Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Эллингтон: Чувак, ответь на долбаный телефон

Маттео: Разве ты не должен быть в самолете?

Эллингтон: Ты можешь отвечать на сообщения, но не можешь взять трубку???

Маттео: Ты же знаешь, я не люблю звонки

Эллингтон: КАКОГО ХРЕНА???

Эллингтон: Чувак, просто возьми трубку

Маттео: Нет

Маттео: Суть большинства звонков можно изложить в одном сообщении

Эллингтон: Только не этого

Эллингтон: Хватит быть мудаком и ответь

Ярость, подобной которой я никогда прежде не испытывала, выжигает изнутри, а жгучая горечь предательства придает рукам сил, пока я со всей дури раз за разом обрушиваю бейсбольную биту на машину Картера. И ору не переставая с самого первого удара. Плевать, какими проблемами все обернется. Уж лучше пройтись битой по его тачке, чем взлететь по лестнице и проломить им головы.

— Они знают! — надрываюсь я.

Знают.

Из горла вырывается глухой рык, скорее звериный, нежели человеческий. Резко развернувшись, я снова замахиваюсь и с очередным воплем опускаю биту уже на ее машину.

— Двуличная шлюха!

Никчемный, ленивый, нечистоплотный бывший с огромным самомнением? От него-то я как раз такого и ждала: какая-то часть меня давно готовилась к тому, что Картер перейдет физическую черту с коллегой. С той самой, из-за которой, как я с первого дня нутром чуяла, стоило переживать, пусть он и твердил об обратном.

К такому повороту я подготовилась.

Столько раз собиралась с духом, чтобы бросить жалкого, инфантильного манипулятора, вечно выставлявшего меня ненормальной, но каждый раз что-то мешало. День рождения, отпуск, Рождество, смерть кого-то из близких. Постоянно находилась ниточка, удерживающая меня рядом с ним.

Стоило увидеть, как он трахает ее в нашей постели, и первым нахлынувшим чувством оказалось облегчение. Два года отношений, а в тот момент я ощутила лишь долгожданное освобождение. Обрела свободу. Случившееся было слишком очевидным — теперь ни за что не запудрить мне мозги. Я своими глазами видела измену. Выставить виноватой меня уже не выйдет. Больше не получится сначала ранить, а потом путем манипуляций вывернуть все так, будто я должна просить прощения за задетые чувства — просто потому, что посмела прямо заявить о своей обиде.

А затем увидела, кого именно он трахает.

И все изменилось.

— Ах ты лживая, расчетливая сука! — визжу я, сокрушая битой ее фары.

Я поднимаю руки для очередного удара, приготовив новую порцию проклятий, но тут в поле зрения попадают чьи-то кроссовки. Повернув голову, я оступаюсь и замираю с занесенной над головой битой, поймав взгляд глаз цвета темного леса — тех самых, которые всегда неосознанно выискиваю в толпе.

Дыхание со свистом вырывается из груди. Боль, пульсирующая во всем теле, стихает, а сжигавший меня заживо пожар бесследно улетучивается.

— Маттео?

— Привет, Птичка, — тянет он, одаривая меня одной из редких улыбок, в которой сквозит лишь печаль.

— Что ты здесь делаешь?

Именно в этот момент я замечаю предмет у него в руке; глаза округляются от удивления, а грусть на лице парня сменяется лукавством. Играючи прокрутив в ладони монтировку, Маттео кивает в сторону разбитых машин.

— Помогать пришел, разумеется.

— Собираешься расколотить его тачку? — выдавливаю я сквозь нервный смешок.

— С превеликим удовольствием, — изгибает бровь Маттео, указывая на красную «Хонду Цивик», которую я уже начала крушить. — Я так понимаю, машина той самой коллеги?

— Откуда ты знаешь про коллегу? — изумленно отшатываюсь я.

В его глазах проскальзывает некая тень, но тут же воздвигается фирменная глухая стена Маттео Валенти — та самая неприступная крепость, которую я безуспешно пытаюсь взять штурмом с момента знакомства в пятилетнем возрасте; невидимые замки со щелчком встают на место. Махнув монтировкой в сторону парковки, он бросает:

— Калеб рассказал. Если это не коллега, тогда кто она, мать твою?

— Фелисити, — выплевываю я, и ярость обрушивается с удесятеренной силой.

Плечи Маттео напрягаются, зеленые глаза стреляют в сторону лифта у меня за спиной и возвращаются к капоту.

— Фелисити? Та самая...

— Так называемая лучшая подруга? Ага, она, — я не сдерживаю саркастичного смешка. — Честно, кто бы мог подумать, что она на такое способна? Уж я-то ни сном ни духом.

