надели на него смирительную рубашку и бросили в карцер’.

Симулянтами считали и тех, кто заболел психически. Прежде чем таких лиц брали в больницу, они пять-шесть месяцев находились в одиночке, подвергаясь всевозможным издевательствам. Часовенный вспоминал: «Надзиратели заставляли их <.... ползать на четвереньках по камере, есть какую-нибудь гадость вроде своих экскрементов, биться головой о стенку, кричать по-кошачьи или собачьи. Ставили больного к стене, брали его голову в руки, отводили ее от стены и с силой ударяли головой о кирпичную стену. Буйных больных за две недели забивали насмерть. <...> Психических больных было очень много; девять десятых из них умерли в Орле от побоев»^204.

Душевнобольной Бейлин за «симуляцию сумасшествия» был дважды наказан 25 ударами розог (январь-февраль 1912 г.). Еще 30 ударов он получил за плевок в лицо надзирателю (март 1914 г.). В конечном счете он умер в больнице от чахотки 4 апреля 1915 г.²⁰⁵

Другой сумасшедший — Пикин — за разного рода крики, слова «подлецы» и «палачи» в отношении надзирателей, брошенную в тюремщика парашу и повреждение его шашки — был выпорот трижды, получив в общей сложности 95 ударов розог (июль 1913 г., март-апрель 1914 г.)^{206. Официально признанный в апреле 1916 г. психически больным, он 31 мая 1916 г. скончался от туберкулеза207.}

Если фельдшер или доктор всё же убеждались, что заключенный заболел чахоткой, то его почти не лечили. Рыхлинский прописывал таким больным бесполезные порошки и даже не изолировал их от здоровых каторжан в общей камере. А между тем в каждой из общих камер насчитывалось не менее десяти больных активной формой туберкулеза. Единственное, чего добился врач, — это выделения войлока для их коек^206.

В лечебницу, как правило, шли умирать. Часовенный свидетельствует:

«Чахоточные, идя в больницу <...> раздавали своим товарищам вещи и говорили:

— Я чувствую, что больше не вернусь... умру. Не могу дышать... Прощайте, товарищи. — Обратно дороги не было, ибо болезнь зашла далеко, и помощь опоздала»^208.

Только в 1914 г., когда Рыхлинский уволился из централа и переехал в Петербург^{209, ситуация с больными в Орловском централе изменилась: заменивший его доктор Лесохин оказался гуманным и чутким человеком210.}

По закону арестанты имели право жаловаться на незаконные действия тюремных служащих, причем как начальству самого централа, так и вышестоящим чиновникам ГТУ при их посещении тюрьмы. В действительности же любая жалоба влекла за собой резкое ухудшение положения заключенного, новые избиения и муки.

Галкин со слов сидевших в Орле рассказывает следующий эпизод.

Политический каторжанин Н. А. Мон пожаловался Аннико-ву, что надзиратели присвоили переданную его родными продуктовую передачу. Анников в ответ на это ударил Мона со словами: «Своих начальников позоришь!» Вслед за этим на узника набросились надзиратели во главе с Козленковым и жестоко избили его в присутствии сокамерников. После этого еще долгое время тюремщики придирались к Мону и били его по малейшему поводу^211.

Эсер Б. М. Дьяконов, находившийся в Орле в 1908-1910 гг., говорит о двух похожих случаях.

Как-то раз в централ приехал сам начальник ГТУ С. С. Хрулёв. Когда он зашел в одну из общих камер, некий пожилой арестант обратился к нему с просьбой о снятии кандалов, ссылаясь на свою болезнь и на то, что уже закончился назначенный срок их ношения. Хрулёв в присутствии Мацевича и его помощников приказал расковать старика. Как только дверь за Хрулёвым закрылась, помощник начальника граф Сонгайло с несколькими надзирателями избил жалобщика, объявив: «До конца срока (каторги — Г. К.) раскован не будешь». Обещание Сонгайло было исполнено.

Тюремный инспектор Орловской губернии фон Кубе, обходя централ, посетил лечебницу. Там больной уголовный по фамилии Шевченко поднялся с койки и опустился перед инспектором на колени, сказав: «Ваше превосходительство, защитите, избивают

(в другом варианте записок Дьяконова — .,убивают“. — Г. К.)». Мацевич тут же, в присутствии Кубе, ударил Шевченко по лицу, а когда оба начальника вышли, несколько надзирателей дополнительно поколотили Шевченко^212.

Уже упоминавшийся Бейлин далеко не сразу заболел в Орле душевной болезнью. В 1911 г., будучи дежурным в общей камере, он был побит надзирателем за то, что на стене, по которой тот провел пальцем, имелась пыль. Бейлин стал протестовать, и его избили еще сильнее, повредив ребро. Заключенный обратился к Рыхлинскому, и доктор — что для него было совсем нехарактерно — оказал ему медицинскую помощь и даже поместил на время в больницу.

Встретив посетившего тюрьму инспектора Н. П. Сербинова, сменившего весной 1911 г. Кубе, Бейлин высказал свое недовольство рукоприкладством надзирателей по отношению к нему. Сербинов попросил врача вторично освидетельствовать каторжанина. Рыхлинский подтвердил факт травмы, но заявил, что она имеет давнее — дотюремное происхождение.

За клевету в отношении тюремщиков Бейлина выпороли розгами. Столь неожиданный результат жалобы так повлиял на его психику, что он почти сразу же сошел с ума, заболев манией преследования^213.

В начале 1912 г. в централ приезжал какой-то крупный чиновник ГТУ. В сопровождении Сербинова он обходил камеры. В одной из них арестант Тимонин, человек смелый и правдивый, пожаловался на побои. Чиновник промолчал, а Сербинов заверил Тимонина, что его больше бить не будут.

Как только начальство вышло, к Тимонину прибежал отделенный надзиратель Богомолов и произнес целую речь:

«...Ты что же это, жаловаться на меня вздумал?.. Ты, болван, думаешь, что всё, что я делаю, так это без ведома господина начальника... Ты думаешь, что отделенный здесь такой? — тут Богомолов поднял руку на аршин (около 70 см. — Г. К.) от пола. — Нет, сволочь, отделенный здесь во какой! — Тут он поднял руку вверх над своей головой. — Помни же»^214.

Через некоторое время Богомолов дважды по разным поводам придрался к Тимонину и в качестве наказания оба раза ударял его по лицу^215.

Иногда того или иного заключенного вызывали в коридор после избиений и спрашивали: «Тебя били?» Если он подтверждал, что били, его вновь избивали — до тех пор, пока он не отказывался от своих слов^216.

В июне 1909 г. в каком-то издании за подписью Дьяконова и еще одного каторжанина, переведенного к тому времени в другую тюрьму, появилась заметка с описанием порядков централа. По-видимому, этот документ передал на волю второй автор — тот, что уже покинул Орел. Дьяконов был вызван в контору тюрьмы. Кубе спросил арестанта, били ли его. Дьяконов подтвердил: избивали, и притом неоднократно.

Не обращая внимания на слова Дьяконова, инспектор протянул ему лист бумаги, где было заранее — от имени самого заключенного — написано, что его никогда не били. Кубе предложил Дьяконову подписать этот текст, а когда тот отказался, предостерегающе заметил: как бы каторжанин не пожалел о своем отказе...

Начиная со следующего утра в течение трех дней Дьяконова без всякого повода били за всё на свете — во время поверки, после нее, еще через пару часов и т. д. Избивали жестоко, зверски, бил сам Козленков, сбивая с ног и норовя попасть «в душу», т. е. в сердце. В конце концов Дьяконов не выдержал; опасаясь, что будет забит насмерть, он подписал всё, что от него хотели^217.

Бить, чтобы заставить человека подписать бумагу о том, что его не били, — таковы были нравы орловской преисподней!

Психика арестантов, которые побывали в Орле в 1908-1914 гг. — особенно при Мацевиче и Синайском, — была, как и следовало ожидать, до предела потрясена всем увиденным и пережитым. У большинства узников возникла ненависть к тюремному начальству: они клялись по выходе из централа отомстить ему за все унижения и оскорбления. А некоторые шли даже дальше. Галкин сообщает: «Многие, бывшие раньше резкими противниками террора, стали высказывать мысли, напоминавшие некоторые положения анархистов-безмотивцев: „Бей каждого, на ком светлые пуговицы“. Чувство обиды и раздражения переносилось на всё общество: „Чего, мол, церемониться с людьми, позволяющими совершаться таким вещам и умеющими лишь за чаем говорить красивые слова о братстве, равенстве и свободе“»^218.

Полуграмотный уголовный Азаров, пробывший в централе семь лет^{219, в письме к Генкину в 1915 или 1916 г. высказывал эти мысли в самой крайней форме: «Я до сего времени никого еще не грабил и не скуповал своих рук в чужой крови. А теперь буду даже жрать мясо человеческое. Вот до чего централ меня исправил. Я только для того живу и ожидаю конца срока, чтобы выйти на волю и задушить всех врагов. Я буду купать в чужой крови руки до тех пор, пока чья-нибудь железная и властная рука меня самого задушит. <...> Нужно стереть ихние законные правления и всех вырезать. <...> Не дам пощады никому, всех буду стирать, пока не лягу под пулею»220. Однако мечты о будущей мести слабо помогали переносить сегодняшние моральные и физические страдания. Многие не выдерживали и накладывали на себя руки.}

Точное количество арестантов централа, покончивших жизнь самоубийством, в имеющейся литературе не приводится. Однако из «Наряда переписки о происшествиях» архива Орловского губернского правления по тюремному ведомству за 1909 г. очевидно, что таковых было очень много, поскольку донесения о суициде или «покушениях» на него встречаются там через каждые два-три листа^221.

Причиной абсолютного большинства самоубийств были невыносимые условия существования, т. е. исключительное по своей жестокости моральное и физическое унижение личности заключенного.

Наиболее частыми суициды были с момента образования централа и по июль 1909 г. включительно. Почти все самоубийцы вешались. Делалось это приблизительно так, как мы описывали выше на примере Гендлина: каторжанин отвязывал веревку от брезента койки или изготавливал ее из чего-то другого (постельных принадлежностей, полотенца и т. п.), прикреплял ее к форточке, подставлял внизу парашу, надевал петлю на шею и ногами отталкивал подставку.

Надзиратели ночью постоянно ходили по тюремным коридорам и заглядывали в волчки камер. Однако вплоть до августа 1909 г. ключи от камер забирались на ночь в контору централа. Поэтому даже при быстрой реакции надзирателя спасти повесившегося удавалось далеко не всегда. А убрать из камер все предметы, с помощью которых мастерилась самодельная виселица, почему-то было невозможно.

После того как в одну неделю в июле 1909 г. повесилось около 15 человек, администрация стала принимать серьезные меры против суицидов. Бить продолжали, но чуть меньше, ключи по ночам оставались у надзирателей, и шансы сиять самоубийцу с петли живым существенно увеличились. Кроме того, для предотвращения самоубийств в общих камерах ввели в практику — еще до августа 1909 г. — беспощадные избиения всех каторжан той камеры, где кто-либо вешался.

К тому же спасенных самоубийц вслед за пребыванием в больнице чаще всего жестоко били — видимо, приравнивая суицид к нарушению дисциплины и попытке побега из централа. Некоторые из них вскоре умирали — уже от побоев^{222. Вероятно, полагалось, что желающие покончить с собой теперь задумаются, какова будет расплата, если это им не удастся.}

Брянского эсера С. А. Кудрявцева с самого начала невзлюбили тюремщики за принадлежность к ПСР и отсутствие креста. Его избивали много раз по самым разнообразным поводам. В конечном счете, когда вся камера, где он сидел, ушла в баню, он остался в пей и повесился. Арестанта сняли с петли без чувств, и помощник начальника Анников приводил его в сознание ударами резины с криком: «Врешь, сукин сын, встанешь!»

С большим трудом Кудрявцева откачали и поместили в больницу. Как только он пришел в себя, его перевели обратно в общую камеру и снова стали бить. Через несколько недель Кудрявцев умер^223.

Некий Яковенко в июне 1908 г. облил себя керосином из горящей лампы и поджог. Прибежавший Анников избивал его лежащего и обожженного. На третий день Яковенко скончался.

Уголовный Грабов — тот самый, о зверском избиении которого при приемке писал Уманский, — бросился с лестницы и разбился насмерть. Еще один заключенный, А. Розен, избиваемый нещадно, кинулся через перила третьего этажа на асфальтовый пол и переломал себе руки и ноги. Несмотря на такие травмы, его даже не расковали. Вслед за этим он впал в тихое помешательство и спустя год умер.

Некий Фадеев, чья психика была потрясена истошными воплями душевнобольного Пикина (о нем тоже упоминалось выше) и всей обстановкой тюрьмы, умудрился, сидя в одиночке, разбить оконное стекло и осколками порезал себе артерии обеих рук. Истекающего кровью, его отнесли в больницу, и через день он скончался^224.

По свидетельству Часовенного, «некоторые с разбегу разбивали череп о стенку или о батарею парового отопления»^225.

Исключительными обстоятельствами сопровождалось совершенное в ночь с 16 на 17 июля 1909 г. самоубийство каторжанина-латыша П. Судика^{226. Еще в Прибалтике при аресте он подвергся жестоким истязаниям — вплоть до членовредительства. В централе при приемке его избили чрезвычайно сильно227. А затем, уже в общей камере, над Судиком стал издеваться надзиратель по прозвищу Кривозадый. Щербаков-Урядов так описывает этот эпизод: «„Кривозадый“ <...> бил Судика Петра за то, что у него, Судика, такая злая морда, бил не торопясь, с расстановкой, выбирая места побольнее и не сильно напрягаясь „в работе“, так как после очень уставал. В заключение он ударил Судика ключом в шею около сонной артерии, отчего Судик опустился на скамейку как мертвый...»228}

Судик решил покончить с собой. Но он находился в общей камере, и в случае его суицида всех сокамерников должны были жестоко избить. Поэтому, согласно воспоминаниям бывших орловских узников — в записи Галкина, — произошла следующая сцена: «...Судик обращается к камере: „Товарищи, разрешите повеситься; сил моих нет, не могу больше терпеть“. Публика скрепя сердце согласилась. <...> Когда все улеглись спать, то закутали головы одеялами, чтобы заглушить собственные рыдания и не слышать последних бряцаний кандалов умирающего товарища»^229.

Видимо, последним самоубийством в Орле стала гибель брянского рабочего М. Н. Новикова 21 июня 1914 г.^{230 Туберкулезный больной231, он четыре раза отправлялся в карцер, а 5 июля 1913 г. получил тридцать ударов розгами за попытку «произвести беспорядки»232. Сведений о суицидах в более позднее время не имеется.}

В первые два с лишним года существования централа в нем не было никаких протестов — ни индивидуальных, ни групповых, ни активных, ни пассивных. Все арестанты прекрасно понимали, что любой активный и энергичный протест вызовет собственную мучительную смерть и поголовное жестокое избиение сокамерников или даже всех заключенных.

А устроить пассивный протест — скажем, массовую голодовку — нельзя было из-за невозможности сорганизоваться при всеобщей забитости и наличии стукачей в общих камерах^233.

И тем не менее 9 августа 1910 г. в начале четвертого часа дня в тюрьме случилось невиданное событие: прямо во время работ в хлопко-трепальной мастерской был убит ее заведующий старший надзиратель Ветров.

Что из себя представлял этот человек, уже рассказывалось выше. В описании его убийства и последовавшей затем расправы над узниками у разных авторов есть расхождения — вплоть даже до того, кто конкретно убил Ветрова. Мы постараемся дать картину происшедшего, исходя из сравнительного анализа всех имеющихся источников^234.

Участниками бунта в этот жаркий августовский день были только два человека — И. В. Ионов и И. Т. Богданов, причем оба были не политическими, а уголовными каторжанами. Не совсем понятно, готовили ли они свое выступление заранее или оно было спонтанной реакцией на избиение кого-то из них со стороны Ветрова.

Так или иначе, но вскоре после обеда Ионов ударил Ветрова топором, который как рабочий инструмент использовался на хлопке. Ветров пробежал несколько шагов, упал и умер. Кто-то из двоих мятежников забрал у него револьвер. Они призвали всех — и прежде всего «хлопкобойщиков» — к протесту, закричав, что так жить нельзя и надо убивать тюремщиков.

Началась пальба и драка. Один из надзирателей был ранен из револьвера, другого слегка задели топором. В борьбе использовался и лом, схваченный Ионовым в кузнечной мастерской. Однако, судя по всему, никто из арестантов не поддержал протестующих, и большинство попросту спряталось: одни — за тюками с хлопком, другие — за машинами, третьи - в своих мастерских.

Во двор вбежали все свободные от дежурства надзиратели, а также солдаты, несшие караул. Руководил подавлением неудавшегося мятежа помощник начальника Семашко-Солодовников. Он приказал надзирателям открыть огонь на поражение. Ионов и Богданов были тут же убиты.

Кроме того, Козленков застрелил первого же попавшегося ему на глаза заключенного — им оказался В. Н. Ляшков — и, уже совершенно осознанно, смертельно ранил двумя выстрелами в живот еще одного — Н. Л. Юдина, к которому имел личную неприязнь. Последней жертвой стрельбы — но не Козленкова, а кого-то другого из надзирателей — стал каторжанин Т. С. Глуховатый, наряду с Юдиным умерший от ран в ночь с 9 на 10 августа. Легко раненных узников насчитывалось 11 человек.

Всем успевшим спрятаться приказали вылезти из укрытия и построиться в две шеренги. После этого их пропустили сквозь строй надзирателей, жестоко избивавших их всем, чем только можно, — рукояткой револьвера или его прикладом, шашками, кулаками. Некоторых свалили на землю и топтали ногами.

На следующий день 19 заключенных, на горячую руку признанных зачинщиками, были выпороты на дворе — они получили по 50 ударов розгами. Все остальные «хлопкобойщики» вновь подверглись жесточайшему избиению. Те из них, с кого ранее сняли ножные кандалы, были снова закованы на целый год^235.

Однако и этого тюремной администрации показалось мало. В рапорте Мацевича на имя Кубе и донесении орловского губернатора С. С. Андреевского в ГТУ — составленном, разумеется, иа основании вышеназванного рапорта — развивалась версия, что доблестные орловские тюремщики предотвратили массовый побег каторжан, а все узники, которые были убиты или выпороты, участвовали в протесте^236.

Началось следствие в отношении 13 человек, обвиненных в попытке бегства из тюрьмы и «совершении убийства и ранений тюремных надзирателей», что грозило обвиняемым смертной казнью или, в лучшем случае, новыми большими сроками каторги^237.

Все эти обвинения выглядели настолько сомнительными, что даже помощник начальника ГТУ Бёттихер 23 августа написал об этом Андреевскому, заявив — может быть, «следовало бы признать, что возмущение арестантов не было преднамеренным и лишь вспышкой по случайному поводу». Бёттихер также воспроизвел мнение газет, что беспорядки спровоцировало рукоприкладство Ветрова^235.

Тем не менее губернатор продолжал настаивать на прежней версии, утверждая 16 сентября в своем отношении в ГТУ: 1) следствием установлено, что Ветров не только никого не бил, но и не кричал на работающих; 2) мятежники пытались взломать ворота и заготовили лестницы, с помощью которых они хотели перелезть через ограду, а потом сумели их уничтожить (?! — Г. К.); 3) массовое участие заключенных в протесте подтверждается показаниями надзирателей^238.

У нас нет ни малейших сомнений, что в данном случае лгали администрация тюрьмы и губернское начальство, а не те каторжане, которые рассказали в своих записках о событиях 9 августа 1910 г. Если бы намерение бежать и массовость протеста действительно имели место, мемуаристы не стали бы этого скрывать после марта 1917 г.

Кроме того, сам Московский военно-окружной суд, рассмотревший данное дело на своей выездной сессии в Орле 18-21 января 1911 г., оправдал всех обвиняемых, хотя и признал факт нападения на тюремщиков^{239. Если такой судебный орган в то время — при премьер-министре Столыпине — вынес подобное решение, значит, обвинение было совсем уж шито белыми нитками и у обвиняющей стороны не имелось мало-мальски объективных доказательств.}

О следствии и процессе скажем несколько слов.

Свидетели подбирались из числа надзирателей, доносчиков, уголовных из цыган и некоторых других узников. По словам Гендлина, применительно к арестантам это делалось так: «...Лицо, намеченное в свидетели, забиралось в карцер или в одиночку, избивалось там предварительно до полусмерти; когда же оно соглашалось дать требуемое показание, его вели на допрос к следователю».

Суд заседал прямо в конторе тюрьмы. Все тринадцать подсудимых говорили на процессе об ужасах, творящихся в централе. В частности, согласно воспоминаниям Гендлина, произошло следующее: «Обвиняемые разделись на суде нагими и показали судьям незажившие язвы от ударов ключами, нагайками и шашками. Дрогнуло сердце даже у военных судей... Председатель не мог продолжать заседание и прервал его... Затем развернулась картина фабрикации свидетелей и подбрасывания к мастерским железных полос, с которыми якобы арестанты бросились на надзирателей (на самом деле была только одна железка, схваченная Ионовым. — Г. К.). <...> Обвиняемые превратились в обвинителей, и даже суд, созванный в застенке, не мог скрыть это»^240.

Оправдательный приговор вызвал ликование заключенных. Администрация централа, ошеломленная таким исходом процесса, выглядела растерянно. Все каторжане ждали не просто замены начальства, но и того, что Мацевича, Кубе и всех их подчиненных предадут суду^241.

Пожалуй, если бы всё это дело развернулось не в начале 1911 г., а по меньшей мере на два-три года позже, когда тюремные порядки стали смягчаться, орловские тюремщики хотя и не попали бы под суд, но были бы смещены на незначительные должности или совсем уволены из ГТУ. Однако при Столыпине и явно потакавшем его курсу начальнике ГТУ Хрулёве и речи не могло быть о смягчении тюремного режима и каком-либо наказании для орловских избивателей и садистов.

Хрулёв пошел лишь на бюрократические перестановки для снятия напряжения. В конце марта — начале апреля 1911 г. почти всё орловское тюремное начальство получило новые назначения. Кубе стал тюремным инспектором Забайкальской области, Маце-вич — начальником Полтавского исправительного арестантского отделения, Анников — заведующим участком строящейся Амурской железной дороги, Сонгайло и Дурнев — соответственно начальниками Брест-Литовской и Елецкой тюрем. Несколько позже перевелись в другие тюрьмы и такие надзиратели, как Козленков, Загородный и Коцуруба.

Как можно увидеть, один только Мацевич занял более низкую по сравнению с прежней должность. Все остальные тюремные чиновники ушли из Орла с повышением.

Новым начальником Орловского централа был назначен М. П. Синайский, до того руководивший Владимирским централом^242.

Замена начальства породила надежду на улучшение режима. И тут инициативу проявил 34-летний Н. С. Симоненко.

Бывший матрос Черноморского флота, приговоренный за активное участие в Севастопольском вооруженном восстании матросов, солдат и рабочих 11-16 ноября 1905 г. к бессрочной каторге, Симоненко был доставлен в Орел из Шлиссельбургской крепости в 1909 г. Он имел репутацию стойкого и непримиримого революционера с чрезвычайно развитым чувством собственного достоинства, и именно поэтому его и послали «на исправление» в централ.

Наверное, было в облике Симоненко что-то говорящее о том, что согнуть его нельзя, а можно лишь убить. Иначе сложно объяснить, почему этот матрос был чуть ли не единственным арестантом, которого при Мацевиче даже пальцем не тронули, хотя вначале и грозились выпороть. Более того, один раз сам начальник, решив, что у Симоненко болезненный вид, предписал перевести его на лечение в больницу, что обычно делалось только по отношению к умирающим. По-видимому, Мацевич боялся потери репутации в том случае, если хотя бы один узник не подчинится давлению^243.

То, что произошло с Симоненко в апреле 1911 г. и позже, наиболее подробно рассказывает Генкин^{244. Его повествование лишь слегка дополняет сведения других авторов245.}

Симоненко решил запустить пробный шар и проверить, будут ли изменены тюремные порядки. Сначала он на прогулке громко заговорил с товарищем. Загородный, еще работавший в тюрьме, приказал ему замолчать, но матрос не послушался. Наказания не последовало.

На следующий день Симоненко, страдавший хроническим гастритом, не захотел принять сырой и плохо испеченный хлеб. Он попросил вызвать к нему начальника. Но вместо Синайского пришел один из помощников и разразился грубой бранью. Матрос, поначалу сдерживавшийся, в конечном счете не выдержал и тоже ответил ему в резком тоне.

После этого Симоненко не разрешили гулять с другими бессрочными. Тогда, выйдя на прогулку, он отказался маршировать под команду и ходить по кругу. Когда отделенный надзиратель велел ему немедленно уйти в камеру, каторжанин возразил:

«Мне полагается гулять 15 минут. <...> Отгуляю их и сам уйду».

В результате Симоненко создал ситуацию, при которой у администрации не было иного выхода, как либо жестоко наказать бунтаря, либо пойти на уступки ему и, следовательно, всем заключенным. Синайский выбрал первый вариант.

Матроса вызвали в баню, где уже находились начальник со всеми своими помощники и куча надзирателей. Синайский произнес:

«За дерзкое обращение с помощниками и за отказ подчиняться требованию отделенного ты получишь сто розог. Если же сейчас в присутствии всех ты дашь мне честное слово, что впредь будешь всему подчиняться, то я тебя прощаю».

Симоненко ответил:

«Это неправда, будто я говорил дерзости помощнику <...> Наоборот, он первый начал говорить грубости. Что же касается подчинения, то я согласен подчиниться, поскольку это не будет унизительно для моего человеческого достоинства».

Начальник рассвирепел:

«Ага... Ты вот как!... Ты вспомнил про человеческое достоинство <...> Снимай штаны!..»

Матрос откликнулся:

«Это дело рук палачей...»

По приказанию Синайского несколько надзирателей набросились на узника, раздели, схватили за голову и за ноги и стали пороть розгами. До шестидесятого удара Симоненко еще смог досчитать, а затем потерял сознание^246.

Такого унижения этот гордый человек вынести не мог. От нервного потрясения у него отнялись рука, нога и язык. Речь к нему вернулась через месяц, но с парализованной рукой и ногой он остался навсегда.

Придя в себя, матрос объявил бойкот всем тюремным правилам и даже не желал принимать лекарства. В больнице он объявил голодовку. Его перенесли в одиночку, где к нему приставили специального арестанта, ухаживавшего за ним. Симоненко прекратил голодать, ио круглые сутки лежал на койке, будучи неспособным двигаться.

Старший надзиратель одиночного корпуса Колафута нарочно сажал к нему для ухаживания либо инородцев, не знавших русский язык, либо готовых глумиться над парализованным каторжанином прислужников начальства из числа заключенных.

В июле 1913 г., уже при следующем начальнике централа — Колченко, матрос решил поставить точку в своей жизни. Он без всякого повода начал голодовку. Сперва на нее не обратили внимания, а потом, когда поняли, что дело серьезно, перевели в больницу и принялись кормить насильно. Симоненко сопротивлялся этому как мог. И ему всё же удалось заморить себя голодом^247.

Так закончилось второе — после убийства Ветрова — выступление против орловских порядков. Синайский нисколько не изменил тюремный режим, лишь перенеся избиения при приемке из двора и бани в одиночные камеры. Напротив, он расширил применение порки и чаще отправлял заключенных в карцер^248.

Еще одним протестом в централе стала голодовка группы каторжан в 1911 г. По всей видимости, это было уже при Синайском. Голодающие выступали против избиений.

Единственным источником об этом деле являются записки Часовенного^{249. Он ярко описывает изменения в состоянии человека, проводящего сухую голодовку, т. е. отказывающегося не только от пищи, но и от воды.}

Первый день дается легко — слишком много злобы кипит в душе. Второй и третий день уже сказываются на самочувствии: тошнит, сосет под ложечкой, кружится голова, слабеют ноги, наступает апатия. Суп, стоящий на столе, кажется чрезвычайно вкусным и манит к себе с волшебной силой. Хлеб воспринимается как настоящее печенье. Пить не очень хочется.

На четвертый и последующий дни уменьшается желание есть, но вода притягивает к себе невероятно. Голодающий думает:

«Какая прелесть вода... <...> Хорошо бы глоточек... хотя бы несколько капель на язык... <...> Хорошо бы хоть капельку...»

Первые четыре дня никто из администрации даже не приходил к голодающим. А надзиратели ехидничали над бунтарями, говоря:

«Ты что думаешь? Изменится режим от того, что ты не лопаешь? <...> Хлеба больше останется, вот ты какой вред приносишь начальству...»

Мучительную боль причиняли судороги в желудке. На девятый день протеста у одного арестанта во время утренней поверки свело руки и ноги и возникли проблемы с дыханием. Помощник начальника Батурин сначала наорал на него: «Почему не встал на поверку? Брось притворяться...»^{250 Однако затем всё же поверил, что узнику плохо, и приказал подать ему воды. Заключенный зажал рот и воды не принял. Тогда Батурин велел лить воду на грудь и лицо каторжанина. Капля воды, смочившая губы, прекратила судороги.}

В тот же день перед обедом в камеру пришел Рыхлинский и заявил помощнику: «Нужно перевести в больницу <...> придется прибегнуть к искусственному питанию».

Этим, судя по всему, протест и закончился. На требования голодающих начальство никак не отреагировало^251.

Новое выступление арестантов против орловского режима случилось в конце июля — начале августа 1912 г. 20 июля в Орел прибыла группа узников Шлиссельбургской крепости, отправленных в централ решением ГТУ «на исправление» за участие в подаче коллективной жалобы. В тот же вечер и ночь все они, как и полагалось в этой тюрьме, были зверски избиты в своих одиночных камерах.

«Шлиссельбуржцы» настаивали на вежливом обращении и отказывались отвечать на «ты». Многие пытались оказать физическое сопротивление и в самых резких выражениях высказывались о происходящем. Администрация, разумеется, усмотрела в этом бунт, грубость и дерзость. Некоторые из новоприбывших были тут же отправлены в карцер или переведены на карцерное положение в своих одиночках.

Вот как один из них, социал-демократ (впоследствии большевик) И. И. Иоиов в письме, которое он уже по выходе из централа — в сентябре 1912 г. — передал на волю, описывает эти события:

«Ворвалась ватага надзирателей, все помощники, и в одно мгновение одним ударом я был сшиблен с ног. И эти дикие пятипудовые звери стали творить надо мной нечто неописуемое: топтали ногами, били головой об пол, швыряли из угла в угол и затем, натешившись, повернули спиной кверху и начали связывать новыми веревками, сначала туго связали руки, загнув их назад, потом ноги так же туго, потом притянули ноги к рукам веревкой и в таком изогнутом положении подняли на высоту человеческого роста и швырнули об пол. Я ударился головой и потерял сознание»^252.

Ионов продолжает:

«Очевидно, я очнулся скоро <...> Некоторое время я ничего не чувствовал, потом руки и ноги стали наливаться кровью и как бы коченеть. Стали сильно болеть плечи, и я застонал от невыносимой боли. Повернуться я не мог. Лицо мое уткнулось в лужу крови. Меня томила жажда, и я стал стонать еще сильнее».

Через три часа руки Ионова развязали и надели на него смирительную рубашку. Ноги остались в том же положении. И лишь в полдень на следующий день его освободили от веревок и смирительной рубашки. При этом каждый визит к нему в одиночку сопровождался побоями и самой грубой бранью^253.

Часть «шлиссельбуржцев» объявила голодовку — правда, обычную, а не сухую, — но прекратила ее, когда тюрьму посетил прокурор Орловского окружного суда, посуливший, что истязания прекратятся. Однако четверо самых упорных — эсер И. Я. Коротков, анархист В. Я. Шмидт и меньшевики Б. П. Жадановский и К. Я. Лукс — продолжили голодать. Их перевели в тюремную больницу и применили искусственное питание, делая довольно болезненные клизмы. На семнадцатый день голодовки «шлиссельбуржцам» был обещан перевод из Орла в другие тюрьмы, и все четверо бунтарей начали принимать пищу. Семеро из четырнадцати «шлиссельбуржцев», в том числе Ионов, действительно были 29 августа вывезены из Орловского централа.

Таким образом, голодовка непримиримой четверки лишь частично была успешной, ибо половина «шлиссельбуржцев» осталась в централе. Почти все они были активными бунтарями, и долгое время подвергались различным наказаниям. Особенно бескомпромиссным был Коротков, ставший прямо-таки кошмаром для Синайского и его преемников^254.

Однако события июля-августа 1912 г., помимо непосредственных результатов, имели и долгосрочные последствия. Двое из покинувших Орел «шлиссельбуржцев» — Ионов и социал-демократ (впоследствии большевик) Н. Н. Билибин, — оказавшись в тюрьмах с более мягким режимом, передали на волю письма с описанием того, что они пережили и увидели в централе^{255. Осенью 1912 г. сведения о происшедшем проникли в газеты. Посыпались обвинения орловских тюремщиков в жестокости256. И власть наконец пошла на определенные меры по смягчению порядков в Орле.}

В один прекрасный день 1912 г. повальные избиения заключенных в централе — «словно по мановению чародея» (выражение Данцскеса) — прекратились. Никто не понимал, в чем причина такой перемены. Данцскес говорит, что это произошло в июле^{257. Однако, по-видимому, мемуарист ошибается, поскольку Билибин и в сентябрьском письме 1912 г.258, и в воспоминаниях 1920-х гг.259 свидетельствует: вплоть до его выезда из Орла 29 августа он всё время слышал громкие звуки пощечин, отчаянные крики и стоны избиваемых.}

Скорее всего, прекращение массовых побоев было связано с шумихой, вызванной газетными публикациями, воспроизводящими письма Ионова и Билибина. В таком случае это произошло никак не раньше сентября-октября 1912 г.

Сложно себе представить, чтобы инициатором изменений выступил Синайский, при котором полтора года жестоко избивали каторжан по поводу и без повода. Более чем вероятно, что указание о недопустимости рукоприкладства пришло сверху, от самого Хрулёва.

С. 157-159; Гернет М. Н. История царской тюрьмы. Т. 5. С. 285-290;

Чураев. Воспоминания бывшего матроса царского флота. С. 165.

Было бы до чрезвычайности наивно полагать, что оба начальника ГТУ, при которых централ возник и приобрел свою печальную известность — П. Г. Курлов (конец октября 1907 г. — январь 1909 г.) и Хрулёв (январь 1909 г. — 28 марта 1913 г.), — не имели понятия, что там происходит. Отправляя в Орел «на исправление» арестантов из других тюрем, руководство ГТУ, конечно же, прекрасно понимало, на какие муки оно обрекает этих людей. Тем более что Хрулёв посещал тюрьму и лично слышал жалобы узников на местные порядки^260.

Кроме того, процесс в Орле над обвиняемыми в попытке массового побега из централа имел немалый резонанс, и если Хрулёву были неизвестны какие-либо детали орловского режима, то после суда он уж точно знал все подробности. Однако, как мы уже писали, никто из виновных в избиениях не понес никакого наказания и, кроме Мацевича, даже не был понижен в должности. Новый начальник, Синайский, продолжал так же истязать заключенных, как и Мацевич, т. е. директив от главы ГТУ смягчить тюремные нравы к нему не поступало.

А вот осенью 1912 г., когда скандал из-за избиения «шлиссельбуржцев» был гораздо меньше, чем в связи с процессом о выдуманном побеге, Хрулёв пошел-таки на уступки общественному мнению, и притом весьма существенные.

В чем же тут было дело? Ведь маловероятно, чтобы этот по меньшей мере равнодушный к добру и злу человек внезапно сделался отзывчивым и милосердным. Да и его непосредственный начальник — министр юстиции И. Г. Щегловитов — по-прежнему оставался на своем посту и тоже вряд ли неожиданно проникся жалостью к несчастным каторжанам.

К осени 1912 г. по сравнению с началом 1911 г. изменилось лишь одно: не было уже — ни во власти, ни вообще на земле — Столыпина. И именно с этим мы связываем уступчивость Хрулёва и стоящего за ним Щегловитова. Исчез главный вдохновитель всего злого, жестокого и бесчеловечного на русской земле, и чиновники, как и принято по негласным бюрократическим канонам, тоже начали менять свою линию. Теперь к общественному мнению уже можно было прислушаться и хотя бы сгладить самые острые углы.

25 января 1913 г. 64 депутата Государственной Думы (трудовики и социал-демократы) сделали заявление по поводу незаконных действий администрации Орловской и других каторжных тюрем в отношении заключенных, которое оканчивалось запросом в адрес министров юстиции и внутренних дел. В частности, в этом заявлении цитировалось письмо Билибина с описанием избиения «шлиссельбуржцев»^261.

Хотя 30 января после думских прений запрос к министрам был признан «неспешным»^{262, ГТУ прислало в централ некоего чиновника для выяснения дела. Он, разумеется, не нашел подтверждений того, что в тюрьме бывали истязания, но сам факт обсуждения ситуации в Думе подействовал на узников чрезвычайно ободряюще.}

Решено было прибегнуть к голодовке, чтобы добиться более существенных перемен. Одним из ее организаторов выступил Фельдман. С помощью разных ухищрений — в основном через записки, оставляемые в бане, — несколько десятков каторжан договорились начать голодать с 30 апреля. Они собирались выдвинуть следующие требования:

1) полная отмена избиений и возбуждение судебного преследования против всех повинных в них;

2) прекращение порки;

3) упразднение казарменных порядков (хождение на прогулке под команду «раз... два... три... четыре», ответы на вопросы «так точно» и т. п.);

4) вежливое обращение;

5) разбор проступков, ведущих за собой карцер, лично начальником;

6) улучшение питания;

7) лечение чахоточных, т. е. чтобы они могли днем ложиться на койку и имели право на больничную пищу, увеличенные прогулки, освобождение от вредных работ;

8) увеличение заработка;

9) отмена работ в хлопко-трепальной мастерской.

По нашему мнению, всё, что протестующие предлагали ввести в тюремную практику, не только соответствовало передовым гуманитарным ценностям, ио и находилось в рамках тюремного законодательства тогдашней России.

Жизнь внесла свои коррективы в намеченные планы. Пошли слухи об уходе Синайского, и решено было отменить голодовку, дабы прежде посмотреть, что изменится. В середине марта 1913 г. Синайский был действительно переведен из централа на должность начальника Бутырской тюрьмы в Москве, т. е., как это не раз бывало при Хрулёве с проштрафившимися чиновниками, с повышением^{263. А 28 марта, на радость всех заключенных российских тюрем, в Петербурге скоропостижно скончался сам глава ГТУ.}

В воздухе действительно повеяло переменами. В мае 1913 г. новым начальником ГТУ стал томский губернатор П. К. Гран^{264. У него была репутация сторонника смягчения тюремных порядков265. Хотя это и не выразилось в каких-то решительных действиях, но, во всяком случае, жестокосердие и изуверство при нем не поощрялись, и это одно уже имело положительное значение.}

А начальником Орловского централа с середины марта 1913 г. по декабрь 1914 г. был Колченко — типичная фигура переходного периода, человек, совмещавший в себе здравый смысл и легкий либерализм со вспышками жестокости, мелочной мстительности и злости.

Заняв свой пост, Колченко почти сразу же отменил правила, дикость и нелепость которых бросались в глаза, — хождение на прогулке под команду, вставание при заглядывании надзирателя в волчок, обязательное приветствие «Здравия желаю!» при виде простых или отделенных надзирателей (оставлено только для высшей администрации и старших надзирателей корпусов). Был также существенно упрощен порядок получения арестантами письменных принадлежностей. На Пасху Колченко накормил каторжан превосходным обедом. Он также попытался примириться с самым непримиримым орловским бунтарем — Коротковым, освободив его из карцера, куда его посадил Синайский. Новый начальник пообещал сделать всё возможное для улучшения положения Короткова, разрешил ему вызывать его, Колченко, в любое время, попросив лишь об одном — не возбуждать других заключенных ко всякого рода эксцессам и выступлениям.

Однако Колченко не отличался последовательностью. После Пасхи питание резко ухудшилось, было запрещено, даже чахоточным, выписывать молоко на собственные средства, узников часто лишали принятой скидки со срока ношения кандалов, надзиратели по-прежнему грубили, наконец, в карцер сажали по малейшему поводу и без повода.

Заключенные всё же надеялись на «реформы сверху» и не собирались устраивать голодовку. Но по какой-то случайности три бессрочных арестанта не узнали о ее отмене. Они, как и предполагалось, начали голодать 30 апреля. Об этом проведал Коротков — натура сама по себе чрезвычайно бурная, протестная, с сильным чувством товарищеской солидарности. Решив поддержать мятежную тройку, он 2 мая, возвращаясь с утренней оправки, громко крикнул на весь корпус, что объявляет голодовку и призывает всех присоединиться к ней.

Взбешенный Колченко приказал выпороть Короткова, и тот получил то ли тридцать, то ли сорок ударов розгами. По сути, Коротков сыграл при Колченко ту же роль, какую в начале правления Синайского взял на себя Симоненко, только новый бунтарь был крепче нервами и гораздо сильнее физически.

В течение нескольких дней к голодовке примкнуло 50-60 человек, среди которых из числа ранее упомянутых лиц были Фельдман, Гуменский, Поддубовский, Новиков, Жадаиовский, Лукс, Шмидт и даже еще живой, хотя и уже неподвижный Симоненко. Начавшись спонтанно, протест был не очень хорошо организован: одни голодали «всухую», без воды, другие — с водой. Требования голодающих были примерно теми же, какие планировались до прихода Колченко.

Через несколько дней начальник пришел к голодающим «политикам» в одиночном корпусе и обещал удовлетворить все их пожелания. Голодовка прекратилась.

Однако несколько каторжан из числа простых рабочих и крестьян, которые пристали к голодовке в последний день и голодали в общем корпусе, не стали ее прекращать. Тогда Колченко перевел их в одиночки и приказал кормить насильно. Шесть заключенных, которые сопротивлялись этому, были выпороты розгами зато, что якобы набросились на надзирателей.

Свои обещания голодающим Колченко большей частью не выполнил, лишь удлинив время прогулки. Попытка организовать в марте 1914 г. новую массовую голодовку не увенчалась успехом^266.

Избиения при Колченко бывали неоднократно, розги и особенно карцер применялись достаточно широко.

Мы уже писали о жестоких наказаниях психически больных Бейлина и Пикина и туберкулезника Новикова. Большинство этих наказаний произошло именно при Колченко.

Бывший участник севастопольского восстания в ноябре 1905 г. и беспартийный экспроприатор Б. Я. Мельников был одним из голодающих в первой декаде мая 1913 г.^{267 В те дни за неподчинение правилам и «грубый и дерзкий ответ» надзирателю он впервые попал в карцер268. Тогда же из-за слабости Мельников не смог встать на утреннюю поверку, и за это его побили, хотя и не слишком сильно269.}

В начале июля 1913 г. Мельникова снова посадили в карцер — с той же формулировкой, что и в мае^{270. В действительности, согласно запискам Генкина, дело было в том, что, когда надзиратель заглянул в камеру, Мельников сидел и разговаривал с другим арестантом271. 5 июля272 в карцере Мельников стал, по свидетельству Генкина, кричать:}

«Товарищи!.. Помните, за что меня во время той голодовки избили? Так довольно же терпеть!.. Нас здесь замучают! В могилу загонят!.. Не надо молчать! Товарищи, протестуйте против нахальства [и] произвола!»

Голос у Мельникова был громкий, говорил он плавно и складно. Прибежавший помощник начальника обругал узника матерной бранью. Он не остался в долгу и ответил тем же. Тогда несколько надзирателей с остервенением бросились на каторжанина и жестоко его избили^273.

Стоны и крики Мельникова спровоцировали протест во всём одиночном корпусе. В течение 15 минут множество заключенных барабанили в двери — кто кулаком, кто замком от наручников, кто медным кувшином. Камеры тех, кто протестовал, надзиратели тут же помечали крестом.

На Мельникова надели смирительную рубашку^{274, и за крики и ругань в адрес помощника надзирателя он получил сорок ударов розгами275. Шесть арестантов, поддержавших бунт Мельникова, были также выпороты, в том числе и Новиков. То ли 30, то ли даже 50 человек попали в карцер на срок от 10 до 20 суток. Кроме того, тех из них, кто был раскован, снова на целый год заковали в ножные кандалы276.}

Мельников и в дальнейшем демонстративно нарушал орловские правила: надевал шапку и садился в присутствии надзирателей, величал начальника и его помощников не «ваше высокоблагородие», а «господин начальник» или «господин помощник». За это его при Колченко еще один раз били, а в ноябре 1914 г. вновь посадили в карцер — на 30 суток.

Даже при следующем — с конца декабря 1914 или начала января 1915 г. — начальнике Н. А. Пугавко, когда режим, о чем еще будет речь впереди, существенно смягчился и не только исчезли розги и избиения, но и карцер применялся крайне редко, Мельников умудрялся еще два раза в него попадать (февраль-март 1915 г.). В конечном счете Пугавко надоело с ним возиться, и в июне 1915 г. Мельникова отправили из Орла в Ярославский каторжный централ'^274.

24 августа 1913 г. произошла трагедия на конной молотилке, установленной во дворе тюрьмы. Надзиратель Корнеев сильно ударил каторжанина Лопухова, подававшего снопы в отверстие молотилки. Узник упал на машину, и барабан захватил его руку. Прежде чем успели остановить молотилку, Лопухов сильно поранился. В тот же день он умер^277.

Непримиримый бунтарь Коротков с мая 1913 г. по декабрь 1914 г. — т. е. почти всё то время, когда Колченко был начальником, — подвергался разным наказаниям. Он неоднократно сидел в карцере^{278. Пару раз его жестоко избивали и пороли.}

1 марта 1914 г. Коротков вновь призвал заключенных к голодовке. Колченко в тот момент отсутствовал, и по приказу его старшего помощника Мошковского над Коротковым была произведена жестокая расправа. Он сам описывал ее так:

«Туго затянув на мне смирительную рубашку, заткнув рот, они (надзиратели. — Г. К.) начали неистово избивать меня. Били ожесточенно руками, ногами, щипали, били до тех пор, пока я не потерял сознания»^279.

А затем по распоряжению Мошковского Коротков еще получил сто двадцать ударов розгами, т. е. на двадцать больше, чем позволяли правила, установленные ГТУ.

В октябре 1914 г. за пение «Марсельезы» Короткова, на сей раз в присутствии Колченко, опять избили, и так свирепо, что больше месяца он даже не мог садиться^280.

В декабре 1914 г. или с 1 января 1915 г. (точная дата остается для нас неясной) Колченко оставил должность начальника централа, перейдя на какую-то другую работу в системе ГТУ. Новым начальником стал Н. А. Пугавко, остававшийся на этом посту вплоть до марта 1917 г., а может быть, и дольше.

Коротков, отбывавший очередной карцер, пожаловался Пугавко на незаконность наказания. Тот предложил сначала отбыть его, а потом жаловаться. Узник вспылил и заявил, что новый начальник прикрывает те безобразия, которые творил его предшественник. Тогда из себя вышел уже Пугавко, и, согласно запискам Короткова, произошла следующая сцена:

«Глаза его налились кровью, борода от злости запрыгала, и на меня посыпались ругательства, построенные с редкой виртуозностью. Он грозил мне такими наказаниями, каких, по его словам, я во сне не видел. Я не остался в долгу и ответил ему надлежащим образом, после чего он вылетел бомбой из карцера, не переставая осыпать меня ругательствами и угрозами».

Однако единственное, что последовало, когда Коротков вышел из карцера, — так это новый карцер за пение в предыдущем. Больше никаких наказаний он не получал^{281. Так что Пугавко, судя по всему, принадлежал к той породе начальников, которые лают, но не кусаются.}

В карцере при Пугавко, как мы уже писали, побывал Мельников (февраль-март 1915 г.). Еще в карцер при новом начальнике попадал Пикин (март и май 1915 г.)^{282. Возможно, что этот список не исчерпывающий, но в любом случае — по данным Гернета, изучившего архивные материалы Орловского централа и местный тюремной инспекции, — карцером в этот период наказывали крайне редко283. Более того, избиения и порка при Пугавко полностью прекратились. Режим смягчился очень существенно, и надзиратели, как и сам начальник, ничем не обижали и никак не задевали заключенных.}

Шла война, и каторжанам разрешили получать такие издания, как «Правительственный вестник» и «Русский инвалид». Не довольствуясь этим, они через разные каналы — тюремную дантистку и надзирателей (последних подкупали дорогостоящими вещами, изготавливаемыми в тюремных мастерских) — умудрялись ежедневно доставать оппозиционные газеты. Пугавко догадывался об этом, ио не препятствовал и сам приходил к арестантам сообщать о победах — часто преувеличенных — русской армии. При этом он обращался к узникам на «вы» и называл их «ребята», что сильно отличалось от терминологии прежних тюремщиков — «сволочи», «собаки» и т. п.²⁸⁴

В чем были причины такого смягчения нравов? Явилось ли это следствием гуманности начальника или он получил соответствующие указания от Грана? Непонятно. Как бы то ни было, если при Колченко режим из изуверского стал «умеренно жестоким», то при Пугавко порядки в централе сделались сравнительно либеральными. Таким образом, орловский кошмар ушел в прошлое еще до Февральской революции 1917 г., освободившей из централа всех политических каторжан.

Смотрителем тюрьмы в 1910-1915 гг. был И. С. Снежков^{285. Согласно запискам большевика И. Н. Криворукова, Снежкова назначили «завинчивать» централ вместо предыдущего, слишком либерального начальника. Криворуков пишет, что Снежков сразу же вступил в конфликт с «политиками» на почве введения нового режима. Не придираясь к ним специально, он вводил разные строгости для всех, как то: требование «стать на молитву», отвечать начальству «здравия желаем» и т. п. Всё это встречало сопротивление политических и некоторой части уголовных, что, в свою очередь, вело к наказаниям — карцеру, лишению прогулок, свиданий, переписки и выписки продуктов из тюремной лавки.}

Криворуков также резко негативно отзывается о враче централа Г. И. Гольшухе, который плохо знал свое дело и даже не мыл руки, осматривая больных. Смертность при нем достигла больших размеров, и ежедневно в больницу отправлялись восемь-десять человек, многие из которых умирали^{286. В 1910 г. Гольшух ушел на работу в ГТУ, став иркутским тюремным инспектором287.}

Относительно Гольшуха никто из мемуаристов Криворукову не возражает, но вот о Снежкове все они отзываются по-другому.

Эсер А. А. Краковецкий вспоминает:

«Безусловно очень неглупый от природы человек, но крайне нервный и неуравновешенный, Снежков был строг, часто до самодурства, с уголовными и обращался с ними, как типичный „царь и бог“ каторги. В то же время он умудрялся проявлять большой либерализм в отношении политических заключенных и талантливо

„втирал очки“ высшему начальству, скрывая от его глаз нашу „великую хартию вольностей“»^288.

Далее Краковецкий поясняет:

«В Александровске мы пользовались внутренним самоуправлением в виде организации коллектива, были отделены от уголовных, помещаясь в политических камерах, имели общую кассу, избирали исполнительный орган коллектива, сносились с администрацией через официального своего представителя и т. п.»^289.

Насчет Коллектива политических каторжан — немного позже, пока же отметим, что характеристика Снежкова как в общем-то гуманного тюремщика и одновременно хитрого политика повторяется в воспоминаниях меньшевика В. С. Войтинского^{290, большевика П. М. Никифорова291 и латышского революционера, участника восстания в Тукуме в конце 1905 г. Э. Алксниса292. Всё это очень разные люди, так что у нас нет никаких оснований сомневаться в правдивости их информации.}

Что же касается «завинчивания» централа в 1910 г., то оно действительно имело место, но продолжалось недолго и было, по свидетельству беспартийного военного В. Ю. Ульянинского, инициировано помощником иркутского тюремного инспектора Теляковским, а вовсе не Снежковым^293.

Было и еще несколько причин относительно мягкого режима в Александровском централе. В 1910-1916 гг. иркутским генерал-губернатором был Л. М. Князев — человек либеральных взглядов, поддерживавший тот курс, который проводил Снежков^{294. Всё это очень ярко показывает, как много в Российской империи начала XX века — да и, наверное, вообще в России во все времена — зависело от конкретных исполнителей. Ведь указания, идущие от ГТУ при Хрулёве и от Совета министров при Столыпине, были общими для всех начальников тюрем и губернаторов — будь то Снежков с Мацевичем и Синайским либо Князев с Андреевским. Тем не менее исполнялись все эти директивы по-разному, и между городом Орлом и селом Александровским лежала пропасть.}

Наконец, имелась и еще одна — экономическая — причина либерализма тюремного начальства к «политикам». Она объясняет, почему никто из помощников Снежкова (например, отличавшийся грубостью А. С. Шеметкин) или старших надзирателей не выступал и не интриговал против смотрителя и его линии поведения^{295 и отчего с уходом Снежкова в середине 1915 г. и назначением на его место Н. К. Никитина режим практически не изменился, хотя последний, имевший репутацию жесткого администратора296, пытался вначале его ужесточить297.}

Администрация централа получала неплохой доход от труда заключенных, и прежде всего политических, на тюремных предприятиях и на внешних работах (т. е. вне стен тюрьмы). Поэтому она совсем не была заинтересована в ухудшении положения узников^298.

В тюрьме существовало пять довольно крупных мастерских — швейная, сапожная, столярная, слесарно-механическая и художественная. В первых двух работали преимущественно уголовные, а в последних трех — политические. В художественной мастерской переплетались книги, производились граверные работы и изготовлялись картины масляной живописи, открытки, шкатулки, письменные приборы, пасхальные яйца и т. п.

Все предприятия выполняли заказы для Забайкальской железной дороги и различных учреждений Иркутска. Работа в мастерских велась с 7 часов утра до 5 часов вечера и оплачивалась сдельно, т. е. по количеству сделанных вещей. В результате заключенные трудились очень интенсивно. Однако они всё равно зарабатывали немного, ибо по каким-то правилам — установленным, видимо, не в самой тюрьме, а сверху — получали только десять процентов от своей ставки, а девяносто шло в казну. Но и эти деньги, разумеется, не были лишними: на них всегда можно было купить табак или еду в тюремной лавке^299.

Далеко не все каторжане имели право работать на предприятиях. Туда не отправляли т. н. «испытуемых», т. е. тех, кто отбывал срок ношения кандалов. Лишь очень редко, когда не хватало рабочих рук, их брали на работу. Жизнь этих арестантов была монотонной и скучной, поскольку они весь день — кроме времени прогулки — сидели в своих камерах под замком^300.

Внешние работы, согласно исследованию историка Н. Н. Быковой, подразделялись на: 1) хозяйственные работы в самой тюрьме; 2) работы, производимые в пределах села Александровское; 3) работы на ферме и на полях в соседнем селе Плишкино; 4) прочие работы вне Александровского — в основном строительные и по добыче полезных ископаемых; 5) работа на принадлежащем централу кирпичном заводе, находящемся примерно в 500 м от тюрьмы.

Кроме производства кирпича, весь этот труд был бесплатным, но за него узники получали дополнительное питание. А за работу на заводе они в среднем зарабатывали 14-15 копеек в день.

На примере Орловского и Александровского централов видно, как одно и то же явление — стремление тюремной администрации к обогащению вследствие арестантских работ — приводило к диаметрально противоположным результатам. В Орле это усиливало жестокость режима, а в Александровском — напротив, экономически закрепляло мягкость тюремных порядков. И потому для Никитина в конечном счете оказалось выгоднее оставить всё как было до него, нежели ломать устоявшиеся традиции.

Коллектив возник в октябре 1908 г.^{301 и включал в разное время от 200 до 300 человек302. Во главе Коллектива стоял избираемый общим голосованием староста, которым с 1910 или 1911 г. был эсер}

Е. М. Тимофеев^{303. Коллектив имел свой устав, где в § 1 говорилось, что его целью «является совместное сожительство их („политиков“. — Г. К.) для взаимной материальной и интеллектуальной взаимопомощи, для сохранения духовной и физической личности заключенных революционеров и для согласованного поведения их в обстановке тюремной жизни и тюремного быта»304.}

Попасть в Коллектив могли только те политические каторжане, в деяниях которых «не было ничего позорящего честь революционера и при условии, что вступающий в ряды Коллектива не вызывает возражений со стороны товарищей, уже состоящих» его членами^{305. В частности, в Коллектив не принимались «подаванцы» - т. е. подавшие прошение о помиловании или смягчении своей участи. Впрочем, беспартийных «подаванцев» могли всё же принять, если их реабилитировал суд организации.}

Исполнительным органом Коллектива был старостат^{303, т. е. комиссия, состоявшая «из трех избираемых лиц» (§ 15 устава). В ее ведении находились: 1) прием в Коллектив новых арестантов с предварительным выяснением «революционно-нравственной физиономии кандидата»; 2) обнародование резолюций и решений Коллектива; 3) заведование кассой организации, куда отчислялись суммы, поступившие в тюрьму с волн (чаще всего нелегально) или добровольные отчисления членов Коллектива (присланные на их имя или заработанные); 4) организация быта и жизни участников Коллектива306.}

Имелись в Коллективе и еще две комиссии — ревизионная, наблюдавшая за расходованием денежных средств, и библиотечная, ведавшая доставкой в библиотеку газет и новейшей литературы. Существовал суд, куда входило пять выбираемых членов организации. Он разбирал этические, дисциплинарные и конфликтные дела узников, вступивших в нее. Решение суда было обязательно для всех и могло быть отменено лишь общим постановлением Коллектива.

Как уже говорилось, по соглашению с администрацией «коллективисты» размещались в отдельных камерах. В централе их насчитывалось семь. Каждая камера выбирала своего политического представителя, который отстаивал ее интересы в Коллективе и перед тюремным начальством^{307. В 14-й камере таким делегатом был Файнберг308. Староста Коллектива, по договоренности с администрацией, имел свободный доступ во все политические камеры и осведомлял его членов обо всех новостях.}

Каждая «политическая» камера также избирала своего старосту. Его задачи были в чем-то сложнее, чем функции представителя. Камерный староста ведал хозяйством — следил за чистотой, распределением обязанностей среди сокамерников, т. е. назначением дежурных по камере, уборщиков и т. п. Но самым тяжелым для него была дележка мясных порций, подаваемых между завтраком и обедом^309.

Вареного мяса в самые лучшие дни приходилось по 20-25 г на каждого заключенного, т. е. совсем немного. Старосте надо было обладать очень острым зрением, чтобы порции получались равными. Рядом с ним обычно стояли трое каторжан и делали замечания:

«— Ты вон куда прибавь, видишь, какая маленькая... вот у этой ни капельки жирка нет».

Староста отвечал:

«— Знаю сам, что нужно... не мешай. — И не торопясь продолжал свою операцию».

Когда все порции были нарезаны и откорректированы добровольными наблюдателями, староста отходил от стола, оглядывал свою работу и, убеждаясь, что всё удовлетворительно, громко объявлял:

— Забирай мясо^307.

Коллектив избирал и экономического старосту, распоряжавшегося кассой организации. С 1914 г. функции политического и экономического старосты были объединены в руках Тимофеева^310.

Вообще питание в централе первоначально оставляло желать лучшего.

С утра давали хлеб и кипяток для чая, несколько позже — мясо, которое можно было съесть сразу или дождаться обеда.

Обед в разные дни бывал трех видов: щи с кислой капустой, которые ввиду низкого качества мяса правильнее было назвать водой с кислой капустой, суп из гречневой крупы, который больше напоминал грязноватую жижицу, или гороховый суп, в котором часто плавали зеленые гороховые черви. В последнем случае камерный староста вылавливал их ковшом и выбрасывал в помойное ведро, а затем уже разливал суп по мискам. После обеда желающие могли снова попить чай.

На ужин приносили жидкую гречневую кашицу, нелюбимую арестантами.

Были две причины столь печального положения дел. Во-первых, помощник начальника, ведавший кухней (т. н. эконом), и кухонный староста (из числа уголовных) за вознаграждение принимали от поставщика некачественные продукты. Во-вторых, кухонный староста и многие повара (также являвшиеся уголовными) за определенную мзду снабжали наилучшей едой уголовную верхушку, так что для остальных питание ухудшалось^311.

Снежков долгое время игнорировал жалобы Коллектива на работу кухни. Но в конечном счете всё же согласился сделать новым кухонным старостой «коллективиста» С. И. Колоколова. Бывший матрос, человек смелый и энергичный, обладавший к тому же огромной физической силой, он — не побоявшись угроз получить «перо» под ребра — устранил с кухни всех поваров, связанных с уголовными. Однако сладить с тандемом эконом — поставщик было сложнее^312.

Как-то раз Колоколов отказался принимать тухлое мясо. Эконом стал кричать на него:

— Я приказываю тебе мясо принять!

Матрос ответил:

— Во-первых, не тычь; заявляю вам, что эту тухлятину я не приму. Если оно, по-вашему, пригодно к употреблению, так и употребляйте его себе на здоровье, а я его не приму.

Эконом рассвирепел и за неподчинение приказу велел отвести Колоколова в карцер. Тимофеев просил Снежкова отменить наказание, но тот вначале отказался, заявив, что не хочет умалять авторитет своего помощника. Тогда Коллектив пригрозил бросить работу в мастерских, что вело к срыву важных заказов и большой неустойке. Узнав об этом, начальник тут же выпустил матроса из карцера. Больше никто из администрации не чинил ему препятствий в вопросе приема продуктов от поставщика. Питание узников стало улучшаться^313.

Дополнительные продукты можно было купить в тюремной лавке. Это делали те заключенные, кто имел материальную поддержку с воли или что-то зарабатывал в мастерских и на внешних работах. Для прочих членов Коллектива еду в этом магазине покупал — на выделенные деньги из кассы всей организации — камерный или экономический староста. Так что голодных и недоедающих среди членов Коллектива быть не могло^314.

Коллектив требовал безусловного соблюдения честного слова — т. е. отказа от попытки бежать — теми из своих членов, кто уходил на внешние работы. Относительно некоторых лиц организация, тоже под их честное слово, даже договаривалась с начальством о переводе в вольную команду, что означало жизнь не в самой тюрьме, а в селе Александровском. Среди них были Войтинский и известный эсер, член БО А. Р. Гоц^315.

В § 10 устава Коллектива декларировалась полная свобода деятельности партийных групп. Реально это сводилось к пропаганде тех или иных идейных установок. Вносить предложения об изменении работы организации можно было через старостат или во время перевыборных кампаний руководства Коллектива в январе каждого года. «Коллективистам» не разрешалось без согласия старостата или камеры вступать в пререкания с тюремщиками.

Не допускалось сотрудничество с лицами, опорочившими себя, — «подаванцами» и т. д. Рекомендовалось не связывать себя какими-либо обязательствами с уголовными^316.

В общем, Коллектив ограничивал протестную активность своих членов и ставил их поведение в достаточно жесткие рамки. Но в результате он способствовал тому, что в централе по меньшей мере семь лет сохранялись относительно сносные — и материально, и морально — условия существования политических каторжан.

Само собой разумеется, что в Александровском централе в 1910-1917 гг. надзирателям и служащим тюрьмы даже в голову не приходило ударить политического арестанта, высечь его розгами или оскорбить словами. К тому же «политики» в свободное от работ время (а те, кто не работал, вообще всегда) могли заниматься чем угодно, кроме не поддержанных Коллективом протестов, — спать, разговаривать на любые темы, читать книги, писать письма, играть в самодельные шахматы и т. п.

Однако тюрьма всё же была тюрьмой, а не санаторием. Мы уже писали про плохое питание в централе до появления Коло-колова в качестве кухонного старосты, а также про низкую зарплату работающих в мастерских. Добавим к этому, что некоторые камеры были тесными, сырыми и промозглыми, так как плохо отапливались зимой из-за недостаточной мощности печи. В камерах «испытуемых», среди которых преобладали долгосрочные или бессрочные узники, целые сутки стояла параша, а выход в уборную не позволялся. К тому же эти камеры были рассчитаны на 20 человек, а сидело в них 30-35.

В карцер при Снежкове хотя и очень редко, но всё же сажали, и некий А. Ф. Файбисьяк (судя по всему, не член Коллектива), отправленный туда за оскорбление словом письмоводителя, даже повесился в карцерном помещении^{317. При Никитине первое время карцеры были переполнены, и туда отправляли за любую провинность, но очень скоро новый начальник — вследствие материальных выгод от труда «политиков» в мастерских — успокоился и стал жить с ними в мире318.}

Все минусы тюрьмы искупались почти что неограниченной возможностью для чтения и самообразования, которую давал централ. И большинство политических заключенных активно пользовались этим шансом.

Гордостью Коллектива была огромная тюремная библиотека, которая к 1914-1915 гг. насчитывала, по разным данным, от 8275 до почти 9000 томов. Из них примерно 3000 относилось к художественной литературе и столько же к различным отраслям знаний. Имелись и капитальные сочинения, и учебники для средней школы, и свыше тысячи экземпляров различных журналов — как старых, так и новейших^319.

Формировалась библиотека разными путями. Во-первых, книги привозили с собой сами каторжане. В частности, известный адвокат В. А. Жданов, в 1908-1911 гг. отбывавший каторгу в централе, привез туда большое количество фундаментальных трудов по русской истории. Во-вторых, множество изданий присылалось родными и знакомыми по их просьбе. В-третьих, через родственников узники обращались в издательства и редакции журналов, и те соглашались высылать книги в тюрьму. В-четвертых, отдельные писатели, в том числе К. Д. Бальмонт, сами присылали свои сочинения в централ. В-пятых, на закупку литературы выделялись и казенные деньги, хотя и в небольшом количестве — несколько рублей в год.

Каким образом заключенным удавалось обходить цензуру уже в самой тюрьме? Ведь в библиотеке имелась даже нелегальная или полулегальная литература, в том числе работы К. Маркса, Г. В. Плеханова, В. М. Чернова, В. И. Ленина и т. п. Тут играла большую роль библиотечная комиссия Коллектива, не только выделявшая суммы на покупку книг, но и выдвигавшая лиц, работавших библиотекарями.

Библиотекой в централе формально заведовал священник, но и Иннокентий (Писарев), занимавший эту должность до 1911 г., и Н. Киселёв, его сменивший, не утруждали себя этими обязанностями^{320. Киселёв вообще занимался лишь тем, что вкладывал все свои сбережения в поставки мяса для тюрьмы321. Контроль за библиотекой фактически лежал на одном из помощников смотрителя. А тот очень любил книги, правда, с чисто внешней стороны — с красивыми обложками и переплетами, изящными иллюстрациями и т. п. Поэтому смягчить его цензорское сердце не составляло труда. Выписывая новые издания, библиотечная комиссия просила отправителей вкладывать в посылку один-два тома для помощника, оформленные в его вкусе. Он так радовался, что все остальные сочинения почти не просматривал, сразу скрепляя разрешительной печатью.}

На всякий случай запрещенные книги в общий каталог не вписывались, а заносились в специальный отдел, однако и там фигурировали под другими названиями. Кроме того, титульный лист часто вырывался и заменялся другим — из вполне благонамеренного издания^322.

Библиотекарями, за исключением небольшого периода «закручивания гаек» в 1910 г.^{323, были «политики» — Жданов и беспартийные военные Ульянинский, Н. А. Снегульский, П. Н. Фабричный324.}

Было три категории читателей — политические, уголовные и надзиратели. Читалась и легкая, и серьезная литература. Уголовные предпочитали беллетристику развлекательного характера, обычно любимую детьми и подростками, — Л. А. Буссенара, А. Дюма, Ж. Верна, Т. Майн Рида. «Политики» были более требовательными: среди них пользовались популярностью романы Л. Н. Толстого и особенно Ф. М. Достоевского. Последнего, впрочем, активно читали и уголовные.

Многие политические каторжане всерьез изучали математику, философию, иностранные языки. С августа 1914 г., когда началась война, у них возникли новые интересы. Были мгновенно разобраны все географические атласы и издания по географии,

Александровского централа. С. 57, 147-149; Алкснис Э. Центральная каторжная. С. 117. а за литературой по военным вопросам выстраивалась целая очередь.

Следует также сказать, что большинство арестантов, лишенных в тюрьме личной жизни, активно глотало книги сексуальной проблематики^325.

В централе существовала школа для неграмотных и малограмотных узников. Таковых было очень много среди уголовных, участников «аграрных» беспорядков и восстаний в армии и на флоте. В школе преподавались чтение, письмо и арифметика. Учителями были «политики» — в частности, Фабричный^{326. По его подсчетам, из общего состава уголовных грамоте в тюрьме выучились примерно тридцать процентов327. Вообще около половины заключенных занимались в начальной школе328.}

Радость тех, кто мог наконец собственноручно настрочить послание родным, не знала пределов. Письмо под диктовку или самостоятельные упражнения по написанию какого-нибудь текста были самыми любимыми уроками каторжан — учеников начальной школы^329.

Политические арестанты в основном занимались в камерах — самостоятельно или в кружке, слушая лекции кого-либо из компетентных в той или иной сфере знаний сокамерников. Наибольшей популярностью, как мы уже писали, пользовались математика, философия и иностранные языки — прежде всего немецкий, французский и английский. Но было немало и тех, кто увлекался географией, физикой, химией, биологией, политической экономией, осваивал историю — как русскую, так и всеобщую. Многие делали обширные конспекты п рефераты по прочитанным сочинениям.

Некоторые, думая о том, чем займутся по выходе из тюрьмы, изучали — конечно же, по книгам - строительное дело, бухгалтерию, животноводство, сыроварение. И эти знания потом им действительно пригодились.

И ученики, и самочинные преподаватели вкладывали в свои уроки всю душу и относились к ним с предельной серьезностью и самоотдачей — наверное, в гораздо большей степени, чем среднестатистические студенты и лекторы. Никифоров так пишет о занятиях математикой в своей камере под руководством эсера Б. И. Лагунова: «Бородатые слушатели <...> корпя над заданными формулами, с тоской отчаяния всматривались в них усталыми глазами и самым откровенным образом издавали тяжелые вздохи; всё же, кряхтя и вздыхая, одолевали непривычными мозгами путаницу математических формул».

О себе Никифоров говорит: «Я занимался математикой с таким увлечением, что она меня и во сне не покидала: так сидишь дня три-четыре над заданной формулой, грызешь ее, грызешь, во рту горько станет, и голова свинцом наливается. Ляжешь спать и во сне продолжаешь ее решать...»

Один из учеников со временем так освоил математику, что стал спорить с Лагуновым. Они часто сидели на скамейке перед исчерченной мелом доской, пытаясь выбраться из математических хитросплетений^330.

Ульянинский, в свою очередь, приводит эпизод, когда, изучая книгу о бухгалтерском учете, узники так азартно спорили о составлении баланса, что можно было подумать, будто они работают в какой-то конторе, а не сидят в каторжной тюрьме.

Бывали и совсем экзотические темы для занятий. Социал-демократ Т. В. Гурштейн затеял курс лекций по «оккультным наукам». Вначале к нему отнеслись холодно и даже высмеивали. Однако затем он до такой степени увлек слушателей, что каждую новую лекцию они ожидали с нетерпением. Впоследствии, в 1920-е гг., Гурштейн стал крупным врачом-невропатологом и специалистом по гипнозу^331.

Летом 1913 г. в централе возникли военные курсы, которые часто именовались «школой прапорщиков». Ее создали два эсера из числа военных — подпоручик Краковецкий и поручик В. Н. Пирогов. Им удалось выписать в библиотеку несколько десятков книг по военному делу — от полного комплекта воинских уставов до солидных учебников Генерального штаба. На курсах занималось, по разным данным, от 12 до 20 человек, среди которых — Тимофеев, Ульянипский, Фабричный и Дьяконов (тот самый эсер, которого ранее жестоко избивали в Орловском централе). Изучались все дисциплины военной науки - военная география, устройство винтовки и пулемета, стрелковое дело, стратегия, тактика, топография, фортификация.

Большей частью обучение шло в виде лекций и штудирования учебных пособий, но проводились и «практические» занятия. Для этого служила художественная мастерская. Там помещались изготовленные по заказу занимающихся деревянные станки, снабженные прицелами и угломерами. Из окон мастерской открывался прекрасный вид на сопки, дома, пашни, деревья и небольшие лесные участки. Учащихся сначала знакомили с принципами работы угломера. Потом назначаемый «командир батареи» проводил нужные расчеты и отдавал приказ навести «орудия», т. е. станки, на ту или иную цель. А затем осуществлялась проверка, насколько всё это хорошо сделано^332.

Практиковались военные игры, к которым шла тщательная подготовка. В них применялись таблицы, облегчающие вычисление движения войск и показывающие степень поражения от разного рода стрельбы, что создавало иллюзию настоящего сражения. Ульянинский вспоминал: «Игра заключалась в том, что две группы товарищей получали определенное задание, напр[имер], провести картину встречного боя, имея такое-то количество пехоты, артиллерии и кавалерии, причем на каждого из участников возлагалась обязанность быть начальником какой-нибудь небольшой войсковой части — либо группы конницы, либо артиллерийской части, либо пехоты»^333.

Краковецкий был посредником, сообщавшим каждой из играющих групп данные, необходимые по ходу игры, как то, по его словам, «высота с деревом занята цепью силой около роты, наступление такой-то части на лесок, к северу от мельницы, задержано сильным ружейным и артиллерийским огнем» и т. п. Кто-то из условных начальников торжествует, другие расстроены. Посредник, пользуясь таблицами, сообщает сторонам их потери. Цифры погибших производили столь ошеломляющее впечатление, что, как заметил Краковецкий, «в подлинном бою потери не угнетают в такой степени командного состава, как бескровные жертвы во время нашей бумажной войны»^334.

Вообще «курсисты» так увлекались игрой, что начинали переживать всё происходящее до невероятности серьезно. Как-то раз один из них так неосторожно повел свою «роту» в «походной колонне», что она — рота — понесла огромные потери и была выведена из боя. От этой неудачи у незадачливого командира, давно страдавшего пороком сердца, случился настоящий сердечный припадок^335.

Было разыграно множество боев с самыми сложными тактическими заданиями, где фигурировали дивизии с артиллерией, конницей и вспомогательными техническими частями. В годы начавшейся войны эти игры приобрели большую популярность и проходили не только в художественной мастерской, но и во многих камерах. Среди их участников выдвинулись люди с хорошими военными способностями и даже специалисты по разным видам оружия^336.

Война вызвала огромный интерес со стороны «политиков» и горячие споры «оборонцев» и «пораженцев». Тюремное начальство разрешило заключенным получать официальные газеты «Русский инвалид» и «Иркутская жизнь». Другие, оппозиционные газеты — как иркутские, так и центральные (петербургские и московские) — доставлялись нелегально.

Староста — Тимофеев — имел право из конторы централа ежедневно сноситься по телефону с Иркутском для получения свежих телеграмм о ходе войны. Эти сводки он печатал на машинке в конторе, а затем они обходили всю тюрьму. В художественной мастерской постоянно висело несколько больших карт, где флажками обозначались все передвижения войск и границы фронтов. Подобные же карты были и в большинстве политических камер.

Трое «политиков», наиболее продвинутых в военных вопросах — Краковецкий, Тимофеев и поручик эсер В. И. Родионов, — начали выпускать ежедневный рукописный бюллетень с обзором военных действий на всех театрах войны. Он имел большой успех, хотя и вызывал подчас немало возражений.

Благодаря тому, что у каторжан к тому времени установилась связь с волей — т. е. с Иркутском — этим бюллетенем заинтересовалась редакция ежедневной иркутской газеты «Сибирь», близкой к умеренным социалистам. Газетчики предложили «тройке» писать для «Сибири». Те согласились, и под псевдонимом Г. Ш. в газете — сперва 1-2 раза в неделю, а потом вплоть до 5 раз — стали публиковаться вполне квалифицированные военные обзоры^337.

Было несколько смешных эпизодов, показывающих, насколько ценились знания новоявленных военных обозревателей. Тимофеев периодически делал доклады о ходе военных действий не для кого-нибудь, а для тюремной администрации, и его внимательно слушали. Один из офицеров тюремного караула, мобилизованный на войну, перед отъездом обратился к тому же Тимофееву с просьбой ознакомить его с положением на фронтах, и староста в деталях поведал ему, как обстоят дела^338.

Наконец некий офицер Иркутского военного округа так заинтересовался таинственным Г. Ш., что настоятельно просил редакторов «Сибири» познакомить его со столь хорошим военным специалистом. Ему под разными предлогами отказывали, а когда он стал уж совсем назойлив, сказали «по секрету» — Г. Ш. является столь важной шишкой, что общаться с ним можно лишь с «Высочайшего соизволения». Только тогда офицер, проникнувшись к Г. Ш. еще большим пиететом, оставил редакцию в покое^339.

В политических камерах вместе сидели представители многих партий и групп — эсеры, меньшевики, большевики, анархисты, члены ППС («Польская социалистическая партия — революционная фракция» во главе с IO. Пилсудским), беспартийные участники различных восстаний. Естественно, они постоянно вели дебаты по различным вопросам^340.

В 14-й камере, по свидетельству Никифорова, «самой крупной и теоретически сильной была группа эсеров». Ее лидерами были Файнберг, Лагунов и Е. А. Пославский (тот самый эсер, чье письмо с описанием порядков в «Крестах» в первой половине 1907 г. мы цитировали в первом томе)^{341. Со стороны такого резкого и непримиримого большевика, как Никифоров, эта характеристика дорогого стоит.}

Между эсерами и большевиками, коих в камере, где сидело 30-35 арестантов, было очень мало — в разные годы от четырех до семи человек, — постоянно вспыхивали словесные бои^{342. Большевики были грубы, называли ПСР мелкобуржуазной партией, что очень нервировало и оскорбляло их оппонентов. Никифоров вспоминал, что «Файнберг не выносил вообще нашего „топорного“ языка»343.}

То, что Файнберг не ошибался в своей оценке, подтверждает эпизод, описанный самим Никифоровым. В начале 1916 г.^{344 в централ прибыл для отбывания каторги О. С. Минор345, ранее входивший в ЦК ПСР. Эсеры позвали его в 14-ю камеру. Здесь Минор, говоря о войне, заявил:}

«Я горжусь, что у меня два сына дерутся против немцев в бельгийской армии (мемуарист перепутал — они были во французской армии. — Г. К.)...»³⁴⁰

Большевик А. Г. Рогов выразил удивление, как эта позиция совмещается с социализмом. Минор несколько неожиданно ответил:

«...Я не знаю, будет ли когда-нибудь социализм...»

Тогда последовала реплика Никифорова:

«Ну, в таком случае из вас социалист, как из говна пуля...»

Минор тут же покинул 14-ю камеру^346.

Война вообще резко изменила политическую палитру тюрьмы: «политики» разделились на «оборонцев» (их еще называли патриотами), «пораженцев» и небольшую группу «нейтралистов», которые были одновременно и против победы, и против поражения России. Все партийные группировки перепутались, ибо у каждой, кроме большевиков и членов ППС, произошло внутреннее размежевание в зависимости от отношения к войне. Что же касается большевиков и пэпээсовцев, то первые исходя из классового подхода, а вторые — из ненависти к любой российской государственности в полном составе примкнули к «пораженцам»^347.

В начале войны «пораженческие» настроения преобладали среди «политиков», но это было «пораженчество» не ума, а чувства — ощущение, что военные успехи укрепят ненавистную власть, а поражение, напротив, ее ослабит, вызовет революцию и выведет на широкую дорогу развития и благосостояния^{348. Потом взгляды на войну выкристаллизовались, сделались более рациональными, и выяснилось, что «оборонцев» не меньше, чем «пораженцев»349. Были среди «политиков» и те, кто — как настоящие милитаристы — мечтал о захвате Константинополя и проливов350.}

Споры велись страстные, горячие, и часто вчерашние друзья и партийные соратники ссорились и даже переставали общаться^{351. Один из бывших матросов был так потрясен господством немецких кораблей на Черном море, что стал кричать во сне название одного из судов: «Гебен, Гебен!» С тех пор его и называли Гебен. А другой, разойдясь во мнении с большинством своей камеры, не просто вышел из Коллектива, но даже ушел жить к уголовным352.}

Фабричный вспоминает: «„Патриоты“ радовались всякой победе союзников, и наоборот, победа немцев весьма огорчала их, у „пораженцев“ же были противоположные чувства. Конечно, это служило предметом иронических шуток друг над другом». Так, некий каторжанин обратился к другому с язвительным вопросом: «А позвольте узнать, — кто ваши и кто наши?» «Дескать, — поясняет мемуарист, — если ты „пораженец“, то и не говори про русских „наши“, твои „наши“ — немцы...»³⁵³

Однако в централе даже среди самых ярых «оборонцев» не было свойственного обывателям наивного деления на добро и зло — агрессивную Германию и страдающую, обороняющуюся Россию. Ульянинский отмечает: «Мы, испытавшие на себе оборотную сторону царского режима <...> отлично представляли, какие зверства со стороны русских противопоставлялись тому, что делали немцы. <...> У нас были патриоты, но вовсе не скрывавшие от себя, что русское самодержавие не кроткий агнец, которого Германия хочет задушить. Они трезво оценивали положение и на основании совершенно четких соображений говорили, что надо быть патриотами»^354.

Часть 2

Моисей Соломонович Фельдман, как уже говорилось, 16 февраля 1908 г. Петербургским военно-окружным судом был приговорен к 10 годам каторги. 13 марта 1908 г. он был переведен из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости в Петербургскую пересыльную тюрьму^{355. Там он провел почти год — до начала февраля 1909 г. В конце 1908 г. за протест против порки одного из политических арестантов он просидел 30 суток в местном карцере356. Затем группу заключенных, где были Фельдман и Гуменский, отправили в Псковский централ357, куда они, согласно воспоминаниям Ростова, прибыли 7 февраля 1909 г.358 В декабре 1911г., после описанной выше голодовки в Псковском централе, партия каторжников, включая Фельдмана и Гуменского, была отправлена в Москву359. В январе-феврале (согласно Фельдману360) или в январе-марте (по воспоминаниям эсера П. Д. Климушкина361) 1912 г. все бывшие псковские каторжане содержались в Московской пересыльной тюрьме, более известной как Бутырская.}

Климушкин (тот самый эсер, что в свое время был влюблен в Рогозинникову) сообщает: «Все эти три месяца нас держали как великих злодеев, в одиночках, в полной изоляции, охраняя от всякого общения с остальными арестантами и выпуская не только на прогулку, но и в баню совершенно отдельно под особым конвоем. Нас считали опасными бунтовщиками и зачинщиками»^362.

В феврале или марте — тут, как уже говорилось, свидетельства расходятся — часть псковских «политиков» направили в Орловский централ. Климушкин пишет, что в Орел, по Kpaii-ней мере вначале, пошли только двое — он сам и еще один человек, зашифрованный им под псевдонимом^{363. Но в реальности в новом централе оказалось гораздо больше бывших псковских узников, в частности, оба члена ЛБО — Фельдман и Гуменский364, а также, например, упоминавшиеся нами Генкин, Арсентьев и Пылаев365. Возможно, их посылали туда не сразу, а несколькими партиями.}

Фельдман пробыл в Орловском централе до декабря 1916 г„ когда закончился срок его каторги и он был отправлен на поселение в Балаганский уезд Иркутской губернии^{366. Задержавшись из-за плохой переправы через Ангару, он прибыл в Балаганск за 17 дней до Февральской революции — т. е., по-видимому, 10 февраля 1917 г. Из Балаганска Фельдман тут же нелегально уехал в Иркутск367. Вероятно, там он уже в первых числах марта встретился с Файнбергом, которого революция освободила из Александровского централа368.}

В течение трех лет — с марта 1917 г. по весну 1920 г. — Фельдман и Файнберг были активными деятелями ПСР в Сибири. Они оба разделяли ту линию, которую вел эсеровский ЦК: поддержка демократического пути развития России и противостояние всем авторитарным и диктаторским поползновениям.

С марта 1917 г. в Сибири функционировали учреждения Временного правительства. Затем в сибирском регионе — как и во всей стране — в ноябре (а иногда несколько позже) власть захватывают большевики. Эсеры — включая Фельдмана и Файнберга — уходят в подполье и организуют различные антибольшевистские заговоры.

В конце мая — августе 1918 г. в результате знаменитого восстания расположенного на территории Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока чешского воинского контингента (т. н. Чехословацкого корпуса) и при активном участии эсеров и белого офицерства советская власть в этих местах была свергнута. В сибирском крае сформировалась новая демократическая администрация — сперва Временное Сибирское правительство, а потом — с 23 сентября 1918 г. — Временное Всероссийское правительство (Директория), в которых участвовали представители ПСР.

18 ноября 1918 г. в неформальной столице Сибири — Омске — совершается военный переворот и устанавливается диктатура адмирала А. В. Колчака. Вслед за этим ПСР уходит в оппозицию к новой власти. Со временем эта оппозиция усиливается, и многие эсеры опять переходят на нелегальное положение, а колчаковски'' режим слабеет и терпит одно за другим поражения от Красной армии. Его центральные органы перемещаются из Омска в столиц Восточной Сибири — Иркутск, где с 24 декабря 1919 по 5 января1920 г. происходит восстание, организованное т. н. Политическим центром (в дальнейшем — Политцентр) — структурой, созданной в ноябре 1919 г. сибирскими эсерами, меньшевиками, земскими и крестьянскими организациями.

Политцентр победил и сформировал свою администрацию, однако ее власть, и то лишь отчасти, распространялась исключительно на Иркутск и его окрестности. Спустя чуть больше двух недель, 21 января, местные большевики принудили Политцентр бескровно передать бразды правления созданному ими Военнореволюционному комитету (в дальнейшем — ВРК). Еще до этого, 15 января, командование чехословацких легионеров позволило Политцентру задержать Колчака, чей поезд в тот же день подъехал к железнодорожной станции Иркутск. 7 февраля 1920 г. адмирал по распоряжению ВРК был расстрелян.

