В храме чувствовалась прохлада. Слабый свет исходил от маленьких окон и пламени свечей. Стены были украшены резьбой с мандалами и другими символами, которых я не знал, а также несколькими стихами на языке, который не показался мне тайским.

Просьба о помощи была услышана. Монах пригласил меня внутрь. Шаг за шагом путь привел к глубине храма, где стояла статуя Будды в позе цветка лотоса – ноги скрещены, каждая ступня лежит на противоположном бедре, не касаясь земли. Эту идеальную позу я уже наблюдал много раз до этого, на десятках других статуй по всей Азии. Одна рука – приподнята. Ладонь обращена к посетителям, большой и указательный пальцы соединены в круг. Другая спокойно лежит на коленях. Мой взгляд упал на полуприкрытые глаза. Возникло странное ощущение безопасности. Как будто перед тобой лицо, понявшее нечто глубоко истинное о жизни. И теперь в нем нет ни страха, ни тревоги. Монах сложил ладони у груди и склонил голову. Не зная, как правильно поступить, после некоторых колебаний я повторил жест.

Мы прошли через боковую дверь, расположенную рядом со статуей, и оказались в ухоженном внутреннем саду. Из фонтана в центре доносился мягкий, успокаивающий звук текущей воды. По периметру стояли квадратные деревянные столики. Монах выбрал один и сел. Я последовал его примеру, устроившись на неудобной деревянной табуретке. Пытался найти правильное положение, но безуспешно. Монах наблюдал за мной с легкой улыбкой. Я представился, но после этого не знал, что сказать.

Как только я остановился, ум опять начал метаться, несмотря на мирную, расслабляющую атмосферу. Снова нахлынули тревога, растерянность, страх. Постоянное чувство неловкости, будто собственное тело – неудобная одежда. Будто сама жизнь – сцена, с которой хочется уйти.

Возраст монаха мне не удалось определить. Ему могло быть и тридцать пять, и пятьдесят. Мы сидели рядом, молча наблюдая за садом и фонтаном. Я чувствовал легкое смущение: почему он ничего не говорит? Только годы спустя я понял – в этом тоже суть буддизма. За исключением некоторых направлений, созданных специально для того, чтобы очаровать западного человека, буддизм не бежит за тобой, не пытается понравиться, не стремится убедить. Он не ищет. Его находят. И чаще всего это происходит именно тогда, когда чувствуешь себя потерянным, так, как это произошло со мной. Когда человек переживает внутренний кризис и мечется в поисках ответов, которые невозможно найти в изматывающей гонке продуктивности и эффективности современного мира. Ответов на вопросы о смысле жизни, страдания, счастья, о нашем месте в этом мире. И о том, зачем каждое утро снова вставать с постели, чтобы идти навстречу новому дню, полному шума и проблем.

– Прости, что прервал тебя, – сказал я спустя некоторое время, пытаясь заполнить тишину, к которой не был привычен. – Ты ведь делал уборку…

Монах ответил спокойной, почти незаметной улыбкой.

– Лучше скажи… что привело тебя сюда?

Я пожал плечами, опустил голову и начал теребить пальцы.

– Значит… – начал было, но не договорил.

Снова повисло молчание. Монах держал себя абсолютно спокойно. Мое состояние было прямо противоположным.

– Что привело тебя сюда? – повторил он глубоким, ровным голосом, глядя мне прямо в глаза. В этих глазах я увидел доброту, чистоту и полное внимание. Им можно было доверять.

Я начал говорить. Сначала неуверенно, потом – без колебаний. Рассказал о себе, о том, кем был, чем занимался, что случилось. О годах странствий, о поиске идеальной работы и своего места в мире. О счастье, которое наконец-то удалось найти. О болезни, которая пришла внезапно. О странном чувстве – будто больше не являешься собой. Мысли, бывало, выходили из-под контроля, терзали, пугали до предела. Я признался, что весь этот ментальный хаос заставлял сомневаться даже в том, что раньше казалось неоспоримым. Я был потерян. Полностью.

Он молчал. Казалось, подбирал точные слова. Я ждал, затаив дыхание. Ни солнце в чистом небе, ни приятный звук фонтана не могли унять внутреннюю бурю. В голове словно бушевал необъезженный жеребец.

– Что ты об этом думаешь? – спросил я нетерпеливо.

Он помолчал еще немного.

– Могу рассказать тебе одну историю? – наконец произнес.

– Конечно, – ответил я. Его спокойная вежливость казалась бесценной.

– Давным-давно на территории современного Непала один из местных правителей получил пророчество от брахмана. Тот сказал: однажды у тебя родится сын. Единственный. И он станет либо великим воином, либо великим духовным учителем. Реакция правителя была крайне отрицательной, ведь его род был родом воинов. Мысль о том, что сын станет духовным учителем, казалась ему настоящей угрозой. Самой страшной, какую только можно было представить.

Пока я пытался понять, какое отношение эта история имеет к тому, что только что рассказал, монах остановил взгляд на травинках у наших ног.

– Через двенадцать лет королева забеременела. Ей приснился сон, в котором белый слон протянул ей хоботом цветок лотоса, затем лег рядом и растворился в ее теле. Для брахманов это стало подтверждением – ребенок станет великим духовным учителем. Когда отец узнал об этом, то сильно обеспокоился и принял решение: заточить единственного наследника во дворце. Создать для него реальность, наполненную комфортом, безопасностью, удовольствиями и роскошью. Дать все, чего только может пожелать человек. Лишь бы сын не покинул королевство и не ступил на путь духовности.

Монах сделал паузу и посмотрел на меня с интересом:

– Как думаешь, это делает его хорошим отцом?

Вопрос застал меня врасплох.

– Думаю, нет, – ответил я.

– Почему?

– Потому что он обманывал.

– Чего хотят люди от жизни? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Наверное, многие мечтают о материальном богатстве, – ответил я. – Много денег, эксклюзивные вещи, престижная работа…

– И все это было у Сиддхартхи Гаутамы, – произнес монах. – Отец дал ему максимально комфортную жизнь. Удовольствия, безопасность, исполнение каждого желания. Никаких рисков. Никаких забот. Ему завидовали во всем королевстве. Разве не этого ищут все? Удовольствия?

Я задумался. Ответ напрашивался очевидный, но все не так просто. Я знал это по личному опыту. Я не был богат, но зарабатывал значительно больше, чем несколько лет назад, когда только начинал писать статьи для сайтов, получая несколько евро за статью. И все же этот экономический скачок не принес ни большего удовольствия, ни счастья. Скорее наоборот, появилось больше ответственности, проблем и тревог. Об этом ли говорил монах? Или, может быть…

– Ты знаешь, кто такой Джим Керри? – спросил я, поймав случайную мысль.

Монах покачал головой.

– Актер. Он как-то сказал: «Надеюсь, каждый человек станет богатым и знаменитым и получит все, о чем когда-либо мечтал, чтобы понять: это не тот ответ, который он искал».

Эта фраза всплывала у меня в голове снова и снова. Будто внутри кто-то шептал: «Подожди, разве ты не мечтал стать писателем? Разве не об этом грезил? И теперь, когда получилось – ты несчастлив?»

Монах усмехнулся. Попросил повторить имя Джима Керри. Я повторил. Спросил, буддист ли он. Ответил, что не знаю.

– Так в чем же тогда ответ, который мы ищем? – спросил он.

Сначала я не понял вопроса.

– Ты процитировал человека, который утверждает, что слава и деньги – не ответ. Но ведь мы уверены, что они приносят удовольствие. Что делают нас счастливыми. Если это не так – то в чем же тогда ответ, который все мы ищем?

Я молча смотрел на траву под ногами. В те дни мыслить требовало огромных усилий.

– Отец Сиддхартхи стремился обеспечить сыну счастье, окружив его всеми возможными удовольствиями. Так? – прозвучало спокойно.

– Видимо, да.

– И все же его поступок кажется неправильным, несправедливым. Так это воспринимается большинством тех, кто слышит эту историю. Верно?

– Верно.

– Это значит, что у нас, людей, в глубине души есть нечто, чего мы желаем больше, чем удовольствия. Что-то более сильное, чем счастье и то, что с ним ассоциируется, – произнес монах.

Мы посмотрели друг на друга в тишине, будто изучая. Это было сильное утверждение. Особенно для того, кто сделал из поисков счастья величайшую амбицию, если не сам смысл жизни. Что может быть важнее счастья?

Вопрос прозвучал внутри. Я осмотрелся. Вода продолжала струиться в фонтане, солнце все так же стояло высоко в небе.

– Истина, – прозвучал ответ. Мой взгляд вернулся к монаху. – Истина важнее всего остального.

Он сложил ладони у груди и склонил голову.

– Это и есть буддизм, – сказал он. – Стремление к удовольствию ведет к кажущемуся счастью. Это ощущение временно и часто иллюзорно. А потому нередко незаметно приводит к страданию. Стремление к истине же ведет к чему-то куда более ценному и глубокому – к подлинному счастью. Или, скорее, к внутренней безмятежности.

Потребовалось время, чтобы впитать эти слова. Они звучали мягко, но при этом не расшатывали основы многих убеждений.

Жаль, что не оказалось под рукой верного блокнота – захотелось записать каждую фразу этого диалога.

– И чем закончилась история о принце? – прозвучал мой следующий вопрос.

– В течение двадцати девяти лет он не знал ничего, кроме иллюзорной реальности королевского дворца. Все возможные удовольствия тела были испробованы: еда, секс, роскошь. У Сиддхартхи была прекрасная жена и возможность получить все, что только было можно пожелать. После смерти отца он стал бы царем, любимым и почитаемым. Но внутри него зрела неудовлетворенность, разочарование. Хотелось узнать, что находится по ту сторону высоких стен дворца.

Однажды он попросил у отца разрешения выйти в город. Тот пришел в ужас и отдал приказ: очистить улицы, спрятать бедняков, больных, убрать все, что могло напоминать о страданиях и разрушении. Наполнить город молодыми, полными сил людьми и красивыми женщинами. Он хотел защитить Сиддхартху от истины.

Мне трудно было не заметить сходство с тем, что делают сегодня многие чрезмерно опекающие родители.

– Однажды вечером Сиддхартха, наконец, покинул дворец. Вместе с королевским стражником он вышел на улицы города. Все было подготовлено заранее: каждая деталь, каждый человек радовали глаз. Ни следа нищеты или страдания. Но не все пошло по плану. Во время прогулки Сиддхартха повстречал старика. Он никогда раньше не видел подобного и спросил, что это за существо. Стражник ответил: это старик. Раньше он был как ты, а теперь стал таким.

– Значит, и я стану таким?

– Да. Таков путь всех.

Позже появился больной. Он лежал у обочины и стонал от боли.

– Что с ним? – снова вопрос.

– Когда-то был здоровым и сильным, как ты. Потом он заболел, и теперь такой, каким ты его видишь.

– Значит, и я стану таким?

– Да. Это ждет каждого.

Наконец, они наткнулись на похоронную процессию. Несколько мужчин несли тело. Женщины рыдали.

– Что происходит?

– Этот человек был жив, как ты. Постарел, заболел и умер. И вот теперь он такой, как видишь.

– И я тоже стану таким?

– Да. Таков удел всех.

Монах на мгновение замолчал, подняв взгляд к небу. Голос звучал спокойно и завораживающе.

– Сиддхартха вернулся во дворец. Узнав о случившемся, отец окружил его прекрасными женщинами, готовыми исполнить любое желание. Но все изменилось. Иллюзия рассыпалась. Это была не жизнь, а ее тень.

Жизнь – не бесконечное удовольствие.

Жизнь – это страдание.

Так к нему пришло решение отрезать длинные волосы и покинуть царство. Затем он сбежал в лес, где сменил роскошные одежды на одеяние отшельника.

Началось долгое паломничество по Индии, растянувшееся на десятилетия.

Пока слова монаха медленно оседали у меня внутри, он сложил руки на коленях.

– Сиддхартха отправился на поиски духовного наставника. Встретил многих. Стал учеником аскетов – людей, отказавшихся от любых удовольствий и привязанностей. Они питали отвращение к комфорту и роскоши, считая их источником иллюзий и страданий. Некоторые из этих учителей не спали. Другие – никогда не садились. Кто-то отказывался от еды. Все они казались отрешенными. Часами сидели в неподвижности, с закрытыми глазами.

Сиддхартха поверил: это и есть путь. Стань нечувствительным – и страдание исчезнет.

– Он хотел перестать чувствовать вовсе? – прозвучал мой вопрос.

Такую мысль я допускал и раньше. Если бы удалось избавиться от всех чувств – ни боли, ни радости – разве не стало бы легче? Но в этом чувствовалась опасность. Апатия напоминала путь без возврата.

– Именно. Поэтому, помимо голодания и жизни в лишениях, он начал истязать тело. Хотел привыкнуть к боли настолько, чтобы не замечать ее. От безмерного богатства во дворце – к полной нищете. Худой, часто больной, он странствовал по Индии. Побирался, медитировал долгие часы каждый день. Этому он научился у своих духовных наставников – так же, как и древнему индуистскому искусству йоги.

Со временем и сам Сиддхартха стал наставником. Его уважали за строгость и преданность аскетическим практикам. Но исчезла ли его боль? Благодаря медитации он мог достигать состояния пустоты, в котором не ощущал ничего. Однако стоило вернуться из этого состояния – и смятение вновь поднималось из глубины.

– Это было лечением симптома, но не корнем проблемы, – заметил я. В памяти всплыл психиатр из Бангкока и его лекарства от тревожности. – Как пытаться залечить глубокую рану обезболивающим. Облегчение – но лишь временное.

– Именно так, – кивнул монах. – Это была лишь краткая передышка от экзистенциальных страданий. Годы проходили в этом состоянии. Пока однажды, проходя с учениками через деревню, Сиддхартха не встретил девушку. Увидев его изможденным, она протянула ему чашу с рисом, сваренным на молоке. Сердце ее было полно сострадания и доброты. Казалось, она страдала вместе с ним. Этот жест глубоко тронул Сиддхартху. Вместо привычного отказа он принял дар. Ученики были потрясены и немедленно его оставили. Но ему это было безразлично. Пришло полное осознание: лишение себя удобств и удовольствий жизни не освобождает от страдания. Это лишь другая сторона той же медали.

История меня увлекала. Казалось, она касалась не только меня или отдельных людей, а самой человеческой сущности – каждого из нас.

– Чтобы завершить поиски истинного смысла жизни, Сиддхартхе необходимо было сохранить здоровье. Требовалось заботиться о теле. Какой смысл был бы в истощении до смерти от голода, жажды или ран? Целью было не самоуничтожение, а освобождение от страдания. А освобождение не достигается через крайности. Теперь ему стало ясно: ни жизнь в роскоши, ни жизнь в лишениях не давали свободы. Единственный путь – Срединный Путь. Равное отстранение от самоцельных страданий и иллюзорных удовольствий.

Срединный Путь. Эти слова несли в себе простую, но невероятную по силе мудрость. Возможно, слишком простую для сложностей современного мира – и потому забытую.

– Восстановив силы, Сиддхартха продолжил свой поиск. Но теперь с новой решимостью. Ответы, которые он искал, тоже находились на Срединном Пути. Слишком долго взгляд его был устремлен только внутрь себя. Чтобы постичь истину жизни, следовало расширить видение, выйти за пределы собственного «я», охватить весь мир, всю Вселенную.

Монах посмотрел вдаль с мечтательным выражением лица. Его голос стал еще тише и глубже.

– В тридцать пять лет Сиддхартха Гаутама отправился в Бодх-Гаю, на северо-восток Индии. Он сел в позу лотоса под раскидистым деревом фикуса. И поклялся не вставать, пока не откроет путь к освобождению от страдания.

Наступила пауза. Внимательно наблюдая за монахом, я неожиданно заметил блеск в его глазах. Но это была не печаль. Скорее, светлая память, обнадеживающая и приносящая утешение.

– На рассвете сорок девятого дня медитации, в прохладную ночь при полной луне он достиг нирваны, – произнес монах. И, сделав паузу, задумчиво посмотрел на журчащую воду у фонтана.

– Нирвана… – повторил я. До этого знал о ней только по названию музыкальной группы, моей любимой. О самом понятии – почти ничего.

– Нирвана – это просветление. Обретение истины. А познать истину – значит перестать страдать.

Эти слова меня поразили. Хотелось услышать продолжение, надеясь узнать саму истину. Но монах снова вернулся к истории Сиддхартхи.

– Среди шелеста листьев фикуса, под светом полной луны Сиддхартха достиг полного и окончательного осознания жизни.

Внутри больше не было страха. Ни сомнений, ни даже следа печали. Страдание ушло навсегда.

Глаза монаха сияли. Лицо озаряла та самая светлая, умиротворенная улыбка, что пленила у стен храма.

– Когда он открыл глаза, Сиддхартха Гаутама стал Буддой. Пробужденным.

В тот день монах больше ничего не сказал. Предложил вернуться завтра, если будет желание. Простился доброжелательно, но как-то внезапно. Оказавшись за пределами храма, я ощутил странное чувство незавершенности. Хотелось задать тысячу вопросов, особенно понять, зачем он рассказал именно историю Сиддхартхи.

Разговор начался с моих личных переживаний, поиска пути, кризиса. Обо всем этом монах не проронил ни слова, рассказав о непальском принце, ставшем Буддой. Как будто именно в этой истории скрывались все нужные ответы.

Так ли это?

Мысль не отпускала, пока я брел по тротуарам, наводненным людьми. Прохладный утренний воздух испарился под лучами палящего тайского солнца. Пока я слушал захватывающую историю монаха в тихом саду, Бангкок вокруг проснулся. Теперь пробираться сквозь человеческий поток было непросто. Люди спешили, заполнив улицы, каждая минута их дня была расписана.

Мой ум захватило тягостное чувство вины. Происходящее выбило из привычной гонки за успехом, в которой я не так давно участвовал. Работы почти не было. Планов на будущее не существовало. Мысль о возвращении за письменный стол казалась неприятной, хотя когда-то это было моей заветной мечтой. Писать приходилось совсем не для работы, а по личной необходимости, чтобы удержаться на плаву.

Куда идти дальше – оставалось непонятным.

Нахождение посреди городского хаоса только ухудшало мое состояние, порождая чувство одиночества и запоздалости.

Именно поэтому каждое утро я начинал с долгих прогулок в тишине. Но до гостиницы оставалось еще несколько километров. Жара становилась невыносимой, а проблемы со зрением, тянущиеся со времен больницы, казалось, усиливались при повышении температуры воздуха.

Совсем рядом промчался автобус с оглушительным грохотом. Резкий звук заставил вздрогнуть и инстинктивно ускорить шаг.

Беспокойство росло.

Когда находишься дома, можно просто выйти на улицу.

Но когда ты уже на улице… Как спастись?

Из собственной кожи ведь не выйти.

Я попробовал сосредоточиться на вопросе, который не давал покоя после разговора с монахом: почему он рассказал именно историю Сиддхартхи? Если бы я обратился к священнику, чтобы узнать о христианстве, вряд ли он начал бы с самого начала – с Адама и Евы.

Задумавшись, я понял, насколько похожи эти две истории – гораздо больше, чем можно было бы представить. Сад Эдема напоминал королевский дворец, в котором был заточен Сиддхартха: место, кажущееся идеальным, где нет страдания. Или, точнее, – осознания страдания.

Отец Сиддхартхи чувствовал себя богом. Он верил, что может определить судьбу сына. И Сиддхартха, и Ева, а затем Адам испытывали странное беспокойство, несмотря на доступ к полной, казалось бы, гармонии. В итоге каждый из них рискнул и открыл неизведанное, покинув дворец либо вкусив плод с запретного дерева. В обоих случаях это привело к пробуждению – внезапному и болезненному. Сиддхартха узнал, что жизнь полна страданий, а люди стареют и умирают. Адам и Ева поняли, что они нагие, почувствовали стыд и страх перед гневом Бога.

В итоге все трое оказались вне идеального мира, лицом к лицу с болью реальной жизни.

Но разница между этими историями виделась очевидной. В буддизме нет первородного греха, нет чувства вины за стремление к истине. Сиддхартха не был наказан за свой выбор. Его не изгнали – он сам захотел покинуть иллюзию, в которой жил.

Все это, впрочем, не приближало меня к пониманию, как его история связана с моей.

Подсказка пришла неожиданно – стоило просто оглянуться. Люди вокруг были разными, но всех объединяло нечто общее – вне зависимости от возраста, пола или банковского счета. Каждый в той или иной степени страдал.

Кто-то из-за жизненных трагедий. Кто-то из-за пустяков.

Я всегда смотрел на людей с противоположной стороны: кто из окружающих счастливее? Но после рассказа о Сиддхартхе мысль повернулась иначе – кто страдает меньше? Если учесть все формы страдания – от физической боли до тревожности, стресса, страха, неудовлетворенности и даже настоящей депрессии – кто из них несет в себе меньше боли?

Я понял, как сильно меняется восприятие, стоит лишь изменить точку отсчета. В таком свете настоящее благополучие – это не наличие счастья, а отсутствие страдания. Это не когда есть все желаемое, а когда больше ничего не хочется. Это внутреннее спокойствие, безмятежность, негромкая радость благодарности и обволакивающее чувство покоя – чувство того, кому по-настоящему хорошо там, где он есть, занимаясь тем, чем он занят.

Добравшись до двери своей комнаты, я остановился на мгновение, чтобы перевести дух. Я замечал за собой, что иногда задерживал дыхание, не осознавая этого, – мысли заполняли все пространство настолько, что заставляли забыть о нем. Весь вспотевший, с прилипшей к спине футболкой, я тяжело дышал. И при этом, как случалось после выписки из больницы, меня знобило. Почти трясло. Кровь проверяли – анализы в норме. Никаких отклонений. Но меня все равно трясло. Словно, несмотря на жару, внутри меня царила зима.

Я взял ключи. Руки чуть дрожали – еще одно новшество моей новой жизни. Потянулся к замку: вставить ключ, повернуть, войти, позавтракать, включить ноутбук, попробовать немного поработать… Короче, начать день. Суетиться, пусть даже только для того, чтобы не ощущать себя отставшим от мира, чтобы снизить чувство вины. И чтобы отвлечься. Прежде всего – отвлечься.

Но тут краем глаза я уловил движение. Что-то привлекло внимание: белый прохладный коридор заканчивался окном, за которым черный кот с космическим спокойствием прогуливался по карнизу на противоположной стороне улицы. Он остановился и посмотрел вниз. Я подошел к окну и наклонился, чтобы разглядеть его получше. Перегнулся через подоконник. Если бы не медленно и гипнотически покачивающийся хвост, можно было бы принять этого черного кота за статую. Несколько минут я стоял, наблюдая за ним, пока сердце и дыхание постепенно не успокоились. В этом черном коте было нечто загадочное и завораживающее. Я не мог понять, что именно, возможно, дело было в его поведении. Безмятежное спокойствие, с которым он замер, полностью владея собой и наблюдая за шумным, хаотичным, далеким от его грации миром внизу.

Я решил, что монах рассказал мне историю о Сиддхартхе, потому что это история каждого из нас. Кто не испытывал однажды обман? И кто не реагировал, как тот принц, – приняв радикальное решение? Для него это означало отказаться от всех удовольствий и богатства, стать нищим, который не спал, не ел и истязал себя. Для других – это больше никогда никому не доверять, не разговаривать с обидевшим родственником, затаить жгучую обиду на врага или на весь мир. Не позволить себе влюбиться из страха быть снова обманутым. Замкнуться в безопасности апатии и перестать жить.

Как и Сиддхартха, тот, кто сумел пережить саморазрушительный этап, неизбежно наступающий после глубокой травмы, рано или поздно приходит к одному простому желанию: почувствовать себя хорошо. Привести в порядок свою жизнь. Держаться подальше от крайностей. Простить – или хотя бы отпустить. Простить себя. Прийти к миру с собой и с другими.

Если счастье кажется недосягаемой вершиной – хотя бы перестать страдать. Начать с этого, а потом, возможно, замахнуться на большее. Разве это не было бы прекрасно? После всей этой боли – просто быть в порядке. Настолько просто. И при этом настолько трудно.

Я вертел ключ в руках, любуясь спокойствием кота. Его присутствием. Завидовал ему, его уверенности и тому, что он не терзал себя сомнениями, как это делаю я и другие люди. У кота не было сомнений в том, что правильно, а что нет. Ему не нужно было ничего делать, кроме как быть тем, кто он есть – здесь и сейчас.

Много лет спустя, читая «Дхаммападу» (один из древнейших сборников учений Будды), я наткнулся на такую фразу:

В то утро в Бангкоке у меня не было ни малейшего понимания, зачем монах рассказал историю Сиддхартхи. Сегодня, думаю, я знаю ответ: он хотел сказать, что я, как и любой другой человек, такой же, как он. Его история – это история каждого из нас, полная иллюзорных удовольствий и предельно реальной боли, неуклюжих попыток найти свой путь в этом сложном мире болезненных падений, растерянности, страха. И замаскированных под надежду желания, которое заставляет нас вставать каждое утро с постели – просто почувствовать себя хорошо, и только.

Если бы я тогда остался у окна и смотрел на кота столько, сколько нужно, возможно, пришел бы к ключевому вопросу: что сделал Сиддхартха, испробовав все? После того, как искал смысл жизни сначала в безудержных удовольствиях, а затем в полной нищете? После того, как пережил глубочайшее отчаяние?

Он сел. Увидел дерево Бодхи, древний фикус, и решил остаться именно там. Не только физически – прежде всего умом. Сиддхартха, наконец, сдался. Он привел свой разум в состояние пустоты – единственное состояние, в котором истина может его наполнить.

Возможно, именно это хотел сказать мне тот монах:

«Вместо того, чтобы без конца гоняться за мыслями – остановись.

Вместо того, чтобы желать – успокойся.

Вместо того, чтобы делать – просто дыши.

Вместо того, чтобы искать ответы повсюду – позволь им всплыть изнутри».

За эти годы, беседуя со многими буддистами и читая разные книги о буддизме, я слышал и читал историю о Сиддхартхе Гаутаме десятки раз – и каждый раз с вариациями. Это было захватывающе. Как будто читаешь один и тот же роман, но написанный десятками разных авторов.

Так я понял, что, несмотря на различия в деталях, существуют неизменные элементы – основные опоры, на которых держится все буддийское учение.

Самая важная из них – страдание существует.

Будь ты богатейшим принцем или безработным, не знающим, как оплатить счета, студентом престижного университета или матерью троих детей, красивой девушкой, вызывающей всеобщее восхищение, или недавно вышедшим на пенсию. Онкологическим больным, олимпийским чемпионом или писателем-путешественником – нет ни единого шанса избежать того, что Будда назвал первой истиной: страдание есть.

Разумеется, есть разные степени страдания. В одних случаях это физическая боль, в других чисто душевное беспокойство. Но оно всегда есть.

Отрицать его существование – значит обманывать себя, жить в иллюзии и искать утешение в удовольствиях, все более сильных, но неизбежно заканчивающихся, оставляя внутри невосполнимую пустоту.

Первое, к чему призывает буддизм, – начать отсюда. Это часто выбивает из колеи тех, кто впервые сталкивается с этой философией. На Западе буддизм обычно ассоциируется с непоколебимым оптимизмом, с позитивом любой ценой – тем, что сегодня назвали бы «токсичным позитивом», – но все это не имеет ничего общего с первоначальным учением Будды.

Означает ли это, что буддизм – пессимистская философия? Вовсе нет. Как объясняет Валпола Рахула в своей классической работе «Учение Будды», буддизм «глубоко чужд мрачному, печальному, самообвиняющему и тревожному настроению», потому что именно оно мешает познанию истины.

Истина – вот еще один краеугольный камень. Буддизм не пессимистичен и не оптимистичен. Он реалистичен. И реализм здесь не вопрос стоицизма, а необходимость. Если не знаешь, как обстоят дела на самом деле, – невозможно их понять, изменить, исправить. Если не знаешь свою боль, если не примешь ее как отправную точку, ты никогда ее не преодолеешь. И по-настоящему счастлив не станешь.

Это как никогда актуально. За последние годы благодаря блогу и социальным сетям я получил тысячи сообщений от людей, называющих себя неудовлетворенными и мечтающих изменить свою жизнь. И все же объединяет их всех не несчастье, ведь у него бесконечно много лиц (иногда весьма оригинальных), а именно растерянность. Люди становятся несчастными из-за того, что не знают, кто они такие, чего хотят, что им нужно изменить, что для них правильно, по какому пути идти, за что стоит бороться, а что отпустить.

Будда сказал: «Без осознанности ты глупец, злейший враг самому себе: действуешь неумело, вслепую, и в итоге собираешь горькие плоды».

Жесткие слова. Но сказаны они затем, чтобы нас встряхнуть. Это призыв смотреть в лицо реальности, не обманываясь насчет того, какой бы нам хотелось ее видеть, ведь самообман неизбежно ведет к поиску выхода – либо в удовольствии, либо в лишении удовольствия.

На самом деле мы не хотим признать, что страдаем, и предпочитаем отвлекать ум все более сильными переживаниями. И вот уже кто-то бросается в крайности, еду, секс, материальные вещи, внешний блеск. А другие, наоборот, отказываются от еды, секса, материальных вещей, внешней мишуры. Одни хотят быть счастливыми всегда, другие делают несчастье образом жизни.

Но все мы без исключения хотим одного: чувствовать себя хорошо. Быть в покое. Быть счастливыми.

Но что же дают нам такие крайности?

Тот, кто имеет слишком много, никогда не бывает доволен. Тот, кто имеет слишком мало, – никогда не бывает счастлив.

И вот перед нами еще одна ключевая идея. Срединный Путь – хребет всей буддийской философии.

Сиддхартха имел все. Потом – ничего. Сначала он утопал в самых неуемных удовольствиях, потом добровольно погрузился в суровые лишения. Но в обоих случаях не находит того, что ищет, не чувствует покоя, не получает настоящего удовлетворения.

Просветление приходит только в тот момент, когда он отказывается от крайностей и выбирает Срединный Путь.

Буддизм предлагает сменить перспективу. Вместо того, чтобы стремиться к счастью, следует стремиться к удовлетворенности – способности спокойно удерживать свои желания в пределах, без внутренней борьбы.

Это и есть конец страдания, внутренняя тишина, которая может оказаться даже важнее, чем само счастье.

Это путь мудрых и просветленных – тех, кто постиг истинный смысл жизни.

Еще один элемент, присутствующий в истории Сиддхартхи Гаутамы, – ключевой принцип буддийской практики – сострадание.

Оно воплощено в девушке, которая подает Сиддхартхе рис, сваренный на молоке.

Она – олицетворение добра, живущего в каждом из нас. Это чистота сердца, побуждающая действовать во благо других, не попадая в ловушку размышлений. Ее поступок – настоящий акт неповиновения. Ведь она приближается к духовному учителю, к аскету, окруженному учениками и фанатиками, и предлагает ему еду, прекрасно зная, что он отказался от всех земных удовольствий. Девушка рискует быть публично униженной за такой «кощунственный» поступок. Но не боится, потому что она уже будда – и действует без колебаний, чтобы впустить в мир доброту и исцеление. Тот, кто исполнен сострадания и делает добро, ничего не боится. Даже смерти.

В перипетиях жизни Сиддхартхи не могла не появиться медитация. Он медитировал долгие годы – но делал это неправильно, пытался убежать от реальности и боли. Именно это и делают многие до сих пор, садясь на медитационный коврик и стараясь не думать.

Что лежит в основе такого подхода? Желание аннулировать реальность, оттолкнуть страдание подальше от сознания. Но если эти мысли есть – их нужно прожить, а не стирать. Прежде всего – правда.

Именно в этом моменте происходит перелом. Сиддхартха понимает, что настоящая медитация – это не изоляция, а полное, бесстрашное соединение со всем, что существует, как внутри, так и снаружи.

Чтобы этого достичь, необходимо столкнуться и принять все, абсолютно все: даже самые глубокие раны, даже самые большие страхи.

Медитация – это тотальное, безусловное принятие. Только тогда возможна НИРВАНА – момент, когда рушится иллюзия разделенности и раскрывается высшая истина. Все связано, все – Единое.

С этой осознанностью медитация становится не попыткой «не думать», которую так жаждут западные люди, а настоящим инструментом, чтобы познать себя и жизнь, обуздать импульсы, стать хозяином ума. И чтобы преодолеть физическую боль.

Это и есть ключ к прекращению страданий.

И, наконец, не-привязанность. Сиддхартха считал, что практиковал ее в годы аскезы, но то было лишь холодное отчуждение. Истинная не-привязанность – это не безразличие, не отказ от близких или приятных сторон жизни. Это осознание – ничто нам не принадлежит, и мы сами не принадлежим никому и ничему, потому что все сущее непостоянно. Все непрерывно меняется. Все мимолетно.

Исходя из этого возможно лишь принять мудрое отношение к миру. Именно потому, что невозможна привязанность к чему-то, что по-настоящему не является нашим, мы наконец-то можем полностью оценить все, что есть в нашей жизни, и проживать это с осознанностью.

Когда Сиддхартха достигает этого понимания, он становится свободным. Свободным от страха, свободным от гнева, свободным от страдания. Освобожденный от этого груза – того самого, что и сегодня, спустя две с половиной тысячи лет отравляет наши дни и крадет у нас драгоценное время. Пробужденный остается лишь с чистой и глубочайшей любовью – к себе, к другим и ко всей Вселенной.

Такова природа Будды: состояние радости и вселенской любви. Такова жизнь, которую действительно стоит прожить.

Во время одной из наших последних встреч бангкокский монах задал мне вопрос:

– А счастье действительно так важно?

Я растерялся. Разве буддизм – это не философия счастливой жизни? В тот день я понял: не совсем. Для буддистов счастье – это мимолетное чувство. Оно приходит и уходит, сильно зависит от внешних обстоятельств. Если люди полагаются только на него, их будет постоянно бросать в непредсказуемые воды перемен. И вот тогда возникает постоянное чувство неудовлетворенности, тревоги, напряжения. Именно в таком состоянии живет большинство людей. Особенно тревога, ведь она практически неизбежна. Чтобы почувствовать себя хорошо, мы цепляемся за то, что происходит вовне. Но ведь внешние события никогда не находятся полностью под нашим контролем, а чаще всего вообще не поддаются ему. Как же не тревожиться, зная все это?

С буддийской точки зрения существует нечто гораздо более важное, чем счастье в его западном понимании. Это умиротворение (буддисты используют также слова «спокойствие», «тишина», «внутренний покой»). Это состояние ума, более устойчивое и продолжительное. И самое главное – оно зависит от нас самих и от того, насколько бережно мы ухаживаем за своим внутренним миром, поддерживая в нем порядок, здоровье и свет.

Разумеется, внешние события всегда будут оказывать влияние. Но, в отличие от счастья, умиротворение – это результат того, что мы воспринимаем происходящее, а не то, что с нами происходит. Не важно, как к нам относятся окружающие и что готовит нам мир – важно то, как мы сами относимся к людям и как взаимодействуем с миром. Именно из сочетания наших мыслей, слов и поступков (а все это, как мы позже увидим, и есть карма) рождается внутреннее спокойствие. Тогда как счастье почти всегда зависит от чего-то, что должно произойти. У него пассивная природа: мы будем счастливы, когда появится нужная работа, определенная сумма денег, определенный человек, предмет, ситуация.

А вот умиротворение активно по своей сути. Оно приходит, когда мы сами выбираем определенный образ жизни и взгляд на события. Это не состояние, к которому нужно стремиться, а то, которое следует осознанно выбрать и принять.

Даже на уровне языка эта тонкая, но важнейшая разница становится очевидной: нельзя быть умиротворенным из-за чего-то. Можно быть счастливым из-за чего-то – потому что счастье направлено наружу, на то, что случилось или еще не случилось. А умиротворение связано исключительно с нашим внутренним миром. Оно либо есть, либо его нет.

Счастье можно назвать эйфорией или сильной радостью. Это вспышка, вершина, тесно связанная с желанием. Не только потому, что мы ощущаем его, когда достигаем того, чего хотели, но и потому, что в моменты счастья нам хочется все больше. Воодушевленные, мы поднимаем планку, стремимся выше, даем себе и другим грандиозные обещания. Чувствуем себя непобедимыми, ведь в нас бурлят адреналин и дофамин.

В этом нет ничего плохого. Испытывать такое счастье, проживать мгновения подобной интенсивности важно. Но лучше ясно понимать: это именно мгновения. Будда со своей мудростью знает это: чувства сильные, но мимолетные. Если мы не готовы принять, что оно пройдет, есть риск оказаться в ловушке депрессии, вызванной неутолимым стремлением к счастью, которое не всегда достижимо. Но если принять его истинную природу, можно насладиться им полностью, без страха потери.

Лично я никогда не смотрел на счастье под таким углом. Напротив, счастье казалось образом жизни. С самого юного возраста я стремился быть счастливым как можно дольше. И довольно рано понял, что для этого нужно постоянно идти дальше: все более сильные впечатления, все более радикальные перемены, путешествия все длиннее и дальше.

Теперь я понимаю, что это была попытка, отчасти неосознанная, как можно дольше удержаться на гребне волны счастья.

Лихорадка денге и последующая госпитализация прервали волну, которая длилась уже несколько лет, с того момента, как началась жизнь на удаленке и в путешествиях. Когда этот поток остановился, пришли опустошение и растерянность. Состояние, знакомое почти каждому. В какой-то момент путь теряется, опоры исчезают, и все кажется бессмысленным.

Это не удивительно. С детства нам внушается идея искать благополучие вовне. И если говорить прямо – это правильно. Внешние обстоятельства действительно влияют на внутреннее состояние и на качество жизни. Даже Будда упоминал о внешнем счастье, давая вполне практические советы с точки зрения материального и финансового благополучия. Например, зарабатывать достаточно, чтобы избежать лишних тревог, заниматься любимым делом, строить отношения на уважении и заботе, создать пространство, в котором приятно жить. Поэтому вполне естественно стремиться к более достойному источнику дохода, к человеку, который будет нас любить и уважать, к здоровым привычкам и к месту, где можно почувствовать себя дома. Желание изменить жизнь к лучшему – это нормально.

И такие перемены действительно приносят облегчение и радость. Именно это и я проделывал долгие годы. Покинул город, который тяготил, отказался от нестабильной работы и разрушительных связей. Все это стало источником настоящего, искреннего облегчения. Но есть одна ловушка: думать, что этого достаточно, чтобы быть счастливым всегда.

Буддизм научил меня: делать ставку исключительно на то, что находится вне себя – слишком большой риск, на который не стоит идти никому. Миллионы людей лишают себя жизни, потеряв работу, близкого человека или определенную ситуацию из прошлого. Эти трагедии можно было бы предотвратить, если бы с детства прививалось понимание того, что внешний мир хаотичен и непредсказуем.

Безусловно, внешние обстоятельства способны приносить радость. Но не менее важно помнить, что они постоянно меняются. Ничто не вечно. Можно потерять ту самую идеальную работу, которая дарила удовлетворение. Человек, который раньше любил безумно, теперь может безумно любить кого-то другого. Место, которое ощущалось как дом, может оказаться недоступным. А то, что раньше приносило ежедневную радость, может больше не вызывать никаких чувств.

Можно быть уверенным, что все устроено, все под контролем. А потом – внезапно случается пандемия. Одна страна вторгается в другую. Возникает экономический или энергетический кризис.

И тогда возникает вопрос: куда уходит счастье, когда мир вокруг рушится без предупреждения? Возможно, именно тогда оно раскрывается таким, каким всегда и было – хрупким. Чем-то, что следует ценить. Как закат, зная, что он вскоре закончится.

После первых разговоров с буддийским монахом в Бангкоке пришло время глубоких размышлений о сложившейся ситуации. До того момента у меня даже не возникало сомнений – смысл жизни заключался в том, чтобы построить идеальные внешние условия. Подходящая работа, подходящий партнер, подходящее место, подходящие обстоятельства – вот что казалось синонимом счастья.

Буддизм же помог взглянуть на все иначе. Корень внутреннего кризиса мог крыться как раз в самой цели. Может быть, пришло время перестать навязчиво гнаться за хрупкой и мимолетной внешней радостью. Посмотреть внутрь себя и начать взращивать умиротворение, которое для буддистов и есть подлинное счастье.

Умиротворение связано с покоем, ясностью и внутренним светом. Это состояние без смятения и суеты. Это полное присутствие и принятие.

Это как наслаждаться чашкой горячего чая, наблюдая и слушая дождь, и не желать, чтобы жизнь была иной.

Это как кот, спокойно и невозмутимо наблюдающий суетливый мир перед собой.

Умиротворение – состояние мудрых. Даже когда они чувствуют счастье или восторг, помнят, что и это пройдет. Это не означает отрицать радость – наоборот, они умеют ценить ее по-настоящему, но не цепляются за нее.

А когда приходит печаль – знают, что и она не вечна. Без паники. С терпением и доверием. С внутренней тишиной.

Главное отличие между западным пониманием счастья и буддийским умиротворением заключается в том, что первое связано с приобретением чего-то, чего нам сейчас не хватает. Счастье – это процесс накопления: чем больше приятных вещей, отношений и ситуаций мы собираем, тем ближе, как нам кажется, подходим к нему.

Но у многих создается ощущение, что этот момент так и не наступает. И мы ощущаем необходимость заполнить пустоту, созданную нашими желаниями, объектами этих же желаний. Если нам кажется, что для счастья не хватает нового смартфона, повышения на работе или конкретного человека, мы спешим заполучить это как можно скорее.

Наши дни часто проходят под властью этих навязчивых мыслей, а энергия направляется преимущественно на достижение этих целей.

В западном представлении счастье – это гора, на которую нужно взобраться. Все, к чему мы стремимся, находится где-то наверху, далеко, а порой и вовсе недостижимо. При таком подходе чувство фрустрации становится нормой – вершина далека, а усилий требуется слишком много.

Буддизм предлагает иную метафору. Счастье – или, точнее, умиротворение – это не восхождение, а раскопки. Все, что нам нужно, уже внутри. И наша задача – убрать слои накопленного за десятилетия, освободиться от тяжести, отпустить все лишнее, пока не предстанет свет, который все это время был с нами. Ничего не нужно добавлять – важно уметь отпускать.

Именно так и поступил Сиддхартха: он перестал стремиться к новым наслаждениям, как делал раньше. Прекратил бесконечные странствия по Индии. Его путь к просветлению начался с того момента, как он остановился. Когда начал копать внутрь себя.

В те дни в Бангкоке, вдохновленный историей Будды, я решил последовать его примеру. После многих лет странствий по миру в погоне за собственным представлением о счастье пришло время отправиться в самое трудное и важное путешествие из всех. Путешествие внутрь себя.

Мое первое соприкосновение с буддизмом произошло в 2017 году в Малайзии. Я находился в Пенанге, всего в нескольких шагах от границы с Таиландом. Это одно из тех мест, которые я всегда рекомендую тем, кто спрашивает, что стоит посетить в Юго-Восточной Азии. На этом зеленом острове, полном храмов и святилищ, на протяжении веков переплетались и влияли друг на друга самые разные культуры. За один час реально дойти от колониального квартала до Чайнатауна, от маленького Токио до маленькой Индии. Мимо церквей, мечетей, даосских храмов и статуй Будды. Здесь можно попробовать настоящий ливанский хумус, а за углом – отличные суши. Или выбрать традиционный малайский Ми Горенг Мамак[4]. В один знойный полдень неподалеку от большой мечети Капитана Келинга я заметил небольшой столик, похожий на те, что ставят для сбора подписей. На нем бросались в глаза два плаката. На одном было написано: «ИСЛАМ – ЭТО НЕ ЭКСТРЕМИСТСКАЯ РЕЛИГИЯ!» А на другом, поменьше: «Я ЛЮБЛЮ ИИСУСА ХРИСТА, ПОТОМУ ЧТО Я МУСУЛЬМАНИН – ЧТО ОБ ЭТОМ ГОВОРИТ КОРАН».

Я подошел, заинтригованный. Трое мужчин за столиком встретили меня с широкими улыбками и угостили мятным чаем. Они были невероятно дружелюбны. Спросили, мусульманин ли я, указывая на бороду. Я ответил, что нет. Тогда они предположили, что я христианин. Я снова сказал, что нет. Они нисколько не смутились, но и не стали расспрашивать дальше. Вместо этого поинтересовались, не возникло ли у меня любопытства по поводу ислама. Я кивнул – ведь это одна из тех тем, о которых на Западе много говорят, часто совершенно не по делу, без реального представления о сути этой религии.

Мужчины пригласили меня на семинар, который должен был состояться завтра в холле расположенного недалеко отеля. Тема – ислам, самая распространенная религия в Малайзии. Обещали коснуться и более широких религиозных вопросов. Я поблагодарил их и попрощался.

На следующий день в зале собралось около тридцати человек. Все расселись на разноцветных пластиковых стульях. На небольшом подиуме за узким длинным столом сидели трое: мужчина в белой шашье (традиционном головном уборе мусульман), молодой западный священник (позже оказалось, что он миссионер) и буддийский монах средних лет в простой оранжевой тунике, открывающей плечо и руку.

Вел встречу один из малайцев, с которым у меня случился разговор накануне. Он держал в руках микрофон и на английском языке модерировал беседу. Обсуждение длилось около часа – интересное, приятное. Приглашенные были сердечны и воспитанны, с уважением относились к взглядам друг друга. Благодаря этому семинару мне удалось лучше понять ислам, немного – христианство. Буддизм же почти не прояснился. По крайней мере, тогда показалось именно так. Лишь годы спустя, когда начались серьезные поиски внутренней опоры, в моей памяти всплыло то странное поведение монаха. И только тогда стало понятно, что на самом деле происходило.

Вопросы, обращенные к троим участникам встречи, касались религии. Спрашивали, например: «Кто создал Вселенную?», «Существует ли Бог?», «Что происходит после смерти?»

Мусульманин и христианин отвечали обстоятельно и уверенно. Было ясно: священные тексты ими изучены вдоль и поперек, многие отрывки заучены наизусть (мусульманин утверждал, что запомнил весь Коран). Даже если делали это тонко и с уважением, все равно стремились убедить присутствующих в истинности своей веры. Говорили с полной серьезностью, будто обсуждали важнейшие вопросы бытия.

Буддийский монах, напротив, держался непринужденно. Улыбался, словно вся эта конференция была лишь игрой разума. Как будто он знает – по-настоящему важные вопросы жизни лежат совсем в другой плоскости. Восседая на сцене в своей простой оранжевой одежде, он выглядел куда спокойнее и свободнее двух других участников. Не пытался никого ни в чем убедить. Казалось, ему так хорошо, что больше ничего и не нужно. Но и отстраненным он не казался. Несмотря на отсутствие страстного рвения доказывать, присутствовал полностью – внимательный, собранный. Спокойный и молчаливый, при этом не потому, что нечего сказать: просто на многие вопросы у него не было ответа. И он спокойно это признавал – пару раз ответил простым «Не знаю!» и улыбнулся. В этом виделось какое-то обезоруживающее спокойствие. Человек, который вроде бы ничего не знает, но выглядит так, будто понял о жизни все.

В какой-то момент ведущий настаивал на одном вопросе:

– А что буддисты думают о Боге?

– Надо спрашивать у каждого по отдельности, – ответил монах, вызвав легкий смех в зале.

– А вы что думаете?

– Я ничего не думаю, – ответил, поднимая руки. – Пришел сюда с духом незнания. Пришел учиться у вас. И благодарен вам за это.

Такое поведение вовсе не вызвало ни раздражения, ни недоумения. Напротив – располагало. В этой человечности и скромности чувствовалось глубокое внутреннее спокойствие, отсутствие стремления найти ответы на все вопросы мира. Он не считал нужным или обязательным знать каждую истину. Словно воплощал собой сократовское «Я знаю, что ничего не знаю». Настоящая мудрость – в признании незнания. И как только осознается эта простая истина, человек становится автоматически мудрее – в мире, полном мнений, точек зрения и сомнений.

В то время, однако, казалось, что такая манера слишком скромная, ничему не учит. Ведь сказать «не знаю» может каждый, а вот дать точный ответ на любой вопрос – куда сложнее. По крайней мере, так тогда думалось. Но действительно ли так просто признаться в незнании? Если да, почему же столько людей, особенно сегодня, не сделали бы этого даже под пытками?

Гораздо вероятнее, что тогда именно я не был способен учиться у него. Из-за собственного эго отказывался считать учителем того, кто отвечает «Не знаю». Учитель, по распространенному на Западе представлению (да и в Индии – с культом гуру – тоже), – это тот, кто дает ответы, указывает, что правильно, а что нет.

В буддизме, напротив, настоящая мудрость принадлежит тем, кто, как говорится в дзен, сохраняет «ум новичка». Тем, кто ясно осознает, что невозможно знать все. Такие люди скромны, открыты, готовы к диалогу и интересуются другим, свободны от предубеждений и ментальных рамок. Освобождены от той напряженности, что заставляет нас защищать себя и идеи, с которыми мы себя отождествляем.

Но это не просто смирение – это еще и признак ума. Буддисты не беспокоятся о вопросах, на которые невозможно ответить. Сам Будда этого не делал. Он отказывался давать ответы тем, кто спрашивал, что ждет нас после смерти, есть ли Бог, как устроены бесконечные тайны бытия. Мы не знаем. Никто не знает. Так зачем же тратить на это силы?

Будда использовал такую метафору: стремиться узнать то, что нам недоступно, – все равно что получить стрелу в грудь и не позволить никому ее вытащить, пока не узнаем, кто ее пустил, с какого расстояния, по какой причине, из какого лука…

«Этот человек умрет, так и не узнав ничего из всего этого», – сказал Будда. Отличный способ напрасно прожить жизнь.

Это касается и вас. И меня. И любого другого.

В буддизме настоящий учитель – не тот, кто мнит себя знатоком всего на свете. А тот, кто умеет сделать шаг назад и признать, что у него нет ответа на любой вопрос.

В этом редкая мудрость, которая дарит и глубокое спокойствие. Ведь есть неописуемая радость в признании, что жизнь больше нас и что она навсегда останется во многом тайной. И в этом нет ничего страшного. Такое принятие приносит легкость, которую невозможно достичь через упрямство интеллекта.

Монаха спросили:

– Что происходит после смерти?

Он снова ответил:

– Не знаю.

Ведущий задал странный вопрос:

– Почему вы не знаете?

Возможно, хотел показать, что Бог – это ответ на все неразрешимые вопросы.

Но его собеседник рассуждал иначе. С улыбкой монах воскликнул:

– Потому что я еще не умер!

Со временем мне стало понятно, почему в тот день в Пенанге он был так спокоен, тогда как два других представителя религий выглядели напряженными и серьезными.

У них была позиция, которую они хотели отстаивать изо всех сил. Любая иная точка зрения казалась им угрозой, если не началом конфликта. Возможно, в глубине души они и сами не были полностью уверены в том, что говорили. И в этом тоже нет ничего плохого.

Почему нам обязательно быть уверенными во всем, во что мы верим? Почему нельзя верить во что-то, при этом признавая, что однажды можно изменить мнение?

Жизнь становится тяжелой, когда занимаешь жесткую и абсолютную позицию. Когда же придерживаешься подхода буддийского монаха, сохраняешь «ум новичка» – жизнь становится легче и приятнее. Все упрощается, если хватает смирения признать собственное неведение. И, возможно, именно в этом и заключается настоящая мудрость.

Во время той встречи монах говорил только о сугубо человеческих, практических и повседневных вещах. Когда его спросили: «В чем смысл жизни?», он ответил:

– О жизни мы знаем мало, но страдание – это реальность, которая касается каждого живого существа. Значит, осмысленная жизнь – это та, в которой мы стараемся меньше страдать и помогаем другим делать то же самое.

В тот момент у меня появилось ощущение, что буддизм – это не столько религия, сколько образ жизни, основанный на доброте, эмпатии, радости. Прежде всего – на сострадании. И эта мысль оказалась верной. Подтверждение я получил несколько лет спустя, во время беседы с монахом в храме в Бангкоке.

– Спрашивать, существует ли Бог или нет – не совсем уместно, – произнес монах со смехом. – Для буддиста это не имеет значения.

– Неужели не важно, есть Бог или нет? – вопрос прозвучал с легким замешательством.

Монах снова рассмеялся:

– Это ничего не изменит. Чтобы делать добро и не причинять зла, Бог не нужен. Разве требуется внешняя сила, чтобы знать, как поступать правильно?

На лице монаха появилась невольная улыбка и он продолжил:

– Истинный путь уже подсказывается сердцем. Если Бог существует – он не в небесах, а в глубине самого существа. Вместо ожидания защиты и награды сверху лучше остановиться и прислушаться к себе.

– Прислушаться к себе?..

– Так раскрывается истинная природа.

– И в чем же она?..

– В том, чтобы стать буддой.

– Стать буддой?.. – удивление модератора было искренним.

Монах тихо рассмеялся:

– В каждом из нас есть семя пробужденности. Если его взращивать, можно самому стать буддой. И прекратить страдать.

– Кажется, что награда за то, чтобы быть буддистом, – это само буддистское состояние, – вырвалось у кого-то в зале.

– Именно так. Быть буддой – это самое прекрасное, что может произойти в жизни, – подтвердил монах.

– А быть буддой – это как стать… сверхчеловеком? – спросил модератор, нахмурившись. – Вознестись на высший уровень?

Все подумали, что нирвана – это именно восхождение в небо. Но по улыбке монаха стало ясно – это не так.

– Буддизм не делает человека особенным. Он показывает, что таким он всегда был, просто не знал об этом.

В буддизме не говорят о Боге. Для Будды не существовало высшего разума, потому что Вселенная – это единое, неделимое целое, а значит, не может быть создана кем-то.

Поскольку Будда не учил о Боге, буддизм совместим с другими религиями: можно быть христианином или мусульманином и одновременно следовать учению Будды. Такая точка зрения делает все проще, практичнее и доступнее. И, разумеется, гораздо более мирным.

В буддизме нет разделения на верных и неверных, нет священных войн, никого не нужно обращать в веру. Если радость в том, чтобы творить добро – в самом добре, то и красота буддизма заключается в самом буддизме. Награда за стремление быть буддой – быть буддой.

Можно возразить: ведь буддисты молятся на коленях у алтарей, воздвигают золотые храмы и гигантские статуи, а изображения боготворимых, словно рок-звезд, монахов вешают на зеркала в машинах. Эта мысль и была высказана монаху в Бангкоке:

– Если Будда не был богом, зачем же вы преклоняетесь перед его статуей?

Он задумался на мгновение.

– У меня была бабушка, которая всегда готовила вкусную еду, – сказал он наконец. – В ее присутствии всегда было легко на душе, она помогала чувствовать себя спокойно. Каждый раз, заходя к ней в дом, я становился на колени и благодарил ее. Не потому, что она была божеством, а потому что делала мою жизнь лучше. То же самое происходит с Буддой: становимся на колени, чтобы поблагодарить его за все добро, которое он сделал для человечества, даровав свое учение.

Во время встреч с монахами всегда поражало то, что они говорили о Будде как о старом друге. О том, кому можно доверять и к кому испытывается искренняя благодарность.

У некоторых христиан тоже замечалось нечто подобное в отношении к Иисусу Христу, но уж точно не к Богу – слишком великий, слишком могущественный, слишком далекий. Творец не смешивается с тем, что он сотворил – между ними всегда будет неравное отношение.

В буддизме все иначе. Нет дистанции между почитаемым и почитателем. Будда – историческая личность, он родился обычным человеком, который лишь позже нашел путь к подлинному счастью. И сегодня он остается учителем, примером, источником вдохновения, но не божеством в привычном понимании.

Можно было бы решить, что буддизм исповедует атеизм. Так что же – это «атеистическая религия»? Этот вопрос обсуждался с разными буддистами, и каждый раз звучал один и тот же ответ: существование Бога нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить – так стоит ли вообще об этом думать?

Будда призывает не отвлекаться на бесконечные споры без пользы. Достойный человек поступает правильно – независимо от того, существует Бог или нет. И именно поэтому он счастлив. А вот тот, кто ведет себя хорошо лишь из страха перед божественным наказанием, вряд ли сможет жить по-настоящему счастливой жизнью. Такой человек – всего лишь богобоязненный.

С буддийской точки зрения обсуждение религии и религиозных вопросов – пустая трата времени, отвлекающая от единственной реальности, этого момента, этого места. Есть вопросы куда более полезные. Например – что вообще известно о жизни? Если подумать, почти ничего не известно с уверенностью. Первое – сейчас мы живы. Прямо в этот момент. Что было до и что будет после – не может быть важнее того, что происходит сейчас. И второе – то, что труднее всего принять: страдание существует. Для всех, без исключения.

Как уже говорилось, людей всех культур и вероисповеданий объединяет страдание. В той или иной форме, в большей или меньшей степени. Так давай займемся этим. Потому что это – реально.

Попробуем стать опорой для себя, а потом – и для других. Вот чем занимается буддизм.

Когда я впервые услышал такие размышления – от спокойных, улыбающихся людей, полных мира, доброты, ума и эмпатии, – мелькнула мысль: если Бог и существует, разве он не должен быть буддистом?

Почему же буддизм называют религией?

Потому что учение Будды и его последователей можно интерпретировать по-разному. К примеру, нирвана – это пробуждение сознания, которое навсегда прекращает страдание. Ее можно воспринимать как духовное, метафизическое состояние – то есть по-религиозному. А можно – как психологический феномен.

То же самое с кармой: в религиозной интерпретации она подразумевает веру в реинкарнацию и жизнь после смерти. Но в философском, даже этическом смысле карма – это понимание того, что внутреннее состояние определяется нашими поступками. Прошлые или будущие жизни тут совершенно ни при чем. Все происходит в настоящем.

Большинство буддистов в Азии исповедуют религиозную форму. Они верят в учение Будды, но также в духов, ангелов и демонов, о которых говорится в буддийских историях. Впрочем, они действительно присутствует в словах самого Будды. Но и здесь все зависит от интерпретации.

Буддизм унаследовал от индуизма учение о шести мирах, или шести формах жизни:

• дэвы – ангельские существа;

• нарака – обитатели ада;

• прета – голодные духи;

• человеческие существа;

• асуры – духи ярости;

• животные, связанные с невежеством.

На первый взгляд это может показаться разделением на физический и метафизический миры – есть люди и животные, а есть духи, проклятые, ангелы… Но в буддизме эти шесть миров – не реальные места, а метафоры. Они не обозначают сущности, а отражают душевное состояние.

Ангелы – это воплощение высшего успеха в мире, самые счастливые люди.

Проклятые обитатели ада – символ глубочайшего мирового страдания, самые несчастные люди.

Голодные духи – это неудовлетворенность, ненасытное желание. Огромный живот и крошечный рот.

Духи ярости воплощают гнев, негодование, насилие.

Животные – те, кто отвергает истину, в том числе люди, сознательно не желающие ее видеть или признавать.

И снова становится очевидной психологическая глубина буддизма. Эти шесть «миров» – просто разные состояния человеческого сознания. В зависимости от внутреннего настроя ум пребывает в одном из них. То же касается и рая с адом – это не места, куда душа отправится после смерти, а положения душевные, в которых мы на постоянной основе живем наши земные жизни.

На одном из семинаров по буддизму на Бали один монах из Шри-Ланки рассказал историю. В английском храме, где он жил, однажды появилась женщина. Она была в сильном волнении и путалась в словах настолько, что монах не мог понять, чего она хочет. Он пригласил ее войти, предложил горячий чай и внимательно выслушал. Женщина успокоилась и рассказала, что выросла в глубоко религиозной семье, где детям постоянно говорили вести себя хорошо, иначе их ждет ад, где они будут вечно гореть в раскаленной лаве.

Этот страх оставался внутри и усиливался с годами, даже во взрослой жизни, доходя до невыносимого, когда она влюбилась в неподходящего человека. Невозможность спать и есть сопровождалась желанием любить и быть любимой. Но страх быть отправленной в ад заставлял отказаться от счастья. При разговоре об этом страх вновь охватил ее. Она сказала, что пришла в храм ошибочно, ведь те, кто не признает единого Бога, тоже обречены на ад.

Монах объяснил, что буддисты не исповедуют веру в Бога, поэтому повода для страха нет. Тем не менее женщина встала и, дрожа, направилась к выходу. Перед уходом монах сказал простые слова:

«Если отказаться от любви и жить в страхе, нет смысла ждать и гадать, попадешь ли в ад. Твоя жизнь уже ад. Не Бог тебя осуждает – осуждаешь себя сама».

С точки зрения буддизма ад – не огненная геенна, куда отправляется душа искупать земные грехи, а чисто ментальное состояние, в которое человек попадает сам, не осознавая этого. Ад – это когда жизнь подчинена страху, ум в хаосе и царит негатив. Когда намерения, слова и действия приносят страдания себе и миру.

Если нет Бога – есть «карма»

Отсутствие Бога не означает, что все происходит случайно. В буддизме случайностей не бывает. Судьба – результат собственных решений. Все, что наполняет жизнь, даже то, на что обычно жалуемся, мы притягиваем к себе сами. Это происходит потому, что каждое слово, мысль, жест имеют последствия.

Вселенной передается все, что исходит от человека. Зло, даже неосознанное, рождает страдание. Добро, направленное в мир, приносит покой. Это и есть принцип кармы.

Многие буддисты воспринимают карму в религиозном смысле, как и индуисты: нынешняя жизнь – отражение поступков в предыдущей, а следующая отразит действия в этой. Для других буддистов карма касается только настоящего. Причиняешь зло – страдаешь. Жалкое, несчастное существование становится результатом сделанных когда-то, пусть и неосознанно, выборов. Именно поэтому так важно обрести ясное понимание истины прежде всего. В дзен-буддизме эта концепция еще строже: все, что ощущается сейчас – результат того, что делается сейчас. Нет будущего. Нет прошлого. Существует только этот момент.

Кармическая картина может казаться несправедливой. Возникает мысль: ничего дурного не сделано, а беды одна за другой. Но стоит учесть три вещи.

Первое – склонность считать себя безобидным, хотя вред все же причиняется. Просто собственные действия кажутся менее тяжелыми, чем поступки других. Осуждается чужая ложь, но забывается своя. Требуется как данность многое, хотя сам человек не отдал ничего. Слишком легко приписывается святость себе, а другим порочность. Это общая проблема. И она не исчезает, пока в жизнь не приходит осознанность.

Второй фактор – так называемая семейная карма.

Иногда страдание приходит не из-за собственных поступков, а из-за действий родителей, бабушек, дедушек или даже более дальних предков. Ведь само существование возможно только благодаря тем, кто дал жизнь. На первый взгляд идея кажется странной для рационального ума. Но с научной точки зрения существует прочная связь – биологическая. Каждый человек в значительной степени отражение унаследованной генетики. А также воспитания и среды, в которой прошло детство.

Семейная карма – это и генетический, и поведенческий багаж, который не выбирается, но передается. Согласно исследованию Американской академии детской и подростковой психиатрии, дети хотя бы одного родителя-алкоголика в четыре раза чаще становятся алкоголиками сами по сравнению с детьми, выросшими в семьях без алкоголя.

Такие закономерности проявляются и в других зависимостях, а также в болезнях, например, диабете или онкологии.

Можно спорить, что сильнее – гены или окружение, но в контексте кармы это неважно. Суть в другом: наличие зависимого родителя делает жизнь более трудной. Его деструктивные действия и его карма оставляют след.

То же касается и предков. Их выбор продолжает влиять на потомков.

Нельзя отрицать, рождение в здоровой и гармоничной семье увеличивает шансы на такую же жизнь. Заботливые, любящие родители дарят внутреннее спокойствие. Это – хорошая карма. И в этом нет заслуги. Так же, как страдание не всегда вина. Это – семейная карма.

Третий момент самый обнадеживающий: карму можно разорвать. И личную, и семейную. Суть кармы – в неразрывной связи с Вселенной. Все, что совершается, возвращается. Вселенная реагирует. Слышит. Видит. Отражает. Жизнь – космический танец, в котором непрерывно дается и принимается в идеальном, пусть и незаметном балансе.

Именно это делает карму не приговором, а историей, которую можно переписать. Позже станет ясно как.

Пока важно подчеркнуть два аспекта. Первый: даже не веря в Бога, буддисты придерживаются твердых убеждений. Более рациональные, так называемые «этические буддисты», уверены – делать добро необходимо. Не ради хорошей кармы (в которую, возможно, не верят), а потому что это правильно. Это путь истинного счастья.

Те же, кто верят в карму, воспринимают Вселенную как нечто, отдаленно похожее на Бога. Не творец, не внешний наблюдатель, а все сущее, частью которого является каждое существо. И человек в том числе.

К Вселенной обращаются за утешением, с надеждой воплотить светлое и желанное. Ее присутствие чувствуется через расширение взгляда – так приходит понимание, что одиночества не существует.

Именно поэтому многие буддисты «молятся» или повторяют мантры. Не Богу, а энергии, охватывающей все и соединяющей со всем. Это не чья-то личная энергия. Она – общая. Для всех.

Изменить карму требует усилий. Но это труд, который стоит затраченной энергии. Не ради воображаемого вознаграждения, а потому что именно в самом усилии, если оно искреннее, рождается то счастье, к которому стремится каждый.

Будда не просит искупать грехи, раскаиваться, исповедоваться или молиться. Просит лишь одного: измениться. И когда это удается, несмотря на трудности пути, происходит нечто прекрасное:

Осознание того, что буддизм – религия без Бога, помогло мне изменить взгляд на все произошедшее. Появилось новое направление, ранее не замеченное.

В течение последних месяцев, начиная с госпитализации, проклятия от меня летели во все стороны. Обвинения – в сторону Бога, судьбы, кого угодно, лишь бы не внутрь себя. А внутри – обида, порой переходящая в ненависть к самой жизни. Той самой, что сначала подарила счастье – настолько сильное, что казалось, будто весь мир вращается вокруг. А затем сбросила в темноту депрессии и водоворот тревоги. Сначала дала все – потом отняла. Или, точнее, не дала возможности этим насладиться.

«Какая же это несправедливость. Не заслужил. Бедняга! Это не может остаться безнаказанным. Жизнь разорвала меня на куски!»

Именно такие мысли крутились тогда в голове. Варились внутри. Не звучали вслух, но постоянно присутствовали. И казались вполне оправданными, учитывая, через что мне приходилось проходить.

Но тогда я еще не понимал двух важных вещей, которые со временем открыл буддизм.

Первое: мысли не остаются внутри. Мысли создают собственную реальность. Формируют то, кем человек становится. Второе: такой способ мышления лишь углублял внутреннюю пропасть. Прежде всего – кормил эго, подкидывая ему новые поводы считать себя центром Вселенной. И все сильнее закреплял в сознании убеждение, будто все происходящее – результат внешних обстоятельств. И если мир жесток, а человек жертва, значит, есть право обвинять. Есть право страдать.

Именно монах из Бангкока впервые пробил брешь в восприятии. Это произошло во время разговора о существовании Бога. Особенно сильно меня задел один его ответ, который повторялся снова и снова на любые вопросы богословского характера:

– Это имеет значение?

На каком-то глубинном уровне – да, это имело значение. Как и для большинства людей. Мне хотелось знать, существует ли Бог, потому что за этим пряталась привычка к жертвенности – если случившееся было решением кого-то, стоящего выше, значит, можно хотя бы попытаться понять, чем его задобрить, чтобы перестал мучить. Или по крайней мере обвинить и тем самым полностью сложить с себя всякую ответственность.

В полном неведении я обратился к буддизму в поисках религиозного утешения. Я надеялся, что монах укажет путь глубоко духовный – такой, где можно просить помощи, защиты, исцеления у некоей высшей силы. Где возможно спасение.

Но выяснилось другое – для буддистов покой и полноценная жизнь не зависят от существования Бога.

Мое восприятие происходящего в жизни резко изменилось. Возможно, в моей беде виноваты не судьба, не неудачи, не Бог и даже не другие люди. И уж точно не бедный комар, которого я проклинал всеми силами. Не было в его поступке злого умысла. Укус – не жестокость, а необходимость, природа.

Но вот что должен был сделать я?

Этот вопрос выбил из равновесия. Но именно он привел к истине: если ситуация сложилась так, значит, ответственность лежит на мне. Только на мне.

Буддизм, неожиданно напомнивший о древнеримском стоицизме, начал открывать мне простую суть – нет Бога, которому следует поклоняться, когда все хорошо, и нет Бога, которого нужно проклинать, когда все рушится. Лишь один творец судьбы – сам человек. Человек ответственен за то, что с ним происходит. Все происходящее – результат его мыслей, слов и поступков.

Нельзя выбрать, что именно случится, но всегда можно выбрать, как на это реагировать. Вот она – карма. Она зависит от выбора.

В тот день мой взгляд остановился на реке Бангкока – на моторных лодках, где исхудавшие мужчины, вероятно, бирманцы, перевозили людей, еду, грузы и, кто знает, что еще с одного берега на другой. На фоне волн, больших кораблей, палящего солнца и удушающего смога одного из самых густонаселенных городов планеты.

Я наблюдал за тем, как они вели эту напряженную, шумную и нездоровую жизнь с достоинством, которого у меня, пожалуй, никогда не было. И делали это с благодарностью, которой я точно не замечал за собой. Каждый раз, когда в костлявые руки попадал новый груз, следовали улыбка и искреннее «Спасибо».

Тогда меня поразило осознание. Хочешь исцеления – хватит быть жертвой. Хватит искать виноватых. Вот она, истина: «Источник страдания это я. Единственное спасение – тоже я».

Сначала был страх. Если винить некого, значит, вся ответственность лежит на собственных плечах. Полная. Абсолютная. Этот груз придавил меня, даже перехватило дыхание. А затем наступил этап отрицания: «Это не так. Судьба не в моих руках. Я никогда не выбирал быть в депрессии». Но, глядя на тех, кто трудился среди опасных бурных вод и грохота Бангкока, я устыдился таких мыслей. Никто из этих людей не мечтал о трудной жизни. Выбора не было. Но был выбор оставаться добрым. Быть готовым помогать. Это они могли контролировать. Мелочь. Но в то же время – нечто огромное. В отличие от позиции жертвы, которую занял я и которая лишь питала пессимизм, страдание и уверенность, что выхода нет.

Страдание было сильнее, чем необходимо – не столько из-за случившегося, сколько из-за рассуждений об этом. Я понял – без смены внутренней установки не выбраться.

И, наконец, пришло принятие. Осознание, что один – не значит одинокий. Были те, кто помогал, кто оставался рядом, а благодарности от меня в ответ почти не прозвучало. Прежде всего Клаудия, моя спутница. И монах, посвятивший мне свое время. Кроме того, как он сам однажды сказал, человек – часть Вселенной. А значит, в любой момент можно обратиться к ней за утешением. Все связано. Каждый поступок имеет последствия – прежде всего для самого себя. Я повторял про себя: «Я – не один».

С этим обнадеживающим пониманием стало проще смириться с тем, что невозможно ожидать исцеления от кого-то другого. И уж точно нельзя искать виновных. Как и у Сиддхартхи, путь один, и необходимо пройти его самому.

В тот день под солнцем Бангкока ко мне пришло окончательное осознание – процесс настоящего исцеления должен быть пройден в одиночку. Кто-то может помочь, кто-то наверняка попробует помешать, но в итоге все зависит от самого человека.

Следовало сосредоточиться на себе. Если бы где-то и был Бог, он не будет дирижировать событиями. Но станет свидетелем возрождения. Свидетелем превращения в более счастливую – нет, более безмятежную – версию меня.

Несколько лет назад я путешествовал по Лаосу. Это было одно из тех приключений с рюкзаком за спиной, когда каждый день ты оказываешься в новом месте. Чтобы передвигаться по стране, приходилось пользоваться ночными автобусами, которые оказались не просто транспортом, а настоящим жизненным опытом. В таких автобусах встречаешь самых разных людей, а за окном проносятся пейзажи, дни, сезоны, границы.

Однажды ночью в автобусе из Луангпхабанга в столицу Вьентьян у границы с Таиландом рядом со мной оказался индийский парень примерно моего возраста (на тот момент мне было двадцать пять).

Он был в белом тюрбане, с густой, ухоженной бородой, в брендовых очках и идеально выглаженном фирменном поло. После обмена парой вежливых фраз по его безупречному английскому стало очевидно, что он из обеспеченной семьи и получил серьезное образование. Через пару минут собеседник признался, что учится на медицинском факультете престижного британского университета. Рассказал, что приехал в Лаос навестить родственников, работающих в индийском посольстве в Вьентьяне. Они – дипломаты.