Маттео смотрит в упор; на лице читается то же потрясение и шок, что накрыли меня при виде разметавшихся по подушке безжизненных темно-каштановых прядей.

Фелисити из той породы девиц, с которыми бесполезно спорить. Либо по ее указке, либо скатертью дорога. Она безжалостно вцепится в глотку, требуя уважать личные границы, но тут же развернется и вытрет ноги о твои. Ради собственных прихотей она растопчет чувства, осыпая шпильками под видом комплиментов с милейшей улыбочкой на лице, а ты ничего не заметишь, пока на седьмом году дружбы стерва не начнет трахаться с твоим парнем.

Она настолько виртуозно манипулирует людьми, что умудряется из каждого вить веревки.

И я, как выяснилось, не стала исключением.

У Фелисити хватает недостатков, но я и подумать не могла, что она способна пасть так низко. Знай об этом раньше — ни за что не выложила бы ей все как на духу.

Маттео качает головой, трет переносицу, а затем, сделав глубокий вдох, расправляет плечи.

— Да пошло оно все.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как он со всей дури обрушивает монтировку на капот машины Фелисити, оставляя вмятину куда внушительнее тех, что удавалось сделать мне. Парень лукаво оглядывается через плечо.

— Ну что, Птичка, я единственный, кого загребут за вандализм?

Птичка.

Прозвище, которым называет меня с детства; то самое, значение которого наотрез отказывается объяснять, и от которого — несмотря на весь абсурд происходящего — до сих пор замирает сердце.

— И ты так запросто готов загреметь ради меня за решетку?

Вместо ответа Маттео с силой обрушивает монтировку на машину Картера.

Отмахнувшись от собственного вопроса, я фыркаю.

— Твоя правда. Да пошло оно все, — Маттео — взрослый мальчик и способен самостоятельно принимать решения. Если уж решил пойти на такое вместе со мной, это его право. Наставив биту на тачку Фелисити, я шиплю: — Это тебе за замашки властной стервы, — хрясь — и фара разлетается вдребезги, а звон бьющегося стекла звучит словно музыка. — А это за то, что предала меня в самый тяжелый момент, — удар выходит куда сильнее предыдущего: лобовое стекло покрывается густой сетью мелких трещин. — И это, дорогая лучшая подруженька, за то, что трахалась с моим парнем — конченой мразью! — с радостным воплем я выношу стекло со стороны водителя: оно разлетается на куски, щедро осыпая осколками сиденье.

Наверное, я кажусь совершенно чокнутой. В собственном смехе явственно слышатся истерические нотки, и тем не менее мне абсолютно, мать его, плевать.

— Попробуй-ка теперь сюда сесть, сука! — торжествующе провозглашаю я.

Смахивая катящиеся по щекам слезы, я оборачиваюсь, ожидая, что Маттео вовсю наблюдает за моим нервным срывом, однако его и след простыл.

Нахмурившись, я зову:

— Валенти?

Услышав приглушенное фырканье, я огибаю «Хонду» и обнаруживаю его на корточках у заднего бампера машины Картера.

— Я же просил называть меня Маттео, — бросает он.

— А я уже говорила, что нравится называть тебя Валенти.

Он поднимает невероятные темно-зеленые глаза, и от этого взгляда я прирастаю к месту.

— До этого ты назвала меня Маттео.

Я пожимаю плечами.

— Виноват явный эмоциональный кризис. Я была в шоке, а ты застал врасплох.

Уж кого-кого, а Маттео я ожидала увидеть в последнюю очередь — и уж тем более не думала, что он присоединится к акту вандализма. К тому же, каждый раз, когда его имя слетает с губ, внутри все сжимается. Эти чувства приходилось подавлять долгие двадцать лет, так что нет уж, я не стану называть его по имени, особенно сейчас, когда нервы оголены.

«Валенти» звучит безопаснее. Так к нему обращается брат. Фамилия служит лишним напоминанием: он никогда мне не принадлежал и принадлежать не будет.

Осторожно ступая, чтобы не напороться на осколки, усеявшие асфальт между тачками двух предателей, я заглядываю за багажник покореженной «БМВ».

— Кстати, чем ты там занимаешься?

— Засовываю картофелину в выхлопную трубу.

— Во-первых, весьма креативно, а значит, додумался ты явно не сам. А во-вторых, откуда, позволь спросить, у тебя взялась картошка?

Валенти усмехается.

— Обидно, что ты отказываешь мне в фантазии.

— Да ты себя-то вообще видел?

Маттео лишь хлопает глазами.

Нетерпеливо покрутив рукой в воздухе, призываю его продолжать.

— Давай, выкладывай, откуда у тебя картошка?

— Из дома.

— Ты притащил с собой картошку?

— Я много чего с собой притащил.

