Спаситель Сент-Ив и семейство пережили со времен предыдущего сезона непростые три года. Была пандемия, от которой во Франции в конце 2021 года люди только начали отходить, родилась Лео-Леопольдина, которой уже полтора, Грегуар так и остался жить в семье и Сент-Ивы подумывают о его усыновлении. В доме на улице Мюрлен становится по-настоящему тесно: в преддверии отпуска Габена Поль хочет уйти из дома, лишь бы не быть лишним. Приемный кабинет Спасителя по-прежнему за дверью, и пациенты берут почти все его время — заглядывают к нему даже Эллиот, сестры Марго и Бландина, развитие получает линия Матье Козловского. К тому же Спаситель открывает для себя новое поприще — тюремные сессии с домашними насильниками, так что скучно ему в этом году точно не будет.
Шесть сезонов мы жили жизнью дома номер 12 на улице Мюрлен в Орлеане.
Этот дом с садом разделен на две части, по идее, не соприкасающиеся друг с другом.
Вход со стороны сада ведет в квартиру Спасителя Сент-Ива, симпатичного мартиниканца ростом метр девяносто восемь, вдовца лет под сорок, у которого есть сын Лазарь. Он женился вторым браком на Луизе Рошто, журналистке, сотрудничающей в газете «Репюблик дю Сантр», у которой двое детей, Алиса и Поль.
В конце 6-го сезона Спаситель сделал предложение Луизе, беременной на третьем месяце. Лазарь стал вегетарианцем, а Поль начал эксперименты с водкой и сигаретами. Мальчикам было тогда по двенадцать лет.
В доме Сент-Ива живут еще «сквоттеры»:
Габен — он недавно ушел в армию, хочет поступить в элитный корпус морских пехотинцев, чем очень огорчает Алису. Габен и Алиса влюблены друг в друга.
Жово — бывший легионер, бывший грабитель, отсидевший в тюрьме. Несколько раз выдавал себя за психолога и давал консультации двум пациентам Спасителя.
Грегуар — сирота четырех лет, временно доверенный Спасителю и Луизе больной бабушкой, которая не может за ним присматривать.
Среди членов семьи еще кот-диабетик Миу, два хомяка и две морских свинки.
Вход со стороны улицы Мюрлен ведет в кабинет психолога Сент-Ива, где он день за днем принимает пациентов. Напомним о некоторых из них:
Сестры Карре — Марго и Бландина. Старшая Марго, умная красивая девушка, справилась с проблемным прошлым — когда-то она резала себе руки и дважды пыталась покончить с собой. После недолгого романа с симпатичным Самюэлем выбрала себе в спутники гораздо менее симпатичного Шарифа и живет ним. Младшая Бландина, подросток, тревожная, возбудимая, озорная, обожает своего психолога, хотя любит ставить его в тупик.
Эллиот, транспарень, мечтающий стать писателем. Начал транспереход еще во время учебы в школе. Подружился с Кими, мальчиком-геем, художником. Они опубликовали за свой счет книгу комиксов «Девочка, которая была мальчиком».
Фредерика Жовановик, молодая женщина, работает продавщицей в ювелирном магазине «Чистое золото», неустанно занята поисками счастья. Решив в конце концов, что счастье — это ребенок, она договорилась о рождении через искусственное оплодотворение и о совместном воспитании ребенка с Матьё Козловским, обаятельным преподавателем французского языка и литературы, геем, который ее восхищает, но с которым она мало знакома.
В 6-м сезоне три вопроса повисли в воздухе:
Примут ли Габена в элитную Школу морпехов, окончив которую, он будет беспрестанно рисковать жизнью? Чтобы поступить в нее, он должен пройти испытательную стажировку.
Выйдет ли из комы Козловский? Он попал в больницу по вине своего слишком ревнивого друга. Увидит ли он сына, которого ждет Фредерика?
Воспользуется ли друг Эллиота Кими, которого избили на улице гомофобы, полученным от Жово во время псевдоконсультации револьвером, чтобы учинить самосуд?
6-й сезон завершился в декабре 2018 года.
Думаем, что мы все были в шоке от навалившейся на нас — как сказала бы Бландина — жести. Нелегко, а точнее, невозможно было взяться за перо, забыв о ковиде, который настолько изменил нашу жизнь. Если бы мы так поступили, оказалось бы, что Спаситель, наш неизменный спутник, вдруг отдалился бы от нас.
И вот мы в ноябре месяце 2021 года. За это время много разного произошло в доме номер 12 на улице Мюрлен — как в квартире со входом через сад, так и в кабинете с дверью на улицу.
«Успею в самый раз, времени полно», — успокоил себя Спаситель.
Раз в неделю он забирал Грегуара из школы, и стоило на пять минут опоздать, как у малыша начиналась истерика.
Спаситель вышел из кабинета, прошел через дверь, отделявшую рабочую жизнь от домашней, споткнулся о клетку с хомяками на кухне, разбудил шумом Миу, дремавшего на веранде, и оказался в саду. Красные плети дикого винограда на заборе, последняя белая роза, осыпающая лепестки, — как не улыбнуться вкрадчивой меланхолии поздней осени? Но улыбка сползла с лица Спасителя, когда в сарайчике для инструментов ему пришлось вызволять свой велосипед из-под груды детских великов разной степени неисправности и самокатов, брошенных как придется. Калитка в конце сада выходила на аллею Пуансо, узкий проулок между каменными оградами. Спаситель вышел по нему на улицу Мюрлен и только было приготовился оседлать велосипед, как увидел перед своим домом человека. Человек стоял и внимательно рассматривал табличку:
Спаситель Сент-Ив
клинический психолог
Потом он повернулся и окликнул Спасителя:
— А правда тут живет психолог?
— Во всяком случае, так написано.
— Скажите, а он хороший психолог?
Вопрос застал Спасителя врасплох, и он всмотрелся в человека, который его задал. Это был подросток с узким лицом и темными глазами навыкате.
— Вам нужен хороший психолог? — осведомился Спаситель и двинулся дальше, так и не сев на велосипед.
Паренек заторопился за ним вприпрыжку, так ему было легче скрывать хромоту: одна нога у него была короче другой.
— Я для мамы. Знаю, нехорошо так говорить, но она меня уже достала. Я понимаю, что нехорошо, потому что я ей обязан жизнью.
Когда он говорил, будто рыболовный крючок вцеплялся ему в нижнюю губу и утягивал ее в сторону, слегка перекашивая лицо.
— Даже дважды обязан, — продолжал подросток свою замедленную пришепетывающую речь. — Врач, когда я родился, посоветовал ей не мешать мне умереть, потому как я все равно буду овощем, не смогу ни говорить, ни ходить.
— Врач не имеет права так говорить! — возмутился Спаситель.
— Конечно, — согласился подросток, похоже однако, всерьез не разделяя негодования Спасителя, — но маме-то едва шестнадцать исполнилось, вот почему он так говорил. А она отказалась. Сказала, что научит меня ходить и говорить.
При этих словах у него вырвался сдавленный смешок и он прибавил:
— Может, не совсем получилось, но все же…
— А теперь вы от своей мамы… как бы это сказать?.. Устаете.
— Я ее не виню, у нее неприятности с работой. Она работала в страховой компании, а теперь не может. Нервничает и все время повторяет: шел бы ты на…, ты мне осточертел. А с клиентами так нельзя разговаривать. Но это не ее вина…
Паренек замолк, заметив, что повторяет то, что уже говорил.
— Выгорание? — предположил Спаситель.
— Скорей всего да, выгорание. Она на меня все время кричит, а следить-то за всем приходится мне.
И он перечислил: покупки, стирка, жратва, платежки.
— И таблетки тоже. Она говорит, что приняла, а сама забывает. Мне надо все время проверять.
— Таблетки для чего?
— Чтобы засыпать вечером, просыпаться утром, от депрессии. Откуда мне знать? Врачи — они особо не объясняют, что к чему.
— Вам сколько лет?
Спаситель уже начал вникать в этот «случай», свалившийся на него посреди улицы, и забыл, что должен быть в школе вовремя, что идет пешком, а не едет на велосипеде.
— Мне семнадцать. Но при чем тут это? Я сейчас и в школу не хожу, и вообще никуда, у меня дома работы выше крыши.
Паренек первым спохватился и сказал:
— Я вам тут всю свою жизнь рассказал. Почему — сам не знаю.
— Действительно, я даже не представился. Спаситель Сент-Ив.
Спаситель ждал, что паренек воскликнет: «Так вы и есть психолог!»
Но нет, ничего подобного.
— Я Лютер. Мне пора. До свиданья.
Лютер повернулся к Спасителю спиной и торопливо захромал по тротуару. Спаситель почувствовал, что мальчик старается причинить себе боль, наказывая за то, что произнес вслух: «Моя мать меня достала».
— Ох, я же опаздываю! — опомнился Спаситель, наконец-то вскакивая на велосипед.
Когда он подъехал к школе «Гийом Аполлинер», малыши-подготовишки и первоклассники уже высыпали на улицу. Мадам Дюмейе всегда первой отпускала своих учеников, и Грегуар с маской под подбородком уже захлебывался, как утопающий. Пять минут опоздания, и он не сомневался: теперь он один на свете! Но как только он увидел возвышавшегося над мамочками Спасителя, улыбка во весь рот разогнала готовые пролиться тучи.
— Я испугался, что ты умер, — сообщил Грегуар, когда Спаситель усадил его на детское сидение.
Жизнь не постеснялась сообщить этому маленькому мальчику, что можно утром сказать маме «пока!», а в обед остаться сиротой.
— Но ты же о нас заботишься.
— Забочусь о чем?
— Чтобы были все здоровы.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что захотел сделать прививку.
Войдя в кухню, Спаситель сердито цокнул языком: ни Лазаря, ни Поля! А ведь обещали вернуться из лицея вовремя! Жово, как всегда, курит на любимой скамейке на площади Старого рынка. Луиза поехала навестить Нану, свою бывшую свекровь. Алиса болтается у кого-то из подружек-студенток. В доме ни души, если не считать Миу, который пришел потереться о ноги хозяина с ласковым мурлыканьем.
— Посидишь немного один, — сказал Спаситель Грегуару.
Дело-то самое обычное. Сколько раз Лазарь сидел один в кухне до темноты.
Грегуар, не говоря ни слова, умоляюще прижал обе руки к сердцу. Неужели уже сообразил, что взрослым не устоять перед худышкой-птенчиком, выпавшим из гнезда?
— Лазарь скоро придет, — успокоил мальчугана Спаситель. На Поля он не рассчитывал.
— А вдруг он умер?
Спаситель уже открыл было рот, чтобы сказать, что люди не мрут как мухи, но только тяжело вздохнул. Между тем пациенты уже, наверное, сидят в приемной, покашливают или притоптывают каблуками, чтобы напомнить о себе… Не раздумывая — потом Спаситель обычно сожалел о таких порывах, — он подхватил Грегуара и ринулся по коридору. Ему было не до Миу, а преданный кот, разумеется, постарался не отстать от ног хозяина.
— Ччч…! Опять! Я чуть было не грохнулся! — рявкнул Спаситель, с трудом сохранив равновесие.
Автоматически на ходу он подхватил и Миу, ногой открыл дверь в кабинет и отправил кота и мальчугана к себе под письменный стол. Пространство между тумбами было загорожено, в этом подобии домика Грегуар иногда прятался, когда приходил на сеансы со своей бабушкой.
— Сидите оба тихо! Мои пациенты не должны слышать ни звука.
От первых в очереди он надеялся избавиться минут через двадцать: первый визит — всегда всего лишь знакомство.
— Я голодный.
Действительно, ребенку пора было перекусить. Спаситель, нервничая, дернул ящик и достал батончик «баунти», который держал на пожарный случай.
— А теперь ты…
— Я хочу пить.
Стакан воды.
— Я устал. Можно мне…
Подушка.
— А теперь, — сказал Спаситель, приложив палец к губам, — вы короли тишины!
Если вдруг Грегуар завозится, всегда можно будет разыграть удивление: «А ты откуда здесь взялся?»
— Добрый день, то есть добрый вечер!
Любопытная парочка. Женщине под шестьдесят, лицо все в веснушках, мальчику лет семь или восемь, тоже весь веснушчатый. Оба держатся очень прямо, немного чопорно, может быть, стесняясь своей одежды — узковатой для бабушки, на вырост у внука. Оба сразу же натянули на нос маски сомнительной чистоты.
— Мадам Сальви? А ты, я думаю, малыш Фердинанд?
Мальчик выпрямился еще сильнее при слове «малыш».
Спаситель пригласил их сесть.
— Вы мне сказали по телефону, что меня вам порекомендовала семья Белу.
Сальви приехали из Узуэ-ле-дё-Бюрет, Белу — их соседи, а Спаситель несколько лет тому назад вылечил них собаку, впавшую в депрессию.
— Я от психологов не в восторге, но, кажется, вы хороший. И потом, наш доктор очень настаивал, — уточнила мадам Сальви.
— Вы пришли по поводу внука?
— Сына. Это мой сын.
Спаситель приготовился извиняться, но мадам Сальви его опередила.
— Я привыкла. Он у меня поздний.
— Вот и хорошо. Так в каком ты классе, Фердинанд? В первом или уже во втором?
Оказалось, что Фердинанд в шестом. А на вид никогда не скажешь, что ему уже двенадцать лет.
Мальчик в маске не произнес ни слова, смотрел в пол, никак не реагировал на промахи психолога. Пора было кончать с игрой в догадки, а то они никогда не перейдут к делу.
— Что вас беспокоит? — прямо спросил Спаситель.
— Фефе плохо спит. Он задержался в росте, и доктор прописал ему лечение. Я боюсь всяких медикаментов, но проблема с ростом не шутка. Так что мы все-таки решились. Но с тех пор он устраивает нам ночью концерты. Доктор предположил, что у него неприятности в школе. А мне кажется, что это лечение ему не на пользу… из-за этих… как они называются, Фефе? — Побочных действий.
Спаситель собрался задать вопрос своему юному пациенту, чтобы начать с ним разговор, но тут Миу стал царапаться, и оба Сальви повернули головы в сторону странных звуков.
— Извините, ничего страшного, это мой кот, — пробормотал Спаситель. — Так значит, побочные действия? Да, такое бывает в случае гормональной терапии. Но если доктор направил вас ко мне, значит предполагал, что мы можем с вами обсудить проблемы не такого узкого характера. Фердинанд, здесь ты можешь говорить о школе, о друзьях, о твоей семье…
— На разговоры-то он мастер, — вмешалась мать Фефе. — Это он сейчас молчит, а дома только его и слышишь.
Как раз эту минуту и выбрал Грегуар, чтобы повернуться и сильно стукнуться о загородку.
Все невольно вздрогнули.
— Кот! — повторил Спаситель, предоставив матери и сыну Сальви возможность вообразить себе котяру весом в двадцать пять килограммов.
Грегуар постарался мяукнуть как можно жалостнее, окончательно лишив Спасителя душевного равновесия.
— Так значит, Фефе… Фердинанд… ты начал принимать лекарства для роста… И что ты почувствовал?
— Ничего особенного, — тут же ответила за сына мадам Сальви. — Там болит, здесь покалывает. Утром челюсть свело, вечером коленки ноют. Вы что, детей не знаете? Всё годится, лишь бы пересидеть физкультуру в кабинете медсестры.
— Это побочные действия, — упрямо пробурчал Фердинанд, защищая свои коленки.
— А головы людям морочить? Или, может, это тоже побочное действие?
Мадам Сальви трудно было справиться с раздражением, но все-таки она замолчала, виновато взглянув на Спасителя.
— Да, я знаю, он ни при чем, — помолчав, сказала она. — Но ведь устаешь от всего этого.
Действительно, напористая мадам Сальви выглядела усталой. Заговорили о кошмарах, которые ночью будили Фердинанда, а заодно и всю семью.
— Ты помнишь, что тебе снится? — спросил Спаситель Фефе.
— Нет, он ничего не помнит, — сразу отрезала мать. — А если расскажет, то полную чепуху.
— Я задал вопрос Фердинанду, — суровым тоном подчеркнул Спаситель.
Мальчик помолчал, а потом еле слышно прошелестел:
— Мне как-то приснилось, что я на пляже с дедушкой, братьями и сестрами.
— А потом? — подбодрил паренька Спаситель.
— Мы играли на берегу моря, нас накрыла большая волна, мы все под водой, мы тонем. Я и дедушка хотим всех спасти, но они все синие и не дышат.
— Фефе не знал дедушку Сальви, его это очень огорчает, — сообщила мадам Сальви.
— А братья и сестры, что с ними? — поинтересовался Спаситель.
— Да их никогда у него и не было. Я хлебнула горя и с ним одним.
— Ты хотел бы иметь братьев и сестер, Фердинанд?
Спасителю очень хотелось, чтобы мадам Сальви не вмешивалась, и его вопросы звучали грубовато.
— Я тоже была единственной дочерью, — тут же отозвалась мадам Сальви. — Жизнь такая, какая есть. Живешь с тем, что имеешь, а не с тем, чего нет.
Похоже, от благих намерений, с какими мадам Сальви шла на сеанс, ничего не осталось.
— А вы бы не согласились, мадам Сальви, если бы я побеседовал с Фердинандом наедине?
Она встревоженно взглянула на сына, потом натянуто улыбнулась, но все же решила не перечить психологу.
— Конечно, разумеется. Я тут разболталась, а пришли-то мы не из-за меня. Я посижу в соседней комнате. Фефе, веди себя, пожалуйста, хорошо.
Мальчик тут же замер и перестал болтать ногами. Мадам Сальви вышла из комнаты, и Спаситель сказал:
— Можешь опустить маску, будет удобнее говорить. Ну-с, молодой человек, что тебе в жизни по душе? — Никому не нравится, когда я об этом говорю. Вам тоже не понравится.
— Понравится, не понравится — карантин отучил меня капризничать.
Фердинанд осторожно улыбнулся, набрался решимости и сказал:
— Я обожаю войну.
Под столом послышалась возня. Неужели можно найти себе товарища, чтобы поиграть в войну?! Грегуар снова боднул головой фанеру. Лицо подростка вытянулось от изумления.
— Ох уж этот кот — твердо сказал Спаситель, хотя под столом отчетливо прозвучало: «Ой-ё-ёй!» — И что ты имеешь в виду, «обожаю войну»?
Опасливо косясь на письменный стол, Фердинанд вытер влажные ладони о штаны начал неуверенным, но постепенно крепнущим голосом:
— Я
— Это тот самый дедушка, с которым ты спасал детей?
— Да, он настоящий герой. Я перед ним преклоняюсь.
— Ты перед ним преклоняешься, — повторил Спаситель, заинтересовавшись.
— Он умер d тот самый день, когда я родился, как будто передал мне эстафету. Бабушка Диана, его жена жила у нас и умерла в прошлом году. Ей было сто лег! Но голова у нее была светлая. Мама сказала, что она умерла ночью, чтобы нас поберечь.
Похоже, Фердинанд придавал большое значение тому, что он слышал от окружающих его взрослых. Последняя часть сеанса была посвящена подвигам дедушки, который ростом был метр девяносто, в восемнадцать лет ушел в партизаны, а в Индокитае дослужился до полковника.
— Папа говорит, что он великий человек во всех смыслах этого слова.
Спаситель не удержался и процитировал Жюля Ренара:
— «Великие вознаграждены тем, что после их смерти люди в их смерть не верят».
— Как Майкл Джексон! — подхватил Фердинанд, который прочитал в интернете, что певец не умер, а живет себе на каком-то неведомом тропическом острове.
— Нет, я хотел сказать другое. Хотел сказать, что твои старания сохранить память о дедушке — это твой способ задержать его в мире живых.
— Как призрака? — тревожно спросил паренек.
— Как память. Он не исчезнет до тех пор, пока будет жить в тебе.
— Тесновато ему, я всего-то метр тридцать два.
Спаситель невольно улыбнулся, потому шутка получилась не только шуткой.
Фердинанду есть что рассказать, — сказал Спаситель мадам Сальви, пригласив ее снова в кабинет. — Неплохо бы нам снова встретиться.
Мадам Сальви готова была ответить, что она не в восторге от психологов, а еще меньше — от необходимости ездить в город, как вдруг Фердинанд спросил Спасителя:
— Можно я вас обниму?
Спаситель только успел подумать о дистанции, которую нужно соблюдать с пациентами, как почувствовал: его обняли две худенькие руки.
— Фефе, перестань! Ты поставил месье Сент-Ива в неловкое положение, — одернула сына мадам Сальви, почувствовав сама большую неловкость.
— Спасибо, — проговорил Фефе, исчезая в пуховике цвета хаки.
— Значит, на будущей неделе в это же время, мадам Сальви?
— Да, хорошо, договорились. Но сделайте милость, не зовите меня мадам Сальви. У нас в деревне я для всех Кату.
В руке она держала не раз надеванную маску, а в голове у нее уже крутились привычные заботы. Однако у дверей она обернулась и тепло улыбнулась Спасителю, как улыбалась у себя в деревне всем соседям, будто бы сказав ему: «Входите, мое сердце открыто, но пусть все в нем останется таким, как есть».
Спаситель вернулся в кабинет, чтобы освободить своих пленников. Убаюканные громом побед дедушки Сальви, Грегуар и Миу уснули, тесно прижавшись друг к другу под письменным столом. Спаситель уже хотел разбудить их, но тут зазвонил телефон и пришло сообщение о предыдущих звонках. Обычно Спаситель откладывал все звонки на конец дня, но на этот раз взял трубку.
— Да?
— Месье Сент-Ив… психолог?
— Лютер?
Он узнал паренька по замедленной речи, но сразу же пожалел, что назвал его по имени, лишний раз напомнив, что говорит он не так, как другие. Но Лютер искренне рассмеялся и спросил:
— Можно мне с вами встретиться? А то я всюду слышу: «Новых пациентов мы не берем».
— Вы не новый, мы недавно с вами виделись. Консультация для вас, для вашей матери или для вас обоих?
Спаситель говорил, а сам слушал возню, начавшуюся под столом.
— Моя мама, уж вы меня простите, она и вас пошлет куда подальше.
— Значит, для вас. Если вы свободны в субботу, я мог бы вас принять, скажем…
«После бутылочки для Лео и до завтрака Грегуара», — быстренько прикинул он.
— В восемь часов. Рановато, конечно, но…
— Совсем нет, я встаю в шесть. Как раз успею дать маме лекарство, сварю кофе, повидаюсь с вами и на обратном пути зайду в магазин… Отлично. Мама! Я иду! Извините! — шепнул он и повесил трубку.
Пока Спаситель разговаривал, Грегуар вылез из-под стола на четвереньках, и не прошло нескольких секунд, как он уже стоял на своих двоих посреди кухни. Лазарь успел вернуться из школы. Он терпеть не мог получать от отца нагоняи, поэтому поспешил с ходу пресечь возможные упреки.
— Сегодня не было автобуса. Почему — можешь не спрашивать, не знаю. Я шел домой пешком. А Грегуар? Где он был?
Довольно агрессивный тон Лазаря вдруг сделался подозрительным.
— Надеюсь, ты не взял его к себе в кабинет?
— Взял, — тут же сообщил Грегуар. — Я сидел под столом.
Лазарь изобразил величайшее изумление.
— Папа! А профессиональная тайна…
— Ах, тебя это беспокоит? — насмешливо осведомился Спаситель. — А кто в таком же возрасте подслушивал у меня под дверью?
— Ты о чем?
Воскрешать дела давно минувших дней — только этого еще не хватало!
— Никто из нас не совершенен, — заключил Спаситель и оставил сына наедине с далекими воспоминаниями[1].
Последняя консультация. Спасителю не понадобилось открывать дверь в приемную, приглашая пациента. Пациент ждал его у своего монитора. Он работал с этим старичком семидесяти четырех лет с начала пандемии, потому что у него нарушился сон.
— Ну, что, месье Бурелье, вы сделали третью прививку?
Месье Бурелье был фанатом вакцины «Пфайзер». В Орлеане он был одним из первых, кто вакцинировался, и в местных новостях по телевизору показали, как он гордо закатывает рукав рубашки. Теперь он хота усилить действие прививки и при первой возможности снова на нее записался.
— Завтра. Но я волнуюсь, это опасно.
— Почему? — удивился Спаситель, подумав, что месье Бурелье переметнулся к антиваксерам.
— Придется ехать на пункт вакцинации, а там будут люди.
Слово «люди» он произнес с неподдельным ужасом.
— Будут впервые вакцинированные или не вакцинированные вообще, — прибавил он.
— Да, будут, но они будут в масках и…
— Они будут браться за ручки дверей! Понимаете, доктор, люди не прилагают никаких усилий. Лично я никуда теперь не хожу, я не целую свою жену, потому что она ходит по магазинам, я не вижусь с внуками. Я прилагаю много усилий. В Австрии собираются запретить непривитым выходить из дома. Хорошо бы запретить и во Франции.
— Это что-то для вас изменит? Вы же все равно не выходите.
Старичок еще больше съежился в своем кресле. Было время, когда вокруг существовала жизнь. Когда он спокойно ходил по улицам.
— В Израиле, — проговорил он голосом умирающего, — говорят о четвертой вакцинации.
— Надеюсь, вы не будете потчевать себя «Пфайзером» до конца ваших дней? — попробовал образумить старичка психолог.
Ковид-19 послужил причиной множества самых разнообразных патологий, и рабочий день психолога очень удлинился.
Семья Спасителя уже ужинала, когда он наконец получил возможность закрыть кабинет. Уже в коридоре он услышал смех на кухне. Еще не открыл дверь, а мысленно уже увидел свое семейство за столом. Во главе стола Луиза, слева Поль, потом Лазарь, Грегуар, одним словом, парни. А справа от Луизы — Жово, Алиса и один пустой стул. Его. Спаситель открыл дверь и вошел. Поправочка: пустых стульев было два.
— У всех все ок? — спросил он с преувеличенной веселостью, зная, что огорчает Луизу постоянными опозданиями.
— Он хочет быть вегетарианцем, как я, — объявил Лазарь, показав на своего соседа Грегуара.
— Он такого не говорил, — возразил Поль. — Он только попробовал твоей фигни.
Лазарь не принимал участия в общем ужине. По воскресеньям он готовил себе на всю неделю вегетарианские блюда и каждый день доставал из холодильника или морозилки что-то свое.
— И как тебе? — спросил Спаситель у малыша, с наслаждением отправляя в рот кусок аппетитной свиной отбивной.
— С виду похоже на какашку, — задумчиво сказал Грегуар, показывая на чечевичную кашицу с имбирем и кумином, — а на вкус можно есть и там нет убитых животных. И еще я всех предупреждаю, в сливной бачок я положил камни.
Логическая связь в сообщениях Грегуара редко лежала на поверхности.
— И зачем ты их туда положил? — удивилась Луиза.
— Так сказала учительница. Чтобы экономить воду.
Мадам Дюмейе объяснила приготовишкам и первоклассникам, что камень в сливном бачке уменьшает объем воды, которую спускаешь. Спаситель собрался поделиться своим мнением по поводу вмешательства мадам Дюмейе в их домашние дела вплоть до туалета, но Лазарь его опередил.
— Ты молодец, — похвалил он Грегуара. — Я тебя научу еще одной хитрости. Когда принимаешь душ и сначала идет холодная вода, подставляй ведро, а потом лей в унитаз воду из него, а не из бачка.
Спаситель на секунду застыл, страдальчески прикрыв глаза. С Лазарем надо было следить за каждым своим словом, и это немного напрягало.
— А что мы можем сделать для полярных медведей? — спросил Грегуар, глядя на Лазаря и ожидая от него подсказки.
Лазарь заморгал, он был в затруднении, а Грегуар продолжил:
— Учительница сказала, что белым медведям не хватает снега и они едят отбросы. А Мойра заплакала, потому что медвежата худеют и умирают. Я бы хотел, чтобы лучше убили людей, тогда бы нашей планете никто не вредил, льды бы восстановились.
— И некому было бы об этом узнать, — заметил Спаситель.
— Было бы. Медведям.
— Из белых медведей — светлая колбаса, из бурых медведей — темная колбаса, — прозвучал замогильный голос.
Вмешательство Жово в застольную беседу всегда было неожиданностью. Но все привыкли к его сольным выступлениям.
— Верно замечено.
— Ты прав, Жово.
Луиза вдруг произнесла «шшш», подняв палец вверх. Все прислушались. С верха холодильника слышалось негромкое мяуканье. Но мяукал не Миу, а бэбифон.
— Иду! — сказал Спаситель, отодвигая стул.
— Погоди, погоди, — остановила его Луиза, не опуская палец и надеясь на ложную тревогу.
Но мяуканье стало громче, и Спаситель выскочил из кухни. В два прыжка он поднялся на второй этаж, там в спальне мамы с папой стояла маленькая кроватка, а в ней плакала полуторагодовалая Лео.
— Что случилось? О чем горюет моя малышка?
Две ручки потянулись к папе, и через секунду они не обняли его — они в него вцепились. Лео нуждалась в физическом контакте, и ее мокрая от слез щечка прижалась к отцовской щеке.
— Манман.
— Нет, не мама. Папа.
— Манман.
— Конечно, но кроме мамы есть на свете и еще кое-кто.
Веселое «а-а-а!» приветствовало появление Лео в кухне.
— Манман.
— Вот твоя мама, получай, — пробурчал немного обиженный Спаситель.
— Да, твоя мама тут, — проворковала Луиза. — Тебе приснился плохой сон, моя девочка?
Небольшое замечание: Лео — уменьшительное, придуманное парнями, которым показалось, что Леопольдина — слишком длинное имя. Но и с коротеньким мальчишеским именем она осталась самой обворожительной на свете шоколадной девочкой с ямочками на щеках и в розовых ползунках. Всякий раз, когда Луиза брала дочку на руки, она испытывала изумление — то самое, какое почувствовала, когда акушерка положила ей на живот новорожденную, еще связанную с ней пуповиной.
— У вас девочка.
Девочка. «Чудо!» — прошептал тогда же уже Спаситель.
За это чудо Луиза дорого заплатила, потому что до этого у нее случилось два выкидыша. И это чудо, оказавшись за взрослым столом, первым делом пожелало заполучить вилку, чтобы немедленно выколоть себе глаз. Леопольдина протянула руку к вилке Поля, потому что мама далеко отодвинула свою. Протянула руку и требовательно закричала:
— Гада!
— Она сказала «гаду»? — переспросил Поль у окружающих.
— Я услышал «гадо», — отозвался Грегуар.
Гласная имела принципиальное значение. Лео произносила только два слова: «манман» и «гада». Второе слово обозначало любую вещь, какую малышка желала заполучить и какую кто-то из ее рабов должен был ей предоставить. Все с нетерпением ждали, когда же она произнесет другие звуки, и поэтому так внимательно прислушивались.
— Хорошо бы у нее появилось еще какое-нибудь словечко, — мечтательно произнес Спаситель. — Можно подумать, кроме «гада», других слов на букву «г» нет. Все примолкли, ища слова на букву «г».
— Га-га, — предложил Поль.
— Что такое га-га? — спросил Грегуар.
— Так зовут гусей, — объяснил Лазарь.
— И мы сможем играть с Лео в игру, — обрадовала Спаситель. — Гуси, гуси!
— Га-га-га! — хором отозвались парни.
— Есть хотите?
— Да-да-да! — подтвердили они со смехом, и Лео засмеялась вместе с ними.
Спаситель и Луиза переглянулись. Да-да-да, именно этого они и хотели. Этой жизни, этой семьи, этого смеха. Лео запыхтела на коленях у Луизы, всеми силами стараясь вырваться у нее из рук. Она собиралась потрясти клетку с хомяками, покататься на Миу, стукнуться об угол стола, погрохотать кастрюлями, выкидывая их с нижней полки, словом — пожить нормальной жизнью человека, который открывает для себя мир, встав на ноги полгода тому назад.
— Я поел, — объявил Лазарь.
Все по очереди назначали себя в телохранители юной авантюристки с сияющими, как черные бриллианты, глазами и невероятно хватучими ручонками. Когда наступала очередь Лазаря, Луиза знала, что она сможет спокойно поужинать. Под присмотром остальных ее детей Лео набивала синяки и шишки, могла проглотить пуговицу от штанишек или детальку «Лего». С Лазарем с ней ничего подобного не случалось, потому что Лазарь опережал малышку возле клетки, полок и стола, оберегая ее и ударяясь сам. За нее он готов был в огонь и в воду. Но в этот вечер он ее всего-навсего спас от укуса морской свинки и лапы недовольного Миу. Потом Лазарь взял сестренку на руки, повернув мордашкой к сидящим за столом.
— Гада! — потребовала Лео, протянув ручку к маме. — Хочешь к маме? — спросила Луиза, решив, что дочке уже через пять минут не хватает мамы.
Но девочка откинулась назад, крепко наподдав головенкой брату в челюсть.
— Манман, — объявила она, прижавшись к нему.
— Вот оно что! — воскликнул Спаситель с видом человека, на которого снизошло озарение. — Лео всех называет мамой. Всех, кого любит.
— Не думаю, — тут же возразила Луиза. — Лео! Где твоя мама? Покажи, где мама, Лео?
Лео задумчиво уставилась на Луизу, потом поднесла пальчик к носу.
— Нет, ты отвечаешь, где твой носик, — поправил ее Грегуар.
Тут же посыпались вопросы, ответы на которые позволяют умиленным родителям считать свое ненаглядное детище ну просто гениальным! — Покажи, где ротик! Покажи волосики!
Леопольдина тыкала пальцем куда придется, сил довольной улыбкой.
— Она что, идиотка? — спросил Поль.
— Не смей так говорить, — тут же повысила голос Луиза.
— Успокойся, я же ей не в обиду.
Но Спаситель насторожился. Луиза среагировала болезненно. Она что, беспокоится из-за того, что дочь не говорит? Он встал, освободил Лазаря от его не слишком тяжелой ноши, покачал немного Лео на руках, чтобы она посидела несколько секунд спокойно, испросил мягким тоном, каким спрашивают: где наш подбородочек? — но не про подбородочек, а про Алису.
— А Алиса? Где наша Алиса?
— Она ночует у Сельмы. Кажется.
Сколько же всего затаилось в этом «кажется». Парни, услышав его, невольно кашлянули, и получилось что хором.
Алисе исполнилось двадцать, и она, согласно формуле Спасителя, искала себя. В прошлом году она искала себя на юридическом факультете и, как видно, не нашла, потому что в этом году перешла на филфак и стала учить английский.
— Гараж, — произнес замогильный голос.
Все изумленно переглянулись. Жово нашел слово, похожее на «гада».
— Мы-то считаем, что он на Луне, а он следит за разговором, — сказал Спаситель Луизе уже у себя в спальне.
— Говори тише, — прошептала Луиза. Она только что уложила Леопольдину в кроватку, вплотную прижатую к их кровати. То есть, как они шутили, в «прикроватку». Спаситель не был восторге от такого размещения, но что поделать, если дом номер 12 по улице Мюрлен страдал от перенаселения? Жово вот уже пять лет квартировал на веранде. Грегуар «временно» разместился в комнате, которая когда-то считалась кабинетом Спасителя. Алиса ночевала — когда ночевала — в комнатке на чердаке, а ее брат Поль, которому стало тесно в одной спальне с Лазарем, занял комнату рядом с сестрой, именуемую по-прежнему «комнатой Габена». Встал вопрос: куда поместить младенца?
— С нами, — сказала Луиза незадолго до родов. — «Прикроватка» снижает риск младенческой смерти на пятьдесят процентов. Мы поставим кроватку с моей стороны.
Не видя другого выхода, Спаситель согласился. Но он был знаком с трудами Фрейда и не хотел, чтобы дочь была травмирована «первичной сценой», если она вдруг не вовремя проснется. Отныне Спаситель и Луиза всегда были настороже, готовые услышать «гада» Леопольдины из глубины «прикроватки» в самый неподходящий момент.
— Умираю, хочу спать, — сказала Луиза и заснула, едва коснувшись головой подушки.
А вот у Спасителя всегда были проблемы со сном. Недавно он задумался: не в том ли дело, что он каждый день выпивает по литру крепкого кофе? Он долго отгонял от себя эту мысль, потому что не мог обходиться без кофеина. Без чашки кофе он не мог окончательно проснуться и начать работать со своими пациентами в восемь часов утра. Но не стало ли это зависимостью? Он раздумывал над этим вопросом в час ночи и вдруг услышал тихенькое «манман» из «прикроватки».
Он чертыхнулся про себя и вылез из-под одеяла.
Для подобных аварийных случаев все было предусмотрено: халат в ногах кровати, айфон с фонариком на тумбочке, ночная бутылочка в термосе. Спасителю даже не пришлось наклоняться к Леопольдине — она уже сидела в кроватке и смотрела большими круглыми глазами, готовая начать игру.
— Нет, нет, нет, — замотал головой Спаситель, стараясь говорить строго.
Секунду спустя его обвил маленький боа-констриктор.
— Манман, сказала Лео, подтверждая предположение Спасителя, что так называется всё, с чем она в дружбе.
— Сейчас ночь, котеночек, ночью бай-бай.
Спаситель шептал на ушко дочери своим самым завораживающим голосом и прошептал даже стихи, которые ему припомнились:
— «Подруга, слышишь ли, как шествует к нам ночь?»[2]
И вдруг действительно он услышал на первом этаже какой-то глухой шум. Кто-то, кажется, поскользнулся на лестнице. Наверно, Жово.
— Чёо-о-орт…
Спаситель выскользнул из спальни с Лео на руках и бутылочкой. Он зажег на лестнице свет и… увидел Алису. Она сидела на ступеньке и терла коленку.
— Вечно о них спотыкаешься… — бормотала она, косясь на внушительные кроссовки Поля.
— Алиса? Разве ты не ночуешь у Сельмы?
Лео, видя, что внимание отца переключилось, вцепилась ему в ухо, призывая к порядку.
— Тише, котенок, тише, я тут, — прошептал счастливый отец, морщась от боли, и помог Алисе встать.
Алиса, опираясь на его руку, захромала, пошатываясь, к кухне, хотела зажечь свет, но выключатель какого-то хрена передвинули, и она устало плюхнулась на стул, постаравшись все же улыбнуться Спасителю.
— Да там одни придурки собрались, вот я и слиняла.
— Какие еще придурки? — не понял Спаситель, которому было сказано, что Алиса и Сельма готовятся к зачету.
Из сбивчивых объяснений Алисы стало ясно, что она в самом деле отправилась к Сельме, но там ее поджидали не занятия, а вечеринка с текилой.
— Подстава, — пожаловалась Алиса — Я же хотела позаниматься…
Сама она пришла в спортивном костюме — как привыкла! сидя на карантине, — а там компания, человек пятнадцать парней-юристов, кто одет, словно собрала на мессу в церковь, а кто — словно повеселиться в ночном баре.
Спаситель налил Алисе стакан воды и присел рядом на табуретку, собираясь дать Лео бутылочку. Алиса тоже нехило приложилась к бутылочке текилы. Обычно она вела себя очень сдержанно, но сейчас, рассказывая о вечеринке, размахивала во все стороны руками, как будто они наконец-то вырвались на волю.
— Парни-юристы это… жесть. Один чувак… из группы Сельмы… зовут Альбан. Не, не… Альберик. Как встретит меня, говорит приятное, а потом р-раз — и гадость Говорит: «Пуловер классный! А бахрома ни к чему». Говорит: «Помада шик! Жаль, тебе не к лицу». А тут посмотрел и говорит: «Мне нравятся девушки без затей, с ними проще». Видок-то у меня был, прямо скажем, не шикарный.
— Да, да, есть такая тактика ухаживания, — подхватил Спаситель. — Называется подкол. Делают девушке комплимент и тут же ее принижают, подрывают самооценку.
Сам Спаситель всеми силами тоже старался сохранить естественный тон, делая вид, что не замечает, с каким трудом Алиса выговаривает слова. А ей, несмотря на это, очень хотелось поговорить.
— А я-то, дура дурой, его слушаю, а он мне: я тебя провожу, погоди минутку, счас сыграю в бирпонг и…
— Бирпонг? — переспросил Спаситель. Он никогда не упускал случая расширить свои познания относительно молодежных развлечений.
Игра, как оказалось, состояла в том, чтобы попасть шариком от пинг-понга в кружку противника. Кто проиграл, тот выпивает пиво.
— Я ждала час, вернулась одна. И шла пешком, он же нарезался, куда ему на скутере…
— Гада-а-а! — возмутилась Лео, но скорее не из-за испорченного вечера Алисы, а из-за того, что смесь в бутылочке кончилась.
Спаситель налил Лео вторую бутылочку и заварил Алисе травяной чай «Сладкие сны». Нужно было убаюкать маленькую, уложить в постель большую и при этом не разбудить Луизу. Он не горел желанием услышать, что скажет Луиза, увидев свою дочь в таком состоянии. А Алиса никак не могла остановиться, перечисляя несовершенства особей мужского пола. Прикрыв глаза, подперев рукой щеку, она бормотала:
— Я тебе говорю, в английском они полнейший ноль. Только и знают, что жаловаться: «Бла, бла, бла, слишком много задают, только зря время теряем, диплом с английским — для тех, кто себе ничего получше не нашел!»
— Так-так-так, — повторял Спаситель, показывая рукой, что надо говорить шепотом.
— Зато в спортзале они короли. «Протеин в каком веде употребляешь? А фитнес-блог? На какой подписан?» Застрелиться можно!
Алиса говорила все плаксивее и жалостливее, а Лео тем временем расправилась со второй бутылочкой. И эта вторая бутылочка, точно так же, как партия в бирпонг, была не самой лучшей идеей. Лео внезапно сказала совершенно новое слово, и слово это было «буп», после чего ее вырвало фонтаном на ползунки и папину пижаму.
— Ах ты… Подожди, посиди, Алиса, допивай чай. Я сейчас переодену Лео…
— Почему я всегда должна ждать? Жди! Жди! Почему я? — горестно вопросила Алиса, уронив голову на кухонный стол.
— Что значит — ты всегда должна ждать? Чего ждать? — принялся задавать вопросы Спаситель, повинуясь се ей профессиональной привычке и расстегивая на Лео ползунки.
— Всего! Чтобы кончились лекции! Чтобы парень меня проводил домой! Чтобы наконец началась жизнь! Чтобы Габен вернулся!
Габен в сентябре перешел в сухопутные войска и до сих пор еще не был в отпуске. Последняя фраза вылетела у Алисы невольно, и она резко выпрямилась.
— Надо смыть краску перед сном!
Неважно, в каком она была состоянии, — советы дерматолога оставались священными заповедями. «Не ложись спать, пока не намажешь лицо ночным кремом!» Алиса поднялась на ноги и сделала шаг к лестнице. Если она так будет топать, разбудит весь дом. Лео тоже решила всерьез поскандалить.
— Сучья кровь! — Жово появился на кухне полностью одетый. — Ни минуты не дадут в тишине подумать!
Раньше четырех часов утра он спать не ложился. Спаситель передал ему Леопольдину, проговорив волшебное заклинание:
— Только бы Луиза не проснулась.
Потом подхватил Алису, которая упорно искала перила слева от себя, тогда как они находились справа. Она позволила довести себя до ванной на втором этаже и вцепилась в раковину.
— Щас посмотрю на себя в зеркало, — забормотала она, — и про… Я про…трезвею. Щас… увидишь. На вечеринке иду в туалет, смотрю в зеркало и говорю: «Алиса, ты набралась». И помогает. Вот еще… Есть тест…
Алиса хотела приподнять левую ногу, чтобы ее под коленку правой рукой.
— Погоди, Алиса, не стоит, — остановил ее Спаситель — Это такой тест — узнать, ты бухой или нет, — упорствовала Алиса.
Она попыталась коснуться пальцем кончика носа, но попала себе в глаз, потеряла равновесие и чуть было не упала, но ухватилась за край ванны.
— Хорошо, я бухая, — признала она и опустилась на пол.
Все эти пьяные речи Спаситель знал наизусть, но ему хотелось знать: давно ли Алиса выпивает на вечеринках и в каких количествах?
— Что-то случилось?
Лазарь в пижаме осторожно заглянул в ванную.
— Лазарь, тебе завтра в школу, иди спать, — выговорила Алиса, сидя на полу.
— Перепила? — деловито осведомился Лазарь.
— Главное — не разбудить Луизу, — повторил свое заклинание Спаситель. — Ты бы не мог побыть с Алисой, а я тем временем…
Он не договорил, бросил заплеванную пижамную куртку в грязное, снял с сушилки чистую майку и ползунки и вернулся на цыпочках в кухню.
Лео спокойно сидела на коленях Жово, но незамедлительно включила сирену, как только увидела отца.
— Тихо, тихо, тихо, — приговаривал Спаситель, меняя ползунки. — Ну вот и порядок!
С Лео на руках и теперь уже в сопровождении Жово Спаситель вернулся в ванную. Лазарь протягивал Алисе зубную щетку, а она сидела на полу, обхватив коленки, и продолжала свою лекцию о современных мужчинах.
— Холодный душ, — изрек Жово.
— Лучше всего ей выспаться, — возразил Лазарь.
— Манман? — встревожилась Лео.
— А чего вы делаете? — заинтересовался, входя, Грегуар.
— Главное — не разбудить Луизу, — прошептал Спаситель, возвращаясь к своей навязчивой идее.
Все перешли на шепот. Спаситель повел Алису в ее комнату на чердаке, за ним последовала его свита: Лазарь, укачивая на руках сестренку, Грегуар, который боялся оставаться один, и Жово — из любопытства.
— Что за хрень тут у вас? Алиса?!
На верху лестницы их ждал сердитый Поль в трусах и майке. Всемером они поднялись на чердак и стеснились на площадке, как на танцполе в ночном клубе.
— У нас избыток мужиков, — высказала свое мнение Алиса.
«Мужики» расступились, и она вошла к себе в комнату, споткнулась об одежки на полу и плюхнулась на одеяло.
— Теперь все хорошо? — спросил Спаситель, присаживаясь на край кровати.
— Отлично, я уже в порядке. Ой, ой, погоди, погоди…
Алкоголь — он как ковид, он может и вернуться.
Алиса поставила ногу на пол, стараясь удержу кровать, которая мотала ее туда-сюда.
— Нет, нет, нет, — стонала Алиса, пытаясь удержать хотя бы голову.
Поль, понимая, чего ждать в следующую минуту, приглядел обувную коробку в темном углу комнаты и бросился за ней, чтобы принести сестре. Поздно. Все досталось чистенькой майке Спасителя.
— Уффф… Вот теперь мне полегчало, — простонала Алиса, снова откинувшись на подушку.
К великому удивлению пяти парней, она сумела проговорить «спасибо, Спаситель» и только после этого отрубилась.
— Ну вот, все не так страшно, — внес свою лепту в разговор Грегуар.
Всех срочно отправили по кроватям. Поля — в комнату напротив. Лазаря и Грегуара — в спальню на втором этаже, Жово — на веранду. Спаситель засунул вторую майку в бак с грязным бельем, а Леопольдину — в ее «прикроватку». Луиза дышала глубоко и ровно. Дыхание у нее изменилось только, когда муж улегся рядом с ней.
— Как Лео?.. — пробормотала Луиза, не забывая и во сне, что она мать семейства.
— Спит.
— Охохохо!
Нет, это не утренняя жалоба перебравшей накануне Алисы. Так начинала утро мадам Дюмейе, поднимаясь с постели. «Почему я все работаю?» Этот вопрос она задавала себе по крайней мере раз в неделю. Все вокруг твердили ей:
— Кристина! Хватит! Ты же так устаешь! И еще эта маска целый день!
Маска! Одна мысль о маске… Но ведь все дети тоже в масках, даже самые маленькие, шестилетки. Может, из солидарности с ними она снова пришла в школу первого сентября? Или чтобы, не сидеть у себя в квартире, где ей все виделся ее муж, который так долго здесь болел, а потом умер? Да нет, вообще-то ее очень вдохновил разговор с молодой коллегой, работавшей в детском саду.
— Мне хочется научить их любить природу, — сказала она о своих подопечных, — И я устроила учебный огород в садике, где мы гуляем. Мы ели наши собственные помидоры черри.
Мадам Дюмейе тоже считала необходимым пробудить в новом поколении экологическую сознательность. Даже в те дни, когда ей приходилось растирать поутру поясницу, она верила, что образование — это спасение человечества.
— Охохох!
И опять спасибо коллеге-вдохновительнице — каждое утро в классе мадам Дюмейе доставала спрей из лесного яблока и вербены и прыскала им, проходя по ряду, над головами учеников. Инструкция обещал, что «спрей возвращает спокойствие в минуты повышенной активности». Но сейчас, в серый ноябрьский день, лучше бы иметь спрей для воскрешения мертвых, потому что половина класса пребывала в коме. Учеников вообще-то было немного: шесть подготовишек и двенадцать первоклассников. И все-таки даже после трех месяцев учебы мадам Дюмейе немного путалась в их именах, потому что в подготовительном классе у нее были Джейсон, Каис (мальчик), Каликст (девочка), Лу-Наэ, Мойра и Тиффани, а в первом классе — Энора, Илона, Луана, Лилиан (мальчик), Мальвина, Марвен, Маро, Моро (Маро с а, Моро с О, обе девочки), Грегуар, Долгождан (так родители назвали сына, который родился у них пятым после четырех девочек), Максин (девочка) и Селест (мальчик).
Хорошо, что у мадам Дюмейе все же находились силы встряхивать свои подопечных, что она и делала.
— Итак, подготовительный класс просыпается! А вы, первоклассники, чем таким занимались вчера вечером, что сегодня у вас глаза не открываются?
Мадам Дюмейе попрыскала и себя успокоительным спреем и предложила детям сеанс релаксации на фоне птичьего щебета — Маро-а и Моро-о тут же снова задремали.
На прошлой неделе учительница проверяла познания своих учеников по части экологии. На вопрос «Что такое загрязнение?» она получила следующие ответы: «Это собачьи какашки», «Это когда песком бросаешься», «Это коронавирус».
Коллега из детского сада позволила себе ее покритиковать.
— Ну что вы, Кристина! Они слишком маленькие для отвлеченных понятий. Расскажите им о животных на грани исчезновения.
Кристина так и поступила: вчера она рассказала им о несчастных полярных медведях, и их безотрадная судьба лишила Мойру покоя на весь оставшийся день.
Однако сегодня мадам Дюмейе все же намеревалась продолжить свою экологическую программу и на последнем уроке рассказала о реках и океанах, страдающих от загрязнения пластиком и пестицидами, о тревожном молчании моря и о том, что нужно экономить туалетную бумагу.
— Учительница! Мойра плачет, — сообщил Грегуар, с беспокойством глядя на соседку по парте в странной шапочке на голове и с большими глазами, полными слез.
— Что случилось, Мойра? — спросила мадам Дюмейе.
— Мне жалко черепах, не хочу, чтобы они задыхались в пластиковых пакетах.
На закате серого ноябрьского дня учительница оглядела сидящих перед ней детишек. На нее были устремлены полные упрека глаза, готовые расплакаться.
После занятий учительница увидела водворен дам Сент-Ив, которая пришла за Грегуаром, и подумала, что, возможно, ей стоило бы возобновить сеансы со Спасителем. Педагогу очень бы хотелось узнать у психолога: каким образом рассказать детям о состоянии нашей планеты, но так, чтобы их не травмировать?