– Я выбрал автобус, потому что не люблю летать, – сказал он, будто оправдываясь.

– А я – потому что у меня совсем нет денег! – ответил я.

Мы рассмеялись вместе. Позже, посреди долгой ночи в пути, он спросил, женаты ли мы с Клаудией (она спала на сиденьях за нами). Я ответил, что нет. Он поморщился:

– Хотелось пригласить вас к дяде с тетей на ужин. Мне было бы приятно. Но они не одобряют незарегистрированные пары. Они – раджанья[5].

– Не знаю, что это значит, – признался.

– Мы принадлежим к высшей касте. Моя семья уважает все, что связано с индийскими традициями. В том числе и святость брака.

Я кивнул в ответ, не комментируя. Путешествия учат – прежде чем судить другого человека, его путь, его выборы, его культуру, надо точно понимать, о чем идет речь. И сначала оглянуться на собственные корни. Одним словом, учат не судить.

– Все равно спасибо за приглашение. Могу спросить, как устроена кастовая система? Я много слышал, но не очень в этом разбираюсь, – признался я.

Он сделал странное, противоречивое выражение лица:

– Многие уже не верят в этот порядок…

Однако многие все еще верят, и значительная часть индийского общества до сих пор находится под влиянием кастовой системы, несмотря на ее официальную отмену в 1947 году.

По сути, это система, определяющая ценность человека еще до его рождения – в соответствии с теорией кармы. Каст множество, тысячи, но главных всего четыре. Сверху вниз: брахманы – интеллектуалы и священники; кшатрии (или раджанья) – воины и знать; вайшьи – торговцы и ремесленники; шудры – слуги и те, кто выполняет тяжелую, унизительную работу. Ниже всех – далиты, так называемые «неприкасаемые» – те, кого считают настолько ничтожными, что они даже не входят в систему каст. Им достаются «грязные» работы и жизнь в нищете, страданиях и полной бесправности. Неприкасаемые – потому что их не должен кто-либо даже коснуться.

Это произвело на меня сильное впечатление. Индиец также пояснил: человек может вступать в брак и заводить детей только с тем, кто принадлежит к той же касте, тем самым обрекая весь род на ту же самую нищету или благополучие.

После приезда в Вьентьян наши пути разошлись. Но несколько дней спустя случайно удалось снова его встретить – в кафе с Wi-Fi, куда я зашел поработать (в то время заработок шел за счет статей для разных сайтов). Он сидел за столиком и ел папайя-салат. Возможно, это был его завтрак. Я поздоровался. Он, похоже, был рад встрече. Завязался разговор, но внимание внезапно отвлек телевизор, стоящий высоко на полке за стойкой.

По CNN шел репортаж о приговоре виновнику бойни, произошедшей несколько лет назад в американской школе. Среди погибших были и дети из соседнего детского сада. Когда показали маленькие тела под белыми простынями, моя голова сама по себе склонилась в горечи и возмущении.

– Это же ужасно, – вырвалось у меня. – Всего лишь невинные дети…

Индиец помолчал некоторое время, затем сказал:

– Нельзя знать, что они сделали в прошлых жизнях.

После этого спокойно продолжил есть свой салат из папайи, будто ничего не произошло.

Здесь становится ясным одно из главных различий между индуизмом и буддизмом. Будда считал кастовую систему ошибочной. Карма существует, это правда, но недопустимо, чтобы человек рождался с пожизненным приговором к нищете или с привилегиями, которых напрямую не заслужил. Снова проявляется рациональность и практичность буддизма: именно действия определяют, кем быть – добрым или злым. Наследственности в этом смысле не существует.

Если сегодня кастовая система подвергается сомнениям, то две с половиной тысячи лет назад она считалась священной. Подвергать ее сомнению означало рисковать. Но Будду это не остановило. Он сам принадлежал ко второй по значимости касте – кшатриям, воинам и знати, но после просветления без колебаний заявил: каждый может стать буддой. По тому же принципу он одобрил принятие женщин в монастыри.

Касты не играют никакой роли на пути к прекращению страдания. Более того, Будда считал их одной из иллюзий, порождающих невежество – яд человеческой природы. В невежестве нет истины. А без истины невозможны ни счастье, ни способность дарить его другим.

Будда видел реальность такой, какая она есть. А значит, осознал, что все и всё – часть одного целого. Нет разделения, нет конфликта. Все едино. Поэтому неприкасаемый – такой же человек, как и брахман. Бедный столь же ценен, как богатый. Будда не признает ни дискриминации, ни каст, ни привилегий.

Эта столь равноправная, а потому революционная точка зрения (напомним, речь идет о V веке до нашей эры!) послужила причиной немалых проблем для Будды. Брамины – представители высшей касты – возмутились и отвернулись от того, кого изначально считали великим духовным наставником. Им казалось кощунством, позором и абсурдом, что неприкасаемый может достичь состояния будды. Но Будду это не волновало: он был просветлен. Освобожден от иллюзий и суждений. Освобожден от желания доказывать свою правоту. И, главное, от страха. Он следовал своим путем без малейших колебаний.

Некоторые брамины доходили до угроз. Его ответ, сохранившийся в Сутта-Нипате, стал великолепным выражением самой сути буддизма: каждый способен стать буддой, ведь судьба определяется поступками – тем, что в санскрите называется «карма».

Будда проповедовал дхарму – учение о подлинной природе существования – на протяжении сорока пяти лет. Однако после его смерти индуизм оказался слишком могущественным для этой странной религии без богов, где решающее значение придавалось силе личности, кем бы она ни была. Буддизм оказался на грани исчезновения. Сегодня лишь шесть процентов населения Индии исповедуют буддизм.

К счастью, несколько отважных монахов покинули страну и отправились на Восток. Лишь много веков спустя, в VI веке нашей эры, учение Будды вернулось в Индийский субконтинент, замкнув грандиозный круг: от Индии – к Китаю, Тибету, где родился тибетский буддизм, духовным лидером которого стал Далай-лама.

Но именно в Китае, с моей точки зрения, произошло нечто по-настоящему удивительное. Учение Будды встретилось с учением великого китайского мудреца Лао-цзы – даосизмом. Так родилась революционная философско-религиозная традиция – Чань, которая со временем распространилась до Японии, где превратилась в минималистичный, элегантный образ жизни, основанный на самообладании, ритуалах и прямом жизненном опыте. Дзэн-буддизм.

– То, что ты сделал, – глубоко неправильно, – сказал мастер Кэнто, глядя мне прямо в глаза.

Густые черные брови с редкими седыми волосками были слегка изогнуты. В крошечной комнате для медитации наступила тишина – мертвая, неподвижная.

Кэнто – японец лет шестидесяти. Бритая голова, темно-коричневая монашеская роба. Он сидел в позе лотоса с такой собранностью и внутренней тишиной, какой прежде видеть не доводилось. Телом не крупный, но в нем ощущалась скрытая мощь, как в пантере перед прыжком. Это чувствовалось в мелочах – в плавном движении, с которым он опустился на подушку, не касаясь пола руками. В том, как смотрел – прямо, без пауз, без единой доли рассеянности.

Маленький ростом, но рядом с ним ощущаешь себя муравьем перед горой. И не потому, что пугал. Наоборот. В нем не было ничего сурового. Он был честным, прозрачным, цельным. В нем не чувствовалось ни капли внутреннего разрыва между тем, что он думал, говорил и делал. Такой человек вызывал доверие с первого взгляда.

Тип человека, о встрече с которым молишься в трудную минуту. Или просто когда нужен совет. И мне повезло – я оказался именно в такой ситуации.

Кэнто был мастером дзен.

Я оказался перед ним по совету монаха из Бангкока. Тот объяснил, что мастер Кэнто уже много лет путешествует по миру, проводит лекции, семинары и ретриты по медитации. Он отлично знал английский и хорошо понимал западный склад ума. Обещал, что Кэнто ответит на все мои вопросы и, возможно, даже научит медитировать.

Я сразу же собрался в путь. Сел на поезд до Чиангмая, затем арендовал скутер на десять дней и три часа ехал на нем до Пая – волшебного места в горах Таиланда, недалеко от границы с Мьянмой. Я уже бывал там раньше. Но на этот раз из-за внутреннего хаоса не почувствовал никакого утешения от возвращения в место, где когда-то был счастлив. Наоборот, стало только горше – я больше не узнавал себя. Человек из тех воспоминаний – уверенный, сильный, жизнерадостный – исчез. Сейчас это казалось чужой жизнью. Я был как призрак, который бродит по местам, где когда-то жил, но теперь уже не может.

В Пае я отправился в буддийский монастырь. Там объяснили, что Кэнто не живет постоянно в городе. Он – странствующий мастер дзен, не задерживается в одном месте дольше нескольких недель или месяцев. Тогда он находился в небольшом храме, затерянном в лесах на горной вершине.

Я спросил, как туда добраться. Ответ был прост: нужно подняться по крутому асфальтированному серпантину. С одной стороны – клубничные поля. С другой – захватывающий вид на всю долину.

На рассвете, дождливым утром, я начал путь после того, как шум мыслей вырвал из постели. Мыслей было слишком много, и все слишком громкие. По дороге не раз возникала мысль, что все это глупость, но шаг за шагом я продолжал идти. Ведь именно на такие «глупости» чаще всего опирается человек, когда покидает зону комфорта: «Это бессмысленно, брось, возвращайся». И все же только эти моменты в прошлом приносили самые важные уроки и личностный рост.

Поток мыслей прервался, когда впереди появился монах. Молодой, не старше двадцати лет, с выбритой и блестящей головой и в оранжевой мантии. Двигался он грациозно и бесшумно, как кошка. На вопрос, идет ли он к храму и знает ли, где тот находится, я увидел лишь добрую и светлую улыбку. Спросил опять – говорит ли он по-английски? Ответа снова не последовало. Монах развернулся и пошел дальше. Я решил идти за ним, даже когда тот свернул с дороги и скрылся в лесу по едва заметной тропинке.

Двигался он быстро и уверенно, не оставляя сомнений: маршрут знаком. Успевать за ним оказалось непросто, и пару раз я попытался попросить его сбавить шаг. Безрезультатно. Юноша шел, словно ничего не слышал. Однако время от времени останавливался, оборачивался, проверяя, все ли в порядке. В ответ я лишь поднимал вверх большой палец, говорить уже не хватало сил.

В лесу дождь звучал особенно сильно. Капли ударялись о широкие листья деревьев. Обувь и шорты промокли, футболка под курткой стала влажной от пота. А юный монах казался свежим, словно только что вышел из дома. Капли дождя стекали по его гладкой голове, разбиваясь на сотни крошечных брызг, разлетающихся во все стороны.

Тропа после дождя превратилась в скользкую грязь и уходила немного вверх. Растительность становилась гуще, земля была покрыта листьями и ветками, тихо хрустящими под ногами.

В конце пути показалась каменная лестница. Ступени – неровные, каждая имела свою форму, и все же в этом было нечто гармоничное. Казалось, эта лестница танцует среди зелени. Чтобы подняться, пришлось ухватиться за один из высоких деревянных поручней. Юный монах, напротив, шагал наверх без опоры, с опущенными вдоль тела руками.

На вершине лестницы открывалась взгляду просторная площадка, расчищенная прямо посреди леса. Там находились две постройки. Слева стояло невысокое и длинное здание из дерева с маленькими окошками – вероятно, общежитие. Рядом – храм с белыми стенами и красной покатой крышей. Между ними вклинились два небольших огорода, укрытых зеленой пленкой, видимо, для защиты от сильного дождя. У стены общежития были аккуратно расставлены грабли и лопаты. Несмотря на ливень, все выглядело упорядоченно: царила строгая чистота, каждая вещь на своем месте.

Молодой монах скрылся за дверью храма. Укрытие нашлось под навесом у входа во внутренний дворик, только дыхание у меня никак не восстанавливалось. В голове проносились проклятья в сторону бесконечного дождя.

Когда дверь снова открылась, рядом с монахом стоял человек, представившийся как Кэнто. Ниже ростом не только спутника, но и меня, он обладал поразительной харизмой, которой мне предстояло восхитится еще не раз. От него будто исходило сияние, несмотря на непроницаемо черные глаза. Казалось, что некая аура совершенства поднимала его над миром, где царили страх, сомнения и страдание. Ни следа тревоги, ни намека на суету.

Трудно было объяснить это рационально, но сомнений не оставалось: перед глазами стоял пробужденный. Теперь, понимая хотя бы поверхностно, что это означает, я могу утверждать – этот человек достиг просветления. Если так, передо мной в тот момент находился бодхисаттва[6] – тот, кто достиг нирваны и тем не менее, как и исторический Будда, решил остаться в сансаре[7], в этом мире, чтобы помочь другим избавиться от страданий.

Чувствовалась некоторая неловкость, несмотря на то всепоглощающее спокойствие, которое он излучал, и его едва заметную, но сердечную улыбку.

– Что привело тебя сюда? – спросил мастер Кэнто.

Тот же вопрос когда-то задал монах из Бангкока. Имя, происхождение, рекомендации – ничего из этого их не интересовало.

– Хотелось бы лучше понять буддизм, – вежливо ответил. – И научиться медитировать, если вы окажете такую любезность. Разумеется, если не помешаю…

– Учить медитации – все равно что учить жизни. Это и сложно, и просто одновременно. И трудно, и до смешного просто, – заметил он.

Ответа не нашлось. Я промолчал.

– Пойдем, – сказал Кэнто и повернулся к дверям храма, внутреннее убранство которого снаружи не представлялось возможным рассмотреть.

Юный монах остался у входа, сложив руки на груди. После обмена взглядами он чуть склонил голову с легкой улыбкой.

Внутри храма, освещенного множеством свечей, тоже царили порядок и чистота. Несколько монахов в шафрановых одеяниях стояли на коленях перед статуей Будды высотой примерно в два метра. Казалось, что преклоненные монахи собираются молиться. На руках у некоторых были бросающиеся в глаза татуировки. Один – в инвалидной коляске. У другого обожжено лицо и шея. Там же находились две женщины: пожилая и молодая, не старше двадцати пяти. Обе с выбритой головой и в коричневых одеяниях. Несмотря на количество людей, в храме царила абсолютная тишина. Особенно приятная после дождя, который все еще отдавался в ушах.

Мы с Кэнто шли босиком, не издавая ни звука. Разместились друг напротив друга в зале для медитации. Пространство – уютное, со слабым светом, проникающим сквозь деревянные жалюзи, с запахом ладана в воздухе и небольшим алтарем Будды у стены. Для меня было большой честью научиться чему-то у такого удивительного человека. Из внутреннего кармана куртки я достал старый блокнот – верный спутник, сопровождающий в любых приключениях.

Начался разговор. Желание научиться медитации прозвучало снова. Кэнто поинтересовался, приходилось ли мне медитировать раньше. Пришлось признаться, что нет. Тогда последовал вопрос:

– Почему же кажется, что медитация способна помочь?

В голосе не прозвучало упрека, лишь искренняя заинтересованность.

Я пожал плечами, чувствуя смущение.

– По жизни занимаюсь писательством, в основном пишу статьи. Некоторое время назад заказали несколько текстов о медитации, пришлось изучать тему. Так я узнал, что она помогает справляться с тревожностью и депрессией, улучшает концентрацию, стимулирует выработку гормонов радости, делает человека…

Кэнто поднял руку. Взгляд стал серьезным, почти строгим. Лицо, прежде совершенно спокойное, на мгновение выразило удивление.

Моя речь оборвалась сама собой.

– Хочешь сказать, ты писал о медитации, не имея опыта? – спросил он.

Вопрос, поставленный таким образом, прозвучал тревожно.

– Это была просто короткая статья… – солгал я. На самом деле я сделал уже пять развернутых текстов для сайта о холистическом здоровье. – Надо было описать пользу медитации, например, влияние на психическое здоровье, и потом…

– Откуда уверенность, если опыта не было? – спросил он.

– Прочитал… – я отвел взгляд. – Изучил… в интернете…

В тот момент Кэнто вынес свой приговор. Голос, холодный и спокойный, объявил: этот поступок был глубоко неправильным.

Наступила гробовая тишина. Чувство вины за ошибку накрыло меня волной, хотя и не до конца было ясно, в чем заключалась ее серьезность.

– Прости, если проявил неуважение к этой практике, – прошептал я. – Не было такой цели.

Кэнто вдруг тихо усмехнулся. Поднял взгляд.

– Ты себе вредишь, не кому-то, – произнес он.

– Не понимаю… – признался я.

– Зачем пришел? – снова задал он вопрос и посмотрел пристально.

Инстинктивно мой взгляд скользнул к окну.

– Уже сказал… Хочу научиться медитировать.

– И зачем же учиться медитации?

Я переваливался на подушке в попытке сдержать волнение.

– Ну… просто это кажется… чем-то любопытным, – пробормотал я.

– Это и есть правда?

Наши взгляды на секунду пересеклись. Что-то в направлении беседы совсем перестало мне стало нравиться.

– В каком смысле? – переспросил я.

Ответа не последовало. Только пристальный, внимательный взгляд. Пришлось отвести глаза.

– Кажется, медитация может помочь.

– Помочь с чем именно?

Казалось, собеседник пытался заглянуть внутрь, добраться до того темного уголка, откуда мне все время хотелось убежать.

Я оперся на ладони, затем резкое вернулся в прежнюю позу, будто пол показался обжигающим.

– Думаю, это может пойти мне на пользу.

– То есть сейчас тебе нехорошо?

Я молчал. Взгляд уперся в точку где-то посередине между нами. Я глубоко вдохнул. Начало приходить понимание: именно об этом говорил монах из Бангкока. Буддизм требует правды прежде всего. И Кэнто пытался добраться до нее. Но при этом ждал, чтобы правда исходила именно от меня.

Мои глаза наполнились слезами. Осознание этого вызвало невыносимое смущение и полную растерянность. Зачем я плачу? Что происходит в этой комнате? Внутри все забурлило, как лава в жерле. Голова кружилась.

– Почему ты здесь? – вновь прозвучал вопрос.

Теперь голос, по-прежнему глубокий и спокойный, обрел оттенок мягкости. Возможно, даже сострадания. Я все еще молчал – казалось, прошла вечность.

Тишина давила снаружи, слезы – изнутри. Обе силы стремились разрушить стену, возведенную между внутренним и внешним мирами. Между тем, что скрыто, и тем, что можно показать. Для Кэнто такой стены, похоже, не существовало. Он был тем, чем казался.

Так мне представилось – с полной уверенностью утверждать я не мог. Но ощущение было отчетливым.

Прошло несколько долгих секунд. И вот – стена рухнула.

– Потому что больно, – вырвалось у меня.

По щеке скользнула длинная, безмолвная слеза, потерявшись в бороде до того, как ее удалось стереть. Голова опустилась еще ниже – от стыда и неловкости. Снаружи по-прежнему шумел ливень.

Снова последовало молчание со стороны монаха, но теперь уже иное. Спокойное. Почти необходимое.

Кэнто поднялся, направился к камину в глубине зала. Снял с полки чайник. Мой взгляд невольно следовал за ним. Я чувствовал себя рассеянным и усталым после этого признания, состоявшего всего из трех слов, но имеющего вес целой жизни. Никогда прежде такие слова не произносились мной вслух. Я никогда не говорил открыто о боли. И уж точно не предполагал, что однажды это произойдет перед мастером дзен в далеком храме посреди гор северного Таиланда.

– Проблема многих западных людей, да и многих японцев тоже, в том, что они слишком много думают, – сказал он, перебирая листья чая. Жесты были уверенные, точные, а слова не менее притягательные.

– Когда живешь внутри своего разума, именно он начинает формировать реальность. А если ум не под контролем, он создает весьма запутанную действительность. Вот тогда и начинается страдание. Человеческий разум подобен морю: если вода бурная, невозможно разглядеть, что находится на дне. Это порождает страх.

Когда вода спокойна – все видно ясно и прозрачно. Тогда исчезают сомнения и страх. Всегда знаешь, что делать. В любой момент.

– Это и есть медитация? – спросил я почти шепотом.

Кэнто налил в чайник холодной воды и поставил его прямо в огонь камина. Затем обернулся:

– Это не медитация, – сказал он. – Это жизнь.

Слова повисли в воздухе. Смысл был не до конца ясен. Он это понял.

– Не стоит спрашивать, является ли это медитацией, – объяснил Кэнто. – Нужно просто медитировать и понять самому. Если хочешь перестать страдать – перестань думать о беспокоящих вещах и начни проживать их напрямую.

Я не ответил. Слова оседали внутри. Кэнто повернулся, взял две терракотовые чашки – простые, неровные, ручной работы – и расставил их с геометрической точностью на низком столике возле камина. Порыв ветра с силой ударил ливнем по оконцу, будто хлестнул плетью.

– Прямой опыт, – повторил я с сомнением. Через мгновение признался: – Не думаю, что понимаю.

– Покажешь мне свой блокнот? – спросил Кэнто, указывая на тетрадь, которую все еще сжимали руки. Я поднялся и неуверенно передал ее.

Он начал листать медленно. Смотрел на исписанные страницы с максимальным вниманием, несмотря на невозможность понимания прочитанного, ведь текст был на итальянском.

– Ты бы лучше выбросил это, – сказал Кэнто, кивнув в сторону камина. Вернул мне тетрадь и снова занялся чаем.

Слов не находилось. Мой взгляд упал на черную твердую обложку с резинкой, чтобы плотно закрывать блокнот. Потом на пламя за спиной Кэнто. Немыслимо. Я раскрыл тетрадь, пролистал. Записи начались вскоре после выписки из клиники. Были заметки из бесед с монахом в Бангкоке. Были мысли. История. Вся жизнь.

– Почему? – спросил я, чувствуя раздражение от его просьбы. Ответа сразу не последовало. Кэнто снял чайник с огня большими металлическими щипцами.

– Ты считаешь, что препятствие – это решение, – сказал он.

Препятствие?

– Что плохого в том, чтобы записывать происходящее в жизни и то, чему учишься?.. – возразил я.

– Это отвлекает от самого происходящего, – спокойно ответил он.

– Отвлекает… от жизни? – Кэнто кивнул.

– Много мыслей, мало жизни, – сказал, как будто процитировал стих.

Сначала эти слова вызывали сопротивление, но вскоре в них стало просвечивать нечто правдивое. С момента выписки мысли не покидали меня ни на миг. Все время – книги, записи, музыка в наушниках. Громкость – за пределами допустимого. Мысли. Мысли. Мысли. Иногда казалось, что я сам выкапывал себе яму. Убеждал себя в собственной неспособности – и именно поэтому ничего не делал. Хотя правда была в ином. Мне не хотелось больше ни путешествовать, ни встречаться с людьми, ни пробовать что-то новое. Все больше времени я проводил в телефоне. А сколько часов было потрачено на поиски в интернете информации о своих симптомах и недомогании. Так появилась уверенность, что это депрессия, вызванная стрессом от госпитализации. Но на горизонте было еще пять-шесть диагнозов, о которых узнал через интернет. Превратился в типичного западного человека, ставящего диагнозы с помощью Google. Стыдно. И в то же время – это был единственный способ понять. Понять, что же на самом деле происходит.

– Как же понять, как перестать страдать, если об этом не думать?

Кэнто улыбнулся.

– Есть жизнь и за пределами мысли. Реальная жизнь. Чистая, простая. Без особых усилий, но с избытком радости и полноты. А есть жизнь, которой живешь в уме. И она нереальна. Выдумана. Иллюзорна. Искажается избытком раздумий. Сложная, тяжелая, изматывающая.

Он налил обжигающий чай в чашку и, не торопясь, посмотрел прямо мне в глаза.

– Не думай о жизни. Живи, – произнес он твердо, но спокойно. Словно тяжелый якорь, удерживающий лодку, чтобы ее не унесло течением.

– Следует пережить это напрямую, – повторил я его же слова.

В ответ – первая по-настоящему теплая, почти братская улыбка.

– Настолько напрямую, насколько возможно, – подтвердил он.

Снаружи лил ливень. Кэнто наполнил и свою чашку горячим чаем.

В буддизме существует множество школ и направлений. Это неизбежный результат развития, происходившего медленно на огромных пространствах Азии и исключительно в устной форме. Будда сам никогда ничего не записывал, и его ученики тоже. Большинство буддийских текстов появилось лишь спустя столетия. В них используется формула «Так я услышал…», чтобы передать наставления, запомненные и переданные из уст в уста.

Именно поэтому «священные» буддийские тексты воспринимаются такими трудными для чтения – многочисленные повторы были необходимы для того, чтобы облегчить и закрепить запоминание.

Две основные школы буддизма – Махаяна и Тхеравада. Махаяна в переводе с санскрита означает «великое транспортное средство» или «великая колесница». Тхеравада – «учение старейшин». Изначально, однако, эта школа именовалась хинаяной, что дословно означает «малая колесница» – название, данное ей последователями Махаяны.

Поскольку цель этой книги не в том, чтобы излагать буддизм как религию в ее полноте, подробного разбора этих направлений здесь я делать не буду. Тем не менее для понимания сути полезно знать ключевое различие между двумя школами.

Буддизм Тхеравады отличается особой строгостью. Он был разработан как путь исключительно для монахов и для жизни, полностью посвященной монашеской дисциплине. Отсюда и «малая колесница» – этот путь предназначен для немногих.

Практикующий отказывается от желаний, живет без партнера, питается очень скромно и подавляющее большинство времени посвящает медитации, глубокой и бескомпромиссной. Единственная цель – достижение нирваны, то есть освобождение от бесконечного круговорота навязчивых желаний, именуемого сансарой.

В интерпретации Тхеравады нирвана достигается в момент полного исчезновения из материального мира и окончательного прекращения страданий. Для тех, кто не знаком с буддийским учением в достаточной мере, подобная концепция может показаться радикальной, даже пугающей – словно нирвана есть форма добровольного ухода, а смерть воспринимается как освобождение. Но это лишь поверхностное восприятие. Читателю, дошедшему до последних страниц этой книги, станет ясно: в буддизме все обстоит иначе.

И все же именно Тхеравада дала почву для появления представления о буддизме как о религии нигилизма – мнение, зародившееся прежде всего в среде западных, главным образом христианских, исследователей.

Буддизм Махаяны предлагает иную точку зрения. Во-первых, он считает подход школы Тхеравада противоречащим самому духу буддийского учения. Причина – в двойственном восприятии реальности, предполагающем существование материального мира и отдельного нематериального, к которому стремятся через достижение нирваны. (Понятие нирваны и его глубинный смысл будут раскрыты далее.)

Кроме того, образ жизни, принятый в Тхераваде, воспринимается как удаление от Срединного Пути – единственного верного пути, указанного самим Буддой.

Парадоксально, но в одном из ключевых текстов, на который ссылается и сама Тхеравада, – «Дхаммападе» – содержится афоризм, прямо указывающий на это противоречие:

«Нагота, спутанные волосы, грязь, пост, сон на голой земле, пыль и нечистоты, суровая аскеза – ничто из этого не очистит того, кто терзаем сомнениями. Равновесие, спокойствие, осознанность, умеренность, праведная жизнь и отказ от насилия – вот что делает человека чистым, вне зависимости от того, какую одежду он носит».

Махаяна – «великая колесница», средство, способное увезти к спокойствию любого, монаха или мирянина. Целью школы не является исчезновение из проявленного мира. Нирвана понимается здесь не как загробная обитель, а как состояние ума, переживаемое «здесь и сейчас», посреди материи. Более того, высшая задача махаянского пути не нирвана сама по себе, а становление бодхисаттвой – идеальным человеком. Бодхисаттва постигает пробуждение, становится буддой, но не удаляется в безмятежность. Он остается среди людей, охваченный вселенским состраданием, помогает каждому увидеть истину, прекратить боль. Работа бесконечна: существ, которых предстоит пробудить, неисчислимо много, однако бодхисаттва действует без устали, без малейшего духа стяжательства.

Тхеравада укоренилась сперва в Индии и на Шри-Ланке, позже изменилась, добравшись до Юго-Восточной Азии. Махаяна отправилась северным маршрутом и достигла Китая – страны с иными духовными ландшафтами.

Задолго до появления буддизма в Поднебесной сосуществовали две системы.

Одной из них было конфуцианство. Оно представляло собой свод правил и практических советов для повседневной жизни: от этики и законов до языковых условностей. Конфуций, живший за несколько столетий до нашей эры – китайский чиновник, огорченный упадком общества. В знак протеста он оставил родной край. Говорят, у ворот деревни стража спросила о причине ухода, и тогда прозвучали его первые наставления. После этого странствовал по стране в поисках правителя, готового выслушать советы и принять его видение. Найти такого правителя не удалось, но мудрость Конфуция принесла ему известность и уважение. Так учение распространилось по всему Китаю.

Учение Конфуция состояло в основном из афоризмов и пословиц, рассматривавших человека не как отдельную личность, а как часть общества. В основе лежала мысль о необходимости возвращения добродетели, какой она была в прошлом. Конфуций стремился вернуть достоинство и порядок обществу, веря, что сначала нужно вернуть достоинство и порядок самому человеку.

Параллельно с конфуцианством возник даосизм. Через несколько веков после Конфуция Лао-цзы принес философию более духовную. Направление обращалось к определенным людям: мудрецам и монахам, решившим посвятить жизнь поиску смысла. Даосизм также был исцелением (или правильным путем) для тех, кто воспринимал существование шире и духовнее, чем позволяли строгие рамки конфуцианства. Становился тихой гаванью для пожилых, которые после жизни, полной труда, стремились подойти к смерти готовыми и, по возможности, умиротворенными.

Первые буддисты, прибывшие в Китай, оказались в обществе с четким порядком. С одной стороны – прагматизм конфуцианства, с другой – духовная мудрость даосизма. Казалось, новые и чуждые идеи не смогут проникнуть в такое общество, но учение Будды быстро получило признание, особенно среди высших чинов империи. Это произошло благодаря широте учения, охватывавшего как духовные, так и практические стороны жизни. Буддизм стал золотой серединой между конфуцианством и даосизмом. В Китае распространился как Чань, «медитация». Позже в Японии стал известен как дзен-буддизм.

У даосизма и буддизма было много общего. В Китае даже предполагали, что Лао-цзы и Будда – один человек. Их объединяет утверждение, что познание жизни возможно только через прямой опыт. Истина не открывается, если ее рассказывают или преподают, ее ищут самостоятельно. Думать, что жизнь известна после чтения книги, то же самое, что считать посещенной страну после просмотра фильма о ней.

Очевидно, что учение важно. В Китае учителя считаются самыми авторитетными (часто даже авторитарными) и заслуживают максимальной внимательности. Но Будда говорил: учитель – лишь лодка, чтобы пересечь реку. Средство, не цель. Достигнув другого берега, лодку оставляют и продолжают путь самостоятельно, отпуская учителя, ведь он больше не нужен. Поэтому в дзен-буддизме говорят: «Встретишь Будду на пути – убей». Сильное выражение подчеркивает важность не привязываться ни к кому. Стать буддой – значит опираться на себя, становясь, рано или поздно, собственным учителем.

Будда и Лао-цзы учили не останавливаться на знании, построенном на словах, числах и умственных схемах. Они понимали, что чрезмерные мысли мешают действию, а без действия нет познания жизни. Призывали освободиться от всего, что считалось знанием, ведь только так возможно настоящее понимание. Часто чем сильнее стремление к знаниям, тем больше сложности и тем меньше мудрости. Отдаление от истины ведет к путанице, жалкому существованию без осознанности, слепому эгоцентризму и решениям, приносящим вред себе и другим.

О том, что сейчас называют overthinking[8], буддийские и даосские мудрецы знали две тысячи лет назад. Говорили так: «Желающий познать жизнь только через разум подобен рту, пытающемуся съесть самого себя, или стреле, пронзающей себя». Кто хочет по-настоящему понять жизнь, узнать, кто он и в чем суть проблем и возможных решений, не может оставаться в заточении мыслей. Это не прямой опыт жизни, а видение через мнения, предрассудки, ограниченное субъективное восприятие. Чтобы познать жизнь, нужно смело отпустить все, что казалось знанием. Тогда откроется все, что нужно знать.

В дзен-буддизме такое отношение имеет жизненное значение. Его называют «пустой ум», «ум новичка» или «ум ребенка». Для этого нужно оставить эго, ведь эго мешает видеть ясно (позже станет понятно, что это значит и почему). Следует принять: все уверенности, даже самые прочные, могут оказаться ложными. Возможно, никогда прежде не удавалось понять суть жизни. Возможно, существование протекало в подобии Матрицы, где бесконечно многое воспринималось как должное, хотя таковым не было. Даже само существование в том виде, в каком оно обычно понимается. Принятие этого делает ум пустым. И это качество не имеет негативного смысла. Опустошенный разум – единственный, какой способен принять истину. Наполненный разум полон. Пустой безграничен, открыт всем возможностям. Свободен от привычек, привязанностей, убеждений, гордыни. Наполненный разум трагически ограничен желанием защищать свое содержимое. Такой ум полон страха и ожиданий, которые нельзя предать. Он неподвижен, тяжел и утомлен. Пустой же подвижен, легок и жив.

Сюнрю Судзуки, один из первых мастеров дзен на Западе (в Калифорнии в 50–70-х годах), сказал: «Если есть ум новичка, человек учит себя сам». Эта фраза всегда казалась прекрасным образом истинной свободы – той, которая касается не тела, а ума.

С этим связана старинная история, часто цитируемая в даосизме и буддизме. В ней рассказывается о знаменитом профессоре, который однажды постучал в дом старого мудреца. А войдя, перечислил все философские идеи, которые знал, и научные знания, которые освоил, каждый диплом и награду, выставленные в его кабинете.

Профессор сказал:

– Я пришел, потому что слышал, что вы мудрец. Хочу узнать все секреты вашего духовного знания.

Мудрец улыбнулся, кивнул, пригласил сесть и выпить чаю. Профессор сел, довольный. Старец взял чайник и начал наливать, не останавливаясь, даже когда чашка была уже полной. Чай разлился по столику, намочив штаны профессору.

– Разве вы не видите, чашка полна? Что вы делаете?! – вскрикнул профессор, вскакивая.

Мудрец остановился. Поставил чайник.

– Ваш ум, как эта чашка: полон. Полон предубеждений, убеждений, мнений. Нет места для истины. Вы уверены, что уже все знаете. Как тут возможно чему-то научиться?

Эту историю я услышал спустя время после встречи с Кэнто, в конце ретрита медитации в Таиланде, теперь уже на острове Ко Пханган. Покинув место, где проходила медитация, я шел босиком по пляжу и испытал что-то вроде озарения. Не в буддийском смысле, просто наконец понял, что имел в виду Кэнто, когда говорил, что чрезмерные мысли ведут к скудной и полной страдания жизни. Тогда стало ясно: проблема действительно во мне, в моем отношении. Когда я заболел и оказался в больнице, то чувствовал себя хуже, чем когда-либо в жизни. Но я не встретил эту ситуацию с пустым умом, с готовностью и смирением принять помощь. Наоборот, мой ум был полон, а значит, высокомерен и ненасытен. Требовал ответов от других, но сам думал, что уже все знаю. Глубоко внутри держались непоколебимые убеждения, одно из которых – никогда не выйду из этого темного периода. Это тоже вид гордыни, хоть и в отрицательной форме. Вместо того, чтобы освободить ум и позволить новым перспективам прийти, я продолжал лить чай в уже переполненную чашку.

Парадоксально, но я, человек, который ежедневно писал и говорил о важности быть путешественником в жизни, перестал быть им. Ведь настоящий путешественник не навязывает миру свое присутствие, а позволяет миру наполнить его. Поэтому настоящий путешественник легок, свободен от предубеждений, уверенности в знании того, чего никогда не видел. Ум пуст, готов принять все, что предлагает жизнь.

В тот день на Ко Пхангане я поднял взгляд к небу. Состояние улучшилось по сравнению с Паем. Я смотрел на синеву над собой, вспоминал серое и дождливое небо тайских гор. Пришла мысль о том, где сейчас Кэнто, увижу ли его когда-либо снова. Но потом я покачал головой и глубоко вдохнул морской воздух. Эти мысли были неправильной привязанностью. Мысли полного ожиданий и желаний ума.

Поэтому я поступил наоборот. Сложив ладони перед грудью, закрыл глаза и поблагодарил Кэнто, где бы он ни был. Потому что слова, сказанные им в Пае, тогда сильно выбившие из равновесия, наконец стали понятны.

Для чего думать?

На улице все еще лил дождь. Кэнто продолжал смотреть, ожидая моего решения. Тишина затягивалась. Я чувствовал, что нужно сделать выбор, понимая его важность. Редко я ощущал такую внутреннюю раздвоенность.

Все из-за тетради, наполненной записями. Той, которую я хотел сохранить. Той, которую Кэнто предложил бросить в огонь.

– Если не буду записывать то, что говоришь, как пойму буддизм? – спросил, чтобы выиграть время.

– Буддизм не для понимания, а для жизни. Изучать буддизм – значит изучать себя. Есть книга о тебе, которую можно прочитать, чтобы понять, кто ты? – ответил Кэнто.

Я не стал отвечать на этот риторический вопрос. Чувствовал растерянность, ведь всю жизнь учился, читал сотни книг, гордился этим. Постоянно следил за новостями, смотрел видео, записывал все на бумаге и в цифре. Следил за информационными сайтами. Работал над личным развитием. Считал, что это преумножает личностную ценность. Разве не так человек становится мудрее? Кэнто говорил, что с точки зрения дзен это лишь путь к большей запутанности, следовательно, к большему невежеству и отдалению от истины.

– Не думаешь, что многие проблемы современности из-за того, что люди мало учатся, не думают, не интересуются? – спросил я.

Кэнто ответил так:

– Есть одна проблема: страдание. Есть одна причина: желание.

Я не понимал, что означают эти слова. Они казались слишком общими для любых трактовок.

– Если буддизм не изучать, как его понять? – я настаивал.

– Один процент – теория, девяносто девять – практика, – спокойно ответил он. – Здесь я могу дать один процент. Девяносто девять зависит от тебя. Это и есть дзен.

– Но разве так не возникает риск ошибочного понимания учения?

– Увидишь, как девочка бежит на оживленную дорогу, что сделаешь? – спросил он и налил еще чая в обе чашки.

– Если девочка бежит на дорогу? Остановлю, – ответил я.

– Почему?

– Как почему?! Иначе ей причинят вред. Возможно, даже смертельный.

– Хочешь избежать ее страдания.

– Конечно.

– Кто тебя этому научил?

Он смотрел мне прямо в глаза. Взгляд спокойный, неподвижный, без сомнений.

– В каком смысле?

– Кто научил так поступать?

Я пожал плечами. Сердце забилось быстрее. В уме пронеслось много ответов: родители, школа, общество. Но ни один не казался полностью верным.

– Не знаю, кто именно…

– Этому учит сама жизнь, – сказал он. – Страдание дает прямой опыт жизни. Благодаря страданию понимается, что оно не благо. Поэтому действуешь, чтобы избежать его. Для себя и других. Это и есть буддизм.

У меня возникло желание открыть тетрадь и записать эту фразу. Я не сделал этого. Но постарался сохранить ее в памяти.

– А что такое дзен-буддизм? – спросил я.

– То же самое.

– Нет различий, например, с тибетским буддизмом Далай-ламы?

Я не понимал, возникают ли эти вопросы из искреннего интереса или служат способом отложить разговор о тетради. Я бросил взгляд на огонь, потрескивающий за спиной Кэнто.

– Тибетский буддизм – это дорога. Дзен – молния в темной ночи. В тибетском буддизме медитируют на определенные образы, повторяют мантры, идут по пути к просветлению. В дзен нет пути. Есть это место, этот момент. Есть жизнь. Ритуалы выполняются, но не для получения чего-то. Делается то, что нужно, каждый день, каждый миг. Делается спонтанно, без усилия быть спонтанным. Это дзен. Но это всего лишь слова: дзен, объясненный словами, уже не дзен.

Я старался запомнить и эти слова. Они увлекали. Но была одна мысль, не дававшая покоя.

– Похоже, что думать – это проблема, – сказал я.

– Из мысли рождаются все проблемы, – подтвердил Кэнто.

Я покачал головой. Не мог согласиться.

– Если бы не мысль, мы бы не вели этот разговор, – возразил я.

– Думать важно, но думать нужно по существу. Будда – пробужденный и прекрасно понимает: нет отдельного времени для мыслей и для действий. Есть этот момент. Здесь думается, здесь действуется. Здесь происходит жизнь. Есть то, что есть. Наоборот, тот, кто действует ИЛИ думает, тот позволяет мыслям ИЛИ действиям тормозиться страхом, сомнениями, шумом мыслей, предположениями, кто нежится в умственной лени, тот спящий. Даже если человек добрый, своей нерешительностью он добавляет страдания в мир.

Такой взгляд на жизнь никогда даже не приходил в голову.

– Тогда зачем думать?

– Интеллект – как нож. Полезен, но им не будут чесать голову или гладить кота. Когда нужен – нужен. Попробуй не использовать, когда не нужен. Тогда поймешь, что значит свобода.

Я посмотрел на блокнот в руках. Перелистал страницы, заполненные записями самого разного рода. Взглянул на огонь, скривился. Замялся. Открыл блокнот снова, начал листать.

Кэнто рассмеялся, развеселившись.

В дзен считают: чтобы познать жизнь, нужно освободить ум, так как он полон предубеждений, накопленных за годы. Страдание возникает, когда в уме застревают мысли, вызывающие боль. Решение – полностью опустошить чашу-разум, переполненную до краев. Вернуться к началу, к уму новичка и его возвышенной легкости.

Как освободить ум? Медитация (ей будет посвящена отдельная часть книги) научит этому лучше, чем миллиарды тщательно подобранных слов. Ведь в буддизме, как сказал Кэнто, познание истины почти полностью связано с опытом, а не с теорией. Сейчас можно сказать, что чаша-ум опустошается присутствием. Когда человек полностью вовлечен в настоящий момент, не думает о прошлом и будущем, ум пуст и приходит спокойствие.

Если сложно сразу принять эти идеи, это нормально. Они идут вразрез с привычным стилем жизни. Сегодня работа, учеба, общение, влюбленность, секс, творчество происходят перед экраном телефона или компьютера. Распространение Google, голосовых помощников и все более удивительных и навязчивых технологий создает иллюзию, что можно узнать все. Но в вопросе прямого познания жизни, того опыта, который возможен только при полной вовлеченности и присутствии, еще никогда не было такой степени невежества.

Умы – возбужденные, безумные, неудержимые, но, по сути, все время остаются на месте. Постоянное сидение на одном стуле, перед одним экраном, прикованность к одному месту. Одни и те же действия, все более поверхностные. Ум носится повсюду, без контроля, и именно с ним происходит отождествление. Кажется, что человек – это та часть, что за глазами, между ушами, которая управляет всем. Исчезло чувство единства, поэтому тело воспринимается как нечто внешнее. Говорится «мое» тело, не осознавая, что это не объект: это и есть человек. Но также человек – ум. И дух (не душа, понятия которой нет в буддизме, скорее энергия). Но прежде всего человек есть в целостности. И если цель – познание жизни, встречать ее нужно этой же целостностью. Сегодня знают все, но остаются невежественными в жизни, полностью потеряна связь с опытом. Знание реальности приходит через информацию и стимулы, получаемые касанием экрана. Как объясняет философ Бен Чхуль Хан в книге «Несущиеся вещи», многие исследуют суть реальности одним пальцем – тем, которым набирают текст, покупают, листают экран, ставят «нравится», протестуют. Насколько реальным может быть знание, полученное так пассивно и поверхностно?

Будда и Лао-цзы предлагали радикальное решение: чтобы познать себя и мир, сначала нужно опустошить ум, отпустить убеждения, сдаться величию жизни. Не действовать, не сопротивляться, не рационализировать. Освободиться полностью от любого знания и идеологических привязанностей, а также от эго, от иллюзорной личности, к которой возникает болезненная привязанность. Стать ничем, ведь это единственный путь стать Всем.

«Только раскрыв ладони, можно принять все. Только будучи пустым, можно вместить Вселенную», – говорил Будда. Лао-цзы вторил: «Перед пустым умом Вселенная склоняется».

Эти идеи кажутся противоречивыми, ведь привычка думать слишком много, познавать жизнь через интеллект укоренилась в нас. Буддийское, особенно дзенское видение прямо противоположно Cogito ergo sum[9] Декарта, на котором строится западное понимание реальности. Западное сознание считает: существование возможно, потому что возникает способность мыслить о себе и жизни, потому что человек – это ум, разум. Возможно, единственная форма нерациональности, еще понятная на Западе, – чувства. Возможно ли объяснить любовь? Дружбу? Привязанность к бабушке? Слезы при виде заката? Тепло ребенка в объятиях? Прохладный ветер среди листвы в знойный летний день? Все это невозможно рационализировать. Можно попытаться объяснить, но стоит лишь сказать слово о чувстве восхищения, и оно исчезает. Попытка описать суть лишает понимания. Лишь некоторые виды искусства, такие как поэзия и музыка, могут прикоснуться к этому.

Есть сборник лекций Курта Воннегута под названием «Если счастливы, обратите на это внимание». Эта фраза символизирует современное восприятие жизни: чтобы что-то стало реальным, нужно остановиться и понять, объяснить, особенно себе, оправдать рационально, изучить причины и следствия. Будда сказал бы иначе: «Если счастливы, просто будьте счастливы». Нужно прожить чувство полностью. Не превращать в идею, иначе появится привязанность, страх потерять, надежда продлить, воспоминания о прошлом счастье, сравнения, ожидания. Но тогда счастье уже исчезнет. Вместо проживания – размышления. И счастье ускользает, как лед, внезапно ставший водой.

Джидду Кришнамурти говорил: «Скажи ребенку, что это называется „собака“, и он уже не узнает, что такое собака». До этого ум оставался пустым, свободным от ограничивающих понятий. Было возможно видеть жизнь такой, какая она есть в своей чистой сущности, без искажений. Но как только идея заполняет ум извне, исчезает истина, остается лишь субъективная интерпретация, принятая за истину. Эта идея становится частью человека, и возникает желание защищать ее от чужих взглядов, превращая жизнь в постоянную борьбу.

Пустой ум не нуждается в защите. Нет войны, которую нужно вести, есть все, что можно принять. Пустота уже является чем-то – миром, спокойствием, настоящей мудростью. Это отсутствие смятения.

Помимо медитации, о которой пойдет речь далее, практический способ начать развивать пустой ум – перестать строить ожидания. Будда не имеет ожиданий, ни положительных, ни отрицательных, так как они – проекции, накладываемые на реальность вместо ее принятия. Ожидания заставляют думать о жизни, а не жить ее, как говорил Кэнто.

Ожидания становятся источником страданий. Часто вина за боль возлагается на других, но с буддийской точки зрения причина страданий не в других, а в собственных ожиданиях, которые не оправдываются. Отсутствие ожиданий к людям при продолжении общения дает спокойствие: никто не сможет ранить или удивить. Нет такой возможности. Принятие всего, как это делает пустой ум, отпускание зла и радость от добра.

Только ожидание того, что что-то произойдет или не произойдет, приносит страдание. Когда ожидания исчезают, исчезает и страдание. Это непросто. Нужны годы практики, но принятие становится мощным инструментом для преодоления трудных моментов жизни. Это не пассивность, а мудрость. Принятие вещей такими, какие они есть, и движение вперед именно отсюда, из истины, столь дорогой Будде.

В темный период жизни ум был полон ожиданий. Отрицательных, конечно, с убеждением, что любые попытки выбраться бесполезны. Но и положительных, например, когда началась медитация с мыслью, что жизнь изменится внезапно в один день. От отрицательных ожиданий возникает пессимизм, от положительных – постоянное разочарование и недовольство.

Буддизм предлагает отпустить ожидания. Сохранять пустой ум. До того, как представить жизнь хорошей или плохой, легкой или трудной, правильной или несправедливой, нужно просто жить. Проживать максимально прямо.

Пустой ум позволяет удивляться происходящему. Первый шаг к этому – меньше думать о жизни и больше жить. Отправиться в путешествие, не задаваясь вопросом, готов ли к нему. Учиться играть на инструменте или изучать боевое искусство, не завидуя тем, кто уже умеет. Практиковать йогу, не спрашивая, подходит ли она. Чинить вещи, не подсчитывая, есть ли в этом смысл. Готовить еду для близких, не ожидая, что это сделают они. Заговорить с незнакомцем, не представляя, как это будет. Посетить встречу о незнакомой религии, не веря слепо в свою. Сделать дом местом покоя и радости, не ожидая изменений от мира. Быть полезным другим, не ожидая помощи от кого-либо.

Начать медитировать, а не писать о медитации.

Был апрель. В Турине я провел несколько дней между презентациями нового романа. Прогуливаясь по улице, наслаждался одним из тех дней, когда уже не холодно, но еще и не жарко. Джинсы, легкая футболка, распущенные волосы, солнце, пробивающееся сквозь первые листья после долгой зимы, мягко касалось лица. В душе царило спокойствие. Мрачные и тревожные годы остались позади, и чувство это было бесценным.

Случайно я оказался в квартале, где прошло мое детство. Меня остановила какая-то женщина.

– Ты ведь Джанлука? – спросила она.

– Да, – ответил я и, приглядевшись внимательнее, понял, что у нее знакомое лицо.

– Я мама Ивана! – радостно воскликнула она. – Помнишь? Вы же вместе ходили в школу.

Воспоминания вспыхнули ярко. Сколько раз после уроков мы с Иваном заходили к нему домой. Нам было по двенадцать, может, тринадцать лет. Мама Ивана возвращалась с работы и заботливо готовила что-нибудь поесть. В ее жестах жила та особенная материнская доброта – простая, тихая, безусловная. Рядом с ней ребенку оставалось только отвечать почтительной вежливостью.

Двадцать лет прошло, и радость встречи оказалась искренней. Ведь не всегда после столь долгого времени человек остается жив и здоров. Но в ее облике что-то тревожило. Даже массивные очки не могли скрыть следов усталости и беспокойства. Или, может быть, и того и другого вместе.

– Конечно, помню. Какая радость снова увидеть вас. Как поживаете?

– Хорошо, хорошо…

– А как Иван? Давненько о нем не слышал, почти десять лет. Если не ошибаюсь, он учился… на факультете физической культуры?

Ее лицо неожиданно исказила гримаса печали, и мое сердце сжалось в дурном предчувствии. Она замялась, что-то невнятно пробормотала, сопровождая слова жестами.

– Все хорошо, все хорошо, – произнесла она наконец. Но ложь чувствовалась отчетливо, как солнечный свет в ясном небе.

Наступила короткая пауза. Женщина огляделась, словно обдумывая решение.

– Знаешь, а почему бы тебе не зайти к нам домой и не поздороваться с ним? – сказала она вдруг, и в глазах ее блеснула надежда.

Эта просьба удивила меня по целому ряду причин. В десять утра рабочего дня идея показалась странной. К тому же прошло так много времени. Но взгляд ее стал почти умоляющим. Я согласился.

Когда я снова увидел Ивана, все стало ясно. На диване – фигура, погруженная в полусон. Телевизор включен на одном из тех утренних шоу для домохозяек и пенсионеров, где люди готовят, звук едва слышен. Полуприкрытые глаза следили за картинкой, рядом валялся пустой смятый пакет из-под чипсов. От спортивного мальчишки, увлеченного теннисом и влюблявшегося в каждую встречную девочку, не осталось и следа. Даже при опущенных жалюзи свет телевизора отчетливо высвечивал болезненную бледность лица. Худоба была нездоровой, будто тело высушено до последней капли. Но поразило больше всего отсутствие энергии, самой искры жизни. Казалось, ее просто больше не существовало.

Мое присутствие он заметил только тогда, когда мать, голосом чуть пронзительным, полным тревоги, поздоровалась. То, как Иван вздрогнул, напомнило пробуждение ото сна в кошмар собственной жизни. Увидев гостя, он вскочил, торопливо стряхивая крошки с футболки. Сердце сжалось, когда мои глаза встретились с его, выражавшими глубокий стыд.

– Ма… – сорвалось с его губ. Рот несколько раз открылся и закрылся.

– Иван, чипсы на завтрак? – прозвучало с укоризной, в которой слышалось отчаяние.

Он отвел глаза, но на мать метнул яростный взгляд. Тишина натянулась, а по телевизору люди радостно месили тесто на камеру.

– Иван! – воскликнул я, прерывая тяжелую паузу. Подошел и обнял его. Он напрягся, удивленный неожиданной близостью. Напрашивалась мысль: сколько времени прошло с последнего человеческого прикосновения?

– Сколько лет минуло! – слова обошли прямой вопрос о жизни. – Помнишь, на этом диване смотрели «Гриффинов»?

Сначала в его глазах проскользнуло недоумение, словно речь звучала на чужом языке. Потом мелькнула искра узнавания, слабая улыбка и медленный кивок. Когда-то завидные зубы оказались в плачевном состоянии. На щеках проступали странные красные следы, похожие на царапины. Понимание, что я все это заметил, словно вырвало его из оцепенения: взгляд забегал по комнате, избегая встречи с моим.

– Да, – произнес он, откашлявшись. – Но что ты здесь делаешь?

– Встретил твою маму, она пригласила на кофе, – сказал я, бросив взгляд в ее сторону. Женщина приветливо улыбнулась и ушла на кухню.

Мы остались вдвоем. Несколько минут разговор касался пустяков – работы, воспоминаний. Поддерживать беседу было непросто: взгляд его блуждал, речь сбивалась. Он начинал одни фразы и обрывал на полуслове, другие вовсе лишены были смысла.

Самое тяжелое – осознание, пусть и частичное, ада, в котором он оказался. Стыд за самого себя читался в опущенных глазах, в напряженных движениях. В том, как снова и снова он проводил ладонью по футболке, стирая крошки, которых давно уже там не было. Знакомое чувство, когда жизнь уводит в темный период, и внутри возникает отвращение к тому, во что превратился. Постарался быть рядом именно так, как сам мечтал встретить кого-то в свои темные времена: добрым, внимательным, слушающим и никогда, ни по какой причине не осуждающим.

Мать позвала нас на кофе. Кухня встретила белизной и светом. В этом пространстве Иван выглядел призраком с грубо обрезанными до каре волосами. В нем одновременно угадывался мальчишка и старик. Боль пронзила меня, когда увидел его в таком виде.

Иван насыпал четыре ложки сахара в чашку и залпом выпил, еще до того, как мы успели пригубить. В присутствии матери молчал. Между ними чувствовалось напряжение. Он стоял, словно в забытьи, переступая с ноги на ногу, белые теннисные носки сползли к щиколоткам. После нескольких минут вежливых разговоров я сказал, что должен возвращаться к работе. Спросил, чем Иван занимается. Ответил, что работает онлайн, не поднимая глаз. Мы попрощались, и я смотрел, как его силуэт исчезает за дверью кухни, растворяясь в темном коридоре.

– Наркотики довели его до этого, – сразу произнесла мать, когда дверь его комнаты закрылась. Глаза наполнились слезами.

Я молчал. Тишину кухни нарушал только стук настенных часов.

– Кто-то, должно быть, сбил его с пути. Возможно, тот друг, знаешь ли ты его… – она назвала имя, незнакомое мне. Я качнул головой в ответ.

– Все началось два года назад. До того момента все было хорошо: обычный парень, в форме. Была девушка, жил один. А потом… Все случилось так быстро, что мы и не успели заметить, – сказала она и замолчала. Взгляд помутнел от воспоминаний.

– Его арестовали. Знал об этом? – шепотом добавила она.

Я покачал головой.

– На самом деле все случилось за одну ночь. Оказался не в том месте и не в то время.

Я промолчал.

– Он медленно угасает, Джанлука. Совсем запустил себя… Почему именно с моим сыном? Чем я заслужила такую участь?

Я размышлял над увиденным и над словами этой бедной матери. Две картины не совпадали, по крайней мере для меня.

– Он был золотым мальчиком, здоровым, и все разрушилось из-за чего-то, что, может быть, попробовал однажды ради забавы… или чтобы понравиться какой-то девушке, кто знает. Как думаешь? Для меня и для мужа это настоящее несчастье.

– Для него тоже.

Она посмотрела с недоумением.

– Для него это тоже беда. Никто не выбирает быть наркоманом. Это просто происходит. Оставаться в этом состоянии – уже другое дело. Но я уверен, каждый день он задает себе один и тот же вопрос – почему именно я?

Слова, похоже, поразили ее, словно подобный взгляд на вещи ни разу не приходил в голову.

– Что вы делаете, чтобы помочь ему? – спросил я, опершись на кухонную стойку.

– Все возможное, – ответила, жестикулируя. – Дважды положили в больницу и один раз в клинику. На следующей неделе поедет в еще одну, специализированную, для наркозависимых. Обойдется нам в круглую сумму, но выбора нет. Нужно убрать наркотики из его жизни любой ценой. Врач сказал, еще есть время вернуться к прежнему состоянию, но только если преодолеет зависимость.

Эти слова напомнили монаха из Бангкока, который три года назад сказал: чтобы исцелиться, нужно перестать сосредотачиваться на поверхностном симптоме и добраться до истинной причины, спрятанной в глубине, куда мало кто осмеливается идти.

– А что, если дело не в наркотиках? По крайней мере не в них одних, – предположил я. Тема была болезненной, и я понимал, что услышанное ей не понравится.

– И в чем же тогда?

– В депрессии, – ответил я.

Лицо женщины отразило удивление, почти потрясение. Затем за изумлением проступила хрупкость, а вслед за ней – сомнение.

– Депрессия? – спросила едва слышно.

– Как вы думаете? – произнес я.

Она прикусила палец, разглядывая плитку на полу. Затем, с силой встряхнув головой, подняла взгляд.

– Естественно, он кажется тебе немного подавленным. Наркотики довели его до такого. И он сам это понимает, осознает. Как тут не быть в депрессии?

– А если все наоборот?

– Что ты хочешь сказать?

– Возможно, он был в депрессии. И поэтому начал принимать наркотики.

Взгляд ее вновь наполнился изумлением, но за ним проскользнул ужас от мысли, что это может оказаться правдой. Молчала долго, задумавшись.

– Как ты считаешь, зная его, что нам делать? – спросила почти шепотом.

Я задумался. Образ Ивана – растерянного и истощенного – стоял перед глазами. Что я видел в старом друге? Не наркомана. Не человека с проблемами. Не того, кто сознательно растрачивает свою жизнь.

Я видел страдание. В глазах, в теле, в движениях, в словах. В тишине. Это был парень, проходящий собственный ад. И страдания начались задолго до того, как он впервые попробовал наркотики.

– Примите его страдание. Начните отсюда, потому что именно с этого осознания начинается исцеление. Любое исцеление. Иван не наркоман – он несчастен. Исследуйте эту боль, будьте смелыми и честными. В этом настоящая проблема. Трудно принять, но именно здесь кроется и решение. Детоксикация идет потом, или в крайнем случае параллельно. Если не справиться с его депрессией, можно заставить его на время очиститься, но в итоге все повторится. А если он преодолеет депрессию, преодолеет и зависимость.

– Хочешь сказать, что отправить его снова в клинику – плохая идея?

– Говорю только, что сначала нужно очистить его разум, а потом тело.

Наступила тишина. Я смотрел на измученную женщину, чья сгорбленная спина выдавалa беспомощность. В памяти всплыли слова Будды: «Ни мать, ни отец, ни братья, ни родные не способны любить и помочь тебе больше, чем твой собственный правильно направленный ум».

Вскоре я спускался по лестнице из дома Ивана, обдумывая все сказанное. Когда оказался на улице, одно воспоминание всплыло в сознании особенно ясно.

– Пойдем, покажу тебе кое-что, – сказал мне однажды утром монах из Бангкока.

Мы вышли из храма и неторопливо направились за здание, к величественной реке Бангкока. По пути прошли мимо группы молодых монахов. Моложе меня, все с обритыми головами и в оранжевых одеяниях. Помню, как они приветствовали с радостью, но сдержанно, улыбаясь глазами.

В десятке метров от реки находилось небольшое болотце. Монах пошел по илистому берегу и остановился, с восхищением глядя на цветок, стоявший прямо на воде среди широких зеленых листьев. Белый с розовыми прожилками и узкими длинными лепестками. Крепкий стебель уходил глубоко в воду. Тычинка – ярко-желтая, насыщенного цвета.

– Красота, – прокомментировал я.

– Это цветок лотоса. Один из символов буддизма, – сказал он.

– А что он означает?

– То, что страдание необходимо.

– Необходимо?

– Никогда не увидишь цветок лотоса в чистой воде. Он может родиться, вырасти и расцвести только тогда, когда его корни погружены в грязь. То же самое и с человеком: если хотим расцвести, должны выйти из собственной внутренней грязи. Из своей боли. Страдание – не проблема, а основа, с которой начинается путь к исцелению.

Мы молчали. Вокруг звучала природа, и больше всего мне нравился звук лягушек, время от времени прыгающих в мутную воду и оставляющих круги с забавным «плоп».

– Если страдаешь, не следует убегать от страдания, – продолжил он. – Иначе его не преодолеть.

Монах долго смотрел на меня спокойным и присутствующим взглядом, ожидая ответа.

– Я не бегу от страдания, – сказал я, пожимая плечами. – Потому и нахожусь здесь. Хочу снова почувствовать себя хорошо… Как раньше.

Монах улыбнулся.

– Видишь, пытаешься лечить симптом, а не причину. Хочешь быть цветком лотоса, но не принимаешь, что лотос рождается и существует только благодаря грязи, от которой отворачиваешься. Именно на нее нужно смотреть сейчас.

Опустил взгляд на цветок, обдумывая эти слова.

– Хочешь сказать, что если стремлюсь к счастью, то не должен сосредоточиваться на счастье, а… на страдании?

Монах улыбнулся мягко и кивнул.

– Но я ведь этим и занимаюсь… или, по крайней мере, стараюсь. Я рассказал тебе о том, что пережил: болезнь, госпитализация, а теперь эта депрессия, что все это вызвала. Я стараюсь с этим справляться.

– Это поверхностные симптомы. Они касаются только внешних обстоятельств. Истинная причина твоего страдания находится внутри тебя. Она не в болезни и не в больничной палате. Не вызвана кем-то. Все происходит в тебе самом, глубоко. Очень глубоко.

Я промолчал. Это был иной взгляд, о котором раньше никогда не задумывался.

– Снаружи озеро может казаться спокойным, его поверхность – ровной. Но в глубине могут скрываться бурные течения. Спустись глубже, копни внутри себя. Не бойся погрузиться в собственную внутреннюю грязь, – сказал монах.

Я медленно кивнул, начиная понимать.

– Это тяжело, – признался я.

Монах улыбнулся, подошел ближе и мягко положил ладонь на мою руку. Жест, неожиданный для азиатского мужчины.

– Это не трудно. Страдание кажется неприятным, как эта грязь… – произнес он, указывая на болотце с улыбкой. – Но мудрец знает: в страдании заключена вся истина Вселенной. Ищи ответы здесь, в глубине. Тогда расцветешь, как этот прекрасный цветок лотоса.

Эти слова я записал в свой дорожный блокнот. Вернувшись домой после прогулки по Турину, достал его и впервые за долгое время перелистал страницы. Потом снова вышел и отправился по дороге к дому Ивана. Нажал на домофон наугад, представившись почтальоном. Вложил блокнот в почтовый ящик, предварительно написав на первой странице: «Для Ивана».

Когда-то я сожалел, что не сжег блокнот по совету Кэнто. Я так и не открыл его вновь и ничего больше не записал. Теперь я понял, что была причина, по которой я его сохранил. Причина, ставшая очевидной только сейчас.

На одной из первых страниц значилась цитата из «Дхаммапады», которой поделился монах из Бангкока. Он сказал, что эти несколько строк содержат все учение Будды. Это было первое, чем просветленный поделился с миром. Он назвал свое откровение «Четыре благородные истины».

Первая истина: страдание существует.

Dukkha – слово, которое с санскрита переводится как «страдание», но также может пониматься как «неудовлетворенность». Его противоположность – sukkha, то есть «удовлетворение», «радость», «счастье». Излагая путь к просветлению, Будда прежде всего сказал: dukkha существует, оно присуще любой форме жизни. Сама жизнь – это dukkha, страдание, и это верно для каждого. Но это вовсе не значит, что жить означает только страдать. Существует и sukkha – благополучие, радость, счастье.

С буддийской точки зрения главная проблема большинства несчастных людей в том, что они никогда не прожили глубоко и прямо опыт страдания. Не научились страдать – не в том смысле, что не способны выносить боль (в буддизме не нужно сопротивляться ничему), а в том, что не понимают, как устроен этот процесс, что именно есть страдание. А без этого невозможно узнать и настоящую радость.

Представьте ребенка, выросшего во тьме. Он не знает, что такое свет, но и самого понятия «тьма» для него нет, потому что мы называем «тьмой» лишь то, что знаем через свет. Не познав одно, нельзя познать и другое. Так обстоит со всем сущим. Не может быть правого без левого, верха без низа, дня без ночи, тепла без холода. Лист бумаги невозможен без двух сторон, что его составляют. Точно так же не может быть счастья без страдания, sukkha без dukkha. Это не противоположности, а части одного целого. Кажется, будто они в конфликте, но на самом деле взаимозависимы – без одного не возникло бы и другого. А значит, не возникло бы ничего.

Будда сказал: все есть dukkha, все без исключения. Эта мысль побудила некоторых критиков утверждать, что буддизм – религия, основанная на идее, будто жизнь есть лишь страдание. Но это неверно. Ведь если существует dukkha, непременно существует и sukkha. Поэтому если жизнь есть страдание, то жизнь одновременно есть и счастье, радость, благополучие. И именно нам решать, на чем сосредоточиться.

Если хотим жить спокойнее, нужно не только принять страдание, но и научиться страдать. Это значит не превратить жизнь в жертвоприношение, а хорошо узнать собственное страдание. Как сказал монах из Бангкока, нужно идти вглубь, не задерживаясь на спокойной поверхности озера и не поддаваясь обольщению красотой лепестков лотоса. Следует погрузить руки в грязь, чтобы найти истину, которая откроет путь к исцелению.

В буддизме dukkha состоит из трех частей.

Первая – это обычное страдание, которое можно назвать «болью». Оно бывает как физическим, так и душевным, и на первых этапах всегда неизбежно. Например, болезнь. Или когда несправедливо обвиняют в том, чего не совершал. Когда умирает близкий человек или кто-то обращается с вами жестоко. В начале всегда есть боль. Это и есть dukkha в самой простой и распространенной форме.

Вторая – страдание, вызванное изменением и нашим искаженным взглядом на жизнь. Все существующее постоянно меняется, нравится нам это или нет. Нет ничего неизменного, ничто не длится вечно. Но мы игнорируем эту истину, делаем вид, что ее нет, или прямо ее отрицаем. Из-за этого цепляемся за ситуацию, за вещь или за человека, надеясь и веря, что они будут неизменны, что останутся навсегда. Так как это невозможно, рождается страдание. Тот, кто не способен принять изменения, обречен на постоянное несчастье.

Третья – страдание, вызванное иллюзорным «я». Подробно разберем позже, что такое «я» и почему это философский вопрос, о котором в буддизме спорят уже тысячелетия. Пока примем частичное объяснение: эта форма dukkha вызвана нашим эго. Мы страдаем, потому что привязаны к иллюзии себя, к тому образу, который защищаем каждую минуту через боль, страхи и стресс. Эго заставляет страдать, потому что оно отделяет нас от Вселенной и заставляет чувствовать себя враждебно настроенными против всего и всех. Почему «я» иллюзорно? Потому что это всего лишь идея. У него нет прочного основания в реальности. Если десять человек попросят описать тебя, получишь десять разных ответов – и ни один не совпадет полностью с тем, что сказал бы ты сам.

Будда сказал: если хотим быть счастливыми, нужно начинать с того страдания, что носим внутри. Большинство же людей поступает наоборот: ищет снаружи способы и короткие пути, лишь бы не страдать. Это иллюзия, которая рождает только новую боль. Можно сказать, одна из причин нашего несчастья в том, что мы хотим быть всегда и только счастливыми. Не принимаем, что страдание существует и является частью каждого из нас, а значит, не знаем его, не умеем с ним обращаться, отталкиваем. Не понимаем, что оно похоже на грязь для цветка лотоса. Счастье прорастает именно из страдания. В нем корни.

С буддийской точки зрения причина того, что сегодня так много несчастных людей, в том, что мы утратили всякий контакт с болью. Не проживаем опыт dukkha глубоко и прямо. Прогресс подарил нам поверхностную жизнь в спешке, с вечными отвлечениями, с бесконечными «средствами» и обходными путями, лишь бы избежать страдания. Зависимости стали главным бегством, и все чаще – зависимость от смартфона. Но то же самое касается и алкоголя, увлечения азартными играми, поеданием чрезмерного количества еды. Что движет человеком, который в это уходит? Желание не страдать. Это попытки бегства от боли.

То же, хотя бы частично, касается и психофармакологии, использование которой в последние годы резко выросло. Только в Италии миллионы людей принимают препараты регулярно, среди них и подростки. Исключая те случаи, когда это действительно необходимо, для миллионов психофармацевтика – быстрый способ не испытывать душевную боль. Но он не лечит тревогу, депрессию или панические атаки. Снотворное убирает бессонницу, но не то, что мешает уснуть. Лекарство лишь временно стирает симптом. Пока он снова не возвращается. Это не лечение, а иллюзия: будто страдание исчезло только потому, что мы его не ощущаем. Но если при этом человек не хочет или не может работать с психологом, внутренний монстр остается внутри, растет без помех. И когда снова заявляет о себе, дозу увеличивают. Все больше и больше. Пока не наступает момент, когда никакая доза уже не способна его усыпить.

Буддизм предостерегает от такого отношения. Делал это уже две с половиной тысячи лет назад – среди немногих «запретов» в буддизме есть отказ от употребления веществ, изменяющих сознание, именно потому, что они мешают нам проживать страдание и, следовательно, мешают познать подлинное счастье. Тот, кто полностью полагается на внешние средства, может испытать меньше боли вначале, но никогда не будет по-настоящему удовлетворен, спокоен и умиротворен.

Всегда возвращаемся к исходной идее – необходимо познать истину. И первая истина заключается в том, что страдание существует.

Вторая истина: у страдания есть причина.

Несколько лет я работал в мире покера, писал статьи для крупнейшего итальянского портала о стратегии и новостях этой игры. Эта работа не только позволяла жить именно так, как хотелось (в путешествиях, ведь труд был полностью удаленным), но и давала возможность встречать по-настоящему интересных людей. За покерным столом открываются бесконечные оттенки человеческого бытия, случаются самые разные события и реакции, можно наблюдать вблизи все мыслимые черты характера. Достаточно слушать и внимательно смотреть, чтобы многое понять о природе человека.

Примерно за год до того, как заболеть денге, я оказался в Макао – небольшом островном государстве у берегов Китая, известном как «Лас-Вегас Востока». Я приехал туда из любопытства. Хотел увидеть своими глазами и, возможно, написать несколько статей о впечатлениях, ведь в Италии информации о Макао было немного. Поэтому начал часто захаживать в покер-румы, чтобы разговаривать с профессиональными игроками, которые проводили там дни напролет.

Однажды познакомился с довольно известным игроком, о котором писал ранее. Около сорока лет, уважаемый в покерном сообществе, очень и очень успешный.

После пары дежурных фраз он признался: к концу года окончательно уйдет из игры. Когда кто-то говорит, что скоро бросит работу, естественно спросить: «Почему?» Но в мире покера такой вопрос почти всегда лучше избегать. Причины могут быть самые разные, в том числе крайне неприятные для собеседника. Помня прошлые неловкие ситуации, я не стал углубляться. Кивнул и вновь посмотрел вперед – мы сидели в лаундже покер-рума, на высоком этаже известного казино. Перед глазами раскинулся ночной горизонт Макао. Бесконечные огни во тьме, от небоскребов до рыбацких судов, уходящих в море.

Я сказал этому игроку, что знаю его историю. Слышал интервью и даже написал статью. Но был один вопрос. До того, как стать профессиональным игроком в покер, он занимал престижную должность в Нью-Йорке. Это была та работа, что вызывает уважение и зависть окружающих, ставит на вершину социальной лестницы и обеспечивает доход гораздо выше среднего. Непонятно, почему он решил уйти оттуда, чтобы зарабатывать на жизнь игрой в карты, путешествуя по миру?

– Это та же причина, по которой сейчас ухожу из покера, – сказал он, пожав плечами. Потом замолчал. Глаза отражали тысячи огней Макао, но на миг показались потухшими, безутешными. Сдавшимися. Затем он добавил:

– Не понимаю одной вещи в нас, людях. Мы ненасытны. Нет ни одного момента, когда можем остановиться и насладиться тем, что имеем. Просто быть счастливыми.