— Зачем?

Маттео поднимается и вытирает руки прямо о джинсы, ничуть не заботясь о грязных пятнах на ткани.

— Ради максимального урона.

Я удивленно приподнимаю бровь.

— Нарываешься на тюремный срок? — прищурившись, я заговорщицки подаюсь вперед. — Пытаешься воплотить в жизнь тюремные фантазии, Валенти?

Уголок губ Маттео едва заметно дергается, но он моментально давит улыбку и снова берется за монтировку.

— Думаю, мне очень даже пойдет оранжевый.

— Тебе что угодно пойдет. Но это не повод натягивать тюремную робу, чтобы кому-то что-то доказать.

— Значит, считаешь, мне пойдет что угодно, Птичка?

— Считаю, что даже енот выглядел бы чертовски сексуально, круша ненаглядную тачку Картера.

На скуле Маттео дергается желвак. Развернувшись, он шагает к своей машине и принимается рыться в багажнике.

Шумно выдохнув, я бросаю взгляд на лифт — единственный, ведущий к квартирам. В голове начинает лихорадочно крутиться одна мысль.

— Сукин сын, — проверив время на телефоне, я понимаю, что торчу на парковке уже добрых сорок минут. — Они не перестали трахаться, — меня накрывает жгучее негодование и новая волна безумия. — Даже не подумали остановиться!

Маттео в несколько широких шагов преодолевает расстояние между нами. Он сует мне в руки какой-то предмет, и, прежде чем успеваю сообразить, что это такое, резкий свист выходящего воздуха заставляет поднять голову.

— Режь только три, — невозмутимо заявляет Маттео, вонзая нож в очередную покрышку Фелисити. — Проткнешь все четыре — страховая возместит ущерб.

Глаза вспыхивают мстительным восторгом. Подскочив к тачке Картера, я издаю гортанный вопль и с силой всаживаю лезвие в резину.

— Кусок дерьма, инфантильный урод! — я выдергиваю нож: свист сдувающегося колеса слегка утоляет жажду мести. Но просто смотреть на раскуроченную машину уже мало. Повернувшись к Маттео, я выпаливаю: — А ты в курсе, что приходилось умолять его чистить зубы?

Маттео замирает на полувзмахе, когда лезвие находится в жалком сантиметре от покрышки Картера.

— Прости, что ты сказала?

— Приходилось упрашивать его почистить зубы. Порой доходило до двух-трех часов дня, а он так и не соизволял прикоснуться к щетке.

Маттео не отличается излишней эмоциональностью, он привык держать все в себе. Однако, глядя на его округлившиеся глаза и приоткрытый рот, я предельно ясно читаю мысли.

Я выставляю руку вперед.

— Осуждать мой жизненный выбор будешь позже. Сейчас они все еще кувыркаются, совершенно не парясь о том, что их застукали. Так что, как насчет того максимального урона, о котором ты говорил? Приступим? — в груди клокочет истерический смешок, но в нем нет ни капли веселья. — Если честно, вряд ли хоть что-то затмит осознание того факта, что моя лучшая подруга...

К горлу подступает желчь, обрывая фразу на полуслове: перед глазами стоит картина, как Картер нависает над ней, а так называемая лучшая подруга впивается ногтями в его спину, со стоном выдыхая имя моего парня.

— Кажется, меня стошнит, — сухо констатирую я, будто обсуждая сущую банальность вроде прогноза погоды.

И это единственное предупреждение, которое успевает получить Маттео, прежде чем сгибаюсь пополам, и меня выворачивает прямо на машину Картера.

На спину ложится теплая рука, затем кто-то заботливо убирает волосы с моего лица.

— Все хорошо, Айви. Пусть все выйдет.

Его голос, интонация — звучат так мягко, как никогда прежде.

По идее, я должна была бы сгореть от стыда. Представляю собой то еще зрелище, и все же во мне не осталось ни капли гордости, чтобы почувствовать неловкость. Внутри только горечь предательства — ядовитое осознание того, что два единственных человека в мире, которым доверилась, перед которыми обнажила душу, предали меня самым жестоким образом.

В ту ночь Картер изменился. Отношения и без того трещали по швам. Его показное очарование — та самая маска, с помощью которой заманил меня в свои сети, — постепенно спадала, но именно тогда он сорвал ее окончательно, обнажив внутреннее уродство.

В момент внезапного нервного срыва я во всем призналась Фелисити. Оба прекрасно знают, какую дикую боль я испытываю. Знают, как тяжело мне все дается.

Твою мать, меня сегодня уволили: настолько оторвана от реальности, что наделала кучу ошибок, которые уже никак не исправить. Я не сплю месяцами: стоит на секунду сомкнуть веки, как в памяти вспыхивают воспоминания — настолько жуткие, что не пожелала бы их ни Картеру, ни Фелисити.