7 марта 1920 г. в город вошли части Красной армии, после чего свобода деятельности эсеров стала постепенно ограничиваться. В конце концов 3 июня 1920 г. власти издали приказ, где объявили, что ПСР в Иркутской губернии распускается, а лица, продолжающие работу в духе ее программы, будут караться по законам военного времени.

Фельдман в 1917-1918 гг. был секретарем Иркутского губернского комитета ПСР. В конце 1917 г. ездил в Петроград, где присутствовал на IV съезде партии^{369, проходившем с 26 ноября по 5 декабря 1917 г.370 До мая 1918 г. также работал в иркутской кооперации в должности секретаря правления местного союза потребительских обществ. В 1918-1920 гг. вместе с Файнбергом входил во Всесибирский краевой комитет ПСР (Фельдман — член комитета, а Файнберг — кандидат в члены). В мае 1918 г. уехал в Томск, где 27 мая наряду с другими эсерами был арестован большевиками, но освобожден через четыре дня, когда те оставили город. Затем жил в Томске, являясь депутатом Сибирской областной Думы371 — временного законодательного органа власти, избранного в декабре 1917 г. и функционировавшего с 15 августа по 10 ноября 1918 г., когда Дума приняла решение о своем самороспуске372.}

Стоит также добавить, что Фельдман и Файнберг, первый со 2 по И июня, а второй с 12 по 21 ноября 1918 г., были редакторами издававшейся в Томске газеты «Голос народа» — органа Всесибирского крайкома ПСР^373.

Летом 1919 г. Фельдман, как и весь краевой эсеровский комитет, переехал в Иркутск, где в ноябре вошел в Политцентр и принимал участие в свержении колчаковской власти в городе. Впрочем, данных о том, что он непосредственно участвовал в боевых действиях, у нас нет. Фельдман оставался в Политцентре до 16 января 1920 г., когда его состав претерпел частичные изменения^374.

Фельдман был одним из четырех представителей Политцентра, арестовывавших Колчака^{375. Хотя для Фельдмана тот был заклятым политическим врагом, а для адмирала Фельдман, конечно же, оставался бунтовщиком, они, переходя пешком через замерзшую Ангару, мирно беседовали. Колчак рассказывал о том, как в юности бывал в экспедиции на Крайнем Севере, а Фельдман с интересом его слушал. На другой стороне реки адмирала ждал автомобиль, который отвез пленника в тюрьму376.}

К 1920 г. произошли изменения и в личной жизни Фельдмана. Со своей прежней женой, А. И. Карташёвой, после февраля 1917 г он, по-видимому, уже не встретился — по крайней мере, сведе ний об этом нет. В Сибири Фельдман женился на Э. Н. Перетц (1900-1990)^377.

Вслед за ликвидацией Политцентра, но не ранее марта 1920 г.³⁷⁸ Фельдман уехал из Иркутска в Томск, откуда вскоре перебрался в Петроград. Там он три года работал по хозяйственной части: до 1921 г. в местной губернской потребительской коммуне (объединяла аппараты государственных и кооперативных организаций и ведала распределением продуктов питания и предметов первой необходимости), в 1921-1922 гг. — в областном управлении по топливу, а в 1922-м и по июнь 1923 г. — заведующим отделом распределения продуктов губернской продовольственной комиссии^379.

Любопытно, что Фельдман часто выполнял функции завхоза и до 1917 г. — когда ведал всем хозяйством ЛБО, будучи правой рукой Трауберга, или в Псковском централе, где умело руководил потребительской коммуной арестантов. Так что в 1920-1923 гг. Фельдман занимался тем делом, которое знал досконально.

9 июня 1923 г. Фельдман был арестован в Петрограде по обвинению в принадлежности к уже запрещенной ПСР и отправлен в Москву, где содержался во Внутренней тюрьме на Лубянке. 24 августа 1923 г. он был приговорен к трем годам заключения и затем последовательно находился: в Соловецком лагере особого назначения (август 1923 г. — лето 1925 г.), Тобольском политическом изоляторе (лето 1925 г. — март 1926 г.), Бутырской тюремной больнице в Москве (март-май 1926 г.), Ярославском политическом изоляторе (май-июль 1926 г.), ссылке в г. Усть-Сысольске (ныне Сыктывкар) — столице автономной области Коми (июль 1926 г. — июль 1929 г). Э. Н. Перетц 24 ноября 1924 г. тоже была арестована, 12 декабря 1924 г. приговорена к трем годам ссылки и выслана в Тюмень. К осени 1929 г. супруги развелись^380.

Постановлением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 26 июня 1929 г. Фельдман был освобожден из ссылки с разрешением свободного проживания в СССР^{381. Он поселился в Москве382.}

Скорее всего, Фельдмана освободили после подачи прошения о помиловании. Косвенным доказательством этого является его заявление в коммунистическую фракцию Всесоюзного общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев (в дальнейшем — Общество политкаторжан) в 1930 г.: «...Я порвал с антисоветским прошлым, и если будет внутренняя контрреволюция или империалистические страны объявят войну стране Советов, я жизнь свою отдам, защищая ее»^383.

Нам кажется не слишком вероятным, чтобы уже немолодой, много повидавший и сугубо практический человек мог в начале 1920-х гг. на самом деле вести в Петрограде подпольную эсеровскую работу. Возможно, что основанием для задержания Фельдмана явилась перестраховка властей на фоне гонений в отношении ПСР. Ведь летом 1922 г. в Москве прошел большой процесс эсеров, где двенадцать из них были приговорены к расстрелу, замененному позже различными сроками заключения. Фельдман тихо отошел от политики, не отрекаясь от своих взглядов. К тому же он жил во втором по значению городе страны и служил в государственных структурах. Всё это вполне могло вызвать подозрения ОГПУ в его адрес и закончиться арестом и тюрьмой.

А вот с причинами покаяния Фельдмана всё предельно понятно. К 1929 г. он был тяжело болен, и его болезнь — в те годы вообще неизлечимая — в ссылке вела к быстрой гибели в страшных мучениях. Имя этой болезни — сифилис^{384. И кроме того, Фельдман, разумеется, тосковал по нормальной жизни, а никаких шансов на помилование или амнистию без публичного раскаяния у него в 1929 г. быть не могло. Тем более что эсеровского фанатизма и юношеского романтизма у Фельдмана, надо полагать, давно уже не было.}

Фельдмана мучили сильные головные боли, и, оказавшись на свободе, он усиленно лечился, находясь, в частности, в 1931 г. более двух месяцев — с 22 апреля по 8 июля — в психиатрической лечебнице имени З. П. Соловьёва^{385. Видимо, терапия принесла свои плоды, ибо в 1930-е гг. Фельдман смог написать мемуары — большие об ЛБО и более короткие о Гражданской войне в Сибири. Он также был частично трудоспособен, работал в 1930-1934 гг. в артелях Общества политкаторжан — сперва помощником заведующего складом, а потом фасовщиком, получая соответственно 125 и 140 рублей в месяц386. В 1930-м или в начале 1931 г. он женился на некоей Анне Моисеевне (ее девичья фамилия нам неизвестна), бывшей моложе его на 14 лет, и, видимо, усыновил ее шестилетнего сына Георгия387.}

Впрочем, денег — как на лечение, так и на обеспечение семьи — всё равно не хватало^{388, и Общество политкаторжан, куда Фельдмана приняли в 1931 г.389, добилось для него с 1 мая того же года персональной пенсии в размере 140 рублей в месяц. С 1 февраля 1933 г. эта пенсия была увеличена до 200, а с 1 мая 1937 г. — даже до 300 рублей в месяц390.}

В 1934 г. Фельдман по совету врачей со всей семьей переехал в Ленинград^{391. По-видимому, репрессии 1937-1938 гг. его миновали, поскольку персональную пенсию ему выплачивали без всякого перерывало самой смерти392, последовавшей 27 февраля 1942 г.393 Думается, что умер он, как и большинство ленинградцев в тот год, от голода вследствие блокады.}

Самуил Исаевич Файнберг 3 октября 1907 г. был приговорен Петербургским военно-окружным судом к 15 годам каторги. В 1908-1910 гг. он отбывал срок в Орловском централе. Тамошние чудовищные порядки давались ему с трудом. Е. М. Тимофеев, с которым Файнберг дружил со времен гимназии, вспоминал: «...На него сильнее всего действовало то, в чем выступало не прямое насилие, а издевательство, стремление унизить, растоптать человека. Из всех орловцев один только он рассказал мне о „пытке волчком“, которая досталась ему чуть ли не тяжелее всех побоев и брани»'. В минуту отчаяния Файнберг пытался повеситься. Его успели снять с петли живым^394.

Затем, согласно распоряжению ГТУ от 5 мая 1910 г., Файнберга перевели в Александровский централ^{395; прибыл он туда в конце августа или в сентябре. Сразу по приезде, физически ослабший и измученный после двух лет непрерывных истязаний в Орле, он стал мечтать о побеге. Файнберг хотел доказать самому себе, что, несмотря на пережитой кошмар, он остался личностью, способной на протест. Файнберг так объяснял свои намерения Тимофееву: «Но ты понимаешь <...> если я не побегу, — значит, я уже инвалид, значит, я согнулся, подался»396.}

Файнберг вместе с неким А. Арзумановым (тоже «политиком») сидел в одиночной камере № 9. Она располагалась в нижнем этаже, и между ней и наружной стеной имелась еще одна одиночка. Тем не менее Файнберг и Арзуманов начали из своей камеры копать лаз прямо на волю. В результате долгой, кропотливой и чрезвычайно рискованной работы им удалось прорыть подкоп.

В ночь с 1 на 2 мая 1911г. оба узника вылезли на улицу и бросились бежать^{397. Однако надзиратели заметили их и открыли огонь. Файнберг, по свидетельству Тимофеева, находился уже далеко и мог скрыться, но счел невозможным бросить отставшего товарища398. В результате оба беглеца были задержаны в 233 шагах от лаза399.}

23 марта 1913 г. Иркутская судебная палата «за взлом места заключения без насилия против стражи» приговорила Файнберга к одиночному заключению на 17 дней и добавила ему еще 4 года каторжных работ^{400. Так что, не случись Февральской революции, выйти на свободу он смог бы только в 1926 г.}

Вероятно, как раз в связи с неудачным бегством Файнберга и Арзуманова в 1911 г. Коллектив политических каторжан Александровского централа принял решение, запрещающее своим членам любые побеги, дабы это не привело к ухудшению режима и потере привилегий, которыми пользовались «политики». Желающие убежать должны были выйти из организации и перейти из «коллективистских» камер в какие-нибудь другие^401.

Тимофеев в своих воспоминаниях особо пишет о моральных аспектах пребывания Файнберга в тюрьме:

«Каторжная жизнь с ее необходимостью отстаивать свое достоинство революционера и человека тяжело била по Файнбергу. С одной стороны, явное и ясное веление совести — никаких компромиссов — лучше смерть, чем уступка, а с другой — не менее ясные положения разума, что этим путем могут пойти только единицы, что с их бесполезной и часто провоцируемой гибелью еще сильнее станет порабощение, угнетение и унижение других — большинства»^402.

Файнбергу было тяжело иметь дело с тюремным начальством. Но представительство от десятков и сотен политических каторжан должны были вести самые твердые, умелые, держащие себя с наибольшим достоинством. И Файнберг, конечно же, относился к их числу. Тимофееву много раз приходилось вести с Файнбергом один и тот же диалог. Нужен был то политический представитель камеры, то судья Коллектива, то делегат от него:

«— Идешь ты, Моня?

— Ни за что! Ну, пойми, — я не могу!..

— Что же, дезертируешь? Блюдешь свою чистоту? Хочешь грязное дело на других переложить?!

В ответ всегда несся негодующий взгляд, затем следовал „крутой поворот на месте“. Моня исчезал... исчезал, чтобы прийти на следующий день и сказать, глядя в землю:

— Я согласен...»

При этом Тимофеев добавляет: хотя принудить Файнберга к участию во внутритюремных делах оказывалось легко, но «выдержать его укоризненный взгляд тогда, когда нарушались какие-либо „принципы“ и затрагивался кодекс чести», было трудно. Требовательный к себе, он был требователен и к другим, особенно в вопросах, где затрагивалось достоинство революционера.

Сущей мукой для него становилось общение с «подаванцами», устроившимися на службу в контору тюрьмы. Файнберг готов был отказаться от получения писем, от возможности группироваться по собственному желанию в камерах — только бы не иметь с ними сношения. Но вместе с тем понимал, что это невозможно, ибо поставит под удар всех «политиков». При этом всегда винил себя, а не обстоятельства, и никогда не прикрывался перед самим собою этой «невозможностью»^403.

В 1917-1920 гг. Файнберг вел такую же активную деятельность, как и Фельдман — его давний товарищ по боевой работе. В ноябре-декабре 1917 г. он был секретарем антибольшевистского Комитета общественных организаций Иркутска, созданного «для защиты и охраны революционных завоеваний, предотвращения могущих возникнуть насилий и нарушений завоеванных гражданских свобод». Руководителем этой структуры был Тимофеев^404.

Затем, будучи кандидатом в члены Всесибирского комитета ПСР, Файнберг прошел весь путь тогдашнего эсера — от антибольшевистского подполья до антиколчаковского сопротивления.

С 14 сентября по 1 декабря 1917 г. он был одним из редакторов еженедельной эсеровской газеты «Борьба», выходившей в Иркутске^{405; в ноябре 1918 г., как уже упоминалось, — редактором томской газеты «Голос народа».}

В подготовке Иркутского восстания декабря 1919 г. — января 1920 г. Файнберг играл важнейшую роль, странствуя по селам Иркутской губернии, сочиняя антиправительственные прокламации, организуя на борьбу рабочих г. Черемхово в 128 км от Иркутска^406.

Социал-демократ С. С. Ушерович так вспоминал о Файнберге осенью 1919 г.:

«Ясно вижу перед собой истомленную, чуть сгорбившуюся, в потрепанном пиджачке фигуру Мони. Он говорил мало, но делал много. <...> Моня приносил воззвание за воззванием, пояснял, какими шрифтами набрать, какое количество и в какой срок изготовить.

— Возьмите одну, на четвертушку писчего, корпусом, две тысячи, на завтра.

Не будучи печатником, он хорошо знал печатную технику. <...> И, подняв свои грустные глаза, он доверчиво спрашивал: „Будет?“ Получив утвердительный ответ, Моня уходил до следующего дня. Отпечатанные груды летучек <...> Моня забирал, раздавал, сеял по городу, по селам и войскам»^407.

При Политцентре Файнберг был секретарем недолго существовавшего органа власти — Временного Совета Сибирского народного управления^408.

А затем, когда победившие большевики вновь стали запрещать и преследовать эсеров, Файнберг снова оказался в оппозиции правящему режиму. Какое-то время он находился на территории Дальневосточной республики (буферное просоветское государство с некоторыми элементами демократии, существовавшее в апреле 1920 — ноябре 1922 г. с центром сперва в Верх-неудииске (ныне Улан-Удэ), а потом в Чите). Решив навестить родных, Файнберг в июне 1921 г. поехал по железной дороге в Иркутск, по в г. Мысовске (ныне Бабушкин) Иркутского округа Иркутской губернии местные чекисты сняли его с поезда и тут же расстреляли без суда и следствия^409.

Несколько позже органы ВЧК признали расстрел Файнберга «трагической случайностью»^{410. Более того, его дочери Ольге, родившейся где-то на рубеже 1907-1908 гг., власти с октября 1923 г. в течение трех лет — за революционные заслуги ее отца — платили денежное пособие в размере 50 рублей. А затем, когда она поступила на физико-математический факультет Московского университета, Общество политкаторжан ходатайствовало о назначении ей стипендии411.}

Скажем вкратце о биографии Дмитрия Максимовича Гуменского до декабря 1906 г., когда он, будучи писарем Главного интендантского управления военного министерства и руководителем Союза военных писарей ПСР, начал сотрудничать с ЛБО.

Мещанин по социальному происхождению, Гуменский родился в г. Краснослободске Пензенской губернии 9 февраля 1882 г. Окончил четырехклассное училище, после чего работал писцом на родине и в Астрахани. В начале 1905 г. призван в армию и в качестве писаря отправлен в Петербург. В ПСР вступил в ноябре 1905 г.⁴¹²

Главные вехи «тюремной» жизни Гуменского были изложены выше. 3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил его наряду с Файнбергом к 15 годам каторги. 7 февраля 1909 г. с группой других заключенных, в число которых входил Фельдман, он прибыл в Псковский централ. Вместе с Фельдманом попал в каторжную партию, которую в конце 1911 г. перевели в Бутырку. В феврале или марте 1912 г. был отправлен в Орловский централ, где оставался вплоть до Февральской революции. В марте 1917 г. вышел на свободу и уехал в Москву.

В 1917-1918 гг. служил во Всероссийском земском союзе помощи больным и раненым воинам, ведая их эвакуацией в госпиталях на Ходынке. В политической жизни, судя по всему, не участвовал. Арестован во время восстания левых эсеров против большевиков 6-7 июля 1918 г., но выпущен через день.

После 1918 г. Гуменский занимал мелкие административнохозяйственные должности на полиграфических предприятиях Москвы. Женился, имел по меньшей мере одного ребенка^{413. В ян- варе 1926 г. был принят в Общество политкаторжан и с сентября 1927 г. стал работать старшим продавцом в магазине «Маяк», принадлежавшем этой организации414.}

Здесь с ним произошла крайне некрасивая история. 5 ноября 1927 г. Гуменский украл со склада 100 коробок с импортными перьями, стоившими 240 рублей (пакет с ними, доверяя бывшему каторжанину, вынес для него упаковщик). Вероятно, Гуменский надеялся на перепродажу перьев и неплохой доход. 9 ноября кража была обнаружена, и перья нашли на его квартире^415.

Тогда Гуменский начал оправдываться и, противореча сам себе, то заявлял, что товар не принадлежал магазину, то сваливал вину за случившееся на упаковщика. Затем всё же признал себя виновным, после чего его уволили из магазина. Правление Общества политкаторжан также обратилось к московскому губернскому прокурору с просьбой привлечь Гуменского к уголовной ответственности. Дознание было начато, но, по всей видимости, до суда не дошло, поскольку Гуменский и впоследствии работал в полиграфической промышленности. Возможно, ему помогло обращение в Президиум Общества политкаторжан членов его Псковского землячества (т. е. лиц, отбывавших наказание в тюрьмах Псковской губернии). Они предложили ограничиться исключением провинившегося из Общества. В феврале 1928 г. Гуменский действительно покинул его ряды^416.

В октябре 1931 г. Гуменский работал ответственным исполнителем в конторе «Полиграфснаб»^{417. Он попытался восстановиться в Обществе политкаторжан, подав 27 октября 1931 г. заявление в Псковское землячество. В этом заявлении, в частности, говорилось:}

«Пребывая вне Общ[ест]ва, я чувствую, что на мне тяготеет пятно, смыть которое я смогу лишь только тогда, когда снова окажусь в семье б[ывших] политкаторжан. <...> Обращаясь к тов[ари]-щам <...> с которыми у меня связаны самые лучшие и дорогие мне годы совместного заключения, прошу, если вы найдете для себя возможным, возбудить ходатайство пред Советом Общ[ест]ва так что не совсем понятно, почему он похоронен именно в еврейской части кладбища. о приеме меня вновь в члены Общ[ест]ва и этим самым положить конец моему моральному состоянию»^418.

Псковское землячество на своем заседании 30 октября 1931 г. поддержало Гуменского. Однако представитель Конфликтной комиссии Общества, еще раз проанализировав историю с кражей, 2 апреля 1932 г. рекомендовал отклонить просьбу. 20 июня 1932 г. Организационная комиссия Общества политкаторжан окончательно отказала Гуменскому в пересмотре его дела^419.

Дальнейшая судьба Гуменского нам неизвестна. Поскольку его могила — без указания дат рождения и смерти — находится на Востряковском кладбище, надо полагать, что сталинские репрессии миновали бывшего боевика. И очень может быть, что именно отсутствие Гуменского среди членов Общества политкаторжан, репрессированных почти поголовно, спасло ему жизнь.

Говоря о Кузьме Федотовиче Русакове, стоит отметить, что восстановить его биографию исходя только из его собственных сведений представляется маловероятным.

И. И. Генкин, мемуарист проницательный и не склонный к преувеличениям, давал такую характеристику Русакову, с которым он познакомился на каторге:

«...Русаков недурно рисует красками, великолепный рассказчик и декламатор и как человек хотя отчасти и страдающий манией величия, но в общем веселый и превосходный товарищ, пользовался большой популярностью среди арестантов всех категорий. Этому способствовало еще и то, что с начальством он всегда был в контрах и часто с ним перебранивался. <...> Русаков был одним из энергичнейших протестантов...»⁴²⁰

По нашему мнению, манией величия Русаков страдал не «отчасти», а даже очень сильно — как это часто и бывает с «великолепными рассказчиками». Он был, судя по всему, большой выдумщик и хвастун.

Русаков родился 27 октября 1883 г. в селе Заберезье Бакштанской волости Ошмянского уезда Виленской губернии в крестьянской семье. Отец его шесть лет был волостным старшиной, затем служил в полиции, а потом пять лет жил в США, где работал на заводе, после чего возвратился на родину. По словам Русакова, он сам учился в Виленской и Слуцкой гимназиях и закончил последнюю в 1901 г.^{421, но в официальных документах говорится только об окончании им Бакштаиского реального училища422.}

В 1901-1904 гг. Русаков был писцом в Бакштанском волостном правлении. В ноябре 1904 г. призван на военную службу, работал сперва писарским учеником, а затем военным писарем в г. Ошмяны. Тогда же вступил в ПСР. В декабре 1905 г. переведен в Петербург в Главное интендантское управление военного министерства^{423. Русаков также сообщает в автобиографиях об организации им в Ошмянах революционной демонстрации, членстве в боевой дружине, участии в двух террористических актах, нескольких арестах и — применительно уже к Петербургу — о ключевой роли в создании Союза военных писарей ПСР424. Но, как уже было сказано в первом томе, революционные подвиги Русакова никакими другими источниками не подтверждаются и вызывают большие сомнения.}

Русаков был членом ЛБО очень недолгое время — две-три недели перед своим арестом в ночь с 19 на 20 июля 1907 г. 3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил его к 12 годам каторги. Хотя он и рассматривался в качестве запасного исполнителя убийства Редигера — если бы основной вариант с Файнбергом и Клапиной провалился (а провалились они все почти одновременно), — нам всё же неясно, насколько его намерения были серьезны.

Русаков вплоть до мая 1909 г. содержался в ДПЗ. Потом — до августа 1909 г. — находился в Петербургской пересыльной тюрьме. Отбывал наказание в двух централах: с августа 1909 по февраль 1911 г. — в Вологде, а с февраля 1911 по начало марта 1917 г. — в Ярославле. В заключении неоднократно участвовал в тюремных протестах, из-за чего подвергался избиениям и порке.

Жизнь Русакова после 1917 г. настолько авантюрна и богата событиями, что о ней можно было бы написать не краткий очерк, а большую книгу. Но наша тема вынуждает нас к краткости.

Выйдя на свободу, Русаков уехал к своим родным в Харьков. Там примкнул к левому крылу образовавшейся еще в 1903 г. Украинской партии социалистов-революционеров (УПСР). Впоследствии, в мае 1918 г., левая часть УПСР выйдет из организации и создаст свою партию УПСР (боротьбистов), которая в ходе

Гражданской войны вступит в союз с большевиками, а в марте 1920 г., самораспустившись, вольется в коммунистическую партию.

Русаков прошел с боротьбистами весь их политический путь, неоднократно арестовывался — как при Временном правительстве, так и при режиме гетмана П. П. Скоропадского. В 1918-1919 гг. руководил партизанскими отрядами и лично участвовал в боях не только против немецких частей, но и против Добровольческой армии А. И. Деникина. Одно время примыкал к Повстанческой армии И. И. Махно и сражался в ее рядах.

4 декабря 1919 г. был ранен осколком снаряда в грудь. Долго лечился от ранения, переболел тифом, воспалением легких, плевритом, перенес операцию. В августе 1920 г. вступил в РКП(б). С сентября 1920 г. служил в органах ВЧК. Направлен на подпольную работу в Польшу, где готовил коммунистическое восстание на Западной Украине и в Западной Белоруссии. Дважды задерживался, но освобождался за взятки. Собрав партизанский отряд в 35 человек и имея гранаты, карабины, револьверы и два пулемета, совершал вооруженные налеты на местечки и помещичьи усадьбы. Несколько раз был окружен, но вместе с отрядом сумел уйти. В октябре 1921 г. со своими людьми вернулся на советскую Украину^425.

Отметим, впрочем, что обо всех этих делах нам известно лишь со слов самого Русакова.

С ноября 1921 г. Русаков продолжил работу в ВЧК-ОГПУ, являясь сперва начальником дорожно-транспортного отдела (ДТО) станции Коростынь Волынской губернии, а в 1924 г. — ДТО Харьковской губернии. Проводил операции против украинских националистов — сторонников С. В. Петлюры^426.

Еще в 1918 г. сошелся с 17-летней девушкой — Ириной Карловной Грюнфельд (1901-1975)^{427. У них было два сына — Анатолий (родился в 1918 г.)428 и Светозар (1925-2006)429. Последний, унаследовав от отца склонность к живописи и богатую фантазию, стал впоследствии знаменитым художником-мультипликатором, создавшим образы Зайца и Волка в легендарном мультсериале «Ну, погоди!».}

В декабре 1924 г. Русаков уволился из ОГПУ^{430 и переехал из Харькова в Москву, где служил заведующим отделом снабжения Государственного катушечно-челночного треста Высшего Совета народного хозяйства (ВСНХ) РСФСР. С мая 1926 г. — вновь в ОГПУ, был начальником отдела снабжения в его резидентуре на Китайской восточной железной дороге (КВЖД). В декабре 1926 г., оставаясь в штате ОГПУ, возвратился в Москву. И тут карьера Русакова резко обрывается: 10 февраля 1927 г. его арестовали431 и, согласно постановлению коллегии ОГПУ от 14 февраля 1927 г., отправили «в концлагерь сроком на 5 лет за присвоение денег и подделку денежных расписок»432. В 1932 г. в объяснительной записке в Общество политкаторжан Русаков утверждал, что происшедшее с ним в феврале 1927 г. — ошибка и недоразумение433.}

Его сын Светозар свидетельствовал, что отец отбывал наказание на Соловках^{434. Таким образом, он был вторым — после Фельдмана — членом ЛБО, побывавшим в этом лагере.}

5 декабря 1927 г. коллегия ОГПУ сменила гнев на милость и постановила освободить Русакова условно-досрочно^{435. 15 декабря 1927 г. он вышел на свободу. Однако из ВКП(б) его в июне 1928 г. всё же исключили — «за поступки, недостойные члена партии». В январе 1932 г., приняв во внимание прошлые революционные заслуги и «осознание допущенных им ошибок», Центральная контрольная комиссия восстановила бывшего каторжанина в рядах ВКП(б)436.}

В 1928 г. Русаков работал на литейном заводе артели «Цветмет» Общества политкаторжан^{437, членом которого был в 1924-1927 гг. (исключен после ареста)438. Затем временно уехал на Саха- лин, где вплоть до сентября 1929 г. трудился чертежником в тресте «Сахалиннефть»439.}

Вернувшись в Москву, служил заведующим отделом снабжения кооперативного товарищества «Мособлохотрыбаксоюз» (1930), начальником отдела подсобных предприятий дирекции Московско-Курской железной дороги (1932) и газодоменного комбината (1934), председателем правления кооперативной артели инвалидов «Коммуна» (1933-1934). Вершиной карьеры Русакова-хозяйственника явился пост директора камнедробильного завода «Змейка» в г. Минеральные воды Северо-Кавказского края, который он занимал с конца 1934 по 25 марта 1936 г.⁴⁴⁰

В августе 1935 г. Русаков тяжело заболел: у него обнаружились тропическая малярия, язва двенадцатиперстной кишки и сахарный диабет. Пролежав более шести месяцев в больницах, вынужден был по инвалидности уйти с работы^{441. С 1 октября 1936 г. получал персональную пенсию в размере 200 рублей442.}

В 1938 г. Русаков вновь некоторое время работал ответственным по кадрам в московской конторе «Союзпроммеханизация». Но вскоре его болезни снова обострились, и он окончательно потерял трудоспособность^{443. Умер Русаков в июне 1944 г. в Москве444.}

Извилистый жизненный путь Русакова — с бросаниями из крайности в крайность, вечным хвастовством и неожиданными поворотами судьбы — говорит о нем как о ярко выраженном авантюристе с примесью хлестаковщины. Попадали в ЛБО и такие люди.

Напомним, что в октябре 1907 и феврале 1908 г. на процессах, связанных с подготовкой убийства Редигера, судились три женщины — Александра Иннокентьевна Карташёва, Вильгельмина Гергардовна Гельме и Зинаида Васильевна Клапина. Карташёва и Клапина получили по 10 лет каторги, а Гельме, замешанная в деле меньше остальных, странным образом была приговорена к большему сроку — 15 годам каторжных работ.

Вслед за вынесением приговора их перевели в Петербургскую пересыльную тюрьму — Гельме и Клапину из ДПЗ, а Карташёву — из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости^{445. Оттуда девушек отправили в Москву — Гельме и Клапину в феврале 1908 г„ а Карташёву — в конце апреля или начале мая 1908 г. После пребывания в Бутырской тюрьме, длившегося у Гельме и Клапиной почти два месяца, а у Карташёвой — несколько дней, узниц в мае 1908 г. водворили в Московскую женскую каторжную тюрьму446 — обычно называемую Новинской из-за того, что она располагалась вблизи Новинского бульвара.}

По свидетельству максималистки И. К. Каховской, Карташёва еще в пересыльной тюрьме поражала всех своей жизнерадостностью и чрезвычайно заразительным смехом:

«Она оглашала пасмурное, молчаливое здание неудержиморадостными раскатами, заставляя улыбаться даже засушенных, молчаливых надзирательниц, — поднимался переполох, шипенье, в волчок сыпались угрозы, двигалась на усмирение сама начальница женского отделения <...>

— Вы послушайте, послушайте, что он пишет, — совала Карташёва оторопевшей даме насмешившую ее страницу.

Мегере приходилось ретироваться, как сове перед солнцем»^447.

Клапина — согласно аттестации начальства пересыльной тюрьмы — «вела себя крайне вызывающим образом, шумливо, нахально и дерзко <...> неоднократно подвергалась наказаниям»^{448. Конечно, это могло быть и несколько преувеличенно, но вряд ли полностью сочинено.}

В Бутырской тюрьме режим был жестче, чем в петербургских тюрьмах. К тому же из пересыльной тюрьмы всем женщинам-«политикам» (не только Клапиной) дали негативные отзывы: «вели себя дерзко и вызывающе». В первый же день Клапину — за курение папиросы на поверке — наказали семью сутками карцера. Вслед за пей туда же на неделю посадили и остальных пришедших из Петербурга, включая Гельме. Узницы объявили голодовку, и, может быть, из-за этого начальство пошло им на уступки, выпустив из карцера раньше срока — через три дня^449.

Однако вскоре из-за несдержанности одной из политических арестанток произошел новый конфликт, и на сей раз женщины-«политики» просидели в карцере полных семь суток, а по возвращении оттуда их поместили на карцерное положение уже в камерах^{450. Это, как уже ранее говорилось, означало, что заключенный вынужден был спать на голом полу, поскольку койку прикрепляли на замок к стене, а питаться можно было только хлебом и водой.}

Арестантки опять стали голодать, требуя вежливого обращения. Голодовка длилась неделю и, по-видимому, кончилась каким-то компромиссом^449.

Общее впечатление от Бутырской тюрьмы выразила в своем мемуарном очерке Клапина:

«Нигде не ценят так, как в тюрьме, каждое внимательное „человеческое“ слово. И вот здесь, в Бутырках, я не помню никого из администрации, кто в той или иной форме хоть однажды проявил себя человеком... Профессия, дававшая свободу всем дурным инстинктам, сделала из этих людей настоящих мучителей по призванию».

Карцер был темной вонючей дырой, где у узника поднималась ненависть к властям и одновременно чувствовалось бессилие — как своего положения, так и самой этой ненависти. Клапина сравнивала подобное состояние с тем, что испытывали евреи во время погрома, «когда пьяная тупая толпа может сделать с каждым из них всё, что ей захочется»^451.

А насчет голодовки, которую она переносила впервые, Клапина пишет так: «...Никогда не забуду того психологического отвращения к еде, которым сопровождается окончание голодовки. Именно психологического, а не физического... Преследует мысль о зависимости всего твоего организма, всей жизни от этих крох хлеба или нескольких глотков молока. Плывут перед глазами эти долгие дни и вечера, которые мы провели в камере, <...> прислушиваясь к шуму на коридоре и щелканью глазка, в который заглядывали любопытные уголовные, разнося ненавистную кашицу или пустые щи».

Стоит добавить, что вообще кормили в Бутырской тюрьме плохо и все ее узники постоянно недоедали^452.

Питание в Новинской тюрьме тоже было скудным, однако режим — хотя и не сразу, а после протестов и голодовки — установился сравнительно мягкий^{453. Но ощущение оторванности от жизни, бесправия и полной зависимости от тюремщиков всё равно было очень острым. Этому посвящено стихотворение Клапиной «В святую ночь», написанное в пасхальные дни 1909 г. (Пасха в тот год отмечалась 11 апреля):}

Ночной пасхальный звон. Проснулася тюрьма.

Бесправная толпа задумалась о прошлом,

Таком несбыточном, любимом и роскошном...

Диктует память вновь событья, имена...

А в сердце просится по-прежнему весна...

Невольно хочется вздохнуть сильней, свободней

И снова быть во всём честней и благородней.

Что там за этими стенами?

Всё также ласковы, всё также ль рады Вы —

Когда цветут зеленые ковры,

Когда роса блестит алмазными огнями,

Когда весна приветствует цветами,

Когда встречаетесь с причастницами Вы...

Ночной пасхальный звон... Там счастье, там весна...

Но мы безрадостны, печаль неутолима,

А память-летопись диктует имена

И жизнь роскошная проходит где-то мимо...⁴⁵⁴

Другое стихотворение Клапиной того же периода — «Раб» — проникнуто самым мрачным пессимизмом:

Я — раб рабов.

Тюрьмы я раб ничтожный.

Слова мои — всегда сплошная ложь,

Неверие растет в душе моей безбожной

И крик тюремщика меня бросает в дрожь.

Я — жалкий трус, и нету мне прощенья...

Я не убью мучителей своих.

И к воле мне не будет возвращенья,

Мне вечно жить средь этих стен сырых...

Я словно гад, всего боясь, скрываюсь.

Но безнаказанно всех ядом отравлю,

И каждый миг я лгу и притворяюсь,

И никого на свете не люблю.

Чего ж я жду? Что мне от жизни надо?

Владыка мой — такой же гнусный раб,

И вот мы рядом с ним, как два бездушных гада.

И больше никого... О, берегись, сатрап!..

Но снова я дрожу, и лгу, и притворяюсь,

И лестию своей улыбку вызвать рад:

Владыку своего я рассмешить стараюсь,

Я не убью его — убить не может раб.

На сердце яд скопился, словно в жале,

И нож при мне... Какой-то всюду чад...

Но в страхе я твержу: он недостоин стали...

И слезы падают беззвучно на асфальт.⁴⁵⁵

Побег из Новинской тюрьмы

О жизни жеищин-каторжанок в Новинской тюрьме в мае 1908 — июне 1909 г., подготовке и осуществлении легендарного побега тринадцати политических арестанток (включая всех трех членов

ЛБО) в ночь с 30 июня на 1 июля 1909 г. мы обстоятельно писали в нашей предыдущей книге^{456 и здесь повторяться не будем. Отметим лишь, что Карташёва и Гельме, подружившиеся с главным вдохновителем всего дела — знаменитой революционеркой, максималисткой (впоследствии эсеркой) Н. С. Климовой, — входили вместе с ней в штаб, готовивший побег.}

Трезвомыслящая и педантичная Карташёва выполняла функции секретаря штаба, обрабатывая, уточняя и систематизируя все предложения^{457. Огромную роль в организации побега сыграла Гельме458. По словам одной из беглянок — максималистки Е. Д. Никитиной, все знали: «Гельма будет в самом опасном месте, Гельма сделает всё, что нужно»459. Так оно и случилось, причем дважды — когда Гельме открыла одну из дверей заевшим ключом и когда отвлекла надзирательницу, вырядившись под начальницу тюрьмы, а потом наряду с другими зажала ей рот и связала ее460.}

Клапина в приготовлениях к побегу принимала косвенное участие, хотя и оставила о нем содержательные воспоминания^461.

Карташёва в 1909-1922 гг.

Гельме и Клапина к концу 1909 г. смогли при помощи товарищей перебраться за границу, а вот Карташёвой не повезло: 3 июля ее задержала полиция. Она вновь попала в Новинскую тюрьму. Через девять месяцев, 2 апреля 1910 г., Московский военно-окружной суд добавил ей два года каторги за участие в побеге^462.

Всё это надломило Карташёву. Вместе с крахом надежд на освобождение исчезли ее жизнерадостность, оптимизм и заразительный смех. Здоровье Карташёвой резко пошатнулось, причем не только физическое, но и душевное. Когда Февральская революция принесла ей долгожданную свободу, она была уже тяжело больной и вдобавок страдала психическим расстройством. Карташёва уехала в Одессу^{463, куда еще в октябре 1907 г. перебрались из Николаева ее родные464. В 1922 г. она умерла от сыпного тифа465.}

Гельме в 1909-1913 гг.

Жизнь Гельме за границей подробно описывалась нами в книге о Климовой, поэтому тут обозначим лишь самые общие ее вехи.

Гельме большей частью жила в Париже и в различных местах Италии и Швейцарии. Находясь в столице Франции, зимой 1911/12 г. заболела чахоткой. До конца марта 1912 г. лежала в санатории «Неккер» в Париже, затем — в санатории в Санкт-Блазиене (Германия), где в середине июня перенесла довольно сложную операцию. Потом долго лечилась в Давосе.

Не долечившись, в последней декаде января 1913 г. приехала в небольшой городок Кави ди Лаванья в итальянской провинции Лигурия. В конце апреля 1913 г. со своей лучшей подругой — Климовой переехала в другой лигурийский город — Алассио и провела там примерно два месяца. Затем проживала вместе с Климовой в Санкт-Галлене (Швейцария), где в конце сентября 1913 г. умерла от туберкулеза. В последние месяцы жизни, сознавая неизбежный конец, вела себя с редким мужеством и достоинством^466.

Клапина в эмиграции (1909-1917)

Клапина прожила гораздо дольше своих подруг, но судьба ее была едва ли не трагичнее.

За границей — в 1909-1917 гг. — Клапина жила во Франции (Париж, Ницца), Италии и Швейцарии^{467. Об этом периоде ее жизни известно немногое468. Какое-то время — по крайней мере, с поздней осени 1912 по лето 1913 г., а может быть и дольше, — она служила секретарем и гувернанткой при детях у В. М. Чернова и его жены О. Е. Черновой469.}

Имя Клапиной встречается в записных книжках великого актера и театрального режиссера Е. Б. Вахтангова, но установить, когда и при каких обстоятельствах они познакомились друг с другом, не удалось. 31 декабря 1910 г. Вахтангов приехал в Париж со своим другом Д. В. Бельским и любимым учителем — режиссером, художником и педагогом Л. А. Сулержицким. 3 (16) января 1911 г. Вахтангов разыскал Клапину, и они вчетвером целый день гуляли по Парижу^{470. Вечером 16 (29) января 1911 г. Клапина опять приходила к Вахтангову471. Связывала их, наверное, страстная любовь к театру — ведь Клапина в Вязьме ставила любительские спектакли и играла в них ведущие роли.}

В целом же жизнь Клапиной в эмиграции была нелегкой. Она не овладела никакой специальностью, а литературное творчество, которым она немного занималась, не стало для нее сферой профессиональной деятельности. Семью Клапина тоже не создала, и о ее личной жизни сведений нет.

Клапина в России (1917-1941)

Февральская революция застала Клапину в Ницце. Перебравшись в Париж, она через Англию (скорее всего, пароходом из Лондона) в конце мая или начале июня 1917 г. вернулась в Россию. Сначала поселилась в родной Вязьме, где вступила в местную группу ПСР. Затем — с августа 1917 по март 1919 г. — жила в Москве. До декабря 1917 г. работала в профсоюзе швей-кустарей, сперва — инструктором, а потом — помощником секретаря. После этого — вплоть до конца зимы 1919 г. — служила в «Союзорге» (организации, занимавшейся снабжением армии, флота и других учреждений обмундированием и предметами первой необходимости), где трудилась в комиссии по обследованию быта швей-кустарей, ревизионной и конфликтной комиссиях, бухгалтерии.

В марте 1919 г. переехала в Смоленск. До августа 1920 г. занимала различные должности (помощника делопроизводителя, статистика) в Союзе кооперативов Смоленского района. Осенью 1920 г. возвратилась в Москву, где с ноября 1920 по апрель 1921 г. работала статистиком в финансово-экономическом отделе Наркомата путей сообщения. Уволена по сокращению штатов. В декабре 1921 — мае 1922 г. служила статисткой в одном из московских театров. Летом 1921 г. вступила в Общество политкаторжан. С марта 1923 г. получала от него пенсию в размере 250 рублей. Кроме того, в 1923-1931 гг. трудилась статистиком в Центральном комитете профсоюза железнодорожников, работая без денежной вознаграждения^472.

Политическая позиция Клапиной в 1917-1920 гг. — насколько это можно понять из ее подчас противоречивых свидетельств — в целом соответствовала общей линии ПСР, хотя неясно, какое крыло партии — центристское и умеренно-интернационалистское (возглавляемое Черновым) или правое и оборонческое (куда примкнуло большинство эсеров-эмигрантов) было ей ближе. В июле 1918 г. она как эсерка была даже арестована на беспартийной рабочей конференции в Москве. В начале августа 1918 г. ее выпустили с обязательством явиться в суд, но он так и не состоялся, а дело прекратили^473.

В автобиографических документах для Общества политкаторжан, написанных в 1925-м и особенно в 1934 г., Клапина пишет о своем постепенном отходе от ПСР и сближении с коммунистами. Приведем эти фрагменты:

1) «После покушения на Ленина уничтожила член[ский] бил[ет] ПСР и перестала бывать на партийных] собраниях, оставаясь эсеркой».

2) «В Смоленске в связи с Гражданской войной и обострившимся положением самой кооперации, переходившей в ведение большевиков, — была два раза нервно больна и уехала из Смоленска, записавшись беспартийной, так как с эсерами о совместной работе договориться не могла».

3) «Отделилась от ПСР по линии активной борьбы с са-винковщиной и пошла с большевиками, не вступая в партию (о 1920г.-Г. К.)».

Относительно третьего отрывка напомним широко известные факты: Б. В. Савинков был исключен из ПСР еще 9 октября 1917 г., и к его действиям 1920 г. в Польше, направленным против советской России, эсеры не имели ни малейшего касательства.

Что же касается сближения Клапиной с большевиками в начале 1920-х гг., то это не подтверждается ее собственными документами того времени.

Во-первых, в анкете, заполненной ею в марте 1921 г., перед приемом в Общество политкаторжан, никаких просоветских заявлений нет — анкета политически нейтральна^474.

Во-вторых, в мемуарных заметках Клапиной, опубликованных в 1921-1922 гг.^{475, тоже отсутствуют какие-либо пробольшевистские высказывания, хотя они очень приветствовались бы коммунистическими властями в то время. Более того, при чтении очерка о Трауберге не покидает ощущение, что его общая тональность, с подчеркиванием сложности проблемы насилия, несет в себе, как уже писалось ранее, скрытую оппозиционность в отношении большевистского режима.}

Мы предполагаем, что эти заявления Клапиной о своих позициях начала 1920-х гг. — заявления нелогичные, доходящие до полной неадекватности суждений, — равно как и ее позднейшие просоветские высказывания (в 1934 г. она пишет: «По-прежнему поддерживаю большевиков, не вступая в партию»^{476), во многом объясняются ее душевной болезнью. Е. Д. Никитина и еще одна из бывших узниц Новинской тюрьмы, П. Ф. Иванова, писали 1 сентября 1935 г. в Комиссию по назначению персональных пенсий и пособий при СНК РСФСР: «Уже в тюрьме 3. Клапина обнаруживала признаки душевной болезни. Тяжелая жизнь в эмиграции, голодовка и нужда первых лет революции ускорили развитие болезни, которая превратилась в манию преследования. В настоящее время Клапина совершенный инвалид, хотя всё время рвется к работе»477.}

В середине 1930-х гг. у бывших эсеров были вполне реальные основания для боязни арестов и гонений, а у душевнобольной Клапиной эта боязнь естественным образом развилась в манию преследования. Отсюда и попытки задним числом выправить свою политическую биографию, и верноподданнические заявления, и, возможно, как защитная реакция, утрата критического взгляда на реальную жизнь.

С 1931 г. Клапина жила в г. Истра Московской области, нигде не работала, лечилась^{478. После ликвидации в июне 1935 г. Общества политкаторжан ей, как и всем его пенсионерам, платили персональную пенсию. С 1 октября 1935 г. она получала 265 рублей, а с 1 июля 1937 г. — 300 рублей479. Пыталась переехать в Москву и даже посылала в мае 1940 г. телеграмму в секретариат ЦК ВКП(б) с просьбой помочь ей в этой затее. Всё оказалось безуспешным, и Клапина осталась жить в Истре.}

Последняя пенсия выплачивалась ей в ноябре 1941 г., и больше она за пенсией не приходила^{480. Это могло означать только одно — ее смерть в конце ноября или начале декабря. Учитывая, что Истра с 26 ноября по 10 декабря 1941 г. была оккупирована немецкими войсками и сильно разрушена в результате боев, можно предположить, что Клапина умерла не от естественных причин.}

Талантливый, тонкий, чуткий, неординарный человек, художник по складу души, с прекрасными литературными и, по-видимому, артистическими задатками, Клапина почти не реализовала себя, хотя и оставила несколько превосходных мемуарных текстов. Думается, что причина всех неудач Клапиной лежала в ее чрезмерной экзальтированности и неуравновешенности, следствием чего стали недостаток самодисциплины и неспособность к систематическому труду.

Елена Александровна и Николай Николаевич Ивановы И мая 1908 г. были приговорены Петербургским военно-окружным судом соответственно к смертной казни и 15 годам каторги. На следующий день помощник командующего войсками Петербургского военного округа генерал М. А. Газенкампф заменил Елене Ивановой смертную казнь на пожизненную каторгу, а Николаю Иванову — 15 на 10 лет каторжных работ.

О биографии и личности Елены Ивановой подробно рассказывалось в первом томе, а вот о ее брате мы говорили совсем мало. Поэтому напомним, что он вступил в ЛБО в августе или сентябре 1907 г., был арестован в Петербурге 22 ноября 1907 г., имел в организации невесту Е. Н. Лебедеву (казненную 17 февраля 1908 г. в Лисьем Носу) и, если верить показаниям Масокина (впрочем, довольно сомнительным), являлся сигнальщиком 15 октября 1907 г. во время убийства начальника ГТУ А. М. Максимовского.

Добавим здесь, что Иванов родился в Москве 22 февраля 1888 г.^{481 Мать Елены и Николая Ивановых — мещанка М. П. Иванова. Историк К. Н. Морозов, написавший об Иванове превосходную биографическую статью, сообщает со слов его потомков, что отец Николая — дворянин Н. Евангулов482. Однако заведующий арестантскими помещениями Петропавловской крепости Г. А. Иванишин утверждает, что Иванов был незаконнорожденным сыном А. Б. Евангулова, которого смотритель характеризует как убежденного кадета и образованного человека, владеющего даром слова483.}

Тут можно сделать два предположения — либо потомки Иванова просто перепутали имя его отца, либо ошибся Иванишин и А. Б. Евангулов только усыновил сына своего брата или какого-то другого родственника. В любом случае непонятно, почему у Николая Иванова не сменилось отчество, как это произошло у Елены Ивановой.

Вскоре после рождения Николая семья переехала в Тифлис^{484, где он окончил 2-ю классическую гимназию485. С 1906 г. Иванов учился на физико-математическом факультете Петербургского университета486. Осенью 1906 г. вступил в ПСР484. Вел пропаганду среди рабочих и студентов в Выборгском районе. По всей видимости, был членом эсеровской военной организации, на собрании которой в Петербурге был задержан 18 февраля 1907 г. Чуть больше четырех месяцев просидел в «Крестах», откуда был выпущен примерно в конце июля 1907 г. под залог в 1500 рублей487, внесенный, скорее всего, А. Б. Евангуловым.}

Уже находясь в Трубецком бастионе Петропавловской крепости^{488 и ожидая процесса ЛБО, Иванов по первому своему делу получил — согласно приговору Петербургского военно-окружного суда от 28 февраля 1908 г. — 8 лет каторги, замененных, впрочем, из-за его несовершеннолетия на 4 года. Приговор за участие в ЛБО — 10 лет — поглотил первый и стал окончательным489.}

Где Иванов отбывал каторгу, нам неизвестно, но в октябре 1916 г. он был отправлен на поселение в Сибирь. После Февральской революции вернулся в Петроград и активно включился в политическую деятельность^490.

Тогда же вышла на свободу и его сестра. О ее каторжном пути у нас сведений мало. Известно лишь, что часть срока она отбывала в Рижской женской каторжной тюрьме, где какое-то время носила тяжелые кандалы^491.

В октябре 1917 г. Николай Иванов был направлен эсеровским руководством в 5-ю армию, откуда делегирован на 4-й съезд ПСР, проходивший с 26 ноября по 5 декабря 1917 г. в Петрограде. В последний день съезда был избран кандидатом в члены ЦК. Еще ранее, 12 ноября 1917 г., Иванов избирается депутатом Учредительного собрания от армий Северного фронта. Принимает участие в его первом и последнем заседании 5-6 января 1918 г.⁴⁹²

8 января 1918 г. Иванов наряду с М. А. Лихачом утвержден заведующим военной комиссией ЦК ПСР^{493. До начала мая 1918 г. оставался в Петрограде494, затем уехал в Москву, куда еще ранее перебрался эсеровский ЦК. На VIII Совете ПСР (7-16 мая 1918 г.) делал доклад на тему «Организация партии в связи с федеративным устройством республики». На заседании ЦК 16 мая командирован для партийной работы в Приуральскую область495. По-видимому, находился в Приуралье около трех месяцев. Потом переехал в Самару, где 22 августа 1918 г. вошел в Комитет членов Учредительного собрания (Комуч)496 — орган управления, созданный эсерами в Поволжье 8 июня 1918 г. после свержения там большевистского режима. Политические позиции Иванова в 1918 г. были резко антибольшевистскими, он признавал для борьбы с советской властью террор и экспроприации497, о чем подробнее пойдет речь впереди.}

Иванов был одним из участников Уфимского Государственного совещания 8-23 сентября 1918 г. — форума антибольшевистских политических сил, на котором решался вопрос о создании единого правительства. Иванов представлял на совещании Комуч и отстаивал полновластие избранного 12 ноября 1917 г. Учредительного собрания^{498. Эту же позицию разделяла значительная часть эсеров, а также меньшевики и деятели земского и городского самоуправления. Другая группа — кадеты, представители Временного Сибирского правительства и казачества — защищала принцип авторитарного управления и выступала против какой-либо легитимации Учредительного собрания. Имелись также, в том числе и среди членов ПСР, сторонники компромисса, которые в итоге и одержали победу.}

23 сентября 1918 г. было сформировано Временное Всероссийское правительство (Директория) из пяти человек, которое возглавил правый эсер Н. Д. Авксентьев. Все правительства на территории от Поволжья до Дальнего Востока самораспустились, передав свои функции Директории.

Предполагалось, что Директория сосредоточит в своих руках всю полноту власти до начала 1919 г., когда в Сибири вновь соберется старое Учредительное собрание — при кворуме не менее 280 депутатов. Подготовить его созыв должен был специальный государственно-правовой орган — Съезд членов Учредительного собрания (СЧУС), созданный на основе распущенного Кому-ча. Однако никаких реальных властных полномочий это новое учреждение не имело^499.

18 ноября 1918 г. в Омске произошел военный переворот, низложивший Директорию. Верховным правителем России стал адмирал А. В. Колчак. Узнав об этом, находившиеся в Екатеринбурге бюро (руководящий орган) СЧУС и ЦК ПСР собрались в ночь с 18 на 19 ноября на заседание. Первым взял слово Николай Иванов: «Мы должны попытаться уничтожить Колчака; конечно, за это дело должен взяться Съезд — единственный в настоящее время законный государственный орган. Он же должен взять в свои руки и всю государственную власть, первейшей задачей которой должно быть уничтожение насильнической власти Колчака. Сейчас же нужно составить от имени Съезда воззвание, сказать в нем, что всю власть отныне берет исполнительный орган Съезда — Исполнительный комитет, — что он ставит задачей низвергнуть и наказать Колчака и что всё население призывается сплотиться для отпора Колчаку»^500.

Предложение Иванова было принято. В Исполнительный комитет вошло семь человек, среди которых были Чернов и сам Иванов^501.

В ночь с 19 на 20 ноября группа военных по собственной инициативе^{502 (Колчак к тому времени велел арестовать лишь Чернова503) задержала в одной из гостиниц Екатеринбурга часть членов СЧУС, и только вмешательство офицеров Чехословацкого корпуса предотвратило возможную физическую расправу над пленниками. О том, что это было вполне вероятно, говорит жестокое убийство в гостинице эсера И. Н. Муксунова, пытавшегося предупредить «учредиловцев» об опасности: его смертельно ранили из револьвера, а затем, уже умирающего, забили прикладами. Иванова среди арестованных не было: он накануне уехал в Челябинск.}

Далее члены съезда находились под арестом уже чехословацких властей, а потом были отправлены — под чехословацким конвоем — в Челябинск. Оттуда они перебрались в Уфу, где находилось немало эсеров и депутатов Учредительного собрания. Там «учредиловцы» безуспешно пытались договориться с чехословацкими военными о борьбе с Колчаком^504.

Колчак не замедлил с реакцией, издав 30 ноября 1918 г. приказ о немедленном задержании членов СЧУС и предании их военно-полевому суду за попытку «поднять восстание против государственной власти и разрушительную агитацию среди войск»^505.

3 декабря 1918 г. в 6 часов вечера командующий чехословацкими войсками в Уфе генерал-майор С. Н. Войцеховский посоветовал «учредиловцам» покинуть город, а в 10 часов вечера начались их аресты, осуществляемые специальным отрядом, прибывшим из Челябинска. Большинство деятелей СЧУС успело перейти на нелегальное положение, но 12 из них, включая Иванова, были схвачены. Вместе с ними в Уфе задержали еще 15 человек, среди которых оказались не только лица, близкие к СЧУС, но и совсем случайные люди. Всех их на поезде отвезли под конвоем в Омск и посадили в местную тюрьму. К ним также присоединили отдельных членов СЧУС и некоторых социалистов (эсеров и меньшевиков), арестованных в других городах^506.

Узники ожидали военно-полевого суда и сурового наказания. Однако прокуроры и следователи обращались с ними доброжелательно, давая понять, что дело скоро будет прекращено и всех арестованных освободят^{507. Возможно, это было связано с тем, что сам Колчак, если верить его позднейшим разъяснениям, сменил гнев на милость. Он сказал министру юстиции С. С. Старынкевичу: «Чего вы их держите? У меня нет в отношении них никаких обвинений. <...> Их свободно можно было бы всех отпустить, взяв от них подписку, чтобы они не вели борьбу против меня и жили где угодно, а следствие о них можно вести, не держа их в тюрьме». Старынкевич, однако, замешкался и не успел быстро оформить все нужные бумаги508.}

Тем не менее ожидание своей участи нервировало арестантов, и тут им, по свидетельству эсера С. Н. Николаева, морально помог именно Иванов, имевший большой каторжный опыт: «Уже одним своим спокойствием и безмятежностью вселял он и в нас всех спокойствие. Он лепил нам из хлеба шахматы, организовывал чтения вслух и т. п.»^509.

А дальше случилось неожиданное. В ночь с 21 на 22 декабря 1918 г. в Омске произошло неудачное восстание большевиков и шедших за ними рабочих против колчаковской власти. Оно было быстро подавлено, но повстанцы успели на короткое время овладеть тюрьмой. Они освободили не только своих однопартийцев, но и всех политических заключенных, в том числе Иванова.

22 декабря начальник омского гарнизона генерал-майор В. В. Бржезовский своим приказом обязал вернуться в тюрьму всех покинувших ее во время восстания. Отказавшимся грозил расстрел, а подчинившимся обещалась неприкосновенность. Большинство возвратилось в свои камеры, некоторые были задержаны властями, а семь человек, включая Иванова, предпочли скрыться. Вслед за этим, в ночь с 22 на 23 декабря, в тюремное помещение явились с группой офицеров поручик Ф. А. Барта-шевский и капитан П. М. Рубцов, забрали из камер двенадцать человек из числа схваченных по делу СЧУС и расстреляли их без всякого суда, причем с невероятной жестокостью^510.

Вначале узников раздели, сняв шубы, ботинки и брюки, затем их кололи штыками, били прикладами и саблями, рубили шашками, стреляли по ним из револьверов. На трупах остались многочисленные огнестрельные и колото-резаные раны, и опознать их удалось с большим трудом. Тела двух расстрелянных так и не нашли. У одного из погибших — А. И. Лиссау — был наполовину отсечен пос, у второго — И. И. Девятова — сломана нога, у третьего — И. И. Кириенко — вывихнута рука. У видного эсера Н. В. Фомина па теле оказалось тринадцать ран, и, в частности, были переломлены сабельными ударами руки — каждая в двух местах^511.

По поводу этого самосуда было возбуждено уголовное дело. Имена всех исполнителей быстро установили, но никто из них при Колчаке не был наказан, а организаторы и вдохновители не выявлены^512.

Ко всему этому добавим, что через несколько дней после этих страшных событий, 27 декабря 1918 г., всех «учредиловцев» освободили от уголовного преследования, а остававшихся в тюрьме выпустили на свободу^{513. По данным эсера Д. Ф. Ракова, это стало результатом обращения к Колчаку находившегося в Омске военного министра Чехословакии М. Р. Штефаника511. Но ужас от всего случившегося никогда не был забыт эсерами и людьми демократических убеждений, которые жили тогда в Сибири. Пропасть между ними и Колчаком уже не могла закрыться. И это сыграло огромную роль в нарастании среди демократически ориентированной интеллигенции бескомпромиссной ненависти к колчаковскому режиму.}

Колчаке. С. 61-62,78-83; Николаев С. Н. Конец Комуча // Современные записки. 1931. №46. С. 307-316.

После колчаковского переворота и омской бойни 22-23 декабря 1918 г. ПСР меняет свои политические приоритеты. В первой половине 1919 г. ЦК ПСР и различные партийные учреждения — конференция представителей организаций ПСР на территории Советской России, московское бюро ЦК, IX Совет партии — провозглашают, что эсеры являются «третьей силой» в Гражданской войне, относясь негативно и к белым, и к красным за их авторитаризм и антидемократизм. При этом опасность справа считалась наибольшей^{514, а Белое движение воспринималось как желающее «восстановить в России дореволюционные порядки и ввергнуть страну во власть монархической реставрации»515. Отвергалось «всякое блокирование и коалицирование с буржуазными партиями, вполне выявившими уже свою реакционную сущность, мечтающими о единоличной диктатуре и восстановлении неограниченного хозяйского произвола»516.}

Естественно, что допускалась борьба с белогвардейскими режимами всеми «методами, которые партия применяла против самодержавия», т. е. террором, заговором, восстанием и т. п.^{517 А вот по отношению к большевикам решено было временно прекратить вооруженную борьбу, заменив ее пропагандой и агитацией демократических и умеренно-социалистических идей и созданием ориентированных на ПСР организаций среди рабочих, крестьян, интеллигенции и т. п.518}

В партии еще с января 1919 г. возникло и более левое течение, с августа 1919 г. называвшееся группой «Народ». Ее лидерами были бывший председатель Комуча В. К. Вольский, члены ЦК К. С. Буревой и Н. И. Ракитников, секретарь Комуча и СЧУС Н. В. Святицкий. Не получив поддержки в ПСР, «народовцы» в конце октября 1919 г. вышли из партии и стали именоваться Меньшинством ПСР (МПСР).

МПСР выступало за полный отказ — даже в будущем — от насильственных методов противостояния большевизму и безоговорочную поддержку РКП(б) и Красной армии в Гражданской войне. При этом МПСР не отрекалось в принципе от идей политической свободы и Учредительного собрания. Однако на ближайшую перспективу оно ориентировалось на более узкое понимание демократии — в рамках свободных выборов в Советы для тех партий социалистического толка, которые будут готовы к легальной деятельности. МПСР просуществовало до 1922-1923 гг. Часть его членов подверглась репрессиям, некоторые возвратились в ПСР, другие примкнули к коммунистам, а оставшиеся отошли от политики^519.

Возвращаемся к ПСР. Большевики, желая в условиях наступления белых армий использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу, постановлением Всероссийского Центрального исполнительного комитета (ВЦИК) Советов от 26 февраля 1919 г. легализовали ПСР и объявили амнистию тем ее членам, кто согласился с решениями партийных органов о прекращении вооруженной борьбы с советской властью. Таковых было абсолютное большинство. При этом как-то само собой подразумевалось, что амнистированы и те, кто до начала 1919 г. действовал против коммунистов с оружием в руках^520.

Вслед за этим в Москву съехались члены ЦК. 20 марта 1919 г. начала выходить легальная эсеровская газета «Дело народа». Однако «эпоха свобод» — если начинать ее отсчет с 26 февраля 1919 г. — продолжалась не более месяца: в конце марта 1919 г. «Дело народа» закрыли, и преследования эсеров возобновились. В результате возможности ПСР для мирной политической борьбы с большевистским режимом постоянно уменьшались.

Уже после поражения Белого движения X Совет партии (август 1921 г.) допустил «революционное ниспровержение» диктатуры РКП(б)^{521 и участие эсеров в крестьянских восстаниях, если они «отграничиваются от контрреволюционных и авантюристических элементов»522. Тем не менее это были только слова: на практике эсеры так и не вернулись к насильственным методам противостояния коммунистической тирании. Но свою оппозиционность большевизму и горячую приверженность демократическим ценностям они сохранили до конца.}

По нашему мнению, тактические установки, принятые ПСР в 1919 г., привели к тому, что большевики — с их склонностью к запретам, карательным мерам и манипулированию сознанием народных масс — легко справились с эсеровской оппозицией, не способной противопоставить им ни физическую силу, ни поддержку широких слоев населения. Однако помощь белогвардейцам и союз с ними тоже был психологически и морально невозможен для ПСР ввиду авторитарности и репрессивности Белой власти.

Фактически эсеровская партия погибла уже осенью 1918 г. Эсер В. Л. Утгоф, остававшийся убежденным противником большевизма^{523, с горечью признавал в 1921 г.:}

«Самарская эпопея (деятельность Комуча. — Г. К.) показала, что в партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] нет достаточного числа людей, способных руководить деятельностью государства в такой сложной и запутанной обстановке. <...>

Среди военных специалистов не было ни одного настоящего с[о-циалиста]-р[еволюционер]а».

Утгоф добавляет:

«Рядовые с[оциалисты]-р[еволюционер]ы <...> начинали просто не доверять способностям людей своей партии быть правителями государства. Это недоверие шло так далеко, что в Уфе, после колчаковского переворота, один из видных с[оциалистов]-р[еволюционеров], военный, сказал мне: „У нас сил хватит, чтобы арестовать и осилить колчаковцев, ну а дальше что? Кто будет министрами? Тот же Вольский (председатель Комуча. — Г. К.), Чернов и К°, которые уже два раза не сумели удержать власть? А больше никого ведь нет. Ради этого, разумеется, не стоит начинать восстание“»^524.

Впоследствии опыт Иркутского восстания на рубеже 1919-1920 гг. и 16-дневной власти Политцентра полностью подтвердил правоту этих горьких слов. Беда эсеров была в том, что они не сумели выдвинуть на первый план людей сильной воли и большого личного авторитета, ярких политиков и умелых управленцев. Всё вышесказанное, однако, не мешало многим эсерам погибать с честью, выказывая мужество, твердость и героизм.

Иванов полностью следовал партийным установкам. Большевик П. А. Шубин в своей речи на процессе эсеров 2 августа 1922 г. утверждал, что Иванов — по-видимому, в 1919 г. — хотел организовать покушение на Верховного правителя^{525. Однако других данных о том, что Иванов всерьез собирался это сделать, у нас нет. Согласно К. Н. Морозову, Иванов переехал — вероятно, уже в 1919 г. — в Иркутск, где занимался геологией в открывшемся незадолго до того университете. Продолжал он вести и партийную работу526, но, по всей видимости, не слишком активно, поскольку среди деятелей Политцентра Иванов отсутствует. Отметим и еще одно важное событие в иркутский период его жизни: здесь он женился на Р. Б. Юцис527. В 1920 г. Иванов возвращается в Москву, где участвует в нелегальной деятельности ПСР528.}

Биография его сестры Елены в 1918-1921 гг. была не менее интересной, чем у ее брата. С апреля-мая по октябрь 1918 г. она входила в боевой отряд под руководством Г. И. Семёнова^{529, члены которого совершили убийство В. Володарского (комиссара печати, пропаганды и агитации Союза коммун Северной области, ответственного за преследования оппозиционной прессы) 20 июня 1918 г. в Петрограде, покушение на В. И. Ленина 30 августа 1918 г. в Москве и несколько экспроприаций, а также готовили убийство Л. Д. Троцкого. При этом террор как метод борьбы с большевиками официально ПСР в 1918 г. не провозглашался, так что отряд Семёнова действовал сепаратно, хотя и с ведома, по нашей версии, нескольких членов ЦК. Подробно обо всём этом мы расскажем чуть ниже.}

В октябре 1918 г. Елену Иванову арестовали^{530 и обвинили в том, что она вела «военную работу в Москве и переправку из Петербурга в Москву для дальнейшего следования в Саратов на белогвардейский фронт офицеров». После амнистии 26 февраля 1919 г. Иванова вышла на свободу531. Жила в Москве под именем Елены Ирановой532, служила конторщицей в Центральном продовольственном бюро Всероссийского железнодорожного союза (1920 г.), инструктором по образованию и библиотекарем во Всероссийском союзе кожевников (1920-1921 гг.), заведующей библиотечной секцией Московского губернского союза кожевников (1921 г.)533. Одновременно занималась какой-то партийной деятельностью и была близка к ЦК534.}

4 августа 1921 г. Иванова была задержана ВЧК, но уже 29 августа отпущена. 3 августа 1921 г. сотрудниками ВЧК был арестован и ее брат Николай. Он содержался затем в различных московских тюрьмах — Бутырской, Внутренней тюрьме ГПУ на Лубянке, Лефортовской тюрьме. А 19 декабря 1921 г. была вновь задержана в Москве Елена Иванова'. Ивановы были привлечены в качестве подсудимых на большой процесс членов ПСР и ее ЦК, проходивший в Москве 8 июня — 7 августа 1922 г.

На процесс эсеров было привлечено 34 человека. Утвержденное 27 мая 1922 г. обвинительное заключение предъявляло большинству подсудимых (включая Елену и Николая Ивановых) обвинения в том, что они:

1) готовили вооруженные восстания в Петрограде и Москве, для чего создавали специальные организации и дружины; имели контакты с другими «контрреволюционными» структурами и принимали помощь от них, а также организовывали совместно с ними боевые штабы и комендатуры; поддерживали всеми средствами «мятежи», где бы они ни возникали;

2) от имени ПСР «входили в сношения с представителями международного капитала в лице официальных представителей капиталистических государств Антанты» в момент, когда последние находились в состоянии войны с РСФСР, способствуя захвату ими территорий, доставляя им важную информацию и пользуясь от них военной, финансовой и технической помощью;

3) имели связи «с белогвардейским командованием вооруженными силами, направленными против Советской Республики», и с возникшими «контрреволюционными центрами», способствовали всеми средствами укреплению этих центров, «в особенности в Самаре, на Севере и в Уфе и в Омске», и «направляемой последними вооруженной борьбе с Советским правительством путем государственной измены, шпионажа и вредительства»;

4) участвовали в деятельности боевых групп, «специально созданных для учинения террористических актов против деятелей Советской власти, взрывов железнодорожных путей и вооруженных ограблений советских учреждений и частных лиц», организовывали эту деятельность и руководили ею^535.

Любопытно, как власти пытались решить юридический казус с амнистией 26 февраля 1919 г. В мае 1922 г. была придумана т. н. подписка, где подследственный должен был заявить, что: 1) с февраля 1919 г. не принимал и не принимает участие в какой-либо деятельности, направленной к подрыву или свержению большевистского режима; 2) ему объявлено постановление, что амнистия не покрывает деятельность, направленную на совершение террористических актов и экспроприаций.

Однако абсолютное большинство обвинительного материала по первым трем пунктам относилось ко времени до февраля 1919 г., а в террористической и экспроприаторской деятельности обвинялись далеко не все подсудимые^{536. В результате вопрос так и не был решен юридически корректно.}

Подсудимые делились на две части — 22 нераскаявшихся эсера и 12 раскаявшихся (И эсеров и народный социалист В. И. Игнатьев). Наиболее видными фигурами из первой группы были члены ЦК А. Р. Гоц, Е. М. Тимофеев, М. А. Веденяпин, Д. Ф. Раков, Е. М. Ратнер (т. н. руководящая пятерка, принимавшая основные решения), а также М. Я. Гендельман и Д. Д. Донской (тоже цекисты). К этой же группе принадлежали Елена и Николай Ивановы, но главенствующей роли они в ней не играли^537.

Неформальными лидерами второй группы были бывшие активные участники военной и боевой работы ПСР в 1918 г. Семёнов и Л. В. Коноплёва, чьи материалы во многом и легли в основу обвинительного заключения^538.

Относительно первых трех пунктов обвинения члены «нераскаявшейся» группы выступали на процессе смело и с открытым забралом, оспаривая — за некоторыми исключениями — не сами факты, а их оценку и трактовку. Они защищали правомерность своих действий после октября 1917 г., считая, что именно большевики нарушили законный — т. е. демократический — ход революции. От своей борьбы с большевизмом никто из них не отрекался и своих поступков не стыдился^539.

Важно отметить, что для такого поведения от эсеров первой группы требовалось немалое мужество, ибо им угрожал расстрел^{540, а процесс сопровождался агрессивной пропагандистской кампанией против ПСР, разжигавшей самые низменные и кровожадные инстинкты манипулируемых властями масс541. Так, на митингах, организованных 20 июня 1922 г. в различных городах страны, были приняты следующие «резолюции»: «Бешеных собак надо расстрелять», «Их стоит облить керосином и сжечь», «Их нужно растерзать так, как они пас терзали», «Они недостойны даже расстрела. Смерть разбойникам должна быть позорная — разбойничья»542. Демонстрация в Москве на Красной площади — недалеко от Дома Союзов, где проходил суд, — прошла под лозунгами: «За кровь вождей рабочего класса, за кровь наших мужей и сыновей требуем суровой кары», «Смерть предателям, смерть убийцам!», «Да здравствует пролетарский суд, смерть эсерам!». В семь часов вечера подсудимых первой группы вывели на балкон Дома Союзов где они подвергались освистыванию и словесным оскорблениям участников митинга543. А затем «представителей рабочих» допустили на судебное заседание, где они два с половиной часа вплоть до поздней ночи обвиняли эсеров во всех смертных грехах и требовали их казни. В частности, заявлялось следующее: «Партия эсеров вновь хочет Гражданской войны, вновь стремится окончательно разорить нашу страну, нет пощады подобным преступникам»; «Пусть высшая мера наказания постигнет этих врагов народа...»; «Смерть им, предателям и убийцам»; «...Вам <...> не будет спасения от женщин — работниц города Москвы»; «...Из-за вас рабочая кровь пролита, из-за вас дети на кладбищах похоронены, из-за вас искалеченные ходят на коленях и просят Христа ради, из-за вас, паразитов...»; «Смерть социалистам-революционерам, смерть предателям <...> Смерть тому, кто против нас!»544}

А вот с четвертым пунктом обвинения всё обстояло гораздо сложнее и запутаннее, чем с остальными тремя: все члены первой группы полностью отвергали какую-либо причастность ПСР и ее ЦК, как и свою собственную, к антибольшевистскому террору и экспроприациям в 1918 г.⁵⁴⁵

По версии обвинения, первый боевой отряд эсеров образовался в Петрограде в начале марта 1918 г. Сведения о нем дают два его участника — Коноплёва^{546 и П. Т. Ефимов544 (тот самый член боевой дружины Военной организации ПСР, который 14 октября 1906 г. судился в Кронштадте вместе с А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой), а также Семёнов547, в него не входивший. Инициатором всего дела Коноплёва называет себя. Целью боевиков должны были стать Ленин и Троцкий. А. Р. Гоц как член ЦК дал добро на деятельность группы, а курировал ее Б. Н. Рабинович — представитель ЦК в военной комиссии ПСР. Он привлек в отряд Ефимова и Елену Иванову.}

Коноплёва и Иванова, посещая митинги, попытались установить места, где бывает Ленин. Но в этот момент — 10-11 марта 1918 г. — Совет народных комиссаров (СНК) неожиданно переехал в Москву. Туда же перебрался и ЦК ПСР. После этого Иванова отошла от организации. Рабинович съездил в новую столицу и привез разрешение московского бюро ЦК совершить террористические акты против Ленина и Троцкого. Непосредственным руководителем боевой группы был назначен член ЦК В. Н. Рихтер (гимназический друг второго главы ЛБО В. В. Лебединцева, оказавший на него большое влияние).

Коноплёва и Ефимов выехали в Москву. Решено было устроить покушение на Ленина. Предполагалось, что Ефимов будет следить за большевистским вождем, а Коноплёва выступит как исполнительница. Однако Рихтер оказался никудышным организатором, и единственное, что он сделал, — достал яд кураре для отравления пуль. Не зная города, боевики не имели возможности выслеживать Ленина. Через пару недель Коноплёва встретилась с приехавшим в Москву Гоцем, и тот велел ликвидировать предприятие. Террористы вернулись в Петроград, и вслед за этим боевой отряд прекратил существование.

Коноплёва заявляет, что о цели поездки ее и Ефимова в Москву знал еще один член ЦК — М. А. Веденяпин, а Ефимов полагает, что в курсе дела был и Е. М. Тимофеев, с которым встречались оба боевика. Ефимов также свидетельствует, что в разговоре с Рихтером он выяснил, что идея покушения па лидеров большевизма исходит от ЦК ПСР.

Примерно с апреля-мая по ноябрь-декабрь 1918 г. (более точные даты по имеющимся материалам установить невозможно)

1922 г.), 378-386 (объяснения Ефимова на судебном заседании 15 июля 1922 г.). существовал еще один боевой отряд ПСР. Руководителем отряда вплоть до октября был Семёнов (в дальнейшем этот отряд так и будем называть — отряд Семёнова), а его главными помощниками — Коноплёва и Елена Иванова. Всего в отряд Семёнова за весь период его функционирования входило около двадцати человек. До конца июня местом дислокации отряда был Петроград, а потом — Москва. В последние месяц-полтора — ввиду арестов в октябре Семёнова и Ивановой — отряд возглавляла Коноплёва.

Отряд Семёнова занимался экспроприацией денежных средств из советских учреждений и даже у частных лиц для пополнения кассы ПСР, а также подготовкой и осуществлением террористических актов против видных деятелей большевизма.

Работа отряда была санкционирована ЦК — по крайней мере, частью его членов. О проводимых экспроприациях знали шесть цекистов - Гоц, Донской, Чернов, В. М. Зензинов, Е. М. Ратнер, Раков, а также близкий к ЦК Рабинович. О терроре были осведомлены Гоц, Донской, Чернов, Тимофеев, Рабинович, Е. М. Ратнер и член московского комитета ПСР Н. И. Артемьев (последние двое — только о причастности боевиков ПСР к убийству Володарского). Более того, Гоц и Донской давали конкретные указания руководству отряда о том, кого надо убить в первую очередь^548.

Донской сразу сообщил Семёнову, что ЦК принципиально отрицает экспроприации, но, принимая во внимание тяжелое финансовое положение партии, признает их в данный момент допустимыми; однако экспроприации не должны проводиться от имени ПСР, и если при их проведении кого-то из боевиков схватят, то он должен фигурировать в деле как уголовный преступник. Отряд принял эти условия. Хотя речь шла об экспроприациях казенных сумм, отряд Семёнова считал возможным и частные экспроприации, и люди из ЦК закрывали на это глаза.

Отрядом были успешно произведены четыре экспроприации: две казенные (в поезде на станции Буй Костромской губернии у артельщиков Наркомата продовольствия и в почтово-телеграфном отделении в Москве) и две частные (у торговца в Петрограде и купца-спекулянта под Москвой). Единственной жертвой экспроприаций стал спекулянт, умерший от сердечного приступа. Об этом деле Семёнов не уведомил ЦК.

В результате было получено примерно 1 миллион 390 тысяч рублей. Попытка еще одной экспроприации — в московском губернском продовольственном комитете в сентябре 1918 г. — оказалась неудачной, поскольку не удалось расплавить замок несгораемого шкафа. В данном экспроприаторском начинании лично участвовала Елена Иванова, стоявшая с револьвером у входа в здание^549.

Для террористических актов по совету Гоца и Донского боевики в качестве мишеней во второй половине мая выбрали трех человек — Г. Е. Зиновьева (в то время главу Петроградского Совета и СНК Союза коммун Северной области), В. Володарского и председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого.

Среди тех, кто выслеживал передвижения Володарского, была и Иванова. Покушение на него казалось наиболее осуществимым. Комиссар часто ездил на митинги, поэтому решено было убить его по пути на Обуховский завод, остановив автомобиль в глухом месте с помощью битого стекла или маломощной бомбы. 19 июня Семёнов запросил у Гоца санкцию на немедленное исполнение этого акта, но тот попросил немного подождать. Однако на следующий день, 20 июня, машина Володарского сама сломалась по дороге на митинг. Находившийся поблизости боевик И. Сергеев подбежал к вышедшему из автомобиля комиссару и застрелил его. Террористу удалось скрыться, и впоследствии он так и не был найден властями. Его дальнейшая судьба неизвестна до сих пор.

А затем случилось неожиданное. Сперва Рабинович от имени цекистов заявил Семёнову, что его отряд не имел права убивать Володарского без прямого разрешения ЦК. А вслед за этим ЦК объявил о непричастности ПСР к произошедшему убийству. Несоблюдение предписания ЦК явно было лишь поводом к подобному заявлению, причина же состояла в нежелании подвергнуть партию жестоким репрессиям. Естественно, в отряде крайне негативно отнеслись к заявлению ЦК. Особенно был возмущен Сергеев, ведь он оказывался в роли обычного убийцы^550.

Вскоре весь отряд Семёнова, кроме Коноплёвой, переехал в Москву, куда еще раньше были посланы несколько боевиков для подготовки убийства Ленина и Троцкого. Коноплёва какое-то время оставалась в Петрограде, продолжая готовить покушение на Урицкого. Но потом и она была вызвана в Москву. Урицкий же был убит 30 августа 1918 г. народным социалистом Л. И. Каннегисером, действовавшим по собственной инициативе и не имевшим никакого отношения к отряду.

В Москве отряд Семёнова продолжил свою деятельность, готовя террористические акты против лидеров большевизма. В конце июля на даче под Москвой сперва Семёнов (дважды), а затем и Коноплёва виделись с Гоцем. Он не только дал санкцию на действия отряда, но и заверил, что ЦК не отречется от совершенного акта, признав его либо незамедлительно, либо через какой-то промежуток времени. Иванова наряду с другими боевиками принимала участие в слежке за перемещениями Ленина и Троцкого. В начале второй декады августа в отряд Семёнова вступила Ф. Е. Каплан, предложившая свою кандидатуру в качестве исполнительницы убийства Ленина. Вместе с Семёновым она в середине 20-х чисел августа встречалась с Донским, который тоже обещал, что ЦК признает ее действия как террориста партийными, хотя, может быть, и не сразу.

К последней декаде августа подготовка к покушению на Ленина была закончена. Ленин почти каждую пятницу выступал на митингах, и его планировалось убить именно там. Боевики разбили город на четыре района, в каждом имелся свой назначенный исполнитель. На митингах дежурили люди из отряда Семёнова, которые при появлении Ленина немедленно сообщали об этом «районному» террористу. Тот должен был приехать на митинг и стрелять в большевистского вождя. Однако дважды боевики (первый раз К. А. Усов, второй — Ф. Ф. Фёдоров-Козлов) оказались морально слабыми и не смогли, находясь рядом с Лениным, совершить покушение. И только у Каплан 30 августа 1918 г. хватило на это смелости и решительности: она трижды выстрелила в Ленина и тяжело ранила его.

А на следующий день ЦК — вопреки категорическим заверениям Гоца и Донского — опять, как и в случае с Володарским, заявил, что ПСР не имела никакого отношения к этому делу. На отряд Семёнова это произвело ошеломляющее, удручающее впечатление. Донской при встрече с Семёновым объяснил позицию ЦК тем, что цекисты опасаются подвергнуть партию ужасам красного террора. В отряде же расценивали действия ЦК как акт трусости и отсутствие гражданского мужества^551.

В первой половине сентября отряд Семёнова попытался осуществить убийство Троцкого. Оно готовилось давно, параллельно с покушением на Лепина. При этом боевики уже понимали, что ЦК не признает партийность акта против Троцкого, но считали, что эта операция носит военно-стратегический характер (ведь Троцкий был председателем Реввоенсовета), поэтому готовы были совершить ее при любых обстоятельствах.

Убить Троцкого планировалось в день его отъезда на поезд на Восточный фронт. Несколько террористов во главе с Еленой Ивановой прошли у специалиста из эсеровской военной организации курс подрывного дела. Приблизительное время отбытия Троцкого было известно боевикам, и в эти часы двое из них с револьверами дежурили на вокзале — сперва на Казанском, а потом на Николаевском.

Но главную роль играла Иванова, возглавлявшая группу из трех человек (она сама, Усов и Ф. В. Зубков), которая находилась ночью около станции Томилино Казанской железной дороги. Иванова выступала и в качестве непосредственной исполнительницы, лично держа в руках пироксилиновую шашку (по другим данным — бомбу весом 12 фунтов (5,4 кг)). При проезде состава, получив сигнал от своих товарищей, Иванова должна была броситься с этим снарядом под поезд, взорвав и его, и себя. Всю ночь она ждала этой минуты. Главу Реввоенсовета спасла от смерти лишь случайность: почему-то он решил ехать на фронт не по Казанской, а по Нижегородской железной дороге^552.

Отряд Семёнова после всего происшедшего клонился к закату: сказывалась и подавленность от неудач, и недовольство эсеровским ЦК. Вдобавок все члены отряда отрицательно отнеслись к соглашению о коалиции ПСР с кадетами и буржуазными кругами, достигнутому 23 сентября на Уфимском Государственном совещании. Часть членов отряда Семёнова считала невозможным продолжать террористические попытки в условиях их постоянного непризнания со стороны ЦК, а другие стояли на противоположной позиции. По словам Семёнова, Иванова принадлежала ко второй группе^{553, а по сообщению Коноплёвой — к первой554. Совершив напоследок, в сентябре-октябре 1918 г., две экспроприации, отряд прекратил свое существование: Семёнов, Иванова и ряд других боевиков были арестованы, прочие разъехались или впали в полнейшую апатию.}

Возникает вопрос: что правда и что неправда в свидетельствах «раскаявшихся» эсеров, на основании которых было построено обвинение? Собственно, само наличие боевого отряда и его активная террористическая и экспроприаторская деятельность ни у кого из исследователей не вызывали сомнений. Споры касались двух других сюжетов: действительно ли ЦК в целом или какие-то отдельные его члены давали отряду Семёнова санкцию на террористические акты и экспроприации (это утверждали свидетели и отрицали подсудимые) и какова была степень участия в отряде отдельных лиц? Нас же будет особо интересовать, была ли Елена Иванова в числе боевиков и тем более ключевых фигур отряда.

Чтобы разобраться во всём этом, необходимо критически оценить показания «разоблачителей»: какие из них можно рассматривать как по-настоящему серьезные свидетельства? По нашему мнению, это документы Семёнова, Коноплёвой и одного из членов отряда Ф. Е. Ставской.

Прежде всего, Семёнов и Коноплёва действительно были в курсе всей деятельности отряда (а Коноплёва — и более ранней боевой организации марта 1918 г.). Важно также, что они дали свои сведения добровольно, находясь на свободе, уже став членами РКП(б), без видимого давления со стороны власти^{555. И если у Семёнова еще можно предположить какой-то элемент расчета и конформизма, то Коноплёва, судя по имеющимся материалам, к 1922 г. была уже фанатичной и убежденной большевичкой556. Впрочем, именно это и не позволяет исключить возможность лжи и с ее стороны — во имя коммунистической веры и борьбы с врагами революции.}

Что же касается Ставской, то она, судя по отзыву знавшей её общественной деятельницы и литератора Н. И. Столяровой, была очень честным и искренним человеком^{557. Кроме того, Ставская тоже давала показания, будучи на свободе558. Но она вошла в отряд Семёнова только в сентябре 1918 г.557 и видела и знала немного.}

Ставская, во-первых, проинформировала следствие о разговоре с Донским, во время которого тот, высказавшись в поддержку террора, посоветовал ей вступить в отряд и сказал, что ЦК (видимо, в его собственном лице) был осведомлен о предстоящем покушении Каплан, но не смог ее удержать от этого. Во-вторых, Став-ская засвидетельствовала, что в отряде Семёнова существовало недовольство отказом ЦК признать «своим» дело Каплан и что отряд действительно готовил убийство Троцкого^559.