Философское рассуждение, лишь на первый взгляд неожиданное в таком месте. Не впервые разговор о жизни разгорался на фоне звона фишек.

– Так это причина, по которой бросаешь покер? Больше не приносит удовлетворения?

Он вздохнул, опустил голову и покрутил в стакане кубики льда.

– Проблема в том, что ничего не приносит удовлетворения, дружище, – сказал он. – Помню, когда был ребенком, отец иногда возил нас к морю на выходные. Воскресным утром мы всей семьей долго гуляли по пляжу. Для родителей это был праздник, особый момент. Для меня и сестры нет. Сначала казалось здорово, потом стало обыденным. Хотелось оставаться дома, проводить выходные с друзьями. В подростковом возрасте главной целью было поступить в престижный университет. Когда получилось, счастье длилось, не знаю… неделю? И я думал уже о работе. Хотел устроиться в крупную фирму. Старался изо всех сил, снова. Получил работу, гордился собой. Но чувство продлилось от силы пару дней, вскоре должность перестала казаться чем-то особенным. Тогда я захотел спортивную машину. Много труда – и вот она уже в гараже. Ничего, после пары поездок показалась просто машиной. Потом захотел квартиру в более центральном районе. И женщины… Всегда находилась та, которую я страстно желал и ради которой был готов на все. И это никогда не была та, с кем встречался. Когда же удавалось оказаться с ней в постели, возникало странное чувство отстраненности. Почти раздражение. Именно поэтому я все бросил ради покера. Однажды сказал себе, что единственный выход – перевернуть жизнь. Очевидно, это тоже был не мой путь.

– А покер? Он приносит удовлетворение? – спросил я.

Он покачал головой.

– Вначале, когда все новое, чувствуешь эйфорию. Но потом привыкаешь даже к золоту, понимаешь? Первые крупные турниры, которые выиграл, дали невероятный выброс адреналина. Казалось, я лучший в мире. Но опять же, сколько это длилось? И снова началась гонка за самой мощной машиной, самым роскошным домом, самой недосягаемой женщиной…

Он замолчал. Смотрел прямо перед собой, полностью погруженный в мысли.

– Знаешь, что больше всего бесит? Я бы отдал все, что у меня есть – «Феррари», виллу у моря, каждую чертовски дорогую вещь – лишь бы вернуться назад.

– Вернуться?

– В то время, когда отец возил нас к морю. Тогда мне это казалось чем-то обычным. А теперь понимаю: та воскресная прогулка по пляжу была единственным настоящим счастьем в моей жизни.

Я молчал. Тишина затянулась, стала неловкой. Разговор застопорился, и вдруг стало ясно, что на самом деле мы были двумя совершенно чужими людьми. Чувствовал себя не в своей тарелке, и он наверняка тоже.

– А теперь что будешь делать? – спросил я.

Он пожал плечами, словно сам не слишком верил в свои слова.

– Поеду в Мьянму на ретрит молчаливой медитации. Месяц без разговоров, только практика. Может быть, поможет понять секрет счастья. Чтобы не быть всегда таким чертовски… неудовлетворенным.

Если первая благородная истина говорит, что страдание существует, то вторая утверждает: у страдания есть причина. И для Будды первопричиной любой формы человеческой боли, включая физическую, была так называемая tanha – жажда.

Этим словом он обозначал ненасытное, неудержимое, постоянное стремление, которое подчиняет наши дни, направляет решения, тревожит ум и разлагает сердце.

Речь идет не о каком-то отдельном желании. Будда не имел в виду исключительно половое влечение, тягу к материальному или стремление к мести, успеху, власти. Он говорил о том, что лежит в основе каждого из этих конкретных желаний, – о более глубокой и первичной жажде, укорененной в самой человеческой природе. О желании, чтобы жизнь была иной, чем она есть.

Вот почему dukkha можно перевести и как «неудовлетворенность». Мы страдаем не потому, что не способны быть счастливыми, ведь каждый хотя бы раз был счастлив. Мы страдаем потому, что не умеем быть удовлетворенными. Сидеть где-то, ничего не делая, и при этом оставаться спокойными и умиротворенными, свободными от желания что-либо изменить.

Наша неудовлетворенность – хроническая и, на первый взгляд, неизлечимая болезнь. Когда все идет плохо – неудивительно, что мы недовольны. Но даже когда все складывается хорошо, мы все равно хотим, чтобы стало еще лучше. Или хотя бы другим. А когда вдруг кажется, что все идеально именно таким, какое оно есть? Это случается, но как долго длится? В лучшем случае несколько дней, чаще всего – секунды. Потом возвращается эта мучительная жажда, это желание, чтобы жизнь была иной.

Таким образом, tanha – это жажда, жгучее влечение. И именно оно является причиной dukkha, нашего страдания и несчастья. Но вместе с тем tanha автоматически означает и нечто другое: если мы постоянно желаем иной реальности, чем та, что есть сейчас, значит, мы не умеем принимать вещи такими, какие они есть. Следовательно, по Будде, причина страдания – это одновременно и стремление изменить все вокруг, и неспособность принять происходящее. Две стороны одной и той же медали.

Tanha – источник любой конкретной формы страдания. Можно страдать из-за разочарования в любви, из-за утраты близкого, из-за собственной ошибки или ошибки другого. Из-за того, что не имеешь желаемого, или потому, что потерял то, что только теперь понимаешь, как сильно ценил. Не имеет значения конкретная причина. В основе любого страдания – желание, чтобы жизнь была иной. Неспособность принять текущую ситуацию. Из этого внутреннего движения рождаются все человеческие проблемы, начиная с трех ядов, о которых говорил Будда.

Первый яд – это само желание, в данном случае конкретное. Каждый из нас, если остановится и поразмышляет, найдет в себе доминирующее. Кто-то чрезмерно алчен, кто-то слишком ревнив, кто-то невыносимо неуверен… Но в любом случае человек становится рабом желания сделать жизнь не такой, как есть. Мы хотим ее другой, идеальной или хотя бы приближенной к нашим ожиданиям.

Второй яд – невежество. Оно является прямым следствием желания. Когда жажда становится невыносимой, человек оказывается в кризисе и создает в уме вымышленную реальность, где можно укрыться. Отказывается смотреть правде в глаза и предпочитает жить иллюзиями. Убеждает себя, что виноват в несчастье кто-то другой, Бог, судьба, несчастный случай. Уходит мыслями в прошлое, когда, как кажется, был счастлив, и грезит, что то время вернется. Рисует в воображении лучшее будущее, словно пытаясь спрятаться от настоящего. И, конечно же, чтобы утолить эту навязчивую жажду, начинает лгать. Нагло и постоянно. Другим и самому себе. Ложь становится инструментом, чтобы подменить реальность и превратить ее хотя бы в уме в ту, о которой мечтаем. Именно поэтому это невежество, потому что игнорируется истина. Это значит быть в постоянном замешательстве, тревоге и не иметь ни малейшего понимания, как правильно действовать, чтобы перестать страдать.

Третий яд – гнев. Представьте вулкан. Огненно-красная лава, вырывающаяся наружу, – это конкретный повод для злости. Нам солгали, нас унизили, причинили ущерб или же мы сами ошиблись, проиграли в споре, оказались не на высоте. Все это – поверхностные причины ярости. А внутри кратера бурлит магма, более тяжелая и горячая, чем лава. Более мощная. Магма – это tanha, желание, чтобы все было иначе. Можно злиться по тысяче причин на поверхности, но в глубине причина всегда одна: мы не способны принять вещи такими, какие они есть.

В этот момент необходимо сделать уточнение. Многие обращаются к буддизму в поисках счастья, но узнав, что Будда называл причиной человеческих страданий желание, отступают. Думают – зачем жить жизнью без желаний, если в итоге остается лишь собственное несчастье, иногда прерываемое кратким удовольствием? Но такое прочтение буддизма неверно.

Проповедь о полном отсутствии желаний противоречит прямому учению Будды. Как мы уже видели, он сам пытался подавить в себе любые чувства, чтобы перестать страдать, но понял, что жизнь, построенная на одних лишь отказах, – напрасная трата существования. При этом Будда испытал и противоположное состояние: в царском дворце он жил, думая лишь о том, как удовлетворить свою первобытную жажду, свои желания. Но получил лишь одно – постоянную экзистенциальную неудовлетворенность.

Мы уже упоминали, что основная ось всей буддийской философии – это Срединный Путь. В любой сфере жизни важно избегать крайностей и взращивать то равновесие, которое принадлежит мудрым, по-настоящему здоровым, ясным и спокойным умам. Поэтому утверждать, что в буддизме ключ к счастью – отказаться от любого желания, было бы нелепо и бессмысленно.

Стоит хоть немного пообщаться с буддийским монахом – и все станет очевидно. Это люди не только умиротворенные, но и умеющие наслаждаться жизнью. Даже ведя монашеское существование, они не отказываются от радостей, которые может предложить мир за пределами монастыря.

В Китае самым известным и часто изображаемым в статуях и картинах буддой является Будай – полный человек, который из-за своей тучности даже не способен сидеть в позе лотоса. Но у него неотразимая улыбка того, кто понял, как наслаждаться жизнью в полной мере.

Однажды я участвовал в ретрите по медитации, который проводил добродушный буддийский монах средних лет. Каждый день после практики мы садились в круг и делились с другими тем, что пережили. Однажды один печального вида парень признался, что для него сосредоточиться во время медитации было невозможно. Монах спросил – почему, и тот после паузы ответил – ему не давали покоя мысли сексуального характера. Он поинтересовался, существует ли способ быстро избавиться от этих импульсов. Монах рассмеялся и сказал: «Сексуальное желание не является чем-то неправильным, поэтому не нужно его подавлять. Как оно может быть неправильным? Если бы нашим родителям пришла в голову этакая глупость, нас с вами сегодня просто не было бы!»

Моя интерпретация слов Будды во второй благородной истине такова: желание – это первичная сила, которой нужно научиться управлять. Его следует не подавлять, а понимать и направлять. Если это удается, тогда мы знаем, как использовать ее здоровым и созидательным образом в нашей жизни.

Если, например, ты исследователь и стремишься найти лекарство от рака, эта жажда может привести к чему-то чрезвычайно ценному для человечества. Зачем подавлять такое благородное желание? Примеров немало и в повседневной жизни: почему не желать улучшения своей физической формы? Почему не хотеть более увлекательную работу или покончить с токсичными отношениями? Что плохого в том, чтобы сделать кому-то добро, если это именно то, чего тебе хочется?

Будда сказал: «Если тебе случится поступать хорошо, постарайся продолжать, взращивай это желание: спокойствие и безмятежность – это накопление доброго».

Страдание рождается лишь тогда, когда желание становится чрезмерным. Когда жажда бессознательна, неконтролируема, направлена в ложное русло и заполняет все пространство. В таких условиях уже не имеет значения, добьемся мы чего-то или нет: недовольство останется всегда. Если желание не находится под нашим контролем, мы никогда не сможем преодолеть dukkha и жить спокойно.

Мы биологически запрограммированы быть несчастными?

Вы так ждали покупки нового смартфона. После множества поисков и раздумий нашли именно тот, который подходил вам. Не терпелось подержать его в руках, пользоваться им, показывать другим. Когда коробка приехала домой, вы ощущали себя на седьмом небе. Дни были наполнены радостью обладания. Но проходит пара недель – и счастье исчезает. Телефон снова стал просто телефоном. Больше он не приносит особого удовлетворения. Проходит несколько месяцев – и уже хочется новый. Жажда сжигает изнутри. Спустя год вы выставляете его на продажу и снова ищете в интернете другой – новый, лучший.

Возможно, единственным желанием было найти работу. Убежать от кошмара безработицы. Может быть, надоело смотреть в зеркало и видеть в себе неудачника. И тогда думали: если бы у меня была хоть какая-то работа за тысячу евро в месяц, я был бы самым счастливым человеком в мире. Работа появляется. Приносит вначале облегчение, благодарность, счастье. Но проходят дни, недели, месяцы. Через год уже ненавидите ее. Работаете все время, завалены проблемами, ни о чем больше не думаете. Практически не остается времени на себя. И ради чего? Ради тысячи евро? По сути, ради выживания. Начинаете мечтать о другой работе, где меньше обязанностей и больше денег. И даже ловите себя на том, что почти с тоской вспоминаете времена, когда были безработными и имели все время мира…

А может быть, вы всей душой хотели купить жилье. Осмотрели десятки вариантов: иногда наспех, прямо после работы, иногда спокойно по выходным. И наконец нашли именно то, что искали. Глаза сияют, и хотя вам уже тридцать, выглядите как двое влюбленных школьников, идущих за руку после уроков. Стараетесь сдерживать счастье, ведь впереди еще ипотека. Банк ее одобряет. Ликуете. Мечта сбывается. Остался последний шаг: сделать предложение. Оно значительно ниже запрошенной цены. Ждете ответа, грызете ногти. Как было бы здорово, если… Нет, лучше не думать. Ответ приходит: дом ваш. Радость взрывается внутри. После месяцев поисков и сомнений мечта воплотилась. Подписываете акт, въезжаете, обставляете. Все готово. Показываете жилье друзьям и родным. Гордитесь.

Проходят месяцы. Дом нравится, это ваш дом, вы его любите. Но время от времени закрадываются фантазии о вариантах, которые не рассматривали. Начинаете сомневаться в своем выборе. Конечно, дом красивый, даже очень красивый, но, может быть, не стоил всех усилий, затраченных на его покупку. Спрашиваете себя: не вложили ли вы больше, чем получили взамен? Иногда подкрадывается мысль: стоило все обдумать лучше. Может быть, следовало выбрать что-то поменьше и подешевле. Или наоборот – раз уж вложение было серьезным, взять больше: центральный район, дополнительные метры, двойное освещение. Ведь теперь есть весомая ипотека на тридцать лет.

И все же удовлетворения нет. Может, все было ошибкой? Эта страшная мысль тоже появляется. Коммунальные счета выше, чем ожидали. И все те поездки, о которых мечтали годами и так и не совершили, должны подождать. Конечно, и раньше вы их толком не планировали, но теперь – тем более. Выбор сделан, отступать некуда. Да, дом красивый. Но, в сущности, и жить в аренду было не так уж плохо…

Подставьте вместо дома что угодно. Ребенка? Переезд за границу? Новую возлюбленную? Спортивную машину, о которой мечтали годами? Не имеет значения. Велик риск, что вскоре после обретения желаемого вы обнаружите неудовлетворенность и жажду чего-то иного. Часто даже желание вернуться назад, в ту самую исходную ситуацию, от которой когда-то не терпелось убежать.

В этот список можно включить даже выигрыш в лотерею, который миллионам людей кажется гарантией счастья. Но исследования показывают: в 83 процентах случаев победители в течение двух лет оказываются беднее, чем прежде. Как такое возможно?

Многие сразу думают: «Это глупые люди, я бы сумел распорядиться таким богатством куда лучше». Буддизм не останавливается на подобной перспективе. Так же, как не говорит нам, правильно или неправильно довольствоваться нелюбимой работой. Буддизм не проповедует довольствоваться малым и оставаться в крайней скромности. Это вопросы, которые касаются только вас, и никто другой не может вынести за вас приговор.

Будда сказал то, что спустя два тысячелетия подтвердит и наука: у человека есть врожденная склонность быть вечно неудовлетворенным. Словно мы биологически запрограммированы на несчастье.

С точки зрения эволюции все живые организмы происходят от более древних форм, которые постепенно менялись и достигли современного вида. Это теория Дарвина, и она остается наиболее признанной в объяснении возникновения жизни на Земле. Буддизму, как мы видели, подобные вопросы безразличны. Будда не интересовался тем, как все началось, его волновало лишь одно: как прекратить страдание здесь и сейчас. Но в этом смысле наука предлагает ответ, почему мы так часто несчастны. Именно те модели поведения, которые позволили человеку выжить и эволюционировать, меньше всего делают нас счастливыми.

Согласно теории эволюции, выживают только те виды, которые вырабатывают модели поведения, ставящие во главу угла передачу лучших генов будущим поколениям. Иными словами – те, что обеспечивают нам выживание и продолжение рода.

Теперь представьте себе вашего предка сто тысяч лет назад. У него было больше шансов выжить и оставить потомство, лежа на траве и любуясь прекрасным закатом? Или проживая каждый день и каждую секунду в страхе быть атакованным хищником или застигнутым бурей?

Очевидно, верен второй ответ: страх порождает такие формы поведения, которые в тех условиях продлевали жизнь. Вместо того чтобы расслабляться и наслаждаться жизнью, наши предки искали все более надежные укрытия, разжигали костры, создавали оружие. Но прежде всего – тревожились. Они жили в постоянной тоске и страхе. Всегда настороже, спали с одним открытым глазом и проводили свободное время, воображая худшие сценарии, в которые могли попасть. Постоянно думали о смерти, пытаясь ее избежать. Сегодня мы сказали бы: они страдали тревожностью, депрессией, паранойей. Но миллионы лет главная цель человека заключалась в одном – выжить и оставить потомство.

В наше время нет больше хищников за каждым кустом, мы не боимся умереть от голода или холода. Есть войны и пандемии, конечно, но средняя продолжительность жизни на Западе достигла примерно восьмидесяти лет. В целом мы живем благополучно, по крайней мере на бумаге. Но важно помнить: наше «сегодня» – ничтожная доля в эволюционной линии.

Мы начали наслаждаться тем уровнем благополучия, который почти повсеместно доступен на Западе, лишь с середины прошлого века. Прошло семьдесят лет. Человек существует на Земле уже шесть миллионов лет, а в нынешней форме – около двухсот тысяч. Это означает, что модели поведения, позволявшие выживать столь долго, до сих пор глубоко укоренены в нас. У нас есть мощнейшие инстинкты, унаследованные от предков, которые, если им везло, жили до сорока лет, боролись с голодом, болезнями и жестоким насилием. Это были существа, охваченные страхом, всегда настороже, в вечном бегстве от опасности. Мы совсем другие, и все же по-прежнему носим их страх в нашей биологии, а значит, и в нашей жизни.

Однако это лишь одна сторона медали. С одной стороны, мы склонны к тревоге, потому что она помогает нам жить дольше (хотя и делает несчастными). С другой, мы буквально созданы для того, чтобы постоянно искать удовольствие. И это тоже, с эволюционной точки зрения, необходимая для продолжения нашего вида черта. Почему секс так приятен? Почему каждый из нас – в большей или меньшей степени – стремится к близости с партнером? Потому что если бы секс не был столь приятен, наш вид вымер бы за пару поколений, никто больше не стал бы этим заниматься. Мы делаем только то, что приносит удовольствие.

То же самое касается и многих других аспектов жизни. Почему мы едим и пьем? Наш организм устроен так, чтобы желать сладкое, ведь именно сахар дает энергию быстрее всего. Когда-то человек, сражавшийся за выживание в дикой природе, должен был хотеть яблоко – это повышало его шансы остаться в живых. Если бы у нас не было ненасытного голода, мы умерли бы от истощения. Если бы не желание иметь дом, мы жили бы без укрытия и были бы уязвимы перед опасностями.

Очень важно, и с буддийской точки зрения тоже, понимать, что наличие у нас желаний, связанных с сексом, едой, безопасностью, общением, – не наш выбор. Поэтому мы не можем отождествлять себя с ними. Это скорее внешняя сила, которая влияет на то, кем мы являемся и что делаем.

Нужно осознать, что мы устроены именно так, и устроены ради достижения лишь двух целей. Быть счастливыми? Жить спокойно? Наслаждаться глубокой внутренней гармонией? Нет. Биологически говоря, мы запрограммированы только на одно: выживать и размножаться.

Будда это понял. С необычайной для своего времени интуицией он осознал: если человек хочет быть счастливым, ему нужно каким-то образом «взломать» собственную природу. Ведь она основана на двух крайностях, которые придавливают нас страданием. С одной стороны, человек всего боится, с другой – постоянно ищет удовольствия. С одной стороны, он хотел бы, чтобы ничего не менялось никогда, с другой – чтобы все менялось всегда.

Мы, люди, живем внутри сильнейшего напряжения, созданного двумя противоположными силами, которые мы не выбирали. Мы просто так устроены – и уж точно не устроены для счастья и спокойствия.

В своей замечательной книге «Психоанализ и дзен-буддизм» психоаналитик Эрих Фромм пишет: «Человек брошен в этот мир не по своей воле и вырван из него тоже не по своей воле. В отличие от животного, он не обладает в своих инстинктах тем „врожденным“ механизмом, который позволяет полностью приспосабливаться к природе. Он живет свою жизнь, но жизнь не живет им. Он находится в природе и в то же время превосходит ее; он осознает себя, но осознание себя как отдельной сущности делает его невыносимо одиноким, потерянным, бессильным. Сам факт рождения уже создает для него проблему».

Однако, как открыл и сам Фромм в беседе с мастером дзен Тайтэро Судзуки Дайсэцу в Мехико в 1957 году, наше положение – это не приговор. Согласно Будде, экзистенциальное страдание, порожденное нашей всепоглощающей жаждой, можно преодолеть.

Третья истина: страдание можно преодолеть.

На фестивале духовности, проходившем на Бали, мне довелось услышать выступление буддийской монахини из Америки. Бритая голова, коричневая монашеская ряса, обаятельная улыбка и манера присутствовать, полная мира и гармонии. Она около получаса рассказывала о своем опыте – как и почему стала буддийской монахиней. Ее история была действительно особенной и отчасти драматичной. Выросла в семье, где царило насилие, имела проблемы с алкоголем, не раз сталкивалась с законом.

Однажды утром, возвращаясь домой после ночи излишеств, она увидела в парке группу людей, сидящих со скрещенными ногами. Они показались ей божественными существами – настолько глубокой была их внутренняя тишина. Она начала посещать эти занятия медитацией, затем дзен-центр, который их организовывал. В конце концов стала дзен-монахиней.

В конце ее выступления наступило время для вопросов. Одна очень загорелая девушка, возможно, туристка, проходящая мимо, спросила:

– В чем секрет счастья?

Монахиня долго молчала, прежде чем ответить. Потом спокойным, глубоким голосом сказала:

– Если цветок зарастает сорняками, что ты делаешь? Сажаешь рядом другой цветок, чтобы защитить? Подсыпаешь больше земли? Поливаешь чаще? Упрекаешь его? Вырезаешь? Нет, ничего из этого. Единственный разумный способ – заняться сорняками. Удалить их. Проблема со счастьем в том, что люди думают, будто нужно что-то добавить: «Я буду счастлив, когда у меня появится то, чего сейчас нет». Но на самом деле человек становится счастливым, когда убирает то, что причиняет ему страдание. Секрет счастья в том, чтобы перестать быть несчастным.

Вот ответ дзен-буддизма на вопрос о преодолении страдания. Нужно уменьшить желание, а значит – упростить, вернуться к самой сути вещей, опустошить ум. И только тогда понимаешь, что источник нашей боли не снаружи, а внутри. Ее не создает кто-то другой, ее создаем мы сами. Поэтому, если хотим быть счастливыми, нужно посмотреть себе прямо в глаза, быть предельно честными и вырвать собственные сорняки.

Иными словами, нужно перестать быть несчастными. Это уже само по себе означает быть счастливыми. Ведь когда наконец отпускаешь тяжелую муку, которую носил в себе всю жизнь, ощущаешь такую легкость и свободу, что не способен испытать ничего, кроме глубочайшей радости. Больше не возникает желания причинять зло – ни себе, ни другим. Хочется лишь любить все, что существует.

У Будды было представление о счастье, очень близкое к взглядам Эпикура, которого сегодня ошибочно связывают с гедонизмом, с погоней за удовольствием любой ценой. На самом деле идея счастья древнегреческого философа была куда глубже.

По Эпикуру, на уровне сознания мы не способны испытывать боль и удовольствие одновременно. Либо мы ощущаем боль – и тогда несчастны. Либо ощущаем удовольствие – и тогда счастливы. Иногда это очевидно, иногда не сразу заметно.

Например, если ты занимаешься спортом и счастлив от этого, то боль от усталости на самом деле есть удовольствие. Почему некоторые люди встают на пробежку каждое утро в половине шестого? Потому что если бы они этого не делали, чувствовали бы себя хуже.

А вот другая ситуация. Друзья устраивают для тебя вечеринку-сюрприз. После первого удивления возвращается ясность. Возвращаются и (слишком) активные мысли. И ты понимаешь: приятно осознавать, что в твоей жизни есть люди, которым ты дорог, но доминирующее чувство – тревога, сжимающая горло, оттого что все взгляды устремлены на тебя. Ты улыбаешься, но тебе не по себе. Это кажущееся удовольствие на самом деле – боль.

Исходя из этого Эпикур предложил решение: если отсутствие боли и есть удовольствие, то зачем гнаться за удовольствием любой ценой? Лучше устранить боль. Это автоматически приведет к удовольствию.

У Эпикура это состояние называется атараксия – свобода от смятения. В буддизме – это нирвана. Для бодхисаттв (тех, кто достигает нирваны, но остается среди людей, чтобы помогать им преодолевать страдание) нирвана – это внутренняя тишина, которую не могут поколебать внешние обстоятельства. Это освобождение от страха, тревог, негативных мыслей. Это пробуждение от кошмара, в котором мы оказываемся заперты с самого рождения.

Как достичь этого возвышенного состояния? Прежде всего нужно заняться tanha – нашей экзистенциальной жаждой.

Кажется трудным воспринимать жажду как желание, чтобы жизнь была иной. Но становится проще, если смотреть иначе: танха – это и неспособность принять вещи такими, какие они есть. С этим можно работать через медитацию. Однако этого недостаточно. Будда указал путь шире одной лишь практики созерцания. Путь одновременно практический и духовный – Благородный Восьмеричный Путь.

Будда доверял человеку. Он был уверен, что в каждом скрыта бесконечность Вселенной. Пробужденные это знают: всякая попытка подчинить реальность бесполезна, ведь то, что всегда искалось, уже внутри. Это сокровище хранится в нас, хотя редко осознается.

Поэтому нет нужды в грандиозных переворотах, чтобы обрести достойную жизнь. Иногда смена партнера, работы, города или круга общения необходима. Иногда это всего лишь бегство от себя и собственного dukkha. Но Будда говорил не об этом. Его послание похоже на спокойное объятие: нет необходимости ломать жизнь или давать громкие обещания, если сердце к этому не готово. Можно меняться в тишине, постепенно, шаг за шагом. Проблема и решение всегда внутри, а не снаружи.

Чтобы направить человека к спокойной жизни, Будда показал Благородный Восьмеричный Путь.

Это путь, который исправляет или развивает восемь сторон бытия, питающих или скрывающих страдание:

• видение;

• мышление;

• речь;

• действие;

• труд;

• усилие;

• осознанность;

• сосредоточение.

За эти годы я обращался к множеству людей с просьбой объяснить Благородный Восьмеричный Путь. Читал разные книги о буддизме, пытаясь понять, в чем его суть. И каждый источник давал свое толкование. Причина проста: буддизм не опирается на жесткие заповеди или обязательные предписания. Это не направление, которому нужно беспрекословно следовать, а скорее дружеский толчок, который помогает снова отправиться в путь – к познанию себя и жизни.

Мы приходим в этот мир именно для такого исследования, как это делал Сиддхартха. Но легко оказаться в тупике, потерять мотивацию. Парадокс в том, что именно когда останавливаемся, ощущаем себя потерянными. Возобновить путь – значит вновь обрести себя. В этом и заключается буддизм: набор указаний, вдохновения и напоминаний, чтобы мы продолжали идти дорогами жизни. Какая из них правильная? Горизонт одинаков для всех, но путь у каждого свой – от школы к школе, от учения к учению, от толкования к толкованию.

На этих страницах предлагается мое собственное видение Благородного Восьмеричного Пути. Оно во многом сформировано традицией дзен – японским буддизмом китайского происхождения, который я узнал во время дней, проведенных в Пае с мастером Кэнто.

Именно потому, что речь идет не о теоретическом или религиозном объяснении Пути, для ясности восприятия я решил слегка пересмотреть порядок восьми элементов. Вернее, изменить точку отсчета.

Правильная концентрация, то есть последний из восьми пунктов, для буддистов является одновременно и началом, и концом. Это практика медитации, необходимая как в начале пути, указанного Буддой, так и на его завершении, когда достигается нирвана.

Поэтому, если стремиться понять буддийский путь к прекращению страдания, начинать следует с правильной концентрации. Но прежде нужно вернуться к основам: забыть о нирване и просто научиться медитировать. Следует понять, что представляет собой эта практика, как ее осуществлять и почему она обладает такой силой. Лишь тогда можно идти дальше, следуя первоначальному порядку Благородного Восьмеричного Пути: правильное видение, правильная мысль, правильная речь и так далее.

Начнем отсюда – с этой древней практики, помогающей исследовать внутренний мир и видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Медитация – это исследование собственной природы. Она помогает осознать, почему возникают те или иные мысли, почему чувствуются определенные эмоции, почему человек есть тот, кто он есть.

Это инструмент, позволяющий опуститься под гладкую поверхность озера, в его глубину – туда, где движутся течения, где скрываются чудовища, но при этом покоятся самые драгоценные сокровища. Там заключено все счастье, которого жаждет сердце, все ответы, которых ищет ум, и вся мудрость, в которой нуждается жизнь. Там спрятано семя нашей буддийской природы.

Лично для меня это стало самым действенным способом выйти из мрачного периода, в котором я оказался. Медитация показала, что со мной происходило, и дала возможность действовать ясно и трезво. Принесла не только ответы, которые я искал, но и вопросы, о существовании которых не подозревал. Кроме того, медитация помогает укрощать жажду и принимать жизнь такой, какая она есть. Делает более благодарным, более удовлетворенным. Это противоядие от dukkha.

Часть меня не хотела видеть происходящее. Хотела встать, уйти из зала медитации, из горного храма. Вернуться к собственному dukkha, к привычной, обманчиво уютной и бесконечной боли. То, что происходило, было невыносимо: я боролся с тем же демоном, что и та бедная девушка.

Хотелось уйти, потому что ничего нельзя было сделать – только наблюдать и ждать, пока ситуация либо трагически обострится, либо разрешится. Я сидел со скрещенными ногами, а внутри все рвалось наружу. Невозможно было оставаться, ничего не предпринимая, и еще труднее – принять, что ничего сделать нельзя. Напряжение в воздухе казалось слишком велико. Чудилось, что я задыхаюсь.

И все же другая часть меня осознавала: я становлюсь свидетелем чего-то глубоко настоящего. Возможно, в этих четырех стенах разворачивалось самое подлинное, что я когда-либо видел. Это было пугающе, тяжело, но мощно. Поэтому я понимал, что важно оставаться и смотреть. И учиться.

Знал я лишь одно: эту сцену не забуду никогда.

Однажды утром, во время обычного визита в храм, Кэнто сказал, что собирается провести два медитационных ретрита – открытых для всех и с добровольным пожертвованием. Это показалось мне возможностью, которую нельзя упустить, особенно после того, как он настойчиво посоветовал: «Не пиши о медитации – медитируй; не думай о жизни – живи».

Странно, но ретрит начинался не утром, а ближе к вечеру. Кэнто объяснил, что его утренний распорядок священен и не может быть нарушен ни при каких обстоятельствах.

Я пришел к пяти часам дня, зная, что пробуду там до десяти вечера. Нас ожидали четыре часа медитации, разделенные на два блока по два часа. Между ними Кэнто собирался провести беседу об искусстве медитации. О возможном ужине речи не шло. Впрочем, голода я не чувствовал. Несмотря на пользу, которую приносили визиты в храм, и живой интерес к буддизму, я все еще оставался во власти своего внутреннего темного потока, не желавшего утихать. Причина была проста – до того момента я впитал множество понятий и теории, но не имел никакой практики. Не знал, что поворот, которого искал долгие месяцы, произойдет именно во время этого ретрита.

Молодой молчаливый монах, впервые приведший меня в храм, встретил с широкой улыбкой и проводил в зал медитации, где я уже бывал. Зал был прямоугольный, с маленькими окнами, сквозь которые проникал мягкий свет уходящего дня, рассеиваемый бамбуковыми ставнями. В воздухе витал легкий аромат ладана, а в центре стоял небольшой алтарь.

С одной стороны сидело около десяти человек, в основном европейцев. С другой – мастер Кэнто в позе лотоса и с безупречно прямой спиной. Я взял низкую подушку и сел чуть в стороне. Справа была стена, слева – девушка. Я кивнул ей, она ответила улыбкой – натянутой, нервной. Ей было около тридцати, происхождение угадать было трудно. Рыжие волосы собраны в хвост, светлая кожа, босые ноги скрещены перед собой. Снаружи она могла бы показаться обычной туристкой, путешествующей по Таиланду, но в ней чувствовалось беспокойство, словно внутри шла борьба. Дышала она странно – чуть громче обычного. Это дыхание выдавало тревогу.

Когда молодой монах закрыл за собой дверь, я ожидал, что Кэнто скажет несколько вводных слов. Но он лишь попросил всех закрыть глаза. Я посмотрел на остальных участников и понял по их лицам, что удивился не один. Девушка рядом едва заметно повела плечами, будто ее знобило, резко закрыла глаза и выпрямилась.

Я тоже закрыл глаза. Кэнто заговорил очень медленно, давая первые указания о том, что следовало делать. Я попробовал сосредоточиться на дыхании, как он просил, но почувствовал, что что-то идет не так. Не со мной – с девушкой рядом. В почти полном молчании ее дыхание становилось все громче, пока я не открыл глаза, чтобы понять, что происходит.

Она держала руки на груди, глаза были широко раскрыты. Голова качалась вперед и назад, рот открыт, дыхание рваное. Она начала судорожно шептать что-то на незнакомом языке, будто молилась. В ней чувствовался ужас.

Все уже смотрели в ее сторону. На мгновение она задержала дыхание, встретилась с нашими тревожными взглядами – и в этот момент осознала, что с ней происходит. Паническая атака развернулась мгновенно.

Она поднялась, пошатываясь, ноги дрожали, едва не упала. Повторяла: «Нет, нет, нет…» Стоя, судорожно размахивала руками, оглядываясь вокруг, как загнанное животное. Когда хриплое дыхание давало возможность говорить, произносила какие-то непонятные слова, умоляя саму себя: «Нет, нет, нет…»

Один парень встал, пытаясь помочь, громко сказал по-английски, чтобы она успокоилась, что все хорошо. Потом схватил ее за руку. Девушка сразу вырвалась, словно его прикосновение обожгло. Ее дыхание – только через рот – стало яростным, звериным. В глазах уже не было волнения, лишь чистый, безудержный ужас.

Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Инстинктивно несколько человек тоже поднялись, зараженные ее паникой. Девушка размахивала руками, будто стряхивая воду, потом разразилась криком – высоким, прерывистым, пронзительным. Согнулась, продолжая тяжело дышать. Это был не плач от грусти, а вопль отчаяния. Парень, пытавшийся помочь, и пожилая женщина наклонились к ней, стараясь успокоить. В этот момент заговорил Кэнто.

– Отойдите, – спокойно, но твердо произнес Кэнто. – Сядьте.

Мы сразу подчинились. Кэнто поднялся и приблизился к девушке, которая, спотыкаясь, отступала к двери. Ее трясло, по бледному лицу текли слезы, рот был широко раскрыт. Я боялся, что у нее случится сердечный приступ, что она вот-вот упадет. Вероятно, она боялась того же.

Кэнто остановился примерно в метре от нее. Держал руки сложенными перед собой. Его лицо оставалось совершенно спокойным, без малейшего признака тревоги, будто происходящее не было ни странным, ни пугающим. Не спешил ничего предпринимать. Сначала я подумал, что для этого нужно быть почти бесчувственным – спокойно смотреть на человека в таком состоянии. Но годы спустя, в другой части мира, встретив во время путешествия психолога, я услышал, что эмпатия – это форма помощи, и чтобы она оставалась помощью, нельзя испытывать боль за чужую боль. Иначе становимся частью проблемы: человек видит отражение собственного страдания в нас и ощущает его еще сильнее, к тому же начинает чувствовать вину за то, что причинил нам боль.

Эмпатия – это способность глубоко понять состояние другого, сохраняя ясное осознание. Это состояние принадлежит не нам, а ему. Если кто-то печален, а мы хотим помочь, не должны становиться печальными сами – иначе только усугубим ситуацию. Нужно принять, уважить и понять чужую грусть, оставаясь при этом спокойными и собранными. Лишь тогда получится оказать настоящую поддержку.

В тот день Кэнто дал нам урок эмпатии. Он единственный не поддался панике, наблюдая бурный приступ у девушки. Остался рядом, но на расстоянии, чтобы дать понять, что она не одна, и в то же время не давить на нее больше, чем она уже ощущала.

Теперь девушка ходила по кругу, очерчивая узкую траекторию своими бледными босыми ногами. На ее месте я бы выскочил из зала, ища спасения на свежем воздухе, но она не сделала этого. Возможно, подумал я с холодком, она боялась, что и снаружи ничего не изменится – только там будет одна, среди гор и вечернего мрака.

Иногда, когда волнение немного отпускало, девушка поднимала взгляд на Кэнто – умоляющий, растерянный.

– Сейчас оно пройдет… – с трудом прошептала она по-английски. На мгновение улыбнулась – едва заметно, словно нашла опору. Но это было лишь затишье перед новой волной. И правда, мучение вернулось почти сразу. Хриплое дыхание снова заполнило зал медитации, ее грудь судорожно вздымалась в бешеном ритме. Она снова отступала к двери, встряхивая руками, будто пыталась сбросить с себя внутреннюю бурю.

– Позволь страху пройти сквозь тебя, – сказал Кэнто по-английски мягким, спокойным, но уверенным голосом. Это звучало и как совет, и как приказ.

– Ч-ч-что? – пробормотала девушка, будто задыхаясь воздухом.

– Позволь страху пройти сквозь тебя, – повторил он.

– Что… что мне делать? – спросила она растерянно, в отчаянии, продолжая размахивать руками в том странном движении, которое в другом контексте могло бы показаться почти комичным.

– Дыши, – произнес Кэнто все тем же ровным голосом. – Дыши и позволь страху пройти сквозь тебя.

Она попыталась – отчасти потому, что Кэнто был тем, кого не ослушаешься. Не из страха, а из доверия. Девушка чуть замедлила дыхание, насколько могла.

– Позволь страху пройти сквозь тебя, – повторил Кэнто. – Не борись. Не удерживай.

Они встретились взглядами. Его глаза – глубокие, спокойные, как горное озеро. Ее – бурное море. И все же дыхание постепенно выравнивалось. Он стоял недвижимо, как будда; она – не в силах остановиться.

– Я… я… я… – выдохнула она, не находя слов. Чем больше старалась, тем сильнее жестикулировала, переводя взгляд то вниз, то на Кэнто, то на нас, то к двери, куда продолжала отступать.

– Позволь страху пройти сквозь тебя, – сказал Кэнто. – Не сопротивляйся. Прими. И отпусти.

– Как… как я могу… – пробормотала она, вновь охваченная волнением.

Кэнто сделал шаг вперед и улыбнулся – улыбкой, которую невозможно забыть. Точно такой же, как у монаха в Бангкоке. Та улыбка раскрывала его мир не как учителя, а как человека. В ней отражался весь его путь, его поиск, все пережитое, чтобы стать тем, кем он был в тот момент, в том месте. Это была улыбка того, кто познал истину через страдание – и, познав, окончательно освободился от него.

– Just be, – сказал Кэнто.

Специально оставляю эти слова на английском – в них есть сила, которая, по крайней мере для меня, не поддается переводу. Кэнто просил ее просто быть. Не действовать, не бороться, не отрицать ничего. Принять все. Принять жизнь во всей ее полноте, включая страх. Не желать, чтобы все было иначе, чем есть сейчас.

Он говорил ей: будь и все. Как человек, ожидающий под навесом в летний день, пока внезапная буря проходит. Что можно сделать в этот момент? Ничего. Нельзя бороться с бурей, но можно ждать. Быть – и только. Он просил ее не сопротивляться, ведь лишь отпустив чудовище, которое пыталась уничтожить, она могла позволить ему уйти.

То, что произошло потом, невозможно забыть. Девушка перестала трясти руками, чуть опустила голову, ее руки безвольно опустились вдоль тела. С огромным усилием она отдалась моменту. Перестала бороться, сопротивляться, бежать. Смирилась с жизнью.

На короткое мгновение все застыло – и тогда страх обрушился на нее. Три, может, четыре секунды он пожирал ее изнутри. Все тело дрожало, от головы до пят, будто ее охватила одержимость. Внезапно она разрыдалась – так сильно, что смотреть было трудно, почти невыносимо. Но в этом не-действии она казалась невероятно сильной. И в какой-то миг я увидел в ее глазах легкое дыхание ветра, что осушило слезы. Постепенно дрожь стихла. Исчезли рыдания. Дыхание стало ровным.

Комната наполнилась плотной, но легкой тишиной – как штиль после бури. Солнце, выглядывающее из-за туч после летнего ливня. Мы сидели так еще какое-то время, впитывая спокойствие момента.

Девушка, словно опустошенная, повернулась к Кэнто.

– Мне уже лучше, – сказала она.

Никогда прежде слова не звучали для меня столь истинно: паника прошла сквозь нее. Она позволила этому случиться. И теперь все ушло.

– Спасибо… спасибо, – прошептала она, глядя на него с глубокой благодарностью.

Кэнто снова улыбнулся. Его взгляд словно говорил: «Я ничего не сделал. Все – твое заслуга».

Затем он повернулся и вновь сел в позу лотоса.

– Закройте глаза, – произнес он, возвращаясь к медитации.

Говорят, Будда однажды сказал, что медитация ничего ему не дала.

Но забрала беспокойство, страх, тревогу, невежество и гнев.

Это определение – точное. Оно выражает саму суть буддийского подхода: путь не в прибавлении, а в устранении. Чтобы дойти до истины, нужно не добавлять, а убирать. Гору не покоряют, а выдалбливают изнутри. Смысл буддизма в этом – снять слои лишних желаний и увидеть, что внутри и вокруг уже есть все необходимое для счастья.

Если применить этот принцип минимализма к практике медитации, становится ясно: медитация – это четыре «не». Не-действие, не-желание, не-суждение и не-привязанность.

Не-действие – это безусловное принятие. Не стремление что-то изменить, а позволение вещам быть такими, какие они есть. Не поиск результата, не желание улучшить или оценить. В медитации лучший путь к цели – остановиться. Решение любой проблемы – не вмешиваться. Первый шаг – это отсутствие шага. Оставаться здесь и сейчас – все, что нужно.

Не-желание – это отсутствие амбиций и ожиданий. Даже относительно самой практики – не медитируешь, чтобы почувствовать себя лучше, стать счастливее, сосредоточеннее, чтобы спать спокойно, расслабиться или укрепить разум. Все это приходит само собой.

Медитация не для того, чтобы перестать думать, как часто полагают. Не для рассказов друзьям о том, что медитируешь каждый день. Не для того, чтобы изменить то, что видишь.

Медитируешь, чтобы наблюдать все таким, как есть. Без жажды, без ожиданий, без стремления что-то исправить. Есть лишь присутствие, наблюдение и принятие. Есть лишь истина.

Не-суждение – это отказ оценивать то, что наблюдаешь. Мысли не бывают хорошими или плохими, чистыми или нечистыми, красивыми или уродливыми. Это просто мысли – и их можно наблюдать одну за другой, не классифицируя.

Чувства не бывают положительными или отрицательными, радостными или болезненными. Это просто чувства – и их тоже можно наблюдать.

Ты не хорош и не плох в медитации.

Ты просто есть.

Не-привязанность означает, что ты – не твои мысли.

Ты наблюдаешь их. Ты словно маяк в ночи: куда направляешь свет, там становится что-то видно. Но этот свет не делает освещенное тобой – тобой.

Если подсвечиваешь болезненное воспоминание – это не ты.

Если освещаешь эротическую фантазию – это не ты.

Если замечаешь скуку, которая появляется во время медитации, – и это не ты.

Ты не тело, не разум, не эмоции.

Ты – только маяк осознанности, освещающий все это.

Ты существуешь и наблюдаешь – без действия, желания, суждения и привязанности.

Китайский мистик Чжуан-цзы сказал: «Совершенный человек пользуется своим умом, как зеркалом: ничего не хватает, ничего не отвергает; принимает, но не удерживает».

Это, пожалуй, самое точное определение медитативного ума.

С практикой учишься наблюдать происходящее в себе так, словно это случается с кем-то другим. Такое отделение от эго и его мнений – единственный способ ясно увидеть, что происходит внутри.

Ты становишься для самого себя тем, кем Кэнто был для той девушки.

В парадоксальном для нас, западных людей, смысле медитация учит вновь обрести контроль – не действуя.

Так же, как если хочешь, чтобы спичка горела, не нужно на нее дуть или еще что-либо делать, ведь действия погасят пламя.

Нужно не-действовать.

Ждать – так, как ждут, пока буря пройдет и иссякнет сама.

В буддизме различают два основных типа медитации. На самом деле это две стадии одной и той же практики: саматха и випассана.

Саматха означает «сосредоточение ума». Это базовая форма медитации, в которой внимание направляется на один объект – дыхание, пламя свечи, течение реки или мантру, короткую фразу для повторения. Иногда объектом может быть человек, чувство или состояние. На некоторых ретритах, где я бывал, нас просили сосредоточиться на благодарности или любви к кому-то. Иногда на прощении или сострадании. Цель саматхи – успокоить ум, принести внутренний покой и ясность.

Випассана переводится как «проникающее видение». Это медитация, направленная не на достижение покоя, а на раскрытие истины внутри. По сути, она близка к практике осознанности, светской форме медитации, свободной от религиозных доктрин. Ее ценит научное сообщество и применяет как вспомогательную терапию при многих физических и психологических расстройствах.

В обеих формах суть одна – внимательное, осознанное наблюдение за всем, что происходит внутри: за мыслями, ощущениями, за самой сутью своего «я». Випассана помогает увидеть, кто ты есть на самом деле.

Медитация начинается с саматхи и постепенно, мягко переходит в випассану. Можно остановиться на первой стадии, если цель – просто обрести спокойствие.

Но в любом случае медитация возможна лишь тогда, когда ты полностью присутствуешь в происходящем – здесь и сейчас. Это практика внимания и присутствия.

Больше ничего не требуется – ни наставника, ни приложения в телефоне, ни особой подготовки. Если ты осознан и сосредоточен, ты уже медитируешь – в туалетной комнате офиса на работе, в буддийском храме, лежа на траве в парке или сидя в позе лотоса на террасе горного домика у подножия Гималаев.

Место для медитации – то, где ты находишься.

Момент для медитации – этот.

Разумеется, если хочется купить подушку для медитации – ничто не мешает это сделать.

Если выделить в доме комнату для практики, она принесет пользу хотя бы тем, что позволит вкусить немного здорового одиночества.

Хочется зажечь свечи? Включить тибетскую музыку? Перебирать четки мала[10]? Повесить портрет Далай-ламы в рамке? Все это возможно. Все, что помогает – полезно.

Но стоит помнить, что медитация – практика сущностная, и все, что добавляется к сущности, становится излишним. А излишнее вносит хаос. Усложняет то, что уже совершенно само по себе. Делает путь труднее и тяжелее.

Чтобы войти в состояние медитации, прежде всего нужно сосредоточиться на дыхании – на невидимой нити, связывающей нас со всей Вселенной. Это и есть стадия саматхи.

Каждый день человек делает около двадцати одной тысячи вдохов и выдохов, почти никогда не осознавая их. Мы дышим автоматически, не придавая значения, это просто происходит. Но дыхание – акт по-настоящему особенный. Оно не только поддерживает жизнь и остается одним из немногих процессов, одновременно добровольных и непроизвольных. Оно еще и единственное, что физически соединяет наш внутренний мир с внешним.

Мы вдыхаем воздух, существующий вне нас, на мгновение удерживаем его внутри – и возвращаем обратно в мир.

Что-то из внешнего проникает внутрь, а что-то из внутреннего выходит наружу.

Этот непрерывный обмен показывает: сколько бы ни старались замкнуться в себе или жить только во внешнем мире, внутреннее и внешнее всегда связаны.

Мы привыкли думать, что существуем во внешнем мире телом, а впускаем его внутрь через пять чувств.

На деле именно дыхание делает нас существующими.

Оно – наше шестое чувство, позволяющее быть в самой первооснове бытия.

Дыхание также безошибочно отражает состояние духа. Когда человек спокоен – дыхание ровное и медленное. Когда спит глубоким, мирным сном, живот мягко поднимается, как у ребенка или собаки. Когда тревожен – дыхание учащается. Когда возбужден – становится рваным. При опасности – задерживается. Когда все улаживается – мы выдыхаем с облегчением. Когда раздражены – фыркаем. Когда смеемся до слез – не хватает воздуха. И в точности наоборот – воздуха не хватает и тогда, когда охватывает паника.

Если верно, что по дыханию можно понять внутреннее состояние человека, то столь же верно и обратное: изменяя дыхание, можно повлиять на то, как себя чувствуешь.

Существует множество дыхательных техник. Это не саматха, но они помогают привыкнуть к практике и ощутить ее природу. Я сам использую два упражнения, которые выполняю регулярно.

Первое я называю «квадрат». Оно помогает обрести спокойствие, когда охватывают гнев или тревога. Помню, как несколько раз применял его в маленькой гримерке в Риме, прямо перед своим первым интервью на национальном телевидении.

Сработало. После эфира многие говорили, что я выглядел совершенно спокойным. И действительно, так и было.

Как выполнять:

• стоять или сидеть с прямой спиной;

• закрыть глаза или выбрать один объект для концентрации;

• вдохнуть, считая до четырех;

• задержать дыхание на четыре секунды;

• выдохнуть за четыре секунды;

• снова задержать дыхание (пустоту) на четыре секунды;

• повторить восемь раз.

Если помогает, можно представить, как каждая из четырех фаз образует в воображении сторону квадрата – дыхание движется по его контуру, пока все не становится ровным.

Второе упражнение я называю «сброс» – оно для моментов, когда тревога нарастает и грозит перерасти в паническую атаку.

Как выполнять:

• что бы ни происходило, лечь прямо на пол;

• глаза не закрывать, смотреть в потолок;

• развести руки в стороны, будто сдаешься небу;

• сделать пять глубоких вдохов, очень медленных, особенно контролируя выдох;

• оставаться лежать и продолжать дышать спокойно, ничего не делая.

Ждать, пока буря окончательно не пройдет, прежде чем подняться.

В этом упражнении не только дыхание играет роль. Само действие – лечь на пол – сбивает привычные ориентиры ума и тела. Меняется перспектива, ощущения, давление. Это резкое движение вызывает своего рода перезагрузку сознания, которая отдаляет панику.

Эти два дыхательных упражнения помогают успокоиться и дают почувствовать осознанное дыхание.

Но чтобы действительно медитировать, нужно сделать шаг от саматхи к випассане – к осознанному проникновению в себя.

Стоит внести одно уточнение. Многие думают, что медитируют, когда надевают наушники и слушают голос, который их направляет. Им кажется: «Как же хорошо, я расслабляюсь, вот это медитация!»

Но это не медитация. Если внимание направлено на голос, а не на дыхание, и если нет перехода к випассане – это всего лишь расслабление. Цель медитации не в том, чтобы уснуть или отдохнуть.

Ее задача – привести к истине о себе: кто ты, чего хочешь, чего боишься, откуда рождается твое страдание. Это исследование, требующее времени, усердия и энергии. Если голос в наушниках помогает успокоиться и лучше спать – прекрасно. В нашем беспокойном мире это действительно важно. Но нужно понимать, что это не медитация. И даже не саматха – если голос говорит слишком много и отвлекает от дыхания. В этом случае не происходит поиска истины, внутренней работы, роста. Происходит расслабление. А это совсем другое. Медитация випассана – практика одновременно активная и пассивная. Нужно быть предельно внимательным к тому, что наблюдаешь, но не вмешиваться. Она требует усилия, и именно по этой причине немногие способны медитировать регулярно. Но если проявить настойчивость, со временем медитация станет естественным ежедневным погружением внутрь себя. Она поможет исцелить старые травмы, понять, почему поступаешь или чувствуешь себя определенным образом, и – самое главное – научит любить себя. Потому что, спускаясь все глубже, встречаешь своего внутреннего ребенка – самую чистую, подлинную часть себя, ту, которую стараешься защитить от мира. Перед ее чистотой не остается ничего другого, кроме как полюбить себя.

Однажды я спросил Кэнто:

– Как правильно сидеть во время медитации?

Он ответил:

– С достоинством.

Это наставление важнее любого другого. Медитация – акт внутреннего достоинства, который нужно уважать так же, как хочешь, чтобы уважали тебя. Медитировать можно сидя или лежа. Со временем научишься делать это и в движении. Пока же сядь со скрещенными ногами и выпрямленной спиной. Не наклоняйся вперед – так можно перекрыть дыхание и отвлечься. Чтобы спина держалась правильно, представь, будто затылок мягко тянется к небу. Положи руки на колени, не переплетая пальцы. Одну ладонь вложи в другую так, чтобы большие пальцы едва касались. Поставь таймер на двадцать минут. Закрой глаза – или прищурь их, если при закрытых глазах клонит в сон. Но помни: если сонливость появляется постоянно, это знак, что в образе жизни что-то требует перемен. Теперь сосредоточься на дыхании.

Вдохни. Не медленно и не по схеме – просто как обычно. Почувствуй, как воздух мягко входит в ноздри и наполняет живот. Дыши диафрагмой. Постарайся, чтобы грудь оставалась неподвижной. Если нужно, положи одну руку на грудь, другую – на живот. Выдыхай без спешки. Почувствуй, как воздух покидает тело, выходя через рот. Как живот опадает, а дыхание касается ноздрей. Помни: с каждым выдохом отпускаешь что-то, что жило внутри тебя.

Постарайся сосредоточиться на дыхании – без цели «ни на секунду не отвлекаться». Отвлечения будут, и это нормально. Медитация – не про прекращение мыслей, а про наблюдение за ними без суждения и привязанности. Помни, цель – не иметь целей. Не будь строг к себе и, главное, не спеши. Сдайся настоящему моменту и прими все, что есть. Никаких ожиданий – ни положительных, ни отрицательных. Прими скуку и отвлечение. Прими слабую концентрацию. Все в порядке, здесь нет оценивающего взгляда. Ты словно в легком пузыре, где никто тебя ни с чем не сравнивает.

Несколько минут удерживай внимание только на дыхании. Это стадия саматхи – ум успокаивается. Как только замечаешь, что отвлекся, мягко возвращай внимание к потоку воздуха, который связывает внутренний мир с Вселенной. Хоть тридцать раз за минуту – возвращай.

Спустя время ум хоть немного утихнет. Появится ощущение присутствия и осознанности. Пошевели пальцами ног – напомни себе о теле, не только об уме. Продолжай дышать, не вмешиваясь. Наблюдай вдох и выдох, внутрь – наружу, наружу – внутрь. Затем переведи внимание на мысли и чувства. Начинается випассана – проникающее видение. От гладкой поверхности внутреннего озера мягко опускайся на глубину.

Помни, ты – маяк. Маяк лишь освещает. Он не действует, не сопротивляется, не судит и не желает, чтобы все было иным. Он не отождествляется с тем, что освещает. Его свет – пучок чистой осознанности, полностью отстраненной от того, на что она падает.

Что ты сейчас освещаешь внутри? Вот мысль. О чем она? Освети яснее. Рассмотри ближе. Мысль о будущем? Или что-то совсем приземленное: вечером нужно сходить за продуктами, а желания нет. Не суди и не клей ярлыки – прими эту мысль. Прими маленький груз раздражения, который она несет. Не цепляйся: не думай о покупках и не думай о том, что думаешь о покупках. Просто наблюдай – и отпусти.

Вот чувство. Страх ли это?

Если страх – то чего именно? Возможно, легкое волнение перед чем-то, что вот-вот произойдет. Через неделю предстоит операция – удаление зуба мудрости. Мысль об этом тревожит, но не только. Присмотрись глубже: вместе со страхом возникает и внутреннее напряжение. Откуда оно? Неловкость перед тем, что чужие руки будут во рту? Неясно – и пусть так будет. Не оценивай мысль, не называй ее ни глупой, ни умной. Она просто есть. Не вмешивайся, не стремись ее изменить, не пытайся сделать иной. И не отождествляй себя с ней, решая, что являешься тем, кто боится стоматологов. Это не так.

Сохраняй ясность. Ты – свет, освещающий происходящее.

Наблюдай страх и легкий дискомфорт, сопровождающий его. Дыши ровно, без усилий. Не останавливай поток мыслей. Все пройдет само, когда придет время.

Бывает, что внутреннее не поддается фокусировке. Вначале я ощущал грусть и тревогу, но не мог заглянуть глубже, не пытаясь все объяснить. Очень помог совет женщины, проводившей ретрит в Лиссабоне: когда во время медитации встречаешь чувство, попробуй определить, где оно живет в теле и какой облик принимает.

Например, страх. Сильный, густой. Но свет сознания не проникает внутрь, и внимание скользит по поверхности. Мысль о страхе вытесняет само наблюдение. Тогда стоит спросить себя: где именно этот страх? В животе, в груди, в глазах? Отметь это место – туда направится луч внимания. Затем задай новые вопросы: какую форму он принимает? Какого цвета? Мысленно опиши увиденное. Это укрепляет присутствие и делает восприятие точнее.

Не замыкайся внутри. Медитация не возводит стен. Расширяй восприятие до границ чувств. Зудит нос – не чеши. Просто наблюдай: где именно зуд? Как меняется его сила? Сначала резкий, потом почти исчезающий. Раскрой луч осознанности шире. Какие звуки доносятся? Гудок автомобиля – наверняка опять этот неприятный сосед. И вместе со звуком всплывает воспоминание: нужно забрать у него посылку, которую он вчера принял вместо тебя…

Стой. Сознание унеслось прочь.

В буддизме беспокойный ум сравнивают с обезьяной, скачущей с лианы на лиану, кричащей и не находящей покоя. Сейчас происходит то же самое – мысли перескакивают одна за другой, не давая отдышаться. Верни внимание к дыханию. Начни заново. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Медленно. Успокой ум. Это не произойдет сразу – и в этом нет ничего плохого. Эти двадцать минут – время без ожиданий и суждений. Медитация – тренировка терпения. В ней нет спешки, никогда.

Когда обезьяна немного успокоится, снова наблюдай мысли, чувства, ощущения. Не действуй, не оценивай, не желай, не цепляйся. Просто наблюдай.

Появляется разрушительная мысль – колкая, обращенная против себя. Она рождается из воспоминания и шепчет: «Ты недостаточно хорош» или «Ты неудачник». Эти слова вызывают целую цепь реакций. Разум наполняется сомнениями, воспоминаниями, тревогами о будущем. Ум становится похож на мутную лужу, и появляется желание сунуть в нее руки, чтобы убрать грязь и увидеть дно. Но чем сильнее тревожишь воду, тем больше муть. Поэтому не вмешивайся. Не пытайся изменить и не желай иного.

Есть старое дзенское изречение: «Великое действие, чудесная сила – рубить дрова и носить воду».

Вернись к простоте. Руби дрова и носи воду – занимайся тем, что под твоим контролем. В этом и заключается подлинное чудо: вернуть все к ясности простого.

Вернись к саматхе – дыхание, наблюдение, тишина. Не суди, не спеши. Воздух входит, воздух выходит.

Приходят отвлечения – прими их такими, каковы они есть, как мимолетные облака на небе. Посмотри на них – и отпусти. Если не получается, снова к дыханию. Воздух входит, воздух выходит. Рубить дрова. Носить воду. Ничего сложного – все возможно. Когда прозвенит таймер и двадцать минут медитации закончатся, не открывай глаза сразу.

Будильник на запястье зазвенел. Хотелось почти вскрикнуть от радости – наконец-то все закончилось.

Мы медитировали с Кэнто вдвоем. Это было утром после ретрита. Пятьдесят минут я сидел с закрытыми глазами, скрестив ноги, – больше не мог выносить. Тем более после двух часов медитации вечером накануне.

– Не открывай глаза, – сказал Кэнто. – И не выключай будильник.

Я послушался, удивленный и немного раздраженный. Усталость давила, а назойливое «бип-бип» било по нервам. Ранее сам Кэнто просил включить таймер, чтобы засечь время.

– Медитация учит искусству принятия, – произнес он спокойно. – Этот звук кажется неприятным только потому, что ты его таким назвал. Продолжай медитировать. Не пытайся остановить, не желай, чтобы стих, не осуждай и не привязывайся к раздражению, которое поднимается внутри.

Бип-бип.

Зуд у линии волос. Ноги онемели. Звон будильника вызывал тревогу. Я пытался не двигаться, не реагировать.

– Это просто звук. Ни хороший, ни плохой, – сказал Кэнто.

Бип-бип.

Я стиснул зубы. Да нет же, подумалось, это ужасный звук. В груди нарастала злость, эго требовало действия. Почему не могу просто выключить? Почему должен подчиняться?

Я продолжал наблюдать за звуком, сосредоточившись на нем. Медитация казалась противоестественной. Разве не логичнее отвлечься, чтобы не слышать раздражения? Но ответ был ясен: отвлекаясь, невозможно увидеть истину. А без истины страдание остается.

– Наблюдай, как учащается сердцебиение. В тебе поднимается гнев. Смотри на него. Это чувство рождается из бездействия. Внутри есть часть, которая не понимает происходящее. Именно она хочет твоего несчастья. Она же стремится отвлечь тебя. Восстань – не делай ничего.

Бип-бип.

Я пытался дышать медленно, как та девушка во время панической атаки. Кэнто просил о том же – позволить раздражению пройти сквозь себя, не сопротивляться. Но желание открыть глаза и нажать кнопку на часах было почти невыносимым.

– Этот звук необходим, – произнес он тихо. – Он существует, чтобы существовало все остальное. Ни хороший, ни плохой. Просто нужен сейчас. Прими его. Без него не было бы и этого мгновения. Поблагодари его.

Бип-бип.

Я повторял про себя: «Это просто звук. Невозможно страдать из-за звука». Благодарности я так и не почувствовал – еще нет. Но ненавидел его чуть меньше.

– Внешние события не могут управлять тем, что происходит внутри. Дыши. Раздражает не звук, а ум, который раздражен. Дыши. Внутренний мир должен оставаться невосприимчивым к шуму извне.

Бип-бип.

Произнес про себя его слова: «Простой звук не способен причинить боль. Я сильнее всего, что вокруг».

– Это всего лишь звук, – прошептал Кэнто. – И как все существующее, он вскоре станет чем-то другим.

Бип-бип.

А потом наступила тишина – полная, прозрачная, чудесная.

Она звучала и снаружи, и внутри. Я наслаждался этой тишиной, позволяя ей проникнуть вглубь и окутать меня целиком.

– Понять, насколько прекрасен свет, можно, лишь познав тьму, – сказал Кэнто после долгой паузы.

Я вздохнул. Иногда в жизни стоит делать только это – принимать все таким, как оно есть, не пытаясь изменить.

Принять, что не все будет по желанию, и увидеть, что дело не в жизни, а в нас – в бесконечных ожиданиях, которыми сами себя обременяем.

Однажды я пришел в храм насквозь промокший – шел проливной дождь. Дверь открыл пожилой монах, которого я уже встречал прежде: невысокий, чуть сутулый, с медленными движениями, но с живыми, умными глазами.

Войдя, я пожаловался на бесконечные ливни в Пае, сказал, что больше не выношу эту погоду.

– Дождь – это просто дождь, – ответил он на простом английском, закрывая за мной дверь. – Ни хороший, ни плохой. Просто вода, падающая с неба.

Увидев мое замешательство, монах улыбнулся:

– Пойдем, выпьем чаю. Послушаешь, как дождь стучит по крыше, – и, может быть, погода тебе тоже понравится.

Такова дзенская мудрость принятия жизни. Это не покорность, а проявление ясности.

Вместо того чтобы жаловаться на то, что не подвластно контролю, пробужденный ищет, за что можно быть благодарным. Даже в том, что на первый взгляд кажется невыносимым: в звуке будильника, шуме дождя, плаче младенца. Или в осознании неминуемого прихода собственной старости – источнике тревоги и боли для эго.

По этому поводу Сюнрю Судзуки говорил: «Когда моему учителю исполнилось семьдесят, он сказал: „В молодости я был тигром, а теперь стал котом“. И он был безмерно рад быть котом».

На ретритах, в которых я участвовал, часто повторяли: чтобы медитация стала привычкой, нужно заниматься ею восемь недель подряд, по часу в день.

Но, на мой взгляд, продолжительность не так важна, когда речь идет о практике, где каждая секунда имеет значение. Главное – качество. Минута настоящей, глубокой медитации ценнее часа, проведенного с закрытыми глазами и блуждающим умом.

Мой совет – начинать с двадцати минут в день.

Если возникает мысль: «У меня нет двадцати минут!», значит тем более стоит найти их. Старое дзенское изречение говорит: «Если у тебя есть время – медитируй пять минут. Если нет времени – медитируй час». Идеально, на мой взгляд, медитировать дважды в день: около десяти минут до полудня и еще десять после шести вечера. Особенно полезна медитация перед едой. Садясь за стол, несешь в себе спокойный, сосредоточенный ум. Вкус становится ярче, а само действие – осмысленным. Обычный прием пищи превращается в особенный момент.

Однажды на ретрите я видел, как девушка плакала от радости, поднося к губам ложку белого риса с отварными овощами и щепоткой гомасио[11]. Я понимал ее: та еда, что в мире за стенами храма показалась бы безвкусной, в тот миг казалась восхитительной.

Вот почему практика осознанности используется при лечении зависимостей и посттравматических расстройств – она помогает жить вне путаницы мыслей, в реальном мире, свободном от предвзятостей, предрассудков, навязчивых и обвиняющих идей.

На самом деле не существует «правильного» времени для медитации. Делай это утром, едва проснувшись, перед сном, за минуту до еды или сразу после, в середине дня или вечером, до работы или после. Это не имеет значения.

Есть другое, куда более важное – то, что становится ясным лишь после многих лет практики. Со временем учишься медитировать всегда, а не только тогда, когда кажется, что в этом есть необходимость.

Медитация – не способ расслабиться или успокоиться. Конечно, это произойдет, и, открыв глаза, ты, вероятно, почувствуешь легкость и покой. Но все это – лишь приятные последствия поиска истины. Относись к медитации как к ежедневной тренировке: не тренируешься только тогда, когда чувствуешь вдохновение, тренируешься, потому что надо. Не нужен особый повод – иначе исчезнет сам принцип недеяния. Медитируешь просто потому, что медитируешь.

В дзен-буддизме говорят, что практика дзадзен – медитация этой школы – основана на принципе сикантадза: «Просто сидеть в медитации и ничего больше». Делать то, что должно быть сделано, без объяснений и оправданий. Каждый день.

Есть и другой аспект – внутренний настрой. Во время этих ежедневных встреч с собой разреши себе отступить от привычной истории о себе, выйти за пределы личности. В дзен говорят: «Забудь себя». Отпусти все, чем привык себя считать. Освободи ум от убеждений, не ищи опоры в воспоминаниях. Отпусти эго полностью.

Биолог и практик медитации Джон Кабат-Зинн в книге «Куда бы ты ни шел – ты уже там» пишет: «Когда занимаешься медитацией каждый день, будто умираешь на короткое время. Смотришь на тревоги, заботы, сомнения и страхи с такой отстраненностью, так, будто они больше не касаются тебя».

Буддисты не верят в бессмертную душу, но можно представить медитацию как возможность для души покинуть тело и взглянуть на жизнь с высоты, где она уже ничем не связана. Там она свободна – наконец-то. Когда человек умирает, говорят, что он обрел покой. Мне нравится думать, что медитация – это возможность обрести покой при жизни.

Как уже было сказано, медитация – это инструмент, который позволяет узнать истину о самом себе.

Она помогает также понять истину о мире, о других, о самой жизни, – но об этом позже. Сейчас важно сосредоточиться на страдании, которое принадлежит только нам.

Впервые я медитировал по-настоящему на ретрите у Кэнто. Помню, как во время той долгой сессии – в общей сложности четырехчасовой – мне показалось, что ничего особенного не произошло. Кроме боли в лодыжках, упиравшихся в пол, и онемевших ног, что я вообще наблюдал внутри себя? Скуку. Густую, почти невыносимую скуку, заглушавшую любое другое чувство.

Часть меня яростно сопротивлялась ей, уводя ум к воспоминаниям и фантазиям. Любая картинка в голове казалась лучше этой тягучей скуки, которую нужно было выдержать, оставаясь присутствующим.

И действительно, примерно девяносто процентов того времени мой ум был где угодно, только не здесь и сейчас, словно воздушный змей, унесенный ветром.

Мне казалось, что это нормально. Следуя совету Кэнто, я не стал себя укорять. Но с каждым днем практики понимал все отчетливее: моя неспособность выносить скуку определяет меня гораздо больше, чем я думал. Я всегда знал, что отношусь к тем людям, кому постоянно нужно чем-то заниматься – писать, читать, смотреть, слушать, есть.

Через несколько дней после ретрита, медитируя в комнате, которую снял в Пае, я снова стал наблюдать скуку – внимательно, без бегства. И она привела меня к неожиданному воспоминанию.

Несколько лет назад, во время межконтинентального перелета, встроенные экраны на сиденьях вдруг погасли. Проводники объявили, что из-за технической неполадки их нельзя включить. Электронная книга была разряжена, ноутбук тоже. Телефон без интернета бесполезен. Клаудия спала. И я ощутил сильное беспокойство, почти панику, от одной мысли, что придется провести еще четыре или пять часов, не занимаясь ничем. Через полминуты я поднялся и пошел в туалет – просто чтобы хоть что-то сделать, лишь бы не сидеть без дела и не сталкиваться лицом к лицу со скукой.

Помню, тогда я решил, что это тревожный сигнал. Но вскоре экраны снова загорелись, и мой обезумевший ум получил доступ к бесконечным развлечениям.

Во время ежедневной медитации отвлекаться было невозможно. В эти минуты приходилось смотреть внутрь себя – прямо в лицо правде. Прошли недели, я покинул Пай, но продолжал медитировать по часу в день, наблюдая за тем, что происходило во мне. Со временем понял, что скука – не что иное, как бессознательный механизм самозащиты. Я был не просто раздражен бездельем, как думал раньше, и даже не «так устроен», как любил себе повторять.

На самом деле я боялся – до ужаса – остаться наедине с собственными мыслями. В шуме и спешке повседневности мне удавалось держать их на расстоянии, но стоило появиться тишине и скуке – они поднимались со дна. Вот почему я судорожно искал хоть какое-то отвлечение.

Прошли годы. Я провел в медитации тысячи часов. Теперь понимаю: те мысли касались моих прошлых травм, неразрешенных и вытесненных. Ошибок, которые совершил. Поступков, которых стыдился. Тревоги, что могу повторить их снова. Сомнений в собственной ценности. Смутного чувства, что не знаю, кто я и кем хочу быть. Все это жило во мне задолго до заболевания денге и госпитализации.

Медитация, подобно отбойному молотку, пробивала горную породу сознания, пока не вывела на свет эти тени. Внутри обнаружились старые, десятилетиями неразрешенные вопросы – из детства и ранней юности. Хотя я никогда не осознавал их существования, этот узел скрытых мыслей был источником боли. Теперь медитация направила свой луч света в темноту и показала правду – только правду.

С ясным взглядом стало возможно действовать, наводя порядок внутри. Или хотя бы немного облегчить тяжесть, которую я так долго нес на плечах.

Что же я понял о депрессии, в которую погрузился в месяцы после болезни?

Понадобилось много времени, чтобы найти в себе смелость нырнуть так глубоко и увидеть, из чего она состоит и чем порождена. Процесс одинокий и временами пугающий, но теперь знаю, что без этого невозможно по-настоящему исцелиться. После отъезда из Таиланда и множества часов медитации я заметил: всякий раз, когда приближался к своей депрессии, перед внутренним взором появлялся образ – ярко-голубые глаза. Самые красивые, какие только видел.

Эти глаза принадлежат Клаудии, моей спутнице жизни и путешествий.

В воспоминании, которое снова и снова всплывало в сознании, это были ее глаза – полные ужаса – сразу после того, как я очнулся в больнице в Бангкоке. Я не понимал, как туда попал. Помнил только сильную боль в голове – и тьму. А потом – эти глаза. Дом, любовь, страсть, жизнь. Все.