Я едва держусь, цепляясь за последнюю тонкую ниточку.

Потеряла детство.

Потеряла рассудок.

Работу.

Лучшую подругу.

Парня.

Лишилась абсолютно всего.

Единственный, кому я еще могла позвонить, — Калеб, а значит, как следствие, и Маттео. Эти двое неразлучны, а стоит разойтись, как тут же начинают строчить друг другу сообщения. Клянусь, со стороны кажется, будто кровные родственники — они, а вовсе не мы с братом.

На смену тошноте быстро приходят слезы, хлынувшие непрерывным потоком. Колени подкашиваются, но Маттео успевает меня подхватить. Как и всегда, с самого детства.

Рыдания переходят в истерику — я прекрасно это осознаю. И убиваюсь вовсе не по Картеру, если уж начистоту. Из него вышел отвратительный партнер. Гораздо важнее, с кем именно он изменил. В голове не укладывается: зная, через какой ад я прохожу, они решили причинить еще больше боли.

— Как она могла? — шепчу я, едва узнавая собственный голос. — Она ведь в курсе. Прекрасно знает, как мне больно, — судорожно хватаясь за грудь в тщетной попытке унять ломоту внутри, я умоляю: — Пожалуйста, прекрати это. Просто заставь боль уйти.

Без лишних слов Маттео крепко прижимает меня к себе; от этого движения бита выскальзывает из ослабевших пальцев. Она со звоном падает на усыпанный осколками асфальт. Уткнувшись носом в его грудь, я нахожусь в таком отчаянии, что даже не задумываюсь о потекшей туши, которая вот-вот перепачкает белоснежную рубашку. Слишком разбита, чтобы замечать хоть что-то, кроме всепоглощающего горя, на ходу врезающегося в сердце, словно товарный поезд.

Почему все те, кто должен меня защищать, причиняют лишь боль?

Я даже не замечаю, как Маттео подхватывает меня на руки, и прихожу в себя, только когда он бережно усаживает на пассажирское сиденье. У него низкий изящный седан марки «Мерседес», поэтому парню приходится опуститься на колени. Не будь я в полном раздрае, обязательно отпустила бы шуточку по поводу того, что он стоит передо мной на коленях. Но, похоже, в последнее время разум не способен воспринимать ничего, кроме сплошной агонии.

Слезы застилают глаза с такой скоростью, что, сколько ни моргай, зрение отказывается проясняться. Пока Маттео тянется к ремню безопасности и пристегивает меня, красивое лицо расплывается и теряет очертания.

— Какой у тебя номер квартиры? — мягко спрашивает он.

— Тридцать четыре, — хрипло выдавливаю я сквозь икоту.

Он протягивает руку, большим пальцем смахивая одну из нескончаемых слезинок с моей щеки.

— Оставайся здесь, Птичка.

Дверь захлопывается. И прежде чем до меня окончательно доходит смысл его слов, уже смотрю сквозь лобовое стекло, как Маттео решительно шагает к лифту; в момент, когда створки смыкаются за его спиной, в чертах парня отчетливо читается свирепая жажда убийства.

Маттео: Внесешь залог, если меня арестуют?

Эллингтон: Всегда

Эллингтон: Мог бы и не спрашивать

— Жалкое зрелище, — шепчу я себе под нос; новая волна слез застилает глаза, пока пустым взглядом сверлю экран с набранным текстом, который собиралась отправить... в никуда.

Я и сама не заметила, когда это произошло.

Когда позволила себе бесследно раствориться в пустоте.

Как умудрилась сделать Фелисити и Картера центром вселенной.

Как добровольно вручила власть легко меня растоптать.

Виноваты они не на сто процентов, но ненавидеть их чертовски легко. Легко закрыть глаза на то, как несколько месяцев назад, когда воспоминания по крупицам начали возвращаться, я отгородилась от мира. Отказалась от любимых занятий, от близких людей... от самой жизни.

От меня прежней осталась лишь оболочка.

Абсолютно пустая оболочка.

Сморгнув пелену слез, я поднимаю голову как раз в тот момент, когда створки лифта плавно разъезжаются в стороны. Из кабины выходит Маттео, волоча чемодан, готовый вот-вот лопнуть, но ахаю я совершенно по другой причине.

Пулей выскочив из салона, я кидаюсь к нему.

— Господи боже мой, ты их убил?! — едва не срываюсь на визг, приходя в ужас от крови, густо заляпавшей его руки и грудь.

Твердая, но бережная ладонь Маттео ложится мне на плечо, разворачивая к машине.

— Я не сделал ничего, чего бы они не заслужили.