А у Спасителя в это время сидела в кабинете другая учительница.
— Я устала. В девять вечера у меня одна мысль: в койку и отключиться. Да собственно, в Орлеане и делать больше нечего. Я знаю полно народу, я имею в виду молодежь, и они все напуганы ковидом до чертиков, из дома носа не высовывают.
Ариана преподавала биологию. В свои 29 она выглядела на 18 и говорила как ее ученики. «Я теряю французский», — жаловалась она. Она стала ходить к психологу потому, что после пяти лет преподавания в школе стала подумывать, не уволиться ли ей.
— Во-первых, платят гроши, стыдно даже сказать сколько. Оплатишь счета, и останется на билет в кино. Седрик, мой приятель, в школе едва ковырялся, даже выпускные не сдал. А теперь замутил свой стартап и плевать хотел на аттестат. В последний раз в ресторане он за меня платил.
Во-вторых, коллеги задолбали своими разговорами. Вы бы их послушали, уши вянут. Все теперь специалисты по всем болезням, сравнивают анксиолитики с бета-блокаторами. Нравится? Всех бы отправила к психотерапевту!
Ну и ученики…
Вообще-то ученики — не самое страшное, — начала она довольно бодро. — Они славные… Хотя не все, конечно. Есть такие, что выкинула бы в окно. Главная проблема в том, что учитель биологии на потоке, по три сотни учеников за неделю. Получается, что я их даже не знаю. Идут, идут… Вдобавок мне всучили часы в приоритетном классе[3]. А там половина детей читать не умеет.
В этот вторник Ариана сидела в уголке дивана, опустив плечи, зажав коленями руки, с крайне подавленным видом.
— У вас там кофе? — спросила она, уставившись молящим взглядом на кофемашину.
— Хотите? — предложил Спаситель и встал.
Он как раз в это утро начал лечиться от кофейной зависимости и проглотил кружку цикория. Поэтому не отказал себе в удовольствии насладиться, хоть и сквозь маску, кофейным ароматом, прежде чем подать чашку пациентке. Она осторожно приподняла маску на резинках, и Спаситель увидел другую маску — прямо на ее коже.
— Да, ковид дал возможность не показывать такое ученикам. Но под маской кожа потеет, и от этого ей не легче.
«Такое» — это было акне, пламенеют у Арианы на скулах и на крыльях носа. Она поднесла чашку к губам, рука у нее слегка дрожала. Сделав два глотка, она облегченно вздохнула и спросила:
— Что же мне вам рассказать?
Ей хотелось подыскать что-нибудь интересное. Она продолжала чувствовать себя учительницей в классе. Но не читать же здесь лекцию о вулканах!
— Ах да, вспомнила! — воскликнула она, неожидан оживившись. — На днях я работала с КБ!
Она дала Спасителю некоторое время на то, включиться и откликнуться на ее слова, так как, даже, в это утро он включался не без усилия.
— КБ? Что-то я такого не знаю.
— КБ значит класс безнадежных. Это отстойный четвертый класс. В нем собраны безнадежно отстающие ребята, которым дадут только справку за начальную школу. Еще мы называем его ДПВ — даром потраченное время. Да, такой у нас, у преподавателей, юмор.
— Так-так-так.
— Так-так-так, — повторила Ариана. — Нелепо разговаривать с человеком, который никогда не скажет, что он думает. А когда он еще и в маске, кажется, что рассуждаешь сама с собой.
Спаситель, ни секунды не колеблясь, снял маску. Небольшая бородка, черточка усов и легкая улыбка. Интуиция не подвела Ариану — психолог был красивым молодым мужчиной. Акне вспыхнуло чуть ярче, и Ариана благоразумно натянула на себя свою маску.
— И что же с этими безнадежными? — спросил Спаситель своим самым бархатным голосом.
— То, что я и предполагала. В программе четвертого класса — теория эволюции и сексуальное воспитание, а в классе сплошные креационисты и тэпээсы.
Спаситель знал, во что верят креационисты — Господь Бог сотворил землю и небо за шесть дней, а вот…
— Кто такие тэпээсы?
— Только после свадьбы, — расшифровала Ариана. — Мне Самира объяснила. Так что курс заранее обречен на провал. На первый урок я пригласила Марко, своего приятеля, он закончил медицинский. Мужчина все же…
Фраза повисла в воздухе.
— И как прошел урок?
— Пожалуй, даже неплохо. Марко спросил: «Сексуальность — что это для вас такое?»
Ребята переиначили его вопрос и стали отвечать: «Дома это табу. Школа — единственное место, где об этом можно говорить». «Дома все считают это плохим. Когда по телевизору говорят о сексе, родители переключаются на другой канал». «Это не в нашей культуре, месье. Об этом узнают после замужества».
Ариана, изображая своих учеников, уже подпрыгивала на диване.
— «Нужно предохраняться», — сказала мне Самира. Марко ее спросил: «От чего именно предохраняться?»
Ариана заговорила, очевидно, голосом Самиры.
— «Мадам, о таком лучше помалкивать. Только шлюхи об этом болтают».
— Возможно, стоило бы их разделить на две группы — предположил Спаситель. — Группа девочек и группа мальчиков. В этом возрасте подростки стесняются разговаривать друг перед другом.
— Конечно. Мальчишки, пользуясь тем, что они в масках, выкрикивали грубости, издавали неприличные звуки. Кто-то крикнул: «Самира, а ты кончаешь в туалете?!» Кто — я не смогла определить.
Ариана устало вздохнула, а потом вдруг снова оживилась.
— Когда Марко ушел и мальчишки убежали, девочки столпились у моего стола. Они мне рассказали немыслимые вещи. В классе их называют «шлюхами». По их словам, «так принято, это даже не считается оскорблением». Им говорят: «Трахал твою мамашу в погребе». «Отымею тебя в задницу». Самира меня спросила: «Почему девочек оскорблять можно, а парней нельзя?» Она была вне себя.
— Скажите, а у вас не возникло ощущения, что вы делаете полезное дело?
— Полезное?
— Да, как учительница. Как взрослый человек. Вы разбиваете стену молчания. Помогаете заговорить вашим тэпээсам, вашим «безнадежным».
Спаситель не собирался открывать Ариане глаза: «Эта работа — ваше призвание» или, наоборот, «Эта работа высосет из вас все соки», — он, видя подавленность Арианы, старался внести в их общение положительные акценты.
— Я устала.
Спасителю показалось, что у него день сурка. Эту фразу произнесла уже не Ариана, ее произнесла Фредерика. Преподавательницу биологии сменила продавщица ювелирных изделий.
— Это все мой ковид.
— Вы мне сказали по телефону, что ковид у вас был полгода тому назад, разве нет?
— Да, но мой ковид — затяжной.
Фредерика напирала на слово «мой», это был ее собственный особый вирус.
— У меня тахикардия и бессонница.
— Знаете, это естественно, что молодая мама устает. К тому же вы вышли на работу.
— Я же вам сказала, всему виной мой ковид, — сердито ответила Фредерика. — Я же им болею, а не вы.
Маска скрыла улыбку Спасителя. Фредерика всегда разговаривала с психологом капризным недовольным тоном. Они общались уже много лет. Фредерика то исчезала, то появлялась снова на сеансах психотерапии на улице Мюрлен, 12 и упрекала Спасителя в неэффективности. Она искала рецепт счастья у ясновидящих, в своих прошлых жизнях, в магии викканов. Потом прибегла к последнему средству: родила ребенка. Спаситель понятия не имел, почему она вдруг снова попросила о консультации.
— Как поживает Лоуренс? — поинтересовался он.
— Прекрасно, — расцвела Фредерика. — Я учу его читать.
— Читать? — изумился Спаситель.
Юному Лоуренсу было два с половиной года.
— Он узнает буквы А, В и С!
— Неужели? — голос Спасителя немного дрогнул.
— Он очень развит для своих лет, так сказала врач-педиатр.
— Не сомневаюсь, — кивнул Спаситель, думая про свою дочь.
— Врач мне посоветовала говорить с ним об отце и не откладывать этих разговоров, — голос Фредерики зазвучал неуверенно.
— А вы что об этом думаете?
— А что я ему скажу? Что он родился… Из..
Фредерика нервничала, подыскивая подходящие слова. Спаситель пришел ей на помощь.
— Благодаря вспомогательной репродуктивной технологии и донорству спермы? Это будет слишком сложно для ребенка в два с половиной года, даже очень развитого. Но вам повезло, вы знакомы с его отцом.
Донором был мужчина лет под сорок, обаятельный, образованный. Фредерика познакомилась с ним в том самом ювелирном магазине, где работала продавщицей. Матьё Козловский. У него был бойфренд, с которым они жили вместе, но Матьё не сообщал ему о своих планах стать отцом. Фредерика и Матьё собирались вместе воспитывать ребенка и договорились о поочередном проживании. Спаситель узнал об этом, когда Фредерика пригласила к нему на сеанс Козловского.
— И что я скажу ему об отце? — спросила Фредерика, мрачнея все больше.
— Что его зовут Матьё Козловский, что он очень славный и что он его непременно увидит.
— Не увидит! Своего отца он никогда не увидит! — чуть ли не крикнула Фредерика. — Он же овощ! Так говорит мадам Бутру!
— Не понял, при чем тут мадам Бутру.
Мадам Бутру, хозяйка магазина «Чистое золото», не стремилась попасть в человеколюбцы.
— Я не то хотела сказать, — поправилась Фредерика. — Но вы же знаете, что он в коме.
Трагедия случилась, когда Фредерика была на четвертом месяце[4]. Патологически ревнивый любовник Козловского ударил его ножом. Три удара кухонного ножа не были смертельными, но Матьё упал навзничь и ударился головой о батарею. И вот с декабря 2018 года, когда скорая увезла его в больницу Флери, он так там и лежал.
— Вообще-то это не совсем уже кома, — уточнила Фредерика. — Одна сестричка из реанимации сказала мне в последний раз, что у него пассивно-реанимационное состояние. Так что я думаю, он может еще восстановиться.
— Нет, Фредерика! Пассивно-реляционное! Так называют состояние пациента, при котором почти отсутствует контакт с окружающим миром. Но «почти» не значит «совсем». Кое-какие шансы есть.
— Вы часто его навещаете? — нетерпеливо прервал психолога Фредерика.
— Нет, не часто, — признался Спаситель.
— Вот и я тоже. Можно сказать, совсем забросила, — повинилась она. — До родов я его постоянно навещала, а потом я занималась только Лоуренсом, а потом был ковид, мой, затяжной…
— На этой неделе я обязательно его навещу, — пообещал Спаситель, — и сообщу вам новости. А потом, когда вы почувствуете, что готовы, вы придете в больницу вместе с Лоуренсом и познакомите сына с отцом.
Провожая Фредерику до двери, Спаситель задумался о детях, которые родились во время пандемии, таких как Лоуренс и Леопольдина, — они не видят человеческих лиц, только глаза и маски. Ему самому в окружении масок было тяжело, можно сказать, что своих новых пациентов он не знал и, может, никогда не узнает в лицо.
— Здравствуйте, месье Жубер. Здравствуй, Аликс.
Отец и дочь. Отец где-то между сорока и пятьюдесятью, в круглых очках, которые постоянно запотевают из-за маски. Дочь в маске-респираторе, похожей на утиный нос, а над ней глаза горят гневным огнем.
— Вы пришли по рекомендации мадам Сандоз?
Мадам Сандоз работала медсестрой в школе и время от времени отправляла кого-то из учеников к месье Сент-Иву.
— Это уже перебор, так невозможно, — заговорил месье Жубер жалобно.
— Да, невозможно, я согласна, — прошипела Аликс.
— Поначалу нельзя стало ее поцеловать, а теперь она и дома не снимает маску и ест у себя в комнате.
— Она — это мадемуазель? — уточнил Спаситель.
— Я хочу перейти в другую семью, — твердо заявила мадемуазель. — В нормальную.
— У нее голова не в порядке, — сказал месье Жубер. — Она хочет обратиться в суд. Сказала школьной медсестре, что хочет в приемную семью.
— Из-за тебя я в опасности, — подала голос Аликс Из-за тебя у меня нет никакой жизни! Я не могу пойти в кино, в медиатеку, в бассейн, в кафе, в музей! Я никуда не могу пойти!
Последняя фраза была яростным воплем.
— Вот видите, видите, — месье Жубер указал на дочь, — Так вот она и разговаривает со мной и с матерью. Как будто мы злодеи какие-то.
— Согласен, — проговорил Спаситель.
— Как это вы согласны? — задохнулся под маской месье Жубер. — Вы согласны с ней?
— Тут я ничего не могу сказать, я не знаю причины вашего конфликта с дочерью.
— Они против вакцины! — выкрикнула Аликс.
— А вы, стало быть, склоняетесь в пользу вакцинирования? — спросил Спаситель, нарочито смягчая значимость конфликта.
— Но они же стоят насмерть! — выкрикнула Аликс. — А если я подцеплю ковид? И их тоже заражу, и они попадут в реанимацию? Кем я буду?
— Видите, ваша дочь беспокоится о вас, — подчеркнул Спаситель, глядя на растерявшегося месье Жубера.
— Обычно она говорит по-другому, — опомнился он. — Она говорит, что мы безответственные и подвергав других опасности…
— Да, вы препятствуете восстановлению экономики, из-за вас переполнены больницы, из-за вас мы никогда не заживем нормальной жизнью!
— Она повторяет все, что вычитала в интернете, — саркастическим тоном заявил отец и посмотрел на Спасителя.
— Ты, что ли, не повторяешь? — взвилась Аликс. — Ты повторяешь, что из-за вакцины мы через десять лет все умрем от рака, что так модифицируют наш геном, что правительство устанавливает санитарную диктатуру, что ковид произведен в лаборатории, что мы все станем китайцами!
Спаситель не мог удержаться и расхохотался, к великому изумлению обеих воюющих сторон.
— Простите, пожалуйста, — извинился он, слегка смутившись, — Это я из-за будущих китайцев. Но поздравляю вас, мадемуазель, вы обладаете большой силой убеждения… И все-таки недостаточной для того, чтобы ваши родители переменили свое мнение, и в этом проблема. Я правильно понял?
Проблему Спаситель сформулировал в нескольких коротких словах: месье и мадам Жубер отказались вакцинироваться, а их дочь считает, что они подвергают опасности и ее, и себя.
— Все мои друзья вакцинировались, — прибавила Аликс гораздо более спокойно.
— Очень сомневаюсь, — пробормотал ее отец.
— Да! Так оно и есть! — снова закричала Аликс.
Спаситель понял, что малейшее замечание чревато взрывом пороховой бочки, и предложил каждому спокойно изложить свою позицию, а другому молча выслушать.
— Иначе мне придется просить каждого из вас посидеть по очереди в приемной.
В конце концов, на этом варианте остановились, подкинули монетку, первым говорить со Спасителем выпало месье Жуберу.
— Моя жена — эрготерапевт в доме для престарелых. Она сразу сказала, что не будет вакцинироваться. Она не доверяет нашим фармацевтическим лабораториям, особенно после скандалов, какие были. Думает, то вакцина недостаточно проверена, и не хочет быть лабораторной крысой. Мы никакая не секта, но считаем, что имеем право на собственное мнение. А нас записали в граждан второго сорта, нас стали травить. Моя жена не смогла продолжать работать.
— Все это тоже могло встревожить вашу дочь.
— Да, пожалуй, — согласился месье Жубер, которому это не приходило в голову. — Но я прилично зарабатываю. Денег нам хватает. Мы ко всему приспособились. Вместо того чтобы ходить в библиотеку, стали брать книги в пункте буккроссинга на нашей улице. Купили подписку на Netflix — не надо в кино ходить. Рестораны? Люди знают, где не требуют прививочного сертификата.
— Например, в «Тупике», — подсказал Спаситель, слышавший высказывания хозяина против Макрона.
— Именно! — обрадовался месье Жубер. — А иногда я беру у кого-нибудь сертификат и хожу в боулинг в Саране. Они не помешают нам жить по-своему.
— И вы считаете, что время подтвердит вашу правоту?
— Безусловно! Хотя дело не совсем в этом. Я хочу оставаться свободным в выборе того, что считаю полезным для своего здоровья.
— Вашего и вашей дочери.
Заминка.
— Да, наша семейная жизнь от всего этого пострадала, — признал месье Жубер. — Моя мама не хочет приходить к нам. Честное слово, это слишком. Из-за какого-то гриппа!
— Ваша жена считает, что это просто грипп?
— О, я прекрасно вижу, что вы из этих, — месье Жубер недоверчиво подобрался. — Делаете вид, что сохраняете нейтралитет, но на самом деле вы на их стороне.
— Мое мнение не имеет ровно никакого значения.
— Но вы же вакцинировались!
— Да или нет, тоже не имеет никакого значения. Значение имеет одно: восстановление нормального общения с дочерью.
Спасителю не стало легче, когда месье Жубер ушел, а перед ним появилась Аликс.
— Они видятся только с невакцинированными. Не сделал прививку — молодец, сделал — пошел вон! Но я своих друзей не так выбираю! Я хочу и дальше дружить с Мириам, ходить с ней в бассейн… Мириам сделал прививку. Старье из буккроссинга пусть оставят себе — в нем полно микробов! Лично я брала книги медиатеке. Только начала читать одну серию, и — нате вам пришлось бросить. Кстати, вам бы понравилось, это про психолога.
— Так-так-так.
— Бабушка, хотя у нее всякая хроника, трижды делала прививку. Она считает, что папа подает не лучший пример. Она больше к нам не приходит. Они ссорились на моем дне рождения. На моем дне рождения! — возмущенно повторила Аликс. — Фу, у меня маска сейчас промокнет. У вас нет случайно…
Спаситель протянул ей коробку с бумажными носовыми платками.
— Сколько вам лет, Аликс? — спросил он очень ласково и уважительно.
— Четырнадцать… Да, я знаю, в шестнадцать я смогу сделать прививку даже без их согласия. Но в две тысячи двадцать четвертом нас, может быть, и на свел не будет.
— Будем держаться, Аликс. Если я вас правильно понял, вам больше всего недостает той жизни, какой вы жили раньше?
— Да-а-а! — выкрикнула Аликс.
— Но вы не надеетесь — даже если вам удастся уговорить папу или маму, а для вакцинации достаточно согласия одного из родителей, — что прививка убережет вас от болезни?
— Нет. Родители считают, что прививка опасна, что у нее множество побочных эффектов, которые от нас скрывают, и что сертификаты — это лишь средство, чтобы нас контролировать, а значит, это конец демократии.
— Выходит, у твоих родителей есть аргументы против вакцинации, и переубедить их невозможно?
— Они общаются только с теми, кто думает как они, они все там друг друга поддерживают!
— А вы говорили с ними о том, что вам плохо? Что вы чувствуете себя в изоляции?
— Они мне скажут, что мне хочется быть как все, что я веду себя как баран.
— А ваш разговор с мамой будет таким же… бесперспективным, как с отцом?
— Мама вообще отказалась сюда прийти. Отец тоже не хотел. Но я сказала, что он просто боится дискуссии на тему вакцины, вот он и пришел.
— Выходит, вы хороший стратег, Аликс.
— Что вы хотите этим сказать?
— Хочу сказать, что вы способны поставить для себя разумную цель, а не такую, как например, «я хочу в другую семью», и способны маневрировать, стараясь ее достигнуть. Так какая у вас цель?
— Я хочу быть свободной и сделать прививку.
Спаситель укоротил ответ.
— Вы хотите быть свободной. Ваши родители тоже хотят быть свободными. Мы могли бы собраться здесь вчетвером и поговорить… о свободе?
Злобный огонек в глазах Аликс погас.
— У меня есть младший брат, Октав. Ему восемь лет.
— Отлично. Мне бы очень хотелось узнать, что думает о свободе Октав.
В эту среду в доме царила удивительная тишина. Случалось, что Леопольдина после беспокойной ночи ранним утром снова засыпала. И Луиза могла урвать час или два для себя. Заботы о малышке приостановили в самом начале карьеру подростковой писательницы, но ей все-таки иногда удавалось сделать репортаж или написать очерк для газеты «Репюблик дю Сантр», в которой она не так уж давно работала. Со вчерашнего вечера в компьютере висело начало статьи и ожидало продолжения. «Неужели не знали? Да, 93 % висящей в вашем шкафу одежды вы ни разу не надели в прошлом году. Нет, вы не ошиблись, вы прочитали совершенно правильно: 93 %! Эти туфли на каблуках — случайная покупка, эту куртку — она ни к чему не подошла, зато жидка была в 30 %, эти джинсы — вы сможете их носить, только если похудеете на два килограмма…» Вдохновенное желание настроить своих читательниц на другую волну оставило Луизу. Она перечитывала последнюю фразу, когда в кухню вошел Спаситель.
— Уже за работой?
— Пользуюсь тем, что она спит.
Спаситель хотел поддержать жену и похлопал ее по плечу, хотел слегка, а получилось чувствительно. Луиза изумленно подняла на него глаза, но промолчала, наблюдая, как он задел ногой за стул и, наливая в кастрюльку молоко, стукнулся головой о вытяжку над плитой.
— Что случилось? — встревожилась она.
— Что? Да, знаешь…
Он пробурчал что-то вроде «тошнит, плохо спал, холода, ковид».
— Что значит «ковид»? — встрепенулась Луиза.
— Не знаю. Все может быть, — буркнул Спаситель, сунув голову в стенной шкаф и гремя там чашками и блюдцами.
— Немедленно тест! — крикнула Луиза, потому что ковид был для нее не пустым звуком.
Спаситель обернулся к ней с пакетом цикория в руках.
— Да нет, не в ковиде дело. Мне очень не хватает кофе.
Луиза решила, что он шутит.
— Я серьезно. Я пил по литру кофе в день. И да, психолог в ломке — это никуда не годится. Ты только взгляни на мои руки…
Спаситель вытянул руки перед собой и специально напряг их так, чтобы пальцы задрожали.
— Так бы и отправил всё к чертям собачьим! Но самое смешное, что весь этот дурдом — из-за терапевтических занятий с группой кухонных боксеров в тюрьме Саран.
Спаситель вздохнул и прибавил:
— Беру назад «собачьих чертей» и «дурдом» и делаю себе, — он уставился на пакет, — растворимый цикорий био.
— Бедняжечка ты мой, — посочувствовала мужу Луиза.
— Да. Предстоит то еще удовольствие, — согласила Спаситель и насыпал цикорий в кружку с горячим молоком.
— В тюрьму Саран тебя пристроил один из твоих бывших пациентов, — вспомнила Луиза. Она была очень внимательна и запоминала все, что говорил ей Спаситель о своей работе в редкие минуты откровенности.
— Я буду замещать их штатного психолога Мелиссу Мазурек, она тяжело заболела. Но у меня нулевой опыт. Представь себе, каково это, если двенадцать лет никакой практики вне своего кабинета.
— Конечно, ты нервничаешь, — сказала Луиза и ласково положила руку на руку мужа. — Но у тебя все получится. Ты будешь делать то, что лучше всего уме ешь, — слушать!
Спаситель вышел из кухни, а Луиза вернулась к своей статье. «Неужели не знали? Да, 93 % висящей в вашем шкафу одежды вы ни разу не надели в прошлом году». Нет, ей не работалось. Она сообразила, что очень скоро в кухню прибегут парни, начнется шум, и поспешила загуглить «задержка речевого развития у детей», а потом кликнула на видео телепередачи «Мне это интересно».
— Амели, когда стоит начинать беспокоиться из-за того, что ребенок не говорит?
Амели, улыбчивая врачиха-невролог с четкой артикуляцией, отвечает, что беспокоиться (улыбка до ушей) стоит, если ребенок в два года произносит мало слов. «У меня еще полгода», — облегченно выдохнула Луиза.
— В полтора года, — продолжала Амели, — ребенок располагает запасом от двадцати до пятидесяти слов (улыбка).
— Пятидесяти?! — Луиза содрогнулась.
Леопольдина говорила два, и то, пожалуй, к ее универсальному «гада» Французская Академия отнеслась бы еще более сдержанно, чем к местоимению «они», которым стали обозначать небинарного человека.
— В полтора года ребенок понимает простые вопросы. Например: покажи, где?
Амели улыбалась, не подозревая, что вбивает гвоздь за гвоздем в материнское сердце.
— Он подражает животным: мяу, ав-ав. (Улыбка за улыбкой.)
— Амели, когда имеет смысл обращаться к специалистам, если беспокоит речевая задержка?
— Как только забеспокоились.
Луиза не могла больше выносить улыбки этой Амели. Она нажала на видео из Квебека из серии «Я хочу знать», посвященной тревогам по поводу дислексии, дисграфии и прочих расстройств. Ну, для дисграфии Лео еще маловата, а вот дисфазия, может, уже и подходит. Посмотрим, что говорить «Википедия» о дисфазии. Так. Может быть поражением как речи, так и понимания. «Если в полтора года ребенок не произносит слов, обладающих значением, таких как „папа" или „мама“…»
— Она говорит «манман», — прошептала Луиза.
Но по мнению Спасителя, это слово обозначает кого угодно. Луиза продолжала бы терзать себя и дальше, но бэбифон призвал ее к реальности: Леопольдина проснулась и трясет свою кроватку. В ее возрасте Поль уже научился из нее выбираться… Луиза не позволяла себе сравнивать своих детей вслух, но постоянно делала это в мыслях.
— Манман! — крикнула Лео. В ее крике всегда было что-то трагическое, когда она просыпалась.
— Я здесь, мое золотко, я твоя мама, но у тебя есть и папа, и братья, и сестра…
Луиза, выговаривая слова отчетливо, не хуже Амели, взяла на руки свою девочку, у которой, вполне возможно, будет и дисфазия, и дисграфия, и дислексия, свою дорогую, свою обожаемую девочку.
Пока его жена собирала информацию в интернете, Спаситель ехал в тюрьму Саран. Он оставил удостоверение личности на пропускном пункте, опустошил карманы и прошел через детектор, а охранник осматривал в это время содержимое его рюкзачка. Пристальные взгляды охранников напомнили ему, что коллективное бессознательное не ждет высоченных темнокожих парней в тюрьме в качестве посетителей. Спаситель чувствовал себя не слишком уютно и порадовался, что пришел в белоснежной идеально выглаженной рубашке.
— Хеллоу, Спаситель!
Он обернулся и узнал Соло, молодого человека, которого по-настоящему звали Юсеф Насири и который долгое время был его пациентом. Однако психолог впервые видел Соло при исполнении служебных обязанностей в форме охранника.
— Рад тебя видеть! — воскликнул Соло, — Сколько лет, сколько зим! Ты, я смотрю, раздобрел!
Соло исполнилось тридцать, он стал отцом и прекратил лечение во время первого локдауна.
— Раздобрел? А сам-то ты? — с улыбкой переспросил Спаситель и ткнул Соло в обозначившийся животик. — Сколько уже младенцу? Пять месяцев?
— Шесть, — расплываясь в улыбке, ответил Соло. — У нас девочка, нам с Самантой везет.
Первым у него родился сын Янис, и вот недавно жена родила ему второго ребенка.
— Поздравляю. Ну, что, пошли? — спросил Спаситель и показал на закрытую дверь.
— Нет еще. Ждем Альму.
— А кто это?
— Альма? Я тебе не говорил? Тут всегда работают в паре.
— Н-нет… Ты мне ничего не сказал, — ответил Спаситель, и тон у него стал очень сдержанный.
— Да ты не беспокойся. Она индивидуальный куратор, знаток своего дела, точняк.
— Она опаздывает, — заметил Спаситель. — А сколько будет заключенных?
— Здесь их так не называют. Они стажеры, мы записали четверых. Но, кажется, приведут еще и пятого, и этот точно жесть.
— А что он сделал?
— Я не знаю, и ты его об этом не спрашивай.
Дверь в эту минуту открылась, и вошла та, кого ждали. Альма.
С набитым «истпаком» за плечами, держа в одной руке пакет «монопри» с торчащим из него проектором и в другой пачку распечаток. Распечатки она сразу же вручила Спасителю.
— Уфф, спасибо! Извините за опоздание. Сегодня с утра всё бегом!
Для бега она надела белые сникеры, ее короткие темные с легкой проседью волосы стояли торчком, словно взъерошенные ветром. Ей было точно за сорок, и она отлично выглядела в узких джинсах и приталенном пиджаке. За ее спиной Соло подмигнул Спасителю: «Говорил же, она классная». И все же черная маска, скрывавшая пол-лица Альмы, не дала возможности Спасителю полностью присоединиться к мнению Соло.
— Пойдемте, месье Сент-Ив! — И Альма двинулась вперед ускоренным шагом. — Первое занятие, вот увидите, всегда с большой нагрузкой, надо затронуть много тем. Для стажеров у нас шесть сеансов по часу, слишком мало, чтобы пробудить сознание.
Спаситель начал потеть в своей белоснежной рубашке. Во-первых, ему точно не догнать эту рвущуюся вперед Альму. А во-вторых, ему показалось, что он идет на экзамен, к которому не готов.
— Большое спасибо, что подключились с ходу и заменили Мелиссу, — поблагодарила куратор, обернувшись к Спасителю.
Уже неплохо. «С ходу» означало, что она понимает: Спаситель начинает работу второпях, без всякой подготовки.
— Вот. Это здесь, — сказала Альма и толкнула дверь.
В светлой гулкой комнате с голыми стенами и решеченным окном сидели вокруг стола четверо мужчин, а три стула словно бы ждали вошедших.
Но Соло не присутствовал на занятии, он сразу же вышел, и один стул остался незанятым.
— Всем привет, — энергично поздоровалась Альма, — Я здесь для того, чтобы проработать с вами проблему домашнего насилия.
Она подчеркнула, как важно для стажеров активно участвовать в занятиях, думать, двигаться вперед, потом сказала, что ей известно: они здесь не своей воле, — но это все, что она о них знает. Продолжая говорить, она сложила ровной стопкой распечатки, установила проектор, подготовившись к презентации. Потом сделала знак рукой Спасителю, и ему понадобилось несколько секунд на то, чтобы понять: его тоже приглашают представиться.
— Да, конечно. Я Спаситель Сент-Ив.
Белый здоровяк: «Хм, хм. Спаситель?»
— …Клинический психолог.
Спаситель знал только одно средство, годное при всех обстоятельствах. Очень простое — сказать то, что есть.
— Извините, я торможу немного. Мне не хватает кофе, пил по литру в день, теперь отвыкаю.
У Спасителя появилось чувство, что он присутствует на собрании анонимных алкоголиков. Два мужика усмехнулись, самый молоденький проговорил: «Чашечку мокко для психолога», — как будто они сидели в кафешке. Альма взяла всё в свои руки и предложила представиться всем по кругу.
— Начнем слева направо, — предложила она и внимательно посмотрела на мужчину, который уселся чуть в стороне от стола и сидел, сложив руки на пухлом животе.
— Меня зовут Микаэль, и я понятия не имею, чего мне тут делать, — пробурчал он недовольным тоном.
— Со мной тот же случай, — подхватил его молоденький сосед с пирсингом в левой брови. — Пусть мне лучше объяснят, с какой стати судья вообще влепил мне приговор. Имейте в виду, что меня в тюрягу по-настоящему не посадили.
— Как это? — не поняла Альма.
— А мне приговор смягчили, — объявил парнишка. — Послушаю вашу трепотню — и на волю. Я себе профессиональный диплом зарабатываю в мясной лавке. Меня уже наставник дожидается. Болтология ваша мне все расписание ломает.
Парнишка захлебывался, торопился, глотал слова и этим действовал своим соседям на нервы, они недоброжелательно на него косились.
— И я тут тоже одной ногой, — раздался хриплый голос.
— Представьтесь, пожалуйста, — предложила Альма.
— Меня зовут Фабрис. Если говорить по правде, тюрьма не худшее место, если у тебя на свободе больше ничегошеньки нет.
— Так-так-так, — проговорил Спаситель, у которое наконец заработала голова. — Значит, у вас больше ничего нет?
— А раньше все было. Я хорошо зарабатывал в своей авторемонтной мастерской. У меня был дом. Дом с бассейном. Я-то плавать не умею, зато ребятишки…
— У вас есть дети? — еще больше заинтересовался Спаситель, в то время как Альма осторожно старалась его остановить.
— Двое, Каролина и Габриэл, только так, ни в коем случае не Габриель, он говорит: это принципиально, потому что Габриель — женское имя. Мой сын всегда всем недоволен. А вот Каролина, хорошая девочка, она и нашла для меня студию, ну, не то чтобы даже студию, а скорее полуподвал. Подвал, если честно. А мой дом остался у жены. С бассейном. Такие вот дела.
Хриплый голос дрогнул. На глазах показались слезы, и Фабрис их вытер тыльной стороной руки. А потом ему пришлось опустить маску, чтобы высморкаться, и стало видно лицо человека лет пятидесяти, обрюзгшее, постаревшее от алкоголя и невзгод. Спасителю захотелось узнать о нем побольше, он чувствовал, что у них может быстро наладиться терапевтическое общение, но Альма спешила: они еще не закончили со знакомством, а сделать надо было еще очень много.
— А вы, месье, вы… — обратилась она к мужчине, у которого маска была серебристой под цвет его серебристых, пышных, красиво уложенных волос.
— Ролан.
— Ты хотя бы не болтун, — отметил парнишка. — Предпочитаю вежливое обращение, — отозвался мужчина. — Тем более что мы с вами не знакомы.
— А, ну я все про тебя понял, — заявил стажер из мясной лавки, — я Ильес, а ты пошел к черту.
— Тише, тише, — тут же вмешалась Альма, слегка повысив голос. — Итак, сейчас мы все вместе посмотрим несколько роликов.
Сначала на экране появилось расписание занятия по минутам. Сообщение о теме будущего курса, знакомство — 10 минут, сделано. Показ видео, помогающего разговориться, — 5 минут. Обсуждение видео — 15 минут. Задание: «словарь насилий» парами — 10 минут. Обсуждение задания в группе — 15 минут. Спаситель искал и не нашел паузы для чашки цикория.
Все начали смотреть видео и поначалу смотрели внимательно. Постановочный ролик, актеры изображают брата и сестру, приехавших в дом своего детства после смерти родителей. С печальными лицами они делятся воспоминаниями.
— А ты помнишь, как отец швырнул кофейник через рею кухню?
— К счастью, мама успела отскочить в сторону.
— Да, успела, а тогда, когда он высадил ее из машины прямо посередине шоссе? Я уже не помню, в чем она тогда провинилась.
— Не предупредила вовремя, что надо свернуть с трассы. Так что вернулись с полдороги, и отец сказал: мама виновата, что мы никуда не едем на каникулах.
Молодые люди вспоминали о своем искалеченном отцом-тираном детстве, а стажеры скрипели стульями и потихоньку ворчали за своими масками, выражая недовольство. Фильм закончился, Альма не успела и рта раскрыть, чтобы произнести традиционную фразу: «И что вы об этом думаете?», как голос подал возмущенный Микаэль.
— А зачем вы нам это показываете? — он расцепил сложенные на груди руки и ткнул в экран. — Кто это бросается в людей кофейниками? Может, дебилы? Это что же, нас с ними сравнивают? Нет, погоди, послушай, я никогда ни одну женщину пальцем не тронул! Может, окно разбил, стол опрокинул, но ударить Анжель — ни-ни, потому как если я кому отвешу оплеуху, то челюсть сверну. Нет, я ее не трогал. Она сказала полиции: «Он меня избил», — но это вранье.
— Вы жертва судебной ошибки, — высказал свое мнение благовоспитанный господин Ролан, и только натренированное ухо Спасителя уловило затаившуюся в голосе иронию.
— Это точно, — согласился Микаэль. — Они меня облапошили. Она жалобу подала и сразу с медицинским свидетельством, ее первая моя жена подучила. Спелись они. У меня уже был срок до этого, и тоже, понимаешь, ни за что.
Микаэль переводил взгляд с одного стажера на другого, ища поддержки, пока не уставился на Ильеса.
— Сплошь и рядом баба тебя на скандал провоцирует.
— Так и есть, — согласился Ильес. — Вот и моя подруга все нудила: «Посмотри на себя! Топчешься на месте, губишь свою жизнь», — ну, я и врезал ей как следует. Пусть знает: не надо мужика доставать.
— Ваша подруга сказала вам «Ты губишь свою жизнь», а вы ударили ее по лицу? — спросил Спаситель, сохраним полную невозмутимость.
— Ну, не то чтобы прямо так, — спохватился паренек, вообразив, что не слишком удачно выступил в свою защиту. — Но она меня точно очень достала. Женщин, говорят, очень долго угнетали, и теперь им охота нас угнетать в ответ.
— Еще немножко, и вы станете феминистом, — произнес Ролан.
Спаситель наблюдал, какие складываются в группе отношения: Фабрис, бывший владелец автомастерской, искал его одобрения, Микаэль и Ильес считали себя жертвами женской агрессии, Ролан, высокомерный одиночка, время от времени отпускал из-за маски фразочку-другую, подливая масла в огонь. И забавлялся спектаклем.
Альма взглянула на часы и вручила каждому стажеру распечатку и простой карандаш. Следующее задание — «словарь насилий». С целью налаживания взаимодействия между участниками она предложила им работать парами.
— У каждого из вас есть список слов и список определений, — стала объяснять задание Альма. — Вам нужно соединить карандашом слово и определение.
В тишине, которая уступила, стало слышно, как Фабрис, подперев голову руками, бубнит слово «гетеронормативность», пытаясь произнести его без запинки. Ильес мгновенно вернулся к привычной школьной практике: привалился к радиатору и стал ждать, когда работу выполнит его коллега.
Спаситель подумал про себя; похожу, он тут для декорации.
— Да таких слов и на свете нет! — возмутился Микаэль, отодвигая распечатку. — Фемицид!
Задетая за живое, Альма тут же возразила, что такое слово существует, хотя редко употребляется, и это «убийство женщины из-за того, что она женщина».
— «Андроцид» через «о», — поправил опечатку Ролан и потом нашел в распечатке еще одну.
При полном безразличии группы Альма кое-как выполнила план первого занятия.
— В следующий раз с нами будет еще один стажер, сообщила та под конец, — Сегодня он в изоляторе из-за ковида.
Спаситель услышал, как Ролан сказал вполголоса:
— Ему дали шесть лет. Вряд ли за пару оплеух.
Откуда он это узнал? Это его сокамерник?
Соло пришел после окончания сеанса и отпустил на свободу Ильеса и Фабриса, а Микаэля и Ролана развел по камерам.
Альма и Спаситель вместе направились к выходу из тюрьмы.
— Ну, что скажете? — спросила Альма.
— Очень интересно за всем наблюдать. Учусь, — скромно ответил Спаситель.
— В следующий раз я начну с теста о месте женщины в прошлом и в настоящем.
Вообще-то Спасителю показалось, что занятие больше всего походило на нудную школьную обязаловку.
— Они могут не включиться, как в случае со словарем.
И тут же пожалел, что высказал мнение, которое может быть воспринято как критика.
— Но если это у вас в программе, то разумеется… Дело в том… я, работая, привык больше слушать, чем говорить.
— Я тоже здесь для того, чтобы выслушать то, что им хочется сказать, — отозвалась Альма.
Тон ответа был ровным, но подергивание левого река говорило о раздражении.
— В следующий раз я вызову их на дискуссию: мужчины часто жалуются, что теряют свою идентичность, хотя на самом деле они потеряли власть. Вопросы будут такие: «Считаете ли вы нормой одинаковое образование для девочек и для мальчиков? И то, что девочки могут работать кем угодно, от мусорщиц до летчиц?»
Спаситель отметил, что Альма сказала «мужчины», а не «эти мужчины». Значит, ее вопросы относятся и к нему.
— Хотите, чтобы я ответил прямо сейчас? Или на следующем занятии?
— Я не тороплюсь, — усмехнулась Альма.
Оба знали, что им предстоит сотрудничать на протяжении еще пяти занятий, и очень старались не обострять отношения. Но Спаситель не мог избавиться от неприятного чувства. У себя в кабинете он привык, что он капитан. Так что же его не устраивает? Методы, какими работает Альма как психолог? Или то, что он должен подчиняться женщине?
На улице Мюрлен, войдя в кухню, Спаситель сейчас же почувствовал запах кофе. Кто еще у них в доме пьет эту отраву? Неужели Жово? Он посмотрел на чашку в раковине, на черный осадок на дне. «Чашечку мокко для психолога». Несколько секунд Спаситель стоял неподвижно, вглядываясь в кофейную гущу. Ничего не прочитал и пустил струю воды. За спиной раздался голос:
— А свет включать обязательно?
Чашка выскользнула из рук и, по счастью, не разбилась, хотя сердито загрохотала, стукнувшись о дно раковины.
— Ты не в школе?
— У моего соседа ковид, я был с ним в контакте, — ответил Лазарь и щелкнул выключателем.
Потом таким же укоризненным тоном задал следующий вопрос:
— В ванной тоже ты свет оставил?
— Я?.. Да нет… Впрочем, не знаю…
— И насчет душа. Не обязательно, чтобы вода текла целых десять минут.
— Yes, sir.
Спаситель вытянулся перед сыном по стойке смирно, но Лазаря это не остановило.
— И скажи честно, тебе непременно нужно есть мясо два раза в день?
— Я не ем мя…
— Ешь.
Спаситель прикусил щеку, чтобы не спустить целую свору собак на любимого сына.
— Ты, кажется, забыл, что должен изолироваться у себя в комнате? — спросил он сухо.
И все-таки не удержался.
— И не надо хватать меня постоянно за яйца!
Лазарь взглянул на отца с недоумением и обидой.
— Ладно, яйца забираю обратно, — пробурчал не слишком довольный собой Спаситель и пошел к двери.
На пороге ему вдруг показалось, что взгляд сына преградил ему дорогу. Он обернулся и посмотрел Лазарю в глаза.
— Извини меня, пожалуйста, — сказал он.
На следующий день Спаситель снова поднялся раньше всех, а для него ранние подъемы были мукой. Он встал так рано, что даже Миу ухом не повел. Пока Спаситель спускался по лестнице, в голове у него вдруг зазвучала песенка: «Опять это утро, и снова хандра…»
— Эх, если бы сразу не утро, а полдень, — пробормотал он себе под нос, оглядывая кухню.
В кухне ничем ни пахло, ни кофе, ни поджаренными тостами… Воспользовавшись одиночеством, Спаситель включил радио. «Опять это утро, и снова хандра…» Он не поверил собственным ушам.
— Не может такого быть!
По «Франс-интер» передавали ту самую песню Голдмана: «Опять тебе мутно, тоскливо с утра…» У Спасителя глаза защипало, в таком он был раздерганном состоянии. Цикорий вернул его на землю. Совпадение, вот и все. Это называется совпадение.
— Ну надо же! — воскликнул он, открыв дверь приемной.
Короткое восклицание вместило в себя радость, удивление, симпатию и даже что-то вроде ностальгии. Прошло три года, и вот Марго Карре снова появилась у него в кабинете.
— Почему у вас такой удивленный вид? Я сильно изменилась? Думаю, дело в стрижке.
Когда-то Марго, придавая себе уверенности, то скручивала, то раскручивала свои длинные волосы. Привычка очень раздражала ее отца. «Оставь волосы в покое! — кричал он. — Или пойди постригись!» Что ж, марго послушалась, сделала сайдкат, выбрив правую сторону головы и оставив волосы слева. И прибавила пирсинг с краю правого уха.
Марго опустила маску — высокие скулы, аристократический нос с горбинкой.
— Последнее приобретение, — торжественно произнесла она и повернула голову, чтобы засиял бриллиантик в ее левой ноздре. — А куда делась кофемашина?
Наконец Марго села.
— Я пришла по поводу своей сестры, — сказала она.
Спаситель улыбнулся — вот оно, преимущество маски. Припев был ему известен. Приходим из-за сестры — рассказываем о себе.
— У вас есть новости о Бландине? — осведомилась Марго.
— Не самые последние,
Спаситель быстренько прикинул: Бландина не приходит к нему с декабря 2018-го, и сейчас ей уже восемнадцать.
— Она по-прежнему живет у мамы.
Сестер яростно делили разведенные родители, и каждая из них сделала свой выбор. Марго жила у отца и получала от него все, что хотела. Теперь он снимал для нее студию.
— А вы по-прежнему живете на улице Бёф-Сен-Патерн? — спросил Спаситель.
Марго вздрогнула.
— Вы со мной на «вы»?
— Вы же теперь взрослая женщина.
— Ой, я как будто разом постарела.
Ей исполнился 21 год — совершеннолетие. Депрессивная мать, отец-манипулятор, сводный брат-аутист. У нее были две попытки самоубийства, была любовь, потом разрыв, были блестящие успехи в учебе, но она бросила учиться. Теперь вот уже три года она жила вместе с неким Шарифом.
— Да, я живу все в той же студии. Но думаю переселиться. Слишком тесно. Я опять учусь. Немного закисла во время карантина. Дистанционное обучение, перед глазами только экран… В общем, я теперь на юридическом.
Марго говорила о себе отстраненно, как говорила бы о дальнем знакомом.
— Но я пришла не за этим, — она не уточнила, что имела в виду под «этим». — Меня беспокоит сестра. Она совсем двинулась.
— Двинулась?
— Должна сказать, мать у нас слишком мягкая. Она все ей разрешает. Позволяет уходить из дома по вечерам в будние дни. А класс, между прочим, выпускной. Несколько дней назад Бландину арестовала полиция. Изумление Спасителя доставило Марго немалое удовольствие.
— За ее последнюю выходку. Она у нас, видите ли, против всего. Она антикапиталистка, антисексистка, антирасистка, антифашистка… Каждую неделю новая схватка. Вместе с ребятами-маргиналами вдвое старше нее. И все это плохо кончилось. Полиция нагрянула в сквот, где они устроили акцию против санитарных ограничений, и Бландина провела сутки в камере.
Спасителю стало нехорошо, когда он представил себе Бландину в камере — почему-то такой, какой она была лет в 11, маленькой забавной худышкой.
— И как она справилась?
— Очень горда собой. Собирается вместе со своей подружкой сделать татуировку — что-то против полицейских, чтобы отпраздновать свое пребывание в участке.
Марго говорила, а сама смотрела на бабочку у себя на запястье — когда-то она сделала эту татуировку, чтобы скрыть след от попытки самоубийства.
— Я причиняла зло себе, и только. А Бландина заделалась экотеррористкой и повторяет бред каких-то уродов из «Твиттера», с которыми даже не знакома. Начиналось все невинно: они лепили наклейки «Нет рекламе» на почтовых ящиках в квартале. Потом как-то ночью прокололи шины всем внедорожникам на стоянке и намалевали на машинах: «Отравители воздуха!» А это уже вандализм! Ей вот-вот восемнадцать, попадет в тюрьму, всю жизнь себе поломает.
Марго была полна возмущения и в то же время на грани слез.
— Вы говорили Бландине, что вы за нее беспокоитесь?
— Миллион раз! Она ничего не слушает, считает меня мажоркой, которая ничего кроме своих удобств не ценит. Как будто плохо жить нормальной жизнью.
— А что для вас «нормальная жизнь»? — спросил Спаситель. Ему совсем не хотелось, чтобы весь сеанс они посвятили разговорам о младшей сестре.
— Ну-у… жить, как всегда все жили. Ходить в рестораны, не боясь, что умрешь от ковида. Покупать одежду, не думая о геноциде уйгуров… Бландина говорит, что я держусь за свои мелкие привилегии.
Марго снова принялась рассуждать о Бландине.
— Я бы не хотела, чтобы она потеряла год. Я знаю, что бывает, когда бросаешь заниматься. Вернуться трудно.
— Ты не похожа на Бландину, — сказал Спаситель, сам не заметив, что перешел на «ты». — Она по-другому решает свои проблемы. Может, она нашла способ справляться со своей тревожностью?
Спаситель успокаивал Марго, а сам думал о собственном сыне. А что, если Лазарь пойдет по пути Бландины? Разобьет витрину мясного магазина или ввяжется в потасовку? Юному метису ростом под метр восемьдесят наваляют в участке по полной.
— Та-ак, — невольно вырвалось у него, когда он вошел в кухню. Словно подтверждая его опасения, Лазарь торчал там в неурочное время. Правда, он кормил Леопольдину, сидевшую на высоком стульчике.
— Я же контактный, — напомнил Лазарь в свое оправдание. — Утренний тест отрицательный.
— Тем лучше… А Луиза где?
— Пошла за покупками. Я же дома.
Спаситель, держа руки за спиной и храня осторожное молчание, подошел к своим детям. Лео при приближении маленькой ложечки закрывала глаза и открывала рот, потом она закрывала рот и открывала глаза. Спаситель, хоть и знал, что слова его не будут услышаны, все-таки сказал:
— А может, она будет есть сама?
— Держи, — тут же откликнулся Лазарь, который только и ждал возможности избавиться от маленькой ложечки.
— У меня не слишком много времени, — сказал Спаситель, усаживаясь напротив дочери. — Достань мне, пожалуйста, что-нибудь пожевать из холодильника.
Спаситель и Лео внимательно смотрели друг на друга.
— Могу тебе разогрев ризотто с грибами и мускатной тыквой.
— Звучит симпатично, — одобрил Спаситель, в первый раз слыша про «мускатную тыкву». — Ну что Леопольдина, попробуешь есть как большая?
Спаситель вложил ложку в мягкую маленькую ручку. Он сжал эту ручку, чтобы она удержала ложку и поднес ее ко рту. Лео проглотила пюре, глядя на отца большими удивленными глазами.
— Манман, — сказала она.
— Нет, это морковное пюре с кусочками ветчины.
Лазарь поставил ризотто в микроволновку и, заложив руки за спину точь-в-точь как отец, встал возле стула маленькой сестрички.
— Не хочет, — заметил он.
Отец с сыном переглянулись.
— Похоже, она лентяйка, — прибавил Лазарь.
— Или принцесса и любит, чтобы ее обслуживали.
— Гада.
— Вот видишь, держит нас за дураков.
Отец с сыном расхохотались, и Лео присоединилась к ним, уверенная в собственной неотразимости. Проглотив грибы с тыквой, как глотают касторку, Спаситель снова отправился работать. Вкусный обед ему заменили несколько минут семейного лада с детьми.
Во второй половине дня сплошные консультации по сорок пять минут с коротким перерывом в десять, и так — до половины восьмого вечера. Но и в кабинет психолога вмешалась пандемия, всюду сеявшая хаос. В половине второго зазвонил телефон.
— Так. Вы не можете прийти… Конечно, я все понижаю. Берегите себя, это главное. Да, похож на тяжелый Грипп. До следующей нед… да, да, если все обойдется.
В час сорок телефон зазвонил снова.
— Вы контактный? А вы не хотите провести сеанс через зум или скайп?.. Не умеете пользоваться? Ничего страшного… Тогда до следующей нед… да, да, если все обойдется.
И еще раз без десяти два.
— Забираете внука? Заболела учительница?.. Я вас понимаю, да, очень тяжело…
Дыра. Огромная. Ни души до половины пятого. У Спасителя запульсировала административная жилка, и он потянулся к бумагам на столе.
— Нет! Нет и нет, — тут же пробормотал он себе под нос.