В тот миг, увидев страх Клаудии, я понял, что, возможно, это последний раз, когда я вижу ее взгляд. Последний – перед смертью. Через некоторое время я снова потерял сознание. Позже пришел в себя, выздоровел от лихорадки денге, меня выписали. Но тот момент остался во мне. Я не осознавал, что именно он стал корнем страдания. Источник был перед глазами, но я не мог его разглядеть. Медитация принесла ясность. В жизни бывали тяжелые периоды, как у всех, но никогда еще я не сталкивался с мыслью, что сейчас вижу самое дорогое в последний раз. Это было ужасно. И хотя мне удавалось не думать об этом, страх жил внутри, пульсировал, превращаясь в черную реку депрессии, что текла во мне глубоко и беззвучно.

Я мог сколько угодно стараться не вспоминать тот момент, но он жил во мне. Со всем своим грузом осознания того, насколько жизнь непредсказуема и хрупка.

Я отдалялся от этого воспоминания, пытался забыть, но не мог притвориться, что не чувствую боли, с ним связанной. Это и значит – убегать от истины, вместо того чтобы смотреть ей в лицо. Медитация показала, почему я впал в депрессию: это был страх смерти.

Никогда раньше не думал об этом – пока не оказался в ситуации, где действительно мог умереть. Буддизм, особенно его принцип правильного видения (о нем расскажу в следующей главе), помог преодолеть этот страх – а вместе с ним и все чувства, им порожденные.

Понимаю, что сказанное так может показаться чрезмерно простым. Но это было совсем не просто. Чтобы прийти к этой драгоценной ясности – понять источник внутренней боли и путь ее исцеления, понадобилось не меньше двух лет ежедневной медитации. Долгое ожидание, особенно в эпоху, когда мы привыкли получать все сразу.

Это были два года тренировки терпения и освоения искусства принятия, а значит, и искусства отпускания. Путь занял много времени, но он того стоил.

Многие приходят к буддизму, очарованные идеей просветления – будь то индийская нирвана или японское сатори. Им хочется подняться над материальным миром, стать существами особенными, «выше» других.

Но подобное стремление противоречит самому духу медитации, основанной на принципе не-достижения, и идет вразрез с процессом отпускания эгоистичных желаний, лежащим в сердце буддийской практики. Мы уже видели, что корень страдания – в жажде. Если подходим к буддизму с жаждой стать просветленными, то лишь усиливаем страдание. И конечно, никогда не достигаем просветления.

О нем говорят уже тысячи лет, начиная с самого Будды, который никогда не дал ему точного определения. Он утверждал, что просветление можно только пережить, но невозможно описать словами. Мое понимание таково: просветление не приходит сразу. Оно раскрывается постепенно – одна маленькая вспышка за другой, как темное небо, которое понемногу наполняется светом звезд. Когда свет становится столь ярким, что исчезает тьма, достигается нирвана.

Но это – высшая цель, путь к которой может занять годы, десятилетия, а то и всю жизнь. Поэтому важно просто зажигать звезду за звездой – шаг за шагом. Это возможно через медитацию. Время от времени, когда удается сосредоточиться на наблюдении без осуждения, так глубоко, что исчезает сам наблюдающий, наступают мгновения чистого просветления, когда все становится кристально ясным.

Я уже упоминал ретрит по медитации, в котором участвовал на острове Ко Панган. Вечером, во время круга откровений, когда каждый делился чем-то личным, поднялся мужчина лет пятидесяти. В нем чувствовалось то спокойствие, которое приходит после многих испытаний – человек, переставший гнаться за великими целями и желающий лишь немного тишины. Он заговорил сразу, с тем удивительным, мягким принятием, присущим буддистам. Рассказал, что трижды пытался покончить с собой. Впервые подростком – лег на рельсы посреди ночи, но поезд остановился из-за технической поломки. Он воспринял это как знак судьбы. Второй раз – в день окончания университета. После празднования и улыбок целый день он вернулся в маленькую квартиру, остался один и проглотил целую упаковку снотворного. Третий раз – много лет спустя, когда был женат и у него уже были дети. Его спасли чудом. В больнице он признался, что это был не несчастный случай. Врачи диагностировали тяжелую депрессию, назначили регулярные визиты к психиатру и курс медикаментов. Он принимал их, совмещая с психотерапией, но после короткого облегчения лекарства перестали действовать, вызвав побочные эффекты. В отчаянии мужчина отказался от западных методов и обратился к медитации. Однако ему не повезло, он столкнулся с одной из искаженных западных интерпретаций практики и поверил, что цель медитации состоит в том, чтобы не думать. Для человека, который никогда не медитировал, это невозможно. И потому уже через неделю бесполезной борьбы со своими мыслями он прекратил занятия.

Однажды, читая небольшую книгу о буддизме, мужчина наткнулся на понятие недуализма (о нем будет сказано в главе о правильном видении).

Возникла мысль: зачем делить жизнь на множество отдельных действий, если можно соединить все в одну целительную практику?

Он вернулся к психотерапии, полностью изменил питание, записался в спортзал. Всю жизнь страдал от лишнего веса, но за несколько месяцев сбросил почти тридцать килограммов. Уволился с работы, желая оборвать нить, связывавшую с прошлым.

Эти перемены помогли.

Жизнь стала легче, привычки – здоровее, мысли – спокойнее.

И все же глубоко внутри оставался темный клубок, мешавший обрести подлинное спокойствие.

Тогда путь снова привел к медитации – на этот раз в Индию. Две недели в ашраме, где передают подлинное учение, – и все изменилось.

– Медитация не легкое занятие и не способ расслабиться, – сказал он тем вечером на Ко Пангане почти шепотом. – Это нечто гораздо более глубокое. С тех пор не было ни одного дня без практики – тишина, одиночество, внимание к уму. Когда наблюдаешь за мыслями достаточно долго, они теряют власть и перестают пугать. Как в фильмах ужасов: страшнее всего то, чего не видишь, но воображаешь.

Внутренний страх был велик, но, глядя в него, он постепенно понял, что именно требует исцеления. Тогда обрел смысл и совет психолога, когда-то кажущийся пустой тратой времени: нужно перестать желать, чтобы жизнь была иной. Измениться следует самому – раз и навсегда.

Без медитации это понимание так и не пришло бы. Страдание продолжало бы жить в неведении – той самой авидье, о которой говорят буддисты. Немного осознанности оказалось достаточно, чтобы увидеть – выход существует. Медитация – это умение видеть ясно. Принимать все таким, как оно есть. И с этой ясностью начинать заново.

Так же произошло и с девушкой, у которой во время моего первого ретрита случилась паническая атака.

Вместо того чтобы убежать или бороться со страхом, Кэнто предложил лишь одно: осознать его.

Только это – наблюдай страх и позволь ему пройти сквозь тебя.

В медитации постепенно открывается простая истина: почти все, что пугает, страшно лишь в блуждающем уме.

Мы называем тревогой то, что никогда не рассматривали внимательно. Не зная ее, придаем ей чудовищные размеры, как в фильмах ужасов, где самые страшные сцены те, что остаются за кадром и достраиваются воображением.

Когда во время практики направляешь луч осознанности в собственную тьму, вдруг оказывается, что пугающие звуки не принадлежат чудовищу, которого нельзя тревожить, а всего лишь маленькому монстрику, вполне управляемому, с которым можно даже подружиться.

Иногда, наблюдая то, что раньше казалось огромным страхом, начинаешь улыбаться от осознания, насколько все это на самом деле безобидно.

Это не значит, что медитация решает все проблемы. Нет, решает их только действие. Медитация лишь указывает путь, показывает истину.

А дальше все зависит от того, сумеешь ли взять это понимание и применить его, чтобы изменить жизнь. Практика нужна прежде всего для того, чтобы понять, что именно стоит за словами «мне плохо». В повседневности легко жаловаться на стресс, раздражение, гнев, упадок сил, но что все это на самом деле означает? Можно ли перечислить конкретные причины этих состояний? Можно ли описать их точно – откуда пришли, как долго живут внутри? Что имеем в виду, когда говорим: «У меня тревога»?

Чтобы преодолеть внутренних чудовищ, нужно прежде всего узнать их. Понять, из чего они сделаны. И для этого требуется смелость. Решимость смотреть прямо на них. Медитация – акт мужества. Нужно мужество, чтобы остановиться в мире, который мчится на предельной скорости. Мужество – ничего не делать, когда в любой момент можно взять телефон и отвлечься. Мужество – оставаться в тишине, когда шум зовет с настойчивостью. И все же человек садится, закрывает глаза, оставляет мир за порогом и ничего не делает – только наблюдает. Как кот на карнизе. Только так можно увидеть ясно. Только так зажигается свет в темной комнате, где бродишь в отчаянии, не зная, ищешь ли что-то или бежишь от чего-то. Медитация – это маяк, который освещает тьму хаоса и показывает вещи такими, какие они есть. Она не делает счастливым, но, показывая, где скрывается страдание, позволяет хотя бы отодвинуться от него. Эта дистанция необходима, чтобы принимать решения здраво и мудро. Медитация – и есть тот инструмент, без которого невозможно постичь глубинный смысл Благородного Восьмеричного Пути. Она помогает воплощать теорию в практике, проживать на собственном опыте все, чему учит учение. Но прежде всего – это путь к самопознанию. Живой опыт боли, жизни, радости. Тот опыт, который позволяет понять, кто на самом деле отражается каждое утро в зеркале в ванной. Что движет этим существом, заставляет ошибаться и постоянно ощущать, что чего-то в себе не хватает. Откуда рождаются в нем злость, грусть, тревога, неудовлетворенность. Что оно ищет в жизни. Чего избегает. И что должно сделать – или перестать делать – чтобы, наконец, обрести заслуженное спокойствие.

Когда покидал Пай, я был уже другим человеком. Прошло всего восемь дней, но внутри изменилось многое. Наконец, в лучшую сторону. Появилось новое восприятие себя, своей ситуации, самой жизни. Впервые за долгие месяцы возникла тихая, но реальная надежда на будущее. Появилась вера. Я не стал прежним – тем беззаботным и энергичным юношей. Не стал и полностью исцеленным. Мысли все еще оставались непослушными, приносили смятение, тревогу и усталость.

И все же ощущение было таким, словно после долгого паралича тело вновь обрело способность идти – путь впереди бесконечно долгий и трудный, но главное, что движение началось. Дух заметно окреп. Постепенно стало ясно, что стремиться вернуться к прежнему «я» – ошибка. Возможно, стоило направить усилия на то, чтобы стать тем, кем еще не был – новой, более осознанной версией себя. Мое западное мышление назвало бы это «лучшей версией себя». Кэнто сказал бы – буддой. Эта перемена стала возможна прежде всего благодаря медитации. Разумеется, за столь короткое время практика не могла дать глубоких результатов, но те несколько часов, что удалось накопить, стали предвкушением ее огромного потенциала. Стоило лишь найти тихое место, выпрямить спину, закрыть глаза – и начиналось путешествие по внутренним глубинам. Даже когда не удавалось заглянуть в самую суть, само это отрешение – от жизни, от необходимости что-то делать, кем-то становиться – становилось островком покоя среди суеты. Медитация заняла свое место в каждом дне. День за днем, час за часом, вдох за выдохом. Она уже стала частью меня и, как тогда казалось, единственным спасением.

Самое важное, что буддизм подарил в ту первую, хрупкую стадию пути, это осознание – распутать внутренний узел можно самому. В этой мысли родилась надежда внутри надежды, как солнечный луч, пробивающийся сквозь трещину в стене. Появилось ощущение, что медитация способна помочь не только справиться с депрессией, тревогой и паническими атаками, но и понять, наконец, почему с детства казалось, будто я чужой – не такой, лишний в этом мире, вынужденный бороться за каждую мелочь. Это чувство всегда было рядом, но я никогда не пытался разобраться, откуда оно. Считал, что такова моя природа, и изменить ничего нельзя. Поэтому я пытался изменить саму реальность вокруг. Годы юношеской злости стали оправданием существования.

Позже пришло внешнее облегчение – свобода быть, жить, работать как хочется. Но внутри свободы не было. Я оставался пленником собственных демонов. Даже в счастливые периоды жила тень страха: слишком хорошо, чтобы быть правдой. Всего одного укуса комара оказалось достаточно, чтобы вскрылся весь внутренний хаос внезапно, с неистовой силой. Медитация не исцелила и не сделала спокойнее или яснее. Еще нет – было слишком рано. Но она указала новый путь, дала понять – если будет желание и решимость, теперь есть инструмент, с помощью которого можно добраться до глубины. Стоило лишь решиться погрузиться в темноту внутреннего мира, и стало ясно – фонарь уже в руках.

Теперь я понял и метафору, которой пользовался монах из Бангкока, когда призывал перестать искать счастье и обратить внимание на страдание. Человек подобен озеру. На поверхности – гладь и покой, а в глубине – течения и чудовища. Медитация – это постепенное погружение в это озеро, спуск к самым его глубинам, туда, куда прежде даже не осмеливался приблизиться. После опыта в монастыре Пая можно было сказать, что я лишь сделал первые шаги в воде. Путь предстоял долгий, требующий терпения, но именно это убеждало, что направление верное. В отличие от решения, предложенного психиатром в Бангкоке, этот процесс – медленный, глубокий, трудный – казался настоящим лечением, не от симптома, а от самой причины. Медитация представлялась чем-то подлинным, столь же реальным, как и страдание, в котором жил. Передо мной открывалось новое начало. Эта мысль тревожила: готов ли я? Энтузиазм померк, когда я сел в ночной автобус до Бангкока. В окружении людей, разговоров, тесноты, где предстояло провести двенадцать часов, только острее почувствовалась потерянность. Среди множества лиц – невыносимое одиночество. Возник мучительный вопрос: теперь, когда медитация сорвала покров иллюзий и позволила взглянуть внутрь, хватит ли сил встретиться с тем, что увижу? А если откроется нечто слишком большое, тяжелое, неуправляемое – что тогда?

Что делать, когда поймешь, что не справляешься?

От этого вопроса ладони вспотели, дыхание стало прерывистым – тревожные признаки. Автобус тронулся, в груди все сжалось, воздуха не хватало. Я начал дышать, как учил Кэнто.

Попробовал сделать то, что делала та девушка на ретрите: просто быть, позволить панике, боли и тьме пройти сквозь себя. Не получилось. Сознание не слушалось, внутри бушевала война. И казалось, что мои внутренние «воины», те, кто стоял на стороне разума, покинули бастионы, оставив поле открытым для ужаса. Сжав кулаки, я уперся ими в спинку сиденья впереди. Когда-то один путешественник сказал, что это немного помогает при страхе полета во время турбулентности. Но теперь турбулентность была не снаружи, а внутри. Я повторял: «Дыши, дыши, дыши». Дышал – и становилось только хуже. Теперь понимаю почему: дыхание было слишком частым, коротким, натянутым. Я слишком сосредоточился на нем, превратил дыхание в навязчивую идею. Пытаясь отвлечься, стал рыться в рюкзаке и наткнулся на сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул дрожащими руками – и обомлел. На листке был символ Энсо, который Кэнто нарисовал передо мной несколькими днями ранее в медитационном зале. Японский символ – простой круг, нарисованный одним движением кисти, но незамкнутый: линия начинается уверенно, а к концу бледнеет, оставляя пространство открытым. Я не знал, как Кэнто положил этот лист в мой рюкзак, но стоило взять его в руки, и тревога ослабла. Я посмотрел в окно и вспомнил его слова, когда он объяснял смысл Энсо: каждое начало – это конец, и каждый конец – новое начало, потому что в действительности ни начала, ни конца не существует. Это лишь слова, выдумки, отражение человеческой самонадеянности. Я не стоял на пороге нового начала. Река жизни не начинается и не заканчивается – она просто течет. Как круг Энсо. Можно было сбросить тревогу и тяжесть необходимости начинать все заново, как уже приходилось делать десятки раз, между сомнениями и страхами, изматывающими до изнеможения.

– Жизнь совершенна такой, какая она есть, – говорил Кэнто.

И теперь, глядя на его неожиданный дар, я едва-едва начинал понимать, что он имел в виду. Достал наушники, укрылся в музыке – в своем давнем убежище. Всплыло воспоминание: когда-то сказал Кэнто, что есть песня одной из любимых групп – Alice in Chains, которая точно отражает мое состояние. Она называется Heaven Beside You – «Небо рядом с тобой» – и говорит о том, что иногда в жизни можно оказаться рядом с собственным раем и не замечать его, потому что внутри пылает ад.

– Это буддийская метафора, – уверенно ответил Кэнто.

Я сомневался, что музыканты имели в виду именно это, но смысл действительно звучал по-буддийски.

– Забавно, – заметил я, – с тех пор как я заболел, стоит включить случайное воспроизведение, обязательно выпадает эта песня.

Кэнто улыбнулся, спокойно, как будто знал ответ заранее:

– Случайностей не бывает.

Я не поверил. И сказал ему об этом. Не выбирал же я заболеть лихорадкой денге. Он ответил, что я выбрал, как на это реагировать.

Эти слова тогда не убедили. Не убеждали и в тот вечер, в автобусе, мчащемся в Бангкок. Но потом произошло нечто странное. Включил случайное воспроизведение на телефоне – и первой зазвучала Stairway to Heaven группы Led Zeppelin, возможно, самая знаменитая рок-баллада всех времен. Я слушал ее тысячи раз, но только в ту ночь – по-настоящему. Не ушами, а сердцем и душой. Впервые вслушался в слова финала. Это был знак – иначе быть не могло. В песне говорилось: если умеешь слушать, мелодия дойдет и до тебя. И тогда поймешь, что «Все – одно, и Одно – это все». Что реальность – единый камень без трещин и делений, истинно недуалистична. И не катится, а остается неподвижной, потому что единственное, что в жизни никогда не меняется, – ее цельность.

Мелодия достигла и меня.

Об этом пели Led Zeppelin, об этом так ясно говорил Кэнто – и то же самое утверждают многие древние восточные философии. Да и сама наука подтверждает: ничто не возникает из ничего и не исчезает, все лишь меняет форму. Энсо символизирует цикличность бытия – бесконечность и пустоту, Вселенную и ничто. Ночь становится днем, а день вновь оборачивается ночью. Черное переходит в белое и снова в черное. Рождение сменяется жизнью, смертью – и вновь рождением, жизнью, смертью… «Я» и «не-я», взаимосвязь и сосуществование всего сущего. Энсо показывает: нет ни начала, ни конца. Каждое начало – это конец, и каждый конец – новое начало. За время земной жизни происходят миллиарды начал и миллиарды окончаний. Каждое утро, просыпаясь, мы вступаем в новую жизнь. Нет смысла тревожиться или бояться. Жизнь не знает разграничений ума, не различает рождение и смерть, «до» и «после». Жизнь просто течет. Это мы застываем, запутавшись в собственных мыслях. С той ночи в автобусе в Таиланде этот древний символ стал попадаться повсюду – на книгах, вывесках ресторанов, стенах храмов, даже в качестве тату на коже встреченных людей.

Теперь воспринимаю его как напоминание не искать конфликта там, где его нет, а довериться вечному потоку, частью которого является все живое. В этой «не катящейся глыбе» – Едином, в котором заключено все, – нет противоречий, кроме тех, что выдумывает наш ум. Я развернул листок, оставленный Кэнто. Перед глазами – его Энсо: один непрерывный мазок, уверенный, без малейшего колебания. Он подарил совет, которого следовало бы придерживаться:

– Когда медитации окажется недостаточно – а это случится, потому что опыта еще будет мало, и не один год, – опирайся на практическую мудрость Будды. Сделай ее своей.

Как-то раз у меня случилась переписка с человеком, который написал после прочтения одного из моих постов.

Он признался, что несчастлив.

– Что сделает тебя счастливым? – спросил я.

Он ответил, что уже не знает. Тогда спросил иначе:

– А что делает тебя несчастным?

И этого он не смог определить. Я попробовал уточнить:

– Что ты можешь сделать прямо сейчас, здесь, чтобы хоть немного улучшить ситуацию? Пусть это будет самое простое и незначительное.

Он прочитал сообщение и больше не ответил. С буддийской точки зрения этот человек обладал неправильным видением. Это значит не знать истины и не стремиться ее узнать. Вместо того, чтобы смотреть вглубь, он кружил вокруг проблемы: жаловался, анализировал, критиковал, задавал вопросы, на которые не хотел – или не осмеливался – отвечать. Причина, по которой буддизм придает такое значение истине, теперь становится очевидной.

Вот зачем медитируем – чтобы познать истину о себе и на этой основе выстроить опору для внутреннего покоя. Однако большинство людей живет иллюзиями. В буддизме под иллюзиями понимают все, что не реально. Предположения, воспоминания, воображаемые картины – все, о чем думаем, но чего не переживаем непосредственно. Мы прячемся в этих мыслях, чтобы не сталкиваться с действительностью.

Те, кто живут так, не обладают прямым видением. Они не знают, что делают и зачем. Сбиты с толку, тревожны. Перед ними тысячи тропинок, но ни одна не кажется верной. И даже та, по которой уже идут, теряет очертания. Их жизнь управляется хаосом. Они страдают в самых разных формах: у одних случаются панические атаки, другие становятся пленниками социальной тревожности, а кто-то злится на весь мир, словно ослепленный бык, мечущийся и бьющий во все, что оказывается поблизости.

Подобные состояния возникают, когда человек решает отвернуться от истины и выбирает более легкий, но разрушительный путь – путь иллюзий. Это значит подпитывать одну из самых коварных форм желания – топливо, разжигающее пламя несчастья, и яд, отравляющий внутреннее спокойствие. Вместо того чтобы видеть вещи такими, каковы они есть, мы начинаем видеть их такими, какими хотели бы их видеть. Так живут те, кто причиняет боль близким, кто ждет счастливого случая, который «изменит жизнь», кто вновь и вновь делает себе больно, убежденный, что беда обойдет стороной. Все они – заложники неправильного видения. Если стремимся стать мудрее, спокойнее и осознаннее, нужно, наоборот, развивать правильное видение. С этого начинается Благородный Восьмеричный Путь.

Правильное видение – это способность воспринимать вещи такими, какие они есть на самом деле, а не такими, какими хотелось бы их видеть. Это качество свойственно людям мудрым и смелым – тем, кто не боится истины и принимает ее безусловно. Они благодарны за то, что имеют, и в то же время готовы действовать во благо себе и другим.

Они знают, что не в их силах изменить, и не тратят энергию на борьбу с неизменным. Не тревожатся о том, что их не касается, но действуют решительно там, где могут что-то изменить. Живут спокойно: ошибаются – признают, нужно сказать – говорят, перемены неизбежны – принимают, проблема неразрешима – отпускают.

Чтобы быть такими, не нужно быть особенными. Достаточно видеть ясно. Ведь тот, кто знает, принимает и действует, исходя из истины, уже обладает редкой силой. Медитация помогает на этом пути – очищает ум и возвращает ясность. Сидя спокойно с закрытыми глазами, наблюдая за собой, начинаешь различать собственные истинные намерения, страхи, чувства. Понимаешь, что происходит внутри. Так постепенно рождается правильное видение. Однако этого недостаточно. Когда открываем глаза, нас снова поглощает жизнь – стремительная, сложная, полная внутреннего хаоса. Нельзя уходить в медитацию каждые десять минут. Но можно сделать нечто простое и при этом по-настоящему сильное: взять принципы медитации и перенести их в повседневность.

Проблема многих людей в том, что они медитируют только во время медитации. Им удается быть сосредоточенными и присутствовать «здесь и сейчас» лишь тогда, когда они сидят со скрещенными ногами и закрытыми глазами. Если вспомнить, именно с этим сталкивался Сиддхартха до того, как стал Буддой. Во время глубокой медитации он мог выйти за пределы страдания, прикоснуться к состоянию внутренней пустоты, но как только прекращал медитировать, страдание возвращалось. Чтобы достичь подлинного спокойствия, медитация не должна оставаться лишь двадцатиминутным ритуалом расслабления. Она должна стать образом мышления – состоянием присутствия, которое сохраняется во всем, что мы делаем. Следует учиться осознанности не только в тишине, но и среди шума, движений, дел. Быть полностью присутствующим в себе в любую минуту. Эту идею часто понимают неправильно. Когда медитируем, мы молчим, закрываем глаза, и со стороны это кажется бездействием, хотя на самом деле происходит глубочайшая работа. Нет действий, нет суждений, нет желаний, нет привязанностей. И возникает вопрос: действительно ли нужно жить вот так, безмолвно и неподвижно? Но правильный вопрос звучит иначе: а хотим ли мы жить именно так? Конечно, нет. Буддизм – это Путь Середины, он не о равнодушии и не об онемении чувств. Сделать медитацию образом жизни – не значит закрыться в комнате на всю жизнь. Это значит жить с осознанностью, сохранять присутствие даже тогда, когда глаза открыты и вокруг шумит мир. И именно так рождается правильное видение. Если ищем ответы – в отношениях, работе, счастье или любой другой сфере, где не хватает ясности, – можно применить четыре принципа медитации прямо в реальной, подвижной жизни, полной стимулов, соблазнов и отвлечений. Освоить это – значит приблизиться к состоянию будды: стать спокойным, уравновешенным и уверенным, потому что понимаешь, как все устроено на самом деле.

Как уже известно, основа медитации – это не-действие, не-желание, не-суждение и не-привязанность. Практиковать не-действие – значит научиться делать шаг назад. Не все, что происходит вокруг, требует твоей реакции. Наблюдай внимательно, и если твое вмешательство не необходимо – не вмешивайся. Так ум перестает быть в постоянном напряжении, в жизни появляется пространство для того, что действительно важно. Не-действие – это также умение не ввязываться во все подряд, в каждый спор, в каждую проблему, в каждую чужую драму. Жизнь становится невыносимо сложной, когда пытаешься помочь тем, кто помощи не ищет, советуешь тем, кто совета не просил, пытаешься решить то, что не можешь решить. Сфокусируйся на себе, на собственных вопросах без ответов.

Не-желание учит не возлагать слишком много ожиданий на все, что делаешь. Люди часто не знают, чего хотят, потому что хотят слишком многого. И чтобы это «слишком многое» было совершенным. Но идеальных отношений не существуют. Не существует идеальной работы, идеального места, идеальной ситуации.

Поэтому – расслабься. Невозможно заранее знать, как пройдет вечер с девушкой, удастся ли экзамен и как будет себя вести собака во время твоего рабочего дня, пока не вернешься домой и не увидишь, что она с радостью разнесла квартиру в твое отсутствие. И это нормально. Посмотри на все свои тревоги о будущем – что это, если не иллюзии? К тому же подавляющее большинство того, чего ты боишься, так и не происходит. Жизнь – не мысленный образ того, что будет. Жизнь – это здесь и сейчас.

Нежелание судить – это не иметь мнения обо всем, что происходит. Не обязательно навешивать ярлыки на каждую вещь: «правильно» или «неправильно», «красиво» или «некрасиво», «приятно» или «неприятно». Увы, социальные сети подталкивают к постоянным оценкам и непрошенным мнениям. «О чем ты думаешь?» – вопрос, раздувающий эгоцентризм. Так мы и начинаем жить внутри собственных отражений, в придуманных образах себя и догадках о том, что думают другие. Достаточно наблюдать реальность, не увлекаясь оценивающими мыслями. Многое в мире уже совершенно в своей естественности.

Не-привязанность – это понимание, что думать о прошлом и будущем можно и даже нужно, но между собой и этими мыслями следует держать дистанцию. Медитативный ум вспоминает, зная, что это уже произошло и не вернется. Размышляет о возможном, ясно понимая – пока событие не случилось, оно остается воображением. Нет отождествления ни с воспоминаниями, ни с мысленными картинами. Маяк, который освещает, стоит в настоящем. Там его корни.

Все это может показаться сложным, но не является таковым. Нужна практика. Медитация не входит в наше привычное воспитание и культуру, в отличие от некоторых регионов Азии. Привычки, уводившие от счастья, предстоит выкорчевать – задача нелегкая, но и не непосильная. Требуется внимательно наблюдать за происходящим, забывая о себе. А значит – не жить поверхностно, не поддаваться отвлечениям, не предпочитать уютную иллюзию реальности. Жизнь не жесткая и не уродливая, она просто есть. Ее следует принять, а не атаковать.

Сделать медитацию состоянием ума – значит уделять максимум внимания всему. Поднимается гнев и тянет все разбить – остановиться, подышать, понаблюдать это чувство. Открывая дверь, увидеть ключ, который поворачивается в замке. То же, когда чистятся зубы, готовится ужин, берется в руки смартфон. Надо быть внимательным к тому, что происходит. Оставаться присутствующим.

Чтобы достичь этого, помимо регулярной медитации, полезно применить один простой, но удивительно действенный метод. Он помогает мгновенно успокоить ту самую «обезьяну», что скачет в голове, и вернуть внимание в настоящий момент. Суть метода такова: выберите одно из привычных действий, которое повторяете много раз в течение дня. Это может быть глоток воды из бутылки, открывание двери ванной, вставание со стула или момент, когда берете в руки телефон. Каждый раз, совершая это действие, остановитесь на пять секунд. Просто наблюдайте – что происходит вокруг и внутри вас.

Эти пять секунд медитации прервут внутренний монолог, остановят прыжки обезумевшей обезьяны и поток навязчивых мыслей. Ментальное «схождение с рельс» прекратится, и внимание вернется на путь осознанности – в здесь и сейчас, в пространство, где все реально.

Все остальное существует только в уме и является иллюзией. Наша боль реальна лишь тогда, когда мы не смотрим на нее внимательно. Но стоит по-настоящему наблюдать – выясняется, что она иллюзорна, и тогда можно отпустить ее без сожаления. Практикуя медитацию и постепенно превращая ее в образ мышления, мы начинаем видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими хотим их видеть. Мы принимаем истину и превращаем ее в прочный фундамент, на котором можно построить что-то прекрасное, сильное и столь же подлинное.

Так рождается правильное видение жизни.

До сих пор «правильное видение» рассматривалось в плоскости повседневной жизни. В буддизме же это понятие шире. Чтобы прекратить страдание, по Будде, следует искать истину и в ее целостности. Иными словами – чем на самом деле является реальность? На первый взгляд вопрос чисто философский. Так и есть для тех, кто не медитирует. Если рассматривать последующие идеи лишь умозрительно, получаются философские размышления и допущения, которые можно бесконечно обсуждать, ставить под сомнение и анализировать. Но в буддизме ясность правильного видения достигается не интеллектом, а медитацией. Объяснения приходят потом, лишь как попытка дать тем, кто не имел прямого опыта практики, хоть небольшое прикосновение к обретенному знанию. Иначе говоря, как уже отмечалось, все сводится к тому, чтобы жить с глубиной, а не пытаться понять одной только мыслью. Отсюда строгость некоторых дзен-наставников. Они не скажут о «правильном видении» ни слова – его каждый должен постичь в медитации. Медитирующий знает. Не медитирующий – знать не может. Другие учителя, учитывая пропасть между Востоком и Западом, все же объясняют «правильное видение» ради ученика, сознавая ограниченность языка: слова не ведут к подлинному прозрению. Оно приходит лишь из непосредственного переживания услышанного. Кэнто принадлежал ко второй школе. Однажды днем он изложил основные понятия, составляющие буддийское правильное видение. Приглашение читателю – не останавливаться на этих страницах, а искать истину этих слов в самой реальности вокруг. По Будде, незнание истинной природы реальности неизбежно ведет к страданию. Многие из глубочайших смут человеческого существа – одиночество, чувство несоответствия, страх смерти, ощущение собственной ненужности – проистекают из ошибочного видения целостной реальности и, следовательно, своего места во Вселенной.

После достижения просветления, размышляя о том, как передать миру послание осознанности, Будда остановился и взглянул на лист, дрожащий на ветке. Он долго и внимательно наблюдал за ним – так же, как во время медитации наблюдают за самим собой. Так Будда постиг несколько фундаментальных истин. Первая из них – истина непостоянства. Она означает, что все подвержено изменению, ничто не является неизменным. В буддизме это один из трех универсальных признаков бытия, наряду со страданием (о котором уже говорилось) и отсутствием «я» (о чем будет сказано позже).

Будда часто проповедовал важность развивать и сохранять осознание этой истины, несмотря на постоянные попытки ума укрыться в иллюзиях. Он приводил примеры из природы: даже гора или река никогда не остаются прежними, а постоянно меняются. От наблюдения внешнего мира Будда переходил к внутреннему: эмоции и мысли тоже находятся в непрерывном движении. Следовательно, ничто не может быть остановлено или застыть навечно – все существует в бесконечном круге смертей и возрождений. На первый взгляд непостоянство трудно принять. Тяжело осознать, что люди, которых мы любим, состарятся и умрут. Тяжело признать, что то же самое ждет и нас. Но сосредотачиваться лишь на этом – значит видеть только одну сторону медали. То, что все изменчиво, означает также, что и страдание не вечно. Оно тоже подвержено переменам. Когда жизнь становится невыносимой, боль кажется бесконечной, а испытания слишком тяжелыми, вспоминание о том, что все проходит, приносит облегчение. Это понимание помогло мне прожить депрессию спокойнее. Так или иначе, она не могла длиться вечно. Рано или поздно должна была преобразиться во что-то иное.

Можно было бы возразить: ведь перемены бывают и к худшему. Это тоже изменение, но ужасное. Я говорил об этом с Кэнто, и он ответил так: «То, что происходит в твоей жизни, – как камень, медленно катящийся с вершины горы к долине. Ты не можешь его остановить. Если попытаешься – он тебя раздавит, так же как и сама жизнь давит тех, кто пытается противостоять ее течению. Что делает мудрец? Он не встает перед камнем – он идет за ним. И, зная, что не способен остановить движение, время от времени уверенно ударяет его посохом, чтобы направить. Ты не можешь выбрать, что с тобой произойдет, но можешь попытаться придать неизбежным переменам верное направление». Направить в здоровое русло изменения, которых не желал, трудно, но возможно. Если смотреть на события жизни осознанно, становится ясно: даже самые страшные из них таят в себе возможности. Чтобы увидеть их, прежде всего нужно принять непостоянство. Все меняется, всегда. Вместо того чтобы сопротивляться этому течению, стоит попытаться извлечь из него пользу. Иначе говоря – не сидеть на горе, оплакивая себя, и не вставать на пути камня, чтобы быть раздавленным, а следовать за ним, мягко направляя туда, где он принесет меньше разрушений. Или даже туда, где, разрушив старое, освободит место для нового начала.

А что, если наоборот – все прекрасно, счастье вокруг, и жизнь кажется чудесной? Разве осознание непостоянства не омрачит радость, зная, что все это пройдет? Наоборот, память о том, что все изменчиво, учит благодарности за настоящий момент. Многие люди, особенно привязчивые, считают близких бессмертными, будто смогут защитить их навсегда. Такое отношение, внешне благородное (но легко превращающееся в ревность и насилие), приносит лишь страдания. Оно не дает тем, кого любим, чувствовать свободу – даже свободу ошибаться. А как объяснял Будда, без свободы невозможно быть по-настоящему счастливым.

Однако главное последствие этого поведения – иное. Поступая так, мы растрачиваем время и силы, стараясь «защитить» или удержать тех, кого считаем своими. Наше внимание направлено вовне – в мир, который при ошибочном восприятии кажется полным угроз и врагов. В итоге внимание перестает принадлежать тем, кого мы действительно любим. Они становятся второстепенными фигурами на фоне бесчисленных битв, которые эго развязывает во имя их защиты. Буддизм говорит просто: «Помни: все проходит, ничто не длится вечно. Изменение – единственная постоянная вещь во Вселенной». Поэтому – не контролируй возлюбленную, а проводи с ней время. Смейся, радуйся рядом с ней. Не ищи бесконечно «лучшее лечение» для престарелой матери – будь с ней, разговаривай, скажи, как сильно ее любишь. Не пытайся оберегать детей от любого риска – наслаждайся их естественной свободой, ведь они – маленькие исследователи. Цени все, что составляет жизнь здесь и сейчас, потому что этот миг – единственный и больше не повторится. Когда случается нечто болезненное, не спеши видеть в этом зло. Посмотри иначе: это уникальное мгновение. Ты больше никогда не переживешь именно этот опыт. Больно? Поблагодари боль – именно здесь зарождается твоя будущая радость. И помни, как и все остальное, она пройдет. Хорошо тебе? Насладись этим полностью – ведь и это тоже пройдет.

– Сегодня ты покинешь этот монастырь и больше не вернешься сюда. Если сделаешь то, что должен, – тебе больше не понадобится это место. Мы с тобой больше не встретимся. Не ищи меня. Отпусти меня – как отпускают лодку, которая помогла переправиться через реку. А теперь иди.

Я остался без слов. Огляделся вокруг: зал для медитации был безупречно чист, как всегда. Было спокойно сидеть в этих четырех стенах. Мне не хотелось уходить. Это был мой последний день в Пае. Прекрасное солнечное утро. А я был смущен тем, что только что сказал Кэнто. Лишь годы спустя понял, что дзен, пожалуй, единственная практика, в которой учитель не хочет, чтобы за ним следовали, и тем более чтобы его обожествляли. Учитель помогает тебе, но когда выполнит свое предназначение – больше не хочет, чтобы ты оставался рядом. Он делает это ради твоего блага. Единственный путь к исцелению – достичь момента, когда умеешь быть самодостаточным. Если зависишь от кого-то другого – ты не свободен. А без свободы невозможно обрести счастье. Я знал, что это был наш последний разговор, но все же сказал, что в будущем хотел бы увидеть его снова, может быть, где-то в другом месте. Он решительно отверг такую возможность.

– А если вдруг мне это все-таки понадобится? – спросил я с неуверенной улыбкой, пытаясь продлить мгновение.

– Значит, ты не сделал того, что должен был сделать, – ответил он.

Я заерзал, ища более удобное положение. Не хотел уходить. Не чувствовал себя готовым. Поэтому задал последний, дерзкий и отчаянный вопрос:

– Ты так и не объяснил одну вещь: как достичь нирваны?

Кэнто рассмеялся коротко, с выдохом:

– Никак. Не пытаясь достичь ее.

– Не пытаясь? А как же я ее найду, если не ищу?

– Как ты поймаешь бабочку? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Если гонишься за ней – она улетает, – сказал он. – Никогда не поймаешь. Если остановишься и проявишь терпение – она сама сядет тебе на плечо. Вот что такое нирвана.

– Значит, я не должен желать того, чего хочу достичь?

– Нирваны не достигают. Это нирвана находит тебя, когда перестаешь желать. Не задавай себе этот вопрос. Перестань об этом думать и просто живи. Иначе станешь, как стрела, пытающаяся пронзить саму себя, и неудовлетворенность никогда не исчезнет.

Поскольку все течет, все меняется и непрерывно развивается, какой смысл верить, будто можно владеть чем-то или кем-то? В тот миг, когда говорим, что человек «принадлежит нам», – он уже изменился. Когда считаем, что место – «наше», оно уже другое. Когда убеждены, что некая политическая идея – идеальное решение мировых проблем, сам мир уже изменился. Для Будды быть мудрым – значит практиковать невовлеченность или, точнее, непривязанность. Это состояние приходит естественно, если заниматься медитацией постоянно. Со временем правильная сосредоточенность убирает слой за слоем иллюзии из нашего ума, включая иллюзию привязанности. Если все меняется – ни к чему нельзя привязаться. Можно лишь течь вместе с жизнью или страдать, тщетно цепляясь за вещи, людей, идеи, места, обстоятельства и переживания. Это не значит, что нельзя иметь желаний или стремлений или что нельзя испытывать привязанность и любовь. Будда напоминал о Срединном Пути: истина никогда не бывает в крайностях. Практиковать непривязанность – значит не держаться слишком крепко ни за хорошее, ни за плохое. Будда говорил: «Пусть ничто не кажется тебе по-настоящему приятным – ведь, потеряв это, ты будешь страдать. Если ничто не будет для тебя ни приятным, ни неприятным, ты станешь свободным и без уз». Иными словами, нужно научиться ценить то, что есть здесь и сейчас, осознавая, что все изменится, но ценить без болезненной привязанности. Следует быть мудрым, а мудрые умеют отпускать, когда сама жизнь требует перемен. И прежде всего они мудры потому, что знают: ничто и никто им по-настоящему не принадлежит. Понимание этого стало важнейшим шагом к окончанию моего темного периода. Как я уже говорил, во время медитации осознал – все исходило из страха смерти. А страх смерти был лишь следствием чрезмерной привязанности к составляющим моей жизни. В первую очередь к Клаудии, но также к любимой работе, которую я завоевывал с таким трудом, к моей свободной жизни, путешествиям, убеждениям, планам на будущее. Медитация помогла мне практиковать непривязанность, которая не означает не любить. Она учит любить в самой чистой форме, без обладания, без болезненной зависимости, без того, чтобы возлагать на другого ответственность за свою боль. В буддизме истинная любовь не может быть страданием. Истинная любовь – это радость. Пусть мысль эта кажется наивной, но в сравнении с западным представлением о «любви через боль» она по-настоящему революционна. Однажды во время одного из своих небольших ретритов Кэнто сказал слова о непривязанности, которые глубоко запали в память: «Мы склонны верить, что чем сильнее держимся за вещи, людей и ситуации, тем больше их любим. Это иллюзия эго. Чем сильнее мы чего-то или кого-то желаем – тем меньше любим, потому что это чувство говорит не о другом, а о нас самих. Любви нет там, где есть привязанность – есть лишь навязчивая потребность быть любимым. Будда свободен от этого эгоистичного желания. Он не зависит от стремления быть счастливым – и потому счастлив. Не держится за надежду быть любимым – и потому любим. Не стремится знать – и потому знает все. Ничего не желает – и потому получает все».

Когда речь заходит о привязанности, Будда говорит ясно: удовольствие от обладания – иллюзия, потому что оно временно. Если слишком сильно привязан к вещам, идеям, ситуациям или людям, то вскоре после того, как впускаешь их в свою жизнь, радость сменяется страхом – страхом потерять их, страхом, что они испортятся или исчезнут, перестанут быть тем, чем были. Будда говорил: «Не накапливай вещей, не завись от них, пусть твое царство будет пустым, свободным и безусловным. И тогда твой путь станет труден для отслеживания, как полет птиц в небе». Полет птиц – это метафора жизни. Она непрерывно меняется, ее невозможно отследить. Если и ты сам открыт переменам, то становишься легким и свободным, как птица в небе. Однако истинная привязанность рождается в уме. Прежде чем привязаться к кому-то или к чему-то, мы привязываемся к собственным мыслям. Именно здесь возникает «я» – воображаемый образ себя, к которому мы начинаем относиться как к собственности и чувствуем необходимость защищать любой ценой. Практиковать непривязанность – значит не обижаться, не считать себя центром внимания, не быть тем упрямым (и страдающим) человеком, который никогда не меняет мнения. Величайший мудрец – тот, чей ум пуст, то есть не отвергает ничего и готов принять все, включая возможность быть неправым. По словам Будды, если слишком держаться за вещи, страдание неизбежно, ведь все изменяется и уходит. А когда кажется, что все остается прежним – мы страдаем от страха перемен. Тот же, кто практикует непривязанность, понимая изменчивость жизни, отпускает все без боли. Такой человек не позволяет тому, что вне его контроля, определять его внутреннее состояние и принимает все происходящее с необходимым спокойствием, которое делает жизнь легче. Это вовсе не равнодушие и не холод. Важно подчеркнуть: особенно на Западе путают непривязанность с безразличием, говоря: «Лучше любить страстно и страдать, чем не чувствовать ничего!»

Это именно то, о чем я подумал, когда Кэнто говорил о не-привязанности. Он только что объяснил, что медитация важна потому, что показывает непостоянство – все меняется, всегда, и поэтому нет смысла цепляться ни за что.

– Значит, я не должен привязываться? – спросил я, не совсем убежденный в этом взгляде.

– Нет, не должен быть привязанным. Это разные вещи. Тебе нравятся клубника?

– Да, конечно, я люблю клубнику.

– Здесь, в Пае, много клубничных полей.

– Знаю. Почему ты спрашиваешь?

– Ты ешь клубнику каждый день?

– Нет, конечно, нет…

– Почему? Ведь ты сказал, что любишь клубнику.

– Да, но ведь я могу прожить и без нее.

Кэнто остановился и посмотрел мне прямо в глаза:

– Вот это и есть не-привязанность – умение ценить вещи жизни, не завися от них. Ты любишь клубнику, но можешь жить спокойно, даже если больше никогда ее не попробуешь.

В тот день, сидя со скрещенными ногами в зале для медитации, я долго размышлял над его словами. Любить, а не зависеть. Любить в свободе. Неужели в этом и есть секрет буддийского счастья? Я не находил веских аргументов против этой мысли. Если бы он сказал, что нельзя желать и нельзя любить вовсе, я бы возразил. Любовь – сама сущность жизни, даже если она причиняет боль. Но Кэнто поднял эту мысль на другой уровень. Он говорил, что страдание вовсе не обязательно, ведь можно любить без привязанности, без страха, без зависимости от того, что любишь. Если это есть – ты благодарен. Если нет – живешь все равно спокойно.

Однако во мне зародилось сомнение. Настоящая любовь, казалось, выходит за пределы этого рассуждения. Перед глазами вспыхнул образ – голубые глаза Клаудии. Этот образ еще бесчисленное количество раз всплывет в памяти во время медитаций. Уже тогда, тем утром, было ясно: большая часть страдания рождалась из страха потерять ее. Не выдержав, я задал вопрос, который не мог удержать в себе:

– Как жить спокойно, если потеряю любимую?

Кэнто посмотрел спокойно:

– Прежде всего ты ошибаешься уже в самой постановке. Думаешь о том, чего не случилось и, возможно, никогда не случится. Это глупо – ты причиняешь боль самому себе. Истина – единственное, что имеет значение. Сосредоточься на ней. Если она есть – она есть. Если ее не будет – не будет. Но сейчас она рядом, а ты сидишь здесь и говоришь о ней, думаешь о ней, тревожишься из-за нее вместо того, чтобы быть с ней.

Эти слова пронзили, пробудив целый вихрь мыслей и чувств. Я не успел их осознать – Кэнто продолжил:

– Тогда позволь спросить тебя: почему ты придаешь этой женщине, которую любишь, столько тяжести?

Я нахмурился.

– Какой тяжести?

– Почему твоя любовь должна быть такой тяжелой? Почему заставляешь ее чувствовать, будто вся твоя жизнь и вся твоя боль зависят от нее? Это ноша, которую никто не заслуживает. Ты должен быть хозяином себя и своей судьбы. Только тогда сможешь любить ради другого, а не ради собственного покоя. Почему не любишь эту женщину так, как любишь море – оно не твое, и все же ты чувствуешь, что оно принадлежит тебе?

Ответа не нашлось. Я никогда об этом не думал. Кэнто, по сути, сказал, что любить – значит отдавать, а не требовать. Так впервые прозвучала мысль, ведущая к правильному действию в буддизме. Особенно запомнились слова: если любишь с привязанностью, то любишь не другого, а собственное эго. Кэнто, заметив мое смятение, добавил мягко:

– Не думай, что любить – это ошибка. Будда любит – и любит все.

Но его счастье не зависит ни от чего. Он остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Почему такое грустное лицо? Разве не понимаешь, насколько это прекрасно – любить все и не зависеть ни от чего?

Именно поэтому Кэнто тогда простился со мной так, в тот последний раз, когда я его видел. Он не хотел, чтобы я зависел от него. Мне нужно было идти своей дорогой – быть свободным от привязанности к Учителю. Быть самодостаточным, но не замкнутым. Продолжать любить – людей, мир, жизнь, все – не зависеть ни от чего, так живет будда. Я никогда не забуду его последних слов. Мы как раз говорили обо всем этом – о не-привязанности, о моей любви к Клаудии, о страхе потерять ее и потерять все. Я попрощался, поблагодарил и уже почти вышел из зала медитации. Был растерян, немного печален при мысли, что ухожу навсегда. Перед тем как я пересек порог, он меня остановил:

– Она не твоя, – сказал он. Я обернулся. Его взгляд был серьезен.

– Не моя? – переспросил я.

– Говоря об этой женщине, ты сказал: «Моя спутница». Но она не твоя. Вот в чем суть. Проблема не в любви – в желании. Любовь – это свобода, желание – это обладание. Любовь – это радость, желание – страдание. И это верно не только для людей, но и для вещей, мыслей, ситуаций: ничто тебе не принадлежит. Люби эту женщину. Люби жизнь. Люби все – именно потому, что ничто тебе не принадлежит. Поняв это, ты поймешь истинный смысл жизни.

Созерцая реальность, начинаешь понимать еще одну истину: ничто не существует само по себе. Все во Вселенной связано со всем остальным узами взаимозависимости, которые невозможно разорвать. Это и есть взаимо-бытие – один из опорных столпов правильного видения. Оно касается всего, что существует. Каждый из нас есть потому, что были наши родители. А до них – их родители, и родители родителей, и так далее – до самого первого человека на Земле, от которого мы все произошли. Но можно пойти еще дальше. Любая форма жизни на нашей планете состоит из атомов углерода, азота и кислорода, которые возникли в недрах звезд, живших более четырех с половиной миллиардов лет назад. Люди, животные, растения – буквально дети звезд. След их горения живет в нас. Без тех звезд нас бы не было. С такой осознанностью даже самые простые действия становятся чудом. Вот ты читаешь эту книгу. Ты можешь это делать потому, что жив – благодаря своим родителям, подарившим тебе жизнь, звездам, породившим твои атомы, тем, кто научил тебя читать, пище, что поддерживает твое существование, солнцу, воде, земле, всем бесчисленным условиям, без которых не было бы и этого мгновения. И деревьям, из которых сделана бумага, и той комарихе, что передала мне денге, заставившую открыть путь к буддизму, о котором сейчас пишу. И самому Будде, решившему две с половиной тысячи лет назад говорить с миром. Понимание взаимосвязанности мира приводит к бесценной буддийской мудрости: все, что существует, – необходимо. И не может быть иным. Каждая частица, каждая тень, каждая боль – все нужно для того, чтобы мир был целым. Даже то, что кажется ужасным, тяжелым, неправедным, – незаменимо. Без этого не могло бы существовать ничто другое.

Важно понять, это не значит смириться с мыслью, будто ничего нельзя изменить. Как мы уже знаем – все меняется. Всегда. Будда действует каждый день, стараясь уменьшить страдание мира. Но делает это мудро. Обладая правильным видением, он ясно осознает – наши нынешние поступки могут улучшить будущее, но настоящее уже создано причинами и следствиями прошлого, и изменить его невозможно. Можно лишь выбрать: принять его таким, каково оно есть, разыскивая истину, или же замкнуться в бесплодном желании, чтобы жизнь здесь и сейчас была иной. В первом случае – ты пробужден. Во втором – страдаешь. В первом – свободен. Во втором – пленник собственного ума. Чтобы стать спокойным, нужно начать с этого глубокого принятия. Оно раскрывает простую истину: все, что делает нас счастливыми, возможно лишь потому, что существует то, что приносит боль. Нет радости без страдания, света без тьмы, наслаждения без утраты. Такова мудрость всех великих восточных учений: жизнь – это равновесие между кажущимися противоположностями, на самом деле неразделимыми в едином принципе взаимо-бытия. Поняв это, мудрый человек знает, что нельзя желать, чтобы неприятное исчезло, ведь с ним исчезнет все остальное. Нужно принять то, что есть, а затем, если нужно, действовать.

Иногда мы думаем: «Все могло быть иначе… Если бы я не ошибся, если бы вышел из офиса на минуту позже, если бы тот пьяный не проехал на красный…» Но Вселенная не рушится от «если бы». Она просто была бы другой. В буддизме такие размышления о «что было бы, если…» считаются разновидностью умственного недуга – мы думаем о том, чего не существует. Не происходит чего-то другого – происходит именно то, что происходит. Ты не где-то еще – ты здесь, делаешь то, что делаешь. Это и есть реальность. Прими ее такой, какова она есть. А потом, если нужно, действуй. Но не растрачивай силы, воображая другое. Так ты лишь подкармливаешь тревогу, блуждая между воспоминаниями и догадками. Утомительно и грустно – вечно думать о жизни, вместо того чтобы жить.

Принцип взаимосвязанности помогает осознать собственное место во Вселенной. Вглядись в лист, держащийся на ветке, в травинки, покачивающиеся от ветра, в кошку, идущую по каменной ограде. В восходящее солнце, в волны, что рождаются, умирают и вновь возвращаются – всегда и бесконечно. Каждая из этих форм существует лишь потому, что существуют все остальные. Великий узор жизни раскрыт перед глазами в каждом мгновении.

Когда это восприятие становится привычкой и соединяется с практикой медитации, помогающей видеть вещи такими, каковы они есть, становится ясно, что Вселенная – совершенное произведение. Каждый ее элемент необходим для существования целого.

Стоит лишь вспомнить об этом, когда сомневаешься в собственной ценности или ощущаешь одиночество – без твоего присутствия ничто другое не могло бы быть. Так велико значение каждой жизни.

Еще один важный принцип, открывающийся благодаря правильному видению, – недуализм. Термин означает, что реальность – единое целое, без разделения. Все, что кажется отдельным, – лишь иллюзии, созданные умом на основе чувственных восприятий. Именно эта ошибочная картина, будто мир состоит из бесчисленных отдельных сущностей – неба, моря, леса, зданий, крыши, пола, а прежде всего «я» и «не-я», – становится источником страдания.

Кэнто попытался объяснить недуализм словами. Делал это терпеливо, но вскоре стало очевидно, что слов для этого недостаточно. Тогда он предложил пример:

– В нескольких километрах отсюда проходит граница между Таиландом и Мьянмой. Сделаешь шаг вперед – окажешься в Мьянме. Отступишь – снова в Таиланде. Как думаешь, эта граница реальна?

Ответ не пришел сразу.

– Скорее, формальное разделение.

– Хорошо. Любое разделение реальности – лишь форма. Высокое и низкое, правильное и неправильное, здесь и там – всего лишь слова, понятия. Они не отражают саму реальность, а лишь способ, которым ее упорядочивает человеческий ум. Людям свойственно с навязчивым усердием проводить границы и приходить к выводам. В сущности, все это иллюзии.

– Хочешь сказать, что все относительно? – это прозвучало нерешительно.

– Говорю о том, что в самой реальности не существует никаких разделений, кроме тех, что создает разум. Некоторые из них – наиболее формальные – бывают полезны в быту, но остаются иллюзиями. Реальность существует и вне мыслей: чистая, нетронутая, совершенная, недвойственная. В медитации это становится очевидным.

Эти слова перенесли память к утрам в школьных классах, на уроках философии в Турине. Покрывало Майи у Шопенгауэра означало именно это: человек уверен, что знает реальность, тогда как пребывает в пелене иллюзий. Сорвать ее – значит приблизиться к предельной истине существования и обрести свободу. Так поступил Будда (Шопенгауэр ревностно хранил его статуэтку у себя в кабинете), достигнув просветления. Так поступает Нео в «Матрице», выбирая красную таблетку, – неудивительно, что этот фильм многие буддисты считают проявлением их философии.

Осознание недвойственности также достигается в медитации. По личному опыту можно сказать, что во время особенно глубоких практик, когда появляется ощущение точного совпадения с Вселенной, возникает ясное понимание единства Всего, иллюзорности разделения, отсутствия границы между «я» и всем остальным. Недвойственность. Это ощущение приносит удивительный, всепроникающий покой. Ведь там, где нет разделений, нет и конфликтов. А где нет конфликтов – нет и страха.

Возможно, именно это имел в виду Далай-лама, когда сказал: «Если бы мы учили детей медитации, за два поколения решили бы все проблемы мира». Осознание недвойственности приводит к пониманию: между тобой и любым другим человеком нет реальной разницы. Тот, кого считаешь врагом, состоит из той же самой субстанции, что и ты. Вы оба – части Вселенной. Различия лишь формальность, как географические границы – воображаемые линии, установленные десятилетия, века или тысячелетия назад.

Воспитание недвойственного взгляда помогает стать более спокойным и миролюбивым. А еще более любящим – возвращаясь вечером домой и видя жену, мужа, детей, собаку, кота, кролика или растения, можно любить их безусловно, понимая, что ты – это они, а они – это ты. Нет разделения. По той же причине буддизм все чаще связывают с экологической темой. Если между тобой и деревьями, небом, морем, солнцем, звездами, воздухом нет никакого разделения… зачем причинять вред Природе? Это равносильно причинить вред себе – и не только себе: жене, мужу, детям, собаке, коту…

«Все – едино» означает именно это: реальность – единое целое. Это та самая «не катящаяся скала» из Stairway to Heaven. Никакого дуализма не существует.

Это означает и другое – смерть нереальна. Да, в каком-то смысле человек умирает, потому что что-то в нем заканчивается. Но если нет разделения, не может быть исчезновения: как говорит вьетнамский мастер дзен Тит Нат Хан, которого считаю одним из духовных учителей, когда человек умирает, он не переходит из «кого-то» в «никого». Он просто становится чем-то иным, следуя логике непостоянства.

Нет причин бояться смерти. И действительно, тот, кто много медитирует и развил прямое видение, не боится ее. Он знает, что между ним и всем остальным нет разделения. Невозможно покинуть мир, потому что ничто нельзя покинуть: реальность едина и неделима. Рассказывают о мастере дзен, который указал на стаю птиц в небе и спросил ученика:

– Что ты видишь?

Он долго наблюдал за птицами, пока те не скрылись за горой.

– Птицы улетели, – ответил ученик.

Тогда мастер вспыхнул:

– Если они улетели, значит, их никогда не существовало! Ничто не приходит и ничто не уходит!

Когда наступает смерть, происходит превращение во что-то иное. Во что именно – узнаем, когда придет наш черед. До тех пор думать об этом бессмысленно. Если есть возможность размышлять о смерти, значит, существует жизнь. А раз есть жизнь, заботиться нужно только о том, чтобы жить.

На буддийском семинаре в Мехико, где мне довелось присутствовать, монах на сцене ответил так на вопрос о смерти:

– Когда засыпаешь вечером – умираешь, когда просыпаешься утром – возрождаешься. Сильное разочарование или травма – тоже смерть, после которой рождается новый человек. Когда сердце останавливается, человек умирает, но это не первый раз. За жизнь мы умираем миллиарды раз, и столько же раз рождаемся вновь. Даже когда сердце перестает биться, происходит новое рождение в иной форме, потому что все сущее подчиняется силе изменения, а не исчезновения. Что такое начало и конец? Лишь слова.

Эта буддийская перспектива, почти отрицание самой идеи смерти, приносит глубокое облегчение. Она дает понять: когда кто-то уходит, его энергия принимает иную форму, а карма продолжает звучать во Вселенной. Конец – всего лишь начало, как говорил Тициано Терцани. Поэтому нечего бояться смерти, существует только эволюция, только изменение. Существует лишь жизнь – всегда и при любых условиях. Когда человек умирает, он не становится ничем. Он становится Всем.

«Не-я»

– В твоих словах слишком много «я», – сказал как-то утром Кэнто.

Это меня ошеломило. Неужели говорил слишком много?

– Слишком много «я»? – на всякий случай я переспросил.

– Я здесь, я там. Я был счастлив, я страдаю, я хочу снова стать счастливым. Я, я, я. Подумай об этом: если «я» присутствует в каждой фразе и, значит, в каждом твоем мыслеобразе, не оно ли является самой причиной твоих страданий?

Эти слова сильно меня задели. Хотел ли он сказать, что во мне слишком много эгоцентризма? Никогда так себя не воспринимал, но, возможно, он был прав. О чем я думал каждый день, каждую секунду, если не о собственной ситуации?

– Прости, но разве это не естественно, что так много «я»? Ведь это мои проблемы, а не чьи-то чужие…

– Представь, что этого «я» не существует. Что стало бы со страданием?

Я задумался.

– Наверное, тогда страдания просто не было бы, – произнес я.

Кэнто кивнул, словно теперь все должно было стать очевидным.

– Но этот вывод не имеет смысла, – возразил спокойно. – Я существую, и единственный способ сделать так, чтобы «я» исчезло, – это умереть… Само слово на это указывает!

– Слова – всего лишь слова, – ответил Кэнто.

– То есть то, что ты сказал, неправда?

– Каждый раз, когда ты засыпаешь, куда девается «я»?

– Никуда, наверное. А когда просыпаюсь…

– «Я» воскресает! – воскликнул Кэнто и заразительно рассмеялся.

– Не понимаю, к чему ты ведешь, – признался я немного растерянно и даже с тенью раздражения.

– Ты страдаешь потому, что отождествляешь себя с тем, чего не существует, – произнес он, поднося к губам чашку чая.

– И что же это? – спросил я с искренним интересом.

– Твой ум создал образ самого себя. В буддизме это называют «я», «эго», «личностью» – выбирай любое слово. Этот мысленный образ включает твое имя, прошлое, мысли, убеждения, эмоции, внешность и множество других вещей, которые считаешь своими. Когда кто-то обращается к тебе или когда думаешь о себе, именно этот образ всплывает в сознании. Понимаешь?

– Да.

– Так вот, это «я» – лишь иллюзия.

– То есть его не существует?

– Оно нереально. Это плод твоего незнания.

Я онемел. По его словам, я был эгоцентричен, а теперь еще и невежествен? Хотелось возразить, но промолчал.

– Отождествляться с неким «я» – значит не видеть того, кем ты являешься на самом деле, – пояснил он.

Повисла пауза. Кэнто больше ничего не добавил, оставив меня наедине с вопросом: если я – не тот образ, который имею о себе, то кто же я?

– Не понимаю, почему «я» должно быть нереальным, – сказал я наконец. – Я то, что думаю, чувствую, говорю, делаю.

– Потому что все это изменчиво, – ответил Кэнто. – А если постоянно меняется, как можно утверждать, что это существует как нечто устойчивое?

– Почему должно быть изменчивым? – возразил я. – Я – всегда я. Я не становлюсь кем-то другим.

– Здесь и сейчас ты уже не тот, кем был пять минут назад.

– Мне кажется, что тот же самый, – упрямо произнес я.

– Несколько минут назад у тебя были другие мысли, другие ощущения. Ты говорил другое, делал другое. Ты сидел иначе – значит, выглядел иначе. Настроение было иным, – спокойно объяснил он. – Как можешь утверждать, что являешься тем же самым? Вспомни непостоянство: жизнь течет, как река. Все меняется, ничто не остается самим собой.

Я промолчал и задумался.

– И вот сейчас, пока ты молчишь, ты уже не тот, кто мгновение назад горячо спорил со мной. «Я» не существует, потому что ты никогда не остаешься одинаковым. С друзьями ты один, с любимой – другой, передо мной – третий. А наедине с собой – вообще кто-то четвертый.

– Но в основе всего ведь есть что-то, что никогда не меняется, – проговорил я вслух, размышляя.

– Верно, – согласился Кэнто. – Но совсем не то, о чем ты думаешь.

Я нахмурился. Мы посмотрели друг на друга, словно изучая друг друга.

– По-моему, это и есть «я», та часть, что остается неизменной.

Кэнто не шелохнулся.

– Хочешь сказать, что мысли меняются, эмоции меняются, внешний вид, возраст, опыт, отношение к жизни, убеждения – все это изменчиво… А ты остаешься прежним? Только что утверждал, что твое «я» состоит из всех этих элементов, которые непрерывно меняются. Если они изменчивы, почему «я» должно оставаться неизменным?

Я снова задумался.

– Стараюсь оставаться собой, – произнес я. Может, звучало не к месту, но это было то, во что я искренне верил.

Кэнто внимательно посмотрел на меня.

– Нет. Ты стараешься быть максимально похожим на свое представление о себе – на образ, который ум создал и за который цепляешься. Но это всего лишь идея, а не реальность. Поэтому в одни дни считаешь себя сильным и достойным, а в другие – слабым и разбитым. Если «я» меняется постоянно, оно не может быть реальным.

Я долго обдумывал его слова. В конце концов решился:

– Выходит, я не тот, кем себя считаю. Верно?

Кэнто кивнул.

– Тогда кто же я?

– Ты – все.

– Не понимаю…

– Если убрать элементы, которые называешь «своими», которыми отождествляешься и которые не можешь отпустить… Что остается?

Я пожал плечами, смутившись, огляделся вокруг.

– Ничего, – ответил я.

Кэнто рассмеялся.

– Это ответ эго! Если нет «я», значит, ничего не остается. Ах!

Я смотрел на него ошеломленно. Он казался по-настоящему развеселившимся.

– Когда убираешь «я», остается все. Вся Вселенная. Вот кто ты на самом деле.

В буддизме «не-я» – это идея о том, что не существует постоянного и самостоятельного «я». Прежде всего во всем, что нас окружает. Для буддистов реальность пуста, в том смысле, что лишена объективных свойств. Нет ничего изначально правильного или неправильного, красивого или некрасивого, хорошего или плохого – эти оценки создает ум. Значит, именно наша мысль формирует реальность. Будда говорил: «Все, что существует, сначала возникает в уме. Мы становимся тем, о чем думаем, а наш ум – это мир».

Поэтому в одинаковых ситуациях (увольнение, болезнь, утрата) люди реагируют по-разному. Каждый наполняет пустоту реальности своими мыслями.

Но сосредоточимся на вопросе важнейшем: «я» не существует и внутри нас. Иными словами, нет части личности, неподвластной изменению, потому что все существующее подчинено законам непостоянства и взаимосвязанности. А если все находится в непрерывном движении и воздействует друг на друга, то не существует ничего отдельного, независимого, ничего неподвижного внутри бесконечного становления.

Нам, людям Запада, трудно это принять, а иногда даже понять. Мы привыкли воспринимать себя как автономных, обособленных индивидов. Склонны верить в душу как в некую неизменную сущность, переживающую земную жизнь.

Буддисты не верят в душу в этом смысле. Каждый – это космическая энергия, сама Вселенная. И эта энергия подвержена изменениям, как все остальное. Эта энергия и есть все.

Будда понял: если верить в существование постоянного «я», мы цепляемся за эту идею и отождествляем себя со своими переживаниями, мыслями и эмоциями. Это приводит к страданию, потому что то, что называем «я», на самом деле подвержено изменениям и не является постоянным. Нам хотелось бы, чтобы оно оставалось неизменным, но так не бывает.

И вот из этого столкновения желания и реальности рождается экзистенциальная боль – боль, которой можно избежать.

В буддизме вера в существование «я», то есть отдельной, самостоятельной идентичности, лишена смысла. Наш внешний облик, мысли, идеи, прошлое, а также ярлыки, которые нам дают – имя, фамилия, религия, национальность и прочее, – полезны в быту, и мы принимаем их ради удобства, но по сути они нереальны. Это набор идей, создающий иллюзорную ментальную идентичность. Точно так же, как и географические границы. Подумай о человеке, который по какой-то причине полностью теряет память и больше не знает, кто он: куда делось его «я»?

Если бы оно действительно существовало, не могло бы исчезнуть таким образом. Если смотришь на гору, теряешь сознание и память, при пробуждении гора остается на месте. Но если не помнишь, кто ты, значит, то самое «я», к которому была привязка, было лишь иллюзией. Всего лишь мыслью.

В тот же день Кэнто обратил мое внимание на то, что особенно на Западе существует культ «быть собой», который с точки зрения буддизма не означает абсолютно ничего. Абсурдно считать себя одной и той же личностью, пока вся Вселенная непрерывно меняется. Сколько эгоизма в такой мысли? Мы тоже подвержены переменам, даже если не принимаем этого или не осознаем. Меняется внешний вид, мысли, эмоции – каждое мгновение. Мы говорим и совершаем разные действия – всегда. Если стремиться найти в себе что-то по-настоящему истинное, этим «чем-то» будет «не-я», отрицание эго. И здесь буддизм вступает на особенно тонкую территорию, прежде всего для нас, западных людей. Человек Востока по складу характера и культуре куда меньше склонен к культу «я» и старается как можно реже проявлять самые эгоцентричные стороны своей личности. Есть понимание: он всего лишь капля в океане, доля секунды во времени.

В древнем китайском мировоззрении мир подобен организму, состоящему из множества частей, но при этом остается единой сущностью, которая может выжить только тогда, когда все в ней находится на своем месте – как человеческое тело, зависящее от согласованной работы каждого органа. Поэтому на Востоке коллективность почти всегда важнее личных желаний, амбиций и – в самых темных проявлениях этой идеи – даже прав и воли отдельного человека.

Западный человек, напротив, ставит себя в центр всего и превращает собственное «я» в крепость, которую нужно защищать любой ценой. Через эго, через постоянные сравнения и суждения он «познает» реальность. Но что такое эго?

Для Фрейда это возница, пытающийся управлять колесницей, которую несут обезумевшие кони. Эго – та часть психики, что стремится укротить страсти.

В привычном понимании эго часто связывают с избытком чувств: чрезмерной гордостью, зацикленностью на себе, вечной ролью жертвы, избытком уверенности, переходящей в высокомерие.

Эгоцентричность – это когда человек видит почти исключительно себя, порой в ущерб другим, и считает себя важнее всего вокруг.

Такое определение верно, но с буддийской точки зрения слишком узкое. Эго – просто воплощенная идея «я», ментальная иллюзия, с которой мы себя отождествляем.

В буддизме каждый является частью бесконечного потока Вселенной.

Различия – поверхностные и формальные (имя, фамилия, национальность, внешность, возраст и прочее), но в глубине нет никакого дуализма, никакого разделения. Поэтому «я» – иллюзия еще и потому, что создает пропасть между одним существом и другим, заставляет считать себя выше, важнее или хотя бы отдельным. Эго порождает дуалистическое восприятие («я» и «не-я»), а значит – искажение истины. Оторвав нас от связи со Вселенной, оно делает нас вечно настороженными, испуганными, маленькими и хрупкими. И на уровне отношений эго тоже приносит лишь разрушение: оно портит любовь, семью, дружбу, работу. Учит людей считать себя центром всего, делает их непреклонными, упрямыми, осуждающими, ревнивыми и властными. Эго причиняет боль – и нам, и тем, кто рядом.

Как рассказывает Алан Уоттс, выдающийся исследователь Востока и буддизма, в 60-е годы многие молодые западные путешественники, отправившиеся на Дальний Восток в поисках буддистской мудрости и, возможно, какой-то экзотической формы счастья, переживали сильнейшие экзистенциальные кризисы и приступы паники. Они неустанно задавали мастерам дзен вопросы в надежде услышать утешительные ответы. Но вместо этого снова и снова получали одно и то же: утверждение о не-существовании «я». Их эго разрушалось слово за словом, пока юные ученики не оказывались перед выбором, принять отсутствие «я» или сойти с ума. В своей книге «Буддизм. Религия без религии» Уоттс рассказывает о диалектическом методе Нагарджуны – индийского учителя буддизма, жившего между 150 и 250 годами новой эры – и о том, как этот метод был доведен до крайности японскими мастерами дзен, чтобы помочь ученикам постичь недуалистическое понимание «не-я» (а также ментальную пустоту, о которой мы уже говорили в главе о даосизме).

Суть метода – подвергнуть сомнению любую мысль, за которую цепляется ученик; разрушить любую формулу, любое интеллектуальное представление о природе реальности или о «я».

Можно было бы подумать, что это всего лишь салонная игра или маленькое умственное упражнение. Но стоит попробовать – и становится ясно, что это переживание по-настоящему пугающее, почти доводящее до безумия. Искусный мастер способен привести человека в состояние дрожащей неуверенности. Мне приходилось видеть, как это случалось с совершенно обычными западными людьми, которые думали, что участвуют в безобидной интеллектуальной беседе.

Во время разговора мастер вскрывает фундаментальные убеждения, за которые держится каждый ученик. На чем держится твой рассудок? На чем основана твоя жизнь? Когда он находит эти опоры – он их разрушает. Доказывает, что нельзя строить жизнь на таком основании, что оно приводит к противоречиям и безумию. Тогда ученик возвращается к мастеру и говорит:

– Вам легко выбивать почву у нас из-под ног, но что вы предлагаете взамен?

И мастер отвечает:

– Я не предлагаю ничего.

Он не глуп. Он не создает ничего, что можно разрушить. Но если не создавать того, что можно разрушить, невозможно вступить в игру мастера. Можно сказать: «Мне это не нужно». Но внутри все равно что-то зудит, шепчет, что это не так. И вы снова идете к мастеру – а он продолжает разрушать все, что вы предлагаете, все, за что цепляетесь. Это упражнение приводит человека в по-настоящему травматическое состояние. Люди переживают острую тревогу – такую, которой не ожидаешь, если воспринимать этот метод как обычную, очень интеллектуальную и абстрактную дискуссию. Но когда начинается настоящий процесс – когда обнаруживается, что не существует ни одной идеи, ни одного понятия, которому можно по-настоящему доверять, – тогда и появляется страх. От безумия спасают только дисциплина, атмосфера, создаваемая мастером, и то, что он выглядит совершенно счастливым, не опираясь ни на одну концепцию.