Он отпускает меня, открывает багажник и забрасывает туда чемодан, но я не могу оторвать взгляд от ладони. И отмахнуться от расспросов так просто не выйдет.

Если внезапная хватка и застает Маттео врасплох, вслух он этого не произносит.

Притянув руку поближе, я придирчиво ее осматриваю.

— Дико повезло, что сейчас не сезон. Господи, Маттео, ты в порядке? Кости целы? Отек расползается прямо на глазах.

Он пытается вырвать ладонь из моего захвата, но я держу намертво.

— С рукой все нормально. Садись в машину, — хрипло бросает он.

— Нет.

Маттео иронично выгибает бровь.

— Не время для упрямства.

— Видимо, давно пора обзавестись внутренним стержнем, раз люди продолжают нагло вытирать об меня ноги! — лишь сорвав голос, я понимаю, что перешла на крик; грудь судорожно вздымается от нехватки кислорода.

Суровая складка, залегшая между его бровями, не в новинку — в спокойном состоянии Маттео вечно выглядит хмурым, — но что-то неуловимо изменилось. В его глазах читается вопрос, и я готова поклясться: испытующий взгляд проникает в самые сокровенные глубины моей души.

Кровоточащей, изнывающей от боли, измученной и безжизненной души.

Его голос звучит настолько мягко, настолько бережно, что я непроизвольно пячусь.

— Пожалуйста, сядь в машину.

Проигнорировав просьбу, я упрямо вздергиваю подбородок.

— Ты хоть оставил его в живых?

— Да, — взгляд неотрывно прикован к моему лицу, и в тоне проскальзывает отчаянная мольба. — Сядь в машину, Птичка.

Развернувшись, я без лишних пререканий забираюсь на пассажирское сиденье. Узнав, что они остались живы, я всем сердцем жажду убраться из этого чертового ада как можно дальше.

Маттео не теряет ни секунды: запрыгивает за руль и поворачивает ключ зажигания. Он сдает назад ровно в тот момент, когда створки лифта вновь разъезжаются и наружу выбегает промокшая до нитки Фелисити.

Губы сами собой растягиваются в кривой усмешке, когда я перевожу взгляд на водителя.

— Фелисити, кажется, слегка промокла.

Маттео хмыкает, и раздражение бесследно испаряется по мере того, как мы выезжаем с парковки. Успеваем как раз вовремя — мгновением позже гараж оглашает визг гиены. Кончик языка быстро скользит по нижней губе, а затем он невинно пожимает плечами.

— Показалось, что ее мучила жажда.

Смешок рвется из груди, но застревает на полпути, наткнувшись на тяжелый ком эмоций в горле. Тяжесть пережитых часов, внутреннее смятение и адреналин, бурливший в крови во время расправы над их машинами, — все отпускает в ту самую секунду, когда автомобиль Маттео выезжает на улицы Денвера.

Откат наступает мгновенно.

Кажется, будто я иду ко дну океана с привязанными к ногам гирями. Меня неумолимо тянет на глубину, и как бы отчаянно ни пыталась высвободиться из тяжелых оков, я продолжаю тонуть.

И, боюсь, сил бороться за путь к поверхности не осталось.

Поездка до квартиры Маттео и Калеба прошла в такой звенящей тишине, что звук упавшей булавки показался бы громом.

Немота объяснялась жестким адреналиновым спадом: он накрыл с такой силой, что глаза слипались сами собой. Маттео же, напротив, всю дорогу вжимал пальцы в руль до побеления костяшек; казалось, с трудом сдерживается, чтобы не развернуть машину и не устроить второй раунд.

Я даже не пыталась выведывать, что именно стряслось в моей бывшей квартире. Как ни допытывайся, он все равно промолчит. Маттео всегда предпочитал решать проблемы без лишних слов. Как-то раз, лет в четырнадцать, я случайно смахнула со столешницы любимую кружку, разбив вдребезги. В ту пору она служила своеобразной эмоциональной опорой, хотя, оглядываясь назад, признаю: слез из-за какой-то чашки пролилось чересчур много.

Тем не менее, открыв шкафчик на следующее утро, я обнаружила пропажу на полке — аккуратно склеенную. Никто так и не признался в содеянном, но я заметила, каким взглядом провожал меня Маттео: словно упивался улыбкой, озарившей мое лицо.

Но речь не о разбитой посуде. На кону моя жизнь, и Маттео не под силу исправить то, что вдребезги раскололо сердце.

По крайней мере, застать парня в постели с лучшей подругой — идеальное прикрытие для истинных причин глубокой депрессии. Теперь, когда появилась железная отговорка, окружающие перестанут лезть с расспросами.