Он выбрал профессию психолога не для того, чтобы корпеть над бумагами. Так. Что он может сделать полезного? Толкового? И сразу же вскочил с места. Он прекрасно знал, что необходимо сделать, и сделать фазу, не раздумывая, а то он так и не соберется. Натянуть куртку, вытащить свой велосипед из-под груды детских, открыть садовую калитку, проехать по аллее Пуансо и свернуть на улицу Мюрлен.
Прошла четверть часа, и Спаситель был у входа в больницу Флери.
Только войдя в приемную, он сообразил, что сегодня все будет совсем не так, как когда-то. Раньше, чтобы повидать Матьё Козловского в реанимации, он всегда мог рассчитывать на знакомых медсестер, Мадо и Брижит. Но теперь Козловского перевели в отделение, где лежали больные в коме. Спаситель никогда там не был, и никого не знал.
— Вы кого-то ищете?
Спасителя, бродившего по коридору, окликнула медсестра.
— Спаситель Сент-Ив. Психолог.
Он решил разыграть эту карту. Козловский был его пациентом, и он хочет его навестить. Реакция медсестры поразила его.
— Ну наконец-то! Я вас с раннего утра дожидаюсь!
— Дожидаетесь?!
— Да уж, давно пора передать вам родню кое-кого из наших больных. Я же не могу повсюду поспеть. У нас восемь человек с мозговыми травмами и пятеро хроников.
Молоденькая сестра тараторила и вела Спасителя за собой.
— Я хочу иметь возможность ухаживать за своими больными. Родственники — дополнительная нагрузка. С ними нужна особая чуткость. Надеюсь, что у вас есть опыт.
Спаситель догадался, что его приняли за кого-то другого, но молча следовал за медсестрой. Ему показалось, что она тоже антилийка, как и он. Они по дошли к коматозному отделению, тому самому, где лежал и Матьё Козловский. Спаситель запомнил его с обмотанной бинтами головой и закрытыми глазами. Это было 25 декабря, он поздравил его с Рождеством и добавил:
— Наберитесь сил там, где вы сейчас, отдохните еще к немного и возвращайтесь к нам.
С тех пор прошло три года. Матьё Козловский так и не вернулся. У Спасителя вдруг перехватило горло и больно защемило сердце. Медсестра продолжала говорить, жаловалась на санитарок, которые грубо обращаются с больными, и на родителей мадемуазель Латур, которые ссорятся у постели больной.
— Отец хочет, чтобы ее отключили от аппарата. «Из соображений гуманности». А жена кричит, что он эгоист и всегда думает только о себе…
— Извините, мадемуазель, — попытался вклиниться в ее речь Спаситель.
— Есть же такие люди, которые выясняют отношения в больничной палате около ребенка в коме, — продолжала ужасаться сестра.
— Я думаю, вы ошиблись, мадемуазель.
— Ничего я не ошиблась! Они ссорились при мне!
— Я хочу сказать, что я не тот психолог, которого вы, вероятно, ждете. Я психолог месье Козловского.
— Что?!
Молодая женщина чуть ли не вскрикнула, прижав к груди руки, Спасители спокойно повторил то, что только что сказал, я
— Я знал месье Козловского до… случившейся трагедии, — уточнил он.
Он, конечно, немного преувеличил свое «знание» месье Козловского, который когда-то провел у него в кабинете сорок пять минут.
— Надо же… Надо же… — повторяла молодая женщина. Она опустила маску — от волнения ей не хватало воздуха. — Мне надо… надо присесть.
Она пригласила Спасителя в сестринскую, и они уселись друг напротив друга за столом с двумя грязными чашками и коробкой кускового сахара.
— Его психолог… Надо же… Так вы, значит, хорошо его знаете? — спросила медсестра дрогнувшим голосом. — Извините, пожалуйста, я не представилась. Бабетта Ривьер. А вы сказали, что вас зовут…
— Спаситель Сент-Ив, клинический психолог.
— И месье Козловский был вашим пациентом?
— Ну… да…
Спаситель почувствовал себя не в своей тарелке. Похоже, Бабетта сочла его неожиданным источником информации.
— Как он себя чувствует?
Глаза Бабетты засветились.
— Лучше, — сказала она. — Когда я только пришла. нет, мне надо вам объяснить всё с самого начала. Хотите кофе?
— Да, так мило с ва… То есть нет. Большое спасибо.
На рассказ хватило десяти минут. Бабетта родилась на острове Реюньон, ей 28 лет, она устроилась на эту очень непростую работу восемь месяцев тому назад. Козловского перевели в это отделение в то же самое время, когда начала работать она. Он был в самом плачевном состоянии: изможденный, на успокоительных, дышал через аппарат. Несколько раз его сон тревожили эпилептические припадки. Родственников, которые бы за ним ухаживали, у него не было. Его судьбой не интересовался ни один человек на свете, а врачи могли только поддерживать в нем жизнь, которая едва теплилась. Но в коматозном отделении благодаря заботам персонала он стал дышать сам, и у него теперь наладился цикл сна.
— Я болею за всех своих пациентов, — сказала Бабетта. — Вот вы увидите маленькую Латур, но он, он…
Спаситель внимательно посмотрел на молодую женщину. Она была полна эмпатии. И, кто знает, возможно, даже любви? Она пыталась узнать, кто такой этот человек, как он попал в больницу, есть ли у него знакомые? Но Мадо и Брижит, которые знали Козловского по реанимации в 2018 году, уже не работали в больнице Флери. Бабетта проявила настойчивость, и ей удалось в конце концов узнать, что Козловский стал жертвой насилия в своей собственной квартире и что он работал учителем-словесником в лицее «Ги-Моке». Она провела настоящее расследование, расспросила всех его коллег.
— Они все говорили о нем с симпатией, говорили, что он образованный, воспитанный, но выяснилось, что они ничего о нем не знали. Что человек он очень закрытый.
Она пыталась уговорить двух учительниц французского языка навестить его в больнице, но они отказались, у них недостало мужества. Директор лицея дал ей адрес Козловского, он жил в собственной квартире, ее окна смотрели на деревья мирной площади Дюнуа.
— Дверь мне помог открыть слесарь, — призналась она, понизив голос.
Спаситель слушал Бабетту, удивляясь все больше и больше, но ничем не выдавал своего удивления.
— У него красиво и очень все аккуратно. Но, конечно, полно пыли.
Спаситель догадался, что Бабетта хорошенько там прибралась.
— Я смогла принести ему его личные вещи. Вы же знаете, что это важно для стимуляции, для лучшего самочувствия.
— Да, конечно! — от всей души одобрил ее действия Спаситель.
Бабетта порылась в шкафах и в ящиках, в рубашках и свитерах.
— Когда он в кресле, я одеваю его в то, во что он одевался. Он носит брендовые вещи, — прибавила она не без гордости.
Среди книг, она выбрала те, без каких преподаватель Французского, по ее мнению, не может обойтись.
— Когда у меня есть время, я ему читаю. Сейчас мы читаем «Принцессу Клевскую». Ему очень нравится.
Слушая Бабетту, можно было подумать, что речь вдет о выздоравливающем. Но Матьё Козловский по-прежнему находился в коматозном отделении, к значит, не говорил, не двигался и получал питание через зонд. Понимает ли он, что происходит вокруг? Вряд ли.
— Но вы, вы, что вы о нем знаете? — снова спросила Бабетта.
— В конечном счете очень немного, но сейчас я бы хотел побывать у него.
Спаситель мог бы сообщать молодой женщине, что месье Козловский стал отцом, что у него есть сын, но ему показалось, что Бабетта слишком чувствительна, и он решил отложить эту новость до следующего раза.
Выходя из сестринской, они столкнулись с крошечной девушкой. В форменной одежде — синих брючках и тунике — ее можно было принять за ребенка в пижаме, который сбежал из детской.
— Ой, Бабетта, я тебя ищу, чтобы поднять мадемуазель Латур.
— Хорошо, сейчас! А ты только посмотри, этот месье — месье Спаситель, он идет навещать месье Козловского, — сообщила Бабетта,
— Думаю, ты просто счастлива! — воскликнула сестра-крошка. — Ты так сожалела, что у него, бедняжки никого нет.
— Я подойду к мадемуазель Латур через две минуты. Но сначала предупрежу месье Козловского, что пришел его друг.
Спаситель стоял перед закрытой дверью и не знал, что же его ожидает в палате… На двери был приклеен бумажный цветок с восемью лепестками.
— Это полезный цветок, — объяснила Бабетта и достала ручку из нагрудного кармана туники. — На лепестках мы пишем имена посетителей, которые приходят к нашему пациенту.
Цветок Козловского был совершенно чист. Посмотрев на противоположную сторону коридора, Спаситель увидел цветок с исписанными лепестками.
— Да, мадам Адам очень повезло, — подтвердила Бабетта.
Спаситель вновь взглянул на полезный цветок Козловского и увидел на нем собственное имя, написанное большими буквами. Бабетта спрятала ручку и два раза стукнула в дверь. Войдя в палату, она нахмурилась и взяла пульт со столика на колесиках.
— Сколько раз я им говорила, чтобы не включали такие дурацкие передачи! — сказала она и выключила телевизор. — «Ангелы телереальности»! Можно подумать, что такая глупость его заинтересует!
Спаситель внимательно осмотрел палату. Две картины импрессионистов на стене, небольшая хорошо подобранная библиотека, горшок с цветком на окне. На старинном столике фотографии в рамках — мужские фотографии, только мужские. Спаситель все как-то не решался приблизиться к Матьё Козловскому, который лежал, не двигаясь, на медицинской кровати. — Месье Козловский! — уверенно окликнула его Бабетта. — Тут пришли вас навещать! Если бы он знал, что вы придете, мы бы оделись понаряднее. Скоро пригласим к вам парикмахера, месье Козловский! Уж очень быстро растут у нас волосы!
«У нас», «у него» то и дело сталкивались в устах медсестры. Материнским жестом она поправила прядь волос, упавшую Матьё на глаза, потом кончиками пальцев отодвинула маску. И повернулась к Спасителю, словно бы приглашая его полюбоваться своим подопечным.
— Ему ведь за сорок, а никогда не скажешь!
Козловский всегда был красавчиком, изящным, элегантным. Все последствия несчастного случая давно исчезли. Лицо расправилось, разгладилось, мимические морщины пропали. Спаситель вскрикнул от неожиданности и даже, пожалуй, от испуга, потому что Козловский открыл глаза, Глаза молочной, младенческой голубизны. Бабетта улыбнулась.
— Вам повезло, — сказала она Спасителю, — такое с нами иногда случается. Матьё, вы помните своего психолога?
Она поманила Спасителя рукой.
— Поговорите с ним.
У Спасителя хватало медицинских познаний, чтобы понимать: открывание глаз у больного было в чистом виде рефлекторным. И все же ему захотелось в этом убедиться вместе с Бабеттой.
— Он меня не видит.
— Кто знает, кто знает? — отозвалась она.
Спаситель наклонился, чтобы заглянуть Козловскому в глаза.
— Матьё, я Спаситель, ваш психолог. Я давно вас не навещал. Но вот я пришел. Бабетта написала мое имя на вашем полезном цветке.
Спаситель почувствовал у себя на плече руку медсестры, рука сжала его плечо, предупреждая: «Не давайте обещаний, которые не сможете выполнить».
— Я буду вас навещать, — пообещал Спаситель. — Нам нужно о многом поговорить.
Когда он выпрямился, ему показалось, что веки Козловского дрогнули и что его глаза следят за ним. По спине Спасителя побежали мурашки.
В пятницу утром мадам Дюмейе, сохранившая кое-какие привычки от методов старой школы, прикнопила к стене постер с замечательными жирафами.
— Они исчезающие? — спросила Мойра — она и сама уже почти исчезла за высоко натянутой маской и низко надвинутой шапочкой.
— Вовсе нет, наоборот, — успокоила ее учительница. — Их число значительно увеличилось, потому что на них запретили охоту. Их теперь сто семнадцать тысяч сто семьдесят три особи.
— Ура-а! — радостно загалдели ребята, мусолившие младенчестве жирафиков Софи.
— Каждый день я буду сообщать вам хорошую новость о нашей планете, и мы каждый день будем принимать какое-нибудь полезное решение, чтобы дела у нас у всех шли всё лучше и лучше. Есть какие-нибудь предложения?
Максин тут же подняла руку.
— Будем закрывать кран, когда чистим зубы.
Правило было известно с детского сада, и все же учительница собралась его одобрить, но тут увидела еще одну поднятую руку. Так, еще одно полезное решение?
— Теперь и я буду чистить зубы, — пообещал Долгождан, классный шут и постоянный возмутитель спокойствия.
Маленький клуб его фанатов приготовился к развлечению, а Грегуар оглядел своих одноклассников с большим изумлением. Неужели это все, что они могут предложить? Жизненным идеалом Грегуара был Лазарь, и он рассказал ему о множестве способов экономить воду. Грегуар поднял не только руку, он поднялся сам.
— Что с тобой, Грегуар?
— Цветы на веранде можно поливать водой из-под макарон, а салат мыть не под краном, а в тазике, вода тогда зря не потратится, и еще можно писать, когда моешься под душем, тогда не сливаешь воду лишний раз.
Энтузиазм Грегуара заразил весь класс, и все единодушно проголосовали за
1. полезное решение: писать под душем.
Луизе тоже очень хотелось получить добрую весть и с ней по-хорошему начать день. Но Спаситель оставил после себя включенным канал «Франс-интер» (и свет в ванной тоже), а ведущая беседовала у микрофона с детским психиатром Ксавье Помо. Для начала ведущая развернула жуткую статистику.
— Согласно последним исследованиям компании Ipsos, сорок два процента подростков имеют симптомы депрессии, каждого пятого угнетают черные мысли, каждый десятый помышляет о самоубийстве. Согласуются ли эти цифры с вашим профессиональным опытом, уважаемый Ксавье Помо?
— Вы можете еще прибавить к этой статистике растущую школьную фобию.
— Да, вы правы, у тридцати пяти процентов подростков посещение школы вызывает тревожное состояние.
— Причем хуже всего то, — подхватил психиатр, — что эти подростки раньше не были подвержены психической нестабильности. Они приходят и жалуются да панические атаки, но не могут понять причин своего плохого самочувствия.
От вздоха Луизы расплакался бы и камень, и, хотя она постоянно находилась в поиске новых тем и у нее уже всплыло название: «Почему нашим детям так плохо?», она выключила радио. Обилие информации не идет на пользу счастливой жизни. «Интересно, что помогает Спасителю выдерживать эту лавину?» — задумалась Луиза. И тут услышала любимый голосок.
— Манман!
Луиза подняла глаза к бэбифону, который стоял да холодильнике.
— Манман!
Голосок доносился со стороны двери в кухню. Но этого же не может быть. У Луизы галлюцинация. Или она задремала и видит сон. Леопольдина в розовых ползунках стоит в дверях и улыбается, страшно довольная своим подвигом. Она не только перелезла через загородку своей кроватки, как делал Поль в ее возрасте, но она еще задом на четвереньках спустилась вниз по лестнице. Луиза кинулась к дочке и схватила ее в свои объятия, словно она избежала смертельной опасности!
— Лео… Лео… — причитала она, прогоняя страшные видения, проносившиеся у нее перед глазами. — Ты же могла… Ты же…
Лео обожала, когда ее крепко обнимают. Она радостно смеялась и хлопала маленькими ладошками свою маму по щекам. Наверное, чтобы привести ее мысли в порядок.
Прошло полтора года с тех пор, как дочка появилась из ее собственного, Луизиного, живота, но до сих пор она оставалась для матери загадкой.
Лео начала свою жизненную карьеру на земле с некоторым опережением. Иначе говоря, появилась немного раньше срока и очень слабенькая. Луиза приготовилась недели, месяцы, годы оберегать хилый росток, которому со всех сторон будут грозить опасности. Но не успела она оглянуться, как Лео удвоила вес, у нее был зверский аппетит, она была полна жизни и обещала стать крепышкой — в отца. Луиза не поспевала за новостями, какие преподносила ей Лео. Совсем недавно возникла очередная — проблема с волосами.
Сначала у Лео на головке было несколько тонких младенческих волосинок. К пяти или шести месяцам они стали закручиваться, крайне изумив Луизу Она решила посоветоваться со Спасителем и Лазарем но те стриглись почти под ноль. В ванной комнате стоял их гель-душ — шампунь-мыло, 10 в одном, для мужчин, которым можно было также мыть унитазы и уничтожать в саду сорняки. Луиза предусмотрительно стала покупать шампунь для малышей в биомагазине. Но неделя за неделей завитки становились все круче, их все труднее становилось расчесывать, они рыли сухими, жесткими и ломкими. Как-то воскресным утром Луиза набралась храбрости и загуглила: «уход за детскими вьющимися волосами». Через час после множества сайтов и видео разных мамочек у нее появилась куча разноречивых советов, но из них становилось ясно одно: Луиза плохо ухаживает за волосами своей дочки. Тогда она прошлась по рекламным ссылкам и закупила гребень с редкими зубьями, мягкую и жесткую щетки, пульверизатор, спрей для укладки волос, увлажняющий бальзам, питательный шампунь, кондиционер для расчесывания волос, кокосовое масло и масло жожоба, не совсем понимая, в каком порядке все это использовать и где взять для Лео ангельское терпение младенцев из роликов на Ютьюбе.
Настало время экспериментов. Кокосовое масло успевало застыть в пульверизаторе. Алиса попробовала гель для укладки, и он затерялся неведомо где в ее комнате. Поль принял питательный шампунь (40 долларов флакон) за гель для душа, и, так как ему понравился его запах, он прикончив его в две недели. Что же касается кондиционера, то Лео дала понять своей маме, что расчесывать ее можно сорок секунд и не больше. В последнее время волосы у нее завились еще круче, и Луиза ума не могла приложить, что ей делать и с кем советоваться. А на то, что надо бы что-то предпринять намекнул даже Лазарь.
Гуляя с коляской, Луиза часто проходила мимо афропарикмахерской «Сибель», которая обещала «косички, распрямление, натуральные волосы, парики всех видов, обслуживание женщин, мужчин, детей». Так может быть, здесь, а вовсе не в интернете, она найдет свое спасение?
Луиза решилась: эта пятница станет великим днем.
— Добрый день. Вы по записи?
Молоденькая женщина с пышными волосами одарила Луизу «улыбкой глазами» поверх маски. Она говорила очень громко, стараясь перекричать сенегальский мбалах, который гремел в парикмахерской.
— Нет… я… не я… Я по поводу дочки, — проговорила Луиза и вытащила Лео из коляски, чтобы подтвердить свое право находиться в африканском салоне.
— Rafet na![5] Какое сокровище! — закричала из глубины салона хозяйка, женщина лет сорока с выбритыми висками и каскадом зеленых и синих косичек до бедер. Она мыла волосы в парикмахерской мойке и массировала голову единственной в салоне клиентки.
— Меня зовут Кариджа, — представилась молоденькая мастерица, подходя к малышке. — А ее как зовут?
— Лео…польдина, — ответила Луиза и, сообразив, что сейчас будет, сделала шаг назад.
Поздно. Лео уже запустила хватучие ручонки пышную прическу африканки. Луиза, читавшая накануне статью под названием «Десять совершенно недопустимых мелких расистских выходок», принялась выговаривать дочери:
— Лео! Нельзя трогать чужие волосы!
— Тише, тише, осторожнее, — говорила Кариджа, выпутывая маленькие пальчики. — Ничего страшного, мадам. Ты отпустишь меня, моя принцесса? Хочешь, войдем я тебе покажу наш салон?
Луиза опустила дочку на сияющий пол парикмахерской и протерла руки санитарным гелем. Как всегда, охотясь за материалом для статьи, она стала внимательно осматриваться вокруг, в то время как ее дочь, вглядываясь вокруг с неменьшим любопытством, семенила рядом с Кариджей, держась за нее непродезинфицированной рукой.
Стены парикмахерской были заставлены чужеземными бутылками — из Америки, Африки, с Антильских островов. Луиза не узнала ни одной марки. Последнюю полку, выстроившись вдоль потолка, занимали парики: гладкие, в кудряшках, короткие, длинные, темные, розовые, синие — на все вкусы и все кошельки. Синтетические стоили начиная от 30 евро, а из натуральных волос доходили и до тысячи.
Луиза догнала Кариджу и Лео в глубине салона Клиентка сидела теперь перед зеркалом и отчаянно торговалась с хозяйкой на смеси французского и волоф. Предстояло выбрать тип косичек — твисты или расты, с канекалоном или без, длина вставных прядей, цвет жемчужин. Клиентка, смеясь, пыталась сбить цену. Она никуда не спешила, готова была посвятить прическе часа три или четыре. Ее дочь Дунья, девушка лет двадцати в парике платиновой блондинки с длинными волосами, сидела, не отрывая глаз от телефона, и вмешивалась в разговор только для того, чтобы возразить матери.
— Это что же такое делается? — воскликнула Кариджа со смешливым упреком.
Она занималась расчесыванием Лео. Кое-где волосы невозможно было распутать. Массируя головку Лео с помощью какого-то снадобья, Кариджа дала мамочке-первоклашке неожиданный совет:
— Дома, если нет ничего под рукой, массируй детским питанием банан-лимон. Твоя дочка, пока будешь ею заниматься, будет трогать волосы и совать руки в рот, заодно и поест. Два в одном.
Хозяйка рассмеялась. «Пошутила или всерьез?» — недоумевала Луиза. Лео восседала в ярко-розовом детском креслице-подставке, закутанная в ярко-синий пеньюар с зеленым козырьком для мытья головы на лбу. Ни дать ни взять принцесса-инопланетянка, посетившая Землю с дипломатическим визитом. Так Лео себя и чувствовала — иными словами, превосходно.
— Для выпрямления, конечно, рановато, но скоро можно будет увлажнять волосы, чтобы стали более гибкими, — включилась в разговор клиентка.
— Сейчас, мама, никто не хочет мучить свои волосы и делать их гладкими, — тут же возразила Дунья. — Сейчас все предпочитают естественность.
— Особенно ты, с твоим париком Леди Гаги! — тут же вскипела мать.
— При чем тут я? Пусть каждый поступает как хочет — вот все, что я хотела сказать.
— Вечные терки между старыми и молодыми. Теперь ранние девчонки все хотят nappy, как у американок, — стала объяснять хозяйка, глядя в сторону Луизы. — Это помесь двух слов: natural и happy. Но такая прическа требует ухода.
— Меня в двадцать лет мама бы из дома не выпустила в таком виде, — сказала клиентка и ткнула пальцем в сторону прически афро на голове Кариджи. — Сказала бы, что нельзя ходить растрепой. С такой копной и на работу бы не взяли.
— Вот и хорошо, что мы не в девятнадцатом веке живем, — тут же встрепенулась Дунья.
Пока женщины: препирались, Кариджа вымыла Лео голову и усадила ее перед зеркалом и мультиком «Свинка Пеппа» на планшете. Она разделила волосы на четыре части и сделала на макушке два хвостика Когда она взялась плести косички, дело пошло хуже Лео замахала руками и едва не свалила планшет на пол. После перерыва на соску и ласки Лео занялась большим деревянным гребнем, стараясь запихнуть его в рот, а Кариджа тем временем успела ее причесать. Пять женщин ахали от восторга, а Лео, изумленно глядя на себя в зеркало, хлопала по двум помпонам у себя на голове.
— Увлажнение ей полезно, — одобрила хозяйка. — Когда волосы так курчавятся, с ними нелегко.
— Машалла![6] Вы должны быть довольны, она очень славная, — обратилась клиентка к Луизе.
— Так и надо, усыновишь в младенчестве, потом проблем будет меньше, — присоединилась к ней хозяйка.
Луиза замерла. Наверное, уже не в первый раз Лео принимали за ее приемную дочь, но ей впервые высказали это так прямо.
— Я… Это моя дочка.
— Конечно да, это ваша дочка, — сказала хозяйка сочувственно.
— Никакой разницы, — поддержала ее клиентка. Дунья и Кариджа сообразили, что старшие ошибаются, и обменялись понимающими взглядами.
— Мама, тебе же говорят, это ее ребенок, — и Дунья обрисовала рукой большой живот.
— Ох, извините, извините, — извинилась со смехом хозяйка. — К нам в салон много мамочек приходит приемными.
— Она тебе говорит, что это ее ребенок, а ты все свое, мискин[7], — упрекнула ее Кариджа и взяла Лео на руки. — Не слушай этих старух, принцесса, они говорят глупости.
— Эта старуха платит за твое жилье и за твой маникюр, — напомнила хозяйка, ткнув в себя пальцем. — Так что будь добра, прекрати твои шуточки и рассчитай даму.
Парикмахерские запахи, громкий смех, незнакомая музыка из динамиков — голова у Луизы закружилась, и ей пришлось сесть на табурет. Кариджа посадила Лео ей на колени, и та повисла у матери на шее под громкий хор: «Аль хабдулилла»[8].
— Сразу видно, какая вы хорошая мама, — постаралась успокоить Луизу Кариджа.
Луиза совсем не была в этом уверена и вытерла под маской слезу, прежде чем присоединиться к общему веселью. Ее задержали в салоне еще на четверть часа, гадая, откуда приехал папа Лео.
— С Мартиники! Я так и знала! — воскликнула клиентка после пяти неудачных попыток.
Кариджа записала на листочке, что и как надо делать дальше с волосами Леопольдины, и Луиза ушла увозя в коляске причесанную дочь и множество разноцветных бутылочек. С души у нее свалился камень.
Они появились возле школы «Гийом-Аполлинер» как раз в тот момент, когда класс мадам Дюмейе высыпал на улицу. Грегуар сразу подбежал к коляске — он был горд, показывая приятелям, что он старший брат малышки-сестры. Он наклонился, чтобы ее поцеловать, и только успел сказать: «Как от тебя хорошо пахнет», как получил по щекам двумя маленькими ладошками. Он распрямился в полном недоумении:
— Почему она дерется?
— Она нашла новый способ сказать нам, что очень нас любит.
— А я так делал, когда был маленьким?
— Грегуар… Я же тебя не видела маленьким.
— Ну да, правда, правда. Ты же мне не с самого начала мама, — сказал он, словно бы удивляясь своей забывчивости.
Когда они шли втроем домой по улице, Грегуар вез коляску, а Луиза читала в глазах встречных прохожих: мама светленького мальчугана, очень на нее похожего, и приемная мать принцессы Леопольдины. Почему ей от этого так больно? Она любит их обоих.
В Спаситель не ждал, что в субботу утром он проснется от тихих слов, сказанных ему на ухо:
— Как ты думаешь, не пора ли нам подать заявление на усыновление Грегуара?
Спаситель глубоко вздохнул и потер лоб.
— У него есть бабушка.
— Сколько уже времени она о нем не вспоминает?
Мадам Эмсалем вот уже два года находилась в специализированном доме для престарелых. Она перенесла двойное шунтирование в декабре 2018-го, а потом ее лечили от тяжелой нервной депрессии. Мадам Эмсалем так и не оправилась после гибели своей единственной дочери в автокатастрофе.
— У него есть отец, — пробормотал Спаситель.
— Который ни разу не появился.
Грегуар должен был остаться на две или три недели у своего психолога, пока его бабушке делали операцию на сердце. Но он жил у Сент-Ивов вот уже три года, участвуя во всех их семейных горестях и радостях, а за это время Луиза и Спаситель успели пожениться, родилась Леопольдина, случились ковид, карантин и несколько хомячьих похорон.
— Он наш, из нашего дома, — сказала Луиза.
«Забавная формулировка, — подумал Спаситель, — Дом 12 по улице Мюрден сам принимает под свою крышу всё новых жильцов: Габена, Жово, Грегуара и кота Миу».
— Не знаю, имеет ли смысл привлекать внимание социальных служб, — сказал Спаситель, приподнявшись на локте, чтобы взглянуть на свою дочь, которая крепко спала в «прикроватке».
— Но мы же ничего плохого не делаем, — возразила Луиза.
— Если бы было достаточно доброты и любви, то да у нас было бы все в порядке.
Он откинул одеяло.
— Луиза! Как только подаешь заявку, чего бы она ни касалась, начинаются неприятности. Так что пусть Грегуар живет у нас, и не надо никаких заявлений, — заявил торжественно Спаситель.
— Да ты, оказывается, анархист! — возмутилась для виду Луиза.
Спаситель подмигнул ей и исчез в ванной. Через полчаса к нему придет Лютер.
— Я не делал прививку, у меня есть медицинский сертификат с отводом. Мама тоже не вакцинировалась. Она даже накричала на аптекаршу.
Спаситель сделал своему пациенту знак рукой: помедленнее, не надо спешить.
— Можно снять? — спросил молодой человек, берясь за маску.
Этот намордник мешал ему свободно выражать вой мысли. Спаситель молча кивнул.
— Как же она ругалась сегодня утром, — продолжил рой рассказ Лютер. — Не хотела, чтобы я уходил. «Говнюк», «дырка в жопе», «засранец» и все такое.
— Именно такие слова использовала ваша мама? — просил Спаситель, постаравшись, чтобы в его вопросе не звучало ни осуждения, ни сочувствия.
— Сейчас у нее все «пидоры». Однажды она почтальона так обозвала. Он не обрадовался.
Лютер фыркнул.
— Вы мне сказали, что ваша мать… Простите, я не знаю вашей фамилии.
— Мурод. В школе, конечно, все меня звали Урод.
Ни капли возмущения в его голосе: все нормально, чего еще ждать от людей?
— Так значит, у мадам Мурод, — повторил Спаситель, — неприятности на работе?
— У нее теперь вообще нет работы, — подтвердил Лютер. — Люди обращаются к страховому агенту не за тем, чтобы их облаяли.
— Безусловно.
— Если смотреть со стороны, то даже смешно,
— Не смешно, — твердо сказал Спаситель.
Он уже держал в голове возможный диагноз — синдром Туретта, — но не знал, может ли это неврологическое заболевание проявиться только во взрослом возрасте. В Фор-де-Франс он знавал одну даму, которая страдала этой болезнью. Она непроизвольно орала, испускала неприличные звуки, могла щелкнуть пальцами у кого-то перед носом, ругалась по-креольски последними словами, когда покупала овощи на рынке. Над ней смеялись, ее боялись, кто как, и называли мадам Беда, хотя вряд ли это была ее фамилия.
Лютер говорил не останавливаясь. Спаситель все время возвращал его к детству. Какая у него была мама? Сына в матери восхищало то, что он называл силой характера. Врачи подписали ему смертный приговор, а она, совсем девчонка — она родила его в шестнадцать лет, — его спасла. Но заставляя сына есть, ходить, говорить, а потом учиться в школе, мадам Мурод — ее звали Сесиль — была к нему безжалостна.
— Она вас била?
— Зачем бить? Она меня пугала, — спокойно сообщил Лютер. — Но иначе ведь я бы умер.
Он не только восхищался матерью, он был ей благодарен.
— Она пристрастила меня к чтению. Каждый вечер, даже если с ног валилась от усталости, она читала мне «Приключения Тома Сойера». Каждую субботу водила в кино. Хотела, чтобы я стал умным.
Он улыбнулся такой материнской мысли, словно бы подумав: «Не совсем получилось, но все-таки…»
— Она мне всегда твердила, что для мужчины главное — не красота, а ум. Помню, я ей как-то сказал, что ни одна девушка меня не полюбит, потому что я урод. А она мне рассказала о Талейране, он, что ли, министром был у Наполеона, так вот он хромал, как я, и говорил: «Красота у мужчины — это двухнедельное преимущество».
Лютер засмеялся, и голос у него потеплел, когда он сказал:
— Мама у меня образованная.
Спаситель слушал с «плавающим вниманием», как рекомендует Зигмунд Фрейд, не стремясь ни вмешиваться, ни вникать. Лютер рассказывал об операциях и больницах, в которых лежал, где ему вытягивали ногу, об уроках математики и английского, за которые платила его мать, чтобы он продолжал учиться в школе.
— …Из Эпиналя она вернулась через два месяца.
Эпиналь? Откуда взялся Эпиналь? Спаситель сообразил, что «плавающее внимание» превратилось в небольшую сиесту.
— Хорошо, — сказал он самым прочувствованным тоном. — Но будет еще лучше, если вы составите для меня список лекарств, которые принимает ваша мама.
— Ладно, постараюсь. Уй-уй-уй! Восемь сорок пять, а я должен быть дома в девять десять!
Он вскочил со стула)
— Я понимаю, занятия платные. Если двадцати евро хватит, у меня останется десять на сегодняшние покупки.
В голове у Лютера постоянно работали хронометр и калькулятор.
— Попросим предоставить вам десять бесплатных консультаций, — ответил Спаситель, возвращая ему деньги.
Паренек даже не подумал его поблагодарить, он опаздывал и, таща за собой ногу, заковылял по коридору. Маска болталась у него на ухе. В дверях он столкнулся с дамой лет пятидесяти, следующей пациенткой, которая всегда приходила на четверть часа раньше. Спаситель делал все возможное, чтобы подобных встреч не происходило, но… Он с неудовольствием пронаблюдал, как дама сначала отшатнулась от Лютера, а потом жалостливо на него посмотрела. Усевшись напротив Спасителя, она первым делом сказала:
— Да, бывают на свете уродцы.
— Уродцы?
— Да, тот бедный мальчик, который от вас выходил.
Маска иногда спасение, скажу я вам.
Спасением была маска и для Спасителя, потому что лицо его выразило протест и несогласие. Лютер был трогательным, он был преданным, возможно, чудаковатым. Но никак не уродцем.
Спаситель закончил прием в половине четвертого без перерыва на обед. Луизе не нравилось, что рабочая неделя мужа занимает и субботу, но она не жаловалась. Она еще не забыла, что мама называла ее «вечный нытик». И все же на лице у нее было написано недовольство, которое Спаситель предпочел не заменить.
— Я возьму Лео погулять, а ты сможешь немного поработать, — сказал он.
— Непременно, — ответила Луиза сквозь зубы.
Хотела промолчать, но не смогла и добавила:
— Мне не нравится, что ты сажаешь ее позади себя на велосипеде.
— Сиденье называется детское велокресло, в нем наш ребенок и сидит.
Спаситель знал, что не слишком много времени проводит с дочерью, зато, когда они бывали вместе, он ощущал с ней контакт на физическом уровне, и ему было хорошо, он ее тормошил, носил на плечах, катал на горке, возил на велосипеде. Спаситель чмокнул жену и на ходу бросил:
— Все будет отлично.
Обещание Спасителя ничуть Луизу не успокоила. И она с тревогой следила из окна, как Спаситель застегивает на Лео пояс безопасности, как надевает маленький шлем, но, когда дочь и муж обернулись, чтобы помахать ей рукой на прощание, забыла про свои обиды и послала им воздушный поцелуй. До чего же утомительны эти постоянные эмоциональные горки…
Леопольдина прекрасно себя вела на папином велосипеде, вид у нее был гордый. Еще бы! Ехать — это совсем не то, что перебирать ногами.
— Стоп, машина!
Путешествие было недолгим, но какое счастье взлететь вверх на руках у папы ростом метр девяносто! Папа с дочкой вошли в большой книжный магазин где Спаситель закупался новинками по психологии.
— Я получила ваш заказ, — сообщила ему продавщица и достала из-под прилавка книгу «Как бороться с экотревогой». Спаситель забрал ее, поглядывая вглубь магазина, где тесной толпой сгрудилась молодежь. Он пытался понять, что там происходит.
— Что там у вас? — спросил он у продавщицы.
— А вы не прочитали объявление у входа? Нам повезло, у нас в гостях Эллиот Кюипенс, надписывает свои книги. Он ведь из Орлеана, — с гордостью ответила продавщица.
— Да… Я знаю… — медленно произнес Спаситель.
До того как стать автором успешного графического романа «Девочка, которая была мальчиком», Эллиота звали Эллой, и Спаситель увидел ее в своем кабинете, когда ей исполнилось двенадцать лет. У него не было никаких новостей от Эллиота с декабря 2018-го, то есть почти три года. Если не считать телевизионных передач. Как-то он увидел Эллиота на сцене ток-шоу, и ему показалось, что там не столько говорят о литературе сколько демонстрируют автора книги, как на ярмарке модную игрушку — юную особу, сменившую пол. Спасителю стало так плохо, что он ушел из комнаты, где работал телевизор.
С книгой в руках и дочкой на плечах Спаситель пошипел к толпе молодежи, еще сам не зная, что будет делать. У него уже была книжка Эллиота с дарственной надписью, которую тот вручил ему собственноручно. Так что он не видел необходимости покупать еще один экземпляр книги и тесниться в этой толпе, состоящей основном из девушек, сбившихся в стаю вокруг своего кумира. Но он невольно почувствовал удивление волнение, увидев автора, который сначала был его пациенткой, а потом пациентом. Низко наклонив голову с маской под подбородком, Эллиот сидел рядом со стопкой книг и их надписывал.
— Я так рада. Мы тебя обожаем. Я и моя подружка, — щебетала юная поклонница. — Моя бабушка тоже прочитала твой роман. Она тоже твоя фанатка.
Эллиот поднял глаза, чтобы поблагодарить, и замер. Спаситель не подошел близко, но он возвышался над толпой. Эллиот не отрывал от него глаз, и окружающие его девушки тоже обернулись, глядя на вновь прибывшего. Спаситель почувствовал себя здесь лишним. Он показал на Лео у себя на плечах, словно бы говоря: «Извините, не могу задерживаться», — и, простившись коротким кивком, ушел.
День померк, вечер вступил в свои права и собрал в кухне за ужином восстановленную семью, которая была мечтой Поля, когда он был маленьким.
— Я иду на день рождения к приятелю, ему двадцать лет исполнилось, — сказала Алиса, скромно опустив глаза в тарелку.
Лазарь, Поль, Грегуар и Жово вопросительно уставились на Спасителя. Кому-нибудь стоит намекнуть на недавнюю подготовку к экзамену у Сельмы?
— Что за приятель? Полен? — спросила Луиза, которая хотела знать всех знакомых мужского пола своей старшей дочери.
— Нет, Альберик, ты его не знаешь.
За это время Спаситель успел отрицательно мотнуть головой в сторону парней: за этим столом нет предателей.
— Ты что, останешься там ночевать? — продолжала расспросы Луиза.
— Нет, меня проводят.
— Альберик? — спросила Луиза.
Мамины вопросы Алиса сочла утомительными и перестала на них отвечать. Но как же ей хотелось иногда заорать во весь голос: «Габен! Почему нет Габена? Почему мне так плохо?»
В десять часов вечера обитатели дома номер 12 по улице Мюрлен разошлись по своим комнатам, чтобы переварить прошедшую неделю и карбонару. Луиза и Лео, свернувшись калачиком и повернувшись друг к другу, уже крепко спали. Спаситель зажег маленький свет и принялся за чтение книги «Как бороться экотревогой».
Он открыл ее на очень неприятном месте.
«Всех нас мучает чувство, что мы на своем скромном месте делаем очень мало, чтобы предотвратить экологическую катастрофу. И это чувство не совсем несправедливо».
Спаситель отложил книгу. Почитает потом, на отдохнувшую голову. Он попробовал сделать несколько дыхательных упражнений из другой, тоже не слишком обнадеживающей книги «Медитируйте каждый день». Потом его мысли вернулись к утреннему сеансу, к мадам Урод, то есть Мурод. Неужели у матери Лютера действительно синдром Туретта? Спаситель понял, что ему не хватает информации. Прихватив ноутбук, он очень тихо и осторожно выбрался из спальни. Чтобы услышать, если Лео вдруг проснется, он уселся на верхней ступеньке лестницы. В полутьме, примостившись, как на насесте, с ноутбуком на коленях, Спаситель сунул наушник в левое ухо и стал смотреть первый ролик.
«Хуже всего, блин, да хватит, пошел на…, да что же это, блин, так вот, блин, хуже всего, когда на тебя смотрят», — признался подросток лет семнадцати.
Судя по всему, самым трудным для подростка было добраться до конца фразы, он постоянно прерывал сам себя, налицо были самые известные симптомы синдрома Туретта: вербальный тик, непроизвольные движения рук и головы, крики, свист, щелканье языком и средними пальцами. Даже смотреть на этого мальчика было больно.
«Не у всех туреттиков есть такое, но у меня… ман, нан… да хватит… копролалия, я ругаюсь. Ну, к примеру допустим, стол — это неприличное слово, так я буду все время говорить: СТОЛ! СТОЛ! Бывает, черт подери что? Люди думают, я хочу их обругать, так что я не выхожу один на улицу».
«Мне долго не могли поставить диагноз, так как обычно этим страдают мужчины, — говорила в другом ролике девушка лет двадцати, которая быстро-быстро мигала. — Этим трудно управлять, но я занимаюсь поведенческой терапией, иногда мне удается заменить одно выражение другим. Раньше я кричала „Пёс твою мать!“, и это тоже было не здорово. Потом я сократила и теперь говорю: „Пёс! Пёс!“ Так лучше. Но однажды я закричала „Пёс!“ в машине, и папа резко крутанул руль, он думал, что на дороге собака… Мы все остались целы, но вот машина… И все равно так лучше».
После видео и нескольких научных статей Спасителю легче не стало. Аксиомой считалось, что синдром Туретта проявляется с детства, что тики обостряются в подростковом возрасте, а потом, благодаря усилиям психиатров и по мере созревания мозга, почти сходят на нет. Что же, выходит, врачи проглядели это заболевание у мадам Мурод? И что, она не сказала сыну, что так мучается? И что, наконец, он сам делает в интернете в полночь?
Поворот ключа в двери ответил ему на этот вопрос Домой вернулась Алиса.
— Спаситель? Надеюсь, ты не меня дожидаешься?
— Нет-нет, я работаю.
— В пижаме на лестнице?
Алиса была одновременно и польщена, и оскорблена тем, что ее ночные эскапады не оставляют равнодушным отчима.
— Ладно, заварим «Сладкие сны»? — предложила она, словно у них это стало ритуалом.
Спаситель покинул свой насест и присмотрелся к Алисе: она сняла туфли, положила сумочку, поставила чайник.
— Порядок, да? Ты успокоился? Не шатаюсь? — усмехнулась она. — Я не собираюсь нажираться на каждой вечеринке.
— Ты рано вернулась, — заметил Спаситель.
— Некому было меня проводить, и я приехала на последнем трамвае.
— Значит, проблем нет? — не успокаивался Спаситель.
— Я выпила стакан пива, может, полтора стакана, ясно? Сегодня вечер субботы, Спаситель, все выпивают. Я, честное слово, не из худших. А если хочешь всерьез о ком-то побеспокоиться, то посмотри на Поля.
— На Поля?
— Да, на Поля.
Алиса тяжеля вздохнула, протягивая травяной чай Спасителю.
— Вы оба, ей-богу ничего не замечаете, ни ты, ни мама. У мамы в голове только Лео: заговорит она, не заговорит? А ты все время присматриваешься к Лазарю: нет ли у него депрессии?
Стакан пива придал Алисе смелости пройтись по самым больным точкам. Спаситель отпил большой глоток отвара, чтобы ничего не отвечать, и сильно обжег себе язык.
— Ты волнуешься за Лазаря, но с Лазарем все в порядке. Он ест лучше, чем мы, и спит крепче тебя. Возможно, он слегка зациклился на экологическом кризисе, но это нормально, надо же ему за что-то бороться. И вообще, в его возрасте все ерепенятся.
Алиса говорила так, словно прошли века с того времени, когда она сама была подростком.
— Так-так-так. А Поль?
— Поль… Не знаю даже, как сказать. Ой полон горечи.
— Горечи, — повторил Спаситель. Неожиданное слово его задело.
Конечно, он замечал, что Поль часто опаздывает, что он сумрачный. Но «полон горечи»?
— Грегуар стал мамочкиным приставунчиком, каким был Поль.
— Поль почувствовал, что ему нашлась замена?..
— Да. И та замечательная семья, о которой Поль мечтал, она получилась у вас с Лео и Лазарем. Вы четверо Сент-Ивов. Поль застрял вместе со мной в предыдущей семье. Мы Рошто.
Алиса и Спаситель допили «Сладкие сны» молча Потом Алиса встала.
— Извини. Я не хотела тебя обидеть. Уж как вышло, Как вышло.
— Я знаю, Алиса. Спасибо за отвар.
Последние слова царапнули ему горло, но он их все-таки произнес:
— За всё спасибо. За всё.
К Поднявшись к себе на чердак, Алиса уселась на край Кровати. Миновал еще один вечер. Вечер, когда притворяешься, что веселишься. Что тебе нравится Альберик. Но без помощи алкоголя ей не удавалось развеселиться по-настоящему… На самом деле она все время носила с собой талисман, амулет, оберег. Письмо, сложенное шестнадцать раз, которое закрывало доступ в ее сердце Оно было трехлетней давности и сильно потерлось на сгибах. Иногда, как сегодня вечером, она доставала его из чехла для айфона, развертывала и перечитывала последние строчки: «Мне нужно, чтобы ты была, пусть даже не для меня. Я очень тебя люблю. Габен». Перечитала и сегодня — а потом, как всегда, заплакала.
Поль сгорбился на Стуле, уставившись в экран с любимым аниме, на коленях чашка с шоколадными хлопьями, телефон прислонен к пакету с молоком. На экране флешбэк — детство Наруто и Саске, лучших друзей и ярых соперников. Поль знал все сцены наизусть и повторял некоторые реплик по-японски. Любимое ругательство Саске, — «усуратонкачи» было переведено на французский как «битый осел».
— Но никто же так не говорит! — возмущался Поль. К 8-му сезону у него появились большие претензии к субтитрам.
— У тебя что, 803-й эпизод? — засмеялся Лазарь, входя в кухню вместе с Грегуаром. — Наруто стал наконец хокаге?
— А ты наконец спас нашу планету?
— Не вижу связи.
— Поль, ты что, все хлопья съел? — спросил Грегуар — заглянув на дно коробки.
Поль поднялся и, бормоча под нос «усуратонкачи», покинул кухню, унося с собой Наруто и чашку с хлопьями.
— Я сказал что-то плохое? — забеспокоился Грегуар.
— Ничего. Ты тут ни при чем. Это у Поля сейчас все наперекосяк.
На другой половине дома Спаситель довольно попирал руки. Он прекрасно проспал всю ночь! Вот его приз за неделю борьбы с кофеином!
— У вас сегодня глаза не смотрят, Кату? Вы уверены, что выспались?
— Я? Да вы что, шутите? — вздохнула мадам Сальви. — У меня которую ночь бессонница. Сними пальто, Фефе. Я подожду за дверью, доктор. А то, опять буду отвечать вместо него.
Фердинанд протянул руку, как бы удерживая маму. Потом, опустив руку, застыл посреди комнаты.
— А вашего кота сегодня нет? — спросил он.
— Здесь ли сегодня мой кот?
Как обычно, Спаситель повторил слова своего пациента, выигрывая время.
— Нет, кот на кухне. А ты садись, пожалуйста.
— А это правда был кот?
Вопрос Фердинанда; прозвучал как просьба или даже мольба. Как тут поступить? Продолжать врать своему пациенту? Спаситель вовремя вспомнил свою аксиому: проще всего говорить правду.
— Фердинанд, я должен перед тобой извиниться. У меня под столом был спрятан маленький мальчик.
Объяснение требовало продолжения, но Фердинанд неожиданно вскрикнул:
— Мертвый?
— Не понял.
— Мертвый маленький мальчик? — переспросил Фердинанд.
Глаза смотрели испуганно.
— Конечно живой. Его зовут Грегуар. Славный такой парнишка семи лет. Не захотел сидеть один на кухне.
Спаситель специально затянул объяснение и наблюдал за Фердинандом.
Тот сел, но не успокоился, лицо у него было напряженное.
— Но он кто, этот Грегуар? Он ваш сын?
— Нет, он у нас живет, нам с женой его доверили.
Фердинанд опять скривился.
— Вы его усыновили?
— Нет. Не совсем.
Спасителю было неприятно, что он вынужден был ответить так. Он бы с большим удовольствием сказал: «Да, Грегуар наш приемный сын».
— Значит, он у вас не останется? — огорчился мальчик.
— Останется, мы… мы подаем заявление с просьбой об усыновлении.
Фердинанд, похоже, одобрил это решение, но высказался довольно странно:
— Так, конечно, лучше. А то я думал, он призрак.
— Грегуар? Призрак?
— Да. Потому что я слышу вещи, которые другие не слышат. Вот и тогда мне показалось, что я услышал «ой-ё-ёй», а вы нет.
— А что ты такое слышишь, Фердинанд, что другие не слышат?
У Спасителя три года тому назад уже была пациентка, которая слышала голоса Снежной королевы и Демона Жильбера. Так что он был вполне готов и к такому.
— Я слышу шаги.
— Шаги? Как будто ходят люди?
— Ходят дети.
Глаза Фердинанда снова стали испуганными.
— Вы мне не верите. Мама тоже не верит. Говорит, что это мыши. Или соня на чердаке живет.
— Мышиная возня и детские шаги — разные вещи, — проговорил Спаситель, как бы наблюдая со стороны. — А ты, значит, слышишь детские шаги.
— Вы мне верите?
— Да.
Фердинанду в голову не пришло, что Спаситель ответил бы «верю», даже если бы он сказал, что у них в саду приземлились инопланетяне. Ободренный доверием взрослого человека, он рассказал, что слышал их не часто, всего три или четыре раза, и это было всегда вечером, когда он уже лежал в постели или очень рано утром, когда все еще спали. Его отец, месье Сальви, считает, что ему это приснилось.
— Но я же понимаю разницу. Дети-утопленники с синими лицами — да, это мне снилось. А дети, которые ходят по дому, — это призраки.
— А возможно, чтобы синие дети-утопленники стали детьми-призраками? — спросил Спаситель с интересов чисто научного характера.
Фердинанд обдумал эту гипотезу и ответил:
— Нет, я не думаю.
Но он был взволнован.
— Вы мне в прошлый раз сказали, что мой дедушка живет во мне. А я иногда думаю: что, если есть другие мертвые в доме, и они не совсем мертвые, и я единственный, кто может с ними общаться?
— Единственный, кто может общаться… с призраками?
— Да, потому что я тоже ребенок, — объяснил Фердинанд.
У Спасителя, который недавно посмотрел с Лазарем и Полем «Шестое чувство», возникла нелепая мысль, что он и сам, возможно, фантомное видение Фердинанда.
— Хочешь, я позову твою маму из приемной и мы поговорим об этом все втроем?
— Прямо сейчас? — испугался Фердинанд.
— А почему нет?
Фердинанд затряс головой. Посмотрев на него, Спаситель вспомнил выражение «с ножом к горлу». Он должен прекратить всякое давление.
— Можем поговорить потом. Когда захочешь.
Интуиция ему подсказывала, что мальчик ментально здоров, но в доме Сальви что-то идет не так. Когда мадам Сальви с Фердинандом ушли, Спаситель поспешно загуглил цитату, которая вертелась у него в голове: «Призрак — это чужой, оставшийся нераскрытым секрет»[9]. За этой знаменитой фразой следовало объяснение, Спаситель читал его себе вслух, вдумываясь в каждое слово: «Случается, что человек, умерший при трагических обстоятельствах, постыдных или несправедливых, не может уйти и остается в семье в качестве призрака; порой же, не найдя упокоения, поселяется в сердце потомка, говорит через него, как при чревовещании, или проявляет себя какими-то иными симптомами».