Ученик смотрит на него и говорит себе: «Он, похоже, в порядке… Может быть, и я тоже смогу быть в порядке». Это дает немного доверия, ощущение, что все происходящее – не сплошное безумие, ведь мастер по-своему совершенно нормален.

Вместо слова «нормальный» Алан Уоттс мог бы использовать слово «умиротворенный». Говорю так, исходя из собственного опыта: Кэнто был абсолютно убежден в отсутствии «я» и откровенно смеялся над попытками сохранить то, что видел как чистую иллюзию.

Сначала подобная уверенность поражала. Хотелось возразить, доказать существование хоть какого-то неизменного ядра – души или хотя бы эго в фрейдовском смысле. Но постепенно становилось ясно – его спокойствие рождается именно из понимания отсутствия «я». Если нет того, кто держится за образ себя, то исчезают и причины страданий.

Страдание появляется тогда, когда происходит отождествление с умственным образом, с конструкцией, отделяющей от мира и делающей все вокруг огромным и угрожающим. В этот момент теряется осознание простейшей истины: угрозы нет. Потому что каждый – не часть бесконечности, а сама бесконечность.

Это могло бы показаться безумием, правда? Мне тоже – сначала. Но, вспоминая тот момент, ясно вижу: в той комнате сидели двое, и счастливее, спокойнее, свободнее от страха был именно тот, кто без колебаний верил в отсутствие «я». Не тот, кто цеплялся за свое «я» изо всех сил.

О состоянии отсутствия самости можно говорить бесконечно, миллиардами слов, и для западного ума мысль все равно будет казаться странной, чрезмерной, а порой и пугающей. Но рассуждения об этом как о чистой философии мало помогают жить умиротворенно. На мой взгляд, тем, кто впервые прикасается к буддизму и мало знаком с восточными учениями, полезнее смотреть на эту тему психологически.

О чем хотел сказать Будда, утверждая, что нашего «я» не существует? Хотел ли он унизить человека? Бросить его в пропасть экзистенциального кризиса или же нигилизма? Или все-таки хотел мягко указать: стоит отойти в сторону от собственного эго, потому что мыслить, говорить и действовать так, будто все вращается вокруг нас, – прямой путь к самым распространенным страданиям?

Для меня именно последняя интерпретация – самая здоровая, правильная и практичная. Большое эго означает сильную жажду, а сильная жажда – это состояние дуккха, той самой экзистенциальной неудовлетворенности. Проще говоря, эго рождает страдание. Работать с этим можно, начиная с правильного видения. Вместо того чтобы снова и снова возвращаться к своему «я», стоит культивировать «не-я». Направлять внимание на все, что не является «мною». Выйти из этой одержимости, заставляющей ставить себя над всем и всеми. Этого уже достаточно, чтобы избежать множества форм внутренней боли – вспышек гнева и чрезмерной печали, чувства вины и жажды мести, страха быть униженным, отвергнутым или побежденным мнимыми врагами. Жизнь становится намного легче, когда исчезает тяжесть эго, исчезает разделение на «я» и «все остальное». Перестаем чувствовать себя песчинками пред огромным чуждым: нет ничего «чуждого», и сама природа каждого из нас безгранична.

Однажды я спросил мастера Кэнто, как можно научиться развивать позитивное мышление. Он посмотрел странно:

– Что значит «позитивное мышление»?

Мне не удалось найти внятного определения, и на несколько секунд воцарилась пауза – я продолжал размышлять над ответом.

– Не напрягайся, – сказал Кэнто. – Позитивного мышления не существует. Как и негативного. Мысль – это просто мысль.

Мое удивление побудило его продолжить.

– Мысли делятся на две категории: добровольные и недобровольные. Выбери что-нибудь, о чем подумать.

Я выбрал.

– О чем подумал?

– О море.

– Это добровольная мысль. Но такие мысли – всего лишь малая часть того, что у нас возникает. Подавляющее большинство – недобровольные. Если я скажу тебе: «Не думай о море!», что произойдет в уме?

Я улыбнулся.

– Все равно думаю о море.

– Ты не можешь иначе.

– Значит, недобровольные мысли вызываются внешними обстоятельствами, – сказал я.

– Так тоже. Но в основном именно эмоции порождают непроизвольные мысли. Когда появляется страх, очевидно, ты не выбираешь, какие мысли придут. Они просто приходят.

– И я буду вынужден терпеть эти мысли? – спросил я.

Кэнто казался человеком, обладающим полным контролем над своим разумом. Невозможно было представить его испуганным или захваченным потоком неконтролируемых мыслей.

– Не нужно ничего терпеть, – ответил он. – Если мы действительно не создаем мысли, всегда остается контроль над тем, чему уделять внимание в каждый момент. Мысли не создаются, не уничтожаются и не превращаются из «плохих» в «хорошие». Мысли можно выбрать.

Мне понадобилось немного времени, чтобы понять, что он имел в виду.

Медитация впоследствии помогла в этом процессе.

– Но у меня сомнение: понимаю, что мысли, вызванные внешним, не создаются нами – это реакция на происходящее. А эмоциональные мысли? Кто их создает? Кто их «думает», если не я?

– Мысли думают сами себя, – ответил он.

Эти слова оказались совершенно непостижимыми. Пока однажды я не оказался сидящим в самолете. И тут нужно сделать шаг назад.

Летать я никогда особо не любил, но всегда летал. В жизни были десятки перелетов – в любых условиях. Во время рейса Бангкок – Москва два раза попытка посадки сорвалась. Пилот был вынужден выводить самолет вверх уже над самой взлетной полосой – ее отчетливо видно было из моего иллюминатора. В обоих случаях рев двигателей был оглушительным, а ощущение, будто невидимая гигантская рука вдавливает в кресло, – пугающим до онемения. Но куда страшнее оказалось другое: выражение ужаса на лице стюардессы. И все же я продолжал летать. Потом заболел. Денге, госпиталь, дни, проведенные один на один с потоком собственных мыслей. А после – странное ощущение, что больше не принадлежишь собственной жизни, перестал быть собой. В голове порой поднимались тревожность, беспокойство, паника. Иногда растерянность, хаос, шум. Но чаще – чистый, первобытный ужас. Ужас от самого факта быть живым.

Это состояние, естественно, сильно отражалось на повседневной жизни. Больше не удавалось делать ничего из того, что раньше получалось легко или приносило радость: путешествовать, работать, общаться, читать, писать, вести обычный разговор. И, разумеется, летать.

Этот ужас перед жизнью наложил свои черные, липкие щупальца на все – даже на способность подниматься в самолет. Так после многих лет странствий я оказался скован в Таиланде одной лишь тревогой. Мысль о десятичасовом межконтинентальном перелете казалась непереносимой. В сумме я провел в Пае чуть больше недели, но этого времени оказалось достаточно, чтобы понять: у Будды действительно есть ответ на все, даже на такую странную, абсурдную, но мучительную проблему. Будда понимал: если копнуть достаточно глубоко, природа страдания у всех одинакова. Все страдают по одним и тем же причинам, и выйти из этого можно по одному и тому же пути (с небольшими личными вариациями по дороге). Через несколько дней после отъезда из Пая я сел в самолет. Это далось крайне тяжело. Сдавал паспорт трясущимися руками и шел к своему месту, едва переводя дыхание. Когда начались процедуры перед взлетом, страх буквально прижал к креслу.

И именно в эти ужасные мгновения вспомнились слова Кэнто: мысли думаются сами. Я сделал глубокий вдох, закрыл глаза и постарался не создавать новые мысли. Не пытаться уничтожать старые, не бороться, а лишь выбирать те, что прямы и ясны.

Из всего, что удалось постичь рядом с Кэнто, я осознал: в дзен мысль скорее враг, чем союзник. Все самые достойные и важные занятия в жизни должны происходить с мышлением, которое можно назвать предельно простым и изящным – настолько легким и ненавязчивым, что оно не мешает духу.

Дух – это внутреннее движение чистой спонтанности, которое невозможно рационализировать, и именно поэтому оно способно поднять нас выше иллюзорного «я». Выше той плоской, тревожной и полной страданий реальности, которую ум построил, пытаясь объяснить жизнь. В дзен не нужно искать смысл жизни. Ее нужно просто проживать, стряхивая с себя тяжесть интеллекта, тысячи его вопросов и ненасытную жажду объяснений.

На Западе слишком полагаются на мысль – и это опасно (как, впрочем, и полная ее противоположность). Опасно потому, что далеко не все мысли рождаются сознательно. Наоборот, большинство просто появляются. Это мысли, которые можно назвать эмоциональными. Они возникают, когда внутри поднимаются сильная тревога, грусть, возбуждение, радость и так далее.

Мысли вроде: «Я умру!», «Все пойдет плохо!» или «Жена найдет кого-то лучше и уйдет!» не создаются сознательно. Ведь никто не стал бы желать таких мыслей. Именно это доказывает, что многие мысли мы не выбираем. Они просто случаются, текут, существуют. Даже когда не замечаем их, в голове продолжают рождаться бесконечные другие.

Единственное, что в наших силах, – выбрать, каким мыслям уделить внимание.

Но прежде необходимо научиться наблюдать за ними внимательно и безоценочно, как во время медитации.

Этот на первый взгляд простой акт обладает огромной силой: создает расстояние между нами и этими кричащими, взъерошенными мыслями, помогает, как уже знаем, не отождествляться с ними.

После разговора с Кэнто о прямом (или ясном) мышлении я вышел из храма. Углубился в лес и двинулся по асфальтовой дороге, ведущей к городу. Размышляя над его словами, заметил, что место недавних серых туч заняло чистое, бездонно голубое небо.

Я остановился и стал рассматривать его – как Кэнто советовал делать каждое утро. Он говорил, что созерцание неба помогает понять свое место в мире, истинные размеры собственных проблем, а еще это прекрасная практика для развития прямого видения и осознания единства всего сущего.

Созерцание неба помогло понять – с точки зрения дзен наш ум подобен самому небу. Непроизвольные мысли словно облака, они непрерывно проходят сквозь него. Их не было – появляются. Немного задерживаются – исчезают. Приходят новые, уходят старые. Одни держатся долго, другие исчезают почти сразу. Иногда даже два облака сталкиваются, сливаясь в одно.

Возникает вопрос: небо создает облака? Поверхностный взгляд может подсказать, что да. Но на самом деле облака никто не создает. Они формируются на Земле благодаря солнечному теплу, которое испаряет воду. Чем сильнее солнечные лучи в определенной точке, тем активнее испаряется влага и тем объемнее становится то, что со временем поднимется в атмосферу и превратится в облако – то есть в «мысль», если следовать метафоре. Небо не создает облака. Скорее принимает, пропускает через себя.

В этой метафоре солнце – это внимание. Куда направляется концентрация (внешний стимул или внутреннее чувство), оттуда быстрее «испаряется вода», формируя более крупное «облако», то есть более громоздкую мысль.

В буддизме существует и другая метафора – семена. У каждого человека в глубине подсознания есть семена всех возможных человеческих эмоций. Внимание – это вода, которой мы поливаем эти семена. Благодаря этому они прорастают, поднимаются в сознание и становятся полноценными мыслями. Из этого следует среди прочего, что не существует людей «гневных» и людей «спокойных», терпеливых или раздражительных. В каждом присутствует все, каждый несет в себе все возможные чувства. Характер – это результат того, каким эмоциям человек позволяет прорастать чаще. Не потому, что он «такой по природе», а потому, что именно этим эмоциям уделяет больше внимания – полагая, что такова его реакция на мир, или потому, что убедил себя в этом, или потому, что его убедили другие.

С буддийской точки зрения каждый человек – потенциальный убийца и одновременно потенциальный святой. Поэтому буддисты не испытывают жажды мести. Тот, кто причиняет зло, не «испорчен» от природы и не «злой» по сути. Он просто не осознает, что не обречен на зло. Не знает, что способен выбирать, кем быть в каждое мгновение.

Но это – теория. Когда я поднимался тогда в самолет, она казалась ясной и убедительной. Но стоило лавине мыслей захлестнуть ум, выбирать из них «здоровые» стало казаться невозможным. Эмоции момента и потеря самоконтроля делали задачу непосильной. Появилось понимание: можно прекрасно знать, что происходит… и все равно не чувствовать облегчения. Иногда даже становится хуже. Возбуждение, замкнутое пространство самолета, часы наедине с мыслями… Чем могла помочь сама по себе истина?

Решение пришло быстро: сменить подход. Короткая медитация, сосредоточенная только на дыхании. Цель не «познание себя», а успокоение. В возбужденном уме невозможно выбирать здоровые мысли и отпускать разрушительные. Сначала необходима внутренняя тишина – дать внутренней буре затихнуть.

Дыхание стало медленным, медитация – размеренной. Словно гладишь тигра, и его рев постепенно стихает. Сколько это длилось? Полет – одиннадцать часов, и не меньше шести ушло на то, чтобы удерживать дыхание и внимание. Внутренне и на уровне дисциплины это, пожалуй, оказалось одним из самых тяжелых испытаний.

Но при посадке меня накрыла огромная радость: получилось. Удалось удержать собственный ум без внешней опоры. И вместе с этим пришло важное буддийское понимание – чтобы почувствовать облегчение, достаточно успокоить ум. Позитивные мысли, которые позже возникли, даже не выбирались сознательно – появились сами, как естественное следствие внутреннего покоя.

И я сделал одно очень важное открытие, ставшее для меня опорой всей буддийской практики. Достаточно успокоить ум, чтобы почувствовать себя хорошо. Я даже не выбирал те светлые мысли, которые теперь проходили через сознание, казалось, будто они были естественным следствием внутреннего спокойствия. Я был потрясен – в самом хорошем смысле. Всю жизнь я думал, что позитивное мышление требует огромного мастерства, а на деле оказалось, что нужна лишь глубокая тишина внутри. Кэнто даже говорил об этом: «Тихий ум не знает страдания». Когда возникла эта внутренняя ясность, я словно утратил способность цепляться за мрачные мысли – удерживались только те, что были наполнены любовью. К себе, к другим, ко всей Вселенной. Когда я поднялся с кресла, чувствовал легкость. Даже улыбался. Тогда же вспомнились слова монаха из Бангкока, которые раньше казались мне туманными, а теперь обрели кристальную ясность: «Цель – не быть счастливым. Цель – быть спокойным. Спокойствие – основа всего, потому что оно приводит к истине. Из истины рождается мудрость. Из мудрости – умиротворение. А уже из умиротворения рождается все остальное. В том числе настоящее счастье».

С точки зрения Будды, нам нужно лишь медитировать, чтобы успокоить ум и перестать сливаться с потоком мыслей, а затем мягко направлять внимание на то, что полезно и исцеляет. При постоянной практике это станет естественным. В любой ситуации внимание автоматически будет тянуться к тем чувствам и мыслям, которые поддерживают и укрепляют нас, а все остальное будет растворяться само. С этой позиции – не твоя вина, если в голове появляются ужасные или саморазрушительные мысли. Они есть у всех без исключения. Так же, как у всех есть и мысли возвышенные, теплые, ободряющие. В зависимости от прожитого опыта, семейного кармического наследия и привычек ума мы просто имеем более выраженную склонность выбирать либо одни мысли, либо другие.

Я – лишь те мысли, за которые выбираю держаться среди бесконечного потока, что ежесекундно проходит сквозь сознание. Из этого следует: можно перестать быть таким суровым к себе. Не я создаю те мысли, что загоняют в депрессию. Не я прямой виновник этой боли. Потребовалось много времени, чтобы это понять, и когда наконец получилось, я почувствовал невероятное облегчение. Свалилось с плеч чувство вины, ощущение собственной несостоятельности и скрытая ненависть к себе. Главная проблема большинства людей в том, что они отождествляют себя с облаками, а не с небом. Такая буддийская перспектива полезна и тогда, когда рядом человек, переживающий темный период. Вместо токсичной позитивности – этих «ну подумай о хорошем», которые только усиливают чувство вины, – можно выбрать иной подход. Увидеть, что человек не выбирает сознательно свое состояние. Он не виноват – просто искренне считает, что другого выбора нет. И тогда можно сказать ему: «Твоя боль существует, я вижу ее и рядом, чтобы помочь. Сейчас кажется, будто выхода нет, но важно помнить: это страдание не ты. Оно пройдет – а ты останешься. Сосредотачиваясь на том, что поддается твоему контролю, ты пройдешь через это быстрее. Так что как насчет прогулки вместо того, чтобы сидеть взаперти?»

Это спасительное понимание спокойствия – один из центральных столпов буддийской философии. Если хочется почувствовать себя лучше, добиться чего-то светлого или решить проблему, в любой ситуации первое, что нужно сделать, – успокоиться. Если удается успокоиться, множество тревог тают словно по волшебству, сами по себе. И множество будущих проблем прекращают существовать еще до того, как успевают оформиться.

Стоит только представить, каким был бы мир, если бы спокойствие стало обычным состоянием. Большинство конфликтов – от семейных ссор до глобальных – просто бы не возникали. Не потому, что спокойствие означает пассивность или покорность, а потому, что если медитация позволяет видеть вещи такими, каковы они есть, то именно спокойствие дает возможность понять. Это первичная форма мудрости и главная черта будды. Помните Кэнто во время панической атаки той девушки? Все вокруг были взбудоражены, а он – невозмутим. И именно это было всем нужнее всего. Это же нужно и тебе в большинстве сложных ситуаций.

В буддизме спокойный ум – ясный ум, полностью осознающий недвойственность. Такой ум знает, что разделения – иллюзия, ведь реальность едина и взаимосвязана. Согласно Будде, достигнув этого понимания, человек перестает испытывать враждебность, гнев, зависть. Освещенный единством всего сущего, он естественно склоняется к мыслям, наполненным любовью, добротой, состраданием и тихой радостью.

Медитация, направленная не на самокопание, а на дыхание, помогает войти в состояние глубокой тишины внутри. Практиковать нужно ежедневно – хотя бы двадцать минут, но каждый день, с полной отдачей. Это труд, несомненно, но награда бесценна: ум становится прозрачным, как горное озеро.

Буддисты уверены в этом. И, наблюдая множество монахов в их повседневной жизни, а также по собственному опыту, могу подтвердить: это действительно работает. Медитация действует тонко, почти незаметно. Эффект проявляется не сразу, а спустя какое-то время. Первые разы, открывая глаза, не замечал никаких перемен. Но спустя полчаса реагировал на раздражающие мелочи гораздо спокойнее. Реагировал мудрее, как человек, которым всегда хотел быть, а не как та взволнованная версия себя, к которой привык.

Некоторое время казалось, что все это лишь игра воображения. Но позже обнаружилось, и наука подтверждает – сила медитации в способности успокаивать ум и тем самым помогать выбирать правильные мысли.

В 2012 году Университет Висконсина провел исследование счастья. Участникам закрепили на голове 256 датчиков для регистрации гамма-волн – показателя благополучия и ощущения счастья (а также интеллекта и памяти). Среди всех испытуемых самые поразительные результаты показал Матье Рикар – французский генетик, ставший тибетским монахом и бывший личный переводчик Далай-ламы. Его показатели оказались столь высокими, что исследователи завершили работу утверждением, возможно, смелым, но не лишенным оснований: в тот момент этот буддийский монах был самым счастливым человеком на планете.

В интервью Рикар рассказал, что его «секрет» – медитация и что достичь подобного состояния способен каждый: медитировать можно где угодно. Это как поднимать тяжести, только доступно в любом месте. Во время эксперимента он медитировал на сострадание – одно из ключевых чувств в буддизме. Возможно, именно это подняло частоту гамма-волн выше любых человеческих ожиданий.

Исследование также выявило крайне высокую активность в левой префронтальной коре его мозга по сравнению с правой – признак выраженной склонности к счастью и слабой тенденции к негативу.

После этого нейробиологи изучили мозг других монахов и опытных медитаторов. Выяснили, что практики с длительным стажем – те, кто провели свыше пятидесяти тысяч сессий медитации, – имеют показатели, значительно превышающие средние. Затем ученые проанализировали данные людей, которые раньше не медитировали, а затем начали уделять этому двадцать минут в день. Уже через три недели фиксировались изменения – гораздо слабее, чем у монахов, но все же заметные.

«Могу лишь предложить вам попробовать – исследовать все самим, – сказал Матье. – Именно этим буддизм занимается испокон веков: механизмом перехода от страдания к счастью».

Для меня медитация стала бальзамом, способным распутать клубок темных мыслей в голове. Но есть несколько важных уточнений. Первое: достаточно ли одной медитации? Теоретически – да, практически – нет.

Когда Кэнто впервые рассказал о медитации и ее простом, но удивительном действии, я огляделся вокруг внимательно. Мы были посреди прекрасного леса в тайских горах, в тишине, среди спокойных и уравновешенных людей. Жизнь Кэнто строилась на здоровой, тщательно выверенной рутине, созданной именно для избегания стресса. И действительно, свои вечерние медитации он проводил в полном уединении, чтобы никто не нарушил его привычного уклада.

Его ясный и спокойный ум был, без сомнения, результатом медитации, но также и внешних обстоятельств. Многие буддисты признают это открыто: если верно, что нельзя позволять внешним событиям определять внутреннее состояние, так же верно и то, что существует очевидная связь между тем, что происходит вокруг, и настроением. Сам Будда говорил: «Если дорожишь собой, защищай себя как следует. Мудрый и ночью стоит на страже». Эти слова – прямое приглашение внимательно относиться ко всему, что нас окружает, и к хорошему, и к плохому.

Поэтому как бы верно ни было то, что медитация помогает находить внутри то, чего невозможно найти снаружи (и это говорю из собственного опыта), столь же верно и обратное: внешняя среда имеет значение. Не каждый способен уйти жить в горы, подальше от городского стресса. Большинство людей – и на Западе, и в беднейших частях мира – просто не могут позволить себе такую роскошь.

Есть еще один момент. По сравнению с эпохой Будды привычный образ жизни изменился радикально. Когда-то люди много делали и мало думали. Сегодня все наоборот, физически мы делаем мало, почти все происходит в уме. Читая «Дхаммападу», я понял, что Будда хотел помочь обычному человеку правильно выбирать окружение, быть сильным, мудрым, дисциплинированным и не цепляться за вещи. Все это сохраняет силу и сейчас, но сегодня появляется еще одна проблема – запутанность разума.

Две с половиной тысячи лет назад буддизм помогал сохранять спокойствие даже людям, страдающим от голода. Теперь ситуация обратная, у нас всего слишком много. Слишком большой выбор, слишком много обязанностей, слишком много сенсорных раздражителей. С утра до вечера мозг бомбардируется информацией, постоянно запускающей новые мысли и эмоции. Особенно это касается мыслей. Мы думаем бесконечно и думаем плохо, потому что все это умственное трение не дает ответов, а рождает еще большую путаницу.

Сегодня главный враг спокойствия – бесконечное «пережевывание» мыслей. Медитация помогает распутать эти узлы, но практику невозможно включить в любой момент. Не всегда удается войти в должную концентрацию. Как медитировать, если находишься в офисе, в университете или рядом с другим человеком? Со временем, при регулярной практике, это станет естественным, и даже несколько секунд окажутся достаточными. Но путь длинный. Порой – годы.

Что делать, если за это время становишься пленником собственных мыслей? Если непрерывный поток раздумий портит дни, отношения и саму возможность быть на высоте своих целей и мечтаний? Нельзя жить, ожидая момента, когда наконец вернешься домой и сядешь медитировать. Это противоречит буддийскому учению, потому как создает двойственность: с одной стороны – мир со своим хаосом, проблемами и стрессом, с другой – медитация, внутренний мир и культивируемый покой. Все это существует, но рассматривать его раздельно – ошибка.

Медитация необходима, в этом нет сомнений, но двадцати минут может оказаться недостаточно. В те месяцы после встречи с Кэнто я медитировал по часу в день. Именно столько было нужно, хотя далеко не каждый может позволить себе такую роскошь. Множество людей возвращаются домой после работы измученные, переполненные мыслями и не способны остановиться даже на пять минут.

Поэтому со временем я попытался выработать приемы, которые можно сочетать с медитацией, чтобы держать чрезмерное думание под контролем. Какие-то заметил, наблюдая за буддийскими монахами в их повседневной жизни, другие стали моими личными попытками найти душевный покой как можно быстрее. А последний способ из приведенного списка подсказал буддийский монах в Пае. Очень простой, но по-настоящему ценный совет, который за эти годы не раз помог навести порядок в хаосе собственного разума.

Техника «Ум пишет»

Недавно мне довелось посмотреть фильм Sound of Metal. В нем рассказывается о барабанщике, который разъезжает по Америке со своей девушкой в фургоне. Вместе они составляют группу и выступают в клубах по всей стране. Однажды герой почти полностью теряет слух. Делает вид, что ничего не произошло, продолжает играть, но через пару дней все рушится. Прямо во время концерта, пытаясь держать ритм на памяти, он переживает приступ паники, выбегает из зала и, когда девушка его догоняет, признается, что оглох.

Постепенно выясняется, что у него тяжелое прошлое, из которого он выбрался с огромным трудом – не только благодаря музыке, но и благодаря любви своей спутницы. Теперь он вдруг обнаруживает, что больше не может ни играть, ни разговаривать с ней. Как будто этого мало, после череды звонков и визита к оториноларингологу становится очевидно: единственный способ хоть как-то двигаться дальше – поселиться в общине для неслышащих. В отчаянии он соглашается. Так всего за один день он остается и без женщины своей жизни, и без привычного способа справляться со своими внутренними демонами – игры на барабанах.

Возвращение в саморазрушение кажется почти неизбежным. В абсолютной тишине его ушей мысли звучат оглушительно громко и выходят из-под контроля. Это бесконечное «слишком много думать» не дает ему передышки, становится буквальной пыткой, загоняющей в постоянное состояние внутренней тревоги и возбуждения.

Когда я смотрел этот фильм, меня глубоко тронуло происходящее на экране. Пусть и по совершенно другим причинам, но его история показалась удивительно похожей на мою. К счастью, герой тоже получает неожиданную поддержку – от основателя общины, который сам не слышит, ветерана американской армии, человека большого внутреннего спокойствия и мудрости. Он сразу замечает душевные потрясения парня и, чтобы помочь, предлагает ему сделать нечто неожиданное: каждое утро на рассвете тот должен просыпаться и идти в комнату, где есть стул, стол, блокнот, ручка и чашка кофе. Ничего лишнего. Его единственная задача – сесть и писать.

Сбитый с толку, парень жестами спрашивает, что именно он должен писать. Тот отвечает, что это не имеет значения. Нужно писать, писать и писать все, что придет в голову, все, на что хватит сил. И как долго продолжать? Ответ звучит с буддийским послевкусием: «Пока не сможешь просто спокойно сидеть». Это техника, которую я тоже со временем взял себе в привычку – и она удивительно эффективна. Когда ум срывается с поводка и мыслей становится слишком много, сажусь где-нибудь и выплескиваю на лист все, что приходит в голову, не заботясь о пунктуации, орфографии и даже о том, есть ли в этом смысл. Как и в медитации, где наблюдают без осуждения и без цели, здесь пишут не для того, чтобы потом перечитывать, а чтобы перенести на бумагу внутренний хаос. Не знаю, какой механизм за этим стоит, но это работает – работает по-настоящему. Будто между умом, ручкой, чернилами и бумагой появляется невидимая горка, по которой мысли просто съезжают вниз. Никто никогда не читает того, что пишу, и у меня самого нет соблазна это перечитывать. Когда я заканчиваю, обычно становится легко, и хочется только одного – идти дальше. Лист не рву, пользуюсь экологичным блокнотом и поэтому стираю страницу влажной тряпкой. Но смысл тот же.

Когда мысли становятся слишком назойливыми, сесть за стол и писать, пока разум не успокоится, – действенный путь для тех, кому в медитации мешает собственное мышление. К тому же ощущение внутренней устойчивости, которое приходит, когда спокойно сидишь и ничего не делаешь, – отличный фундамент для спокойной, а значит – прямой и верной мысли.

В девяностые годы в Хельсинки провели эксперимент со студентами университета. Они заходили в комнату по одному и видели неубранный письменный стол и выключенный телевизор. Студентов разделили на две подгруппы. Первой предложили сесть за стол и не трогать ничего из множества вещей, разбросанных вперемешку. Второй, наоборот, предложили привести стол в порядок. Всем через несколько минут включили телевизор. Он не был подключен к антенне, и на экране были только черные и серые точки. Участников эксперимента спросили, видят ли они что-нибудь на этом «сером» экране. Большинство из первой группы ответили утвердительно: среди множества точек им казались видны какие-то формы. Те же, кто входил во вторую группу, не увидели ничего.

Этот эксперимент подтверждает то, что многие чувствуют интуитивно: наведение порядка помогает прояснить ум. Единственным различием между двумя группами была возможность навести порядок на столе перед тем, как включился экран. Те, кто не смог этого сделать, увидели на экране то, чего не было – иллюзии, созданные беспокойным сознанием. Разум питается порядком. И если мы отказываем ему в этом, он перестает видеть реальность как она есть. В стремлении навести порядок он начинает придумывать лишнее.

Чтобы успокоить ум, иногда достаточно просто привести в порядок пространство вокруг. Я и сам пришел к этой мысли задолго до прочтения об эксперименте, когда решил стать минималистом. Оставлять только нужное и полезное. Поддерживать дистанцию с вещами. Я убедился в этом на собственном опыте: если не следишь за тем, что приносишь в жизнь, однажды окажется, что это уже не ты выбираешь.

Позже, познакомившись с дзен-буддизмом, я понял, что минимализм – не только про предметы. Это подход, который применим к любой сфере жизни. Дзен – философия сущностного: устранение лишнего, чтобы полностью сосредоточиться на том, что по-настоящему важно. Будда говорил: «Если сосредоточишься на несущественном и пренебрежешь существенным – не откроешь свою природу и станешь жертвой чужих желаний. Но если различишь главное и отсечешь второстепенное – познаешь суть и обретешь устойчивость на своем пути».

Недаром буддийские храмы всегда чисты, светлы и полны гармонии. Монахи трижды в день наводят порядок – не из-за строгости (помним о Пути Середины), а потому что поняли: порядок во внешнем пространстве помогает обрести порядок и внутри себя.

Простая практика – наводить порядок вокруг. И разум снова обретает тишину. Меньше хаоса снаружи – меньше хаоса внутри. Достаточно уделять несколько минут после завтрака, обеда и ужина, чтобы навести порядок на рабочем месте или на кухне. Убирать комнату перед сном и сразу после пробуждения. Эти простые действия помогают уму успокоиться и не порождать лишние мысли, которые вовсе не нужны.

Да, жизнь непредсказуема. Многое от нас не зависит. Именно поэтому мы так часто и так много думаем. Но поддерживать порядок в своем пространстве – полностью в наших руках. Заботясь об этом, мы успокаиваем и разум.

Однажды в Пае я отправился посмотреть на большую белую статую Будды, которую видно из любого уголка города. Чтобы подняться на холм, где она стоит, пришлось преодолеть сотни ступеней. С вершины открывался потрясающий вид: вся долина, покрытая густым лесом, раскидывалась до горизонта. К сожалению, я еще не умел наслаждаться такими моментами. Не было сомнений, пройдет много времени, прежде чем все эти идеи укоренятся во мне. Прежде чем медитация станет не просто привычкой, а внутренним состоянием.

Я сел в тени под навесом, обессиленный. Спустя некоторое время появился пожилой буддийский монах – лет шестидесяти, в шафрановой одежде. Его энергия напоминала монаха из Бангкока – спокойная, добрая, сияющая.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ.

– Что привело тебя сюда? – спросил монах.

Это всегда был первый вопрос. Но на этот раз ответил без колебаний:

– Сейчас тяжелый период. Мне больно, – сказал я, глядя вдаль.

А потом добавил:

– И сам толком не понимаю почему.

– Возможно, ты не несчастен. Возможно, ты просто растерян, – ответил он.

Я повернулся. Его улыбка была светлой.

– Иногда нам просто нужна ясность ума. Нужно развить правильное мышление, вместо того чтобы быть пленниками хаотичных мыслей.

Я кивнул. Не смог не согласиться.

– Жизнь у меня прекрасная, но не получается ее ценить, потому что вот здесь, – я показал на висок, – мысли бегут слишком быстро. И их не остановить.

– Ты знаком с медитацией? – спросил монах.

– Да. Только начал. Пока полный провал, постоянно отвлекаюсь.

– Это нормально, – улыбнулся он. – Не будь с собой слишком строг.

– Спасибо. Пообещал себе медитировать каждый день, но, наверное, понадобится время, чтобы увидеть результат…

– Да, так и есть. Будда говорил: «Капля за каплей наполняет кувшин – так и покой постепенно накапливается в осознанном уме».

Красивые слова. Обнадеживающие. Я представил, что каждая медитация – это капля, наполняющая озеро моего сознания.

– Проблема в том, что я человек нетерпеливый, – признался я. – Совершенно.

Монах улыбнулся:

– С практикой медитации станешь другим.

– Не верю, – покачал я головой с горечью.

Но потом я понял – и в этом он оказался прав.

– Хотелось бы, чтобы сейчас, прямо сейчас, было что-то, что поможет успокоить этот бешеный ум. Мыслить меньше. Но глубже.

– Возможно, есть, – сказал монах.

Я повернулся к нему, настороженный.

– Делай одну вещь за раз, – произнес он спокойно.

Повисла тишина. Я наклонился вперед:

– Кажется, не понял, – я приподнял бровь и посмотрел на него.

Монах улыбнулся. Потом сказал:

– Когда готовишь – готовь. Когда ешь – ешь. Когда отдыхаешь – отдыхай. Когда говоришь – говори. Когда идешь – иди. Когда читаешь – читай. Когда работаешь – работай. Когда медитируешь – медитируй. Когда берешь телефон – пользуйся телефоном. Когда поднимаешься по лестнице – просто поднимайся. Когда пьешь чай – пей чай. Не готовь во время еды. Не читай во время отдыха. Не разговаривай, когда пьешь чай. Не поднимайся по ступеням, уткнувшись в экран. Каждое дело – от самого малого до самого большого – делай так, будто это важнейшее, что ты можешь сделать.

Пока эти слова звучали у меня внутри, он встал.

– Спасибо за беседу, – сказал он с той же спокойной улыбкой.

В отличие от Кэнто, у него был заметный живот. Скорее, этот монах напоминал китайского Буддая – Веселого Будду, чем строгого дзен-наставника.

– И тебе спасибо. Было настоящим удовольствием поговорить, – ответил я.

Мы не пожали друг другу руки. Просто поклонились, сложив ладони у груди.

Я проводил его взглядом. Монах неторопливо направился к гигантской статуе Будды, возвышающейся на зеленых склонах, что окружали Пай.

Спустя несколько минут я и сам подошел к лестнице. Начал спускаться по бесконечным ступеням, ведущим обратно к моей комнате.

Прошли дни. Недели. Месяцы. Даже годы. Много воды утекло под мостами моей жизни. И, возможно, я до конца так и не понял, почему монах дал мне именно этот совет. В буддийских текстах, которые я читал позже, не встречалось ничего подобного. Будда много говорил о дисциплине и сосредоточенности. Но не о том, чтобы делать лишь одно дело за раз. Может, монах просто хотел пригласить меня замедлиться. Ведь именно в замедлении рождается осознанность. Как понять жизнь, если не останавливаться, чтобы ее наблюдать? Как узнать себя, если все время делать тысячу дел одновременно? Скорость может увлекать. Иногда она даже необходима. Но почти всегда порождает тревогу.

Мне следовало стремиться к спокойствию. Это и есть правильное мышление. Спокойный ум автоматически становится умиротворенным. Спешил ли я слишком, когда заболел? Без сомнений – да. Замедлился ли, когда тело и разум начали рушиться? Нет. Продолжал мчаться, делать кучу дел одновременно, возможно, чтобы не чувствовать ту боль, что грызла изнутри. Спустя некоторое время после той встречи в Пае я узнал, что мультизадачность, которую я раньше горячо защищал, – миф. Мы не умеем делать несколько вещей одновременно, потому что ум не способен удерживать два мысленных процесса в один и тот же момент. То, что называем «мультизадачностью», на деле – быстрое переключение задач. Перескакивание от одной мысли к другой, от одного действия к следующему. Иллюзия контроля, в то время как разум ведет себя как безумная обезьяна, мечущаяся по лианам в голове. Если, к примеру, слушать музыку во время письма – внимание скачет туда-сюда, от звуков к словам, от слов обратно к мелодии. И каждый раз – прерывание.

Наверное, именно это и хотел сказать тот монах: умственное беспокойство рождается из желания сделать то, что не под силу. Сосредоточься на чем-то одном – и обретешь спокойствие. Это, в сущности, хороший способ проживать жизнь. Одна цель за раз, одно действие за раз, одна мысль за раз. Пусть медленнее, но яснее. Пусть меньше, но глубже. Пусть проще, но в гармонии. Простота отдаляет шум. Решения становятся чище, потому что их становится меньше. Настоящее ощущается ярче. А сама жизнь проживается спокойнее – с легкостью внутри. Когда сосредотачиваешься на чем-то одном, все поддается контролю. Разум рассуждает спокойно. А в этом хаосе, в этой непредсказуемости мира – разве не именно этого мы все и хотим?

До этого момента мы говорили о том, как справляться с непроизвольными мыслями. А что насчет произвольных? В буддизме их называют намерениями – они лежат в основе кармического процесса.

Карма означает действие. Один из шагов Благородного Восьмеричного Пути – именно правильное действие. Но в более широком смысле карма – это осознание, что каждое твое действие влияет на всю Вселенную. А значит, и на самого себя.

Действие – лишь финальный этап кармы. До него идут намерения (правильное мышление) и слова (правильная речь).

Правильное намерение + правильная речь + правильное действие = положительная карма.

То, что думаешь осознанно, формирует твою суть. Определяет, кем ты являешься – и каким будет твой путь. С точки зрения буддизма между «я» и «миром» нет границы. Все – единое. Все взаимосвязано. Если что-то существует – это потому, что существует все остальное. А значит, даже мысль не может быть изолированной. Пусть мы этого не замечаем – каждый наш осознанный мысленный акт связан со всей Вселенной. Каждая добровольная мысль влияет на все, что происходит и существует.

В западной же культуре мышление дуалистично.

Мы считаем, будто есть внутреннее пространство, полностью отделенное от внешнего. Считаем, что в уме можно позволить себе что угодно, ведь «никто не услышит». Разве что Бог. И вот общение с коллегой проходит вежливо и уважительно, хотя в мыслях желаешь ему худшего. Сохраняешь верность своей половинке, но мысленно постоянно фантазируешь на эротические темы с другими. В соцсетях олицетворяешь уверенность в себе, а на самом деле тонешь в тревоге и депрессии. Занимаешься благотворительностью и кажешься щедрым, но лишь ради всеобщего признания или чтобы заглушить вину.

Все эти попытки казаться снаружи кем-то другим, не совпадающим с тем, что происходит внутри, бесполезны. Карма в итоге все расставляет по местам. И начинает она именно с намерений, а к словам и поступкам переходит уже потом.

Один эпизод из жизни в Австралии помню до сих пор. Тогда я работал официантом в кафе с прекрасной террасой, выходившей прямо на Индийский океан. Подавая гостям горячие напитки и завтраки, я стоял под жарким австралийским солнцем, а где-то рядом шумели волны. Работа была тяжелая, но в награду каждый раз, выходя из зала на террасу – принять заказ или вынести тарелки, я мог снова и снова наполнять глаза глубоким синим морем и золотой полосой пляжа, уходящей вдоль берега до самого горизонта.

Однажды пришла компания женщин. Они только что закончили занятие йогой – это было заметно по одежде и по свернутым коврикам, которые они несли с собой. Они сидели снаружи, и пока я накрывал соседний стол, впервые в жизни услышал разговор о буддийских идеях. Они обсуждали, как важно жить здесь и сейчас и быть в гармонии со Вселенной. Одна из них, обращаясь к подруге, сказала примерно так: «Ты должна научиться отпускать! Нельзя быть счастливой, если все время думаешь о прошлом». В ответ раздался одобрительный гул.

Чуть позже бразильянка, работавшая со мной официанткой, понесла этой компании еду. Я как раз принимал заказ за столиком неподалеку, когда услышал звук, который ни один официант не хочет слышать: тарелка разбилась. Повернулся – и увиденное будто застыло, как снимок. У бразильянки были широко раскрытые глаза, руки подняты – словно в извинении. Тарелка с пастой болоньезе (что бы под этим ни понимали австралийцы) оказалась не на столе перед клиенткой, а на полу, в осколках. Но большая часть спагетти оказалась у нее на бедрах, внизу живота. Она смотрела на все это с открытым ртом, не веря происходящему.

А потом картинка снова ожила, будто кто-то нажал «пуск» на остановленном фильме.

– Ах ты… идиотка! Ты хоть видишь, что натворила?! – выкрикнула женщина, вскакивая на ноги. Спагетти посыпались на пол рядом с ее безупречно чистыми Nike.

Бразильянка была в отчаянии. Сначала прикрыла рот руками, потом прижала ладони к груди – и начала повторять одно и то же, с тем южноамериканским акцентом, от которого мне стало больно за нее:

– I'm sorry… I'm so sorry… very, very sorry… sorry…

– Немедленно позови менеджера! – заорала женщина.

Официантка бросилась прочь. Если бы могла – провалилась бы сквозь землю, я в этом не сомневался. Никто в тот момент не захотел бы оказаться на ее месте, тем более что ей предстояло признаться в ошибке начальнику, своему… то есть нашему.

Женщина тем временем снова села. Я подошел и протянул салфетки – она вырвала их из рук, даже не поблагодарив. Начала судорожно оттирать свои розовые легинсы. Солнцезащитные очки скрывали глаза, но ярость чувствовалась в каждом движении.

– Идиотка, – повторяла она, пока я убирал с пола веником и совком. – Сейчас добьюсь, чтобы эту дрянь уволили.

Странно, но на этот раз подруга не сказала ей: «Отпусти».

И все же никто не спорит, оказаться за обедом с подругами в заляпанных томатным соусом и неизвестно чем еще легинсах – неприятно. Если поднимается злость, это по-человечески. Но если тебя притягивает буддизм, если практикуешь медитацию и йогу, если стремишься быть духовно добродетельным – таким нужно быть всегда. Особенно тогда, когда жизнь проверяет.

Легко оставаться спокойным, добрым и говорить светлые слова, когда все идет хорошо. Но именно когда становится плохо, видно, кто ты на самом деле – за пределами образа «духовного» и «правильного», который показываешь миру, за пределами благородной картины, которую рисуешь о себе.

Именно в неожиданных, раздражающих, проблемных ситуациях видно, кто приближается к собственной буддовости, а кто лишь подкармливает эго. Именно когда все идет не так, как хочется, становится ясно, кто обладает правильным намерением.

Быть духовным означает две вещи. Первая – найти внутри себя свет, который защищает от страдания, вызванного внешними событиями: болезнью, несправедливостью, тарелкой пасты, оказавшейся на новых йога-легинсах. Но духовность не только об этом. Она не может касаться лишь себя. Если бы на этом все и заканчивалось, мы были бы всего лишь людьми, одержимо сосредоточенными на себе. На сохранении собственного благополучия и на попытке не страдать из-за того, что происходит в мире. Основа духовности действительно начинается с нас – это правда. Но ее высшая реализация всегда связана с тем, чтобы давать: делиться с другими тем хорошим, что удалось найти внутри.

В буддизме говорят, что до исторического Будды было много других. Разница в том, что Сиддхартха Гаутама стал первым бодхисаттвой – то есть первым буддой, который решил остаться среди людей, чтобы помочь им перестать страдать, вместо того чтобы полностью войти в нирвану и окончательно выйти из страдания материального мира, прекратив и земное существование.

Значит ли это, что чтобы быть спокойными, как будда, нужно все бросить и открывать по миру приюты? Если это то, что вы хотите и можете сделать, – прекрасно. Мир скажет спасибо. Но если не хотите или не можете, многое все равно можно изменить, не переворачивая жизнь. Эта мысль особенно сильна в дзен-буддизме: будду видно в малых ежедневных поступках, в тихом свете, который человек приносит в темноту мира – улыбкой, благодарностью, жестом поддержки, помощью, предложенной от сердца.

Великий персидский поэт Руми сказал: «Вчера я был умен и хотел изменить мир; сегодня я мудр и хочу изменить себя». Будда говорил почти то же самое: все доброе, что мы можем сделать для Вселенной, начинается с нас. Не с внешних обстоятельств, а с намерения – то есть с нашей добровольной мысли.

В мае 2009 года Майку Тайсону позвонили с той новостью, которую не должен слышать ни один родитель: на другом конце провода сообщили, что его дочь при смерти после несчастного случая в домашнем спортзале. Бывший чемпион мира в тяжелом весе сразу помчался в больницу. Лишь для того, чтобы услышать: сделать уже ничего нельзя. На следующий день девочка умерла. Ей было всего четыре года.

«Единственное, о чем я мог думать в те минуты, было вот что: сейчас пойду, возьму свой автоматический пистолет и устрою бойню», – рассказывал Тайсон в телевизионном интервью несколько лет спустя. Ведущий, потрясенный признанием, спросил, в кого он хотел стрелять. «Мне все равно, в кого стрелять. Мне вообще все равно». Мысль об этой бойне была единственной.

Намерение Тайсона наполнено яростью и жаждой мести. Но против кого? Против всех – и ни против кого конкретно. Возможно, против самой жизни, настолько несправедливой, что ее невозможно вынести. Его убийственная ярость – как разлившаяся река, сметающая даже остатки рассудка. Мысль становится насильственной, и ему хочется только одного – причинить страдание всему миру. Такое же, какое сейчас разъедает его изнутри. Ему кажется, будто это способ вернуть равновесие в реальность, которая иначе невыносима.

«Но потом происходит вот что: я возвращаюсь в больницу, – продолжает боксер, и голос у него дрожит. – Захожу в отделение, где умерла моя дочь. Оглядываюсь – и вдруг вижу вокруг всех этих раздавленных родителей. Их дети тоже умерли. Или вот-вот умрут. И тогда я спросил себя – да кем, черт возьми, я себя возомнил?»

То, что случилось в тот день, можно увидеть в буддийском ключе. Прежде всего Майк цепляется только за ужасающие, разрушительные чувства и мысли, проходящие через его небо/ум. Он отождествляет себя с первобытной яростью, которая его захлестывает. Его ум создал «я», которое, каким бы иллюзорным оно ни было, ощущается предельно реальным. Он больше не отец, потерявший дочь. Он – убийца. Он – чудовище. Он – зло во плоти. Он – разрушение, насилие и отчаяние. Он – смерть, тьма и хаос. Он – ничто, которое хочет уничтожить все.

Можно ли его за это осуждать? Буддист не стал бы – и не потому, что считает себя лучше других. Просто понимает: каждый из нас, без исключения, потенциально способен стать убийственным чудовищем. Если жизнь поставит в дьявольски «идеальные» условия, легко окажешься тем, кто берет в руки оружие и устраивает бойню, если такая возможность есть. Если возможности нет, найдется тысяча других способов дать выход жажде разрушения. А когда не получается причинить вред другим – причиняешь его себе. Самоубийство тоже насильственный акт. Часто оно рождается из той же неспособности принять реальность, которая едва не толкнула Майка Тайсона к бойне. Возьмешь ли ты в руки пистолет или решишь перестать есть – намерение одно и то же: попытка оборвать жизнь.

Для человека вроде Тайсона, который прожил целую жизнь в борьбе с яростью, кажущейся неконтролируемой, то, что должно было случиться дальше, почти неизбежно. Он не видит альтернатив – потому что считает себя таким. Так его привыкли видеть другие. Ему всегда говорили, что он именно такой. А прозвище в золотые годы было красноречивым: «Самый злой человек на планете».

Но потом происходит нечто настолько истинное и человеческое, что почти трогает до слез. Тайсон вдруг прикасается к осознанию первой благородной истины Будды: страдание существует. И существует не только для нас. Страдание повсюду – и никого не щадит.

Это понимание заставляет эго осесть и как бы схлопнуться. Страдают все. Все – без исключения. Ад – не наказание, которое ждет после смерти. Когда ум выходит из-под контроля, ад – здесь и сейчас.

Почему Будда так настаивал на страдании? Почему говорил, что именно оно – отправная точка счастья и что о его существовании нужно помнить постоянно – ясно осознавая его? Потому что только так рождается самое благородное чувство: сострадание. Осознав, насколько жизнь может быть жалкой, несправедливой и жестокой, невозможно не стать сострадательным к любому живому существу – и к больному раком, и к маленькому ростку, который стараешься не раздавить, торопясь в офис.

Так намерение Майка Тайсона превращается из яростного, мстительного и разрушительного – в правильное намерение. Он решает не добавлять миру нового страдания, его и так слишком много. Останавливается – не позволяя совершиться еще одной трагедии. Он перестает отождествляться с эго. Ум освобождается и приходит к недвойственности, обретая связь со всем, что существует. И таким образом становится – хотя бы в те минуты – буддой.

В другом, гораздо более недавнем интервью видно, что эта мысль в нем действительно укоренилась.

Ведущий спрашивает:

– Как ты пережил смерть дочери?

Он отвечает:

– Никак. Знаю только одно: если веду себя достойно и делаю добро, ей от этого радостно.

Сострадание – высшее чувство в буддизме, потому что оно является противоядием к негативным состояниям. Гнев превращается в сострадание, когда становится ясно: страдание есть у всех. Тогда приходится слезть с пьедестала собственного эго, отказаться от удобной роли жертвы и признать: плохо не только мне. Это верно и по отношению к малодушным людям: они страдают еще сильнее других. Ведь спокойные и счастливые не имеют причины причинять боль другим.

Вместо зависти можно выбрать сострадание. Ведь даже тот, кто кажется «лучше» нас, тоже страдает. Мы видим дорогую одежду, спортивные машины, огромные дома, идеально выточенные тела, улыбающихся и успешных людей, но не можем знать, не скрывается ли за этой картинкой глубокая боль. Буддизм учит не останавливаться на поверхности озера – реальность раскрывает дно, а там нередко правят сильные, темные течения.

Когда тянет к мести, можно выбрать прощение. Это трудно. Иногда кажется неправильным, даже абсурдным. Но месть – всего лишь форма страдания, которую мы принимаем, надеясь, что однажды кто-то будет страдать больше нас. В тот день счастья не будет – останется только пустота, выжженная годами ненависти. Осознать это страшно: значит увидеть, как можно потратить впустую целую жизнь.

Будда говорил: «Ненависть невозможно погасить ненавистью; ее гасит лишь доброта. Это вечная истина».

Если эго особенно сильное, можно начать с простого. Когда сталкиваешься с людьми, которые хотят причинить боль, попробуй отнестись к ним с состраданием – хотя бы потому, что никогда не захотел бы быть или стать таким, как они. Наблюдай за ними внимательно, сохраняя внутреннюю отстраненность, и увидишь – за их жестокостью почти всегда стоит страдание. Откуда такая уверенность? Потому что в медитации становится видно: за собственной жестокостью тоже стоит страдание. А значит, так же устроены и другие.

Многих, кто приближается к буддизму, мучает сомнение. Не означает ли буддизм, что нужно стать полностью равнодушным к тому, что происходит? Например, если официантка опрокинет на новые брюки тарелку пасты, разве нужно сделать вид, будто ничего не случилось? Совсем нет. Можно почувствовать досаду. А если поднимается гнев – принять его, а затем преобразить в сострадание. В буддизме ничего не подавляют: все принимают как часть жизненного опыта.

Еще можно на мгновение посмотреть на юную официантку – раздавленную, испуганную. Вглядеться внимательнее, не останавливаться на поверхности – и почувствовать: там, внутри, она ведет тысячу невидимых битв. Она в чужой стране, далеко от дома, пытается пробиться сама. Ей нужно платить за жилье, оправдывать ожидания, жить свою жизнь. В ее дуккхе можно увидеть собственное – даже если обстоятельства совсем разные. И тогда остается попробовать улыбнуться и сказать: «Не переживай. Это просто случайность».

Можно улыбнуться перед лицом неудач и бед. Или хотя бы помнить: страдают все. Мы не первые и не последние. Прежде чем записываться на йогу, ехать на медитационный ретрит и читать книгу за книгой о духовности, можно просто попробовать быть хорошим человеком. Это и значит иметь правильное намерение – правильные добровольные мысли, которые сходятся в самом благородном из всех: в сострадательной мысли.

Это не поражение и не капитуляция. Так думает лишь тот, кто остается рабом собственного эго. Он видит вокруг разобщенность и конфликт. Он агрессивен, потому что боится. У него нет правильного видения. Когда же эго отпускают, видение становится недвойственным: я – это ты, и ты – это я. Ты, официантка, – это я. И я не нападаю на тебя, потому что знаю: ты, как и я, страдаешь. По причинам, отличным от моих, – но дуккха живет в тебе, я узнаю ее и не подбрасываю в этот огонь новых дров.

Быть таким – не значит сдаться. Это значит наконец стать свободным. Свободным от необходимости соревноваться, бороться, что-то доказывать. Свободным от изматывающей потребности защищать это маленькое эго – мысленный образ себя, который портит жизнь.

Логика Будды ясна: желая увеличить собственное счастье, нужно уменьшать страдание других. Тот, кто так мыслит, всегда и при любых обстоятельствах сохраняет правильное намерение.

Для Будды, если хочешь быть счастливым, не нужно одержимо пытаться изменить реальность вокруг. Важно понимать, что ты – часть космической энергии, которая касается всего. Ты и есть эта реальность – и ее светлые стороны, и темные. Поэтому, если хочешь что-то изменить, стоит перестать фиксироваться на внешнем и посмотреть внутрь. Именно там рождается реальность – в мысли.

Меняешь мысль – меняется вся жизнь. В этом и состоит карма: наши намерения, даже если за ними не сразу следуют слова и действия, определяют, кем мы становимся и как себя ощущаем.

На этом же принципе построен и так называемый «закон притяжения». Согласно ему, человек притягивает в жизнь то, на что направляет свою умственную энергию. По сути, все, что есть в твоем существовании – даже то, на что жалуешься, – ты когда-то притянул. Иногда осознанно. Иногда даже не замечая этого.

«Закон притяжения» обычно сводят к простой формуле: что думаешь – тем становишься; что чувствуешь – то притягиваешь; что представляешь – то создаешь. Неудивительно, что многие буддисты к этому тянутся. Хотя есть важное различие – и оно снова упирается в намерение.

Многие сторонники «закона притяжения» уверены, что у него нет границ: сила визуализации якобы позволяет притянуть что угодно, даже огромные материальные богатства, если именно этого желать и представлять каждый день. Точно так же, по их мнению, можно «притянуть» тяжелую болезнь, если каждое утро просыпаться и жить в страхе заболеть.

Буддизм с этим не согласен. Не все, что с нами происходит, зависит от нас. Но выбор остается всегда. Даже когда действуем не мы, мы все равно можем выбирать, как реагировать. Что вносить во Вселенную – любовь или ненависть. А значит, быть счастливыми или страдать.

Главная разница между буддийским взглядом и «законом притяжения» заключается в намерении. Если цель лишь одна – стать миллионером, она превращается в навязчивую идею. Ты думаешь об этом каждый день – и что ты отдаешь Вселенной? Тобой управляет ненасытность – яд для человека. Бессознательно, в попытке обогатиться, ты заражаешь себя страданием – а значит, распространяешь его дальше, на все остальное. И Вселенная возвращает страдание, потому что намерение неверно. Так и происходит со многими миллионерами – тревожными, пустыми, депрессивными.

Напротив, если намерение правильное и наполнено любовью и благополучием, Вселенная подарит тебе столько счастья, сколько ты заслуживаешь. С буддийской точки зрения лучший способ разбогатеть – не желать богатства, а приносить добро Вселенной. А если благодаря своим действиям ты все же станешь миллионером – это будет лишь приятным следствием.

Буддизм не обвиняет тебя, если ты заболеешь тяжелой болезнью. Он не говорит, что ты «притянул» ее одними мыслями. Но предлагает очень рациональную мысль: известно, что некоторые болезни, в том числе смертельные, бывают вызваны чрезмерным стрессом. А стресс – то, что поддается контролю, потому что рождается в уме. Если учиться его успокаивать, мышление становится правильным, спокойным и, значит, свободным от стресса. Психическое здоровье укрепляется, и это положительно влияет и на тело.

Если же полностью забыть о заботе о себе и работать по двенадцать часов в день, движимым неправильным намерением – жаждой богатства, гордыней, соревнованием, – мы проваливаемся в стресс. А если потом случается инфаркт и оказываешься в больнице, увы, это действительно во многом «притянуто» собственными руками.

Это психологический взгляд на «закон притяжения», и в этом смысле могу подтвердить: он работает. В один период я был крайне пессимистичен, смотрел на жизнь с постоянным отрицанием, все время злился на весь мир. В те годы со мной не происходило ничего хорошего. И не из-за невезения – просто как в таком состоянии вообще может случиться что-то хорошее? Ты сам это перекрываешь, даже не замечая. Ты сам, выходит, и «притягиваешь» – точнее, удерживаешь – ту негативность, которая тобой правит.

Когда я впервые узнал о «законе притяжения», решил попробовать. И сегодня могу сказать: этого простого акта «веры» хватило, чтобы психологически сдвинуться с места. Верить в закон притяжения – значит заставлять себя смотреть на жизнь с большим доверием, принимать ее с большим энтузиазмом. Это принуждает быть мечтателем, оптимистом, быть влюбленным в сам процесс. В таком состоянии ума как может не начать происходить что-то лучшее, чем прежде? Ясно, что именно мы занимаем более выгодную позицию, чтобы это стало возможным.

Для буддизма, однако, дело не только в психологии. Будда говорил, что ум создает реальность. Это можно понять и так: мысль определяет жизнь, потому что реальность взаимосвязана и в ней нет разделений, а значит, все, что мы думаем, говорим или делаем, влияет на все остальное. Это тоже карма.

Годами я верил в это с оговорками: понимал, что сама вера помогает войти в правильное психологическое состояние. Но потом случилось нечто, что полностью изменило мой взгляд.

За несколько месяцев до того, как я подхватил денге, мне попался длинный пост в соцсетях. Он был о том, как путешествия помогают выйти из темных периодов жизни и стать тем, кем ты являешься на самом деле.

Его написала девушка примерно моего возраста – путешественница. Чем дальше читал, тем сильнее казалось – эти слова мог бы написать я сам. Мы смотрели на мир одинаково, глазами, полными любопытства, уважения и любви.

Через несколько дней пришло сообщение. Как будто моя мысль каким-то образом дошла до нее. Но я рассказываю эту историю не из-за этого.

Мы подружились. Я взял у нее интервью для блога, мы много переписывались. У нас был похожий образ жизни: мы ездили по миру, писали – и где бы ни оказывались, везде искали счастье в малом. В закате над морем или в дне, проведенном на лоне природы.

Мы встретились вживую в конце 2021 года, в Марракеше, совершенно случайно – оба оказались на площади Джемаа-эль-Фна, чтобы полюбоваться закатом. На следующий вечер долго говорили о жизни на террасе риада[12], где она остановилась. Ночь была звездной. Были я, Клаудия и Алессия – три путешественника, три человека, влюбленные в жизнь.

В тот вечер мы позволили сердцам раскрыться. Показали себя такими, какими и были: хрупкими, каждый со своей прошлой болью и парой внутренних демонов, и вместе с тем полными радости от того, что живем. Что можем строить планы и встречать людей, мечтать и идти за мечтами, намечать пути и открывать новые места. Благодарными – глубоко благодарными – за то, что мы есть и что мы свободны.

К тому времени я уже пережил депрессию, накрывшую после денге. Но тема оставалась слишком болезненной. Я не говорил об этом никому, кроме Клаудии. И все же в ту ночь слушал Алессию с восхищением. Она рассказывала о пережитом, о своей боли и о том, как путешествия изменили – а возможно, и спасли – ее жизнь. Говорила с той спокойной ясностью и прозрачностью, которую я обычно замечал в буддистах. Слушать было так успокаивающе, что я решил сделать то же самое. Она стала первым человеком, с кем я заговорил о случившемся абсолютно честно, без фильтров и без масок.

В ту ночь она стала для меня чем-то большим, чем знакомая из интернета. Большим, чем путешественница, которой восхищаешься. В ней открылось что-то особенное. Между нами возникла связь, выходящая за пределы времени и пространства. Мы все трое понимали, что, возможно, больше никогда не увидимся – так часто бывает у путешественников, – но эта связь останется навсегда.

И потому меня накрыл вихрь страха, тревоги, горечи и злости, когда в октябре 2022 года я закончил дневную сессию письма, открыл новостной сайт – и увидел ее улыбающееся лицо на самом верху ленты. С недоверием прочитал заголовок под фотографией: Алессия Пиперно, тридцать лет, арестована в Иране.

Позже выяснилось, что к тому моменту она уже несколько дней сидела в Эвине – тюрьме, печально известной пытками и нарушениями прав человека. Меня накрыла глубокая печаль, и я не стал с ней бороться: буддизм научил не сопротивляться ничему. Я просто принял ее – это было естественно. Алессия важный для меня человек. Я позволил печали пройти сквозь меня. Позволил ей уйти – и снова вернулся к спокойствию.

Буддизм очень помог в этой ситуации. Если бы такое случилось раньше, я почувствовал бы себя бессильным, как будто ничего не могу сделать. Но после первого шока постарался сразу удержаться в правильном видении: реальность взаимосвязана и в ней нет подлинных разделений. Значит, если захотеть, каким-то образом можно соединиться и с Алессией.

Я решил посвящать ей ежедневную медитацию – чтобы передать ей свою энергию. И каждый день мысленно говорил с ней. Повторял: «Ты не одна, Алессия. Я рядом. Мы все рядом».

Звучит, возможно, странно, но я был уверен – эти мысли доходят до нее и способны ей помочь. Я не знал как, но не сомневался ни на секунду, что это происходит. И продолжал так делать все сорок с лишним дней ее заключения.

Вскоре после освобождения и возвращения в Италию Алессия написала мне длинное сообщение – самое красивое, которое я когда-либо получал. Среди многих вещей, которые никогда не забуду, была одна, поразившая меня особенно.

Алессия не сделала ничего плохого, ее ни в чем не обвиняли, но никто не говорил, что с ней будет дальше. Она не могла ни с кем поговорить, никто не знал английского – или просто не считал нужным отвечать. Дни шли, и ее состояние становилось все хуже. Однажды на допросе она умоляла инспектора принести ей книгу, которая была в рюкзаке в момент ареста. По какой-то странной причине просьбу удовлетворили. Алессия написала мне: «Эта книга стала моим спасением в те дни, когда я не видела солнца, в те ночи, когда мне было страшно, в те моменты, когда я была переполнена вопросами, а ответа мне не приносил никто. Она стала моим лучшим другом и самой большой страстью, моим безопасным местом, единственным, где я действительно могла укрыться.

На последней странице была фотография автора. У него была застенчивая улыбка, а за спиной много зелени. Я часами смотрела на эту фотографию: эта улыбка передавала мне столько спокойствия и возвращала к тишине в те минуты, когда хотелось просто кричать и бить ладонями в белую дверь».

Эта книга была La Pura Vida – моим третьим романом. Алессия носила ее в рюкзаке уже много месяцев, но почему-то так и не начинала читать. Можно сказать, что это была удача. Случайность. Или что так просто должно было случиться.

Для меня же это – доказательство того, что энергия мысли не знает границ ни пространства, ни времени. Для меня эта книга, внезапно оказавшаяся у нее в руках именно тогда, когда была нужнее всего, была сразу двумя вещами: ответом Вселенной на просьбу Алессии о помощи. И плодом моего правильного намерения, того постоянного порыва тепла и близости, который я снова и снова направлял к ней. Намерение родилось во мне на Бали и воплотилось в виде книги в камере тегеранской тюрьмы. Вот что такое буддийское правильное видение: все взаимосвязано, реальность недвойственна, все соединено, а разделения иллюзорны. Любая мысль, даже самая маленькая, похожа на камешек, брошенный в пруд: круги по воде расходятся все дальше и доходят до того, к чему обращен наш ум.

Я и Алессия были далеко друг от друга, но не были разъединены. Никогда не были. Ее тоже притягивает буддизм: в Индии она даже встречалась с Далай-ламой. И однажды сказала мне, что твердо убеждена в одном: еще до любых определений отношений между людьми существует первичная связь, к которой не подобрать ярлык. Похожие души это знают. Они чувствуют: те, кто нас любит, рядом. Даже если мы прикованы к больничной койке, даже если мы на другом конце света, даже если нас несправедливо заперли в иранской тюрьме.

Буддийская практика делает эту правду очевидной. Она показывает: мы не одиноки. И нет ситуации, в которой совсем нет выбора. Даже когда кажется, что мы бессильны, выбор остается в наших мыслях. Через ум можно «создавать» реальность. Можно просить о помощи. Можно посылать ее. Можно соединяться с Целым, частью которого является все.

По нашему небу плывут бесконечные облака. Если выбрать мысли любви, сострадания, доброты и единства, мысль становится правильной. А когда мысль правильная – всегда происходит что-то чудесное.

С самого начала в буддизме мне было особенно дорого то, что он не подталкивает становиться «другим» и не требует перестать быть собой. Он не говорит человеку в депрессии: «Соберись», тревожному: «Успокойся», злому: «Не злись». Кэнто не сказал той бедной девушке, у которой началась паническая атака: «Не волнуйся». Он предложил не делать ничего – не вмешиваться, а оставить все как есть, чтобы паника прошла сквозь нее, как облако проходит по небу.

Это одна из самых важных и по-настоящему революционных опор буддизма, особенно дзен: то, что ты чувствуешь, не является ни правильным, ни неправильным. Жизнь пуста – и именно мы наполняем ее историями разума. Поэтому не пытайся менять свои мысли – прими их. Не пытайся «убить» негативные мысли и насильно породить позитивные. Это все равно что взбаламутить мутную воду, словно плеснуть бензина в огонь, который захватил разум. Мысли думаются сами. Они не твои. Чем сильнее пытаешься их задушить, тем крепче они держатся за тебя. Просто отпусти.

Ум – не мысль, так же как кастрюля – не суп. Сосуд не равен содержимому. Значит, озаботься тем, как успокоить ум. Это самое мудрое и самое важное, что может сделать человек. Спокойный ум рождает правильную мысль, а правильная мысль ведет к сострадательному поступку.

Будда говорил: «Когда ум спокоен и присутствует в самом себе, мысли больше не тревожат тебя, и зло уже не кажется возможным. Ты бодр и внимателен, тебе не страшно».

Чтобы прийти к этому, медитируй каждый день. Но не останавливайся на одном: пусть бумага впитывает избыток мыслей, поддерживай порядок в своем пространстве и учись делать одно дело за раз. Выходи из ловушки чрезмерного думания, и увидишь – значительная часть страдания уступит место спокойствию.

Когда ум тих, можно выбирать, на чем сосредоточиться. Мысли идут постоянно, проходят сквозь тебя без остановки. Они бывают разными – от самых мрачных, которые тянут в ад, до возвышенных, которые поднимают ум в рай, здесь и сейчас. Выбирай те, что несут свет. Не пытайся создавать их силой. Просто выбирай – и все.

Внешний мир со своим шумом и хаосом всегда будет пытаться прорваться внутрь. Придут новые мысли, тяжелые и неудобные. Не вступай с ними в бой. Не борись с тем, что тебя тревожит. Помни, ты – не этот гнев, не эта печаль, не это беспокойство, не эта тревога, не этот страх, не эта зависть. Ты гораздо больше всего этого.

Вернись к истоку: успокой ум. Ляг на траву и посмотри вверх. Ты – не облака, которые приходят и уходят, всегда в движении. Ты – небо. А небо легкое именно потому, что ничего не удерживает. Небо мудро. Оно умеет отпускать то, что проходит сквозь него. Если хочешь быть спокойным, как Будда, не будь облаком. Будь небом.

Я медленно приходил в себя после недомогания, которое несколькими месяцами ранее обрушилось на меня и перевернуло все. Худшее, казалось, позади – и это было огромным облегчением.

Дни, проведенные в Пае, и уроки Кэнто помогли невероятно. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю – они буквально спасли мне жизнь. Показали, что есть альтернатива дуализму «страдание или счастье», и эта альтернатива – Срединный Путь, дорога, которая учит принимать первое и ценить второе.

И все же я знал – одного понимания недостаточно. Кэнто повторял это много раз – без практики теория ничего не стоит. Однажды он привел слова Будды, чтобы предостеречь меня: «Хорошо сказанное слово остается бесплодным, если ты не воплощаешь его в деле: оно похоже на яркий цветок, который сияет, но не пахнет».

Я сделал медитацию ежедневной привычкой. Она стала моим часом «приостановки» – от себя, от жизни, от боли и от проблем. Мне становилось легче, хотя медитация как будто ничего не «давала». Она просто убирала страдание, делала свободнее и оставляла внутри легкость.

Так, вернувшись в Европу из Таиланда после нескольких дел, которые оставили тяжесть в голове, я решил поехать на медитационный ретрит в один из самых любимых городов на свете – в Лиссабон. Ретрит длился весь уик-энд, с семи утра в субботу до десяти вечера в воскресенье. Проходил он на последнем этаже исторического здания, в большой квартире. Снаружи, на фасаде, были азулежу – традиционные португальские разноцветные плитки. Внутри – безупречно чистый паркет, белые стены и обстановка, сведенная к самому необходимому. Ретрит организовывала Далила – испанка с густыми черными волосами. Она встретила меня с той бережной деликатностью, которую обычно оставляют для самых драгоценных вещей, и я почувствовал себя не просто желанным, а по-настоящему принятым. В ее манере было что-то гармоничное, словно ум, тело и дух у нее выстроены в одну линию с энергией Вселенной. Голос – почти шепот, мягкий и успокаивающий.

Программа была следующей: почти четыре часа медитации утром, четыре часа днем и два часа вечером. Завтракать мы не должны были – предполагалось поститься, – зато обед и ужин ели (еду готовила Далила). Вечерние два часа медитации прерывались часом общего круга – моментом, когда мог высказаться каждый.

Когда настало время, Далила попросила нас подняться на террасу. Вечер был прохладный и прекрасный. Небо светилось звездами и тонким полумесяцем, который разливал свой свет по крышам разноцветных лиссабонских домов. Оттуда не было слышно уличного шума внизу. Сансара мира казалась далекой от наших умов, утихших после стольких часов медитации.

Мы сели кругом под гирляндами с теплыми желтыми огоньками. Потом Далила бархатным голосом рассказала историю своей жизни. Историю красивую, очень красивую: в ней было много боли, крайние переживания и страшные выборы, и вместе с тем множество возрождений. Она говорила о страдании, которое причиняла и себе, и тем, кто ее любил, своими бессознательными поступками, а затем о встрече с буддизмом. О начале новой жизни и нового, более светлого способа проживать существование. О понимании того, что страдание не «неправильно»: это почва, в которую мы сажаем корни своего лотоса, своего счастья.

Закончила она так:

– Самый важный урок, который я усвоила, такой – причиняя боль себе, причиняешь боль другим. Это рана, которую наносим всей Вселенной. Поэтому нужно учиться любить себя – ради себя и ради других. Это не эгоизм и не альтруизм. Это просто любовь.

Мы все зааплодировали, тронутые ее откровенностью, но особенно тем спокойствием, с которым она говорила об ошибках молодости. Ее глаза – глубокого черного оттенка – были предельно искренними. Потом она задала очень необычный вопрос:

– А вы чему научились благодаря своей боли?

Несколько секунд никто не говорил ни слова. Мы покачались в ветре Лиссабона, плотнее кутаясь в толстовки. Затем поднялся мужчина. Пожалуй, он был самым старшим в группе, лет пятьдесят-шестьдесят. Редкие волосы, аккуратная седая эспаньолка и светлые, очень внимательные глаза за линзами очков.

– Мой сын был мальчишкой, полным жизни, – сказал он с легким североевропейским акцентом. – Футбол, велосипед, много друзей. Его любили все.

Он смотрел прямо перед собой, ни с кем не встречаясь взглядом. Будто говорил не нам, а просто пытался снять с себя тяжесть.