Отперев входную дверь, Маттео пропускает меня вперед, а сам заходит следом с чемоданом — тем самым, который я порывалась забрать, но тут же получила по рукам. Реакция у него как у чертовой кошки.

Я замираю на пороге объединенной с гостиной кухни и перевожу взгляд направо, на ведущую к спальням лестницу, а затем налево, где по коридору можно выйти к ванной и прачечной.

Маттео молча проходит мимо, поднимая багаж наверх, в гостевую комнату между собственной спальней и спальней Калеба. Я иду следом, и губы невольно подрагивают; на них норовит расцвести улыбка — первая за целую... вечность. Маттео совершенно не осознает собственных габаритов: широченные плечи полностью перекрывают дверной проем гостевой спальни, а голову приходится слегка наклонять влево, чтобы не приложиться макушкой о косяк. Закатив чемодан внутрь, он возвращается в коридор, распахивает встроенный шкаф у меня за спиной и достает одеяла с подушками.

Надо бы подойти и помочь — не то чтобы он вообще позволил, но сделать хоть что-то я обязана.

И все же не могу пошевелиться.

Меня словно парализовало.

Завязла по жизни, в собственных эмоциях, в мыслях.

Понятия не имею, куда себя деть.

Накатывает острая потребность оказаться дома — щемящая тоска душит так, что начинает жечь горло, а глаза щиплет от подступающих слез. От этого чувства становится не по себе, ведь дома-то нет. Его просто не существует.

Бывшая квартира на эту роль не годится.

Родительский дом — тем более.

И уж никак не эта квартира.

Некуда сбежать от реальности — у меня нет дома.

Внезапно передо мной вырастает Маттео. Я поднимаю взгляд: из-за слез силуэт снова расплывается, но могу поспорить, что он хмурится.

— Тебе что-то нужно, Птичка?

Худший вопрос из всех возможных.

Знаете состояние, когда балансируешь на грани истерики, удерживая слезы на одном лишь голом упрямстве? И достаточно одной упавшей костяшки домино — одного безобидного «Ты в порядке?», — чтобы окончательно сорваться в пропасть.

Нижняя губа предательски дрожит, а грудь судорожно вздымается от резкого вдоха.

— Я хочу домой, — шепчу я, едва не давясь следующими словами. — Но у меня его нет.

— Ох, Айви.

Нежность в голосе Маттео добивает окончательно.

Колени подкашиваются, плечи сотрясаются от всепоглощающего горя. Горя по безвозвратно ушедшему детству, которое я все еще оплакиваю, по лучшей подруге, которой, как оказалось, не было, по абсолютно дерьмовому бывшему и по той самой квартире, куда так отчаянно пыталась вдохнуть любовь.

Я тоскую по прежней жизни, ведь от нее не осталось ровным счетом ничего, к чему можно было бы вернуться.

Маттео подхватывает меня на лету; грубые, мозолистые ладони бережно сжимают предплечья. По-хорошему, следовало бы сгореть от унижения за то, что он видит меня на самом дне, в такой момент, когда не способна выкарабкаться из ямы, в которую меня столкнули, но на стыд попросту нет сил.

Во мне совершенно ничего не осталось.

И до одури страшно, что с этой болью не справиться.

Не обращая внимания на надрывные, уродливые рыдания и жуткие хрипы, Маттео берет меня на руки и опускает на кровать. Укрывает одеялом, рука замирает над моим телом в нерешительности — но тут скручивает очередной судорожный всхлип, и он наконец опускает ладонь, ласково поглаживая меня по волосам.

Первое прикосновение за долгие месяцы, от которого я не шарахнулась.

— Я здесь, Птичка. Я рядом, — хрипло шепчет он.

А я — нет.

И не представляю, как объяснить, что потеряла себя много месяцев назад, что происходящее — нечто куда большее, чем просто боль от вскрывшейся измены.

Айви Эллингтон умерла одиннадцать месяцев назад, а воскресить ее так и не удалось.

Картер с Фелисити лишь забили последний гвоздь в крышку гроба.

Я пытаюсь прогнать остатки сна, но, боюсь, проплакала так долго, что глаза окончательно заплыли. Такое вообще возможно? Медленно садясь на постели, я продолжаю тереть их, пока наконец не удается разлепить свинцовые веки.

Требуется целая вечность, чтобы осознать...

1. Я не у себя дома — от внезапного напоминания об отсутствии собственного угла желудок ухает вниз

2. Я уснула в слезах

3. Я больше не лежу на кровати, где провалилась в сон, а нахожусь на диване в гостиной

Повернув голову, я замечаю на журнальном столике оставленный Маттео стакан воды и мысленно благодарю его: после криков горло невыносимо саднит. Скольжу взглядом по темной квартире, где единственным источником света служит экран телевизора, негромко бормочущего на фоне. Пытаюсь понять, что именно заставило меня проснуться, как вдруг улавливаю причину — сверху доносится приглушенное жужжание дрели.