Какой же призрак поселился в доме Сальви? Призрак, который мешал расти Фердинанду. Неужели дедушка, герой Сопротивления, великий человек, занял в нем так много места? Или бабушка Диана, умершая во сне прямо над комнатой Фердинанда? Или это детишки с синими лицами топчутся по коридору?
А что мешает месье Буррелье выйти на улицу? Спаситель в конце дня в этот понедельник увидел его сидящим, как всегда, перед экраном. Месье Буррелье сделал третью прививку «Пфайзер», но утверждал что «дельта», новый вариант вируса, настолько заразен, что способен одолеть все преграды, поэтому нужно по-прежнему соблюдать осторожность. Мало-помалу за страхами, о которых велась речь, Спаситель стал различать другую мелодию. Месье Буррелье никогда не любил ходить по магазинам вместе c женой, гулял с детьми или внуками в городском парке, дожидаться, когда кончится дружеский обед, ходить по холоду в театр или в кино. А что он любил? Он Злобил свою теплую квартиру и кресло с удобной подножкой, в котором так приятно наслаждаться солнышком или слушать, как хлещет дождь по стеклу. А чем он занимается целый день? Слушает музыку. Есть мелодии, которые можно слушать опять и опять, есть читанные-перечитанные книги, над которыми не грех помечтать. Старичок описывал психологу свой маленький мирок и улыбался все счастливее. Он наслаждался тминной водой перед сном, согревая поясницу грелкой, смаковал в одиночестве молочную рисовую кашу «Бабушкины рецепты».
— Оказывается, вы открыли секрет счастья, месье Буррелье.
Приблизив лицо к экрану, старичок прошептал:
— He говорите этого моей жене, но мне больше не хочется ни к чему себя принуждать.
В 74 года почему бы и нет? Спасителя больше тревожили молодые пациенты, которые мечтали жить стариковской жизнью в кресле и в пижаме. Кино — сериал Нетфликс на диване, ресторан — пицца от «Юбер Хат». Выходить никуда не хочется. А что, если следующая эпидемия будет именно такой?
В этот вечер — и так случалось всё чаще и чаще — Леопольдина ужинала с большими, но предпочитала их колени своему высокому стульчику, а их еду — своей, пробуя горчицу с края тарелки, пивную пену, вылившуюся из кружки; соус с красным перцем, которым Спаситель понемногу сдабривал все подряд.
— Скажите ей, чтобы перестала! — послышался вдруг разжиженный голос Поля.
Леопольдина сидела как раз в объятьях мамочки и стучала по столу большой ложкой. Папа подхватил дочку на руки, получил ложкой по лбу и отобрал ее. Малышка выгнулась на руках, требуя, чтобы ей немедленно вернули «гада», на что Спаситель ответил совершенно необыкновенным словом:
— Нет.
— Ну наконец-то, — одобрительно произнес Поль.
— И сидеть ты будешь на своем стуле, — объявил Спаситель, усадив дочь туда силой.
Лео с огромными от изумления глазами схватилась за два помпона у себя на голове, проверяя: она ли это, принцесса Леопольдина? Уголки губ у нее опустились, и она заплакала горючими слезами.
— Ну и представление! — насмешливо процедил Поль, в то время как все остальные горестно заохали.
Луиза уже приподнялась, чтобы забрать свою девочку, но Спаситель, протянув руку, остановил ее.
— Она успокоится.
Кое-каким авторитетом как клинический психолог он в своем семействе еще пользовался. Только не у своей дочери, чья переносимость фрустраций равнялась нулю. Спаситель понял, что между ним и дочерью что-то решается, и снова взял ее на руки.
— Что ты делаешь? — воскликнула Луиза, схватившись за живот, словно у нее отняли новорожденного.
Спаситель молча вышел из кухни и быстро побежал вверх по лестнице. Рыдания Лео превратились в икоту. В полутемной спальне он вытянулся на кровати, продолжая держать дочку у себя на груди. Постепенно ею медленное Глубокое дыхание наполнило маленькую грудку, в которой беспорядочно колотилось сердце.
— Манман, — произнесла Леопольдина.
— Нет, я папа, — ответил Спаситель. — Твой папа.
И он почувствовал то, что ощутила Луиза, когда ей на живот положили младенца. Всеобъемлющую любовь.
Мадам Дюмейе начала новую школьную неделю без большого подъема. Она не забыла, какие перепуганные были лица у ребятишек после ее рассказа о бедах нашей планеты, и решилась поговорить об этом со своей молодой коллегой, воспитательницей детского сада.
— Конечно, они могут грустить, могут злиться, — сказала молоденькая воспитательница.
— Я принимаю все их чувства, пусть даже негативные, и помогаю в них разобраться. Это тоже часть нашей работы.
Так! На плечи мадам Дюмейе легла еще одна задача: заниматься воспитанием чувств. Обычно всегда открытая к новым начинаниям, на этот раз она проявила сдержанность.
— А ты уверена, что мы должны этим заниматься? Разве это не дело семьи?
— Старая школа, Кристина, сразу видно! По-твоему, эмоции — это что-то расплывчатое, иррациональное, пусть разбираются родители? Нет! Когда мои малявки прибегают с прогулки, они все в страшном возбуждении, и я сразу прошу их закрыть глаза и сказать мне, какого цвета у них сейчас эмоция.
— Как это — какого цвета?
— У нас в комнате есть эмоционометр, от желтой радости до черной грусти.
— Ах вот оно что, — задумчиво сказала мадам Дюмейе.
Какого же цвета был бы ее эмоционометр, когда поднимается с кровати и растирает себе поясницу?
— Итак, кто мне скажет, что такое эмоция? — спросила она у своих первоклашек во вторник утром.
И, задавая вопрос, тут же услышала голос молодой коллеги: «Ну что вы, Кристина, они слишком маленькие для отвлеченных понятий!»
— На прошлой неделе мы говорили с вами о белых медведях, которые умирают от голода, — уточнила она. — Что вы тогда почувствовали?
Кажется, в девять часов утра классный эмоционометр показывал холод Северного полюса. И все-таки Мойра тихо сказала:
— Мне было грустно.
— Вот именно! — согласилась с ней мадам Дюмейе. — Тебе было грустно. Грусть — это эмоция.
И тут же мадам Дюмейе охватило сомнение: грусть — это эмоция или чувство? Она взяла мел и написала на доске слово «грусть».
— Но мы можем чувствовать и что-то более приятное Например, на ваш день рождения вы…
— Я нервничаю, потому что пью слишком много кока-колы, — сказал Янсон.
— Так. Ты нервничаешь из-за кока-колы, — согласилась учительница и написала слово «нервничать». — А когда вы получаете подарки?
— Я разозлилась, — сказала Селеста, — потому что папа купил мне игру FIFA 21, про футбол, а меня это… ну… совсем не интересует. А мама разнервничалась потому, что папа не слушает, что она ему говорит.
— Мы не будем второй раз писать слово «нервничать». А вот гнев — да. Это эмоция. А когда вас похвалят, что вы чувствуете? — продолжала задавать вопросы учительница, потому что ей очень хотелось написать доске слова «радость» или «счастье».
— Я горжусь, — сказал Тиффани.
Гордость? Погодите, погодите — что это? Эмоция или один из грехов?
— А мне, — объявила мадам Дюмейе, которая тоже начала нервничать, — радостно, когда меня хвалят.
И она написала слово «радость» большими буквами, а ей самой почему-то захотелось плакать. Она тоже решила устроить у себя в классе измеритель эмоций. И вот ребята закрыли глаза, чтобы определить, какого цвета какая эмоция.
— Радость какого цвета? Молчите, молчите! Когда увидите, возьмите цветной карандаш нужного цвета.
Учительница предложила каждому нарисовать радугу своих эмоций. Грегуар тут же взялся за синий карандаш, а Мойра, покосившись на радугу своего соседа, взяла для своей розовый. Вопрос цвета эмоций грозил превратиться в гендерный.
— Страх какого цвета?
Мадам Дюмейе наклонилась к Лилиану, который взялся за желтый карандаш.
— Неужели страх желтый? — удивилась учительница.
— Да. Потому что, когда страшно, писать хочется.
— Надо же, — сказала учительница и, увидев, Долгождан взял коричневый карандаш, не стала его ни о чем спрашивать.
Грусть оказалась более традиционной — серой или черной, а вот гнев — единодушно красным.
— Отвращение? Вы знаете, что значит испытывал отвращение? Какого оно цвета? — задала следующий вопрос учительница.
— Зеленое, — ответил Максин, — Шпинат — это отвращение
— И зеленая фасоль!
— И горох.
— И салат!
В общем, отвращением оказались зеленые овощи, и мадам Дюмейе, несколько расстроенная — да, это тоже эмоция! — подумала, что надо бы поговорить в классе еще и о правильном питании.
У учительницы с каждой минутой прибывали новые обязанности, у психолога каждую минуту убывали пациенты. Фредерика не пришла на сеанс в этот вторник, что было вполне в ее стиле. Она потребовала срочной встречи со своим психологом, задала ему вопрос «Надо ли мне говорить Лоуренсу об отце?», отмела все предположения, пропустила мимо ушей советы, поплакав немножко и теперь исчезнет на многие месяцы.
— Здравствуйте, Фредерика. Это Спаситель. Я позволил себе вас побеспокоить…
— Я на работе! — прервала она его недовольным тоном.
В девять часов утра ювелирный магазин определен но пустовал, торговый центр тоже, и хозяйка магазина, разумеется, еще не пришла.
— Понимаю, извините, — продолжал Спаситель, не обращая внимания на настроение своей пациентки. — Я только хотел сказать, что навестил месье Козловского. Он теперь в другом отделении, его палата похожа на обычную комнату с книгами, картинами и комнатными растениями. Это совсем не страшно. Для ребенка, я имею в виду.
Молчание в трубке. Трудно было продолжить разговор, но Спаситель думал о полезном цветке на двери Козловского и о том, с какой радостью Бабетта впишет еще два имени.
— Я пойду вместе с вами, мы объясним Лоуренсу, что папа устал, он спит, но с ним можно тихонько поговорить. Что вы на это скажете? Фредерика! Вы меня слышите?
— Да, да, — ответила она нетерпеливо. — Послушайте, я не знаю. Мне надо подумать. Спешить некуда. Лоуренс понятия не имеет, что у него есть папа.
— А Матьё Козловский — что у него есть сын. И сказать ему об этом — значит сделать доброе дело.
— А он понимает то, что ему говорят, или не понимает? У меня от всего этого голова плывет! И вдруг у Лоуренса начнутся кошмары? Но больше ни слова, здесь посторонние.
— «Посторонние» — это наверняка мадам Бутру.
— Я вешаю трубку.
Спаситель чипнул, он был недоволен собой еще больше, чем Фредерикой. С чего это он вдруг стал давить на нее? Чужую дорогу не протопчешь, И только он сделал это заключение, как…
— Задыхаюсь! — с порога сказала Ариана Пежо.
Она влетела с улицы Мюрлен, по которой бежала бегом. Маска съехала ей под нос и колыхалась от ее дыхания.
— Посидите в приемной, отдышитесь, — предложил ей Спаситель.
— Нет, что вы! Мне столько нужно вам рассказать! Сорок пять минут для урока недостаточно. То есть, я хотела сказать, для сеанса терапии!
Она вошла в кабинет и воскликнула:
— Как?! Нет кофемашины?! Всю дорогу, пока бежала, я мечтала о чашечке кофе, которую выпью здесь у вас!
У Арианы появился жалостный тон ее учеников, просящих отложить контрольную.
— Прошу прощения, с кофе я покончил!
— Но я-то не покончила! — запротестовала Ариана, нахмурившись. — Без кофе я труп.
— Насколько я знаю, вы учитель биологии. И у меня есть что вам показать. Небольшой лабораторный опыт на пауках.
Продолжая говорить, Спаситель направился к письменному столу, открыл ящик и вытащил папку с фотокопиями.
— В девяностых годах, — продолжал он, — ученые НАСА, прямо скажем, от нечего делать стали кормить пауков разными наркотиками, чтобы посмотреть, какие они будут плести паутины.
Спаситель уселся напротив Арианы, а она смотрела на него недоверчивым взглядом ученицы, которая думает: «И чем еще он вздумал меня угостить?»
— На рисунке слева, — сказал он, протягивая рисунок молоденькой учительнице, — вы видите паутину здорового паука, полного сил. Справа — паутины после приема марихуаны, ниже — снотворного, амфетамина и… кофеина.
— Так, поняла, у паука крышу сносит больше от кофе, чем от косячка, — прокомментировала Ариана с улыбкой. — Окей, док, спасибо за лекцию.
К Ариане вернулось чувство юмора, этого-то Спаситель и добивался.
— Как прошла у вас неделя?
— Супер! Супер! Особенно ужин с папой и мамой!
— У вас в голосе я замечаю иронию.
— Неужели? Откуда бы? Они песочили меня всего лишь один недолгий вечер.
— То есть?
— То есть я должна вас познакомить со своим семейством.
Ариана, как преподаватель, привыкла излагать материал наглядно.
Итак:
1. Родители — супруги Пежо.
А) Отец. Филолог-античник, кандидат наук, читает лекции на подготовительных курсах.
Характерные высказывания: «Ариана, почему бы тебе не засесть за диссертацию? Ты тратишь лучшие годы на работу в какой-то, извини за выражение, занюханной школе!»
Б) Мать. Преподаватель французского языка в лицее. Характерные высказывания: «Ариана! Класс нужно напрягать! Они уткнутся в стену, если не поймут, что идти вперед значит совершать усилия!»
— Я была, как говорится, особо одаренным ребенком. Бабушка, учительница на пенсии, взялась за меня, и я читала в четыре года «Каролину и Брюно»[10]. Родители повели меня к психологу, я прошла у него кучу вестов, и он решил, что мне будет скучно с детьми моего возраста. Я перепрыгнула подготовительный класс, и в начальной школе у меня были милые учительницы, сплошные пятерки, да к тому же я считала себя красавицей!
3. Подростковый возраст Арианы.
По-прежнему хорошая ученица, но обеспокоенная начинающимся акне. Подвергаясь из-за него насмешкам, Ариана присоединяется к компании девчонок, которые всех понемногу буллили. И тоже стала буллить. Правда, тогда так не говорили… общем, вины я за собой не чувствовала.
4. Провал.
— Я не захотела заниматься филологией, как родители. Пошла на подготовительный по математике, но не дотянула до проходного балла в универе, приземлилась на биофаке. Родители ждали от меня диссертации. Но я не потянула. И вот результат.
Ариана раскрыла руки, изобразив, что подставляет себя ударам жизни.
— Перед вами бывший вундеркинд Мамы и Папы Пежо. Знаете, как называют меня за спиной ученики? Ариан Роаккутан, так называется лекарство от акне.
К детской жестокости Ариана привыкла.
— И значит, в субботу вечером родители вас песочила?
— Еще как!
Она изобразила по очереди папу и маму.
— «Ты отказалась от роли настоящего преподавателя. Застряла в няньках». Или: «Тебе не обязательно знать, что делается у твоих учеников дома. Это вторжение. Решай лучше собственные проблемы и не вмешивайся в чужие». И наконец: «Когда ты нас с кем-нибудь познакомишь? Ты можешь хотя бы сделать стрижку?»
Ариана замолчала и умоляюще посмотрела на Спасителя.
— В следующий раз подумайте о термосе с кофе, а то после сеанса я повешусь на первом фонаре!
Она снова замолчала, соображая, как двинуться дальше после такого заявления.
— Ваши ученики, — подсказал Спаситель.
— Я страшно устаю от них. Но виноваты не они, а система.
5. Школьная система.
— Я классический образец учительской дочки, которая сама стала учительницей. Я искренне считала, что мне это понравится. Что именно я буду преподавать не имело большого значения. На первом месте меня были ребята. Я думала, что люблю их.
— А на самом деле? Любили?
— Да. Я организовывала летние лагеря. Была отличной вожатой. Хотя и у меня были любимчики. И я больше, чем надо, хотела, чтобы они тоже меня любили.
— Когда вы говорите о себе, я слышу голос ваших родителей, — заметил ей Спаситель.
Ариана невесело рассмеялась.
— Правда-правда, я постоянно себя осуждаю. Но кроме как здесь, я нигде не нахожу поддержки. Коллеги тоже меня критикуют. В начале учебного года они меня предупредили, что не следует искать с учениками дружбы, что это обернется против меня. В преподавательской только и слышу: «Твои безнадежные признают только силу и, если посчитают тебя слабачкой, вообще прекратят учиться. В общем, контрольные и контрольные, оценки и оценки, а еще — угрозы: пусть боятся, что их переведут в коррекционную школу». А вот мне не хочется быть такой училкой, ломать молодых ради собственного покоя.
Ариана сидела и выкручивала себе пальцы, для нее все это было настоящей проблемой.
— Я вам не говорила, но я уже побывала у психиатра. У доктора Спесивье. Она подсадила мою коллегу, преподавательницу английского, на «Прозак». Лора с тех пор ходит такая пришибленная, что, представьте себе, не может вести уроки, крутит ученикам сериалы с субтитрами. Я тоже попрошу какого-нибудь лекарства в этом роде, и мои ученики будут смотреть «Занимательно обо всем на свете». Подготовки — ноль. Объяснений — ноль.
Ей было стыдно своих слов, пусть даже это была только шутка. Под маской пламенели прыщи.
— Ариана! — окликнул ее Спаситель, и голос у был воистину бархатный.
— Что?
— Вам такое совсем ни к чему. Лучше сходите к своему лечащему врачу и попросите у него освобождения от работы по болезни на недельку.
У Арианы был тот же врач, что и у ее родителей. Обратиться к нему? Да ни за что на свете! У Спасителя в запасе оставалось последнее средство — по имени Дюбуа-Герен. Славный доктор, который прописывал травяные чаи против бессонницы и отправлял своих пациентов к Спасителю, когда, по его мнению, проблема была связана с психикой. Спаситель позвонил своему коллеге и договорился, что он примет его пациентку срочно, прямо завтра с утра.
— С ума сойти! — вздохнула, уходя, Ариана. — Я дышу.
Ее грудная клетка расширилась, воздух наполнил легкие. Свобода! Ей не надо будет ни перед кем отчитываться.
Мадам Жубер тоже чувствовала себя свободной и тоже не собиралась ни перед кем отчитываться
— Моя жена в это время работает, — сказал в ее оправдание месье Жубер, а его дети, Аликс, четырнадцати лет, и Октав — восьми, уселись на диван напротив отца.
— Мадам Жубер сделала прививку? — удивился Спаситель, так как при нем на прошлом сеансе между отцом и дочерью разгорелась ссора из-за вакцинации.
Из-под маски Аликс послышался ядовитый смешок.
— Объясни, папочка, как поступила наша мамочка! — предложила она сердито.
— Моя жена совершенно необходима в доме престарелых, — сказал месье Жубер. — Я уже говорил, что она эрготерапевт.
— Это не объяснение, — вмешалась Аликс. — Она сжульничала и получила сертификат.
— Формально она прошла вакцинацию, — сказал месье Жубер, чувствовавший себя страшно неловко. — Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу сказать.
— Отлично понимаю, — спокойно подтвердил Спаситель.
Ему рассказал об этом хозяин «Тупика», их любимого кафе, ярый антиваксер. Чтобы получить формальную вакцинацию, нужно просто-напросто условиться со сговорчивым врачом, который, громко спросив, в какую руку делать угол, пожертвует дозой вакцины «Пфайзер», выпустив ее в ватку, потом выбросит ватку и шприц в корзину и так же громко и отчетливо скажет:
— Ну, вот вы и вакцинированы, — на случай, если кто-то вздумает подслушивать под дверью или записывав на айфон.
Аликс снова вмешалась в разговор, от гнева у нее перехватывало дыхание:
— Она вернулась на работу из-за денег! Ей, видите ли, денег не хватает!
— Нет, не хватает персонала в доме для престарелых, — возразил ей отец.
— Она подвергает опасности стариков, которые и без того часто болеют!
— Она соблюдает все правила безопасности, а это гораздо эффективнее, чем вакцина.
— Она обманывает своих коллег, обманывает пациентов, подает нам пример вранья! И живет себе так, как жила раньше! А мне нельзя!
— Как ты можешь сравнивать, — недовольно сказал отец, — свое плаванье в бассейне и профессиональный долг матери!
— Значит, что? Я по сравнению с вами пустое место?
— Что бы я ни сказал, ты все вывернешь наизнанку! — возмутился месье Жубер.
В наступившей тишине слышалось только гневное сопение отца и дочери, пыхтевших за своими масками, а потом раздался серебристый голосок Октава:
— А зачем мама обманывает?
Вместо ответа ребенок получил сердитое бормотанье отца, в котором можно было различить: «бог знает что такое», «не надо было приходить».
«Неужели сеанс пропадет даром?» — подумал огорченный Спаситель.
— А ты как думаешь, Октав? — обратился он к мальчику наудачу.
— Ну уж нет! — возмутился месье Жубер. — Вы не посмеете сделать ребенка восьми лет судьей своей матери!
Он поднялся с места, всем своим видом выражая негодование.
— Вы хотите уйти? — осведомился Спаситель.
— Забирай свои вещи, Октав, — распорядился месье Жубер, не обращая внимания на вопрос. — Аликс! В это время ты должна быть в школе! Пошли!
Он положил на чашу весов весь свой авторитет отца и весь свой гнев. Но этого оказалось недостаточно.
— Иди! Я остаюсь, — заявила Аликс.
Месье Жубер повернулся к Спасителю и грозно поднял палец вверх.
— Попробуйте только восстановить мою дочь против меня и матери!
Больше он ничего не сказал, взял за капюшон куртки сына и повел его к двери. Молча глядя в глаза друг другу, Спаситель и Аликс дождались, когда хлопнет дверь дома номер 12 на улице Мюрлен.
— Нелегкое испытание, — сказал Спаситель. — Посиди успокойся.
— Я спокойна. И знаю, что я хочу вам сказать.
— Я тебя слушаю.
— Мои родители — обманщики.
— Скажем, они стараются обойти закон, который кажется им спорным, — постарался умерить пыл Аликс Спаситель.
— Я не об этом.
— Тогда о чем?
Аликс уставилась в окно. И тут у Спасителя возникло четкое понимание: девочка пришла сюда не с вопросом, вакцинироваться или нет, — она хочет разобраться, где правда и где ложь в чем-то совсем другом. Часто психотерапия похожа на русскую матрешку за одной проблемой кроется другая.
— Я это поняла благодаря нашей учительнице биологии, — заговорила Алиса. — На теме, которую мы проходили в сентябре… By заметили, что ж меня голубые глаза?
— Да.
Глаза у нее были отчаянно голубые.
— А у моего отца?
— Он в очках, стекла отсвечивают.
— Тоже голубые. И у мамы голубые глаза. А у моего брата?
— Карие, — сразу же ответил Спаситель.
— Учительница биологии сказала, что два человека с голубыми глазами не могут иметь ребенка с карими.
— Рецессивные и доминантные гены, — пробормотал Спаситель, почувствовав, что познания в генетике надо к бы освежить.
— Значит, Октав не мой брат.
Аликс подняла глаза на психолога.
— Точнее, брат наполовину.
Спасителю показалось, что он слышит голос маленького Октава: а зачем мама обманывает?
— Ты говорила об этом с кем-нибудь, кроме меня?
— Нет. В любом случае толку от моих разговоров не будет. Я перепроверила по интернету. В одном проценте случаев у голубоглазых родителей может родиться ребенок с карими глазами. Крайне редко, но такое все же бывает.
— Такое впечатление, что тебя это огорчает!
— Да, потому что у них, как всегда, есть запасной выход. Но я, я уверена, что они девяноста девяти процентов.
Это «у них» прозвучало враждебно, Аликс явно считала, что родители сговорились между собой и хотят скрыть от нее правду. На таком фундаменте трудно построить счастливую семейную жизнь. Вот почему Аликс требовала, чтобы ее «поместили в нормальную семью». Вакцина была только предлогом.
— Учительница биологии могла подсказать тебе стопроцентное средство узнать правду. Тест ДНК.
— Они могут его подделать. Если моя мать может получить фальшивый сертификат о вакцинации, она может подделать и тест ДНК.
— Значит, ты никогда не поверишь родителям, что бы они ни делали и что бы ни говорили.
— Если люди лгут, как им можно верить?
Спасителю захотелось, чтобы Аликс, задумавшись сама обнаружила некоторое сходство: вот ее мама — она не верит фармацевтическим лабораториям, вот ее отец — он не верит правительству считая, что оно хочет установить санитарную диктатуру, вот она сама — она не верит ни своей матери, ни своему отцу. Если никому не доверяешь — ни авторитету ученых, ни авторитету правительства, ни авторитету родителей, если один человек не верит словам другого, — как жить в обществе? Или в семье? Спаситель снял маску и сунул ее в карман.
— Когда ты пришла сюда, Аликс, чего ты хотела?
— Мне школьная медсестра велела прийти к вам шесте с родителями.
— Чего хотела ты? — повторил Спаситель.
В ответ — молчание.
— Я напомню тебе твои слова, когда мы остались с тобой вдвоем? «Я хочу чувствовать себя свободной и сделать прививку». Теперь мы снова с тобой вдвоем, в чем главная проблема?
Аликс опустила маску под подбородок.
— В Октаве.
— Когда ты пришла сюда в первый раз, у тебя уже были сомнения относительно младшего брата. Но ты не сразу заговорила о них. К главному вопросу ты подступала постепенно. Правда тоже открывается не сразу, раз — и вот она! Так не бывает. Правду выясняешь постепенно. К ней идешь. Ты можешь пройти вместе с мамой этот путь к правде?
— Она все равно мне будет врать.
— Я говорил не о том, чтобы ты верила своей матери. Я спросил: считаешь ли ты возможным проделать вместе с ней путь, ведущий к правде?
Аликс нахмурилась.
— Это значит…
Она заподозрила, что Спаситель, как и все на свете взрослые, собирается ее каким-то образом обмануть, и сверлила его взглядом. Спаситель специально снял маску, чтобы она могла в него вглядеться как можно лучше. Когда, никаким словам не веришь, последним доводом становится человеческое лицо. Лицо Спасителя выглядело внимательным, доброжелательным, и его серьезность смягчалась легкой улыбкой.
— Я попрошу маму вам позвонить, — решила Аликс.
Проводив девочку до двери, Спаситель задал своему компьютеру вопрос: «Могут ли родители с голубыми глазами иметь ребенка с карими?» И тут же получил информацию, какую, очевидно, читала и Аликс: «Теоретически, родители с голубыми глазами не могут иметь ребенка с карими из-за доминантных и рецессивных генов, но генетическая вариативность иной раз дает удивительные результаты. Согласно послед ним исследованиям, 1 % родителей с голубыми глазами имеет ребенка с карими».
— Редко, но возможно, — заключил Спаситель.
Забавно, что вечером за ужином разговор тоже пошел о цветах.
— А правда, какого цвета страх? — спросил малыш Грегуар.
— Страх цветной? — удивился Лазарь, его сосед по столу.
— Это новое изобретение мадам Дюмейе, — догадался Спаситель.
Грегуар рассказал о радуге из семи эмоций. Радуга вызвала такой интерес, что он отправился за тетрадью, где нарисовал свой эмоционометр.
— Значит, радость у тебя голубая? — спросила Луиза.
— Да, потому что, когда голубое небо, всегда весело.
Поль снизошел до общего разговора:
— А что это тут написано? Волн — это что такое?
— Волнение, — объяснил Грегуар. — Оно желтое, потому что на день рождения волнуешься, задуваешь свечи, а огонек желтый.
— Красиво! — улыбнулась Алиса. — А почему удивление розовое?
— Потому что щеки вспыхивают.
— Наш Грегуар создан для психоанализа, — подвел итог Спаситель. — С ассоциациями полный порядок.
— А страх у тебя коричневый? — опять спросила Луиза.
— У меня другого карандаша не было, — объяснил Грегуар. — А так, по правде, я не знаю, какого он цвета.
Посыпались ответы: позеленел от страха, посинел от ужаса.
— Белый, — произнес замогильный голос.
Это сказал Жово, он-то знал, что такое страх — нутряной, животный.
— Если душа ушла в пятки, приятель, белеешь как полотно.
И все согласились с правдой идола с каменным лицом и прозрачными синими глазами.
Грегуар был добрым гением дома на улице Мюрлен, а Жово — древним божеством, которое забывчивое Время оставило на земле вековать.
В августе этого года Спаситель узнал, что скончалась его антильская родственница Манман Бобуа, колдунья-вуду, в возрасте ста пяти лет, и с тех пор каждое утро шел на веранду проверять, как обстоит дело с вытянувшимся на диване полуодетым стариком — дышит он или нет. Жово, когда наконец засыпал, то стонал или замолкал очень надолго. «Апноэ во сне» — поставил диагноз Спаситель, постояв над ним в это утро. Однажды старый легионер забудет набрать в легкие воздух. Забудет навсегда.
Направляясь в Саран, орлеанскую исправительную тюрьму, Спаситель старался восстановить в памяти четырех стажеров, которые присутствовали на прошлом занятии. Он не решился делать записи у них под носом и теперь сожалел об этом. Он хорошо запомнил Ильеса, ученика мясника с условным сроком. Затем там был «белый воротничок», господин респектабельного вида, но, как его звали, Спаситель забыл. Нельзя сказать, что он как-то себя проявил на занятии. Но для того чтобы человек его круга, способный оплатить хорошего адвоката, все-таки оказался в тюрьме, мало толкнуть жену. Были еще два алкоголика, оба лет под пятьдесят. Спаситель успел забыть, кто из них Микаэль, а кто Фабрис. Один казался несчастным и смирившимся с судьбой неудачником, второй сидел не в первый раз и чувствовал себя жертвой женщин. Спасителю было интересно, кто же сегодня присоединится к группе и о ком Соло сказал: «Жесть!»
Когда Спаситель в сопровождении Соло вошел в комнату для занятий, там сидела одна Альма; она сразу же вытащила из кармана маску с нарисованной радугой.
— И мне случается приходить первой, — сказала она, надевая ее.
Спаситель успел рассмотреть Альму, в прошлый раз он видел только глаза и лоб. Красивая и решительная.
— Все еще без кофе? Странно, но моя подруга тоже решила отказаться от кофе на этой неделе.
Спаситель понял послание Альмы: маска с радугой + «моя подруга» = ее пара-женщина. Он уселся на один из стульев, расположенных полукругом перед большим экраном, на котором значилась тема занятия — «Отношения „мужчина-женщина"» — и внизу более мелкими буквами: ведущие Спаситель Сент-Ив и Альма Нубей. Спаситель не чувствовал в себе желания кого-то куда-то повести во время предстоящего сеанса.
Чем объясняется его желание остаться в стороне? Тем, что он вынужден работать в паре с другим психологом? Или тем, что его партнер — женщина? Спаситель уже занялся поисками в себе скрытого сексизма, но тут дверь открылась и пропустила Ролана и Микаэля, двух стажеров, отбывающих наказание в тюрьме. Вскоре к ним присоединились Ильес в спортивном костюме, играющий узкими плечиками, словно он собрался позаниматься физкультурой, и едва переставляющий ноги Фабрис с гноящимися глазами.
Альма сразу же начала занятие.
А Спаситель предпочел бы дождаться последнего, пятого участника.
— Недавно были опубликованы результаты опроса, в котором участвовали 1800 молодых людей от восемнадцати до двадцати четырех лет. Им задали вопрос который сейчас я задам и вам.
Альма взяла ксерокопию и прочитала: «Какое из двух мнений вам ближе? 1) Образ мыслей и образ жизни мужчин и женщин всегда будут разными, поскольку это определяется полом. 2) Различия между мужчиной и женщиной искусственны, они навязаны обществом».
— Это что еще за головная боль? — недовольно пробурчал Ильес.
— Погодите, погодите, а вы можете прочитать еще раз эти две фразы? — попросил Фабрис, которому очень хотелось показать свою заинтересованность.
Микаэлю и раздумывать не понадобилось, у него давно сложилось твердое мнение.
— Да различие видно с рождения, есть писюхи и есть парни.
— Смысл вопросов не в этом, — сказала Альма. — Объясню на примере. Как вы считаете: девочки от природы неспособны к математике или их убеждают в том, что они неспособны, и они теряют веру в себя?
— Начнем с того, что у женщин мозг меньше, чем у мужчин, — заявил Ильес. — Так что ясно, мужчины гораздо умнее.
— У Виктора Гюго был мозг небольшого объема, — тут же возразила Альма. Ей с большим трудом удавалось сохранять нейтралитет.
— Известно, что женщины не умеют читать карту, они плохо ориентируются, не могут поменять колесо, — перечислял Микаэль. — И еще с ними невозможно разговаривать, сразу начинается крик: «Ты этого не сделал, ты того не сделал!» А хуже всего, что они так за нас цепляются. Моя Анжель, к примеру, не переносила, реально не переносила, если я отправлялся пропустить с приятелями стаканчик. Потом ревность, и еще… как это называется, когда за тобой постоянно следят?
— Подозрительность, — подсказал Ролан.
Микаэль недружелюбно на него покосился.
— Вот-вот, она самая…
Спаситель открыл блокнот, рука принялась машинально выводить: «Альма Нубей, Альма, ну, бей, Альма, не бей…»
Прочитал, удивился и захлопнул блокнот.
— Думаете ли вы, что женщины могут иметь те же профессии, что и мужчины? — задала следующий вопрос Альма.
Заговорили все разом. «Не бывает баб-грузчиков!» «А мне вот боксерки нравятся!» «Больно, наверное, кода лупят по грудям…»
— Что-то мы вас не слышим, Ролан, — обратилась к «белому воротничку» Альма.
— Ничего умнее, чем было сказано, сказать не могу.
— А у вас есть результаты опроса? — спросил Спаситель у Альмы, чтобы как-то вступить в беседу и вернуться к теме. — Что же думают эти молодые люди от восемнадцати и до двадцати четырех лет?
— Пятьдесят пять процентов считают, что различия между мужчиной и женщиной — результат воспитания и воздействия общества.
— Пятьдесят пять процентов придурков, — расхохотался Ильес.
Распахнулась дверь, и разговор прервался. Пятый стажер вошел в сопровождении охранника. Молодой, очень смуглый, одетый в черное, темные близко посаженные глаза на узком лице. Маска завершала образ заговорщика из Мелодрамы. Он сел на пустой стул между Микаэлем и Роланом.
— Вы вскочили в поезд на ходу, — сказала ему Альма. — Познакомимся, — и она представилась.
Потом назвала имена четырех стажеров, предоставив клиническому психологу представляться самому.
— Меня зовут Донован, — сказал молодой человек.
— А ты здесь за что? — спросил Ильес таким тоном, будто все остальные уже ответили на этот вопрос.
— Насильственные действия, повлекшие за собой пожизненную инвалидность, — тут же ответил Донован, — Получил шесть лет. Я сам попросился группу. Хочу понять, почему я это сделал.
— Понять не трудно, — тут же ответил Ильес, — я закипаю враз, если моя девчонка вздумает пойти без меня в кафешку или скажет мне слово поперек. Я свою агрессию не контролирую. С мамашей, если вдруг рубашку искать приходится, тоже, чувствую, накатывает. А как начнет лечить про мое будущее да про то, да про се, меня так и подмывает. Но это же мамаша, я ее уважаю. И чтобы успокоиться, иду к себе в комнату и играю в GTA.
Альма собралась поставить Ильеса на место, но тут раздался дребезжащий голос Фабриса.
— Агрессия, насилие… да мы просто живем так, вот и все. Отец у нас и маму поколачивал, и нас, ребятишек, тоже. У нас в семье колотушки были, как в другой — поцелуйчики. Привычное дело.
Донован развязал всем языки. Фабрис рассказал о первых попойках в 14 лет, как школу прогуливал и как проводил вечера в кафе, играя в пинбол под музыкальный автомат.
— Я буяню, когда выпью, — признался он. — Стоит выпить, мне сам черт не брат. Потому и жену потерял, и мастерскую. А когда не пью, очень даже вежливый. Мне бы пить перестать, вот в чем дело. И жена бы, может, обратно меня пустила…
В голосе у него задрожали слезы, и выглядел он очень жалко. Спасителю показалось, что Ролан за маской смеется.
— А вот почему, если насилие, так обязательно виноват мужик? — подал голос Микаэль. — Если в доме драка и ты — мужик, то ты и виноват. Но ведь начала-то все она!
— Мадам вас била? — поинтересовался Ролан все тем же поддразнивающим тоном.
— Меня? Я что, гомик, что ли? Но я правду говорю, полицейские, соседи, судьи — они все на стороне баб. А меня, как мужика, это… как сказать?
— Травмирует, — подсказал Ролан.
— Вот именно. Это самое я и чувствую, как он сказал. Как мужик я травмирован.
Эти двое раздражали друг друга, но и каким-то образом поддерживали.
— Простите, пожалуйста, — вежливо начал Донован, — меня не было на прошлом занятии и я не знаю, в чем вас обвинили…
Он смотрел на Микаэля вопросительным взглядом.
— И не знайте! Никто тут ни о ком не знает. Тут не исповедальня.
— Вот как? — пробормотал Донован, сообразив, что о себе рассказал только он один.
И надолго замолчал. Но когда Ильес с высоты своих двадцати лет, хорохорясь, как молодой петушок, заявил, что у «его женщины» не должно быть других друзей-мужчин, кроме него, Донован вмешался иска зал авторитетным тоном:
— Женщина — личность, она тебе не принадлежит. Твоя проблема в том, что ты синкретичный. Из-за этого ты впадаешь в бешенство, для тебя невыносимо, что твоя подруга… или твоя мать живут своей жизнью, без тебя.
— С чего это он впутывает мою мамашу? — оскорбился Ильес, призывая жестом всех в свидетели. — Ты, слышь, мою мать не тронь!
— Он ничем вас не оскорбил, — вмешался Спаситель. — Он старается понять механизмы, которые приводят к агрессии.
— Я знаю все свои механизмы! И никому не позволю мне указывать!
Последние десять минут любое слово Донована действовало на Ильеса, как красная тряпка на быка.
Как только стажеры ушли, Альма и Спаситель обменялись мнениями.
— Хорошо, что Фабрис рассказал о своем детстве, — сказала она. — Ролан — полная противоположность, закрылся в своей раковине.
— У меня такое впечатление, что Донован уже прошел курс психотерапии.
— Безусловно. Как только он произнес «синкретичный», я сразу подумала: «Опа! Паренек уже ходил по этой дорожке!»
— Ильес очень сильно напрягся, это может перерасти в конфликт.
Альма кивнула.
— Такое однажды уже было, когда я работала в паре со своей коллегой Мелиссой. У нас была группа очень агрессивных мужчин…
Она замолчала, укладывая проектор в чехол. «Альма, ну, бей!» — пронеслось в голове Спасителя. Это напрашивалось само собой и было так забавно! Но он не имел права сказать, как ей подходит ее фамилия. Прост муки Тантала, если ты психолог.
— И два типа сцепились, — Альма вернулась к своему рассказу. — Я позвала на помощь охранника. Но слишком поздно.
— Что значит — слишком поздно? — встревожился Спаситель.
— Избиение — нос, зубы. Ну, всего хорошего! До будущей недели.
Направляясь к парковке, Спаситель раздумывал: в случае драки кто возьмет верх — мрачный Донован или агрессивный Ильес? И хватит ли у него самого решимости встать между ними? Ему вспомнился один неприятный случай. В молодости, когда он учился на психфаке в Париже, он постоянно ходил заниматься в спортивный зал. В своих мускулах он был на сто процентов уверен, и вот однажды, когда два студента, выпив лишнего, затеяли драку, он бросился их разнимать. Плохая идея. Один из них оказался профессиональным боксером. Спаситель поднес руку к носу, словно снова ощутил тогдашнюю боль. Он остался лежать на тротуаре оглушенный и как будто пьяный. Зазвонил мобильный, вернув его к действительности. Кроме его семьи, мало у кого был его личный номер.
— Сюрприз! Это Бландина! — закричал звонкий голос.
Блондина Карре, младшая сестра Марго. Спаситель невольно заулыбался.
— Секундочку, Бландина. Начинается дождь, сейчас я спрячусь от него в машине.
Что он и сделал, разговаривая с ней.
— Ну и как ты? — спросил он, устроившись за рулем.
— Я? Очень, очень плохо, — послышался радостный голос. — Марго же тебе все рассказала. И ты страшно расстроился!
— Марго тебе так сказала?
— Марго. Но я же знаю, что это неправда. Неправда же, да? Тебе же плевать, что я протыкаю шины внедорожников?
— Вообще-то я думаю, что есть более конструктивные методы борьбы против климатических изменений, — осторожно сообщил Спаситель.
— Какие? Ходить на демонстрации и получать от копов по морде? Ты лучше послушай, что я тебе расскажу! У меня теперь куча друзей и подруг, и они меня учат самому разному, чему в школе не научишься.
Бландина сказала, у нее теперь есть полная экипировка на случай винтилова: мотоциклетная каска (без мотоцикла), физраствор — он уменьшает боль, если пустят слезоточивый газ, «Маалокс» против рвоты, бинты, повязки,
— Ты не представляешь, когда меня арестовали, они хотели выдать мой дезодорант за аэрозольную бомбу! Ха! Но я свои права знаю, будь спокоен! У меня номер одного адвоката есть!
Да, это была Бландина, дерзкая, смешливая, выдающая сто слов в минуту. Но появилось и что-то новенькое.
— Я воин, Спаситель. Я в Системе. Ты знаешь о Системе?
— Нет, — успел вставить Спаситель.
— Это русское боевое искусство. Отрабатываю дыхание квадратом, или, если больше нравится, Карре, как моя фамилия: вдох — задержка с полными легкими — выдох — задержка с пустыми. Это помогает не паниковать, если перекрыт воздух, — например, когда полицейский встал коленом тебе на горло, как Джорджу Флойду. Или отец полощет мозги за провал по математике. Нет, честно, Пронот[11] — это ЦРУ и ФСБ в одном флаконе. Не могу я больше, следят за каждым шагом. Но ты не волнуйся, Спаситель, у меня порядок. Вот у Марго проблемы. Этот тип, Шариф, ей голову задом наперед поставил, урод гребаный. Потому она и учебу бросила в локдаун.
— Как дела с аттестатом? — спросил Спаситель, пред почитая, чтобы сестры не занимались взаимной психотерапией.
— Никаких проблем. Группу я догнала, но сил особо не трачу. Когда капитализм у нас развалится, никому дела не будет, что у меня там в аттестате. Ха-ха-ха! Зато я знаю, на какой факультет запишусь в будущем году. Ни за что не догадаешься!
— Психфак.
— Черт! Ты просто отстой! Откуда ты всегда все знаешь?
— Учился на психфаке.
— Хитрюга! — в голосе Бландины сквозила чуть ли не нежность.
Спаситель, повесив трубку, продолжал улыбаться.
«Буду рад с вами увидеться», — сказал Спасителю Эллиот по телефону. Не слишком серьезная причина для визита к психологу. Но Спаситель нашел для него окошко в четверг, сократив свой обеденный перерыв. У него была на это своя причина. Элла-Эллиот была/был самым впечатляющим случаем в его практике психолога. Терапия длилась четыре года — сплошные испытания: школьная фобия, травля в интернете, смерть отца, неудача в литературном конкурсе, сомнения в призвании, избиение Кими, лучшего друга, гормональная терапия, вызвавшая непонимание и осложнения в семье.
— В отличной форме! — сделал комплимент Спаситель глядя на стройного молодого человека, усевшегося напротив него и небрежно спустившего под нос маску.
— Да, все идет отлично. Я увидел вас тогда в книжном магазине и почувствовал острый приступ ностальгии.
Пока Эллиот рылся в темно-синей сумке, неизменной спутнице всего его отрочества, Спаситель вспоминал хрупкую девочку с гладкими темными волосами и горящими глазами. От малейшего волнения она розовела и щеки у нее вспыхивали.
— Я принес вам свою книжку. Не знаю, купили ли вы ее тогда…
Эллиот прервал себя смущенным смехом.
— Ты же мне подарил ее, как только она вышла, — напомнил ему Спаситель, принимая подарок. — Погоди! Это уже что-то другое?
— Нет, это та же. Но не совсем. Первая была опубликована за счет автора. Теперь у меня есть настоящая издательница, Лесли Сольнье.
Парижская издательница, та же самая, которая издала первую книгу Луизы для подростков «Пубертат не болезнь».
— Понял! Понял! — согласился Спаситель, листая графический роман. — Теперь к тому же в цвете. Красивая работа.
Но что-то Спасителя смущало: он не узнавал рисунков Кими. Эллиот все объяснил.
— Лесли нашла для меня другого художника. Она сочла работу Кими недостаточно профессиональной.
— Да, конечно, иллюстрации Джона Лонгвэя.
Спаситель хорошо помнил сеанс, на котором Эллиот представил ему своего друга-художника. Настоящее имя Кими — Кьем Фам. Кими жил в своем особенном художественном мире, и его собственный внешний вид, стилизованный под героев манги, не мог остаться для окружающих незамеченным. Когда молодые люди вышли из кабинета, Спаситель посмотрел в окно им вслед, и ему показалось, что они взялись за руки.
— Неожиданность для Кими, я думаю, — сказал он как бы походя, как бы не придавая своим словам значения.
— Я попытался ему всё объяснить. Но после этого мы больше не виделись.
— Он обиделся?
— Он не захотел меня понять. Для меня, в моем возрасте, было суперважно опубликоваться в хорошем издательстве, — сказал в свое оправдание Эллиот.
Но оправдание и в его собственных глазах прозвучало сомнительно. Что же, выходит, он карьерист? И сразу же показная веселость успешного автора с него слетела.
— Если честно, Спаситель, я не понимаю, где я и что я.
— Так-так-так,
— И оказывается, мне не хватает вашего «так-так-так». Сейчас я вам кое-что покажу.
Эллиот вытащил из кармана джинсов мобильно что-то набрал на клавиатуре и положил его экрану к психологу.
— Видите? Вот столько людей следят за мной в инстаграме.
У @lechevalierelliot[12] было более 23 000 подписчиков. Краткая справка со значком радуги сообщала: «Транспарень, автор „Девочки, которая стала мальчиком" см. @editions.saulnier. Активизм, поп-культура, LGBTQIA».
— Две недели тому назад у меня было почти тридцать тысяч фолловеров. Но кое-кто стал меня кенселить, и люди начали отписываться. Пойле О&А-стрима на моем твич-канале начался шитшторм.
— Звучит устрашающе, — признав Спаситель — А ты можешь перевести все это для сорокалетию бедолаги, который с трудом справляется со своим онлайн-банком?
Эллиот закрыл глаза.
— Я знаю, все эти слова, они просто ужасны. Но я уже не могу по-другому разговаривать.
Он открыл глаза, словно бы решившись сопротивляться тому, что с ним произошло.
— Я не хотел во все это ввязываться. Но моя издательница считала важным, чтобы выход книги сопровождался кампанией в соцсетях. Как она сказала, важно наладить «аутентичное» общение, чтобы молодежь имела возможность самоидентифицироваться.
Эллиот провел для психолога экскурсию по своим аккаунтам в телефоне. Посты и картинки побежали под его пальцами с такой скоростью, что Спаситель даже не пытался остановить на чем-нибудь взгляд.
— Я рассказываю здесь о своем переходе, а люди комментируют в реальном времени в чате. Иногда со мной делятся своими проблемами, и я стараюсь им отвечать. Получается что-то вроде газетной рубрики «Личная жизнь».
— А в последний раз что-то пошло не так?
— Полный облом, — подтвердил Эллиот. — В комментариях со мной поделились личной историей. Человека зовут Билли. Он осознал себя транспарнем в подростковом возрасте, но теперь скорее идентифицирует себя как небинарного. И спрашивает: а что, если он ошибся? И что, если сделать обратный переход? Эта тема гиперчувствительная для транссообщества. Само собой, я слежу за тем, что говорю, когда отвечаю, но, как видно, недостаточно. Люди в чате на меня набросились.
— Шитшторм, — повторил Спаситель. Он никогда не слышал такого слова, но перевел его для себя как «буря дерьма».
— В тот же вечер понеслось: «ПОЗОР, ТРАНСФОБНЫЕ РЕЧИ БЛОГЕРА ЭЛЛИОТА В ТВИЧЕ!» И то же самое разнеслось по множеству сайтов активистов. Я получил по полной, и от меня стали уходить подписчики.
— В чем конкретно тебя обвиняют?
— В том, что я говорил трансфобные вещи. В нашей сообществе это табу. В консервативных медиа постоянно твердят: если поменял пол в юности, позже пожалеешь. Это главный аргумент для того, чтобы отговорить людей принимать блокаторы пубертата или прибегать к гормональной терапии. А я взял и поддержал публично со своего аккаунта человека, который начал транспереход в четырнадцать лет и теперь об этом сожалеет.
— А что ты ему сказал, Эллиот?;.
— Я не давал никаких советов, я говорил о себе. Сказал, что со мной тоже бывает такое, я тоже иногда сомневаюсь. Сомнение — это норма для любого выбора и вообще для любого человека,
Эллиот молчал, пристально вглядываясь в Спасителя. Начиная свой переход в 15 лет, он на несколько месяцев прервал психотерапию, так как подозревал, что Спаситель хочет его отговорить своими «так-так-так» и видом нарочитого невмешательства. Беги отсюда, если он сейчас скажет: «Видишь, я был прав, тебе следовало еще несколько лет подождать!» Но Спаситель сказал совсем другое. Он высказал сожаление.
— Я не сумел тебя сопровождать на твоем пути, — сказал он. — С тех пор я часто думал об этом. Меня это смущало, я не был готов.
Эллиот, соглашаясь, кивнул. Единственным человеком, который помогал ему и мог сейчас помочь, был Кими. Спаситель прервал молчание, спросив:
— Чем закончился шитшторм?
— Мне пришлось написать пост, принести извинения сообществу, и теперь меня считают лицемером. Моя издательница говорит, что это скоро пройдет, все забудется, как только появится новая кость, которую можно грызть.
— Вполне вероятно, она права, — заметил Спаситель.
Сам он очень хорошо помнил, как набросились на Луизу в интернете после публикации ее первой книжки о подростковом возрасте. Лесли Сольнье к таким сварам не привыкать, но у Эллиота пока нет дубленой шкуры, как у его издательницы.
— Проблема в том, что успех моей книги сделал меня рупором для транспарней, потому что я делал всё как надо: гормональное лечение, маммэктомия…
Спаситель невольно моргнул, он не знал, что Эллиот подвергся хирургической операции. Молодой человек сложил крестом руки на груди.
— Уже больше года назад. Честно говоря, особо нечего было убирать, правда же? Зато какое удовольствие снимать майку на пляже. И шрамы стильные. В общем и целом, мой путь — классика. Гусеница стала бабочкой. И это здорово.
— Здорово для кого?
— Для моего имиджа. После автограф-сессии в книжном магазине одна журналистка написала в «Репюблик дю Сантр», что в моей книге изображен «образцовый путь». Лесли это очень понравилось, а мне вовсе не хочется быть для кого-то образцом.