– А потом, в университетские годы, что-то случилось. Я не знаю что – и, возможно, так и не узнаю. Сын стал все больше сидеть один у себя в комнате. Перестал играть в футбол, тренироваться, выходить с друзьями. И однажды пришел к нам – ко мне и жене – и сказал: «Кажется, у меня депрессия».

Он сделал паузу, словно решая, что сможет произнести вслух – и сколько боли готов позволить себе разделить.

– Не знаю, есть ли среди вас родители. Но порой мы совершаем одну распространенную ошибку: начинаем верить, будто родитель всемогущ. Отец – не психиатр, и его роль не в том, чтобы лечить пациента. Нужно просто быть рядом. Вот что нужно делать отцу – быть рядом со своим ребенком…

Он замолчал. Прижал ладонь ко рту. Глаза едва заметно дрогнули.

– Но я вообще не понимал, как себя вести. Там, где я вырос, депрессии «не существует» – в том смысле, что о ней не говорят. Страдают молча. Так делал и я. Так делал и мой отец, передав мне простое правило: о некоторых вещах говорить нельзя и точка. А мой сын, наоборот, нашел в себе смелость выразить себя. Он разорвал семейную карму. Признать правду, понимаете? Но я не был готов к правде. Совсем не был.

Он покачал головой, глядя вниз.

– Мне казалось, лучший способ помочь – встряхнуть его. Так, как когда-то мой отец «встряхнул» меня. Однажды, еще мальчишкой, я признался ему, как мне больно из-за неразделенной любви. Он дал мне пощечину и сказал: «Будь мужчиной». С сыном я поступал так же. Без пощечины, конечно, но, возможно, то, что делал, было еще хуже. Я говорил ему: «Очнись», «Соберись», «Будь сильным». Отпускал жестокие шутки, мол, никогда бы не подумал, что у меня будет депрессивный сын. Обращался с ним так, будто его депрессия – каприз. Я говорил, говорил и говорил целыми днями, каждый день. И чем больше говорил, тем более молчаливым он становился.

Он снова замолчал. Потом поднял голову и посмотрел нам в глаза, каждому по очереди.

– Мой сын попытался покончить с собой. Я никогда этого не забуду. Я был на работе, мне позвонила жена. Попросил ее повторить – потому что не мог поверить, что услышал. И когда наконец понял – вот здесь, в голове… – он коснулся пальцами висков, – то, что она мне говорит, я словно рухнул в бездну. Мне никогда не было так плохо, как в те минуты. Это было страшно. Ужасно. И особенно потому, что я понял: я ошибался во всем.

Он сделал еще одну паузу. Снова опустил голову.

– Такое ломает – буквально разрывает на части. Но иногда самая глубокая и темная боль содержит всю правду, даже ту, которую не хочется узнавать. Пока я ехал в больницу, мне вдруг стало ясно все. Я снова видел сына: он сидит на краю кровати в своей комнате, взгляд уходит в пустоту, а я говорю, говорю и говорю. Снова слышал собственные слова у себя в голове: непрошеные советы, мои тяжелые суждения, бесконечные упреки, как я обесценивал то, через что он проходит. Оскорбления – даже оскорбления. И в своих воспоминаниях я наконец увидел его таким, каким он был на самом деле: человеком, который становился все более одиноким и непонятым, все более замкнутым в себе. Человеком, у которого отняли даже возможность…

Он остановился. Глаза были полны слез.

– … возможность доверять своему отцу, – закончил он, и голос дрогнул от эмоций. Потом произнес что-то на своем языке и тяжело выдохнул. Постепенно он снова успокоился. Взгляд стал другим – словно снова взял себя в руки. Тише. Ровнее.

– Когда я подошел к больничной койке и увидел сына – всего в трубках и иглах, торчащих отовсюду, – я дал Богу обещание: если Он подарит мне шанс и сын останется в моей жизни, я больше никогда не буду использовать слово, чтобы причинять кому-то боль. Ни ему, ни кому бы то ни было. Мое слово больше не будет передавать страдание. Оно будет приносить в мир только любовь, радость и сострадание.

И вдруг мужчина улыбнулся. Я увидел, как Далила тоже улыбнулась – почти невольно, словно отразив то счастье, которое он до этого момента держал спрятанным.

– Мой сын выжил. Он спасся и очень медленно восстановился. За те долгие годы рядом с ним я понял: в буддизме «правильная речь» нужна не только для того, чтобы быть счастливым самому, но и чтобы делать счастливее других. Я твердо решил тщательнее подбирать слова. Но знаете, что я открыл благодаря всему этому? Самое правильное слово очень часто – это молчание. Потому что только в тишине можно по-настоящему услышать, что стоит за словами собеседника. Некоторые слова кажутся безобидными, но способны глубоко ранить того, кто страдает. Людям часто не нужен совет. Им нужно лишь одно – чтобы их выслушали.

В Благородном Восьмеричном Пути Будда поставил слово раньше действия. Уже одно это говорит о том, насколько оно важно на пути к спокойствию и счастливой жизни.

Карма складывается из трех частей: намерения (или мысли), слова и поступка. Правильная речь нужна затем, чтобы направлять и мысли, и действие. Если намерения благородны и несут благополучие во Вселенную, слово помогает их укрепить – и облегчает переход от правильной мысли к правильному поступку. Например, если близкий человек переживает очень тяжелый период, можно сказать слова поддержки и участия, чтобы превратить правильную мысль в правильное действие. Можно сказать: «Мне очень жаль, что с тобой происходит такое. Знай: что бы ни случилось, ты можешь на меня рассчитывать. Днем и ночью, в любое время – я рядом».

Если не произнести такие правильные слова, правильное намерение помочь близкому рискует так и не воплотиться в правильный поступок. Другому человеку может показаться, что просить поддержки – значит быть навязчивым. А мы сами, не сказав этого вслух, можем носить в себе расплывчатое чувство доброжелательности, которое неясно даже нам.

В этом и задача правильной речи: наводить порядок в хаосе мира. Прояснять и убирать путаницу. Речь становится правильной, когда она ясно выражает наши подлинные намерения.

И наоборот, правильная речь способна остановить на корню неправильные намерения. Представим, что кто-то – скажем, родственник – бросает в нас ложное и злое обвинение. Эмоции берут верх, и ум цепляется за мысли о гневе и мести. Намерение становится ядовитым. Хочется ответить яростью на неуважение, хотя ясно, что это не принесет добра никому, даже нам самим. В такие моменты можно использовать слово как плотину: удержать вспышку, пока она не стала ошибочным поступком. И постараться ответить спокойно и ясно: «Я не собираюсь ссориться. Если хочешь продолжать – пожалуйста. Но без меня».

Если к таким правильным словам добавить улыбку или жест мира – сложить ладони у груди, – злость испаряется, а ум снова становится местом тишины и спокойствия. И, уверяю, по личному опыту: окружающие будут восхищаться вашим необыкновенным самообладанием, а правда станет очевидной всем, даже если вы так и не произнесете ее вслух.

У меня есть давний друг, и между нами часто бывало так, что мы довольно жестко подтрунивали друг над другом. Намерение не было плохим, на самом деле хотелось просто посмеяться, и это казалось самым простым и быстрым способом. Но иногда шутки заходили слишком далеко. В моменте было смешно, а потом у обоих оставалось неприятное чувство. И каждый раз я спрашивал себя: как так? Это ведь всего лишь слова, и на самом деле мы так не думаем.

Это типичный случай, когда правильное намерение – посмеяться между друзьями – искажается неправильной речью. После знакомства с буддизмом я решил больше не участвовать в этом спектакле. Когда он, как обычно, начинал поддевать меня, я не отвечал тем же, как раньше. Смеялся и говорил ему что-нибудь доброе. Первые разы он выглядел ошеломленным, но потом неожиданно и сам стал отвечать словами доброты и уважения. Это может показаться странным, но ощущение очень приятное. Наши отношения стали крепче, чем когда-либо. Мы оба выросли в культуре, пропитанной насилием, иронией и цинизмом. И только во взрослом возрасте поняли: настоящая дружба живет совсем в других координатах.

Слово похоже на дыхание. Оно соединяет внутренний мир – намерения, мысли и эмоции – с миром внешним, нашими поступками и реакциями. Поэтому с незапамятных времен люди опираются на слова, чтобы находить утешение, силу и надежду. В этом смысле в буддизме существуют мантры. Если выбирать их внимательно, они становятся прекрасным – и очень полезным – примером правильной речи.

Одна из самых известных в мире – Nam Myoho Renge Kyo, мантра спорной японской школы Сока Гаккай (спорной потому, что другие буддийские школы не слишком ее ценят, а порой и вовсе не признают). Последователи этой традиции – среди них есть и известные люди, например, бывший футболист Роберто Баджо – повторяют Nam Myoho Renge Kyo десятки, а то и сотни раз в день, веря, что так соединяются с космической энергией. Это не проникающее видение випассаны, скорее повторение, похожее на молитву.

Со временем я пробовал приучить себя повторять разные мантры, но произносить слова, смысл которых мне непонятен, кажется слишком религиозной практикой. Кэнто – особенно он – научил меня тому, что буддизм не про веру, а про видение. Поэтому я предпочитаю произносить мантры на итальянском, чтобы они звучали внутри с большей силой и правдой. За годы я придумал несколько фраз, которые помогают в самые трудные моменты. В тот самый черный период мне было легче, когда я повторял слова, родившиеся после особенно сильной медитации:

Будда понял, что слова порождают огромное количество страдания – для нас самих и для других. Но если обращаться со словом бережно, оно настолько мощное, что может помочь нам стать спокойнее, а порой и по-настоящему счастливыми. И конечно, оно способно помочь другим почувствовать себя лучше.

Развивать правильную речь – значит сделать важный шаг к собственной буддовости. Она складывается из трех основных качеств: доброты, искренности и точности.

Когда слово используют, чтобы подлить бензина в огонь разрушительных мыслей, оно не может быть правильным. Напротив, в таких случаях слово способно запускать трагические, мучительно болезненные эпизоды. Любой, кто видел драку, знает: почти всегда все начинается именно со слова. Насмешки, угрозы, провокации и оскорбления ведут к насилию. Если бы люди не могли общаться словами, многие так никогда и не дошли бы до рукоприкладства.

Вот насколько важно слово.

И если мы хотим, чтобы оно было правильным, то есть приносило благополучие нам и другим, оно прежде всего должно следовать принципу недвойственности: не разделять, а соединять. Поэтому правильная речь полна доброты. Успокаивает бурные души, возвращает мир и равновесие между людьми, поддерживает тех, кому тяжело, ведет к прощению и терпимости.

Правильная речь – это выбор не оскорблять, не высмеивать и не критиковать. Не шутить, если шутка причиняет кому-то боль, потому что для смеха не нужно заставлять кого-то страдать. Кроме того, не может быть правильной речи, если мы постоянно перебиваем других. Правильная речь рождается из слушания, а не из перебивания.

Правильная речь, разумеется, не включает ругань и богохульство. Лично я с тех пор, как встретил буддизм, стараюсь больше не ругаться матом. Не потому, что это «неправильно», дело не в морали. И это не «грех». Просто открыв для себя эту часть учения Будды, я начал спрашивать себя: помогают ли ругательства, которые до того момента были неотъемлемой частью моей речи, становиться более спокойным человеком?

Я всегда думал, что да. Мне казалось, что ругань помогает «выпустить пар» и не держать все в себе. Но затем, благодаря медитативной практике и выросшему вниманию к своим внутренним состояниям, я заметил: после ругани я становился не спокойнее, а более взвинченным. Бранные слова лишь усиливали во мне желание осуждать, злиться и жаловаться. Когда начал сознательно их избегать – особенно в начале, – в уме возникало что-то вроде пустоты. Приходилось искать другие слова, чтобы выразить себя. И так я стал внимательнее ко всему, что говорю – что именно, как и зачем.

Это оказалось вовсе не так сложно, как мне представлялось. В сущности, чего стоит произнести теплое слово – вместо того чтобы выливать на мир свое раздражение? Ничего. Тогда я так и делаю. Мир это не изменит, но меняет меня. А это и есть самое большое изменение.

Правильная речь – это и благодарить, здороваться, желать чего-то хорошего даже тогда, когда в этом нет строгой необходимости. Помню, однажды, мне было лет одиннадцать, мама вошла в мою комнату, когда читал. Это был летний вечер – такой, когда светло даже после ужина. Я был счастлив без всякой особой причины. И без всякой особой причины сказал ей: «Спасибо». Она остановилась, удивилась. «За что?» – спросила. Я инстинктивно ответил: «За все». Эти несколько слов очень ее тронули, и мне тоже стало тепло. Прежде всего потому, что по природе я человек довольно замкнутый.

Правильная речь – это когда ты с добротой спрашиваешь людей, которых встречаешь, как у них дела. До знакомства с буддизмом это не было привычкой. Не из злости, а потому что вырос в среде, где мне внушили: правильно – всегда и при любых обстоятельствах не лезть не в свое дело. «Как ты?» спрашивают только тех, кого давно знаешь, но не тех, кого видишь впервые.

Теперь, когда я где-то бываю, я всегда спрашиваю: «Как вы?» или «Как проходит день?» у тех, кого встречаю, даже если мы не знакомы. У официанта, бариста, почтальона, водителя автобуса, продавщицы. Иногда достаточно этой простой доброты – и между вами возникает доверие. И ты неожиданно оказываешься слушателем пронзительных жизненных историй. Они учат, вдохновляют. Как я пишу в своей книге «Всегда происходит что-то чудесное»: учитель повсюду. Спроси с добротой – и он откроется тебе во всей своей простой мудрости. Сразу видно, как человек оживляется, на мгновение он перестает отождествлять себя со своей работой и снова чувствует себя просто человеком. Когда это происходит, его маленькое счастье становится моим большим счастьем. Это тоже недвойственность: единство, отсутствие разделения между мной и тобой.

Конечно, бывает и так, что кто-то отвечает грубо. Со мной это случилось недавно. Женщина на регистратуре в больнице, куда я сопровождал беременную спутницу на прием, раздраженно бросила: «А как вы думаете… Номер у вас есть? Что вам нужно?»

Но это не проблема. То, что мы думаем, говорим и делаем – наша карма. То, что думают, говорят и делают другие – их карма.

Вторая характеристика правильной речи – искренность. Будда всегда говорил правду и своим учением побуждает нас делать то же самое – не столько из соображений морали, сколько из практических причин. Альтернатива искренности – гарантированное страдание.

Ложь причиняет боль. И нам самим, и другим. С буддийской точки зрения это происходит потому, что лжец не способен принять жизнь такой, какая она есть, ему хочется, чтобы она была иной. Поэтому он и лжет: пытается подогнать реальность под свое иллюзорное представление с помощью неправильных слов.

Лжец – первая жертва танхи, жажды, которая рождает несчастье. Он постоянно неудовлетворен, постоянно хочет чего-то или кого-то, чего здесь и сейчас нет. Вместо принятия он искажает реальность ложью.

Когда мы лжем, мы хотим, чтобы все выглядело приятнее. Ближе к совершенству наших ожиданий. Но лжец прежде всего манипулирует сам собой, убеждая, что эти выдумки помогут ему почувствовать себя лучше, хотя так почти никогда не бывает.

Спросите об этом того, кто изменяет партнеру. Того, кто приписывает себе навыки, которых у него нет. Студента, который уверяет, будто вот-вот получит диплом, хотя уже два года не появляется на экзаменах. Иногда, когда таких людей разоблачают, они испытывают неожиданное облегчение: облегчение того, кому больше не нужно лгать.

Будда сказал: «Кто лжет, злословит о других и никогда не смотрит дальше собственного носа, тот способен на любые ошибки и дурные поступки».

Почему? Потому что мудрее не начинать, чем потом оказаться раздавленным чувством вины и напряжением от необходимости признать свою ложь.

Правильная речь – искренняя. Всегда. Когда мы совершаем ошибку, мы честно это признаем. Будда знает: ошибки – часть пути каждого из нас, и это не приговор, если ты их не скрываешь. Когда ложь прикрывает ошибку, она становится больше, чем была изначально. Другим будет труднее нас простить. А мы будем носить это в себе всегда, как уродливый шрам.

То же самое касается и твоих недостатков. Ты лжешь, чтобы спрятать их, чтобы показать другим «лучшую» версию себя. Кто-то поверит, кто-то нет, но неизменным останется одно: внутри все равно будет ощущение собственной несостоятельности.

Ложь мешает тебе принять себя. Принять свое страдание, свой внутренний «ил», из которого может вырасти прекрасный цветок лотоса. Ложь мешает учиться проживать боль.

Ложь – это не только ответ на прямой вопрос. Если ты становишься свидетелем чего-то, что приносит страдание в мир, скажи открыто, что ты чувствуешь. Спокойно, с добротой и уважением, но в то же время твердо и ясно.

Так можно остановить еще в зародыше ситуацию, которая иначе могла бы перерасти в насилие. А в других случаях ты можешь открыть важные истины о близких тебе людях. Возможно, твоя мать вовсе не желает тебе зла, просто ты ни разу по-настоящему не объяснял ей, как тебе больно от того, что она постоянно вмешивается в твою жизнь. Скажи ей об этом, используй правильную, честную речь. Перед тобой может открыться целый неожиданный мир.

Часто люди лгут потому, что многим неприятно слышать правду. Когда я жил в Коста-Рике, какое-то время я обитал в коммуне в Сан-Хосе. Там я познакомился с очень мягкой, светлой девушкой по имени Стефани – итальянско-китайско-костариканского происхождения. По вечерам мы часто разговаривали, заодно заваривая себе чай.

Однажды я спросил ее, что ей не нравится в китайской культуре, учитывая, что выросла она с бабушкой-китаянкой. Она ответила: «То, что тебе лгут, а потом оправдываются, говоря, что все это ради твоего же блага». Она рассказала, что в Китае считается обычным не говорить пожилому человеку, что у него неизлечимая, смертельная болезнь, чтобы он якобы меньше страдал. Иногда в эту ложь вовлекаются даже врачи и медицинский персонал.

Она посоветовала мне посмотреть фильм «Прощание»[13], чтобы я лучше понял, о чем идет речь. С буддийской точки зрения такая практика глубоко неверна: пожилой человек должен знать, что смерть близка, чтобы как можно лучше подготовиться к этому важному переходу.

Люди порой бывают очень убедительны, давая понять, что правду от тебя не примут. Но это проблема не твоя, а их. Ты стремишься к спокойствию, как у будды, и для того чтобы реализоваться, важно, чтобы между твоим внутренним и внешним мирами не было разделения, не было дуализма. Поэтому ты говоришь правду: видишь вещи такими, какие они есть, а не такими, какими хотел бы их видеть.

Дело в том, что ты не можешь быть счастлив, если тебя разъедает чувство вины, если каждый раз приходится думать, какую историю выдумать на этот раз, если живешь в страхе быть разоблаченным. Сказать правду – все равно что вытащить из тела стрелу: острая, но короткая боль всегда лучше, чем медленное истекание кровью.

Если ты наполнишь свою правильную речь искренностью, со временем случится нечто удивительное – ты перестанешь бояться выражать то, что у тебя внутри.

Я заметил эту особенность у многих буддийских монахов. Они спокойно и без тени стеснения говорят о своих мыслях и чувствах. Однажды в Чианг Мае вьетнамский буддийский монах, проводивший семинар по медитации, спросил нас, участников, как мы пришли к буддизму. Ответы были очень похожи друг на друга и довольно банальны.

Потом настала его очередь рассказывать свою историю. Это был мужчина средних лет, всегда улыбчивый, с каким-то очевидным, почти завидным внутренним покоем. Он не потерял его даже тогда, когда сказал: «Мне было двенадцать, когда мне причинил боль дальний родственник, приехавший в нашу деревню. Я испытал сильную ярость. Мне хотелось причинить этому человеку не меньшую боль. Убить его, да. А потом я встретил буддийского монаха и…»

Он рассказал еще несколько болезненных эпизодов своей жизни – и сделал это с таким самообладанием, что оно казалось мне нереальным. Он был по-настоящему спокоен, той буддийской невозмутимостью, на которую не влияют ни внешние события, ни травматические воспоминания, ни тем более страх перед будущим. Если бы я не видел раньше такого отношения у других буддийских монахов, я бы решил, что он страдает какой-то формой отрыва от реальности. Но, возможно, все наоборот: это мы оторваны от настоящего, потому что позволяем тому, что уже прошло, разрушать то, что есть здесь и сейчас.

Тот монах просто научился принимать жизнь и сосредотачиваться на действительно важных вещах: быть счастливым, а не страдать из-за прошлого. Управлять тем, чем можно управлять, и отпускать то, что уже нельзя изменить.

В своей автобиографии «Зеленый свет» Мэттью Макконахи рассказывает об одном ключевом эпизоде своей жизни. Ему было двадцать, он учился на юридическом факультете, когда понял, что это не его путь. Он никогда не станет адвокатом. Он даже не собирался доучиваться до конца. Мэттью решил, что станет актером.

Он бросит университет и поступит в актерскую школу в Лос-Анджелесе. В его голове все выглядело ясно и прямолинейно, но реальность всегда сложнее. Нужно было поговорить с отцом, который вложил большие деньги в его обучение и возлагал на него серьезные надежды.

Мэттью решил, что самый трудный телефонный разговор в его жизни состоится во вторник в 19:30 – в тот момент, когда отец вернется с работы, поужинает и будет в самом хорошем расположении духа.

– Когда он снял трубку, у меня перехватило дыхание, по спине пробежал холодный пот, – вспоминал Макконахи в различных интервью. И все же, несмотря на волнение, он сказал то, что должен был, без тени колебания. Выразил свое решение кристально ясно, без фильтров. Воспользовался силой правильной речи. – Я не хочу продолжать учебу в университете. Хочу пойти в актерскую школу.

Мало слов, но сказано четко и прямо. На другом конце провода повисла долгая пауза. Потом отец заговорил:

– Ты уверен?

На его месте многие начали бы мямлить что-то расплывчатое. Или пустились бы в длинные объяснения и оправдания, доказывая правильность своего выбора. Или дали бы увлечь себя эмоциям, повышая голос, пытаясь заразить собеседника своей убежденностью.

Другие на его месте ответили бы с опаской: «Почему, папа, ты считаешь, что я не справлюсь?» Мэттью же не задумался ни на секунду.

– Да, сэр, – ответил он.

Просто. Однозначно. Уверенно. И тогда отец, вместо того чтобы накричать, поддержал его. До сих пор Мэттью Макконахи удивляется, как прошел тот разговор. Но дело лишь отчасти в дальновидности отца – в конечном счете именно он сам сделал такой исход возможным благодаря силе правильной речи.

Его слова были не только честными, но и очень точными. Краткими, прямыми, решительными. Будущий обладатель «Оскара» предельно ясно выразил словами свое намерение. Он вел себя так, словно полностью доверяет своему выбору, – и эта уверенность передалась отцу.

Это еще один ключевой элемент правильной речи – точность. То, что я к тому времени полностью утратил в период, когда жил при храме в Пае. Отчасти это было связано с моей работой. К тому моменту я уже написал сотни тысяч слов – статьи, книги.

Писательство стало настолько важной частью моей жизни, что привычку писать, стирать и переписывать я перенес и в устную речь. Я часто ловил себя на том, что начинаю фразу, не заканчиваю ее и сразу перескакиваю к новой. Эта нерешительность превращала мою речь в сбивчивую, лишала ее точности. А значит, она уже не была правильной.

Но отсутствие точности шло и от другого: в моей голове царил полный хаос. Мои слова были так же беспорядочны, как и мысли.

Кэнто понял это почти сразу. Когда я пытался по-английски объяснить ему, что чувствую и как сильно страдаю, моя речь шла рывками, как машина, у которой заканчивается топливо.

– Все началось вот так, внезапно. То есть раньше я правда был счастлив, понимаешь? Я уже вышел из той темной полосы, что была у меня в юности… Хотя, может, это и моя вина: мог бы догадаться раньше, но… Не знаю, иногда бывает ужасно трудно вообще хоть что-то понять. Поэтому я и решил приехать сюда, потому что… Ах да, я же тебе так и не сказал, что застрял в Таиланде: я больше не могу подниматься в самолет – я-то, который раньше…

Однажды Кэнто поднял руку, оборвав эту мучительную тираду.

– Береги свою речь, – спокойно сказал он.

Только в тот момент я заметил, что он для учителя говорит вообще довольно мало, но каждый раз – только по делу. Ни одного лишнего слова.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно спросил я.

– Тебе нужно быть точнее, – ответил он. – Правильная речь ясна и не оставляет пространства для двусмысленных трактовок. Неправильная речь рождает только путаницу, а значит, и страдание.

Я знал, что он прав. В последнее время слишком многое из сказанного мной понималось превратно и приводило к конфликтам. Моя речь никак не могла быть правильной. Я попытался успокоиться и как следует обдумать, что хочу сказать.

– Моя проблема в том, что в голове сплошной хаос. Мои слова передают лишь… ту внутреннюю неясность, что живет во мне. Они взволнованы так же, как и мои мысли.

Кэнто улыбнулся. Мы стояли под навесом храма. День был ясный, без единого облака. Кэнто кивком указал на молодого монаха, который подметал деревянный настил у входа в спальни. Это был тот самый парень, что в первый день проводил меня туда, ни разу не заговорив со мной, только одарив тем своим простым, спокойным, ободряющим взглядом и улыбкой. Сейчас она тоже не сходила с его лица. Хотя мы ни разу не разговаривали, я почему-то знал, что он добрый человек.

– Этот парень глухой, – сказал Кэнто.

Я удивленно посмотрел на него, потом на молодого монаха. Теперь я понимал, почему он никогда со мной не говорил.

– Посмотри на него внимательнее. Посмотри, как он движется в этом мире. В молчании этого юноши – вся мудрость Вселенной, – сказал Кэнто. Он был прав. Казалось, этому парню вовсе ничего не недостает, напротив, ему хватает с избытком. Больше чувствительности, наверное. Может быть, он слышал не ушами, а сердцем.

– Ты не обязан говорить, если не чувствуешь в себе этого желания, – продолжил Кэнто. – Откуда вообще берется эта потребность говорить, если говорить ты можешь только таким образом? Правильная речь создает порядок, ошибочная – порождает хаос. Если ты не в состоянии сказать что-то ясно и точно, можешь вообще промолчать. Успокойся. Подыши. Дай волнению утихнуть. Говори только тогда, когда спокоен.

Он развернулся, чтобы вернуться в храм, но перед этим сказал еще одну фразу:

– Лекарство от смятения ума – медитация. Лекарство от смятения в речи – молчание.

Первый звук, который слышишь по утрам, – это будильник. Резкий шум, который выдергивает из состояния покоя и грубо возвращает в реальность. Психологическое насилие. И это лишь первый из множества шумов, которые наполняют день.

Мы уже привыкли. Сигналы клаксона, крики, музыка, звонки и голосовые сообщения, радио и телевизор. Шум окутывает нас с того момента, как мы поднимаемся с постели, и до самого вечера, когда, может быть, наконец позволяем себе немного тишины: закрываем глаза, замедляем дыхание и, если у нас сейчас светлая полоса в жизни, наслаждаемся несколькими секундами спокойствия перед сном.

Такие моменты стоило бы искать каждый день. Кэнто сказал, что, учитывая мое состояние, нужно учиться выращивать в себе тишину. Я спросил, что он имеет в виду, и он ответил так:

– Каждый день выделяй пять минут на то, чтобы ничего не делать, кроме как слушать тишину.

Никаких других указаний. Только это.

Я пытался сделать это еще в Пае, но где бы ни находился, было слишком шумно. Даже в комнате, где я жил, отчетливо слышал всю какофонию звуков снаружи: голоса людей, отдаленный шум машин, мяуканье кошки.

Я решил посвятить эти пять минут внутреннему слушанию на рассвете следующего дня. Очень рано вышел из дома прогуляться. Было прохладно, я кутался в плащ. Дорога еще блестела от ночного дождя, листья растений были покрыты росой. Небо оставалось мрачным, но в нем уже проступали отдельные пятна света.

Я шел в гору вдоль леса, и даже там не было полной тишины. Слышались звуки природы, просыпающейся после ночи, прежде всего птиц, которые начинали петь. Как же искать тишину? Казалось, по-настоящему испытать ее можно только в пустыне.

Когда-то я прочитал, что в Хельсинки есть светская часовня, не принадлежащая ни одной религии, куда можно зайти просто затем, чтобы насладиться тишиной. Неужели действительно нужно добираться до Финляндии, чтобы ощутить это?

Со временем я понял, что тишина, о которой говорил Кэнто, это не тишина для ушей. Для буддистов тишина – глубокое, осознанное слушание. Ее не ищут во внешнем мире, потому что на самом деле это наше внутреннее состояние. Тишина начинается там, где мы перестаем говорить и начинаем слушать – себя, других и Вселенную.

Конечно, полезно каждый день находить хотя бы несколько минут внешней «тишины». Добиться ее полностью невозможно – до слуха все равно доходит какой-то звук, – но можно найти или создать для себя особое, почти священное место, даже дома, где шумов мало и они приглушены.

Устраиваешься поудобнее и позволяешь себе погрузиться в эту форму тишины или, точнее, не-шума. Такая практика помогает вернуть спокойствие, особенно после тяжелого дня, а главное – дает возможность услышать самого себя. Чрезвычайно важно сделать это привычкой: если живешь, постоянно погруженный в шум, как вообще сможешь услышать себя?

Потом есть тишина осознанного слушания. В этом случае тишину создаем мы сами, просто выбирая не произносить слов. Вместо того чтобы что-то сказать, мы внимательно слушаем. Мы полностью присутствуем и остаемся открытыми. Мы не судим – как и во время медитации, – а принимаем внутри себя все, что говорит нам мир.

Когда я познакомился с буддизмом, понял, что мое эго занимало слишком много места. Не то, что ведет к высокомерию, а то, что рождает позицию жертвы и вечные жалобы. Вполне вероятно, именно поэтому я был далеко не лучшим слушателем, не всегда по-настоящему внимал тому, что мне говорили. Со временем возникло желание измениться. Однажды я спросил у Кэнто:

– Как научиться лучше слушать других?

– Забудь о себе, – ответил он. И, как и раньше, ничего больше не добавил.

Со временем я понял, что это один из самых драгоценных советов, которые когда-либо получал. Когда мы слушаем человека, особенно если хотим ему помочь, нам нужно полностью забывать о себе. Нас как будто нет, как во время медитации, в этот момент мы не прожектор, а микрофон, который улавливает каждое слово. И, как микрофон, мы не упускаем ни слова, но не судим. Не вмешиваемся. Мы не молчим лишь затем, чтобы дождаться своей очереди высказаться.

Мы просто слушаем.

Через идею недвойственности буддизм подтолкнул меня искать соединения с другими, а не разделения. И сделал это в том числе через правильную речь, которая не только добрые, правдивые и точные слова, но и умение слышать. Себя, конечно, и так же других. Подлинное осознанное слушание происходит тогда, когда мы принимаем все и ничего не искажаем. Когда слушаем, чтобы понять, а не чтобы возразить.

Понять это – значит начать по-настоящему понимать людей. В том числе тех, кто не в состоянии выразить словами то, что чувствует. Некоторые вообще не могут сказать, что им плохо. Никогда в этом не признаются. Но если слушать и наблюдать за ними осознанно, с состраданием и любовью, становится видно: сигналы их страдания все равно прорываются наружу. Дело не в том, что они их не подают, дело в том, что мы их не улавливаем.

Если внимательно посмотреть и послушать легендарный концерт Nirvana «MTV Unplugged in New York», можно заметить, что на протяжении всего выступления Курт Кобейн кажется веселым. Он полностью включен в происходящее, шутит, улыбается, перекидывается репликами с музыкантами и зрителями. Выглядит довольным, почти счастливым.

Но в финальной песне – кавере Where Did You Sleep Last Night – правда прорывается наружу с пугающей силой. Вначале композиция медленная, печальная, с какой-то приглушенной мрачностью. Потом все еще больше замедляется: струн гитар почти не касаются, голос превращается в шепот. И вдруг – неожиданный взрыв. Голос становится криком, в нем рана, ярость и обреченность. Этот крик полон страдания.

Есть момент, когда Курт Кобейн кричит почти по-звериному. Выступление в этот миг одновременно прекрасное, дикое и тревожащее. А затем он вдруг замирает – всего на секунду, словно не хочет продолжать песню. Словно хочет закончить на этом все – не только музыку, но и вообще все. Он смотрит прямо перед собой, широко раскрытые глаза выдают тот ужас от самого факта жизни, который хорошо знаком всем, кто переживает депрессию. В конце он делает глубокий вздох, полный смиренной обреченности, и снова срывается на крик в микрофон.

В этом выражении, в этом крошечном мгновении паузы – вся дуккха этой Вселенной.

Был ли это крик о помощи? Возможно. Но для поверхностного взгляда это всего лишь его манера петь. «Он просто такой». Сколько раз мы слышали это про людей с депрессией? И, скорее всего, если бы тогда кто-то спросил его: «Как ты?», он ответил бы, что все в порядке, что у него все хорошо.

Спустя несколько месяцев после этого выступления он покончил с собой. В документальном фильме 2015 года Kurt Cobain: Montage of Heck басист Nirvana Крист Новоселич сказал: «Если сегодня посмотреть на его творчество, многое в его посланиях ясно как день. И задним числом спрашиваешь себя: боже, как же я мог этого не заметить?»

Осознанное слушание позволяет увидеть человека напротив вглубь. Понять его подлинные намерения, то, что происходит у него внутри, распознать, не проходит ли он свой личный ад – независимо от того, что он говорит или предпочитает не говорить.

Это бесценный дар – и для того, чтобы понять и поддержать того, кому плохо, и для того, чтобы принять тех, кто совсем не умеет выражать теплые чувства к другим. Очень многим людям трудно произнести «ты мне дорог». Зато они говорят: «Напиши, когда доберешься домой». Или: «Ты сегодня ел?» И еще: «Я должен тебя туда отвезти». Они никогда не устраивают бурных сцен, порой почти ничего не говорят – и это может нас раздражать. Если мы не слушаем их молчание осознанно, мы так и не поймем, как сильно они нас любят. Может, они ни разу не сказали «ты мне дорог», но ночами не спят, думая о том, через что мы сейчас проходим.

Осознанное слушание происходит не только ушами, но и глазами, умом, телом, сердцем. Это состояние безусловной открытости и неосуждения. Это отношение к другому как к настоящему другу: «Я здесь. Я слушаю тебя. Я не осуждаю. Я вижу твою боль. Твое страдание – мое страдание. Ты можешь снять маску. Я слушаю».

Так мир тоже постепенно становится местом более светлым, мирным и человечным. Но это не единственная причина, по которой так важно учиться успокаиваться и слушать других внимательно и терпеливо. В словах другого часто скрыты драгоценные истины. Когда человек чувствует, что его действительно слушают, он, как правило, говорит все, что нам нужно услышать. Не потому, что это приятно, а потому, что это правда.

Если хочешь стать более счастливой и спокойной версией самого себя, полностью пересмотри то, как ты общаешься. Как говоришь о себе, о других, о своих проектах и о своей жизни.

Если тебя спрашивают, как дела, не говори: «Все плохо». Ответь: «Я работаю над тем, как улучшить ситуацию».

Если тебе предлагают сигарету, не говори: «Я пытаюсь бросить». Скажи: «Нет, спасибо, я не курю». Пусть в словах звучит твой сегодняшний выбор, а не прошлая история. Говори как человек, которым хочешь стать, а не как тот, кем был раньше. Поэтому не зацикливайся на том, что не получилось. Сосредоточься на своем стремлении наладить все здесь и сейчас: «Я учусь на своих ошибках».

Если ситуация сложная, не говори: «Я не справлюсь». Мотивация рождается из слова. Скажи так: «Я не знаю, как все сложится, но со своей стороны сделаю все возможное».

Если ты ошибся, не повторяй «прости» десятки раз. Пусть слова помогают тебе идти дальше: «Спасибо за понимание, это больше не повторится». Выражайся спокойно и ясно. Если ты легкомысленно говоришь о себе, тебя будут считать поверхностным человеком. А если с робостью рассказывать о своих мечтах, в них никто не поверит – даже ты сам.

Не думай, что, выкрикивая свое послание, сделаешь его понятнее. Почти всегда все наоборот. Если ты наполняешь Вселенную словами ненависти, агрессии, грубости и злости, она вернет тебе все это.

И помни: ты не обязан иметь мнение обо всем. Твое осуждение не жизненно необходимо миру. Можно позволить вещам просто быть такими, какие они есть. Так ты сбережешь свое время и избавишь других от лишних страданий.

В буддизме правильная речь необходима, чтобы освободиться от страдания. В христианстве само слово стоит у истоков сотворения Вселенной: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».

С точки зрения нейронауки слово настолько мощно, что способно менять наше восприятие реальности, настроение, систему ценностей и даже самые глубоко укоренившиеся убеждения. Одно слово может убить, другое – подарить счастье. Если хочешь изменить свою жизнь к лучшему, начни с этого понимания.

Обращай внимание на то, о чем говоришь каждый день. Если в разговорах – только самые тяжелые и мрачные стороны жизни (войны, болезни, смерть, трагедии), не стоит ждать от жизни легкости и беззаботности. Дело не в том, что происходит, а в том, что ты уделяешь внимание только тому, что приносит страдание.

С незапамятных времен человек использует слово, чтобы проживать свои дни как можно лучше: мантры, молитвы, песни, медитации, стихи.

Так позволь себе несколько слов поддержки и любви к себе. Используй добрые слова по отношению к другим – те же, что обращаешь к себе. Благодари и говори искренние комплименты. В том числе человеку, которого видишь в зеркале каждое утро и каждый вечер. Особенно если он кажется уставшим. Скажи себе, что ты делаешь все, что можешь, и можешь собой гордиться.

Когда ты счастлив, вместо того чтобы просто думать об этом, скажи вслух: «Я счастлив». У нас есть какой-то древний страх признаться в этом, но какой смысл так одержимо искать то, чего потом стыдимся?

Когда слушаешь, забывай о себе. Даруй другим максимум внимания, потому что между тобой и ими нет никакого разделения: то, что они говорят, особенно когда им больно, касается и тебя.

И наконец, вспомни то, что сказал мне тогда Кэнто: если не знаешь, как выразиться или что сказать, если не получается быть в своих словах добрым, искренним и точным – вполне нормально промолчать.

Не добавляй шум к шуму этого мира. В тишине заключена вся мудрость Вселенной.

Медитативный ретрит Кэнто подошел к концу. Был вечер, темнота уже закрасила черным маленькие окна зала. Кэнто открыл одно из них, и прохладный воздух ласково коснулся моего лица. Я огляделся. Повсюду – улыбки и расслабленные лица. Все двигались медленно, словно мы оказались внутри общего, коллективного сна.

Перед тем как уйти, мы выстроились в очередь к плетеной корзине для пожертвований. Кэнто ни о каких взносах не просил, но мы все понимали, что то, чем он занимается в этом храме посреди леса, требует средств. К тому же, если вспомнить, сколько может стоить один сеанс медитации на Западе, нам казалось более чем естественным заплатить за те драгоценные наставления, которыми он с нами поделился.

По очереди мы опускали в корзину свои тайские баты. Кэнто стоял за высоким деревянным столиком, сложив руки у пояса. Во всем его облике чувствовалось достоинство: он благодарил нас каждого по отдельности, не говоря ни слова, лишь слегка наклоняя голову в легком поклоне. В зале царила тишина, в которой было что-то священное. Передо мной стоял высокий, очень худой парень с длинными светлыми волосами до плеч. Я заметил его чуть раньше, когда мы закончили медитировать – у него были голубые, до робости застенчивые глаза.

Когда дошла его очередь, он быстро вытащил из кармана льняных брюк несколько свернутых купюр и опустил их в корзину для пожертвований. Это были не баты, а евро. Несколько сотен. Казалось, он просто взял все, что имел с собой, и отдал.

– Стой, – сказал Кэнто, когда парень уже собирался ускользнуть.

Тот застыл, немного испуганный.

– Я не могу принять это пожертвование, – сказал Кэнто. Он пытался поймать его взгляд, но глаза парня все время ускользали.

– Потому что в евро? – робко спросил тот. Всем, и ему самому, было ясно, что дело не в этом.

– Я не могу принять такое пожертвование, – повторил Кэнто. Он взял плетеную корзину и протянул ее парню.

Тот отвел взгляд, смутившись, но не подошел ближе.

– Вы так много дали мне сегодня вечером, – тихо произнес он. – Возьмите. Это мое пожертвование.

Кэнто оставался неподвижен, все так же держа корзину на весу.

– Лучшее пожертвование, которое ты можешь мне сделать, – это быть хорошим человеком. Ты выйдешь в мир и станешь человеком с добрым сердцем?

Парень покраснел, поднял глаза, потом снова отвел их.

– Да. Но все равно возьмите деньги. Они нужны этому прекрасному храму. Они нужнее вам, чем мне.

Кэнто опустил корзину. Он долго молчал – столько, сколько посчитал нужным. Мы в это время стояли полукругом перед ними, внимательно следя за происходящим.

Наконец Кэнто рассказал историю, которую я годы спустя прочел в сборнике «101 история дзен»:

– На севере Японии жил один уважаемый мастер дзен. Люди в тех краях очень его любили. Настолько, что однажды один богатейший купец, проезжая мимо, позавидовал этому. И решил навестить мастера. Когда он предстал перед ним, то уронил к его ногам мешок, полный золотых монет. Мастер дзен не шелохнулся. Тогда человек сказал: «Возможно, вы просто не отдаете себе отчета в том, какую сумму я вам жертвую».

Мастер дзен промолчал, купец не унимался: «Здесь пятьсот золотых монет! Это не какое-то обычное пожертвование. На них можно полностью обновить весь храм».

И снова ответом было молчание. Тогда человек вспылил: «Я ожидал хотя бы простое спасибо!»

Мастер дзен заговорил: «Для чистого сердца отдавать – это самая большая радость. Так что благодарить должен ты – меня».

Кэнто снова поднял корзину для пожертвований.

– Сегодня вечером вы дали мне возможность что-то подарить вам. Это мне следовало бы благодарить вас. Я не могу принять это пожертвование.

Парень на несколько секунд задумался, не зная, как поступить. Потом подошел к Кэнто и снова взял в руки свои деньги. Кэнто кивнул и улыбнулся. Парень застыл, словно раздумывая, повертел купюры в руках, а затем снова положил их в корзину для пожертвований:

– Если счастье в том, чтобы отдавать, а вы мне это запрещаете, вы лишаете меня возможности быть счастливым. Зачем вы так поступаете?

Кэнто несколько секунд внимательно смотрел на него, а потом рассмеялся.

Что же на самом деле такое «карма»?

Правильное действие связано с кармой, но в буддизме это лишь заключительная часть процесса, который начинается в мысли и становится словом. Лишь в самом конце появляется собственно действие, которое почти никогда не идет вразрез с тем, что ему предшествовало. Поэтому, если у нас есть правильное намерение (или правильная мысль) и правильная речь, очень вероятно, что и наше действие будет правильным. И наоборот.

О том, как создавать позитивную карму, мы уже говорили, пусть и косвенно. Сначала взращивается правильное намерение или правильная мысль, а затем произносится правильное слово. Правильное действие движется по тем же рельсам: оно не разделяет и не передает страдание ни нам, ни другим. В нем нет места ни гневу, ни насилию, ни злости. Правильное действие – с любовью, всегда и при любых обстоятельствах отказываясь от легкого соблазна ненависти. Это осознание, что все, что мы делаем, буквально все, в первую очередь отражается на нас самих. В этом и есть карма: то, что ты делаешь, формирует то, кем ты являешься.

Многим людям такой взгляд совсем не нравится. Более того, они находят его раздражающим. Это хорошо видно, если почитать комментарии под любым постом в соцсетях, где упоминается карма. Чаще всего там звучит одна и та же мысль: «Кармы не существует, или она не работает, потому что я столько сделал для других, всегда вел себя правильно, а взамен никогда ничего не получил. Люди неблагодарны, а жизнь только и делает, что бьет меня!»

Такое мнение почти неизбежно для тех, кто вырос в культуре, основанной на вере в личного Бога, который создал Вселенную, наблюдает за нами, судит и награждает или наказывает за наши поступки. Не так важно, верим мы сейчас в это или нет. Нас все равно воспитали в представлении, что награда за наши усилия должна прийти извне – от других людей, от общества или от Бога. Вознаграждение за наши действия воспринимается как некий подарок, который кто-то или что-то нам «должно» вручить.

Начнем с того, что очень часто люди, которые говорят, будто никогда не получали от жизни ничего хорошего, просто не осознают, насколько им повезло. Быть здоровым, иметь образование, проводить время в кругу друзей, ни разу не ложиться спать голодным и каждую ночь засыпать в теплой постели – все это давно считается само собой разумеющимся. Но все же у тебя это есть, а у кого-то, живущего в нескольких тысячах километров от твоего дома, этого нет – и, может быть, он при этом даже более умиротворен, чем ты.

Самая распространенная тенденция, особенно в нашем обществе потребления и вечной конкуренции, – постоянно сосредотачиваться только на том, чего нам не хватает, что идет не так, как мы хотим, на негативных сторонах. В сущности, именно так и работает дуккха – хроническая неудовлетворенность.

Стоит добавить еще одно. Мы склонны думать исключительно о том, что получаем, и очень редко трезво анализируем то, что отдаем. Кто-то считает, что заслуживает хорошей кармы только потому, что проводит время с пожилыми родителями. Но из чего состоит это время? В нем есть присутствие, любовь и сострадание – или там лишь телефон в руках и оглушающая тишина? То же самое касается тех, кто уверяет, что «сделал все» для своих детей и был вознагражден лишь неблагодарностью, или тех, кто жалуется на мнимое неуважение со стороны коллег и друзей.

Действие, как уже было сказано, не имеет никакого смысла, если его не сопровождает правильное намерение. Если в мыслях есть скрытый расчет, можно искренне верить, что спасаешь мир, но карма все равно окажется отрицательной. Только чистое намерение ведет к правильному действию и к положительной карме.

Теперь допустим, что человек, который жалуется на то, что получил от жизни гораздо меньше, чем отдал, действительно прав. Представим женщину, которую предал партнер, высмеяли подруги, унизили коллеги. Она всегда относилась ко всем с уважением и добротой, а теперь чувствует себя одинокой, хрупкой, покинутой. У нее как будто есть все основания утверждать, что карма не сработала. Она не делала ничего дурного, а в ответ получила лишь страдание. Она продолжает вести себя хорошо, продолжает дарить любовь, ожидая момента, когда Вселенная, наконец, подарит ей то, что она «заслужила». Но этот момент так и не наступает.

С буддийской точки зрения у этой женщины есть одна, но очень важная проблема: все, что она делает, она делает ради того, чтобы что-то получить взамен. Она полностью отдает себя мужчинам, которых встречает, надеясь, что они ответят ей тем же поглощающим чувством. И каждый раз разочаровывается. Старается быть другом для всех, надеясь, что все станут ее друзьями. И снова разочаровывается. Добра с коллегами в надежде, что те ответят хотя бы каплей доброты. И опять разочарование.

То, что нам, западным людям, особенно трудно понять, – карма не похожа на Бога из многих религий. Это не судья, который делит людей на «хороших» и «плохих». Очень распространенное на Западе представление о карме как о некой космической мести или, в лучшем случае, как о принципе «получаешь то, что отдаешь» – ошибочно. Карма – это не то, что ты получаешь, потому что она не является «результатом» поступка. Карма – это буквально сам поступок. Карма – это то, что ты даешь. И внутри этого действия уже заключены и награда, и наказание, потому что реальность недвойственна: если между тобой и мной нет разделения, все, что ты делаешь со мной, ты делаешь себе, а все, что я делаю с тобой, я делаю себе.

Поэтому не жди от других ничего. Учись быть самодостаточным и делать добро не затем, чтобы получить добро взамен, а потому, что добро идет на пользу всем, в том числе и тебе.

Именно по этой причине о своей карме судят не по тому, как ты себя чувствуешь, а по тому, что ты делаешь. Для буддистов счастье – это не когда с тобой случается что-то хорошее, а когда ты сам становишься причиной чего-то хорошего. Добро не возвращается к тебе извне, оно уже содержится в самом твоем действии. А будет ли этот поступок замечен, вознагражден или приумножен во внешнем мире – не имеет никакого значения. Будда взращивает в себе отсутствие «я», а не эго, и потому действует бескорыстно. Такому человеку легче быть счастливым – вместо того чтобы чего-то ждать от других, он сам создает в мире что-то позитивное для всех.

Сила буддийского учения именно в этой смене перспективы, которая нам, западным людям, кажется такой трудной. Важно не то, что с нами происходит снаружи, а то, что мы переживаем внутри. Причиняющий зло страдает не потому, что когда-нибудь кто-то его накажет, а потому, что уже сейчас наказывает себя сам.

Вы когда-нибудь всматривались в глаза самых жестоких тиранов в истории? Они полны боли. Это люди, которые уничтожили тысячи или миллионы других и жили погруженными в страхи и паранойю, тревогу и депрессию. Отгороженные от всех, запертые в замках или бункерах, они оказываются не способны радоваться чуду жизни. И в конце очень часто они умирают страшной смертью – убитые, покончившие с собой или в чудовищном одиночестве. Они уходят из мира с ощущением бескрайней опустошенности и отчаяния. Будда сказал бы, что таких людей не нужно наказывать кому-то еще, они уже сделали это сами. В этом и есть карма: ты – то, что ты делаешь.

В меньшей, конечно, степени, чем диктаторы, нечто похожее переживают и те, кто изменяет своим партнерам и со временем оказывается разъеденным чувством вины и сожалениями. Или просто внутренней пустотой, которую они годами пытаются заглушить, гоняясь за многочисленными связями. Счастливы ли они? Присмотритесь: конечно же, нет. Это глубоко неудовлетворенные люди, не способные ценить то, что имеют. Они сеют вокруг себя боль и отчаяние, пытаясь чередовать длинные периоды несчастья с редкими вспышками удовольствия. Это дуккха, возведенная в высшую степень.

Будда сказал: «Ржавчина выступает из самого железа и покрывает его, пока не разъест до конца; так и твои дурные поступки разъедают тебе душу».

А теперь подумайте о других людях – спокойных, любящих, добрых, воспитанных. О тех пожилых, которые, прожив с одним человеком всю жизнь, все равно не воспринимают его как нечто само собой разумеющееся. О тех, кто умеет прощать, отпускать, сохранять спокойствие и не поддаваться на провокацию. О тех, кто остается добрым даже по отношению к тем, кто, казалось бы, этого не заслуживает.

Вот это будды. Это по-настоящему счастливые люди – потому что тот, кто творит подлинное добро, не нуждается в том, чтобы чего-то ждать взамен. Он отпустил эго и его жажду признания, похвалы и одобрения. Ему хорошо уже потому, что он делает добро. Точка. Все, что с ним происходит снаружи (болезни, несчастья, предательства и так далее), лишь в самой малой степени касается его кармы – она остается позитивной всегда и при любых обстоятельствах.

Гораздо важнее не само действие, а намерение. Правильный поступок ради того, чтобы что-то получить взамен, не приведет к хорошей карме. Это не будет правильным действием. Правильное действие – быть хорошим человеком и не выставлять это напоказ.

Действовать бескорыстно, чтобы дарить свет Вселенной в любой ситуации. Даже когда на тебя никто не смотрит, даже когда ты знаешь, что твой поступок не будет оценен.

Как говорил мастер Кэнто, подлинное счастье – не то, которое ты получаешь, а то, которое даришь. И если ты стараешься действовать с любовью – всегда и при любых обстоятельствах, – в мыслях не остается смятения, а в сердце страдания.

Чтобы быть спокойными, как будда, нам нужна хорошая карма. Мы не можем быть счастливы, если посылаем в мир страдание и получаем его обратно. А чтобы карма была благой, наши действия должны быть направлены к универсальной любви. Это понятие в буддизме чрезвычайно важно по двум причинам.

Первая причина в том, что стремление к универсальной любви в твоих поступках само по себе делает тебя буддой. Неважно, сколько теории ты изучил и как старательно пытаешься быть буддистом. Если действия бескорыстны и приносят Вселенной благо, мир, сострадание и радость, то карма становится настолько чистой, что уже невозможно испытывать что-либо, кроме глубокого счастья.

Тебе когда-нибудь доводилось готовить что-нибудь вкусное для любимого человека? Возможно, на это ушли часы: выбрать продукты, все подготовить и приготовить. И все же это не кажется тяжелым, когда видишь, как этот человек с радостью ест приготовленное, и от этого становишься счастливее. Даже если никто не замечает усилий.

Вторая причина в том, что любовь – это выбор, которого у нас никто и никогда не может отнять. А значит, это форма чистой свободы. Жизнь непредсказуема, во множестве ситуаций мы не контролируем происходящее. Мы не можем заставить события развиваться так, как нам хочется. Но у нас всегда остается один выбор, который не в силах отнять ни одно обстоятельство, даже самое трагическое: ответить любовью или чем-то иным – гневом, ненавистью, страхом?

Этот выбор и определяет нашу карму. Об этом прекрасно пишет Грегори Дэвид Робертс в первых строках своего знаменитого романа «Шантарам»: «Мне понадобилось много времени, и я объехал почти весь мир, чтобы узнать то, что знаю о любви, о судьбе и о выборе, который человек делает в жизни. Но чтобы понять самое главное, мне хватило одного мгновения – тогда, когда меня, прикованного к стене, пытали. Среди беззвучных криков, разрывающих сознание, я вдруг понял: несмотря на цепи и истерзанное тело, я все еще свободен – свободен ненавидеть тех, кто меня мучил, или простить. Знаю, со стороны это не выглядит чем-то особенным. Но когда у тебя не остается ничего, когда цепь впивается в плоть, такая свобода превращается в бескрайнюю вселенную возможностей. И тот выбор, который делаешь – ненависть или прощение, – может стать историей всей твоей жизни».

О карме сказано и написано невероятно много, но суть этого понятия довольно проста: действуй с любовью. Даже когда все идет из рук вон плохо и хочется сдаться ненависти, самой простой из возможных реакций, – все равно выбирай любовь. Вселенная похожа на зеркало, отражает то, что ты в нее излучаешь.

Но тогда возникает вопрос: что вообще понимается под любовью?

В буддизме это чувство состоит из четырех элементов: майтри, каруна, упекша и мудита.

Майтри – это бескорыстная любовь. Теплая благодарность и нежность – к партнеру, детям, собаке или коту… И ко всему, что считается «не нашим». Помочь пожилому человеку донести тяжелые сумки – это майтри. Уступить место в автобусе беременной женщине – майтри.

Приготовить кому-то горячий напиток – тоже майтри.

Практиковать майтри значит быть глубоко благодарным. То есть развивать самое мощное противоядие от дуккхи, хронической неудовлетворенности. Тот, кто умеет ценить даже мелочи, с уважением относится к самой жизни. Тот, кто благодарен за то, что уже имеет, не страдает из-за того, чего пока нет. В этом и состоит секрет простой, но счастливой жизни.

В буддизме существует медитативная практика, посвященная благодарности. Она устроена так: несколько минут сосредоточься на человеке, предмете, месте или ситуации, которые любишь и за которые благодарен. Ничего больше не делай – просто любуйся тем, что ты выбрал, с полной осознанностью. Это может быть твой сын, бабушка, спутник жизни или собака. Позволь улыбке раскрыться на лице. Позволь слезам наполнить глаза. Позволь этим мгновениям наполнить сердце майтри – любовью к тем, кто рядом.

Каруна – это сострадательная любовь. Это чувство чистого сочувствия, которое мы направляем к тем, кто страдает.

В своей прекрасной книге «Тишина – живая вещь» Чандра Ливия Кандиани несколькими тонкими, бережными и драгоценными словами описала чувство, которое для меня идеально выражает каруну: «Есть особый звук, напряженный, и особенно для тех, кто живет в городе, еще и частый: звук сирен скорой помощи. Я приглашаю не слушать его как один из многих звуков, а воспринимать как сигнал тревоги: кто-то нуждается во мне – хотя бы в моей мысли: я знаю, что ты там. Я знаю, что ты в опасности. Ты не один. Я слышу тебя. Я посылаю тебе свое пожелание добра».

Каруна – любовь по-настоящему недуалистическая. Это полная осознанность того, что если страдает один – страдают все. А значит, мы всегда будем поддержкой для страдающего, в пределах наших возможностей. Иногда это может быть мысль, молитва, пожелание. Иногда – просто наше присутствие рядом с тем, кто борется с болезнью.

Когда я был подростком, однажды пошел пообедать с отцом во время его перерыва. Мы сидели на летней веранде ресторана, когда к нам подошел парень – грязный, в лохмотьях, в очень тяжелом состоянии. Когда он открыл рот, чтобы попросить денег, я заметил: зубов почти не осталось, а те, что были, уже полностью разрушены. Глаза у него были маленькие и испуганные – глаза животного, привыкшего выживать. Его страдание было там, перед нами, неоспоримое. Мне стало очень жалко его. И все же отец сказал, что не даст ему ни цента. Но добавил: «Если ты голоден – угощу тебя здесь обедом и ужином. Если нужны вещи – мы принесем. Но денег дать не могу». И сегодня, с той зрелостью, которую приобрел со временем, я понимаю почему.

К сожалению, парень отказался от предложения и продолжил просить милостыню.

Это и есть каруна. Но не только. Каруну как сострадание нужно практиковать и прежде всего по отношению к тем, кто хочет причинить нам боль. Будда знает: мелочные, жестокие, грубые и злые люди – не «плохие». Они лишь не осознают этого. Они вовсе не счастливы. Потеряны. Блуждают во тьме в поисках света, которого не находят. Поэтому тем, кто желает нам зла, не стоит отвечать ненавистью и жестокостью, это впустит во Вселенную отрицательное действие. А значит – и в нас самих. К таким людям важно относиться с сочувствием, ведь никто не хотел бы оказаться на их месте. Но нужно быть и мудрыми. Помнить, важнее всего – истина. Помогать тому, кто просит помощи, – это каруна. Но пытаться помочь тому, кто не хочет, чтобы ему помогали, – не каруна, это страдание. Не истина, а иллюзия. Нужно принимать вещи такими, какие они есть, не настаивая. Если парень, просивший у отца деньги, не хотел принимать помощь, было бы неверным действием заставлять его «встать на ноги». С буддийской точки зрения каждый из нас несет ответственность за собственные поступки. Никто не спасет тебя, если ты не хочешь быть спасен.

Если ум человека, которому ты хочешь помочь, сбит с пути, не ровный и не спокойный, его страдание будет как огонь, который обожжет и тебя. Люди должны захотеть меняться к лучшему – только тогда им можно помочь. Иначе, если они желают оставаться запертыми в кошмаре, который сами себе построили, и затянуть туда каждого, кто приблизится, их лучше отпустить.

Будда дает совет, не подвластный времени: «Оставь злобных людей. Не дружи с мелочными. Держись добрых, дружи с теми, кто лучше тебя».

Упекша означает принятие, равноправие и толерантность. Это когда ты принимаешь и полностью обнимаешь другого человека без осуждения – целиком, включая недостатки, трещины, раны и то, чего он стыдится. Это любовь – полная и безусловная. Никакой дискриминации, никакого разделения, никаких барьеров. Только любовь. В отношениях практиковать упекшу – значит вывести их на другой уровень. Это значит никогда не говорить: «Это твоя проблема, решай сам». Твоя проблема – моя проблема, и мы решаем ее вместе. Упекша – это когда двое становятся одним. Если другому больно – ты рядом, если он счастлив – так же. Это противоположность очень распространенной привычке любой ценой пытаться изменить другого – будь то партнер, друг, родственник или кто угодно. Людей не нужно менять. Можно советовать, но принимать следует такими, какие они есть. Единственный человек, которого ты можешь изменить в этой жизни, ты сам. И суметь это сделать – единственная настоящая победа. Если же появляется стремление вмешиваться в чужую жизнь и навязывать свои убеждения, другой человек отдаляется и замыкается. Это противоречит недуализму: возникает четкая трещина, потому что внезапно появляется тот, кто командует, и тот, кем командуют. Упекша – это, наоборот, единение, полное принятие. Это значит приближаться к любимому человеку, не подавляя его. Верно и обратное: позволить кому-то приблизиться к тебе, не отдаляясь от самого себя. А если хочется изменить кого-то «ради его же блага»? В буддизме, особенно в дзен, такого понятия почти не существует. Мысль о том, что ты должен изменить кого-то, чтобы ему стало лучше, – порождение эго, убежденности в том, что мы знаем, что хорошо для того, кем мы не являемся. Поэтому каким бы правильным ни казалось намерение, действие таким не будет. В буддизме каждый из нас несет ответственность стать учителем самому себе. Каждый отвечает за свою карму, а не за чужую. Это не эгоизм и не равнодушие, это порядок и ясность. Вмешиваясь в чужую жизнь, мы ошибаемся, даже если нами движет любовь. Настоящая любовь – это свобода. Это не-привязанность. Это – дать человеку почувствовать, что его ценят, и одновременно оставить ему свободу. Что же мы можем сделать, чтобы помочь тому, кто в трудности? Прежде всего – осознанное слушание. Очень часто людям нужно лишь быть услышанными. Им не нужны советы. Будда говорил, что все ответы уже внутри нас. Отличный способ вывести их наружу – дать человеку говорить, не перебивая и не осуждая. Затем мы можем подать пример, и вместо того чтобы настаивать и пытаться изменить кого-то, покажем с радостью, как изменились мы сами, совершая определенные действия. А если не можем показать, спросим себя: не проповедуем ли мы то, что сами не способны воплотить? Сосредоточимся на себе. Постараемся поддерживать живой свой свет, а не чужой, чтобы наш свет освещал и их.

Будда сказал: «Делай сам то, что советуешь другим. Укрощая себя, можешь укротить и других: ведь труднее всего – укротить себя». И помимо этого взгляда есть еще одна интересная грань дзен-культуры. Просить кого-то измениться – лучший способ добиться того, чтобы он никогда не изменился. В дзен самый сильный «захват» человека – отпустить его. Японское боевое искусство айкидо целиком опирается на эту идею. Там нет атакующих приемов. Есть только принятие атаки и использование энергии противника – так, чтобы он победил сам себя.

Алан Уоттс развил эту, такую странную для нас, западных людей, мысль через «обратный закон», backwards law: чем сильнее чего-то хочешь, тем меньше шансов это получить; если хочешь, чтобы что-то произошло, попробуй перестать этого желать. Все, как всегда, крутится вокруг желания. Желая – страдаем. Если хотим, чтобы кто-то изменился, стоит перестать хотеть, чтобы он изменился. Если хочешь, чтобы человек стал ответственнее, не требуй этого. Так он вряд ли изменится. Наоборот, дай ему максимальную свободу. Перед этой необъятностью после первого восторга он начнет отвечать за себя сам. Есть на этот счет старая дзенская история. Говорят, Соэн Сяку, один из величайших дзен-мастеров всех времен, достиг просветления еще ребенком, когда учился у своего старого наставника. Однажды летом наставник оставил его одного в медитационном зале и ушел по делам в деревню. Ребенок устал и заскучал и, хотя знал, что так нельзя, решил немного поспать. Когда он проснулся, наставник стоял перед ним. Внимательно смотрел. Маленький Соэн вскочил, охваченный ужасом, он ожидал сурового наказания. Но старый мастер бросился к его ногам и взмолился: «Прости, прости меня! Мне ужасно жаль, что я тебя разбудил! Спи дальше. Отдохни!» И ушел, отменив дзен-урок в тот день. Маленький Соэн просветлел. С тех пор и до конца жизни он больше никогда не спал днем и стал одним из самых искусных медитаторов всех времен. Дзен-мастер Сюнрю Судзуки сказал: «Дайте вашей овце или вашей корове широкий, просторный луг – это лучший способ держать ее под контролем».

И наконец – мудита. Это любовь, способная разделять радость: умение получать удовольствие от удовольствия другого, быть счастливым от чужого счастья. Сегодня нам особенно не хватает этого чувства. Общество, в котором мы живем, так прочно построено на продуктивности и конкуренции, что сталкивает нас лбами, создавая потребность соперничать, которая никогда не гаснет. Очень трудно радоваться чужому счастью – куда легче ему завидовать. Но настоящий будда знает: то, что есть у других, ничего не отнимает у нас. Он не скупится на похвалу и поддержку, потому что одна свеча может зажечь тысячу других, не потеряв своего пламени. Будда – тот, кто умеет радоваться отраженному свету. Кто способен наслаждаться прекрасным, даже если оно не касается его напрямую. Кто счастлив, не отнимая счастья у других. Будда сказал: «Мудрец живет в мире, как пчела среди цветов: пьет нектар, не испортив при этом ни аромата, ни красок». Для будды естественно радоваться мгновению чужого счастья. В недуалистическом понимании твой успех – мой успех, а мой – если он достигнут честным путем – успех всей Вселенной.

Выделять каждый день хотя бы час только для себя – хорошая идея. Не ставить свое счастье в самый конец списка приоритетов – тоже хорошая идея. Как и держаться подальше от людей, которым нечего предложить, кроме злобы и негатива. И конечно, медитация очень помогает принять себя, со всеми недостатками. Медитировать – значит вновь обрести себя, говоря: «Все хорошо. Ты хорош таким, какой ты есть».

Это значит развивать немного любви к себе – и это буддийская практика. Вопреки тому, что можно было бы подумать, здесь нет ни следа эгоизма. В недуалистическом взгляде, делая добро себе, ты делаешь добро всей Вселенной (подробнее рассмотрим это в главе об этически правильных средствах к существованию). Разумеется, нужна хотя бы капля мудрости, чтобы это происходило не только на словах, но и на деле. Среди всего, что помогает взрастить любовь к себе, есть одна очень важная вещь, о которой редко вспоминают: чтобы жить спокойно, нужно научиться многое игнорировать. Особенно – чужие суждения, критику и все неправильные слова других.

Будда умеет быть самодостаточным. Он живет среди людей и радуется их обществу, но при необходимости умеет быть счастлив и в одиночестве. Его представление о себе, настроение и жизненные планы не зависят от чьей бы то ни было оценки. Будда желает всем добра, но не позволяет никому решать, что он должен чувствовать и что должен делать.

И главное – он не принимает близко к сердцу обвинения в том, чего не совершал. Будда умеет держать эго в узде. Он мудр: знает, что в жизни лучше игнорировать, чем спорить. Лучше жить спокойно, чем доказывать свою правоту. Будда занимается только тем, что может контролировать. Все остальное отпускает со спокойной улыбкой.

Будда указал четыре правильных способа отвечать на вопросы других. Первый – отвечать прямо, коротко и точно. Не нужно растекаться мыслью, не нужно перебарщивать. Если ты счастлив и тебя спрашивают, как дела, можно ответить: «Я счастлив». Объяснять, почему ты счастлив, не обязательно, а иногда и не мудро. Второй – отвечать осознанным молчанием. Это значит, что вопрос ведет не к внешнему ответу, а к внутреннему. Например, если кто-то говорит: «Тебе не кажется, что ты в последнее время себя забросил?» Этот вопрос не требует ответа, потому что то, как ты заботишься о себе, не касается никого, кроме тебя. Но мудро задать себе его внутри: правда это или нет? Ты медитируешь над этим, и когда находишь ответ, он нужен тебе, а не другим. Третий способ – отвечать, анализируя сам вопрос. В нашей культуре считается невежливым отвечать вопросом на вопрос, но в буддизме, особенно в дзен, это обычная практика. И наконец – безразличие: если вопрос глуп, бессмыслен или мелочен, не стоит тратить на ответ ни времени, ни сил. Лучше сосредоточиться на другом, отпустить. Идти дальше своей жизнью.

Есть старая дзенская история, которая показывает эту позицию, необходимую, чтобы сохранять высокое чувство любви к себе.

Она рассказывает о дзен-мастере по имени Хакуин, которого в деревне очень уважали и считали человеком исключительным – добрым, здоровым, дисциплинированным, спокойным. Для всех он был чистым, примером для подражания.

По соседству с его домом поселилась семья, державшая овощную лавку на рынке. Их младшая дочь была красивой девушкой и однажды, к изумлению и ужасу семьи, призналась, что беременна.

Родители пришли в ярость и потребовали немедленно назвать негодяя, который ее обесчестил.

– Не могу сказать! – рыдая, повторяла девушка.

– Скажи! – приказал отец.

– Не могу!

В конце концов, не выдержав напряжения, девушка сказала, что это был Хакуин – дзен-мастер, живший рядом.

Родители не могли поверить. Но вскоре изумление сменилось слепой яростью. Они выбежали из дома и с силой забарабанили в дверь старого мастера. Он открыл и внимательно посмотрел на них, ничего не спрашивая.

– Ты опозорил нашу дочь! – закричал отец. – Ты подлый человек. Вся деревня узнает, что ты натворил!

– Свинья! – крикнула мать.

Дзен-мастер даже не дрогнул.

– Ах, да? – сказал он. И закрыл дверь.

Ребенок родился, и родители молодой матери, все еще кипя от злости, решили, что старый дзен-мастер должен взять на себя ответственность.

К тому же девушка не могла одна растить ребенка и одновременно каждое утро помогать родителям на рынке. Поэтому они снова пришли и постучали в дверь мастера.

– Это твой сын. Плод твоего позорного поступка. Забирай его – нам он не нужен!

Дзен-мастер сказал:

– Ах, да?

– Да!

Мастер и бровью не повел. Он был буддой – и сразу взял ребенка на руки. Играл с ним, радовался ему. Родители девушки ушли, все еще в ярости. Репутация мастера была разрушена, но ему было абсолютно все равно. Старый мастер заботился о ребенке с любовью и вниманием. Он добывал молоко в соседней деревне – потому что в своей с ним больше никто не разговаривал. Молодая мать время от времени проходила мимо его дома. В ее взгляде было глубокое сожаление. Родители думали, что это потому, что она не может растить своего сына. Но однажды девушка позвала их на кухню. И, разрыдавшись, призналась:

– Мастер Хакуин – не отец ребенка! Я солгала. Отец – сын рыбака, парень, который продает рыбу рядом с нашей лавкой.

Родители онемели. Им понадобилось несколько дней, чтобы осознать всю тяжесть случившегося: они несправедливо обвинили, оскорбили и публично опорочили уважаемого дзен-мастера, который не сделал ничего дурного.

Наконец они пришли к его двери. Когда он открыл, опустились на колени и тихо разрыдались.

– Просим прощения за то, что сделали! Нам глубоко стыдно. Это была клевета. Ты тут ни при чем.

Дзен-мастер не изменился в лице.

– Ах, да? – сказал он.

Потом он протянул ребенка родителям, закрыл дверь и вернулся к медитации.

Когда я писал часть этой книги, я был на Бали – я регулярно провожу там несколько месяцев каждый год. Однажды я познакомился с молодой итальянской парой, приехавшей на «остров богов». Мы вместе пообедали и немного поделились историями жизни. Они сказали, что живут в Риме. Оба работают в крупной компании. Когда я спросил, как они познакомились, он улыбнулся – мягко, по-доброму.

– Я только что устроился. Было тревожно: компания огромная, да еще и Рим. Переезд из Перуджи казался настоящим прыжком.

Это ситуация, в которой каждый оказывается хотя бы раз в жизни: впереди перемены, страх не соответствовать и напряжение, которое не отпускает ни днем ни ночью. Именно тогда мы особенно остро чувствуем себя маленькими перед неопределенностью жизни. И все же, как уже было сказано, выбор есть всегда: можно решить, действовать с любовью или нет. Можно открыться возможностям мира или закрыться в своем страхе. Значит, можно выбрать, совершить правильное действие или нет.

– Мне хотелось, чтобы это новое начало было хорошим, – признался парень, чуть смущенно усмехнувшись. – И я сказал себе: знаешь что? Принесу в офис немного типичных умбрийских продуктов, устрою небольшой перекус в обеденный перерыв, чтобы познакомиться с новыми коллегами. Пустяк, небольшая любезность… Но уже от одной мысли стало легче!

Вот что такое карма: действовать, даря любовь Вселенной, – значит сразу получать любовь. Потому что реальность недуалистична: что отдаем, то и получаем. Если намерение правильное, действие тоже правильное. И нам становится лучше сразу, независимо от реакции других.

Но карма – не только это. Вернее, карма, хотя и не является прямым следствием наших поступков, все же имеет последствия. Любое действие оставляет след. И потому иногда карму понимают так, как привыкли на Западе: как награду за наше поведение. Когда она благоприятна, Вселенная дарит нам счастливые ситуации, часто совершенно неожиданно.