Показания прочих боевиков и членов ПСР, подтвердивших показания Семёнова и Коноплёвой — Ефимова, Зубкова, П. Н. Пелевина, И. С. Дашевского, Фёдорова-Козлова, — заслуживают меньшего доверия. Они либо были арестованы в феврале-марте 1922 г.^{560, либо — уже находясь в тюрьме — привлечены к делу именно в это время561, т. е. когда главные «разоблачительные» документы уже находились в руках ГПУ562. Кроме Дашевского, примыкавшего в 1919-1921 гг. к МПСР563, все эти свидетели еще с 1918 г. отошли от какого-либо участия в политике564.}

Мы согласны с историками К. Н. Морозовым и С. А. Красильниковым, что эта группа свидетелей оказалась перед выбором: либо удостоверить правильность показаний Семёнова и Коноплёвой, либо получить смертную казнь или многолетнее тюремное заключение вместе с «нераскаявшимися» эсерами^{565. И у них — будущих подсудимых второй группы — не хватило мужества противостоять власти566. Конечно, это не означает механически, что они говорили неправду, но всё же их сведения — явно данные под давлением — имеют меньшую ценность, чем материалы главных «разоблачителей». К. Н. Морозов приводит в своем исследовании примеры путанности свидетельств этих лиц и внезапных изменений и дополнений в их показаниях, вызванных то переменой общей позиции по отношению к будущему процессу, то «внезапно прояснившейся» памятью567. Трудно объяснить всё это иначе, как желанием избежать суровой ответственности за свои деяния в 1918 г.}

Остается сказать еще о двух свидетелях — Усове и Г. М. Ратнере (брате подсудимой первой группы члене ЦК ПСР Е. М. Ратнер).

Усов, будучи с 1920 г. членом РКП(б), тем не менее вплоть до показаний Семёнова и Коноплёвой скрывал свое пребывание в отряде в 1918 г.^{568 Для своей реабилитации ему надо было очень старательно выслуживаться перед властями, и его показания и степень их искренности могли быть подчинены этой цели. Во всяком случае, в ходе процесса Усов был пойман на одной явной лжи — когда рассказал о встрече его самого, Семёнова, Коноплёвой и Ивановой в середине августа 1918 г. в Москве с Донским, на которой тот якобы дал Каплан разрешение на убийство Ленина569. Эта санкция, судя по всему, действительно имела место, в Москве на Лубянке, он, в отличие от других, не получил ни одной передачи. А потом ему стали передавать посылки от Семёнова и Коноплёвой. Приняв их вначале не без некоторых колебаний, Фёдоров-Козлов вскоре дал требуемые от него показания. Источником информации Сапир называл одного из сокамерников Фёдорова-Козлова (Янсен М. Суд без суда. С. 69). но при других обстоятельствах, а не во время этого свидания, самый факт которого вызывает сомнения.}

Что же касается Г. М. Ратнера, то, во-первых, он никогда даже близко не соприкасался с отрядом Семёнова^{570 и передавал в основном то, что слышал — возможно, выдумывая или преувеличивая — от своей сестры и от других эсеров571, т. е. большинство его сведений были в лучшем случае вторичны. Во-вторых, Г. М. Ратнер настолько явно занимался угодничеством по отношению к власти572, вспоминая с каждым новым допросом всё больше и больше нужной для следствия информации570, что верить ему хоть в чем-либо представляется затруднительным. А между тем о том, что Е. М. Ратнер и Артемьев знали об обстоятельствах убийства Володарского, сообщает только Г. М. Ратнер573.}

Итак, каким же в действительности было отношение ЦК и его отдельных членов к террору против большевиков в 1918 г.?

Весной 1922 г. свои показания по этому поводу давали три человека, бывшие членами ЦК в 1918 г., — Буревой^{574, Ракитников575,}

Д. С. Розенблюм^{576, а также тогдашний кандидат в члены ЦК Николай Иванов577 и близкий к ЦК Святицкий578. Отметим сразу, что, кроме Иванова, все эти лица к моменту суда занимали уже более или менее лояльную позицию по отношению к большевистскому режиму: Буревой, Ракитников и Святицкий, как писалось выше, еще в 1919 г. ушли из ПСР в МПСР, а Розенблюм был настроен просоветски с начала 1920 г.579}

Эти свидетели сходятся на следующем: 1) никакого решения о начале террора ЦК в 1918 г. не принимал; 2) среди членов ЦК действительно были приверженцы террора, к которым все, кроме Ракитникова, не раскрывающего фамилий «цекистов-террористов», относят Чернова^579.

Святицкий, единственный из всех, утверждает, что террористические настроения преобладали в конце 1917 — начале 1918 г. в широких партийных кругах. Среди сторонников террористической линии он называет Гоца, Зензинова и Тимофеева. Впрочем, он оговаривается, что «в персональном перечислении» допускает «возможность неточности»^580.

Буревой сообщает, что большинство членов ЦК, включая и его самого, не были принципиальными антагонистами террора, а стояли на точке зрения, что революционная обстановка позволяет надеяться на преимущество массовой вооруженной борьбы. Внесенная Черновым и, по-видимому, принятая ЦК резолюция о терроре была достаточно расплывчата, что привело к уходу из ЦК М. И. Сумгина — безусловного противника терроризма^581.

Розенблюм рассказывает о беседе с Черновым, во время которой тот просил его поддержать террор, из чего якобы следовало, что большинство в ЦК было против этого метода борьбы^{582. Розенблюм также со слов Чернова говорит, что тот вел переговоры с Тимофеевым, пытаясь склонить его к мысли о необходимости террора против большевиков583.}

Ракитников свидетельствует, что в январе или феврале 1918 г. на заседании ЦК был поднят вопрос о терроре и большинство высказалось против него^584.

Николай Иванов в своих показаниях от 7 апреля 1922 г. заявлял: «Я лично в тот период (в первой половине 1918 г. — Г. К.) был сторонником террора против Советской власти, но террора открытого, от имени партии. <...> Я лично считал допустимым совершение экспроприаций советских учреждений с целью приобретения средств на партийную работу. С некоторыми оговорками, я считал бы возможным и совершение частных экспроприаций с целью получения средств для партии»^585.

В показании от 8 апреля 1922 г. Иванов добавил, что в конце января или начале февраля 1918 г. он поднял на заседании ЦК ПСР вопрос о необходимости террора, но его поддержал только Чернов, и что в 1918 г. он — Иванов — хотел лично вступить в боевой отряд, но это предложение было отклонено ЦК ввиду необходимости использовать его на другой работе^586.

В общем, исходя из имеющихся источников, можно сделать безоговорочный вывод, что сторонники террора в рядах ЦК ПСР в 1918 г. находились в абсолютном меньшинстве.

Анализируя документы, мы приходим к следующему заключению о боевой группе марта 1918 г.

1) Представляется не до конца установленным участие в ней Елены Ивановой. Она как член организации отсутствует в первых (январь — начало марта 1922 г.) объяснениях Коноплёвой. Имя Ивановой возникает лишь в дополнительных показаниях Коноплёвой от 24 марта 1922 г.^{587 Ефимов же утверждал, что встречал Иванову позднее марта 1918 г., когда недолго состоял в другом боевом отряде — под руководством}

Семёнова^{588. Коноплёва, ставшая фанатичной большевичкой, вполне могла во имя своей новой веры слегка исказить истину, «перетянув» Иванову из второй — семёновской — боевой организации в первую.}

2) Предположение Ефимова, что Тимофеев изначально был в курсе террористических планов приехавших боевиков, произвольно истолковано в обвинительном заключении как документально установленный факт^{589. Сам Тимофеев категорически утверждал, что о приготовлениях Коноплёвой и Ефимова к убийствам большевистских лидеров узнал лишь тогда, когда они пришли к нему просить денег па обратный проезд в Петроград590.}

3) Тимофеев и Веденяпип отрицали тот факт, что бюро ЦК в Москве дало согласие на подготовку отрядом каких-либо покушений. Веденяпип также заявил, что никаких разговоров с Коноплёвой о терроре он не вел и вообще не помнит о ее приезде в Москву в марте 1918 г.⁵⁹¹

4) Гоц и Тимофеев сказали по поводу Рихтера, что он — человек кабинетный и никогда не имевший ни малейшего опыта боевой работы — явно был не той фигурой, которой можно было бы поручить организацию террористических актов^{592. Гоц при этом добавил, что о Рихтере как боевике он узнал только из объяснений Коноплёвой и «что это самое неудачное из всех многочисленных выдумок, которыми изобилуют показания ее и ее друзей»593. Тимофеев также заявил, что ничего не знает о роли Рихтера в этом предприятии.}

Фигура Рихтера в качестве главы террористической группы действительно выглядит очень странно. Либо Коноплёва и Ефимов сообщают неправду, либо Рабинович и те цекисты, которые выдвинули Рихтера на эту роль, отличались редким неумением подбирать нужные для боевого дела кадры.

В показаниях от 7 апреля 1922 г. Иванов признал, что в 1918 г. существовал боевой отряд из членов ПСР, выделившийся «как-то сам собой из военной организации» и возглавлявшийся Семёновым. Его задачами были «недопущение вывоза ценностей из Петрограда в Германию, содействие ведению военных операций в период фронта Учред[ительного] собрания в смысле партизанских действий (взрыв мостов, порча ж[елезных] дорог и пр.)»^{594. Подтвердил всё это и Святицкий595.}

8 апреля 1922 г. Иванов добавил еще следующее:

1) «ЦК не давал Боевой организации санкции на совершение террористических актов и экспроприации советских учреждений, но исключения из партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] за совершение подобных актов производить не полагалось, т[ак] к[ак] условия борьбы того периода допускали методы боевых действий против советской власти»^596;

2) «В 1921 г. от одного из товарищей, члена партии социалистов-революционеров, я узнал, что Ф. Каплан получила в 1918 г. от московского бюро Центрального комитета партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] разрешение на совершение террористического акта против Ленина лишь в виде акта индивидуального, т. е. в случае провала она должна была заявить, что акт совершен не партией, а лично ею как социал-революционеркой с личной мотивировкой»^597.

Применительно к сообщению Иванова о Каплан поясним: 1) московским бюро ЦК ПСР в последнюю декаду августа 1918 г. заведовал Донской^{598; 2) Каплан после ареста сделала заявления, близкие к тем, о которых — по словам Иванова — было условлено заранее’.}

К ситуации с делом Каплан мы еще вернемся, а пока зададим другой вопрос: чем можно объяснить такую откровенность явно «нераскаявшегося» эсера? Ведь Иванов и на процессе 1922 г„ и после него занимал непримиримо враждебную к властям позицию. Думается, что прав К. Н. Морозов: «...Н. Н. Иванов, будучи человеком достаточно цельным, прямым и бескомпромиссным, не хотел юлить и выкручиваться перед чекистами». Хотя на суде он не подтвердил свои прежние показания, сомнений в их правдивости быть не может.

По вопросу об отношении ЦК ПСР уже к отдельным террористическим актам, совершенным отрядом Семёнова, вырисовывается следующая картина.

Чернов в своей статье в берлинской газете «Голос России» от 25 февраля 1922 г. приводит рассказ эсера С. П. Постникова фактически руководившего в июне 1918 г. главной эсеровсксой газетой в Петрограде «Дело народа». Узнав об убийстве Володарского, Постников тут же побежал за разъяснениями к Гоцу Тот сказал, что один эсер-рабочий, имевший серьезное партийное поручение, увидел, что у Володарского испортился автомобиль, и, считая его виновником многих репрессий, не стерпел и выстрелил в комиссара. Гоц расценил такой поступок как «самовольство». Тут же по предложению Постникова было составлено заявление о непричастности ПСР к этому террористическому акту’.

Из этого свидетельства следует, что Гоц не только был в курсе обстоятельств убийства Володарского, но и знал о некоем партийном поручении для Сергеева, в результате которого он оказался рядом с машиной Володарского. В общем, эта история скорее служит доказательством правдивости сообщений Семёнова и Коноплёвой об этом деле.

О покушениях на Ленина и Троцкого говорили 31 июля 1922 г. на судебном заседании Гоц, Тимофеев и Донской.

Гоц подтверждал свои встречи с Семёновым и Коноплёвой в конце июля 1918 г. на даче под Москвой. При этом Гоц заявлял, что видел Семёнова один, а не два раза и не давал ни ему, ни Коноплёвой (с которой не успел даже поговорить, поскольку она зашла не к нему, а к Рабиновичу, находившемуся на этой же даче) никакой санкции на убийство большевистских вождей, а следовательно — и честного слова, что от этих действий ЦК не откажется^599.

Тимофеев, руководивший московским бюро ЦК в июле — первой половине августа 1918 г., сообщил, что Семёнов как-то раз завел с ним разговор о начале террористической борьбы с большевиками, но он, Тимофеев, возразил, что террор не может к ним применяться. На отряд Семёнова Тимофеев смотрел как на группу, пригодную для партизанской борьбы на фронте, а вовсе не как на боевую организацию^{600. Семёнов на процессе также засвидетельствовал, что на свидании с ним Тимофеев высказывался против терроризма601. Так что содержащееся в обвинительном заключении обвинение Тимофеева в санкционировании и поддержке действий отряда Семёнова явно натянуто и не имеет серьезных доказательств.}

Самыми интересными были объяснения Донского. Он заявил, что воспринимал деятельность Семёнова и его отряда как подготовительную для партизанской борьбы с большевистским режимом (т. е. аналогично с отношением Тимофеева)^{602. После приезда Донского в Москву около 20 августа 1918 г. к нему пришел Семёнов и поведал, что в его отряд хочет вступить Каплан, но с иными, террористическими целями. Донской попросил привести ее к себе и через несколько дней эта встреча, на которой присутствовал и Семёнов, состоялась. Каплан подтвердила свои намерения. Далее, по словам Донского, произошло следующее:}

«Я в присутствии Семёнова сказал ей совершенно определенно, что партия не практикует террор, а если она всё же совершит террористический акт, то тем самым поставит себя вне партии. Разговор кончился моими словами: „Подумайте“. Я считал, что, быть может, мое совершенно определенное отрицательное мнение па псе подействует»^603.

Донской добавляет, что впоследствии Семёнов признался ему, что помог Каплан в покушении на Ленина, дав ей револьвер. Донской указал главе отряда на недопустимость этого. Тогда Семёнов провозгласил, что находит террор необходимым и будет действовать от имени собственной группы. Донской ответил, что в таком случае Семёнов должен выйти из ПСР и образовать отряд каких-нибудь «черных соколов», как это делают анархисты. Семёнов рассердился и ушел. Но через два-три дня он пришел к Донскому и объявил, что отказался от своих террористических планов и собирается заниматься только переброской людей на фронт. О замысле убийства Троцкого Донскому ничего известно не было.

Касаясь беседы со Ставской в сентябре 1918 г., Донской проинформировал суд, что известил ее об отрицательном отношении ПСР к террору, а в отряд Семёнова предложил вступить, рассматривая его как партизанское образование^604.

Есть, однако, и более поздние — и при этом тоже идущие от самого Донского — сведения о его разговоре с Каплан. И они подтверждают совсем не то, что Донской говорил па процессе, а скорее показания Иванова.

В 1924-1936 гг. Донской отбывал ссылку в селе Парабель, находившемся в составе Нарымского (до 1925 г.) и Сибирского (до 1930 г.) краев, а потом — Нарымского округа Западно-Сибирского края. Здесь он работал главным врачом местной больницы. И как-то раз в беседе с двумя медсестрами, которым Донской особенно доверял, он полностью признал свое участие в покушении Каплан на Ленина. Одна из медсестер — П. Е. Кочетова, — впоследствии и рассказавшая об этом эпизоде, спросила Донского: «Дмитрий Дмитриевич, почему же вы, мужчина, дали револьвер женщине, чтобы она стреляла?» Тот ответил с предельной, даже циничной откровенностью: «Так ведь меньше подозрений, Поленька!»⁶⁰⁵

Интересны позднейшие показания Гоца, данные им после ареста 7 февраля 1937 г. в Алма-Ате. Несмотря на то что они, по всей видимости, добыты с применением мер физического воздействия, отрывки из них, приведенные К. Н. Морозовым, производят впечатление серьезного исторического источника^{606. Ничего не говоря о своем возможном общении с членами отряда Семёнова по поводу покушений на Ленина и Троцкого, Гоц так передает свой разговор с Донским, состоявшийся в 1919 г. или несколько позднее:}

«По его словам, он заявил Каплан, что, т[ак] к[ак] большинство ЦК относится отрицательно к терактам, он должен предупредить ее, что от имени партии теракт не может быть совершен и что теракт, если она намеревается его совершить, должен носить строго индивидуальный характер. <...> Он предупредил Каплан, что в силу отрицательной позиции ЦК к террору он — Донской — как представитель ЦК должен будет опубликовать заявление о непричастности партии к теракту. Каплан заявила ему, что она тем не менее решила выступить с терактом. Донской не скрыл от Каплан, что и он относится сочувственно к террору, и оказал ей содействие, но в чем оно конкретно выразилось, припомнить не могу»^607.

Имитируя раскаяние в своей приверженности эсеровской идеологии, Гоц, однако, не назвал ни одно из имен живших к моменту его допроса людей; из этого, конечно, не следует, что он говорил только правду о людях умерших (Донской покончил с собой в 1936 г.). Но в любом случае вся совокупность приведенных материалов не оставляет сомнений, что Донской поддержал решение Каплан стрелять в Ленина. Остаются только два вопроса:

1) Разрешил ли Донской сугубо индивидуальный акт (сообщение Иванова 1922 г. и Гоца 1937 г.) или же гарантировал признание — пусть и не немедленное — действий Каплан со стороны ПСР (свидетельства Семёнова и Коноплёвой)?

2) Давал ли Гоц в конце июля 1918 г. обещание и даже честное слово, что ЦК не откажется от террористических акций отряда Семёнова против большевистских вождей?

В пользу невиновности Донского и Гоца во лжи от имени ЦК и ПСР, казалось бы, свидетельствует опубликованная

(с отдельными купюрами) в «Голосе России» от 23 марта 1922 г. объяснительная записка М. А. Тисленко — единственного, наверное, члена отряда Семёнова, находившегося в тот момент в эмиграции. Тисленко сообщает, что в начале июля 1918 г., будучи в Саратове, он вместе с приехавшим туда Семёновым обсудил ситуацию, сложившуюся после дела Володарского. Мемуарист утверждает: «Мы <...> ввиду отказа ЦК в санкции в нашей деятельности решили продолжать террористическую деятельность, в партии же работая в общеорганизационном смысле. Оппозиция нам со стороны ЦК была известна мне, Семёнову, Коноплёвой и Ивановой. От остальных товарищей отрицательное отношение ЦК мы скрывали по настоянию Семёнова, надеясь, что ЦК всё-таки станет на точку зрения террора»^608.

Задержавшись в Саратове, Тисленко приехал в Москву 31 августа 1918 г. и застал членов отряда возмущенными тем, что ЦК не признал покушение Каплан делом ПСР. Недовольство это частично выплескивалось и на Семёнова, которого считали виновником сложившейся обстановки. Тогда на общем собрании тот поставил вопрос о доверии к себе и, как ни странно, сохранил свои позиции, получив единогласную поддержку. Вслед за этим Тисленко был командирован в Пензу, где находились члены ЦК (Гоц, Тимофеев и Ф. Ф. Федорович^{609), со следующей резолюцией: «Террористическая группа, считающая себя боевым отрядом ЦК, требует от ЦК признания совершенных ею актов. ЦК <...> дает Семёнову полную свободу действий». Семёнов также попросил Тисленко в случае отказа ЦК не сразу объявлять об этом остальным боевикам.}

В Пензе Тисленко встретился с Тимофеевым^{610, который высказал ему «свое крайнее возмущение по поводу покушения на Ленина». Затем ему вручили официальный ответ, где требовали от боевиков «в порядке партийной дисциплины прекратить террористические выступления, а если таковые произойдут, то ЦК примет ряд мер к наказанию». После этого Тисленко решил, что у Семёнова и раньше не было санкции ЦК на террор, и сообщил обо всём членам отряда.}

Тем не менее Семёнов и его боевики решили организовать покушение на Троцкого; руководящую роль в подготовке этой акции Тисленко приписывает себе. Когда эта затея провалилась, отряд оказался в кризисном состоянии — и по моральным, и по финансовым причинам, а против Семёнова у многих его членов возникло сильное озлобление. Сам Тисленко вскоре покинул отряд^611.

Рассказ Тисленко о поездке в Пензу подтверждается Тимофеевым и Гоцем^{612. Однако в целом записка Тисленко не кажется нам полностью заслуживающей доверия. Во-первых, Тисленко тоже ангажирован: комиссия, образованная Заграничной делегацией ПСР для ведения кампании в связи с предстоящим процессом, специально вызвала его из Парижа в Берлин «для допроса»613. В этой ситуации ему было политически выгодно обличать Семёнова и оправдывать эсеровских цекистов. А во-вторых, Тисленко явно склонен считать себя одним из руководителей отряда, что не находит подтверждения в известных нам источниках.}

Отказ ЦК признать партийным делом убийство Володарского был известен всем боевикам, поэтому не совсем понятно, что могли скрывать от них Семёнов, Коноплёва, Иванова и Тисленко. Какое-то общее «отрицательное отношение ЦК»? Но Семёнов и Коноплёва общались с очень ограниченным кругом цекистов, из которых некоторые (в частности, Тимофеев) действительно были противниками террора. По этому поводу можно высказать только одно предположение: вышеназванная четверка могла в разговорах с боевиками в той или иной степени преувеличивать «террористические» симпатии отдельных членов ЦК.

Тот факт, что в Пензе Тисленко услышал от Тимофеева о негативном отношении к террору, ни о чем существенном не говорит. Федорович, скорее всего, разделял на этот счет мнение Тимофеева, а Гоц вполне мог из политиканских соображений и групповой солидарности сделать вид, что согласен со своими товарищами. Вывод Тисленко, что Семёнов и раньше не имел санкции от кого-либо из ЦК на террор, выглядит ничем не доказанным.

В общем, версия о том, что Семёнов и Коноплёва правдиво рассказали о роли Донского и Гоца в деле Каплан, не получает в записке Тисленко убедительного и бесспорного опровержения.

Отметим еще один важный момент. Гоц в 1937 г. дает такое объяснение поведению подсудимых первой группы на процессе 1922 г.:

«...Если по всем пунктам обвинения мы выступали открыто, оспаривая не фактическую сторону событий, а лишь их политич[еское] освещение, истолкование и оценку, то по одному вопросу мы чувствовали [для] себя невозможным выступить так же открыто — именно по вопросу о терроре.

После очень длит[ельного] обсужд[ения] мы пришли к выводу, что нельзя в интересах партии, перед лицом всей страны и обществ[енного] мнения трудящихся России и Запада вскрыть все разногласия, которые имелись в партии в те годы по вопросу о терроре, рассказать о той внутренней борьбе, которая имела место в рядах партии по этому вопросу и которая приводила к таким некрасивым морально-политическим последствиям, как опубликование ЦК ПСР [заявления] о своей непричастности к теракту против Володарского.

Не желая демонстрировать разброд в рядах ПСР, руководящая пятерка (сам Гоц, Веденяпин, Раков, Е. М. Ратнер и Тимофеев. — Г. К.) обязала всех участников процесса (имеется в виду первая группа подсудимых. — Г. К.) стоять в вопросе о позиции партии в терроре на точке зрения большинства ЦК и категорически отрицать прикосновенность партии к теракту против Володарского и покушению Фани Каплан».

Показания Гоца 1937 г. подтверждаются двумя свидетельствами, относящимися к 1922 г.

1) Бывший член отряда Семёнова Усов сообщал властям, что Гоц проводил «среди арестованных эсеров (будущих подсудимых второй группы. — Г. К.) линию, чтобы они отказались на суде от своих показаний и заявили, что на все действия, совершенные боевиками, никакой санкции ЦК не давалось и что все эти акты проводились боевиками самостоятельно»^614.

2) Во время процесса почти все подсудимые содержались в тюрьме Московского губернского отдела ГПУ в Кисельном переулке. Режим там был относительно мягкий: им разрешалось общаться между собой. Но при этом в тюремных коридорах и камерах были установлены подслушивающие аппараты. И в ночь с 13 на 14 июня 1922 г. были подслушаны такие слова Гоца к товарищам по «нераскаявшейся» группе: «...Чтоб у нас не вышло то, что и со второй группой [подсудимых], которая много открыла конспираций, надо держаться одного течения»^615.

Выдвигаемая нами версия отношения ЦК ПСР к отряду Семёнова и предшествующей ему боевой организации базируется исключительно на нашей интерпретации опубликованных на сегодняшний день материалов; мы понимаем, что дальнейшие архивные изыскания историков могут поставить ее под сомнение.

В начале 1918 г. среди членов и кандидатов в члены ЦК ПСР, а также лиц, близких к нему, были люди, считавшие необходимым применение террора против большевистской власти. К этому направлению, безусловно, примыкали Чернов, Гоц, Донской, Николай Иванов, Рабинович и, возможно, еще Рихтер и Веденяпин. Большинство и в ЦК, и в ПСР не готово было поддержать их позиции. Вопрос заключался еще и в том, что сама партия, как и ее ЦК, в принципе были малодееспособны из-за разноголосицы суждений и плохой организации. Об этом превосходно говорил в 1937 г. Гоц: «Этот парламент мнений, пестрота политических воззрений и обилие течений всё более подрывали политическую дееспособность партии и обрекали ее в решающие минуты революции, когда счет времени велся на часы и минуты, на роль дискуссионного клуба, в котором перманентно спорили, жевали и пережевывали одни и те же вопросы.

<...> Партия с[оциалистов]-р[еволюционеров] вступила в революцию без общепризнанного вождя. <...> Руководство партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] совершенно не понимало того значения, какое имеет в революции инструмент партии. <...> Вина за положение, которое только что обрисовал, всецело ложится на Центральный комитет партии с[оциалистов]-р[еволюционеров], который в силу своей бесхребетности <...> плыл покорно по течению событий, не пытался ими руководить»^616.

Такую же безнадежную картину рисуют воспоминания Б. Ф. Соколова — руководителя эсеровской военной комиссии по защите Учредительного собрания на рубеже 1917-1918 гг., человека очень умного и наблюдательного, впоследствии ставшего на Западе виднейшим ученым-микробиологом. Имея в виду прежде всего эсеров, Соколов писал: «Сколько раз в эти критические дни, в декабре и в январе, в дни и часы, когда события требовали величайшей активности, быстроты решений и непрерывности в своем стремлении, — я наталкивался на глухую стену пассивных настроений, лейтмотивом которых было вечное русское „авось“ и „всё образуется“. Сколько раз не только широкая обывательская масса, но и виднейшие лидеры политических партий возражали против активности, называя последнюю „авантюризмом“ и „вспышкоиспускательством“»^{617. В разных местах записок Соколова приводятся такие оценки: «Между эсерами до 1917 года и эсерами конца 1917 года — целая пропасть»618; «...Большей нелепости, чем обвинение эсеровских лидеров в авантюризме, нельзя себе представить. Скорее их можно было бы обвинить в другом. В чрезмерном тяготении к государственной законности, в настроениях парламентарских, в боязни активности и революционности»616; «...В отличие от идеализма старого поколения революционеров, на место революционного активизма пришли пассивность и фатализм»619.}

Гоц и Соколов правы: в конце 1917 г. и первые восемь-девять месяцев 1918 г. счет времени действительно велся на дни, часы и минуты. И некоторые «террористы в ЦК» и около ЦК (Гоц, Донской, Рабинович), понимая, что легитимным, формально-законным способом они не смогут добиться разрешения на террор, начали действовать сепаратно^{620, втайне и от своих собратьев цекистов, и от партийных масс.}

Отряд Семёнова, как выразился Иванов, весной 1918 г. выделился как-то сам собой из военной организации. В глазах большинства ЦК и людей вокруг ЦК это была структура, предназначенная для будущей диверсионно-партизанской борьбы во время ожидавшихся — и реально начавшихся с образования Комуча 8 июня в Самаре — военных действий. Негласно на отряд Семёнова возложили добывание денег с помощью экспроприаций, честно сказав, что они не будут признаны партией. Думается, что об этих экспроприациях действительно был осведомлен достаточно широкий круг лиц в ЦК и около ЦК — гораздо больший, чем о терроре.

А дальше отряд Семёнова как уже сложившееся формирование был использован «террористами в ЦК» для реализации своих планов борьбы с большевиками. Келейно-конспиративный характер сношений «террористов из ЦК» с отрядом имел два по-настоящему отрицательных последствия. Первое из них носило моральный характер. По-видимому, считая, что отряд Семёнова будет заниматься террористическими актами только при благословении ЦК, Гоц и Донской давали изначально лживые обещания о будущем признании ЦК «своими» политических убийств. Эти посулы они в принципе не могли исполнить, потому что у них не нашлось бы поддержки в ЦК.

Избрав такую линию поведения, «террористы в ЦК» рисковали и своим авторитетом, и репутацией партии в целом. Лишь в случае будущей победы ПСР над большевиками их действия могли бы хотя бы частично быть «амнистированы» партией и всей революционной демократией как пусть и политиканские, но всё же приведшие к успеху. А при поражении ПСР и возможном раскрытии всего этого дела и ЦК, и вся партия неизбежно попадали под удар невиданной силы, что и произошло. И, разумеется, большевики с удовольствием воспользовались выпавшим на их долю счастливым шансом выставить «нераскаявшихся» эсеров процесса 1922 г. обманщиками и лгунами, тем самым дискредитировав ту правду, которая была в их критике власти.

Второе отрицательное последствие сложившейся ситуации носило не столько моральный, сколько организационно-управленческий характер. Поскольку террор официально не был объявлен и никаких специальных боевых учреждений де-юре не создавалось, «террористы в ЦК» воспользовались тем, что имелось у них под рукой, — отрядом под руководством Семёнова. А тот фактически сам себя выдвинул на роль главы боевой структуры и сформировал ее большей частью по своему усмотрению. Получилось как в пословице: «Кто палку взял, тот и капрал».

Мы в основном согласны с той оценкой, которую Семёнову и его отряду дали эсер Гендельман из «нераскаявшейся» группы в своей речи на судебном заседании 31 июля 1922 г.^{621 и К. Н. Морозов через восемьдесят лет после выступления Гендельмана622. Семёнов был честолюбцем и авантюристом, вдобавок, как стало ясно впоследствии, на редкость нетвердым в своих эсеровских и демократических убеждениях. Своим отрядом он руководил авторитарно, мало принимая в расчет желания боевиков. Вопросы вызывает и состав отряда: в него входило только несколько человек с серьезным боевым опытом (Елена Иванова, Каплан, Ставская и недолго бывший там Ефимов), причем Каплан и Ставская совсем недавно перешли от анархистов к эсерам623. Лишь несколько человек — Сергеев, Каплан, Иванова и, может быть, Коноплёва — были реально способны на террористический акт. Многие члены отряда Семёнова в дальнейшем оказались нестойкими людьми, которые стремительно ломались под угрозой наказания. Что же касается Коноплёвой, то она быстро проделала путь от фанатичной эсерки к еще более фанатичной коммунистке.}

Бросаются в глаза элементарные технические изъяны при подготовке покушений. Во время их совершения не имелось подстраховки, т. е. рядом с местом действия не стояли запасные исполнители на случай неудачи главного террориста. В результате убийство Володарского удалось по чистой случайности, а Ленин после выстрелов Каплан не был дострелян другим боевиком. К тому же, как правильно отметил Морозов, гораздо надежнее было действовать не револьверами, а гранатами, перехватывая автомобиль жертвы и потом взрывая его бомбой^624.

В общем, эксперимент «террористов в ЦК» с отрядом Семёнова и «сепаратным» террором оказался неудачным и привел к чрезвычайно негативным моральным и политическим последствиям, в том числе и к необходимости лгать об этом на процессе 1922 г. Но если 5ы большевистские лидеры действительно были ликвидированы, то тогда он — «сепаратный» терроризм — был бы стратегически полностью оправдан, поскольку убийство Ленина и Троцкого кардинально меняло бы расстановку политических сил в стране.

Будучи арестованной, Иванова, по-видимому, вначале надеялась обмануть следствие и добиться освобождения. Она сообщила, что не принадлежит ни к какой партии, заявив: «Советской власти в общем сочувствую, но отношусь критически к некоторым ее мероприятиям»^{625. Однако по мере выяснения серьезности дела — а Иванову обвиняли в членстве в отряде Семёнова и соучастии в его террористически-экспроприаторских предприятиях626 — ее тональность изменилась на сто восемьдесят градусов. На суде она уже не стеснялась декларировать свою принадлежность к ПСР и крайне враждебное отношение к большевизму627. Об отряде Иванова не дала никаких показаний. Этим поведением она разительно отличалась от всех прочих привлеченных на процесс предполагаемых боевиков отряда Семёнова. Но при этом она вообще отрицала свою принадлежность к отряду628.}

Даже если поставить под вопрос отдельные показания «раскаявшихся» эсеров, записка Тисленко не оставляет сомнений в принадлежности Ивановой к отряду. В качестве боевика Иванова была очень активна и самоотверженна и, наверное, сделала всё, что могла сделать в той обстановке. На процессе она выполнила распоряжение цекистов и «во имя чести» ПСР говорила неправду, поддержав официальную партийную версию о сепаратизме отряда Семёнова.

Последнее слово Ивановой на суде 4 августа 1922 г. стоит того, чтобы привести из него большие фрагменты. Оно очень показательно для ее характера и к тому же насквозь пропитано «эзоповым языком».

«Итак, что бы было, если бы партийный съезд постановил (а только съезд и имеет право вынести такое постановление) начать террористическую борьбу' с Советской властью? Тогда бы ЦК создал боевой отряд, который вел бы эту борьбу и так[ую] же, какая была во времена Гершуни и других (Иванова явно жалеет, что такое решение не было принято. — Г. К.). И тогда не было бы того, что было.

Если бы не присутствие таких трагических фигур, как Каплан, Сергеев и некоторые другие, я бы сказала, что то, что было, был глупый и грязный фарс. Если бы был наш отряд, этого не могло бы быть, п[отому] ч[то] составлен был бы он не так, как отряд Семёнова. В него не завлекали бы обманом, не заставляли бы людей насильно делать то, что они не хотят. И во главе его не стоял бы человек, в душе которого как-то странно переплеталась психология человека, желающего стать Наполеоном, и того, чья вся сущность заключается в словах: „Лучше живая собака, чем мертвый лев“. Во главе его стоял бы человек, которого можно убить, но нельзя обратить в собачонку. И вы знаете, такие люди у нас есть (Ивановой стыдно, что отряд, в котором она состояла, возглавлял авантюрист и предатель Семёнов, а не человек типа Трауберга. — Г. К.). <...>

И в этом (т. е. „правильном“. — Г. К.) отряде я бы была.

Ибо та ненависть к вам, которая много лет назад привела меня в ряды ПСР, а потом и в ряды террористов (Иванова ставит знак равенства между самодержавной и большевистской властью! — Г. К.). эта ненависть сохранилась у меня до сегодняшнего дня. Ненависть и любовь к тому, что вы давите. И вот вам ответ на вопрос, что я стала бы делать, если бы очутилась на свободе: я бы по-прежнему боролась с вами (один из ключевых моментов речи: Иванова, не имея возможности признаться в своем реальном участии в антибольшевистском терроре, берет на себя ответственность за гипотетическое участие и объясняет его мотивы. — Г. К.)».

В конце своего выступления Иванова сказала:

«...Я, рядовой член партии, полностью несу ответственность за всю деятельность ЦК, п[отому] ч[то] я всегда подчинялась его директивам и всемерно поддерживала его (дает понять, что она верный солдат ПСР и полностью подчиняется директивам ЦК — точнее, его руководящей пятерки. — Г. К.). <...> Мне остается только счастье умереть с теми, кого я считаю самыми близкими и любимыми мне людьми»^629.

Так же достойно выступали на суде и другие подсудимые из «нераскаявшейся» группы. Гоц в своем последнем слове сказал:

«С прокурорских скамей все возражения против нас заканчиваются одним торжествующим припевом, одним ликующим рефреном: „А победители мы!“ <...> И ему мы можем противопоставить только сознание своей морально-политической правоты, правоты того дела, которому мы служим, которому мы отдали все свои силы, за которое мы боролись всю свою жизнь.

Да, — увы! — мы не заключили договора с победой, и в расплату за это нам остается заключить договор со смертью»^630.

Артемьев, Е. С. Берг, Л. Я. Герштейн, С. В. Морозов^{631 — все они, обличая жестокость режима, говорили о своей готовности к любому, в том числе и смертному, приговору за свои убеждения. Член ЦК Е. М. Ратнер в заключительной речи дала оценку той агрессивной и разнузданной пропагандистской кампании, которой сопровождался суд: «Вы говорите: „Смерть!“ Простая физическая смерть? Слишком мало, граждане! А что же вы сделаете с тем ядовитым севом, который вы своим черным делом сеете в сердцах тех, кого сами зовете бессознательными и темными? <...> И это растление душ, которое вы здесь производите под фирмой „воспитательной роли процесса“, — ваше самое большое преступление»632.}

Против Николая Иванова было выдвинуто обвинение в террористической и экспроприаторской деятельности^{633, хотя ни по каким свидетельствам он не проходил в качестве члена отряда Семёнова или цекиста, знавшего в 1918 г. о том, что отряд занимался экспроприациями и политическими убийствами. Основанием для обвинений стали уже упомянутые собственные показания Иванова, где он признавался, что в первой половине 1918 г. был сторонником террора и экспроприаций, а в 1918 г. общался с Семёновым634. Из этих двух фактов в обвинительном заключении сделан вывод, что Иванов «высказывал свою точку зрения на допустимость террора и экспроприаций <...> Семёнову, чем подстрекал последнего к совершению террористических актов и экспроприаций»635. Натянутость этого обвинения предельно очевидна.}

Свое последнее слово Николай Иванов завершил неожиданно оптимистическим предсказанием: «...Лучшим доказательством того, что этот политический процесс выиграли мы, а не вы, послужит следующий факт, который еще не случился, но будет. В борьбе демократии с самодержавием самодержавие может побеждать, может держаться десятки лет, но в конце концов на смену самодержавия, как бы оно ни называлось, приходит демократия»^636.

Политическая и моральная правда на этом процессе действительно была в гораздо большей степени на стороне эсеров, а не большевиков — даже несмотря на то, что в вопросе о терроре на уровне фактов были во многом правы коммунистические обвинители, а не члены ПСР. В противостоянии с большевиками за идеалы свободы и демократии эсеры из первой группы подсудимых — включая Елену и Николая Ивановых — вели себя с большим мужеством, честью и достоинством.

Приговор, вынесенный подсудимым, был суров и безжалостен. Из двадцати двух «нераскаявшихся» эсеров к расстрелу приговорили двенадцать, в том числе трех человек из руководящей пятерки — Гоца, Тимофеева, Е. М. Ратнер, а также Донского, Елену и Николая Ивановых, Гендельмана, Герштейна, С. В. Морозова. Остальным — включая Веденяпина, Ракова, Артемьева, Берга и Утгофа — дали от двух до десяти лет тюремного заключения со строгой изоляцией.

Что же касается «раскаявшихся», то трое из них — Семёнов, Коноплёва и Игнатьев — получили смертную казнь, двое, в том числе Г. М. Ратнер, были оправданы, а остальные приговорены к различным тюремным срокам. Впрочем, суд в лице Верховного трибунала тут же обратился в Президиум ВЦИК с просьбой помиловать всю эту группу и освободить от наказания.

На следующий день, 8 августа, Президиум ВЦИК удовлетворил это обращение, помиловав всех «раскаявшихся»^{637. Приговор первой группе подсудимых тоже претерпел изменения, хотя и весьма своеобразные. Расстрел двенадцати смертников отложили со следующей формулировкой:}

«Если партия социалистов-революционеров фактически и на деле прекратит подпольно-заговорщицкую, террористическую, военно-шпионскую, повстанческую работу <...> она тем самым освободит от высшей меры наказания тех своих руководящих членов, которые в прошлом этой работой руководили <...> Наоборот: применение партией социалистов-революционеров методов вооруженной борьбы <...> неизбежно приведет к расстрелу осужденных вдохновителей и организаторов контрреволюционного террора и мятежа»^638.

Естественно, Президиум ВЦИК на самом деле лишь продекларировал то решение, которое было накануне принято в Политбюро ЦК РКП(б)^639.

Для Елены Ивановой смертный приговор 7 августа 1922 г. стал вторым в жизни — после решения Петербургского военноокружного суда 11 мая 1908 г. Спустя четырнадцать лет «вечная» террористка вернулась в то положение, из которого ее в свое время вызволили помощник петербургского военного прокурора Р. Р. фон Раупах и помощник командующего Петербургским военным округом Газенкампф. Менялись режимы, но для последовательного идеалиста-бунтаря ситуация оставалась неизменной — тюрьма и ожидание казни. Разница была только в том, что в первый раз речь шла о виселице, а теперь о расстреле. Этот менее жестокий способ убийства был несомненным завоеванием русской революции.

Еще 7 августа 1922 г. двадцать двух осужденных эсеров из «нераскаявшейся» группы вслед за объявлением приговора доставили во Внутреннюю тюрьму ГПУ на Лубянке. Здесь они были поставлены в очень тяжелые условия — как бытовые, так и моральные.

Во-первых, по меньшей мере часть смертников лишь 15 сентября узнала о постановлении Президиума ВЦИК, отложившего их расстрел^{640. Излишне говорить, что даже для храбрых и готовых на смерть людей постоянное ожидание казни было моральной пыткой. В мае 1908 г. Иванова ждала исполнения смертного приговора намного меньше — всего один день.}

Во-вторых, во Внутренней тюрьме всех эсеров подвергли режиму т. н. «особой изоляции». Согласно инструкции ГПУ от 16 августа 1922 г. это означало следующее:

1) невозможность общения заключенных друг с другом — кроме тех, кто вместе сидел в одной камере;

2) камеры день и ночь были заперты на замок; в уборную узники выпускались три раза в день, а если уборная была в самой камере, то их вовсе не выпускали из камер;

3) можно было иметь в камере только один комплект собственной одежды;

4) арестанты не имели права переписки и получения передач;

5) прогулка разрешалась на полчаса в день «при точном соблюдении полной невозможности» встречи с любыми другими заключенными;

6) свидания с родными допускались: в первые два месяца — один раз, затем каждый месяц — по одному разу;

7) из библиотеки дозволялось получать не более двух книг и одного журнала (причем журналы должны были быть «не свежее чем за полгода до дня выдачи их на руки арестованным»); выдача газет и передача книг с воли была невозможна^641.

В действительности, особенно в первое время, режим был гораздо суровее прописанного в этой инструкции.

Так, Гендельман в своем заявлении в Верховный трибунал от 18 августа 1922 г. пишет, что грязная одежда арестантов не стирается и заменить ее нельзя; его выпускают в уборную один раз в день, а других — два раза; зловонная параша стоит в камере круглые сутки; узникам не дают никаких книг, а также письменных принадлежностей для занятий; заключенные вообще лишены прогулок; на окнах камер повешены железные щиты, что ведет к постоянной нехватке света; «пищевой режим» состоит только из хлеба, воды и получаемых в обед или на ужин «самое большее» двух ложек гороха и рыбьей кости^642.

Николай Иванов в своем заявлении во ВЦИК от 4 сентября 1922 г. добавлял к сказанному Гендельманом, что по отношению к «особо изолированным» применяется «режим невероятных (даже для Внутренней тюрьмы) придирок» — запрещение разговаривать с самим собой, напевать, делать гимнастику, быстро ходить по камере, стоять у закрытого щитом окна. Иванов также сообщал, что хотя питание арестантов несколько улучшилось, но «только настолько, что мучительное чувство голода, которое было раньше, сменилось чувством просто голода»^643.

Похожие заявления отправляли в разные государственные органы и другие находившиеся на Лубянке эсеры — Веденяпин, Раков, Утгоф, Г. Л. Горьков-Добролюбов, М. И. Львов. Из-за плохой пищи и недостаточного освещения у многих развилось сильное малокровие, некоторые — включая Иванова — ходили с отечными лицами, а у Гоца даже появились симптомы цинги^644.

Опасаясь протестов и голодовок, ГПУ в сентябре-декабре 1922 г. пошло на отдельные уступки. Узникам разрешили получасовую прогулку, иметь при себе собственные подушки и теплую одежду, менять белье четыре раза в месяц, получать свидания и передачи два раза в месяц, пользоваться книгами, в том числе и присланными с воли. Некоторые были рассажены попарно — в частности, Николай Иванов попал в камеру с Тимофеевым, а Елена Иванова — с Е. М. Ратнер^645.

Однако кардинально ничего не поменялось. 24 января 1923 г. Иванов подал во ВЦИК заявление с требованием либо создать для заключенных нормальные условия существования, либо привести в исполнение — в отношении него — смертный приговор. До принятия какого-либо из этих решений он объявлял голодовку. Причины своего недовольства Иванов изобразил так:

«Полная изоляция от товарищей, лишение права чтения газет, невозможность наладить серьезные научные занятия вместе с совершенно недостаточной прогулкой, отвратительным воздухом в камерах, превращенных буквально в каменные мешки, — вот то, что превращает наше заключение в издевательства и сущую каторгу, перенести которую у меня не хватает более сил»^646.

Голодовку Иванова поддержал и его сокамерник Тимофеев. По-видимому, ГПУ обещало эсерам какие-то послабления, ибо к 5 февраля голодовка закончилась. Впрочем, новое обострение ситуации было не за горами. 6 февраля родственники заключенных обратились с письмом к председателю ВЦИК

М. И. Калинину, где рассказывали об их болезнях и тяжелых условиях содержания. Среди прочего там говорилось о ночных обысках в камерах и о запрещении общаться между собой даже тем, кто сидит в одной камере. Никакой реакции на это обращение не последовало^647.

В конце марта или начале апреля 1923 г. половину осужденных эсеров (в том числе Веденяпина, Ратнер, Артемьева, Берга, Львова, Утгофа^{648) перевели в Бутырскую тюрьму, где им предоставили право общаться между собой. Тогда оставшиеся во Внутренней тюрьме одиннадцать человек — включая Гоца, Тимофеева, Ракова, С. В. Морозова и, видимо, Елену и Николая Ивановых — объявили 18 апреля голодовку, требуя длительной прогулки, учащения свиданий и возможности общения друг с другом. Хотя ГПУ выступало против каких-либо уступок, Политбюро ЦК РКП(б) 21 апреля решило удовлетворить первые два требования. 24 апреля голодовка прекратилась649.}

Однако голодовки после этого всё же не закончились. Так, в июне 1923 г. Николай Иванов голодал по меньшей мере две недели, настаивая на свидании со своей женой^{650. В ноябре 1923 г. голодали эсеры, содержавшиеся в Бутырской тюрьме. Они требовали «свободного передвижения в пределах отведенных им камер», а также «организации физического труда п права продажи их изданий (видимо, опечатка, и речь идет об изделиях. — Г. К.) в их пользу»651.}

Вероятно, эти голодовки имели некоторый успех: режим «особой изоляции» со временем смягчился гораздо больше, чем это решило Политбюро в апреле 1923 г. Были сняты щиты с окон и было разрешено раз в два месяца переходить из одной камеры в другую к тому или иному товарищу, получать передачи раз в неделю, иметь свидания с родными раз в неделю в течение часа и без посторонних, гулять полтора часа в день, пользоваться книгами из любой библиотеки Москвы, родным беспрепятственно пересылать в тюрьму книги с воли. У заключенных появилась возможность изучать различные науки и иностранные языки, читать философскую и художественную литературу^{652. Иванов занимался геологией — по свидетельству Горькова-Добролюбова, он хорошо знал и любил «этот предмет»653.}

Сотрудница ОГПУ В. П. Брауде в бумаге, составленной в конце декабря 1923 г., писала о прекрасном питании узников и о получении ими газет. Она называла такой режим «санаторным»^{654. Даже если в такой оценке содержится некоторое преувеличение, нет сомнений, что к лету 1923 г. режим стал действительно либеральным. При этом, однако, не стоит забывать, что двенадцать из двадцати двух арестантов продолжали находиться под угрозой расстрела в случае любого насильственного действия со стороны кого-либо из эсеров на территории страны.}

И 20 декабря 1923 г. в тюрьме на Лубянке произошла трагедия: один из смертников, С. В. Морозов, не выдержав психологического напряжения, покончил жизнь самоубийством, перерезав себе вены^{655. В предсмертном письме к родным и близким он так объяснил свои мотивы:}

«Не не хочу, а не могу, нет сил больше жить такой жизнью, как моя. Годы каторги и прошлых лет тюрьмы, очевидно, сделали свое дело. Устал от тюрьмы, от тюремных невзгод, а впереди всё то же и то же. Но в прошлом своем я не раскаиваюсь. <...> Мой путь оказался мне не по плечу, я ухожу, но с сознанием исполненного, насколько позволяли силы, долга и честно прожитой жизни»^656.

После этого — в начале января 1924 г. — само ОГПУ, испугавшееся, вероятно, новых самоубийств, выступило с инициативой о замене всем смертникам «отложенного» расстрела на десять лет тюрьмы^{657. Однако Политбюро ЦК РКП(б) поддержало другой, более мягкий проект решения, предложенный Президиумом Центрального исполнительного комитета (ЦИК) СССР: смертную казнь двенадцати эсерам заменить 5 годами тюремного заключения, а тюремные сроки остальным десяти осужденным уменьшить вдвое. По отбытии наказания всем двадцати двум членам ПСР предполагалось запретить проживание в промышленных и густонаселенных местностях СССР, предоставив ОГПУ определять их место жительства658. 14 января 1924 г.659 Президиум ЦИК принял соответствующее постановление660.}

Почему руководство страны пошло на столь неожиданное милосердие?

Думается, здесь можно полностью согласиться с К. Н. Морозовым и С. А. Красильниковым: дело было в том огромном политическом уроне, который нес СССР на Западе от проявления жестокости по отношению к подсудимым процесса 1922 г.^{658 На защиту приговоренных к смерти встала вся мировая социалистическая общественность, в том числе и некоторые из тех, кто в целом симпатизировал коммунистическому эксперименту: А. М. Горький, Р. Роллан, А. Франс, А. Барбюс. Письма в защиту членов ПСР среди прочих подписали А. Эйнштейн, Г. Уэллс, Ф. Нансен, М. Склодовская-Кюри, этнограф Л. Леви-Брюль, философ Б. Рассел, математики политический деятель П. Пенлеве, историки Ф. В. А. Олар и Ш. Сеньобос661.}

В этих условиях Политбюро посчитало, что для репутации СССР и сотрудничества с левыми кругами Запада лучше будет смягчить приговор эсерам. К тому же внутри страны, в отличие от заграницы, процесс 1922 г. принес желанные для властей результаты: члены ПСР в большинстве своем были настолько запуганы и подавлены, что перестали вести оппозиционную деятельность.

К концу лета 1924 г. все эсеры процесса 1922 г. — кроме шести человек, окончивших свой тюремный срок и отправленных в ссылку^{662, — содержались в Бутырской тюрьме в приличных условиях. Более того, некоторых из них еще с лета 1923 г. посылали на одну-две недели в принадлежавший ОГПУ подмосковный совхоз, где они могли встречаться со своими семьями и побыть на свежем воздухе663.}

Однако в декабре 1924 — январе 1925 г. произошел новый конфликт. Суть его состояла в том, что тринадцать остававшихся в тюрьме членов ПСР посчитали «заведомо неприемлемыми» и «гиблыми» места ссылки, предложенные чекистами для Ратнер и А. И. Альтовского. Это были соответственно г. Усть-Цильма Печорского уезда Архангельской губернии и г. Чердынь Верхне-Камского округа Уральской области. Ссылка в эти города сама по себе была очень тяжелым наказанием, а применительно к Ратнер, имевшей троих малолетних детей и престарелую мать, была равнозначна медленной смерти.

ОГПУ первоначально не хотело отступать. Тогда эсеры, включая Елену и Николая Ивановых, 29 января 1925 г. объявили голодовку, едва не приведшую к гибели одного из «протестантов» — Артемьева. Участники голодовки требовали, чтобы пункты, выбранные для их жительства, были приемлемыми в климатическом отношении, были столицами губерний или уездов и находились на линиях железных дорог. 6 февраля власти уступили, удовлетворив все эти требования и выдав эсерам на руки соответствующее постановление Особого совещания при ОГПУ^664.

Следующее столкновение чекистов и эсеров произошло осенью 1925 г. Оно было связано с тем, что Гоца и Тимофеева, в мае 1925 г. высланных соответственно в Ульяновск и Коканд, в середине июля арестовали, обвинив — без достаточных оснований — в подготовке побега. ОГПУ с согласия Политбюро ЦК РКП(б) собирался приговором Особого совещания дать им по два года нового тюремного заключения. 28 сентября Тимофеев в Коканде объявил голодовку. Он был вскоре вывезен в Москву и помещен во Внутреннюю тюрьму на Лубянке. 12 октября в Ульяновске начал голодать и Гоц. Впрочем, 14 октября Тимофеев прекратил голодовку, удовлетворившись обещаниями чекистов о пересмотре своего дела.

А 9 октября, требуя освобождения товарищей, стали голодать восемь членов ПСР, остававшихся в Бутырской тюрьме, в том числе Елена и Николай Ивановы. Их в тот же день вывезли из Бутырок в различные провинциальные тюрьмы. В частности, Елена Иванова попала в Самарскую тюрьму, а Николай Иванов — в Свердловскую. Ни один из вывезенных не прекратил голодовку, а к их требованиям прибавилось возвращение в Бутырскую тюрьму.

Большинство, включая Ивановых, голодало до 1 ноября. Все их требования были удовлетворены: Гоц и Тимофеев не получили новых сроков и остались на положении ссыльных (для этого, правда, Тимофееву пришлось вновь голодать несколько дней в декабре 1925 г.), а те эсеры, у кого не кончился тюремный срок, были возвращены в Бутырку. Помимо голодовки большую роль в таком исходе снова сыграла поддержка западных социалистов, буквально забросавших своими протестами полпредства СССР в Англии и Франции’. Ко всей этой истории следует также добавить, что Иванова, находясь в Самаре, заявляла: «Смерти не боюсь» — и накануне прекращения голодного протеста чекисты действительно опасались за ее жизнь.

Николай и Елена Ивановы должны были выйти из тюрьмы последними: он — 2 августа 1926 г., а она — 19 декабря 1926 г. В апреле 1926 г. они подняли вопрос о времени окончания своих тюремных сроков, подразумевая тот факт, что им надо засчитать более ранние аресты при советской власти (что имел в виду Николай, непонятно, а Елена, как мы уже писали, отсидела 25 дней в августе 1921 г.). Сотрудники ОГПУ отказались принять это во внимание^{665. И тогда у Ивановой сдали нервы. Устав от постоянного напряжения, она решила покончить жизнь самоубийством, несмотря на скорое освобождение. В заявлении в Президиум ЦИК СССР от И июля 1926 г. она так объясняла свои мотивы:}

«Бережная изоляция идейных противников, трогательно возвещенная советской властью, весьма успешно достигает и иногда даже превышает „довоенные нормы“ — царскую каторгу. Поставив себе ту же цель — уничтожение социалистов и не смея делать это открыто, советская власть старается придать своей каторге приличный вид. Давая на бумаге кое-что, на деле лишают всего: а за то, что мы имеем, мы заплатили страшной ценой. Целый ряд сумасшествий, самоубийств ..... долгих массовых голодовок,..... каких не бывало никогда, — не оставляют сомнений, что коммунистическая „изоляция“ и царский застенок — одно и то же. <...>

Мы, осужденные по процессу ЦК ПСР, по вашим же словам, находимся в особо привилегированном положении <...> мы сидим в Москве и находимся в непосредственном ведении высшего начальства — и над нами издеваются (а над жен[щинами] сугубо), нас бьют, провоцируют на голодовки, а окончание срока означает начало новой серии арестов, голодовок и пр[очего]. Наши „гуманные“ короткие — 5 л[ет]! — сроки обращаются для иных в бессрочную каторгу. Не сломив нас, отыгрываются на наших родных, арестуй и ссылая их только за нас...... Единственная форма протеста против издевательств, избиений, расстрелов как вообще, так [и] меня лично, доступная мне, — самоубийство. Голос мертвого звучит громче голоса живых, а голос человека, дважды приговоренного к смертной казни, вечной каторжанки, умирающей накануне „свободы“, прозвучит особенно громко». В постскриптуме к своему заявлению Иванова упоминает про «искалеченную чекистами руку», говоря, что она действует всё хуже, и посему надо спешить, чтобы «перерезать жилы»^666.

Утром 12 июля 1926 г. Иванова, взяв нож от безопасной бритвы своего брата, вскрыла вены в левом предплечье. Она лежала на постели, опустив окровавленную руку в небольшой таз.

От смерти ее спас надзиратель, которого насторожила тишина в камере. Кровотечение остановили, и на руку немедленно наложили повязку.

Даже после этого придирки к обоим Ивановым продолжались. Правда, чекисты решили их отправить в ссылку одновременно — т. е. Елену освобождали из Бутырок раньше времени^{667. Но пункты назначения, предложенные ОГПУ, выглядели новым издевательством и совершенно не устраивали Ивановых. Вначале был назван Пишпек (ныне Бишкек) — тогдашняя столица Киргизской автономной области. О нем в совместном заявлении в Президиум ОГПУ от 27 августа 1926 г. брат и сестра писали: «...Маленький захолустный городок, без достаточной врачебной помощи (необходимой нам ввиду крайнего расстройства здоровья), без возможности найти достаточный заработок, без всяких средств, культурной жизни»668.}

Потом, 20 августа 1926 г., Особое совещание при ОГПУ решило, что Елена и Николай Ивановы ссылаются в Коканд — город куда более крупный. На этот счет в уже цитированном заявлении Ивановы утверждали: «...Коканд среди всех городов Средней Азии отличается исключительно дурным, прямо убийственным климатом, и это столь хорошо известно ОГПУ...»

В первой декаде сентября 1926 г. конфликт вокруг места ссылки резко обострился. 7 сентября Елена и Николай Ивановы объявили, что они отказываются ехать в Коканд, и перечислили чекистам те города, где они согласны поселиться. В случае невыполнения их требований Ивановы обещали начать голодовку 11 сентября.

ОГПУ уступило. 10 сентября постановлением Особого совещания Елену и Николая Ивановых решено было отправить на три года в Самарканд, входивший в список приемлемых для них городов. К 1 октября 1926 г. брат и сестра уже находились в Самарканде^{669. В схватке о месте жительства они победили ОГПУ, по это была их последняя победа. Власть ничего не забыла и не простила и в 1930-е гг. с лихвой отыгралась.}

Жизнь Николая Иванова вплоть до 1937 г. складывалась относительно удачно — насколько это вообще можно сказать о политическом ссыльном. Срок ссылки ему постоянно продлевался, но это было «в порядке вещей». В Самарканд к нему приехала жена — Р. Б. Юцис. 21 октября 1927 г. у них родилась дочь Мария. Он смог устроиться на работу в местном отделе Наркомата земледелия и (позднее либо одновременно) в некой структуре под названием «Узветснабпром»^{670. В свободное время Иванов, по свидетельству общавшейся с ним в 1930-е гг. эсерки М. Л. Свирской, «занимался художественной фотографией, главным образом для учебников»671. Не оставлял и геологию, написав большую книгу — 219 страниц машинописного текста, — посвященную строению земной коры672.}

Имея на руках семью, Иванов отошел от политики, хотя в беседе с приехавшим из Ташкента эсером И. А. Плехановым в конце 1929 г. проявил точность оценок и глубину понимания происходящего, заявив, что большевистская система — это бюрократизм, что фашизм — это «реакция на большевизм», и подчеркивая риск распада СССР: «Сложность национального вопроса, федерация, опасность отложения»^673.

Иванов имел какие-то публикации в советской прессе, за что его — наряду с проживавшей в Самарканде Ратнер — 6 марта 1930 г. осудила состоявшая из ссыльных ташкентская нелегальная эсеровская «колония»^674.

А затем наступил злосчастный 1937 г. И в один из дней Иванова арестовали^{675. Его дальнейшая судьба покрыта мраком. По предположению Е. Б. Тарасовой (дочери эсерки О. П. Тарасовой), он получил десять лет «без права переписки»676, т. е. расстрел. Но по сообщениям родственников Иванова, приведенным К. Н. Морозовым, в начале Великой Отечественной войны в Самарканд приходили слухи, что Иванов еще жив. Запросы Морозова и правнука}

Иванова в архивы МВД и ФСБ о времени и обстоятельствах его ареста и гибели результатов не дали^677.

Участь Елены Ивановой была тяжелее участи брата. В 1927 или 1928 г. она сообщала в письме к главе организации «Помощь политическим заключенным» (т. н. Помполит) Е. П. Пешковой, что по приезде в Самарканде долго болела и работу так и не нашла. Еще в тюрьме Иванова занялась литературным творчеством и написала два рассказа (или повести) для детей: «Жако» и «Медведка». В послании к Пешковой ссыльная эсерка просит пристроить их в какое-нибудь издательство. При этом она не хочет публиковать их под своим именем^678.

Более поздние документы говорят о том, что Иванова жила в Самарканде за счет частных уроков^{679. Летом 1929 и 1930 гг. ей продлевали срок ссылки на один год677. А 15 сентября 1930 г. ее арестовали и отвезли в ташкентский Дом предварительного заключения. Ивановой предъявили обвинение по статье 58-11 Уголовного кодекса РСФСР (участие в контрреволюционной организации), а конкретно — в том, что она «являлась одной из активнейших участниц нелегально существовавшей самаркандской [э]с[е]р[овской] группы»680.}

Дело Ивановой было частью более масштабного процесса — т. н. дела «Реставрация». Оно началось после задержания в Ташкенте в ночь с 5 на 6 сентября 1930 г. ссыльных эсеров И. А. Плеханова и Е. Е. Колосова (известного эсеровского публициста и историка). При обыске у Плеханова, в частности, нашли проект новой платформы ПСР и записи о его поездке в Самарканд для переговоров с находившимися там эсерами о партийной работе^{681. В этих записях Иванова упоминалась только один раз и не было каких-либо данных о встречах с ней682. Во время допроса Иванова заявила, что считает себя эсеркой, и не отрицала связей с единомышленниками. Но при этом отвергала свою принадлежность к самаркандской эсеровской группе и вообще сам факт ее существования683.}

Тем не менее в обвинительном заключении Секретного отдела ОГПУ от 9 декабря 1930 г. говорилось, что «материалами, обнаруженными при обыске у Плеханова, она достаточно изобличается в инкриминируемом ей обвинении»^{684. Постановлением Особого совещания при ОГПУ от 3 января 1931 г.685 Иванова была на три года отправлена в ссылку в Западно-Сибирский край. Уже по приезде в Томск (столицу края) ее определили на жительство в село Тогур Колпашевского района Нарымского округа686.}

И обвинение в адрес Ивановой, и ее наказание были явно неадекватны и несправедливы, но 1930-1931 гг. сильно отличались от 1922-1926 гг., и никаких протестов западных социалистов по этому поводу не последовало, да и вряд ли они узнали о случившемся. Бессмысленными явились бы и голодовки, поскольку чекисты начала 1930-х гг. уже ничего не боялись — ни скандала, ни общественной огласки — и никогда не пошли бы ни на малейшие уступки. Режим затвердел, и перед оппозиционером было только два выбора — либо молчать, безоговорочно подчиняясь власти (и проклиная ее в душе), либо со своим протестом идти сразу на муки и смерть. Причем даже и молчание не гарантировало от ареста — по оговору или недоказанному подозрению.

Информацией о том, какова была жизнь Ивановой в Тогуре, чем она зарабатывала на хлеб, с кем общалась, мы не располагаем. Надо полагать, в этом захолустном медвежьем углу ей было одиноко и тяжело — как морально, так и материально. Срок ссылки Ивановой дважды продлевался - в 1933 и 1935 гг. А 23 августа 1937 г. ее вновь арестовали по распоряжению Нарымского окружного отдела НКВД.

Иванову обвинили, во-первых, в том, «что она вела индивидуальную контрреволюционную обработку своих знакомых эсеров», стремясь побудить их к активной эсеровской работе среди населения. Во-вторых — и этот пункт в обвинительном заключении был самым главным, — заявлялось, что она приняла активное участие в деятельности существовавшей на территории Колпашевского района «эсеровско-монархической повстанческо-террористической контрреволюционной организации, ставящей своей целью свержение советской власти путем вооруженного восстания».

Иванова ни в чем не созналась и вела себя с исключительным мужеством и достоинством. Она сообщила, что была «на партийно-эсеровской работе» до 1918 г., а в настоящее время остается «с эсеровским мировоззрением»^{687. Все предъявленные ей обвинения Иванова отвергла, сказав, что «ни в какой контрреволюционной организации не состояла и никакой общественно-политической деятельностью не занималась». Когда Ивановой стали зачитывать «уличающие» ее свидетельства, она заявила: «Вы можете мне десяток привести показаний, но все они будут ложны».}

22 сентября 1937 г. тройка Управления НКВД Западно-Сибирского края приговорила Иванову к расстрелу^{688. Для нее это был уже третий смертный приговор. На этот раз помилования не последовало. 31 октября 1937 г. пуля в затылок оборвала ее жизнь689. Судя по всему, это произошло в Нарыме.}

Почти за тридцать лет до этого Елена Иванова написала в своих автобиографических показаниях о том, что непоколебимая вера в человека и его искру Божью является ее путеводной звездой. Осталась ли эта вера у немолодой измученной женщины в октябре 1937 г.?

Альвина Яковлевна Шенберг — гражданская жена Трауберга — И мая 1908 г. была приговорена Петербургским военно-окружным судом к 15 годам каторжных работ. До 1912 г. она отбывала каторгу в Рижской женской каторжной тюрьме, а затем — до начала марта 1917 г. — в Акатуйской тюрьме Нерчинской каторги^690.

Освобожденная из заключения после Февральской революции, Шенберг уехала в Запорожье, где через несколько лет вышла замуж за своего земляка М. Я. Бриедиса (1877-1951). В 1923 г. вместе с мужем вернулась в Латвию и поселилась в Риге. Шенберг была домохозяйкой, а ее супруг работал учителем. У них было трое детей — Александра (1921-1949), Наталия Антония (1923-1987) и Янис (1930-2008). Наталия (в первом браке — Вилюмайне, во втором — Ментеле) стала известным художником-керамистом. Янис Бриедис — выдающийся кинооператор документального и художественного кино, работавший на Рижской киностудии.

Альвина Шенберг прожила долгую жизнь и умерла 26 февраля 1969 г. в Риге. Похоронена она на рижском Лесном кладбище^691.

Даниил Григорьевич Ветлугин — писец Петербургского охранного отделения, сотрудничавший с ЛБО, —И мая 1908 г. был приговорен Петербургским военно-окружным судом к 10 годам каторги. Во время процесса он содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Оттуда 12 июня 1908 г. его перевели в Петербургскую пересыльную тюрьму^{692. Там арестант заболел воспалением легких и был помещен в больницу другой тюрьмы — Петербургской одиночной («Крестов»). 24 июня 1909 г. Ветлугин скончался693 — видимо, вследствие легочных проблем.}

Эмма-Мильда Яновна Резовская и Анатолий Петрович Белоцерковец И мая 1908 г. были приговорены Петербургским военноокружным судом соответственно к 10 годам каторги и к смертной казни через повешение. 12 мая Газенкампф смягчил наказание Резовской до 5 лет каторги, а Белоцерковцу заменил виселицу на пожизненное заключение.

Резовская после пребывания в нескольких столичных тюрьмах была отправлена в Рижскую центральную каторжную тюрьму — наряду с другими женщинами из ЛБО: Еленой Ивановой, Шенберг и Янчевской.

Эсер П. Д. Климушкин приводит такие высказывания Резовской по пути из одной петербургской тюрьмы в другую: «...Вы думаете, я сидеть буду, как же? Всё равно убегу, а поймают — снова убегу. А снова поймают — опять убегу. Так я и буду сидеть им. Как же... Нет, не буду... Да вы думаете, „они“ еще продержатся 4 года? (каторжный срок Резовской считался со дня ее ареста 2 июля 1907 г., поэтому в 1908 г. ей оставалось быть в заключении четыре года. — Г. К.) <...> Нет, этого не будет. Скоро „им“ конец... Я верю в это. Народ с нами...»

Климушкин добавляет: «Она сказала эти слова с такой верой и силой, что ее вера невольно передалась и нам».

Отбыв каторгу, Резовская в 1912 г. была сослана в село Косая Степь Верхоленского уезда Иркутской губернии. Через какое-то время ей разрешили поселиться в Иркутске.

Белоцерковец отбывал свой каторжный срок в Александровском централе — вместе с такими членами отряда, как Николаев и Файнберг. Его мать — Вера Васильевна — делала всё, чтобы облегчить его долю. Через два года после вынесения приговора — 11 мая

’ ГАРФ. Ф. 533. On. 1. Д. 572. Л. 56.

1910 г. — она подала прошение на имя Николая II, где утверждалось: 1) уличающий Белоцерковца протокол с его объяснениями был фальсифицирован^{694; 2) Белоцерковец болен «наследственной истерической неврастенией»695 (прилагались свидетельства нескольких врачей за 1908-1909 гг.696); 3) узник «примерным своим поведением заслуживает одобрительные отзывы тюремного начальства». В конце своего прошения мать Белоцерковца просила императора даровать «посильное облегчение» в виде уменьшения срока каторги сыну697.}

В Главном военно-судном управления (ГВСУ) Военного министерства ей объявили, что по новым правилам для рассмотрения данного вопроса требуется ходатайство не от нее, а от самого осужденного^{698. И 2 октября 1910 г. в ГВСУ поступило прошение на имя императора, подписанное самим Белоцерковцем за два месяца до этого — 8 августа. В нем говорилось:}

«Я осмеливаюсь обратиться к милосердию Вашего Императорского Величества, надеясь в великой милости Вашей снискать облегчение моей тяжелой участи. Я родился и вырос в русской дворянской семье, все заветы и воспоминания которой были полны чувства величайшей преданности к Царской Семье. <...> В последующие годы брожения и смут я увлекся утопическими идеями и поддался влиянию революционных деятелей <...>

Теперь, выслушав тяжкий приговор, я многое успел пережить и передумать на каторге и только нахожу в себе силы обратиться к Вашему Императорскому Величеству с мольбою о смягчении моей участи. Я от природы слабого здоровья, в детстве перенес много болезней; кроме того, в нашей семье наследственная чахотка и острая форма истерии; у меня было уже воспаление обоих легких...»⁶⁹⁹

Ходатайство заканчивалось так:

«За время 10-ти месяцев одиночного заключения в крепости моя нервная болезнь ухудшилась, а тяжелый режим каторги еще сильнее расшатал мой организм; теперь я возлагаю все мои надежды на милосердие Вашего Величества и осмеливаюсь повторить еще раз, что было мною сказано во время судебного разбирательства: „Я не признавал и не признаю себя виновным в умысле против Особы Его Императорского Величества“, на этом основании я отказался подписать на следствии протокол, и я громогласно заявил об отсутствии у меня такового умысла и на суде»^700.

В письме в президиум Общества политкаторжан от 28 апреля 1926 г. В. В. Белоцерковец заявляла, что ради освобождения сына с каторги опа пошла на двойной подлог: 1) приехав в централ и сообщив сыну о якобы происходящем пересмотре дела, уговорила его подписать напечатанную тут же — в тюремной конторе — бумагу, где повторялась сказанная им на суде фраза, что он никогда не замышлял цареубийства; 2) уже в Петербурге попросила сочувствующую «политическим» машинистку напечатать на машинке с похожим шрифтом всё остальное прошение, подогнав его текст к началу бумаги, подписанной арестантом в централе^701.

Версию матери Белоцерковца подтвердили он сам, упомянутая машинистка — З. Н. Кудрявская и рекомендовавший её большевик и известный изобретатель А. М. Игнатьев, друживший с Белоцерковцем^{702. Однако в акте от 8 мая 1926 г. об обследовании текста вышеупомянутого ходатайства делается вывод, что оно полностью напечатано на одной и той же печатной машинке700. Нельзя, однако, исключить и ошибки эксперта.}

Результаты прошения превзошли все ожидания. Сперва Газенкампф, еще в мае 1908 г. обещавшей В. В. Белоцерковец свое содействие в облегчении положения ее сына, высказался за замену ему пожизненного заключения каторжным сроком от 4 до 6 лет^{703. Потом на заседании в ГВСУ было принято решение о 4 годах каторжных работ704. А 22 ноября 1910 г. Николай II по докладу военного министра принял рекомендации ГВСУ, повелев считать четырехлетний срок «со дня вступления приговора в законную силу»705, т. е. с 12 мая 1908 г.}

Даже если Белоцерковец действительно был обманут своей матерью в августе 1910 г., то последовавшее затем резкое изменение его участи должно было — по логике вещей — открыть ему глаза на случившееся. По словам его матери, он начал подозревать, что здесь что-то не то, но не смог докопаться до правды^{706. Сам Белоцерковец пишет, что его поначалу ошеломило происходящее, и ничего не сообщает о своих последующих подозрениях707. Думается, однако, что Белоцерковец всё же немного лукавит. Если бы он был до конца принципиален, то мог бы отправить властям заявление, что не подавал прошения о помиловании, а коли это сделано за его спиной, то он отказывается от милости. Но Белоцерковец предпочел промолчать и в мае 1912 г. вышел на свободу, т. е. на поселение.}

Белоцерковец отбывал ссылку в Суховской волости Иркутского уезда Иркутской губернии, часто приезжал в Иркутск. В Иркутске он встретился с Резовской, через какое-то время они поженились. У них родились две дочери - Наталья (вскоре умерла) и Галина (1915-2000). К моменту Февральской революции Белоцерковец окончательно перебрался в Иркутск и служил на электростанции^{708. В 1917 г. Резовская зачем-то ездила в Петроград, но в 1918 г. вернулась в Иркутск.}

Супруги прожили в Иркутске до 1921 г. Белоцерковец работал сперва в промышленном отделе Иркутского союза кооперативов, а потом — уже при советской власти (т. е. с 1920 г.) — в иркутском губернском Совете народного хозяйства. Резовская в эти же годы трудилась в детском саду. В конце 1919 г. супруги принимали какое-то участие в подготовке свержения колчаковского режима в Иркутске^{709. Белоцерковец, будучи членом ПСР, очевидно, играл в событиях не последнюю роль, ибо после победы эсеро-меньшевистского Политцентра 5 января 1920 г. стал уполномоченным по ведомству (т. е. министром) путей сообщения. Но ненадолго: 21 января, как уже писалось, Политцентр передал бразды правления большевистскому Военно-революционному комитету.}

В 1921-1925 гг. Белоцерковец и Резовская жили в Верхне-удинске, Чите, Владивостоке и Хабаровске. Белоцерковец служил в структурах под названиями «Дальпромбюро» (в Чите) и «Комхоз» (Владивосток)^{710. В Чите у супругов родилась еще одна дочь — Надежда (1922-2014)711.}

В 1925 г. вся семья переехала в Москву^{712. Белоцерковец работал инженером в различных местах, в частности, с 1929 г. — в Государственной союзной научно-исследовательской лаборатории режущих инструментов и электросварки, созданной его старым другом Игнатьевым. В политике он, как и его жена, никогда больше не участвовал. Умер Белоцерковец в 1943 г. в Москве от язвенной болезни желудка, которой страдал большую часть жизни. Его мать пережила сына на несколько лет.}

Резовская в 1921-1931 гг. не имела никакой работы, ас 1931 г. трудилась в кооперативных товариществах Общества политкаторжан — «Химкраска» (до 1934 г.) и «Полиграфтруд» (с 1934 г.). В последней артели была переплетчицей, зарабатывала 390 рублей в месяц. С 1 февраля 1937 г. получала персональную пенсию в размере 200 рублей в месяц^{713. Судя по всему, впоследствии оставила работу.}

Вряд ли она полностью одобряла сталинский режим, хотя бы потому, что вслед за присоединением Латвии к СССР в 1940 г. ее брат Ян, работавший в министерстве внутренних дел, был арестован и затем погиб в лагерях. Мать Ева Рейновна и две сестры поселились в шведском городе Упсала, две другие сестры — в Канаде, еще одна - в США. Когда в 1961 г. матери исполнилось 99 лет, все они съехались к ней, и лишь Эмма-Мильда не получила разрешения на выезд из Советского Союза^{714. Позднее она один раз всё же ездила к сестрам в Швецию, но мать в живых уже не застала: та умерла в 1966 г., дожив почти до 104 лет.}

Резовская была очень доброжелательным, жизнерадостным и домашним человеком. Была образованна и начитанна. Рассказывала внуку, что в юности освоила русский язык, переписывая произведения И. С. Тургенева. Унаследовав от матери крепкое здоровье, почти никогда не болела. Не было у Резовской и серьезных проблем с памятью, даже в старческие годы. При этом она не только не оставила никаких мемуаров об ЛБО, но и в устных беседах никогда этой темы не касалась. Согласно воспоминаниям Ю. К. Белоцерковца, в поздние годы она занимала вполне лояльную позицию по отношению к советской власти: восхищалась Ф. Кастро, поддерживала борьбу за мир и т. п.

Примерно в начале весны 1985 г. Резовская сломала шейку бедра, лежала в больнице. Потом ее отправили домой под присмотр родных. 30 мая 1985 г. Резовская скончалась от атеросклероза в возрасте неполных 97 лет^{715. Она пережила всех своих товарищей по отряду и, по-видимому, была последним ушедшим из жизни политическим каторжанином царской России.}

Михаил (Меер) Абрамович Левенсон по предложению Трауберга — из-за угрозы ареста вследствие провала покушения на А. Ф. Редигера — вместе с Калашниковым и Измайловым 10 августа 1907 г. выехал из Петербурга в Сибирь. В Омске 15 октября 1907 г. (дата приблизительная) Левенсон участвовал в неудачной экспроприации, в результате которой был ранен в ногу. После выздоровления в начале 1908 г. эмигрировал в Париж.

Во Франции Левенсон на время отошел от политики и занялся своим образованием и личной жизнью. В Парижском университете он прослушал курс высшей математики. В 1910 г. женился на Р. С. Садовской, студентке медицинского факультета Сорбонны. Весной 1911 г. у них родился сын Евгений. В материальном отношении им помогал отец Левенсона, купец II гильдии.

В конце 1911 г. Левенсон с семьей переезжает на юг Франции, в г. Монпелье, где поступает на медицинский факультет местного университета. С началом Первой мировой войны возвращается к общественной деятельности, заняв - в рамках ПСР — интернационалистские и антивоенные позиции. Это вызвало резкую реакцию со стороны французских властей, что заставило его в 1915 г. переехать в Женеву, где он завершает образование, получив специальность врача-педиатра. Со своими единомышленниками Левенсон издает журнал «На чужбине», предназначенный для русских военнопленных в Австро-Венгрии и Германии. Семья его при этом оставалась в Монпелье.

Весной 1917 г. Левенсон с женой и сыном возвращается в Россию. Ребенка он отправляет к родителям в Иркутск, а сам вместе с супругой остается в Петрограде, принимая активное участие в политической жизни. Примыкает к левому крылу эсеров, блокирующемуся с большевиками. Избирается депутатом Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Входит во Всероссийский Центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов (ВЦИК). Участвует в Октябрьском вооруженном восстании в Петрограде, приведшем к власти большевиков^716.

С ноября 1917 г. член партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР), отделившейся от ПСР. С декабря 1917 г. возглавлял Петроградский комитет ПЛСР и, как и все левые эсеры, одобрил роспуск Учредительного собрания и совместную работу своих однопартийцев с большевиками в Совете народных комиссаров (СНК) и во ВЦИК. Однако затем наряду с большинством левых эсеров выступал против мирных переговоров с Германией, входил в бюро Комитета революционной обороны Петрограда. 24 февраля 1918 г. на Петроградской конференции ПЛСР заявил о необходимости отзыва представителей партии из СНК^{717, что отчасти и было сделано после заключения Брестского мирного договора с Германией 3 марта 1918 г.}

На II съезде ПЛСР, проходившем в Москве 17-25 апреля 1918 г., выступил 21 апреля с яркой, жесткой и логичной речью, в которой критиковал большевиков за антидемократизм и отстаивал идеи «советской» демократии как противовес любому авторитаризму^{718. В частности, говорил: «В каждом нашем выступлении, в каждом практическом шаге вы будете знать, <...> что свобода слова, свобода собраний, свобода печати, что ценз труда ставится как единственное необходимое условие для избирательного права. <...> В этой политической программе сейчас лежит корень вопроса всех вопросов»719. Стоит, однако, отметить, что само понятие «ценз труда» содержало много неясностей о том, кому будет позволена свобода и кто сможет участвовать в выборах в Советы.}

Еще до полного разрыва ПЛСР с большевиками, закончившегося неудачным восстанием в Москве 6-7 июля 1918 г., Левенсои уезжает в Иркутск и отходит от активного участия в революционных событиях. Работает по своей специальности — врачом-педиатром в детских приютах. Однако в начале октября 1919 г. возвращается в политику, став одним из создателей т. н. Автономной сибирской группы социалистов-революционеров^720.

15 октября 1919 г. «автономисты» выпустили свою декларацию, где критиковали Всесибирский комитет ПСР за бездеятельность и оторванность от масс, а руководство партии — за «оппортунизм» и «правые» настроения. «Автономисты» предлагали всем эсерам отказаться от идеи Учредительного собрания, которая «держит партию в состоянии идейного и практического оцепенения» и под вывеской которого в Германии, Польше и Финляндии происходят кровавые расправы с рабочими. Новая, правильная идея — это «установление диктатуры трудящихся» в лице Советов и полная поддержка «Российской советской республики». Провозглашался также союз с коммунистическими организациями^721.

Эта позиция была близка к некоторым течениям в ПЛСР, и 10 января 1920 г., уже после победы Иркутского антиколчаковского восстания (в котором Левенсон, скорее всего, участвовал), «автономисты» слились с Иркутской организацией ПЛСР, образовав Сибирскую автономную группу левых социалистов-революционеров^{722. Эта группа приняла участие в отстранении Политцентра от власти, а сам Левенсон с 25 января723 по 16 февраля 1920 г.724 входил в Военно-революционный комитет, осуществлявший властные полномочия в Иркутске и его окрестностях. Вместе с другими его членами Левенсон подписал постановление от 6 февраля 1920 г. о расстреле адмирала Колчака725 и присутствовал во время самого расстрела726.}

В марте 1920 г. Левенсон был принят в РКП(б)^{727 и после этого с семьей перебрался в Москву. Вплоть до 1923 г. Левенсон служил в Наркомате рабоче-крестьянской инспекции (т. и. Раб-крине), где был членом коллегии и управляющим инспекцией по труду и здравоохранению. В 1923-1928 гг. работал на различных должностях в Госторге (Государственной экспортноимпортной конторе) — одном из важнейших подразделений Наркомата внешней торговли РСФСР. Госторг осуществлял различные коммерческие операции на внешнем рынке — вывоз пушнины, мехов, льна, пеньки, рыбы. На вырученные деньги закупались машины, станки, оборудование. Вел Госторг и заготовительную работу, создавая предприятия по переработке сельскохозяйственного сырья и содействуя развитию промышленного звероловства.}

При направлении Левенсона в сферу торговли наверняка учитывались его купеческое происхождение и учеба в Иркутском коммерческом училище. И, судя по всему, он успешно справлялся со своей работой, поскольку к 1928 г. стал заместителем председателя правления Госторга. Однако осенью 1928 г. его карьера неожиданно обрывается. В ноябре 1927 г. на партийном собра-нии Госторга Левенсон выступил против исключения из ВКП(б) Л. Д. Троцкого и Г. Е. Зиновьева — лидеров партийной оппозиции руководству страны. Хотя в январе 1928 г. он публично покаялся в своей позиции (очевидно, фанатичная верность линии ВКП(б) оказалась для него важнее любых сантиментов, которые он высмеивал еще в 1907 г. в споре с Траубергом), из Госторга ему всё равно пришлось уйти.

С осени 1928 по ноябрь 1934 г. Левенсон служит в торговом представительстве СССР в Италии — сначала заместителем торгпреда, а затем торгпредом. На этой должности он опять работает с большим успехом, о чем свидетельствует его награждение в 1933 г. орденом Трудового Красного Знамени. Итальянская контрразведка считала Левенсона также и резидентом ОГПУ в Италии, но данных, подтверждающих это предположение, у нас нет.

В ноябре 1934 г. Левенсон возвращается в Москву и занимает довольно крупные посты — председателя правления Торгсина (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами) (ноябрь

1934 — январь 1936 г.) и заместителя наркома внутренней торговли СССР (январь 1936 — октябрь 1937 г.)^728.