— Ты стал публичной персоной.
— «Инфлюенсером», — усмехнулся Эллиот, — Люди мне пишут в личку: «я тебя обожаю», «ты изменил мою жизнь». Но стоит мне в чем-то засомневаться, те же люди на меня набрасываются. Что, спрашивается, поменялось? Мне кажется, я снова в школе и меня снов травят.
— Ты часто говоришь «Люди».
— Да. «Люди». Они меня напрягают. Я не знаю, помните вы или нет, но в тринадцать лет мне хотелось иметь кольцо Гига…
— Чтобы стать невидимкой для своих одноклассников, — закончил Спаситель. Ему хотелось, чтобы Эллиот убедился, что он ничего не забыл.
— Теперь Лесли хочет, чтобы я воспользовался «волной успеха» и написал продолжение «Девочки, которая была мальчиком».
— Это хорошая новость, разве нет? — Спаситель ждал подтверждения, глядя на хмурое лицо Эллиота.
— Это хорошая новость, если есть что рассказать в продолжении. Лесли хочет второй пронзительный биографический рассказ. С красивым квир-романом. А для меня любовные истории — это что-то из области фантастики.
«А Кими?» — подумал тут же Спаситель. Его перерыв подошел к концу, а он так и не пообедал.
— Сегодня на этом остановимся.
— Я всегда ненавидел эту вашу фразу, — отозвался Эллиот. — Зачем вы достаете записную книжку? Вы же не думаете, что я снова решил ходить на психотерапию?
— Конечно нет. Но мне бы хотелось узнать продолжение приключений шевалье Эллиота, — выкрутился Спаситель.
Следующую встречу, назначили — на будущий четверг в то же время, к взаимному удовольствию Эллиота и его психолога.
Эллиот ушел, и Спасителе сделал несколько упражнений, чтобы немного размяться. Его как будто сковало со всех сторон. Потом он проглотил два сэндвича как будто бы с курицей, молясь, про себя, чтобы первый послеобеденный сеанс отменился.
По телефонному разговору его будущая пациентка Клотильда де Отрив, благодаря фамилии с приставкой «де» и несколько манерной, хотя и бойкой речи, показалась ему этакой светской дамой столичного пошиба.
И вот она сидит перед ним между младшей дочерью Пернеллой, двенадцати лет, и старшей — Дориной, семнадцати. Клотильда де Отрив (с приставкой «де») — женщина за сорок с поблекшим лицом, с ярко-рыжими крашеными волосами, в пестром пончо и серьгах в виде золотых треугольников, купленных в американец магазине для подростков.
Мадам де Отрив взглянула направо, потом налево взвешивая степень враждебности своих молчаливых одетых в черное дочерей.
— Можно подумать, на похороны собрались, — засмеялась она, бросив на Спасителя взгляд сообщницы. — Девочки лучше меня расскажут вам о своих затруднениях, но начну все-таки я. По месту и почет. Начну со старшей: с начала первого локдауна Дорина не выходит из своей комнаты, не видится с подругами из лицея, часами лежит в кровати, смотрит сериалы, ест что попало и когда попало…
Дорина подняла глаза к небу — с наклеенными ресницами, обведенные черной подводкой, они выглядели огромными. В густой челке виднелись сиреневые и желтые пряди, явно домашней покраски. На объемной толстовке с капюшоном красовался принт с корейским бойз-бендом.
— Мама! Хватит говорить о еде и сериалах. Не в них дело. У меня тревожность. У меня РАС[13], ДРИ[14] и немного СЗ[15].
— Настоящая проблема Дорины — это страсть к акронимам, — засмеялась мама и тут же обеспокоенно спросила: — А ваша терапия, она бесплатная?
— Да, поскольку у вас есть пакет услуг психолога, — успокоил ее Спаситель.
Психологи были крайне озабочены ухудшением здоровья молодежи, и правительство обеспечило подростков пакетом психологических услуг из десяти бесплатных сеансов. Такой был и у Лютера.
— Отлично, — воодушевилась Клотильда. — Тогда переходим к младшей. Сейчас ведь всё уже неплохо, правда, дорогая? Но она плоховато ест и не хочет принимать свои таблетки.
— Таблетки?
Клотильда издала нервный смешок.
— У нас была небольшая проблема с Пернеллой в апреле месяце во время изоляции. Мы посоветовались с доктором, он видел ее десять минут, после чего мы ушли с рецептом.
— Сертралин и атаракс, как у Леа из нашего класса, — уточнила Дорина с завистью.
Антидепрессант и транквилизатор, классическое сочетание, но такое редко прописывают в столь юном возрасте,
— Вы были у мадам Спесивье?
Спасителю показалось, что он узнает безапелляционную манеру этого психиатра.
— Нет, это был доктор мужчина. У Пернеллы была паническая атака, она не могла сдвинуться с места. Нам пришлось взять такси до пункта скорой помощи и там нас принял доктор… Не помню, как его фамилия. А ты помнишь, дорогая?
— Агопян.
— Именно, доктор Агопян, прямо скажем, очень неразговорчивый. Он назначил нам повторный прием в июле, в шестнадцать тридцать. И можете смеяться, мы пришли ровно в шестнадцать тридцать, но на день позже. Короче, мы должны идти к нему на будущей неделе, но Пернелла не хочет.
— Почему, Пернелла?
Пернелла с тонкой шейкой, торчащей из водолазки, счищала остатки розового лака с обкусанных чуть ли не до крови ногтей. Она подняла глаза на Спасителя и очень спокойно ответила:
— Он неприятный, ничего не объясняет, прописал мне лекарства для сумасшедших, а я от них болею.
— И сейчас ты не принимаешь эти лекарства?
— Принимает, но случается, что забывает или, понимаете, у нас вышла одна небольшая ошибка…
— Небольшая?! Ты так это называешь? Да я пила я кошачье лекарство! — взорвалась Пернелла.
Брови у Спасителя поползли вверх, а Клотильда начала смеяться.
— Сейчас я вам всё объясню. Все лекарства я кладу на верхнюю полку холодильника, так проще… У Арахиса — это наш кот — были глисты, он от них очень страдал. Мы с Пернеллой немного перепутали блистеры, и она дня четыре или пять принимала противоглистное Арахиса.
— Асертралин клался в котиный паштет, — прибавила Пернелла. Ее эта путаница совсем не забавляла.
— Но нам повезло. Я потом посмотрела в интернете и поняла, что мы могли убить Арахиса! — заключила Клотильда и снова расхохоталась.
Спаситель молчал. Она вытерла слезы, выступившие от смеха, и продолжала:
— В общем, для серьезного лечения возникли помехи.
— Вот она, сила нежелания — пробурчала Дорина в ворот толстовки.
— Что ты сказала, Додо? Я не слышу, когда ты так бормочешь.
— Бормочу, не бормочу, ты все равно не слышишь.
Раздался стук в дверь, но не в ту, в которую входят пациенты, А в другую, спрятанную за шторой.
— Извините, — сказал Спаситель, поднимаясь.
В коридоре за дверью стояла Луиза с Леопольдиной на руках.
— У меня проблема, — прошептала она.
Сердце Спасителя упало, руки сами потянулись к ребенку.
— У Нану ковид. Ее отвезли в больницу.
Спаситель с неимоверным трудом сдержал вздох облегчения. Нану, бабушка Поля и Алисы с отцовской стороны, была очень доброй и симпатичной женщиной.
— Мне необходимо заскочить к ней в больницу. Она ничего с собой не взяла, даже страховой полис, — продолжала Луиза, — но я не могу взять с собой малышку..
— Конечно нет, — тут же отозвался Спаситель,
И в ту же секунду понял, что дом в это время дня совершенно пуст. Хотя нет, не совершенно.
— Как ты думаешь, я могу попросить Жово приглядеть за ней, если посажу ее в манеж? — спросила Луиза вроде бы спокойно, но в то же время умоляюще.
— Конечно да, — ответил Спаситель, изображая полное спокойствие и уверенность.
Уверен он был в одном: другого выхода нет.
— Но ты же недолго? — он все же выразил беспокойство.
— Туда и обратно. Постараюсь как можно быстрее. Думаю, что Лазарь придет раньше меня.
— В общем, примерно час, не больше.
Они оба колебались. Им никогда не приходило в голову, что Жово может стать нянькой.
— Я закончу сеанс пораньше и через четверть часа их навещу, — пообещал Спаситель.
Голос у него невольно дрогнул, и он сам это заметил. Луиза ушла, не прибавив ни слова. Она чувствовала обиду: почему он не перенес своих пациентов ради родной дочери? Разве она не бросила все, чтобы занижаться семьей, да, включая в нее и свою бывшую свекровь?
Луиза нашла Жово там же, где его оставила, — на веранде, на диване перед темным экраном телевизора.
Он ничего не делал, ничего не смотрел. Может быть, он дремал.
— Жово!
— Да, мадам Луиза.
Луиза ему улыбнулась. Неизменным в состарившемся вояке осталось одно — он все так же ею восхищался.
— Мне надо ненадолго уйти, Жово. Могу я оставить Лео под вашим присмотром?
— Так точно.
Луиза открыла рот, чтобы дать всевозможные рекомендации, но тут же его закрыла — не стоит отягощать мозги ее старинного друга. Она посадила Лео в манеж среди подушек и игрушек. Пройдет каких-нибудь десять минут, и все это будет выброшено через бортик. Луиза ушла на цыпочках, посмотрев, как дочь грызет зубное кольцо. Жово остался на вахте в одиночестве. Вскоре Лео принялась обстреливать его кубиками, погремушками, мишками, зайцами и куклами. Но вот под рукой ничего не осталось, она взялась за бортик манежа и испустила воинственный клич:
— Гада!
И протянула руку к большому красному мячу, который ей очень нравился. Рабы обычно тут же принос ей выбранную игрушку, чтобы она могла ее снова бросить. Но Жово спокойно сидел на диване.
— Гада! — снова крикнула Леопольдина.
— Что это ты говоришь, пичуга? Говори, как все люди, по-французски.
Лео поняла, что этот старик обращается к ней но не собирается исполнять ее желание.
— Хочешь мяч, говори «мяч», а то ничего не получишь.
Он наклонился, подобрал мяч и держал его в руках
— Гада, — сказала Лео.
— Мяч.
— Да.
— Мяч.
— Ма.
— Мяч.
— Мач.
Жово отдал мяч ребенку, проворчав себе под нос:
— Ну и кто в этой семье главный?
На другой половине дома Спаситель мог бы задать тот же самый вопрос Клотильде де Отрив. Ясно было одно: не она. Ее дурашливый тон никого не мог обмануть. Она была всецело занята одним: своими театральными делами, которые шли не слишком хорошо, на дочерей у нее не хватало ни времени, ни энергии, и вот одна из них ходила в лицей только на английский, а вторая жила соревнованиями по гимнастике. Спаситель предложил мадам де Отрив два занятия на будущей неделе — одно для Дорины, другое для Пернеллы. А после устремился на веранду, желая убедиться, что его дочь жива и здорова.
Леопольдина сидела на коленях у Жово и хлопала ручками по его щекам, на что Жово, как и полагается деревянному идолу, не обращал ни малейшего внимания.
Спаситель не догадывался, какое огромное место он занял в мыслях Бабетты Ривьер после того, как в первый раз появился в коматозном отделении. Она взяла у него номер телефона, «если что-то вдруг случится», подразумевая, что месье Козловский неожиданно придет в сознание. В сущности, это было маловероятно после трех лет, проведенных в состоянии, близком к коме, но для Бабетты ничего не казалось невозможным. У нее была вера. Вера в Бога, вера в жизнь. Когда этот человек, этот Спаситель — какое же хорошее ему дали имя! — вошел в палату месье Козловского, тот открыл глаза. Да, конечно, все доктора сказали бы, что это было рефлекторное движение. Но когда психолог, поговорив, наклонившись к Козловскому, распрямился, Бабетта готова была поклясться, что Козловский следил за ним взглядом. Она об этом никому не говорила, и в первую очередь заведующему отделение доктору Гроле, прекрасно зная, что он ей ответит.
— Мадам Ривьер, вы очень добросовестная медсестра но вы принимаете желаемое за действительное. Движение, которое вы сочли осознанным, вновь не повторилось, не так ли? А вы знаете: то, что не повторяется ни о чем не говорит.
Но, возможно, феномен не повторился просто потому, что Спаситель больше не пришел? Дни шли, а психолог не появлялся. Может, стоит ему напомнить об обещании, какое он дал Матьё Козловскому? Когда Бабетта не могла принять решение, она обращалась в высшие инстанции. Закрывала глаза и открывала наудачу книжку в картонном переплете под названием «Мудрая книга». Эту книгу подарила ей бабушка еще в детстве, когда они жили на острове Реюньон. В книге были собраны сказки и мудрые высказывания, которые в семье Ривьеров почитали, словно они были Священным Писанием. Так вот Бабетта закрыла глаза, открыла книгу, а потом вполголоса прочитала: «Тому, кто расшевелил осиное гнездо, нужно уметь бегать».
Действительно, очень мудро, но совершенно не к месту. Старинная мудрость не имела никакого отношения к повседневным заботам Бабетты. Она снова закрыла глаза и, прогнав все посторонние мысли, спросила «Мудрую книгу»: «Надо ли мне позвонить Спасителю?»
И получила следующий ответ: «Не жемчугом держится ожерелье, а ниткой».
Бабетта огорченно вздохнула и закрыла книгу. И вдруг ее осенило: нить! Связующая! Это же о связи! И она припустилась в больницу чуть ли не бегом и сразу же позвонила Спасителю. Но попала на автоответчик: «Да-да! Здравствуйте! Это Бабетта… Ривьер. Когда вы собираетесь навестить месье Козловского? Мне бы хотелось тоже быть на месте. Спасибо за ответный звонок».
Может быть, она немного навязчива. Но что говорит «Мудрая книга»? Что ос нужно будоражить у них в гнезде. Иначе, это уж точно, они не стронутся с места.
— Он здесь, — этими словами встретила ее сестричка-коротышка в небесно-голубой форменной одежде, которую все называли Мини, а не Моник.
Услышав «он здесь», Бабетта решила, что желание ее исполнилось и Спаситель наконец появился.
— Отец малышки Латур, — уточнила Мини испуганным шепотом.
Начиная с понедельника, месье Латур осаждал сестринскую и, громко крича, требовал, чтобы прекратили «истязать» его дочь. Дело дошло до того, что крошка Мини стала «палачом». И вот Бабетте как старшей сестре отделения нужно было положить конец этому безобразию. Бабетта надела халат, надела маску, спрятала пышные вьющиеся волосы под шапочку и решительным шагом направилась к месье Латуру.
— Как я рада вас видеть! — воскликнула она.
Месье Латур не разделял ее радости и тут же ринулся в атаку:
— Мадам! Я не могу ждать еще один день! Я…
— Как я вас понимаю, месье Латур! И как сейчас? Уверена, уже чуть меньше. Нелегко смириться со случившимся. Вы, ваша дочь… А как себя чувствует мадам Латур? Может, выпьете чашечку кофе?
Не ожидая ответа на свои многочисленные вопросы, Бабетта с величайшей деликатностью, касаясь кончиками пальцев локтя гостя, стала подталкивать его в сторону общей приемной.
— Как хорошо, что вы пришли пораньше, у нас будет минутка, чтобы поговорить. Моник пока займется туалетом Мадлин, и она встретит вас настоящей красавицей. Моник! — позвала Бабетта мелодичным альтом. — Ты будешь завивать мадемуазель Латур? Щипцы у нее в палате.
— Буклями или волнами? — пискнула Мини. — Буклями или волнами, я имею в виду прическу? — обратилась Бабетта к месье Латуру.
Месье Латур, захлебнувшийся в этом потоке почти бессмысленных, но любезных слов, пробормотал:
— Она… Она любила конский хвост.
Глаза его уже увлажнились, но времени погрузиться в воспоминания — тревожные дни перед соревнованиями, детских смех в раздевалке, золотые кубки, которые появлялись в доме… — у него не было.
— Мини, сделай, пожалуйста, самый красивый конский хвост и повыше, а кончик завей, — распорядилась Бабетта. — И скажи Мадлин, что здесь ее папа. Месье Латур… В самом деле, сейчас лучшее время, чтобы побеседовать о жизненных планах вашей дочери.
— Планах… жизненных? Вы называете это жизнью?! — воскликнул отец, у которого горло перехватило от негодования. — Прикована к постели! Не понимает, что происходит вокруг! Она овощ!
— Она не прикована к постели. Каждое утро ее поднимают, усаживают в кресло. В течение дня ее обязательно ставят на ноги для циркуляции крови и пищеварения. Ее поворачивают даже ночью, вы же знаете. Мы не даем ей скучать, нашей гимнастке, — спокойно улыбнулась Бабетта, включая кофе-автомат. — Кофе с молоком? Без сахара?
— С сахаром, спасибо, — машинально ответил он, хотя пил только эспрессо и самый крепкий. — Но вы так говорите, как будто она…
— Как будто она самостоятельная личность? Безусловно.
Бабетта вручила месье Латуру чашку с кофе, и ему ничего не оставалось, как занять место за столиком, какое ему указала медсестра. В следующую минуту она положила перед ним большую черную папку и по указателю нашла: Мадлин Латур, 18 лет, пациентка коматозного отделения пять месяцев тому назад.
— Мадам, я решительного против терапевтической усердия, которому вы подвергаете мою дочь, — успел сказать месье Латур между двумя глотками кофейное бурды.
— Я вас понимаю. Но мы уже смогли поставить маленький плюсик в карте Мадлин.
Бабетта положила перед своим собеседником раскрашенный разными цветами ежедневник. Издалека его можно было принять за расписание занятий ученицы выпускного класса, где Мадлин училась бы, если бы жизнь не повернулась иначе. Вместо уроков математики, истории и географии это было расписание различных процедур.
— Каждый день после утреннего туалета — стимуляция мозговой деятельности. Мы играем, читаем новости. Мадлин любит, когда Мини читает ей спортивную страничку в «Монд». В понедельник во второй половине дня у нее физиотерапевт, во вторник — эрготерапевт. В среду мы все собираемся в общей комнате на сеанс релаксации с музыкотерапевтом. В четверг у нас или софролог[16], он приходит раз в две недели, или клуб по интересам для пациентов с церебральным параличом.
Бабетта показала на стену позади нее, куда сиделки вешали групповые фотографии, очень похожие между собой: пять или шесть пациентов в креслах на парковке боулинга, при входе в парк, в зале караоке. Мадлин мелькала на этих фотографиях уже дважды, один раз с буклями, второй — с завитками, всегда нарядно одетая.
— В пятницу мы вывозим их по половине группы в зал для занятий сенсорной стимуляцией. Мадлин очень чувствительна к запахам, особенно к базовым маслам, и еще она любит приглушенный свет. Время от времени приходит массажистка, делает массаж…
— Вы… вы все это делаете? — пробормотал месье Латур, который по утрам едва успевал побриться.
— Кроме того, у нас очень много пожеланий для Мадлин. Мы бы хотели, чтобы раз в месяц она могла бы пройтись по магазинам, пойти в парикмахерскую, повидать подруг, позаниматься гимнастикой…
Ну, что касается гимнастики, тут Бабетта явно поторопилась. Ковидные ограничения и бюджет больницы не позволяли таких излишеств.
— По воскресеньям она могла бы приезжать домой. Но нам нужна ваша помощь, чтобы все это осуществить. Что вы на это скажете?
Месье Латур уже ничего не говорил. Он смотрел на папку и не мог отвести от нее глаз. Его гнев растаял, как кусочек сахара в его чашке с кофе. Когда он поднял голову и встретился глазами с Бабеттой, они оба бы переполнены эмоциями.
— Но когда Мадлин лежала в восстановительном центре, нам сказали, что там за ней больше не могут ухаживать, — с трудом выговорил он.
— Теперь Мадлин находится не там, где за ней ухаживают. Здесь место, где она живет. Да, это не такая жизнь, какой она жила прежде…
При этих словах отец сжал голову руками, и из глаз у него полились слезы. Бабетта вскочила и присев около него на корточки.
— Здесь у Мадлин будет жизнь, которую стоит прожить. Достойная жизнь. Достоинство не надо завоевывать, оно дается от рождения. Наши пациенты не лежачие тела, они люди.
— Будь я на их месте, я бы предпочел, чтобы мне позволили умереть, — прошептал месье Латур.
Бабетта поднялась, опираясь руками на колени, и медленно распрямилась. Будто какая-то вибрация шла снизу, от больничных тапочек, бежала по спине и стучала маленькими болезненными молоточками в голове под белой шапочкой — она физически ощущала безнадежность и боль, в которую погружен сидящий напротив нее человек.
— Месье Латур, что нам приносит в жизни радость? Душистый чай, которым начинается утро, друг, который нас навестил, ветерок, который взъерошил волосы. Одним словом, все, что мы чувствуем. Вы нужны Мадлин, чтобы восстановить приятные ощущения, самые обычные, незамысловатые.
Месье Латур допил кофе одним глотком, как-никак тоже ощущение. И только собрался ответить, как в дверях общей комнаты появилась Мини.
— Мадемуазель Латур встала, — сообщила она.
— Спасибо, милая. Папа уже к ней идет.
Бабетта проводила месье Латура, который шел, спотыкаясь, до палаты дочери.
— Ни о чем не задумывайтесь, расскажите ей о себе. Не надо ничего усложнять.
Бабетта уже собиралась выйти, чтобы начать утренний обход, но задержалась еще на минутку, чувствуя, что этому взрослому мужчине нужна моральная поддержка.
— Знаете поговорку? «Не жемчугом держится ожерелье, а ниткой». Воспользуйтесь этими минутами, побудьте со своей дочерью, месье Латур.
И Бабетта направилась к палате мадам Адам. Мини ей сказала, что ночью у нее поднималась температура.
В двенадцать часов, когда чувство голода напомнило Бабетте о самой себе, она вдруг увидела в коридоре того, кого не надеялась уже увидеть.
— Так вы получили мое сообщение?! — радостно воскликнула она.
Спаситель отрицательно помотал головой, у не было времени прослушать автоответчик.
— А что? Что-то не так? — спросил он, сразу же встревожившись.
— Все так. Но мы вас ждем, — ответила Бабетта, отождествив себя со своим пациентом.
Прежде чем войти в палату месье Козловского, Спаситель про себя отметил, что на полезном цветке виднеется по-прежнему только одно имя.
— Добрый день, Матьё, — сказал он, подойдя к Козловскому. — Вот я и пришел, как обещал.
Козловский сидел в медицинском кресле, голову ему держал подголовник, ноги были укрыты синим пледом. Он не открыл глаз за все то время, пока Спаситель с ним разговаривал. Бабетта очень огорчилась. Хотя доктор Гроле много раз говорил ей, что факт, который не повторяется, не имеет значения.
— Мадам Ривьер, — обратился к ней Спаситель, выйдя из палаты Козловского.
— Бабетта, — напомнила она.
— Да, Бабетта. Я должен вам кое-что сказать относительно месье Козловского. Мы можем где-нибудь посидеть спокойно и поговорить?
Спаситель уже понял, насколько эмоциональна эта молодая женщина, и хотел сделать свое сообщение как можно более деликатно. Когда они сели друг напротив друга в комнате отдыха, он даже уговорил ее открыв контейнер с завтраком.
— Ну так вот. Месье Козловский до трагедии, которая с ним произошла, познакомился с одной из моих пациенток, Фредерикой.
Спаситель не стал называть ее фамилии, и некоторые подробности он тоже оставил при себе. Но он скакал о ребенке, сыне, маленьком мальчике двух с половиной лет. Бабетта застыла, сначала оледенев, потом ее обдало жаром.
— Мальчика зовут Лоуренс, это имя подсказал Фредерике месье Козловский, — закончил свой рассказ Спаситель. — Выпейте воды, Бабетта.
Он подал ей чашку с водой, и Бабетта взяла ее механически и поднесла к губам.
— Я стараюсь убедить Фредерику прийти сюда вместе с малышом, — снова заговорил Спаситель. — Но она не решается. Она боится, что ребенок испугается и ему будут сниться кошмары.
Бабетта сидела молча. Она пыталась вспомнить поговорку из «Мудрой книги» об осином гнезде и жалела, что никак не получается.
— Бабетта! — окликнул ее, забеспокоившись, Спаситель. Бабетта пришла в себя.
— Да, да, конечно, спасибо, что поделились со мной. О! Это было бы так чудесно, если бы я… Если бы было можно…
Она представила себе, как пишет на бумажном лепестке два замечательных имени — Фредерика и Лоуренс. Они посмотрели друг на друга — медсестру и психолог.
— Я ничего не обещаю вам, Бабетта, — сказал Спаситель. — Решение принадлежит не мне.
Вечером Бабетта долго сидела с закрытыми глазами прежде чем задать свой вопрос «Мудрой книге»: «Сказать ли мне месье Козловскому о его сыне?» Ответ она получила не очень ясный. «Два арбуза не поместишь в одном кресле».
А вот Лютеру в кресле было даже слишком свободно. Спасителю показалось, что он еще больше похудел с прошлой субботы и теперь на его узком личике остались только темные навыкате глаза.
— Я вам принес, — начал он, пошарив в одном кармане, потом в другом, потом в третьем, — принес. Да куда же они задевались, черт бы их побрал?! Извините, я тоже стал ругаться. Я вот слушаю маму и… Вот же они!
Он протянул Спасителю два начатых пузырька с таблетками.
— Вот это ей прописали в Эпинале после того несчастного случая. А потом возобновили рецепт, но, если честно, она их не очень-то принимает.
Спаситель держал в руках «Прозах» и «Диазепам».
— Что вы об этом думаете?
Спаситель думал в первую очередь о том, что в прошлый раз он полностью отключился во время рассказа молодого человека о больнице и сегодня для него стало открытием, что вообще был какой-то несчастный случай.
— А вы можете мне напомнить, когда именно произошел этот несчастный случай?
— Третьего июля. На каникулах. В этот день меня с мамой не было, так что я ничего не видел. Этот тип, шофер, сказал, что мама «бросилась ему под колеса». Но я-то думаю, что он не обратил внимания на переход или на светофор, в общем, было что-то в этом роде. Мама вообще ничего не помнит.
Спаситель понял, что в прошлый раз он проморгал самую существенную информацию, информацию, которая избавила бы его от необходимости искать дополнительные сведения о синдроме Туретта в субботу в половине двенадцатого ночи.
— Ваша мама потеряла сознание после удара?
— Не могу вам сказать. Мне ничего не объяснили. Народ как только видит, что я волоку свою лапу и у меня перекошен рот, считает, что я слабоумный. Со мной говорят как с трехлеткой. А если я нервничаю, выходит еще хуже, я заикаюсь, запинаюсь. И я вижу, что они меня жалеют. А мне не нужна их жалость! — с гневом закончил он.
— Вам сказали, почему ваша мать должна принимать эти лекарства? — спросил Спаситель, держа пузырьки в правой и левой руке и встряхивая их, как маракасы.
— Врач скорой решил, что мама пыталась покончу с собой. Три года тому назад у нее была депрессия из. начальника, который ее преследовал, но это осталось в прошлом. Другое дело, что врач, как только видит меня, сразу думает: ясное дело, она в депрессии — в одиночку растить такого ребенка.
Спаситель не стал углубляться в то, что люди могут думать о Лютере и его матери, он продолжал размышлять, что же произошло в больнице Эпиналь.
— Но почему он прописал еще и анксиолитики? То есть, я хотел сказать, успокоительные?
— Я знаю, что такое анксиолитики, — сказал Лютер, — не обязательно было уточнять, что это успокаивающие.
Лютер как будто подозревал, что Спаситель тоже сомневается в его умственных способностях.
— Да, конечно, — кивнул Спаситель, и этого хватило, чтобы успокоить Лютера.
— Я думаю, что медсестры сказали, что мама «перевозбуждена». Но с переломом тазобедренной кости и размозженными руками сложно не перевозбудиться. Особенно если тебя считают самоубийцей, а ты ни сном ни духом!
— Не знаете, ей делали МРТ?
Не желая вновь травмировать Лютера, он не стал расшифровывать, что речь идет о магнитно-резонансной томографии, но поднес руку к голове, давая понять, что это исследование мозга.
— Мне этого не сказали. Мне вообще обычно ничего не говорят.
— У вашей мамы могло быть сотрясение мозга. Это объяснило бы, почему она не помнит, как произошел несчастный случай.
Спаситель перечислил последствия, какие может вызвать сотрясение мозга: головные боли, бессонница, кратковременная потеря памяти, проблемы с концентрацией и… изменение поведения.
— Ну да, вот именно, поведение у нее совершенно изменилось!
— Вы имеете в виду грубые слова?
— Не только. Я вам не всё сказал. Она стала злой.
— Злой?
— Приведу пример. Вчера или позавчера, точно уже не помню, мы стояли в очереди, чтобы получить посылку на почте, и она ударила тростью по ноге одну девочку. Сказала, что та ее достала. После аварии она ходит с тростью и пользуется ею как оружием.
Спаситель видел, что Лютер тут же пожалел о своих словах. Он считал себя настолько обязанным своей матери, что стыдился своего теперешнего к ней отношения.
— Значит, после несчастного случая поведение ее изменилось, — подвел итог Спаситель.
— Да, она даже…
Лютер колебался, лицо у него становилось все несчастнее. И он решился:
— Сегодня она мне сказала, что с моей кривой рожей нужно мешок на голову надевать. Моя мама уже не моя мама.
После этих слов в мозгу Спасителя будто что-то щелкнуло. В университете у них был преподавать который любил повторять: «Гейдж уже не Гейдж» напоминая о знаменитом случае с Финеасом Гейджем.
В следующую минуту телефон Лютера зазвонил и очень громко.
Лютер вытащил его из кармана.
— Надо же, звонок от нашей соседки.
— Соседки?
Лютер набрал номер соседки, и Спаситель увидел как у него округлились глаза.
— Мама выкинула из окна кошку, — сказал он, поднимаясь. — Я иду. Срочно иду!
— Нет, Лютер, подождите… Мы сегодня с вами далеко продвинулись…
Спаситель хотел усадить его обратно, но это оказалось невозможно. Ковыляя со всей возможной для него скоростью, паренек поспешил на помощь то ли матери, толи кошке.
Вторую половину дня Спаситель, проводя сеансы продолжал держать в поле сознания Лютера, но у него не было ни минуты свободной, чтобы загуглить «Гейдж уже не Гейдж». За ужином Спаситель узнал, что Алиса ночует у Сельмы, и это могло означать все что угодно. Однако Спаситель перестал тревожиться за Алису. На поверку она оказалась разумной девушкой.
Ему пришлось дожидаться десяти часов вечера, чтобы Леопольдина наконец уснула у себя в кроватке, а рядом с ней уснула и ее мама, и тогда он наконец набрал на компьютере «Гейдж уже не Гейдж». И сразу напал на статью «Феномен Гейджа, или Повреждение лобной части мозга». Читая статью, не мог сдержать улыбки — до того все представлялось невероятным. Однако все это случилось на самом деле.
В Соединенных Штатах в 1848 году работает старшим мастером некий Финеас Гейдж. Это было время освоения Запада, и он работал на строительстве железной дороги. Серьезного, доброжелательного, добросовестного Финеаса любят все сотрудники. 13 сентября он становится жертвой несчастного случая: при взрыве металлический бур диаметром в три сантиметра и длиною в метр пробивает ему голову, войдя в левую скулу и выйдя в районе макушки. Финеас сидит в кабинете на стуле и, несмотря на зияющую на лице рану, способен рассказывать о произошедшем врачам, которые его осматривают. В результате единственной физической потерей стал его левый глаз. Но по прошествии некоторого времени друзья и коллеги заметили, что «Гейдж уже не Гейдж». Он стал задиристым, взрывным, грубым, «неспособным справляться со своими «животными инстинктами"», как написал один врач, его современник. Этот же врач написал, что у Гейджа повреждена лобная часть мозга, а это, по тогдашним представлениям, считалось «вместилищем души».
Профессор, читавший психологию у них на факультете, говорил, что Финеас закончил свои дни в цирке Барнум в Нью-Йорке, он стоял перед толпой зевак с буром в руках между человеком-стволом без малейшего признака рук и бородатой женщиной.
Однако в статье, которую читал Спаситель, о последующей жизни Финеаса говорилось другое после ранения он прожил еще двенадцать лет и работал кучером дилижанса в Чили. А ведь кучер дилижанса проводит со своими пассажирами не один день, а несколько недель. Гейдж не мог грубо обращаться со своими пассажирами. Завершал статью следующий вывод: «версия конца жизни Финеаса Гейджа подтверждена документально, и свидетельствует о том, что нарушения, связанные с повреждением мозга, никогда не становятся окончательными, так как мозг постоянно восстанавливается».
Спаситель выключил компьютер и улегся рядом со спящей Луизой. Несколько минут он безуспешно пытался квадратно дышать, потом схватил айфон, который положил на пол возле кровати, и стал читать статьи о восстановлении способностей у людей с мозговыми поражениями. Неужели мать Лютера снова станет однажды сама собой? А Козловский — неужели он заговорит? Что же спасает людей с такими поражениями? Время? Медицина? Или любовь сына или сиделки?
Бородатая женщина, очень похожая на Бабетту Ривьер, собралась пилить Спасителю череп, когда у него на животе завибрировал айфон. 2 часа 15 минут.
На секунду он опять провалился в сон. Экран засветился, показывая, что получено сообщение. Спаситель как будто получил буром по голове.
Алиса Рошто: «Приезжай за мной пжлст».
Второе сообщение — с точкой GPS, где в данный момент находится Алиса: около студенческого общежития в кампусе. Значит, вовсе не у Сельмы, которая по-прежнему жила с родителями. Не сосредотачиваясь на этом явном свидетельстве обмана, Спаситель, одеваясь, прикинул время и написал: «Буду через 10 минут». Как только вышел из комнаты, он позвонил Алисе, но она не ответила.
В кухне Жово опустошал банку сардин в масле.
— Еду забирать Алису после вечеринки, если вдруг Луиза будет волноваться, — бросил Спаситель на ходу и не стал терять времени, выясняя, слышал его старый легионер или нет.
На первом же красном светофоре он набрал Алису: автоответчик. На втором появилось сообщение: «ВВП. Жду у входа». ВВП на языке Рошто — «Все в порядке», этой формулой начинались 90 % посланий детей Луизе. И все же Спаситель недовольно чипнул, увидев Алису, сидящую на земле, привалившись спиной к стене. Если она снова сильно напилась, придется все-таки поговорить с Луизой. И с удовлетворением отметил, что поднялась она без усилий.
— Что-то случилось? — спросил он, когда она села в машину.
— Трамвай уже не ходит.
Спаситель про себя возмутился: ни слова извинения, недовольный вид. Может, стоит все же сказать что-нибудь вроде «Я не служу у вас шофером, мадам». Он рискнул:
— А ты не могла переночевать в общежитии?
— Чтобы меня изнасиловали?
— Тебя изнасиловали?! — чуть не крикнул Спаситель.
— Да нет, это я просто так сказала, — буркнула Алиса.
— Просто так ничего не бывает.
— Не спускай на меня собак. Альберик приставал, и очень сильно.
Спаситель соображал, чем на это ответить. Упрекнуть Алису — она его подняла с постели среди ночи? Нет. Прочитать нотацию по поводу парня, чьи намерения ей прекрасно известны? Нет.
— От Габена есть новости? — спросил он, словно как раз о нем они и говорили.
Молчание. Она, что, разозлилась? Через несколько секунд Спаситель понял, что Алиса плачет.
— Знаешь, он пишет, как только есть возможность. Он получает мобильник на несколько минут в неделю.
«Все еще жив» — такое было последнее сообщение Габена Спасителю.
— Отпуска вскоре не ожидается?
Всхлип.
— Нет? — продолжал настаивать Спаситель.
— Все отпуска под… подвесили до нового приказа. Из-за ковида, — всхлипнула Алиса.
— Он что, заболел?
— Нет. Но его отделение на карантине.
Спаситель вздохнул. Что за гадость эта пандемия!
У этого разговора возникло продолжение на следующий день. В полдень за обедом во время десерта у всех сидящих за воскресным столом одновременно пискнули айфоны. Кто это пишет в семейный чат вотсапа?
— Голосовое от Габена! — воскликнул Лазарь.
Вот нежданная радость! Все жители дома на улице Мюрлен замерли возле телефона Лазаря, который поставил его на громкую связь.
«Привет, парни! — раздался знакомый голос. — Говорю с вами из казармы, тут у нас вся часть сидит на карантине. Не паникуйте. У меня симптомов нет. Пока. Но в кои-то веки у меня появилось несколько минут. Ну вот. Надеюсь, что вы все здоровы… Здесь всё путем. Ну, если привыкнуть, что тебе все время дают по голове. Один капрал называет нас „соплями". Все надо принимать с юмором, иначе загнешься. Главные проблемы — с удобствами. На душ несколько минут и выбираешь, что мыть. Целую неделю не знал, какого настоящего цвета у меня ноги. А вот на двор ходим на воздух, во флоте мне этого не хватало».
Парни громко хохотали, Алиса сидела с каменный лицом.
«История для тебя, Жово. На прошлой неделе у нас на стрельбище были разные заморочки. Нам для тренировки дали ФАМАС, им в обед сто лет. Половина вообще ни к черту. Мой зациклился на очереди, я хотел дать одиночный выстрел, а он та-та-та, та-та-та!»
— Та-та-та! — застрекотал Грегуар, водя над столом своим автоматом.
«Кевину, нашему тяжеловесу с патчами Карателя на рюкзаке, повезло еще меньше, чем мне, — продолжал Габен с воодушевлением. — ФАМАС плюнул ему прямо в рожу. Парень чуть носа не лишился. Но это еще что! Главное, что подружка его по телефону отделала! Ха-ха!»
— Но это же ужас какой-то, — пробормотала Алиса в то время, как парни веселились вместе с Габеном.
«Ну вот… Что еще? Ах да, оттопали двадцать километров с полной выкладкой. Один спальник тhb кило весит. Спальник — адище, выдерживает минус 17. А у нас-то! В общем, ночью потел, как последняя свинья. Понятное дело, если пошлют в Россию, будет другая история. Но я нацелен на теплый климат: Мали, Тимбукту. Рисковая жизнь, полные карманы».
Жово воспарил на седьмое небо, он снова был у себя в легионе.
«Ну, вот и все мои военные приключения. Сегодня я в наряде, дел на кухне по горло! Так что пока! Всех чмоки, Алису тоже!»
«Алису тоже»! Какое унижение! А она его ждет дни и ночи, она даже плакала вчера, потому что ему не дают отпуска! Луиза проследила взглядом за дочерью, когда та выходила из кухни. Она одна поняла, что переживает ее Алиса.
В это воскресенье Спаситель отключился в 22.10 с ноутбуком на животе. Луиза забрала его и, прежде чем выключить, взглянула на открытую историю поиска. Прозак. Диазепам. Сертралин. Атаракс. Одно название тревожней другого. Муж изучает их для своих пациентов или для себя? Ищет замену кофеину? Он никогда не говорит о своих трудностях… Леопольдина, отлично выспавшаяся после обеда, всеми силами давала маме понять, что ей-то спать еще рано. Луиза взяла ее из кроватки и вышла из спальни на цыпочках. На площадке она замерла — кто-то спускался по лестнице с чердака. Леопольдина вертелась на руках, стараясь выбраться на волю.
— Еще не спишь, Лео? — на площадке перед ними появилась Алиса.
— Нам пора заваривать апельсиновый цвет, — сообщила Луиза.
Алиса на лету подхватила сестренку, которая так выгнулась, что еще чуть-чуть — и полетела бы на пол.
— Приготовь ей чай, я побуду с ней у себя в комнате. И мне тоже налей чашечку. Завари «Сладкие сны», они тоже с апельсиновым цветом.
«Флердоранж», апельсиновый цвет — аромат ее детства, утешение от школьных огорчений, лекарства от осенних простуд. Когда Луиза поднялась с двумя чашками и бутылочкой с соской на подносе, Лео уже опустошила нижнюю полку шкафа своей старшей сестры. Трое бус на шее, на голове синяя пушистая шляпа; теперь она надевала адидасы в три раза больше, чем ее нога.
— У нас туг неделя моды, — сказала Алиса.
Несколько минут Леопольдина оставалась в центре внимания, помогая разговору матери и дочери. Потом Алиса уткнулась в свою чашку.
— Думаешь, я зря так привязалась к Габену?
Как ни ответь на этот вопрос, все будет плохо. Поэтому Луиза просто отзеркалила:
— А ты как думаешь, ты зря так привязалась к, Габену?
— Не хуже Спасителя, — вздохнула Алиса.
Мать с дочерью обменялись понимающей усмешкой.
— Я думаю, что постоянно ждать, как жена моряка, это… Это не жизнь, — пробормотала Алиса.
Луиза стала напевать песенку из фильма «Девушки из Рошфора», наваждение ее подростковых лет: «Моряки — плохие мужья, моряки — лучшие любовники, но ни мужа, ни любовника-моряка дома нет никогда».
У Луизы приятный голос, Алиса об этом и не догадывалась.
— Отсутствующий человек занимает слишком много места, — сказала Алиса. — Всякий раз, когда я с кем-то говорю, я представляю, что бы Габен сказал на моем месте или что бы он подумал о том, что я говорю, и я не слушаю, что мне говорят. Наверное, считают суперневежливой.
— С каких пор тебя это волнует? — поддела ее Луиза.
— Ха-ха-ха.
Лео тем временем решила отправиться в путь, сунув обе ноги в одну босоножку. Мать и дочь остановили ее одинаковым жестом, взяв рукой за пухленькие плечики.
— Вопрос в другом: когда Габен здесь, насколько он присутствует? — возобновила разговор Луиза, освободив младшую дочь от босоножки для новых приключений. — Габен неразговорчив. Рядом с молчуном быстро начинаешь чувствовать себя одинокой.
— Ты о себе или обо мне?
— Что ты имеешь в виду? — Луиза почувствовала, что краснеет.
— Спаситель тоже не Цицерон. За ужином обычно слова не скажет.
— Он… слишком занят, — заступилась за мужа Луиза. — Как многие медики с начала ковида.
Ковид внес военную лексику в область медицины: врачи сражаются с вирусом; персонал больниц «на передовой». И все медики, вернувшись с фронта домой, по вечерам молчат, не в силах говорить о том, что пережили. Это было правдой и в отношении Спасителя: на него обрушился вал страхов, порожденных пандемией, и он мужественно с ними боролся.
— И потом, с Лео у вас стало меньше времени друг для друга, — признала Алиса.
— Мне повезло, потому что Спаситель — внимательный отец, — снова встала на защиту мужа Луиза. — Действительно, если сравнивать с папой…
Фраза повисла в воздухе, но Луиза ее дополнила! про себя: «…то Спаситель, конечно, внимательнее». Так что же, она довольствуется слишком малым?
— Хорошо быть маленьким, — заговорила Алиса, усадив сестренку на колени. — Иногда я жалею о времени когда была девчонкой, забиралась к Габену в постели прижималась к нему потеснее, чтобы смотреть дурацкие мультики у него на компе. Я, наверное, и тогда была влюблена, но я этого не понимала. Когда ему мультики надоедали и он выставлял меня за двери я говорила, что он сволочь. И после голосового, которое он прислал, мне захотелось сказать ему то же самое.
Телефон Алисы завибрировал, и она, пробормотав матери «звиняюсь», стала читать сообщение, пришедшее посреди ночи.
«Алиса, приветики! Не смог записать тебе голосовое без всяких глупостей о погоде во Фрежюсе, глобальном потеплении и т. д., поэтому пишу письмо. Я сберег эту новость для тебя: мне дали увольнительную на выходные 4–5 декабря. Не знаю, как продержусь еще две недели без тебя. Я просто с ума схожу. Думаю о тебе все время, все время, все время».
— Мамочка! — выдохнула Алиса и расплакалась.
Она показала светящийся экран матери. Всего несколько слов, а они всё в ней перевернули. Она будет их перечитывать и перечитывать, а потом Габен наконец приедет. «Я думаю о тебе все время, все время, все время».
«Ну что ж, мы довольствуемся малым, — думала Луиза, обняв дочку — И постепенно превращаем маленький ручеек в поток, который уносит все наши сомнения и горести».
— У меня папы нет — невезуха!
В понедельник утром на кухне за столом необычный расклад: Поль с Грегуаром друг напротив друга.
— У всех есть папа, — рассеянно ответил Поль, не отрываясь от приключений Наруто, который наконец узнал, кто его настоящий отец, что скрывали от него целых шестнадцать лет и 388 эпизодов.
— Но я не знаю, где он. Может, умер? — Грегуар вечно норовил отправить всех на тот свет.
— Бывает, так оно и лучше, — проворчал Поль.
— Тебе-то везет! У тебя целых два папы, один белый, другой черный.
— Скажешь тоже! — вскинулся Поль. — Спаситель мне не отец, А тот, что отец, доброго слова не стоит, полный кретин и пьет к тому же.
— Спаситель тоже пьет, — неодобрительно заметил Грегуар, читать мораль было его второй манией.
— Сравнил! — Поль оторвался от Наруто, который как раз врезал кулаком в живот своему родителю. — Мой отец напивается в хлам.
— Как Алиса. Алиса тоже напивается.
— Всего один раз напилась! Один раз не считается. Это еще не пьянство. А вот папаша… я видал, как он валялся на кровати мертвецки пьяным, представляешь?
— Он был мертвый? Он умер?
— Нет, просто так говорится. Послушай, Грегуар, не все же люди умерли!
— Моя мама умерла.
— Знаю, — смягчился Поль.
Подперев голову кулаком, он задумался, посмотрел на мелкого так, будто никогда его толком не знал, и, чтобы немножечко его утешить, сказал:
— А моя мама хоть и жива, но ей больше нет до меня дела.
— Она что, тебя разлюбила? — спросил Грегуар напрямик.
Поль покраснел и покосился на дверь. Хорошо, что никто, и в особенности Лазарь, не слышит их разговор.
— У нее теперь Леопольдина, — сказал он горячо, но вполголоса. — Ни для кого больше места нет, ты заметил?
— Нет, — Грегуар не ревновал, как Поль.
— Как же нет?! Девчонка за столом безобразничает а все только смеются. Из нее вырастет настоящий деспот! Да уже вырос. И говорить она не умеет. «Га-да-гада» — бессмыслица какая-то. Может, она дебилка!
Поль понимал, что говорит ужасные вещи, будто плюется желчью. Он скривился — во рту и правда было горько. Спохватившись, он замахал руками, точно хотел разогнать отраву:
— Ладно, ладно, забудь! — и действительно сказал такое, что могло утешить Грегуара: — Надо, чтобы Спаситель и… моя мама усыновили тебя. Тогда ты сможешь жить тут.
— Я и так тут живу.
Поль промолчал. Грегуара в любой момент могла затребовать бабушка. Или служба опеки могла заявиться к Сент-Ивам. Грегуар не приходился родственником никому из обитателей дома номер 12 по улице Мюрлен. Как, впрочем, и Габен.
— Да я и сам тут долго не останусь, — опять завелся Поль, поглядывая все же на дверь — не идет ли Лазарь.
— Уедешь?
— Для меня тут нет места! Слышал, что Алиса говорит? Называет мою комнату «комнатой Габена». И куда я денусь, когда Габен приедет в отпуск?
Грегуар отнесся к вопросу со всей простодушной серьезностью семилетнего мальчика:
— У меня большая кровать. Я подвинусь на краешек, и тебе хватит места.
— Да ладной не важно, — пробормотал Поль. Каждая фраза Грегуара была ему как нож острый.
Тут он услышал шаги Лазаря на лестнице и приложил палец к губам, веля Грегуару замолчать.
— Портфель собрал? — первым делом спросил Лазарь, обращаясь к Грегуару — он должен был отвести его в школу.
— Доброе утро, между прочим, — сказал Поль, обиженный, что на него попросту не обратили внимания.
— А? — обернулся Лазарь. Он уже открыл дверцу холодильника и высматривал там свое овсяное молоко.
— Когда это я успел стать прозрачным? — Поль сделал вид, что спрашивает сам себя.
— Ты же не любишь отвлекаться по пустякам, когда смотришь своего Наруто, — отозвался Лазарь, настроенный в понедельник совсем не на мирный лад.
— Это потому что у бедного Поля нет тут своего места, — вмешался Грегуар, которому, как всегда, хотелось принять участие в разговоре.
— Что? — удивился Лазарь. — Какого еще места?
Он спрашивал Поля, но ответил ему Грегуар:
— Где будет спать Поль, когда Габен займет его кровать?
— Как это где… — Лазарь замялся и осмотрелся, подыскивая ответ. Где бы? На кухне? На террасе? В саду?
— Да, — трагически осведомился Поль и встал из-за стола. — Где мое место в этом доме?
А выходя из кухни, не без удовольствия услышал за спиной полный жалости голосок Грегуара:
— А еще у него папа пьяный мертвец, представляешь?
На смену Полю через две минуты явился Спаситель в сопровождении кота и крикнул с порога:
— Включи радио, Лазарь!
— Когда я успел стать прозрачным? — ввернул Грегуар которому страшно понравилась фраза Поля.
— А? Да, привет, Грегуар, — поздоровался Спаситель. — Включи новости, Лазарь! На Мартинике ночью случилась какая-то заваруха.
— Черт! — Лазарь тут же заволновался и бросился ловить «Франс-интер».
Спасителя и его сына связывали Антилы. В последний раз они туда ездили вместе на Пасху 2018 года — ели матуту из крабов и веселились на пляже Де-Салии в компании многочисленных братьев, сестер, племянников и племянниц Спасителя, всей его кровной родни из семейства Бельроз, с которой он очень редко виделся[17].
— «…В Фор-де-Франсе была беспокойная ночь, — рассказывал корреспондент «Франс-интер». — Молодые люди в балаклавах поджигали мусорные баки и машины и даже, как сообщают, стреляли настоящими пулями в полицейских и прибывших пожарных. На перекрестках участники беспорядков построили баррикады и вымогали деньги у автомобилистов. Тарифы колебались от 20 евро в Сен-Пьере до упаковки пива в Робере!»
— Про Сент-Ан ничего не сказали, — заметил Лазарь, когда закончился репортаж. — Ты знаешь, как дела у Эвелины?
В Эвелина Бельроз, единокровная сестра Спасителя, вторую Лазарь хорошо знал, жила в Сент-Ане, на юге острова, где, судя по всему, было спокойно.
— В последнее время я несколько раз пытался ей звонить, но попадал на автоответчик. По-моему, она не хочет со мной разговаривать. Думает, я буду ее ругать, потому что она отказывается делать прививку. На Мартинике таких шестьдесят процентов.
— Если не сделает, то умрет, — раздался тоненький голосок.
— Гре-гу-ааар! — взмолились Спаситель и Лазарь.
Первым пациентом в этот понедельник оказался парнишка ненамного выше Грегуара — Фердинанд Сальви, у которого была задержка в росте.
— Опять он пропустит половину уроков, — вздохнула его мать, которая просила Спасителя называть ее Кату.
— Не хотите ли подождать в приемной? — спросил Спаситель, почти не скрывая желания вытурить ее из кабинета.
— Нет, пусть останется, — раздался решительный голос.