– Угощая коллег, я смог представиться всем, – продолжил он. Потом взял спутницу за руку. – Среди них была и она. Спешила и не собиралась задерживаться, но, увидев умбрийскую фокаччу, не смогла устоять! Мы познакомились – и вскоре начали встречаться. А теперь вот мы на Бали – в свадебном путешествии.

Вот что значит правильное действие: делай добро другим, не ожидая ничего взамен. Делай это потому, что любовь – единственный верный ответ на любой вопрос. А потом будь готов принять всю любовь, которую Вселенная возвращает тебе.

Мы все рассмеялись, приняв его слова за шутку. Но потом, когда смех стих и мы заметили удивленное выражение лица Данана, закралось сомнение. Возможно, он вовсе не шутил.

– Рад, что рассмешил вас, но я говорю серьезно! – воскликнул он, вновь вызвав у нас улыбку. Мужчина держал микрофон. Он стоял в нескольких шагах от меня. После такого ответа его словно передернуло от тревоги. Он нервно поправил рукав красивой белой рубашки и провел рукой по зачесанным назад волосам. Снова проявился неприятный тик: он резко сжимал веки – четыре, пять, шесть раз подряд, очень быстро.

– Значит, Будда посоветовал бы мне уволиться? – спросил он чуть дрожащим голосом, усиленным микрофоном. Казалось, эта перспектива одновременно пугала его и притягивала. В обоих случаях до крайности нездорово.

Мы находились в просторном конференц-зале одного из отелей Мехико. Я был там проездом после долгого пребывания в Коста-Рике и, узнав, что будет семинар по буддизму, не раздумывая записался. И вот я среди других людей, сидящих перед небольшим помостом, на котором находились участники разных национальностей. Среди них – Данан, тибетский буддийский монах в типичном оранжевом одеянии.

– Безусловно, – подтвердил Данан. Мужчина снова заморгал. Он был французом лет сорока-пятидесяти, хорошо одетым, ухоженным, элегантным. Незадолго до этого он взял слово в блоке вопросов из зала. Объяснив, что приехал в Мексику в отпуск с семьей, он сделал признание: его престижная работа финансового консультанта в одном из крупнейших европейских хедж-фондов разрушает его психику. Он назвал себя выжатым, в выгорании и как никогда прежде в стрессе. И добавил с истерическим смешком, что даже отпуск в Мексике вызывает у него чувство вины: какая-то часть его хотела быть на работе – как всегда.

Он попросил у Данана совета, как облегчить страдание, которое приносит работа. Что делать? Каков буддийский ответ на стресс, уже похожий на нервное истощение? Данан ответил вопросом: что в жизни больше всего дарит тебе спокойствие? После долгого колебания – которое само по себе было ответом – француз признался, что с детства любит бывать на свежем воздухе. Сказал, что с ходу не может назвать ничего другого. Его отец, большой любитель гор, прививал ему любовь к природе. И даже спустя столько лет больше всего его успокаивали прогулки по Французским Альпам. Или хотя бы воспоминания о тех моментах, когда он бывал там с отцом.

– Решение, чтобы перестать так стрессовать, – уволиться. Оставь эту работу как можно скорее! – сказал Данан.

Раздался смех. А затем пришло понимание: эта «шутка» вовсе не шутка.

– В буддизме мы считаем, что невозможно быть спокойным, если нет правильных средств к существованию, – объяснил монах. – Если работа причиняет тебе страдание и ты не можешь ничего изменить – это одно. Но если что-то можно изменить – значит, нужно менять. Иначе будешь продолжать страдать.

– Если я уйду с работы, что мне делать со своей жизнью? На что жить? – спросил француз.

– Будешь делать что-то другое, что приносит меньше страдания, – сказал монах так, будто это само собой разумеется.

Француз усмехнулся и заговорил так, словно обращался к ребенку.

– Такая работа, как моя, – не обычная работа. Ее можно получить, только упорно учась годами, а потом работая еще упорнее, чтобы пробиться. Нельзя просто проснуться однажды и… уволиться!

Монах, казалось, не понимал.

– Ты осознаешь, насколько эта работа заставляет тебя страдать?

– Да, – признал француз.

– И если уйдешь, сможешь найти другую?

– Да, думаю, да. Но это будет другая работа, я буду зарабатывать меньше… Даже не знаю, как объяснить.

– Если ты знаешь, от чего страдаешь, почему не перестанешь страдать?

В комнате повисла странная тишина. Я огляделся: почти все здесь были западными людьми, и этот простой вопрос поразил их до глубины души. Как и француз, они словно разрывались между тем, чтобы счесть его рассуждение детским и наивным, и признать, что, возможно, он просто прав. Действительно: зачем заниматься работой, которая делает тебя таким несчастным, если ты можешь позволить себе ее сменить?

Ответ, самый очевидный, не заставил себя ждать.

– Мне кажется, решение слишком радикальное. И слишком простое, – возразил француз. Акцент стал сильнее, возможно, от нервов.

Монах расхохотался.

– Так оно радикальное или простое?

– Я не знаю, чем еще мог бы заниматься.

– Можно работать меньше и при этом быть более счастливым! – воскликнул монах. – По-моему, отличный план!

Раздался смех. Француз огляделся, слегка раздраженный. Он искал понимающий взгляд, кого-то, кто уловил бы то, чего он не мог выразить словами. Наши взгляды тоже встретились, и в его лице читалось: «Как объяснить ему, что жизнь не так проста?»

Зная по опыту общения с монахами и людьми по-настоящему счастливыми и внутренне реализованными, я понимал: монах вовсе не был простаком. На самом деле он был прав: жизнь проста, пока мы сами ее не усложняем. Чаще всего мы делаем это через работу, которая перестала быть просто средством к существованию, как у буддистов, и превратилась в сцену для нашего эго. Нашу ценность, особенно на Западе, определяют тем, чем мы зарабатываем на жизнь, тем престижем, который за этим следует, и количеством денег, которые мы получаем.

А как же счастье? Почему почти никто не называет «правильной» ту работу, которая делает нас по-настоящему счастливыми? Именно к этому вел буддийский монах. Но француз не понимал или не хотел понимать. Они еще какое-то время обменивались вопросами и ответами, которые никак не уживались с их разными взглядами.

– Будда говорил, что если ты раб желания, тебя не насытит даже дождь из золотых монет, – сказал в какой-то момент монах.

Француз приподнял бровь до высоты, которую я раньше и представить себе не мог.

– Ты думаешь, дело в жадности? – спросил он с легким вызовом в голосе. Монах спокойно усмехнулся.

– Я думаю, ты просто упустил из виду то, что действительно важно в жизни. Если работа заставляет тебя страдать и ты можешь ее сменить, тебе стоит это сделать. Если держишься за нее, значит, ты убедил себя – или тебя убедили, что существует что-то более важное, чем собственное спокойствие.

Француз промолчал. Опустил взгляд, задумавшись. В зале снова воцарилась тишина. Многие погрузились в раздумье над этими словами. Лучше иметь хорошую, хорошо оплачиваемую работу, которая заставляет чувствовать себя важным и сильным, или все-таки лучше жить спокойно?

Ответ француза подтвердил то, о чем не раз говорили мне многие буддийские монахи, когда речь заходила о нас, западных людях: у нас есть все, и все же мы хотим большего.

– Разве нельзя быть спокойным, имея работу определенного… уровня?

Монах рассмеялся, отложил микрофон и сложил ладони у груди. Для него разговор был окончен. Француз повторил этот жест и сел. Он казался ошеломленным. Я снова внимательно огляделся. В зале были люди со всего мира – те, кто мог позволить себе быть в Мексике, путешествовать, носить дорогую одежду, пользоваться медициной высочайшего уровня. Люди, у которых было все. И все же самым счастливым среди всех был, без сомнения, тот, кто сидел на сцене в простой монашеской одежде, в стертых сандалиях и с умиротворенной улыбкой на лице.

Когда речь заходит о правильных средствах к существованию, буддийское учение предельно простое: нельзя быть по-настоящему спокойным, если твой способ зарабатывать на жизнь приносит страдание. Не только другим, но и тебе самому. Здесь буддизм входит в самую практическую сферу и говорит нам: выбирай свою работу очень внимательно, потому что она сильно влияет на твое состояние и на качество твоей жизни.

Само это «выбирай» может вызвать раздражение. Кто не хотел бы выбирать свою работу? Все мы хотели бы работать в меру и зарабатывать много. Кажется, вот это и сделало бы нас счастливыми. Но буддийский взгляд очень далек от логики общества потребления. Разбогатеть – задача второстепенная, если не вовсе несущественная, потому что главное в жизни – спокойствие. Не материальное богатство, не престиж, не успех. Искать счастье во внешнем мире – значит обрекать себя на тревогу, страх, напряжение и растерянность. Внутри же все в пределах нашего контроля, и куда мудрее искать желаемое благополучие именно там.

Сосредоточиться на себе, чтобы быть счастливыми, – значит иметь время и свободу. Хочешь медитировать каждый день по полчаса, заниматься йогой или останавливаться, чтобы любоваться закатом? Многие виды работ просто не дают такой возможности. Но Будда увидел бы здесь стакан наполовину полным и сказал бы: есть множество других работ, которые это позволяют. Поэтому вместо того, чтобы искать идеальную работу, подходящую по всем пунктам, стоит стремиться к той, которая легче всего позволит нам становиться буддой, даря как можно больше свободного времени, покоя и независимости. Меньше стресса, меньше ответственности, меньше проблем. И если это означает и меньше денег – прекрасно. Когда приходится выбирать, лучше быть спокойным, чем богатым. Это буддийское видение работы резко контрастирует с капиталистическим, в котором важно только производить, зарабатывать и потреблять. Человеку, рожденному и выросшему на Западе, невероятно трудно даже допустить мысль, что лучше зарабатывать меньше, но быть спокойнее. Почти парадокс. Наше общество построено на культе продуктивности, тяжелого труда и результата – прежде всего даже ценой личного благополучия и отношений с близкими. В этом смысле буддизм ставит под вопрос основные убеждения нашего мира. Поэтому буддистов порой обвиняют в лености и отсутствии амбиций. На самом деле, как мы увидим в главе о правильном усилии, это не так. На спокойную жизнь можно и нужно претендовать, и путь к ней требует серьезного внутреннего труда.

Кроме того, для Будды неправедные средства к существованию – прежде всего те, что причиняют боль другим живым существам. Например, эксплуатация и убийство животных мешают нам стать буддой, потому что это значит проводить бесчисленные часы своей жизни в тесном контакте со страданием, которое мы сами вызываем. Если мы зарабатываем себе на жизнь насилием, несправедливостью, злоупотреблениями или тем, что подпитывает уже существующее в мире страдание, наша карма не может быть благой, и мы не можем быть счастливы. Все эти занятия для Будды – неправедные средства к существованию.

Это рассуждение верно и с другой стороны: важно следить за тем, чтобы способ зарабатывать на жизнь не причинял страдания. Возможно, ты работаешь на благотворительную организацию, помогаешь тем, кто в трудной ситуации. Или, может быть, просто никому не делаешь зла – уже немало. Но при этом работаешь с утра до ночи, изо дня в день, живешь в постоянном стрессе и ожесточении, у тебя нет времени ни на себя, ни на тех, кто рядом. Тогда ты все-таки причиняешь кому-то боль – себе и тем, кого любишь. Если работа делает тебя загнанным и тревожным, вызывает психические проблемы (тревогу, депрессию, панические атаки) или физические недуги, мешает заботиться о себе, гасит твой внутренний свет, а значит, и все хорошее, что ты мог бы отдать Вселенной, – то это не твоя работа. Или проблема не в самой работе, а в твоем отношении к ней. Ты слишком требователен к себе и честолюбив, живешь под давлением конкуренции и страха потерять то, чего уже добился. Нужно менять либо работу, либо отношение к ней – иначе страдание никуда не уйдет.

Это совсем не просто. В нашем обществе единственное, что по-настоящему ценится, – цифры. Мы определяем ценность человека по тому, сколько часов он работает, сколько зарабатывает, каких целей достигает, какую должность занимает и чем готов пожертвовать ради все больших результатов. Жизнь сегодня сложна во многом именно поэтому – думая только о результатах, мы все время живем мыслями о будущем и как будто подгоняем время, чтобы поскорее добраться до приговора, которого ждем. Так мы теряем все прекрасное, что происходит с нами в настоящем. Скорость лежит в основе поверхностности современного образа жизни и делает нас теми, кто мы есть. Мы ничего не запоминаем, почти ничего не переживаем по-настоящему, не строим прочных связей, все меньше знаем о себе и о том, почему вообще делаем то, что делаем.

Единственное, что мы как будто знаем – надо спешить. Шевелиться. Жить на высокой скорости. Работать до изнеможения. Но ради чего? Куда мы так яростно бежим? Какова цель нашего присутствия в этом мире? Мы этого не знаем. И времени подумать об этом у нас нет. Надо просто делать. И точка.

Этот культ гиперпродуктивности ведет нас ровно в противоположную сторону от правильных средств к существованию, потому что мы соглашаемся причинять вред себе самим ради того, чтобы зарабатывать больше денег. В таком режиме невозможно быть ни спокойным, ни счастливым.

Но где проходит граница? В наши дни почти не осталось сфер деятельности, свободных от стресса. В какой момент он становится чрезмерным, а перемены – необходимыми? Медитация помогает заглянуть в себя глубже, но есть и более поверхностные сигналы, которые подсказывают: пора менять свой способ зарабатывать на жизнь.

Среди множества последствий этого бесконечного бега есть одно, на которое все больше обращают внимание специалисты по психическому здоровью: так называемый синдром выгорания. Именно от него, без сомнения, страдал тот самый француз на семинаре в Мехико. По-английски burnout значит «выгоревший» – и, возможно, это простое, но сильное слово уже говорит само за себя.

Синдром выгорания – это состояние, когда чувствуешь себя именно таким. От чего? От слишком большого количества работы, слишком быстрого темпа, слишком сильного стресса. Технически это умственное истощение, которое сильно отражается не только на настроении, но и на физическом состоянии. Со временем оно ведет к росту сердечно-сосудистых заболеваний, псориаза, мигреней и пищевых расстройств.

Выгорание почти всегда связано с работой. Мы слишком много работаем, работаем плохо и постоянно в спешке. Нас «съедает» наш способ зарабатывать на жизнь – он не может быть правильным, потому что навязывает нам бешеный ритм. Он заставляет нас страдать. Но мы не решаемся его отпустить: бесконечно жалуемся на стресс, а потом все равно выбираем продуктивность, а не счастье. Помимо медитативной практики есть семь сигналов, на которые стоит обратить внимание, чтобы понять, что ты в состоянии выгорания.

Ты стал более пессимистичным.

Выгорание в первую очередь сказывается на психике. Оно меняет твои мысли, а вместе с ними – и твое состояние. Один из самых первых сигналов – пессимизм. Раньше ты не был таким мрачным и разочарованным. Раньше верил, что вещи могут меняться к лучшему и что ты сам способен что-то изменить. Твое мышление было более прямым и ясным, потому что ум оставался спокойным и отдавал приоритет светлым мыслям.

Теперь же многие разговоры заканчиваются одной и той же фразой, которая не выходит из головы: «Все равно ничего не получится».

Так синдром выгорания подтачивает основу твоей потенциальной буддовости – правильное мышление или правильное намерение.

Ты стал более циничным.

Когда стресс негативно меняет твои мысли и внутреннее состояние, меняется и кое-что еще: твой взгляд на жизнь. Раньше у тебя были мечты, ценности, в которые ты верил, позитивные ожидания и хотя бы крупица доверия к миру. В людях ты видел возможность, а не угрозу. Чувствовал единство всего сущего, то, что все связано со всем. Теперь же тебя интересуют только результаты. Никакого творчества, никаких грез наяву. Ты одержим конкретикой, а все остальное кажется помехой. Так выгорание разъедает твою правильную речь: сказанное тобой больше не объединяет и не утешает, а разделяет и делает пространство вокруг холоднее.

Ты чувствуешь себя непонятым и одним против всех.

Когда ты в состоянии выгорания, ссоры со знакомыми и близкими случаются все чаще. И после каждого конфликта в голове тут же всплывает мысль: «Никто меня не понимает. Никто не знает, через что я прохожу и как это тяжело. Я один против всех».

Это очень сильный сигнал стресса, который в самых тяжелых случаях приводит к настоящему отрыву от реальности. Ты больше не чувствуешь связи ни с кем. Выгорание разрушило твое правильное видение – теперь ты видишь разобщенность повсюду, особенно когда представляешь себя один на один с целым миром.

Хочешь остановиться, но боишься это сделать.

Иногда ты говоришь себе: остановись. Сделай паузу, отдохни. Оставь работу, обязанности. Но ты этого не делаешь. Ты боишься, что, остановившись, останешься слишком надолго наедине с неудобными мыслями, с которыми не умеешь обходиться. И поэтому продолжаешь работать, делать, бежать. Загружаешь себя ожиданиями и лишней сложностью. Даешь полную свободу своей жажде всего нового – и дуккха становится все сильнее. Это неправильное действие, потому что оно ведет к страданию. К твоему.

Ты больше не умеешь радоваться результатам.

Раньше ты умел наслаждаться маленькими радостями жизни: пицце в воскресный вечер, субботнему вечеру с друзьями, солнечному дню, какому-то увлечению, которое ты не бросал, несмотря ни на что. Теперь же ты не можешь насладиться даже большими радостями. Ты вложил так много сил, чтобы достичь этой цели на работе, и вот это произошло – что ты чувствуешь? Ничего. Внутри пусто. Возможно, ты просто слишком устал, но если дело только в усталости, почему ты сразу же берешься за следующую цель?

В таком случае опять дело в том, что твоя мысль не является правильной: ум не спокоен и не ясен. Он – раб желания и постоянно взбудоражен.

Твой самоконтроль ослаб, а зависимости усилились.

Ты то набрасываешься на еду без меры, то все чаще пропускаешь приемы пищи. Те четыре сигареты в день превратились в целую пачку. Тот бокал красного вина – в бутылку.

С буддийской точки зрения ты покидаешь Срединный Путь – дорогу мудрых. Так происходит потому, что усталость разрушает ясность. Это создает состояние умственного переутомления, в котором мы принимаем слишком много решений – и почти все оказываются ошибочными, потому что исходят из взвинченного, переутомленного ума.

С усталостью ослабевает самоконтроль, а зависимости пускают все более глубокие корни. Это значит, что ты теряешь правильную мысль, правильное действие и правильное усилие.

Тебе все труднее сосредоточиться.

Один из главных признаков выгорания – дефицит внимания. Ты уже не можешь прочитать две страницы книги, не потеряв нить. Не можешь смотреть фильм или сериал, не заглядывая в телефон. Не можешь есть или просто идти по улице, не делая одновременно еще что-нибудь.

Неспособность сосредоточиться – один из самых серьезных симптомов выгорания, потому что мы можем запомнить только то, чему уделяем внимание. Жизнь, которой мы не уделяем внимания, прожита и тут же забыта. В таком состоянии синдром выгорания лишает нас правильной осознанности.

С выгоранием можно справиться двумя способами. Первый – сменить работу и образ жизни. Именно это и предложил монах, которого я слушал в Мехико, и как бы упрощенно это ни звучало, совет хороший. Конечно, это трудно, но если ты находишься в токсичной среде, которая тебя подавляет, мудрее сменить работу, чем пытаться изменить саму рабочую среду.

И отрицать нельзя: все действительно сложно и рискованно. Буддизм напоминает – часто проблема в том, что мы сами болезненно привязаны к вещам. Это не они держат нас, это мы не можем отпустить их – из-за гордости, привычки и отождествления себя со своим страданием. Одним словом, из-за эго.

Второй способ – для тех, кто не может сменить работу. В таком случае нужно менять отношение и вводить в свою жизнь практики, которые возвращают внутренний покой и ясность. Прежде всего – медитация. Это совет, который подходит всегда и для любой ситуации.

У меня осталось неизгладимое воспоминание о времени, когда я жил в Ванкувере, в Канаде. Утром, возвращаясь с работы (работал по ночам в большой пекарне), я проходил через парк с ручьем и небольшим деревянным мостиком. Под большими деревьями у входа в парк всегда сидела группа самых разных людей, погруженных в медитацию. Там были мужчины в костюмах и галстуках, студенты, домохозяйки и даже полицейский. Тогда я совершенно не понимал, зачем им эта странная практика, но теперь вижу в этом большую осознанность. Медитация невероятно помогает справляться с любой напряженной и потенциально стрессовой деятельностью.

Практика успокаивает ум, возвращает равновесие и постепенно растворяет напряжение. Она дарит нам ясность сознания и трезвость решений. Если углубиться, она позволяет лучше узнать себя, а значит, лучше понять, почему нам так плохо на работе, рождается ли это внутри нас или снаружи и каких ситуаций и триггеров лучше избегать, чтобы не скатываться в стресс снова.

Есть и еще один совет, о котором я уже говорил – точнее, совет, который когда-то дал мне монах в Пае: делай только одно дело за раз. Это может показаться банальным, снова слишком простым или даже нелепым. Но это работает, потому что наша привычная реакция на избыток стресса – пытаться делать как можно больше дел одновременно. Мы стараемся уместить все сразу: работу, личную жизнь, обязанности, устремления, ответственность, свои страсти.

Рассуждение кажется простым: если дел много, нужно делать еще больше. Но именно так мы и доводим себя до стресса. Так обезьяний ум теряет равновесие. Запомни: если есть время – медитируй пять минут, если времени нет – медитируй час.

Вместо этого попробуй делать одно дело за раз. И в работе, и в личной жизни. Тогда все сразу станет более управляемым.

Вполне вероятно, что поначалу ты испытаешь тревогу. Увидишь, что таким образом невозможно успеть все. Но если решишь соблюдать правило, произойдет то изменение, которого ты так ждал: ты будешь вынужден выбирать между тем, что действительно необходимо, и тем, что необходимым не является.

Если бы завтра у тебя было десять обязательств, но пришлось бы выбрать лишь три – какие? Эти три и есть самое необходимое. Остальное может подождать. Лучше завершить три дела наилучшим образом, чем подорвать психическое здоровье, неуклюже пытаясь выполнить больше, чем ты способен вынести.

Не можешь сменить работу? Тогда начни с принятия. Буддизм учит, что если проблему нельзя решить, ее следует принять. С этого и начни – перестань желать иной ситуации, если ее невозможно достичь. Любое изменение начинается с правды. А правда в том, что в ближайшее время тебе придется каждое утро просыпаться и идти работать туда, в место, которое постепенно отравляло тебя. Представь, что ты внутри видеоигры или что ты – герой книги. Отправная точка именно здесь, нравится тебе это или нет.

Я знаю, каково это. Я прошел через это. Я знаю ощущение удушья, которое сжимает тебя в понедельник утром, и знаю тревогу субботнего вечера, когда твой уик-энд свободы уже перевалил за середину. Или печаль, которая поднимается в воскресенье после обеда, как будто без причины.

Если говорить откровенно, я справился со всем этим, сменив работу, как только это стало возможным (подробнее – в следующем абзаце). И я уверяю: кто бы ты ни был и каковы бы ни были твои обстоятельства, выход существует и для тебя. Его стоит искать (или даже создавать) с самого начала, но с ясным пониманием: могут быть дни, недели, месяцы или даже годы ожидания. И все это время нельзя заполнять одной лишь болью. Когда нельзя заниматься тем, что любишь, нужно попытаться полюбить то, чем занимаешься.

Итак, как быть буддой в токсичной рабочей среде? Вот несколько размышлений, вдохновленных буддизмом: их стоит обдумывать, повторять и держать в памяти – как мантры.

Первое: «Я – не моя работа».

Кэйтю был великим японским дзен-мастером. Он возглавлял престижный монастырь в Киото. Однажды его навестил губернатор Киото. Его звали Китагаки, и он был давним другом Кэйтю. У входа в храм монаху, встретившему губернатора, было велено спросить, кто он. Тот протянул визитную карточку, на которой было написано: «Китагаки, губернатор Киото».

Монах передал карточку Кэйтю. Тот прочел ее и вернул обратно. «Я не знаю этого человека», – сказал он. Монах передал слова губернатору. После короткого замешательства тот понял. Взял карточку и зачеркнул вторую часть: теперь на ней было написано лишь «Китагаки» – его имя.

Монах снова отнес карточку Кэйтю. Прочитав, тот воскликнул: «Мой друг Китагаки здесь? Пусть входит!»

Эта дзен-история напоминает: мы – не наша работа и не любая другая этикетка. Это все относится к «я», к эго. Будда же, напротив, взращивает «не-я».

Если ты не выбрал эту работу сознательно и не испытываешь к ней особой страсти, она остается лишь средством к существованию. Мы склонны определять себя ярлыками, и профессиональная роль – один из самых значимых. Но важно помнить: человек намного больше любой роли. Когда возникает трудная ситуация и начинает давить ответственность за ее решение, стоит опереться на недуалистическое видение: все есть Вселенная. Проблемы существуют, но они меньше, чем кажется или чем нас заставляют поверить. Работа не равна личности, поэтому не следует позволять ей отнимать психическое здоровье, поглощая мысли целиком.

Второе: «Учиться не вовлекаться».

Как будет показано дальше, одна из причин огромного страдания в буддизме – привязанность. В рабочей среде она проявляется как вовлеченность в каждую тему, ссору или проблему, которые возникают. Будда знает, когда приходит время сделать шаг назад. В токсичной среде лучшая победа – не вмешиваться ни в один конфликт. Это может показаться слабостью, но на деле является мудростью: зачем отравлять себе жизнь, принимая все на личный счет? Стоит помнить пункт первый: это всего лишь работа. В конфликтной ситуации лучше обойтись без самолюбия, махнуть на это рукой, улыбнуться и идти дальше. Как уже сказано, спокойствие важнее доказанной правоты.

Третье: «Сострадание, а не гнев».

Обиды, злоупотребления, несправедливость, жестокость – все это на работе случается ежедневно. Естественно реагировать гневом, когда приходится это переживать. Это часть нашей природы: инстинкт заставляет защищать достоинство и положение в группе. Будда, как уже отмечалось, «взламывает» человеческую природу и вместо гнева к нападающему выбирает сострадание. Когда коллега или руководитель проявляют неуважение, стоит успокоить мысли и посмотреть на них с состраданием. За таким поведением обычно стоит внутренняя боль. Сколько неудовлетворенности скрыто в их сердцах. Не хотелось бы оказаться на их месте: напряженность, злоба, властность и постоянное состояние на грани срыва. Цель – стать лучше. Поэтому выбор – сострадание, а не гнев.

Четвертое: «Проявлять доброту».

Доброта в токсичной рабочей среде возможна лишь тогда, когда соблюдены предыдущие условия. В особенности когда удается выстроить дистанцию между собой и работой. Только тогда, осознавая, что жизнь шире офиса, рабочего стола и встреч, появляется сила оставаться добрым всегда и при любых обстоятельствах. Даже по отношению к тем, кто сам не проявляет доброты.

У доброты двойная функция. С одной стороны, она сглаживает конфликты и сближает людей, создавая более спокойную и позитивную атмосферу, которой могут наслаждаться все. Будда говорил: «Счастья не найти, если стремиться к нему, избивая того, кто, как и ты, тоже его хочет. Возможно его обрести, только если не избивать того, кто, как и ты, тоже его хочет».

С другой стороны, доброта помогает отпускать. В тот самый момент, когда находится сила выбрать ее вместо гораздо более легкого пути – ненависти и гнева, прежние проблемы перестают задевать. Приходит понимание: сделано добро и удалось стать тем человеком, каким хочется быть. Можно идти дальше с поднятой головой. Настроение зависит от себя, а не от людей вокруг.

И наконец: «Учиться не придавать значения».

Когда упоминаются некоторые буддийские концепции – например, призыв «отпустить», – иногда возникает возмущение, и раздается провокационный вопрос: «То есть чтобы быть счастливым, нужно просто на все наплевать?» Возможно, кому-то кажется, что это выпад, но реальность такова – да, чтобы жить спокойно, необходимо научиться игнорировать очень многое. Будда повторял это снова и снова: важно внимательно выбирать, чему уделяется внимание. Особенно на работе. Если придавать чрезмерное значение каждой мелкой ситуации, страдание выбирается собственными руками. Если втягиваться в провокации, виноваты не другие – виноваты мы сами. Умение не придавать значения необходимо, чтобы жить спокойнее в токсичной рабочей среде. В конце концов, согласно буддизму, настроение определяется не тем, что делают или не делают окружающие. Не кто-то заставляет нас злиться. Злость – это реакция на чужое поведение. Не начальник заставляет чувствовать себя ничтожным, но слишком большое значение придается его словам и потому возникает это чувство. Не мелочный коллега огорчает, а грусть начинается там, где ему это позволяют. Настроение рождается внутри, в глубине. Механизм уже знаком: на бессознательном уровне присутствуют семена всех человеческих чувств. То, чему уделяется внимание, усиливается, а остальное слабеет. Поэтому «не придавать значения» не означает работать спустя рукава и делать дело плохо. Это означает перестать придавать чрезмерную важность тому, что никак не может встать между человеком и внутренним спокойствием.

Со стороны может казаться, что буддизм отвергает материальный мир. Но это не так, иначе он противоречил бы двум основополагающим принципам своей философии. Во-первых, недуализму: нет отдельного материального мира и отдельного духовного, есть одна реальность, включающая все. Во-вторых, Срединному Пути: отказ от вещей и удобств, которые они дают, означает крайность, а значит – страдание.

Именно поэтому Будда не раз говорил о том, как жить хорошо и с материальной точки зрения. Он не уклонялся от вопросов, касающихся самых конкретных и повседневных вещей, отвечая подробно и практично.

Однажды к нему пришел человек и спросил: «Достопочтенный, я обычный человек. Я не монах, живу мирской жизнью: у меня жена и дети, работа, расходы. Что посоветуешь тому, кто хочет быть счастливым в этом мире?»

Будда ответил, что для счастливой жизни в материальном мире есть четыре условия.

Первое – усердие. Порядочный человек должен хорошо владеть своим делом и выполнять обязанности без потерь времени и без отвлечений. Он должен быть добросовестным и уравновешенным, но при этом деятельным. Прежде всего – хорошо знать свое дело, то есть быть специалистом в своей области. Это приносит удовлетворение.

Второе – беречь то, что заработано честным трудом. Раз столько усилий и времени уходит на то, чтобы заработать деньги, обзавестись домом и опорой в жизни, беспечность недопустима. Порядочный человек делает все возможное, чтобы сохранить нажитое. Но речь не о болезненной привязанности. Важно быть готовым отпустить это, если так распорядится жизнь. Тем не менее нельзя позволять ворам и преступникам присваивать то, что создавалось с таким трудом.

Третье – тщательно выбирать друзей и окружение в целом. Порядочный человек держится людей с добрым сердцем – доброжелательных, честных, надежных, деятельных. Тех, у кого можно чему-то научиться. Такое окружение помогает оставаться на верном пути, вдали от трех ядов жизни – желания, невежества и гнева.

Четвертое – разумно распоряжаться деньгами. Здесь верна Срединная Дорога: не следует тратить больше, чем можно себе позволить, это приносит страдания и самому человеку, и семье. Но не следует и скупиться, накапливая деньги без внятной причины.

Советы просты, но по-прежнему актуальны: чтобы жить достойно в материальном мире, стоит добросовестно делать свое дело, беречь заработанное, выбирать здоровое окружение и тратить деньги осознанно.

В теплый июньский день 1999 года Стивен Кинг был особенно счастлив. Знаменитый автор бестселлеров находился в своем доме среди лесов штата Мэн, рядом была вся семья: любимая жена Тэбби, трое взрослых детей и первый внук – трехмесячный малыш.

Все снова собрались дома, как когда-то, чтобы провести вместе несколько летних дней.

На 19 июня был запланирован поход в кино всей семьей. Выезд намечался на поздний день: сначала ужин вне дома, затем хороший фильм.

В тот день, как и во все остальные, Стивен Кинг вышел из дома. После обеда он проходил около двух километров по местной дороге и возвращался обратно. Прогулка была терапевтической во многих смыслах, особенно для человека, живущего творчеством, которому важно проветривать голову. Или просто отключаться и оставлять время для себя.

Он шел вдоль асфальтовой полосы, рядом тянулась бесконечная линия деревьев, дававшая спасительную тень. В этот момент навстречу на большой скорости ехал минивэн. Машину резко повело. Водитель отвлекся: на заднем сиденье собака пыталась добраться до еды в сумке-холодильнике. Управление было потеряно – и Стивена Кинга сбила машина.

Тем вечером знаменитый писатель не смотрел кино с семьей. Его срочно доставили в больницу, а затем вертолетом перевезли в более крупную: в первой не было ни персонала, ни оборудования, необходимых, чтобы попытаться спасти ему жизнь.

Как он подробно описывает в книге «On Writing. Автобиография ремесла», нижняя часть правой ноги была сломана как минимум в девяти местах. Оперировавший хирург сказал, что от колена и ниже она превратилась в «горсть шариков в носке». Большеберцовая кость буквально разлетелась; в операционной пришлось сделать два глубоких разреза, чтобы восстановить кровоток и избежать ампутации. Правое бедро было резко вывернуто и полностью вышло из сустава. Кожа головы оказалась рассечена до кости и понадобилось тридцать швов, чтобы закрыть рану. Было сотрясение мозга. Позвоночник пострадал в восьми местах. Правая ключица была раздроблена, четыре ребра сломаны.

И все же он был жив. Все лето пришлось провести на больничной койке под действием обезболивающих. Нельзя было ходить, стоять, спать и сидеть так, как прежде. Бегать – тем более. А когда он вышел из клиники, вес оказался на двадцать килограммов меньше, чем при поступлении. Но по крайней мере он был жив.

Если восстановление в больнице было физически мучительным, то возвращение домой оказалось разрушительным для психики. Не только потому, что он утратил самостоятельность и вынужден был во всем полагаться на заботу жены. Главная проблема была другой – сам процесс письма стал пыткой. Он не мог просидеть за столом больше десяти минут, не испытывая резкой боли в ноге, бедре, спине, голове.

Врачи настойчиво советовали не садиться за письменный стол. Нужно было отдыхать. Нужно было лежать. Нужно было поставить работу на паузу хотя бы на время. Иначе жизнь превратилась бы в ад невыносимой боли.

Но Стивен Кинг сразу вернулся к прежнему распорядку. Каждое утро – подъем, завтрак, затем письменный стол и шесть «чистых» страниц, уже наполовину выверенных. Так было всегда: каждый день, включая Рождество и день рождения. А если после двух страниц книга оказывалась закончена, писались первые четыре страницы следующей.

В 1999 году, после аварии, Стивену Кингу исполнилось пятьдесят два. Он уже продал сотни миллионов экземпляров книг и рассказов, продал права на десятки из них киностудиям и накопил состояние почти в полмиллиарда долларов. Экономической необходимости продолжать писать не было. Заработанных денег хватило бы, чтобы обеспечить достойную жизнь нескольким поколениям семьи Кинг. Но оставалась потребность, и она была совсем другого рода. Потребность во много раз сильнее чисто финансовой.

Для Стивена Кинга писательство – работа, но и нечто гораздо большее. То, что японцы называют икигай: слово, которое нельзя перевести буквально, но которое можно определить как смысл существования человека. То, ради чего каждое утро поднимаются с постели и проживают еще один день. Несмотря ни на что.

«…Я понимал, что подошел к одному из тех решающих моментов, когда выборов почти не остается. Раньше случались ужасные периоды, и письмо помогало их пережить, давая возможность хотя бы ненадолго переключиться. Возможно, сработает и теперь. Это казалось нелепым предположением, учитывая уровень боли и физические ограничения, но где-то в глубине головы тихий голос, терпеливый и непреклонный, повторял, что время пришло, если воспользоваться названием песни Chambers Brothers. Ослушаться этого совета было бы легко, а вот игнорировать его – очень трудно».

Как и Стивен Кинг, которому сегодня семьдесят пять лет и который по-прежнему каждый день пишет свои шесть наполовину выверенных страниц, Клинт Иствуд в девяносто два продолжает снимать и играть в кино. Его состояние оценивают в сотни миллионов долларов, и все же, несмотря на почтенный возраст, он не намерен прекращать работу. Американский певец Тони Беннетт в девяносто пять лет устроил в Нью-Йорке два концерта с Леди Гагой, хотя страдает болезнью Альцгеймера. Родные говорили, что иногда он не знает, где находится и что делает, но на сцене остается безупречным и ясным, несмотря на почти век за плечами. То же можно сказать о Тао Порчон-Линч, самой пожилой в мире преподавательнице йоги: она продолжала практиковать и преподавать даже после того, как перешагнула столетний рубеж.

Все это относится и к тысячам обычных людей. В Канаде мне встретился мужчина средних лет – после жизни, полностью отданной работе в банке, и путешествий по миру он решил вернуться домой, оставить службу и заняться выращиванием голубики. На вопрос «почему?» он ответил: «Почему бы и нет? Я люблю голубику. Выращиваю голубику. Ем голубику».

У меня есть друг детства, он работает в торговом центре. Пробиться в профессии так и не удалось, должностей он сменил много, долгое время оставался без работы. Годами эта ситуация давила и мучила. Однажды, после выхода моей третьей книги, он спросил, как пишутся тексты. Ответ был честным: берется пример с любимого автора и пишется каждый день. Он спросил, не тяжело ли это, и я ответил: нет, тяжело было бы наоборот. Похоже, в голове у него что-то щелкнуло. С тех пор каждый день, что бы ни происходило, он играет на гитаре один час. Это его священный час, момент, когда осуществляется то, что древние греки называли даймоном, – замысел, который душа выбрала для себя. Если играть изо дня в день и становиться лучше, гитара рано или поздно превратится в работу. В этом нет сомнений.

В начале этого года несколько месяцев прошло в поездке по Шри-Ланке. Там мне удалось познакомиться с англичанкой-ветеринаром. Во время путешествия несколькими годами раньше она увидела, сколько на острове бездомных собак и животных в беде, и решила оставить все и переехать. Она отказалась от успешной карьеры в Англии, чтобы открыть благотворительную организацию (WECare Sri Lanka), которая спасает собак, кошек, обезьян, черепах и любых животных, нуждающихся в помощи. Жизнь держится на пожертвованиях, работа тяжелая и требовательная, часто возникает вопрос, как продолжать. Но продолжение все равно находится. Точно так же, как Стивен Кинг садился за стол и писал, несмотря на пронзающую боль. Работы у них совершенно разные, но внутренний двигатель один: икигай.

Для таких людей работа – не просто работа. Это необходимость. То, что дает чувство реализованности. Миссия жизни. То самое «нечто большее», к которому стоит тянуться всегда и за которое можно держаться, когда все идет плохо: когда тяжело, когда жизнь внезапно становится суровой, когда появляется чувство потерянности.

Буддизм не говорит об икигай. Но буддизм говорит о счастье – и о том, как его достигать, несмотря на экзистенциальное страдание. И поскольку он вовсе не отвергает материальный мир и жизнь вне собственных мыслей, мне всегда казалось, что икигай хорошо ложится на буддийский выбор. Это деятельность, которая дает такое удовлетворение, что перекрывает проблемы и усилия. Противоядие от дуккхи.

Для жителей Окинавы в Японии, где и появился этот термин, икигай – это пересечение четырех элементов:

• то, что нравится делать;

• то, что получается хорошо;

• то, что может принести миру позитивные изменения;

• то, чем можно зарабатывать на жизнь.

Если находится путь, отвечающий каждому из этих четырех критериев, находится и собственная цель. Но не только. Как видно из последнего пункта, находится работа, которая подходит лучше всего.

Возможно, читая эту главу, кто-то поймет: выбранный способ зарабатывать на жизнь неверен. Он причиняет страдание другим или самому человеку. Возникает желание все изменить, и вместе с ним ощущение, что это возможно, что получится. Но непонятно, с чего начать и в какую сторону идти. Непонятно даже, чем хотелось бы заниматься. Мир, полный возможностей, кажется мучительно хаотичным.

Если ситуация именно такая, не стоит искать работу. Стоит искать икигай. И здесь снова помогает медитация: нужно смотреть внутрь с максимальным вниманием, копать глубже, до встречи с внутренним ребенком. А затем спросить его: что тебе хочется делать в жизни? Что могло бы наполнить смыслом время, отпущенное на этой Земле?

Со временем пришло понимание: мой икигай – писательство. Сначала это было лишь увлечение. Потом стало работой. Иногда я спрашивал себя: чего здесь больше – профессии или призвания?

Благодаря дзен-буддизму я понял: ум нужно опустошить. Он был возвращен в состояние тишины и пустоты, и тогда все наконец прояснилось. Для меня писательство – не ярлык и никогда не будет лишь работой. Самонаблюдение подсказало простую вещь: писать хотелось бы и без оплаты. Даже если бы удалось выиграть в лотерею сто миллионов евро, на следующий день я все равно бы открыл ноутбук или блокнот – и начал бы писать.

С этого и стоит начинать поиск икигай: с того, что зажигает. С пламени, что поддерживает жизнь и наполняет ее радостью. И только потом следует думать о работе. Если, к примеру, важно быть в форме и утренняя пробежка священна, стоит держаться за это. Профессиональные возможности в эпоху, когда путей так много, найдутся.

Сразу после денге, когда я оказался в темной пропасти, спасением стала не медицина, не забота близких и не какое-то внешнее вмешательство. Спасением стала «работа». Писательство удерживало на поверхности. По утрам, когда не было ни малейшего желания начинать день, мысль о том, чтобы сесть писать, помогала подняться. И в бессонные ночи, разъедаемые тревогой, писательство помогало держать демонов на расстоянии.

Вот что такое икигай. Тот, кому хватает удачи и мастерства превратить его в работу, находит достойный способ зарабатывать на жизнь и страдает меньше. А еще оказывается в лучшей позиции, чтобы помогать другим делать то же самое. Более счастливый человек добавляет счастья миру.

В одном интервью Стивена Кинга спросили, чем бы он занимался, если бы не стал писателем. Он ответил так: «Я был бы отличным учителем английского в старшей школе или, возможно, в колледже. Скорее всего, умер бы от алкоголизма к пятидесяти годам. И не уверен, выдержал бы мой брак. Думаю, люди, которые не реализуются, становятся невыносимыми».

Чем больше времени я проводил рядом с ним, тем яснее понимал: Кэнто – человек огромной мудрости. Ощущение удачи от этой встречи было полным и трезвым. Не раз – то намеком, то прямо – звучала попытка попросить его мнения о том, что происходило. Хотелось совета, ориентира, пути. Но прямого ответа не было никогда. Сохранялась дистанция – и по отношению ко мне, и по отношению к моей истории. Он любил говорить о буддизме и был отличным наставником, но, похоже, не собирался углубляться в личную проблему.

О себе он не говорил вовсе. О нем не было известно ничего – настоящее ли имя Кэнто, чем он жил до этого, сколько ему лет. В его речи почти всегда звучало «мы» – «мы» как люди. Эго в нем не чувствовалось, и именно поэтому он был самым сильным и уверенным человеком из всех, кого доводилось встречать.

Мне так хотелось получить прямой совет. Но совета не было – видимо, требовалось дойти до понимания самому. Это раздражало, но со временем я понял, что иначе настоящего исцеления не произошло бы.

Лишь однажды Кэнто позволил себе комментарий о случившемся. В тот день путь снова привел к лесному храму – маленькому, но уютному, по-своему успокаивающему. Я попросил о встрече. Монах сказал, что Кэнто в зале для медитации и пишет. Это удивило, трудно было представить его за таким делом.

И действительно, подойдя ближе и заглянув в открытую дверь, я увидел – он писал, но не так, как ожидалось. В руке был большой пензель[14], перед ним – белое полотно на низком мольберте. Кэнто сидел на коленях, освещенный тусклым утренним светом дождливого дня. На полу стояла открытая коробочка с красками разных цветов. Кисть погружалась в черную тушь, затем без малейшего колебания выводила линии – иероглифы. Итог был удивительно красив: в штрихах и формах чувствовалась гармония.

Увидев меня, он поприветствовал кивком и продолжил работу. Я сел рядом и молча наблюдал. В какой-то момент Кэнто остановился, внимательно посмотрел на написанное – и разорвал полотно. Аккуратно сложил его и положил рядом с мольбертом. Затем повернулся и несколько секунд смотрел на меня. В эти секунды у меня возник вопрос: что у него на уме? Так он прежде не поступал.

Кэнто ничего не сказал, но взгляд у него был пронзительным. Он снова повернулся к чистому полотну, окунул кисть в черную тушь и одним движением начертил круг. Движение оказалось одновременно простым и величественным – как у элегантного теннисиста с одноручным ударом слева или у опытного фехтовальщика. Казалось, кисть – продолжение руки. Шорох ворса по ткани звучал почти торжественно.

Потом Кэнто приблизил лицо к полотну и кончиком кисти, уже гораздо медленнее, вывел внутри круга что-то вроде буквы S, соединив две точки. Затем с прежней решимостью закрасил одну из половин, оставив в ней маленькую белую точку. А в белой части поставил черную.

– Знаешь этот символ? – спросил он, не глядя на меня.

– Да. Это инь-ян, – ответил я.

– Что ты здесь видишь? – спросил он, указав на полотно.

Я размышлял несколько секунд.

– Две противоположности, которые каким-то образом дополняют друг друга. Это противостояние, где ни одна из сторон не побеждает. Белое может быть добром, черное – злом. В зле есть немного добра, а в добре – немного зла. Этот символ может означать жизнь.

Кэнто медлил с ответом. Он внимательно смотрел на круг.

– Ты видишь здесь конфликт противоположностей, но конфликта нет, – сказал он наконец. – Взгляд дуалистичен. Создается разделение там, где его нет. В этом символе – чистая гармония. Единство. Правильное усилие энергии Вселенной – удерживать все вместе, все как одно. И две части не означают добро и зло. Это слишком субъективные понятия.

Показалось, что я ответил глупо. Он, впрочем, оставался невозмутим. Я знал: возникшее молчание могло тянуться минутами, если не сказать что-то. Поэтому спросил:

– Тогда что означает этот символ?

– Посмотри внимательно и поймешь, – ответил он, не отрывая глаз от полотна.

Я сделал так же. Я видел то, что сказал: две противоположности, которые сталкиваются и дополняют друг друга. Я даже поместил этот знак во вторую книгу, которую недавно сдал, но после его нотации о медитации – о том, что я писал о ней, ни разу ее не практикуя, – говорить об этом не стал.

– Внимание направлено не туда, – сказал Кэнто. – Взгляд цепляется только за черное и белое. Глаза постоянно перескакивают с одного на другое. Выходи из дуалистического взгляда.

– На что еще смотреть? – спросил я. Перед глазами был символ, состоящий из черной и белой части.

– Символ целиком. Что он означает как единое целое?

Я покачал головой с унынием: ответа не было. Интуицию завалило слишком большим количеством мыслей.

Кэнто окунул кисть в золотую краску и аккуратно обвел S – линию, разделяющую две половины. Теперь в центре символа инь-ян появился яркий знак, словно выпуклый на фоне остальных линий.

– Не смотри на черное и на белое. Не считай их раздельными. Сосредоточься на линии, которая их соединяет. Она означает Дао – верный путь. В буддизме это называется мадхьяма: Срединный Путь. Тот, кто идет по нему, мудр, и ему суждено жить спокойно.

Я посмотрел на символ по-новому. Этот смысл завораживал: он уже не раз встречался с тех пор, как состоялся разговор с монахом в Бангкоке.

– Жить по Дао – значит держаться на расстоянии и от чрезмерных удовольствий, и от апатии. Перестать искать смысл жизни во внешнем мире, но и не замыкаться в себе. Это и понимает Будда на своем пути: спокойствие – вопрос равновесия. А чтобы прийти к нему, нужно правильное усилие. Но оно того стоит. Так прекращается страдание.

Взгляд снова вернулся к золотой линии. Верный путь. Дао. Срединный Путь. Неужели это и был выход?

– Ты искал счастье только снаружи, – сказал Кэнто, застигнув врасплох.

Он редко обращался напрямую. Я удвоил внимание.

– Ты говорил, что находил счастье, когда находил правильную работу, правильных людей, правильные места, правильные обстоятельства… Такой подход не дает равновесия. Слишком много внимания одной стороне Дао, – сказал он, направив кисть на белую часть.

– Но в белом всегда есть черное, – добавил он, указав на черную точку. – Ты попал туда – и оказался здесь, по другую сторону.

На этот раз он указал на черную часть.

– Теперь можно было бы найти способ попасть в белую точку внутри черного – и снова «скользнуть» в белое. Но это ненадолго: рано или поздно все равно произойдет возвращение в черное. Так будет всегда – бесконечное метание между крайностями. Индийские буддисты называют это сансарой. Большое счастье – большая боль, большое удовлетворение – большое разочарование. Это то, что желаешь?

Я опустил взгляд. Эти слова пронзили.

– Нет, этого я не хочу, – сказал я. И после короткого колебания решился:

– Есть ли какой-то совет?

Кэнто задумался на некоторое время.

Или так показалось.

– Вместо желания быть счастливым нужно становиться мудрее.

Ответ снова вызвал у меня раздражение.

Он это заметил.

– Равность – вот настоящая мудрость. Держись Срединного Пути в любой жизненной ситуации. Когда этот путь теряется, страдание накрывает с головой.

Я медленно кивнул. В этих словах неожиданно засквозил луч надежды. Мы долго молчали. Взгляд снова возвращался к золотой линии внутри символа инь-ян: Дао, Срединный Путь, дорога мудрых. Впервые за долгое время стало чуть меньше растерянности.

Выдался тяжелый день. На работе провал, и в личной жизни все идет не так, как хотелось бы: кто-то не пишет никогда, а кто-то пишет слишком много. С кем-то нет взаимопонимания, а другие слишком сильно полагаются на тебя. Одни признают заслуги, другие перекладывают вину за собственные проблемы. В голове – тысяча мыслей.

Стоит выйти из метро – и начинается ливень. Вырывается ругательство. Наконец удается добраться домой, и единственное желание – немного выдохнуть. Но стоит переступить порог, как наваливаются обязанности. Нужно поставить стирку, пропылесосить, приготовить ужин, позвонить в службу поддержки газовой компании и сообщить об ошибке в последнем счете. Список дел все растет, а список того, что хотелось бы сделать, пылится где-то в стороне.

Жизнь требует непрерывного усилия, и от этого накрывает. А хочется лишь одного: быть счастливым. Хотя бы немного.

Взгляд цепляется за окружающее, и возникает вопрос: что вообще делает счастливым в этой сложной жизни? Люди разные, но у каждого есть хотя бы одна большая мечта. Возможно, это путешествие. Да – то самое, о котором мечтается годами и которое постоянно откладывается. Индия. Япония. Или незабываемое путешествие по США на машине. Вот что, кажется, могло бы сделать счастливым.

Несколько секунд проходят в мечтательности, но тут же появляется проблема: получить это прямо сейчас нельзя. Важные вещи требуют времени – дней, недель, месяцев, лет. Поэтому они и откладываются снова и снова. Как будто человек слоняется без дела у подножия горы, завистливо глядя на вершину.

И что дальше? Раз важные вещи требуют времени, значит ли это, что счастье нельзя испытать сразу? Это кажется неприемлемым при всех усилиях, которые вкладываются ежедневно. Возникает другой вопрос: что может дать облегчение немедленно и без труда? И ноги сами несут на кухню. Возможно, это не осознанно, но то, что сейчас будет сделано (и о чем потом придется пожалеть), не сводится только к личной вине. Социум задает жесткий ритм жизни и не предлагает здоровых способов с ним справляться. С одной стороны – потребительство, с другой – продуктивность. С одной стороны – тревога, с другой – стресс. Потребляй или производи: середины нет. Альтернативы нет.

И вот перед тяжестью дел, которые нужно делать и не хочется, с усталостью в костях и туманом в голове, с одним желанием – сбросить груз дня – рука тянется к коробке шоколадного печенья. Одно печенье. И сразу становится легче. Сразу становится легче. Это – ласка на фоне пощечин. Это убежище. Именно этого и хотелось. И вот берется еще одно печенье. Пока все нормально, ситуация под контролем. Потом еще одно. И еще. Полседьмого: «Что происходит?» Еще одно. Самоконтроль уходит. Еще одно. Решение уже не зависит от нас – запущено неудержимое саморазрушение. Еще одно. И еще. И еще. Последнее. Коробка пуста.

Это пример с едой, но на ее месте могли быть азартные игры или бесконечная прокрутка ленты в смартфоне. Конкретная форма не так важна: в основе любой зависимости – поиск немедленного удовольствия. Он укоренен в человеческой природе с давних времен. Недаром еще Будда две с половиной тысячи лет назад говорил, что это неутолимое желание – источник экзистенциального страдания.

Через несколько минут после обжорства эйфория исчезает. Приходит чувство вины. Потом появится и тяжесть в желудке, но она ранит меньше, чем внутренний голос, шепчущий: «Ты безнадежен». Удовольствие длилось недолго. Страдание вернулось – сильнее, чем раньше, и надолго. А тем временем белье так и лежит, пыль по-прежнему на полу, ужин все еще не приготовлен, а коллл-центр, куда нужно было позвонить, уже закрылся.

Неужели жизнь сводится к этому – к постоянной, навязчивой погоне за удовольствием? Этот вопрос возникает сам собой. Вдруг становится ясно: несчастья больше, чем казалось. И тогда, в вспышке злости и гордости, из дома выбрасывается весь фастфуд. Потом дается обещание: больше ни одного печенья никогда. Решение принято – стать одним из тех, кто внимательно следит за тем, что ест. Записаться в спортзал, привести себя в форму. Пусть впереди жизнь, полная отказов – это приемлемо, потому что лучше терпеть любые лишения, чем когда-нибудь снова чувствовать то, что чувствуется сейчас.

В голове это обещание повторяется тысячу раз – это последнее обжорство, последняя слабость того, кого уже мысленно называют «прежним собой». С завтра начинается новая жизнь. Внутри подъем, ощущение обновления. Кажется, наконец-то пришло счастье.

Несколько дней все действительно получается: без сахара в кофе, без десерта после обеда, на завтрак что-то несладкое, в стакане только вода. Однажды удается даже продержаться двенадцать часов без еды.

Проходит неделя – и тяжесть жизни накрывает, как лавина. Первоначальный пыл сходит на нет. Желание сорваться растет. Вот поход в магазин: усталость, стресс, подавленность. Ссора с человеком, с которым есть отношения. Или коллега отпустил в офисе шутку, которая задела. И ко всему этому – голод. Ненавистна диета. Ненавистен салат, который приходится есть каждый день. Ненавистно смотреть, как другие заказывают все, что хотят.

Неужели жизнь и правда такова? Однажды придет смерть – и уже ничему не порадоваться. И снова становится ясно: счастья нет. Возникает вопрос – зачем так жить? В чем смысл отказывать себе в том, что нравится? В конце концов, и рельефный пресс не так уж важен. Нужно только одно: быть счастливым. Хотя бы немного.

И вот, оказавшись у полки с печеньем, удержаться уже не получается. Понятно, что это ошибка, но на какое-то время станет легче. Покупаются три коробки, и через несколько минут – снова дома, снова на диване, снова крошки на футболке. Еще один акт саморазрушения завершен. Эйфория была и прошла. На этот раз удовольствие длилось вдвое меньше, а чувство вины стало вдвое сильнее.

Этот вечный круг страдания, иногда прерываемый небольшим удовольствием – коротким и иллюзорным, и есть то, что буддисты называют сансарой. Это слово, как мы уже видели, пришло из индуизма и обозначает цикл перерождений: мы рождаемся, страдаем, живем, умираем, затем рождаемся снова – в другой форме, чтобы продолжать страдать, умирать и рождаться снова. Так – миллиарды и миллиарды раз.

Но сансара происходит и внутри одной-единственной жизни. Мы страдаем, ищем выход из страдания, переживаем несколько коротких мгновений удовольствия – и снова страдаем. Карусель запускается заново.

Высшая цель буддизма – освободить нас от сансары уже в этой жизни, а значит, и от цикла перерождений. Удается – значит достигаешь нирваны. Это совсем не просто и, на мой взгляд, не так уж важно. Слишком сильно желать нирваны – значит идти против учения Будды: спокойствие становится возможным, когда желание уменьшается. Достаточно следовать Благородному Восьмеричному Пути, чтобы прожить хорошую жизнь.

По сравнению с индийско-тибетским взглядом мне больше нравится понимание нирваны в дзен-буддизме: для японцев сатори (просветление) приходит внезапно, как молния в темную ночь. Чем сильнее ищешь, тем меньше находишь. Если жить правильно, сатори рано или поздно придет. Но придет только к тому, кто настолько мудр, что перестал его желать. И придет внезапно – во многих дзен-историях люди достигают просветления, занимаясь самыми обычными делами.

Одно точно: чтобы достичь нирваны или любой другой достойной цели в жизни, нужно определенное усилие. Медитация требует именно этого, постоянного труда и некоторой дисциплины.

Для Будды дисциплина была крайне важна. Он говорил, например: «Если ты не сосредоточен на том, что делаешь, если ты ленив, будучи молодым и здоровым, если твои мысли спутаны и ты полон сомнений, если ты ленивый – ты не найдешь путь мудрости».

И еще: «Не впадай в беспечность, не привыкай к удовольствиям чувств и ума. С осознанностью и практикой медитации возможно действительно достигнуть великого счастья».

Если бы Будда был жив сегодня, он, вероятно, сказал бы, что у большинства людей проблема вовсе не в лени. Дело не в том, что мы не стараемся – наоборот, стараемся слишком. Ментально повседневность тяжела: мы бежим с утра до вечера, на нас ответственность и ожидания, перед нами все новые цели, и нас не отпускает страх отстать, стоит лишь перевести дух хоть ненадолго. И даже когда мы не работаем и появляется немного свободного времени, мы все равно продолжаем напрягаться, интенсивно прокручивая в голове бесконечное количество разных вещей.

У большинства людей усилие есть, и с этим не поспоришь. Кажется, будто именно в этом и проблема. Но столь же верно и другое: без усилия не достигается ничего. Усилие – решение. Проблема скорее в направлении, которое мы ему задаем. Самое распространенное направление ошибочно, потому что целиком обращено наружу.

Мы стараемся соответствовать ожиданиям, которые другие возложили на нас, – быть теми, кем другие хотят нас видеть. Мы стараемся угодить, заслужить одобрение, быть «на хорошем счету» в своем кругу, в своей общине или в обществе вообще.

Ради чего мы прикладываем самые большие усилия? Почти всегда ради кого-то другого: ради человека, на которого хотим произвести впечатление; ради друзей, чьего уважения и восхищения добиваемся; ради начальника, который решает, кому дать повышение; ради родителя, чье одобрение пытаемся заслужить любой ценой. Мы живем с вниманием, постоянно обращенным наружу. И само по себе это не ошибка. Ошибкой это становится тогда, когда вся наша энергия сосредоточена только в этом направлении – когда о мире вокруг мы заботимся больше, чем о мире внутри.

Усилие, направленное вовне, неизбежно должно прийти позже. Сначала стоит сделать то, о чем я уже говорил в главе о правильном мышлении. Самое важное усилие в жизни – внимательно и осознанно выбирать свои мысли.

В частности, Будда говорил, что следует:

предотвращать возникновение неблагих состояний ума. Это значит – не привязываться к мыслям, которые порождают разделение и страдание. Не «поливать» эти семена;

пробуждать благие. То есть взращивать те семена, из которых вырастают мысли, приносящие внутреннее благополучие и ведущие к единству;

сохранять благие состояния ума. Иными словами – практиковать правильное усилие, поддерживая недвойственное, сострадательное и радостное мышление.

Таково правильное усилие. Как и всегда, к нему приходят через медитативную практику. Но этого недостаточно, важно также с усердием поддерживать те практики и привычки, которые помогают становиться здоровым и уравновешенным человеком. Человеком спокойным.

Для меня правильное усилие – это обязательство быть счастливыми, которое мы берем перед самими собой. Это момент, когда мы говорим «нет» внешнему миру со всеми его изматывающими требованиями – и говорим «да» себе.

Это священное время, которое мы выкраиваем для себя не затем, чтобы подпитывать эго и эгоизм, а чтобы учиться относиться к себе с добротой. Это усилие – делать то, что нужно, чтобы стать теми людьми, которыми мы заслуживаем быть.

Правильное усилие – это привычка медитировать по полчаса каждый день, без исключений. Вставать на рассвете и идти на пробежку. Снова взять в руки инструмент, заброшенный слишком давно. Пойти в зал после бесконечного рабочего дня. Заботиться о своем психическом, физическом и духовном здоровье. И вместо того чтобы работать только для других – работать над собой.

В каком-то смысле это и есть икигай каждого из нас. Если вы его не нашли – вот он: вы и есть свой собственный икигай. В конце концов цель нашей жизни – прожить ее с мудростью и радостью. Будда сказал: «Земледельцы направляют воду, лучники выпрямляют стрелу, плотники гнут дерево, а мудрый человек работает над собой».

Если мы хотим сохранять спокойствие, нам стоит сосредоточиться на себе, а не на том, что происходит вокруг. Прежде всего – медитировать. А затем делать все, что поддерживает наше благополучие, не отнимая его у других: вести дневник, замечать, как растет ваш ребенок, заниматься физической активностью, поддерживать порядок дома, готовить себе что-то полезное, заниматься творчеством, читать книгу, которая вдохновляет на позитивные перемены, долго гулять с собакой – и любую другую деятельность, помогающую чувствовать себя лучше.

Все эти привычки требуют определенного усилия. Иногда они не даются легко, заставляют отказаться от чего-то другого. Но если делать это регулярно и чувствовать пользу, они перестают тяготить.

Правильное усилие – это искусство любить то, что необходимо делать, чтобы становиться счастливее. Ценить процесс выше результата. Внимательно выбирать свои привычки, потому что именно они во многом определяют качество наших дней. Из хороших привычек складывается хорошая жизнь. И наоборот.

Будда, например, медитировал сорок девять дней подряд, чтобы достичь нирваны. Это было правильное усилие – усилие, направленное на то, чтобы перестать страдать. И что он сделал, когда достиг просветления? Ему уже не нужно было медитировать: он узнал предельную реальность существования. Он был свободен. И все же продолжал медитировать – потому что это шло ему на пользу. Он не воспринимал это как обязанность, он жил этим как чем-то необходимым.

Вот что такое правильное усилие: дисциплина и усердие в том, чтобы продолжать занятия, которые помогают нам чувствовать себя лучше. И сопротивляться жизненным искушениям.

Срединный Путь – позвоночник буддийской философии. Это ориентир, который важно держать в уме. Если нет равновесия между крайностями, неважно, что вы делаете и зачем: направление будет неверным – и вы будете страдать.

Практиковать Срединный Путь значит не объедаться шоколадным печеньем, но и не отказываться от него совсем. Не ложиться в постель с кем попало, но и не воздерживаться от близости со своим партнером. Не доводить себя работой до нервного срыва, но и не позволять себе лениться. Не сидеть до глубокой ночи, но и не спать по десять часов подряд. Не быть рабами амбиций, но и не жить в безвольной праздности. Не сводить все к внешности, но и не запускать себя. Не зависеть от присутствия других, но и не уходить в полную изоляцию. Не быть агрессивными, но и не быть слабыми.

Каждый раз, когда крайность оказывается слишком близко или слишком далеко, стоит возвращаться на Срединный Путь. Если вы чувствуете себя потерянными, это и есть ответ, который вы ищете. Да, он требует правильного усилия. Но со временем оно приносит простую перемену: меньше неудовлетворенности – больше благодарности. Так побеждают дуккха – снова и снова выбирая равновесие во всем, что мы делаем.

Удовольствия жизни радуют пока мы не начинаем от них зависеть. Но не стоит за них цепляться, это приносит страдание. Так же, как и запрещать себе радости. В отличие от авраамических религий, к которым мы привыкли (христианства, иудаизма и ислама), в буддизме нет культа жертвы – идеи «нести свой крест», чтобы заслужить милость Бога. В буддийском взгляде вас не будут уважать больше за то, что вы отказываете себе в счастье. Скорее, вам будут сочувствовать.

Почти все религии исходят из того, что страдание существует. Но буддизм говорит: в земном страдании самом по себе нет ценности. Настоящая ценность в прекращении страдания. Это не значит, что Будда призывает к гедонизму. Но и не требует мучительных отказов. Он сам прошел через них и не обрел освобождения от страдания.

Смысл жизни в том, чтобы жить хорошо. У каждого из нас свой путь. Но конечная точка у всех одна: равновесие.

Ни одна крайность и ни другая, ни Инь и ни Ян, ни белое и ни черное, ни чрезмерное удовольствие и ни бессмысленное страдание, ни удача и ни неудача. Ключ ко всему – мудрость. Она находится по ту сторону лагерей, определений, ярлыков и суждений. Всем управляет равновесие. Если мы будем следовать ему, жизнь будет хорошей. Мы станем спокойнее и удовлетвореннее.

Вы снова дома после еще одного трудного дня. Но теперь, зная о том, как важен Срединный Путь, возможно, уже поняли, что слишком сильно хотеть счастья – такая же крайность, как и желание никогда не страдать.

Хорошо. Но все же кажется, что немного счастья вы заслужили. А печенье на полке, как назло, особенно манящее. Вы знаете, что удовольствие будет коротким, но оно хотя бы есть. Это – уверенность. Других идей, как поднять себе настроение, не находится.

Опыт подсказывает – объедаться ошибка, за которую потом придется расплачиваться мучительным чувством вины. Срединный Путь – верная дорога, конечно. Но одно дело знать, что по ней стоит идти, и совсем другое – суметь идти.

Что можно сделать на практике, чтобы устоять перед искушениями крайностей и держаться Срединного Пути? Медитация помогает развивать самоконтроль. Через недели, месяцы или годы вы сможете наблюдать свои желания, не отождествляясь с ними, и отпускать их без труда.

А пока мы можем опереться на древнейшую даосскую практику: недеяние.

Будда бесчисленное количество раз говорил, что наше страдание рождается из невежества. И невежество связано не с тем, сколько книг вы прочитали и сколько дипломов получили, а с тем, как мало вы знаете себя.

Неведение толкает нас к крайностям. Чтобы не продолжать на ощупь блуждать в темноте бесконечных сомнений, мы хватаемся за что угодно – лишь бы было за что держаться.

Поэтому Будда и искал окончательную истину: это наше единственное спасение. Это свет, который выводит из тумана растерянности и помогает увидеть, как все обстоит на самом деле.

Да, но в чем именно мы невежественны? Во многом. И одно из таких невежеств касается искушений. Перед ними у нас есть особенно ошибочное и вредное убеждение: будто у нас всегда только два выбора. Любая ситуация – развилка, и нам остается лишь пойти направо или налево. Все либо белое, либо черное. Мы можем сопротивляться или сдаться. Победить или проиграть. Напасть или защищаться. Сделать шаг вперед или шаг назад. Принять или отвергнуть. Наслаждаться или страдать. Одобрить или критиковать. Наговорить лишнего или не сказать ни слова. Быть сверху или быть снизу. Напасть или стать жертвой. Быть везучими или невезучими. Быть счастливыми или грустить.

Наш ум настроен на этот дуализм. На эти крайности, которые мы то ищем, то отвергаем постоянно – каждый день, каждое мгновение. В голове это суждение скачет, как обезумевший мячик для пинг-понга, ударяется то об одну стену, то о другую, и ни разу не касается пола.

Так мы пытаемся навести порядок в хаосе жизни. Нам нужно разложить все по ячейкам «правильно» и «неправильно», в противном случае возникает чувство потерянности. Нас мучительно тянет «закрыть» любое дело: поставить точку, заархивировать, убрать в папку, иначе кажется, что дальше не двинуться. И это не обязательно плохо. В жизни действительно есть правильное и неправильное даже с буддийской точки зрения. Есть вещи, которые стоит завершить и отпустить.

Настоящая проблема та же, о которой уже шла речь в разделе про выгорание: мы спешим. Спешим делать, успевать, решать, исправлять, судить, двигаться дальше. Спешим закрыть вопрос – прямо сейчас – и тут же перейти к следующему. Именно эта внутренняя суета делает нас склонными к крайностям вместо равновесия.

Ум несется быстрее, чем мы можем себе позволить, и толкает к мгновенным, но неверным решениям. Иногда настолько разрушительным, что они ранят и нас, и тех, кого мы любим.

Уделите несколько секунд и вспомните самых спокойных людей, которых вы знаете. В каком ритме они живут? Вы назвали бы их скорее суетливыми или спокойными? А теперь подумайте о себе. В самые счастливые моменты вашей жизни время текло медленно или быстро?

Буддизм показывает: перед нами не развилка. Есть и другой путь. И прежде чем принимать любое решение, нужно пройти именно его – нам следует замедлиться. Это искусство осознанного ожидания, даосское у-вэй. Выражение, которое означает «недеяние», «не-делание».

Это не капитуляция. Капитуляция – когда мы решаем, что больше ничего не можем сделать. Недеяние – когда мы выбираем ничего не делать. Капитуляция пассивна. Недеяние активно.

В чем суть этой практики? Это краткая пауза, в которой мы словно «снимаем себя» с вопросов жизни. Мы не вмешиваемся и оставляем все как есть. Не судим, не пытаемся менять то, что происходит. Дышим. Ждем. Успокаиваемся. Вместо того чтобы делать – просто быть. Здесь и сейчас.

Это практика бытия. Just be, как сказал Кэнто той девушке, у которой случилась паническая атака.

Этот настрой не должен быть постоянным. Лишь на некоторое время. В одних ситуациях несколько минут, в других – всего несколько секунд. Некоторые буддисты остаются в паузе до тех пор, пока ум не станет пустым и ясным. Пока не почувствуют готовность. Внутренняя мудрость подсказывает, сколько времени нужно, чтобы утихомирить мысли, не вмешиваясь в них. Как мы уже видели, не стоит пытаться их менять, нужно позволить им свободно уйти самим.

Эта практика очень распространена в Азии, но не только там. Что делают пожилые мексиканцы, которые часами сидят на деревянных стульях у входа в свои белые дома? Они не спят, не разговаривают, не действуют. Они просто есть. Если внимательно за ними наблюдать, в их глазах можно разглядеть ту же мудрость, что у земледельцев из древних китайских историй, у дзен-мастеров из японских притч, у индийских аскетов из «Упанишад» или у собак, лежащих на солнце, которых вы встречаете на улице. И если вы думаете: «Я бы тоже так сделал, но мне нужно работать, быть при деле, заниматься тем и этим» – остановитесь на пять минут и не делайте совсем ничего. Для западного человека, привыкшего к безумному мячику для пинг-понга в голове, нет действия труднее, чем недеяние.

И именно поэтому оно работает – прерывает эмоциональный и умственный поток, который становится настолько мутным и навязчивым, что приводит нас к худшим решениям в жизни. Вы это поймете (или уже понимаете) в медитации. Если не давать уму ни за что зацепиться, он утихает. Мы возвращаемся к спокойствию, а значит, к ясности. Попытка же «переломить» себя, наоборот, закручивает нас в водовороте сансары: от одной крайности к другой – от обжорства шоколадным печеньем к бессмысленно жесткой диете.

Пустой ум спокоен. И потому в нем уже есть вся мудрость Вселенной. Но она не может проявиться, если мы спешим. Первый шаг к самоконтролю – у-вэй. Замедлиться. Подождать. Не действовать. Успокоить ум.

А потом – только потом – снова действовать. Но как именно? Если пока не ясно, задайте себе один вопрос.

В следующий раз, когда появится непреодолимое желание закурить, купить бутылку алкоголя, поддаться телесному удовольствию, которое потом накроет виной, или открыть коробку печенья и наесться до тяжести, – практикуйте недеяние. Дождитесь, пока волны, поднимающиеся внутри, разобьются о берег и отступят.

А затем задайте себе вопрос. Он очень простой и его легко запомнить: «Что сделала бы лучшая версия меня в этой ситуации?»

Так вы поможете своей внутренней мудрости проявиться. Что сделала бы ваша лучшая версия – та, в которой нет нынешних проблем, усталости, злости, печали и тревоги? Та, в которой нет тяжелого, жалующегося эго – слабого и завистливого, напуганного и агрессивного?

Этот человек – ваш учитель. Задавайте ему вопросы, слушайте его. Когда Будда говорил, что каждый из нас потенциально будда потому, что в каждом есть семя просветления и нужно лишь дать ему прорасти, он говорил именно об этом. Ответ, который вы ищете, – в глубине вашего существа.

Этот вопрос не из учения Будды. Но, приближаясь к буддизму, я почувствовал: он совместим с мыслью о том, что каждый из нас носит в себе всю мудрость Вселенной, просто не осознает этого.