Внук Михаила Левенсона — Андрей Евгеньевич — в своей неопубликованной книге о семье Левенсонов охарактеризовал своего деда как «человека ярких дарований и неукротимой энергии, наделенного недюжинным умом и неиссякаемым оптимизмом». Андрей Левенсон также сообщает об очень важной черте характера Михаила Левенсона: этот видный советский чиновник был бессребреником, равнодушным к материальным благам. «Занимая крупные посты в наркоматах, он отказывался от положенных ему по рангу государственных пайков и государственной дачи. <...> Только в последние три года, уже после Италии, Михаил и Роза получили отдельную квартиру. <...> Из всех положенных ему по рангу привилегий он использовал только одну, действительно необходимую по работе, — персональный автомобиль с водителем»^729.

13 октября 1937 г. Левенсон был арестован органами НКВД и обвинен «в участии в антисоветской троцкистской диверсионно-террористической организации». Более десяти месяцев провел он в Лефортовской тюрьме и во Внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, подвергаясь непрерывным допросам и, по-видимому, мерам физического воздействия. У него выбили необходимые показания, но 22 августа 1938 г. на суде (его судила Военная коллегия Верховного суда СССР) Левенсон нашел в себе мужество отказаться от них и не признал свою вину. В последнем слове он попросил о дополнительном тщательном расследовании его дела. Суд ничего дополнительно расследовать не стал и приговорил Левенсона к расстрелу. В тот же день приговор привели в исполнение^730.

В 1907 г. во время своего резкого столкновения с Траубергом 19-летний боевик Михаил Левенсон заявлял, что индивидуальная жизнь человека ничего не значит для будущего общества, а революционеры в своих поступках должны полностью отказаться от малейших пережитков христианства или гуманизма. Эти воззрения он пронес через всю свою жизнь и, кажется, лишь один раз — весной 1918 г. — склонился в сторону уважения к человеку и его свободе. По жестокой иронии судьбы Левенсон в конечном счете пал жертвой системы, построенной именно на тех принципах, которые он исповедовал и пропагандировал.

Пётр Константинович Константинов и Афанасий Иванович Николаев 14 февраля 1908 г. были приговорены Петербургским военно-окружным судом к 15 годам каторги. Еще одна подсудимая — Вера Леонидовна Янчевская — тогда же получила 10 лет каторжных работ, на следующий день уменьшенных до пяти помощником командующего войсками Петербургского военного округа Газенкампфом.

Рассказ о дальнейшей жизни этих боевиков начнем с Константинова. На следствии и суде он дал полностью откровенные показания, серьезно отягчившие участь его товарищей по ЛБО. Немудрено, что Константинов опасался возмездия. Будучи переведенным 13 марта 1908 г. из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости в Петербургскую пересыльную тюрьму^{731, Константинов спустя неделю обратился в Департамент полиции с просьбой вернуть его обратно, чтобы обезопасить себя «от вероятных попыток мести со стороны революционеров». При этом он выражал полную готовность дать новые показания732.}

3 апреля 1908 г. Константинова действительно возвратили в Трубецкой бастион^{733, где он находился до 4 сентября 1908 г„ когда был вновь отправлен в столичную пересыльную тюрьму734. У нас нет данных, сообщил ли Константинов властям что-то новое, но не позднее начала июля он обращался к Николаю II с прошением о помиловании и разрешении выехать за границу. 3 июля император повелел «просьбу Петра Константинова оставить без последствий»735.}

Из Петербургской пересыльной тюрьмы Константинов 16 июня 1909 г. направил письмо чиновнику особых поручений при министре внутренних дел А. С. Губонину^{736, проводившему расследование по делу ЛБО весной 1908 г. В нем арестант утверждал, что неминуемо будет убит «государственными преступниками», если его отправят в Сибирь, и просил содействовать его оставлению в Петербурге737.}

Послание было переправлено в Департамент полиции, и его директор Н. П. Зуев в письме к начальнику Главного тюремного управления С. С. Хрулёву от 1 июля 1909 г. поддержал ходатайство Константинова^{738. Известно, что в 1915 г. Константинов содержался в Шлиссельбургской крепости, откуда 22 марта подавал прошение министру юстиции с просьбой о помощи «к смягчению его участи в путях монаршего милосердия»739. Но ни реакции на это прошение, ни дальнейших сведений о судьбе Константинова нам обнаружить не удалось.}

Николаев и Янчевская, как и Константинов, были переведены из Петропавловской крепости в Петербургскую пересыльную тюрьму 13 марта 1908 г.^{740 Оттуда Николаев в августе 1908 г. был доставлен в Александровский централ Иркутской губернии, где и просидел вплоть до начала марта 1917 г. Был членом тамошнего Коллектива политических каторжан741. По освобождении уехал в Москву, где работал сначала на заводе московского городского самоуправления, а затем — на частной мыловаренной фабрике. В августе 1917 г. восстановил свое членство в ПСР, но после октября 1917 г. отстранился от партийной деятельности.}

В 1918-1924 гг. (кроме февраля-декабря 1919 г., когда служил в кооперативных организациях в Москве) находился на хозяйственной работе в г. Рыбинске Ярославской губернии, одно время возглавляя завод колесной мази, а потом заведуя постройкой местной типографии, кондитерской и колбасной фабрик. В 1924 г. официально отмежевался от эсеров.

Вступив в Общество политкаторжан, перебрался в Москву, где в 1924-1930 гг. трудился в артели «Технохимик», принадлежавшей этому обществу. К 1930 г. был женат, имел сына, считал себя химиком по профессии. По семейным обстоятельствам переехал в Ленинград, где в 1930 г. работал на Охтинском химическом заводе, а с сентября 1930 г. — заведующим производством местной химической артели Общества политкаторжан^742.

В апреле 1933 г. был арестован ОГПУ по обвинению в «сколачивании антисоветской эсеровской группировки»^{743. В мае 1933 г. освобожден744. Судьба его после 1935 г. неизвестна.}

Вера Янчевская с августа 1908 по август 1912 г. отбывала каторгу в Рижской центральной каторжной тюрьме. В ЛБО она попала в конце 1907 — январе 1908 г. довольно случайно — благодаря знакомству с членом отряда С. Г. Барановым. Только в тюрьме Янчевская начала разбираться в политических партиях и программах. Прочитав работы Г. В. Плеханова, примкнула к социал-демократам. По окончании срока каторги (видимо, его по каким-то причинам сократили на полгода, если считать с момента ареста 7 февраля 1908 г.) была отправлена в ссылку в Усть-Удинскую волость Балаганского уезда Иркутской губернии^{745. До 1914 г. жила в Усть-Уде и других селах этого уезда. В 1913 г. вышла замуж за ссыльного большевика Л. А. Гребнева. В 1914 г. вместе с мужем ей разрешили поселиться в Иркутске, где у них тогда же родилась дочь Людмила. Несколько позже появилась вторая дочь, чье имя в имеющихся источниках не называется.}

Гребнев в Иркутске включился в партийную деятельность. Янчевская зарабатывала на жизнь уроками, но также выполняла отдельные поручения РСДРП(б). С 1917 г. она работала в различных продовольственных организациях Иркутска (до конца 1920 г„ с перерывом), Омска (до 1922 г.), Харькова (до 1925 г.). В марте 1921 г. стала кандидатом, а в январе 1925 г. — членом РКП(б).

В сентябре 1925 г. семья переехала в Москву. В 1925-1930 гг. Янчевская заведовала сначала канцелярией, а затем — секретариатом акционерного общества «Хлебопродукт» (с июля 1928 г. «Союзхлеб»). В 1926 г. родила третью дочь — Инну. В 1930 г. окончила Высшие курсы рационализации управления при Народном комиссариате рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ) СССР. После этого трудилась на разных руководящих должностях в структурах под названиями «Оргстрой», «Союзоргучет» и «Союзмашучет»^746.

2.17. Вера Янчевская

Однако в июне 1934 г. вынуждена была уйти с работы’ из-за тяжелой болезни — «общего мозгового переутомления», сопровождавшегося обмороками^{747. С июля 1934 г. получала персональную пенсию в размере 200 рублей в месяц748. 28 июля 1936 г. скончался Гребнев, занимавший с 1933 г. пост прокурора Московской области749. Вслед за этим — с августа 1936 г. — Янчевской увеличили персональную пенсию до 400 рублей в месяц. За ней и ее семьей закрепили квартиру в Доме правительства (улица Серафимовича, д. 2) в Москве.}

В 1937 и 1939-1940 гг. Янчевская пробует вновь вернуться к работе, по в начале 1941 г. после очередного ухудшения здоровья переходит на инвалидность и живет на пенсию^{750. В первой половине мая 1952 г. Янчевская умерла в Москве751.}

Часть 3

Борис Степанович Синявский не занял большого места в нашем рассказе об истории ЛБО: он был членом отряда не больше месяца — в ноябре-декабре 1906 г., а затем перешел в другую эсеровскую структуру - Боевой отряд при ЦК ПСР (ЦБО). Поскольку, однако, его личность и его биография, во многих отношениях характерные для уходившей в террор революционной молодежи, не удостоились до сих пор отдельного изучения, уделим ему некоторое внимание.

Синявский родился в 1885 г. в г. Могилеве-на-Днепре, столице одноименной губернии. Своего отца, учителя гимназии, он лишился в раннем детстве. Вслед за этим его мать Мария Васильевна Синявская, переехав с сыном в г. Ковно (ныне Каунас), вторично вышла замуж — за полицейского пристава Добкевича^{752. В своем выступлении на заседании Петербургского военно-окружного суда И августа 1907 г. Синявский отзывался об отчиме резко негативно. Синявский говорил, что вырос «в атмосфере участка» и с восьми-девяти лет неоднократно присутствовал при избиении людей. На глазах мальчика умер вследствие двухдневных пыток некий еврей, и отчим Синявского, преданный за это суду, сумел избежать наказания, дав крупную взятку следователю753. Однако, судя по имеющимся документам, мать свою Синявский очень любил, и ее новое замужество нисколько не поколебало этой привязанности754.}

Синявский учился в Ковенской мужской гимназии, которую окончил в 1903 г. В первых классах он производил впечатление «зубрилы», всегда получал хорошие оценки, выполнял все распоряжения начальства и был самым дисциплинированным и исполнительным учеником. Иногда это доходило до смешного: когда гимназистам было велено постричь длинные волосы, Синявский явился с совершенно выбритой головой. Остальные ученики не любили его за эту послушность и правильность, и он был постоянной мишенью для насмешек и даже прямых издевательств. Вдобавок мальчик не обладал ни физической силой, ни острым языком и ничем не мог ответить своим обидчикам.

Ситуация переменилась в промежутке от 13 до 16 лет. Мать Синявского с мужем на целых три года уехали из Ковно в одно из местечек, куда перевели служить отчима. Синявский остался в городе один, проживая на т. н. ученической квартире. Денег на жизнь не хватало, и подросток начал зарабатывать их сам, давая уроки.

У него появился характер: он составлял обо всём собственное мнение и, признавая что-либо правильным, шел до конца в своих выводах и поступках. При этом, однако, в поиске истины никогда не останавливался на достигнутом, всё подвергал сомнению, часто переходил от одного к другому и совсем не был узким догматиком. Свои взгляды не боялся отстаивать и мог быть с людьми резким и неуступчивым. Отношение гимназистов к нему совершенно изменилось: теперь его уважали и с ним считались^755.

Человек цельный и прямолинейный, Синявский более всего на свете не выносил фальши и двуличия. Он безоговорочно прерывал все отношения с теми, кого подозревал в нечестности^{756. Именно из-за этой бескомпромиссности Синявский потерял веру в Бога и сделался атеистом. Наблюдая за священником, который был учителем Закона Божьего в гимназии и лучшим в Ковно церковным проповедником, Синявский пришел к убеждению, что тот лицемерит, не веря ни в Бога, ни в черта, и служит только в примечании редакции «Былого» говорится, что биографический очерк составлен на основе воспоминаний нескольких лиц (Там же. С. 34), в том числе, судя по тексту, жены Синявского В. П. Уткиной. из материальных соображений. А если религия защищается лживыми устами, то, значит, она сама является ложью и никакого Бога, черта и загробной жизни не существует757.}

Позднее, летом 1903 г., Синявский в разговоре с одним приятелем высказывал мысли уже откровенно богоборческого толка — впрочем, не выходящие за рамки общих мест «революционного атеизма»: «...Бог нужен только слабым людям, маленьким, которые без посторонней помощи обойтись не могут. Люди, обладающие силой воли, должны сами стать богами. Человек должен покорить силы природы и своими собственными руками устроить свою жизнь, не надеясь на постороннюю помощь в лице земного или небесного царя»^758.

В условиях Российской империи человек с таким характером, как Синявский, был просто обречен стать революционером, и притом самым крайним по средствам борьбы. И если верить его речи на процессе, уже в шестнадцать лет он считал себя таковым^{759, а в конце 1902 г., возвращаясь с рождественской вечеринки, говорил приятелю:}

«Интеллигенция <...> идет в народ, а попадает в тюрьмы; студенты идут на демонстрацию, — попадают под нагайки казаков... Нет! Напрасная трата сил... Поглядел я как-то на наших солдатиков. Был праздник — они стояли шпалерами; стройные ряды тянулись бесконечно; штыки сверкали, лица были холодные, безучастные. Стояли, как истуканы, ходили, как заведенные машины. А сколько таких машин у нашего царя-батюшки! Разве поймут они нас?! Только бомбой мы отнимем у правительства возможность заводить эти машины. Одного взорвут, другого уложат револьвером; третий и сам побоится стать на место убитых. Вот поеду в университет изучать химию, — по-моему, самое необходимое в наше время»^757.

Рассуждая последовательно и логично, Синявский пришел к мысли, что в будущем его ждет тюрьма или каторга. Надо было подготовиться к этому, и Синявский начал питаться только хлебом и водой. Полтора месяца, несмотря на протесты вернувшейся в Ковно матери, продолжалось испытание, и лишь болезнь заставила Синявского отказаться от этой затеи^760.

Как и планировалось, Синявский поехал изучать химию, поступив в августе 1903 г. на физико-математический факультет Петербургского университета. Он ожидал увидеть там атмосферу творческого содружества, но профессора зачастую вели себя как сухие гимназические преподаватели, высокомерно относясь к студентам, а университет наводняли полицейские агенты, осматривавшие учащихся с ног до головы^{761. К тому же столичная жизнь таила много соблазнов. Синявский стал гулять, играл в карты, выпивал. Всё это, впрочем, кончилось, когда он увлекся одной курсисткой, осуждавшей такой образ жизни762. Но всё равно он занимался преимущественно не учебой, а посторонними делами: посещал студенческие кружки — как легальные, так и нелегальные, участвовал во всевозможных сходках и протестах. В результате он недостаточно подготовился к экзаменам в конце учебного года и, не желая провалить их, принял решение остаться на первом курсе на второй год760.}

Летом 1904 г. Синявский ездил к родственникам в какую-то деревню Гомельского уезда Могилевской губернии, где общался с крестьянами и пытался, по-своему толкуя Евангелие, вести среди них антиправительственную пропаганду. Тогда же Синявский впервые связывается с местной эсеровской группой^763.

По возвращении в Петербург Синявский усиленно занимается, стремясь восполнить упущенное. Он подрабатывает уроками^{764, в частности, обучая сына своего дяди. Дядя служит в полиции, и как-то раз Синявский опять, как в детстве, становится свидетелем истязаний людей в полицейском участке765. Общественная жизнь продолжает его интересовать, и его политические симпатии окончательно определяются: он вступает в ПСР и входит в ее университетскую группу766. Однако в первое полугодие 1904/05 учебного года наука всё же была для него на первом месте767.}

Уход в революцию

Всё изменили события 9 января 1905 г. Синявский пошел на демонстрацию вместе с рабочими и своими глазами видел стрельбу, кровь и трупы на улицах. Это произвело большое впечатление на Синявского и окончательно превратило его в революционера. В тот же день он принял участие в сооружении баррикады на Васильевском острове^768.

Синявский забросил учебу и засел за книги — но уже не по химии, а по общественной тематике. Его девиз в то время: «Не надо ярлыков, не надо трафаретов, будем жить для правды-истины и правды-справедливости. Но прежде всего читать, читать». С детства приученный к серьезному, тщательному изучению любой за хватившей его проблематики, Синявский читает гору литературы, делает большие выписки и конспекты, пытаясь самостоятельно разобраться в социально-политических и экономических вопросах. Среди изученного им — работы К. Маркса, М. И. Туган-Бара-новского, П. Л. Лаврова, Г. В. Плеханова^766.

Человек ищущий, сомневающийся, далекий от того, чтобы жестко запереть себя в рамки какой-то одной доктрины^{769, Синявский по своим воззрениям оказывается где-то между эсерами и социал-демократами. Маркс и Туган-Барановский не убедили его в своей правоте, но книга Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», направленная против народнической «субъективной социологии» с ее подчеркнутым индивидуализмом, произвела сильное впечатление. Мнение Лаврова о решающем влиянии личности па исторические события показалось ему преувеличенным770.}

В аграрном вопросе, как позднее заявлял Синявский на суде и в личной беседе с близкими людьми, он не принимал эсеровскую социализацию земли и скорее соглашался с позициями социал-демократов, критиковавших, как известно, общину. Впрочем, с социал-демократией Синявский тоже расходился: она отрицала политический террор, а он был его ярым сторонником^771.

Восстановить в точности идейные позиции Синявского не представляется возможным из-за недостаточности материалов. По-видимому, его взгляды так и не успели окончательно сложиться и сформироваться. Но важно отметить, что, несмотря на всю свою резкость и принципиальность, Синявский уважал свободу мысли и слова, даже когда речь шла об идейных противниках^772.

С осени 1905 г. Синявский, считая себя уже теоретически подготовленным, начинает принимать активное участие в практической революционной деятельности. Он становится пропагандистом в рабочих кружках Выборгского района Петербурга и отдает этому делу всего себя, работая целыми днями напролет^773.

У него вскоре выработалось одно свойство, чрезвычайно полезное для революционера, — осторожность и конспиративность. Даже самым близким людям он не сообщал ничего лишнего, следуя правилу: «Говорить не тому, кому можно, а тому, кому нужно, и лишь о том, о чем нужно». Был крайне осторожен в выборе товарищей, а его пунктуальность, дисциплинированность и аккуратность в обращении с партийными деньгами были примером для всех остальных^774.

Однако не одной лишь революцией жил в 1905 г. Синявский. 9 января, прямо в день Кровавого воскресенья, он знакомится с девушкой, которую страстно и глубоко полюбит^{775, — дочерью следователя Ковенского окружного суда Варварой Петровной Уткиной776. Они гуляют вдоль Невы, катаются на лодках, ходят в театры, смотрят и обсуждают пьесу Г. Ибсена «Строитель Сольнес», воображая себя ее героями. Синявский так описывает Уткиной свое будущее: «Рано или поздно борьба неизбежна, революция разгорится с новой силой. Мы пойдем на Зимний дворец... Я буду убит. Почему? Да потому, что я буду в первых рядах, щадить нас не будут»777.}

Но пока что жизнь била в нем ключом. Синявский и Уткина заключили неофициальный брачный союз, а несколько позже, в сентябре 1906 г., у них родилась дочь Ирина^778.

18 октября 1905 г. Синявского разбудили со словами: «Вставай, Синявский! — конституция... манифест». Уже через минуту он шагал по Невскому проспекту, забыв обо всём на свете. Хотелось радоваться и верить, что революция хотя бы частично, но победила. Около четырех часов дня множество молодых людей с радостными лицами и красными флагами пошли по улицам Петербурга на Казанскую площадь. По дороге пели песни и наслаждались обретенной свободой. Неожиданно на Загородном проспекте в толпу кто-то стал стрелять. Появились раненые. Число митингующих заметно уменьшилось. А уже на площади на пришедших напали черносотенцы. Завязалась драка, и опять послышались выстрелы. На сей раз среди оппозиционной молодежи были убитые.

Происшедшее не сулило особого оптимизма, но всё же еще полтора месяца Синявский оставался мирным работником. На Выборгской стороне открылся легальный эсеровский рабочий клуб, и Синявский проводил там целые дни, читая рабочим революционные лекции и занимаясь с ними в кружках. Но после того как 3 декабря был арестован Петербургский Совет рабочих депутатов, его горячий темперамент взял-таки вверх. На одном из митингов он призвал рабочих начать партизанскую войну — разоружать городовых и военные патрули, останавливать поезда железных дорог. Создалась боевая рабочая дружина, которую Синявский сам и возглавил.

В первые три дня нападения на городовых и отъем у них оружия проходили успешно и без крови. Однако на четвертый день дело кончилось перестрелкой. Один из городовых прицелился в Синявского, но тот успел первым нажать курок. В это же мгновение в городового выстрелил и другой член дружины. Городовой был убит. Как потом выяснилось, смерть наступила от пули, выпущенной товарищем Синявского^{779. Об этой истории он рассказывал с волнением, с блеском радости в глазах: то было его боевое крещение780.}

14 декабря 1905 г. Синявского внезапно схватили на улице и обезоружили, отобрав заряженные браунинг и пистолет «Парабеллум»^{781. Оказавшись в 3-м участке Петербургской части, Синявский стал свидетелем того, как местный пристав угрожал проституткам — задержанным за какую-то провинность — тем, что отдаст их для развлечения находящимся рядом солдатам. К чести офицера, командовавшего солдатами, тот ответил на это предложение убийственным молчанием. Синявский открыто высказал приставу свое возмущение, упомянув о Манифесте 17 октября. Пристав, недовольный еще и тем, что Синявский отказывался отвечать на его вопросы, разразился грубой бранью, а когда Синявский иронически посоветовал ему выпить стакан холодной воды, заявил: «Мы покажем вам Манифест 17 октября».}

Синявского отвели к казакам, которые принялись его бить. Били нагайками, сапогами, повалили и опять били — зверски, до потери сознания. Когда Синявский очнулся, он был в таком состоянии, что лишь чувство ответственности перед ПСР удержало его от самоубийства. Только через две недели, находясь в столичной пересыльной тюрьме, он начал понемногу поправляться^782.

В середине января 1906 г. Особое совещание при МВД приговорило Синявского к ссылке на три года в отдаленный уезд Архангельской губернии под гласный надзор полиции. 24 января Синявский с партией ссыльных двинулся на север. Длинный путь от этапа к этапу, грязные пересыльные тюрьмы так измучили его, что по болезни ему разрешили остаться в г. Холмогоры.

Несколько месяцев — с 17 февраля по 2 августа — прожил Синявский в Холмогорах, постепенно восстанавливая свои силы. Наконец он счел себя достаточно окрепшим, чтобы совершить побег и вернуться в ряды революционеров.

2 августа Синявский успешно скрылся из Холмогор и вскоре прибыл в Петербург^{783. Здесь он вновь стал работать пропагандистом, на сей раз в военной организации. Однако пропагандистская деятельность не удовлетворяла его: он рвался в бой, и ничего, кроме террора, не могло утолить его страстную и порывистую натуру. Он говорил: «Я должен идти туда, куда влечет меня. Идти с бомбой на какого-нибудь Столыпина — вот всё, что я могу сейчас. Иначе для меня нет дела, — нет, лучше смерть!»784}

В ноябре 1906 г. мечта Синявского сбылась: он вошел в ЛБО, откуда в декабре перешел в ЦБО.

Фельдман так охарактеризовал Синявского: «...Несмотря на свой высокий рост и мужественность, был полон какой-то женственной нежности и деликатности, странным образом сочетавшейся с навязчивой идеей — непременно убить великого князя Николая Николаевича»^785.

Насчет великого князя мемуарист по прошествии более чем четверти века, видимо, напутал. Выше мы уже называли фамилию того политика, чье убийство было навязчивой идеей Синявского. Приведем еще одно - чрезвычайно показательное — высказывание речи Синявского на процессе И августа 1907 г., посвященные обстоятельствам его ареста 14 декабря 1905 г.

Синявского по этому поводу. Оно, как и предыдущее, опубликовано в 1909 г., по горячим следам событий:

«Пусть будет эта цель (террора. — Г. К.) возможно шире, возможно больше. Слишком мало скажет смерть какого-нибудь выскочки офицера, пристава — их так много, их не перебьешь. Я бы не хотел идти на них. Приятно иметь дело со Столыпиным! «.„> Один выстрел, один миг — и не станет этой кровавой твердыни самодержавия! Ведь в этот миг, в эти несколько мгновений замрет весь мир, во все концы его разнесутся звуки этого выстрела, они прикуют к себе мысли, разбудят уснувших. Пусть же слушают, пусть думают! Ради этого стоит трижды умереть!»⁷⁸⁶

ЛБО не устраивал Синявского именно тем, что перед этой структурой в ноябре-декабре 1906 г. не ставились целью террористические акты такого уровня. В ЦБО всё было по-другому.

ЦБО возник в конце ноября 1906 г. Первым его руководителем был Л. И. Зильберберг. Задачи отряда — убийство петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница, Столыпина и великого князя Николая Николаевича.

Лауниц был убит в Петербурге 21 декабря 1906 г. Убийца — Е. Ф. Кудрявцев — покончил с собой сразу после совершения террористического акта^{787. Попытки устроить покушения на премьер-министра и великого князя также предпринимались, но по разным причинам их не удавалось доводить до конца.}

ЦБО периодически нес существенные потери. 21 января 1907 г. арестовали его видного члена В. М. Сулятицкого, а 9 февраля — самого Зильберберга. 12 июля 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил их обоих к смертной казни, признав виновными в соучастии в подготовке убийства Лауница^{788.16 июля Зильберберг и Сулятицкий были повешены в Лисьем Носу789.}

Новым главой отряда стал Б. Н. Никитенко, под началом которого организация безуспешно пыталась реализовать прежние замыслы.

Член ЦБО В. П. Попова в своих воспоминаниях рассказывает относящийся к январю 1907 г. эпизод, когда Никитенко и Синявский, получив известие о предстоящем проезде Столыпина, вечером и ночью долго поджидали его с бомбами на Обводном канале. Но премьер мимо них так и не проехал. Возвращаясь на квартиру, где хранились взрывчатые вещества, Синявский споткнулся и еле удержал гранату^790.

Но к разрывным снарядам он быстро привык. Как со слов хорошо осведомленных лиц передает Мурашкин, когда Синявский впервые нес бомбу, он сильно волновался, а уже второй раз шел с гранатой, «как с коробкой конфет, и это несмотря на гололедицу, когда каждую минуту он мог поскользнуться».

Люди, которых Синявский встретил в ЛБО и ЦБО, произвели на него чарующее впечатление. В их обществе он чувствовал себя морально удовлетворенным и успокоенным, говоря, что оттуда он никогда не захочет уйти, — так привлекателен был для него этот круг^791.

Синявский готовил себя не только к террористическому акту, но и к возможному многолетнему заключению, истязаниям и смерти:

«Я перерос свое прошлое „я“, свою прошлую личную жизнь, — так, должно быть, и нужно! Я должен быть достойным носителем своего светильника; пусть он горит до того момента, когда наступит мой „черед“, когда он вспыхнет ярким пламенем и поглотит меня. Я должен быть всегда готов к этому моменту. Теперь я чувствую в себе силу, теперь не боюсь ни тюрьмы, ни пыток».

И добавлял, понимая, что всё же идет на убийство, т. е. на пролитие человеческой крови:

«Если будет возможность бежать, <...> я не убегу. Всё-таки я совершаю преступление и своей жизнью искуплю его. Может быть, я не прав, но иначе я не могу».

При этом он полностью отвергал самоубийство после покушения — удачного или неудачного:

«Нужно „им“ доказать, что мы не боимся. Пусть они доводят до конца свою жестокость!»⁷⁹²

Расскажем теперь о подготовке покушения на Николая II, в которой Синявский принимал самое активное участие.

Летом 1906 г. сын начальника Петергофской дворцовой почтово-телеграфной конторы В. А. Наумов, сочувствовавший ПСР, познакомился с казаком императорского конвоя Н. Ратимовым. Они сошлись на недовольстве существующими порядками, и Наумов предложил Ратимову заняться революционной пропагандой среди конвойных. Тогда же впервые обсуждался вопрос о террористическом акте: Наумов безуспешно склонял казака к убийству дворцового коменданта Д. Ф. Трепова.

Ратимов, хотя и не сразу, доложил о разговорах с Наумовым своему начальству, и глава дворцовой охраны А. И. Сппридо-вич распорядился, чтобы в агентурных целях казак продолжил знакомство с революционером. Их общение, однако, прервалось вплоть до конца января 1907 г., поскольку Наумов переехал из Петергофа в Петербург.

В ноябре-декабре 1906 г. Наумов сблизился с ЦБО, познакомившись сперва с Зильбербергом, а затем с Никитенко. По-видимому, несколько позже Наумов стал членом отряда. Никитенко, узнав о связи Наумова с Ратимовым, предложил возобновить эти контакты для выведывания сведений о жизни обитателей Царского Села. В конце января 1907 г. Ратимов встретился с Наумовым в Петербурге, причем новоявленный боевик сходу огорошил казака предложением лично убить императора. Ратимов отказался от этого, но дал подробные ответы на расспросы Наумова о царской резиденции. Наумов также сказал Ратимову, что в дальнейшем тот будет общаться с другими лицами из числа эсеров, и назвал ему пароли для посещения конспиративных квартир.

Встречи и разговоры казака с членами ПСР длились полтора месяца — до середины марта 1907 г. Самые важные беседы с Ратимовым проводил именно Синявский, 1 марта обсуждавший с ним возможность убийства царя, а 13 марта — премьер-министра и великого князя в Царском Селе. Относительно Николая II рассматривалось несколько вариантов покушения: в Баболовском парке, где он обычно гулял, в кабинете императора в Царскосельском дворце и во время богослужения в местной церкви. В последнем случае исполнителем должен был стать Наумов, имевший хороший голос и на деньги ЦБО обучавшийся пению. Предполагалось, что он станет придворным певчим и убьет царя кинжалом в ходе церковной службы.

О третьем проекте Ратимов ничего не знал, и эту диспозицию обсуждали между собой только Наумов и Никитенко. Что же касается первых двух проектов, то тут проблема была в том, чтобы боевик мог проникнуть в Царское Село и ориентировался на территории Баболовского парка или Царскосельского дворца. Все нужные схемы Ратимов начертил и передал Синявскому, сообщив также, где лучше всего сшить форму конвойного и каким образом можно войти во дворец и добраться до кабинета Николая II^793.

Еще до встреч Синявского с Ратимовым ЦК ПСР в связи с открытием 20 февраля 1907 г. II Государственной Думы объявил о приостановлении центрального террора. Возник вопрос, стоит ли отряду продолжать «царское дело». Биограф Никитенко эсер С. А. Никонов, ссылаясь на письменное свидетельство техника ЦБО М. М. Шишмарёва (двоюродного брата Никитенко), говорит, что глава отряда обратился в ЦК с соответствующим запросом. Оттуда его известили, что подготовку к убийству императора разрешается вести и дальше, но санкцию на его исполнение может дать лишь ЦК. Предполагалось, что Дума скоро будет распущена и ПСР немедленно ответит на это цареубийством^794.

Все свидания Ратимова с эсерами, в том числе и с Синявским, проходили под присмотром сотрудников императорской охраны: казак полностью подчинялся их инструкциям. Тем временем на ЦБО независимо от людей Спиридовича вышла другая полицейская структура — Петербургское охранное отделение. Азеф решил сдать отряд и выложил начальнику столичной охранки А. В. Герасимову всё, что ему было известно. Именно на основании этих данных задержали Зильберберга и Сулятицкого. Рассказал Азеф и о том, что ЦБО завел какие-то связи с царским конвоем. К моменту встречи Ратимова с Синявским 1 марта 1907 г. агенты Герасимова уже вели наблюдение за многими членами отряда, включая и Синявского.

Накануне этого свидания дворцовый комендант В. А. Де-дюлин посвятил начальника охранного отделения в детали всей истории с Ратимовым. Герасимов предположил, что речь идет об одной и той же группе. 1 марта это подтвердилось: филеры охранки, следящие за Синявским, встретились с агентами дворцовой охраны, сопровождавшими Ратимова, — и встреча произошла у дверей квартиры, где Синявский и Ратимов обсуждали планы убийства Николая II. С этой минуты Синявский был обречен — причем не только на арест, но и на гибель.

Боевиков обложили плотным наблюдением со всех сторон. Общее руководство операцией осуществлял Герасимов. Он лично встречался с Ратимовым и давал ему инструкции. Для того чтобы у следственных органов были серьезные доказательства подготовки покушений, казак по поручению охранки 30 марта отправил на указанный Синявским адрес для передачи Никитенко две телеграммы, условным языком извещавшие о предстоящем приезде в Царское Село Николая Николаевича и Столыпина. Эти документы, обнаруженные при обыске у главы отряда, стали впоследствии важнейшими уликами для суда. А затем 31 марта 1907 г. ключевых членов ЦБО задержала полиция. Синявского и Никитенко арестовали на квартире последнего^795.

Разумеется, для боевиков явилось потрясением, что Ратимов всё время предавал их. Но это было лишь начало их неприятностей. А дальше удары посыпались один за другим.

Сперва сломался Наумов, человек в революции явно случайный. Получив обещание, что за сотрудничество с властями ему сохранят жизнь, он дал подробные и откровенные показания обо всём, что знал, — в частности, и о том плане цареубийства, который задумал вместе с Никитенко^796.

А потом члены отряда получили удар, оглушительный по своей моральной тяжести: от них отреклась собственная партия. Сначала член Думы эсер П. С. Ширский, выступая на ее заседании 7 мая 1907 г., объявил, что, согласно информации, поступившей от ЦК, ПСР не имеет никакого отношения к раскрытому заговору против императора^{797. А несколько позже с официальным заявлением выступил уже сам ЦК:}

«...Данной группе лиц (ЦБО. — Г. К.) <...> никакого поручения на совершение террористического акта против царя дано не было, и <...> эта группа такого покушения не приготовляла. Если же сообщения обвинительного акта о переговорах, которые будто бы велись отдельными лицами о плане дворца, о царских проездах и проч[ем], хотя бы в малейшей степени соответствуют действительности, то это следует отнести к области простых информаций, которые может вести каждый член партии»^798.

Поведение ЦК ПСР — руководящего органа партии, провозгласившей своей целью борьбу за свободу и справедливость, — выходило за рамки революционной этики.

На боевиков это отречение произвело удручающее впечатление, особенно на самого Никитенко^{799. Его адвокат Л. Н. Андроников (отец знаменитого литературоведа), встретившись со своим подзащитным ближе к процессу — т. е., скорее всего, в конце июля или начале августа 1907 г., — передал ему просьбу одного из членов ЦК ПСР М. А. Натансона взять на себя всю вину на товарища, а как на безвольный «инструмент» в их руках, «наемника», «чужака», которого можно использовать в своих интересах для пользы дела (Spiridovitch A. Last Years of the Court at Tsarskoe Selo. P. 129-130). В данном случае Спиридович, воспринимавший руководителей боевых групп ПСР как циников, ошибается: к Наумову в ЦБО относились по-товарищески, и впоследствии даже его откровения перед следователями не вызвали ненависти к нему со стороны Никитенко и других подсудимых-боевиков. Что же касается показаний самого Наумова, то, будучи, по-видимому, точным в изложении большинства фактов, он, как и позднее член ЛБО Масокин, старался для самооправдания всячески принизить свою революционную сознательность. за подготовку цареубийства и подтвердить, что партия тут ни при чем800. Человек долга и дисциплины, глава отряда — о чем еще будем писать — сделал всё, что его просили, но боль от этой невольной лжи оставалась у него801, как и у Синявского802, до самой казни.}

Под следствием

Синявский был задержан с паспортом на имя ковенского мещанина К. М. Пуркина^{800 и только на заседании суда 7 августа 1907 г. назвал свое настоящее имя803. В день ареста, 31 марта, он был препровожден в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, откуда 7 августа его перевели в ДПЗ804.}

В своих показаниях Синявский признавал знакомство с Никитенко, но, несмотря на откровения Ратимова, отрицал какие-либо встречи и беседы с ним^805.

Судя по рассказам Синявского, в Трубецком бастионе ему пришлось несладко: «...Я был болен воспалением слепой кишки, одно время началась цинга, вероятно, от плохого питания. Только 28 апреля они мне выдали мои деньги, явилась возможность питаться несколько лучше, но я не знал, долго ли придется сидеть, и очень экономил. Из казенной пищи брал одну кашу, немного прикупал сам, — и так прожил месяца два. Потом <..., понял, что скоро приступят к разбор}' [дела], и стал тратить на себя больше. <...> Соответственно, и мое физическое состояние улучшилось...»

По словам Синявского, и моральное его состояние было первое время плохим, отчасти, впрочем, из-за собственной его гордыни:

«...В крепости у меня не было ни пера, ни бумаги, — по уставу полагалось на всё прошение к коменданту, на всё — покорнейшая просьба. Я <...> считал недопустимым в моем положении обращаться к превосходительному старикашке (коменданту А. В. Эллису. — Г. К.). <...> Крепость давила своей тишиной, слышались какие-то стоны, чудились слезы»^806.

Отметим, что оказавшиеся в бастионе чуть позже — осенью 1907 — весной 1908 г. — члены ЛБО, в частности Фельдман и Стуре, говорят о хорошем питании заключенных. Возможно, весной-летом 1907 г. ситуация была несколько хуже и улучшилась лишь позднее. Однако Синявский — человек настроения, эмоций, импульсов — мог и сгустить краски. Любопытно, что заведующий арестантскими помещениями Г. А. Иванишин в своих записных книжках отметил еще одну статью расходов Синявского: он усиленно пломбировал свои зубы. При этом узник был уверен, что его непременно повесят, о чем говорил не только смотрителю^{807, но и жене — в письме из крепости и при встрече в ДПЗ808. Когда Иванишин спросил: «Так для чего же вы пломбируете ваши зубы?» — Синявский ответил: «Всё ж таки лучше повесить с зубами, чем без зубов»809.}

Интересно, что и Никитенко, будучи убежден в неизбежности своей казни, вел себя так, как будто ему предстоит долгая жизнь. В письме к своей тете М. А. Шишмарёвой (известной переводчице Ч. Диккенса) 9 июля 1907 г. он признается: «...Делаю значительные успехи в языках, особенно в английском. Иногда звенит в ушах посторонний вопрос - „зачем“, и, за невозможностью отыскать лучший ответ, утешаюсь тем, что буду на том свете с лордом Байроном разговаривать»^810.

Иванишин, говоря о Синявском, отмечал также, что «арестованный этот выделялся среди других своим умом, красотою и изящными манерами...»⁸¹¹

19 июля 1907 г. Уткина обратилась в Департамент полиции с ходатайством о разрешении обвенчаться «с Китом Михайловичем Пуркиным»^{812. Ей отказали «за неустаиовлением личности осужденного»813. Встретиться с Синявским в Трубецком бастионе его гражданской жене не позволили, и первое их свидание состоялось только в ДПЗ814.}

Не виделись друг с другом вплоть до перевода в новую тюрьму и сами арестованные боевики. Однако уже в ДПЗ перед самым судом все привлеченные к делу лица смогли пообщаться. И здесь произошла неожиданная сцена: Никитенко и Синявский не проявили никакой враждебности к Наумову и пожали ему руку. Наумов же, согласно мемуарам одного из подсудимых, члена ПСР Б. Ф. Тарасова (мужа упомянутой выше О. П. Тарасовой), заявил, что сознает всю низость своего поведения: «Я назову себя провокатором, негодяем <...> но я не хочу, чтобы мое показание ставилось вам в вину; я скажу, что всё это я налгал из низкой мести, из желания спастись».

Никитенко спокойно ответил: «Для нас с Пуркиным вопрос решен, нас повесят, поэтому нам совершенно безразлично, какое показание вы дадите. Напротив, не считайте себя связанным и говорите всё, что может облегчить ваше положение».

Наумов, однако, настаивал, что «он решительно не намерен выгораживаться и смерти ему не страшно, даже больше: после всего, что произошло, ему не хочется жить»^815.

Он сдержал свое слово, но последствием его отказа от своего предательства стала третья — воздвигнутая уже для него самого — виселица в Лисьем Носу.

С 7 по 16 августа 1907 г. проходил Петербургский военно-окружной суд над восемнадцатью лицами, арестованными по делу ЦБО. Пяти подсудимым — Никитенко, Синявскому (в обвинительном акте фигурирующему как Пуркин), Наумову и двум эсеркам,

М. А. Прокофьевой (невесте Е. С. Созонова и будущему члену БО) и А. С. Пигит, были предъявлены самые тяжкие обвинения — в непосредственном приготовлении к убийству Николая II и великого князя Николая Николаевича. Второй группе, состоявшей из восьми человек, в том числе супругам Тарасовым, инкриминировалось членство в ЦБО и активное содействие в подготовке намеченных покушений. Остальным пяти лицам ставилось в вину пособничество боевому отряду в его деятельности^816.

Процесс был во многом создан искусственно, а следствие и прокуратура сработали не слишком профессионально. Никонов, при написании биографии Никитенко наводивший справки у оставшихся в живых участников событий, сделал вывод, что из числа подсудимых к запланированным ЦБО террористическим актам в действительности было причастно не более шести человек: все обвиняемые первой группы и один человек из второй — М. Д. Рогальский. Все остальные, включая супругов Тарасовых, не входили в ЦБО и не имели никакого касательства к покушениям, которые намечал отряд^{817, и доказательств их вины, естественно, не хватало. Относительно Прокофьевой, действительно бывшей членом ЦБО, также не имелось никаких улик, подтверждающих ее участие в посягательстве на жизнь императора или великого князя818.}

Подробное освещение суда не является нашей задачей, и мы передадим только общую его атмосферу и суть объяснений трех главных обвиняемых — Никитенко, Наумова и Синявского.

Дело слушалось при наглухо закрытых дверях, публики было мало, родственников подсудимых тоже немного^{819. Председатель суда П. П. Мухин, по данным Фигнер, вел себя прилично820, но Л. И. Шебеко — один из помощников военного прокурора, поддерживавший обвинение, — выступал очень жестко и зло. Оп требовал смертной казни вообще для всех обвиняемых821 и отрицал у них любые возвышенные мотивы, находя лишь «жажду крови, желание мучить и терзать несчастную нашу родину»819, «месть и жажду террора»822. Среди выступавших на процессе были видные сановники — Спиридович и Герасимов. Главным свидетелем обвинения был, разумеется, Ратимов823.}

Подсудимых защищали лучшие адвокаты того времени — В. А. Маклаков, С. А. Андреевский, А. С. Зарудный, П. Н. Переверзев, Л. Н. Андроников, Н. К. Муравьёв, Н. Д. Соколов (последний, как уже говорилось, был защитником Синявского)^{824. В конечном счете во многом именно благодаря усилиям адвокатов, сочетавшимся с непрофессионализмом обвинения и следствия, суд 16 августа вынес довольно мягкий приговор, особенно по сравнению с тем, что можно было бы ожидать исходя из обвинительного акта и речи Шебеко.}

Шестеро обвиняемых — все пять из третьей группы и Тарасов из второй — были оправданы. Пять человек, в том числе Тарасова и, что явилось уж совсем неожиданным, Прокофьева, которую обвиняли в подготовке цареубийства, — осуждены «за несущественное пособничество» ЦБО к ссылке на поселение. Четверо, в частности Пигит и Рогальский, получили от 4 до 8 лет каторги. Однако к троим подсудимым — Никитенко, Синявскому и Наумову — судьи оказались беспощадны: смертная казнь через повешение^825.

Во время выступления Наумова прочих обвиняемых удалили из зала. Подавленным голосом он дал пространные объяснения, неоднократно прерывавшиеся истерическим плачем. Наумов, как и обещал членам ЦБО, отказался от большей части своих заявлений на следствии, включая и сообщение о плане Никитенко сделать его, Наумова, придворным певчим с целью убить Николая II. Более того, Наумов громко крикнул на весь зал, что совершил самую большую подлость в жизни, оговорив Никитенко в этом деле. О себе Наумов сказал, что никогда не собирался убивать царя и не подговаривал к этому Ратимова, а по поручению главы ЦБО просил казака собирать материал исключительно о проездах Николая Николаевича и Столыпина, но вовсе не императора^826.

Наумов хотел облегчить судьбу тех, кого выдал. О том, к чему это привело, предельно откровенно написал Герасимов: «Им (Никитенко и Синявскому. — Г. К.) это помогло чрезвычайно мало. Зато на своей шее петлю он этим поведением затянул. Изменение им показаний побудило суд аннулировать данное раньше обещание о помиловании»^827.

В общей оценке поведения Наумова мы солидарны с прекрасными словами историка Л. Г. Прайсмана: «...Мне хочется думать, что, когда палач надевал ему петлю, совесть Наумова не мучила и другие осужденные его простили (так оно и было. — Г. К.). Может быть, ради этого и стоит пойти на смерть»^828.

Никитенко в своих объяснениях заявил, что разделяет воззрения ПСР, но не входит в ее состав. Приехав в Петербург, он связался с эсерами и решил заняться боевой деятельностью. Однако в связи с созывом II Государственной Думы ПСР приостановила террор. Будучи не согласен с этим решением, Никитенко не вступил в партию, а стал действовать самостоятельно, на свой страх и риск. По его просьбе Синявский действительно расспрашивав Ратимова о передвижениях великого князя и премьера, но об императоре речь никогда не шла. С Наумовым Никитенко никаких террористических замыслов не разрабатывал и надеялся лишь на то, что тот добудет для него какую-нибудь важную информацию. Всё задуманное им было частным предприятием группы лиц, к которым ПСР не имела никакого отношения^829.

Свои показания на процессе Никитенко давал спокойным, сдержанным, полным достоинства тоном. Самообладание не изменяло ему на суде^{830. Глава ЦБО выполнил указания ЦК ПСР и взял всю ответственность за свой отряд на себя. Однако насчет Николая II он предпочел ни в чем не сознаваться. Представляется, что это делалось не с целью спасти себя от виселицы, а для облегчения участи остальных обвиняемых. Такой же мотив, очевидно, был и у Синявского, также отрицавшего в своих объяснениях намерение посягнуть на жизнь царя.}

Синявский произнес 11 августа большую речь, первую половину которой читал по тетради. В ней он подробно изложил свою биографию и свой приход в революцию и террор. В частности, он сообщил о том, что по своим взглядам стоит ближе к социал-демократам, чем к ПСР^{831. Очень может быть, что он специально заострил свои идейные расхождения с партией в ответ на отречение ее ЦК от ЦБО.}

Отметим, что это заявление Синявского в тот же день привело почти что к скандалу. Прокофьева и Пигит посчитали недопустимым наличие социал-демократа в боевой структуре ПСР и передали Синявскому через Соколова, что не будут подавать ему руки (и это в преддверии смертной казни!)^832.

Касаясь конкретных эпизодов дела, Синявский сказал, что об императоре в разговоре с Ратимовым он спросил случайно, из любопытства, без всякой задней мысли. Расспросы казака о проездах Николая Николаевича и Столыпина действительно велись, но об уже прошедших, а не предстоящих — и только для статистики, которую вел Никитенко (это, вероятно, говорилось с целью выгораживания последнего). При этом, однако, в теории Синявский безусловно признавал себя сторонником центрального террора^833.

Различные источники по-разному передают впечатление от сказанного Синявским. Автор отчета о процессе вице-директор Департамента полиции Н. П. Харламов пишет, что эта речь была произнесена «с деланным пафосом и с ораторскими приемами»^{834. А вот Соколов, по словам Фигнер, находил выступление Синявского «блестящим»835. Вообще же, по мнению Спиридовича, Синявский смотрел на суд с насмешкой836.}

16 августа, перед вынесением приговора, в суде после утреннего заседания был объявлен перерыв. Примерно час подсудимые находились все вместе в одном зале. Синявский заметно волновался. Он сидел особняком, затем улегся на скамейку. Потом обвиняемых удалили в камеры^{837. В 16 часов 35 минут их опять собрали и зачитали резолюцию суда838. Все осужденные держались хладнокровно, в том числе и Наумов. Он даже улыбался. Тарасов свидетельствует: «Страдание, пережитое им во время процесса, его стремление загладить свою вину и смертный приговор примирили с ним остальных. Прощаясь, некоторые целовали его и желали ему хорошо умереть»839.}

17 августа в 14 часов 30 минут подсудимым был зачитан приговор в окончательной форме. Все они опять вели себя спокойно. Окончательно судьбу осужденных должен был решить генерал-лейтенант А. Е. Зальца, заменявший находившегося в отпуске помощника командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфа^840.

В ожидании казни

Все дни суда и четыре дня после него — с 17 по 20 августа — Синявский ежедневно имел свидание с женой — Варварой Уткиной^{841. В Петербург также приехала и мать Синявского — М. В. Добкевич. Отчима Синявского к августу 1907 г. уже не было в живых839. Жена и мать часто приходили вместе на встречу с узником. Один раз Уткина по просьбе арестанта пришла в ДПЗ с маленькой дочерью — Ириной. Уткина так вспоминала об этом эпизоде:}

«Я уже не боялась присутствием ребенка нарушить его спокойствие, причинить страдание... Нет — он только радовался свиданию. Он смеялся, глядя на маленькое, глупенькое существо, забавлял ее. Ирина смеялась, нам всем вместе было хорошо, в душе не было места предчувствию смерти».

Синявский неоднократно говорил жене и матери, что ничего для себя не ждет, кроме казни, и не желает «20 лет просидеть где-нибудь в сыром подвале Шлиссельбургской крепости»^{841. Во время одной из встреч произошел показательный диалог, воспроизведенный в мемуарах Уткиной:}

«— <...> Всё равно я откажусь от этой „милости“. Ни в каких помилованиях я не нуждаюсь. Что же мы за революционеры такие, если будем жить благодеяниями!

— Но ведь твоя жизнь, Боря, дороже, чем смерть. Ты должен жить, может быть, вторично идти на смерть, сделать больше, — говорю я.

— Жить! Но разве жизнь в каторге будет жизнью для революции? Разве быть заживо погребенным в Шлиссельбурге значит жить?

— Теперь этого не может быть! Ты не народоволец; наконец, не забудь, что времена могут скоро измениться».

В разговор вмешивается Добкевич. Рыдая, она просит сына подумать о ней, пожалеть ее. Тот отвечает:

«— Не плачь, мама! <...> Ведь ты знаешь, что ни истерики, ни слезы твои не помогут, ведь слезами ты никогда ничего не могла со мной сделать <...>

— Но ты только послушай <...> забудь меня, забудь жену, подумай только о своем ребенке, об этой маленькой, славной Ирине. Как она смеется, какая она здоровенькая! Неужели ты хочешь сделать ее сиротой? Неужели не жаль тебе ее? Разве легко прожить без отцовской ласки? Ведь ты сам ее не видел, ты знаешь, как это тяжело. Боря! Дай мне слово, что ты не откажешься от помилования; пусть милуют, что тебе, ведь ты не просил...

— Нет, мама, не могу, не дам! <...> Есть обязанности выше обязанности отца.

— Но ты хоть подумай еще. Неужели и этого ты не можешь? Неужели ты так мало любишь меня?

— Хорошо, — я подумаю!»

Мать немного успокаивается. Жена напоминает мужу о Никитенко, который решил не протестовать в случае помилования, о Гершуни, в свое время поступившем так же. Синявский возражает:

«— Почему же я должен брать с них пример? Пусть другие берут пример с меня. Сейчас я ведь не знаю, как я буду протестовать, что скажу, что сделаю, всё будет зависеть от формы отмены казни, если только они собираются ее отменять. Не забудь, что всё-таки я человек и мне свойственно желание жить, — верь, что не захочу умирать, если это не будет нужно».

В ожидании резолюции генерал-лейтенанта Зальцы осужденные уполномочили своих защитников подать кассационные жалобы, т. е. обжаловать приговор по формальным основаниям. Как мы уже писали, в этом деле судебно-следственные органы сработали далеко не безупречно, и у адвокатов было к чему придраться. Синявский — единственный из всех, кто от подачи жалобы категорически отказался^{842. Он объяснил жене: «Я не могу даже формулировать мотивов отказа от кассации. Но чувствую, что не вправе к ней присоединяться, не желаю ни в той, ни в другой форме просить пощады у самодержавия. <...> Я не хочу, чтоб светлый образ идеи потускнел во мне, не хочу изменить ему ни одним шагом»843.}

Добкевич без всякого согласования с сыном подала на имя Николая II прошение о помиловании^{844. Послала она также и всеподданнейшую телеграмму с той же просьбой842. Прошение завершалось следующими словами:}

«Велика, ужасна вина моего сына, и я не смею и думать о незаслуженности этого страшного наказания. Но неизмерима и Милость Вашего Величества, к Священным стопам Которого припадают миллионы Ваших подданных.

Убитая горем, пораженная в своих самых священных чувствах, мать умоляет Ваше Императорское Величество пощадить жизнь ее сына, дабы он, отрешившись на каторге от революционного гипноза, мог своим раскаянием хотя бы в малой доле искупить свою вину»^845.

Наумов, снова испугавшийся казни, тоже написал прошение императору, в котором, в частности, были такие слова: «Всем существом своим признаю неизмеримую тяжесть своего тяжкого преступления, для которого ничто не может служить к малейшему смягчению великой вины моей <...> Иной кары, кроме смерти, я не заслуживаю. Но милость Монарха неисчерпаема. С глубоким, искренним раскаянием припадаю к стопам Вашего Императорского Величества, умоляю о помиловании, дабы весь остаток жизни своей я мог посвятить на искупление тяжкого моего греха»^846.

Наконец, мать Никитенко — Анна Андреевна, дочь адмирала А. И. Никонова, героя Крымской войны, умершего в 1891 г. в должности председателя Главного военно-морского суда, — против воли сына подала царю ходатайство о помиловании^{847 и также отправила всеподданнейшую телеграмму об этом же на имя императрицы Александры Фёдоровны848. У матери Никитенко были некоторые влиятельные знакомые, которые обещали ей заступничество перед Николаем II849, но благоприятного для себя результата Анна Андреевна не добилась.}

Все эти прошения и всеподданнейшие телеграммы были пересланы из Царского Села в Главное военно-судное управление военного министерства, из которого 19 августа по телеграфу связались с Зальцей. Генерал-лейтенант дал «отзыв не в пользу осужденных», после чего все ходатайства решили «оставить без последствий»'^{847. Дело о «заговоре против царя» затрагивало такие сердцевинные основы империи, что даже если бы всё решал относительно либеральный Газенкампф, у осужденных было бы ничтожно мало шансов сохранить жизнь.}

18 августа, еще до отклонения всех этих прошений, Зальца без всяких изменений утвердил приговор суда^{850. Судя по свидетельствам Фигнер (со слов Соколова) и Уткиной, осужденные на казнь узнали об этом позднее — видимо, только 20 августа. Правда, оставалась еще слабая надежда на кассационные жалобы, составленные адвокатами всех, кроме Синявского, подсудимых но 20 августа поступило известие, что кассация тоже отклонена851.}

В ожидании окончания «царского дела» Синявский и Уткин приняли решение узаконить свои супружеские отношения, обвенчавшись в церкви. Уткина объясняла это так: «...Мы, <...> несмотря на угрозу смерти, всё-таки решали вопросы жизни, надеялись снова быть вместе когда-нибудь»^852.

Несмотря на то что священник церкви при ДПЗ отец Александр (Флёров) был готов обвенчать Синявского и Уткину, представители петербургской митрополии первоначально отказали им. Однако затем Уткина добилась приема у обер-прокурора Святейшего Синода П. П. Извольского, который проявил отзывчивость и даже послал специального чиновника, объехавшего всех членов Синода для подписания бумаги с согласием на церковный брак смертника и его гражданской жены.

19 августа венчание состоялось. В качестве свидетелей выступали надзиратели. Хотя Синявский был убежденным атеистом, он не стал нарушать торжественности момента и исполнил всё, что требовалось для совершения церковного обряда. Отец Александр в своей речи пожелал Синявскому жизни. Потом молодожены провели полтора часа вместе^853.

Красивая церемония настраивала на оптимистический лад, и даже Синявский поддался этому настроению. Он говорил не о виселице, а о будущей жизни в заключении: «Только в том случае, если буду себя чувствовать очень плохо на каторге, я напишу тебе, чтобы ты приехала. Подумай о себе прежде всего. Разумеется, это не отнимет от нас возможности видеться, если я буду сидеть где-нибудь поблизости».

20 августа супруги встретились вновь — и это свидание уже оказалось последним^854.

Казнь

Синявскому и Никитенко о предстоящей казни сообщил Соколов. Они восприняли это известие спокойно и, согласно записке Фигнер, даже заявили, что очень рады, поскольку теперь участь Николая II предрешена^{855. Уткина, пересказывая того же Соколова, передает этот эпизод несколько по-другому: Синявский был рад, «что избавился от милости Николая, <...> что Николай лишний раз подчеркнул свою жестокость». После этого Синявский ходил по камере и пел революционные песни856.}

Всем участникам «дела о заговоре», кто находился в ДПЗ, разрешили 20 августа проститься со смертниками. Время не ограничивалось, и их общение длилось до ночи^{857. Когда Соколов предложил}

Прокофьевой п Ппгпт попрощаться с Синявским, те, как и следовало ожидать, отказались. Соколов пристыдил их, заявив, что перед лицом смерти должна замолкнуть всякая партийная рознь, и они пересмотрели свое решение. Но и обнимая в последний раз Синявского, Прокофьева сказала: «А всё-таки вы были неправы (объявив на суде о близости к социал-демократии. — Г. К.)».

22 марта 1990 г. в одной из московских квартир автор этих строк лично общался с одним из тех, кого осудили по «царскому делу» и кто присутствовал вечером 20 августа 1907 г. на этой прощальной встрече в ДПЗ. Это была Ольга Петровна Тарасова — двоюродная сестра Никитенко. Мы разговаривали в день ее рождения: ей исполнялось 107 лет.

Она рассказала об одной сцене, которая врезалась ей в память, но почему-то не вошла в ее воспоминания. Никитенко на публике держался бодро и спокойно, производя впечатление человека, не боящегося смерти и полностью смирившегося с пей. Потом все присутствовавшие, в том числе и Тарасова, простившись со смертниками, ушли в свои камеры. Но неожиданно Ольге Петровне захотелось еще раз посмотреть на двоюродного брата. Она вернулась и была потрясена изменением его внешнего вида. Не ожидавший ее снова увидеть, он был мрачен, угрюм, напряжен. Спокойствие перед виселицей давалось ему не так легко, как могло казаться. Тем более что 20 августа был его собственный день рождения. Брат и сестра попрощались, и на сей раз навсегда.

Тарасова ушла из жизни через три с половиной месяца после нашей беседы — 6 июля 1990 г. Она пережила всех подсудимых по «делу о заговоре».

Последнее письмо Синявского гласило:

«Моей жене и матери.

Ночь перед казнью...

Мы втроем сидим в большой общей камере и скрипим перьями...

У окон стоят два солдата с ружьями, за дверями целый взвод при офицере...

Умирать легко и хорошо. На душе светлое чувство...

Шлю вам, мои дорогие, свой привет.

Прощайте!»⁸⁵⁸

Казнь Никитенко, Синявского и Наумова состоялась в Лисьем Носу 21 августа 1907 г. в 6 часов 10 минут утра. Тела повешенных были там же преданы земле^{859. Тарасов со слов присутствовавших при казни сообщает:}

«...Всех троих повесили на одной и той же веревке. Они ожидали своей очереди на барже. Первым вывели Наумова, который перед этим принял священника. Наумов перекрестился, сделал земной поклон и отдался в руки палача. Вторым казнили Никитенко, последним — Синявского. <...> До самого конца спокойствие не оставляло их»^860.

Впрочем, насчет веревок Тарасов (вернее, его информатор) ошибается: их было всё же три — своя для каждого приговоренного^861.

Есть и еще одно — анонимное — свидетельство о происходившем в то утро. Его автор сообщает со ссылкой на офицера, который командовал ротой солдат, охранявших место, где стояла виселица:

«Исполнители казни всё время хохотали, цинично шутили и глумились над приговоренными. У Синявского стали отнимать обручальное кольцо. Он не давал; они насмешливо заметили, что через 5 мин[ут] всё равно беспрепятственно снимут, и, кажется, отняли-таки тут же. Каждый раз, после того как врач констатировал смерть казненного, они брали труп за руки и за ноги, раскачивали и с размаху бросали в яму шагов за 5»^862.

Павел Анисимович Панов был одним из двух участников убийства начальника Алгачинской тюрьмы Нерчинской каторги С. А. Бородулина 28 августа 1907 г. в Пскове. После террористического акта Панов сумел скрыться. Практически сразу же по возвращении из Пскова он покинул ЛБО и ушел в БО, которая вновь формиова-лась осенью 1907 г. под руководством Е. Ф. Азефа и Г. А. Гершуни.

Здесь Панов занимал достаточно видное положение, пользуясь абсолютным доверием Азефа. В. Н. Фигнер сообщает, что Азеф говорил о Панове: «Это — орел»^{863. М. А. Натансон — влиятельнейший член ЦК ПСР в 1906-1909 гг. — вспоминал, что Панов считался ближайшим к Азефу человеком, его правой рукой864. Более того, по свидетельству Натансона, Азеф «его прямо нам (ЦК. — Г. К.) рекомендовал как будущего своего преемника-организатора»865.}

В декабре 1908 г. члены БО и ЦК ПСР получили неопровержимые доказательства связи Азефа с царской охранкой. В последней декаде декабря 1908 г. в Париже состоялось партийное совещание, обсуждавшее вопрос об Азефе. Среди его участников был и Панов, вопреки всем фактам не доверявший обвинениям в адрес главы БО. Наряду с В. М. Черновым и Б. В. Савинковым Панов приходил 23 декабря 1908 г. (5 января 1909 г.) к Азефу на его парижскую квартиру с требованием дать объяснения по поводу предъявленных ему обвинений, но во время самой беседы не проронил ни единого слова. Как известно, вслед за этим Азеф бежал из Парижа, и ЦК ПСР окончательно признал его полицейским агентом^866.

В январе 1909 г. Савинков в Париже стал подбирать кандидатов в новую ВО, полностью сформировавшуюся лишь к лету 1909 г. На предварительном этапе в нее вошел и Панов, но в конце апреля 1909 г. он был удален из организации: сначала временно, а с лета 1909 г. окончательно. Причиной послужила довольно таинственная история.

В марте 1909 г. к Савинкову домой пришел А. Р. Лейте — филер Заграничной агентуры Департамента полиции. Он заявил, что решил помочь эсерам, и сообщил, что среди намеченных в ВО кандидатов есть два сотрудника охранки — гражданские супруги Т. М. Цейтлин и М. И. Деев. Слежка боевиков за этими лицами подтвердила связь Цейтлин с полицейскими структурами (Деев агентом не был, но был в курсе «охранной» работы своей сожительницы). Цейтлин и Деев были «арестованы» савинковским ВО на одной из квартир в Париже, «приговорены» боевиками к смертной казни, но потом отпущены на свободу.

В апреле 1909 г. Лейте известил представителей ПСР, что по его данным в ВО состоит еще один сотрудник полиции. Приметы этого сотрудника указывали на Панова. Более того, когда филеру на парижской улице показали Панова (втайне от последнего), он заверил, что это именно тот человек, о котором он рассказывал^867.

В конце апреля 1909 г. под председательством эсера С. М. Блёклова была создана следственная комиссия ПСР по делу Панова, которая функционировала до середины июня 1909 г„ а может быть, и несколько дольше. Она провела не менее двадцати заседаний и вызывала для дачи показаний одиннадцать свидетелей — причем некоторых по несколько раз. Среди опрашиваемых были Савинков, В. Л. Бурцев и такие известные эсеры, как Н. Д. Авксентьев, А. А. Аргунов, П. В. Карпович, В. В. Леонович

Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. С. 372-379; Чернов В. М. Перед бурей. С. 279-280. и Н. А. Лазаркевич. Четыре раза заслушивался и сам Панов. Кроме того, он давал еще и письменные разъяснения^868.

Весомых доказательств вины Панова комиссия не нашла и отказалась вынести ему обвинительный приговор^{869. Но от полной его реабилитации ЦК ПСР всё же уклонился, ведь сообщение Лейте о Цейтлин и Дееве было достоверным, и это заставляло серьезно относиться к показаниям филера870. Большинство парижских эсеров склонялось к тому, что Лейте — по выражению члена БО в 1907-1911 гг. М. М. Чернавского — «добросовестно ошибается»871. Однако на всякий случай Панова всё же отстранили от боевого дела872. Впоследствии, в 1925 г., такой матерый разоблачитель агентов царской охранки, как Бурцев, категорически утверждал, что Панов не был сотрудником полиции873. Никаких подтверждений связи Панова с охранкой никогда не было найдено ни в одном из архивов.}

После всего случившегося Панов отошел от активного участия в политике и ушел в личную жизнь, женившись на бывшем члене БО П. А. Левинсон. У них была дочь^{874. В Россию, по всей видимости, Панов никогда больше не возвращался, постоянно проживая в Париже875. Политические взгляды Панова, судя по всему, сильно сместились вправо, ибо Б. И. Николаевский, собираясь отправить ему в 1933 г. письмо, не решался начинать его со слова «товарищ»876. Последние сведения о Панове относятся к 1934 г.877, и дальнейшая его судьба, как и дата смерти, нам неизвестна.}

Часть 4

Николай Калашников и Гражданская война на востоке России

4.1. Скрывающийся и ссыльный

Поездка за границу. Москва. Тифлис

После неудачной экспроприации в Омске 15 октября 1907 г. Калашников, изначально сомневавшийся в моральной оправданности этого дела, решил «больше никогда, ни при каких обстоятельствах не принимать участия в экспроприациях»^{878. 3 марта 1908 г. он легализовался, получив в г. Мариинске Томской губернии паспорт на свое подлинное имя879.}

Калашников общается с матерью, со своими былыми друзьями. Больше всего ему хочется учиться, получить высшее образование^{880. Для реализации намеченных планов нужны были деньги, и поэтому летом 1908 г. Калашников трудится на золотых приисках недалеко от села Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии. Заработав некоторую сумму, осенью 1908 г. поселяется в Томске878. В конце февраля 1909 г. уезжает за границу. Побывал в Берлине, Париже (где виделся с Левенсоном), Лозанне, Женеве и других местах881.}

По данным В. И. Шишкина и В. Д. Вегмана, Калашников некоторое время учился в парижском Коллеж де Франс^{882, где слушал общедоступные лекции по различным наукам. В начале июня 1909 г. он возвращается на родину и остается жить в Москве883. Ему надо зарабатывать себе на жизнь, и, по сведениям Шишкина, Калашников работает на московских заводах884. Отметим при этом, что автобиографический герой романа Калашникова летом 1909 г. окончил бухгалтерские курсы и получил место бухгалтера в одной из библиотек с зарплатой 50 рублей в месяц885.}

С осени 1909 до конца февраля 1910 г. Калашников по вечерам занимается в городском университете имени А. Л. Шаняв-ского^{886, чьи принципы обучения совпадали с Коллеж де Франс. Большое впечатление на него производит вступительная лекция А. А. Кизеветтера — виднейшего специалиста по истории России XVIII — первой четверти XIX в., члена партии кадетов: «Прежде мне доводилось слушать политических ораторов, которые прибегали к разного рода дешевым трюкам, только бы удержать и убедить своих слушателей. Профессор Кизеветтер открыл для меня новый мир, и я был окрылен»887.}

Калашников меняет свои идеологические ориентиры и увлекается идеями и произведениями Ф. Ницше. Он воспринимает Ницше как проповедника «нового гедонизма», свободной и гордой индивидуальности. Свое прежнее тяготение к моралистическим и альтруистическим социальным доктринам Калашников рассматривает как незрелое и во главу угла ставит всемерное наслаждение радостями жизни^{888. В романе эти идеи, которыми он уже увлекался в юности, персонифицированы, как мы помним, в его друге Петелине, а идеи общественного служения — в образах Снегова и Беловой. Последние, разумеется, в своих письмах осуждают Кускова-Калашникова за отказ от общественных идеалов, напоминают о Резовской и других товарищах, страдающих в заключении. Калашников же гонит от себя прочь эти воспоминания «как ошметки изношенной веры», а старых друзей считает «неспособными подняться до высот нового миропонимания и мироощущения». У него бурная личная жизнь, о Резовской же он не вспоминает: «Она осталась идеальным призраком, потерянным в лабиринтах прошлого»889.}

Однако, будучи человеком рефлексирующим и внутренне раздвоенным, Калашников сомневается и в своих новых воззрениях: «Были моменты, после эксцессов наслаждения, когда я честно смотрел на себя и испытывал мучительную боль за что-то утерянное. Я стыдился своей комфортабельной жизни не перед лицом тех, кто, как Конопляникова, Егоров, Карл или Жорж (Синегуб. — Г. К.), были мертвы, но перед другими, кому суждено провести годы во мраке тюрьмы <...> Прошлое тяжелой цепью висело на мне. Я завидовал тем, кто никогда не знал безумия, никогда не был заражен вирусом самопожертвования, а жил мирно в болоте повседневных радостей и забот»^890.

В конце февраля 1910 г. Калашников по фальшивому паспорту на имя И. П. Григорьева уезжает в Тифлис, где проживает вместе со своим старым знакомым, бежавшим из ссылки в Енисейской губернии иркутским эсером А. А. Трутневым. В романе этот спешный отъезд обоснован тем, что после встречи с ненадолго приехавшим в Москву С. Ф. Михалевичем Ку сков-Калашников замечает за собой полицейскую слежку. Если это действительно было причиной отъезда, то, скорее всего, Калашников ошибся, ибо в полицейских материалах о нем ничего подобного нет.

4 августа 1910 г. из-за установленной Тифлисским ГЖУ слежки за Трутневым Калашников уже действительно попал под полицейское наблюдение. Впрочем, 6 августа он скрылся из поля зрения филеров, а 8 августа уехал в Москву. Оттуда в начале сентября он перебрался в Петербург, воспользовавшись своим настоящим паспортом^891.

Арест. Следствие

Калашников так объяснил свой довольно рискованный поступок в отобранном у него позднее при обыске неотправленном письме к неким друзьям:

«...Я думаю сделать такой ход, который бы мог озадачить моих партнеров (полицию. — Г. К.), с которыми я имею счастье играть. Я останусь здесь (в Петербурге. — Г. К.), и главное, тем, кем я есть на самом деле. ..... Не работая, как работал прежде, вести жизнь Агасфера и распускать Ариаднину нить по белу свету, за которую могут цепляться паршивые элементы, в высшей степени нелепо.

<...> Правда, дело может принять и другой оборот, но за давностью и моим странным, по их мнению, оборотом они не будут смотреть вглубь вещей. <...> Если случится такой грех, что они меня обыграют, то я, не интригуя их постоянным бегством, дам незначительные выгоды в игре. Ну, что они могут мне сделать? Выслать? Но зато они не лишат меня моего первобытного звания. Это, как вы знаете, сохранить в России очень важно».

В конце послания Калашников пишет, что планирует устроиться в столице на какую-нибудь работу^892.

Калашников всё же недооценил охранку, которая с 14 сентября наблюдала за ним в Петербурге, уже располагая данными, что он ранее состоял в ЛБО. Это подтверждалось и тем, что Калашников был изображен на фотографии, изъятой при аресте Трауберга 22 ноября 1907 г. в Келломяках^{893. Уцелевший боевик ЛБО, свободно гуляющий по столице осенью 1910 г., т. е. еще при Столыпине, — такое не могло продолжаться долго. Призрак новых масштабных террористических актов так испугал власти, что 5 октября Калашникова арестовали прямо на Невском проспекте и после допроса в охранке доставили в петербургский ДПЗ. Ни во время слежки, ни при обыске ничего политически компрометирующего его обнаружено не было894.}

Все обвинения против Калашникова сводились, во-первых, к факту общения с Трутневым и временного проживания по чужому паспорту, что в глазах полиции доказывало членство в ПСР, и, во-вторых, к сведениям о его нахождении в отряде. Последнее обстоятельство было самым существенным^895.

На допросе Калашников отрицал какую-либо связь с эсерами и ЛБО. Относительно своей фотокарточки, найденной у Трауберга, заявил следующее: «...Где я снимался, я сейчас не помню, но только знаю, что это было в России в 1906 году и, кажется, в Петербурге. <...> Одну карточку я дал одному моему знакомому из иркутских товарищей, фамилию которого я назвать не желаю.

<...> Сам я никакого отношения к Боевому Летучему отряду Северной области не имел...»⁸⁹⁶

О Трутневе Калашников сказал, что знал его по Иркутску, а использование подложного паспорта объяснил тем, что боялся проблем с властями, поскольку встретил в Москве знакомого, могущего его заподозрить (разумеется, ложно) в антиправительственной деятельности^897.

Власти вообще мало что знали о Калашникове, что сразу же проявилось в их сомнениях относительно подлинности его настоящего паспорта и вопросах о том, какова его истинная фамилия⁸⁹⁸

Режим в ДПЗ, как и раньше, был довольно мягкий, и Калашников воспользовался им для занятий. Он распределил день на три части: утром писал, днем изучал книги по социально-философской тематике, а вечером читал беллетристику^{899. Сначала перечитал Маркса, к которому, по собственным словам, «всегда питал ненависть», и «после основательного обзора» оценил его как «незначительного мыслителя, который не может подняться над мыслью о замене одного привилегированного класса другим». Калашников также добавляет, что «был поражен его материалистической философией и политэкономией, основанной на таких узких предпосылках»900.}

Затем наступила очередь и недавнего кумира Калашникова — Ницше. Калашников резко разочаровался в нем, «развенчал и низложил его как выразителя крайнего индивидуализма, а его теорию сверхчеловека — как искаженный продукт слабого человеческого философствования».

Калашникова более всего занимают этические проблемы, и он сперва штудирует Б. Спинозу и И. Канта, а затем перечитывает Евангелие, знакомое ему с детства. Однажды к нему в камеру впускают двух английских миссионеров — женщину и мужчину. Они предлагают ему русскую Библию, и Калашников с благодарностью принимает этот подарок. Он начинает регулярно читать библейские тексты^900.

Между тем расследование по его делу подходило к концу. Хотя улик против него явно не хватало, начальник Петербургского ГЖУ М. Я. Клыков 14 февраля 1911 г. постановил, что «пребывание Калашникова в пределах европейской России является весьма вредным в интересах общественного порядка и безопасности», и отправил «переписку» о нем в Особое совещание при МВД «на предмет высылки» «под надзор полиции в одну из отдаленнейших губерний Восточной Сибири».

Ссылка

В начале марта 1911 г. Калашников был выслан в Якутскую область на пять лет. В первых числах сентября 1911 г. он уже находился в Якутске, где прямо с парохода был отправлен в местную тюрьму и посажен в одиночную камеру. Сперва Калашников не мог понять причины такой строгости, но потом добродушный начальник тюрьмы разъяснил ему, что местная полиция считает новичка склонным к побегу. Этот же чиновник разрешил Калашникову прямо в своем кабинете встретиться с другим отправлявшимся в ссылку эсером — В. М. Зензиновым, членом ЦК ПСР. Между ними произошел очень теплый и содержательный разговор, положивший начало многолетней дружбе.

Якутские власти водворили Калашникова в г. Среднеколымск. О тяжелых условиях жизни в нем мы уже писали применительно к концу XIX — началу XX в. В начале 1910-х гг. ситуация не изменилась. Почта по-прежнему зимой приходила лишь раз в месяц, а летом, когда тундра превращалась в сплошное болото, — раз в три месяца^901.

Количество ссыльных в Среднеколымске в 1911-1915 гг. постоянно менялось и в разное время составляло от трех до восьми человек. Среди них, в частности, был Ш. В. Сикорский, в 1904 г. член ВО и участник убийства Плеве, бывший каторжанин. Отношения между ссыльными были товарищескими^902.

Калашников решает использовать пребывание в ссылке для изучения местного населения и его нравов, что было в порядке вещей для многих ссыльных, занимавшихся этнографическими исследованиями. В частности, он участвует в экспедиции на полуостров Анадырь^903.

В августе 1914 г., как известно, разразилась Первая мировая война. И приблизительно тогда же Калашникову разрешили съездить в Якутск, где он много общался с оканчивавшим свою ссылку Зензиновым. Оба они стали ярыми «оборонцами»^{904. Встречавшийся с ними в эти дни инженер и исследователь сибирских земель С. А. Васильев таким образом резюмирует их взгляды: «...Худа или хороша, но это воюет наша родина и страдает наш народ»905. Отметим, что в период Русско-японской войны 1904-1905 гг. мало кому из эсеров, включая Калашникова, приходила в голову подобная мысль.}

Еще во время бесед с Зензиновым Калашников решил, что по окончании ссылки пойдет добровольцем в армию^{906. Объяснял свой выбор так: «Добровольцы-революционеры шли бороться не за царский режим, а за родину, за Россию»907. Амнистия 1913 г. уменьшила срок ссылки Калашникова, и он получил свободу на год раньше, в 1915 г. Тогда Калашников осуществляет задуманное, поступив в военное училище, расположенное, по всей видимости, в Иркутске. Согласно мемуарному роману, Калашников совершает поездку в Минусинск, где живет его мать и отбывает ссылку глубоко уважаемая им Брешко-Брешковская. Под влиянием последней мать Калашникова благословляет сына на участие в войне908.}

Описывает Калашников и свое свидание с еще одним некогда близким человеком, тоже живущим в Иркутске, — Резовской, уже замужней и имеющей детей женщиной. Как и следовало ожидать, их первая за восемь с лишним лет встреча прошла непросто. Вначале Резовская даже не узнала Калашникова. А затем обрушилась на него с упреками — как политического, так и личного характера:

«Твоя кадетская форма так не вяжется с моим представлением о тебе. Бывший революционер и террорист собирается стать офицером армии Его Императорского Величества! Не объясняй — я понимаю. Я слышала кое-что про твои намерения пойти на фронт добровольцем, но не слишком интересовалась. Я, конечно, не думала, что ты явишься и напомнишь мне о себе. Ты так много говорил о любви — и был так жесток и безразличен ко мне, когда я оказалась в тюрьме. Этого я тебе простить не могу. Ты самое горькое разочарование в моей жизни. Какой я была дурой!» Однако потом она смягчилась и пришла попрощаться с ним перед его отбытием на фронт: «Прости меня, Сергей, за то, что я сказала тебе, и думай иногда о той Эмме, которую ты любил»^909.

Начало поенной службы. Армейские впечатления

Получив в 1916 г. по окончании ускоренного курса в военном училище чин прапорщика^{910, Калашников отправился в воюющую армию911, начав свою службу в одном из сибирских стрелковых полков (к лету 1918 г. он числился в 9-м стрелковом полку, но из этого не обязательно следует, что именно там он служил в 1916-1917 гг.)912. Любопытно, что по иронии судьбы бывший боевик, ставший профессиональным военным, в составе ЛБО участвовал как раз в осуществлении или подготовке террористических актов над чинами военного ведомства: Г. А. Мином, В. П. Павловым и П. К. фон Ренненкампфом.}

Об армейских впечатлениях Калашников много написал в своих беллетризованных мемуарах. Согласно им, ему очень быстро поручили командовать целой ротой из двухсот человек. Рота

Калашникова была образцово сплоченной и дисциплинированной. Солдаты прониклись к нему уважением после одного случая: во время артиллерийского обстрела был тяжело ранен прежний командир, и Калашников взял на себя командование. Руководствуясь только своей интуицией, он сумел вывести роту в безопасное место и спасти людей.

Один раз при попытке взять необходимую высоту вся рота попала под сильнейший огонь противника. Многие солдаты погибли или получили серьезные ранения, а тяжело контуженного Калашникова вынесли с поля боя и доставили в госпиталь.

Калашников выводит яркие образы командира полка полковника Громова, с которым у героя романа установилась близкая дружба; начальника штаба полка полковника Носова, оппозиционно настроенного по отношению к вышестоящему военному начальству и даже самому императору; полкового священника отца Марка; солдат-сибиряков Мирона Кедрова и Ивана Гудкова и солдата-еврея Мошковича, наиболее преданных ему в роте; врача Лидию Лаврову, которая выхаживает его в госпитале после контузии^{913, а впоследствии, в 1918 г., становится его женой. У нас нет возможности установить, имелись ли у всех этих персонажей прототипы. Анализируя то, как Калашников изобразил в своем романе события, поддающиеся восстановлению по историческим источникам, в частности деятельность ЛБО, можно предположить, что и за персонажами военных глав стоят реальные люди, воссозданные, вероятно, не с фотографической точностью, а с элементами типизации, необходимой для того, чтобы способствовать решению главной задачи — показать идейную эволюцию главного героя, которая, в свою очередь, несомненно воспроизводит эволюцию автора.}

Так, знакомство с отцом Марком и наблюдение над поведением этого служителя церкви заставляют Кускова-Калашникова вновь задуматься над религиозными вопросами. Калашников, в отличие от большинства своих товарищей по ПСР и ЛБО, был верующим человеком, но при этом не любил духовенства. Он пояснял свою позицию следующими причинами: «Долгое пребывание в революционных кругах, в которых духовные лица отождествлялись с власть имущими, создало во мне чувство отчуждения от них и от церкви. «.„> К духовенству как классу я относился недоброжелательно еще и потому, что обвинял его в отлучении от церкви одного из лучших христиан, любимого мною писателя — Льва Николаевича Толстого». У Калашникова было «непоколебимое убеждение, что все, кто учит смирению и кротости, воспитывают рабов, готовых всё простить и всему покориться». В душе недавнего боевика «прочно сидел революционный лозунг „В борьбе обретешь ты право свое“»^914.

Отец Марк пользовался большой популярностью в полку — к нему шли со всякой просьбой, его любили, им гордились. Протоиерей одной из церквей в предместьях Томска, он сам попросился в армию, чтобы разделить с ней военную страду. Священник не обращал никакого внимания на опасность, и Калашников «много раз встречал его в окопах утешающим раненых или на коленях читающим отходные молитвы над убитыми»^915.

Отец Марк превосходно вел богослужение, замечательно читал проповеди. Особенно хорош он бывал во время служб о поминовении павших иа поле брани. Калашников вспоминал: «Я всегда любил грустное пение похоронных молитв, но никогда они не потрясали меня так, как на фронте, когда отец Марк одни, без хора, вдохновенно пел: „Упокой, Господи, души усопших рабов твоих...“ И в его голосе и в словах звучала тоска, признание нашего ничтожества, смирение и просьба к Тому, Кто непостижим для нас, смертных»^916.

Всё это привлекало Калашникова в нем, но настоящее потрясение он пережил, узнав, что у отца Марка умерла жена, его сын — студент-медик Томского университета — был убит в 1905 г. погромщиками за участие в студенческой самообороне, а дочь и зять сосланы в г. Олёкминск Якутской области за «политические убеждения», поскольку «не могли спокойно смотреть на народные страдания»^{917. То, что все эти испытания привели священника не к бунту, а к «стойкости, любви к людям и неведомой нам любви к Богу», поднимает в душе Калашникова всё те же мучительные вопросы. «Скромный полковой священник казался мне носителем высшей любви, такой, какой жила и моя мать, — незлобивой и жертвенной. Я невольно стал думать, кто из нас прав: он, моя мать и миллионы смиренных людей, мечтающих победить зло любовью и кротостью, или мы, верящие в силу меча? И не находил ответа»918.}

Влюбленность в Лаврову вызывает у Кускова-Калашникова потребность взглянуть на себя со стороны, разобраться, достоин ли он ее любви. Его самооценка по-прежнему безжалостна и сурова: «Уверенный в том, что всё, что делается во имя человечества, допустимо, он готов был пожертвовать своей жизнью и жизнями других людей. А поскольку его целью было ни много ни мало счастье целого мира, он не принес ничего, кроме горя, своей матери — самому близкому для него человеку. <...> Никогда в жизни он не думал о себе как о простом работнике — о, нет! Только как о герое, пришедшем в мир ради свершения великих дел. С мыслями о добре он творил зло. Любя, как ему казалось, человечество, он раздувал ненависть между людьми. Мечтая о счастье для всех, был неспособен сделать счастливыми даже тех, кто его окружал».

И ныне то же: «Для него война, по сути, была способом искупления прежних ошибок. Но и сюда он принес свою прежнюю веру в то, что возрождение страны требует насилия, крови и жертв. Верит ли он в это сейчас? И да, и нет. Когда он видит, какие страдания приходится испытывать людям, его одолевают сомнения»^919.

Действительно, Калашников, человек постоянно сомневающийся и рефлексирующий, за полгода пребывания на фронте во многом утратил ту веру в свою правоту и то воодушевление, с которыми уходил в армию. Особенно сильное впечатление на него произвела бойня на той высоте, где его контузило. Он впервые по-настоящему ощутил весь ужас войны^{920. Калашников остается оборонцем и патриотом, но в то же время в очередной раз задается вопросом: «Может быть, посредством грубой силы невозможно насадить семена справедливости и братской любви?»921 И еще одна мысль неотступно вертится у него в голове: «...Война — не есть ли это упражнение в убийстве?»}

После Февральской революции

Февральская революция явилась для Калашникова, к тому времени уже командовавшего батальоном, хотя и оставаясь в нижних чинах, полной неожиданностью, как и вообще для большинства фронтовиков. Накануне ее в армии царило чрезвычайно подавленное настроение: сказывался недостаток боеприпасов и продовольствия, войска были измотаны рядом тяжелых поражений. Поэтому первое чувство от случившегося было — облегчение и радость. Казалось, что теперь у солдат появится настоящий энтузиазм и армия вместе с народом будет успешно защищать родину и свободу'.