Спаситель понял, что Фердинанд за неделю хорошо подготовился. В прошлый раз он не отважился спорить с матерью и отступил, но теперь собирался твердо стоять на своем.
— О чем ты хочешь поговорить? — спросил психолог.
— Вы-то верите, что я слышу в доме детские шаги? — спросил для начала Фердинанд.
— Да.
Мальчик с торжеством посмотрел на мать. И уточнил:
— Значит, это не сон,
— Нет.
Спаситель шел на риск. Он не верил в детей-призраков. Но верил, что Фердинанд слышит шаги. Мздам Сальви могла не уловить этой разницы и упрекнуть психолога в том, что он поощряет бредни сына. Нет, она промолчала. А ее дрожащие руки, как ни старалась она унять дрожь, говорили сами за себя,
— Кату? — тихонько, как будят спящего, чтобы не испугать его, окликнул ее Спаситель.
— Это мыши, — с трудом выговорила она. — Он слышит мышей,
— Нет! — от гнева Фердинанд вскочил со стула. — Ты всегда так говоришь, но это не мыши, а дети!
Кату не привыкла, чтобы сын повышал на нее голос. Он стоял возле нее и впервые смотрел вот так — сверху вниз. Стоял, выпрямившись во весь свой рост в метр тридцать два сантиметра, нахмурив брови, сжав кулаки, готовый взорваться. Строптивый подросток в теле маленького ребенка.
— Ты… ты помнишь?
— Помню — что? О чем? — Фердинанд сорвался на крик, тоже первый раз в жизни.
— Этого не может быть… Ты тогда был совсем маленький. Нельзя же помнить, что случилось, когда тебе мыло два года, правда, доктор?
— В принципе да, это явление называется младенческой амнезией. Маленькие дети каждый день узнают много нового, поэтому им приходится многое забывать.
Кату спустила маску на подбородок, чтобы не мешала потоку слова.
— Дети, которых Фефе слышит в доме… Сядь, Фердинанд… Неужели он в самом деле помнит? Да, у нас были дети. Много. Но очень давно, и все уже об этом забыли. Началось все еще до того, как родился Фефе. Я решила, что уже не смогу забеременеть, потеряла надежду. А у нас был такой большой дом, и потом, мне надоело убираться в чужих. Я и подумала: почему бы и нет? Прошла курсы, получила разрешение, и мы взяли первого ребенка. Все прошло хорошо, мы продолжили, и иногда у нас жили одновременно пять или шесть детишек разных возрастов. Попадались и «трудные случаи», как говорили в опеке, особенно среди подростков. С ними было много хлопот, я звала их разбойниками, но они были как родные, мы жили одной семьей.
Спаситель не стал бы перебивать Кату и дал бы ей выговориться, если бы не видел, что Фердинанд судорожно вцепился в подлокотники, как будто перед ним разверзлась пропасть.
— Так вы работали в службе приемных семей? — подытожил психолог.
— Да.
— До рождения Фердинанда?
— И еще какое-то время
Спаситель повернулся к Фердинанду.
— У тебе были почти родные братья и сестры. Дети, о которых заботилась твоя мама. Это такая работа — приемные родители. Ты тоже любил этих детей, поэтому не забыл.
— И что же случилось? — спросил он Кату.
— То есть?
— Почему вы перестали этим заниматься?
— Да потому что появился Фердинанд.
— И что же, через два года вы почувствовали, что у не хватает сил на всех этих детей? — Спаситель говорил довольно резко.
— Больше не получалось, — прошептала Кату.
И еще долго причитала: «Понимаете, слишком устала, уже не в том возрасте, а потом заболела свекровь, муж больше не мог помогать мне», — и так далее. Фердинанд слушал, глядя в пол. А сбивчивые оправдания Кату постепенно превращались в обличение системы социальной службы помощи детям.
— Работать стало тяжело. Платили, чего уж там, всегда гроши, за этот труд не ради денег берешься. Но ребята приходили всё более и более трудные, с серьезными моторными и психическими проблемами, а служба опеки в эти дела не вникала. Присылали детей, потом забирали, как почтовые посылки. Приемная семья для них — это только ночлег и питание. Послушать их, так если ты привязываешься к ребенку, это чуть ли не… профессиональная ошибка.
На этих словах Кату запнулась, замолкла и переела дух. «Может, начальство обвинило ее в профессиональной ошибке?» — подумал Спаситель. А Кату смотрела на сына.
— Вот уж не думала, что ты их запомнишь и будешь видеть в страшных снах. Ты на меня сердишься?
Мальчик покачал головой. Он был подавлен. Когда мадам Сальви с Фердинандом ушли, договорившись о следующем сеансе через неделю, Спаситель долго глядел на слова «Привидение дома Сальви», которые записал в прошлый раз. Похоже на заголовок страшной сказки. Почти автоматически он приписал под ними:
Утром Луизу встретили на кухне истошные вопли — Спаситель опять забыл вечером выключить радио:
— Обзор прессы! С вами Софи Рессигье!
— Здравствуй, Брюно, здравствуйте, все! Мы бы рады забыть про ковид, но увы, он тут как тут и снова захватил первые страницы газет. «Пятая волна» — так называется статья в «Фигаро», в которой говорится, что захватившая весь мир новая, сильнейшая вспышка заболевания удивила всех, включая экспертов из Научного ответа. «Спасите новогодние праздники! — заклинает «Паризьен либерте». — Сделайте прививку!» Лицам старше пятидесяти дет рекомендуется пройти третью вакцинацию спустя полгода после второй, эффективность «Пфайзера» не более 45 процентов. «Монд» задается вопросом: «Не надо ли сдвинуть школьные каникулы на более ранний срок, чтобы задержать распространение эпидемии?»
Луиза прислушалась. Ей, как ответственной за троих школьников, эта тема была небезразлична.
— Министр народного образования Жан-Мишель Бланке успокоил родителей: по его мнению, «школьная среда не так уж способствует заражению».
— Значит, вот как, — прошептала Луиза вполголоса, и в тот же миг зазвонил ее телефон.
— Манман? Это Поль.
— Поль? Что случилось? — немедленно всполошилась мать.
В этот вторник отвести Грегуара в школу было в виде исключения поручено Полю, который потом должен был идти в лицей.
— Ничего не случилось. Просто класс Грегуара закрыт.
— Закрыт? — недоуменно повторила Луиза.
— Да. У двух учеников обнаружен ковид.
Луиза с укором посмотрела на радиоприемник, как будто ожидала, что месье Жан-Мишель Бланке опровергнет свою информацию.
— И что мне делать? — тревожно спросил Поль. — У меня уроки!
— А в школе за ним не могут присмотреть?
— Видимо, нет. Давай я оставлю его в булочной.
— Как это «оставишь в булочной»? — растерялась Луиза.
— Ну да! А ты его оттуда заберешь. Ну всё, я пошел.
— Поль, постой! Погоди!
Но Поль уже отключился — он предвидел, что мама увидит кучу проблем там, где он не видел никакой: в булочной такая милая продавщица!
— Так ты бросаешь меня в булочной? — осведомился Грегуар, скорее констатируя положение вещей.
— Я тебя не бросаю, а оставляю на время. Мама заедет за тобой на машине через пять минут.
— Она мне не мама, а те, кто заезжает за мной на машине, иногда умирают.
— Что-что? Что ты болтаешь?! Мама не… Ну о’кей, не мама. Луиза не умрет, и она уже надевает пальто — выходит за тобой. На вот тебе два евро. Купи себе конфет, идет? И скажи продавщице: «Мама сейчас…» Тьфу ты, она тебе не мама. Скажи, что за тобой сейчас зайдут. Так хорошо?
— Мне страшно.
— Да не страшно тебе!
Поль упрямо не соглашался с очевидным. Грегуар испугался, хоть внешне это было не заметно.
— Ладно, твоя взяла. Я отведу тебя домой, — все-таки сдался Поль. — Но мне придется пропустить первые уроки.
— Просто скажи учительнице, что у тебя был ковид.
Поль закатил глаза и быстро зашагал по направлению к дому, бедняга Грегуар со своим портфелем на колесиках еле за ним поспевал.
А через несколько минут продавщица в булочной изумленно уставилась на покупательницу, которая всегда казалась ей такой солидной, — вместо обычных булочек с шоколадом ей нужен был белокурый мальчик по имени Грегуар.
— Это ваш сын?
— Нет, то есть да… в общем, Грегуар. Мой сын, то есть мой старший сын сказал, что оставит Грегуара в булочной.
Булочница покачала головой.
— Куда же он подевался? — Луиза уже волновалась.
— Наверняка где-то недалеко. Не исчез же он, в самом деле, — ответила продавщица, очень милая, но ничего не смыслившая в психологии.
Исчез. Услышав это слово, Луиза похолодела. Однако постаралась взять себя в руки. Грегуар не захотел дожидаться ее в булочной и отправился домой один, а раз, подъезжая сюда, она его не встретила, значит, он пошел другой дорогой. Уже за рулем она схватила мобильник и позвонила Полю — уточнить, где именно он оставил Грегуара. Но увы…
— Автоответчик!
Луиза вздохнула и еле успела нажать на тормоз, чтобы не врезаться в другую машину. Водитель бешено сигналил ей. Всего на секунду она отвлеклась, как когда-то мама Грегуара, которой эта секунда стоила жизни. Она тоже звонила за рулем, тревожась о сыне.
— Не пори горячку! — шепотом одернула себя Луиза.
Дальше она ехала медленно разглядывая тротуар справа и слева, и добралась до улицы Мюрлен, так и не углядев маленького мальчика с большим портфелем на колесиках. Наверное, он уже дома. Ключа у Грегуара не было, но человечек он сообразительный. Мог позвонить в домофон. И Жово, карауливший на террасе Леопольдину, наверняка услышал. Однако, войдя, Луиза увидела, что круглый манеж, в котором она, убегая, оставила дочку, пуст. На кухне тоже пусто. Никого. Все исчезли. Как в фильме ужасов. Вдруг на лестнице по слышались грузные нетвердые шаги. Жово.
— Где Лео?
— В своей койке, мадам Луиза, — отвечал легионер. Он снова укачал малышку военным маршем. — Вы слишком рано протрубили ей подъем.
— А Грегуар? — старый друг почти успокоил Луизу.
— Грегуар в школе.
— Да нет же! — тревога вспыхнула с новой силой.
Грегуара не было нигде: ни в школе, ни в булочной, ни на ближайших улицах, ни дома. Он исчез, и в голове у Луизы замелькали сцены одна страшнее другой: похищение, поиски в лесу, обращение по телевизору — «Если вы видели белокурого мальчика семи лет с портфелем на колесиках…»
А в нескольких шагах от кухни Спаситель, не подозревавший о мучительных переживаниях жены, принимал Аликс Жубер, которой удалось привести с собой мать якобы для разговора о прививках. Но после недолгого обмена аргументами за и против юная пациентка попыталась перевести разговор:
— На самом-то деле проблема не в этом.
Она посмотрела в глаза психологу, надеясь, что он все скажет за нее. Но вместо этого он спокойно спросил:
— А в чем же проблема, Аликс?
В процессе правильно поставленной терапии, считал он, сказать можно всё, в том числе: «Мой брат мне не брат, а отец об этом не знает».
— Ну… дело в Октаве… — пробормотала Аликс.
Но мадам Жубер зациклилась на «Пфайзере» и перебила ее:
— Я знаю одного ребенка, ровесника твоего брата, у которого через несколько часов после вакцинации случилась остановка сердца, то есть сама-то я его не знаю, но знаю одну мать… она не мать того ребенка, но подруга женщины, которая знает его мать…
В середине этого рассказа Спаситель вздрогнул, потому что в дверь из квартиры постучали.
— Извините, — сказал он, поднимаясь во весь свой гигантский рост.
Но открывать дверь ему не пришлось Луиза распахнула ее с другой стороны.
— Грегуар исчез!
— Откуда?
— Ты что, не понимаешь? Я говорю: Грегуар…
— Постой, постой…
В два широких шага он вернулся к пациенткам:
— Прошу прощения. Небольшая семейная проблема. Продолжим через пять минут.
Он снова подскочил к Луизе и закрыл за ней и за собой дверь изнутри.
— У меня пять минут. Что случилось?
Луиза, несмотря на охватившую ее панику, постаралась коротко изложить Спасителю ситуацию, пока они шли на кухню. Жово встретил их мрачным взглядом из-под кустистых бровей.
— Булочницу надо расколоть, она наверняка что-то знает, — посоветовал он, явно заблудившись в колониальных воспоминаниях.
Спаситель положил широкую ладонь на плечо старого легионера — так он обычно утихомиривал его — и сказал:
— Если булочница не видела Грегуара, значит, Грегуара в булочной не было, и если кто-нибудь знает, где он, так это Поль.
— У него телефон на автоответчике, — сказала Луиза. — То есть он на уроках. Тогда вопрос: где он оставил Грегуара? Не в его ли комнате случайно?
— Никак нет, — ответил Жово. Он только что проверил комнату малыша.
— Ладно. А на чердаке у Поля вы искали?
Луизу спокойствие Спасителя взвинчивало еще больше. Почему он не вызывает полицию, армию, Жана-Мишеля Бланке?!
— Не искали, — огрызнулась она. — Как, интересно, Грегуар…
— Так может, поискать? — перебил ее Спаситель.
Пустая трата времени! Луиза чуть не взвыла. Он что, не понимает: Грегуар в смертельной опасности! Но Спаситель уже поднимался на чердак, в комнату Поля, где… Грегуар смотрел по компьютеру мультик про императора Куско.
— Что случилось? — удивился он, когда к нему вломилась куча взрослых.
— Не может быть, Жово ведь их не видел, — лепетала Луиза. Она уже напредставляла себе таких ужасов, что не могла сразу успокоиться.
— Поль вошел с улицы Мюрлен, а Жово возился на кухне с Лео, потому и не видел, — объяснил ей Спаситель.
— Но почему он не сказал мне, что отведет Грегуара домой?
— Да потому что у Поля психика на уровне ребенка лет трех или четырех. Он уверен, что мама всегда всё про него знает.
Луиза никак не могла опомниться. Или не хотела, потому что чувствовала себя смешной?
— А это что за явление? — спросил Спаситель, указывая пальцем на что-то позади нее.
Луиза обернулась.
— Лео!
Леопольдина довольно рассмеялась. Здорово получилось! Она снова вылезла из своей кроватки, но на этот раз не спустилась, а вскарабкалась вверх по ступенькам.
— Отбой тревоги, — пробормотал Спаситель, глядя трогательную семейную сцену: Луиза прижимала к себе обоих своих детей.
Да, теперь она точно знала: они оба — ее дети. Грегуар ей родной. И она не сможет жить без него.
Спаситель, возвращаясь в кабинет и в рабочее состояние, поправил маску. Он отсутствовал шесть минут. Этого времени оказалось достаточно, чтобы в мире его пациенток все решительно переменилось. Он понял это, как только сел на свое место напротив матери и дочери Жубер. Аликс с покрасневшими глазами теребила бумажный платочек.
— Простите за перерыв. Начнем с того, на чем остановились?
— Вы знаете, что она вбила себе в голову? — несколько растерянно сказала мадам Жубер. — Что мой муж не отец Октава. Но, называя вещи своими именами, это значит, что я — неверная жена? Я ему изменила? Ведь так?
Она обращалась к дочери, а та прошептала сквозь маску:
— Но карие глаза — такое невозможно.
— С отцовской стороны в роду есть карие глаза, — оборонялась мадам Жубер. — У твоего дедушки, например.
— Не в таком случае, — продолжала Аликс — У голубоглазых родителей не может быть ребенка с карими глазами. Это генетика, можешь спросить у моей учительницы биологии.
— Вы тоже так считаете? — мадам Жубер призвала на помощь Спасителя.
Спаситель внес уточнение, о котором Аликс пред почла умолчать:
— Вероятность того, что у голубоглазых родителей родится ребенок с карими глазами, — примерно один процент.
— Ну вот это и есть тот самый один процент! — обрадовалась мадам Жубер. Теперь она имела право возмутиться. — Обвинить меня в таком! Только представить себе, чтобы мой муж воспитывал чужого ребенка! Подумать, что я могла лгать ему все восемь лет!
— Солгала же ты насчет сертификата, и ничего! — бросила ей в лицо дочь.
— Но… это совсем другое дело, — мадам Жубер опять смешалась.
— Совсем не другое. Значит, ты способна лгать!
— Она сумасшедшая, просто сумасшедшая, — зарыдала мать.
Сеанс трещал по швам. Как снова наладить диалог?
— «Вы говорите, что солгали только два раза в жизни. Как-то маловато, дорогая моя. Я сам человек очень честный, но мне бы этого и на одно утро не хватило»[19].
Цитата подействовала, как и рассчитывал Спаситель: установилась тишина.
— Это из одной пьесы Бернарда Шоу, — как бы оправдываясь, сказал он. — Мы лжем каждый день и по самым разным причинам. Что не делает нас патологическими лжецами. Вот и ты, Аликс, только что если не соврала, то кое о чем умолчала, скрыла от матери, что некоторая возможность того, что твой брат и правда твой брат, существует. И даже когда мы не врем, то часто выбираем тот вариант правды, который нас устраивает. Глаза у Октава не такие, как у месье Жубера, это ты видишь, зато у него точно такой же нос, а этого ты не хочешь замечать.
Носа месье Жубера Спаситель никогда не видел, так что сознательно лгал. Однако никто его не опроверг а Аликс атаковала с другой стороны:
— А почему у нас почти нет фотографий маленького Октава? Моих вот полно!
— Да потому что ты была нашим первым ребенком, — ответила на это мадам Жубер. — Молодые родители всегда больше фотографируют старшего.
— А почему у него нет никаких дополнительных занятий? Я в его возрасте куда только не ходила.
— Он любит сидеть дома и играть.
— Он любит смотреть в Нетфликсе дурацкие фильмы не по возрасту! Мне ты книжки читала!
— У меня тогда было больше свободного времени! — огорченно возразила мадам Жубер и признала в порыве откровенности: — Да, с твоим братом мы занимаемся меньше, чем занимались с тобой, когда ты была маленькой. Но не потому, что мы его меньше любим. Просто сил у нас стало меньше.
— Папа сделает тест на отцовство? — напрямик спросила Аликс, похоже, не понимая, как оскорбительна такая просьба.
— Ни за что! — вспыхнула ее мать. — Это разрушило бы нашу семью.
— Из-за результата?
— Из-за подозрения. Я не желаю, чтобы кто-то вел такие разговоры ни с твоим отцом, ни с твоим братом.
Мадам Жубер внезапно перешла в наступление:
— А кто тебе, в конце концов, сказал, что ты дочь моего мужа? Раз я подделала сертификат, то и тебе могла солгать, почему нет?
В ее голосе звучала издевка.
— Но я же ваша дочь? — умоляюще спросила Аликс тоненько, как маленькая.
— Точно так же, как Октав — наш сын. Но откуда ты знаешь, что я твоя мать? Ты видела меня беременной? Нет. Так может, мы тебя купили.
— Я видела тебя беременной на фотографии, — отбивалась Аликс, чуть не плача.
— И что это доказывает? Я могла подложить под платье подушку.
— Если нет взаимного доверия, то не может быть и общей правды, — вмешался Спаситель, пытаясь перевести ссору в дискуссию.
— Октав, наверно, и есть тот один процент, — Аликс теперь хваталась за эту мысль и призывала Спасителя в судьи.
— Так-так-так,
— Брат действительно очень похож на дедушку. Больше, чем на папу. На дедушку с отцовской стороны.
— Отца твоего отца, — подсказал Спаситель.
— Да. И Октав мало куда ходит, это правда, он не любит выходить из дома, особенно после локдауна.
— Он не единственный, так со многими мальчиками, — подтвердил Спаситель.
Теперь Аликс, чтобы окончательно увериться в кровном родстве, хватило родинки у ее младшего брата, такой же, как у отца. Правда, доверие еще не было до конца восстановлено, но неистребимая человеческая потребность в вере взяла верх.
— Даю тебе честное слово, что вы оба — наши родные дети, — сказала мадам Жубер дрогнувшим голосом, полным волнения и любви.
— Я тебе верю, мама, верю! — со вздохом облегчения выкрикнула Аликс.
Мать и дочь обнялись.
— Я тебе верю, верю, — повторила Аликс.
«Ну, — подумал Спаситель, закрывая за ними дверь, — мы были на волосок от катастрофы». И задался вопросом; всегда ли искренность правдива? Он знал полным-полно лжецов, не мифоманов, а обыкновенных лжецов, но одаренных, виртуозных. «Да я и сам, — не без смущения признал он, — только что сделал вид, что верю в искренность мадам Жубер, потому что меня это устраивало. Хотя один процент — это, пожалуй, маловато». Хватило минуты, чтобы он, разобравшись в своих побуждениях, перешел от мысли «Здорово я выкрутился» к другой: «Лет через десять Октав узнает, что он не сын своего отца, и пойдет лечиться и психотерапевту по поводу расстройства поведения». Помянув напоследок недобрым словом учительницу Аликс, из-за которой возник скандал в семействе Жубер, он впустил в кабинет другую учительницу того же самого предмета, Ариану Пежо.
— Простите, я опоздала. У меня проблемы со временем. Только подумаю, что придется заводить будильник на утро четверга, как мне сразу плохо.
Она так бежала, что теперь едва стояла на ногах. Спаситель даже хотел было поддержать ее.
— Не волнуйтесь, ничего страшного, — сказал он, я глаза Арианы увлажнились. Любое проявление сочувствия трогало ее слез.
— Кофе? — Спаситель взял термов который приготовил специально для нее.
— О, это слишком, — пробормотала Ариана, краснея.
И сняла маску, пока ее не промочили слезы.
— Сахар?
— Спасибо, нет.
— А вам бы не повредило немного сладкого, — Спаситель заметил, как дрожит пластиковый стаканчик в ее руке. — Баунти любите?
— Обожаю, — удрученно ответила Ариана.
Спаситель порылся в тайных запасах и протянул ей баунти, а потом дал время спокойно выпить кофе.
— Надо желать себе добра, Ариана.
— Я знаю. Но делаю все наоборот.
Грызя баунти, она коротко рассказала о своих новостях:
— Этот ваш доктор… Дюбуа-Герен… очень милый… велел мне неделю не ходить на работу. И прийти к нему снова, если не станет лучше и не пройдет… как это… не апатия… забыла слово… Когда все время чувствуешь усталость, даже во сне?
— Астения?
— Точно! А в воскресенье меня угораздило рассказать обо всем родителям. И что меня освободили от работы по болезни.
— Не надо было…
— …вообще к ним ходить? Конечно. Но говорю же я всегда делаю себе как хуже. Потом, это был день рождения отца. Ну и началось… Занимайся спортом, на кого ты похожа, сидишь, уткнувшись в компьютер! Как будто мне двенадцать лет.
— Ну а подробнее, Ариана, как прошла ваша свободная неделя?
— В первый день я чувствовала себя ужасно виноватой. Проверяла домашние работы. На другой день хотела пойти к подруге, но нормальные люди в пятницу в одиннадцать утра бывают заняты. Посмотрела сериал, но даже не скажу, о чем он был, мозг ничего не воспринимал. На третий день начались болячки. Температура, тошнота, озноб, сидела смотрела соревнования поваров, и лились слезы и сопли, так что в носовых пазухах всё горело. Как будто мое тело сказало: «Ах, хочешь отпуск по болезни? Ладно, я тебе пока-что значить болеть по-настоящему». Я сдала тест PCR — нет, не ковид. В воскресенье я чуть не сдохла в гостях у родителей. В понедельник весь день провала. And here am![20] А кстати говоря, моя подруга Лора, ну, та, что преподавала английский и подсела на лекарства, — так вот, она больше не может преподавать. She quits[21]. Уходит! В прошлую пятницу у нее был урок в КБ, классе безнадежных. Она стала писать слова на доске, и вдруг — бац! — что-то врезалось в доску рядом с ее головой. Представляете, компас. КОМПАС! Самое худшее, что доставалось мне, это был тюбик клея. И то промазали. Мы не раз жаловались директору на этих метальщиков. Но, ясное дело, так и не узнали, кто это, ябедничать же никто не станет. Завуч сказал Лоре: «Коллективные наказания недопустимы, а допрашивать двадцать пять учеников, как в Гуантанамо, мы не будем». И последняя капля: она сама во всем виновата, у нее очень скучные уроки, и дети правильно делают, что кидаются в нее чем попало. Так что вчера она пришла к директору, положила ему на стол компас и сказала: «Я не готова рисковать головой ради неправильных глаголов». Молодчина! Теперь она едет к друзьям в Ардеш. Они там перестраивают какую-то старую ферму в культурный центр, гостевой дом что-то в этом роде. Она и меня пригласила.
— И как вам эта идея?
— Честно? Вы представляете себе, чтобы я выкладывала кирпичные стены где-нибудь в Верну-ан-Виваре, у черта на рогах, и спала в фургончике?
— Так-так-так. Значит, вы выходите на работу в четверг?
— Страшно подумать. Сколько можно себя заставлять! Я, кажется, сама себе палач. Сама себя мучаю. Не хочу возвращаться в пыточную камеру.
— То есть в класс?
— Нет, не только. Пыточная камера — это не какое-то определенное место. Это всегда, везде, каждый раз, когда надо с кем-нибудь встретиться, когда есть какой-нибудь срок, какие-нибудь обязательства. Камера пыток — это я сама. Мое стремление всегда все делать отлично и делать то, чего от меня ждут: «Да, я согласна, да, конечно да, сейчас». Я больше так не могу, не могу, не могу!
Столько боли было в этом «не могу!», что Спаситель поспешил прийти на помощь:
— Дюбуа-Герен запросто продлит вам справку еще на неделю.
— Все не так просто, — возразила Ариадна. — На неделю-другую никто не будет мне искать замену.
Она заботилась о своих учениках, особенно из класса безнадежных. У них будет большой пробел в программе по биологии.
— Дюбуа-Герен может освободить вас до самых зимних каникул. Вы предупредите директора, и он все устроит.
— Да нет же! Учителя биологии не найдешь, даже в интернете!
Спаситель понял: Ариана Пежо вовсе не хочет от него помощи. Она вдруг схватила свой старенький рюкзачок «Лафума», с которым еще ходила в школу, порылась в нем и вытащила ученическую работу.
— Отметку я не поставила.
Это была контрольная по теме «Половое размножение». Самира из КБ пыталась как могла ответить на вопрос «Что такое гамета?», а внизу приписала: «Мадам, у вас очень интересные уроки, и вы говорите с нами так, что чувствуется: вы нас уважаете».
— Если я уйду из школы, то, получается, брошу Самиру, — сказала Ариана.
Похоже, выдалась неделя срывов. Какой смысл в тон, что мы делаем?
— Не уверена, что от этих разговорных групп есть какой-то толк, Мелисса сказала мне после нашего с ней последнего курса: «Склонный к насилию человек останется таким на всю жизнь».
В то утро Спаситель выслушивал доведенную до отчаяния Альму, пока они ждали прихода Ильеса, Фабриса, Микаэля, Ролана и Донована.
— Почему она так решила?
— Об этом говорит процент рецидивов. Если человек один раз поднял на кого-то руку, он сделает это снова.
Развить свою мысль она не успела — вошли Ильес и Фабрис. Щуплый Ильес шел, широко расставляя ноги и размахивая руками, как здоровенный бодибилдер, — таким он себя и видел с тех пор, как три недели назад стал ходить в районную качалку. Ему пока не представилось случая показать свою силу на ком-нибудь послабее, и он расписывал Фабрису свои подвиги в GTA[22], а тот, уже поддатый в десять часов утра, не сразу понял, что это видеоигра. Следом за ними Соло привел из камер Ролана, Микаэля и Донована.
— Приятно вам поразвлечься! — сказал он и слегка кивнул своему бывшему психологу.
Альма начала занятие с рассказа о том, какой долгий путь проделали женщины, добиваясь равенства с мужчинами.
— Принятый в начале XX века закон, запрещающий женщинам носить брюки, если они не на велосипеде не верхом на лошади, был отменен… 31 января 2013 года. Женщины получили право опускать бюллетени в избирательные урны в 1945-м, а право подписать чеки без согласия мужа — 1 июля 1965-го. А что касается термина «глава семьи»…
— Это все в прошлом, — грубо перебил ее Ильес. — Теперь женщины добились всего, чего хотели, а требуют еще больше!
— Потому что еще сохраняется разница в зарплате для мужчин и женщин, — отважно вступил в спор Донован. — А домашнюю работу, наверно, в восьмидесяти процентах случаев выполняют женщины.
— Не считая того, что они в ста процентах случаев рожают детей, — насмешливо добавил утонченный месье Ролан.
— Вот я про то и гоаворю, — продолжал Ильес. — Женщины больше не хотят быть женщинами. Они хотят быть мужчинами. Я по телеку видел: они отрезают себе титьки и становятся поддельными мужиками, это еще хуже, чем педики!
— Ты не можешь по-другому разговаривать? — вмешался Донован.
— Как это — по-другому?
— Так, чтоб не оскорблять людей.
— Вы хотите сказать, не оскорблять транссексуалов? — с подчеркнутой вежливостью спросил Ролан.
— Нельзя говорить «транссексуалы», — возмутился Донован. — И «педики» нельзя. Это оскорбительно!
— Тебе-то что? — сказал Ильес. — Мы тут все настоящие мужики.
Спаситель с Альмой переглянулись. Надо вмешаться, но как?
— Чтобы внести ясность, — сказал Ролан, как бы желая примирить спорщиков, — может быть, месье Донован расскажет нам, за что его осудили?
— И правда, — подхватил Ильес, — за что ты сидишь?
— Я уже вам говорил. Избил человека.
Донован привстал, собираясь уйти. Спаситель и Альма в один голос принялись напоминать, что надо уважать право каждого на частную жизнь и что… Но Ролан их перекричал:
— Мне кажется, всем будет любопытно узнать, что жертвой месье Донована стал учитель французского языка, его любовник.
— Любовник? Как это — любовник? — взвизгнул Ильес и вскочил. — Что за хрень?! Нас тут держат вместе с гомиками? Но я же нормальный! А вот его надо лечить. Не меня!
Спаситель был настолько ошарашен, сообразив, что Донован — тот самый человек, который искалечил Козловского, что не сразу включился в происходящее. Донован вскочил одновременно с Ильесом, но не остался в долгу перед Роланом и крикнул ему:
— А ты-то сам, мразь, в лицо жене кислотой плеснул!
Фабрис, сосед Ильеса, хотел удержать его, но поздно Донован бросился на Ильеса и так ему врезал, что повалился на респектабельного месье Ролана, который тоже едва устоял на ногах. В свалке так или иначе приняли участие все: Микаэль поддерживал Ролана, Фабрис поднимал Ильеса и отбивался от Донована. Альма побежала за главным охранником Соло, а Спаситель обхватил руками Донована.
— Остановись, остановись, — зашептал он своим гипнотизирующим голосом на ухо буяну. — Возьми себя в руки, дыши, дыши, дыши.
Донован перестал вырываться и обмяк.
— Я не хотел, — виновато сказал он, — не хотел.
— Послушайте меня. Эти двое, Ролан и Ильес, взяли вас в тиски. Они спровоцировали вас. Так и надо будет объяснить. Можете позвать меня, я был свидетелем.
Спаситель знал, что этот инцидент ухудшит и без того увесистое досье Донована. Ильес, скорее всего, потеряет свою относительную свободу. Ролану не будет ничего — он только пускал в ход свой ядовитый язык.
— Это отвратительно, — сказала Альма.
Они со Спасителем ели томатный суп из автомата на парковке.
— Мне казалось, что как раз Фабрис и Донован действительно хотят разобраться в себе и измениться к лучшему. Но после того, что произошло, группу придется распустить. А им — начинать все сначала.
— Мы не знаем, удалось ли нам что-нибудь сделать. Какое-то зернышко может остаться и прорасти. Всегда стоит попробовать.
Спаситель говорил это просто ей в утешение. На самом деле ему и самому приходилось сомневаться в полезности своей профессии.
— Не знаю. Может быть… — отозвалась Альма. — Я расскажу тебе кое-что, чего никому не рассказывала.
Спаситель понял: сейчас она, фигурально говоря, сбросит маску.
— Мне было двадцать пять лет, я уже работала в пенитенциарной системе. И вот влюбилась в одного коллегу, красивого парня, на десять лет старше меня. Он убедил меня, что стал жертвой своей бывшей жены, ее «агрессивного нарциссизма».
— Так-так-так.
— Но это он сам был агрессивным нарциссом. Сначала пудрил мне мозги: «Я никогда не встречал такой, как ты. Как жаль, что не ты была моей первой любовью. Благодаря тебе я многое понял в жизни…» Потом заговорил иначе: «Ты изменилась. Не разочаровывай меня. Зачем ты так со мной поступаешь? Куда ты вечером идешь? С кем это ты разговаривала?» Ну и…
Альма покрутила рукой, показывая, как все покатилось: от упреков к оскорблениям, от оскорблений к побоям.
— Деспотичный человек не признаёт чужой самостоятельности. Жена должна всегда и во всем с ним соглашаться. Иначе она дура. Ему нестерпимо, чтобы у нее была профессия, экономическая независимость. Стоило мне позволить себе чуточку свободы: прогуляться по магазинам или сходить в кино с подругой, — начинался скандал. Он не пускал меня к двери, а если я пыталась пройти, он меня бил.
— Мне очень жаль, — пробормотал Спаситель.
— Да нет, ты тут ни при чем. Мне понадобилось три года терапии, чтобы понять, почему со мной такое случилось. Ответ: такое может случиться с любым. А потом один человек, который не знал мою историю, предложил мне поработать с разговорными группами мужчин, склонных к насилию. И я сказала «да».
Альма могла бы вести группы женщин, пострадавших от домашнего насилия, но взялась работать с агрессивными мужчинами.
— Я согласилась, потому что не могла смириться с мыслью, что все они безнадежные.
Спаситель поднял голову — он вспомнил об учениках Арианы Пежо, о пациентах Бабетты. Эти женщины как бы задавали ему один и тот же вопрос: «Кто, если не я?» Альма, глядя в стаканчик с супом, сказала:
— Мелисса призналась мне, что у нее не хватит сил вернуться к этой работе, когда она выздоровеет.
— Так-так-так.
— Я бы хотела пересмотреть всю программу вместе с тобой, если ты не против вести группу в следующем семестре. По-моему, мы бы хорошо сработались. Спаситель еще не отошел после недавней адреналиновой встряски. Застигнутый врасплох, он промямлил:
— Ну-у… я должен посмотреть, как это сочетается с моим расписанием. Давай вернемся к этому позже.
Альма кивнула и посмотрела на него с надеждой.
— Я ничего не обещаю, — честно сказал он.
Альма снисходительно улыбнулась. Она давно не верила обещаниям.
В четверг утром, стоя перед окном, Спаситель думал о предложении Альмы. Улица Мюрлен обычно немноголюдна, но сейчас по тротуару на противоположной стороне шла шумная стайка детей. Спаситель прищурился: в нескольких шагах от замыкавшей группу воспитательницы шагали двое. Неужели это…? Вот когда он пожалел, что не заказал очки для дали, которые давно ему уже выписал окулист. Однако, несмотря на близорукость, он был вполне уверен, что не ошибся. По тротуару шел Эллиот, а рядом с ним — молодой человек одного с ним роста, евразийского типа. Не тот эксцентричный юноша, крашеный блондин в розовой куртке и белых балетках, однажды явившийся к нему к кабинет, и все-таки тот же самый — Кими! Спаситель отпрянул от окна, чтобы не получилось, будто он подсматривает. Значит, художник и успешный автор помирились.
Эллиот появился в кабинете один.
— И что же?.. — встретил его Спаситель, будто ждал продолжения какой-то истории.
— А то, что вы, как я вижу, сохранили привычку смотреть в окно.
— На улице всегда много интересного.
— Например?
— Приятно было увидеть, что малыши из детского сада ходят без масок.
Эллиот — он-то был в маске — засмеялся.
— Вы видели меня с Кими?
— Да.
— В прошлый четверг, как только я вышел от вас, сразу решил ему позвонить. Он очень обрадовался. Мы встретились в кафе на улице Бургонь. И… как будто никогда не расставались. Так здорово, что мы во всем понимаем друг друга!
Приятная новость для психолога. Никогда не следует терять надежду. Эллиот тем временем расхваливал своего друга, который «сильно продвинулся».
— То есть? — уточнил Спаситель.
— Он поступил в парижскую Школу изящных искусств, уже на втором курсе учится. Показывал мне свои последние работы. Вообще-то… неплохо.
Спаситель знал этот небрежный тон. «Неплохо» означало «очень хорошо». Эллиот сравнил путь Кими со своим и пришел к выводу, что тоже мог бы пойти учиться дальше.
— И что тебе мешает?
— У меня же нет школьного аттестата. И потом, люди ждут от меня другого.
— Люди?
Эллиот раздраженно дернулся. Ну да, да — люди! Он добился известности, у него есть определенная репутация, и издательница требует, чтобы он писал дальше. Но его заклинило.
— Когда мне было дет двенадцать-тринадцать, я писал и писал, истории были дурацкие, но писалось легко, будто само собой, потому я выкинул всю эту дребедень. «Незнам», история о мальчике-подкидыше, который жил в хижине с прирученной лисицей! «Сумка Джека» и, наконец, роман о рыцаре Эллиоте, обладавшем чудесной способностью проникать в сердца людей и злые сердца взрывать…
Поначалу Эллиот говорил с иронией, но постепенно растрогался.
— Это вы виноваты, что я без конца занимался сочинительством. Вы меня подначили стать писателем.
— Это правда. Признаю свою вину. И еще твой отец тебя верил.
Эллиот сморгнул, прогоняя слезы, и на скулах у него (только они и виднелись из-под маски) неожиданно проступил румянец.
— В тринадцать лет мне было ничуть не лучше, чем теперь. Но тогда я мечтал о будущем. Хотел, чтобы меня печатали, читали, чтобы восхищались моим талантом… Эх, все это так утомительно.
Он дождался последней минутки сеанса, чтобы высказать самое главное:
— На самом деле я завидую Кими. Он за эти два года столькому научился, не то что я! А я все время повторяюсь, топчусь на месте. Надо было продолжать работать с ним.
— Ты ему это предложил?
— Не имеет смысла. Он не захочет. Он мне больше не доверяет. Я же сказал, что ему не хватает профессионализма, чтобы печататься со мной в издательстве «Сольнье». В начале сеанса я вам наврал. Мне было страшно неловко с ним в кафе. Я хотел попросить прощения. Но слова застревали в глотке. И потом, на улице, то же самое. Не получается, и всё! И что я тут у вас делаю, я тоже не знаю. Мне не вы нужны, а Кими!
— На этом сегодня остановимся.
— Как? — простонал Эллиот.
Но таково было здешнее правило. 45 минут, 45 евро. И сворачивай свои страдания до следующего раза. Никогда еще Эллиоту не было так обидно. Как грубо с ним обошлись! Сквозь зубы он договорился о следующей встрече, бросил деньги на стол и едва простился со своим психологом. Спаситель и сам сомневался, правильно ли поступил, отпустив Эллиота в таком состоянии. Правило правилом, но сеанс мог быть и короче, и длиннее, и 30, и 50 минут. Обычно он прерывал его по наитию, когда пациент принимал какое-то решение или формулировал вопрос — или, как в этом случае, приходил к болезненному выводу. Но надо было, хочешь не хочешь, продолжать прием.
— Кто там следующий? — пробормотал он, заглядывая в ежедневник. — Ах да, мадам Отрив с дочерьми.
Однако в приемной сидела только старшая дочь Дорина.
— Ты пришла одна?
— Мама очень хотела прийти, — начала Дорина, кажется, не слишком веря в свои слова. — Но у нее чрезвычайно важное совещание с бухгалтером.
Дорина перекрасилась и щеголяла ярко-фиолетовой, под цвет теней на веках, челкой.
— По правде, оно и лучше, что мамы нет. С ней невозможно разговаривать, она меня все время газлайтит.
— Газлайтит?
— Вы что, не знаете? — Дорина почувствовала легкое разочарование в психологе. — Это такой манипулятивный прием. Когда кто-то искажает факты, доказывая другому человеку, что тот сумасшедший. Мама так всегда делает. Перевирает все, что было со мной в детстве, чтобы выставить чокнутой.
— Можешь привести пример, чтобы я лучше понял? — попросил Спаситель, ничуть не огорчившись, что его сочли невеждой.
— Пример? Пожалуйста: она отрицает, что у меня высокий ай-кью!
— Высокий IQ, уровень интеллекта, — расшифровал Спаситель.
Дорина милостиво улыбнулась. Может, этот психолог не такой уж безнадежный?
— Она не хочет признавать, что мне в школе предложили учиться сразу во втором классе, а она не захотела, решила, что я слишком маленькая. Это тетя помнит. Она мне и рассказала в прошлом году. В результате я в начальной школе все время бездельничала, и меня ругали. А мама твердит, что у меня не может быть высокого интеллекта, потому что я не отличница. Но одно к другому никакого отношения не имеет. Быть особо одаренной и учиться на отлично — разные вещи. Кроме того, у девочек неохотно признают высокий ай-кью.
— Ты хорошо осведомлена.
— Я много всего узнаю из интернета. Сейчас покажу. И, прежде чем Спаситель успел возразить, Дорина открыла какое-то приложение в своем телефоне.
— В Тиктоке есть большая группа, где обсуждают проблемы душевного здоровья. Там полно мемов, шуток всякого такого, но есть и суперполезные вещи.
Дорина продемонстрировала Спасителю кучу роликов. Например, «Высокий IQ — пять верных признаков». «Десять симптомов депрессии, которых вы не знали», «Тревожность у девочек и у мальчиков» и т. д. Каждое видео длилось не больше полминуты и показывало улыбающуюся девочку-подростка, она сидела у себя в комнате и тыкала пальцем в крошечные окошки с текстом, которые мгновенно появлялись и исчезали под поп-музыку с миллионом сетевых прибамбасов и гипнотизирующих светящихся штучек. Несколько минут перед экраном — и Спаситель колебался, какой диагноз себе поставить: эпилепсия или просто старость.
— А про систему Атенаис слыхали? — не унималась Дорина. «Так-так-так» Спасителя убедили ее, что она наконец завладела вниманием взрослого.
Она закрыла Тикток и перешла в Ютьюб, где юная блондинка предлагала посвятить вас в жизнь особы с ДРИ (диссоциативным расстройством идентичности).
— Приветен система Атенаис. Сегодня я познакомлю вас с парочкой из многих моих двойников: это Хлоя и Джейсон.
Девушка рассказывала, что в ее системе есть главная личность — Атенаис, которая большую часть времени всем управляет. Но несколько раз в день Атенаис
— Меня зовут Хлоя, мне семь лет, в системе Атенаис я младшая. И я несу груз памяти о нашей детской травме, — проговорила блондинка голосом маленькой девочки. На ней был комбинезон, на голове торчали хвостики.
Вслед за этим та же блондинка, но на этот раз в бейсболке, сказала, приняв бравый вид:
— Привет, я Джейсон. Единственный мужчина в системе. Я принимаюсь рулить, когда Атенаис одна на улице или когда ей надо проявить настойчивость.
Канал «Как мы живем с ДРИ» собрал 70 000 подписчиков в Ютьюбе и 200 000 — в Тиктоке.
— Это мне так близко! — воскликнула Дорина, закрывая приложение. — Но слишком долго смотреть не могу — начинаю сама распадаться.
— Да, очень интересно. А как ты все это нашла?
— Да это алгоритм находит. Он меня знает как облученную. Чуть где-то появляются корейские мальчики или психические расстройства — это для меня. И я стала лучше разбираться в своем депрессивном состоянии.
— Ты чувствуешь, что у тебя депрессия?
— Ну, я на полпути между тревожностью и настоящей депрессией.
Из-под фиолетовой челки так и сыпались искры. А Спаситель уже примерил на Дорину четыре диагноза: сверходаренность, раздвоение личности, тревожность, депрессия.
— Когда у тебя травмы, можно одновременно быть и в тревоге, и в депрессии. Но мне никакого диагноза не ставят, потому что мама ужасная психофобка. Она игнорирует мои страдания!
— Ты хочешь, чтобы мы в рамках этой терапии обсудили твои травмы?
— Я, конечно, хочу, но если я пытаюсь сконцентрироваться на своих проблемах, я начинаю распадаться — слишком уж их много. Тогда, чтобы успокоиться, приходится шифтить.
— Постой, постой… Приходится… что?
— Шифтить! Это почти то же самое, что распадаться, только намеренно. Я вам расскажу, это классная штука. Я ложусь на кровать, погружаюсь в себя и перехожу из current reality в desired reality[23]. Вчера, например, я три часа шифтила в своей комнате, но эти три часа соответствовали целому семестру в Хогвартсе.
— Так-так-так… Это что-то вроде сна наяву?
— Ни-чего об-щего! — отчеканила Дорина, явно ожидавшая, что он так скажет. — Шифтинг — это не сон, а такая психотехника, она помогает переноситься в параллельные миры. Вы знаете теорию мультивселенной?
Спаситель, не расположенный выслушивать лекцию еще и по квантовой физике, решительно кивнул.
Но Дорина все же пустилась в объяснения:
— Вот представьте себе: вы пошли в булочную и выбираете, что купить, например круассан или слойку с шоколадом. Берете, допустим, круассан, и в этот момент — бах! — реальность раскалывается надвое и образуется параллельная реальность, в которой вы купили слойку. И все такие реальности существуют параллельно.
— Значит, есть, такая реальность, в которой ты — ученица Хогвартса? — рискнул предположить Спаситель, мало что знавший о «Гарри Поттере».
— Вот именно, — с твердой убежденностью ответила Дорина. — Я там в шестом Классе факультета Слизерин.
Дорина часами придумывала свои приключения в мире «Гарри Поттера». Записывала в блокнотике на спирали всё о своих волшебных способностях, своей внешности, отношениях с другими персонажами (она была тайной дочерью Сириуса Блэка, а сердце ее склонялось на сторону то Фреда Уизли, то Драко Малфоя). Перед началом шифтинга она перечитывала свой сценарий, потом ложилась и считала до ста с закрытыми глазами. А когда открывала их, оказывалась в кровати под балдахином в своем дортуаре, готовая вступить в схватку с силами зла. На помощь ей снова приходил Тикток, снабжал ее обширной информацией — члены огромного сообщества шифтеров делились друг с другом разными методами, сценариями и опытом.
— И у тебя не возникает желания остаться в Хогвартсе и не возвращаться в нашу реальность? — спросил Спаситель, знакомый с одним юным хикикомори, который замуровался в своей комнате.
— Я ставлю себе рамки, — тоном ответственного взрослого ответила Дорина. — Было время, когда я реально подсела и шифтила везде: в школе, на улице, за столом — постоянно. Я переселялась в студенческий городок в Сеуле, училась там и хотела стать звездой кей-попа. Но это слишком конкурентная среда. Я чуть не выгорела. Другое дело — Хогвартс, там я нашла душевный покой. — Дорина слегка замялась. — Вообще-то иногда я думаю: может, мой шифтинг — признак аутизма?
— Нет, нет, пожалуйста! Только этого не хватало! — жалобно взмолился Спаситель.
Дорина на секунду растерялась, но тут же сообразила, что психолог не собирается обесценивать ее чувства, а просто шутит. И тоже ответила шуткой:
— Вот и я решила, что перебор. Потому-то и обратилась к вам.
— А как же школа?
— Что — школа? — удивилась Дорина. Какое отношение к ее жизни имела школа?
— Мама говорит, ты перестала туда ходить.
— Нет, я хожу, но только на английский. Он мне нужен, чтобы читать статьи по психологии в интернете. А на остальные предметы, честно говоря, не хватает времени.
— Не хватает времени?
Дорина познакомила Спасителя со своим расписавшем — плотным, как у министра. Вставала она рано (в десять часов), чтобы успеть просмотреть твиттер и три дискорд-сервера трех групп, посвященных кей-попу. Как модератор, она должна была вести дискуссии, организовывать конкурсы, улаживать конфликты, удалять оскорбительные комментарии и банить троллей. За завтраком смотрела что-нибудь на Нетфликсе, а потом выступала критиком манги, наговаривала свои соображения на камеру смартфона. Далее монтировала отснятые видео на компьютере и размещала на своих страницах в разных социальных сетях. Вечером продолжала сочинять фанфики, читала аналогичные сочинения подруг и оставляла под ними комментарии, конструктивные предложения и похвалы. С двух часов ночи до четырех утра она шифтила, лежа в постели, — отправлялась прямиком в Хогвартс, где ей предстояли тренировки по квиддичу, уроки зельеварения и тайные ночные прогулки по коридорам школы. Прикрыв глаза, витала в воображаемой реальности. Словом, эта семнадцатилетняя девочка, у которой, скорее всего, не имелось ни сверходаренности, ни раздвоения личности, ни аутизма, была очень занята. По счастью, уроки английского бывали только по вторникам и четвергам и начинались в 15 часов, так что это время она сумела освободить, чтобы посещать школу. Школьная администрация относилась к ней с пониманием, однако присутствовать на занятиях четыре часа в неделю было недостаточно, чтобы ее перевели в выпускной класс.
После сеанса Спаситель почувствовал себя выжатым лимоном. И уж совсем доконал его звонок Клотильды де Отрив, которая осведомилась, правда ли Дорина «была у психолога».
— Ума не приложу, как ее мотивировать. Молодежь в ее возрасте ничем не интересуется, — посетовала она.
— Вы так думаете? — вяло сказал он и подумал, что алгоритм Тиктока, кажется, лучше знает детей, чем их родители.
Мысли о параллельных жизнях Дорины де Отрив не покидали его, и за семейным ужином он обратился ко всем сразу:
— А вы пользуетесь Тиктоком?
Оказалось, что за столом собралась весьма репрезентативная подборка пользователей социальных сетей.
— Ну вот еще, Тикток! — Луиза сморщилась и выставила руки, как бы защищаясь от врага. — С меня хватит моих старперских соцсетей. А в Тиктоке я ничего не понимаю.
— А я там зависаю, — вздохнула Алиса. — Только и делаю, что подключаюсь и отключаюсь. Но там куча полезной информации — о феминизме, о политике.
— Политика в Тиктоке? Да ты смотришь только ролики про уход за своими бровищами, — накинулся на нее Поль.
— Помолчал бы! Твой алгоритм тебе подкидывает только всякие фишки от Dark Sasuke да нытиков, которые жалуются, что их не понимают, а сами не вылазят из Тиктока и ругают всех на свете.
Брат и сестра Рошто схватились всерьез, обзывая друг друга тупицами с убогим кругозором. И никто не замечал, что Леопольдина не просто колотит ложкой по столу, как обычно, а ударяет ею то по тарелке, то по стеклянному бокалу: тик-ток, тик-ток.
— Лично я, когда сдохнет мой смартфон, не буду покупать новый, а достану старенькую Нокию, — решительно сказал Лазарь. — В Тикток я не захожу. На цифровые технологии приходится четыре процента мирового выброса газа, создающего парниковый эффект. Столько же, сколько на автотранспорт.
— Что?! — возмутился Поль, — Значит, когда я лежу себе в кровати и зырю анимешки, я порчу экологию? А чем еще прикажешь мне развлекаться?