Поднявшись по лестнице, я сворачиваю за угол и тут же замираю как вкопанная. Сначала кажется, будто все это снится или глаза меня обманывают. Несколько раз моргаю, чтобы исключить последнее, но картина перед глазами остается прежней.

Маттео резко поворачивает голову в мою сторону и выпрямляется, а пресловутая внутренняя стена мгновенно вырастает на прежнем месте.

— Прости, не хотел тебя будить.

Пропустив извинения мимо ушей, я обвожу жестом комнату, в которой изначально уснула. Видимо, в какой-то момент он перенес меня вниз.

— Что все это значит?

Маттео откладывает дрель и прячет руки в карманы.

— Подумал, так тебе будет уютнее. Сама понимаешь, понадобится время, чтобы встать на ноги и подыскать жилье.

Требуется мгновение, чтобы его слова по-настоящему дошли до сознания, чтобы изменения в обстановке обрели смысл, а когда это наконец происходит, скрыть изумление в голосе не удается.

— Ты переделал гостевую ради меня?

Маттео не отрывает от меня взгляда, коротко кивая в ответ.

Я теряю дар речи от потрясения. Страшно даже смотреть на часы, страшно узнавать, как долго проспала, ведь за ничтожный срок Маттео успел наполнить комнату тем, что мне так дорого, собрав самое любимое в одном месте.

Ему невдомек, что и сам принадлежит к их числу.

Оторвать взгляд стоит колоссальных усилий, но к подобным битвам мне не привыкать: вечно плыву против течения. Пытаюсь последовать примеру Маттео и запереть эмоции на замок, но не выходит. Он принес ко мне океан.

Постель застелена роскошным одеялом с бело-голубым узором. На прикроватных тумбочках расставлены ракушки, стены увешаны картинами с плывущими китами и дельфинами, а дрель, от шума которой я проснулась, понадобилась, чтобы повесить телевизор.

Валенти специально поехал и купил телевизор.

— Я... я не знаю, что сказать, — запинаюсь я.

— Ничего не нужно говорить. Сущие пустяки.

Я резко поднимаю голову, широко распахнув наверняка покрасневшие от слез глаза.

— Никакие не пустяки.

Позволив себе по-настоящему, во всех деталях рассмотреть его впервые за... годы, я изо всех сил стараюсь устоять, чтобы меня не смыло волной нахлынувших чувств.

Отец Маттео — колумбиец, мать — венесуэлка; генетический коктейль наградил его коротко стриженными густыми черными кудрями, внушительным ростом под метр девяносто пять, широкими мускулистыми плечами и потрясающей, словно светящейся изнутри смуглой кожей. Сейчас она поблескивает от пота, и на фоне глубокого оттенка изумрудные глаза кажутся еще ярче. Он невозмутим, всегда до одури невозмутим, но в общении сквозь броню порой пробивался едва уловимый проблеск эмоций.

Ни с кем другим я не видела ничего подобного. Поскольку Маттео практически вырос у нас в доме, я наблюдала за ним постоянно, и искра загоралась исключительно для меня.

Из-за этого в голову лезли мысли, которым там совершенно не место. Именно поэтому много лет назад сердце оказалось разбито вдребезги.

И все же, жизнь меня явно ничему не научила: искра вспыхивает вновь, вытворяя с внутренностями такое, на что, как я полагала, тело больше не способно откликаться.

Я и забыла, как сильно люблю разгадывать его взгляд.

Это затягивает. Он затягивает.

Сглотнув тугой ком в горле, я делаю шаг вперед, порываясь его обнять, но нерешительность заставляет прирасти к месту. Должно быть, все написано на лице: в следующее мгновение Маттео хмурится, пальцы по бокам нервно дергаются; наконец, он качает головой и снова опускается на пятки.

— Надеюсь, будет достаточно уютно.

— Более чем. Спасибо, — шепчу я в ответ, удивляясь, как еще не расплакалась по новой; впрочем, возможно, слезы попросту иссякли.

Разве такое вообще возможно?

Маттео пожимает плечами, будто не совершил самый трогательный поступок в моей жизни. Впрочем, пора бы привыкнуть к широким жестам с последующим напускным равнодушием. В конце концов, в юности он был готов достать для меня с неба луну, а потом отвернуться и бросить, что это сущие пустяки.

Потянувшись вперед, Маттео берет пульт и заходит в стриминговые сервисы.

— Подумал, тебе захочется посмотреть фильмы про апокалипсис.

Улыбка рвется наружу.