Спустя более чем четыре десятилетия Калашников признавался: «Воистину, это был всенародный праздник! К сожалению, праздник затягивался, и вместо ожидаемого порядка всюду царил беспорядок, исчезала надежда на победу». Он конкретизирует, что имеет в виду: «Меня лично пугало своеобразное понятие солдат о свободе и долге. Большинство из них, утомленные военными тяготами, вкладывали в эти слова свое содержание. „Теперь, — говорили они, — свобода, и никто не может принуждать нас продолжать военную службу и идти на смерть“ <...> В их думах и беседах, особенно солдат из крестьян, было одно страстное желание: вернуться домой, поделить землю и жить без помещиков, чиновников и полиции. „Защита родины и свободы“ казались им пустыми словами...»⁹²²

Калашников почти сразу же после Февральской революции возглавил полковой комитет. Такие комитеты создавались в те дни во всех полках из представителей как солдат, так и офицеров. В их обязанности входило разрешение недоразумений между военным начальством и солдатами, устранение из частей реакционного офицерства, распоряжение оружием и снарядами, проведение просветительской и агитационной работы среди солдат, наблюдение за порядком в полку^923.

Как глава комитета Калашников участвовал 7-17 апреля 1917 г. в I съезде рабочих и солдатских депутатов армии и тыла Западного фронта, проходившем в Минске и поддержавшем позицию Временного правительства о продолжении войны. Он даже выступал там с довольно оптимистичной речью, но сам при этом сомневался в адекватности своего оптимизма. Иронизирует

Калашников и над негласной обязанностью для офицера того времени носить красный бант: «Убери я со своей груди бант, всё это замечательное проявление уважения ко мне исчезнет»^924.

Впрочем, в полку Калашникова уважали независимо от красного банта. Его авторитет помогал в разрешении множества конфликтных ситуаций. Одну из них, вновь подтолкнувшую его к мировоззренческой переоценке, Калашников подробно описал в романе.

За помощью к Кускову-Калашникову обратился командующий бригадой полковник Галкин (псевдоним). Солдаты одной из подчиненных ему частей оставляли позиции без боя и не желали подчиняться приказам. Главным агитатором выступал большевик Аким Крюков (псевдоним). Встретившись с ним, Калашников с удивлением узнает в нем своего товарища по ссылке в Среднеко-лымске. Но Крюков заявляет Калашникову: «Я не признаю в тебе моего товарища и не боюсь твоих угроз. Я признаю одну войну — против буржуазии и помещиков, войну бедных против богатых. Нам не о чем с тобой говорить»^925.

Ситуация обостряется, и Крюков уже напрямую поднимает солдат на бунт. Калашникову предлагают подавить его с помощью силы. Он колеблется: «Я не решался сказать „Нет“ и взять на себя ответственность за последствия. Но я не мог сказать „Да“ и выступить в роли усмирителя, карателя. Предпринять действия против собственных солдат, пусть из самых благородных мотивов, — не ставит ли это меня на одну доску с генералом Ренненкампфом, которого я всегда считал палачом? Не обесценивает ли это мои революционные идеалы, всю мою прошлую деятельность?»⁹²⁶

Калашников всё же принимает решение усмирить мятеж силами своего собственного батальона и предоставленной ему артиллерии. По дороге к взбунтовавшейся части его встречают лояльные солдаты и говорят — большинство готово повиноваться, активны лишь Крюков с дюжиной помощников. Они арестовали офицеров и собираются оказать вооруженное сопротивление. Калашников выдвигает бунтовщикам ультиматум — освободить заложников, возвратиться на позиции, беспрекословно подчиняться начальству, выдать главарей. Мятежники отпускают заложников, но ни на что большее не соглашаются.

Калашников дает приказ атаковать. Через пять минут бунтовщики сдались и выдали Крюкова с его сподвижниками. Крови пролито не было. Арестованные во всём покаялись, свалив всю вину на Крюкова. Калашников тут же освободил их, оставив под стражей лишь вдохновителя мятежа^927.

Ночью Калашников пытается осмыслить случившееся: «...Мне едва не пришлось приказать своим людям открыть огонь. Сделал ли бы я это? Я спрашивал себя. Да. В этом я был уверен. Так значит, я убийца? <...> Убийство существенно теряет в своем ужасе, когда оно принимается как необходимость и долг. Убивать врагов — наш долг. Это аксиома. <...> Если допустимо убивать этих людей! во имя долга, то почему я проклинал генерала Ренненкамп-фа за расстрелы революционеров? Он только исполнял свой долг перед царем, и очень может быть, что он понимал свою ответственность перед родиной и царем так же, как я — свою перед родиной и революцией. Чем бы я был лучше его, если бы я сегодня убил этих людей? У меня не было ответа...»

И в голову ему приходит морально-максималистский постулат: «Возможно, нет таких святых целей, которые оправдывали бы преступление. Возможно, всё, во что мы верим, — постыдная ложь»^928.

За организацию мятежа во время военных действий Крюков должен был подлежать самому суровому наказанию. Но Калашников поступил по-своему: приказал отвезти Крюкова на ближайшую станцию и отпустить восвояси^929.

Петроградские впечатления

Калашникова во главе делегации от полка посылают в Петроград, чтобы рассказать новой власти о нуждах армии. В Петрограде Кусков-Калашников встречается со своими старыми друзьями — Петелиным (теперь он сотрудник военного министерства и оборонец), Левенсоном и Климом Зубовым (оба они левые эсеры), посещает правительственные и советские учреждения, общается с новыми лидерами, слушает различных ораторов, в том числе Керенского и Ленина.

Калашников произносит речь перед собранием офицеров, где говорит, что армия с честью исполнит свой долг перед страной и революционной властью. А потом сам удивляется, что за воодушевление его охватило — ведь он-то прекрасно знает, каково реальное настроение солдатской массы^930.

Зубов восторгается Лениным, говоря: «Вот это вождь! С ним всё ясно как день!» Калашников узнает горящие глаза того фанатика, которому некогда показался недостаточно радикальным эсеровский терроризм, и невольно вспоминает «Бесов» Достоевского. Ему хочется поскорее вернуться на фронт, «подальше от этой политики ненависти». По его собственному позднейшему признанию, он еще не понимал, «что бежать некуда».

Еще один хороший знакомый Калашникова, Владимир Соколов (псевдоним), — тоже сторонник большевиков. Трое радикалов — Зубов, Левенсон и Соколов — пытаются уговорить Калашникова идти вместе с ними. Они не только рассуждают о социальной революции, но и взывают к честолюбию Калашникова: «У нас всюду свои люди. Ты будешь одним из первых командиров Красной гвардии. Мы сделаем из тебя красного генерала» (Левенсон); «Французская революция делала генералов из простых солдат. Кто был Наполеон? Заурядный капрал, лейтенант, а стал лидером армии <...> Скромность в эпоху революции не добродетель, а отказ от исполнения собственного долга» (Зубов). Калашников не поддается этим уговорам^{931. Однако всем еще трудно представить себе, что идейные разногласия могут стать важнее дружеских отношений, и когда кто-то в шутку говорит Калашникову: «Ты бы соглашался (примкнуть к большевикам. — Г. К.), <...> а то берегись: верный оруженосец Ленина Клим пристрелит тебя!» — никто не воспринимает это всерьез, все смеются. Калашников настраивает себя и окружающих на оптимистический лад, возлагая все надежды на армию и Учредительное собрание. Он заявляет: «Революционное море вернется в свои берега, и в преклонном возрасте мы будем рассказывать внукам истории о том, как принимали участие в Великой русской революции»932.}

По возвращении из столицы в зону боевых действий эти надежды быстро улетучиваются. Армия разлагалась, превращаясь в вооруженную толпу, опасную не для внешнего врага, а для своей страны. И пораженческая агитация большевиков действовала на солдат безотказно^933.

Возвращение в Иркутск

В ноябре 1917 г. полк получает приказ возвращаться с фронта в Восточную Сибирь. Несколько недель в трех поездах офицеры и солдаты едут в Иркутск. По дороге дисциплина падает — военные выходят из поездов в родных краях и не возвращаются обратно. К Иркутску от всего полка остается примерно треть^934.

По данным историков В. И. Шишкина, В. Д. Вегмана и П. Л. Новикова^{935, по прибытии в Иркутск Калашников был зачислен в штаб Иркутского военного округа. По утверждению первых двух из вышеперечисленных авторов936, он также участвовал в ожесточенном сопротивлении юнкеров (при политической поддержке эсеров и меньшевиков) захвату большевиками власти в городе, продолжавшемся больше месяца — с последней декады ноября по конец декабря 1917 г. Лишь ценой огромных усилий большевистскому Военно-революционному комитету удалось одержать вверх в этой борьбе934.}

В своем романе Калашников подтверждает свое участие в вооруженном противостоянии большевикам, но его роль при этом сугубо второстепенная: он не слишком активен, совсем не определяет события и далек от руководства антибольшевистским движением. В ходе беспорядочной стрельбы от шальной пули погибает его старый друг — Белова, и эта утрата очень болезненна для него. После победы большевиков Калашников переходит на нелегальное положение и, женившись (видимо, под чужим именем) на Лавровой, временно покидает Иркутск^{936. Свои тогдашние настроения он описывает такими красками:}

«...Война, нами, увы, проиграна, и <...> светлая Февральская революция затмилась мрачной и зловещей тенью Октября. <...> Погибала не только молодая свобода, погибала, казалось нам, и сама

Россия. Наступали не сумерки революции: настоящая тьма, полное бездорожье. И только постыдный акт разгона Учредительного собрания, а затем и Брестский мир вызвали дух сопротивления, и мы ринулись на борьбу с большевизмом».

В другом мемуарном отрывке Калашников добавляет, что его возмущали суровые методы управления, репрессии и террор со стороны новой власти, создание ею своей опоры из числа военнопленных, ненавидящих Россию. И он решил бороться с коммунистами насильственными методами^{937, что не было новым для опытного боевика.}

Рассказывая о месте Калашникова в политическом противостоянии и Гражданской войне на востоке России в 1918-1920 гг„ сразу оговоримся: мы не претендуем на масштабное историческое исследование по этой теме. Наша задача скромнее: привлечь внимание к этой фигуре, сыгравшей большую, а зачастую решающую роль в описываемых событиях. Будущие изыскания историков позволят обосновать или опровергнуть высказываемые нами предположения, подведя под биографию Калашникова более прочную документально-фактологическую основу^938.

Политическая жизнь Сибири в 1918 г.

Сначала расскажем вкратце о политических перипетиях, происходивших в Сибири в течение 1918 г.

В конце января 1918 г. в Томске должно было пройти первое заседание Сибирской областной Думы — временного законодательного органа власти, избранного в декабре 1917 г. Но из-за многочисленных арестов оно не состоялось. Однако группа нелегально собравшихся депутатов учредила Временное Сибирское правительство. Его главой стал эсер П. Я. Дербер (знакомый Калашникова еще с 1900-х гг.), а среди членов, в частности, оказались известный сибирский адвокат П. В. Вологодский (министр внешних сношений, беспартийный) и подполковник А. А. Краковецкий (военный министр, эсер; о нем уже говорилось выше как о подпоручике — каторжанине Александровского централа и одном из организаторов т. н. «школы прапорщиков»). Часть министров была выбрана заочно, без их согласия, поскольку они находились в тот момент за пределами Томска и не могли знать о своем избрании.

В феврале-марте 1918 г. Дербер и многие члены его правительства, спасаясь от большевистских преследований, перебрались в Харбин. Для подпольной антибольшевистской работы ими были назначены уполномоченные (в основном члены ПСР) и образованы Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский комиссариаты. Второй из них — как целостная структура — не проявил особой активности, а первый, в состав которого входили эсеры П. Я. Михайлов, Б. Д. Марков, М. Я. Линдберг и В. О. Сидоров, сыграл немалую роль в подготовке свержения советской власти в Сибири. Негласным лидером этой группы был Павел Михайлов. Наряду с эсеровским подпольем существовали и тайные военные организации, и в тот период эсеры и белые офицеры плотно сотрудничали друг с другом и координировали свои действия. Так, Михайлов работал в тесном тандеме с полковником А. Н. Гришиным-Алмазовым, возглавлявшим военное подполье в западносибирском регионе.

В конце мая — августе 1918 г. в результате знаменитого восстания расположенного на территории Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока чешского воинского контингента (т. н. Чехословацкого корпуса) и при активном участии эсеров и белого офицерства большевистский режим в этих местах был свергнут. Ключевыми фигурами в этих событиях и становлении новых органов управления явились Михайлов, Гришин-Алмазов, а также эсер Н. В. Фомин, убитый впоследствии белыми военными в Омске в ночь с 22 на 23 декабря 1918 г.

В Западной (а потом и Восточной) Сибири по мере ее освобождения от большевиков власть — с 26 мая по 30 июня 1918 г. — находилась в руках Западно-Сибирского комиссариата. Столицей сделался Омск. 30 июня 1918 г. группа собравшихся в Омске министров Временного Сибирского правительства (ВСП) во главе с Вологодским приняла решение о переходе власти в их руки, и Западно-Сибирский комиссариат согласился передать им бразды правления. Председателем ВСП стал Вологодский. В новое правительство входили представители разных политических групп — эсеров, народных социалистов, областников (сторонников автономии Сибири), кадетов, меньшевиков, беспартийных. Одни из ключевых постов — управляющего военным министерством и командующего Сибирской армией — в ВСП занял Гришин-Алмазов, произведенный в генерал-майоры.

Правительство Дербера, с конца июня переехавшее из Харбина во Владивосток, сперва не хотело признавать суверенитет ВСП Вологодского, переименовав себя для отличия от последнего во Временное правительство автономной Сибири (ВПАС). 21 июля 1918 г. Дербера на посту главы ВПАС сменил другой эсер — И. А. Лавров. В конце сентября 1918 г. ВПАС самораспустилось, признав ВСП.

На Дальнем Востоке были и другие претенденты на власть. 9 июля 1918 г. управляющий Китайской Восточной железной дорогой (КВЖД) генерал-лейтенант Д. Л. Хорват провозгласил себя Временным правителем России и создал свое правительство, более консервативное, чем остальные, — Деловой кабинет, располагавшийся, как и ВПАС, во Владивостоке. В конце сентября 1918 г. после долгих переговоров с Вологодским он сложил с себя полномочия Временного правителя, распустил свой кабинет и подчинился ВСП. Еще одним центром власти в этих краях был есаул (впоследствии атаман) Г. М. Семёнов, в августе 1918 г. при поддержке Японии (союзника России в Первой мировой войне) овладевший Забайкальской областью. В начале сентября 1918 г. он тоже признал верховенство ВСП.

В самом правительстве постоянно происходила ожесточенная борьба различных политических течений. Состав ВСП претерпевал изменения. Так, 5 сентября 1918 г. под давлением эсеров и с согласия Вологодского был отправлен в отставку Гришин-Алмазов, которого обвинили в неуважении к союзникам (англичанам и чехам), а также подозревали в нелояльности премьеру и в намерениях установить диктатуру. Но в целом правительство всё же постоянно правело, и к концу сентября 1918 г. в нем не осталось ни убежденных социалистов, ни сторонников демократии^939.

С 8 по 23 сентября 1918 г. проходило Уфимское Государственное совещание — форум антибольшевистских политических сил, на котором решался вопрос о создании единого правительства. По его итогам было сформировано Временное Всероссийское правительство (Директория) из пяти человек: эсера Н. Д. Авксентьева, генерал-лейтенанта В. Г. Болдырева, Вологодского, народного социалиста Н. В. Чайковского и кадета Н. И. Астрова. Поскольку Чайковский и Астров находились далеко от Урала и Сибири, их обязанности исполняли заместители — Зензинов и кадет В. А. Виноградов. Имелись таковые и у остальных членов Директории, в частности, заместителем Авксентьева был известный эсер А. А. Аргунов. Председателем Директории был Авксентьев.

Директория сначала располагалась в Уфе, но потом — 9 октября — переехала в Омск. 4 ноября при Директории был сформирован Совет министров, в который в основном вошли члены ВСП, а его главой сделался Вологодский. Военным и морским министром стал Колчак.

В ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. в Омске произошел военный переворот. Под руководством начальника омского гарнизона полковника В. И. Волкова казачьи подразделения арестовали Авксентьева, Зензинова, Аргунова и товарища министра внутренних дел эсера Е. Ф. Роговского. Через два дня — 20 ноября — все они были принудительно высланы за границу. Что же касается Директории, то на заседании Совета министров утром 18 ноября ее признали распавшейся, а власть была передана Верховному правителю — Колчаку, избранному тайным голосованием. Совет министров во главе всё с тем же Вологодским продолжил свое существование уже при Колчаке.

Антибольшевистский заговор в Иркутске

С первой декады января 1918 г. тайно вернувшийся в Иркутск Калашников руководил сперва военным отделом местного комитета ПСР, а затем и всей Иркутской военной (именно общевоенной, а не сугубо эсеровской) организацией, ставившей своей целью подготовку к свержению большевистской власти. В феврале-марте 1918 г. основные города Сибири объехал — по дороге из Украины в Харбин — военный министр ВСП первого состава Краковецкий, который разделил регион иа два военных округа: Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский. Во главе второго из них он поставил Калашникова^{940. Проживавший в 1918 г. в Иркутске эсер М. Л. Кроль пишет, что роль Калашникова в создании и деятельности военных антибольшевистских групп была огромной941. Кроме того, он стал еще и уполномоченным правительства Дербера в Восточной Сибири942.}

Согласно двум свидетельствам — участника сибирского военного подполья 1918 г. капитана А. А. Кирилова и известного общественного деятеля Сибири И. И. Серебренникова^{943, — Калашников входил и в состав Восточно-Сибирского комиссариата. Сам он утверждал, что был руководителем не только военных, но и общественных организаций Восточной Сибири.}

Между эсерами и белыми офицерами уже тогда начинались трения, предвосхищавшие будущий разрыв и жестокое противостояние, которое начнется между ними с осени 1918 г., особенно после колчаковского переворота. Многие монархически настроенные офицеры, по данным историка Г. М. Белоусова, вообще считали эсеров «политическими болтунами и виновниками всех бед»^944.

Калашникову в этой ситуации пришлось несколько легче, чем другим членам ПСР, поскольку он одновременно был и военным, причем с реальным боевым опытом: почти два года в окопах на фронте. Боевой опыт имелся у него и по другой линии — как у эсера-подпольщика и члена ЛБО, так что его положение в иркутском антибольшевистском сопротивлении было вполне заслуженным.

Яркую характеристику организации Калашникова оставил генерал от инфантерии В. Е. Флуг, нелегально приехавший в Сибирь с тайной миссией от генерала Л. Г. Корнилова и находившийся в Иркутске почти весь май 1918 г.⁹⁴⁵

Флуг отметил следующие моменты:

1) численность калашниковцев — до 400 человек^946;

2) их организованность и прекрасную конспирацию: «Своей игрой в „прятки“ они дали нам хороший пример, как следует вести конспиративное дело, и у них было бы чему поучиться <...> и убеленным сединами старшим членам сибирской делегации (т. е. самому Флугу и сопровождавшим его лицам. — Г. К.)»;

3) энергию и деловитость, которую вкладывали в свою работу Калашников и члены его организации: «В рамки их деятельности, помимо собственно военно-административной работы, входила также кипучая политическая деятельность, заключавшаяся в поддержании, путем агитации, антибольшевистского настроения среди жел[езно)дор[ожных] рабочих, в вербовке себе в их среде активных сотрудников, распространении, насколько позволяли средства орг[аниза]ции, листовок и воззваний и т. п.»^947;

4) политическую нейтральность организации: несмотря на эсеровское руководство, она считалась беспартийной и готова была не только на сотрудничество с более умеренными кругами, ио и на острые столкновения с ортодоксальными социалистами; в частности, сам Калашников в ответ на обращение поддерживавших большевистскую власть военнопленных написал прокламацию, где в такой резкой форме отстаивал идеи патриотизма и государственности, что вызвал недовольство у местных социалистов^948.

Чтобы уничтожить предубеждение многих людей, включая иркутскую буржуазию, к структуре Калашникова, Флуг, пользуясь данными ему Корниловым полномочиями, 11 мая назначил ее руководителем и командующим Восточно-Сибирским военным округом кадрового военного — полковника А. В. Эллерца-Усова. Тогда же, при условии подчинения калашниковцев новому начальнику и принятия ими т. н. корниловской программы, Калашников получил от Флуга сумму в 35 000 рублей, собранную местными купцами.

Корниловская программа совпадала с эсеровской лишь в одном принципиальном вопросе — восстановления демократии и гражданских свобод, но во всём остальном они расходились. Так, в ней говорилось о грядущем созыве Учредительного собрания, т. е. то парламентское учреждение, которое было созвано 5 января 1918 г. и разогнано большевиками, признавалось нелегитимным. Объявлялось также, что земельный вопрос разрешит только будущее Учредительное собрание, а всякий захват земли до его созыва считается недопустимым^{949. Калашников, не выходя из ПСР, вместе со всей своей организацией согласился с этими тезисами.}

Калашников вообще мог далеко отходить от ортодоксальных партийных установок. Через сорок лет он с похвалой отозвался о другом эсере (из военных) — В. И. Лебедеве: «В[ладимир] И[ванович], хотя и был партийным человеком, был лишен узости, догматизма и доктринерства»^{950. Но всё это можно сказать и о самом Калашникове.}

Шишкин дает ему такую характеристику: «В отличие от большинства своих товарищей по партии он был ярым сторонником сильной армии и твердой государственной власти. Обладал организаторскими способностями, исключительной активностью, был заговорщиком по натуре»^951.

Приблизительно то же самое утверждал и Вегман: «Знающие Калашникова говорят, что он человек редкой настойчивости, личного мужества, исключительный организатор, заговорщик по натуре и что он никогда не считался с партийными эсеровскими авторитетами».

А вот об Эллерце-Усове ни у кого нет таких восторженных отзывов. Флуг свидетельствует, что «Эллерц, во-первых, уже успел несколько податься в смысле физической и психической энергии, а во-вторых, по слабости характера, подпал эсеровскому влиянию своего окружения»^{952. Согласно авторитетному мнению военного историка Д. Г. Симонова, Эллерц-Усов не обладал заметными организаторскими способностями953. Поэтому вполне можно предположить, что и при нем всей Иркутской военной организацией продолжал фактически заправлять Калашников.}

Военное подполье обладало разветвленной и тщательно продуманной структурой: у него была своя контрразведка, мобилизационная часть, информационное бюро, боевые подразделения — артиллерийская группа, т. н. роты, полуроты, взводы. Подпольщики разбили Иркутск на сектора, имели свои пункты хранения оружия и место сосредоточения резервов — село Пиво-вариха (в 10 км к востоку от Иркутска)^954.

Впоследствии, уже зная о дальнейших поворотах судьбы Калашникова, Флугзадним числом поставил под сомнение своп собственные наблюдения и выводы о его организации, заявив: «Эти молодые люди подкупили меня или, пожалуй, даже <...> одурачили меня своим высказывавшимся ими рвением в антибольшевистской работе, своею деловитостью, своей наружной дисциплинированностью, в которой, вероятно, было много показного. <...> Я склонен думать, что в мае 1918 года в Иркутске был довольно ловко „обойден“ превосходно разыгранной комедией, имевшей целью через мое посредство получить актерами ее доступ к закрытым для них до того времени кошелькам „буржуев“»^955.

Нам представляется, что эта точка зрения не имеет под собой никаких оснований и говорит только об ограниченности мышления Флуга, не могущего понять, что Калашников и его единомышленники могли во имя одних и тех же демократических убеждений с одинаковым рвением бороться и с коммунистами, и с колчаковцами. И, кроме того, эти «комедианты» в ночь с 13 на 14 июня 1918 г. рисковали своей жизнью, подняв вооруженное восстание против большевиков. Однако накануне выступления кто-то (так и оставшийся неизвестным) предал повстанцев, предупредив коммунистов.

Восставшие под командованием Эллерца-Усова и Калашникова захватили военный склад и освободили 129 заключенных местной тюрьмы. Затем они попытались занять ключевые пункты

Иркутска. После тяжелых ночных боев красноармейцы при поддержке пробольшевистски настроенных рабочих смогли к утру отбросить и разбить заговорщиков. Из примерно 400 участников восстания 150 было задержано, а остальным, включая обоих руководителей, удалось скрыться.

Двенадцать пленников уже 14 июня были расстреляны по приговору военно-полевого суда. По некоторым сведениям, расстрелу, причем без суда и следствия, подверглись еще немало повстанцев. Один из находившихся в тюрьме говорил потом о пытках со стороны красных карателей. Среди расстрелянных имелись гимназист и несколько студентов. Стоит, однако, всё же отметить, что 16 июня иркутские коммунисты ликвидировали военно-полевой суд и расстрелы в городе, по-видимому, прекратились.

Освобождение Иркутска от большевиков

Меньше чем через месяц, И июля 1918 г., Иркутск последним из крупных сибирских городов был освобожден от большевиков совместными усилиями чехословацких войск и казачьего эскадрона под командованием есаула И. Н. Красильникова при содействии вооруженного подполья и эсеровской дружины. Во главе Иркутской губернии стал близкий к ПСР П. Д. Яковлев, командующим войсками Иркутского военного округа был назначен Эллерц-Усов, а помощником командующего — Калашников^{956. Несколько позже — 19 сентября — Калашников получил и новое воинское звание — подпоручика957.}

Жители Иркутска в большинстве своем радовались происшедшим переменам. М. А. Кроль вспоминал об этих днях: «Как-то легче дышалось, лица у публики были радостные. Они точно говорили: как хорошо, что нет больше советской власти, бесконечных арестов, повальных обысков...»^{958 Ему вторит Серебренников: «...Счастье сияло на всех лицах, многие не сдерживали слез, катившихся по щекам, целовались, поздравляя друг друга с освобождением от тяжелого ига»959.}

Видимо, такая же эйфория была в эти месяцы (конец мая — август 1918 г.) и в других местах Сибири, освобождаемых от большевистской диктатуры. И, забегая вперед, скажем — становится обидно до таких же слез, что насилие, жестокость и несвобода вернулись туда так быстро: сперва в другой — «белой» — упаковке, а затем и в прежней, «красной».

Союз с Гришиным-Алмазовым

Должность помощника командующего Иркутским военным округом явно не соответствовала амбициям и способностям Калашникова. Он хотел более крупной политической или военной роли. В начале августа 1918 г. Калашников приехал в Омск и познакомился там с управляющим военным министерством генерал-майором Гришиным-Алмазовым. И произошло удивительное: они нашли друг с другом общий язык^960.

Почему это удивляет? Дело в том, что Гришин (Алмазов — это подпольный псевдоним, который историки часто опускают), начавший свою политическую карьеру в Сибири в тесном альянсе с лидером западносибирских эсеров Павлом Михайловым^{961, к началу августа порвал и со своим прежним патроном, и с ПСР962.}

Стоит немного сказать о Михайлове. Фактический глава Западно-Сибирского комиссариата, он со 2 июля по 7 августа 1918 г. был товарищем министра внутренних дел ВСП. Обладал огромной работоспособностью, организаторским талантом, пользовался большой популярностью среди рабочих, учащейся молодежи и даже некоторых военных Западной Сибири. В прошлом (1905-1907 гг.) видный эсеровский сибирский боевик, Михайлов провел немало лет на каторге и в ссылке, участвовал во многих тюремных протестах и, находясь в заключении, дважды пытался покончить с собой^960.

Возможно, все эти факторы наряду с моральной усталостью от опаснейшей работы по свержению большевиков пошатнули его психику. В июле 1918 г. он психически заболел: у него наблюдалась мания величия и мания преследования^{963. Из-за этого Михайлов надолго сошел с политической авансцены на периферию964, что обезглавило сибирских эсеров и во многом сделало их политически недееспособными как в период, предшествовавший колчаковскому перевороту, так и какое-то время после пего.}

Гришин разорвал отношения с Михайловым еще до его ухода из ВСП — в середине июля 1918 г.^{965 В конце июля генерал-майор сказал одному из местных правых эсеров, что он политики ПСР «не признает, считает ее гибельной и никогда не сможет согласиться с ней». Уже сблизившись с Калашниковым, Гришин на заседании Сибирской областной Думы 16 августа заявил, что «народоправство» «вплоть до полного успокоения России и Сибири является средством неприемлемым, средством слишком сильным, средством, которое может расшатать организм больной России»966. Это выступление вызвало негодование и резкую критику со стороны преобладавших в Думе депутатов-эсеров. А затем, будучи изгнанным из ВСП, генерал-майор в конце сентября 1918 г. трактовал случившееся как смещение «по проискам эсеров, которых душил»967.}

Калашников, наверное, был единственным членом ПСР, с которым у Гришина до самой отставки оставались не просто хорошие, а прямо-таки доверительные отношения. На наш взгляд, этому могут быть два объяснения: это был либо чисто личный союз людей, которых сближали общая принадлежность к армии, страстный патриотизм и склонность к заговорщически-авантюрным действиям, либо — с обеих сторон — «брак по расчету», поскольку Гришин чрезвычайно нуждался в лично преданных ему людях, а за Калашниковым в тот момент не стояла какая-либо открытая военная группировка; Калашников же, поняв, что Михайлов надолго сходит со сцены и у ПСР в Сибири нет политического будущего, предпочел, оставаясь эсером, делать карьеру в военной сфере, надеясь потом использовать занятое положение для торжества близких ему идей.

Вторая версия кажется нам более вероятной. Вполне возможным представляется нам и сочетание обоих вариантов.

О практической стороне этого странного союза известно следующее. Генерал-майор поручил прапорщику вести от его — Гришина — имени переговоры с кабинетом Хорвата во Владивостоке, дав ему красноречивую директиву: «Надо считаться с лицами, а не с правительством»^{968. Судя по всему, Калашников успешно выполнял указания Гришина969. Впоследствии, однако, об этих сепаратных действиях стало известно главе ВСП, что настроило Вологодского против честолюбивого генерала и сыграло немалую роль в его устранении из правительства970.}

Сближение с Гайдой

Калашников недолго оставался без патрона; новым покровителем бывшего боевика ЛБО сделался другой — чешский — генерал-майор Р. Гайда.

Впрочем, чехом Гайда был лишь по принадлежности к Чехословацкому корпусу, ибо по происхождению он наполовину австриец, наполовину черногорец. По образованию Гайда — фармацевт. Будучи мобилизован в австро-венгерскую армию, сдался в плен, служил в черногорской армии, а затем пробрался в Россию и вступил в Чехословацкий корпус. С марта 1918 г. командовал 7-м стрелковым полком. Активнейший участник восстания Чехословацкого корпуса, сыграл крупнейшую роль в разгроме советских войск в Сибири в 1918 г. Стоял во главе тех чешских частей, которые освобождали Иркутск. С 21 июля 1918 г. командовал всем Восточным фронтом Сибирской армии. 2 июля 1918 г. получил чин полковника, а 2 сентября 1918 г. — генерал-майора^971.

Знакомство и сближение Гайды и Калашникова, по всей видимости, произошло накануне или во время изгнания большевиков из Иркутска. В сентябре Гайда вместе с Калашниковым оказывается во Владивостоке. Здесь же с 19 сентября по 9 октября находится делегация ВСП во главе с самим Вологодским. При встрече с ним Гайда выражает желание быть назначенным командующим войсками всей Сибирской армии, т. е. занять пост, почти равнозначный должности военного министра^972.

Калашников же ходатайствует о повышении Гайды в беседе с членом этой делегации Г. К. Гинсом — управляющим делами ВСП. Калашников обосновывал свое мнение интригами, которые наблюдались в русском командном составе, стремлением иметь беспристрастного начальника, выдвигающего людей только по заслугам, и, наконец, личной популярностью Гайды. Гинс согласился с доводами Калашникова^973.

Гинс будет оставаться влиятельнейшей фигурой и в последующих правительствах — времен Директории и Колчака, придерживаясь кадетских, далеких от ПСР взглядов^{971. Он еще не раз встретится с Калашниковым и в своих мемуарах, уже зная об участии Калашникова в свержении колчаковского режима, всё же даст ему положительную характеристику, сказав, что тот производил «впечатление человека искреннего и порядочного»974.}

Вологодский и Гинс поддержали намерение Гайды возглавить Сибирскую армию, но всё же не смогли пролоббировать его назначение^975.

В результате Гайда занял важные, но не столь масштабные посты: сперва — командира 2-й чехословацкой дивизии (с 26 сентября 1918 г.), а потом — с 12 октября — командующего Екатеринбургской группой войск Сибирской армии. После колчаковского переворота в 20-х числах декабря 1918 г. прежняя Сибирская армия была расформирована и на ее месте образовано несколько новых армий. Одна из них, созданная на основе Екатеринбургской группы войск, тоже называлась Сибирской. И тогда наконец мечта Гайды сбылась: он стал ее командующим, перейдя на русскую военную службу и получив звание генерал-лейтенанта^976.

Калашников с конца сентября 1918 г. служил у Гайды, сначала выполняя различные его поручения, а затем возглавляя Осведомительный отдел штаба его армии^{977. Функции этого отдела заключались в сборе и обработке информации975, а также в пропагандистской и просветительской работе978. К маю 1919 г. Калашников продвинулся и в воинских чинах, он уже был штабс-капитаном979.}

Возвращаясь к личности Гайды, приведем несколько отзывов о нем современников.

Гинс: «...Несомненный карьерист, но незаурядная личность. <...> Производил впечатление силы и решительности. Краткие, отрывочные, но всегда ясные и точные фразы выражали его характер. Глядя на него, невольно думалось: „Огонь нам в пользу, если он у нас обуздан, укрощен“»^980.

Генерал-лейтенант Д. В. Филатьев: «Его честолюбие и жажда властвования не имели предела. Он обладал большим политическим чутьем и уменьем сходиться с общественными элементами. <...> Сами чехи знали Гайду лучше, и на просьбу о разрешении ему перейти на русскую службу чешский министр Стефанек (военный министр М. Р. Штефаник. — Г. К.) отвечал: „Берите его, но я предупреждаю, что вы в нем ошибаетесь. Он либо будет вашим фельдмаршалом, либо вашим предателем“»^981.

И. И. Сукин, управляющий министерством иностранных дел в колчаковском правительстве в 1919 г.: «...Приобрел громкую популярность и сделался любимцем всей Сибири. <...> Его фотографии продавались на станциях, его имя гремело по всей стране. Он, не скрываясь, заявил себя солидарным с русским национальным движением <...> искал славы именно в России, на богатом поле приключений, оставленном русской революцией»^{982. — «Авантюристический склад ума, легкий успех и популярность толкали Гайду на решительные выступления»983.}

Отзыв самого Калашникова о своем патроне скорее благожелателен, чем критичен, хотя и не лишен некоторой иронии: «Простое лицо, энергичные движения. Хотя он старался выглядеть суровым и величавым, он не мог скрыть природного добродушия и отличного настроения после конной езды. Он явно наслаждался собой и почтением, которое ему оказывало его окружение. <...> Он говорил быстро, решительно, бросая слова как команды, не дожидаясь ответа»^984.

По своим политическим позициям накануне и во время переворота 18 ноября 1918 г. Гайда был яростным сторонником военной диктатуры и лично Колчака, решительно отвергая Директорию и демократию в эсеровском духе. Сам Гайда пишет об этом прямо: «Я полагал и был полностью убежден, что только диктатура может спасти страну, но диктатура временная, которая продлится до тех пор, пока враг не потерпит поражение»^985.

В начале последней декады сентября 1918 г. Гайда, встретившись с Колчаком во Владивостоке, сказал ему: «Я ....> считаю, что в этом периоде и в этих условиях может быть только военная диктатура. <...> Конечно — это вопрос будущего времени, потому что сейчас всё еще находится в периоде создания, развития. Но я лично считаю, что это единственный выход, какой только может быть»^986.

В начале десятых чисел ноября 1918 г., когда Колчак уже стал военным и морским министром при Директории, он дважды встречался с Гайдой^{987, и тот вновь заявил: «Единственное средство, которое еще возможно, это — только диктатура»988.}

Правый кадет В. Н. Пепеляев — один из идеологов военного переворота, приведшего Колчака к власти, занимавший при нем видные посты, — общался с Гайдой 28 сентября 1918 г. в поезде на станции Манчьжурия. Гайда, уже сделавшись командиром 2-й чехословацкой дивизии, ехал из Владивостока на запад. Собеседники полностью сошлись в неприятии итогов Уфимского Государственного совещания, причем Гайда высказал такой аргумент против Директории: «Они будут оставлять жить тех, кому жить не следует». Гайда поддержал Пепеляева в необходимости военной диктатуры и добавил, что делает свою ставку именно на Колчака^989.

О том, что Гайда был одним из главных вдохновителей установления диктаторской власти, пишут и другие хорошо осведомленные лица, причем с разными, подчас диаметрально противоположными воззрениями, — крайне правый монархист генерал-лейтенант К. В. Сахаров, близкий к ПСР управляющий Иркутской губернией Яковлев, либерал Сукин, командующий американскими экспедиционными силами в Сибири в 1918-1920 гг. генерал У. С. Грейвс, также придерживавшийся либеральных взглядов^{990. Причем Сукин даже утверждает, что позиция Гайды стала «почти что решающим фактором» в пользу переворота991.}

Между тем Калашников, работая у Гайды, оставался убежденным эсером. В конце сентября Калашников радовался созданию Директории и возлагал па нее большие надежды. Екатеринбургская группа войск проводила тогда успешные боевые операции, но при этом ощущала недостаток в вооружении и задержке с поставками продовольствия. Кроме того, надвигались холод, а в войсках не хватало зимней одежды. Для решения этих жизненно важных проблем Гайда во второй половине октября 1918 г. от командировал в Омск именно Калашникова^{992, что само по себе уже говорило о высокой степени доверия к нему.}

Согласно собственным мемуарам Калашникова, за неделю ему удалось решить большинство проблем, хотя и не без трудностей: «Добиться свидания с главами министерств, этими „калифами на час“, было нелегко. К счастью, приказ командующего армией (правильнее — группой войск. — Г. К.) открывал мне доступ к ним, заставлял их внимательно слушать о нуждах армии и обещать, что они приложат сверхъестественные усилия для выполнения поставленных мне задач».

Начальник «главного интендантства» имел большой запас зимней одежды и прямо при Калашникове распорядился о ее погрузке и отправке в Екатеринбург. С помощью чехов, с которыми у Калашникова сложились отличные отношения (напомним, что самого Гайду его соотечественники не очень жаловали), был решен вопрос о вооружении, а продовольствием обещали поделиться кооперативы, которые щедро откликались на нужды армии^993.

Однако, независимо от этих позитивных результатов, Омск и атмосфера в нем не понравились Калашникову. Сам город он охарактеризовал как «военно-чиновничий лагерь», наэлектризованный «острой политической враждой не только к социалистам, ио и ко всему прогрессивному». Центральной фигурой в раздувании этих настроений был правый кадет адвокат В. А. Жардецкий, который находился в тесной связи с начальником омского гарнизона полковником В. И. Волковым. Ему в свою очередь подчинялись казачьи отряды войсковых старшин Красильникова (бывшего есаула, бравшего Иркутск) и А. В. Катанаева.

По словам Калашникова, «эта буйная вольница устраивала дебоши и громко выражала свое недовольство» Директорией, а их воинские части «были настоящим гнойником, отравлявшим нормальную государственную работу». Но всё же Калашников и близкие к нему люди «полагали, что в бурном шквале Гражданской войны это зло так же неизбежно, как сорная трава в запущенном огороде»^{994. Калашников имел «твердое убеждение, что избранная на Государственном совещании власть сумеет устранить все препятствия для создания правового порядка и победы над большевизмом».}

Впрочем, он добавляет и еще одну причину своего оптимизма: «Главное, я был молод, полон сил, энергии и верил только в хорошее будущее. Этому благоприятствовала и погода: стояла ранняя солнечная осень, и в ее ярких лучах Омск не казался таким унылым и мрачным, как раньше»^995.

В эти же дни Калашников познакомился с другим видным эсером-военным В. И. Лебедевым, общался со своим старым другом Зензиновым, ставшим членом Директории, присутствовал на параде и молебне в честь сформирования нового Совета министров (видимо, в середине первой декады ноября). Из Омска Калашников уезжал в хорошем настроении. А через несколько недель, уже будучи в Екатеринбурге, узнал о перевороте.

После колчаковского переворота

Напрашивается вопрос: каким образом Калашников — убежденный эсер (пусть даже и умеренного толка) — не только до событий 18 ноября 1918 г., но и после них занимал важнейшие посты у Гайды, сторонника диктатуры Колчака и одного из столпов переворота?

В. Д. Вегман па основании устных бесед с людьми, близко стоявшими к Калашникову в 1918-1919 гг. и «обо всём осведомленными»^{996, рисует следующую картину. Калашников во время первого пребывания в Омске (вероятно, в начале августа 1918 г., когда он познакомился с Гришиным) увидел черносотенные устремления большей части казачьего офицерства и стал «свидетелем того нажима, который реакционные торгово-промышленники делали на размагниченное сибирское правительство». Всё говорило о том, «что надвигается самая тяжелая реакция». Выяснилось также, что за эсерами «не стоят никакие массы», они «никакого кредита в населении не имеют» и не в состоянии иметь влияние на ВСП, а министры-социалисты «играют в правительстве глупейшую роль» и «в ближайшее время они будут ликвидированы (политически. — Г. К.)».}

Тогда Калашников созвал тайное совещание своей прежней военной организации, т. е. «демократического и социалистического офицерства», уже служившего в различных армейских подразделениях. Было решено: 1) сохранить эту структуру и даже расширить ее «путем вербовки новых членов и насаждения ячеек во всех частях Сибирской армии, дабы целиком иметь ее в своих руках»; 2) отказать в доверии не только ВСП и командованию, но и эсерам, перестав исполнять любые партийные директивы; 3) признав, что сохранить демократию проблематично, действовать на опережение, создав «диктатуру популярного генерала, креатуры и пешки организации», который самым энергичным образом задавит «торгово-промышленников и казачьих атаманов»^997.

Возможно, хотя у Вегмана об этом ничего нет, что первым кандидатом в «свои» диктаторы был Гришин-Алмазов. В таком случае Гайда — уже второй в этом списке. Но чешский генерал, чье желание стать диктатором вполне совпадало с мнением ка-лашниковцев, не смог ранней осенью 1918 г. добиться назначения на пост главы всей Сибирской армии. Тогда, взяв в свой ближний круг Калашникова и нескольких его единомышленников, Гайда предпочел во имя карьерных соображений активно содействовать приходу к власти Колчака.

После этого калашниковцы затаились, уйдя в глубокое подполье и выжидая развития ситуации. К тому же их организация сильно поредела, поскольку многие ее члены, включая Эллерца-Усова^{998, переориентировались на поддержку Верховного правителя999. Кроме того, по данным Вегмана, Калашников в то время исключался из ПСР и лишь потом был в ней восстановлен1000.}

Насколько достоверны сведения, приводимые Вегманом? Думается, что лица, информировавшие его, действительно кое-что знали, но были не всегда точны. В частности, из ПСР Калашников не исключался и, если верить ему самому, надеялся — по крайней мере, в период Директории — на становление и укрепление легитимно-демократических органов управления. Численность его структуры тоже вряд ли была большой, иначе — при активной работе контрразведок и общей российской болтливости — о ней было бы достаточно широко известно.

Отметим также — если только это имело место на самом деле — такой показательный момент, как дистанцирование и конспирация эсеровской (или полуэсеровской) военной организации от самой ПСР. Как это напоминает вероятное конспирирование Гоца и Донского в самом ЦК от остальных цекистов в том же 1918 г.! Причина утаивания своей деятельности от собственной партии или ЦК в обоих случаях, видимо, была одна и та же — нежелание иметь дело с большинством своих товарищей как с болтунами и фантазерами, неспособными ни к решительным действиям, ни к настоящей политике.

Однако ставка калашниковцев на «своего» диктатора тоже весьма спорна. С одной стороны, она говорила о том, что Калашников, в противоположность местным эсерам, хорошо понимал ту реальную обстановку, которая складывалась в 1918 г. в Сибири. С другой стороны, стратегически эта идея крайне уязвима, ибо никто не мог бы помешать «своему» диктатору — будь то Гришин-Алмазов, Гайда или кто-либо другой — перестать быть «креатурой и пешкой» офицеров-демократов и начать опираться на другие силы.

Реакцию Калашникова и его соратников на переворот 18 ноября 1918 г. восстанавливают мемуары самого Калашникова. Согласно им, вначале никому не было понятно, что означает диктатура Колчака. Офицерство в большинстве своем относилось к нему с уважением как к отважному и вроде бы умному человеку, в прошлом — знаменитому командующему Черноморским флотом в годы мировой войны. Однако в конце декабря из Омска пришла весть о гибели двенадцати социалистов-«учредиловцев»^1001.

Это стало политическим и моральным ударом для Калашникова и его единомышленников. Он вспоминал: «Мы не хотели сражаться за тоталитарное государство, в какие бы цвета оно ни красилось. Но что мы могли поделать? Перед нами были враги — Красная армия, а за спиной — белая диктатура, пришедшая к власти на наших же штыках»^1002.

Калашников стал резко негативно относиться к Колчаку, и это отношение только усиливалось со временем. Спустя много лет Калашников так охарактеризует Верховного правителя в разговоре с В. И. Лебедевым: «...Колчак не верил в парламенты, Учредительные собрания и прочие формы народного представительства. Для него это были опасные говорильни. Кроме того, он был крайне неуравновешенный человек: противоречие или неугодный доклад министра приводили его в такое состояние, что он терял самообладание и, схватив с письменного стола первый попавшийся ему предмет, бросал его в собеседника. Несомненно, он страдал острой формой неврастении и был очень высокого мнения о самом себе»^1003.

На волне эмоционального шока от случившегося Калашников начинает думать, что его дальнейшее участие в Гражданской войне преступно и, возможно, он просто служит целям реакции. У него появляется план ареста Колчака в случае его приезда в Пермь (где было много калашниковцев) или в прифронтовой зоне. Затем, немного успокоившись и проанализировав ситуацию, он решает всё же сохранять лояльность белой власти, оказывая на нее «давление через прессу, петиции и т. п. в направлении демократических реформ»^{1004. Соответственно, сохраняется и его союз с Гайдой.}

Нам представляется, что этот союз еще в большей степени, чем союз Калашникова с Гришиным-Алмазовым, был «браком по расчету». Гайде нужны были лично ему преданные и распорядительные сотрудники. Калашников полностью отвечал обоим этим критериям. Никакая открытая военная группировка за ним не стояла, и Гайда, как и до этого Гришин, мог полностью на него полагаться. Гайда и Калашников нуждались друг в друге как политические фигуры. Гайда хотел иметь политическую страховку на случай конфликта и разрыва с Колчаком, и офицер-эсер Калашников идеально для этого подходил. Калашников же надеялся со временем развернуть своего командира в нужном ему политическом направлении, что впоследствии и случилось, хотя и не принесло желаемого результата.

Ко всему сказанному стоит добавить, что Калашников не сидел всё время в штабе Гайды, а периодически выезжал на фронт. Своего автобиографического героя Сергея Кускова он отправляет в один из полков Сибирской армии, которым командует полковник Громов. Вместе с этим полком Кусков принимает участие в одной из боевых операций, которая едва не кончилась трагически: красные из засады открыли шквальный огонь из тачанок. В конечном счете их сопротивление удалось сломить, но полк понес немалые потери. Среди погибших был и солдат Мошкович, а в убитом красном комиссаре Кусков опознал своего старого товарища Соколова^{1005. Вне зависимости от степени исторической достоверности этого эпизода стоит процитировать мысли героя, потрясенного этими смертями:}

«Упоение успехом сошло на нет. Звуки победы, достигавшие моих ушей, были тягостны. <...> Не было ли это скорее поражением для обеих сторон и для всей страны? <...> Мошкович и Соколов никогда бы не оказались врагами при обычных обстоятельствах. Но посредством таких честных людей нечестные устанавливают свою власть. <...> Не является ли эта Гражданская война самым преступным актом провокации, затеянным кем-то, кто рвётся к власти? Соколов, Мошкович, Громов, я, миллионы рабочих и крестьян — никто из нас не хочет власти. Но есть меньшинство, ради власти готовое на любую подлость. Вот что мне виделось в смерти моих друзей»^1006.

Думается, что насчет меньшинства, готового на всё ради власти, Калашников в своем несколько толстовском рассуждении был недалек от истины. Но оно, это меньшинство, правило бал в обоих противостоящих политических лагерях.

Политическая линия Гайды на Урале и позиция Калашникова

Вплоть до мая 1919 г. обе армии, воюющие с большевиками — Сибирская и Западная, — одерживали победы и продвигались вперед. Но в мае это победоносное движение прекратилось, и у колчаковских войск начались отступления и неудачи. Кто был виноват в этом — штаб Ставки Верховного главнокомандующего во главе с генерал-майором Д. А. Лебедевым или командующие армиями, — разбираться не будем, поскольку это удел военных историков. Впрочем, о мнении Гайды на этот счет мы расскажем позднее.

Еще до первых проблем на фронте жестокость армейских начальников стала вызывать недовольство многих слоев населения. В этом отношении Гайда и его подчиненные, контролировавшие значительную часть Урала, ничем не отличались — по крайней мере до последней декады апреля — от остальных своих собратьев, широко применявших насилие.

Главный начальник Уральского края С. С. Постников, имевший полномочия генерал-губернатора, но в действительности полностью зависевший от военного командования, подал в начале апреля 1919 г. прошение об отставке, в котором среди прочего писал: «...Военные власти, от самых старших до самых младших, распоряжаются в гражданских делах, минуя гражданскую непосредственную власть. Незакономерность действий, расправа без суда, порка даже женщин, смерть арестованных при „побеге“, аресты по доносам, предание гражданских дел военным властям, преследование по кляузам и проискам <...> Мне неизвестно еще ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном, а гражданских лиц сажают в тюрьму по одному наговору»^1007.

По выражению эсера Е. Е. Колосова, Гайда был «жестокий человек, не знавший жалости там, где царил закон войны»^{1008. За ним ходила далеко не лучшая слава военачальника, практикующего бессудные расстрелы («доставить в штаб», как он выражался)1009. Сложно понять, нет ли здесь преувеличения, но отдельные эпизоды заставляют думать, что эти слухи не были беспочвенными. Так, 13 марта 1919 г. Гайда, получив известие о вооруженном восстании мобилизованных в Тюмени, распорядился: «...Бунт подавить самыми жестокими мерами и всех захваченных с оружием бунтовщиков расстрелять на месте без всякого суда. Об исполнении и о числе расстрелянных мне срочно донести»1010.}

Д. Г. Симонов пишет о безжалостном отношении Гайды к дезертирам, отмечая, в частности, что Гайда приказал «всех самовольно отлучившихся после 2 марта (1919 г. — Г. К.) и всех не явившихся к 15 марта предавать военно-полевому суду, по приговору которого и расстреливать». А несколько раньше он велел расстрелять одного инженера, вовремя не выполнившего приказ о восстановлении разрушенного большевиками моста, и только заступничество руководителя штаба Сибирской армии и начальства самого инженера спасли беднягу от смерти^1011.

Характеризуя контрразведку Сибирской армии, Калашников пишет: «Мерзкое заведение, и омерзительнейшая команда людей». Он добавляет, что они всё время «точили зуб» на него, но руки у них были коротки, поскольку Гайда не слишком благоволил к ним^1012.

И. В. Нарского (Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917-1922 гг. С. 237, 239). Правда, при этом не всегда понятно, подчиненные какого военачальника творили эти безобразия, поскольку значительные части территории Урала, помимо Сибирской армии, контролировали Западная и Отдельная Оренбургская армии во главе соответственно с генералами М. В. Ханжиным и А. И. Дутовым (Восточный фронт адмирала Колчака. С. 603-606 (комментарии С. В. Волкова); Волков Е. В. Судьба колчаковского генерала. Страницы жизни М. В. Ханжина. С. 118, 123-124, 128, 131-133; Ганин А. В. Атаман А. И. Дутов. С. 335, 389, 544-545).

Опубликованный рапорт агента французской разведки подпоручика Э. В. Земана от 20 июня 1919 г. подтверждает слова Калашникова, хотя речь в нем идет не о самой контрразведке, а о близких к ней силовых структурах. В рапорте говорится, что начальник разведывательного отделения штаба Сибирской армии подполковник К. Л. Кононов и сам начальник штаба генерал-майор Б. П. Богословский с помощью разных интриг, включая обвинение в большевизме, пытались добиться отставки Калашникова. Однако Гайда не поддался их давлению и еще больше приблизил Калашникова к себе^1013.

Свою политическую позицию, включая и неприятие отдельных сторон колчаковского режима, Калашников не скрывал, о чем пишет в своих воспоминаниях философ и юрист Н. В. Устрялов — в 1919 г. директор пресс-бюро отдела печати при управлении делами Верховного правителя и Совета министров, а впоследствии один из идеологов течения, получившего название «национал-большевизм». Бывший боевик и будущий национал-большевик встретились в Омске весной 1919 г. Калашников, волнуясь, говорил:

«...Мы понимаем, что прежде всего нужно покончить с большевизмом... Нечего скрывать, мы, конечно, были противниками ноябрьского переворота (свержения Директории 18 ноября 1918 г. — Г. К.), но раз он уже удался, так тому и быть... мы готовы его принять как факт. Сейчас я и мои друзья вполне лояльны Сибирскому правительству, готовы с ним вместе бороться против большевиков... Но если бы вы знали, как трудно теперь становится работать! Демократические декларации правительства — одно, а на деле совсем другое. Поднимает голову самая настоящая реакция. Познакомьтесь с прокламациями, которые выпускаются в некоторых частях: опять старое жидоедство, опять погромный стиль. Нельзя же так... А когда соблюдаешь меру, начинают тебя травить со всех сторон... Уже готовится поход на нас: „эсеровское гнездо“. А какие мы сейчас эсеры? От всякой партийности мы отказались, но не можем же мы перестать быть демократами. Победить большевиков можно только через народ и во имя демократии...»¹⁰¹⁴

Калашников выразил надежду, что пресс-бюро удастся найти верный политический тон и оказать воздействие на

«черносотенцев фронта». Устрялов не спорил с ним, поскольку считал справедливой его критику «выскочек черносотенства». В итоге мемуарист написал о Калашникове следующее:

«...Он проявлял разумную умеренность и трезвый реализм, редкий для эсера. Он казался вполне искренним и производил благоприятное впечатление. Мы расстались самым дружественным образом... чтобы через несколько месяцев оказаться „врагами“ — на разных берегах политики и Апгары (имеется в виду Иркутское восстание 24 декабря 1919 г. — 5 января 1920 г. - Г. К.)».

Возвращаясь к Гайде, отметим, что с 20-х чисел апреля 1919 г. он изменил свою линию поведения. Возможно, это произошло под влиянием письма Постникова, зачитанного иа заседании Совета министров и имевшего большой резонанс^{1015. Так или иначе, но чешский генерал-лейтенант неожиданно вспомнил о демократических ценностях.}

Ушедший в отставку Постников, встречаясь с Гипсом в Екатеринбурге в начале второй декады мая 1919 г., признал, что уже три недели как местная «диктатура» смягчается и цивилизуется^{1016. Во-первых, Гайда стал раздавать жителям Екатеринбурга продукты и пособия, приобретя за счет этого немалую популярность. Во-вторых, 6 мая 1919 г. он издал приказ №275, в котором говорилось: «Официальные донесения и жалобы обиженных и пострадавших указывают, что самочинные расправы, порки, расстрелы и даже карательные экспедиции, чинимые представителями власти, к сожалению, не прекращаются. <...> Всех, кто будет самочинно производить экзекуции, расправы и расстрелы, я буду предавать военно-полевому суду как за истязание и обыкновенное убийство»1017.}

Было произведено расследование деятельности коменданта Нижнего Тагила подпоручика В. М. Зотова, при котором восемьдесят человек было расстреляно всего лишь по подозрению в принадлежности к красным, не подкрепленному никакими серьезными доказательствами. Кроме того, в Нижнем Тагиле происходили аресты, поощрялись доносы, неоднократно бывали избиения подследственных^{1018. Подпоручика взяли под стражу, судили военно-полевым судом и приговорили к смертной казни, которую Гайда 10 мая заменил 20 годами каторжных работ. Через несколько дней, однако, Зотов вышел на свободу и отправился на фронт, объясняя, что отбывать каторгу будет уже после окончания войны1019. Но символическое значение суд над ним и приговор имели.}

Записка Калашникова

Гайда настолько вошел в роль защитника гражданских свобод, что в промежутке между 8 и 13 мая 1919 г.^{1020 подал Колчаку большую записку с обличением жестокости и недемократичности военного режима и обоснованием необходимости быстрейших демократических реформ. Ее автором был Калашников1018, и она наиболее четко отражала в тот момент его политические воззрения. Поэтому остановимся на ней подробнее.}

В начале записки Калашников констатирует рост оппозиционных и критических настроений среди либеральной и демократической общественности по отношению к «омской власти» и резкое недовольство крестьянства, выражающееся в многочисленных восстаниях. При этом он приводит факты, говорящие, что эти бунты вызываются не деятельностью большевистских агитаторов, а иными, более глубокими причинами^1021.

В разделе «Общие причины затруднения» Калашников утверждает, что главным фактором всех неудач власти является несоответствие между провозглашаемыми целями и реальными методами управления. Он пишет: «Власть освобожденной России основывает свои права на принципе ее способности вести борьбу с большевизмом во имя Родины, государства, закона, порядка, демократии и гражданского мира^1022». На практике же «наблюдается картина произвольных актов, совершенно не мирящихся с идеями права и культуры», а именно:

1) широкое применение телесных наказаний;

2) большое число расстрелов без суда и следствия, остающихся безнаказанными для их организаторов и исполнителей (гибель эсеров — членов Учредительного собрания и других общественных деятелей в Омске в ночь с 22 па 23 декабря 1918 г. и прочие похожие эпизоды);

3) многочисленные случаи арестов, административной высылки и продолжительного — без предъявления обвинения — тюремного заключения лиц, «не причастных к большевизму»;

4) «ограничения неприкосновенности жилища, свободы слова, печати, собраний и организаций», естественные в условиях войны, «на практике часто превращаются в полное отрицание этих прав»;

5) закон на местах подменяется постоянно меняющимися приказами комендантов и начальников гарнизонов;

6) в некоторых местах практикуются большевистские — с расстрелами заложников — методы репрессий по отношению к противникам режима (деятельность уполномоченного по сохранению государственного порядка и общественного спокойствия в Енисейской губернии генерал-лейтенанта С. Н. Розанова);

7) политика по отношению к земствам, городским думам и кооперативам не вполне понятна, и их члены «не чувствуют себя в безопасности за суждения, высказанные при исполнении обязанностей»;

8) отношение власти к будущему Учредительному собранию и принципы выборов в него неизвестны; «медленность подготовительной работы вызывает подозрения» о нежелании его созывать;

9) земельная декларация правительства содержит в себе неясные формулировки: в пей не говорится о разрешении земельного вопроса Учредительным собранием и не учтены особенности различных районов страны^1023.

В разделе «Практические мероприятия» Калашников предлагает правительству пойти на следующие действия:

1) категорически отмежеваться от тех своих агентов, которые не стесняются использовать свое положение для «реакционных» деяний;

2) декларировать, что его конечной целью является созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права, и дать инструкции комиссии по выборам в этот орган;

3) в срочном порядке созвать Съезд представителей земств и городских дум, «пополненный представителями общественных организаций, для выяснения положения в стране и разработки мер, могущих устранить недостатки»;

4) немедленно приступить к созданию «органа народного представительства освобожденных территорий, хотя бы в форме сибирского Учредительного собрания»;

5) принять меры против порок, расстрелов без суда и тому по->ных актов;

6) «восстановить свободу организаций, за исключением большевистских или стоящих за соглашение с большевиками»;

7) смягчить цензуру, прекратить административное преследование печати;

8) «выработать положение о свободе собраний применительно к практике европейских государств во время войны»;

9) «пересмотреть изданные до сих пор местные приказы и внести большее единство в порядок местного управления»;

10) перестать ограничивать права земств и городских дум и «назначить особое следствие по поводу административных наказаний, коим подвергались гласные»;

И) предпринять меры, могущие привлечь симпатии крестьянства, — развитие земельного законодательства, широкое осведомление о нем в деревнях, содействие «лояльным крестьянским организациям»^1024.

Насколько записка Калашникова адекватно отражала ситуацию, сложившуюся на контролируемой Колчаком территории?

Это слишком обширная тема, поэтому мы остановимся только на двух моментах этой записки, касающихся репрессивных действий власти.

Расследование «омских убийств»

Бессудный расстрел (после жестоких издевательств) двенадцати находившихся в омской тюрьме умеренных социалистов, осуществленный группой офицеров во главе с поручиком Ф. А. Барташевским и капитаном П. М. Рубцовым, вызвал широкий общественный резонанс.

Получив известие о случившемся, Верховный правитель — судя по его словам на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии для ведения дел о членах свергнутого (т. е. колчаковского) правительства и других высших чиновниках (в дальнейшем — ЧСК) 6 февраля 1920 г. — был очень впечатлен и заявил пришедшим к нему министрам во главе с самим Вологодским: «...Этот акт направлен персонально против меня с целью дискредитировать мою власть в глазах иностранцев»^1025.

Колчак поручил расследование главному военному прокурору Н. Ф. Кузнецову, которого в январе 1919 г. сменил сенатор А. К. Висковатов, возглавивший специальную чрезвычайную комиссию^1026.

Однако дневник Вологодского свидетельствует, что Колчак задним числом сильно преувеличил свое возмущение убийствами и свою готовность докопаться до правды. Когда участники совещания у Верховного правителя настаивали на «строжайшем расследовании», тот дважды ответил отрицательно на их настояния, сказав, что «при подавлении восстания всегда возможны нарушения законных форм воздействия, но преследование за эти нарушения в будущем ослабит решительность действий по подавлению подобных эксцессов». Только в конце заседания, видя, как холодно присутствующие встретили его решение, он всё же согласился назначить следствие^1027.

Относительно дальнейшего Колчак в ЧСК сообщал, что еще от Кузнецова узнал о допросе поручика Барташевского и нескольких конвойных, взявших узников из тюрьмы. Офицеры, участвовавшие в убийствах, частично были выявлены, но их, включая Барташевского, не смогли арестовать, потому что они скрылись. Затем, уже при Висковатове, Верховному правителю доложили о том, что в деле какую-то роль играл Рубцов. Выяснить вдохновителей расстрела не удалось. Колчак удовлетворился этим, объясняя, что сделал всё возможное, передав дело в комиссию Висковатова^1028.

В действительности всё обстояло куда сложнее. Еще при Кузнецове в результате следственных действий стала ясной вся картина происшедшего, но никто из участников дела не был арестован, и им фактически позволили скрыться. По подложным паспортам многие из них, в том числе Барташевский, в конце декабря 1918 г. отправились в г. Семипалатинск в т. н. «партизанскую» дивизию генерал-майора и казачьего атамана Б. В. Анненкова. Однако в феврале 1919 г. они вернулись в Омск^1029.

Комиссия Висковатова в марте-апреле 1919 г. снова допросила Барташевского, Рубцова и некоторых других офицеров, причастных к бойне, которые дали почти исчерпывающие показания^1030.

Барташевский заявлял, что убитые его группой арестанты сделали две неудачные попытки к побегу, после чего он, согласно уставу, решил их расстрелять^{1031. Однако один из убийц, находившихся рядом с Барташевским — прапорщик Н. А. Черченко, — рассказал, что приказ о расстреле отдал по телефону комендант Омска полковник Н. В. Бобов, чьим адъютантом был Черченко1032. Кроме того, сам Барташевский и другой участник убийства — младший унтер-офицер В. А. Падерин — поведали, что Верховный правитель лично приказал военным властям «скрыть» фигурантов дела, выпроводив их из Омска1033.}

Рубцов признался, что указание о расстреле он получил от начальника гарнизона В. В. Бржезовского и начальника штаба гарнизона полковника Н. Г. Сабельникова и понял их так, что речь шла о казни по уже состоявшемуся приговору военно-полевого суда^1034.

Комиссия Висковатова не стала допрашивать ни Бобова, ни Бржезовского, ни Сабельникова. Фактически всё дело было спущено па тормозах: исполнители не понесли никакого наказания, а вдохновители и организаторы до конца не выявлены. Правда, Барташевский и Черчепко в апреле были на непродолжительное время арестованы, но потом их освободили под надзор военного начальства^1035.

Политическая ответственность за всё это напрямую ложится на Колчака. Он так мало интересовался делом, что, если верить его показаниям от 6 февраля 1920 г., ничего не знал об аресте Барта-шевского^{1036. О том, что Рубцов указал на Бржезовского и Сабельникова, Верховный правитель, надо полагать, тоже не был осведомлен. Даже если Колчак и не давал приказа «скрыть» убийц, то налицо его индифферентность к ходу следствия, нежелание выяснить истину и наказать виновных.}

В 1920 г., уже после свержения колчаковского режима, новая комиссия во главе с заместителем председателя Иркутской губернской ЧК К. А. Поповым (ранее — председатель уже упоминавшейся ЧСК, меньшевик, перешедший в том же году в большевики), допросив свидетелей и некоторых обвиняемых, окончательно расставила все точки над i, назвав поименно всех непосредственных участников омских убийств^{1037. Что же касается вдохновителей и организаторов, то тут так и осталось больше вопросов, чем ответов.}

Относительно итогов этих событий выразим солидарность с оценками Серебренникова и Гинса — политиков, по меркам 1918-1919 гг., скорее правого, нежели левого толка.

Серебренников писал: «Произошло кошмарное преступление <...> Словно кто-то нарочно, провокационно постарался поставить Колчака перед этими безобразными фактами, имея целью уронить его моральный престиж, вырыть и углубить пропасть между ним и социалистами, умеренной демократией вообще»^1038.

А Гинс добавлял к этому: «...Роковое заключалось не только в том, что погибли невинные лица, <...> а в том, что уже в этот первый месяц власти адмирала безответственные военные круги почувствовали возможность произвола и распоясались. Гражданская власть не проявила ни решительности и смелости в борьбе с беззакониями, ни бдительного наблюдения за действиями военных организаций и их вдохновителей»^1039.

Прибавим также и мы, что сам Колчак не выдержал этой проверки, выказав близкое к цинизму равнодушие к случившемуся и вольно или невольно покрыв убийц и тех, кто стоял за ними.

Политика генерал-лейтенанта С. Н. Розанова по наведению порядка в Енисейской губернии

С конца 1918 г. в Енисейской губернии развернулось крестьянское повстанческое движение. Его очаги находились в разных местах — в южной части Красноярского и Канского уездов с центром в селе Степной Баджей (т. н. Заманье — 14 волостей), в районе села Тасеево на северо-востоке Канского уезда, в селе Шиткино и 13 близлежащих к нему волостях Канского уезда, в части волостей Ачинского уезда. Наиболее мощным партизанским объединением была т. н. Степно-Баджейская республика, чья армия к концу апреля 1919 г. составляла около 3,5 тысяч человек. Руководителями степнобаджейских партизан были А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкин.

Причинами, вызвавшими крестьянское повстанчество, явились: взимание властью налогов и податей (а также недоимок за прошлые годы), мобилизация в армию молодых крестьян (или даже просто перспектива таковой), периодически проводимые реквизиции и конфискации имущества и продовольствия, борьба с экономически значимым для деревни самогоноварением. Коммунистическая агитация, хотя и имела место, всё же не была определяющим фактором. Политически движение в целом ориентировалось на систему Советов в ее первоначальном виде — т. е. самоуправление крестьян, солдат и рабочих. Большевистская интерпретация советской власти долгое время не была преобладающей среди партизан. В их рядах находились коммунисты, левые эсеры, анархисты и — довольно редко — члены ПСР^1040.

Степно-Баджейская республика имела свое законодательство, где отменялась смертная казнь в тылу, наказывались убийства, изнасилования, кражи, появление в пьяном виде и «буйство» на улице и в семье^{1041. Однако в реальности повстанцы часто занимались грабежами под видом реквизиций и конфискаций, вымогали — под страхом смерти — деньги у богатых крестьян, брали заложников и впоследствии их расстреливали. Со стороны партизан зафиксировано много жестоких убийств пленных, представителей милиции и просто сторонников белых, включая учительниц и священников. Неоднократно имели место изнасилования и истязания. Иногда это насилие вызывало такую неприязнь в отдельных деревнях, что там даже начинали помогать властям1042.}

Партизанские командиры в некоторых случаях боролись с жестокостью своих подчиненных^{1043, но это бывало далеко не всегда.}

18 марта 1919 г. Колчак назначил генерал-лейтенанта С. Н. Розанова уполномоченным по сохранению государственного порядка и общественного спокойствия в Енисейской губернии. 31 марта ему были присвоены полномочия генерал-губернатора^{1044. 23 марта командующий войсками Иркутского военного округа (куда входила Енисейская губерния) генерал-лейтенант В. В. Артемьев телеграфировал Розанову директиву, из которой мы приведем самые существенные моменты:}

«...Верховный правитель повелел возможно скорее и решительнее покончить с енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми строгими, даже жестокими методами в отношении не только восставших, но и населения, поддерживающего их. <...>

Приказываю:

1) В населенных пунктах организовать самоохрану из надежных жителей.

2) Требовать, чтобы в населенных пунктах местные власти сами арестовывали или уничтожали всех агитаторов и смутьянов.

3) За укрывательство большевиков, пропагандистов и шаек должна быть беспощадная расправа, которой не производить только в случае, если о появлении этих лиц (шаек) в населенных пунктах было своевременно сообщено ближайшей воинской части <...> В противном случае на всю деревню налагать денежный штраф, а руководителей деревни предавать полевому суду за укрывательство.

4) Производить неожиданные налеты на беспокойные пункты и районы. Появление внушительного отряда вызовет перемену настроения у населения.

Гражданская смута на Енисее: победители и побежденные. С. 140-141; Он же. Социально-политический облик красных партизан на Енисее. С. 687-689; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России в 19181922 гг. С. 254-259; Цветков В. Ж. Адмирал Колчак. С. 312-313.

5) В подчиненных вам частях установить суровую дисциплину и порядок. Никаких незакономерных действий — грабежей, насилий — не допускать. С уличенными расправляться на месте. <...>

6) Начальников, не умеющих держать вверенные им части на должной высоте, отрешать, предавать полевому суду за бездействие власти.

7) Для разведки и связи пользоваться местными жителями, беря заложников <...> В случае неверных и несвоевременных сведений или измены — заложников казнить, а дома, им принадлежащие, сжигать. <...> Брать заложников из соседних, не занятых селений. Всех способных к бою мужчин собирать в какое-нибудь болыио здание и содержать под надежной охраной, в случае измены и предательства — беспощадно расстреливать».

Этот документ вызывает следующие вопросы.

Первый — каковы критерии «измены» и в особенности «неверных и несвоевременных сведений», за которые предполагался расстрел заложников?

Второй — как третий и седьмой пункты директивы Артемьева соотносятся с требованием пятого пункта о недопущении грабежей и насилия? Ведь воинские начальники получали право расстреливать заложников по нечетко прописанным — фактически ничем не ограниченным — основаниям, накладывать на деревни штрафы и сжигать дома. Не надо было быть большим пророком, чтобы понять, что результатом будет полный произвол командиров воинских частей.

И Колчак, и Артемьев, повелев не останавливаться перед жестокими методами в отношении не только восставших, ио и поддерживающего их населения, не могли не понимать, какой ящик Пандоры они открывают.

В таких случаях многое зависит от конкретного исполнителя, который на практике может смягчить или, напротив, ужесточить указания начальства. Генерал-лейтенант Розанов явно принадлежал ко второму типу. Колосов писал о нем так: «...По внешности производил впечатление человека неряшливого, по характеру — необузданного и жестокого; у пего было типичное армейское лицо и тяжелая походка настоящего палача»^1045.

Впечатление такого явно небеспристрастного общественного деятеля, как Колосов, в целом подтверждает и куда более

«правый» Гинс. Он называет Розанова «необузданным и неряшливым», «типичным армейским офицером с сиплым голосом и вульгарным неумным лицом»^{1046, «сумбурным, нечистоплотным, пускавшимся на всё, чтобы укрепить свою власть»1047.}

При таком сочетании жестокости общей директивы и необузданности и властолюбия лица, которое должно было ее исполнять, становилось очевидным, что к крови и грабежам, идущим от партизан, прибавятся кровь и грабежи, идущие от власти.

Так и случилось. 27 марта 1919 г. генерал-лейтенант издал приказ, в котором содержались следующие положения:

«При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков. Если этого не произойдет, а достоверные сведения о наличии таковых имеются, расстреливать [каждого ] десятого».

«Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, — сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно...»

«За добровольное снабжение разбойников не только оружием и боевыми припасами, но и продовольствием, одеждой и пр[очим] виновные селения будут сжигаться, а имущество [их] отбираться в пользу казны».

«Среди населения брать заложников; в случае действий односельчан, направленных против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно».

И завершающий аккорд:

«Как общее руководство помнить: на население, явно или тайно помогающее разбойникам, должно смотреть как на врагов и расправляться беспощадно, а их имуществом возмещать убытки, причиненные военными действиями той части населения, которая стоит на стороне правительства»^1048.

Последствия приказа Розанова не заставили себя ждать.

В апреле 1919 г. правительственные войска заняли несколько деревень Покровской волости Ачинского уезда, в том числе Малую Козловку, Ольховку и Лапшиху, где ранее базировались партизаны Щетинкина. Все эти деревни подверглись сожжению. Сгорело немало хлеба и часть рабочего скота. Большинство жителей ушли из деревень, а те, кто не сделал этого — старики и старухи, — погибли при пожаре. Поскольку не все хотели бросать свое имущество, крестьяне через какое-то время стали приходить на пепелище, особенно те, кто не знал за собой никакой вины. Когда собиралось много народа, казаки созывали сход, сгоняли на него всех мужчин, расстреливали каждого десятого, а остальных пороли.

Однако и на этом всё не заканчивалось. После расстрелов и порок начинались грабежи. Казаки были из станиц, расположенных в той же Покровской волости. Благодаря этому установился такой порядок: когда «усмирители» приезжали в какую-нибудь деревню для усмирения, позади них ехали обозы с их женами и отцами. Они забирали всё, что попадалось им под руку, и отвозили к себе домой. Тех крестьян, кто протестовал, обвиняли в сочувствии повстанцам и либо пороли, либо расстреливали.

Подобным же образом усмирялись крестьяне и в других местах Ачинского уезда. Каратели к тому же часто бывали пьяны и насиловали женщин. Впрочем, некоторым деревням удавалось частично откупиться от репрессий. Так, жители села Ново-Еловского той же Покровской волости заплатили 30 тысяч рублей, чтобы их не жгли. В результате дело обошлось малым: было сожжено всего лишь 26 домов (из 135-140) и расстреляно только 30 человек (из 800)^1049.

Судя по документам, приводимым историками А. В. Мармышевым и А. Г. Елисеенко, примерно такие же проявления жестокости имели место и в других волостях и уездах. Представители властей сообщали следующее:

«Лица, сочувствующие красным (интересно, по каким критериям определялось это сочувствие. — Г. К.), расстреливались, а их постройки сжигались. <...> В Перовской волости [Канского уезда] подожжены Перовское, Нойское, Столбинское. В Толстихинской волости подожжены Новониколаевское, Симоновское»^{1050. ниже примеры применения этого приказа безоговорочно свидетельствуют в пользу его подлинности.}

«Ежедневно военными властями [в Канском уезде] предаются казни 10 и более человек из лиц, скомпрометированных в большевистском движении (что значит „скомпрометированных“ и кто определял их вину, конечно же, неясно. — Г. К.). Казни совершаются через отрубание головы казачьими шашками».

Мармышев и Елисеенко пишут, что жертвами военно-полевых трибуналов иногда становились женщины и даже дети^1051.

Другой историк, А. П. Шекшеев, также подтверждает, что в Заманье и районе вокруг села Тасеево «с приходом белых наблюдались избиения всего населения, грабежи, порки и казни лояльных жителей»^1052.

Репрессий в деревнях Розанову показалось мало, и в конце марта 1919 г. он выпустил постановление, объявив заложниками всех большевиков и «разбойников», находящихся в тюрьмах на территории губернии. За каждое преступление, совершенное в районе, где располагалась тюрьма, должны были расстреливаться из числа арестантов-заложников от трех до двадцати человек. Кроме того, лиц, призывающих к ниспровержению власти и так пли иначе помогающих партизанам, было предписано предавать военно-полевому суду или — в зависимости от тяжести преступления — расстреливать без суда^1053.

В ночь с 29 на 30 апреля в отместку за прапорщика, «зверски убитого бандами красных», в Красноярске было расстреляно десять большевиков — узников губернской тюрьмы. 11 мая там же за жестокое убийство повстанцами чешского унтер-офицера расстрелу подверглись девять заключенных. 14 июня за двух убитых восставшими фельдшеров 1-го Томского гусарского полка в губернской столице расстреляли еще восемь человек^1054.

Списки расстреливаемых составлялись в штабе Розанова. На расстрел брали ночью. Обреченных везли на телеге к кладбищу, заставляя ложиться и покрывая сверху брезентом. Утром на хорошо всем известное место казни приходили родственники погибших, разрывали наскоро закопанные могилы и иногда находили тела своих родных.

Некоторые из расстрелянных действительно были видными большевиками, но никто из них не имел никакого отношения к партизанскому движению и совершенным убийствам^1055.

Подобные случаи бывали не только в Красноярске. Так, в начале второй декады апреля 1919 г. по приказанию начальника Енисейского отряда в тюрьме Канска было расстреляно девять красноармейцев. Они ответили своей жизнью за обстрел повстанцами одного из поездов в районе станции Тайшет, находившейся в соседней — Иркутской губернии^1056.

Чрезвычайную жестокость Розанова отмечали и представители колчаковского правительства — Серебренников^{1057, Гинс1055 и Сукин. Последний, в частности, свидетельствует: «Расстрелы и казни были беспощадны. Вдоль сибирской магистрали, в тех местах, где мятежники своими нападениями прерывали полотно железной дороги, он (Розанов. — Г. К.) для вразумления развешивал по телеграфным столбам трупы казненных зачинщиков. Проходящие экспрессы наблюдали эту картину, к которой все относились с философским безразличием. Целые деревни сжигались до основания»1058.}

Справедливости ради стоит сказать, что генерал-лейтенант не только раздавал указания о заложниках, расстрелах, казнях, сожжении деревень и т. п. При всей своей жестокости он был всё же хорошим военным организатором, и в этой сфере его директивы были грамотными и адекватными^{1059. В мае-июне 1919 г. подчиненные Розанову воинские подразделения в целом ряде боев разгромили партизан в Заманье и других частях губернии. Правда, полностью уничтожить их всё же не удалось. Кравченко и Щетинкин со своими отрядами ушли на юг — в Усинский край (ныне часть Красноярского края), а затем — в Урянхайский край}

(сейчас Республика Тыва). Повстанцы района села Тасеево скрылись в тайге^1060.

Посчитав, вероятно, что дело сделано, Розанов приказом от 24 июня 1919 г. отменил все свои «заложнические» и «расстрельные» постановления. При этом добавил: «...Предупреждаю, что в случае, если наступившее успокоение будет нарушено, я буду снова вынужден прибегнуть к ним (распоряжениям от 20-х чисел марта. — Г. К.) и тем решительным мерам и действиям, коими были ликвидированы недавние восстания»^1061.

Непонятно, в какой степени приказы от конца марта 1919 г. действительно способствовали поражению восставших. В любом случае, победа белых оказалась временной, чисто внешней. Как заметил Гипс, Розанов своими «зверствами» «наплодил большевиков гораздо больше, чем уничтожил»^{1062. По мнению Будберга, результатом таких «усмирений» всегда бывало одно и то же — «придавленное молчание стиснутой ненависти, ждущей только благоприятного случая, чтобы опять развернуться»1063.}

Так и произошло. В августе-сентябре 1919 г., когда Розанов уже покинул Енисейскую губернию, партизаны взяли реванш и, выиграв несколько сражений, вернулись обратно. А 13 сентября 1919 г. они к тому же овладели крупнейшим городом губернии — Минусинском^{1064. Естественно, всё это не могло бы случиться без серьезной поддержки местного населения. И вполне возможно, что, не действуй власти в апреле-июне с такой жестокостью, крестьяне не стали бы помогать повстанцам.}

На допросе в ЧСК 6 февраля 1920 г. Колчак заявил, что считал неприемлемым такой прием, как заложничество. Он пояснил, что в марте или апреле 1919 г. запретил Розанову расстреливать взятых из тюрьмы заложников за те преступления, которые они не совершали^{1065, Если это так, то генерал-лейтенант полностью проигнорировал указания Верховного правителя, а тот не нашел времени и возможности проверить их исполнение.}

О том, что Розанов давал общее распоряжение о сожжении домов и целых деревень, где оказывалось содействие восставшим, Колчак, по его словам, тоже не знал. Правда, он был осведомлен о трех случаях, когда это сожжение происходило, но они носили «военный характер» как уничтожение базы противника^1066.

Как бы то ни было, Верховный правитель остался доволен деятельностью Розанова в Енисейском крае. И 18 июля 1919 г. тот указом Колчака получил новое назначение — главным начальником Приамурского края и командующим войсками Приамурского военного округа^{1067. А 24 июля Колчак наградил Розанова орденом Святого Владимира 2-й степени с мечами1068.}

Оценка записки Калашникова и мнения других осведомленных лиц по затронутым в ней проблемам

Калашников с предельной четкостью и логичностью обозначил болевые точки режима и предложил адекватные способы их лечения. То, что власть не вняла его доводам, во многом и привело ее затем к гибели. Очень важно отметить, что с оценками Калашникова были большей частью согласны наиболее проницательные правительственные чиновники, далекие по взглядам от ПСР, а также некоторые иностранные представители, в целом сочувствующие Белому движению.

Будберг неоднократно писал в своем дневнике и куда более резкие вещи, нежели эсер из ЛБО в штабе Гайды. Приведем лишь несколько самых показательных отрывков: «Вред атаманщины — это мое credo; я считаю, что она работает на большевизм лучше всех проповедей и пропаганды товарищей Ленина и Троцкого. <...> Мальчики не понимают, что если они без разбора и удержа насильничают, порют, грабят, мучают и убивают, то этим они насаждают такую ненависть к представляемой ими власти, что московские хамодержцы могут только радоваться наличию столь старательных, ценных и благодетельных для них сотрудников» (запись от 3 мая 1919 г.)^{1069. — «...Посылаемые спорадически карательные отряды только бунтуют население, так как не разбирают правых от виноватых, жгут деревни, вешают и, где можно, безобразничают» (запись от 18 мая 1919 г.)1070. — «Фронт и тыл поражены бессилием и дряблостью власти, проедены и прогноены разновидностями сибиреязвенной атаманщины, этого специфического белого большевизма. <...> На атаманах и карательных отрядах государства не восстановить; всех недовольных и восстающих против насилия не перевешать и не перепороть...» (запись от 4 июля 1919 г.)1071. — «Год тому назад население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше...» (запись от 4 августа 1919 г.)1069.}

Р. С. Моррис, посол США в Японии, летом 1919 г. приезжавший со специальной миссией в Омск, в своих оценках режима Колчака, изложенных в письме в Госдепартамент 27 июля 1919 г„ использовал почти те же выражения, что и Калашников: «Недовольство нынешним правительством, деморализация и паника во многом, на мой взгляд, вызваны абсолютным отсутствием безопасности личности и собственности. По всей Сибири наблюдается оргия арестов без предъявления обвинения, казней даже без видимости суда, конфискаций без намека на закон. Страхом и паникой охвачены все. Подозревают всех и каждого в отдельности, живут в постоянном ужасе, что какой-нибудь тайный или явный недруг объявит тебя „большевиком“ и обречет тем самым на мгновенную смерть...»’

Гинс уже после падения колчаковского режима сделал следующий вывод: «Гнет цензуры, царство военщины, аресты, расстрелы — всё это разочаровывало даже ту умеренную демократию, которая раньше поддерживала Колчака, и возбуждало население, которое ранее относилось безразлично к формам власти»^1072.

Калашников — сам представитель умеренной демократии, хотя и никогда не очаровывавшийся Колчаком, — еще в первой декаде мая 1919 г. пришел к тому, что систему надо менять, и притом срочно. И его записка была последней попыткой сделать это мирно, путем реформ, идущих от самой власти.

«Пермская платформа»

Колчак никак не отреагировал на записку Калашникова, переданную ему от имени Гайды. В частности, свое мнение об Учредительном собрании Верховный правитель более чем красноречиво высказал в июне 1919 г. в беседе с несколькими военными. Один из них, генерал-майор М. А. Иностранцев, передает его слова так:

«Во-первых, <...> Учредительное собрание <...> собрать безусловно намерен, но лишь тогда, когда вся Россия будет очищена от большевиков и в ней настанет правопорядок, а до этого о всяком словоговорении не может быть и речи.

Во-вторых, ..... избранное при Керенском Учредительное собрание за таковое не признаю и собраться ему не позволю, а если оно соберется самочинно, то я его разгоню, а тех, кто не будет повиноваться, то и повешу <...>

Наконец, при выборе в настоящее Учредительное собрание пропущу в него лишь государственно здоровые элементы и людей работоспособных и знающих, а не говорунов. Вот какой я демократ!..»¹⁰⁷³

Из последней части этого высказывания становится предельно ясно, что никаких даже относительно свободных выборов в Учредительное собрание при победе Колчака быть не могло, а возникло бы полностью контролируемое им псевдопарламентское учреждение, куда пропускались бы лица по его субъективному усмотрению. Такой орган в лучшем случае походил бы на III и IV Государственные Думы Российской империи, а в худшем — напоминал бы совещания при правительстве с участием чиновников и специально отобранной общественности.