— Для начала мог бы завести друзей, — подсказала Алиса, которая, спасибо младшему братцу, обзавелась новым комплексом — по поводу своих бровей.
— Можно книжку почитать, — рискнул вставить Спаситель.
— Ну нет! Только не книжки! Я утром слышала по радио, как страшно действует на экологию производство бумаги! — сказала Луиза наигранно испуганным тоном.
— Да-да! И я такое видела… в Тиктоке! — подтвердила Алиса под общий смех.
Леопольдина все отстукивала: тик-ток, тик-ток. Поль, чтобы выместить на ком-нибудь злость, отнял у нее ложку.
— Хватит уже!
— Тик-ток, — дерзко ответила ему малышка.
Все ошеломленно замолчали. Это было третье осмысленное слово Лео.
— Она заговорила! — воскликнул Грегуар.
И все дружно исполнили в честь этого события концерт на чайных ложечках. Браво, Леопольдина!
«Обожаю эту семейку», — подумал Спаситель на следующее утро. Семейка была его собственной, хотя иногда ему казалось, что она просто свалилась на него с неба.
Вопреки обыкновению, он с утра пораньше стоял, облокотясь на стойку, в кафе «Тупик». С собой он прихватил книжку «Преодолеть экотревожность», которую читал уже десятый день, но не продвинулся дальше четвертой страницы. Книжка так и лежала закрытой, пока он перед началом рабочего дня наслаждался спокойной минуткой и… чашечкой кофе.
— Я развязал. Растворимый цикорий убивает радость жизни.
Хозяин кафе, лысый, зато с роскошной рыжей бородой, которую не могла скрыть никакая маска, стоял за стойкой и протирал бокалы.
— И не говорите! — отозвался он. — Когда ко мне сюда заходят юнцы и просят фраппучино без кофеина с растительным козьим молоком, я посылаю их куда подальше. Нет ничего лучше чашечки черного кофе. — Не в его духе было следить за политкорректностью, однако, глядя на Спасителя, он счел нужным поправиться: — Э-э… я хотел сказать, чашечки крепкого эспрессо.
— Вот я и пришел сюда глотнуть крепкого кофейку, чтобы жена не придиралась, — подумал вслух Спаситель.
— Понятно! Ох уж эти мне придирчивые женушки…
Хозяин взмахнул полотенцем, как будто отправлял и их куда подальше. Спасителю стало неловко, он отвернулся и стал разглядывать утренних посетителей. На минуту ему показалось, что он узнал Фабриса — но нет, за столиком сидел кто-то другой, сгорбленный человек с изможденным лицом и красными глазами.
— Это Бернар, — шепнул хозяин кафе, — его проблема — не чашечка кофе, а стаканчик пастиса. Сегодня это уже второй.
Спасителю все больше становилось не по себе. Хозяев кафе явно не связывала врачебная тайна.
— Да не парьтесь вы так из-за лишнего глоточка кофе, — сочувственно продолжал его собеседник. — Я тут каждый день наблюдаю беды, после которых от людей одна тень остается.
«И не говорите!» — мысленно согласился Спаситель, но благоразумно промолчал. Он и сам без кофеина стал собственной тенью. Спаситель перебрал про себя все свои промахи за последние дни, все неуместные всплески эмоций, все вырвавшиеся грубые слова, и то, как он толкнул Луизу, как раздраженно разговаривал с Лазарем, и то, как, наоборот, тормозил, когда надо было вмешаться в ссору Донована с Ильесом… Куда девалось его присутствие духа? «Возможно, я старею», — горестно подумал он и сам не заметил, как заказал еще один эспрессо.
— По новой-то быстро втягиваешься, а? — засмеялся хозяин кафе. — Ладно, док, вторая порция за счет заведения, угощаю!
Спаситель вернулся в кабинет в 8.45, бодрый, даже несколько взвинченный. Только вошел — звонок. Ну, поехали!
— Алло, я слушаю.
— Месье Спаситель, это…
— Здравствуйте, Лютер. Мы же встречаемся завтра?
— В том-то и дело, что не получится. Тут у нас обострение. И мне надо быть дома круглосуточно. Я… да-да, мама, иду! Нет, это не тот грёбаный психолог, это… простите, это я маме. Не могу говорить. Я приду, как смогу. Нет, мама, это не козел какой-то… В общем, до свиданья, месье.
— М-да, дело дрянь, — пробормотал Спаситель.
Лютер явно не контролировал ситуацию. Спаситель уже собирался позвонить школьной медсестре мадам Сандоз и обратить ее внимание на мальчика, как вдруг телефон зазвонил опять. Клотильда де Отрив, мать Дорины и Пернеллы, которой назначена встреча на девять часов.
— Я бы с радостью пришла к вам, месье Сент-Ив, — проговорила она неизменно светским тоном, — но у меня важное собрание театрального общества в Сен-Жан-де-Бре. По пути я завезу к вам Пернеллу.
Спаситель даже не успел спросить, была ли она с дочерью у доктора Агопяна. Пришлось задать тот же вопрос Пернелле, хотя он уже догадывался, какой будет ответ.
— Ну да, мы не ходили.
Войдя в кабинет, двенадцатилетняя девочка за первые две минуты:
Обтерла подлокотники кресла.
Протерла руки гелем из цветастого тюбика.
Спрятала маску в пластиковый пакетик и достала из него же другую, сияющей новизны.
Натянула на колени твидовую юбку, когда села.
Поправила воротник свитера.
Подхватила шпилькой выбившуюся прядь волос. Теперь тонкие пальцы Пернеллы, оставшись без дела, барабанили по подлокотникам, а она сама сидела и ждала минуты избавления, чтобы спокойно, когда никто не видит, погрызть ногти.
— А сюда ты согласна ходить?
— Честно говоря, неохота. Но вы хотя бы не пичкаете никого таблетками.
— Лекарств я не выписываю. Только выслушиваю пациентов.
— Уже неплохо. Вы даже Дорину выдержали.
По губам девочки скользнула слабая улыбка.
— Она вчера пришла по уши в вас влюбленная. Маму колбасит от одной мысли, что после бесплатных консультаций она потребует заниматься и дальше. Мама считает, Дорине лучше бы снова взяться за спорт.
— В прошлый раз твоя мама сказала, что ты занимаешься гимнастикой, верно?
Пернелла завела глаза к потолку, точно как делала ее сестра, когда речь заходила об их родительнице.
— Она считает, что это мой бзик и я по средам хожу развлекаться. А у меня двадцать пять часов тренировок в неделю и в школе особое расписание. Это огромный труд. И в этом вся моя жизнь.
Пальцы теперь теребили твидовую юбку.
— Но с начала этого учебного года мне стало труднее тренироваться. А после локдауна я сильно отстала.
— Отстала от чего?
— а в подготовке к Олимпийским играм, — ответила Пернелла таким тоном, каким говорят о вещах очевидных. — В 2024-м я еще не смогу участвовать по возрасту, поэтому готовлюсь к 2028-му.
Пальцы снова принялись поправлять и без того идеальный пучок.
— Я — надежда моего тренера. Как Мадлин Латур в моем возрасте.
— Мадлин Латур? — переспросил Спаситель.
— Это нормально, что вы не знаете, — утешила его Пернелла. — Она трижды чемпионка Франции по художественной гимнастике. Должна была ехать на Олимпийские игры в Токио в 2020-м, но из-за ковида их отложили на год. Я начала заниматься из-за нее. Одна подружка по танцам показала мне видео с ней, когда я еще была в первом классе, ну вот я и решила, что хочу быть как она.
— Параллельно заниматься в школе — это, наверно, большая нагрузка. Как ты справляешься?
— Легко. То есть было легко. Раньше я была первой в классе, и это мне ничего не стоило, — сказала Пернелла с пренебрежительной гримаской. — Но теперь учителя стали много задавать на дом. Я прихожу с тренировки в семь часов вечера, принимаю душ, делаю уроки, потом ужинаю и ложусь спать, а с утра — снова за работу. — Пернелла помолчала, чтобы дать Спасителю время восхититься ее трудолюбием, и продолжила: — Атаракс меня усыпляет. Не могу принимать его в будни, иначе весь день хожу как зомби. Но если не принимаю, то совсем не сплю, мозг никак не отключается. А от сертолина, Элоиза говорит, я могу потолстеть и потерять свое естественное преимущество. Ну и вот.
— Элоиза — это кто?
— Мой тренер.
— Часто говорят, что от транквилизаторов толстеют, но это не всегда верно, — попробовал успокоить ее Спаситель. — Если ты начнешь набирать вес, можешь попросить врача, и он назначит тебе другое лекарство.
— Но если я буду весить больше 45 килограммов, об Олимпийских играх можно забыть, для меня это конец всего. Сейчас у меня такие же габариты, как у Мадлин в четырнадцать лет, превышение недопустимо.
«Недопустимо» — наверняка словечко из лексикона тренера.
— Ну и вот. Моя проблема в том, что я не высыпаюсь, поэтому на тренировки прихожу усталая, отсюда и приступы.
— Вроде панической атаки, которая у тебя была во время локдауна?
— Вроде того… меня вдруг как будто парализует.
Не могу дышать, ноги не слушаются. Ну и вот, приходится сидеть и ждать, пока это пройдет.
— И как часто это случается?
— Обычно перед разновысокими брусьями. Прыжки, кувырки на ковре — тут все хорошо. А как доходит до брусьев, впадаю в ступор. У меня все время перед глазами видео с Мадлин Латур.
— Видео с Мадлин Латур, — повторил Спаситель. Это имя вызывало у него какое-то неприятное чувство.
— Ну и вот…
Словечко-паразит выскакивало все чаще, пальцы Пернеллы сновали все более нервно, глаза шарили по кабинету, не останавливаясь на психологе. Наконец она взглянула на него и чуть не плача повторила:
— Ну и вот, заснуть я тоже не могу, потому что у меня перед глазами это видео.
— Какое видео, Пернелла? — спросил Спаситель своим гипнотическим голосом.
— Видео того несчастного случая.
Так Спаситель узнал, что Пернелла с апреля месяца постоянно пересматривает двухминутный фильм ужасов. Как чемпионка Мадлин Латур с пучком светлых волос, в голубом костюме, выступая на региональных соревнованиях, подходит к разновысоким брусьям и выполняет несколько безукоризненных упражнений, тщательно отработанных за сотни часов тренировок, а на тринадцатой секунде второй минуты видео во время поворота на 360 градусов рука ее неловко соскальзывает с верхней перекладины, она ударяется об нее затылком и падает на мат без сознания. Ее уносят на носилках. И на последних кадрах камера показывает ее детское лицо с прилипшими песчинками.
— Маме я об этом никогда не говорила, потому что… потому что боюсь, чтоб она не запретила мне тренироваться, — запинаясь, выговорила Пернелла.
Ютьюб много раз запрещал это видео, но его снова и снова перепостивали, так что полностью удалить его не удавалось. Пернелла в каком-то холодном оцепенении без конца переживала этот кошмар: падение, крик зрителей, обмякшее тело.
Пернелла разрыдалась, но быстро взяла себя в руки и пояснила:
— Она впала в кому. И в Токио на Олимпийские игры так и не попала.
Только тут у Спасителя щелкнуло в голове: Мадлин Латур! Та самая девочка из коматозного отделения, которую отец хотел отключить от аппарата. А Пернелла сидела, уставившись на собственные руки, сжимавшие подол юбки, и, видимо, думала, не придется ли и ей когда-нибудь лежать вот так, безжизненной куклой.
— Ты не обязана продолжать, — сказал Спаситель.
Но эти слова, которые на той неделе так вдохнови Ариану Пежо, Пернелла сочла совершенно неуместными.
— Об этом не может быть и речи! — яростно возразила она. — Вопрос в том, как заглушить эти приступы и тренироваться как раньше.
— Для начала ты все-таки должна сходить к доктору Агопяну и скорректировать лечение.
Пернелла скривилась. Как лекарства, от которых на нее нападает апатия и обжорство, помогут ей стать олимпийской чемпионкой? Когда тренер говорит: «Твои лучшие годы уже почти прошли».
— И обязательно нужно, чтобы на следующий сеанс пришла твоя мама, — твердо сказал Спаситель. Теперь он разделял убеждение Дорины: мадам де Отрив игнорирует переживания своих дочерей.
Орлеан, конечно, маленький город, подумал Спаситель, проводив Пернеллу до дверей. Но все же странно, что у него в кабинете прозвучало имя Мадлин Латур. Похоже, это какой-то знак. Спаситель был не суеверен, но все же… На секунду он увидел взметнувшуюся вверх фигурку в голубом костюме. И тут же включился шифтинг — и он перенесся в желаемую реальность, где Козловский ходил, разговаривал и подбрасывал в воздух своего сына.
Спаситель много чего знал о Луизе: перепады настроения, неуверенность в себе, вечная тревога за детей. Но он не знал одного — того, что она держала ото всех в секрете. Того, что Луиза тоже по-своему занималась
В этот понедельник она затеяла игру в «Надо вычистить кухню, пока не остыл мой чай» и теперь сидела, пригорюнившись, над чашкой холодного чая. В ней кипело возмущение, копились упреки. С тех пор как родилась Леопольдина и начались карантинные ограничения, она попала в капкан. На ее совсем не богатырские плечи ложилось все больше домашних дел. Ей вспомнилась ее собственная мать, которая только и делала, что ворчала и ныла. Луиза смертельно устала — семейный рай, ложись и умирай! О, да это отличный заголовок для газетной статьи. Она уже искала глазами бумагу и ручку, но тут наверху заколошматили в дверь кулачки. С недавних пор она стала запирать Лео на ночь, чтобы та не гуляла по лестнице. Тотчас отказавшись от мысли о статье, она обреченно побрела наверх. Но маленькие детки умеют исправлять мамам настроение. Луиза взяла Лео на руки, и малышка, подражая папе, от всей души поцеловала ее в губы.
— Ты мой котенок, — прошептала Луиза.
— Тё-ок, — повторила Лео. Однажды выговорив за семейным столом «тик-ток», она теперь повторяла всё, что доносилось до ее ушей.
Луиза спустилась вниз, прижимая к себе свое сокровище, родное, дорогое, хоть нет от него покоя.
— Пойдем погуляем в парке, а потом — за Грегуаром в школу. Вот подрастешь и тоже будешь ходить в школу.
— Ською… — повторила Лео.
Луиза рассмеялась. Усталость как рукой сняло. Они с дочкой ведут беседу!
Грегуар и правда в тот день уже опять пошел в школу. Мадам Дюмейе сделала два теста, оба оказались отрицательными, и она больше не желала сидеть дома без дела. Но в классе не хватало троих учеников.
— А что, у Мойры ковид? — спросил Грегуар, который сидел с ней за одной партой.
— Н-ну… да, — солгала учительница.
— А мама говорит, у нее рак, раз на голове нет волос, — вмешалась Маро-а.
— Значит, она умрет? — машинально отозвался Грегуар.
— Что за глупости вы сегодня болтаете! — сердито сказала мадам Дюмейе. — Она-то разумеется, прекрасно знала с самого начала года, что Мойра больна лейкемией.
Чтобы отогнать мысль о хрупкой девочке, которая борется со смертельной болезнью, мадам Дюмейе поспешила продолжить прерванную ковидом тему. Она положила в шапку одиннадцать бумажек, и одиннадцать подготовишек вытащили по одному прилагательному, обозначающему эмоции: довольный, удивленный, беспокойный, смущенный, спокойный, радостный, разочарованный, обиженный, испуганный, гордый и сердитый. Не в обиду «Википедии» будь сказано, но мадам Дюмейе оставалась верна бумажному словарю, к у каждого ученика в шкафчике был свой экземпляр малого Ларусса[24].
— Скажите, учительница, а буква Р перед П или после? — спросил Грегуар.
— Проговори тихонечко весь алфавит, и узнаешь сам, — ответила мадам Дюмейе.
Скоро весь класс бубнил: А-Б-В-Г-Д… — начало знали все, но на О-П-Р-С-Т обычно запинались даже старшие.
— А ты почему не открываешь словарь, Марвина? — у учительницы в голове перепутались имена Марвина и Мельвины.
— «Разочарованный» — я не хочу.
— Не хочешь быть разочарованной чем?
— Нет, я не хочу слово «разочарованный».
Тогда и Лилиан осмелел и отказался от слова «обиженный».
— Мы просто ищем определения. Никто не обижен и не разочарован, — попыталась втолковать им мадам Дюмейе.
— Как это — никто? — возразила Моро-о. — Мой папа разочарован в футбольной команде «Париж-Сен-Жермен».
— Р после П! — воскликнул Грегуар. Он должен был найти слово «радостный». И нашел: «Радостный — полный радости, веселья, выражающий радость, доставляющий радость».
На той же странице ему бросилось в глаза слово «радуга», и он представил себе, как радостно бегать по радуге.
В это самое время в кабинете Спасителя было совсем не радостно. Пришла мадам Сальви, пришла, хоть не хотела, потому что гормоны роста давали у Фердинанда столько побочных эффектов, что врач хотел их отменить.
— Что же делать? — спрашивала Кату, умоляюще глядя на Спасителя, как будто он ее последняя надежда.
— Не знаю. Может быть… пока не стоит давать ему гормоны. Я думаю…
Спаситель отдался на волю своего внутреннего голоса, который звучал не слишком уверенно и как-то сомнамбулически. Он, Спаситель, ничего не знал точно, но в то же время что-то знал. Глубинное чутье говорило ему, что призрак дома Сальви живет в подсознании Фердинанда.
— Я думаю, Фердинанду нужно, чтобы вы рассказали ему о детях, которые у вас жили. Вы их любили и не могли забыть.
— Мне больно говорить об этом, — с трудом выговорила Кату.
— А была среди них большая девочка с длинными светлыми волосами, похожая на фею? — вдруг спросил Фердинанд.
— Как же это возможно?! Неужели ты помнишь Ирен? Она часто брала тебя на руки, когда ты плакал. Ей было восемь, когда она у нас появилась. А в тринадцать ее забрали. Я называла ее старшенькой, она и была старше всех.
Кату утирала слезы грязной маской.
— Вы сказали «забрали»? Кто ее у вас забрал?
— Вот это и есть, это и есть моя боль, — простонала Кату и приложила руку к груди, будто у нее разрывалось сердце.
— Не надо, мама, не рассказывай, — вмешался Фердинанд, жалея мать.
— Нет-нет, я хочу все сказать.
Повисла долгая пауза.
— Хочу сказать.
Кату снова замолкла, но потом заговорила очень быстро:
— Его звали Килиан. Ему было десять лет. Нам только-только прислали его. С ним было трудно, он всех задирал, а сам был скрытный, замкнутый. Ну, мне так казалось. Мать его бросила. Остался отец, но Килиан не желал его видеть. А настаивала его кураторша: девать, нельзя обрывать родственные связи — обычная пустая болтовня. И в первые же выходные он поехал к отцу. А когда вернулся, стал отвратительно вести себя, обижать маленьких. Я тогда и подумала, что отец на него плохо влияет. Но кураторша сказала, что это не мое дело и я не должна встревать. На следующие выходные он опять поехал к отцу. А в понедельник… он… он…
Она разрыдалась, но все-таки нашла в себе силы договорить:
— Он повесился на лестнице.
— Да! Да! — воскликнул Фердинанд. — Я это видел!
Он видел мальчика в петле на лестничной клетке.
— Нет! — бурно запротестовала его мать. — Я тут же заслонила тебе глаза рукой. И унесла тебя и поручила старшенькой. Он же не помнит, правда? — Она повернулась к психологу. — Вы сами в прошлый раз сказали: младенческая амнезия, всё стирается!
— К сожалению, стирается не всё. Даже если ребенок настолько мал, что не способен облечь воспоминание в слова, оно может оставить след в каких-то участках мозга. И вообще, маленькие дети — как губки. Фердинанд «впитал» в себя все, что вы пережили. А что было потом, после этого самоубийства?
— Было расследование, — ответила Кату. — Сначала нас заподозрили в том, что мы плохо обращались с Килианом, и отобрали всех остальных детей. Всех. Сразу. Рассказывали у нас за спиной всякие гадости. У мужа началась депрессия. А в конце концов выяснилось, что виноват отец Килиана, и его посадили в тюрьму за сексуальные домогательства по отношению к сыну. Но это заняло два года. Два года нашей жизни.
Даже оправданная, Кату больше и слышать не хотела о прежней работе, которую так любила.
— А по-моему, было бы хорошо, если бы ты взяла других детей, — подбодрил ее Фердинанд. — Дом такой большой. В нем слишком пусто.
Кату улыбнулась, покачала головой, но не сказала ни да, ни нет. В любом случае она не может принять решение одна.
— Неплохо, если бы месье Сальви тоже пришел сюда, — сказал Спаситель. — Эта история касается вас всех троих, понимаете, Кату?
— Нет, он не захочет. Для него это перевернутая страница.
— Но вы же видите, что это не так, — Спаситель тайком указал на Фердинанда. — Гормоны роста — хорошее лечение, но побочные эффекты может устранить только психотерапия.
— Как волшебная палочка?
— Не так быстро, но точно подействует.
Давать твердое обещание было рискованно. Но Спаситель часто брал на себя роль целителя, еще когда работал в Фор-де-Франсе.
И Кату поддалась. Этот странный психолог напоминал ей знахаря из ее родной деревни.
— Ладно, я приведу к вам мужа.
«Как это у меня получилось, — подумал Спаситель, — раскопать историю десятилетней давности?» Его интуиции помогли три вопроса и одна подсказка:
Более чем когда-либо уверенный в своем безошибочном чутье и с чувством легкого превосходства над остальным человечеством, он открыл дверь в приемную. Там сидели сестры Карре, обе в масках, у обеих по фингалу — у Бландины под левым, у Марго под правым глазом. И обе, увидев, как ошеломлен Спаситель, засмеялись — одна откровенно, другая чуть смущенно. Сестры вошли в кабинет, уселись и переглянулись, словно спрашивая друг друга: «Кто начнет?» Бландине захотелось подержать Спасителя в неведении.
— Думаю, ты догадался, что случилось?
Спасителю надо бы ответить: «Лучше скажите сами», но он положился на свою интуицию.
— Вы подрались, — сказал он.
— Из-за чего?
И опять Спасителю уклониться бы от прямого ответа, но он и не подумал остановиться:
— Несогласие в предпочтениях: одна ругала друга за гражданскую активность, а та ее — за Шарифа, и дело дошло до рукоприкладства.
Не успел он договорить, как уже понял, что ошибся.
— Не такой уж ты проницательный, — фыркнула Бландина. — Меня огрели дубинкой, а Марго дали в глаз кулаком.
— Ясно, — сказал Спаситель и стал ждать рассказа девушек.
— Ты слыхал о полицейском произволе?
— Ну-у… — промычал Спаситель.
— Так вот, я теперь знаю, что это такое. В субботу я поехала с друзьями в Париж.
— На байке, — укоризненным тоном уточнила старшая сестра.
— Да, на байке Виктора. На демонстрацию против санитарных ограничений или что-то вроде того, мы еще с «желтыми жилетами» стакнулись.
— Очень умно, нечего сказать, — проворчала Марго. — Там не было ни громил, ни черноблочников[26], народ всё больше мирный: кому косячок в кайф, кому — тамтам, а кто идейный, из профсоюзов. Ну, может, парочку жестянок из-под пива швырнули для порядка. Но эти, с той стороны, сразу озверели.
Что значит «с той стороны»?
— Робокопы, конечно! Шествие не продлилось и часа, как они загнали нас на какую-то маленькую площадь. Толкучка страшная, я боялась, как бы меня не задавили. И тут они как накинутся на нас — и давай ловить, слезоточивые газы пускать, колошматить. Лупили даже лежачих, уже на земле. Досталось и посторонним людям, которые никакого отношения к демонстрации не имели. Нам удалось убежать подземными переходами и в метро, но за нами погнались. Я свою каску отдала какой-то девчонке, лет этак пятнадцати. И как раз — шарах! — меня огрели по лбу, а уж потом синяк на глаз спустился. Красивый фонарь, а?
Бландину распирали гордость и негодование. Она хвасталась своим боевым ранением, но это же безобразие — сейчас не война!
— Но и ты хороша — пыталась снимать на камеру! Хотя тебе велели перестать, — упрекнула ее Марго. Она уже слышала этот рассказ во всех деталях и натерпелась страху.
— Конечной, я снимала, а как же! Это единственное, что мы можем против них сделать. Они налетели на Виктора втроем. Понятно, что было бы, не достань я смартфон. И так два ребра ему сломали.
— Я только хочу, чтобы ты перестала рисковать собой.
Марго умоляюще посмотрела на Спасителя, но поддержать ее он не успел. Бландина взорвалась:
— Но это были просто демонстранты, а не какие-то боевики! Что за гребаная страна, где выходить на демонстрацию значит рисковать собой! Не демократия, сплошное макронство, Спаситель!
— Мы кажется, условились не говорить о политике, — напомнила Марго.
— Это не политика, а констатация факта. Но можем, если тебе больше нравится, поговорить об избитых женщинах.
— Да о чем угодно.
— Что это еще за история с избитыми женщинами? — встревожился Спаситель.
Бландина указала пальцем на заплывший глаз сестры и произнесла одно слово:
— Шариф.
После этого разговор между сестрами свелся к обмену репликами: «да нет» и «да-да», поэтому Спаситель вкатился за разъяснениями к Марго:
— Так это Шариф тебя ударил, да или нет?
— Все не так просто. Я сказала, что хочу взять паузу в наших отношениях.
— Взять паузу, — пояснила Бландина специально для Спасителя, — это все равно что порвать, только в два приема.
— Да помолчи ты, — вздохнула Марго. — Я хотела передохнуть, побыть какое-то время одна.
— И снова встречаться с Самюэлем Каэном, — опять встряла Бландина.
— С Самюэлем Каэном! — воскликнул Спаситель так, будто наткнулся на привидение.
Их роман продолжался года два, и прервала его Марго. Самюэль был для нее «слишком серьезным». Хотя уже тогда она сказала Спасителю: «Другого такого найти нелегко. С ним интересно говорить! Но мы встретились слишком рано». В то время ей было пятнадцать лет. И она с тоской добавила: «Будь нам по тридцать, мы, быть может, сейчас поселились бы вместе». Получилось же так, что это место занял Шариф.
— Так уж я с ним и встречалась! Увиделись раза два, когда он проездом бывал в Орлеане, — отбивалась Марго.
— Да, но во второй раз Шариф тебя с ним увидел, — уточнила Бландина к сведению Спасителя.
— И достал меня своими разговорами. «Тебе нравятся мажоры в костюмчиках, ты сама мажорка буржуазная!» Поэтому я и сказала, что хочу взять паузу. Он завелся, и дошло до «семейной сцены».
— Он тебе кулаком по морде заехал! — вспыхнула Бландина: она не видела большой разницы между ударом кулаком и дубинкой.
Марго опять попыталась оправдать то, чему не было оправдания:
— Он запаниковал, потому что я его выгоняла.
— Еще бы не запаниковать — он же за твой счет живет. Это не любовь, а эксплуатация!
— Перестань повторять мамины слова. Ты вон тоже за мамин счет живешь.
— А я — за счет своих пациентов, — подхватил Спаситель. — Мы все зависим друг от друга. Но Шариф поднял на тебя руку, это факт.
— Он и раньше оставлял тебе синяки на запястьях, — напомнила Бландина.
Спаситель не забыл предостережения Альмы: «Если человек один раз поднял на кого-то руку, он сделает это снова». Причем охотно, если в первый раз всё останется безнаказанным.
— Ты обратилась в полицию?
Сестры в один голос ответили, что это бесполезно. Тут активистка и студентка сходились во мнении: полиции наплевать на какой-то синяк под глазом.
— И чем у вас дело кончилось?
— Он ночует у приятеля. Но его вещи у меня, — неохотно призналась Марго.
— Значит, он вернется? — допытывался Спаситель.
— Да, но встречу его я и с перечной бомбой в руках! — выкрикнула Бландина, warrior[27]. — Я поселюсь у Марго.
Это было индивидуальное решение, Спаситель ожидал, что Марго воспротивится спонтанной идее Бландины. Но получилось наоборот.
— Ты правда согласишься? — робко спросила Марго младшую сестру.
— Ты мне все уши прожужжала, что пора съезжать от мамы, так вот подходящий случай.
— Я помогу тебе с философией. Подтяну до приличного уровня.
— Ага.
Сестры радостно защебетали. Им так давно этого хотелось: быть заодно, ни от кого не зависеть, освободиться от чужой опеки, поддерживать друг друга, как случалось прежде, когда они обе ходили на терапию к Спасителю. Теперь они смеялись, подтрунивали друг над другом, обменивались советами, как залечивать травмы — какие угодно травмы. Спаситель слушал молча, да и маска мешала говорить. Как это он всё проглядел!
— Что, ты такого не ждал? — задорно спросила Бландина. — А мы, представь себе, повзрослели.
Конечно, дело было не только в этом — терапия, которую сестры хоть и с перерывами, но проходили у психолога, не прошла даром, — но Спаситель не стал придираться. Глядя в окно, как сестры уходят по улице Мюрлен, он был просто счастлив за обеих, вот и всё. Девушки свернули за угол. «Они забудут меня, — подумал Спаситель, — ну и хорошо!» И радость, и печаль говорили о том, что он слишком привязался к сестрам. Надо бы с кем-нибудь это обсудить. Но медицинская тайна запрещала ему обсуждать с кем бы то ни было своих пациентов и пациенток. Единственное исключение — мадам Дюбюи, которая еще недавно жила в деревушке Клери-Сент-Андре. Бледная, тщедушная старая дама лет десять была его психологом, супервизором, надзорной инстанцией, и Спаситель обращался к ней всякий раз, когда был в затруднении. Но мадам Дюбюи умерла от ковида. Спаситель должен был найти ей замену. Должен был, но… Скопилось столько вещей, которые он должен был делать — и не делал. Например? Больше заниматься Леопольдиной, помогать Жене, разобраться, что не так с Полем, навестить Нану, которая приходила в себя после пребывания в реанимации. Что еще? Ах да, позвонить Эвелине на Мартинику. Он часто вспоминал об этом, но каждый раз некстати из-за разрыва во времени, а потом забывал. Ну вот сейчас в Сент-Ане семь часов, Спаситель знал, что сестра стает рано, и решил попытать счастья. Но снова попал на автоответчик.
— Странно, пробормотал он и невольно вспомнил приговор Грегуара: «Если не сделала прививку, она умрет».
Беспокойство вновь зашевелилось в Спасителе, когда на другое утро он увидел Лазаря. Но не успел он сказать, что от Эвелины давно нет вестей, как Лазарь, оторвавшись от книжки «Поколение нет-отходам», которую читал, сообщил:
— Кстати, я вчера в одиннадцать вечера разговаривал с тетей.
— Да? — Спасителя неприятно кольнуло, что сестра снимает трубку, только когда звонит Лазарь, но был рад, что сын такой заботливый. — И как она?
— Когда я позвонил, она была в магазине.
— И не боялась заразиться?
— Нет. Сказала: «Мы не от ковида сдохнем, а от голода». Она мне перечислила, что смогла купить на двадцать евро: пачку прокладок — двадцать штук, пачку сливочного масла, пакет риса и одну головку салата.
— На Мартинике всегда была дорогая жизнь.
— И вот еще что: один из твоих братьев по отцу, кажется Тоби, попал в больницу, но не из-за ковида. У него рак, вызванный хлордеконом. Знаешь, что это?
— Пестицид, который используют на банановых плантациях.
— Да. А правительству плевать. Подумаешь, бедные работники на плантациях болеют — какая важность! — с горькой издевкой сказал Лазарь.
— Все земли отравлены на шесть веков вперед, — согласился Спаситель, которому эта скандальная история была отлично известна.
— А я? — вдруг встревожился Лазарь. — Я тоже, когда там был, наелся хлордекона?
— Ну, мы были в городе, — уклончиво ответил Спаситель.
— Знаешь, когда я был маленьким, то хотел стать психологом, как ты. Думал, это гениально — лечить людей словами.
— Ну-ну…
— Но теперь я вижу, что это неэффективно, — лечить надо всю планету.
— И ты готовишься? — догадался Спаситель и кивнул на книгу по экологии, которая лежала на столе.
— По-моему, есть только два варианта: или целиком отрезать себя от мира…
— …и поселиться на экологической ферме где-нибудь Ла-Крёзе…
— …или бороться за то, чтобы положение изменилось.
— Насколько я тебя знаю, тебя привлекает второй вариант.
— Да.
Еще один спаситель в роде Сент-Ивов.
— Что ж, правильно.
Сказать это было легко, а Лазарю было важно услышать эти слова от отца. Спаситель знал, что рано или поздно наступает день, когда любой отец, будь он хоть метр девяносто ростом, спускается с пьедестала. Вот и он из «гениального» превратился в «неэффективного».
«Ничего, переживу», — подумал он, усевшись за рабочий стол в кабинете. Но все же ему понадобится немного сладкого, чтобы зарядиться с утра. Хорошо, что в потайном ящике всегда припасено любимое лакомство. Он открыл ящик, заранее глотая слюнки… Как это, нет больше баунти? Кто съел последний батончик? Ах да… это Ариана Пежо, та самая молодая учительница, что как раз сейчас ждет в приемной. Ему казалось, он принимал ее только вчера. Неужели неделя прошла так быстро? Раньше только старики говорили: «Время идет все быстрее и быстрее», — а он, в свои восемь или десять лет, не понимал их, А вот теперь он и сам ощущает ускорение времени, как будто пригородная электричка превратилась в скоростной поезд. Но и Ариана, войдя в кабинет, вздохнула:
— Я не заметила, как пролетела неделя.
И добавила:
— Я продлила больничный.
— Но это не остановило время, — вырвалось у Спасителя.
— Да, все это обманчиво.
— Что, больничный?
— Нет. Время! Когда я была в возрасте Самиры, мне казалось, что тридцать дет — это страшно много. Я представляла себя взрослой, тридцатилетней: муж, двое детей, домик с садом, корги…
— Что?
— Корги. Такая собака.
— А, понятно.
— И вот мне двадцать девять. Думаете, за оставшийся год все это у меня появится? Даже корги — и то не завела!
Рассуждение было такое забавное, что она усмехнулась.
— Помню, старики, то есть мои родители, говорили: «С двадцати до тридцати — лучшие годы жизни, когда уже становишься независимым и в то же время еще не обременен заботами, ищешь себя, заводишь друзей», бла-бла-бла. А в результате у меня еще не сошли прыщи на лице — и уже появились мимические морщины. Живу я одна в 24-метровой студии с бумажными стенами, так что, когда меня разбирает, иду реветь в душевую, чтобы не беспокоить соседей. Ученики постоянно спрашивают: «У вас есть муж, мадам, а дети есть?» Мне хочется ответить: «Кто меня возьмет замуж с моей рожей в красных прожилках?»
Спаситель опустил голову, пережидая этот всплеск эмоций: Ариане надо было выговориться.
— Когда я была маленькой и еще не подурнела, мы с моей молоденькой няней смотрели Friends[28], и я мечтала о любви, думала, это когда юноша становится на одно колено, просит тебя стать его женой дарит кольцо… Хотите, расскажу, что мне снилось этой ночью? Как будто я выхожу замуж за мормона, не спрашивайте почему. И мама мне говорит: «Как же ты за него идешь, когда ни разу не видела?» А потом сразу церковь — там вся моя семья, даже покойная бабушка. Я в белом платье со шлейфом, тут же подружки невесты, священник, цветы, играет свадебный марш, все как в «Аббатстве Даунтон». Перед алтарем, когда надо сказать «да», я опускаю маску, жених меня видит и пускается наутек… Вам смешно? Это будет мой конек — смешить своего психолога.
— Может быть, этот сон, Ариана, пытается вам сказать, что вам не хочется такого шаблонного счастья.
— Замуж за мормона мне точно не хочется, — согласилась Ариана. — На сегодня единственное, что мне нужно, — это двухкомнатная квартира с хорошей звукоизоляцией. Мечты мои сели, как кофточка в стирке. Можно мне носовой платок?.. Спасибо.
Приступ самоуничижения прошел, и Ариана попросила разрешения снять Маску, «если вы не мормон».
— А что-нибудь хорошее у вас на этой неделе было?
Ариана не колебалась ни секунды:
— В четверг я зашла в школу, хотя не должна была, просто понадобилось кое-что взять в моем шкафчике. И в учительской столкнулась с Жильбертой Кутюрье.
Она произнесла это имя так, будто оно принадлежало какой-нибудь актрисе или певице.
— А кто эта Жильберта Кутюрье?
— Она работает библиотекарем в старших классах. Пришла в сентябре. Ей лет тридцать, как мне, но вот уж кто настоящая женщина. Меня булочница зовет на «ты» — небось, думает, что мне пятнадцать лет. А Жильберта… глаза подведены, свитер облегает грудь, туфли на каблучках, и пахнет от нее всегда хорошо, даже в конце дня.
В голосе Ариадны звучало обожание.
— Мне стоит большого труда, чтобы не возненавидеть ее, — заключила она.
— Возненавидеть?
В Жильберте Кутюрье было всё, чего не было и никогда не будет в Ариане, она была воплощением женственности, о такой дочери мечтали Арианины родители. Сама Ариана с прекрасной Жильбертой и словом не перемолвилась, но знала от других учителей, что она замужем, у нее двое детей и она живет в Оливе, живописном пригороде Орлеана.
— У нее наверняка есть корги, — пошутил Спаситель.
— Наверняка.
В четверг в учительской, увидев Жильберту, Ариана хотела тут же улизнуть. Ho была-перемена, у Жильберты выдалась свободная минутка, и она мило спросила, как коллеги дела.
— Вдобавок ко всему она еще и очень милая!
Они разговорились и быстро нашли общий язык. Обе считали, что обстановка в школе «полный отстой», обеим был по душе класс безнадежных.
— Жильберта тоже приметила Самиру. Сказала, что она берет много учебных фильмов в медиатеке.
После этого разговора Ариана изменила отношение к Жильберте — ни горечи, ни зависти не осталось.
— Она замужем за вдовцом, ему сорок лет, и у нее два сына, семи и одиннадцати лет. Жильберта их воспитывает. Все это нежданно-негаданно свалилось на нее три года назад. Оказалось, ей живется не так уж… не так уж сладко.
Ариана боялась поверить, но ей показалось, что Жильберта может стать ей какой-то опорой, что благодаря ей у нее появится желание вернуться в школу. Они уже обсуждали, что интересного можно сделать вместе для их любимого класса, но тут прозвенел звонок.
— Потом мы еще переписывались. А завтра пойдем вместе в кафе.
Это был подарок судьбы: новая подруга, протянутая рука. Не такие уж они разные, в конце-то концов. Им душно в школьной системе, но они любят своих учеников.
— Доктор Дюбуа-Герен прописал мне антидепрессант. В понедельник я возвращаюсь на работу. И я выдержу, — в голосе Арианы не чувствовалось полной уверенности. — Вы же поможете мне?
Дай Спаситель себе волю, он бы схватил Ариану за руки и, глядя в глаза, поклялся, что не даст ей сорваться и всей душой желает, чтобы у нее все получилось. Но профессионал взял в нем верх, и он сдержанно ответил:
— Да.
— А я буду помогать Самире.
«Браво, Ариана! Это замечательно!» — подумал Спаситель, а вслух повторил:
— Да.
Но, проводив ее до порога, не удержался: сжал ее локоть и прошептал:
— Лучшие годы — с тридцати до сорока. Вы найдете выход из лабиринта, Ариана.
Бабетта Ривьер не задумывалась о том, какие годы лучше: с двадцати до тридцати или с тридцати до сорока. В коматозном отделении время смыкалось с вечностью. Пациенты и пациентки старели очень медленно, а улучшения или ухудшения их состояния были практически незаметны. То есть незаметны для доктора Гроле, а Бабетта прекрасно видела малейшие изменения у Мадлин или мадам Адам. С тех пор как Спаситель навестил месье Козловского, прошло почти две недели. И за эти дни произошло нечто новое, о чем Бабетта сказала только своей миниатюрной напарнице Монике по прозвищу Мини. Они вполголоса обсуждали это в коридоре или в столовой и замолкали, как только появлялся доктор Гроле или кто-нибудь еще, не верящий в чудеса. Бабетта была убеждена, что у ее любимо пациента с недавнего времени появились проблески сознания. Например, в пятницу 26 ноября, когда она, как обычно, читала вслух «Принцессу Клевскую» на радость комнатным растениям и дочитала до конца, а произнеся последние слова: «Жизнь ее была недолга и оставила несравненные примеры добродетели»[29], подняла голову, то увидела, что у сидящего в кресле месье Козловского открыты глаза.
— Вам понравилась эта история? — спросила она, привыкшая говорить и не ждать ответа.
Но в ответ послышался какой-то хрип, в котором Бабетта, с ее богатым воображением, расслышала «да». И ей показалось, что лицо Козловского, уже три года как утратившее всякое выражение, на миг оживилось. С тех пор каждый раз, когда Бабетта и Мини умывали, одевали и усаживали его, он в ответ одаривал их взглядом, который, как считали обе, был не просто рефлекторным. Однако в этом взгляде читалась глубокая тоска. Может, стоило рассказать ему о сыне? Но зачем, если он его никогда не увидит? Бабетта мучилась сомнениями несколько дней подряд, пока не решила положиться в этом вопросе на «Мудрую книгу».
— Должна ли я рассказать месье Козловскому о его сыне Лоуренсе? — спросила она вслух и открыла книгу наугад.
Ответ она получила такой: «Нельзя гулять и любоваться звездами, когда в твоем ботинке камень». Довольно жестоко, подумала она, говорить о прогулках, когда ни один из ее пациентов никогда не сможет ходить, разве что случится чудо. Но вот именно же! Чудо! Чудо может случиться, если вынуть камень из ботинка, то есть если Козловский увидит сына.
— Он тут. Пошел поздороваться с месье Козловским! — встретила Бабетту напарница в среду утром.
Она говорила не о Лоуренсе, а о Спасителе. Бабетта надела халат и кроксы, подобрала волосы и, едва выйдя в коридор, столкнулась нос к носу со Спасителем, который закрывал за собой дверь в палату месье Козловского.
— Ну, как вы его нашли? — не здороваясь, с ходу спросила она.
— По-моему, он еще не совсем проснулся, — ответил Спаситель. Разговаривая с такой эмоциональной особой, как Бабетта, он тщательно взвешивал каждое слово.
— Да, сейчас не самый удачный момент, — с сожалением признала Бабетта. — Вы уверены, что она придет?
— Должна вот-вот появиться, — сказал Спаситель и взглянул на часы: Фредерика запаздывала уже на десять минут. — Но, знаете, она согласилась с трудом и, возможно, не приведет с собой сына.
Действительно, он позвонил Фредерике и буквально вырвал у нее согласие. По средам ее смена в ювелирном магазине начиналась в час дня, и она пообещала зайти в больницу утром, перед тем как отвести ребенка к няне.
— Мы будем страшно разочарованы… Я подготовила месье Козловского к этой встрече, — сказала Бабетта.
Спаситель тоже взволновался и уже собирался поторопить Фредерику смской, но тут прибежала возбужденная Мини:
— Она тут! Я проводила ее в приемную.
— А Лоуренс?
— Тоже пришел. Он прелесть, вот посмотришь! Копия месье Козловский.
Обе бросились в приемную, даже не подумав пригласить Спасителя. Но он и сам пошел туда же.
— Глаза голубые-голубые! Вылитый отец, только маленький, — все щебетала Мини.
Бабетта с Мини окружили явно растерянную Фредерику заботами, как героиню дня. Учтивые слова, кофе, печенье, игрушки для малыша — все было предусмотрено заранее.
— Месье Козловский будет счастлив! А ты, Лоуренс, рад, что увидишь папу? — спросила Бабетта.
— Папа бай-бай.
— Как он хорошо говорит! — восхитилась Мини. — В два с половиной года! Очень развитый ребенок.
Наконец Фредерика с сыном, всячески обласканные, направились к палате Козловского. Сестры не успели усадить его в кресло, но подняли изголовье функциональной кровати. Все сразу увидели, что глаза у больного открыты, но Фредерика вздрогнула от его пустого взгляда. Мини по собственному почину сняла с Козловского маску, которая совсем уж его обезличивала.
— Подойди к папе, — сказала Бабетта мальчику.
— Тшшш! — Лоуренс приложил палец к губам.
Мама накануне подготовила его. Он должен вести себя смирно и не разговаривать, потому что папа очень устал. Но все же его разбирало любопытство, так что он сделал шаг, потом другой по направлению к кровати. Тогда Бабетта приподняла его и представила отца и сына друг другу:
— Матьё, вот ваш сын Лоуренс. Он носит двойную фамилию Жовановик-Козловский. Лоуренс, это твой папа, его зовут Матьё.
— Папа не бай-бай.
— Верно, он не спит, — подтвердила Бабетта. — Хочешь его поцеловать?
Во время пандемии! На что это похоже?! Но никто не возразил, и ребенок прикоснулся губами ко лбу отца. И после этого с облегчением вернулся на руки к маме. Бабетта наклонилась над пациентом, чтобы поправить ему маску.
— Вы, наверно, довольны, что увидели сына, месье Козловский, — заговорила она с ним, как обычно.
И вдруг застыла, так и не прикоснувшись к маске. Козловский опустил и снова поднял веки. Стоявший в ногах кровати Спаситель тоже склонился к лицу лежавшего с широко раскрытыми глазами Козловского:
— Вы поняли, что Лоуренс — ваш сын, которого родила Фредерика?
Веки снова медленно опустились. Бабетта простодушно перекрестилась. Вот оно, чудо, обещанное «Мудрой книгой».
— Он в сознании, — сказала она и пылко взглянула на психолога, ожидая от него подтверждения.
Спаситель кивнул. Доктор Гроле вряд ли был бы доволен тем, что кто-то таким образом подстегивает восторженную медсестру. Но у Спасителя не оставалось сомнений: Козловский только что намеренно вошел в контакт с миром живых. Но больше никаких проблесков сознания не последовало, больной снова погрузился во тьму, и через пять минут все вышли из палаты. Бабетта вывела на лепестке записи посетителей: Лоуренс, Фредерика. Мини шепнула ей:
— Пора поднимать Мадлин. Скоро придет ее отец.
Пока Спаситель расспрашивал сестер о юной гимнастке, Фредерика ушла и увела волшебного мальчика.
— Думаете, она вернется? — вздохнула Бабетта.
Ответ на этот вопрос Спаситель очень скоро получил от самой Фредерики. Она дождалась его в больничном холле, держа за руку Лоуренса, и поблагодарила.
— Если бы не вы, я бы никогда не пришла. Слишком боялась. Но Лоуренс просто счастлив и даже хочет подарить папе свою «тяпу».
«Тяпой» оказалась красная рукавичка, которую малыш мусолил и нюхал. Фредерика взяла сына на руки.
— Повтори-ка месье Спасителю, что ты сказал мне про папу. Папа… какой?
— Хаёси! — гордо произнес мальчик.
Двойная победа, Бабетта: сегодня Матьё узнал, что у него есть сын, а Лоуренс — что у него есть хороший папа.
После таких потрясений Спаситель ждал, что следующий день будет скучноватым. Даже сеанс с Эллиотом не сулил никаких сюрпризов. Спаситель запомнил его обиженный возглас: «Мне не вы нужны, а Кими!» Всегда наступает день, когда пациент понимает, что терапия закончена и терапевт больше не может дать ему ничего нового, и для Эллиота этот четверг, вероятно, станет таким днем. Но…
— О!
Жизнь не перестает удивлять нас. В приемной вместо Эллиота сидел Кими.
— Эллиот не придет, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Спасителя.
Сказал очень тихо, почти шепотом, и что-то в его облике заставило Спасителя насторожиться.
— А можно я к вам зайду ненадолго?
— Разумеется.
Кими сел напротив Спасителя и быстро нагнулся, Уронив на правый глаз длинную прядь черных как вороново крыло волос; это напомнило Спасителю одноглазого пирата Альбатора из видеоигры, которой Лазарь увлекался, когда был маленьким. Кими между тем так же резко распрямился, вытащив из сумки нечто, еще усилившее это сходство. Оружие.
— Что вы делаете? — забормотал Спаситель. — Но это же…
Он узнал старый табельный револьвер легионера Жово, который куда-то исчез из дома три года тому назад.
— Эллиот настоял, чтобы я вам его вернул, — Кими протянул револьвер Спасителю.
— Хорошо.
Спаситель взял револьвер и спрятал в надежном месте — потайном ящике стола. Потом сел и стал ждать.
— Вы, наверно, хотите знать, как револьвер попал ко мне?
— Да.
— Я пришел сюда в декабре 2018 года, чтобы попасть на прием к вам. А меня принял какой-то пожилой господин очень высокого роста.
— Жово! — догадался Спаситель. — Боско Жовановик.
Несколько лет назад старый легионер завел привычку спать в кресле Спасителя у него в кабинете. Так и получилось, что некоторых утренних посетителей принял он.
— Он не представился, но выдал себя за психолога. Когда я рассказал ему, что на меня напали на улице трое гомофобов, он порылся в карманах своей куртки, достал револьвер, дал его мне и сказал — дословно — вот что. «В нем три патрона. Сведешь счеты — вернешь».
— И вы ушли с оружием?
— Да. И заплатил двадцать евро за консультацию, — усмехнулся Кими. — И я им воспользовался. Можете проверить. Все три патрона я потратил.
Спаситель чуть не упал со стула. Неужели этот мордой человек с таким ровным, едва слышным голосом собирается признаться в тройном убийстве?
— Я долго колебался, — продолжал Кими. — Мне было точно известно, как найти в крайней мере одного из нападавших. А вскоре пришел Эллиот и сказал — передаю слово в слово: «Тебе не хватает профессионализма, чтобы печататься в издательстве „Сольнье“».
Память у современного корсара была феноменальная. Он ничего не забывал и, подумал Спаситель, ничего не прощал.
— И вот однажды рано-рано утром я пошел в Орлеанский лесс заряженным револьвером. Дома оставил родителям записку. Вы когда-нибудь гуляли по лесу весенним утром?
— Рано-рано утром? Нет, — выдавил из себя Спаситель, завороженный рассказом Кими и его манерой говорить.
— Это было похоже на сон. Первые лучи солнца, птицы просыпаются, пахнет сырой землей, и вдруг — павлин! Мы с ним посмотрели друг на друга, у меня был револьвер. Я мог в него выстрелить. И в себя. Я хотел убить себя, месье Сент-Ив. Эллиот меня предал. У меня ничего не осталось, понимаете?
— Да.
— И я выпустил три пули. Это так ужасно прогремело! А потом, через секунду, такая тишина. Пули, наверно, до сих пор сидят в дереве. В дубе. Я вернулся домой и порвал записку. А в сентябре поехал в Париж, в Школу изящных искусств. Не знаю, что меня спасло.
— Ваша собственная воля, месье Кьем Фам. Сильная, несгибаемая воля.
Дальше все развивалось по восходящей. Кими начал упорно работать, учителя его заметили, и скоро он станет настоящим профессионалом.