В те долгие, мрачные и тревожные месяцы этот вопрос очень помог мне стать тем человеком, которым я хотел быть, вместо того чтобы оставаться запертым в подавленном, безнадежном «я», которое мой спутанный ум построил, пытаясь придать смысл хаосу реальности.

В самые темные дни бывали моменты, когда отчаяние брало верх. Казалось, у меня нет ни душевных, ни физических сил жить. И я поддавался привычке выключаться: ложился на кровать и смотрел в потолок, тонув в безысходности. Это происходило еще до встречи с буддизмом, но случалось и после, когда я уже открыл для себя этот древний путь к внутреннему спокойствию, а следовать ему казалось слишком тяжело. У меня не получалось сделать то самое правильное усилие.

Именно тогда, пытаясь встряхнуться, я начал спрашивать себя: что сделала бы лучшая версия меня? Эта мысль пришла из того же желания, которое я часто испытывал, – снова стать тем, кем был до болезни.

Теперь я понимаю: в своем уме я мифологизировал прежнего Джанлуку, как это делают многие, кто не умеет отпускать прошлое. Из того, что было, они помнят только лучшее, а все остальное оставляют за скобками. Я начал спрашивать себя, как поступил бы когда-то, в те времена, когда был сильным и уверенным в себе, окажись я в такой ситуации. Но ответа так и не нашел. Да и не мог. Именно тот «прежний я» не сумел справиться с бурей, обрушившейся на мою жизнь.

Неспособность найти ответ заставила меня мыслить иначе – в категориях потенциала. Вместо того чтобы спрашивать, что я сделал бы раньше, я спросил себя: что я сделал бы, будь я в наилучшем, самом ясном и сильном состоянии ума, которое только можно вообразить. Если бы я был буддой, как бы я поступил?

Парадоксально, но представить того, кем я еще не стал, оказалось легче, чем вспомнить, кем я был. И это вдохновляло, даже захватывало. Я думал не о герое, не об идоле и не о ком-то недосягаемом. Тем человеком, которым я хотел стать, был я сам – просто в своей лучшей версии.

Это было упражнение позитивной визуализации, а значит – правильного мышления. Вместо того чтобы позволять неуправляемому уму тянуть меня в темноту, я направлял внимание на мысли, которые поднимали меня и выводили из мрачной зоны комфорта.

Когда я лежал на кровати, опустошенный и без всякого желания жить, то думал: моя лучшая версия позволила бы себе полежать десять секунд, а потом встала бы. Десять секунд недеяния, отстранения, паузы от тяжести жизни. А затем – поднялась бы.

И я вставал.

Когда я жаловался про себя на то, как несправедлива жизнь, то говорил себе: моя лучшая версия стала бы искать решения, а не застревать в проблемах. Брал лист бумаги и записывал все, что меня тревожит, разделяя это на то, что могу контролировать, и то, что вне моего контроля. Потом сосредотачивался на первом списке. И шел дальше.

Когда ум был взбудоражен до предела и все казалось трудным и неправильным, то я думал: лучшая версия меня сделала бы паузу. А потом, без спешки, нашла бы в себе правильные намерения, сказала бы добрые и точные слова и поступила бы по принципу всеобъемлющей любви. Так поступал и я.

Может ли один вопрос изменить жизнь? Нет, не может. Но ум – инструмент удивительной силы, если пользоваться им правильно. Стоит лишь честно взглянуть правде в глаза – и то, что способен показать ум, может по-настоящему потрясти. Он может стать маяком в ночи и показать, сколько дорог перед вами. Может помочь понять: все ответы уже внутри.

Что бы вы сделали, будь вы буддой? Если бы были спокойны и безмятежны? Задавайте себе этот вопрос всегда: на работе, в отношениях, в самом личном. Перед искушениями, трудными выборами, препятствиями, которые кажутся непреодолимыми. Когда жизнь тяжела и вы боитесь не справиться. Когда жизнь прекрасна и вы боитесь не оценить ее в полной мере.

Пусть этот вопрос отпечатается в памяти: «Что сделала бы – здесь и сейчас – лучшая версия меня?»

Следовать этому ответу значит совершить правильное усилие. Значит идти по Срединному Пути, по дороге мудрых. Обходя стороной крайности. Далеко от бессмысленного страдания.

Это и есть единственное усилие, необходимое, чтобы быть счастливыми.

Во время одного из наших утренних разговоров я спросил Кэнто, что можно сделать, чтобы научиться жить «здесь и сейчас». Это понятие, о котором я слышал уже давно, притягивало, потому что связывалось с благополучием, если не с настоящим счастьем. Счастьем того, кто живет настоящим моментом без сожалений и ностальгии по прошлому и без страха перед будущим.

Когда я задал вопрос, Кэнто потягивал чай. Как часто бывало, ответа не последовало сразу. Он не спеша распробовал напиток, сделал глоток. Потом на мгновение остановился, разглядывая оставшийся в чашке чай. Движения не были ни медленными, ни быстрыми: они были собранными и внимательными.

– Мы не можем научиться делать то, что уже делаем, – сказал он наконец.

Оперевшись на ладони, я потянул мышцы спины: уже довольно долго сидел со скрещенными ногами. После медитации Кэнто приготовил зеленый чай – единственное «внешнее» подспорье, которое буддисты позволяют себе во время долгой медитации, – и мы продолжили разговор.

– Все, что существует, существует в этот момент и в этом месте, – спокойно продолжил он. – Неверно говорить о жизни «здесь и сейчас» так, будто это выбор. У нас нет другого выбора. Тело это знает. Тело всегда присутствует само для себя. Оно закреплено на этой Земле. А ум – улетает. Но как бы высоко он ни поднимался, все равно не может жить десять минут назад. Не может жить в следующем году. Ты способен жить в прошлом или в будущем?

– Нет, – ответил я.

– Значит, чтобы жить «здесь и сейчас», не нужно ничего делать. Нужно лишь осознавать: ничего другого не существует.

– Понимаю эту мысль, – сказал я. – Но это трудно. Мы все время думаем о прошлом и о будущем. Как стать более присутствующими?

Кэнто долго молчал. Потом сделал глоток чая. Поставил чашку на низкий столик и посмотрел на мою – я сжимал ее в руках, она уже была пустой и остывшей.

– Я добавил в твой чай половину чайной ложки меда, – сказал он.

Я опустил взгляд на чашку. Потом посмотрел на него. Потом – на небольшую полку у него за спиной, где стояли чашки, чай и несколько баночек. Все было в идеальном порядке. Меда я не видел.

– Не ищи снаружи. Ищи внутри, – мягко одернул Кенто.

Я растерялся. Не только от этой внезапной фразы, но и потому, что не знал, правда ли это. Был ли мед в моем чае? Мне так не показалось. А может, был? Теперь, когда я провел языком по небу, почувствовал сладковатое послевкусие. Или это была всего лишь внушенная мысль? Я не был уверен. Ни в чем не был уверен.

– Пока ты пил чай, ты был рассеян. Думал о другом. Твой организм пил чай, а ум чай не пил. Где он был? В другом месте.

Это было правдой. И не исключением: я всегда был довольно рассеянным и плохо переносил скуку. А в последнее время – из-за чередования тревоги и недомогания – стал искать отвлечения еще чаще. Я, например, не мог есть один, не делая параллельно чего-то еще – сидеть в телефоне, читать книгу или смотреть фильм. И поэтому, по сути, даже не замечал, что проглатываю. То же самое произошло и с этим чаем. Кэнто был прав, мои мысли были не здесь. Они были о будущем и о страхе, что я не смогу применить ничего из того, чему учился в те дни.

– Прости, я задумался, – признался я.

– А жизнь тем временем идет, – сказал Кэнто.

Я горько кивнул.

– Ты прав.

– Если не уделять ей внимания, будет так, будто ты и не жил.

Теперь, когда я уже немного понимал буддизм, мне стало ясно: моя постоянная тяга к отвлечениям была попыткой не встречаться со своим страданием. Остановиться и ничего не делать – значило бы заглянуть внутрь. Мне было страшно. Но и вечная рассеянность была тем, о чем говорил Кэнто, – растратой собственной жизни.

– Расскажу тебе одну историю, – сказал Кэнто. И на несколько секунд замолчал, словно собираясь с мыслями.

– В Японии ученики дзен живут рядом с мастерами не меньше десяти лет, прежде чем могут хотя бы подумать о том, чтобы самим стать мастерами. Однажды великого дзен-мастера Нан-ин навестил Тэнно – человек, который долго учился в другом храме, у другого наставника и сам стал учителем дзен. Когда Тэнно вошел в зал, где находился Нан-ин, он, разумеется, снял обувь.

– Сегодня идет дождь, – сказал Нан-ин.

– Да, – ответил Тэнно, садясь.

Тогда Нан-ин спросил:

– Хочу знать: ты оставил зонт справа или слева от деревянных сандалий?

Тэнно замешкался – всего на миг. Но этого оказалось достаточно, чтобы он ясно увидел: чего-то в нем не хватает. Он тут же поднялся – но лишь затем, чтобы поклониться великому мастеру.

– Мастер Нан-ин, прошу, возьмите меня в ученики. Я недостоин быть мастером. Я не умею нести дзен с собой в каждое мгновение.

Нан-ин согласился. Тэнно, который уже провел тринадцать лет учеником у другого наставника, отказался от своего титула. Он прожил еще восемнадцать лет учеником Нан-ина, пока не научился носить дзен с собой повсюду, в любое время.

Я был заворожен словами Кэнто. Его голосом, полным спокойствия и самоконтроля. И конечно, самой историей. Когда он замолчал, казалось, воздух дрожит.

– Если вы хотите перестать жить прошлым и будущим, нужно быть полностью внимательными к тому, что вы делаете, говорите, едите, видите, трогаете и чувствуете – здесь и сейчас. Важно понять: существует только этот миг, и другого места нет. Жизнь происходит прямо здесь и сейчас. Лишь с такой осознанностью вы не становитесь рабами страданий прошлого и страха перед будущим. Это и есть правильная осознанность.

Что на самом деле значит жить «здесь и сейчас»?

Перед тем как начать свое выступление, буддийская монахиня, которую я пришел послушать на Бали, предложила каждому назвать то, что мешает ему быть счастливым. Отвечали разные люди. Кто-то не мог пережить травму, кто-то боялся события, которое могло произойти. Монахиня внимательно выслушала всех и сказала:

– Видите, в настоящем нет страдания. Оно либо уже прошло, либо еще не случилось. Понимаете, о чем я? Вы в безопасности. Вы можете быть счастливы – здесь и сейчас.

И правда: если спросить людей, почему они страдают, редко кто ответит, что именно в этот момент, именно в этом месте что-то делает его жизнь несчастной. Почти всегда дело в утрате: того, что когда-то было, а теперь исчезло – работы, денег, дома, отношений, здоровья. Иногда всего сразу. Как быть счастливым сейчас?

У других ответ такого же рода, только обращен в будущее: как быть счастливым, если есть страх потерять работу, деньги, дом, отношения, здоровье или все сразу?

Как мы уже видели, топливо нашего страдания – желание. Мы несчастны, потому что не принимаем сам факт страдания и хотим, чтобы жизнь была другой – не такой, какая она есть. Но эту истину можно прочитать и иначе: мы просто не умеем ценить жизнь такой, какая она есть здесь и сейчас.

Когда мы страдаем, желание обычно усиливается. Даже самое «базовое», чтобы реальность была иной, не такой, какая она есть. Мы не замечаем главного: это не выход. Чем сильнее потакаем этой внутренней жажде, тем меньше шанс ее утолить. С буддийской точки зрения проблема не в том, сколько еды мы съедаем. Проблема в голоде. И если мы хотим утолить жажду, стоит, как ни странно, перестать искать еще воды. Только тогда становится видно: у нас уже есть все необходимое.

Желание будоражит мысли. И в этом смятении ума мы пьем отличный чай, даже не замечая его вкуса. Мы едим, работаем, общаемся, занимаемся сексом, тренируемся – и идем по жизни, ничего не осознавая. Все, что мы делаем, просто проходит мимо, словно фильм на экране, который мы смотрим рассеянно. Но чем мы так заняты? Конечно, внутренним шумом. Небо нашего разума пересекает бесконечный поток мыслей, и мы цепляемся за те, что возвращают нас в прошлое или уносят в будущее. Иначе говоря, мы рассеяны потому, что живем воспоминаниями или воображением.

Эти мысли рождаются из желания. С одной стороны, это желание вернуться назад. В буддийском понимании эта жажда ведет к состоянию, похожему на депрессию. Нередко у людей с суицидальными импульсами появляется идиллический, мифологизированный образ детства. Всего, что было до того, как пришло осознание смерти, усталость взрослой жизни, проблемы в отношениях и ответственность. Особенно остро это ощущают те, чьи родители тяжело разводились, когда они были маленькими. До развода жизнь была раем, как Эдем Адама и Евы, после развода она стала адом. Желание умереть в таких случаях – не что иное, как желание (или надежда) вернуться к истоку всего. Та же жажда – в других формах – присутствует у каждого, кто переживает ностальгическую депрессию.

С другой стороны – желание контролировать то, что еще может случиться. В буддийском понимании эта жажда ведет к состоянию, похожему на тревогу и панику, отчаянной реакции ума на осознание того, что жизнь непредсказуема и что все – да, буквально все – может измениться в любую минуту. Этот страх способен парализовать. И многие отвечают на этот страх стремлением перехватить контроль. Начинают слишком тщательно контролировать питание, тренировки, отношения, работу, гигиену – все, на что, как им кажется, можно влиять напрямую, не дожидаясь и не мучаясь ожиданием.

К сожалению, сегодня все больше людей живут сразу с двумя чувствами: нас переполняют ностальгия, сожаления и угрызения совести о прошлом – и одновременно тревога, страх и беспокойство о будущем. Ум бесконечно мечется между воспоминаниями и воображением. Он не присутствует. Он где-то в стороне от того, что происходит на самом деле.

Страдание реально – еще как. Но Будда говорит и другое: его вызывает то, чего в реальности нет. «Вчера» и «завтра» – всего лишь умственные понятия, лишенные любой субстанции. Мы мучаемся из-за того, чего даже не существует. Чтобы выбраться из этого, нужно вернуть внимание к реальности: к этому мгновению, к этому месту.

По словам Будды, мы придаем прошлому слишком большое значение. У него нет никакой реальной плотности, и изменить его нельзя, разве что в иллюзиях мысли. Почему же мы так одержимы прошлым?

С одной стороны, мы естественным образом устроены так, чтобы быть привязанными к тому, что уже было. Память – удивительный инструмент, который помогает нам оставаться в безопасности. Когда мне было десять, я увидел свое отражение в раскаленном утюге и положил на него руку. Теперь я знаю, что так делать нельзя. Это здоровое и разумное использование памяти.

С другой стороны, мы склонны отождествлять себя со своим прошлым. А это уже иллюзорное и бессмысленное использование памяти. Более того, именно оно и рождает внутреннее страдание. Нам кажется, что произошедшее причиняет боль, но само событие уже не может ранить – оно прошло. Значит, страдание в настоящем создают мысли об этом событии: воспоминания, на которых мы задерживаем внимание, и внутренние выводы, которые из них вырастают.

Если вас оставили три года назад, а вы все еще страдаете, значит, ум привязан к прошлому. Думая о том, чего больше нет, вы не видите реальность такой, какова она есть, ведь здесь и сейчас никто вас не бросает. Здесь и сейчас нет страдания. Жизнь пошла дальше. Позади остались только вы – застрявшие в иллюзии, в сне, точнее, в кошмаре, созданном собственным воображением. Ничто из этого не реально – и все же вы страдаете. Дзен-мастер сказал бы: «Проснись!» Страдание рождается внутри, когда мы реагируем на окружающий мир без мудрости и любви.

Если бы мы перестали постоянно возвращаться мыслями к тому, что уже случилось и не может быть изменено, мы жили бы гораздо спокойнее. У японцев есть слово, которое выражает эту осознанность: shōganai. Оно означает «принять то, чего нельзя изменить, и идти дальше».

Да, но как? Кто-то мог бы подумать, что единственный выход – стереть себе память. Один из моих любимых фильмов, «Вечное сияние чистого разума»[15] с Джимом Керри и Кейт Уинслет (в Италии его, увы, выпустили под сомнительным названием Se mi lasci ti cancello[16]), как раз об этом. Там история отношений, которые заканчиваются бурно. Она, чтобы не мучиться воспоминаниями, обращается в инновационный сервис, обещающий стереть память. Узнав об этом, он решает сделать то же самое.

Было бы здорово, если бы все было так просто. А может, и нет? Буддизм говорит: все, что происходит с нами в жизни, необходимо, потому что все связано, и каждое событие, каждая деталь участвуют в том, чтобы реальность стала такой, какая она есть. Некоторым вещам суждено было случиться именно так, и нам стоит принять их, а не желать невозможного. В каком-то смысле это и мораль фильма: в конце, несмотря на стертые воспоминания, герои все равно снова находят друг друга и влюбляются. С буддийской точки зрения это означает, что прошлое изменить нельзя. А если бы даже получилось, можно сказать, что Вселенная вернула бы все к истине.

Не суетитесь, пытаясь стереть память, чтобы перестать страдать. Тем более что именно из прошлого опыта рождается мудрость, и терять ее вам ни к чему. Вместо этого стоит развить осознание: вы – не ваше прошлое. Отождествлять себя с тем, кем вы были когда-то, – дурная привычка, общая для миллиардов людей.

Вот вы едете в машине, и ваш спутник напоминает: в воскресенье вы идете обедать к его маме. Мозг тут же возвращается к тому случаю, когда она резко раскритиковала вас без всякой причины, а вы не нашли в себе смелости защититься. Одна эта мысль портит настроение на весь день, хотя прошло уже много лет.

Или вы видите на улице французского бульдога и вспоминаете, что у вас тоже был такой пятнадцать лет назад, но он внезапно умер от тяжелой болезни. И день вдруг окрашивается грустью.

Или вы отдыхаете у моря, слышите, как сосед под зонтом рассказывает об удачной сделке с недвижимостью. Вы вспоминаете, как когда-то, в растерянности и слабости, продали дом и потеряли много денег. Снова всплывает сожаление – и отпуск оказывается испорчен.

Буддизм говорит: на самом деле мы страдаем не из-за того, что с нами случилось, а потому, что верим, будто остались тем же человеком. В смятении чувств вы все еще тот, кого оскорбляет свекровь, тот, у кого умерла собака, тот, кто продал дом слишком дешево. Эти моменты были, но они прошли. Это знает любой, даже ребенок. Но, возможно, вы не до конца осознаете другое: прошли и вы. Тот человек, которым вы были тогда, – не тот, кто вы здесь и сейчас. Его больше нет.

В буддизме, особенно в дзен, вера в то, что ты остался тем же человеком, каким был когда-то, считается разновидностью душевной болезни. Ты тот, кто ты есть здесь и сейчас. Почему ты думаешь, что можешь уклониться от непрерывного движения жизни и остаться прежним? Даже гора на это не способна.

Однажды Кэнто сказал мне:

– Посмотри на свою фотографию десятилетней давности: изменилось тело, манера говорить, мысли, настроение, взгляды. Как ты можешь утверждать, что ты – тот же человек?

И добавил: покоя не будет, если упрямо пытаться вернуть прежнего себя. Мы должны принять эту истину: тот человек, которым мы были и о котором постоянно думаем, умер и никогда больше не вернется.

– Это ужасно, – сказал я, потрясенный его словами. Хотелось снова стать тем, кем я был до болезни, но Кэнто напомнил, что того человека больше нет.

А потом пояснил – так, что меня словно встряхнуло:

– Мне кажется ужасным, что человек, который сейчас сидит передо мной, не дает себе жить в настоящем, потому что ищет увядшее счастье в прошлом, которое не вернется.

Дзен-мастера говорят: ты не можешь стать просветленным, пока не поймешь, что человек, вошедший в комнату пять минут назад, уже не тот, кто сейчас сидит с тобой и пьет чай. Это два разных человека, потому что они живут в разных моментах и в разных местах. Один – воспоминание, другой – присутствие. Один – иллюзия, другой – реальность.

Когда я вернулся в Бангкок, я навестил монаха, который принял меня в своем храме в то утро, полное отчаяния. Мы говорили о многом, и он рассказал мне историю о единственном случае, когда Будда решил не прощать.

Однажды Будда остановился в деревеньке и беседовал со своими последователями. В какой-то момент к нему подошел мужчина и начал его оскорблять. Будда не шелохнулся, никак не отреагировал. Тогда обидчик плюнул ему в лицо. Будда остался спокойным и ясным. Мужчина ушел, но весь день и всю ночь не мог выбросить из головы спокойствие Будды. На следующее утро, уже на работе, его пронзило мучительное чувство вины за содеянное. Он бросил все и побежал к Будде – тот по-прежнему сидел на том же месте, под тем же деревом.

– Почтенный, прошу, простите меня за то, что я сделал вчера! – взмолился человек, опускаясь на колени и плача от стыда.

Будда поднял руку.

– Я не могу тебя простить, – сказал он.

Человек в отчаянии широко раскрыл глаза.

– Я не могу простить того, кто не сделал ничего дурного, – добавил Будда.

– Но как же… Я плюнул вам в лицо, оскорблял вас! Я отвратительный человек, – рыдал он, захлебываясь болью.

– Это неправда, – ответил Будда. – Человек, который сейчас передо мной, не тот же, что был передо мной вчера.

Эти слова озарили его.

Кэнто так и не дал мне практического объяснения, как отпускать прошлое. Его единственный ответ, как всегда, был прост: медитируй. Медитируй как можно регулярнее, и начнешь видеть вещи такими, какие они есть. А именно: ты – не твое прошлое; ты – тот, кто ты есть здесь и сейчас. И тогда отпустить привязанность к тому, кем ты был, станет естественно. Как корка, которая отпадает, когда рана заживает.

Когда я спросил, что можно сделать конкретно, чтобы отпустить привязанность к прошлому и перестать о нем думать, он сказал фразу, которая тогда показалась мне довольно загадочной:

– Пепел не может снова стать дровами. Ты – не дрова и не пепел. Ты – огонь, который горит.

В последующие недели и месяцы после наших встреч эта фраза часто всплывала в памяти. И еще то, что он говорил о старых фотографиях. Для него они были очевидным доказательством того, что мы уже не те, что прежде.

Он советовал взять снимок, внимательно посмотреть на него и понять, что в том человеке уже нет ничего «моего». Изменилось все – прежде всего время и место, но также внешность, настроение, взгляды, ожидания, жизненный опыт. Мысли, эмоции. Изменилось буквально все. Как я мог смотреть на этого человека и верить, что это я? С точки зрения дзен рассуждать так – почти бред.

Однажды мне пришла в голову идея. Я был в Турине и готовил речь для TEDx[17], которую должен был произнести в Ровиго через несколько дней. Заранее не узнаешь, что выступление станет самым просматриваемым на итальянском языке. Но и без этого переживаний хватало. Не только потому, что предстояло выйти одному на сцену перед сотнями людей. Главное – речь была обо мне. Слишком личная. Внутреннее небо затянули непрошеные мысли. Отпустить их не удалось, и они повисли в голове серыми облаками.

До отчаяния хотелось освободиться от этих мыслей – не только ради исцеления, но и чтобы сосредоточиться на речи, самой важной из всех, что доводилось произносить.

В голову пришла идея. Сначала я отмахнулся от нее, а потом все же решил пробовать. Дома стоял старый принтер. Я подключил его к компьютеру и распечатал фотографию себя из периода, на пике счастья. Положил снимок на стол и сам не понимал, что именно хочу с ним сделать. Сначала мелькнула мысль оставить его там – как напоминание о том, кем я мог бы (снова) стать. В духе: «Смотри, ты был счастлив. Можешь быть счастливым и снова». Но потом стало ясно: это намерение – неправильное, выросшее из неправильного видения. Я не следовал Благородному Восьмеричному Пути. Правда в том, что назад не возвращаются.

И буддизм научил – нужно всегда искать истину и, опираясь на нее, действовать.

И вот я поднялся, взял фотографию, сунул ее в блокнот и вышел из дома. Шел, пока не добрался до большого парка. Сел на скамейку у дерева. Взял в руки старую фотографию. Долго смотрел на нее, стараясь делать это так, словно медитирую: это лицо, эта улыбка, это путешествие не были моими. Это был не я. Это был другой человек. И он умер – как говорил Кэнто.

Он умер в тот день, в той больнице в Бангкоке. В ту же секунду родился я. Новый человек, который сейчас сидит на этой скамейке. Я жив, а человек на фотографии нет. У меня есть возможность меняться. Я могу действовать правильно, с любовью – прежде всего к себе. Накопить хорошую карму. Стать мудрее, спокойнее и счастливее так, как тот человек на фотографии никогда бы не смог. Ведь он – воспоминание. Больше, чем запечатлено на этом снимке, он уже не станет. А у меня – бесконечные возможности. Я мог быть всей Вселенной.

Я еще раз повертел снимок в руках. Потом достал из блокнота ручку и вычеркнул свое лицо. Полностью. На месте лица теперь была черная дыра. Сначала жест показался мне поступком человека с расстроенной психикой, и все же он дал такое чувство свободы, что я решился разорвать фотографию. Снова и снова. И тогда стало удивительно легко.

Словно Вселенная меня услышала, с дерева рядом со скамейкой сорвался большой желтый лист – и упал мне прямо на голову. Я тут же взял его в руки и смущенно огляделся. Никто на меня не смотрел. Я рассмотрел сухой лист. Потом – дерево, которое вдруг показалось наполненным мудростью. Деревья – мастера отпускать сухие листья. Больно или нет, им все равно приходится это делать, чтобы возродиться весной. Я вспомнил Кэнто. И улыбнулся еще шире.

Я достал блокнот и начал писать. Это был опыт недвойственности: я, ручка, чернила, бумага, скамейка, лист, дерево – и все, что существовало там, в тот момент, – было единым целым.

Нет никакой войны, которую нужно вести.

Нет разделения.

Нечего скрывать и не за что стыдиться.

Единственный настоящий конфликт

существует только в вашем сознании.

Медитируйте. Дышите. Отпустите увядшее счастье.

Прошлое не возвращается.

А ностальгия тяжела.

Отпустите.

Будьте как деревья осенью.

Сомнения, страхи и сожаления падут, как сухие листья.

Падут вина, обида и печаль.

Падет желание вернуться назад.

Обретете легкость.

Останется только желание идти вперед.

С будущим, конечно, нельзя отождествиться. Его можно только вообразить. Значит, оно еще менее осязаемо, чем прошлое, которое хотя бы было прожито. Почему же тогда будущее способно вызывать приступы тревоги и паники? Как оно может заставлять нас страдать даже сильнее, чем прошлое?

Причина в том, что только будущее рождает особое чувство – страх.

Мы не можем бояться того, что уже прошло – именно потому, что оно прошло. Мы можем бояться, что это повторится, но тогда ум уже обращен вперед. Например, если кто-то даст нам пощечину и скажет: «Увижу тебя еще раз – получишь вторую», страх рождается не из воспоминания, а из мысли, что угроза сбудется. Мы заранее рисуем ситуацию – боль, растерянность и унижение, которые придется пережить.

Будущее – не уверенность, а гипотеза. Если человек, который нам угрожал, умрет, страх исчезнет. Если же он остается, значит, мы боимся, что нас может ударить кто-то другой. В будущем, конечно.

Страдание прошлого связано с ностальгией и печалью, с обидой и ненавистью, с чувством вины. Страдание, обращенное в будущее, целиком связано со страхом. Кто-то скажет: «Когда я в отпуске и думаю, что через три дня снова окажусь в офисе, я не боюсь – меня просто раздражает». Но на самом деле и это чувство – тоже страх: страх быть несчастным. И именно он определяет многие наши решения.

Можно возразить: мы пугаемся и в настоящем. Это правда, но почти всегда это происходит, когда нас настигает внезапная опасность, и она длится недолго. Например, вы идете по улице, и машину заносит так, что она вылетает на тротуар. В этот момент, конечно, возникает животный ужас. Но, как в примере с утюгом, ум не успевает строить сложные рассуждения. Еще до мысли тело уже действует: вы отпрыгиваете в сторону, чтобы не попасть под удар.

Как и с прошлым, страдание будущего связано не с тем, что происходит здесь и сейчас, а с мыслью о том, что может произойти. Страх возможен только по отношению к будущему. А значит, страх – продукт мысли, не внешних обстоятельств.

Остановимся. Если будущего еще нет – оно не случилось, а мысль всего лишь облако, проходящее по нашему небу-уму, можно ли с уверенностью полагать, что страх реален и не является иллюзией? Существует ли страх на самом деле?

После первого медитационного ретрита у Кэнто по завершении первого из двух часов девушка, у которой случилась паническая атака, извинилась за случившееся:

– Мне очень стыдно за эту мою… сцену.

Все успокаивали ее, говорили, что ей нечего стыдиться. Кто-то сказал, что она стала для нас примером силы. Я был согласен.

– К сожалению, у меня бывают мысли… о том, что может случиться в будущем… – сказала она, глядя в пол и теребя пальцы.

А потом, как это часто бывает после групповой медитации, она вдруг честно призналась:

– Мне страшно. Я живу в страхе.

– Что тебя пугает? – спросил Кэнто. Наши взгляды начали метаться между ним и ней, словно мячик в пинг-понге.

Девушка огляделась, будто не знала, с чего начать.

– Будущее. То, что меня ждет.

– И что тебя ждет?

– Не знаю. В этом и проблема.

Кэнто внимательно посмотрел на нее своими темными миндалевидными глазами.

– Если хочешь, я могу убрать весь твой страх перед будущим, – произнес он торжественно.

Девушка широко раскрыла глаза.

– Это было бы прекрасно… Но как такое… возможно?

– Очень просто, – ответил Кэнто. – Принеси сюда это будущее, которое тебя так пугает, – и я ударю по нему своим кэйсаку.

Кэйсаку – это бамбуковая палка, которую используют дзен-мастера.

Сначала никто из нас не понял смысла его слов, и это было естественно. Ум, породивший их, не привык блуждать между прошлым и будущим. Он был укоренен в настоящем.

– Принести сюда… будущее? – переспросила девушка растерянно.

– Именно. И проблема будет решена.

– Но я не могу принести сюда будущее.

– Тогда проблема уже решена, – сказал Кэнто. – Значит, то, что тебя так пугает, не существует.

Алан Уоттс говорил: «Где будущее? Пожалуйста, принесите мне завтрашнюю газету».

Есть синдром, от которого страдают миллионы людей по всему миру. Настоящая пандемия. Называется «параноидный синдром», и вот его симптомы:

вы слишком много думаете;

никак не можете перейти к действию;

тревожитесь из-за любой новой ситуации;

всегда настроены мрачно;

не доверяете ни себе, ни другим.

Это – Страх Будущего. Некрасивое чудовище, которое мешает жить сегодняшним днем, потому что вы слишком заняты переживаниями о том, что жизнь может приготовить вам завтра.

В самых тяжелых случаях параноидный синдром – это уже не сомнение, а твердая уверенность, что все обязательно пойдет плохо. Мир, увы, полон людей, которые живут в мучительном ожидании неизбежной трагедии: драмы, болезни, предательства, несчастья, разрушения… И не замечают, как уходит время. Проходят дни, недели, месяцы, годы. Проходит целая жизнь. И не важно, случились эти вещи или нет: если не случились – вы тревожились зря. Если случились – утешительного приза за то, что «оказались правы», не дают. Есть такая шутка: что написано на надгробии ипохондрика? «Я же говорил». Не живите так, чтобы это стало вашей единственной отрадой.

Впрочем, чаще всего мы тревожимся о том, что никогда не произойдет. Это важно понять, пока не стало слишком поздно – пока не накопилось слишком много сожалений о времени, потраченном на бессмысленные страдания, и о возможностях, которые были упущены.

Хорошая новость в том, что даже эта мрачная перспектива – тоже часть параноидного синдрома: тот момент, когда на смертном одре вы оглянетесь назад, полный сожалений и печали, еще не наступил. И может не наступить никогда, если вы сумеете развить правильную осознанность.

Существует противоядие от параноидного синдрома. Точнее, как минимум два. Первое, как всегда, медитация. Потому что помимо прочего медитация возвращает вас в настоящий момент. Когда вы наблюдаете за собой, ум уже не может блуждать где-то еще. Медитация – в том числе благодаря вниманию к дыханию – и есть практика присутствия, практика осознанности.

Другое противоядие – доверие. То, чего полностью лишен человек, страдающий хроническим параноидным синдромом. Достаточно иметь хотя бы на крошку больше доверия – к себе, к процессу кармы, к единству Вселенной, – и этого уже хватает, чтобы сделать шаг в сторону, выбраться из зыбучих песков страха будущего.

Да, но как? Советы ниже – результат моего исследования буддизма и опыта. Того, что я наблюдал, живя в разных странах и встречая людей, которые казались удивительно спокойными, ровными и по-настоящему присутствующими. А значит, свободными от рабства ума, который все время обращен либо в прошлое, либо в будущее. Как, например, жители Коста-Рики – их считают одним из самых счастливых и долгоживущих народов. Одна особенность сразу бросается в глаза: сильное чувство общности. Это же общий знаменатель всех «голубых зон», тех регионов планеты, где самая высокая концентрация людей старше ста лет. Мест, где живут хорошо и долго.

Итак, первый совет для развития доверия – стать частью сообщества людей, похожих на вас. Людей, с которыми легко соединиться, общаться, быть собой. Когда рядом есть те, кто смотрит на жизнь схожим образом и разделяет ваши намерения, гораздо легче перестать чувствовать себя одиноким, странным, «не таким». А значит, меньше бояться будущего. Очень часто страх подпитывается ощущением одиночества, то есть дуалистическим взглядом: есть «я», а все остальное – отдельно. Буддизм учит, что мы никогда не одиноки, потому что всегда связаны с Целым. И все же физическая близость очень помогает.

Второе, что мы можем сделать, чтобы преодолеть параноидный синдром, – обращать внимание на позитивные мысли. Как мы уже видели, выражение «думать позитивно» с буддийской точки зрения не имеет никакого смысла. То, что мы можем сделать, – выбирать среди множества облаков-мыслей, которые плывут по небу ума, только те, что несут добро и дают ощущение благополучия. Если взять другую метафору, ум похож на сад, а ваше внимание на воду, которой вы его поливаете. Поливаете сорняки – трагические, разрушительные, мрачные мысли, – и ум станет негативным. Поливаете самые красивые и здоровые растения – мысли светлые, поддерживающие, вдохновляющие, – и ум будет чистым и упорядоченным. Спокойным и позитивным.

Чтобы это получилось, конечно, нужна медитация. Но не менее важно защищаться от множества внешних негативных стимулов. Быть в курсе того, что происходит в мире, – святое дело. Но часами, изо дня в день смотреть новости и читать онлайн-ленты значит лишь подпитывать тревогу о будущем. Потому что страх – самый быстрый способ удержать внимание, а значит, и собрать больше просмотров.

Вы не можете контролировать ту войну, ту пандемию, то угрожающее будущее, которого боитесь. Но вы можете контролировать, на что направляете внимание. Можете решить игнорировать то, что не нужно знать строго по необходимости. Так вы выбираете позитивные мысли. Так вы сдерживаете параноидный синдром.

Кроме того, есть простое и полезное упражнение, которое помогает меньше бояться того, что будет. Запишите на листе десять вещей, которые сильнее всего пугают вас в будущем, и перечитайте список через неделю, месяц или год. Вы увидите, что большая часть этих вещей так и не произошла. Значит, вы страдали напрасно.

И наконец, мы можем использовать правильную речь. Как мы уже говорили, большинство людей считает, что слова – это просто слова. Можно говорить что угодно, все равно никаких серьезных последствий не будет. Для буддизма это не так – если вы пользуетесь только негативными словами, вы создаете в уме негативное восприятие жизни. Редко встретишь спокойного человека, который, просыпаясь утром, восклицает: «Ну вот, меня ждет еще один паршивый день!»

Важно начать говорить с уважением и доверием – с самими собой и с другими. Не подпитывать своими словами параноидный синдром и, если возможно, пробовать формировать реальность так, чтобы она звучала как можно приятнее и спокойнее.

Можно начать день так: «Интересно, что приготовила мне жизнь сегодня. Я приму все с благодарностью».

Я всегда относился к такой «позитивности» скептически. Пока не попробовал – перестал отмахиваться и позволил говорить собственному опыту. Лишь тогда я понял силу правильной речи: когда говоришь себе что-то доброе, внутри будто щелкает переключатель. Мы привыкли к внутреннему ворчанию – жалобам, мрачным прогнозам, – и потому особенно неожиданно и приятно слышать от себя слова поддержки. Каждый может придумать свои позитивные утверждения, но одно я хочу привести – мне кажется, в нем есть особая внутренняя сила, особенно если повторять его утром перед зеркалом: «Мне по силам прожить этот день с мужеством. Верю в себя».

А если все пойдет плохо? Когда поймаете себя на этой мысли, остановитесь, сделайте глубокий вдох и перенастройте поток. Скажите себе: «А если, наоборот, все пойдет чертовски хорошо?»

Оседлайте эту перспективу, как серфингист волну, позвольте ей нести вас своей позитивной энергией. И потом, конечно, медитируйте. Вакцина от параноидного синдрома – это присутствие, осознанность того, что жизнь не в том, что может случиться, а в том, что происходит. Здесь и сейчас.

Однажды в конце одной из своих медитаций Кэнто рассказал нам историю о Дзуйкане – дзен-мастере, у которого была привычка звать самого себя. Будто перекличка. «Дзуйкан?» – восклицал он. И тут же отвечал: «Я здесь!» Мастер Дзуйкан не был сумасшедшим – напротив, он был обычным человеком. И, как и всем, ему иногда случалось терять себя. Когда это происходило, он звал: «Дзуйкан?» И отвечал: «Я здесь!»

Это простое и милое упражнение помогает вернуться к присутствию. В наши дни, по сравнению со временем мастера Дзуйкана, потеряться куда легче. Забыть, что мы живем именно здесь и именно сейчас, и провалиться в воспоминания и воображение. Так и рождаются спутанность и раздражение. Чтобы прервать этот поток, можно обратиться к себе. Позовите себя по имени: «Юлия? Ты здесь? Вернись сюда, сейчас. Жизнь ждет».

Есть и другие маленькие ритуалы, которые развивают правильную осознанность.

Для Кэнто приготовление чая было не просто приготовлением чая. Это был ритуал, которому он отдавал столько времени, сколько нужно, без оговорок и спешки. Он раскладывал на маленьком столике все необходимое: инструменты, чайник, высушенные чайные листья, чашки. Следил, чтобы каждая вещь лежала на своем месте, в правильном порядке. И только потом, с предельной аккуратностью, начинал: разжигал огонь в камине, наполнял чайник, используя кувшин с прохладной водой. Он наслаждался ожиданием, пока вода закипит, не делая ничего, кроме присутствия в настоящем. Затем осторожно брал две чайные ложки чайных листьев и помещал их в фильтр внутри чайника. Снова ожидание, которым он наслаждался в почти религиозной тишине, без малейшей спешки, практикуя у-вэй – недеяние. И наконец он наливал чай так, словно совершал священнодействие. А потом наступало еще одно ожидание, самое сладкое: то, что предшествует первому глотку.

Совет, который дал мне буддийский монах под большой белой статуей Будды в Пае, был правилом и для Кэнто. Все, что он делал, он делал с максимальной сосредоточенностью. Никогда поверхностно и ничего не принимая как должное. Его ум был там же, где было тело. Если рот пил чай, ум тоже пил чай. Он не был где-то еще, не занимался чем-то другим. Когда он медитировал, когда ел, когда говорил, когда слушал, когда шел – он всегда был здесь, в себе и в настоящем.

Тот же настрой был и у других монахов, которые приходили в маленький храм. Однажды мне довелось пообедать вместе с ними. День был солнечный, и они поставили два длинных стола напротив общежития. Мы встали в очередь к монаху, который раздавал еду, рис и овощи. Никто не разговаривал, и я не решился завести беседу, тем более что многие не знали английского. Мы сели за стол, и через несколько минут я уже уничтожил все, что было у меня на тарелке. Я огляделся и с удивлением заметил, что некоторые монахи едва успели приступить к еде. Они ели спокойно и с благодарностью, смакуя каждое рисовое зернышко. Глухой парень ел с улыбкой – будто улыбался самой еде. Я никогда не видел ничего подобного. Повар, с которым мне так и не довелось познакомиться лично, нарезал овощи для супа с точностью и вниманием хирурга. Все, что делали буддийские монахи, они делали бережно и с максимальной правильной осознанностью.

Это может показаться преувеличением. Можно подумать, что не обязательно быть предельно сосредоточенным, чтобы съесть кусок хлеба. Это правда, можно сделать это и на автопилоте. Но правильный вопрос другой: почему вы этого не делаете? Потому что вам нужно думать о чем-то еще. А это значит, что у вас нет правильной осознанности. Тело здесь, а ум блуждает. Он возвращается в прошлое, уходит в будущее. Пережевывает одни и те же мысли, фантазирует, снова и снова рассказывает нам новые истории. Ум склонен растекаться, как вода. Если держать воду в бутылке – она там. Разбить бутылку – и она окажется повсюду.

Поэтому отличный способ вернуть правильную осознанность – найти и практиковать небольшие ежедневные ритуалы, которые возвращают ум в «здесь и сейчас». Это не должны быть сложные занятия. Достаточно простых, привычных вещей. Вы и так делаете их каждый день, просто делайте их с полным присутствием. Тогда они станут формами микромедитации – невероятно полезными для развития дисциплины, которая помогает жить в моменте, а не в мыслях.

Первый ритуал, который я перенял после опыта в храме в Пае, – есть медленно. До того момента я всю жизнь был серийным «пожирателем»: первым доедал пиццу за ужином, первым допивал кофе, первым хотел встать из-за стола. «Такой уж характер!» – говорил я о себе. На самом деле это была взвинченность, рожденная страхом замедлиться – настолько, чтобы почти почувствовать дыхание чудовищ, живущих внутри. Неразрешенные травмы и внутренние конфликты – частые спутники тех, кто живет в спешке. Медитация позволила посмотреть внутрь внимательнее и осознать, что скорость была попыткой убежать от себя.

Наблюдая за буддийскими монахами, я понял, что их счастье – в отсутствии суеты. Они не боятся замедляться и сосредоточиваться на одной вещи за раз. Не боятся скуки, потому что не смотрят на время дуалистически. Для них оно не бывает «продуктивным» или «бесполезным», «потраченным зря» или «использованным с пользой». Время есть время – всегда. Каждое мгновение – уникальный и драгоценный дар, потому что оно уже не вернется.

Когда я ем, я полностью сосредоточен на еде. Никаких книг, компьютера, музыки или смартфона. Так можно заметить вкусы, степень приготовления, послевкусия, которые обычно ускользали бы. Иногда, чтобы поднять этот опыт на новый уровень, я ем с закрытыми глазами. Эта практика позволила мне почувствовать вкусы с такой интенсивностью, какой прежде не знал. Спустя время кажется, будто их почти можно увидеть.

Если сделать еду ритуалом, а не быстрым и поверхностным занятием, это поможет не только улучшить сосредоточенность, но и пищеварение, и самоконтроль: когда ешь медленно, не переедаешь. Ешь ровно столько, сколько нужно, следуя Срединному Пути, который ведет к удовлетворенности и спокойствию.

Еще один ритуал, который я принял в отношении еды, – благодарность. Достаточно нескольких секунд перед тем, как начать: закрываете глаза, делаете вдох, благодарите, выдыхаете, открываете глаза – и начинаете питаться. Кого благодарить? Если вы верите в Бога – поблагодарите Его. Поблагодарите Природу. А затем – тех, кто вырастил, собрал и приготовил вашу еду. Тех, с кем вы делите трапезу. Вселенную и ее шедевр взаимосвязанности, благодаря которому этот обед вообще возможен. Это тоже акт внутреннего собирания: несколько секунд, чтобы вернуться в присутствие.

Еще один идеальный момент для микромедитации – приготовление кофе. Берете моку[18], разбираете ее, наливаете в нижнюю часть воду, проверяя, чтобы уровень доходил до клапана. Затем открываете упаковку кофе, вдыхаете аромат, который сразу поднимается, наполняете металлический фильтр, стараясь не рассыпать на столешницу. Закручиваете все обратно, ставите кофеварку на плиту. Даете себе мгновение почувствовать момент, когда все начинается. Поворачиваете ручку газа и зажигаете огонь. Смотрите на голубой свет, который обнимает основание кофеварки.

А потом ждете. Практикуете у-вэй – недеяние. Не хватаете телефон, не делаете ничего другого. Просто существуете, не сопротивляясь мыслям, которые в кажущуюся скуку начнут заполнять ум. Именно в таких ситуациях развивается правильное усилие. Вы знаете, что эти мысли – всего лишь облака в небе, и вместо того чтобы цепляться за них, позволяете им рассеяться. Отпускаете их.

Слушаете успокаивающее бульканье поднимающегося кофе. Вдыхаете запах, который заполняет кухню. Смотрите в окно: дождь, яркое солнце, серый день или деревья зазеленели с приходом весны? Не важно. Не судите. Не желайте, чтобы жизнь была другой. Она совершенна такой, какая есть – в этом месте и в это мгновение. Испробуйте это ощущение до конца.

Потом аккуратно выбираете чашку. У каждой – своя история, свой путь. Держа ее в руках, можно медитировать о взаимосвязанности: чашка существует лишь потому, что существует все остальное.

Наливая кофе, наблюдайте, как легкие облачка пара рождаются из густой черноты и растворяются в воздухе. И затем пейте кофе медленно. Позвольте себе роскошь не спешить – в эпоху, когда все куда-то торопятся, даже если их никто не подгоняет. Замедлитесь и погрузитесь в этот момент, в это место.

Эти ритуалы микромедитации не изменят жизнь. Но они подарят сосредоточенность и внимание – а в мире, где с утра до вечера нас отвлекают на каждом шагу, это уже немало. Они успокоят ум, возвращая его к равновесию, наполненному осознанностью. И еще покажут жизнь под другим углом. Пока мысли блуждают – страдание не отпускает; когда вы присутствуете – большая часть страдания исчезает. Как это возможно? Теперь вы знаете: страдание рождается в мыслях. А если вместо того, чтобы думать о жизни, проживать ее по-настоящему, здесь и сейчас, становится спокойно. Наконец-то.

Мастер Кенто говорил, что через некоторые очень глубокие, полностью поглощающие переживания можно обрести правильное видение и, значит, в полной мере ощутить недвойственность, единство Целого. Когда это происходит, рождается правильная осознанность: не существует ничего, кроме этого момента.

Так бывает в медитации, но может случаться и иначе – например, в близком контакте с природой. Идти босиком по песку у моря, в тишине, слушая и не позволяя мыслям унести вас куда-то еще, – значит разрушать любую границу между собой и остальной Вселенной и одновременно возвращаться в присутствие. Важно лишь, чтобы на этом берегу было не только тело, ум тоже должен быть там – идти по песку рядом с морем. Если отдаться потоку жизни – песчинкам под ногами, солнцу в небе, звуку волн, прохладному воздуху, который ласкает кожу, и запаху моря, – словно падает тяжелая броня, и вас обнимает Вселенная. Точнее, приходит ясное знание: вы и есть Вселенная.

В психологии есть понятие, необычайно полезное и для того, чтобы распознавать недвойственность, и для того, чтобы выращивать присутствие: состояние потока, описанное венгерским психологом Михаем Чиксентмихайи. Это состояние, в котором не существует ничего, кроме того, что происходит в этот точный миг и в этом точном месте. Мы перестаем отождествлять себя с «я» – с именем, возрастом, работой или любой другой этикеткой – и становимся тем, что делаем. Становимся прямым опытом жизни.

Чиксентмихайи объяснял, что выстроил теорию оптимального переживания на идее потока. Он описал состояние, в котором человек настолько поглощен занятием, что все остальное перестает иметь значение. Даже боль: когда входишь в поток, опыт становится настолько насыщенным, вовлекающим и приятным, что люди готовы на многое, лишь бы продолжать.

Это созвучно и буддизму. Когда мы присутствуем, внутреннее страдание слабее, чем тогда, когда ум улетает куда-то еще, потому что страдание приходит не извне, а рождается в тревожном движении мыслей.

Психолог также объяснил, как запускается состояние потока. Нужно погрузиться в деятельность, которая почти полностью захватывает тело и/или ум и требует усилия – не слишком большого (иначе мы быстро сдадимся) и не слишком малого (иначе не будет стимула продолжать).

При этом занятие не должно быть слишком поверхностным (иначе придет скука) и не должно казаться бессмысленным (иначе мы действуем без вовлеченности). В дзен-буддизме часто говорят о стрельбе из лука – и как о недвойственном опыте, и как о переживании потока. Как коротко объяснил мне Кэнто, если практиковать ее с правильной сосредоточенностью и правильной осознанностью, она не сводится к сумме элементов, которыми мы обычно ее описываем: человек, лук, стрела, мишень на стволе дерева и серия движений. Все это – лишь слова, и они подпитывают дуалистическую иллюзию. Когда вы стреляете из лука, происходит сама стрельба из лука. И этот прямой опыт включает все без дробления: тело и ум, лук и стрелу, мишень и ствол дерева, на котором висит мишень. Небо над вами, траву под ногами, воздух, которым вы дышите, белку на дереве. Когда вы стреляете из лука – вы стреляете из лука. Вы забываете себя и становитесь целым опытом стрельбы. Вот что значит войти в поток.

Чтобы войти в это состояние, нужны две вещи. Первая – осознанное дыхание. Нужно практиковать саматху, то есть, как уже говорилось, удерживать внимание только на дыхании, чтобы все остальное получалось с максимальной спонтанностью, без помех со стороны мыслей. Для этого и необходимо опустошать ум. Как мы уже видели, в дзен это называют также «умом новичка» или «умом ребенка». В книге Эугена Херригеля «Дзен и искусство стрельбы из лука» есть красивое описание:

«Нам нужно снова стать „как дети“ – через долгие годы упражнений в искусстве забывать себя. Когда это достигается, человек думает и все же не думает. Думает, как дождь, падающий с неба; думает, как волны, бегущие по морю; думает, как звезды, освещающие ночное небо; как зеленые листья, прорастающие под весенним ветерком. Ибо он сам – дождь, море, звезды, зелень. Достигнув этой степени „духовного“ развития, человек становится дзен-мастером жизни».

В дзен говорят и о чайной церемонии, и о каллиграфии – как о прямых недвойственных опытах, которые приводят к правильной осознанности. Но, вероятно, и вам доводилось переживать нечто подобное хотя бы раз, возможно, в самые неожиданные моменты. Например, во время плавания. После нескольких гребков дыхание становится ровным, и появляется ощущение единства с водой, с дорожкой бассейна или с морским дном, с воздухом, входящим в легкие. Никаких границ. Или во время танца – тело освобождается от ограничивающих схем ума, и каждое мгновение становится единственным существующим. Физическая активность и любое искусство обладают этой силой, если заниматься ими с умом, свободным от лишних мыслей, и с осознанным дыханием. Есть еще йога – древнейшая индуистская традиция. Слово «йога» означает «союз», соединение ума, тела и души. Когда йогу практикуют не как простую физическую тренировку, а как духовную деятельность, которая вовлекает все в нас целиком, ум подстраивается под тело, а тело всегда здесь, в настоящем. Для некоторых йога – это медитация в движении.

Состояние потока можно пережить и через сексуальную близость – если она происходит с глубокой осознанностью и присутствием. Такова древняя тантра: форма медитации, в которой человек открывает себя через единение с другим – тем, в ком откликается ваша собственная сущность. Пока интенсивность не достигает такой точки, что все обнуляется: больше нет двух «я» (иллюзорных), остается лишь опыт единения со всей Вселенной. В тантрической близости нет дуализма: вы – ваш партнер, и ваш партнер – вы. Вы – одно целое с Целым.

Когда мне было двадцать, я улетел в Австралию по билету в один конец. План был прост: поработать год на континенте, где живут кенгуру. Университет к тому времени уже был оставлен, к разочарованию семьи и наперекор ожиданиям общества. Позади оставался Турин, единственный город, где довелось жить, вместе с друзьями, привычками, чувством безопасности и воспоминаниями. Я уезжал без уверенности почти ни в чем, кроме одного: внутри было несчастье и необходимость менять жизнь. Хотя бы попытаться – пусть даже провалиться, но не жить с сожалением, что так и не решился.

И хотя я был совсем молод, все это уже воспринималось как «пан или пропал». Если бы не вышло, я правда не представлял, как вернулся бы домой с поджатым хвостом, что бы делал, как держался. В этом страхе было слишком много эго: я не первый и не последний, кому жизнь захлопнула дверь перед носом. Иллюзорное «я» отчаянно оборонялось, его защищал ум. Отчасти поэтому и было так плохо, но понять это удалось бы гораздо позже именно благодаря буддизму.

В Австралии все сложилось удачно: нашлась работа, появилось жилье, установилась рутина. Было хорошо. Но под конец визового года стало ясно: остаться в стране не получится. Пришлось возвращаться в Италию, в Турин. Непобежденным – удалось отложить немного денег, за год произошел огромный внутренний рост по сравнению с тем, каким я был раньше, – но все же с горечью: снова словно у стартовой линии.

Тогда страдание рождалось из едва осознанной привычки – целыми днями мысли возвращались к Австралии. Мы с Клаудией жили в небольшой студии на первом этаже – квартире, где постоянно было темно, и эта темнота только усиливала чувство опустошенности. Поэтому ум снова и снова улетал на другой конец мира: золотые пляжи, океан, босые улыбающиеся люди, прежняя работа, дом, круг общения.

Будь я тогда знаком с буддизмом, удалось бы избежать множества страданий. Пришло бы понимание, что причина неблагополучия – это не место, где приходится находиться, а неспособность принять простую истину – единственное реальное место то, где находишься именно сейчас.

В этом буддисты почти непреклонны, и кажется, такая строгость необходима. Особенно когда несчастье подпитывается желанием оказаться где-то еще. Логика проста: если присутствуешь здесь и сейчас, значит, не присутствуешь нигде больше. Следовательно, внимание стоит направить только на то место, в котором находишься, как будто остальных мест не существует.

Со стороны это может выглядеть как капитуляция. Хотелось бы быть в другом месте, а приходится довольствоваться этим. Но смысл не в смирении. Полная сосредоточенность на том, где находишься, помогает и найти мотивацию уехать, если именно этого хочется. Меньше фантазий об Австралии – меньше времени в той мрачной квартире. Появились бы действия и перемены вместо бесконечных мыслей о жизни.

Я бы сказал себе – как говорю сегодня, когда оказываюсь там, где быть не хочется, – что другого места, кроме того, где нахожусь сейчас, не существует. И от этого бы оттолкнулся, не теряя времени: от правды.

Проблема беспокойного, неуправляемого разума – он уводит далеко от истины, от этого момента и этого места. Он заставляет думать до головной боли, пока жизнь проходит мимо – незаметно и неосязаемо. Мыслей много, жизни мало – возникает постоянная неудовлетворенность.

Чтобы сохранять правильное присутствие, нужно принимать вещи такими, какие они есть: в этот момент ты здесь. Это реально. Любое другое место или время – нереально, оно существует лишь в памяти или воображении. Это иллюзия – плодородная почва для страдания.

В этом смысле буддизм становится практикой поиска истины. Он уводит от иллюзий и возвращает все к «здесь и сейчас». То, что становится видно, может не нравиться, но оно реально. А если хочется изменить жизнь, начинать нужно с чего-то истинного. Нельзя действовать правильно, когда ум рассеян и далек от реальности.

Тхить Нят Хань писал: «Тревога, болезнь нашего времени, главным образом происходит из нашей неспособности погрузиться в настоящий момент».

Поэтому важно быть сосредоточенным на том, что происходит здесь и сейчас. Когда ешь – ешь. Когда говоришь – говоришь. Когда работаешь – работаешь. Когда медитируешь – медитируешь. Когда живешь интенсивно, мыслей нет. Есть только жизнь.

Это и есть правильное присутствие.

Я уехал из Пая. Заехал попрощаться с монахом в Бангкоке – и прежде всего поблагодарить его. Потом покинул Таиланд. Вернулся в Италию. Медленно начал разбирать то, что оставил незавершенным в своей жизни после того, как несколькими месяцами ранее оказался в больнице с денге.

Было бы легко и нечестно закончить эту книгу словами, будто после тех дней в Пае депрессия исчезла и я стал счастливее, чем когда-либо. Но Будда научил: важнее всего – правда.

Депрессия не ушла. Это стало ясно сразу же по возвращении в Турин. Клаудия устроила мне сюрприз: праздник, вся семья в сборе. Я улыбался, старался быть приветливым, поддерживать разговор, и, возможно, даже получалось. Но за улыбками скрывалась боль. Экзистенциальная, необъяснимая, вспыхнувшая внутри внезапно, еще без понимания почему. В тот день после обеда я пошел в парк и спросил себя, как можно продолжать жить так.

И все же снова сказал себе: «Терпи. Посмотрим, что будет». Кэнто говорил: не думай о жизни – делай то, что должен. Совет звучал загадочно, но я решил довериться и вернулся к простому. Делать то, что нужно. Жить свою жизнь.

Время оказалось другом. Если не считать этого и еще нескольких эпизодов, с течением дней, недель и месяцев становилось легче. Как поется в одной красивой песне Alice in Chains (опять они), черное уступило место синему. Это еще не был свет, совсем нет. Но все же лучше, чем тьма.

Все это стало возможным потому, что теперь передо мной появилась дорога: Благородный Восьмеричный Путь. Если раньше я терялся в хаосе мира, то теперь у меня была опора. Будда стал другом, и его учение всегда было рядом.

Я доверился этой тысячелетней мудрости без оглядки. Развивал правильное сосредоточение через медитацию. Практиковал каждый день: сначала по часу, потом уже не считая время. Кэнто говорил, что медитация – это вопрос сосредоточения, а не выносливости. И что если кажется, будто нет времени на десять минут, значит, стоит медитировать час.

Правильное видение пришло через созерцание природы. Чем больше времени удавалось проводить на прогулках на свежем воздухе и просто смотреть вокруг, тем яснее становились истины непостоянства, взаимосвязанности и недвойственности.

С правильным намерением было куда труднее. Принять, что не нужно вмешиваться в мысли, а следует просто позволять им течь и выбирать верные среди множества, мелькающего в уме, оказалось невероятно сложно. Постепенно стало ясно: в попытке командовать мыслями слишком много эго, и отказ от контроля кажется противоестественным. Но со временем во многом благодаря медитации пришло умение быть небом. Облака приходят и уходят. Небо шире, оно принимает все и ничего не удерживает.

С правильной речью было проще: если не находилось ничего доброго, честного и точного, лучше было молчать. Оказалось, как привычно раньше было говорить лишнее, и как плохо получалось слушать. Теперь речь стала более сдержанной, направленной на то, чтобы соединять, а не разъединять. Слушание стало осознанным. И вдруг люди начали рассказывать самое интимное и важное из своей жизни. Приятно было заслужить это доверие. Оно обязывало – в лучшем смысле слова.

Чтобы действовать правильно, нужно было действовать с любовью. Этот выбор есть всегда, даже в ситуациях, когда чувствуешь себя в ловушке. Было решено относиться к жизни с безусловной любовью, не ожидая совершенно ничего взамен. Награда уже содержалась в самом действии. И здесь снова пришлось спорить с эго, которому невыносимо делать добро тому, кто этого даже не заметит. Особенно в тот момент, когда я перестал отвечать тем, кто комментировал мои посты и статьи в сети с ненавистью и оскорблениями. Пришло понимание: единственное правильное чувство к ним – сострадание.

Я отказался от нескольких рабочих предложений. В них моей писательской работе отводилась неправильная роль. Это были заказы, не приносившие миру никакого блага, а лишь сеявшие путаницу и разобщение. К тому же они рождали тревогу и беспокойные мысли. Поэтому внимание осталось только на том, что действительно было моим: на блоге, на книгах. Можно сказать, пришлось довольствоваться малым, но именно этот выбор в итоге оказался лучшим в моей профессиональной жизни. Сосредоточенность на нескольких проектах, которые были по-настоящему дороги, позволила писательской карьере взлететь так, как прежде и представить было трудно.

Я старался – и стараюсь до сих пор – держаться пути мудрых. Срединного Пути. Эта попытка, которую Кэнто назвал путем длиною в жизнь, показала, как многое в жизни было перекошено в сторону крайностей: путешествия, работа, еда, сон, забота о здоровье, отношения с другими, даже чтение. Так практиковалось правильное усилие – не впадать ни в одну из крайностей. И со временем стало ясно, что этот пункт Благородного Восьмеричного Пути – один из важнейших для усмирения навязчивого желания и привязанности: чем дальше от крайностей, тем легче владеть собой.

Хуже всего давалась правильная осознанность. Как ни старайся, жить здесь и сейчас казалось почти невозможным. Возможно, потому, что мечтательность с давних пор уводила в собственные фантазии. Быть по-настоящему здесь – в себе, в этом моменте, в этом месте – никак не получалось. И в этом была беда – ум, не укорененный в настоящем, ветер страха перед будущим гнал вперед, а грусть, меланхолия, желание вернуться туда, куда уже нельзя вернуться, стать тем, кем уже невозможно быть, тянули назад.

И все же за несколько месяцев жизнь заметно изменилась к лучшему, потому что изменился и сам человек. В конце концов, Благородный Восьмеричный Путь прежде всего нужен для того, чтобы взрастить в себе качества, которые потом несешь через всю жизнь: спокойствие, доброту, осознанность, способность оставаться в настоящем.

Кто следует ему, становится мудрее, принимает лучшие решения и меньше страдает из-за непредсказуемости жизни, буддист он или нет. Для этого не нужно ни во что верить и не нужно отрекаться от того, во что уже веришь. В этих восьми пунктах буддизм раскрывается таким, каков он есть на самом деле – не как религия, а как образ жизни, который, начиная с осознания страдания, ведет любого к хорошей жизни, спокойной и в то же время радостной.

В какой-то момент мне и правда стало хорошо. В жизнь вернулись путешествия, писательство, смех, любовь. И все это с большей осознанностью, чем прежде, с большей внутренней глубиной и с большей благодарностью.

Тревожило то, что стоило почувствовать себя счастливым, как появлялся страх, что это пройдет. И будто сама эта мысль подпитывала подспудное несчастье, которое никуда не уходило. А может, это была неудовлетворенность? Дуккха – и то и другое. Я спрашивал себя: а что, если все, что я делаю, совершенно бесполезно? Может быть, это всего лишь короткая передышка перед новой болью. Иногда казалось, что жизнь просто происходит со мной, а не создается мной.

От этих мыслей защищался, напоминая себе: причиной моих страданий был я сам. Все анализы показывали, что выздоровление наступило, тело здорово, а значит, источник случившегося был не внешним, а внутренним. Научившись владеть собой, я смогу управлять и своей жизнью. Нужно было лишь и дальше идти Благородным Восьмеричным Путем, все больше медитировать, стать безупречным буддистом.

Но однажды произошло нечто неожиданное, и все мои уверенности рухнули. Моя подруга Лила, которая живет на Бали, узнала, что я лежал в больнице с денге. Она тоже через это прошла, причем дважды. И, написав мне, дала совет, который ошеломил: «Даже после выздоровления продолжай заботиться о себе: иногда денге оставляет след на психике. Со мной так и было – после больницы я впала в депрессию».

Я тут же стал разбираться и выяснил, что это правда. Согласно японскому исследованию, небольшому проценту переболевших денге приходится принимать антидепрессанты примерно в течение полугода.

Это открытие потрясло. Вся внутренняя история, которой объяснялось случившееся, оказалась ложной. Сколько ни пытайся держать себя под контролем, а в конце концов, похоже, именно тот комар, возможно, и лишил меня счастья.

Жизнь снова казалась угрожающей, слишком уж неустойчивой. Как теперь идти дальше и жить спокойно? Другого выхода не виделось, кроме как еще настойчивее держаться Благородного Восьмеричного Пути. И особенно – медитации.

Такой настрой сделал меня очень сильным, очень дисциплинированным. Когда в жизни появился порядок, хаос уже не пугал так сильно. Ежедневное усилие держало внимание собранным.

И все же покоя не было. Счастье случалось, иногда. Но той тишины, которая была у Кенто, у монаха из Бангкока, у неслышащего монаха, внутри не было и следа. Все время шла борьба за право чувствовать себя хорошо, и даже если удавалось одержать маленькую победу, часто оставалось ощущение поражения. Или хотя бы страх, что оно еще впереди.

Однажды во время короткой поездки на Лансароте – вулканическом острове Канарского архипелага – мне снова не спалось. Это случалось все чаще, и как бы строго я ни следовал Благородному Восьмеричному Пути, как бы регулярно ни практиковал медитацию, внутри поднимался страх: вдруг снова затянет в тот кошмар, что был прежде. Все получалось, кроме одного – быть здесь, в настоящем.

В ту ночь я встал с постели, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Клаудию. Наше маленькое белое бунгало стояло на краю пустыни, неподалеку от вулкана Тиманфайя. В той части острова песок черный, вулканический, и в воздухе чувствуется иная энергия. Что-то первозданное. Я вышел на террасу. Тонкий серп луны вместе с миллионами звезд освещал безоблачное небо, от которого ветер не оставил ни следа тучам. И в этот час он все еще дул. Впрочем, не мешал.

Трудно было бы представить, но главным даром буддизма к тому моменту стала способность не придавать слишком большого значения тому, что происходило вокруг. Не страдать слишком сильно из-за внешних событий. Для многих это уже огромное достижение – и для меня тоже. Но внутри оставалось нечто, с чем никак не удавалось справиться. Проблема была не снаружи – корень ее сидел внутри.

Я сел на землю – на этот раз не со скрещенными ногами, а обхватив руками колени. Поднял взгляд к небу, такому яркому. Попытался найти горизонт, но вокруг не было ни единого искусственного огня, и впереди почти ничего не различалось. Пустыня, слабо освещенная луной, а дальше ее край терялся в темноте.

Пришла мысль установить рекорд медитации: скрестить ноги, закрыть глаза, дышать и посмотреть, сколько часов получится оставаться так.

Может быть, это помогло бы приблизиться к нирване. Как Сиддхартха Гаутама, ставший Буддой, когда сел под фикус и медитировал сорок девять дней подряд. Возможно, попытка чего-то подобного привела бы к освобождению, которого так хотелось. Помогла бы быть здесь и сейчас – всегда.

Но этого не случилось. Сил не было. Уже много месяцев все время уходило на поиски решения для этого недомогания. Слишком много усилий было вложено в попытку стать «более дзен», стать буддой, медитировать с открытыми глазами и с закрытыми. И все это действительно помогало, работало, но лишь на поверхности. Да, видение стало правильнее, мысли – яснее, речь – точнее, поступки – добрее, вместе со всем, что означает следовать Благородному Восьмеричному Пути. Но в глубине недомогание продолжало кипеть на дне котла, и никак не удавалось добраться до него, чтобы разобраться.

В ту ночь пришло решение: хватит. В дорогу был взят еще один, очередной купленный том о буддизме, который я читал и подчеркивал. В каждом подобном тексте был поиск окончательной формулы секрета вечного счастья. А находились десятки интересных мыслей – но не тот ответ, который хотелось получить. Руки теребили переплет книги. Я хотел выйти наружу, зажечь свет и читать до утра. Но вместо этого том был положен на землю, подальше. И долго – очень долго – взгляд был прикован к ночному небу.

В те дни в памяти часто всплывали слова Будды: «Ни в облаках, ни посреди моря, ни даже в сердце горы нет на этой земле места, куда не смогло бы дотянуться зло».

Это было правдой. Но что оставалось делать?

Вспомнился Кенто. Just be – сказал он девушке во время панической атаки.

– Как?

Голос слегка дрогнул. Слова были обращены к Кэнто, но на самом деле к небу. Впрочем, ветер тут же уносил их.

Вспомнилось и другое: в один из первых разговоров Кэнто сказал:

– Ты задаешь слишком много вопросов. Ответа, который ты ищешь, нет. Буддизм прост, дзен прост: если умеешь сидеть и принимать жизнь такой, какая она есть, сможешь все.

И там, в объятиях ночи на вулканическом острове, я понял – многому удалось научиться, многое освоить. Но одного – просто быть – так и не получилось. Я огляделся: разве можно найти место лучше, чтобы попробовать?

Ночную тишину заполнял ветер. Возвращаться не хотелось. Медитировать тоже. Читать тоже. Не хотелось ничего, кроме как оставаться там. Просто оставаться в покое.

Пришла скука. Потянулись мысли, самые разные. Целью было не иметь целей. Больше не хотелось даже быть счастливым. Или перестать быть несчастным. Хотелось просто оставаться там, под звездным небом. С распущенными волосами и бородой, которую ласкал ветер. Хотелось быть этим местом, стать этим мгновением.

Пришел страх. Сильный страх. Ночи, ветра, жизни. Мыслей, которые теперь неслись, как разлившаяся река. Одиночества. Будущего. Прошлого, которое снова становилось настоящим. Но было принято решение стать и этим страхом. Я позволил ему завладеть мной. Началась дрожь, но не от холодного воздуха. Сначала ноги, потом руки. Потом все тело. Я знал, что если взять дыхание под контроль, помедитировать, все снова станет управляемым. Но этого не хотелось. Не хотелось ничего. Я позволил зверю войти в комнаты моего существа. Чувствовал, как он рычит, принюхивается, угрожающе движется. А потом – уходит.

И тогда поднялась неукротимая волна счастья. Сначала улыбка, потом смех. Остановиться не получалось – и не было попытки. Я не удерживал и не продлевал, не пытался защитить эту экзальтацию: она была другой стороной одной и той же монеты. Теперь стало понятно. Все прояснилось. Я позволил этому сгустку света осветить меня изнутри, зная, что это пройдет. И оно прошло.

Время двигалось. Ни быстро, ни медленно. Просто шло. Но внутри этого времени случилось главное. Ум, наконец свободный от желания чего-то достичь – стать более «дзен», более духовным, более добродетельным, более буддистом, перестать бояться и даже быть счастливым, – полностью опустел. Впервые в жизни оказалось возможным не думать ни о чем. Просто быть. Быть – и все.

Что остается, когда больше ничего нет? Все. Теперь, наконец, стало ясно. Я чувствовал глубину моря и легкость неба.

Подниматься не я решал – просто поднялся. Так было нужно. Я вернулся внутрь, лег рядом с Клаудией. Обычно слова находились. Но сейчас – нет. Да и что тут скажешь? Ничего. Я обнял ее, любя такой, какая она есть. Обнял – и все. Заснул под убаюкивающий звук ветра Лансарота. Еще вчера он раздражал. Теперь казалось, что он не хороший и не плохой. Просто ветер. Как страх, как счастье. И этот ветер был любим – за то, что он просто есть.

Я заснул с осознанием: жизнь такова, какова она есть. Впервые пришло принятие. И, принимая ее, я по-настоящему любил. Впервые.

Когда на следующее утро я проснулся, депрессии во мне больше не было – совсем. Это я понял сразу, хотя объяснить, что произошло и как такое возможно, я не мог. Было понятно лишь, что это случилось. Я смотрел на солнце, заливавшее комнату светом. Слезы стекали по лицу.

В тот день стало ясно: буддизм – это искусство отпускать. Страдание? Нет, от страдания не нужно освобождаться. Страдание – почва, в которой счастье пускает корни. Оно необходимо. Как страх. Как счастье. Как грязь для цветка лотоса.

Отпускать нужно желание.

Желание, чтобы жизнь была такой, как хочется, мешает увидеть жизнь такой, какая она есть: совершенной.

Буддизм – искусство принимать ее во всей необъятности. Кто умеет, сидит спокойно, без тревоги. И может сделать что угодно, потому что без желания это вовсе не значит, что ничего не остается. Остается любовь в самой чистой форме.

Без желания любовь становится настоящей. Любовь к себе, к другим, к жизни – самая безусловная из возможных. Любовь ко всему, ко всему без остатка, потому что все – Одно.

Можно изучить сколько угодно книг о буддизме. Но если хочется быть безмятежным, как Будда, нужно иметь мужество отпускать. Перестать думать о жизни и жить ею. Стать этим местом. Стать этим моментом. Стать Жизнью.

Прошло три года и сорок семь дней с того утра на Лансароте. С тех пор случались и трудные, и печальные, и темные дни. Но та черная река перестала течь внутри. Депрессия больше не возвращалась ни на миг.