Когда Калашникову и его товарищам окончательно стало ясно, что у режима нет потенциала для реформирования, они, по данным Вегмана, провели — видимо, в конце мая 1919 г. — тайное совещание в Перми. Если верить Вегману, калашниковцы уже всерьез рассматривали вопрос о восстании против Колчака и его насильственном свержении — конечно же, с помощью Гайды. Была принята платформа из следующих пунктов:

1) Ликвидация диктатуры Колчака и разделение военной и гражданской власти с безусловным преобладанием последней.

2) Немедленное прекращение «внутренней Гражданской войны» в Сибири путем соглашения с крестьянскими партизанами и выполнения их требований.

3) Заключение мира с РСФСР (так официально называлась большевистская власть с июля 1918 г.) «на основах взаимного признания и полной независимости», т. е. территория от Урала до Дальнего Востока должна была превратиться в самостоятельное государство. Если людям в европейской части России «тяжело живется под большевиками, то пусть они сами их свергают».

4) Немедленный созыв Земского собора «в лице представителей земств и городов» (вероятно, имелись в виду органы городского самоуправления), которому вручается вся полнота власти. На местах власть принадлежит «только земствам и городам».

5) Земский собор в трехмесячный срок созывает Сибирское учредительное собрание, который принимает конституцию Сибирской республики и ратифицирует мирный договор с РСФСР.

6) Верховным главнокомандующим должен стать Гайда, «которого обязать ликвидировать атаманщину всеми мерами», находящимися в его распоряжении^1074.

Судя по тому, что позднее приблизительно та же программа (только уже без упоминания Гайды) лежала в основе деятельности Политического центра (Политцентра)^{1075, информаторы Вегмана более или менее точно передают решения пермского совещания. От себя заметим, что эта диспозиция опять, как и более ранние планы калашниковцев, несет на себе ряд недостатков не столько тактического, сколько стратегического толка.}

Первый из них очевиден: демократия на штыках Гайды представляется весьма зыбкой и хрупкой. Второй, куда более серьезный, недостаток: большевики, как стало понятно впоследствии, но при должной проницательности можно было понять уже тогда, не удовлетворились бы ничем иным, кроме как властью над всей территорией России. Даже если бы они и пошли на временный мир, то лишь для того, чтобы при любых удобных обстоятельствах и под какими угодно предлогами его нарушить и возобновить войну.

Далее Вегман пишет, что всё дело застопорилось из-за невнятной позиции чешского генерал-лейтенанта: «Гайда долго раздумывал, колебался и отнекивался. „Поймите, что я нэ корсы-канэц, я из русский“, — убеждал он, но наконец согласился на выступление и двинул <...> части на Омск. В Голышманово (поселке на железной дороге по пути из Тюмени в Омск. — Г. К.) он войска остановил и поехал в Омск один. Колчаковцы, как видно, испугались и, чтобы выиграть время, решили ублаготворить Гайду назначением на должность главнокомандующего всем Западным фронтом».

Гайда, по Вегману, остался доволен, однако очень скоро из-за крупных поражений на Западном фронте получил отставку^1076.

Тут информаторы подвели Вегмана, изложив ход событий с огромными ошибками, а историк не удосужился проверить эти данные.

Конфликт Гайды с Колчаком

На самом деле ситуация с Гайдой развивалась следующим образом.

26 мая 1919 г. он прислал на имя главы правительства Вологодского телеграмму, где в крайне резкой форме критиковал деятельность начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал-майора Лебедева, который накануне — 23 мая — стал еще и военным министром. Гайда заявлял, что Лебедев виновен в начавшихся военных неудачах и если он не будет удален со всех постов, то командующий Сибирской армией не станет в дальнейшем считаться с распоряжениями Ставки.

Такая телеграмма, да еще присланная не Колчаку, а в Совет министров, была вопиющим нарушением субординации. Связавшись с Гайдой по беспроводному телеграфу, Верховный правитель задал прямой вопрос, намерен ли он исполнять его приказания, па что тот ответил: «Да, но поскольку они не будут мешать его, как командующего Сибирской армией, оперативным распоряжениям»^{1077. Правда, потом он сказал, что всё же будет подчиняться. Адмирал в ответ сообщил ему, что назначит комиссию для расследования действий Лебедева1078.}

Несмотря на некоторое смягчение первоначального ультиматума, поведение Гайды всё равно несло в себе угрозу неподчинения и даже бунта. Военачальник, позволивший себе подобные действия — независимо от того, прав ли он по существу или нет, — в любой стране должен быть немедленно снят со своей должности и отдан под суд.

Колчак, как и следовало ожидать, вначале склонялся именно к таким мерам. Он с конвоем лично выехал в Пермь, где тогда размещался штаб Сибирской армии, и всерьез рассматривал вариант ареста Гайды в случае неповиновения. 1 июня чешский генерал-лейтенант встретил Верховного правителя корректно и со всеми почестями^{1079. Адмирал имел с ним тяжелый разговор;}

Гайда заверил, что не предпримет никаких действий против власти. При этом добавил: «Если бы это были не вы, В[аше] В[ысокопревосходительст]во, да, тогда бы предпринял, а против вас — нет...»¹⁰⁸⁰

Верховный правитель велел Гайде временно сдать командование Б. П. Богословскому и выехать в Омск. Гайда выполнил приказ и 4 июня прибыл в столицу белой Сибири^{1081 — правда, взяв с собой военный отряд в количестве 356 человек. Как написал в тот же день Будберг о Гайде, «сейчас он самая реальная сила во всём Омске»1082.}

Здесь положение командующего Сибирской армией несколько улучшилось. За его сохранение на своем посту высказался главнокомандующий союзными войсками в Сибири и па Дальнем Востоке генерал П.-Т.-Ш.-М. Жанен. Согласно его дневнику, у Гайды были друзья не только в левых, но и в правых партиях, и «казаки явились выразить ему свои симпатии». Более того, он «получил (из текста неясно, от казаков или каких-то других сил. — Г. К.) предложение о поддержке в случае государственного переворота»^1083.

Колчак смягчился. Он видел, насколько Гайда популярен — и в своей армии, и вообще среди военных. Кроме того, адмирал не мог не быть признателен Гайде за поддержку во время событий 18 ноября 1918 г. и верную службу в последующие полгода. Для расследования конфликта Верховный правитель образовал (видимо, еще до своей поездки в Пермь) комиссию из трех генералов — М. К. Дитерихса, М. А. Иностранцева и А. Ф. Матковского. На период ее работы Лебедев отстранялся от дел^1084.

Комиссия, изучив все материалы, пришла к выводу, что по абсолютному большинству вопросов (а Гайда и до своей телеграммы много раз жаловался на Лебедева) чешский генерал-лейтенант был прав, поскольку начальник штаба действительно давал армиям непродуманные, мелочные и сковывающие их инициативу указания, а снабжение войск продовольствием, обувью и медикаментами обстояло из рук вон плохо^{1085. Как выразился Иностранцев, «неоднократные жалобы Гайды, что Ставка мешает ему действовать, были совершенно основательны и обнаруживали в нем безусловное понимание военного дела и природный глазомер»1086.}

Однако ультимативная форма, в которой командующий Си-бирской армией высказал свою позицию, представлялась комиссии недопустимой. Ее члены приехали к Гайде па товарную станцию Омск и потребовали от него объяснений^1087.

Гайда повторил все свои обвинения против Лебедева, признав, что «совершил крупный дисциплинарный проступок», но «ничего другого не оставалось». После этого Дитерихс спросил его: «Действительно ли <...> ты собирался со своей армией идти па Омск? ..... Ведь ты должен был знать, что это уже есть попросту военный мятеж, за который один ответ — полевой суд».

Гайда ответил со слезами на глазах: «...Когда от меня несколько дней тому назад взяли лучшую мою часть, я был близок к тому, чтобы двинуть армию к Омску, и я знаю, что она бы за мною пошла. Но я удержался от этой преступной идеи, и она осталась только у меня в сердце».

Дитерихс сообщил Гайде, что даже если он и не понесет наказания за свой поступок, Лебедев всё равно пока что останется на своем посту. Гайда заверил, что он полностью предан Колчаку, но просит предупредить его: методы работы Ставки, если ее руководители не будут заменены, приведут Белое дело к катастрофе^1085.

Комиссия большинством голосов (Дитерихс и Иностранцев против Матковского) пришла к тому, чтобы рекомендовать адмиралу оставить и Гайду, и Лебедева на своих должностях, но при этом командующему Сибирской армией объявить выговор за нарушение военной дисциплины. Верховный правитель согласился с этими предложениями. При этом Дитерихс довел до сведения Колчака, что комиссия в целом согласна с Гайдой в оценке деятельности Ставки и, зная Гайду, он, Дитерихс, не исключает возможности повторения демаршей, подобных случившемуся.

Адмирал сказал, что если это произойдет, то тогда он уже точно расстанется с Гайдой*.

Умиротворив ситуацию чисто внешне, комиссия по сути ничего не решила, фактически отложив всё на «потом». Получился, как и предвидел мудрый Будберг, гнилой компромисс на тему «Нельзя не сознаться, но нельзя и не признаться»^{1088. Сам он полагал — и это действительно был бы правильный шаг для разумной и волевой власти, — что и Лебедев (в оценке которого на сто процентов соглашался с чешским генерал-лейтенантом)1089, и Гайда (которого воспринимал как мелкого честолюбца и авантюриста с атаманскими наклонностями) должны были быть отправлены в отставку1090. В конечном счете это и произошло в течение двух с половиной месяцев1091, но драгоценное время было упущено.}

Вернемся к последовательному изложению событий. 6 июня 1919 г. восстановленный в своих правах Гайда уехал на фронт^{1092. Более того, Верховный правитель И июня расширил полномочия командующего Сибирской армией, подчинив ему — в военно-оперативном отношении — и соседнюю, Западную армию1093, возглавлявшуюся генералом от артиллерии М. В. Ханжиным1094.}

Вслед за этим Гайда издал приказ, в котором всю вину за военные неудачи возложил на командование и офицеров Западной армии. Он обвинял их в некомпетентности, нерешительности и недостатке мужества^{1095. После этого сам Ханжин подал заявление об отпуске по состоянию здоровья (фактически — об отставке), а от многих других офицеров последовали рапорты с требованием оградить их от оскорблений — вплоть до суда, чтобы очиститься от обвинений1096.}

Чтобы предотвратить очередной конфликт, Колчак 20 июня учредил должность командующего Восточным фронтом, которому подчинил обе армии, и назначил на этот пост генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса^{1097. Гайда, прибывший в Омск, в тот же день произвел, как и предполагал ранее его новый начальник, очередной демарш, заявив, что желает подчиняться только Верховному правителю, а не новому «средостению» в виде командующего фронтом. Тогда Колчак сообщил, что Гайда не будет больше командовать Сибирской армией.}

Впрочем, и в этот момент вопрос еще не был решен окончательно. Гайда попросил двухнедельный отпуск, права вернуться в Екатеринбург для сдачи дел и позволения уехать в Чехословакию^{1098. Получив согласие, он 24 июня прислал адмиралу телеграмму, что ввиду беспорядочного отхода войск отказывается от отпуска, чтобы поправить ситуацию. Гайда действительно пытался это сделать, но у него ничего не вышло — вплоть до того, что некоторые из его отборных подразделений перешли на сторону красных1099. Возвратившись в Омск, он был 7 июля освобожден от своей должности с формулировкой: «Увольняется по болезни в отпуск»1100. Сукин свидетельствует, что речь шла об отпуске на полгода и за Гайдой сохранялся не только чин генерал-лейтенанта, но и — сугубо формально — пост командующего армией1101.}

Согласно мемуарам Гайды, последний его разговор с Колчаком носил довольно напряженный характер. Колчак упрекал его в отсутствии военных знаний и «эсеровщине». Гайда дерзко отвечал, что адмирал сам не может претендовать на военные знания, поскольку командовал только кораблями на флоте, а не сухопутными силами, и обвинил власть в покровительстве силам, разваливающим армию и творящим «произвол и анархию». Взбешенный Колчак стал угрожать Гайде расстрелом, но потом смягчился и сказал, что ничего против него не имеет и Гайда может спокойно уезжать^1102.

По данным Сукина, Колчак также взял с Гайды «честное слово, что он воздержится от какого-либо участия в политических выступлениях и заявлениях в печати». Гайда повторил, что «остается лично преданным Верховному правителю, но не может примириться с окружающими его генералами»^{1103. Адмирал поверил Гайде и не только разрешил ему ехать к себе на родину через всю Сибирь на специальном поезде с собственной охраной, но и выделил ему в качестве отступного 70 тысяч франков золотом и позволил вывезти все имевшиеся у него материальные ценности. 14 июля поезд Гайды покинул Омск1104.}

«Знающие Гайду говорят, — прокомментировал эти события Будберг, — что он не простит адмиралу своей отставки и что адмирал делает большую ошибку, разрешив ему ехать через всю Сибирь вольным человеком»^{1105. Эти «знающие» были правы на все сто процентов. Гайда использовал эту поездку для повсеместной подготовки заговора с целью свержения своего бывшего патрона1106.}

Екатеринбургское совещание

Чего хотел добиться Гайда своими несколько хаотическими действиями? Вероятно, он и сам не продумал до конца, хочет ли он сместить неугодных ему военных и занять ключевое место в военной иерархии при Колчаке или создать повод для переворота. Если он хотел добиться карьерного роста, то своими неуклюжими выходками только способствовал своему падению. Если же командующий Сибирской армией собирался устроить государственный переворот, то надо было идти до конца, не останавливаясь и не отступая, тем более что у него имелась широкая поддержка и возможность свергнуть режим. Заняв межеумочную позицию, чешский генерал-лейтенант изначально обрек себя на поражение.

Если верить информации Вегмана, во второй половине июня 1919 г. в Екатеринбурге состоялось новое совещание калашниковской организации. Его итогом стали решения, конкретизирующие программу пермского совещания. Признавалось необходимым:

1) вступить в тесный контакт с земствами, органами городского самоуправления и социалистическими партиями и попытаться объединить их на своей платформе;

2) совершить ряд перебросок и перетасовок офицеров-калаш-никовцев в разные части армии, дабы теснее связать ее со своей структурой;

3) установить связь с партизанами, чтобы склонить их на свою сторону;

4) заручиться поддержкой союзных войск, прежде всего командного состава Чехословацкого корпуса и американцев.

Были приняты дополнения о том, как будет организована власть сразу после переворота, а именно:

1) до созыва Земского собора она переходит в руки создаваемого «переворотчиками» Революционного комитета;

2) Революционный комитет по приходе к власти объявляет террор и истребляет верхушку колчаковского правительства и Ставки Верховного главнокомандующего^1107.

Все перечисленные Вегманом пункты, кроме последнего, не вызывают сомнений, поскольку впоследствии Калашников и его сторонники до деталей, но с разной степенью успешности воплощали их в жизнь. О решении своей организации начать после отставки Гайды (уже предопределенной к концу июня) подготовку восстания против Колчака пишет и сам Калашников^{1108. А вот применительно к террору мы сомневаемся в правдивости данных Вегмана.}

Во время руководимого Калашниковым Иркутского восстания 24 декабря 1919 — 5 января 1920 г. и в период власти Политцентра в Иркутске 5-21 января 1920 г., где Калашников был командующим армией и управляющим военными делами (т. е. военным министром), не было ни одного случая убийства арестованных колчаковских министров и высокопоставленных военных или физического издевательства над ними. Абсолютно очевидно, что это была совершенно сознательная линия руководства повстанцев и политцентровского правительства. Впоследствии Калашников осудил и бессудный расстрел самого Колчака 7 февраля 1920 г„ назвав его преступлением^1109.

Конечно, это скорее косвенные, чем прямые основания для суждения, но иных данных у нас нет.

О совещаниях калашниковцев в довольно смутной форме стало известно властям^{1110 и — судя по последнему разговору Колчака и Гайды — и самому Верховному правителю. Но никаких подробностей и конкретных имен никто из власть имущих тогда не узнал.}

Калашников и многие его соратники ехали в поезде Гайды. Состав шел во Владивосток, откуда чешский генерал-лейтенант якобы собирался отплыть в Европу. Движение поезда, медленное и неторопливое, напоминало триумфальное шествие: Гайду всюду встречали восторженно и с подъемом. Сам он по выезде из Омска принял платформу калашниковцев и открыто говорил всем, что надо свергать Колчака во имя демократии. С согласия Гайды и пользуясь фактической неприкосновенностью его поезда, Калашников и преданные ему люди повсеместно производили смотр своих сил, вербовали новых сторонников и уточняли планы восстания^1111.

Калашников вспоминал: «Началась конспиративная работа, причем такого масштаба, что это не могло укрыться от глаз полиции». Многие калашниковцы вынуждены были уйти из армии, кто-то был задержан, а некоторые даже убиты под разными предлогами (сопротивление при аресте, попытка бегства, подозрение в принадлежности к красным)^1112.

Сам Калашников пытается убедить себя в правильности своего нового выбора. При этом он по обыкновению жестоко судит свое недавнее прошлое:

«...Мы избрали скользкий путь борьбы с диктатурой слева, только чтобы породить диктатуру справа. Но мне по-прежнему хотелось верить, что есть средний путь. Эта вера помогала мне в опасностях и была оплотом против сомнений. Ведь вновь, как и в восстании против советской власти, мне приходилось вступать в вооруженный конфликт со своими бывшими товарищами, друзьями, соратниками по оружию в мировой войне. Не раз я помышлял отойти, остаться в стороне, уехать <.... заграницу, но беспощадно подавлял эти мысли. Я должен был сделать всё возможное для прекращения гражданской войны»^1113.

Работа заговорщиков шла настолько успешно, что, когда 8 августа 1919 г. состав с Гайдой прибыл во Владивосток^{1114, существовала уже не одна, а несколько калашниковских структур. Сам Калашников возглавлял руководящий орган — Центральное бюро военных организаций Сибири1115. При этом у примкнувшего к Гайде во Владивостоке подполковника Б. Солодовникова создалось впечатление, что Калашников и это бюро полностью «руководили» чешским генерал-лейтенантом1116.}

Вообще Гайда, как это видно из истории его взаимоотношений и с ВСП, и с Колчаком, и с калашниковцами, был, с одной стороны, человеком крайне честолюбивым и амбициозным, а с другой — неуверенным в себе и часто меняющим свои позиции. Вместе с тем Гайда был натурой сумасбродной, далекой от малейшего идеализма и политически абсолютно бездарной. И это сводило на нет все надежды калашниковцев.

Возвратимся к поезду Гайды. По пути во Владивосток происходило немало интересных эпизодов.

В Новониколаевске (ныне Новосибирск), помимо пышной встречи и торжественных проводов, состоялся целый митинг-концерт в честь Гайды. Там же в поезд к Гайде сел Колосов, проехавший с ним до Забайкалья и согласовавший с новоявленным освободителем будущую программу действий демократической оппозиции^1117.

Большой успех Гайда имел в конце июля в Иркутске. Глава Иркутской губернии в 1918-1919 гг. П.Д. Яковлев вспоминал: «Весь Иркутск от земцев и горожан до представителей биржевого комитета включительно явился в поезд Гайды, чтобы приветствовать своего любимого героя. Со всеми влиятельными и серьезными иркутянами Гайда беседовал сам, и положения его <...> были приняты сочувственно: в то же время штабс-капитан Калашников вел переговоры и с эсерами, и с эсдеками (имеются в виду меньшевики. — Г. К.), и, как говорили злые языки, даже с большевиками»^1115.

Насчет большевиков — применительно к июлю 1919 г. — сплетни «злых языков» выглядят более чем сомнительно. А что касается местных эсеров и меньшевиков, то Калашников не нашел у них поддержки «пермской платформе». Причина — опасение, что дело кончится не демократией, а заменой одного диктатора на другого, т. е. Колчака на Гайду^{1118. Но нашлись и те, кто готов был помогать Гайде и Калашникову. Гайду поддерживал Колосов. Такие известные эсеры, как П. Я. Михайлов (вернувшийся к тому времени в активную политику), бывший председатель самораспустившейся Сибирской областной Думы И. А. Якушев и (с сентября 1919 г.) А. А. Краковецкий, тоже согласились с программой пермского совещания1119.}

Деятели городского самоуправления отнеслись к заговорщикам благосклонно, но уклонились от содействия на подготовительном этапе. И только земство, как свидетельствует Яковлев, заявило Гайде: «...Большевизм и колчаковщина <...> одинаково неприемлемы, поэтому оно (земство. — Г. К.) даст свое имя заговору Гайды, если, сверх того, правительство переворота будет правительством борьбы за народовластие»^{1120. Надо полагать, чешский генерал-лейтенант дал земцам такие обещания.}

Когда поезд Гайды проезжал через Читу, где властвовал ставший генерал-майором атаман Г. М. Семёнов^{1121 — политик, крайне далекий от эсеров и демократов, — тот навестил чешского генерал-лейтенанта с визитом1122. Встречались они и несколько позже во Владивостоке, куда приехал Семёнов, и, по словам командующего американскими экспедиционными силами в Сибири Грейвса, атаман предлагал Гайде поддержку в борьбе с Колчаком, но чешский генерал не принял этого предложения1123.}

По прибытии состава Гайды во Владивосток подготовка к перевороту продолжилась. Бывший командующий Сибирской армией и сопровождающие его лица по-прежнему жили в вагонах своего поезда, стоявшего теперь на одном из запасных путей станции Владивосток. Уезжать к себе на родину Гайда явно не торопился^1124.

Будущий переворот надо было легитимизировать. Гайда встретился во Владивостоке с Якушевым^{1125, а затем написал ему письмо, объясняющее, почему он оставил армию. Якушев, считая себя по-прежнему главой Сибирской областной Думы, ответил 1 сентября 1919 г. в приподнятой тональности: «На смену безответственной власти <...> будет создано Правительство, опирающееся на широкое общественное доверие и ответственное перед Земским собором. <...> Голос Земского собора должен звучать свободно: он — единственный хозяин и распорядитель страны. Кто посягает на его Верховные права, кто препятствует свободному изъявлению воли народной, кто творит насилия над народными избранниками, — тот — государственный преступник и предатель страны. На борьбу с этими людьми, кто бы они ни были, на защиту народовластия я призываю вас, генерал, как командующего Сибирской армией»1126.}

Отвечая Якушеву, Гайда высказался еще высокопарнее: «...Раз создается власть, опирающаяся на народ, я — в ее распоряжении. Ее приказы — для меня священны и будут мною выполнены во что бы то ни стало»^1127.

После этого — 5 сентября — Якушев издал «Грамоту председателя Сибирской областной Думы», где торжественно объявил, что берет на себя «высокую честь и ответственность призвать население Сибири к немедленному созданию народного представительства» — Земского собора. Среди задач, поставленных перед ним, были: 1) формирование ответственного перед собором Временного правительства; 2) выработка мер к созыву Сибирского учредительного собрания; 3) восстановление основ гражданского правопорядка; 4) передача местной власти органам местного самоуправления; 5) поднятие боеспособности армии «для борьбы за мир на основах народовластия»; 6) амнистия тем участникам крестьянских восстаний, кто выступает «в защиту Учредительного собрания»^{1128. В целом эти положения вполне соответствовали «пермской» платформе калашниковцев.}

Вслед за этим Якушев образовал Комитет содействия созыву Земского собора, став его председателем. От имени этого органа Якушев осенью 1919 г. вел переписку с различными земскими, городскими и общественными организациями Сибири^1129.

Конечно, легитимность всех действий председателя самораспустившейся Думы выглядит более чем сомнительной. Однако никого другого из политиков всесибирского (хотя бы формально) масштаба у Гайды и Калашникова под рукой не имелось, и приходилось брать тех союзников, кто соглашался помочь.

Колчак, узнав об открытой, и притом вооруженной, оппозиции Гайды, принял свои меры. 2 сентября он лишил Гайду чина генерал-лейтенанта и всех наград и уволил его из русской армии. Еще накануне этого, 22 августа, Гайда перевелся в командный резерв Чехословацкого корпуса^1130.

Между тем хозяином Владивостока официально был не кто иной, как генерал-лейтенант С. Н. Розанов, усмиритель Енисейской губернии, занимавший с 18 июля 1919 г. пост главного начальника Приамурского края и командующего войсками Приамурского военного округа^{1131. Почему он, человек решительный и жестокий, тут же не арестовал Гайду, Калашникова и всех живших в мятежном поезде?}

Первая причина — это то, что Розанов в действительности совсем не был господином положения. В городе стояли значительные части японских, американских и чешских войск. Фактически Владивостоком управлял не Розанов, а межсоюзный военный совет.

Охрану города несла международная военная милиция во главе с американским майором С. Джонсоном. Многие чехи и американцы, включая Джонсона и в особенности Грейвса, сочувствовали эсеровско-демократической оппозиции колчаковскому режиму. Во Владивостоке почти не чувствовалось диктатуры: беспрепятственно действовали Приморская областная земская управа во главе с эсером А. С. Медведевым и городская управа, контролируемая умеренными социалистами, легально выходили эсеровские и меньшевистские газеты, открыто критиковавшие власть Колчака^1132.

21 сентября Розанов вроде бы уже решился захватить состав Гайды и окружил его своими войсками, но тут вмешались офицеры иностранной милиции и лично Джонсон. Они заявили, что Гайда находится под защитой Франции, которой подчиняется как военный, вернувшийся в Чехословацкий корпус, и поэтому кровопролитие не может быть допущено. Розанов отозвал свои силы и посетил вагон Гайды; генералы обменялись любезностями и договорились не начинать военных действий без предупреждения^1133.

Вторая причина колебаний и нерешительности Розанова заключалась в том, что он сам не отличался лояльностью Колчаку. Рассчитывая на поддержку японских войск и зависимых от них дальневосточных атаманов (Семёнова и контролирующего Хабаровск атамана Уссурийского казачьего войска И. П. Калмыкова^{1134), Розанов планировал объявить автономию (т. е. фактическую независимость) Дальнего Востока в случае военных неудач Верховного правителя.}

При этом японские военные заигрывали и с гайдовскими эсерами, поддерживая их идею демократических реформ и создания самостоятельного государства на востоке страны. Японцы (по-видимому, уже в октябре и первой половине ноября) даже попытались объединить два намечавшихся заговора — Розанова и Гайды. Последний вместе с Якушевым был готов вначале пойти на объединение, ио в конечном счете соглашение сорвалось.

Камнем преткновения стали два вопроса: кто будет руководить Дальним Востоком после его отложения от Колчака вплоть до созыва представительного органа власти и какова будет судьба прояпонских атаманов, прежде всего Семёнова. Розанов в качестве дальневосточного правителя (временного или постоянного) видел только себя, а не Гайду. А насчет Семёнова проявил неуступчивость уже Гайда, выразив сомнение, что атаман пойдет на компромисс с эсерами или сохранит нейтралитет в решающий момент. Он предложил ликвидировать Семёнова, и проведении этой операции брал на себя. Когда об этом стало известно япон цам, их представитель заявил, что в таком случае Гайда будет убит первым^1135.

Калашников уехал из Владивостока еще до японского посредничества, примерно в конце сентября, посчитав, вероятно, что ситуация складывается в пользу заговорщиков и у них при умелой политической, дипломатической и военной подготовке есть все шансы на успех. По поручению Гайды он отправился в Иркутск^{1136, где, по меткому выражению Вегмана, «располагал максимумом личного влияния»1137.}

Солодовников, ставший начальником штаба гайдовской организации, всячески превозносит себя, описывая, как ему удалось реанимировать «заговорщическую» работу, совсем было захиревшую после отъезда Калашникова. При этом, по словам подполковника, ему пришлось преодолевать равнодушие и даже сопротивление Гайды и его ближайшего окружения^{1138. Бывший командующий Сибирской армией лишь один раз проявил инициативу, когда приказал выпороть ненавистного ему редактора местной газеты «Голос Приморья». Солодовникову с трудом удалось отговорить экс-генерала от этой затеи, сказав, что при этом непоправимо пострадает его новоприобретенный демократический имидж1139.}

Солодовников и видный калашниковец М. Г. Молотков-ский (в будущем большевик и чекист^{1140) были сторонниками союза со всеми, в том числе и просоветски ориентированными, оппозиционными силами. Им удалось привлечь на свою сторону и Краковецкого1138 (впоследствии, как и Молотковский, ставшего большевиком и чекистом1141). Вскоре, если донельзя хвастливый мемуарист не преувеличивает, у гайдовцев возникли ячейки во всех воинских частях Приморской области, появились связи с партизанскими отрядами и профсоюзами железнодорожников, моряков, портовых грузчиков и шоферов. Имелись свои люди даже в штабе и контрразведке самого Розанова, поставлявшие ценную информацию. Разработали гайдовцы и план чисто военного восстания и захвата города, в котором главное место занимал ожидаемый переход на их сторону большинства подчиненных Розанову подразделений®. Выступление намечалось на 18 ноября 1919 г. — годовщину прихода Колчака к власти1142.}

Прибавим к этому, что, согласно воспоминаниям большевика П. М. Никифорова (того самого узника Александровского централа, чьи записки мы неоднократно цитировали), заговорщики напрямую связались с приморскими коммунистами и попросили их помочь восстанию. Большевики, считая его авантюрой, решили всё же внимательно за ним наблюдать и в случае успеха развить в движение под коммунистическими лозунгами. Для этой цели к штабу Гайды прикомандировали одного из представителей Дальневосточного областного комитета РКП(б)^1143.

Никифоров, писавший свои мемуары в 1960-е гг., сознательно преуменьшал участие большевистских и пробольшевистских сил в заговоре Гайды. Коммунисты-подпольщики А. А. Ширямов (покинувший Приморскую область незадолго до мятежа), С. Г. Черемных, В. М. Элеш, В. А. Врублевский, равно как и документы Дальневосточного комитета РКП(б), приведенные в коллективном исследовании по истории Гражданской войны на Дальнем Востоке, свидетельствуют, что местные большевики активно участвовали в гайдовском выступлении^1144.

Кроме того, если верить Черемных, в штабе Гайды было целых три коммуниста, причем один из них, В. В. Сакович, даже руководил оперативным отделом штаба. Черемных также утверждает, что именно эти трое большевиков и установили связи с железнодорожниками, моряками, грузчиками и шоферами^{1145. По подсчетам контрразведки Розанова, к большевикам примыкало не менее четверти заговорщиков1146.}

Владивостокские контрразведчики вообще не дремали — в особенности не «официальные» (т. е. состоящие при штабе округа), а подчиненные другим структурам — учебной инструкторской школе, крепостной роте, Приморскому областному управлению государственной охраны и т. п. В поезд Гайды было внедрено, по меньшей мере, двадцать четыре правительственных агента, один из которых находился в свите бывшего генерала^{1147. Из числа этих разведчиков только трое провалились — первого убили гайдовцы при вооруженном сопротивлении, второй сам перешел на сторону заговорщиков, а третий - выданный предыдущим — был «арестован» мятежниками1148. Разумеется, власти при такой агентуре знали почти всё о планах гайдовцев и располагали даже поименным списком будущих повстанцев1149.}

Стоит также отметить, что Гайда во Владивостоке, в отличие от многих сибирских городов, не пользовался популярностью. Подполковник К. Н. Хартлинг пишет: «...Восставшие не имели сочувствия населения главным образом из-за того, что во главе их стоял иноземец»^{1150. Может быть, Хартлинг, придерживавшийся правых взглядов, и преувеличивает, но вряд ли полностью выдумывает.}

Став фактически заложником собственных амбиций и понимая, что затея с переворотом явно выходит из-под контроля, Гайда пытался смягчить ситуацию. Он дважды предлагал всем заговорщикам уехать на поезде из Владивостока в Иркутск, но это было отвергнуто^{1151. Самих участников заговора Гайда как-то раз даже обозвал «большевиками и толпой», с которыми «он не пойдет»1150.}

Насчет «большевиков» Гайда, конечно, сболтнул сгоряча: эсеры и представители умеренной демократии среди заговорщиков явно преобладали, но действительно общая линия владивостокской военной организации вырисовывалась гораздо левее первоначальных планов Калашникова. С одной стороны, это расширяло социальную базу гайдовцев, а с другой — отпугивало миссии союзников и самого Гайду.

Впрочем, Госдепартамент США и дипломатические ведомства Англии и Франции еще до союза гайдовцев с коммунистами отказались поддерживать какие-либо заговоры против Верховного правителя. Дипломаты в большинстве своем полагали, что без Колчака Сибирь либо станет ареной борьбы атаманов, либо к власти придут большевики. Чехам, в ключевых вопросах зависимым от союзников, были даны от президента Чехословакии

Т. Г. Масарика рекомендации сохранять нейтралитет. Чешские и американские миссии во Владивостоке вынуждены были подчиниться указаниям своего политического руководства^{1152, хотя до этого помогали гайдовцам деньгами, а чехи — даже оружием1153.}

Добавим к этому, что относительно эсеров в дипломатических кругах господствовало мнение, которое несколько позже, 21 ноября 1919 г., высказал в письме к своему министру иностранных дел Дж. Н. Керзону английский представитель во Владивостоке М. У. Лэмпсон: «Во главе их стоят теоретики, не владеющие практикой управления и малопригодные к тому, чтобы взять в свои руки судьбу страны в такой хаотический момент, как сейчас»^1154.

В этой ситуации Розанов решил, что ему выгодней выступить в роли верного колчаковца и жестко подавить ожидавшийся мятеж. 16 ноября его части заняли все правительственные и городские учреждения, в город для поддержки властей прибыл бронепоезд Калмыкова, суда на рейде и дежурные катера стояли под парами^1155.

О начале восстания 17 ноября существуют две версии — гайдовская и официальная. Согласно первой, идущей от Солодовникова и Гайды, выступление явилось ответом на обстрел частями, верными Розанову, юнкеров, приблизившихся к мятежному эшелону и желавших перейти к гайдовцам. И уже после этого «заговорил» пулемет повстанцев, и начался бой^{1156. Если всё это правда, то вполне можно предположить военную провокацию со стороны Розанова с целью вызвать мятежников на преждевременное восстание и разбить их.}

Официальная версия состоит в том, что утром 17 ноября в поезде Гайды было объявлено о предстоящем образовании Временного сибирского правительства в составе Якушева, Краковецкого и близкого к ПСР беспартийного областника (т. е. сторонника широкой автономии Сибири) В. И. Моравского. Гайда должен был стать главнокомандующим всеми вооруженными силами. Приехавшим к поезду журналистам Якушев заявил, что считает переворот законченным: Владивосток вот-вот будет занят мятежниками, союзные миссии их поддерживают, а части Розанова переходят на их сторону. Рядом с эшелоном Гайды шел лихорадочный набор добровольцев в новую армию и раздавалось оружие^{1157. Таким образом, гайдовцев никто не провоцировал начинать восстание.}

Правительственная версия представляется нам более вероятной, поскольку Солодовников и Гайда — лица явно заинтересованные в том, чтобы как-то оправдаться в своей неудаче.

В отношении дальнейших событий источники почти не расходятся между собой. Розанов, собрав представителей союзного командования, попросил их согласия на подавление мятежа. Союзники объявили о своем нейтралитете, решив всего лишь ограничить предстоящее сражение территорией около вокзала и порта. Фактически это означало скрытую поддержку Розанова, ибо гайдовцы должны были оставаться в железнодорожном тупике, открытом для обстрела правительственными частями^1158.

Вначале у восставших всё вроде бы шло удачно. На их стороне, помимо личного батальона Гайды, находилась одна из артиллерийских рот Владивостокской крепости и 150 морских стрелков. Гайдовцев поддерживали железнодорожники, рабочие порта и грузчики, начавшие разоружать колчаковских солдат и офицеров. Всего, по разным сведениям, мятежников было от полутора до двух тысяч человек. Они захватили вокзал, штаб крепости и несколько морских судов.

Но этот успех в действительности был очень поверхностным. Весь Владивосток с утра 17 ноября контролировался японскими патрулями. Розанов, собрав верные ему силы, велел ночью обстреливать вокзал из артиллерии. Огонь нанес огромный урон восставшим — их только в районе станции погибло 300 человек. Затем части Розанова заняли само здание вокзала, причем со стороны повстанцев оказывалось яростное сопротивление. Потом гайдовцы были вытеснены и со всех остальных занятых ими мест. К утру 18 ноября восстание было полностью подавлено^1159.

Главный начальник Приамурского края еще 17 ноября издал приказ в своем фирменном — хорошо знакомом по Енисейской губернии — стиле:

«Переживаемые минуты таковы, что всякий вред, приносимый правительству, как преступной агитацией, так и попытками остановить работу Государственного механизма путем забастовок и демонстраций — есть измена делу Родины. Предупреждаю: всякие попытки подобного рода будут с полной беспощадностью подавляться оружием. Захваченных с оружием в руках приказываю расстреливать на месте без суда. Зачинщиков предавать военно-полевому суду»^1160.

Сколько «захваченных с оружием в руках» расстреляли «на месте без суда», до конца неясно, но, по всей видимости, не менее 400 человек^{1161. Колчак добавил и свою лепту в торжество победителей, отправив Розанову телеграмму, содержание которой Хартлинг излагает так: «Всех изменников судить военно-полевым судом, причем в случае присуждения кого-либо из изменников к каторжным работам он, Верховный правитель, повышает всем меру наказания до расстрела»1162.}

Якушеву, Солодовникову, Краковецкому, Моравскому и некоторым другим гайдовцам удалось укрыться у чехов или американцев^{1163. Легко раненный в ногу Гайда при попытке к бегству был захвачен юнкерами. Его наверняка расстреляли бы на месте без суда, но один штабс-капитан узнал бывшего генерала и велел отправить в штаб округа1164. Там юнкера сорвали с Гайды русские генеральские погоны и били его ими по лицу1165.}

Вообще жители Владивостока, по свидетельству не только Хартлинга^{1166, но и белогвардейского поэта и мемуариста А. Е. Котомкина, возлагали прежде всего на Гайду вину за пролившуюся кровь. А было ее немало, и она впечатляла. Котомкин сообщает: «...После двухдневного пушечного и пулеметного огня юнкера и гардемарины накрошили в вокзальной местности, где засели повстанцы, народу немало. Трупами усеян был весь вокзальный берег, а в зале 3-го класса трупы лежали как развороченная поленница. После боя санитары отказывались войти туда — такая ужасная картина представилась глазам. <...> Родные ходили искать своих среди мертвецов, усеявших берег и вокзальную площадь. Матери убитых в бессильных слезах обнимались над трупами сыновей, павших с той и другой стороны, — бессмысленность этих смертей была очевидна»1167.}

Насколько можно судить даже из этого отрывка, большинство погибло от действий войск Розанова. Но сам мятеж всё же начал Гайда, поэтому его, если белогвардейские авторы не преувеличивают и не лгут, горожане ненавидели. Хартлинг пишет, что общее мнение было: «Четвертовать его»^1168.

Однако тут у Розанова победило прагматическое начало. Во избежание осложнений с чехами и американцами он последовал высказанной в телеграмме к нему рекомендации Вологодского и пощадил Гайду, передав его вместе с еще несколькими пленными чешскими офицерами под контроль чешских военных. Затем Гайде с согласия правительства разрешили на английском крейсере отплыть к себе на родину^{1169, взяв с него расписку, что он не возвратится в Россию и не будет вести агитацию против российской (т. е. белой) власти1170. Дальнейшая его жизнь не имела никакого отношения к России. Для российской политики, как метко выразился Мельгунов, Гайда был уже отыгранной картой1171.}

События во Владивостоке очень ярко показали ошибочность ставки калашниковцев на Гайду. Роль будущего диктатора Сибири, спасающего ее одновременно от большевиков и от белых атаманов, требовала громадных политических и военных талантов.

А между тем Гайда, по выражению Будберга, «оказался никчемушным главковерхом»^{1172. И он, и эсеры, которые вместе с ним готовили Владивостокское восстание 17-18 ноября 1919 г., показали себя на редкость беспомощными.}

В результате из всего этого получилась и трагедия — поскольку погибло множество людей, и фарс — потому что амбиции не были подкреплены ни реальной силой, ни искусством политического маневрирования. Калашников, судя по его деятельности после поражения Гайды, учел для себя этот печальный опыт.

Калашников приехал в самый крупный город Восточной Сибири не только потому, что с ним была связана значительная часть его жизни. Главное, что здесь была, во-первых, относительно свободная и, во-вторых, сочувственная политическая атмосфера для социалистов и вообще умеренной демократии.

Первый из этих факторов был связан с личностью главы Иркутской губернии с 13 июля 1918 по 30 декабря 1919 г. — П. Д. Яковлева. Бывший член ПСР^{1173, близкий к эсерам по своим воззрениям, он сохранил свой пост и после прихода Колчака к власти. Энергичный, распорядительный и способный администратор и при этом ловкий, тонкий и лукавый карьерист, Яковлев постоянно вел двойную игру, служа «и нашим, и вашим». Неоднократно доказывая свою преданность правительству, он тем не менее продолжал поддерживать тесные связи с земской и социалистической оппозицией и покровительствовал ей1174.}

Яковлев не раз вызывал у властей сомнения в своей лояльности, но, несмотря на это, оставался на месте как хороший управленец и как представитель левых течений, необходимость сближения с которыми всё же понимала какая-то часть колчаковской элиты^1175.

Яковлев сделал Иркутск самым свободным из всех крупных городов Сибири, настоящим убежищем для всех социалистов и оппозиционеров^{1176. Правда, он не был полным хозяином в Иркутской губернии, ибо над ним в колчаковской иерархии стоял командующий войсками Иркутского военного округа. С 18 февраля 1919 г. им был генерал-лейтенант В. В. Артемьев1177, издававший достаточно жестокие приказы о подавлении действий партизан. Но, как свидетельствует полковник И. С. Ильин (отец писательницы Н. И. Ильиной), Артемьев — пожилой заслуженный генерал, — в общем, мало что понимал в происходящем и вел себя пассивно, почти отойдя от дел1178. По всей видимости, Яковлеву не составляло особого труда договариваться с ним и смягчать произвол военных, тем более что предшественника Артемьева — генерал-майора В. И. Волкова — правительство отозвало именно из-за давления со стороны Яковлева.}

Прибавим к этому, что крестьянское повстанческое движение в Иркутской губернии усмирялось сурово и беспощадно, причем не только военными частями Артемьева, но и карательными отрядами, подчиненными управляющему губернией^{1179. Это отчасти признал и сам Яковлев на допросе в ОГПУ 1 октября 1924 г.1180 Так что демократизм и мягкость Яковлева тоже имели свои границы.}

Второй момент — продемократические и во многом проэсеровские настроения большинства городского населения — сразу бросался в глаза любому приезжавшему в Иркутск. Правительство Колчака не пользовалось здесь никакой симпатией^{1181. Как образно выразился Н. В. Устрялов, «от губернатора до парикмахера и от начальника милиции до солдата — всё было не только нам (колчаковской власти. — Г. К.) чуждо, но даже враждебно»1182. Земство и органы городского самоуправления контролировались умеренными социалистами, которые с мая 1919 г. действовали в Иркутске на легальных основаниях. Во главе земской управы стоял эсер Я. Н. Ходукин, городской Думы — меньшевик М. М. Константинов, а городским головой был близкий к ПСР П. В. Зицерман1183.}

Приехав в Иркутск в конце сентября или начале октября, Калашников прежде всего устроился на официальную работу — преподавателем местного военного училища^{1184. Затем он интенсивно принимается за осуществление своих замыслов. Нет сомнений, что вся политическая и военная подготовка вооруженного выступления протекала под его непосредственным руководством1185, хотя вопрос о его конкретных действиях в период подготовки Иркутского восстания требует дополнительного изучения.}

Программа, которой руководствовался Калашников, была старая — «пермская», а тактика — близкая к «екатеринбургской», на то что с мая-июня 1920 г. он сам был сотрудником советских спецслужб (Показания Павла Дмитриевича Яковлева. С. 55-56). т. е. привлечение на свою сторону социалистических партий (прежде всего эсеров), земств и городского самоуправления, союзных войск (в особенности чехов), партизан, а также воинских частей самой колчаковской армии.

В качестве будущего военного лидера поначалу рассматривался Гайда. При этом успешный переворот в Иркутске должен был стать катализатором к таким же выступлениям в Омске, Томске и Владивостоке^{1186. Но в столице Приморья произошел фальстарт, и роль Иркутска в заговоре стала еще более важной.}

Рассмотрим подробнее действия заговорщиков по перечисленным направлениям. Начнем с сибирских эсеров.

Всесибирский краевой комитет ПСР (куда входили два товарища Калашникова по ЛБО — М. С. Фельдман и С. И. Файнберг) поддерживал официальную позицию ЦК о приоритетности борьбы с белой диктатурой (а не с большевиками), подтвердив ее на двух конференциях — в Иркутске и Новониколаевске — в апреле 1919 г. Но поскольку ресурсов для борьбы с колчаковской властью не хватало, все решения ограничились общими резолюциями о собирании сил для подготовки восстания в будущем^1187.

В апреле или мае 1919 г. ЦК ПСР послал письмо эсерам Сибири, где говорилось, что: 1) выступать против Колчака нужно самостоятельно, ни в коем случае не солидаризуясь с большевиками; 2) вооруженную борьбу с режимом стоит вести лишь в том случае, если его падение откроет «возможность утвердить фронт Учредительного собрания против фронта Красной армии»; 3) «антикол-чаковская» революция должна произойти «только путем организованного массового движения, а не посредством изолированных, чисто военных и групповых выступлений»^1188.

Всесибирский крайком согласился с этими указаниями. Они были конкретизированы в «Тезисах о практических задачах Все-сибирского объединения ПСР», принятых в июле 1919 г. В качестве ближайших задач намечалось: создание единого и сильного партийного аппарата; большая организационная работа в массах; планомерная кампания в пользу перехода власти в руки народа. Лишь вслед за этим считалось возможным вступить «на путь непосредственного действия», т. е. восстания. Участие эсеров в военных заговорах и переворотах запрещалось под угрозой исключения из партии^1189.

Правда, летом 1919 г. крайком создал Военно-социалистический союз защиты народовластия, который имел свои ячейки в некоторых гарнизонах (от Омска до Читы) и в армейских частях. Но большой инициативностью эта структура не отличалась и конкретных действий не предпринимала^1190.

В общем, немудрено, что Калашников в конце июля 1919 г. не нашел поддержки своим планам со стороны Всесибирского крайкома ПСР.

Однако далеко не все сибирские эсеры разделяли линию ЦК и своего собственного комитета. О том, что затею Калашникова одобряли Колосов, Якушев, Краковецкий и Павел Михайлов, мы уже писали. Скажем подробнее насчет последнего из них. Как мы уже писали, с февраля 1919 г. Михайлов возвращается к общественной активности. Его не устраивает пассивная позиция сибирских эсеров по отношению к правительству Колчака.

Вместе с двумя своими соратниками по Западно-Сибирскому комиссариату М. Я. Линдбергом и Б. Д. Марковым Михайлов временно покидает крайком, требуя большего радикализма в его деятельности^{1191. Как остроумно заметил Яковлев в своем докладе колчаковскому МВД в марте 1919 г., эта группа стояла «за захват инициативы у большевиков по части восстаний, дабы можно было повести их под флагом борьбы за Учредительное собрание, а не за советскую власть»1192. На апрельских конференциях сибирских эсеров 1919 г. точка зрения Михайлова не была поддержана. И тогда он вместе со своими единомышленниками не только окончательно ушел из крайкома, но и вообще вышел из ПСР.}

К лету 1919 г. Михайлов создал Сибирский союз эсеров (в дальнейшем — Сибирский союз), который обозначил свои позиции в декларации, изданной в июле или августе 1919 г.^{1193 В ней подвергалась критике тактика ПСР и Всесибирского крайкома в 1918 г. за умеренность, «правизну», коалицию с «реакционерами» и ВСП, отрыв от масс. В частности, итоги Уфимского Государственного совещания оценивались как «позорище», где партия совершила «предательство демократии». Деятельность Директории и ее эсеровских членов — Авксентьева и Зензинова — характеризовалась как «бесславная страница», способствовавшая «реакции»1194.}

Относительно текущего положения вещей заявлялось следующее: «...Партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] нет! Есть полумертвый коллектив, названный ее именем, но чуждый ей. Есть коллектив, зараженный насквозь антиобщественным недугом, коллектив, пропитанный духовной дряблостью и полной политической импотенцией. Нет места в нем живому творческому порыву борьбы <...> Многомесячное могильное безмолвие партии при наличии больших технических и денежных средств, на фоне волнующихся и восстающих народных масс <...> обязывает заговорить тех, кто сохранил в себе чувство политической чести...»¹¹⁹⁵

Сибирский союз объявлял себя «активным поборником народовластия и непримиримым врагом всех его противников»^{1196. Своими задачами Михайлов и его товарищи считали:}

1) «войти в народные массы организующей силой для интенсивной подготовки общенародного восстания»;

2) создание государственно-правового органа из членов Учредительного собрания, «оставшихся верными своему долгу перед избирателями»;

3) прекращение вооруженной борьбы с советской Россией;

4) организация референдума о форме желательной для народа власти.

Последний пункт был конкретизирован в другом документе, написанном от имени Сибирского комитета членов Учредительного собрания (этот комитет был сформирован при руководящем участии Сибирского союза). Там разъяснялось, что после свержения Колчака должны быть проведены как выборы в Сибирское Учредительное собрание, так и референдум, чтобы дать населению возможность выбрать между Учредительным собранием и Советами^1197.

Всё вышеприведенное оставляет противоречивое впечатление. Историческая часть декларации, в особенности касающаяся Уфимского Государственного совещания и эсеровских деятелей Директории, кажется нам слишком левой, резкой и несправедливой. Сам Михайлов в свою бытность на политической авансцене в феврале-июле 1918 г. показал себя достаточно сдержанным и компромиссным человеком — гораздо в большей степени, чем это следовало бы из его ретроспективных выводов. Относительно же общей оценки партии сложно не согласиться с Михайловым: дряблость, политическая импотенция, безволие, как уже неоднократно говорилось, были характерными чертами ПСР начиная с 1917 г.

Что же касается целей и задач Сибирского союза, то они, благодаря пункту о референдуме, оказывались несколько левее общепартийных установок, хотя приверженность демократическим ценностям оставалась у «союзовцев» неизменной.

Во главе Сибирского союза стояло Центральное бюро в лице Михайлова, Маркова и штабс-капитана Н. П. Петрова^{1198, которое, судя по всему, находилось в Иркутске. Там жил и сам Михайлов1199. Калашников еще в конце июля нашел с этой организацией полное взаимопонимание: Михайлов и его товарищи целиком соглашались с «пермской» платформой заговорщиков — военных1200.}

При этом важно отметить, что Калашников и лидер новоиспеченной эсеровской структуры, хотя и были оба в прошлом эсеровскими боевиками, сильно разнились и по своим взглядам, и по духовному облику.

Калашников, в отличие от левого народника Михайлова, был эсером правого, умеренного толка, готовым на блоки и компромиссы с силами, подчас весьма далекими от его партии. Думается, что союз этих двух столь разных людей вытекал не только из объединявшей их неприязни к белой диктатуре, но и из присущих обоим свойств характера, которые и сглаживали все противоречия: оба они были люди дела, хорошие организаторы. Таких фигур у тогдашних эсеров было крайне мало.

Между тем колчаковский режим трещал по швам, Белая армия терпела одно поражение за другим, и позиция «официальных» сибирских эсеров начала меняться. В поддержку «пермской» программы высказалось, хотя и с оговорками, нелегально проходившее в Иркутске 11-24 октября 1919 г. совещание части земств Сибири, в котором участвовал Колосов и выступал со своей декларацией Михайлов^1201.

И ближе к концу этого совещания, 22 октября, сибирская организация ПСР провела в том же Иркутске свою конференцию, где наконец приняла решение о безотлагательном начале вооруженной борьбы против колчаковской власти, ее быстрейшем свержении, последующем мирном договоре с советской Россией, созыве Сибирского Земского собора и т. п. установках, разработанных калашниковцами еще в конце мая 1919 г. в Перми.

Частично сменилось руководство крайкома, во главе которого стали Ф. Ф. Федорович и Л. Я. Герштейн (оба впоследствии будут подсудимыми на процессе эсеров летом 1922 г.).

Кроме того, Военно-социалистический союз защиты народовластия тоже получил новых руководителей — Калашникова и капитана В. В. Соколова^{1202. Таким образом, Калашников к началу ноября 1919 г. добился стопроцентного успеха в реализации первой из поставленных им задач: эсеры — причем как «официальные», так и оппозиционные — предоставили ему карт-бланш и свои силы для подготовки переворота.}

Вернемся к Иркутскому земскому совещанию 11-24 октября 1919 г. Оно планировалось как общесибирский земский форум, но далеко не все земства прислали на него своих делегатов. Были представители от шестнадцати земств — губернских, областных и уездных, в частности от Иркутской, Алтайской, Енисейской и Томской губерний, Благовещенска, Владивостока, Новониколаевска и Читы, а также приглашенные меньшевики и эсеры, включая Калашникова. Совещание сразу стало в резкую оппозицию колчаковскому режиму, характеризуя его как «диктатуру правобольшевистской атаманщины»^{1203. Колосов, выступивший на совещании, заявил: «..Мы стоим перед надвигающимся стихийным переворотом», если не ввести его «с помощью организованных сил в определенное русло, то нас поглотит волна стихийного большевизма»1204.}

Единогласно признав необходимость немедленной смены власти^{1205, земцы, однако, вначале критически отнеслись к предложениям Калашникова. Им не понравилась идея чисто военного заговора, да еще с участием иностранных войск1206.}

Но к концу совещания его участники заняли более радикальные позиции, приблизившись к «пермской» платформе калашниковцев — Сибирский Земский собор (на основе земств и городского самоуправления), ответственное перед ним Временное Сибирское правительство, мирные переговоры с РСФСР, созыв Сибирского Учредительного собрания. Все эти положения, как и вопрос об организации переворота, должен был доработать специальный орган, избранный на совещании, — Земское политическое бюро, куда вошли три эсера — Колосов, Ходукин и Б. А. Косминский^1207.

Земское бюро, уточняя программу земцев, в своей диспозиции уже просто копировало проект Калашникова. Яковлев пишет, что переворот планировалось совершить с помощью демократически настроенных армейских частей, а затем строились большие планы: «...Мы поставим Гайду во главе Сибирской армии и остановим ее под Мариинском, если будет сдан Омск. Мы выбросим большевиков из Сибири и остановимся на Урале, не желая воевать с советской Россией, мы создадим социалистическое правительство, которое немедленно приступит к созыву Земского собора»^1208.

Несколько позже, уже в первой декаде ноября, земско-эсеровские теоретики под влиянием быстро ухудшающейся ситуации на фронте придумали идею т. н. буферного государства^{1209, в общих чертах тоже восходящую к «пермским» замыслам калашниковцев:}

«Мы бессильны вести дальнейшую борьбу с большевиками; мы и не будем вести ее, ибо наш лозунг — долой Гражданскую войну. Но мы сохраняем нашу армию и требуем от Москвы признания самостоятельности государства-буфера с границами от Ачинска (города в Енисейской губернии. — Г. К.) до Владивостока...»

Язвительный и циничный Яковлев, знавший обо всех планах земцев, как-то спросил их: «Ну а если Москва не признает вашего буферного государства, <...> тогда что?»

Последовал невеселый ответ: «Совдеп до Тихого океана»^1210.

Яковлев ехидно добавил: «А земство? А Земский собор».

Ему ответили так же, как и в первый раз: «Совдеп до Тихого океана»^1211.

Так оно и вышло — и, вероятно, по-другому выйти и не могло.

Итак, эсеры всех направлений, земцы и деятели городского самоуправления приняли платформу Калашникова. Следующий пункт повестки дня Калашникова — воинские части союзников, и прежде всего чехословацкая армия в России. Ее командующим был генерал-майор Я. Сыровы^{1212, подчинявшийся в свою очередь Жанену. Впрочем, как заметил наблюдательный Буд-берг, чехи слушались Жанена, «только когда это им удобно»1213.}

Генерал-лейтенант Д. В. Филатьев добавляет к этому, что они подчинялись Жанену постольку, «поскольку он был для них исправным интендантом»^{1214. Политическими руководителями чехов были их временные поверенные в России: с 17 января по 12 ноября 1919 г. — Б. Павлу, а с 12 ноября 1919 г. — В. Гирса1215.}

С начала 1919 г. чехи — за исключением частей Гайды, перешедших на русскую службу, — почти не участвовали в боевых действиях. Но их роль в Сибири была очень важной: они занимались охраной Транссибирской железнодорожной магистрали, т. е. контролировали ключевую транспортную артерию. У них имелись свои воинские подразделения в крупных городах, в том числе в Иркутске, где к октябрю 1919 г. располагалась их штаб-квартира и целая дивизия^{1216 численностью — по разным данным — от четырех1214 до пяти1217 тысяч солдат. Без привлечения чешских войск на свою сторону или хотя бы их дружественного нейтралитета любые надежды на успешное восстание были абсолютно несбыточной мечтой.}

С декабря 1918 г. до начала второй декады ноября 1919 г. чехословацкая армия проявляла полную лояльность к власти Верховного правителя. Дело доходило до того, что некоторые чешские части даже участвовали в жестоких карательных акциях против партизан и недовольного населения^{1218. Однако в настроении чехов в 1919 г. уже превалировало желание быстрее вернуться на родину. Ослабление колчаковского режима вызывало у них нервозность и объективно способствовало налаживанию контактов с оппозицией. Чехословацкие гарнизоны и эшелоны не хотели быть зажатыми между бунтующим тылом и продвигающейся на восток}

Красной армией^{1219. Яковлев писал: «Чехам нужно было более податливое, более дружественное правительство, чем правительство адм[ирала] Колчака. Земское правительство было бы, в сущности, самым подходящим для чешских целей»1220.}

28 октября 1919 г. Иркутская городская дума демонстративно отвергла предложение одного из гласных устроить чествование годовщины образования Чехословацкой республики^{1221. Тогда же Иркутский комитет ПСР в одной из прокламацийи Центральное бюро Сибирского союза в обращении к чехам напомнили об участии их войск в репрессиях. При этом Сибирский союз призвал чешские силы помочь «русской демократии» в борьбе с Колчаком или по крайней мере не мешать будущему восстанию1222.}

Всё это, казалось бы, выглядело слишком прямолинейно, негибко и должно было настроить чехословацкую армию против земско-эсеровских оппозиционеров. Но на самом деле такие шаги напротив, ускорили сближение чехов и будущих повстанцев: чехи испугались, что в случае падения колчаковской власти новый режим будет недружелюбно относиться к ним. В данном случае игра на обострение оказалась полностью оправданной.

Мельгунов с опорой на чешские источники сообщает, что вплоть до середины октября 1919 г. Павлу и уполномоченный чешских властей в Иркутске Й. Благож с большим скепсисом смотрели на намерения заговорщиков^{1223. Благож даже заявил кому-то из эсеров, что «чехи не допустят формирования оппозиционного правительства и подавят в самом зародыше попытку восстания»1224. Однако во второй половине октября ситуация изменилась. Эсеровские делегаты встретились с видным чешским политиком и ученым Ф. Крейчи, который, отражая мнение Бирсы, готовившегося сменить Павлу, заверил, что чешские вооруженные силы будут сочувствовать заговору, но при одном условии — если во главе его встанет владивостокская группа, т. е. гайдовцы.}

Иркутские оппозиционеры, как уже говорилось, вначале не поддерживали гайдовцев (включая и Калашникова). И как раз чехи сделали всё, чтобы эти разногласия сгладились^{1225. Произошло это, по-видимому, на т. н. Всесибирском совещании земств и городов, проходившем в Иркутске 12 ноября 1919 г. под охраной чешских солдат. Именно тогда и возник межпартийный социалистический альянс, получивший название Политического центра (Политцентра). Во главе его стал один из руководителей Всесибирского крайкома ПСР Федорович1226.}

О Политцентре, окончательно сформировавшемся к концу первой декады декабря 1919 г., мы будем писать чуть ниже, а пока продолжим рассказ о чехах.

13 ноября 1919 г. временные поверенные Чехословакии — как отставной Павлу, так и вновь назначенный Гирса — пошли на беспрецедентный шаг, вручив представителям союзных держав меморандум с резкой критикой колчаковского режима. В частности, там утверждалось:

«Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление...»

Концовка этого меморандума содержала уже неприкрытые угрозы в адрес правительства:

«...Мы, соблюдая полную лояльность, против своей воли становимся соучастниками преступлений. <...> Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как лишь в немедленном возвращении домой из этой страны <...> и в том, чтобы до осуществления этого возвращения нам была предоставлена свобода к воспрепятствованию бесправия и преступлений, с какой бы стороны они ни исходили»^1227.

Меморандум означал моральную поддержку Политцентру, что 16 ноября открыто продемонстрировал Павлу, нанеся демонстративный визит Федоровичу^1228.

Разумеется, действия чешских поверенных прежде всего диктовались прагматическими, а не моральными соображениями. Пока власть Колчака была крепкой, они не склонны были ее порицать и смотрели сквозь пальцы на участие своих соотечественников в деяниях, от которых открещивались в меморандуме.

Жанен полностью соглашался с чешским меморандумом. В своем дневнике за период с мая по ноябрь 1919 г. он сам неоднократно критиковал колчаковскую администрацию за подавление прав личности, репрессии, убийства и прочие проявления насилия^{1229. В записях Жанена от 8-12 ноября 1919 г. есть чрезвычайно резкие слова: «...Чувствую угрызения совести за то, что даже косвенно поддерживал это правительство. Я видел его ошибки и преступления <...> и, тем не менее, избегал мысли о его свержении, а это можно было бы сделать»1230. По некоторым данным, именно Жанен санкционировал проведение совещания в Иркутске 12 ноября, на котором был создан Политцентр.}

Колчак отреагировал на меморандум с опозданием — 25 ноября, т. е. уже после неудачного мятежа Гайды. Он телеграфировал, что не считает нужным давать какой-либо ответ по существу документа, который оценивает как политическое интриганство и шантаж. Адмирал также пытался связать меморандум «с попыткой большевистского восстания во Владивостоке» и расценил его как «стремление получить санкцию великих держав на вмешательство вооруженной силой в русские внутренние дела». Далее он заявлял: «...Малейшие шаги в этом смысле будут мною рассматриваться как враждебный акт, фактически оказывающий помощь большевикам, и я отвечу на него вооруженной силой и борьбой, не останавливаясь ни перед чем»^1231.

Гирса отчасти отыграл назад, вручив 29 ноября в Иркутске заместителю председателя Совета министров С. Н. Третьякову специальную ноту. В ней говорилось, что: 1) меморандум неправильно толкуется; 2) Колчак в нем «совершенно не упоминается»; 3) действия правительства «ни одним словом не критикуются»; 4) борьбу с большевиками чехи продолжат и в дальнейшем^{1232. Этот текст несколько позже появился и в печати. Конфликт был внешне улажен, и Верховный правитель 30 ноября отозвал свою телеграмму с реакцией на чешский меморандум1233, а чехословацкие представители даже получили от властей — ввиду финансовых затруднений — 15 миллионов рублей1234.}

Но со стороны чехов это примирение было неискренним и притворным. Еще 17 ноября Сыровы издал тайную и предельно красноречивую инструкцию для своей армии — применять оружие лишь в случае коммунистического выступления и «не препятствовать политическому перевороту, если он не имеет ничего общего с большевизмом»^{1235. В реальности же чешские политики и военные не только «не препятствовали», а прямо обещали содействие Политцентру в подготовке восстания1236. И оно оказывалось, вплоть до провоза нелегальной литературы в чехословацких поездах1237.}

Политцентр возник 12 ноября 1919 г. в виде коалиции нескольких политических сил — Всесибирского крайкома ПСР, Бюро сибирских организаций РСДРП (т. е. меньшевиков), Земского политического бюро и ЦК Объединений трудового крестьянства Сибири (полуэфемерная эсеровская структура, о которой мало что известно). Конституирование нового блока продлилось еще почти месяц. Лишь 8 декабря был согласован и утвержден персональный состав Политцентра. Председателем его с самого создания стал Федорович, товарищами председателя — меньшевик И. И. Ахматов и эсер

Косминский, членами — эсеры Фельдман, Ходукин, А. А. Иваницкий-Василенко, В. М. Коногов и меньшевик Л. И. Гольдман. Сибирский союз эсеров, не войдя в Политцентр официально, согласился работать вместе с ним^1238.

10 декабря 1919 г. Политцентр выпустил свою программную декларацию. В ней резко критиковался колчаковский режим как торжество «военного насилия и безудержного террора, перед которым бледнеют кошмары последних десятилетий царизма»^{1239. Политцентр от лица входящих в него группировок брал на себя инициативу в создании временной революционной власти, «стремящейся к прекращению Гражданской войны». При этом новая власть должна была быть местной, сибирской, не претендующей на всероссийское представительство (слово «буфер» в декларации не употреблялось).}

В политической сфере задачами будущего правительства были: 1) прекращение войны с советской Россией; 2) борьба с внутренней реакцией — «атаманщиной»; 3) установление договорных отношений с другими государствами; 4) восстановление гражданских прав и свобод; 5) передача всех властных полномочий на местах земским управам и городским думам; 6) созыв временного законодательного органа — Сибирского народного собрания, составленного из представителей местного самоуправления, рабочих и крестьянских организаций; 7) созыв Учредительного собрания на «территории, представленной в Сибирском народном собрании»^1240.

В области экономики Политцентр планировал следующие мероприятия: 1) национализацию каменноугольной промышленности, средств транспорта и производства по обработке сырья, «предназначенного к вывозу в целях товарообмена»; 2) «не предрешающее общего разрешения земельного вопроса» регулирование аграрных отношений на основе принятого Всероссийским Учредительным собранием 5 января 1918 г. закона о земле

(т. е. эсеровской нормы о социализации земли); 3) передачу продовольственного дела «в руки кооперативных организаций и органов местного самоуправления под контролем государственной власти»; 4) государственный контроль над всеми отраслями промышленности «при участии органов местных самоуправлений» и с обеспечением представительства профсоюзов; 5) покровительственную политику по отношению к кооперации «и, в частности, к кооперативно-промышленному строительству»^1241.

Политическая часть программы Политцентра фактически копировала «пермскую» платформу калашниковцев. Единственное серьезное отличие — это созыв Сибирского народного собрания не только из представителей земств и городских дум, но и от рабочих и крестьянских организаций, что было явным жестом в сторону идеи Советов в ее первоначальном, небольшевистском облике. Разумеется, исчезло и упоминание Гайды как будущего главнокомандующего вооруженными силами.

Что же касается экономических планов Политцентра, то они к калашниковцам никакого отношения не имели и были в отношении промышленности куда радикальнее, чем это предусматривалось программой ПСР 1906 г. Возможно, на их нацио-нализаторски-государственнический уклон повлияли события Гражданской войны и в особенности та поддержка, которую колчаковской диктатуре оказывали в большинстве своем торгово-промышленные круги.

Еще до окончательного формирования Политцентра и обнародования его декларации решался вопрос, кто заменит Гайду в качестве командующего военными силами заговорщиков. И этот самый важный для будущего восстания пост 4 декабря 1919 г. занял сам Калашников. Начальником штаба повстанцев стал капитан Соколов, а заместителем Калашникова — штабс-капитан Петров^{1242 (член Центрального бюро Сибирского союза). По образному выражению Мельгунова, Калашникову вручили «отточенный меч, который должен был разрубить гордиев узел»1243.}

Политцентр также вступил в переговоры с иркутскими большевиками. Отношение к большевикам с момента их изгнания из Восточной Сибири в июле-августе 1918 г. существенно изменилось. Историк И. В. Берснева очень точно заметила: «Для обывателя угроза „красного большевизма“ являлась менее зримой, чем произвол „атаманщины“, военной и гражданской администрации, который в то время был синонимом „белого большевизма“»^{1244. К тому же по Сибири распространялись слухи — в большинстве своем небезосновательные — о корректном поведении Красной армии в занятых районах и поддержании там строжайшего порядка1245. Это сильно контрастировало с тем, как вели себя белые, особенно казачьи подразделения, обнаруживавшие, по словам Гинса, «чисто грабительские инстинкты»1246.}

В Восточной Сибири были чрезвычайно популярны антивоенные настроения, и народ жаждал скорейшего прекращения кровопролития. Острая ненависть сибирских умеренных социалистов к большевикам, характерная для периода с осени 1917 г. по осень 1918 г., во многом сошла на нет. Репрессивная политика колчаковского режима отодвинула былое коммунистическое насилие в область «преданий старины глубокой». А с территории, контролируемой советской Россией, поступало — при тогдашних средствах коммуникации — мало достоверных данных.

Эсеры и меньшевики Сибири убедили себя, что большевизм модифицировался, трансформировался в «государственно-созидательном» и относительно демократическом направлении'^{1244. Правда, Берснева делает оговорку, что у многих умеренных социалистов оставались опасения насчет авторитарного характера РКП(б), ио эти «перегибы» казались им вполне преодолимыми в условиях правовых преобразований1247.}

У Калашникова тоже сохранялась настороженность относительно большевиков. Незадолго до начала Иркутского восстания он говорил чешскому журналисту Гербеку: «Самым большим моим несчастьем было бы то, что мне после переворота пришлось бы служить в Красной армии»^{1248. В случае победы большевизма Калашников и его сотрудники из числа военных «решили уйти в деревню, в учителя, кооператоры и т. д.»1249. Позднее жизнь быстро разрушила эти прекраснодушные планы.}

Политцентровская точка зрения по большевистскому вопросу — даже с учетом опасений о «перегибах» — представляется нам невероятно наивной, говорящей об отсутствии настоящего понимания природы большевизма и, как следствие, об отсутствии стратегического мышления. Не только союз с коммунистами, но даже и простой их допуск в легальную политическую жизнь тогдашней России быстро приводил к тому, что они выжигали и уничтожали всё окружающее политическое пространство, включая и собственных союзников.

Проницательный, просчитывающий на несколько ходов вперед Будберг записал в своем дневнике 12 сентября 1919 г„ т. е. за два месяца до появления Политцентра: «Я не могу защищать Омскую власть; ее деятельность за 10 месяцев ее существования принесла только вред и разруху; но всякий насильственный переворот будет сейчас только на руку большевикам, ибо эсеровское правительство, попав ко власти при такой обстановке, не удержится и десяти недель и будет слопано большевиками без всякого труда»^1250. Так оно и случилось впоследствии, только потребовалось не десять недель, а меньше двух с половиной.

Иркутская большевистская организация к ноябрю 1919 г. была одной из самых мощных подпольных структур Сибири. Во главе ее стоял Иркутский губернский комитет, на базе которого еще в конце июня 1919 г. начал создаваться Сибирский областной комитет. Окончательно он оформился 13 ноября на съезде сибирских организаций РКП(б). Председателем нового комитета стал приехавший из Владивостока А. А. Ширямов. Помимо него видными фигурами среди местных коммунистов были И. В. Сурнов, К. И. Миронов и А. Я. Флюков.

Иркутскому, а позднее — Сибирскому комитету подчинялись в Иркутске районные комитеты и губернский военно-революционный штаб. Существовали также районные военные штабы, которые находились в одновременном подчинении районных комитетов и губернского штаба. Каждый из членов районного штаба поддерживал связь с низовыми ячейками.

Низовые ячейки представляли из себя пятки и десятки (т. е. группы из пяти или десяти человек), созданные почти на всех предприятиях Иркутска и в большинстве воинских частей. Коммунисты также имели свои законспирированные фракции во многих профсоюзах и фактически руководили двумя из них — железнодорожников и горняков. Рабочие в массе своей поддерживали большевиков и готовы были идти за ними — причем не в одном лишь Иркутске, но и на железнодорожных станциях и в других городах губернии, в частности — в шахтерском Черемхово, где с весны 1919 г. действовала отличный организатор А. В. Бердникова.

Само построение организации гарантировало от масштабных провалов. Члены губернского комитета и штаба, как правило, не располагали сведениями о составе районных комитетов и штабов. Их знал только один человек. В свою очередь, члены районных комитетов и штабов общались лишь с этим одним человеком и знали каждый только группу своих ячеек. При этом они не владели информацией о ячейках друг друга, и, кроме того, члены разных ячеек ничего не ведали друг о друге. Все работники при общении пользовались кличками и в большинстве случаев не имели представления, кто где живет и под какой фамилией. Поэтому даже очень серьезные аресты — до тридцати человек, — произведенные контрразведкой в августе-сентябре 1919 г., не привели к гибели или параличу подпольной структуры.

При губернском штабе было несколько отделов, в том числе и самый важный — по сбору оружия. Эта работа вообще велась всеми членами организации. Собирались данные, где есть оружие, сообщались в штаб, и оно либо покупалось, либо похищалось, либо захватывалось силой. К началу Иркутского восстания в распоряжении организации имелось большое количество разных боевых средств, патронов и даже три пулемета.

Вопрос с деньгами был решен своеобразно, чисто по-большевистски: комитет предложил местным кооперативам выдать ему «заем» — до восстановления советской власти — на указанную заранее сумму. При этом кооператоров предупредили, что в случае их нежелания помочь коммунисты не остановятся перед экспроприациями. Поражения колчаковских войск и продвижение Красной армии тоже оказали свое влияние, и большевики получили около одного миллиона рублей, что составляло шесть тысяч в золотом исчислении^1251.

В разных частях Иркутской губернии действовали партизанские отряды, контролировавшие подчас не только деревни, но даже — с конца сентября 1919 г. — и целые города: Братск, Илимск. Наиболее крупными повстанческими подразделениями командовали Н. А. Каландаришвили, Д. Е. Зверев и Н. А. Бурлов. Зверев был убежденным коммунистом, Бурлов тоже склонялся к большевистской платформе. Каландаришвили считал себя анархистом, но первый руководимый им отряд, действовавший в августе-декабре 1918 г., был полностью разгромлен к началу 1919 г. Восстановить его удалось лишь к лету 1919 г. по инициативе и на средства Иркутского комитета РКП(б), который дал и людей для этой боевой структуры. Естественно, что после этого Каландаришвили стал союзником коммунистов.

Вообще особое внимание уделялось тому, чтобы партизаны выступали под советско-коммунистическими лозунгами и подчинялись губернскому военно-революционному штабу. Для этого в каждом отряде находился большевистский комиссар, ведший — как правило, не без успеха — активную политическую пропаганду. Так, попытки некоторых повстанцев из числа эсеров и анархистов направить движение по своему руслу, имевшие место в отряде Каландаришвили, получили жесткий отпор со стороны партизанской массы, бывшей под коммунистическим влиянием. Большевистский штаб также добывал для партизан медикаменты, одежду, продовольствие, лошадей, передавал им деньги и оружие, отправлял к ним солдат-дезертиров^1252.

Из всего вышесказанного вытекают те прагматические причины, которые заставили Политцентр попытаться вступить в союз с большевиками: для победы над колчаковцами политцентровцам нужна была поддержка иркутских рабочих и содействие партизан, а и те и другие в абсолютном большинстве шли за коммунистами.

Первые контакты иркутских эсеров с большевиками состоялись в июле 1919 г. Обсуждалась координация отдельных участков работы — паспортных бюро, политического Красного Креста. Из воспоминаний Сурнова не совсем понятно, была ли тогда достигнута какая-либо договоренность по этим вопросам.

На совещании с политцентровцами, состоявшемся примерно 20 ноября, большевиков представляли три человека, одним из которых был Сурков. Спустя много лет он воспроизвел состоявшийся разговор. Эсеры заявили:

«Вам и нам ненавистны Колчак и колчаковщина. <...> Разрозненные действия дадут слишком много жертв; объединившись же, мы не только сохраним десятки, а может быть, сотни людей, но и сумеем быстрее покончить с колчаковщиной».

Большевики отвечали:

«Мы, коммунисты, признаем единственную форму власти — пролетарскую диктатуру, выраженную в форме Советов <...> За лозунгом „Долой Колчака“ мы выдвинем лозунг „Вся власть Советам“ и полагаем, что за ним пойдет рабоче-крестьянская масса <...> Вам придется иметь дело с коммунистами, которые не поведут массы к Учредительному собранию...»

Политцентровцы так объяснили свою позицию:

«Труден первый шаг — сшибить колчаковщину, а там уже легче будет сговориться о форме власти. <...> По нашему мнению, массы не на вашей стороне, а на нашей, и пойдут за нами...»

Тогда большевики спросили, какой вариант поведения выберут эсеры и меньшевики, если массы всё же пойдут за коммунистами: «...Добровольно подчинитесь ли вы требованиям масс или уйдете в стан противников наших, как это было в 1918 г., применяя в борьбе с нами саботаж и борьбу из-за угла?»

Политцентровцы ответили:

«Если <...> случится, что массы будут за вами, а не за нами, тогда силой объективных условий мы вынуждены будем подчиниться этим требованиям масс и работать рука об руку с вами, отказавшись совершенно от всякой борьбы, вооруженной и невооруженной. <...> Угар большевизма пройдет, и наступит благоприятное оздоровление для всех демократически настроенных элементов»'.

Тут мы позволим себе усомниться в абсолютной точности передачи Сурновым слов политцентровцев, поскольку эсеровские партийные установки 1919 г. предусматривали по меньшей мере мирное противостояние большевикам. Позиция отказа даже от невооруженной борьбы и готовность работать «рука об руку» с РКП(б), пока «угар не пройдет», выглядит уж совсем капитулянтской.

В конечном счете коммунисты выставили пять условий своего участия в совместном выступлении: 1) всё командование воинскими силами подчиняется им; 2) без их контроля ни одна часть и ни один эшелон не выходят из города; 3) без их согласия ни один поезд не отправляется на запад; 4) все усилия воинских частей направляются в тыл антисоветского фронта; 5) «каждой из сторон предоставляется свобода действий и выдвижения своих лозунгов без кровопролития и взаимной борьбы друг с другом»^1253.

Следующее совещание состоялось через неделю, и, как и следовало ожидать, политцентровцы напрочь отвергли второй и третий пункты большевистских предложений. Первый из них они скорректировали следующим образом: «Командование переходит в руки объединенного военного штаба, в распоряжение которого под наблюдением объединенного комитета и поступают все вооруженные силы». С четвертым пунктом политцентровцы согласились, а к пятому предложили добавить лозунг «Да здравствует

Учредительное собрание!». После этого коммунисты отказались от какого-либо союза с Политцентром.

Впрочем, в первых числах декабря была еще одна встреча эсеров и большевистского представителя — Сурнова. Политцентровцы сообщили ему, что восстание намечено на середину декабря, и опять позвали выступать совместно. Сурнов от имени Сибирского комитета подтвердил нежелание сотрудничать и ушел. Вслед за этим вплоть до самого восстания контактов у коммунистов и эсеров уже не было^1254.

Еще перед этим, в конце ноября, Сибирский комитет РКП(б) в своем письме к партийным организациям высказался против какого-либо союза с эсерами и меньшевиками: «Партия, которая [по]пы-талась бы при существовании успешной партизанской борьбы населения Сибири за советскую власть и приближающихся советских армий призвать идущие за ней массы к поддержке мелкобуржуазных лозунгов, — перестала бы существовать как партия пролетариата». Сибирский комитет рекомендовал связывать вооруженные выступления в городах с одновременными действиями Красной армии^1255.

Тем не менее, по свидетельству большевика П. Ф. Москалёва, в начале декабря состоялось объединенное заседание комитета и губернского штаба, где всё же обсуждался вопрос об отношении к будущему политцентровскому восстанию^{1256. Далее источники расходятся между собой. Москалёв пишет, что было решено участвовать в восстании, не объединяясь с Политцентром. По словам Москалёва, диспозиция коммунистов сводилась к следующему:}

«...Выступление должно быть одновременным, но наши части командованию эсеров не подчиняются. Наши части в первую очередь захватывают оружие, нужное нам для вооружения рабочих. При выступлении лозунг „Власть Советам“ мы не выдвигаем, дабы не столкнуться с чехами (вероятно, до большевиков через их агентов дошли сведения об инструкции Сыровы от 17 ноября 1919 г. — Г. К), но считаем ближайшей целью захват власти по мере вооружения рабочих и подтягивания партизанских отрядов»^1257.

Однако другой мемуарист — Сурнов — утверждает, что коммунисты «вели выжидательную политику»^{1258 и лишь в ходе начавшихся восстаний, когда рабочие — сперва в Черемхово, а потом в Иркутске — уже были в них втянуты, решили поддержать мятеж1259.}

В пользу первой версии говорит сообщение А. И. Телегина — руководителя большевистской железнодорожной дружины в Глазково (предместье Иркутска на левом берегу Ангары, где находилась железнодорожная станция), — что 15 декабря ему передали указание от комитета готовиться к выступлению. Но окончательного приказа Телегин так и не получил^{1260, поскольку из-за оттепели на реке начался ледоход, который 21 декабря снес единственный понтонный мост. При этом пароходное сообщение, как и железнодорожные пути, соединявшие две части города, контролировалось чехами.}

Разумеется, спустя много лет Телегин мог что-то перепутать или комитетская директива могла быть уж слишком абстрактной. Но всё же, зная прагматичный и расчетливый характер большевиков, легче поверить в первый из возможных сценариев их планируемого поведения.

Тем временем колчаковское правительство само предпринимало попытки смены курса. Они начались еще накануне тяжелейших поражений, которые нанесла белым Красная армия в первой половине ноября 1919 г., и продолжились после них. 14 ноября пала «белая» столица — Омск. Совет министров еще 10 ноября уехал в Иркутск, куда прибыл 18 ноября. Колчак покинул Омск 12 ноября^{1261 и, останавливаясь в разных местах и городах, кочевал в своем поезде вплоть до 27 декабря, когда по распоряжению Жалена его состав был задержан на станции г. Нижнеудинск, где оставался под охраной чехов до 9 января 1920 г.1262}

Еще с 20-х чисел ноября 1918 г. при Верховном правителе существовало Государственное экономическое совещание. Вплоть до июня 1919 г. оно состояло из бюрократии и узкого круга людей из т. н. «торгово-промышленного класса» и давало заключения по законопроектам хозяйственного характера, подготовленным различными ведомствами. С июня 1919 г. совещание стало консультативным органом, отражавшим мнение широкой общественности по экономическим вопросам. Его численность достигла 74 человек. Среди них были представители земств, городских дум, казачества, профсоюзов, ученые, преподаватели учебных заведений^{1263. Председателем совещания с 9 апреля был Гинс, занявший также с 16 августа 1919 г. пост главноуправляющего делами Верховного правителя и Совета министров1264.}

Колчак еще летом 1919 г. обещал членам совещания преобразовать его в законосовещательный орган. 16 сентября он издал грамоту, где объявил, что таким учреждением будет Государственное земское совещание^{1265. Незадолго до падения Омска — 5 ноября — адмирал подписал положение о нем. Его члены должны адмирала Колчака. Кн. 2. С. 349; Зырянов П. Н. Адмирал Колчак, верховный правитель России. С. 532-533. были избираться от сельского и городского населения, земских и городских организаций, казачьих войск, высших учебных заведений, кооперации, торгово-промышленных структур, профсоюзов, религиозных общин. При этом часть членов — но не больше одной трети от выборных «совещателей» — назначалась Верховным правителем. Однако всё это ввиду военных неудач так и осталось нереализованным.}

Более радикальные идеи демократизации власти появились у ее носителей вслед за переездом кабинета в Иркутск. Будучи приглашенным на его заседание, Яковлев 19 ноября 1919 г. заявил, что для успокоения общества необходимо: 1) отречение Колчака от звания Верховного правителя; 2) смена всего правительства и высшего военного командования; 3) переход от военного к гражданскому правлению; 4) созыв Сибирского Земского собора. Выступление этой «хитрой лисы» было отнюдь не спонтанным актом политического мужества, а продуманным ходом. Почти всё сказанное Яковлевым нашло понимание у некоторых членов Совета министров, в том числе у председателя Вологодского и министра внутренних дел Виктора Пепеляева.

Пепеляев — один из инициаторов переворота 18 ноября 1918 г. и творцов военной диктатуры — с декабря 1918 г. работал в системе МВД, а с апреля 1919 г. руководил этим министерством. Имел репутацию одного из столпов режима, души «омской» власти, приверженца самой жесткой, «реакционной» линии, предельно

191-192; Журавлёв В. В. Идея народного представительства в период колчаковской диктатуры. С. 151-152. чуждого каким-либо компромиссам с демократами и социалистами^{1266. Его младший брат Анатолий — генерал-лейтенант, долго служивший в Сибирской армии Гайды, с июля 1919 г. командовал новой — 1-й Сибирской армией1267. Он был чрезвычайно популярной и уважаемой фигурой в войсках и, в отличие от старшего брата, считался левым и даже близким к ПСР1268.}

В октябре-ноябре 1919 г. Виктор Пепеляев неожиданно и — по свидетельству таких хорошо знавших его людей, как Гинс, Устрялов и левый кадет Л. А. Кроль (родственник эсера М. А. Кроля), — абсолютно искренне меняет свою политическую ориентацию. Он становится поборником демократизации власти, созыва Земского собора, коалиции с умеренными социалистами и даже будущего отъезда Колчака из Сибири^{1269. Еще в Омске адмирал — видимо, не знавший тогда о «левом повороте» своего министра, — намечает Пепеляева на место Вологодского1270.}

В Иркутске с инициативой замены Вологодского на Пепе ляева выступил Гинс, направив соответствующую телеграмму Верховному правителю. После этого и сам премьер-министр отправил Колчаку телеграфное послание о готовности уйти в отставку^{1271. В разговоре по прямому проводу 21 ноября Вологодский осмелился сказать адмиралу «правду-матку»:}

«Все слои населения до самых умеренных возмущены произволом, царящим во всех областях жизни, и бессилием правительства положить конец своеволию отдельных военных начальников. Все указывают на полную расходимость слов с делом. <...> Недопустимый по форме, чехословацкий ультиматум справедлив по существу, ибо рисует действительное положение страны»^1272.