— Эллиот рассказал мне о вашей последней беседе. Он несколько дней на вас злился. А потом… не знаю, может, тоже павлина встретил…
Кими снова усмехнулся..
— Пришел ко мне, попросил прощения. Я рассказал ему, как хотел покончить с собой, но раздумал, и он сказал, дословно: «Отдай револьвер Спасителю. Я больше к нему не приду, но всегда буду его любить».
И что же, это конец истории? Хороший, но с горьким привкусом? Кажется, не совсем. Кими еще что-то достал из сумки. Но не оружие, как с ужасом подумал было Спаситель, а тетрадь, потрепанную, подклеенную скотчем школьную тетрадь, которую Спаситель мгновенно узнал.
— Тетрадка Эллиота…
— Да, тетрадка с «Незнамом», историей мальчика, который живет в хижине вместе с прирученной лисой Вирсавией. Его младенцем взяла к себе одна старая женщина, что-то вроде колдуньи. Три года назад она умерла и передала ему знания о ядовитых цветах и власть над животными. Эллиот тогда выбросил эту тетрадь, потому что решил, что все это чушь. А я тайком вытащил ее из мусорной корзинки. И недавно сделал на этой основе набросок графического романа. Мы его доработаем вместе, Эллиот и я.
Две родственные души, дуэт творческих личностей. Именно так подумал Спаситель, еще когда увидел из окна, как они уходят вдвоем.
— Тетрадь — подарок вам, — сказал в заключение Кими, — От Эллиота. Это ведь, кажется, вы залатали ее скотчем.
Спаситель хорошо помнил эту сцену. Элла — тогда это была девочка Элла — бросила тетрадь на пол и затоптала ногами. «Потому что все это ерунда!» А Спаситель подобрал и действительно заклеил.
— Латать — это в каком-то смысле и есть мое ремесло, — пошутил он, растроганно принимая подарок.
Вот теперь длительная терапия была в самом деле закончена. Дальнейшее он узнает, когда до его ушей донесется громкая слава бывшего пациента.
Но на другой день до него первым делом донеслись громкие возгласы ворвавшейся в кабинет мадам де Отрив.
— Я бы с удовольствием поболтала с вами, месье де Сент-Ив, — объявила она, в порыве восторга произведя его в дворянство, — но у меня всего десять минут, и я должна бежать в Сен-Жан-де-Бре!
— Так пусть хоть это время не пропадет даром, — заметил Спаситель, намекая таким образом, что ее семейству предоставлено десять бесплатных сеансов, три из которых уже использовали она сама и две ее дочери, Дорина и Пернелла.
— Вы правы, — сказала мадам де Отрив и села на стул. — Но вы, наверно, к этому привыкли.
— К чему?
— К тому, что вы всегда правы. Мои дочери прямо бредят вами. Психолог сказал то, психолог сказал это… Может, у вас и для меня есть чудесный рецепт? Я бы с радостью его получила.
— А какое чудо вам требуется, Клотильда?
— Money, money, money, — пропела актриса. — Я вот еду в Сен-Жан-де-Бре собирать вещички. У меня там была театральная студия для детей и для взрослых. Но после локдауна никто не вернулся, и мне нечем платить за аренду помещения. Моя труппа из профессионалов и любителей развалилась. До ковида мы репетировали спектакль «Алло, я слушаю!», предстояли гастроли по разным городам. И вдруг — все схлопнулось! Все труды пошли прахом.
— Очень жаль.
Клотильда безнадежно взмахнула рукой.
— Я столько билась, чтобы заниматься театром. Представляете лицо моего отца, когда я сказала, что хочу пойти на сцену? «Клотильда де Отрив — комедиантка?» — она произнесла это со снобской интонацией, какая иногда пробивалась и у нее самой. — Потому что, видите ли, наш род восходит аж к четырнадцатому веку. Во время Столетней войны один из моих славных предков сыграл важную роль в освобождении страны от английских захватчиков. А в качестве трофея заполучил область Отрив в Гаскони и построил там замок, который невозможно протопить. Я застала его полу-развалившимся и каждые школьные каникулы должна была ездить туда и что-то там чинить. Лучшие годы ушли на то, чтобы копать в саду канавы — искать, где проходят канализационные трубы. А потом бабушка стала мне плешь проедать: я, видите ли, должна найти хорошую партию, то есть такого мужа, который оплатит нам новую черепичную крышу. Мне было шестнадцать лет, месье де Сент-Ив, а меня толкали к проституции!
— И вы отказались.
— Именно. И наделала глупостей, как принято об этом говорить за семейными трапезами в семействе Отрив. В результате что я имею? Двух дочерей, которых воспитываю одна, театральную труппу, которая не так давно получила региональную поддержку, а потом потеряла ее из-за интриг завистников, и несколько спектаклей — одни имели успех, другие провалились.
Дорина и Пернелла не знали ни отца, ни материнской родни, жили кочевой жизнью бродячих актеров и слышали постоянные разговоры о материальных неурядицах.
— Дорина постоянно упрекает меня, что я на все закрываю глаза. Того не понимаю, этого не вижу. А знаете, что я вижу в последние недели? Пустой холодильник.
Клотильда де Отрив, стоящая в очереди за тарелкой бесплатного супа, — мыслимо ли такое?!
— Пернелла, бедняжка, просит новую спортивную форму для соревнований по гимнастике, а я не знаю, как сказать ей…
Мадам де Отрив гордо вздернула голову, чтобы не было заметно ее слез. Она играла попеременно то несчастного мать, то обнищавшую аристократку, то вечную бунтарку. Но все равно вызывала сочувствие. Она давно забыла, что у нее было всего десять минут, и в оставшиеся полчаса пыталась с помощью Спасителя придумать экстренные меры, чтобы исправить положение. Он мог задействовать небольшую команду, которая всегда была у него наготове на крайний случай: школьную медсестру мадам Сандоз, чтобы помочь Дорине вернуться в лицей, психиатра доктора Агопяна, чтобы избавить Пернеллу от постоянной тревожности, врача-терапевта Дюбуа-Герена, чтобы прописать кто-нибудь их матери, пребывавшей на грани депрессии. А еще он отправил мейл бывшей пациентке, которая работала в местном клубе и, как он знал, искала преподавателя сценического мастерства. Возможно, это расшивая возможность для Клотильды.
— Сколько, вы говорите, у меня осталось бесплатных сеансов? — обеспокоенно спросила она, уже стоя у порога. — Семь? Думаете, этого хватит?
В том-то и недостаток этого курса: он кончается как раз тогда, когда появляются первые результаты.
На другой день была суббота. Обычно Спаситель проклинал все на свете, если в субботу ему приходилось вставать ни свет ни заря. Но на этот раз только порадовался — ему не терпелось встретиться с пациентом. После того как Лютер сказал ему по телефону, что дома все плохо и ему нужно постоянно присматривать за матерью, он мобилизовал ту же команду, что и для мадам де Отрив: школьную медсестру, терапевта и психиатра, — да еще подключил сотрудницу соцзащиты. И за неделю все устроилось. Мать Лютера положили в больницу Флери, сотрудница соцзащиты посетила квартиру семьи Мурод и обсудила с Лютером, какие услуги может получать его мать и он сам, как несовершеннолетний помощник близкого родственника. Так что Спаситель рассчитывал, что в субботу утром Лютер придет освободившимся от тяжкого груза и сможет спокойно обсудить, как ему вернуться в лицей «Ги-Моке». Мечтать, стоя под горячим душем, никому не вредно, и Спаситель уже представлял себе, как Лютер будет заливаться слезами благодарности, а сам он скажет ему:
— По статистике, в каждом лицейском классе бывает по двое таких же помощников, как ты. Им положена коллективная помощь.
Это чтобы Лютер не чувствовал себя слишком обязанным психологу или окружающим. Однако…
— Черт! — спохватился Спаситель, заметив, что уже десять минут поливает себя теплой водичкой.
Впрочем, он правильно сделал, когда поздравил сам себя заранее, потому что, когда Лютер и правда пришел, он не услышал от него и намека на благодарность. Юноша был так зол, что с трудом мог выговорить что-то внятное.
— Кто вас просил соваться и эту соцзащиту вмешивать?! Я что, по-вашему, идиот, что ли, полный, вообще?!
— Постойте. Сядьте и успокойтесь. Что у вас произошло?
— Как это — что произошло! Всё из-за вас и произошло. Все беды. Я даже не знаю, что сейчас делают с моей мамой, вообще!
— Давайте во всем разберемся спокойно. И, пожалуйста, сядьте.
— Какое там «спокойно»! Мою маму заперли из-за вас!
— Не заперли, а госпитализировали.
— Против ее воли! — выкрикнул Лютер. Он помнил, как его мать отбивалась палкой, пока ее не привязали к креслу-каталке.
— Пойми, Лютер: твоя мама сейчас невменяема и, если ей не поставят правильный диагноз и не подберут лекарство, она никогда не станет такой, как прежде.
Спаситель не имел ни малейшего понятия о перспективах мадам Мурод. Но Лютеру надо было надеяться на улучшение и даже выздоровление, иначе он не допустит, чтобы о матери заботился кто-то чужой. Но Лютер упрямился:
— Они мне будут говорить, что и как я должен делать для своей матери! А школьная медсестра относится ко мне как к инвалиду! А соцзащитница талдычит о «временной неполноценности»! Да пошли они обе! Сами они инвалиды! И уж я точно полноценней их, во всяком случае, умственно!
— Я понимаю ваше раздражение, Лютер, мне надо было действовать с вашего согласия, — признал Спаситель. — По нельзя было терять время, и мне показалось, что вы не знаете, что делать.
— Я справлялся.
— А кот? — напомнил Спаситель.
Кота выбросили в окно, и он разбился насмерть. Соседи жаловались на крики и стук в стенку по ночам. Приезжала полиция, и мадам Мурод чуть не забрали. Лютер рухнул на стул и обхватил голову руками.
— Это все не она, это не мама! — прорыдал он.
Чтобы показать Лютеру, как травма может изменить поведение и даже личность человека, Спаситель рассказал ему о Гейдже, который стал «не Гейджем».
— Но это не значит, что я должен бросить мать, — корил себя Лютер. — Она-то меня спасла и была тогда не старше меня. Врачи не верили, что я смогу ходить и говорить… а она смогла меня научить! Почему же я не смогу?
— Вам, наверно, сказали в соцзащите, что, когда ваша мать вернется домой, к ней будет каждый день приходить помощница по хозяйству и сиделка.
— Я не хочу, чтобы кто-то занимал мое место!
Это был уже стон, а не возмущенный вопль.
— Ваша мать учила вас говорить и ходить, чтобы вы могли учиться, и, если вы хотите делать то, ради чего она боролась, ваше место — в выпускном классе лицея «Ги-Моке»,
Лютер понемногу успокаивался. Он все еще тяжело, иногда хрипло дышал, но уже был способен видеть вырисовывающееся перед ним будущее.
— Сегодня ночью я спал.
Это могло быть признание: когда мать увезли в больницу, он смог спать.
— А перед этим уже много ночей не спали?
— Да… Мне иногда хотелось убить ее… то есть себя, — вовремя поправился Лютер.
— Бессонницу никто не может выдержать. Она сводит с ума. Любой бы на вашем месте сломался, а вы нет. У вас сильный характер и огромная сила воли.
— Это всё благодаря маме.
Лютер смотрел куда-то вдаль, по щекам его текли слезы.
Он не хотел, чтобы его подбадривали или хвалили, и только потому смирялся с мыслью, что его мать какое-то время побудет в больнице, что действительно почувствовал надвигающееся безумие.
— Мне очень жаль, Лютер, что получилось так неловко, — еще раз извинился Спаситель, — но будьте уверены, ваша мама в хороших руках.
Доктор Агопян был человеком странноватым, иной раз жестковатым, но никогда никого не унижал. Он будет уважительным и с Лютером. Ну, а вместо благодарности Спаситель удостоился снисхождения.
— Я не сержусь на вас, — сказал на прощание Лютер. — хотели как лучше.
Между тем на другой половине дома обстановка нанялась. Габен прибывал поездом в 11.20.
— И где он поселится? — спросил Поль, заранее готовый встать в позу вечной жертвы.
— У меня большая кровать, могу подвинуться на краешек, — снова предложил Грегуар.
— Можно положить на пол матрас в моей комнате, — предложил Лазарь.
— А может на моей лежанке спать, — не отставал от других Жово, — а я переберусь на свою старую скамейку на площади Старого рынка.
— Да что вы несете? — вмешалась Алиса. — Габен будет спать в моей комнате.
— Ну вот, все очень просто, — обрадовался Грегуар. Луиза вздернула брови, но промолчала. Что сказал бы Спаситель? «В моей комнате» значило «в моей постели». У нее сразу промелькнула мысль о статье для «Репюблик дю Сантр». Заголовок: «Две пары под одной крышей». И тут же ей вспомнилось, что для прошлой статьи она только заголовок и успела придумать: «Семейный рай — ложись и умирай».
— Что ж, пора идти на вокзал, — сказала она. — Кто со мной?
— Я.
— Я.
— Я.
— Я.
— А!
Даже Леопольдина изъявила желание отправиться вместе со всеми.
Кому не приходилось встречать друга или возлюбленного на платформе вокзала? В первый момент решаешься выбрать: то ли стоять у первого вагона, толи идти вдоль поезда. Сгорая от нетерпения, вглядываешься в толпу пассажиров, вытягиваешь шею, становишься на цыпочки, думаешь: вот он, выходит из вагона, нет, этот слишком маленького роста. А вдруг он опоздал на поезд? Поток пассажиров редеет. Вот еще несколько человек, старушка, которой надо помочь, мама с коляской и ещё несколько ребятишек при ней.
У Алисы отчаянно билось сердце. Он не приехал. Умер. Хуже — он ее разлюбил.
— Это он! Это он! — заорали справа и слева от нее Лазарь и Грегуар.
Да, это он, вон тот высокий молодой человек, обвешанный пакетами и сумками и выгружающий солидный, как у матери семейства, багаж. Молодняк с улицы Мюрлен бросается ему навстречу, а он роняет на перрон военный вещмешок и, широко раскинув руки, издает громкий клич:
— Айя-а!
Это так не похоже на флегматичного Габена, каким помнят домашние, что впору усомниться, он ли это. И все же это он, его дурашливая физиономия, полусонные глаза, коротко стриженные волосы и атлетический торс. Его со всех сторон мутузят, осыпают дружескими тычками и пинками, а он не знает, кому первому отвечать.
— Ого-го, парни! Привет, Жово! Спасибо, что пришла, Луиза! О, вот и наша красавица!
Красавица — это Леопольдина. Габен подхватывает и поднимает ее к небу. А потом все вдруг, не сговариваясь, отступают, так что Габен и приотставшая Алиса остаются стоять рядом.
— Он в тебя влюблен? — простодушно спрашивает Грегуар.
Габен смешком благодарит малыша, сказавшего всё за него. Он обнимает Алису, смущенную и гордую одновременно, и берет ее за руку.
— А Спаситель всё вкалывает? — спрашивает Габен Луизу.
— Сегодня до часу, — вздыхает Луиза.
Восторги улеглись, уступили место привычке, как будто Габен никуда и не уезжал. Все гурьбой идут к дому, и каждый уже думает о своем. Только Алиса в смятении. Ей столько надо ему сказать, о стольком спросить, в чем-то, может быть, упрекнуть, и она так боится всё испортить.
В 13.15, хотя формально прием окончен, Спаситель еще разговаривал по видеосвязи с месье Бурелье, который ухитрился подхватить ковид, не выходя из дома.
— Это жена виновата! Понадобилось ей встречать из школы внука! А ведь известно: дети, как китайцы, переносчики вирусов.
— А какие у вас симптомы, месье Бурелье, помимо дурного настроения?
У старого месье Бурелье только немножко поднялась температура, но он со страхом ожидал скачка. Он так Произносил это слово — «скачок», как будто это было имя некоего мифологического чудища вроде Лернейской гидры, у которой отрастали новые головы взамен отрубленных. Отделаться от месье Бурелье с его скачком Спасителю удалось в 13.40. Так что, когда он вошел на кухню, обеденная посуда была уже в посудомойке и Луиза скармливала сидящей в высоком креслице Леопольдине последние ложки пюре из слив и яблок.
— А где же… остальные? — удивился Спаситель.
Луиза не сочла нужным ответить.
— И Габен? Он приехал?
Луиза самым будничным тоном выдала ему насущную информацию. Отныне следовало считать, что Габен и Алиса «в отношениях». Спаситель, только что умиравший от голода, остолбенел. Он так и стоял посреди кухни, уронив руки, уставившись в одну точку и не добравшись до еды в холодильнике.
— Тик-ток! — произнесла Леопольдина, чтобы его подбодрить. Она заметила, что это словечко, как по волшебству, заставляет всех смеяться.
Алиса с Габеном были в чердачной комнате, и им тоже пригодилось бы какое-нибудь заклинание, чтобы развязать языки. Всю неделю перед отпуском Габену не давал продыха капрал, так что он страшно вымотался, и теперь ему хотелось только тихой ласки. Просто полежать рядом с Алисой, и всё. Алису же распирали эмоции, но заговорить первой она никак не могла.
— На этот раз ты уверен? — наконец выговорила она.
— Что-что?
— Уверен, что правильно выбрал? Пехотные войска?
Габен по-военному козырнул и дурашливым тоном выпалил:
— Двадцать первый Фрежюсский пехотный полк! «Искатели приключений!»
Алиса пропустила шутку мимо ушей и сухо напомнила:
— Но сначала ты хотел во флот?
— Ну, ты же знаешь, — смешался Габен.
— Что знаю?
Алиса, конечно, знала, что увальня Габена, нескорого на слова и эмоции, бессмысленно теребить. Но у них с ним никогда не было случая, что называется, «поговорить серьезно», и она выбрала худший момент, чтобы затеять этот разговор, когда измученный солдат мечтал отдохнуть,
— Знаешь, что я не смог поступить в морские десантники.
Габен тогда плохо перенес эту неудачу. Он записался во флот по внезапной фантазии, и, когда проходил медкомиссию, военный врач заметил его необычайно крепкое телосложение, назвал «сильным от природы» и посоветовал поступить в элитный корпус морских коммандос. Но для этого надо было пройти отборочную стажировку в морской школе в Сен-Мандрие. После полутора месяцев в аду из всех стажеров приняли четверых. Габен, хотя и не страдавший манией величия, верил в свое особое предназначение. В письме, которое Алиса держала при себе, он с восторгом рассказывал о морпехах: «Их человек 700, есть боевые пловцы, есть элитные стрелки. Они штурмуют военные корабли, подкладывают под них мины, освобождают заложников, гасят террористов». И он в этот корпус не попал.
— Ты так и не сказал мне, почему тебя не взяли.
Алиса села на кровать рядом с Габеном.
— В моем личном деле написали: «Недостаточно зрелый». А один инструктор сказал: «Мы за тебя боимся, потому что ты ничего не боишься». Понимай как знаешь.
Габен так привык сдерживать эмоции, что можно было подумать, будто у него их вовсе нет. Никакие испытания, которым он подвергался за время стажировки, казалось, ничуть его не волновали. И вот инструктор, вместо того чтобы заключить, что этот новобранец в любых обстоятельствах сохраняет хладнокровие, решил что он «отмороженный», а таких ни в одно элитное подразделение не возьмут, потому что они могут подвергать опасности товарищей.
— А почему ты ушел из флота? — спросила Алиса.
— Ну, экспедиции — это значит уезжать от тебя далеко и надолго.
Алиса могла бы удовольствоваться таким лестным ответом. Но она хотела докопаться до сути.
— Почему же тогда ты завербовался в пехоту? Это ведь тоже разлучает нас.
— Да, но не так уж, — вяло отозвался Габен.
Алиса хотела крикнуть: «Я не хочу быть женой солдата!» Но это значило бы сделать шаг к разрыву.
— Но почему тебе обязательно нужно в армию?!
— Я и сам не всегда понимаю, почему поступаю так или этак. В психологии я не силен, — как бы извиняясь, сказал Габен. — Но думать — думаю.
Он говорил, делая паузы между фразами, действительно размышлял.
— Война…
И тут последовала пауза такая длинная, что Алиса, давно привыкшая к тому, что Габен долго подыскивает слова, не вытерпела:
— Что — война?
— Война — это нормально.
— Нормально?
— Я имею в виду, война — это нормальное положение вещей на свете. А редкость — мир. Войны идут всегда и повсюду. Ты думаешь, война — это где-то далеко, не сейчас, не с тобой. И не можешь представить, чтобы это коснулось. Война настоящая — бомбы, убийства, насилие, ужас. Думаешь, здесь такое невозможно.
— А ты думаешь, возможно? Во Франции?
Недоумение Алисы расшевелило Габена:
— Если это невозможно, зачем тогда держат солдат? Зачем существует армия? Зачем ядерное оружие?
— Наверно, чтобы избежать войны?
— А «Батаклана» избежали?
— Ну, в «Батаклане» был теракт, это все-таки не война, — сказала Алиса. — Кто может с нами воевать… здесь, во Франции?
Ее злило, что приходится задавать нелепые вопросы тому, кого она любит и кто любит ее. Не на такой серьезный разговор она надеялась!
— Мой друг Камель говорит, что следующая война будет войной диктатуры и демократии, как в тридцать девятом.
— Но не будем же мы воевать с Германией!
— Сегодня диктатуры, от которых исходит угроза, — это скорее Россия, Китай, Северная Корея, Иран. Я не пойду умирать за идеи и даже за свободу, но за людей пойду. Если кто-нибудь нападет на людей, которых я люблю, я буду защищать их, пока меня не убьют. Окажись я в «Батаклане», меня бы наверняка и убили. Но я бы вступил в бой.
Габен уже давно не говорил о том, что случилось концертном зале «Батаклан». Но Алиса знала, что в тот вечер, 13 ноября 2015 года, он должен был находиться там. У него был билет на концерт группы
Спаситель на кухне удовольствовался тем, что разогрел в микроволновке остатки спагетти под соусом болоньез. И вдруг его осенило:
— Сделаю-ка я вечером мартиниканский коктейль! По рецепту дяди Ти-Жо. Сок апельсиновый и манговый, ром и лайм.
Луиза в ответ поморщилась.
— Ну, можно же устроить праздник? В честь приезда Габена?
— Конечно. И закатить ужин на девять персон. Возьмешься приготовить?
Луиза встала и вышла из кухни.
Некрасиво? Ну и пусть. Ей тоже хочется не просто выпить, а серьезно поговорить.
Спаситель понял, что перед ним задачка не из легких, и организовал бригаду помощников: Лазаря послал в супермаркет за продуктами, Жово приставил чистить картошку, а сам взялся за приготовление гигантской порции коктейля. Грегуар вертелся под ногами и приставал ко всем с вопросами: «А я? А я? Мне что делать?»
В половине восьмого, перед тем как протрубить общий сбор, Спаситель огласил Луизе меню:
— Курица под майонезом с картошкой фри. Клубничный пирог. Пунш.
— Праздник, — только и сказала она.
Почему она никак не могла разделить общее настроение? Куда девались ее веселость и смех? «Я просто устала», — отвечала она сама себе, как и все в таких случаях.
Застолье в тот вечер получилось знатное: Спаситель, Луиза, Лазарь, Алиса, Поль, Грегуар, Габен, Жово и Леопольдина в своем креслице. Коктейль, разлитый по бокалам со льдинками, не стали оставлять на десерт — наоборот, он пошел в ход с самого начала, как аперитив. Спаситель знал коварство мартиниканского коктейля: сладкий на вкус, легко пьется, но быстро бросается в голову. Жово, перепутав его с обычным соком, очень скоро стал путать Поля с Габеном и Луизу с Алисой. Грегуара вдруг обуял дикий хохот — не потому ли, что он «попробовал» по чуть-чуть из бокала у каждого взрослого? Алиса накалывала на вилку ломтики картошки, склонив отяжелевшую голову на плечо Габена. Когда дошли до десерта, Луиза, сидевшая напротив, точно так же уронила голову на плечо Спасителя.
— Еще по глоточку? — сказал он, наполняя бокалы.
Посыпались тосты:
— За Антилы!
— За молодежь!
— За любовь!
— За планету Земля!
— Тик-ток! — вступила в общий хор Леопольдина, поднимая свою бутылочку.
— Музыку? — предложил Спаситель.
— Нет, только не бегин, — взмолился Поль. Он выпил не так много, поэтому еще дулся.
Вместо ответа Спаситель подлил коктейля в бокал пасынка и врубил на всю катушку знаменитый бегин «Белянка, белянка, кожа как сметанка, не приставай к мужчинам, особенно женатым».
— Танцы? — обрадовался Грегуар, вспомнив, как отплясывали на свадьбе Луизы со Спасителем.
— Ну да! — беззаботно, по-мартиникански ответил психолог. — Сдвигаем стол и стулья. Кто мне помажет?
Луизу такое внезапное появления двойника Спасителя, шумного, неугомонного, без всяких комплексов, каждый раз удивляло и немножко смущало. Но в тот вечер, под действием спиртного, она сама превратилась в девчонку. Плясала, пела, звонко смеялась. Поль смотрел на это буйство, скрестив руки на груди, а когда Спаситель завел «Под солнцем тропиков», сбежал. Грегуар прыгал как заведенный и выкрикивал «Хи-хи-хи, хо-хо-хо! Я не умер, и все-все живы! Я всех-всех, всех-всех люблю, Даже тех, кто уже умер!» — в общем, полный бред.
— Я отнесу его в душ, — шепнул Спаситель на ухо Луизе и схватил мальчонку под мышку.
— Не хочу спать! Не хочу! — отбивался Грегуар.
— Не спать, а просто освежиться, — успокоил его Спаситель.
После освежающего душа Грегуар еще немножко попрыгал на кровати и свалился — его сморил крепкий сон. Луиза, тоже пришедшая укладывать малыша, постояла над ним, посмотрела и твердо сказала мужу:
— Мы его усыновим.
— Да, — отозвался Спаситель.
После Грегуара все стали расходиться по комнатам.
— Ну и жарища тут на кухне! Можно мне принять душ?
— Ты у себя дома, Габен!
Габен потянулся и сладко застонал:
— Ммммм… Горячий душ с мылом!
Он научился ценить простые вещи. Начал стаскивать через голову водолазку, но остановился и спросил Алису:
— Как ты относишься к татуировкам?
— А что? У тебя есть?
— На руке, — ответил Габен и снял водолазку.
На левом бицепсе от локтя до плеча красовалась татуировка: какой-то полузверь, получеловек, в доспехах, с волчьей головой, клыками и когтями.
— Ну ничего себе…
Такого Алиса не ожидала.
— Тебе не нравится.
— Да нет… просто… она такая… большая. Это оборотень?
— Ворген, — уточнил Габен. — Что-то вроде оборотня. Из World of Warcraft.
— Это твой аватар?
— Не мой, а Жиля Санга.
Алиса шепотом повторила незнакомое имя.
— Это мой друг по интернету.
— Тот, которого убили в «Батаклане»?
— Да. Это я уговорил его пойти со мной на концерт. Eagles были моей любимой группой.
Он тихонько пропел
— Мне хотелось, чтобы мы с Жилем познакомились в реальном мире — in the real world. А вместо этого… он умер.
«Так значит, ты пошел в солдаты из чувства вины», — подумала Алиса и погладила Воргена.
— Тебе идет.
Габен благодарно кивнул. Расхрабрившись после коктейля, он достал что-то из своего рюкзака и произнес:
— Вот. Глупо, конечно, но я… одну штуку приготовил… ну да, смешно, ну, если тебе не очень… и вообще… ты скажи.
Алиса думала, что после татуировки ее уже ничем не удивить. Но, когда увидела маленькую коробочку, которую достал Габен, чуть не взвизгнула. Несколько лет назад она вместе с мамой пересмотрела все, что стояло в медиатеке на полке «Романтические комедии» и благодаря этому кинематографическому опыту знала, что лежит в коробочке. Знала и свою реплику: «Ты сошел с ума!» А он ответит: «Да, я без ума от тебя!»
Но вместо этого сказала:
— Это что, кольцо?! Ты всерьез?
Ей хотелось пошутить, но вопрос прозвучал язвительно, наверное, из-за хмеля. Габен почувствовал, что выглядит по-дурацки: стоит полуголый, с коробочкой в руке. А в ней, между прочим, целиком его первое жалованье.
— Н-ну… да. Если хочешь, можно считать, что это кольцо просто так. Или… сдам его обратно в магазин.
— А посмотреть на него можно?
Боясь, что его поднимут на смех, Габен не стал опускаться перед Алисой на одно колено, а бросил ей коробочку через всю комнату.
— Ух ты… Великовато, но вообще — очень даже, — заключила Алиса, стараясь удержать шутливый тон, хоть у нее сжималось горло.
В ушах голосом Луизы звучали слова: «Моряки — плохие мужья…» Но раз во флот его не взяли… Габен в присущей ему медлительной манере продолжал:
— Я знаю, что недостаточно хорош для тебя.
Алиса, маленькая Алиса, которая так долго восхищалась взрослым Габеном, широко раскрыла глаза.
— Ты — недостаточно хорош?!
— Да, недостаточно. Но я буду стараться… стараться подняться.
— Но я же люблю тебя, я тебя люблю, — заторопилась Алиса.
— Я знаю. Но в конце концов ты увидишь меня таким, какой я есть.
— Я люблю тебя таким, какой ты есть.
Алиса еле сдерживала слезы.
— Я довольно ограниченный. Я это чувствую. А ты… у тебя крылья. Я бы не хотел разочаровать тебя.
— Нет, нет, не говори так.
Теперь она по-настоящему плакала. И, повторяя: «Люблю, люблю тебя, какой ты есть», — прижалась к Габену. Он получил ту самую долгожданную тихую ласку, но потом она все же сказала:
— Но замуж выходить мне рановато.
— Конечно, — не раздумывая капитулировал Габен.
Ну почему «конечно»! Зачем же сразу сдаваться? Надо упрашивать, убеждать ее. Алиса тяжело вздохнула и снова села. Невероятно. Но даже теперь, с кольцом на пальце, она все еще чего-то ждала. Ждала предложенного ей решения. Ладно. Она решила сама:
— Я согласна на помолвку. Но замуж выйду не раньше, чем я получу образование.
— Конечно, повторил Габен.
— И детей я не хочу лет до… тридцати пяти!
— Идет.
— И еще… это твое тело, ты себе хозяин, я знаю, но, если надумаешь сделать еще одну татуировку, сначала обсуди со мной.
— О’кей!
— И присылай мне голосовые сообщения, даже с самыми банальными словами.
— Ладно.
— И я тоже боюсь за тебя, потому что ты ничего не боишься. Я не хочу чтобы ты лишился жизни или даже кончика носа, потому что думаешь, что в «Батаклане» должен был умереть ты, а не Жиль Санга.
— Не беспокойся. Теперь я все время боюсь. И хочу остаться в живых.
— Вот и хорошо. Прибавишь еще что-нибудь?
— Никак нет, господин генерал.
Дурашливая физиономия Габена расплылась в блаженной улыбке. Алиса швырнула в него подушкой:
— Тогда марш под душ, паршивец!
Серьезно поговорить оказалось не так уж трудно. Алиса уснула, прижавшись к своему большому Габену, едва успев подумать, как вытянется лицо у мамы, когда она увидит на пальце дочери кольцо.
В соседней комнате обиженный на весь мир Поль пребывал в одиночестве. Даже на своего отца, Жерома Рошто, он не забыл обидеться — на этот раз за то, что был вынужден носить его фамилию, тогда как мать в новом браке поменяла ее на Сент-Ив. Лазарь был Сент-Ив. Леопольдина тоже. И Грегуар станет Сент-Ивом после усыновления. Поль сидел на кровати и мелкими глотками пил приготовленный Спасителем коктейль. Когда все ушли из кухни, он тайком стащил из холодильника целый графин, оставшийся про запас. Поль напивался и продолжал вспоминать отца, который нередко здорово набирался по воскресеньям. В дверь постучали. Мама? Поль быстро спрятал под кровать графин и бокал,
— Да?
Вошел Лазарь.
— Чего тебе? — хмуро осведомился Поль.
— Выпить.
Лазарь протянул бокал, который держал за спиной.
— Выпить? — переспросил Поль. У него вошло в привычку делать вид, будто не понимает, что ему говорят.
— Мне захотелось глотнуть еще коктейля, — спокойно признался Лазарь и сел на другой конец кровати. — Я открыл холодильник, а графина больше нет. Как так? Кто же мог его слямзить? Сестрица? Она увлеклась флердоранжем. Отец? Он же и без того наклюкался. Грегуар?
— Ладно, — буркнул Поль и вытащил графин из-под кровати. — А тебе разве можно бухать? Я думал, ты весь из себя правильный, вегетарианец, и все такое.
— Фруктовый сок — годится. И вегетарианец не значит зануда.
— Как скажешь. Но вообще-то эти ребята всем, проели плешь со своим нытьем: то конец света у них через двадцать лет будет, то жара теперь каждое лето под пятьдесят градусов.
— Это не вегетарианцы, а экофанаты.
— Может быть. Но ты все равно и то и другое.
— Вовсе нет. Это у нас в семье так считается. Лазарь унылый, Лазарь депрессивный. Но это неправда.
— Что-то не видно, чтоб ты был счастливым, — усмехнулся Поль.
— А ты? Только и знаешь, что язвить.
Оба замолчали и подлили себе коктейля. Вдруг Поль, едва не захлебнувшись, прыснул со смеху.
— А помнишь, ты писал книгу?
— Какую книгу? — удивился Лазарь.
— Ну, записывал мысли для книги. Она должна была называться «Могут ли все быть счастливыми?».
— Хо, да это когда было! — засмеялся и Лазарь.
Три года назад он записывал в тетрадку разные мысли и афоризмы, намереваясь когда-нибудь издать книгу по психологии, вроде тех, какие читая его отец.
— «Люди любят рассказывать грустные истории, потому что тогда собственная жизнь кажется им не такой грустной», — процитировал по памяти Поль.
— Это я написал?
— Да. И еще что-то о том, что мы не знаем, за что нас любят, и это печально, потому что они могут изменить свое мнение.
— Надо же, как ты всё помнишь! Я сам давно забыл.
— Потому что я тобой восхищался! — воскликнул Поль. — Для меня то, что ты пишешь, было мудреной философией.
— Восхищался? Но ты меня бросил в шестом!
Это была тайная боль Лазаря. В начале шестого класса Поль, который так хотел жить в доме на улице Мюрлен, так мечтал об их общей семье, вдруг отвернулся от него и связался с компанией ребят, которые Лазарю были не по душе.
— Ты меня подавлял, — тихо сказал Поль. — Был на голову меня выше, я рядом с тобой выглядел сопляком. И говорил ты как по писаному, и мама моя от тебя была без ума. И ты был самостоятельный. Я только и слышал: Лазарь такой самостоятельный!
— Ты был моим единственным другом с первого класса, — сказал Лазарь и поперхнулся.
— Вот-вот, ты был слишком разборчивый. Стоило мне с кем-нибудь подружиться, ты его раскритиковывал.
В конце концов Поль отвернулся от Лазаря, которого ему все время ставили в пример, начал тайком курить, таскать деньги из семейного кошелька, бутылки с алкоголем, строил из себя крутого. И точно знал, что в эту сторону Лазарь за ним не пойдет. Наруто и Саске.
Лазарь все не мог откашляться, так что Поль спросил:
— Как ты? Дать воды?
Лазарь протянул ему свой бокал и указал пальцем на графин. Сделал несколько глотков и выговорил хриплым голосом:
— Я не умею так легко сходиться с людьми, как ты. И всегда тебе завидовал. Мне кажется, я никому не нравлюсь, особенно ровесникам.
Лазарь был красивым юношей, он рано развился физически, в двенадцать лет выглядел на шестнадцать. Товарищи его сторонились.
— Потому что ты любишь поучать. А это всех напрягает, — сказал Поль.
— Ну да, я всех напрягаю, всем досаждаю, я зануда и нытик.
Неправда. Он совсем другой, он не узнавал себя в том, каким виделся окружающим. Но что надо сделать, чтобы они разглядели настоящего Лазаря, который так любил родных, что готов был за каждого отдать жизнь, которому очень нравились девочки, хоть по нему этого не скажешь, и который хотел оберегать планету для всеобщего блага?
— Понимаешь, ты слишком правильный. До тебя не дотянуться, — сказал Поль, почти дословно повторяя то, что говорил в соседней комнате Габен.
— Да хватит уже! Я такой, как все.
Они молча допили графин, надеясь что-нибудь найти на дне. Может, истину?
— Взрослеть ужасно трудно, — прервал молчание Поль. — Я бы хотел остаться маленьким, стать таким, как Грегуар. И чтобы… со мной была мама. Вот бы мне всегда было восемь лет. Помнишь, как тогда было здорово? Когда мы делали спорткомплекс для Чудика?
Старина Чудик! Как же они могли забыть ручного хомячка Поля? Они смастерили ему спорткомплекс с туннелем из картонных трубочек с приманкой в виде кусочка яблока. Друзья припомнили и исполнили хором гимн в честь победителя:
— Молодец! Молодец! Лучше всех на свете! О тебе, о тебе сообщат в газете!
— А помнишь, как ты сунул его в карман и принес в школу? И как мадам Дюмейе вытаращила глаза, когда ты его вытащил в классе?
— Бедная учительница! Чего только она не навидалась!
Мадам Дюмейе и ее пословицы, ее диснеевские раскраски, мадам Дюмейе и ее посох дождя, мадам Дюмейе и ее смелые педагогические эксперименты… Поль и Лазарь рыдали от смеха, вспоминая свое детство.
— А сериал про зомби, который нам показывал Габен! — воскликнул Поль.
— «Ходячие мертвецы». Ты от страха залезал под диван.
— Неправда!
— Правда-правда!
Они подкалывали друг друга и хохотали. Поль достал бутылку водки, припрятанную в спортивной сумке.
— Ну что, по последнему глотку?
— Чинь-чинь!
Они чокнулись и выпили до дна. На дне последнего бокала была дружба.
В спальне под ними Луиза и Спаситель, полураздетые, решили «прилечь на минутку».
— По-моему, я никогда в жизни столько не пила, — призналась Луиза. — Из-за апельсинового сока не чувствуешь алкоголь, пьешь себе и пьешь.
Спаситель в ответ только улыбнулся. Рядом в кроватке посапывала, раскинув руки и ноги и приоткрыв губешки, спящая Леопольдина. Покой. Наконец-то минута покоя. Спаситель уже мягко проваливался в сон, но тут его окликнула Луиза:
— О чем ты думаешь?
Никогда прежде она не задавала ему такого вопроса, поэтому ему не приходилось на него отвечать. Луиза ждала услышать встречный вопрос: «А ты?» — однако, к ее удивлению, Спаситель ответил по-человечески, но сначала засмеялся, вдруг осознав, куда забрели его мысли:
— Я засыпал, и почему-то мне вспомнился один пожилой пациент, которого я принимаю по скайпу. Он панически боится ковида. И я подумал, что ему было бы полезно выпивать время от времени по стаканчику коктейля с ромом.
— А ты опять прикладываешься к кофе, — притворно сердитым тоном сказала Луиза. На самом деле ей нравилось, что у мужа, как у всех на свете, есть свои слабости.
— Это из-за пациентов, — оправдываясь, сказал Спаситель. — У меня есть школьная учительница, так она ужасно страдала без успокоительного кофейку.
Он задумался: об Ариане Пежо. Представил себе, что она влюбилась в коллегу, прекрасную Жильберту, они стали жить вместе и воспитывать корги. Он было опять погрузился в сон, и опять его разбудила Луиза:
— Я вижу иногда за ужином, что тебя как будто и нет, ты не с нами, а все еще со своими пациентами у себя в кабинете.
— Ммм? Да, правда, бывает, что не отпускает, — сонным голосом сказал Спаситель. — Особенно если что-то тяжелое. Или какая-то тайна… Как с тем мальчиком… несколько лет тому назад. Энурез в девять лет банальная штука, часто связанная с физиологическим созреванием. Но я чуял: тут что-то другое.
— Чутье — твое шестое чувство, ты видишь людей насквозь. А что это была за тайна? — попробовала спросить Луиза.
И опять удивилась — Спаситель ответил прямо:
— У его матери был сожитель. Извращенный тип, который принуждал к сексу мальчиков.
— И что ты сделал? Донес в полицию?
— Нет. Открыл глаза матери.
Сирилл. Мальчика звали Сирилл. Как только его оградили от насильника, энурез прекратился[30].
— А теперь, понимаешь у меня появился еще один пациент, — Спаситель заговорил с воодушевлением, понятным каждому, кто увлечен своим делом. — Ему двенадцать лет, но ростом он с Грегуара. Что-то мешает ему расти…
Он принялся рассказывать историю Фердинанда Сальви, не называя его имени, как делают психологи, когда описывают интересные случаи из своей практики. Но очень скоро забыл о всякой осторожности и, лежа в темноте с открытыми глазами, как на кушетке психоаналитика, разоткровенничался вовсю. Вспомнил месье К., который был уверен, что соседи сверху приделали на потолок его спальни камеру видеонаблюдения; четырехлетнюю М., которая билась головой о стенку, чтобы привлечь внимание родителей; пациентку с Мартиники, которая считала, что ее сглазили, тогда как на самом деле она была помешана на чистоте: по полтора часа мылась в душе и терла щеткой куриные яйца, потому что они «вылезали из одного места». Спаситель рассказывал и посмеивался — у всех этих случаев была и забавная сторона.
— А как-то раз одна фермерша привела мне свою собаку с депрессией — думала, что я психолог по животным. И, может, была права, потому что еще до этого мне удалось за один сеанс восстановить речь у онемевшего габонского попугая!
Тут он засмеялся в голос, так что Луиза шикнула на него, указав на спящую малышку. Но уже через минуту охота смеяться прошла — в голову полезли истории тяжких людских страданий: он вспомнил мать Соло, которую в тринадцать лет выдали замуж за тридцатишестилетнего мужчину, били, насиловали и которая в конце концов, чтобы спасти свою жизнь, была вынуждена бежать, оставив в Алжире маленькую дочку; вспомнил и другую молодую женщину, Луану, которая во время сеанса пережила запрятанную в подсознание сцену, как ее мать на ее глазах убивала новорожденного младенца; вспомнил Сару Альбер, которой поставили диагноз шизофрения из-за того, что она слышала голос Демона Жильбера, а причина оказалась в том, что в детстве ее отец с инцестуальными наклонностями заставлял ее раздеваться догола и мыться в его присутствии; и Жан-Жака, хикикомори, который не выходил из своей комнаты, потому что хотел бы вообще не рождаться на свет, чтобы потом не умирать[31]. В Спасителе словно бы открылись все шлюзы, и Луизе показалось, что у него столько всего скопилось на душе, что он проговорит всю ночь.
— А помнишь того пианиста, который одно время поселился у тебя? — вспомнила и она. — Я уж боялась, что навсегда.
— Ха-ха! — снова рассмеялся психолог. — Вьенер! Совершенно безбашенный парень, но пианист гениальный. Слышала бы ты, как он играет «Концерт для левой руки» Равеля! Он был вундеркиндом, и мамаша с раннего детства эксплуатировала его талант, истязая его. Я видел у него на руках следы ожогов от сигарет. У него есть сын, он тоже был моим пациентом и влюбился в другую пациентку, Мар…
Он чуть не сказал «Марго», но помешали остатки профессиональной сознательности.
— Марион. Я уж думал, что на моих глазах рождается большая любовь. Но потом все кончилось. Как бывает с подростками…
Однако в глубине души он мечтал о другом исходе. Марго и Самюэль недавно снова встретились, Марго порвала с Шарифом. Ну и? Ну и Спаситель на какое-то время погрузился в мечты, так сказать,
О каждом случае Спаситель рассказывал дрожащим от волнения голосом. Луиза не ревновала мужа из-за его любви к пациентам и пациенткам, ей только было жаль, что она не могла переживать эти чувства с ним вместе, изо дня в день. Она понимала, что этот порыв откровенности — исключительный, и возник он потому, что хмель на время приоткрыл завесу профессиональной тайны.
Перебирая разные случаи, Спаситель дошел до девочки со школьной фобией, которую травили сверстники и которая постепенно превратилась в талантливого молодого писателя, автора книги «Девочка, которая была мальчиком».
— Как, Эллиот Кюипенс был твоим пациентом?! — ахнула Луиза.
— Да.
Довольный ее изумлением, Спаситель не устоял перед искушением выложить ей все про Козловского, Бабетту, Фредерику и…
— Что ты говоришь?! — прервала его потрясенная Луиза. — У Фредерики есть сын?
— Да, Лоуренс.
— У той самой Фредерики Жовановик, внучки Жово?!
— Тише… да, у той самой.
— Значит, Лоуренс — правнук нашего Жово? А он не знает!
— Он и не должен знать, — твердо сказал Спаситель. — Фредерика мне бы не простила. Она боится нашего старика-грабителя и наверняка не позволит ему увидеть мальчика.
— Какая жалость, — прошептала Луиза. А она-то уже предвкушала свидание малыша с прадедом.
Оба замолкли, и Спаситель подумал об Альме — ее он не упомянул, потому что был не слишком доволен собой. Когда Альма, тюремный психолог-консультант, после ужасной драки между членами терапевтической группы предложила ему вместе вести новую группу, смело решившись пересмотреть программу, он не поддержал ее, ответил уклончиво и с тех пор не подавал признаков жизни. «Позвоню ей в понедельник, — пообещал он себе. — И скажу, что согласен». Не бывает ничего безнадежного.
Мало-помалу винные пары развеялись, и Спаситель спохватился, что слишком разговорился. Он попытался сменить тему:
— Что, по-твоему, происходит с Полем?
— А, ты заметил, как он сегодня на всех фыркал?
Да, они оба это заметили. Поль отдалялся от них.
— А ведь они так дружили с Лазарем! — с сожалением сказала Луиза, не подозревая, что происходило этажом выше.
Они со Спасителем обсудили тех, кто был им дороже всего: им было тревожно за влюбленную пару, Алису с Габеном, они продумали, какие шаги предпринять для усыновления Грегуара. Сколько всего надо преодолеть в этом мире, где ничего не дается легко.
— А ты как живешь? — спросил Спаситель, сообразивший вдруг, что говорил только он, а Луиза почти не участвовала в разговоре.
Луиза удивленно рассмеялась. «Как ты живешь?» — вот вопрос, подумала она, который слишком редко задают в семье.
— По-всякому.
— По-всякому… — повторил Спаситель.
— Э, кажется, сейчас начнется консультация, — пошутила Луиза. — Но я, ты знаешь, жаловаться не люблю.
— А почему бы и не пожаловаться?
— Потому что не хочу, чтобы ты говорил мне, как моя мама, что я плакса и нытик.
— Я этого никогда не скажу.
— Но хотел бы сказать, — ответила Луиза, все еще наполовину шутя.
Однако по мере того как она рассказывала о своей повседневной жизни, о том, как изматывают ее дела по хозяйству, как тяжело все время сидеть с Леопольдиной, как проходят дни, неотличимые один от другого, проходит время и некогда что-нибудь написать, шутливое настроение сходило на нет. Последнее материнство плюс локдаун заперли ее в клетке «семейного рая», и Спаситель, умевший, как никто, проникаться чужим страданием, всем своим существом ощутил, как ей плохо.
— Мы что-нибудь придумаем, обязательно придумаем, — растерянно проговорил он. — Леопольдине пора понемножку социализироваться. Ей хорошо бы с сентября пойти в детский сад.
Луиза вдруг вспомнила чудесную минуту, когда акушерка положила ей на живот новорожденного ребенка со словами: «Это девочка». А потом велела отцу перерезать пуповину.
— Знаешь, сказал Спаситель, — я тут подумал и решил…
Это было неточно. Решение он принял внезапно, прямо сейчас, — точно так же он решал поселить у себя Жово, Габена, Грегуара и Миу.
— Я хочу открыть кабинет в другом месте.
— Как это? Ты переедешь?
— Послушай, послушай меня. Я видел тут неподалеку объявление «Сдается». В десяти минутах на велосипеде. Это помещение на первом этаже с выходом в сад. На втором принимают остеопат и ортофон ист. Симпатичное место. И тоже дом номер двенадцать. По улице Эскюр.
— Но почему…
— Потому что. Мою приемную и кабинет, разделенный надвое перегородкой, мы переделаем в три новых комнаты: одна для Лео, другая для Грегуара, третья будет твоим кабинетом.
— У меня будет кабинет!
Личное пространство, которого у нее никогда не было! Она уже видела себя в этой
— А у нас с тобой, — продолжал Спаситель, — будет отдельная спальня.
Да, у них будет своя спальня, где можно уединяться, болтать, любить друг друга. Без детской кроватки рядом.
Они лежали бок о бок, держась за руки, и хотя оба утомились, но не хотели поддаваться усталости и оттягивали конец беседы.
— У меня слишком много пациентов, — вздохнул Спаситель. — А на собственную семью не хватает времени.
— Ничего, через несколько лет возьмешь в ассистенты Лазаря, — пошутила Луиза.
— Вряд ли, — серьезно возразил Спаситель. — Ему интересно другое.
— Экология?
— Активные действия. Ему кажется, что я сижу сиднем в своем кабинете. Но я знаю кое-кого другого, одну смекалистую молодую особу, правда, пока еще весьма неуравновешенную. Но со временем она успокоится — а главное, она уже решила учиться на психолога!
Ответа не последовало, и Спаситель погрузился в последний ночной шифтинг. Он увидел табличку на двери дома 12 по улице Дез Эскюр с надписью, которую, проходя мимо, прочтет каждый из вас:
Спаситель Сент-Ив
Бландина Карре
клинические психологи
«Спаситель и сын», 1 сезон.
Бодлер Ш. Раздумье / пер. М. Донского // Бодлер Ш. Цветы зла. Ь, 1993
Классы приоритетного образования предназначены для детей из неблагоприятной социальной среды, в том числе детей иммигрантов, плохо знающих французский язык.
«Спаситель и сын», 6 сезон.
Хозяйка парикмахерской вставляет в свою речь слова из языка волоф, на котором говорят в Сенегале.
Арабское одобрительное восклицание.
Несчастная, дурочку
Слава Аллаху!
Психоаналитики Николя Абрахам и Марья Торок.
«Каролина и Брюно» — книжка для чтения в начальной школе.
Программное обеспечение для управления школьной жизнью, дает возможность следить за оценками, пропусками и т. д.
@рыцарьэллиот
Расстройство аутического спектра.
Диссоциативное расстройство идентичности.
Стероиднаяя зависимость.
Софрология — комплекс упражнений, способствующий гармонизации психического и физического состояния.
«Спаситель и сын», конец 5-го сезона.
«Когда дети умирают, они перестают расти»
Цитата из пьесы Бернарда Шоу «Оружие и человек».
Вот я тут!
Она уходит
Компьютерная игра в стиле приключенческого боевика.
Из текущей реальности в вымышленную
Французский толковый и энциклопедический словарь.
Умершие дети не растут
«Черный блок» — радикальное движение антиглобалистов.
Воительница
«Друзья»
Мари Мадлен де Лафайет «Принцесса де Монпансье»
«Спаситель и сын», сезон 1.
Обо всех этих случаях говорится в шести предыдущих сезонах.