Выход Вологодский видел в устранении влияния военных на гражданское управление и в изменении состава правительства путем устранения непопулярных лиц и привлечения в кабинет влиятельных общественных деятелей^1273.

В ожидании своего назначения премьер-министром Пепеляев наметил программу — несколько более умеренную, чем в частных разговорах. Ее он изложил и во время разговора — тоже по прямому проводу — с Колчаком. Среди ее пунктов были: 1) сближение с оппозицией и представителями общественности; 2) расширение прав Государственного земского совещания вплоть до превращения его в законодательное учреждение; 3) отказ от военной системы управления страной; 4) поворот на стезю законности и борьбы с произволом и беззаконием на местах, кем бы они ни чинились; 5) сближение с чехословаками; 6) наказание тех министров, которые в течение года определяли всю внутреннюю и внешнюю политику, приведшую страну к краху. В качестве кары для нерадивых членов правительства рассматривалось три варианта: суд; работа на низших ступенях государственной службы; поступление в действующую армию^1274.

Возникал, правда, вопрос об одном из наиболее ключевых министров прежнего кабинета, во многом определявшем его неудачную внутреннюю политику, — самом Пепеляеве. Но до такой глубокой самокритики кандидат в премьеры подняться не смог.

Еще один пункт платформы Пепеляева проводил резкую грань между ним и земско-социалистической оппозицией: он считал обязательным продолжение борьбы с большевизмом, отметая всё, что идет с ним на соглашение^{1275. И эта установка чуть позже стала одной из причин того, что никакого консенсуса с оппозиционерами у него не получилось.}

23 ноября 1919 г. адмирал назначил Пепеляева председателем Совета министров^{1276. Новый премьер, встретившись на квартире Яковлева с Колосовым и Ходукиным, предложил им войти в правительственный кабинет.}

Ход дальнейших событий известен в двух версиях. Первая из них принадлежит Яковлеву. Согласно ей, Колосов и Ходукин взяли паузу на обдумывание. На следующий день состоялась большая встреча Пепеляева с представителями всех социалистических и общественных организаций — эсерами, меньшевиками, земцами, деятелями городского самоуправления, кооператорами, делегатами от профсоюзов. Глава правительства изложил им свою программу — причем в куда более радикальной форме, чем она декларировалась официально, — и подверг критике идеи формирующегося Политцентра. В частности, Пепеляев сказал:

«Я не могу принять лозунг <...> долой Гражданскую войну, ибо это значит мир с большевиками, а я формирую правительство борьбы с ними; я не могу согласиться на отречение адмирала Колчака от звания Верховного правителя, ибо нам, хотя бы для иностранцев, нужен символ государственного единства России, и адмирал есть тот символ, носитель этой власти. Я могу рекомендовать ему уехать на юг, к Деникину, если его имя стало так одиозно, но и только»^1277.

Далее премьер добавил:

«...Я готов в состав правительства ввести лиц, которые вы мне укажете. Я добьюсь признания законодательных прав Земского совещания и превращения его в Земский собор. <...> Иду вам навстречу с открытой душой и прошу вашей помощи в трудной работе».

Начался обмен мнениями, но оппозицией уже было заранее принято определенное решение, и его озвучил Колосов, провозгласив:

«Для того чтобы общество поверило новому правительству, <...> нужно устранить всех виновных в создании диктатуры и ее ужасов, и прежде всего одного человека».

Пепеляев простодушно спросил: «Кого же именно?»

Колосов ответил: «Вас, Виктор Николаевич».

Соглашение сорвалось^1278.

Другая версия принадлежит Ходукину, и она отличается от первой не по сути, а в деталях. Согласно ей, Колосов и Ходукин еще во время первой аудиенции заявили Пепеляеву: «Для нас ваша программа неприемлема, мы идем своей дорогой и не остановимся ни перед чем — даже перед вооруженным восстанием. В намеченном вами кабинете особенно для нас неприемлема фигура б[ывшего] министра внутренних дел Пепеляева, а теперешнего премьера — тем более». Пепеляев на это ответил: «Вы более чем откровенны». Вторая встреча, по свидетельству Ходукина, происходила скорее по инерции и, разумеется, не дала никаких результатов^1279.

Насчет фразы о вооруженном восстании мы сомневаемся — уж больно смелым изображает себя Ходукин, но в целом не так важно, когда и в каких выражениях была высказана позиция будущего Политцентра. В связи с этим возникает только один вопрос: если бы на месте Пепеляева оказался другой человек, не имевший столь одиозной в прошлом репутации, то возможен ли был бы компромисс?

Думается, что нет, и прошлое Пепеляева было лишь предлогом для отказа от сотрудничества.

Гинс пишет, что Ходукин открыто говорил, что «омское правительство теперь не имеет ни морального, ни юридического права собирать даже Земский собор»^{1280. Резолюция с формулировками, близкими к будущей декларации Политцентра, была принята на заседании Иркутской городской Думы 26 ноября 1919 г. В общем, эсеро-меньшевистско-земскую оппозицию могло устроить только одно: ликвидация — мирным или вооруженным путем — колчаковской власти и передача всех управленческих прерогатив в руки политцентровцев1281.}

Попытка договориться и предотвратить надвигающуюся катастрофу была упущена, и прежде всего из-за упрямства, самонадеянности и недальновидности людей Политцентра. Но, с другой стороны, слишком большая пропасть, начиная еще с омских убийств в ночь с 22 на 23 декабря 1918 г., отделяла эсеров и демократов от колчаковского истеблишмента, и преодолеть всё это было бы крайне тяжело даже для куда более гибких людей, чем Колосов и Ходукин.

Сформировав правительство, премьер оставил вместо себя в Иркутске своего заместителя С. Н. Третьякова и вечером 30 ноября 1919 г. уехал для утверждения своей программы к Колчаку^{1282. По дороге Виктор Пепеляев встретился со своим братом-генералом, и к Верховному правителю они приехали вместе. 7-8 декабря на станции Тайга Томской губернии братья Пепеляевы два дня пытались убедить адмирала созвать Земский собор, но тот лишь уклончиво соглашался обсудить этот вопрос по приезде в Иркутск1283. Уже по отъезде Колчака они ранним утром 9 декабря отправили Верховному правителю телеграмму полуультимативного характера:}

«Умоляем Вас в последний раз об издании акта о созыве Сибирского Земского собора, в лице которого сам народ возьмет в свои руки устройство Сибири <...> Мы ждем согласия до 24 часов девятого декабря. <...> Время не ждет, и мы говорим Вам теперь, что во имя родины мы решимся на всё. Нас рассудит Бог и народ»^1284.

Однако через три дня, оставаясь при своем мнении о Земском соборе, премьер заверил адмирала, что «ни теперь, ни товарища иркутского городского головы меньшевика А. Я. Гончарова перед ЧСК от 4 марта 1920 г.); Иркутская летопись 1661-1940 гг. С. 384; Берснева И. В. Иркутское восстание конца 1919 — начала 1920 гг. когда-либо» впредь ничего не предпримет «против носителя верховной власти»^{1285. В тот же день между Колчаком и более осторожным, чем его шеф, Третьяковым состоялся разговор по прямому проводу, где собеседники сошлись на том, что речь должна идти не прямо о Земском соборе, а о реформировании Государственного земского совещания с целью придать ему законодательные функции1286.}

Сам Пепеляев, не умевший, по выражению Гипса, «долго гореть ровным пламенем», вскоре нагнал поезд Колчака^{1287 и дальше уже не расставался с ним вплоть до их совместного ареста на станции Иркутск 15 января 1920 г. Политически новый премьер как-то сник и перестал играть роль катализатора радикальных перемен. Да и ситуация уже шла к скорому восстанию, и Пепеляев не мог ничего изменить.}

Что же касается платформы Пепеляева, то она — с опозданием более чем на полгода — вобрала в себя все те реформы, которые предлагал Калашников в своей записке для Колчака в первой декаде мая 1919 г. Если бы предложения Калашникова воплощались в жизнь тогда же, то реакция демократических и социалистических кругов была бы совсем иной. И, конечно же, сам Калашников — хоть и прирожденный заговорщик, но при этом всё же человек здравомыслящий и напрочь лишенный, в отличие от большинства политцентровцев, какой-либо узости, — предпочел бы участвовать в мирных преобразованиях, а не готовить восстание с далеко не ясным результатом и неизбежными жертвами.

С привлечением на свою сторону партизан Иркутской губернии у Калашникова и Политцентра ничего не вышло. Как уже писалось выше, все крестьянские повстанцы к осени 1919 г. полностью контролировались Иркутским (позже — Сибирским) комитетом РКП(б) и подчиненным ему губернским военно-революционным штабом. Когда Калашников приехал в Иркутск к концу сентября 1919 г., изменить что-либо было поздно. Иркутские эсеры упустили тот момент, когда они могли наладить сотрудничество с партизанами.

Краковецкий в своих показаниях в ГПУ по делу ПСР от 8 апреля 1922 г. сообщает такой факт: в 1919 г. (надо полагать, весной или в начале лета, когда большевики еще не взяли повстанческое движение под свой контроль) в Иркутск к членам Всесибирского комитета ПСР прибыла делегация от партизан с просьбой дать им организаторов. Всесибирскому крайкому пришлось отказать повстанцам, поскольку подходящих людей у эсеров не нашлось^1288.

Конечно, если бы Калашников и члены его офицерской организации не сидели в то время в штабе Гайды, изолировавшись от ПСР, они дали бы партизанам настоящих военачальников. Но без калашниковцев это оказалось невозможно. А Сибирский союз эсеров, где одним из членов Центрального бюро был штабс-капитан Петров, сформировался только в середине лета 1919 г. По всей видимости, к этой структуре партизанские представители уже не обращались, получив всё им необходимое от большевиков.

Да и с трудом можно себе представить, чтобы легальная в Иркутске ПСР, контролирующая земство и органы городского самоуправления, могла одновременно руководить крестьянскими повстанцами. Заседать в Думе и управе и воевать с оружием в руках — слишком разные профессии. Правда, с конца 1905 по июнь 1907 г. в ПСР синхронно существовали и легальное (или полулегальное) крыло, и вооруженные отряды (БО, ЛБО, ЦБО, военная организация). Однако в те годы сама партия была совсем другой, и таких деятелей, как Калашников, Михайлов, Файнберг — способных по-настоящему работать и всерьез рисковать, — в ее рядах имелось гораздо больше, чем в 1919 г.

Применительно к расквартированным в Иркутске частям колчаковской армии Калашников и люди Политцентра действовали куда успешнее. У Калашникова еще со времен руководства военной антибольшевистской организацией (в первой половине 1918 г.) осталось множество связей среди иркутского офицерства.

А пребывание в ближайшем окружении Гришина-Алмазова и Гайды добавило ему массу новых знакомств и полезных контактов.

Офицеры иркутского гарнизона в большинстве своем были настроены либо проэсеровски, либо нейтрально^{1289. Однако Политцентру надо было увлечь за собой не только офицеров, но и солдат. И энергичная пропагандистская работа Калашникова и его товарищей (среди которых наверняка, хотя у нас нет точных данных, первое место занимал Павел Михайлов) быстро дала хорошие результаты. За Калашниковым шел весь 53-й Сибирский стрелковый полк (44 офицера и 1100 солдат), находившийся в Глазково. Предполагалось участие в восстании и Иркутской местной бригады (36 офицеров и 1325 солдат), располагавшейся рядом с Глазково — в Военном городке и на станциях Иннокентьевская и Батарейная. Такой расклад позволял быстро захватить железнодорожный вокзал и богатейшие военные склады на Батарейной.}

В самом городе Калашников рассчитывал прежде всего на подчиненный лично Яковлеву Отряд милиции особого назначения (в дальнейшем — Отряд особого назначения) во главе с капитаном Ф. С. Решетиным, которого знал еще по антибольшевистской военной организации в 1918 г., и на одну из рот 2-го батальона Учебно-инструкторской школы. Всё это вместе давало, как выяснилось уже в ходе выступления, еще 800 человек. Лидер повстанцев также надеялся на присоединение к нему милицейских частей и конной сотни 4-й Сибирской стрелковой бригады^1290.

Позиция самого Яковлева, как и почти всегда, была двусмысленной. В своих показаниях в ОГПУ 1 октября 1924 г. он объяснял, что не верил в «буферное» государство эсеров и их «способности в делах управления». Поэтому заявил политцентровцам и близким сотрудникам, что помогать заговорщикам будет, но сам активного участия в восстании не примет^{1291. Накануне политцентровского выступления Яковлев имел контакты и с большевиками в лице Ширямова и высказался ему об эсерах желчно и ярко — прямо-таки в духе Будберга: «Эсеры неспособны ни к какой власти. Они могут служить дверью или для Колчака, или для большевиков». Естественно, что ждать серьезной поддержки от Яковлева повстанцам было нечего, но и яростного противодействия он тоже оказывать не собирался.}

У заговорщиков имелись свои агенты среди офицеров и солдат колчаковских войск^{1292. Важнейшим из них был полковник А. Д. Сыромятников. Будучи одной из ключевых фигур в осуществлении переворота 18 ноября 1918 г.1293, он потом долгое время был правой рукой Розанова, занимая при нем пост начальника штаба сперва в Енисейской губернии, а затем в Приамурском военном округе1294. Заподозренный в сношениях с Гайдой, Сыромятников был отправлен в отставку 19 ноября 1919 г. — на следующий день после подавления гайдовского мятежа1295. Приехав в Иркутск примерно 12-13 декабря 1919 г., он связался с Калашниковым, помогал ему вести сношения с чехами и предоставлял исключительно ценную военную информацию как накануне, так и в ходе выступления1296.}

Восстание, первоначально намеченное на середину декабря, отложили иа последнюю декаду месяца с целью его более тщательной подготовки. По сценарию Политцентра начать мятеж планировалось в Черемхово — угольном центре Иркутской губернии, находящемся в 128 км от Иркутска. Это нужно было для того, чтобы лишить правительство военной помощи с запада, а также прекратить подачу топлива в большие города и на железную дорогу^1297.

17 ноября 1919 г. в Черемхово прибыл И. С. Алко — представитель Военно-социалистического союза защиты народовластия, возглавляемого Калашниковым и Соколовым. Алко поставил перед собой следующие задачи: 1) сформировать актив, который бы руководил будущим движением; 2) создать прочную организацию среди черемховского гарнизона; 3) образовать крестьянские дружины как для выступления на местах, так и для помощи в нужный момент черемховским повстанцам; 4) организовать политцентровские рабочие дружины среди шахтеров.

Со всеми задачами, кроме последней, Алко успешно справился. В качестве актива стало работать черемховское политическое бюро, образованное из местных учителей и земских работников. К военной организации примкнуло абсолютное большинство офицеров и солдат, т. е. почти весь гарнизон. В селах при посредничестве земства и учительского союза возникли готовые к действию боевые отряды^{1298. Во всей этой подготовительной работе участвовал и сам Калашников, приезжавший на какое-то время в Черемхово1299.}

А вот с рабочими почти ничего не удалось, хотя в попытке привлечь их к Политцентру участвовал такой исключительно самоотверженный работник, как Файнберг^{1297. Лишь небольшая группа лично известных эсерам углекопов шла за ними1300. А остальные ориентировались на большевиков, которых в Черемхово представляла уже упоминавшаяся Бердникова1301.}

Подведем итоги. Калашников и его единомышленники за период с конца сентября по начало 20-х чисел декабря 1919 г. провели в Иркутске и отдельных местах Иркутской губернии огромную работу по подготовке восстания. Они сумели привлечь на свою сторону земцев, деятелей городского самоуправления, эсеров различного толка, меньшевиков, чешских политиков и военных, командование союзников и значительную часть офицерства и солдат. Несмотря на эти достижения, восстание всё равно оставалось делом очень сложным и не гарантирующим полного успеха. Но отступать было уже поздно.

Поздним вечером 20 декабря 1919 г. заговорщики в Черемхово получили от Политцентра телеграмму с приказом начать выступление. И в течение ночи и раннего утра 21 декабря силами гарнизона — т. е. охранного батальона — переворот был совершен. Управляющий Черемховским уездом П. Г. Волохов и некоторые старшие офицеры были арестованы. Во главе уезда встал Алко как уполномоченный Политцентра. Погибло всего два человека — руководитель местной контрразведки, оказавший сопротивление при задержании, и начальник милиции, пытавшийся бежать и убитый рабочим, участвовавшим в мятеже.

22 декабря в Черемхово вошли заранее сформированные боевые дружины из соседних сел, сменив уставший батальон. Более того, на запад и восток от Черемхово по линии железной дороги отправились делегации вместе с небольшими вооруженными отрядами повстанцев, которые убедили перейти на их сторону воинские части, охранявшие пути. Влияние Политцентра распространилось на запад до станции Тулун (390 км от Иркутска), а на восток — до станции Половина (104 км от Иркутска). В волостях, примыкающих к Черемхово, создавались комитеты общественного спасения и начиналась подготовка к выборам в Сибирское народное собрание.

Располагавшийся в Черемхово чешский гарнизон, как и предполагалось, предпочел ни во что не вмешиваться, объявив о нейтралитете. Восставшие контролировали движение поездов в Черемховском уезде. Многие эшелоны, возвращающиеся с фронта, принудительно останавливались, и находившиеся там военные либо соглашались подчиниться Политцентру, либо разоружались. Пропускались лишь те составы, задержать и разоружить которые у новых властей не хватало сил. Подача угля в Иркутск была прекращена^{1302 — возможно, с целью давления на правительство.}

Иркутский гарнизон, как признавался в своей телеграмме Колчаку 23 декабря военный министр М. В. Ханжин, не в состоянии был выдвинуть в Черемхово «достаточный отряд» «для восстановления порядка»^{1303. Более того, Яковлев с согласия управляющего министерством внутренних дел А. А. Червен-Водали даже послал в Черемхово делегацию для переговоров из восьми человек, куда в числе прочих входил и Павел Михайлов. Хотя никаких результатов эта поездка не принесла, попыток задавить черемховских повстанцев тоже не предпринималось1304.}

Казалось бы, в Черемхово для Политцентра всё складывалось как нельзя лучше, но это была лишь видимость. В действительности же положение Алко и его соратников стремительно ухудшалось, но опасность надвигалась не со стороны колчаковцев, а от коммунистов и идущих за ними шахтеров.

Еще 21 декабря эсеры на собрании углекопов зачитали воззвание о целях восстания. Рабочие были недовольны, заявив, что если делать переворот, то только большевистский. Случившееся же они назвали «недоворотом». Всё это грозило коммунистическим выступлением и возможным нарушением чешского нейтралитета.

Черемховский комитет РКП(б) под руководством Бердниковой в тот же день решил: 1) не вступать ни в какие соглашения с представителями Политцентра; 2) послать агитаторов в охранный батальон, чтобы распропагандировать солдат и лишить эсеров их главной опоры; 3) отправить делегатов в Иркутск, чтобы посоветоваться с Сибирским комитетом РКП(б) о дальнейшей тактике^1305.

Сибирский комитет дал черемховским посланцам наказ «организовать захват складов оружия, вооружить всех рабочих копей с укомплектованием их в рабоче-крестьянские дружины и быть наготове к выступлению против всех врагов по первому призыву <...> партийного комитета»^1306.

Солдаты охранного батальона легко поддавались большевистской пропаганде. Кроме того, коммунистам чрезвычайно помогло неожиданное обстоятельство. Из Красноярска в Читу следовал состав с 263 арестованными большевиками. Его называли «поездом смерти», поскольку в «царстве» атамана Семёнова заключенных вряд ли могла ожидать какая-либо иная участь. Узнав об этом, черемховские коммунисты 23 декабря на станции Забитуй остановили эшелон и освободили всех узников. Прибыв в Черемхово, эти люди существенно усилили местную организацию РКП(б) и составили костяк созданных большевиками дружин и их штаба. К началу января 1920 г. черемховские большевики уже во многом были хозяевами города^1307.

Вероятно, не без давления коммунистов Алко 3 января передал власть Черемховскому уездному революционному комитету, куда на условиях паритетного представительства вошли делегаты от земства, городского самоуправления, кооперативов, военной организации, союзов учителей, потребителей и медицинских работников, эсеров, меньшевиков и, естественно, большевиков^{1308. Ну а несколько позже (по-видимому, к началу третьей декады января) местный комитет РКП(б), создав уездный Совет рабочих и солдатских депутатов, целиком взял бразды правления в свои руки1309.}

Всё произошло почти так же быстро, как впоследствии в Иркутске. Эсеры — в полном соответствии с высказыванием Яковлева — опять явились лишь «дверью» для других властителей.

19 декабря 1919 г. Третьяков, руководивший правительством вместо отсутствовавшего Пепеляева, выехал из Иркутска в Читу к Семёнову для решения ряда хозяйственных вопросов. Исполнять обязанности премьера остался левый кадет Червен-Водали, который не был даже полноценным министром, управляя МВД на правах товарища (т. е. заместителя) главы ведомства, поскольку этот пост сохранил за собой сам Пепеляев^1310.

В Иркутске было крайне неспокойно, и все кругом знали о готовящемся восстании^{1311. Колчак еще 19 декабря склонялся к решению подчинить Иркутский военный округ Семёнову1312. К этому же 23 декабря призывал адмирала и Ханжин, утверждая, что только «немедленная присылка войск Забайкалья» может спасти положение1313. 24 декабря Верховный правитель назначил Семёнова главнокомандующим войсками Забайкальского, Иркутского и Приамурского военных округов, присвоив ему чип генерал-лейтенанта1314.}

В тот же день прежний командующий Иркутским военным округом Артемьев ввел в Иркутске и его предместьях осадное положение, поручив осуществление всех военных мероприятий начальнику иркутского гарнизона генерал-майору Е. Г. Сычёву — приверженцу жесткой линии, нацеленному на беспощадное подавление ожидавшегося мятежа^1315.

Назначение Семёнова влекло за собой неоднозначные последствия для самой власти. С одной стороны, оно выглядит логичным, учитывая, что, по меткому выражению Устрялова, «реальные силы правительства в Иркутске были чрезвычайно жидки»¹³¹⁶ и действительно лишь приход семёновцев мог по-настоящему изменить ситуацию.

А с другой стороны, выдвижение Семёнова усугубляло многие проблемы слабеющего режима. Атаман находился в плохих отношениях с чехословацкой армией и даже угрожал прервать ее эвакуацию через Забайкалье. Для социалистов и демократов Семёнов всегда был заклятым врагом. В результате власть очутилась в еще большей изоляции не только от Политцентра, но и от чехов. Кроме того, общеизвестная близость Семёнова с японцами позволяла политцентровцам задействовать в своей пропаганде патриотические чувства. Даже у многих сторонников правительства атаман не вызывал никакой симпатии^1317.

С восстанием стоило поспешить, ибо чехи при всей своей нелюбви к Семёнову и симпатиях к Политцентру не стали бы всё же воевать с семёновцами, которых могли сопровождать и японские части. В Глазково у Калашникова всё обстояло благополучно, а вот в самом городе готовность к немедленному выступлению вызывала сомнения. К тому же начальник штаба Калашникова Соколов был слишком осторожным человеком. По его настоянию мятеж в Иркутске перенесли с намеченного 25 декабря на день позже^1318.

Действия Соколова едва не погубили все планы повстанцев. Дело в том, что командование и штаб боевых сил тесно сотрудничали с Сибирским союзом эсеров, а в эту структуру в конце ноября внедрился агент местной контрразведки поручик Курдяев. Более того, он вошел в доверие к штабс-капитану Петрову — члену Центрального бюро союза и заместителю Калашникова. Получив от Курдяева информацию о предстоящей сходке в одном из домов, полиция поздним вечером 24 декабря задержала 12 человек. Среди них оказался весь состав Центрального бюро — Павел Михайлов, Марков и Петров.

Во время допроса 25 декабря один из арестованных — прапорщик П. С. Окладников (отец известного историка и археолога

А. П. Окладникова) — дал откровенные показания, сообщив адрес квартиры, где размещался штаб заговорщиков. Туда немедленно пришли контрразведчики. Ими было арестовано еще 24 человека, в том числе и сам Соколов (живший под фамилией Максимов). Пятеро из арестованных были случайными людьми, и их вскоре отпустили. Таким образом, всего был задержан 31 человек^1319.

По всему предстоящему и уже начинавшемуся восстанию был нанесен огромный удар. Из всего командования боевых сил Политцентра уцелел один лишь Калашников, днем 24 декабря уехавший в Глазково. Он не только лишился своего штаба, но и, что было еще чувствительнее, потерял самого деятельного, ценного и харизматичного соратника — Михайлова^{1320. Замены этой фигуре по деловым и организаторским качествам среди сибирских эсеров быть не могло. А если бы еще и Калашникова арестовали 24 декабря, то Иркутское восстание вообще не началось бы.}

Начальник контрразведки при штабе Иркутского военного округа штабс-капитан Д. П. Черепанов предложил властям считать всех вышеназванных арестантов заложниками. Червен-Бодали, по словам Черепанова, не возражал против этой идеи^{1321. 25 или 26 декабря представители Политцентра через посредничество чехов неофициально встречались с Артемьевым, прося выпустить узников. Тот в ответ потребовал гарантии, что мятеж не перекинется на Иркутск (в Глазково он уже закончился победой). Политцентровцы вели честную игру и отказались это сделать1322.}

Забегая немного вперед, скажем, что во время восстания Калашников и Политцентр не только не брали заложников, но и отпускали без всяких условий захваченных ими членов правительства^1323. В отличие от своих противников, повстанцы не хотели пользоваться методами политического шантажа.

24 декабря 1919 г. к 18 часам Калашников в сопровождении уполномоченных Политцентра эсера В. Н. Мерхалёва и председателя Иркутской городской Думы меньшевика М. М. Константинова прибыл в Глазково в расположение 53-го стрелкового полка. Разумеется, Калашников до этого бывал там не один раз, ибо после короткого митинга с его участием был смещен полковой командир, а полк перешел под командование самого Калашникова. Как и предполагалось, на его сторону также встала Иркутская местная бригада, через несколько часов взявшая под контроль места своей дислокации — Военный городок, станции Иннокентьевская и Батарейная, а также железнодорожный вокзал и огромные военные склады на Батарейной. Всего за Калашниковым шло 80 офицеров и 2425 солдат. Было объявлено о создании Народно-революционной армии (в дальнейшем — НРА). Калашников единодушно был избран ее главнокомандующим.

Естественно, само Глазково оказалось под властью восставших. Они переподчинили себе милицию, овладели телефонной станцией и телеграфом. Находившийся в предместье министр земледелия Н. И. Петров и ряд чинов военно-железнодорожной администрации были арестованы и отведены в казармы. С ними обращались внимательно и корректно. На следующий день всех их освободили. Ни одна капля крови в Глазково и его окрестностях не пролилась^{1324. Отметим сразу, что такие — сказочно-гуманные и бескровные — перевороты случались тогда крайне редко, и в самом Иркутске всё пошло по совершенно иному — предельно кровавому — сценарию.}

Коммунисты тоже не остались в стороне от происшедшего. Они провели экстренное совещание Глазковской организации РКП(б), решив собрать митинги, посвященные борьбе с колчаковщиной и вербовке рабочих в существовавшую еще с осени железнодорожную дружину, и потребовать от Калашникова довооружить эту дружину (у дружинников имелось оружие, но в недостаточном количестве). На митингах почти все рабочие поддержали большевистскую платформу и во время выступлений эсеров и меньшевиков шумели и свистели, не давая им говорить. В дружину в общей сложности записалось 400 человек.

Калашников удовлетворил все требования большевиков. Железнодорожников вооружили винтовками и пулеметами «Максим» а также выдали им полушубки. Начальником дружины был Телегин. Число ее членов вскоре выросло до 450 человек. Такая же дружин, образовалась и на станции Иннокентьевская. Общую координацию деятельности коммунистов в Глазково осуществляли Флюков (глава губернского военно-революционного штаба) и Миронов (один из лидеров местного комитета)^{1325. И, конечно же, Калашников в интересах борьбы с общим врагом вынужден был считаться с большевиками и их дружинами, тем более что за ними шли практически все рабочие.}

Вместе с дружинниками у Калашникова было около 3000 человек. В распоряжении НРА находилось множество пулеметов, до 50 орудий разного калибра, до 1500 снарядов, 25 тысяч винтовок, 20 бомбометов, 150 тысяч винтовочных гранат, 3 миллиона патронов и 4 аэроплана^1326.

1661-1940 гг. С. 387; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 179; Парфёнов П. Последние дни правительства Колчака. С. 98; Последние дни колчаковщины. С. 168; К. Декабрьские дни 1919 г. в Иркутске. С. 161; Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. С. 609-610.

По статистике, приводимой коммунистом Суриовым, силы Сычёва количественно превосходили НРА — 6000 человек. Но это давало только кажущееся превосходство, ибо большая часть солдат была ненадежна, а командный состав сильно разложился от сытой, пьяной и часто развратной жизни. Кроме того, главные военные склады захватила НРА. Тем не менее у сычёвских войск всё же было 90 пулеметов, около 6000 винтовок, до 3000 сабель и 8 орудий. На каждого солдата у Сычёва приходилось до 500 патронов^{1327. Историк П. А. Новиков, однако, называет гораздо меньшую численность сычёвцев — 3000 человек1328; тогда можно говорить о равновесии сил и даже — с учетом положения с боеприпасами — о превосходстве НРА.}

Калашников рассчитывал также, как мы уже писали, на выступление в городе Отряда особого назначения во главе с Решетиным и одной из рот 2-го батальона Учебно-инструкторской школы — т. е. еще на 800 человек. Лидер повстанцев надеялся и на присоединение к нему милицейских частей и кониой сотни 4-й Сибирской стрелковой бригады^{1329. Вдобавок, как мы увидим, он мог рассчитывать не только на нейтралитет, но отчасти и на поддержку чехословацких войск и союзников. По данным Мельгунова, будущий главком НРА накануне переворота в Глазково даже «имел совещание» с чешскими представителями.}

Восстание в самом Иркутске висело на волоске. Руководители Политцентра Федорович, Косминский и Коногов в ночь с 24 на 25 декабря пытались уговорить Яковлева дать приказ отряду Решетина выступить против власти. Управляющий губернией отказался, заявив о своем нейтралитете. На совещании Яковлева с верхушкой отряда — при участии самого Решетина — данное решение было подтверждено. А без решетиицев не рисковали идти в бой и все остальные части. Арест Соколова со всем его штабом еще более усилил панику среди политцентровцев^1330.

Калашникову удалось выправить ситуацию. Видимо, он по своим каналам связался с Решетимым и смог убедить своего не слишком решительного соратника всё же начать борьбу. По новой диспозиции решетинцы вместе с другими распропагандированными воинскими подразделениями должны были выступить 27 декабря, захватить почту, телеграф, тюрьму и все здания, где располагались правительственные учреждения. В случае ожесточенного сопротивления со стороны сычёвцев они отступали и закреплялись в Знаменском предместье города.

Предусматривал Калашников и мирный вариант развития событий. 25 декабря Калашников и Константинов отправили в Совет министров телеграмму с требованием передать власть Политцентру^{1331. Это позволило бы избежать дальнейшего кровопролития.}

В правительстве в эти дни для оперативного управления образовали специальный орган — т. и. троекторию из трех человек: Червен-Водали, Ханжина и управляющего министерством путей сообщения А. М. Ларионова. Сычёв держался спокойно и утверждал, что мятеж в Глазково он быстро подавит. Для этого генерал-майор собирался обстреливать предместье из артиллерийских орудий с другой стороны Ангары и отправить свои войска в Глазково на пароходах через Ангару и по железной дороге. На берегу Ангары уже развернули батареи из трехдюймовых и шестидюймовых орудий, чтобы начать стрельбу^{1332. Надо полагать, что и части для отправки в предместье тоже были намечены.}

А дальше случилось нечто потрясшее, по выражению Гинса, правительство сильнее, чем «гром среди ясного неба»^{1333. Жанен через штаб округа известил Сычёва, что запрещает обстрел Глазково и его окрестностей, а если этот запрет будет нарушен, то он прикажет чехословацкому бронепоезду «Орлик» открыть ответный артиллерийский огонь по Иркутску.}

Мотивировалось это тем, что рядом с Глазково на вокзале стояли эшелоны с чешскими, американскими и прочими частями союзников. В одном из составов находился и сам Жанен. Все эти поезда якобы могли пострадать от стрельбы. Вслед за этим и чешское командование, заявив, что оно нейтрально, отказало в отправке сычёвцев в предместье — как на пароходах, так и по железной дороге. Троектория была вынуждена отменить уже подготовленный штурм, а Сычёв убрал орудия с набережной напротив Глазково. Он даже в знак протеста подал на имя Артемьева прошение об отставке, но оно было отклонено^1334.

Фактически позиция Жанеиа и Сыровы означала прямую поддержку Калашникова. НРА ничем не ограничивалась в своих действиях, а сычёвцы оказались заперты в городе, где к тому же вот-вот ожидался бунт. Независимо от каких-либо личных и политических оценок нельзя не восхититься тем, как Калашников подготовил восстание с политико-дипломатической точки зрения. Несмотря на то что несколько позже союзники проявят колебания и всё же сделают отдельные уступки правительству, в целом их симпатии до конца останутся на стороне НРА и Политцентра. И это уже было половиной успеха. Контраст с бездарной организацией гайдовского мятежа во Владивостоке бросается в глаза.

По предложению Яковлева Совет министров 26 декабря решил начать переговоры с земцами — в лице Ходукина, Зицермана, председателя Амурской областной земской управы А. Н. Алексеевского и еще нескольких человек — о передаче им власти^1335.

Червен-Водали поставил перед земцами условия, при выполнении которых им отдавалась бы власть: 1) неприкосновенность личности Колчака, который при этом отрекался бы от должности Верховного правителя, передавая ее А. И. Деникину; 2) неприкосновенность всего состава правительства; 3) свободный выезд в пределы Забайкалья всех военных, не желающих оставаться на службе у новой власти; 4) передача золотого запаса союзникам под международную охрану вплоть до образования единой всероссийской власти; 5) всемерная забота об отступающей армии, в особенности о раненых и больных^1336.

Земцы заявили, что, будучи частью Политцентра, они не правомочны дать ответ без его обсуждения в своей организации, но по их предварительному мнению все условия, кроме последнего, неприемлемы^1337.

Стороны договорились встретиться на следующий день в три часа дня. Посовещавшись между собой, земские деятели решили отвергнуть предложения правительства и потребовать передать власть Политцентру без всяких условий^{1338. По всей видимости, они считали положение Совета министров настолько безнадежным, что не находили нужным идти даже на самый незначительный компромисс. Как стало ясно уже через день-два, земцы в своей самоуверенности очень грубо ошиблись, поскольку восстание стало захлебываться и едва не потерпело поражение.}

Впрочем, возможность договориться была только 26 декабря. К середине дня 27 декабря уже изменились настроения в самом правительстве.

Во-первых, многие министры, включая Третьякова, с которым связались по телеграфу, выступали против договоренности с оппозицией, поскольку были убеждены, что земская власть быстро сменится большевистской. К этому же склонялся и сам

614; Устрялов Н.В. Белый Омск. С. 321 (запись от 26-27 декабря 1919 г.); Берснева И. В. Иркутское восстание конца 1919 - начала 1920 гг.

Червен-Водали под влиянием сообщений — правда, для 27 декабря несколько преувеличенных, — что в Черемхово и Глазково тон задают большевики и прокоммунистически настроенные рабочие. Хотя при голосовании большинство министров всё же выступило за дальнейший диалог, Червен-Водали уже не хотел его продолжения.

Во-вторых, союзники после переговоров с представителями правительства частично изменили свою позицию и приняли решение объявить всю железную дорогу и, главное, иркутский вокзал и прилегающую к нему полосу нейтральной территорией, а также восстановить в своих правах всю военную, железнодорожную и гражданскую администрацию на указанной территории. Калашников выполнил все требования союзников и удалил подразделения НРА с вокзала и железной дороги^1339.

Уступки Жанена и Сыровы, на самом деле не слишком значительные, вызвали взрыв радости у министров. Устрялов свидетельствует: «Повсюду лица веселеют. <...> Червей рассказывает, радостный, словно воскресший. Жалеют, разумеется, что беседовали с земцами, наобещали.....Ну, слава Богу, хоть не дал я им гарантий!“»^1340.

В-третьих, утром 27 декабря стало известно^{1341, что Семёнов послал на помощь Сычёву военный отряд под командованием генерал-майора Л. Н. Скипетрова в количестве около тысячи человек. В него входили три бронепоезда с показательными названиями «Беспощадный», «Мститель» и «Истребитель», а также 1-й Маньчжурский стрелковый полк и Монголо-Бурятский конный полк1342. По Иркутску была расклеена телеграмма Семёнова1343 на имя Артемьева, где говорилось:}

«Приказываю приложить все усилия, держаться до прибытия посланного Вам на выручку отряда <...> которому дано категорическое приказание беспощадно покончить раз и навсегда с мерзавцами, пользующимися тяжким положением Родины и старающимися повторить ошибки прошлого»^1344.

За Семёновнами шло несколько эшелонов с японцами, и это, как и следовало ожидать, испугало чехов. На словах они гарантировали Политцентру, что не пропустят семёновцев, и действительно, Жанен отправил Скипетрову телеграмму, что его силы должны остановиться на станции Михалёво в 27 км от Иркутска и не приближаться ближе к городу^{1345. Но у страха глаза велики, и Сыровы издал тайный приказ избегать конфликтов с войсками атамана, если их будут сопровождать японцы. Союзники, хотя и сочувствовали мятежникам, всё же не хотели рисковать за них своими жизнями и полностью рвать все связи с властью.}

Всё это приободрило правительство. Как остроумно заметил Яковлев, «настроение Совета министров подымалось и падало в зависимости от сообщений из Читы»^{1346. К середине дня 27 декабря оно явно было на подъеме. Встреча Червен-Водали с земской делегацией состоялась на час позже намеченного — в четыре часа дня. Она была очень краткой. Даже не выслушав ответа земцев на собственные предложения, Червен-Водали объявил, что правительство получило точные сведения, что Политцентр берет власть исключительно для последующей передачи ее большевикам. 14 ввиду этого Совет министров власть передавать не намерен и будет вести борьбу с «ослушниками его воли, не стесняясь в выборах средств». Ходукин ответил: «Прошу запомнить одно: кровь прольется не по вине земства, а по вине Совета министров»1347.}

Переговоры закончились. Путь к кровавой развязке был открыт. Правительство обнаружило не меньшую самонадеянность и неспособность к компромиссу, чем земцы. Как показали дальнейшие события, надежды на чудодейственную помощь семёновцев и японцев были преувеличенными.

Единственное, в чем оказались правы министры и лично Червен-Водали, — так это в том, что вслед за Политцентром придут большевики.

Восстание в самом Иркутске началось 27 декабря в 16 часов 30 минут — через полчаса после безрезультатного завершения переговоров Червен-Водали с земцами. Две роты Отряда особого назначения под руководством Решетина с пением песен и большим воодушевлением пришли в центр города на Тихвинскую площадь (ныне площадь Графа Сперанского). Впрочем, нерешительный и колеблющийся капитан не смог при этом взять ответственность на себя. Он позвал свои части на бунт именем управляющего губернией, который вовсе не давал такого распоряжения, т. е. прибегнув к обману. Те немногие офицеры, кто не пошел с Решетиным, были обезоружены.

К решетинцам, как и ожидалось, примкнула 4-я рота 2-го батальона Учебно-инструкторской школы и отдельная конная сотня 4-й Сибирской стрелковой бригады во главе с есаулом М. X. Петелиным. Повстанцы насчитывали в своих рядах более 800 человек. Милицейские подразделения в тот момент к ним не присоединились.

Войска, верные Сычёву, в основном тоже располагались в центральном районе — на Амурской улице (ныне улица Ленина). Если учитывать весь гарнизон, то их было гораздо больше, чем восставших, но, видимо, последние рассчитывали на внезапность нападения, отсутствие твердости у противника и переход целых частей на их сторону.

Бои начались в 17 часов. Мятежникам сопутствовал успех: они захватили телефонную станцию, телеграф, казначейство и близко подошли к гостинице «Модерн», где жили министры. Были взяты в плен приехавшие на место баталий на автомобиле военный министр Ханжин и начальник штаба Иркутского военного округа генерал-майор А. Н. Вагин. Однако им — разумеется, опознанным — не только не причинили никакого вреда, но и вообще вскоре отпустили.

Вызвав по телефону самого Сычёва, Решетин предложил ему сложить оружие. В ответ к центру города прибыл броневик, некоторые егеря и та часть Учебно-инструкторской школы, которая осталась верна властям. Получалось, что курсанты из этого заведения, только что учившиеся вместе, теперь сражались друг против друга. Завязалась ожесточенная перестрелка. Броневик сычёвцев был забросан гранатами. Их попытку пойти в атаку остановили решетинские пулеметы. Милиция, возглавляемая поручиком П. Ф. Малышевым (в 1918 г. работавшим под началом Калашникова в антибольшевистской военной организации), формально держа нейтралитет, тайно помогала повстанцам. Она подготовила переправу через реку, чтобы на лодках перевести бойцов из Глазково для поддержки восставших на случай затягивания боев.

В общем, ситуация для Иркутской группы НРА (так в дальнейшем будем называть решетинцев) складывалась исключительно удачно. К вечеру в их руках был почти весь город. Но неожиданно всё переменилось, и фортуна отвернулась от мятежников. Они пали жертвой тонко рассчитанной военной дезинформации. Прямо во время столкновений к Решетину пришел офицер, посланный Яковлевым, и доложил, что в Иркутск входят семёновцы, которые уже заняли вокзал и вместе с японцами переправляются через Ангару. Это подтвердил и сам управляющий губернией, с которым связались по телефону.

Капитан запаниковал и, не удосужившись даже послать гонцов для проверки этого известия, примерно в 20 часов приказал покинуть все районы, занятые его частями, и уйти в Знаменское предместье, расположенное на севере города за Ушаковкой — правым притоком Ангары^1348.

Сознательно ли Яковлев сорвал в тот вечер победу восставших, или его самого обманули? В своих записках он настаивает на том, что о приходе семёновцев ему как бы ненароком в телефонном разговоре сообщил полковник Н. Благовещенский, возглавлявший охрану «Модерна»^{1349. Если это правда, то не совсем понятно, почему Яковлев с таким безоглядным доверием отнесся к этой информации и не попытался хоть как-то ее проверить.}

Так или иначе, но попытка повстанческого блицкрига провалилась.

Ночь с 27 на 28 декабря в Знаменском предместье проходила тревожно. Восставшие опасались наступления сычёвцев, поскольку количественно те превосходили Иркутскую группу НРА, а инициативу Решетин уже упустил. Но Сычёв сам был растерян и только подсчитывал свои силы, приходя в себя после неожиданного ухода повстанцев^1350.

В казармах решетинского отряда собрался почти весь состав Политцентра. Ночью сюда приезжал и сам Яковлев. Еще 25 декабря он подал Червен-Водали прошение об отставке, будучи не согласен с ориентацией Совета министров на союз с Семёновым. Управляющий губернией понимал, что подчиненный ему в прошлом отряд невозможно вернуть на нейтральную позицию. Он заявил политцентровцам, что мешать им не будет, но и поддерживать их не хочет. В сопровождении группы наиболее преданных ему военных Яковлев покинул предместье. Утром 28 декабря он в последний раз встретился с Червен-Водали, подал ему отчет о событиях прошедшего дня и просил больше не считать его правительственным чиновником^{1351. Официально — постановлением троектории — Яковлева освободили от должности 30 декабря1352.}

С. 388-389). Время ухода повстанцев из центра Иркутска в Знаменское предместье дается нами по дневнику Романова (Романов Н. С. Летопись города Иркутска за 1902-1924 гг. С. 373).

Бывший управляющий губернией оставался в Иркутске вплоть до 24 января — как частное лицо на нелегальном положении. Через свои огромные связи и доверенных людей он внимательно следил за всем происходящим. Его воспоминания о ходе восстания^{1353, написанные, судя по всему, по горячим следам — в первые месяцы 1920 г., - являются одним из самых ценных и, ввиду средней позиции между противостоявшими сторонами, объективных источников.}

Активно агитируя ночью и утром 28 декабря, политцентровцы убедили примкнуть к повстанцам оставшиеся три-четыре роты Отряда особого назначения. Из Глазково через подготовленную ранее переправу то ли в ночь с 27 на 28 декабря, то ли в следующую перебрались на лодках в Иркутск две роты дружинников и один из батальонов 53-го полка^{1354. Согласно свидетельству портупей-юнкера (т. е. старшего юнкера, фактически исполнявшего обязанности офицера) Иркутского военного училища Г. Н. Киселёва, тогда же в городе оказался и сам Калашников1355. Надо полагать, он побывал в Знаменском предместье, и, скорее всего не без его участия, там воссоздали штаб НРА, который возглавил поручик И. Н. Зоркин, и наладили снабжение армии1356.}

Большевики тоже не сидели сложа руки. При поддержке Иркутской группы НРА они 28 декабря организовали в Знаменском предместье рабочую дружину численностью 400 человек. Оружие дружинники лишь частично получили от штаба НРА.

В основном они добывали его сами, в частности, оно вместе с гранатами переправлялось для них их агентами со складов у Батарейной. Губернский военно-революционный штаб РКП(б) был преобразован в Центральный штаб рабоче-крестьянских дружин во главе с прежним начальником — Флюковым, находившимся в Глазково. В Знаменское предместье отправился Ширямов, а затем и Сурнов, с 28 декабря ставший представителем большевиков в Политцентре. Этот орган чрезвычайно нуждался в поддержке коммунистических рабочих дружин и потому с большой охотой принял Суркова в свои ряды, не скрывая от него никаких своих трудностей^1357.

А вот сами большевики вели себя не столь открыто. Сурнов пишет, что на совещании членов РКП(б) они решили «принять активное участие в боях, забирая постепенно руководство восстанием в свои руки»^{1358. А Флюков конкретизирует это решение, говоря, что на заседании возглавляемого им штаба были поставлены следующие задачи: 1) ликвидация колчаковщины; 2) захват оружия и боеприпасов; 3) организация рабочих и крестьянских дружин; 4) стягивание всех партизанских отрядов к Иркутску; 5) захват власти и ликвидация Политцентра; 6) захват Колчака и золотого запаса1359.}

Таким образом, большевики планируют после захвата власти ликвидировать Политцентр, т. е. структуру, в которую они — в лице Сурнова — входят и с частями которой совместно ведут боевые действия. «Стратегическое мышление» у них, в отличие от политцентровцев, было на высоте!

Иркутская группа НРА хотела захватить Иркутск до прихода семёновцев и поэтому два дня подряд — 28 и 29 декабря, — переходя Ушаковку, предпринимала отчаянные попытки разбить сычёвцев. Бои велись упорные и ожесточенные. Дважды казалось, что повстанцы уже овладели городом, и оба раза войскам Сычёва, где основной костяк составляли т. н. офицерская организация и юнкера Иркутского военного и Оренбургского казачьего училищ, удавалось неожиданными контратаками отбить нападение. Однако оттеснить восставших дальше Знаменского предместья у сычёвцев тоже не получалось.

Впрочем, стоит добавить, что 28 декабря решающую роль в отражении наступления НРА сыграл егерский батальон 4-й Сибирской стрелковой бригады численностью 515 человек, прибывший в этот день в Иркутск. А уже утром 29 декабря егеря, перебив 27 своих офицеров, ушли к мятежникам. Потом, когда те приказали им идти в атаку на сычёвцев, егеря попытались вернуться назад. 170 егерей погибло под перекрестным пулеметным огнем, а остальные рассеялись, частично превратившись в мародеров. В результате егерский батальон — гордость Сычёва — прекратил свое существование^1360.

А 29 декабря, когда сычёвцы уже дрогнули и отступили к «Модерну», ситуацию, по свидетельству Яковлева, во многом спасла личная отвага и решительность самого Сычёва. Подоспев к месту сражения на мотоцикле, он объехал всю линию боя под сильным обстрелом и этим способствовал тому, что его войска приободрились и смогли отбросить повстанцев^1361.

Калашников не уступал Сычёву в личной храбрости. Он принимал участие в схватках и в какой-то из дней 28-29 декабря. Восставшие в тот момент штурмовали Иркутское военное училище, где сам главком НРА с осени 1919 г. работал преподавателем. Теперь он и его ученики воевали друг против друга. В училище имелся пулемет, представлявший большую опасность для мятежников. Для того чтобы завладеть им, Калашников пошел на военное коварство, граничащее с жестокостью, — единственный известный нам такой случай в его жизни.

Портупей-юнкер Киселёв так описывал происшедшее:

«...К двум пулеметчикам <...> занявшим по боевой тревоге свое место у входа в училище, подошел их курсовой офицер Калашников с двумя солдатами. Ничего не подозревавшие юнкера подпустили его к себе. Подойдя к юнкерам, Калашников выхватил револьвер, застрелил их обоих. Солдаты подхватили пулемет и унесли его...»¹³⁶²

Правда, повстанцам это не помогло: на предложение сдаться училище ответило залпами и смогло отогнать их до Ушаковки.

Поздним вечером 29 декабря Сычёв предложил НРА перемирие на целый день — с 0 до 24 часов 30 декабря. Восставшие согласились с этим^{1363. Видимо, и та, и другая сторона были обескровлены и желали передышки. Но всё это относилось только к Иркутску, а не к Глазково. Туда утром 30 декабря должен был прибыть отряд семёновцев во главе со Скипетровым (около тысячи человек), и потому в Глазково передислоцировалось руководство НРА в лице Калашникова и Зоркина, а также два члена Политцентра — Ахматов и Ходукин1364.}

Чехословацкие войска действительно не решились задержать на станции Михалёво бронепоезда Скипетрова, которые сзади сопровождались эшелонами с японцами^{1365. Правда, при подъезде к станции Иркутск навстречу головному бронепоезду каким-то странным образом двинулся маневровый паровоз. Он на большой скорости врезался в балластную платформу, которую толкал перед собой бронепоезд. Платформа и паровоз свалились под откос, повредив пути1366. По одной из версий, паровоз пустили чехи1367, по другой — железнодорожные рабочие. Как бы то ни было, без сочувственного нейтралитета чехов, охранявших дорогу, железнодорожники ничего не смогли бы сделать.}

Семёновцы высадили у семафора 600 человек при четырех орудиях и восьми пулеметах. Эту группу возглавил командующий Монголо-Бурятским конным полком генерал-майор С. А. Панченко. Забайкальские военные двинулись в Глазково и быстро захватили часть предместья, примыкающую к вокзалу^1367.

По наскоро отремонтированному пути поезда Скипетрова всё же подошли — хоть и не к станции Иркутск, по к Глазково, откуда 60 военных на пароходе «Бурят» были перевезены в город на помощь сычёвцам. Рота пехоты в количестве 200 человек, высадившаяся ранее в Михалёво, была переброшена в село Лиственничное (ныне поселок Листвянка) в 65 км от Иркутска — там, по-видимому, не было никаких повстанцев и партизан, — а оттуда на автомобилях доставлена в Иркутск^1368.

Таким образом, основные силы Скипетров направил не в город, а в Глазковское предместье. Сычёв утверждает в мемуарах, что возражал против этого и «послал Скипетрову полусовет-полупросьбу» переправить всё его войско в Иркутск, разбить там красных, а потом в обход Глазково отправить свои части на станцию Иннокентьевскую. Однако Скипетров ответил Сычёву, что лучше знает, что нужно делать^{1369. Впрочем, нельзя исключать и того, что Сычёв всё это позднее присочинил, чтобы доказать свою прозорливость.}

О том, что произошло в Глазково после трех часов дня 30 декабря, существует несколько расходящихся между собой мемуарных версий.

Первая — большевистская, отстаиваемая Флюковым (начальником штаба рабоче-крестьянских дружин) и Телегиным (руководителем Глазковской железнодорожной дружины). Флюков пишет, что, узнав о продвижении семёновцев к центру Глазково, Калашников запаниковал:

«Во дворе училища (имеется в виду железнодорожное училище, где располагался штаб Политцентра. — Г. К.) встречаю Калашникова. Вид у него взволнованный и растерянный. <..., Спрашиваю, в чем дело. Калашников отвечает, что семёновцы высадились на Звёздочке (роща в южной части Глазково. — Г. К.) и захватывают станцию Иркутск. <...> Меня возмутила полная растерянность политцентровского главкома. Говорю ему, мы ведь только что решили на заседании [штаба НРА] идти с [воинскими] частями, почему же вы не выполняете решение штаба? Давайте как можно скорее всех мобилизовывать <...> Он согласился».

Далее, по Флюкову, всё было легко и без всяких проблем:

«Я нагоняю дружину. Идем на станцию Иркутск. Там опрокидываем семёновцев, их сотни три (на самом деле 600. — Г. К.). Особенно хорошо дерется железнодорожная дружина, она под нашим командованием. Из политцентровских войск участвует часть 53-го Сибирского стрелкового полка. Не прошло и часа, как мы захватываем станцию Иркутск, преследуем семёновцев на Звёздочку...»¹³⁷⁰

Командио-распекающий тон Флюкова по отношению к главкому НРА выглядит абсолютно нереальным в тех условиях, даже если предположить, что тот действительно вначале растерялся от прессинга семёновцев. И при описании боевых действий он донельзя упрощает происходившее. Его однопартиец Телегин ничего не говорит о растерянности Калашникова, но дает гораздо более подробную и неоднозначную картину боя. По его рассказу, сперва семёновцы под прикрытием сильного артиллерийского огня пошли в наступление. Одна из рот 53-го полка не выдержала такого напора и оголила левый фланг. Дружинникам тоже пришлось отступить. И от поражения мятежников спас резерв — 120 дружинников и 30 солдат из бывшей конвойной команды Военного городка, — который залег в засаде и неожиданно бросился на врага с винтовками наперерез. Сыграли свою роль и подошедшие из Черемхово пулеметчики. Потом повстанческая группа была разделена на два отряда, и один из них зашел в тыл семёновцам, чем окончательно деморализовал противника. Под общим натиском семёновцы обратились в бегство^1371.

Вторая версия принадлежит хорошо осведомленному Яковлеву и немного дополняется Ахматовым. По сведениям Яковлева, страх перед Семёновнами в Глазково был так велик, что часть рабочих, дружинников и солдат сбежала на Иниокентьевскую, а имущество 53-го полка предусмотрительно уложили на грузовики для возможной экстренной отправки в Черемхово. А далее произошло следующее:

«Вся тяжесть борьбы пала на 2 батальона 53-го полка, которые Калашников лично повел в наступление, рассыпав их тремя широкими, но редкими цепями. С первых же выстрелов эти цепи одна за другой стали отступать. Наступила критическая минута. Калашников вызвал, как последний резерв, команду связи 53-го полка, насчитывавшую несколько десятков человек; присоединил к ним пулеметную команду партизан Зверева (тут Яковлев путает — это были пулеметчики из Черемхово. — Г. К.), только что подошедших к Иркутску, и, сев на коня впереди них, повел солдат в новый бой. Удачная, воодушевленная атака сразу дала 70 человек пленных семёиовцев, что показало их слабость. <...> Через десять минут оправившиеся солдаты гнали семёновцев от Иркутска».

Яковлев так резюмирует значение этого «чуда в Глазково»: «Кризис миновал — Иркутское восстание было спасено этой минутой. Трудно даже предположить, что сделали бы семёновнцы с крамольным Иркутском, если бы боевое счастье пошло против повстанцев»^1372.

Ахматов подтверждает обходной маневр части дружинников, который позволил им оказаться, как и описал Телегин, в тылу семёновцев. Но, по словам Ахматова, это была не импровизация, а осознанное решение штаба НРА. Идея этого обхода принадлежала полковнику Н. Н. Красильникову^{1373 — одному из тех офицеров, которые были привлечены в штаб НРА. Отряд, совершавший эту операцию, состоял из 250 человек1374.}

Отметим, что Яковлев, как уже писалось, беспристрастен в своих мемуарах и, в частности, отмечает храбрость и отвагу главы противоположного лагеря — Сычёва, спасшего свои войска от поражения 29 декабря. Поэтому мы в целом склонны доверять запискам бывшего управляющего Иркутской губернией. Вполне правдоподобны и свидетельства Ахматова: вряд ли глазковские дружинники успели так хорошо освоить воинскую премудрость, что сами придумали столь удачную «обходную» комбинацию.

Третья версия происшедшего 30 декабря исходит от историка А. П. Еленевского, генерал-майора С. Н. Войцеховского, полковника А. Г. Ефимова и видного общественного деятеля Сибири И. И. Серебренникова. Все они в той или иной степени говорят об активном вмешательстве чехов в сражение.

Еленевский, ссылаясь на одного из бывших курсантов Оренбургского казачьего училища, сообщает, что восемьдесят учеников этой военной школы вместе с забайкальскими частями наступали на Глазково и станцию Иркутск. Однако их «атака была отбита огнем двух чешских пулеметов из тыла, при этом около двадцати юнкеров было убито»^1375.

Войцеховский весной 1920 г. в своем докладе Семёнову о свержении колчаковской власти утверждал, что при подходе к станции Иркутск по Семёновнам был открыт «убийственный огонь» из ружей и пулеметов со стороны чехов^{1376. Про чешский обстрел с тыла пишет и Ефимов1377. Наконец, об огне чешских пулеметов говорит живший тогда в Иркутске Серебренников1378.}

Всё это вызывает большие сомнения. Войцеховский^{1379 и Ефимов пребывали в те дни очень далеко от Иркутска и явно пересказывают чьи-то сплетни, а Серебренников, хотя и находился в Иркутске, был далек от центра событий и явно передает чужую версию. А главное, во всех этих рассказах сквозит попытка возложить на чехов ответственность за собственные военные неудачи — черта, вообще свойственная белогвардейской историографии и мемуаристике.}

Для прагматичных чехов было бы странно, нелогично и рискованно стрелять по, как им казалось, грозным забайкальцам сразу же после их прибытия. Разве что 31 декабря, когда те уже продемонстрировали свою слабость, чехи могли это сделать, полагая, что ничем не рискуют.

Есть еще и четвертая версия причин неудачи семёновцев 30 декабря, и она принадлежит самому атаману. Он тоже во всём винит чехов, уверяя, что в разгар боя в Глазково, когда его части уже заняли Звёздочку, в события вмешались чехи и Жанен, потребовав немедленно прекратить схватку и отвести войска. В противном случае чешские легионы грозились применить силу. И якобы только поэтому забайкальцы ушли из предместья^{1380. Жанен и чехи действительно выступали против присутствия семёновцев в Глазково и на вокзале1381, но отнюдь не из-за этого забайкальцы покинули место баталий. Лживость этой версии, в основе которой лежит нежелание признать свое поражение, очевидна.}

Согласно сводке штаба НРА от 30 декабря, семёновцы бежали из Глазково столь поспешно, что повстанцы еле успевали за ними. Погоню они прекратили у села Кузьмиха, взяв в плен 120 человек и захватив три пулемета, громадные запасы оружия, патронов и лошадей. Множество забайкальских военных погибло или получило ранения. Жертвы среди НРА были минимальны — один убитый (он был взят в плен Семёновнами и тут же казнен) и шесть раненых^1382.

31 декабря забайкальцы опять попытались войти в Глазково, но их уже без особых проблем отбросили, причем еще дальше, чем накануне, — к Михалёво^{1380. Последний бронепоезд с Семёновнами из глазковской группы ушел на эту же станцию 2 января1383.}

Что же касается японцев, то надежды правительства на их помощь оказались совсем безосновательны. Во-первых, японские эшелоны отстали в пути от семёновцев и прибыли на станцию Иркутск только 1 января^{1384, когда ситуация уже переломилась в пользу восставших. Возможно, японцы сознательно решили задержаться, чтобы посмотреть, у кого будет преимущество. Во-вторых, вагоны в их поездах были почти пустыми1385, т. е. они изначально не хотели рисковать своими людьми ради спасения колчаковской власти. В-третьих, в местах размещения японских частей на иркутском вокзале и в Глазково за ними был установлен тройной присмотр — глазковских повстанцев1386, чехов и еще солдат американского батальона1387, подчинявшихся, естественно, Жанену.}

В результате японцы предпочли ни во что ни вмешиваться^{1388. Более того, их представитель даже посетил штаб НРА и заверил, что японские войска намереваются лишь охранять свою и союзнические миссии, соблюдая нейтралитет в отношении внутренних российских дел1389. И это было еще одной победой Калашникова и его соратников.}

Примерно 500 большевиков, свезенных из разных мест Сибири томились в иркутской городской тюрьме. Помимо них, в ней с держались только уголовники: «политиков» из других парт не было. Тюрьма находилась рядом со Знаменским предместьем и во время боев неоднократно попадала под обстрел сычёвцев^1390.

Сурнов, представлявший РКП(б) в Политцентре, решил принять меры к освобождению своих однопартийцев. Но тут он встретил противодействие со стороны Политцентра. Ему сказали: «...Выпустить большевиков — значит озлобить чехов и японцев, которые могут нарушить нейтралитет». В качестве компромисса Сурнов добился разрешения обследовать состояние тюрьмы вместе с одним из политцентровцев^{1391. Встретившись днем 30 декабря с коммунистами — делегатами от общих камер, Сурнов попросил их составить списки всех политзаключенных и обещал в предстоящую ночь прислать отряд для освобождения товарищей.}

Заявив политцентровцам, что в случае их отказа санкционировать эту операцию большевистские рабочие дружины проведут ее сами, Сурнов получил разрешение на «эвакуацию» тюрьмы — так это было названо, чтобы не беспокоить чешских легионеров. И в ночь с 30 на 31 декабря все арестанты-коммунисты были освобождены. Среди них имелись такие видные большевики Сибири и востока России, как А. М. Краснощёков, В. Л. Букатый, И. Н. Бурсак, В. В. Рябиков. Примерно 250 — т. е. половина из выпущенных на свободу — сформировали свою отдельную роту среди рабочих дружин и уже 31 декабря участвовали в боях.

Прибавление таких кадров резко усилило позиции коммунистов. 2 января 1920 г. Иркутский комитет РКП(б) провел совещание с партийным активом, на котором подтвердил свою цель — максимальное использование создавшейся конъюнктуры для проведения в жизнь задач и лозунгов советской власти. Было сменено руководство штаба дружин, начальником которого стал Букатый. В штабе создали четкую структуру из восьми отделов — оперативного, мобилизационного, связи, разведки, артиллерийского, санитарного, контрразведки и информационного.

Число членов рабоче-крестьянских дружин в короткий срок достигло 3000 человек. Судя по всему, при этих подсчетах учитывалось и то, что в первые дни 1920 г. в Знаменское предместье перебрались вся глазковская железнодорожная дружина во главе с Телегиным и шахтеры, прибывшие из Черемхово^1392.

В общем, большевики, как обычно, проявляли чудеса организованности, дисциплины и умения привлечь к себе массы — прежде всего рабочих и солдат. Мы очень сильно сомневаемся, что эсеры в эти дни вели такую же громадную работу. Конечно, и среди них имелись хорошие организаторы — такие, как Калашников и Павел Михайлов (тогда уже арестованный), — но их было явно меньше, чем у коммунистов.

Возвращаемся к боям в самом Иркутске. Они велись 31 декабря и 1-2 января и отличались крайним упорством и взаимной безжалостностью. Яковлев вспоминал: «С небывалым ожесточением обе стороны шли в бой, добивая раненых, не беря никого в плен. На стороне Решетина дрались даже подростки 14-16 лет; у Сычёва — их ровесники, ученики кадетских корпусов»^{1393. Гинс вторит Яковлеву: «Отчаянная ненависть в обороне и беспощадная злоба в наступлении оставили следы на поле битвы: многие трупы были изуродованы»1394. Если бы Ханжин, Вагин или кто-то еще из высших правительственных чиновников попали в руки повстанцев в эти дни, то их, наверное, не только бы не отпустили, ио и вряд ли бы оставили в живых.}

31 декабря и 1 января сычёвцев от поражения во многом спасли семёновцы, находившиеся в Иркутске^{1395. Кроме того, войска Сычёва, как и в прежние дни, активно использовали артиллерию, в то время как НРА, имея пушку, не пользовалась ею, щадя население1396. Вскоре пыл забайкальцев стал спадать, и они перестали внушать ощущение грозной силы. Некоторые из них даже занялись грабежами, а большинство вело себя пассивно, утратив всякое желание помогать Сычёву. Получив от властей денежную помощь, они формально сохранили верность правительству, ио активности уже не проявляли1395.}

Никому из участников столкновений не удалось к вечеру 2 января одержать победу. После ряда наступлений и контратак с обеих сторон НРА и сычёвцы возвращались на прежние позиции. Но психологическое преимущество и инициатива были всё же на стороне мятежников, и решающую роль в этом сыграл разгром семёновцев в Глазково. К тому же НРА и рабочие дружины постоянно пополнялись людьми, а многие сычёвцы, особенно простые солдаты, напротив, переходили к восставшим*. Сам Сычёв позднее вспоминал: «...Дух войск уже пал окончательно. Цель борьбы окончательно пропала, наличными силами гарнизона можно было бороться дня два-три... и только»^1397.

Начались колебания среди ранее лояльных властям казаков. Атаман Иркутского казачьего войска генерал-майор П. П. Оглоблин направил Червен-Водали довольно резкое и двусмысленное письмо, где заявлялось, что казачество поступит так, «как подсказывает ему совесть и диктуют интересы»^1398.

Сычёв пишет, что Артемьев тогда же собрал военный совет, на котором решено было просить Червен-Водали «войти в переговоры с Высокими комиссарами (т. е. высокопоставленными представителями. — Г. К.) иностранных держав о взятии ими под свое покровительство населения города», содействии вывозу офицерских семей и эвакуации верных властям войск за Байкал. Червен-Водали согласился с военными и собрался ехать к Жанену^1399.

Между тем Жанен и союзные миссии и без того стали вмешиваться в ход событий. Причиной этого явился эпизод, крайне обеспокоивший союзников и их главную военную силу — чешские войска. 1 января на станции Байкал (в 60 км от Иркутска, следующая за Михалёво) у них произошла вооруженная стычка с группой семёновцев (вероятно, той самой, которую повстанцы накануне отогнали из Глазково). В итоге погибло несколько чешских солдат и на какое-то время прервалась железнодорожная и телеграфная связь. Если предположить, что днем ранее между забайкальцами и чехами уже было столкновение в Глазково, то се-мёновцы могли действовать и в отместку.

Скипетров попытался разрядить ситуацию, принеся чехам свои извинения. Но они, играя на страхе всех союзных дипломатов и военных лишиться возможности уехать на восток, раздули этот конфликт до предела. Сыровы сделал представление союзникам о необходимости полного очищения от забайкальцев всей Кругобайкальской железной дороги, заявив, что иначе чехи не ручаются за ее безопасность. Жанен, разумеется, встал на сторону Сыровы^{1400. К тому же французский генерал и сам не любил Семёнова, считая его «вождем банды убийц» и грабителей1401.}

2 января в середине дня в поезде Жанена собрались Высокие комиссары Франции, Англии, США, Японии и Чехословакии, а также высшее военное командование союзных держав, включая, конечно, Сыровы. Они под некоторым нажимом Жанена единогласно приняли постановление, требующее от атамана, причем в самой ультимативной форме, убрать свои войска с железнодорожных путей^1402.

Вслед за этим к Жанену пришла вся троектория — Червен-Водали, Ларионов и Ханжин. Червен-Водали долго объяснял союзникам, каковы цели правительства и почему оно не хочет передать власть Политцентру. Он повторил свою любимую мысль, что «настоящее движение — только переход к большевизму», а планы политцентровцев заключить мир с коммунистами — это «преступление против государства». Затем глава троектории спросил, может ли власть рассчитывать на помощь союзников в подавлении мятежа. Посовещавшись, те дипломатично объявили, что «не имеют возможности дать окончательный ответ на поставленный вопрос»^1403.

Тогда Червен-Водали заявил, что Совет министров готов к перемирию с Политцентром при посредничестве Высоких комиссаров на следующих условиях: 1) военные действия прекращаются, а Иркутск, станция и Глазковское предместье занимают войска союзников; 2) союзники обеспечивают беспрепятственный проезд на восток Колчаку, членам правительства, а также иркутскому гарнизону и всем желающим уехать колчаковским военным; 3) золотой запас — как находящийся в Иркутске, так и тот, что в поездах при Верховном правителе, — тоже должен быть отправлен на восток. Относительно самого адмирала Червен-Водали высказался, что будет просить его уйти в отставку, передав свои полномочия А. И. Деникину^{1404. Фактически всё это было предложением о сдаче власти в Иркутске при сохранении возможности воссоздать ее на востоке страны.}

Проведя совещание, Высокие комиссары ответили Червен-Водали, что союзники готовы «прозондировать» членов Политцентра на тот случай, если они хотят вступить в переговоры с властью, но «не могут взять на себя ответственность за исполнение предложенных условий». За такой резолюцией, фактически означающей отказ помочь министрам сдать власть на их условиях, по-видимому, скрывалась боязнь укреплять Семёнова деньгами и воинскими частями Колчака.

Возмущенный Червен-Водали в пламенной речи попросил изменить это решение «во имя закона нравственности и человеколюбия», иначе из создавшегося положения можно будет выйти «только кровью и ценою жертв, которых сейчас невозможно исчислить».

Собравшись после перерыва, союзники немного смягчили свой предыдущий вердикт, заявив, что сделают всё возможное, «чтобы привести обе враждующие партии к приемлемому соглашению». Червен-Водали был вынужден отблагодарить Высоких комиссаров за «проявление доброй воли» и сказал, что хочет перемирия на 24 часа, чтобы можно было обсудить условия дальнейшего соглашения^1405.

У Жанена — как рояль в кустах — тут же нашелся некий доверенный человек, которого он послал к Калашникову, тем более что штаб НРА находился в двух километрах от поезда французского генерала. Впрочем, Калашникова он и сам лично знал, что не скрывалось во время разговора. Очень скоро посланец Жанена принес записку о том, что повстанцы не возражают против перемирия, если оно будет предложено Высокими комиссарами. Вслед за этим к Калашникову, уже в полночь, отправилась целая делегация из представителей Франции, Англии, Японии и Чехословакии, которая была им немедленно принята^1406.

Калашников согласился на перемирие и переговоры, написав следующую бумагу: «Хотя мы и располагаем достаточными силами, чтобы достичь хорошего результата при помощи оружия, я присоединяюсь к предложению господ Высоких комиссаров нам дружеских держав, сделанному во имя человеколюбия и чтобы остановить кровопролитие в бесполезной борьбе между гражданами одной страны»^1407.

Тут же были утверждены делегаты от Политцентра и НРА — Ахматов, Ходукин и Зоркин, — которые в 1 час 45 минут ночи 3 января прибыли в поезд Жанена. Политцентровцы и троектория обменялись поклонами и подписали соглашение о перемирии — на 24 часа с 12 часов дня 3 января. В этот же день предполагалось начать между ними переговоры при посредничестве Высоких комиссаров^1408.

Переговоры делегаций правительства и Политцентра проходили 3 января 1920 г. в поезде Жанена и 4 января в парадных комнатах станции Иркутск в присутствии представителей союзных держав. Перемирие было продлено на весь день 4 января. Сперва, в середине дня 3 января, стороны обменивались посланиями через Высоких комиссаров, а с вечера того же дня до поздней ночи 4 января — при одном большом перерыве — уже вели беседы напрямую друг с другом. В переговорах, помимо троектории и трех первых делегатов Политцентра, в разное время участвовали: от Совета министров — министр финансов П. А. Бурышкин, начальник штаба Иркутского военного округа генерал-майор Вагин и товарищ министра народного просвещения Н. О. Палечек; от политцентровцев — А. А. Иваницкий-Василенко и полковник Н. Н. Красильников^1409.

Предметом переговоров были условия, на которых правительство передаст власть Политцентру. Договориться сторонам не удалось. Министры и политцентровцы достигли согласия только в вопросе об отставке Колчака, но даже и тут имелись расхождения: троектория хотела, чтобы он отрекся в пользу Деникина, а Политцентр — чтобы никакие преемники не указывались. Однако главными пунктами разногласий были судьба золотого запаса и прочих находившихся на территории Иркутской губернии материальных ценностей и возможность беспрепятственной эвакуации на восток колчаковских войск.

Политцентр, разумеется, хотел оставить себе — как будущей власти — золотой запас и материальные ценности. А применительно к Белой армии у политцентровцев были более сложные установки. Во-первых, они требовали разоружения юнкерских школ и всех организаций, принимавших участие в боях на стороне Совета министров. Во-вторых, восставшие боялись, что эвакуированные в Забайкалье воинские части вместе с чиновниками уходящего правительства создадут там новый центр власти, с самого начала угрожающий Политцентру. И, в-третьих, политцентровцы заявляли, что эвакуация всех белых военных на восток означает свободный доступ в Восточную Сибирь советских войск, крах идеи буферного государства и полное торжество большевиков.

Казалось бы, второе и третье из этих положений явно противоречили друг другу. Но это не совсем так. Повстанцы надеялись, что значительная часть колчаковских частей перейдет, как уже происходило в Иркутске и Глазково, на сторону Политцентра и будет служить новому правительству. Но такое развитие событий представлялось им возможным лишь в том случае, если в Забайкалье не сложится новая полулегитимная власть из остатков старой^1410.

Об отношении будущего политцентровского правительства к коммунистам наиболее ярко говорил Ахматов, настроенный к ним, в отличие от большинства своих единомышленников, весьма критически: «...Демократическое правительство не покидает мысль о борьбе с большевизмом. <...> Если нам удастся сообщить русскому крестьянину и солдату в советских войсках о том, что мы делаем на территории, не занятой ими <...> если они узнают, что мы даем народу истинную демократическую власть, к чему мы стремимся, их победоносное наступление перейдет в колебание и замешательство»^1411.

Вагин возразил: «Я не вижу всё-таки, почему бы они стали колебаться».

Ахматов ответил: «Может быть, сами большевики и не будут колебаться, ио мы ожидаем проявления замешательства в народных массах, которые поддерживали большевизм тем или иным способом, на самом деле не будучи большевиками, но боясь большевизма справа...»¹⁴¹²

Чуть позже он добавил: «...Мы предпримем мирные переговоры с советской Россией, и солдаты будут знать, что перед ними та демократия, против которой им нет смысла воевать. <...> Надо показать здешним массам и тем, которые находятся под большевистским знаменем, — действительно свободную и демократическую организацию»^1413.

Жизнь очень скоро доказала, что всё сказанное Ахматовым не более чем прекраснодушный идеализм.

Ходукин позже отмечал, что во время переговоров Высокие комиссары не скрывали своей симпатии к Политцентру и недовольство поведением членов правительства^{1414. То же самое сообщают, ссылаясь на хорошо осведомленные источники, Гинс и Устрялов1415. Это видно и по стенограмме переговоров. Во всяком случае, Жанен и английский Высокий комиссар Р. М. Ходжсон явно были на стороне Политцентра.}

Несмотря на внешнюю безрезультатность и тяжелый характер переговоров, Совет министров в подавляющем большинстве всё же склонялся к передаче своих полномочий Политцентру. На совещании, проходившем 4 января, правительство дало своим уполномоченным полную свободу действий, не исключая, в случае необходимости, и согласия на сдачу власти^1416.

Еще раньше, 3 января, Совет министров отправил телеграмму Колчаку в Нижнеудинск, где кратко известил его о положении дел и заявил: «Необходимым условием вынужденных переговоров является Ваше отречение <...> Совмин единогласно постановил настаивать на том, чтобы Вы отказались от прав Верховного правителя, передав их генералу Деникину...»¹⁴¹⁷

4 января 1920 г. Колчак подписал указ, который лишь отчасти удовлетворял пожелания правительства и уж совсем не мог понравиться Политцентру. В указе объявлялось, что ввиду предрешения вопроса о передаче власти Деникину адмирал в целях сохранения на востоке оплота государственности предоставляет Семёнову «всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины» и поручает атаману образовать органы государственного управления в пределах распространения его власти^1418.

Это было именно то, чего больше всего боялся Политцентр. Если бы переговоры продолжались 5 января, то получение этого указа сорвало бы любую попытку соглашения. Но случилось так, что он уже не сыграл никакой роли в развитии событий.

Согласно воспоминаниям Гинса, во время совещания членов правительства в гостиницу «Модерн», где оно проходило, прибыл Сычёв. Он вызвал к себе Червен-Водали и спросил о планах Совета министров. Червен-Водали, утомленный всем происходящим, заявил Сычёву, что правительство решило сдать власть. В действительности это было не окончательное решение, а скорее общее намерение, которое еще предстояло отшлифовать и обговорить на переговорах. Но Сычёв понял сказанное Червен-Водали в буквальном смысле. Ответив: «Ну, что ж, мы ничего против этого не имеем», он отбыл из «Модерна»^1419.

Сычёв выдвигает свою версию происшедшего: он только вечером 4 января (явная ошибка памяти — речь, конечно же, идет о 3 января) узнал о том, что правительство ведет переговоры непосредственно с Политцентром. Ни он, ни Артемьев не могли с этим согласиться и пришли к выводу, что надо готовиться к эвакуации войск из Иркутска. В середине дня 5 января (опять явная ошибка — естественно, это происходило 4 января) Сычёв встретился с Червен-Водали, который сказал ему, что Совет министров не хочет отдавать власть Политцентру, но дальнейшая борьба «и бесполезна, и бессмысленна». Сычёв сообщил главе правительства, что решил начать эвакуацию. Червен-Водали дал на это свое согласие^{1420. И в 15 часов Сычёв отдал начальникам всех верных ему частей соответствующий приказ1421.}

Сычёв велел войскам с 18 часов оставить фронт и стягиваться к Оренбургскому казачьему училищу для отступления из города. Вслед за этим сычёвцы вместе с Семёновнами покинули Иркутск в направлении станции Байкал, не забыв прихватить с собой арестованных 24-25 декабря по делу о подготовке мятежа^{1422. Семёнов-цы также попытались вывезти всё золото, хранящееся в иркутском государственном банке, но это им не удалось. Золотой запас у них отбили еще в городе после короткого боя. По одной версии, это сделали перешедшие на сторону восставших 54-й Сибирский стрелковый полк и оставшиеся егеря1423, по другой — местная милиция во главе с П. Ф. Малышевым, окончательно подчинившаяся Политцентру1424, а по третьей — чешский караул, явившийся охранять казначейство по распоряжению Жаиена1425.}

Мотивы поступка Сычёва не до конца ясны. Вероятно, со своей, военной точки зрения он считал недопустимыми переговоры с мятежниками и выразил таким образом свой протест, возложив дальнейшее развитие событий на совесть политиков. Однако кажется, что он не вполне искренен в своих мемуарах: факты говорят о том, что ни Червен-Водали, ни другие члены правительства, ни даже высшие военные в лице Ханжина и Вагина — т. е. военного министра и начальника штаба округа — ничего не знали о планах Сычёва (хотя Ханжин, судя по его дальнейшим действиям, мог всё же о чем-то догадываться). Правительственная делегация с 18 часов 12 минут^{1426 вела серьезнейшие переговоры с политцентровца-ми при участии союзников, не имея ни малейшего представления о том, что гарнизон Иркутска в эти часы и минуты уже выводится из города.}

Развитие ситуации вечером 4 января хорошо видно по стенограмме переговоров в парадных комнатах вокзала. Так, в один прекрасный миг в зал врывается некий казачий офицер и, волнуясь, сообщает: «Отряд Семёнова покинул город <...> Генерал Сычёв бежал на автомобиле <...> по дороге заехал к начальнику Оренбургского казачьего училища; не застав его, оставил ему следующую записку: „Спасайся, как я сам это делаю“. Он снял части ввиду начавшегося разложения и колебания среди них».

Члены правительства, не скрывая своего замешательства, ежеминутно спрашивают то одного, то другого, что нужно делать. Им никто не отвечает, и они совсем падают духом. Ларионов со вздохом опускается на стул, а Вагин стоит смущенный.

Ханжин еще перед приходом казачьего офицера ушел из парадного зала в поезд Жанена. Получив, по-видимому, от него исчерпывающую информацию о происходящем в Иркутске, военный министр через французского представителя передал переговорщикам, что внезапно заболел и не сможет к ним вернуться. Затем он поспешно скрылся не только со станции, но и вообще из города.

После этого к участникам переговоров пришел сам Жанен и объявил: «В городе творится Бог знает что, полная анархия <...> такие донесения получены мною из чешского штаба. Я издал приказ <...> ввиду оставшихся отдельных банд, как семёновских, так и других солдат, чешскому гарнизону немедленно взять охрану города и мирных жителей в свои руки».

А вслед за этим в зал входит уходивший на время Ходукин и говорит: «...Калашников отдал приказ войскам войти в город по просьбе самого населения, которое явилось делегацией к нашим частям, расположенным вне города (в Глазково. — Г. К.). <...> Ввиду того, что правительственные войска разбежались, население просило об охране, 53-й Сибирский полк вступил в город. Перемирие нарушено в силу того, что правительственные войска фактом своего бегства произвели движение, цель которого неизвестна».

Ходукин добавляет: «Город фактически занят <...> Некоторые части перешли добровольно к восставшим и заняли город от их имени. <...> Я объявляю заседание закрытым. <...> Политический центр вступает в исполнение своих обязанностей и передает власть Национальному собранию, которое будет созвано в самом непродолжительном времени»^1427.

Делегаты от обеих сторон подходят друг к другу и мирно беседуют. Вагин незаметно исчезает. Слышно, как на перроне вокзала расставляется караул НРА. В 23 часа 40 минут все переговорщики расходятся^1428.

К тому, что сообщил Ходукин, стоит добавить некоторые конкретные факты. По мере ухода сычёвцев и семёновцев из Иркутска центр событий переместился в кабинет Малышева. Там находились оставшиеся в городе политцентровцы. Они собирали вокруг себя сочувствующих военных. На сторону НРА в эти часы перешли, как уже писалось, милиция, 54-й Сибирский стрелковый полк, егеря, а также Иркутское казачье войско во главе с Оглоблиным. В 19 часов все эти части стали занимать город.

Отряд, охранявший «Модерн», после небольших колебаний сдался повстанцам, а Благовещенский был арестован^{1427. Министры успели покинуть гостиницу'1427. Аресты тех из них, кто не сумеет или не захочет скрыться, начнутся на следующий день, и среди задержанных будут двое из трех членов троектории и переговорщиков 3-4 января — Червен-Водали и Ларионов1429.}

Юнкера Оренбургского казачьего училища пытались эвакуироваться, но их остановили подразделения НРА. Курсантов вернули обратно, забрали оружие, а потом под конвоем переместили в Иркутское военное училище^{1430. Что же касается юнкеров последнего училища, то, забытые Сычёвым, они по-прежнему стояли на своих боевых позициях около реки Ушаковки, а потом — возле Тихвинской (Воскресенской) церкви в центре города. Лишь в 23 часа они узнали о том, что брошены своим начальством. Разоружить их должны были чехи, но пятнадцать курсантов, имея три пулемета, оказали им отчаянное сопротивление, убив немало чешских солдат. Когда к чехам подошло подкрепление, юнкерам пришлось сдаться. С ними ничего не сделали, отправив назад в училище1431.}

Пока у власти находился Политцентр, в котором военными делами заведовал Калашников, к пленным курсантам относились гуманно. Еленевский с их слов пишет: «...Кормили очень хорошо, по-старому играл оркестр за обедом и ужином, было выдано по два комплекта нового оборудования, выход в город по увольнительным запискам — без всяких ограничений». Впоследствии, с приходом большевиков, положение юнкеров резко ухудшилось, и одно время они даже были заложниками^1432.

К позднему вечеру 4 января о случившемся в Иркутске стало известно в Знаменском предместье. Громовым «ура!» встретило оно весть о победе. К двум часам ночи передовые части Иркутской и Глазковской группы НРА окончательно заняли город. А днем 5 января 1920 г. состоялось торжественное шествие войск НРА и рабоче-крестьянских дружин по улицам Иркутска^{1433. В эти минуты, наверное, казалось, что боевое товарищество и триумфальный успех навсегда стерли все их разногласия и противоречия.}

И, наверное, больше всех был рад происшедшему главком НРА. В это восстание и в эту победу Калашников вложил не только весь свой боевой опыт и организаторский талант, но и всю свою душу. Вот только не ведал он, что победа эта пиррова и на смену низвергнутой диктатуре — в который уже раз за 1917-1920 гг.! — стремительно придет другая, куда более жестокая и коварная, а его триумф 5 января лишь ускорит приход большевиков к власти.

Прежде чем говорить о иедолгом пребывании Политцентра у власти и роли Калашникова в этот период, остановимся на судьбе 31 заложника во главе с П. Я. Михайловым, которых по приказу Сычёва увезли вечером 4 января 1920 г. из Иркутска. Он велел начальнику иркутской контрразведки Д. П. Черепанову передать их в распоряжение главы отряда семёновцев генерал-майора Л. Н. Скипетрова.

К вечеру 5 января Черепанов привез Михайлова и его товарищей на станцию Байкал, где к тому времени находился поезд Скипетрова. Заложники были размещены в каютах 3-го класса на пароходе «Ангара». Они оказались под властью коменданта парохода и начальника гарнизона станции штабс-капитана К. Ф. Годлевского и руководителя контрразведки при Скипетрове подполковника Л. В. Сипайло^1434.

Оба имели самую мрачную, одиозную репутацию. Годлевский в 1919 г. был начальником контрразведывательного пункта в поселке Антипиха, расположенном в 9 км от Читы. Арестованные, среди которых были как действительно замышлявшие заговоры, так и ни в чем не повинные люди, подвергались при Годлевском различным истязаниям. В частности, им выворачивали руки с помощью винтовки и пытали шомполами.

Осенью 1919 г. по обвинению в заговоре против Семёнова в Антипихе было расстреляно 77 человек, причем большинство, по словам офицера Н. П. Даурца (скорее всего, псевдоним), убили «влет», т. е. смертника «заставляли подпрыгнуть и лететь в яму, а в это время в него стреляли». Недобитых убивали уже в самой яме^1435.

Сипайло, начавший свою карьеру в читинских контрразведывательных структурах, получил затем широкую известность как начальник контрразведки и правая рука барона Р. Ф. фон Унгерна-Штернберга — командующего Азиатской конной дивизией. Весной-летом 1921 г. Сипайло также был комендантом занятой частями Унгерна столицы Монголии — Урги (ныне Улан-Батор). Его жестокость, сочетавшаяся с сексуальным садизмом, была исключительной даже для того времени^1436.

И вот к таким людям попали заложники из Иркутска во главе с Павлом Михайловым. Разумеется, шансов выжить у них не оставалось, и вопрос заключался лишь в степени мучений, которые они испытают перед гибелью и в момент казни.

Вечером 5 января 1920 г., сразу по прибытии арестантов на пароход «Ангара», у них по приказу Годлевского отобрали съестные припасы, табак, перочинные ножи, кольца, часы и т. п. Выкликая узников по списку, он ругался матерной бранью и дважды ударил одного из них по голове. Годлевский велел часовым следить, чтобы среди заключенных не велись громкие разговоры и не происходило ни малейшего движения. За неисполнение требований караула он разрешил стрелять по ним на поражение.

Утром 6 января уже Сипайло вызвал к себе всех чинов иркутской контрразведки и, держа в руках бутылку водки и стакан, потребовал, чтобы они работали на него. При этом поведал, что собственноручно расстрелял в сопках три тысячи человек.

В тот же день Михайлов обратился к сотруднику иркутской контрразведки В. П. Базанову с жалобой на плохое питание и лишение арестантов права курить. Базанов, если он не приукрашивает свое поведение, заявил протест Годлевскому, но тот отреагировал на него откровенной грубостью. Вслед за этим находившихся на пароходе иркутских контрразведчиков высадили на берег.

Вечером 6 января 1920 г. «Ангара» вышла в открытые воды Байкала. Всех узников заперли в одну небольшую каюту 3-го класса. Оттуда через другую, большую каюту был выход на корму. В большой каюте попеременно находились Годлевский и Сипайло, а также несколько солдат. Поздней ночью заключенных по одному выводили из маленькой каюты в большую, где они давали подписку о выезде за пределы Сибири в течение трех дней. Затем их раздевали, оставляя в одном нижнем белье, и выводили на корму, говоря, что там переоденут в арестантские халаты^1437.

На краю кормы стоял фельдфебель Лукин — сотрудник Сипайло по читинской контрразведке^{1438. Лукин деревянной колотушкой бил каждого заложника по голове и, уже убитого или потерявшего сознание, бросал за борт, под винт парохода. «Ангара» шла быстро, так что криков погибающих почти не было слышно. Среди жертв этой расправы, помимо Михайлова, были, в частности, члены Центрального бюро Сибирского союза эсеров Б. Д. Марков и Н. П. Петров, первый начальник штаба повстанцев В. В. Соколов, давший откровенные показания прапорщик П. С. Окладников и одна женщина — секретарь Иркутской губернской трудовой инспекции В. А. Ермолаева1439.}

После этого участники убийства, включая офицеров, поделили между собой вещи убитых. А через несколько часов — вероятно, ближе к утру 7 января — на вернувшийся на станцию Байкал пароход прибыл сам Скипетров со своим штабом и устроил там пирушку^{1440. Полковник Ильин, однако, свидетельствует, что она (а может быть, ее продолжение) состоялась в поезде Скипетрова. По описанию Ильина, на большом столе находились бутылки с вином, графин с водкой, окорока ветчины, телятины и множество закусок. За столом напротив друг друга сидели Скипетров и Сычёв. Так они отметили Рождество1441.}

В Иркутске не сразу узнали о расправе над заложниками. Придя к власти, Политцентр обратился к Жанену со специальной нотой, где содержалась просьба «оказать свое содействие в розыске арестованных и возвращении их в Иркутск». Жанен запросил атамана о судьбе узников и предложил передать их чехословацким легионерам. Семёнов, считавший себя — в соответствии с указом Колчака от 4 января 1920 г. — правителем «Российской Восточной окраины», в ответ просто нагрубил французскому генералу, заявив, что он, атаман, ему не подчиняется.

К тому же Семёнов не торопился выполнять постановление Высоких комиссаров и высшего военного командования союзных держав от 2 января, требующее от него убрать свои войска с железнодорожных путей. Более того, 7 января его солдаты даже стреляли по поезду, где ехали представители союзников.

Жанен рассвирепел и 8 января приказал чешским и американским частям разоружить семёновцев на близлежащих к Иркутску станциях Кругобайкальской железной дороги. Распоряжение Жа-нена было выполнено 9-10 января, причем на станции Байкал не обошлось без стрельбы, и от рук чешских легионеров погибли 15 и получили ранения 20 забайкальцев^{1442. Среди задержанных были Скипетров и Сипайло.}

Лишь после этого стало известно об участи Михайлова и его товарищей. С 13 по 20 января на станции Байкал работала комиссия Политцентра по расследованию всего происшедшего, куда также входили и представители всех союзных миссий. Она выяснила все обстоятельства трагедии и хотела добиться выдачи виновников бойни на «Ангаре». Сыровы не возражал против этого, но сказал, что окончательное решение зависит от Жанена. Чешское командование послало ему соответствующую телеграмму.

Но к 20 января ситуация изменилась. Семёнов, угрожая снять с себя всякую ответственность за благополучный проезд чешских поездов по Забайкальской и Уссурийской железным дорогам, сумел добиться от Жанена согласия на освобождение своих людей и частичное возвращение им оружия. Поэтому французский генерал ничего не ответил на телеграмму Сыровы. Комиссия вынуждена была покинуть станцию Байкал. Вслед за этим отряд во главе со Скипетровым вернулся в Читу^{1443. Однако к тому времени и Политцентр уже прекратил свое существование.}

Вспоминая эти события, Устрялов писал: «О преступном и отвратительном поступке семёновских героев, удиравших из-под Иркутска, говорили повсюду с ненавистью, презрением и содроганием».

А Жанен в этой связи заявил, что «омское правительство» несет ответственность за «длинный ряд убийств, который развертывался начиная с уфимских учредиловцев в декабре 1918 г. до иркутских заложников, утопленных в Байкале в январе 1920 г.»^1444.

Жанен полностью прав: концовка диктатуры Колчака — кровавые события иа Байкале в ночь с 6 на 7 января 1920 г. — символично совпала с ее началом: бойней над учредиловцами в Омске в ночь с 22 на 23 декабря 1918 г.¹⁴⁴⁵

В день прихода к власти — 5 января — Политцентр издал за подписью всех восьми его первоначальных членов документ под претенциозным названием «Манифест»^{1446. Сурнов, тоже состоявший в Политцентре, не подписал его, поскольку входил в эту структуру как представитель РКП(б), а не в качестве постоянного члена.}

Начало Манифеста, как и его конец, выдержаны в напыщенно-вульгарном стиле и оставляют впечатление какого-то нелепого соревнования с похожими текстами большевиков.

Так, в начале Манифеста говорилось: «Атаманы Семёнов и Калмыков (последнего и сам Колчак считал разбойником и убийцей^{1447. — Г. К.), генерал Розанов и адмирал Колчак объявляются врагами народа».}

Правда, зловещий оттенок от использованной терминологии отчасти нивелировался более сдержанной фразой: «Ответственные руководители реакционной политики предаются гласному суду с участием присяжных заседателей»^1448.

А в конце Манифеста администрация Колчака была названа «правительством изменников родине и народу»^{1449. Такая формулировка кажется нам демагогической и несправедливой по существу. Верховный правитель и его чиновники прямо или косвенно ответственны за множество злодеяний, но «изменниками родины» они не были.}

Основная часть Манифеста, где рассказывалось о деяниях и планах новой власти, написана удачнее, в спокойном и деловом тоне. В целом этот раздел развивал программную декларацию Политцентра от 10 декабря 1919 г.

В частности, в политической сфере провозглашалось: 1) восстановление всех гражданских прав и свобод; 2) созыв 12 января Временного Совета Сибирского народного управления (в дальнейшем — ВССНУ), которому передавалась власть вплоть до начала работы Сибирского народного собрания; 3) передача властных полномочий на местах земским управам и городским думам; 4) немедленные шаги к установлению перемирия на «советском фронте»; 5) переговоры с большевиками «на основе гарантии самоуправления областей, освобожденных от реакции» и не занятых Красной армией^1450.

В области экономики Манифест добавил к декларации Политцентра лишь один новый пункт — «безусловное осуществление восьмичасового рабочего дня и оплаты труда на основании прожиточного минимума»^1451.

Положение о ВССНУ Политцентр принял 6 января. В этот орган должны были войти 26 человек, а именно: все восемь членов Политцентра; шесть представителей от Иркутской губернской земской управы; три делегата от Иркутской городской Думы; три представителя от кооперативных организаций; трое уполномоченных от объединений трудового крестьянства Иркутской губернии; три делегата от профессиональных рабочих союзов.

Целями ВССНУ ставились подготовка созыва в кратчайший срок Сибирского народного собрания и издание законодательных актов «по проведению в жизнь мероприятий», декларированных Политцентром. Предполагалось, что ВССНУ изберет в качестве исполнительного органа власти Совет управляющих ведомствами^1452.

Впрочем, уже 6 января Политцентр назначил уполномоченных по ведомствам (т. е. министров), что было разумно, ибо никакая власть не может существовать без правительства. Калашников возглавил военное ведомство и с перерывом на два дня (10-12 января) занимал эту должность вплоть до отстранения Политцентра от власти.

Уполномоченными по ведомствам стали, в частности: Белоцерковец — путей сообщения, Ахматов — иностранных дел (до 9 января), В. О. Сидоров — внутренних дел (до 9 января), Космин-ский — внутренних дел (с 9 января), Г. Б. Патушинский (министр юстиции ВСП с 30 июня по 21 сентября 1918 г.^{1453) — юстиции (до 19 января), Н. Я. Быховский (известный эсер-экономист) — земледелия, А. Я. Гончаров — народного образования (с 9 января — народного просвещения), Константинов — печати1454.}

Калашников оставался главкомом НРА. Комендантом Иркутска был назначен его давний соратник по военной организации штабс-капитан И. И. Кашкадамов, а начальником гарнизона — есаул М. X. Петелин^{1452 (командующий отдельной конной сотней 4-й Сибирской стрелковой бригады накануне и во время Иркутского восстания).}

Еще вечером 5 января, выступая с речью на заседании Иркутской городской думы, Калашников говорил о задачах НРА предельно четко и конкретно: «Во-первых, как можно скорее окончить Гражданскую войну, разбивающую демократию на два лагеря. Во-вторых, уничтожить реакцию в Забайкалье. В-третьих, установить гражданский правопорядок». Он также сказал, что «необходимо установление демократического порядка в армии», и закончил свое выступление довольно-таки высокопарно и обнадеживающе: «Армия знает, за что борется. Ее конечный идеал — объединение всех армий России для борьбы за идеалы мировой демократии»^1455.

В качестве главкома Калашников 9 января издал приказ, согласно которому отменялось ношение погон и вводились другие — в виде различных щитков (отметок на рукаве) и нашивок — знаки отличия между солдатами, офицерами и высшими командирами. В приказе отмечалось, что «в строю и при исполнении служебных обязанностей должна поддерживаться строгая, разумная дисциплина и точное исполнение приказаний». Но при этом декларировалось, что «взаимоотношения командного состава с подчиненными должны быть вежливыми» и вместо слова «господин» положено говорить «гражданин»^1456.

10-11 января произошли изменения в составе Полптцентра. Из него по разным причинам ушли Ахматов, Коногов и Ходукин, которые при этом остались работать в различных структурах новой власти. Место ушедших заняли эсеры С. А. Кудрявцев и А. Т. Самохин^1457.

С 5 по И января проходили выборы в ВССНУ. Туда вошло 23 человека, поскольку контролируемые большевиками профсоюзы отказались посылать в ВССНУ своих представителей. 12, 13 и 16 января состоялись три его заседания. Председателем ВССНУ был избран Ходукин, а одним из секретарей — Файнберг.

13 января было решено возложить функции исполнительной власти на сам Политцентр, члены которого на заседании ВССНУ 16 января избирались заново. В результате Политцентр покинули Фельдман и Кудрявцев, а новыми его членами стали эсер Герштейн и меньшевик И. И. Галактионов. Политцентру также независимо от ВССНУ предоставлялось право в экстренных случаях издавать законодательные акты^1458.

В эти январские дни у власти оказались, заняв серьезные посты, бывшие члены ЛБО Калашников, Фельдман, Файнберг и близкий к отряду Белоцерковец. В подготовке Иркутского восстания принимали участие и Резовская, и Левенсон. Несколько гиперболизируя, можно сказать, что ЛБО, хоть и в неполном составе, в декабре 1919 — январе 1920 г. в последний раз выступил на политическую авансцену. И его бесспорным, харизматичным лидером — третьим по счету после Трауберга и Лебединцева — был Калашников.

В Иркутске из-за нарушения транспортного снабжения с западными и восточными районами страны сложилась крайне тяжелая ситуация с продовольствием и товарами первой необходимости. К тому же спекулянты сильно вздували цены. Тогда Политцентр, как и обещал еще в декларации 8 декабря и Манифесте 5 января, «решил стать на путь государственного контроля над торговлей с передачей продовольственного дела в руки кооперативов»^1459.

16 января Политцентр принял постановление «Об учете наличных торговых запасов, предметов первой необходимости и продуктов продовольствия», где, помимо указаний насчет учета, запрещались вывоз всех товаров и их оптовая торговля, а розничная торговля могла производиться только по карточкам и не свыше устанавливаемых городским самоуправлением норм потребления^1460.

Впрочем, при власти Политцентра все эти планы не успели осуществиться, а впоследствии большевики довели их до конца в куда более радикальной форме, минуя уже всякую кооперацию и самоуправление. По сути же дела мы согласны с И. В. Берс-невой, что «в экстремальных условиях того времени активное государственное регулирование в области торговли и продовольствия было не только оправданным, но и необходимым», однако эти меры «могли принести только краткосрочный положительный результат». В дальнейшем же в этой сфере надо было бы действовать осмотрительно и осторожно, расширяя программу преобразований^1461.

Более важными явились некоторые политические шаги новой власти.

В Манифесте объявлялось об освобождении находившихся в тюрьме узников колчаковского режима^{1462. В действительности большевики были вызволены из тюрьмы еще в ночь с 30 на 31 декабря. А вот эсеры своих однопартийцев-заложников спасти не смогли: их сначала тщательно охраняли, а потом вывезли в распоряжение Сипайло и Годлевского. Так что фраза из Манифеста была не более чем красивой декларацией. Но практически сразу же городская тюрьма стала заполняться новыми арестантами — бывшими колчаковскими министрами, офицерами, юнкерами. К 23 января в заключении оказался 191 человек1463 (возможно, какая-то их часть была арестована уже после устранения Политцентра от власти). Задержанных — в политцентровские времена — кормили плохо, но им разрешались передачи с воли. При этом обращение с узниками было корректным и издевательств не допускалось1461.}

Своим постановлением от 5 января Политцентр учредил городские и уездные следственные комиссии «для рассмотрения дел о лицах», арестованных в период свержения старой власти, «во внесудебном порядке» и для производства в случае необходимости «новых арестов и обысков в том же порядке». Эти комиссии имели право освобождать лиц, задержанных без достаточных оснований, вести дознания о тех, чье задержание признано необходимым, производить обыски, выемки и аресты «через подлежащие местные власти». При проведении дознаний комиссиям полагалось руководствоваться уставом уголовного судопроизводства^1464.

7 января Политцентр образовал также ранее уже неоднократно упоминавшуюся Чрезвычайную следственную комиссию (ЧСК) во главе с меньшевиком К. А. Поповым для ведения дел о членах свергнутого правительства и других высших чиновниках^{1465. Эта же комиссия впоследствии допрашивала и самого Колчака.}

16 января на своем заседании ВССНУ большинством голосов восстановил смертную казнь^{1466, которую, впрочем, никто юридически после падения Колчака и не отменял. Перед голосованием эсер и писатель И. Г. Гольдберг произнес вдохновенную речь, где, ссылаясь на гибель Временного правительства в 1917 г. якобы из-за его излишней гуманности, доказывал, что демократия должна в некоторые моменты проявлять твердость1467.}

Тогда же был образован Верховный народный суд^{1466, и, что более важно, ВССНУ «ввиду исключительных обстоятельств» принял закон о военно-полевых судах. Учреждать их имел право главком НРА по соглашению с уполномоченным Политцентра в армии. Судить такие суды могли активных участников карательных экспедиций над мирным населением, лиц, оказывающих вооруженное сопротивление военным и гражданским властям, а также виновных в умышленном повреждении транспортных коммуникаций, поездов и воинского снаряжения. Суд должен был состоять из трех лиц, назначаемых начальником гарнизона или воинской части, и мог выносить приговор от «срочной» каторги до смертной казни. Решение суда считалось окончательным и вступало в силу через 24 часа1468.}

Гинс по поводу всего этого писал, что «эсеровское большинство выявило свое перерождение в большевизм»^{1469. В реальности же за 16 дней пребывания Политцентра у власти смертная казнь не применялась. Трудно сказать, как обстояло бы дело, если бы Политцентр и дальше удерживал в своих руках бразды правления, но есть основания полагать, что по пути подавления гражданских свобод и развертывания террора в духе ЧК политцентровцы не пошли бы.}

Наконец, добавим еще, что по указанию Политцентра произошел арест Колчака и В. Н. Пепеляева, прибывших в Иркутск 15 января на чешском поезде^1470.

Калашников сыграл в этом событии ключевую роль. Именно он отправил 13 января 1920 г. председателю Политцентра Федоровичу письмо следующего содержания: «Считая крайне необходимым иметь Колчака в распоряжении русской власти, прошу не отказать внести вопрос в Политический центр об обращении к политическому представителю Чехословацкой республики и представителю командования с категорическим требованием о выдаче Колчака»^1471.

Политцентр в тот же день провел совещание с иностранными представителями^{1472. Вслед за этим Жанен, переговорив с Сыровы, дал свое согласие на задержание адмирала и его передачу представителям Политцентра. 14 января — накануне ожидавшейся развязки — Жанен и все Высокие комиссары покинули Иркутск, отправившись по железной дороге на восток: они не хотели присутствовать в городе во время ареста бывшего Верховного правителя1473.}

Возможно также, что, видя слабость Политцентра, взявшего власть при их непосредственном участии, союзники не пожелали быть свидетелями его падения и торжества большевиков.

Предвосхищая решение Жанена, Калашников 13 января телеграфировал всем комендантам железнодорожных станций, революционным штабам и начальникам гарнизонов: «Адмирал Колчак не будет пропущен далее Иркутска, где будет выдан народной власти»^{1474. А 15 января в приказе коменданту станции Иркутск и командующему восточной группой войск НРА Калашников заявил:}

«Предписываю вам немедленно принять самые решительные меры для того, чтобы поезд Колчака не был пропущен на восток, в случае надобности примените вооруженную силу <...> а также используйте все технические средства к задержанию, как-то раз борку пути, неподачу паровоза. Колчак не должен быть выпущен из Иркутска»^1475.

Разумеется, Калашниковым двигали не какие-то политические расчеты, а убежденность в том, что Колчак обязан предстать перед судом и понести наказание за свои преступления^1476.

К рассказу о Политцентре стоит сразу сделать существенную оговорку: у него никогда не было настоящей, реальной власти. С первой же минуты он фактически делил бразды правления с Иркутским губернским комитетом (в дальнейшем — губкомом) РКП(б), причем влияние Политцентра, подобно шагреневой коже, ото дня ко дню, при любом его действии, сжималось и уменьшалось.

Сибирский комитет РКП(б) 7 января самораспустился, а его функции перешли к Иркутскому губкому^{1477, который с 5 января возглавил А. М. Краснощёков — умеренный большевик и сторонник реального сотрудничества с Политцентром, хотя и рассматривавший его всё же как «переходную ступень к Советам».}

Но немалое влияние имели и радикальные коммунисты во главе с Ширямовым, требовавшие ускоренной «советизации» Иркутска и его окрестностей^1478.

Впрочем, и радикалы тоже поначалу осторожничали, откладывая осуществление своих планов из-за опасений противодействия иностранных держав и в особенности чешских легионеров^{1479. При этом Сурнов продолжал быть представителем РКП(б) в По-литцеитре и присутствовал на всех его заседаниях1480. 7 января Политцентр даже назначил его управляющим Иркутской губернией1481.}

Несколько позже позиция большевиков была сформулирована следующим образом: «Поскольку Политцентр составляют правые социалистические партии и преследует он цели явно мелкобуржуазные, коммунисты против него и за действительную пролетарскую диктатуру, но т[ак] к[ак] Политцентр ставит своей ближайшей практической задачей гражданский мир и борьбу с реакцией, они будут его поддерживать как временную власть»^1482.

Такая растяжимая и компромиссная формулировка давала простор для разных толкований, однако в целом, несмотря на авторитет Краснощекова, среди иркутских большевиков и поддерживающих их масс стремительно росли непримиримые антиполитцентровские настроения^1483.

Пока же Иркутский губком поставил перед собой следующие цели: создать — под видом рабоче-крестьянских дружин — хорошо оснащенные и многочисленные вооруженные силы, способные противостоять чехам, перетянуть на свою сторону большинство воинских частей НРА и добиться путем активной агитации в массах созыва в Иркутске Совета рабочих депутатов^1484.

Со всеми этими задачами большевики справились блестяще, и притом в самые сжатые сроки.

Гинс вспоминает: «В то время как 5 января Политический центр рассылал своих комиссаров по правительственным учреждениям, рабочие-коммунисты прислали свои телеги к зданию гостиницы „Модерн“ и увезли оружие, разбросанное уходившими с фронта солдатами. Это было практичнее. Они организовывали силу, в то время как эсеры ее теряли...»^{1485 Ширямов позже напишет, что большевистская позиция была «метко схвачена» этими словами1486.}

Количество дружинников непрерывно возрастало за счет прихода в Иркутск партизан и новых формирований из близлежащих селений^{1487. Так, вечером 9 января в город вошли партизаны Зверева в количестве не менее 400 человек1488. При этом Зверев именовад себя главнокомандующим Северо-Восточным фронтом советских войск Сибири1489.}

С 8 января начала выходить газета «Сибирская правда» — орган губкома РКП(б), а с И января еще один печатный орган — «Рабочий и крестьянин», издаваемый Центральным штабом рабоче-крестьянских дружин. В обеих газетах Политцентр подвергался резкой критике и велась агитация за переход власти к Советам^1490.

В таких ключевых подразделениях НРА, как Отряд особого назначения и батальон Учебно-инструкторской школы, господствовали просоветские настроения и высказывалось даже недовольство, почему коммунисты медлят с осуществлением советской программы. Абсолютное большинство частей НРА на собраниях своих делегатов высказывалось в поддержку идеи Советов^{1491. Так, солдаты одной из рот послали в Иркутский губком такой наказ: «Приступите к делу <...> по первому зову оказываем вам свою боеспособную силу против наших врагов эсеров и русских офицеров. Долой диктатуру Калашникова! Да здравствуют Советы!»1492}

Многие солдаты НРА, считая оконченной свою службу после победы Иркутского восстания, расходились по домам^{1493. Оставались в основном, как выразился Гинс, «во-первых, солдаты по призванию, жаждавшие стать господами положения, а во-вторых, вооруженные коммунисты»1494. Рядовые зачастую не подчинялись командирам, срывали с них форму, избивали1495. Был, по словам Ширямова, и один случай убийства офицера недовольными солдатами1496. Некоторые солдаты НРА пьянствовали, бесчинствовали и занимались грабежом1497.}

Калашников терял контроль над своей армией. Изменить ситуацию могли бы только жесткие меры дисциплинарного и силового воздействия, но в этом случае требовалась политическая опора в лице твердой и сильной власти Политцентра.

С 6 января проводились ежедневные митинги среди рабочих и пришедших в Иркутск крестьянских партизан, почти всегда заканчивавшиеся принятием просоветских и антиполитцентровских резолюций. Эсеры и меньшевики посылали на эти собрания своих лучших ораторов, тщетно пытаясь убедить народные массы поддержать Политцентр. Рабочие аудитории выслушивали речи политцентровцев, но, как правило, выносили решения не в их пользу. А партизаны чаще всего вообще не желали видеть у себя умеренных социалистов, выгоняя их со своих митингов^1498.

8-9 января в Иркутске под председательством одного из членов губкома РКП(б) К. И. Миронова проходил съезд профсоюза железнодорожников. Член Политцентра Иваницкий-Василенко выступил на нем с большим докладом, много говорили и другие политцентровские деятели. Однако гораздо большим успехом пользовались большевистские ораторы, провозглашавшие мобилизацию революционных сил под лозунгом Советов. И только под конец съезда благодаря Краснощёкову было принято компромиссное постановление о поддержке Политцентра, пока он будет следовать по пути борьбы с «реакцией» и «атаманщиной»^1499.

Все прочие профсоюзные собрания — почтово-телеграфных служащих, официантов, металлистов, деревоотделочников, кожевников, съестников (туда входили булочники, кондитеры, колбасники, скотобойнпки, мясники, маслобойники), — проходившие

10-14 января, уже безоговорочно высказывались за передачу власти Советам.

Находившийся под влиянием большевиков Иркутский губернский совет профсоюзов, отказавшись послать своих представителей во ВССНУ, собирался всё же впоследствии отправить туда делегатов для оглашения резолюции, где были такие слова: «Единственной твердой, выражающей волю трудящихся, формой власти является советская конституция, осуществляющая диктатуру пролетариата и крестьянства»^1500.

6 января в одном из домов Иркутска открылся пункт записи в члены РКП(б). Историк-коммунист А. Г. Солодянкин с подъемом пишет: «Огромная очередь тянулась с улицы на второй этаж. Желающие вступить в партию долгие часы ожидали своей очереди даже при несложной процедуре приема»^{1501. Подтверждает это и Серебренников, давая, впрочем, далекое от восторженности толкование происходящего: «...Перед помещением комитета [РКП(б)] стояли целые хвосты приобщиться к благам, кои дает партия-победительница. <...> Таковым [хвостам] мог позавидовать Шаляпин в дни его славы и успеха»1502.}

Любопытно, что, по данным Серебренникова, значительная часть арестов в период формального правления Политцентра осуществлялась не по его ордерам, а напрямую большевистскими вооруженными отрядами^1503.

Очевидно — даже с учетом возможных преувеличений со стороны таких историков-коммунистов, как Солодянкин и П. С. Парфёнов, — что РКП(б), причем не только в Иркутской губернии, но и на Дальнем Востоке, действительно пользовалась немалой поддержкой народных масс. Учитывая, что в остальной России взимаемая с крестьян продразверстка и прочие «прелести» коммунистического режима, напротив, в это время делали его непопулярным в народе, феномен сибирского и дальневосточного большевистского ренессанса выглядит несколько парадоксально и требует, пожалуй, специального исторического исследования. Может быть, дело состояло в том, что в конце 1917 — первой половине 1918 г. коммунисты на востоке страны не успели вызвать к себе повсеместную ненависть народа, а после, в 1919 — начале 1920 г., о реальной жизни в условиях диктатуры РКП(б) в европейской части России мало кто знал.

Так или иначе, но в условиях давления со стороны большевиков и шедших за ними широких слоев населения Политцентр согласился с созывом Совета рабочих и солдатских депутатов. Для выборов в него была создана специальная избирательная комиссия, а его открытие намечалось на конец января^1504.

Но амбиции Иркутского губкома — или, по крайней мере, части его руководства — шли гораздо дальше, и это беспокоило и раздражало политцентровцев. Уже 8-9 января глава Политцентра Федорович и его заместитель Косминский за обедом в одном из домов, не стесняясь присутствия малознакомого им кадета Л. А. Кроля, открыто говорили, что их положение чрезвычайно тяжелое. По свидетельству Кроля, они понимали, что во многом «произвели переворот чужими руками, большевистскими, и эти силы теперь наседали, становились требовательнее, толкали к непосредственному большевизму»^1505.

Политцентр предложил коммунистам разделить с ним бразды правления, войдя в его структуры в качестве полноправных членов, однако большевики не согласились. Тогда политцентровцы (скорее всего, в виде своеобразной провокации) заявили губкомовцам, что если те не хотят с ними сотрудничать, то пусть берут власть целиком. Коммунисты отказались и от этого — из-за расхождений между своими лидерами и отсутствия директив от центра^{1506. В результате ситуация зависала без всякого движения, становясь всё более непредсказуемой и напряженной.}

Чтобы как-то стабилизировать обстановку, Политцентр решил как можно быстрее отправить свою делегацию на переговоры с большевиками. Политцентровцы надеялись договориться о создании в Восточной Сибири — с последующим возможным присоединением Забайкалья и Дальнего Востока — буферного демократического государства, в котором будут сосуществовать различные политические силы, включая коммунистов. Это позволяло бы ввести бурную оппозиционную активность иркутских большевиков в какое-то упорядоченное русло.

Главой этой делегации был Ахматов, а ее членами — Коногов, Колосов и Зоркин (представитель НРА, ранее бывший начальником ее штаба). Колосов находился в уже занятом советскими войсками Красноярске и по просьбе Политцентра договорился с ними о беспрепятственном проезде делегатов на запад. Политцентровцы и губком условились, что в составе делегации будет и представитель коммунистов. Те решили отправить Краснощёкова, дав ему наказ выступить против буфера и за относительно скорую советизацию Иркутска. Политцентровцы радовались тому, что в их делегацию включен наиболее близкий им по взглядам губкомовец, однако отсутствие Краснощёкова в Иркутске в последующие десять дней роковым образом сказалось на судьбе Политцентра.

И января поезд с делегацией уехал из Иркутска, прибыв сперва в Красноярск, а оттуда — в Томск^{1507. С другой стороны в переговорах приняли участие председатель Сибирского революционного комитета (орган управления освобождаемой от колчаковцев Сибири) И. Н. Смирнов и члены Реввоенсовета 5-й армии.}

Основные аргументы, с помощью которых Ахматов, Колосов и Коногов пытались склонить большевиков в пользу буфера, были следующими:

1) он гораздо более удобен для вытеснения Японии из Забайкалья и Дальнего Востока, чем советская власть: с последней японцы будут бороться, а при буферном государстве поведут себя куда осторожнее;

2) буфер, при котором сохраняются демократические свободы и в правительство входят представители всех социалистических партий, вполне устроит американцев, соперничающих с японцами на Дальнем Востоке, и помощь США можно будет использовать для противостояния с Японией;

3) чешские легионеры, доверяющие Политцентру, при буфере согласятся оставить в России золотой запас, выдать политцентровцам Колчака и передать буферному государству контроль над Кругобайкальской железной дорогой, а в случае перехода власти к коммунистам всё это окажется под большим вопросом^1508.

Таким образом, красной нитью в рассуждениях политцентровцев проходила патриотическая идея буфера как образования, необходимого для выдавливания японцев с востока России и возвращения стране ее материальных ценностей. О том, что еще недавно, 4 января, Ахматов на встрече с Высокими комиссарами союзных держав главной целью буферного образования называл борьбу с большевизмом путем переманивания масс на сторону демократии, в Томске не вспоминалось. Ясно, что из дипломатических соображений многое недоговаривалось.

Краснощёков, как и обязал его Иркутский губком, сообщил об отрицательном отношении местных коммунистов к буферу как к «государственной единице». А затем он фактически поддержал политцентровскую делегацию, заявив: «Мы не в силах до прибытия подкрепления с запада преодолеть силы японцев и чехов в открытой войне». Единственным, хотя и существенным в перспективе, отличием его позиции от политцентровской явилось подчеркивание того, что буфер есть «временное образование», «дипломатическая ставка» и необходимо установить гарантии против «перманентного буфера»^{1509. В этих суждениях странным образом сочетались политический цинизм и редкая для того времени честность.}

Смирнов думал почти так же, но не был так откровенен. Он видел усталость своей армии, растянутость фронта и понимал, что войскам нужна передышка, воевать с сильными противниками они в ближайшее время не смогут. Поэтому Смирнов действительно склонялся к идее буфера как временной меры, и такие же рекомендации получил из Москвы. Однако он выступал за буфер без Иркутской губернии, восточнее Байкала и со столицей в Верхнеудинске или в Чите. К концу переговоров Смирнов внешне изменил свое мнение, но это было лишь тактическое решение^1510.

Результатом встречи делегаций стало соглашение, подписанное в ночь с 19 на 20 января 1920 г. В нем декларировалось:

1) Создание буфера под условным названием «Восточно-Сибирская государственность» признается необходимым; границы его на западе временно определяются по линии рек Оки (левый приток Ангары) и самой Ангары (т. е. Иркутская губерния и восточная часть Енисейской губернии оказываются в составе данного образования);

2) Новое государство берет на себя обязательства дипломатическими средствами очистить Кругобайкальскую и Амурскую железные дороги от иностранных воинских подразделений и укрепить выходы первой из названных дорог;

3) Советская Россия предоставляет в распоряжение буфера свои силы для организации регулярной армии;

4) Политцентр принимает меры для охраны Колчака и золотого запаса, а в будущем при первой же возможности передает их советской власти.

Все эти договоренности подлежали утверждению СНК РСФСР и ВССНУ^1511.

20 января Смирнов послал телеграмму Ленину, где, изложив достигнутое соглашение, добавил следующее: а) главком и весь штаб НРА будет назначен из коммунистов 5-й армии; б) Реввоенсовет 5-й армии решил, не доводя до сведения Политцентра, захватить всю Кругобайкальскую дорогу, а сам Политцентр перевести в Читу; в) «Ревсовет считает временное существование фиктивного государства полезным по чисто стратегическим соображениям, но закрепление буфера больше чем на четыре недели едва ли возможно»^1512.

На следующий день Ленин в ответной телеграмме одобрил позицию Смирнова и Реввоенсовета 5-й армии^1513.

Из всего этого хорошо видно, какими в действительности были перспективы Политцентра и буфера. В сущности, вся поездка политцентровцев к Смирнову — это попытка договориться о капитуляции на приемлемых условиях. Ни о каком равноправном партнерстве речь идти не могла.

Однако и договоренности, согласованные 19-21 января, не осуществились, поскольку в Иркутске в эти дни произошел мирный переворот и власть перешла от Политцентра к большевикам, хотя и с сохранением на некоторое время элементов политической свободы в виде «демократии по-советски». А идея буфера чуть позже всё же реализовалась в форме Дальневосточной республики (ДВР), существовавшей в апреле 1920 — ноябре 1922 г. со столицей, как и хотел Смирнов, сперва в Верхнеудинске, а потом в Чите.

У оставшихся в Иркутске большевиков во главе с Ширямовым чесались руки быстрее стать не только реальными, но и формальными хозяевами положения. Арест Колчака 15 января еще более усилил эти настроения. Ширямов считал, что «с Колчаком в руках эсеры могли с большим успехом вести переговоры о своем существовании в качестве буферной власти», а это ему не нравилось^{1514. Но для переворота — причем до исхода переговоров о буфере, в которых как-никак участвовал и сам Иркутский губком в лице Краснощёкова, — требовался повод, который легитимизировал бы сделанное перед центральным руководством РКП(б).}

И детонатором событий явилось полученное 17 января из Нижнеудинска известие о вступлении на территорию Иркутской губернии более чем 30-тысячной армии белых войск Восточного фронта под командованием генерал-лейтенанта В. О. Каппеля^1515.

Об этих частях ходили недобрые слухи, хотя шли они в основном от коммунистов. Ширямов пишет: «Этот „Ледяной поход“ сопровождался неописуемыми жестокостями, расстрелами, грабежами и издевательствами над мирным населением. <...> Сотни трупов замученных ими людей оставались после их прохода»^{1516. То же самое утверждает и Флюков1517. Применительно к более позднему периоду — когда вместо Каппеля, умершего 26 января от воспаления легких1518, Восточным фронтом стал командовать генерал-майор С. Н. Войцеховский1519 — об этом же говорят и другие большевистские мемуаристы: Сурнов, В. В. Рябиков, Н. Ф. Варгин1520.}

Поддерживал эту точку зрения и Калашников. В своем позднейшем приказе от 23 февраля 1920 г. — в бытность его командующим Забайкальской группой войск Красной армии — он сообщает, что при проходе через село Бадай (на востоке Иркутской губернии) каппелевцы захватили тридцать крестьян, раздели их донага и, продержав более часа на морозе, расстреляли. Кроме того, в тех же районах «крестьяне и партизаны расстреливались на месте, причем до расстрела палачи отрезывали им нос, уши и выкалывали глаза»^1521.

Между тем участники «Ледяного похода» генерал-майор Ф. А. Пучков и полковники А. С. Бодров и А. Г. Ефимов отрицают зверства каппелевцев, причем последние двое заявляют, что дезинформация об этом сознательно распространялась большевиками, чтобы настроить массы и общество против белых^1522.

Всё же наиболее вероятно, что проявления жестокости в отношении мирного населения и пленных действительно имели место, с чем соглашается и такой апологет Белого движения, как историк П. А. Новиков^{1523, но коммунисты при этом их сильно преувеличивали, раздувая страсти.}

Возвращаемся к Политцентру. Ширямов писал, что этот орган не предпринимал никаких мер к обороне города. НРА оставалась в хаотическом состоянии, ее командиров никто не слушался, и они вряд ли были способны повести свои силы против Каппе-ля. По словам Ширямова, политцентровцы заявляли, что нужно не сопротивление, а соглашение с белыми, и при этом надеялись на посредничество чешских легионеров. Эти переговоры могли привести либо к признанию Каппелем власти Политцентра, либо к занятию каппелевцами Иркутска^1524.

Поэтому, как свидетельствует Ширямов, большевики решили: «Время для нашего выступления настало. В наших руках были Колчак, золото и город, полный всевозможных запасов, — надо было отстоять эту добычу. Решено было устранить Политический центр и организовать защиту города»^1525.

Из написанного Ширямовым бесспорно только то, что — во многом благодаря коммунистической агитации — Политцеитр и Калашников потеряли контроль над НРА. А остальные утверждения Ширямова выглядят крайне неправдоподобно, и вот почему.

Во-первых, отношение белых к Политцентру в большинстве своем мало чем отличалось от их взглядов на большевиков. Один из руководителей «Ледяного похода» генерал-лейтенант К. В. Сахаров утверждал, что все умеренные социалисты избрали «путь измены, повторили дело Иуды и дали России поцелуй предателя», тайно находясь в связи «с большевистской Москвой» и получая оттуда деньги, агитаторов и инструкции^{1526. Непосредственно эсеров он называл «отребьем человеческого рода»1527. Не отставал от Сахарова и Ефимов. Он тоже смотрел на всех членов ПСР как на предателей, продававших народ иностранцам и большевикам1528, а Политцентр считал «творившим каиново дело против русского национального правительства»1529.}

Из всех белых военачальников лишь один Войцеховский мог пойти на соглашение с умеренными социалистами. По словам Сахарова, Войцеховский «готов был признать власть преступного Политического центра в Иркутске, и только решительный протест остальных генералов остановил его»^{1530. Таким образом, компромисс белых с Политцентром был изначально невозможен.}

Во-вторых, если политцентровцы и говорили что-либо о диалоге с белыми при посредничестве чехов, то при этом могли иметься в виду лишь технические переговоры с целью выявить намерения сторон и выиграть время. Именно такой диалог с Войцеховским и его штабом вели через чешского уполномоченного Й. Благожа сами большевики 31 января, когда каппелевцы собирались подойти к городу^{1531. Но из этого вовсе не следовало желание коммунистов сдать Иркутск1532.}

В общем, Ширямов, оправдывая свои радикальные и сепаратистские — с точки зрения большевистского центра и Сибирского ревкома — действия, прибегает к прямым искажениям фактов вплоть до явной лжи.

Парфёнов изображает ход событий по-другому, нежели Ширямов, и куда более правдоподобно. Политцентр сам не верит в свои вооруженные силы. Устраивается совместное заседание Политцентра, Иркутского губкома РКП(б) и Центрального штаба рабоче-крестьянских дружин, на котором присутствует и представитель чехословацкого командования. Калашников выступает с докладом о боеспособности НРА и приходит к заключению, что армия разлагается и солдаты, в абсолютном большинстве настроенные прокоммунистически, пойдут в бой только под советскими лозунгами. Поэтому он, «ввиду создавшегося критического положения», сам вносит предложение о передаче власти большевикам^1533.

Мельгунов делает вывод, что «Калашников в эти дни сделался уже верным слугой коммунистов»^{1534. С этим сложно согласиться. Позиция Калашникова — это мнение прагматика, который хорошо знал и понимал реальную обстановку и остановил свой выбор на наиболее адекватном, как ему казалось, решении. И то, что он предложил, действительно было единственно возможным выходом из сложившейся ситуации. Другое дело, что есть какая-то мефистофельская гримаса в том, что с вышеназванной инициативой выступал не кто иной, как Калашников — в прошлом непримиримый антикоммунист.}

Альтернатива предложению Калашникова, т. е. сохранение формальной власти Политцентра при тесном сотрудничестве с большевиками и будущим Советом, была бы возможна лишь при двух обстоятельствах: если бы Краснощёков оставался в Иркутске и своим авторитетом сдержал радикализм Ширямова и его сподвижников или если бы статус-кво сохранился до получения в Иркутске официального извещения о заключенном в Томске соглашении Политцентра с сибирскими большевиками.

Поскольку политцентровцы, ожидая результатов томских переговоров, не спешили отдавать коммунистам бразды правления^{1535, те стали оказывать на них прямое давление. 19 января в город вошли 1500 партизан из отряда Каландаришвили1536. Они имели репутацию людей, жестоко расправляющихся с белогвардейцами и поддерживающим их населением1537. Намек был более чем прозрачен. Тогда политцентровцы, как они делали и до этого, предложили большевикам либо поддержать Политцентр, либо взять власть. В ответ на это губком, штаб рабоче-крестьянских дружин и их союзники — сибирская группа левых эсеров — провели в тот же день совместное заседание, на котором решили созвать 25 января Совет рабочих и солдатских депутатов. Он и должен был решить вопрос о власти. Политцентровцы заявили, что готовы передать власть этому Совету, если он того потребует1538.}

А уже 20 января позиция губкома, дружин и левых эсеров внезапно радикализировалась, и они вместе с ЦК сибирских организаций РКП(б) (орган довольно странный и, по-видимому, эфемерный) приняли целую декларацию, где, в частности, провозглашалось:

1) Политцентр не имеет опоры в массах и состоит из партийных группировок, чьи программы «не отвечают классовым интересам пролетариата и трудового крестьянства»;

2) Политцентр не способен «к решительной борьбе с реакцией» «в виде семёновских и каппелевских банд»;

3) советская власть «есть наиболее целесообразная форма классовой диктатуры пролетариата и трудового крестьянства и приветствуется огромным большинством населения»;

4) Политцентр ввиду нашествия «белогвардейских банд» должен немедленно отдать бразды правления образованному 20 января Военно-революционному комитету (в дальнейшем — ВРК), куда вошли пять человек: два от ЦК сибирских организаций РКП(б) и по одному от всех остальных структур;

5) ВРК сложит свои полномочия перед созываемым 25 января Советом;

6) ВРК гарантирует чешским легионерам свободный проезд на восток с оружием в руках при условии «полного невмешательства их в русские дела»;

7) ВРК дает гарантии полной неприкосновенности личного состава Политцентра и «той демократии, которая с оружием в руках боролась против колчаковской власти»^1539.

Столь резкая перемена позиции была вызвана тем, что коммунисты, к 20 января уже контролировавшие телеграф, перехватили телеграмму из Томска о заключенном там ночью соглашении об образовании буфера. Это могло укрепить положение

Политцентра, и поэтому большевики стали действовать с лихорадочной поспешностью^1540.

Председателем ВРК стал Ширямов, а среди его членов был Сурнов. Коммунисты провели переговоры с чехами, и те, понимая бессилие и обреченность Политцентра, сказали, что не будут препятствовать перевороту, если им разрешат свободную эвакуацию, о чем и говорилось в декларации. Какого-либо сопротивления от политцентровцев ВРК не ждал, но на всякий случай разработал план захвата власти в Иркутске.

Вечером 20 января на встрече членов ВРК и Политцентра договоренность о мирной передаче власти была достигнута. Однако при этом политцентровцы — в лице Иваницкого-Василенко — всё же высказали свое мнение, что считают действия большевиков до окончания переговоров в Томске нецелесообразными и преждевременными, а также предупредили о возможности их столкновения с иностранными военными^1541.

21 января состоялась церемония передачи властных прерогатив от Политцентра ВРК. На ней присутствовал и Благож^{1542. ВССНУ и Политцентр, слагая свои полномочия, объявляли, что делают это «в целях сплочения сил революционной демократии для борьбы с реакцией» и «упрочения гражданского мира»1543. Любопытно, что сам акт о смене власти согласовывался еще два дня и обе стороны подписали его только 23 января. В нем, как и ожидалось, присутствовали обещанные еще в декларации ВРК от 20 января пункты о чехах и неприкосновенности боровшейся против Колчака демократии1544.}

Впоследствии — весной-летом 1921 г. — председатель Политцентра Федорович и его члены Герштейн, Иваницкий-Василенко и Кудрявцев будут арестованы ВЧК, и первые двое попадут в качестве подсудимых на процесс ПСР в Москве летом 1922 г.^{1545 Файн-берг и Фельдман, как уже говорилось, тоже подверглись арестам со стороны советских карательных органов соответственно в 1921 и 1923 гг., причем первого из них расстреляли. Так большевики выполнили свои обязательства о неприкосновенности.}

Политцентр и политцентровцы сошли с политической авансцены. А вот Калашников остался, хотя, разумеется, потерял все свои военные посты^{1546. Он оказался единственным из политцен-тровской команды, кто еще почти два месяца был активным и влиятельным политическим игроком.}

С переходом власти к ВРК, т. е. фактически к коммунистам, в Иркутске и всей губернии довольно долго сохранялись элементы демократии в ее советском обличии — впрочем, постепенно уменьшавшиеся. 23 января состоялись выборы в городской Совет. Они проходили свободно, с равным доступом всех партий к избирателям и предвыборным собраниям. Однако при этом стоит напомнить, что избирателями были не все горожане, а лишь рабочие, солдаты и крестьяне. И, конечно же, в выборах не могли принимать участие кадеты и партии более правого толка. Так что демократия по-иркутски изначально была урезанной.

На выборах, как и следовало ожидать, победили большевики, действительно пользовавшиеся тогда поддержкой избирателей. Из 524 мест в Совете им досталось 346. Остальные мандаты распределились следующим образом: 79 левых эсеров, 25 меньшевиков, 16 эсеров, 5 анархистов, 1 максималист, 2 члена Польской социалистической партии (ППС) и 45 т. н. «диких», т. е. не примыкавших ни к каким группировкам.

25 января на заседании Совета решено было в связи с исключительностью обстановки сохранить ВРК как орган власти. Его состав при этом уменьшили до трех человек. Помимо Ширямова, оставшегося председателем, членами ВРК стали коммунист А. Л. Сиоскарёв и Левенсон^{1547 (бывший, как уже писалось выше, левым эсером, но настроенный абсолютно пробольшевистски).}

Один из лидеров фракции ПСР в Совете Иваницкий-Василенко так характеризовал отношение своей партии к ВРК: «Расходясь в вопросах понимания революции, мы сойдемся в вопросах борьбы с реакцией. <...> Долой гражданскую войну в рядах самой демократии». Из этого видно, что у иркутских эсеров, несмотря на довольно наглое устранение Политцентра, еще в полной мере сохранялись иллюзии о том, что большевики изменились, стали либеральнее и терпимее и с ними можно сотрудничать.

Между тем коммунисты понемногу обнажали свои клыки. Так, 1 февраля в Вознесенском мужском монастыре власти арестовали четырех епископов и одного викария, бежавших из разных сибирских регионов, а также трех монахов, у которых они скрывались^{1548. Изменилось к худшему и положение заключенных губернской тюрьмы: их перестали выпускать на прогулки, а прежний доброжелательный караул заменили красноармейцами из рабочих, которые начали забирать у арестантов вещи и постоянно угрожали всем расстрелом1549.}

Отношения с союзными миссиями, и прежде всего с чехами, складывались у ВРК непросто. Тут надо сразу оговориться, что американские и английские военные, видимо, покинули Иркутск еще при Политцентре, а японские части эвакуировались 23 января уже по требованию ВРК. В середине 20-х чисел января уехал из города на восток и Сыровы. Однако при этом он продолжал держать в своих руках все нити военного управления, отдавая указания по телеграфу. В Иркутске остался Благож, а военное руководство на месте осуществлял командующий 2-й чехословацкой дивизией полковник Л. Крейчи^1550.

Первоначально между чехами и ВРК всё обстояло благополучно. Более того, чешское командование добровольно передало ВРК часть военного имущества, отягчавшего их будущий путь из России, — несколько орудий и снаряды к ним, санитарные повозки, автомобили и т. д.^{1551 Но затем ситуация обострилась, и виной тому стали две причины.}

Первая из них явилась следствием пребывания в Иркутске партизан Каландаришвили. 24 января некоторым из них чем-то понравилась лошадь Рихтера — адъютанта самого Благожа, — и они, недолго думая, решили ее реквизировать. Рихтер не захотел отдавать своего коня, и тогда его попросту застрелили.

Чехи направили в ВРК ноту протеста, возмущаясь против непринятия мер «к охране жизни их высших представителей», и провели вооруженную демонстрацию, провезя гроб с телом убитого по всему городу в сопровождении батальона пехоты и броневиков. Конфликт уладили заявлением ВРК о непричастности к этой выходке, а Каландаришвили временно отстранили от командования отрядом^1552.

Вторая причина обострения отношений была куда серьезнее. В 20-х числах января на фронте пришли в соприкосновение чешские легионеры и 5-я армия красных. Чехи понесли серьезные потери и отступили, взорвав за собой железнодорожные мосты.

ВРК по предложению Благожа решил послать к командованию 5-й армии и Сибирскому революционному комитету совместную с чехами делегацию для заключения мирного соглашения между чешскими военными и большевиками. В нее вошли: от коммунистов — Сурнов и Рябиков, а от чешского командования — поручик Б. Губ.

Выехав из Иркутска 27 января и пробравшись с немалыми трудностями через линию фронта, они добрались до села Тулун Иркутской губернии, где 5 февраля прошли переговоры с представителями большевиков, среди которых были Смирнов и Краснощёков. Было достигнуто предварительное соглашение о перемирии, а утром 7 февраля в другом селе — Куйтун — Смирнов (заранее имевший полномочия от Ленина) и Губ (согласовавший по телеграфу все вопросы с Благожем и Сыровы) подписали полноценный мирный договор^{1553. В нем, в частности, присутствовали следующие пункты:}

1) отказ от боевых действий друг с другом и установление нейтральной зоны при передвижении чехословацких войск на восток «на расстоянии от депо до депо»;

2) советское командование содействует в снабжении чешских эшелонов углем и помогает в урегулировании взаимоотношений с железнодорожными рабочими;

3) чехи обязуются держать нейтралитет «в отношении отрядов, действующих против советской власти, и не оказывать им никакого содействия»;

4) чешские легионеры при уходе на восток «оставляют в полной сохранности и целости» железнодорожные постройки, мосты и туннели, а паровозы и подвижной состав по достижении ими конечного пункта возвращают коммунистическим властям^1554.

ВРК 22-23 января произвел ряд преобразований в армии. На базе НРА и отрядов, подчиненных Центральному штабу рабоче-крестьянских дружин, была образована Восточно-Сибирская советская армия (ВССА). Ее главкомом стал Зверев, а его помощником — капитан А. Г. Нестеров, занимавший это место и при Калашникове. Все части в течение нескольких дней переформировали и свели в крупные единицы — дивизии и подчиненные им полки^1555.

Калашников с 22 по 30 января находился не у дел. Но вскоре ситуация изменилась, и приказом Зверева от 30 января ему поручили организацию 7-й Забайкальской советской дивизии. Она создавалась для объединения действий партизан Забайкалья и снабжения их оружием и боеприпасами. При этом дивизия формировалась на добровольческих началах^{1556. Данное распоряжение явно несло на себе печать некоторой настороженности со стороны ВРК, ибо к командованию уже имевшимися дивизиями бывшего главкома НРА не допустили. Но как бы то ни было, Левенсону удалось несколько парадоксальным образом осуществить свой замысел 1917 г. — сделать из Калашникова красного генерала.}

Причины, по которым Калашников — вопреки тому, что он говорил Гербеку накануне Иркутского восстания, — решил пойти на службу в ВССА, т. е. фактически к большевикам, он сам излагает с некоторыми противоречиями. В одном месте своих мемуаров Калашников пишет: зимой и весной 1920 г. он верил в то, что коммунисты изменились — теперь они признают гражданские права и свободы и амнистируют своих политических противников. Проявлявшиеся уже тогда репрессивные «эксцессы» со стороны большевиков Калашников считал неприятным, но неизбежным и временным явлением, которое пройдет, как только всё успокоится и новая власть прочно утвердится^1557.

Однако в другом месте Калашников дает несколько иную версию мотивов своих действий в начале 1920 г. Он утверждает: «У меня было достаточно опыта обеих диктатур, чтобы понимать: ни одна из них не потерпит разговоров о правах человека. Наше правительство Политического центра продержалось три недели (неточность: 16 дней. — Г. К.) <...> после чего большевики поспешили взять власть. Это, я чувствовал, освобождает меня от дальнейших обязательств»^{1558. Но забайкальские крестьянские партизаны, а несколько позже и Смирнов (охарактеризованный Калашниковым как «большевик-идеалист»1559) убедили его всё же выступить против Семёнова. Решение это диктовалось неприязнью к режиму атамана и патриотическими соображениями: «России надо было прежде добиться мира и единства в своих границах без вмешательства соседних держав, а достигнув этого, можно было заниматься очисткой конюшен». Поэтому он готов был оправдать свое решение, даже если его успехи «принесли пользу скорее коммунизму, чем демократии»1560.}

Думается, что есть доля истины и в первом, и во втором объяснении. Однако чувствуется, что согласовать их Калашникову удается с большим трудом. Задним числом — в те годы, когда он писал свой роман, — ему, вероятно, было нелегко оправдать свою наивность по отношению к большевикам. В этом месте ему, кажется, изменяет даже всегдашняя готовность судить самого себя самым строгим моральным судом.

Тем временем каппелевцы, заняв 21 января Нижнеудинск и пробыв там несколько дней, 25-26 января двумя колоннами двинулись к Иркутску, намереваясь захватить его, освободить Колчака и, вступив в союз с Семёновым, создать западнее города боевой фронт^{1561. Для отражения белых 26 января из Иркутска выдвинулась т. н. Западная группа ВССА под командованием Нестерова в количестве 1500 человек. Еще 800 бойцов прибавили ей партизаны. Сыровы согласился пропустить к станции Зима эшелоны с красными и обещал ВРК нейтралитет своих войск.}

30 января около Зимы состоялся пятичасовой бой нестеровцев и подошедших туда частей каппелевцев численностью примерно 2100 человек^{1562. Результатом явилось полное поражение красных.}

Причины случившегося по-разному описываются в литературе. Оперативные сводки штаба ВССА от 31 января и 3 февраля^{1563 и советские историки Г. А. Вендрих и А. Г. Солодянкин1564 дают такую картину: группа Нестерова успешно теснила белых, и те уже начали откатываться назад, как вдруг с левого фланга и тыла на красных напала чешская пехота и кавалерия при поддержке огня бронепоезда. Солдаты ВССА либо попали в плен к чехам или каппелевцам, либо погибли, либо бежали. Плененных чешскими легионерами оказалось примерно 1100 человек, в том числе сам Нестеров и весь его штаб1565.}

Источники из лагеря белых, в частности Сахаров, Ефимов, Пучков, а также солидарные с ними историки П. А. Новиков и В. А. Шулдяков^{1566 считают, что главную роль в победе каппелевцев сыграли удачные и продуманные маневры их командования, которые еще до появления чехов обратили нестеровцев в бегство. Неожиданное для всех выступление против красных 3-й чешской дивизии во главе с полковником Л. Прхалой всего лишь довершило их разгром.}

Аргументы и факты, приводимые Новиковым, Шулдяковым и белогвардейцами, кажутся нам более убедительными, нежели доводы их оппонентов, но, не будучи специалистом по данной тематике, трудно делать здесь однозначные выводы.

Сахаров и начальник штаба Восточного фронта генерал-майор С. А. Щепихин пишут, что «главковерх» Калашников лично выезжал руководить боевыми действиями, а после поражения под Зимой уехал на поезде обратно в Иркутск^{1567. Это вызывает сомнения, потому что Калашников с 22 января не был главковерхом и до 30 января не имел никакого отношения к ВССА.}

В Иркутске известие о поступке Прхалы и его солдат вызвало взрыв возмущения против чехов, и ВРК едва сдержал желание красноармейцев немедленно поквитаться с легионерами. Бла-гож лично явился в ВРК и, объясняя происшедшее, сказал, что 3-я дивизия помогла каппелевцам по собственной инициативе, а вовсе не по указанию чешских верхов, которые во многом утратили контроль над своими частями^{1568. Он говорил правду: Прхала действительно сочувствовал белым и под Зимой воевал исключительно на свой страх и риск1569.}

ВРК поверил объяснениям Благожа^{1570, но тем не менее чехов в ультимативной форме попросили освободить пленных и вернуть им оружие. Сыровы по телеграфу отдал Прхале соответствующее распоряжение. Прхала выполнил этот приказ — но не сразу, а как только белые покинули Зиму, ибо тогда освобожденным уже не могла угрожать опасность1571. Вообще чехи, интернировав значительную часть нестеровцев, на самом деле, возможно, спасли их от каппелевцев1572. Однако в горячке тогдашнего противостояния это мало кто понял.}

Белые приближались к Иркутску, а ВРК готовился к обороне города. Впрочем, эта подготовка, как и полагалось у большевиков, наполовину выражалась в кровожадно-репрессивных поползновениях.

Так, 1 февраля ВРК выпустил предупреждение, что «он будет беспощаден и не остановится ни перед какими мерами, если сдавшийся враг сделает попытку хотя бы на час возвратить ненавистную, кровавую тиранию старой власти»^{1573. 3 февраля ВРК создал Военно-революционный трибунал в составе пяти человек, могущий выносить смертные приговоры. Они подлежали утверждению ВРК и вступали в силу через 24 часа. Право приговаривать к смертной казни 3 февраля получила и существовавшая еще со времен Политцентра Чрезвычайная следственная комиссия1574. Чуть позже, 7 февраля, пленных юнкеров, ранее содержавшихся в Иркутском военном училище в хороших условиях, отправили в пересыльную тюрьму и объявили, что в случае штурма города их перебьют1575.}

ВРК, несмотря на всю любезность Благожа, всё же боялся чехов, считая их способными повторить в Иркутске события 30 января под Зимой. Поэтому им было предложено вывести свои части из города в район вокзала около Глазковского предместья. Была объявлена мобилизация рабочих в боевые дружины. Если верить Ширямову, армию пополнили две тысячи новых бойцов^{1576. Начальником обороны Иркутска ВРК сделал одного из своих членов — Сноскарёва.}

Однако самое неожиданное и воистину творческое решение ВРК принял уже накануне предполагавшихся боев за город — 6 или утром 7 февраля (а может быть, и немного раньше). При Сноскарёве появилась еще одна, самая ключевая в тех условиях должность — начальника боевых сил, на которого было возложено «руководство всеми боевыми операциями». И на этот пост Сноска-рёв — разумеется, с согласия ВРК — назначил не кого иного, как эсера Калашникова. А начальником штаба обороны стал давний соратник Калашникова — Кашкадамов^1577.

Прошло немногим больше двух недель с 21 января, когда Иркутский губком забрал власть у Политцентра, обвинив его в неспособности организовать оборону Иркутска. И теперь, наступив на горло собственной песне, коммунисты вверили судьбу Иркутска и свои собственные жизни бывшему военному министру и главкому армии Политцентра. Объяснить это можно лишь одним: они как прагматики поняли, что ни Зверев, ни Каландаришвили не спасут их от дисциплинированных и закаленных в боях каппелевцев.

Зная, насколько ревниво и подозрительно большевики относились к любым эсерам, следует оценить назначение Калашникова как знак исключительного уважения к его военно-организаторским способностям.

Совсем недавно Калашников подготовил и успешно провел восстание с целью захвата Иркутска. И даже должность его при Политцентре первоначально называлась схоже — «командующий военными силами». А теперь он, напротив, должен был оборонять город от наступавших врагов — общих для него и для коммунистов.

Ширямов подробно, но, конечно же, без упоминания эмигранта и антисоветчика Калашникова описывает чисто военные меры, которые в те дни принимались для защиты Иркутска. Наиболее надежные подразделения численностью до 5000 человек были выдвинуты к деревне Пономарёво в 85 км от города. Там, на Якутском тракте, предполагалось остановить противника, а если бы это не удалось — дать бой ближе к Иркутску.

В самом городе объявили осадное положение. Основные подходы к нему заминировали. Улицы покрылись завалами из бревен и баррикадами из камня и льда. Всю первую линию домов по набережной Ангары заняли стрелковые цепи. В намеченных местах, включая здание государственного казначейства, образовались хорошо укрепленные опорные пункты^1578.

Наконец, к вечеру 7 февраля, уже по получении известия о мирном договоре чехов и Красной армии, было достигнуто первостепенное для спасения Иркутска соглашение ВРК с Крейчи (заключенное, надо полагать, не без ведома Сыровы). В соответствии с ним Крейчи 8 февраля провозгласил Глазковское предместье нейтральной зоной и объявил, что не допустит туда каппелевцев^{1579. Между тем Глазково располагалось на высотах, стоящих над городом, и если белые не брали их под свой контроль, то в руках обороняющихся оставался тактический ключ ко всей позиции1580.}

Утром 7 февраля, т. е. еще до декларации Крейчи, произошло другое событие, тоже во многом менявшее ситуацию: по постановлению ВРК были расстреляны Колчак и Пепеляев. Приказ об этом 6 февраля отдал Смирнов. Есть, впрочем, косвенные данные, что директива о казни шла от самого Ленина, но этот вопрос до конца так и не прояснен. Калашников не был согласен с этим решением и позднее даже назвал его преступлением: «Даже если он (Колчак. — Г. К.) заслуживал смерти за преступления против народа, он всё же имел право на справедливый суд, в противном случае его убийство становится не менее ужасным, чем убийство Вадима (Петелина, иными словами, чем „омские убийства“, последовавшие за колчаковским переворотом. — Г. К.)». Однако разрывать из-за этого с большевиками Калашников тогда не стал.

О том, что происходило вокруг Иркутска 6-12 февраля 1920 г., существуют две противоположные версии.

Первая из них идет от Ширямова и частично подкрепляется сводками штаба и политотдела ВССА. Согласно им, 6 февраля начались тяжелые бои около Пономарёве и соседнего села Олонки на Якутском тракте. Натиск каппелевцев был отбит, и они откатились к железной дороге. В другом месте, около поселка Усть-Куда в 20 км от Иркутска, схватка тоже завершилась разгромом белых: они были отброшены и бежали под защиту чехов, бросая обозы, раненых и награбленную добычу.

Отдельные подразделения каппелевцев всё же появились вблизи города, но скрылись после обстрела. Всюду отбитые, белые подошли к Иркутску уже бесформенной массой, смешавшись с наседавшими на них собственными обозами. Партизанские отряды догоняли их, рубили отстающих, захватывали обозы. Лишь нейтральная полоса, созданная чехами в Глазково и вдоль железной дороги, помешала ВССА полностью уничтожить противника. Каппелевцы обошли город и, преследуемые красными, перешли через Байкал. Со стороны белых было очень много убитых, раненых и взятых в плен.

Калашников изначально готовился к длительной борьбе и даже говорил 7 февраля: «Я сумею продержаться до прихода регулярных советских войск». По сообщению находившегося в селе Тар- багатай Забайкальской области информационно-агитационного отдела Главного военно-революционного штаба Забайкалья (т. е. местных партизан), Калашников 14 февраля — видимо, по телеграфу — заявил им: «Здесь нами в Иркутске совершенно разбиты каппелевцы и войцеховцы, ускользнуть могла лишь небольшая конница, которая потеряла почти все обозы. <...> Под Иркутском взяты нами тысячи каппелевцев и огромное количество обозов. Мои части занимают Лиственничное и вышли на Голоустное (поселок Большое Голоустное в 120 км к юго-востоку от Иркутска. — Г. К.), преследование ведется энергичное...»^{1581 Фактически это сообщение подтверждает вышеизложенную ширямовскую версию событий.}

Отметим, кстати, и чисто просоветский пассаж в заявлении Калашникова: «...Мы общими силами освободим трудовой народ, освободим Забайкалье и объединим его в стремлении к победе и закреплении народных прав через единственных революционных выразителей воли народа — через Советы»^{1582. Его более поздние приказы от 23 февраля 1920 г. — уже как командующего Забайкальской группой войск ВССА — тоже содержат предельно просоветские формулировки, в частности: «Да здравствует революционная Красная армия! Да здравствует власть трудящихся — власть советская!»1583; «Наши борцы против атамановщины <...> пришли сюда (в Западное Забайкалье — Г. К.), чтобы <...> водрузить в Чите Красное Знамя Советской России»1584.}

Возвращаемся к боям с белыми под Иркутском. В сводке ВССА от 10 февраля говорится, что по распоряжению Калашникова боевые силы Иркутска в ночь с 9 на 10 февраля вернули себе станцию Иннокентьевскую и прилегающие к ней территории, захватив множество пленных, оружия и лошадей. Далее в этом же документе сообщается: «На путях отхода противника начальником боевых сил высланы кавалерийские отряды, которые беспрерывно тревожат противника <...> Забайкальские дружинники и партизаны, формируемые товарищем] Калашниковым (имеется в виду создающаяся 7-я Забайкальская советская дивизия. — Г. К.), готовы встретить отступающих каппелевцев»^1585.

Таковы основные положения «красной» интерпретации событий. Из нее никем не оспаривается лишь поражение белых под Пономарёво и Олонками. Новиков даже утверждает, что около ста каппелевцев сдалось там в плен ВССА^1586.

Всё остальное в «белом» варианте предстает совсем по-другому. В частности, Пучков и генерал В. А. Кислицын утверждают, что победу под Усть-Кудой одержали каппелевцы^{1587. Все ключевые «белые» мемуаристы свидетельствуют, что к вечеру 7 февраля их войска, разбивая по дороге отряды красных, заняли станцию Иннокентьевская, вплотную подойдя к Иркутску. Штурм города назначили на следующий день. Но всё изменили два события — расстрел Колчака и заявление Крейчи. Казнь адмирала уничтожила один из главных побудительных мотивов к захвату города, а позиция чехов делала затруднительной удачную военную операцию без столкновения с ними, которое со всех точек зрения было нежелательным.}

На совещании командования 8 февраля было принято решение отказаться от захвата Иркутска, обойти его с юга и затем уйти через Байкал во владения Семёнова. Помимо вышеуказанных обстоятельств белых ко всему этому подвигли еще два фактора. Первый из них — огромное количество раненых, больных (большей частью тифом) и отмороженных, доходившее во многих частях до восьмидесяти процентов. Реально Войцеховский мог двинуть в бой пять-шесть тысяч человек из общего числа в двадцать две — двадцать четыре тысячи (с момента вступления в Иркутскую губернию ряды каппелевцев существенно поредели). А второй фактор — это то, что даже взятие Иркутска с размещением там раненых и больных в целом не слишком соблазняло отступающую армию, желавшую поскорее попасть в Забайкалье.

Войцеховский поставил Крейчи в известность о намерениях белых, и чехи не мешали их движению. Три с лишним дня, с позднего вечера 8 по 11 февраля, каппелевцы обходили Иркутск, продвигаясь к Байкалу. 11-14 февраля белые, перейдя через замерзшее озеро, благополучно ушли в Забайкалье^1588.

Не так легко разобраться, какая из версий соответствует реальности. Не вызывает сомнений способность подобных Шпрямову большевистских авторов лгать, приписывая красным победы, которых, возможно, и не было. Сводки ВССА и заявление Калашникова тоже могли для военно-пропагандистских целей преувеличивать успехи красных. Но с не меньшей долей вероятности могли иметь место ложь и умолчание и со стороны белых: уж очень им хотелось доказать, будто они исключительно по собственной инициативе отказались от штурма Иркутска и без особых проблем ушли к Байкалу.

В любом случае личная роль Калашникова в благоприятном для ВРК и ВССА исходе событий была, по всей видимости, немалой. Очевидно, что Калашников сделал всё от него зависящее, чтобы хорошо организовать оборону города. Щепихин считал Калашникова серьезным противником, способным устроить «сюрприз», который может окончиться «весьма трагически»^{1589. Через полтора месяца сам Войцеховский, поссорившись с Семёновым, вступит, как мы увидим, в переговоры с Калашниковым (чьи отношения с большевиками к тому времени уже сильно испортятся) о совместных действиях с целью свержения атамана. Это уже само по себе говорило о том, насколько высоко белый главнокомандующий оценивал профессиональные качества своего недавнего противника.}

10 февраля осадное положение в Иркутске было отменено^{1590, и вслед за этим упразднили и пост начальника боевых сил. Однако ВРК И февраля образовал в составе ВССА Забайкальскую группу войск (в дальнейшем — ЗГВ), куда вошли самые боеспособные части этой армии — в лице трех дивизий (включая 7-ю Забайкальскую) и Верхоленского полка — общей численностью 14222 человека. Калашников был назначен командующим ЗГВ, а его ближайшие соратники Кашкадамов и М. X. Петелин стали соответственно начальниками штаба и кавалерии1591. При этом Верхоленским полком в составе ЗГВ командовал не кто иной, как сам Каландаришвили1592.}

В западной части Забайкальской области (т. н. Прибайкалье) с декабря 1919 г. развернулось мощное партизанское движение, проходившее под советскими лозунгами. Повстанцы овладели большой территорией между реками Селенгой и Чикой. 25-30 января 1920 г. в селе Бичура они провели съезд представителей восставших волостей, который признал власть СНК РСФСР и избрал Центральный исполком Советов Прибайкалья. Чуть позже этот исполком перебрался в другое село — Кудару, где разместился и штаб партизан. Там же к середине февраля находилась и сформировавшаяся 7-я Забайкальская дивизия, командующим которой — правда, скорее номинально (из-за руководства обороной Иркутска) — был Калашников.

Однако Семёновны при поддержке японских частей наносили по партизанам болезненные удары. И тогда те запросили у ВРК более существенной помощи. Решено было отправить в Прибайкалье целую войсковую группу^1593.

17 февраля подразделения ЗГВ во главе с Калашниковым выступили из Иркутска. 23 февраля они прибыли в село Кабанск на восточном побережье Байкала, где к ним присоединилась 7-я Забайкальская дивизия^{1594. Вслед за этим Калашников издал приказ, в котором были не только процитированные нами выше просоветские формулировки, но и жесткие пассажи наподобие следующего:}

«...Войска Забайкальской группы призваны восстановить власть трудового народа, и в их работе на этом пути я, во имя власти трудящихся, требую от всего населения Забайкалья полного содействия, полной поддержки, и всякий саботаж, всякие неисполнения моих приказов будут рассматриваться как преступления против власти трудящихся и беспощадно караться»^1595.

Правда, затем тональность приказа меняется на менее жесткую, угрозы сменяются разъяснением:

«...Я знаю, что забайкальцы, поднявшие знамя восстания против реакции и ведущие борьбу полгода, много жертв принесли, и теперь, когда эта борьба должна закончиться полной победой над реакцией на Востоке, сделают всё, что потребуется для Красной армии.

Революционная борьба требует жертв, и отдающие самое ценное — свою жизнь — имеют право рассчитывать на поддержку тех, кто не принимает участие в вооруженной борьбе»^1596.

Относительно дисциплины в армии Калашников выразился предельно категорично:

«Пьянство, грабеж, хулиганство жестоко караются. Красная армия борется за революционный, твердый порядок и никаких насилий над мирным населением не потерпит. <...> Никакие самочинные действия как со стороны отдельных лиц, так и групп мною допущены не будут. <...> Я требую сознательного отношения к делу, понимания стоящих перед нами задач и беспрекословного и точного исполнения приказаний от рядового бойца до начальника. Всякое неисполнение приказов, нарушение дисциплины повлечет за собой суровое наказание, вплоть до расстрелов».

Стилистика данного приказа больше напоминает манеру большевистских военных, а не демократически настроенного офицера. Правда, если верить рапорту самого Калашникова на имя Зверева от 24 февраля, потребности в «беспощадных карах» не возникало: население встречало ЗГВ с радостью — хлебом-солью и даже звоном колоколов. Это очень ободряло бойцов, и они в трескучие морозы всю дорогу шли с песнями^1597.

Думается, что это вполне могло быть истиной, поскольку семёновцы вряд ли вызывали к себе добрые чувства у прибайкальцев.

В вышеуказанном рапорте Калашников с возмущением описывает следующий эпизод. По прибытии в Кудару 24 февраля его подчиненные осмотрели помещение, где находились задержанные по указанию ЦИК Прибайкальского Совета. Картина была неприглядная: «...Арестованные содержатся в совершенно невозможных санитарных условиях <...> содержались без всяких документов об их аресте, неизвестно за что сидели по 28 дней без допроса, избивались караулом <...> а некоторые были просто убиты». Калашников командировал от своего штаба юриста в следственную комиссию и приказал в течение дня «произвести допрос и выяснение виновности» заключенных^1598.

А вот дисциплину в своих войсках он действительно поддерживал железную, не допуская никаких выборов командного состава и даже обсуждения боевых приказов солдатами^{1599. И партизаны анархиста Каландаришвили, склонные к самовольным поступкам и всякого рода выходкам1600, в рамках ЗГВ пе проявили себя ничем дурным — по крайней мере, у нас таких сведений нет. Не исключено, что между Калашниковым и Каландаришвили при всей колоссальной разнице в их биографиях и характерах сложился своеобразный союз: ведь оба они были лишь попутчиками коммунистов (хотя Каландаришвили позднее всё же вступил в РКП(б)).}

Главной целью ЗГВ был захват самого крупного города Прибайкалья — Верхнеудинска с последующим продвижением на восток. Группа выдвинулась из Кудары к Верхнеудинску 28 февраля. Приказы Калашникова о порядке движения войск и начале общего наступления на город выглядят очень продуманными и деловыми: в них четко определена роль каждого воинского подразделения и учтены, как кажется, все детали. Впрочем, ввиду наличия в Верхнеудинске иностранных частей, прежде всего японских и чешских, Калашников 29 февраля решил добиться успеха с помощью дипломатии.

В Верхнеудинске находилась специальная комиссия, образованная Жаненом для содействия эвакуации чешских легионеров; ее составили два представителя США, двое японцев, француз и чех (все, кроме одного американца, военные). Калашников через свои чешские связи завязал с ней сношения, и она выступила посредником между ним и японским командованием. Нейтрализация японцев была главной целью, ибо их открытое выступление на стороне семёновцев грозило затяжными боями с непонятным исходом.

Японцы первоначально отклонили посредничество и уклонились от любых контактов с Калашниковым, одновременно помогая семёновцам готовиться к борьбе с ЗГВ. Тогда Калашников, имевший уже богатый опыт политических и дипломатических комбинаций, пригласил в свой штаб американского и французского военных из комиссии Жанена и заручился поддержкой чешского коменданта Верхнеудинска.

Чехи высадили своих солдат из эшелонов и заняли несколько зданий вблизи расположения японцев. После этого японские военные сообщили Калашникову, что они не возражают против занятия им города с 16 часов (позже это время было передвинуто на 19 часов) 1 марта — кроме вокзала и улиц, прилегающих к железной дороге. Более того, японцы даже обещали приложить все усилия к тому, чтобы семёновцы, во избежание боев на городских улицах, сами оставили Верхнеудинск^1601.

Калашников в свою очередь принял на себя обязательство «самого корректного и вежливого отношения к японским солдатам». Он также приказал: «В нейтральных районах не должно появляться наших вооруженных солдат, в городе не должно быть никаких репрессий по отношению граждан и сдавшихся частей»^{1602. В другом приказе от того же 1 марта командующий ЗГВ высказал- ся еще определеннее: «Всякое нарушение порядка и самочинные действия в корне пресекать, ослушников расстреливать».}

Опасаясь всё же сопротивления семёновцев, Калашников велел входить в город крайне осторожно, производя предварительную разведку. В случае обнаружения противника полагалось занимать территорию силой, ио ни в коем случае не нарушать условия договора с японцами.

Часть гарнизона Верхнеудинска перешла на сторону ЗГВ, однако прочие семёновцы отчаянно сопротивлялись войскам Калашникова. Японцы не выполнили своего обещания заставить семёновцев уйти из города и даже исподтишка помогали им оружием, но напрямую в схватку не вступали. Бой был упорный и продолжался всю ночь до раннего утра. Семёновцы потерпели поражение и частично покинули город либо укрылись в японских казармах. К утру 2 марта весь Верхнеудинск, кроме нейтральных районов, находился под контролем ЗГВ^1603.

Среди приказов, изданных Калашниковым 2 марта, были, в частности, следующие:

1) «Всякие грабежи, насилия, самочинные обыски и аресты будут мною беспощадно караться. Аресты и обыски могут производиться только по ордерам штаба группы с приложением печати штаба. <...> По отношению к иностранным подданным приказываю всем воинским частям и отдельным лицам вести себя вполне корректно и лояльно»^1604.

2) «Город Верхнеудинск и окрестности объявляются на военном положении. <...> Военнослужащие и граждане, позволившие себе появиться пьяными на улицах, а также за продажу спиртных напитков, будут наказываться со всей строгостью, по законам военного времени, вплоть до расстрела»^1605.

При всей жесткой лексике этих приказов нельзя не почувствовать, как сильно Калашников, не желавший допустить террора, насилия и повальных арестов, отличался от множества других военачальников того времени — как красных, так и белых.

Военные операции ЗГВ продолжались еще примерно две недели после захвата Верхнеудинска. Войскам группы удалось продвинуться на восток и овладеть городами Баргузин и Петровский Завод (ныне — Петровск-Забайкальский), а также селом Хилок и одноименной станцией. Таким образом, к 15 марта ЗГВ контролировала всю территорию Прибайкалья. Кроме того, 9 марта из Верхнеудинска ушли — формально по собственному желанию — все японские части.

Гораздо более важным и даже неожиданным стало то, каким образом Калашников организовывал новую власть. Он не захотел передать бразды правления ЦИК Советов Прибайкалья, а разыскал в Верхнеудинске местную земскую управу и предложил ее членам составить правительство. Земцы были настолько общипаны и запуганы семёновцами, что дали согласие лишь при условии пополнения их рядов авторитетными работниками со стороны. Калашников связался с Иркутском, и в считанные дни в земскую управу были кооптированы представители от всех социалистических партий (включая РКП(б)), а также ЦИК Прибайкальского Совета, бюро местных профсоюзов и бурятского населения.

5 марта в Верхнеудинске после доклада Калашникова иа специальном заседании было образовано Временное земское правительство. Его председателем сделался меньшевик И. А. Пятидесятников, а его товарищами (т. е. заместителями) — эсер А. Н. Мехоношин и большевик И. Н. Ромм^1606.

В программной декларации это правительство объявило своими целями «обеспечение и всестороннюю защиту интересов трудового населения Прибайкалья», «защиту от всяких посягательств извне» и «продолжение борьбы с реакцией на востоке до полного ее уничтожения»^1607.

Хотя ЦИК Советов Прибайкалья согласился передать власть земству, переименовавшись в Прибайкальский крестьянский комитет^{1608, сложившаяся ситуация вызвала сильнейшее недовольство и непонимание большинства партизан и многих коммунистов1609.}

Почему Калашников пошел на такие шаги? Ведь он при всех своих заговорщических чертах был прагматичным и расчетливым политиком. Чтобы понять случившееся, следует рассказать о тех весьма существенных переменах, которые произошли в Иркутске и восточной политике РКП(б) начиная с середины февраля 1920 г.

Фактология такова. 15 февраля 1920 г. в Иркутск прибыл Смирнов. 16 февраля ВРК был преобразован в Иркутский губернский революционный комитет (в дальнейшем — губревком). Его возглавил Я. Д. Янсон, а Ширямов стал одним из его членов. 26 февраля упраздняется ВССА, и, следовательно, Зверев теряет свой пост. Те части ВССА, которые не вошли в ЗГВ, были преобразованы в Иркутскую стрелковую дивизию во главе с В. И. Буровым, которая наряду с ЗГВ была подчинена губревкому. 4 марта станцию Иркутск покинули чехословацкие легионеры, отправившись на восток. А 7 марта в город вступили красноармейцы 5-й армии^1610.

Если же говорить о сути, то события, как это ни парадоксально, развивались одновременно в двух противоположных декларации указана именно последняя фамилия (Партизанское движение в Бурятии. С. 400). направлениях. С одной стороны, при Янсоне — надо полагать, не без согласия Смирнова (а скорее всего, и самого Ленина) — режим постепенно ужесточается, причем как в политической, так и экономической сфере.

20 февраля ликвидируются городская Дума и управа. 22 февраля национализируются типографии и закрываются все небольшевистские газеты, кроме одной меньшевистской^{1611. Деятельность эсеров постоянно ограничивается. 3 июня ВРК объявляет ПСР в Иркутской губернии распущенной; постановление об этом содержит грозное предупреждение: лица, которые станут «продолжать работу» в эсеровском духе, «будут караться по всей строгости закона военного времени»1612. На проходящих с 7 по 11 августа выборах в Иркутский городской Совет конкурируют только большевики и меньшевики. Первые — по-видимому, не без административного нажима — получают абсолютное большинство голосов. Вслед за этим иркутские меньшевики самораспускаются, а их делегатов изгоняют из всех органов власти1613.}

В экономической области всё схоже. 18 февраля аннулируются сибирские (т. е. колчаковские) деньги. В те же дни национализируется вся торговля. Разрушение рынка и финансовый хаос приводят к панике и исчезновению продуктов. Население голодает. Вводятся специальные пайки и нормы снабжения: для солдат — 200 граммов хлеба и тарелка мясного борща, а для простых жителей — 5 фунтов (2,3 кг) хлеба на человека в месяц. Более того, проводятся обыски и изымается мука свыше 2 пудов (33 кг) на человека. Лишь к осени 1920 г. голод удается преодолеть, но проблемы с продовольствием сохраняются до конца 1920 г.¹⁶¹⁴

Однако, с другой стороны, с санкции того же Смирнова и СНК РСФСР реанимируется идея буферного государства на востоке России с участием во власти умеренных социалистических партий, главным проводником которой по-прежнему остается Краснощёков.

24-25 февраля в Иркутске состоялись два объединенных заседания Всесибирского комитета ПСР и Бюро сибирских организаций РСДРП с представителями РКП(б). В них принимали участие многие бывшие политцентровцы — в частности, Федорович, Фельдман, Файнберг, Ахматов, Гольдман, Коногов, Кудрявцев, Галактионов, Герштейн, Самохин, Алко, Константинов, Мерхалёв, Сидоров, Гольдберг. От большевиков в обеих встречах участвовал Краснощёков, а в первой — сам Смирнов^1615.

Смирнов подтвердил намерение коммунистов создать буферное государство, но не скрывал, что оно мыслится лишь как временная мера — в качестве «средостения» между РСФСР и Японией. Граница его по сравнению с первоначальным проектом отодвигалась на восток и проводилась по Байкалу и рекам Селенге (на ней расположен Верхнеудинск) и Чикою (приток Селенги)^1616.

Политцентровцы в лице Коногова и Ахматова пытались отстоять старые границы буфера, но ни Смирнов, ни даже Краснощёков их не поддержали: время нельзя было повернуть вспять^1617.

На втором заседании выступал большевик из Владивостока И. Г. Кушнарёв, сообщивший подробности происшедших там событий^{1615. 31 января 1920 г. в этом городе случилось то, о чем в ноябре 1919 г. мечтали гайдовцы: в результате совместных действий разнородной оппозиции (под руководством коммунистов) весь гарнизон перешел на ее сторону, и Розанов, не оказав сопротивления, оставил город. Бразды правления взяла на себя Приморская областная земская управа во главе с эсером А. С. Медведевым, однако решающий голос в новых властных структурах принадлежал большевикам1618.}