— Не захотел подвергать себя такой пытке в гостиной?

— Да нет, я не против. Просто решил, что тебе нужна тихая гавань.

Горло вновь перехватывает от нахлынувших чувств.

— Ванная у нас одна на двоих, так что я освободил пару ящиков. Можешь, конечно, пользоваться ванной Калеба, если хочется больше личного пространства, но честно предупреждаю, он...

— Тот еще неряха, в курсе. Ничего страшного, я не против общей ванной, — я прищуриваюсь. — При условии, что ты будешь опускать стульчак.

Маттео шутливо отдает честь.

— Так точно, мэм, — опустив руку, он косится на меня краем глаза. — Есть хочешь?

— Не особо.

— Даже кислых червячков?

Спина мгновенно выпрямляется.

— Ты купил кислых червячков?

Поднявшись, Маттео бросает пульт на кровать и направляется к выходу из комнаты; голос сочится сарказмом.

— Купил, но ты же не голодна, так что можешь не переживать о...

Я толкаю его в плечо.

— Сам знаешь, для кислых червячков всегда найдется место! Колись, Валенти, где они?

Он неспешно спускается по лестнице, и уголок губ едва заметно подергивается.

Засранец явно наслаждается моментом.

Оказавшись на кухне, Маттео открывает шкафчик, а затем бросает пачку прямо через кухонный остров. Я ловко перехватываю ее на лету, и, вскрывая упаковку с мармеладом, на щеках наконец-то расплывается широкая улыбка.

— Ты настоящая маньячка.

— А ты — мой самый любимый человек на свете, — закидывая в рот кислого червячка, я едва ли не стону от удовольствия. Улыбаться до странного непривычно, да и мышцы лица после всего случившегося словно забыли, как это делается, но такова власть Маттео.

Открыв глаза и потянувшись в пачку за добавкой, я обнаруживаю Маттео, прислонившегося к кухонному острову: руки скрещены на груди, под кожей перекатываются литые мышцы.

Оценивающего взгляда он совершенно не скрывает.

— Давненько не виделись, Птичка.

Жевание прекращается. Я знала, что разговора не избежать. Тяжело вздохнув, выдвигаю один из трех барных стульев и сажусь, морально готовясь к допросу. Решив позаимствовать его тактику, напускаю на себя безразличный вид и пожимаю плечами, словно мне абсолютно плевать, словно от лжи не жжет язык.

— Дел было по горло.

Его бровь иронично ползет вверх.

— Я не Калеб. Мне-то можешь не врать.

— И что ты хочешь услышать?

— Для начала — правду.

— Какую еще правду?

— О том, почему ты бегаешь от собственной семьи, — он склоняет голову, и повисшая пауза наливается такой тяжестью, что стоит неимоверных усилий сглотнуть. — И, как следствие, от меня.

— Я не бегала, но куда ты, туда и...

— Калеб, — заканчивает он.

Я фыркаю.

— Удивляюсь, как вас до сих пор не прозвали сиамскими близнецами.

Маттео отталкивается от края, опускается напротив и опирается предплечьями о столешницу, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Очень смешно.

— Ага, прям живот надорвал от хохота.

Его губа едва заметно дергается.

Я указываю на Маттео пальцем и расплываюсь в улыбке.

— Ого, почти получилось! Осталось выдать еще тысячу и одну шутку.

— Я умею улыбаться, — проигнорировав мой скептический взгляд, он продолжает: — Так или иначе, я подумал, вдруг тебе захочется выговориться кому-то не из родни. Сама знаешь, я — могила.

С этим не поспоришь. За прошедшие годы Маттео сохранил в тайне великое множество моих секретов. Столько, что и не сосчитать.

Но в последний раз, когда кому-то открылась, эти двое меня уничтожили.

— Не принимай на свой счет, но как-то тяжеловато доверять людям.

— Справедливо, но мне-то верить можно.

— Туше, — бормочу я, отправляя в рот очередного мармеладного червяка. Однако зрительный контакт не прерывается, а губы остаются плотно сжатыми.

Он слегка отстраняется.

— Правда ничего не расскажешь?

Я качаю головой.

— Это... — Маттео осекается на полуслове. Выпрямляется, испытующе меня разглядывая. — Обычно достаточно задать один-единственный вопрос, и тебя уже не остановить. Кажется, сегодня я произнес больше, чем ты, а это... — он делает паузу и озадаченно моргает. — Ты заболела?

От искреннего беспокойства желудок сводит.

— Не заболела, просто теперь я в курсе, в какой октаве звучит мой голос, — чеканю в ответ, безуспешно пытаясь скрыть прорвавшуюся горечь.

— В октаве?

— О да, оказывается, он у меня вечно на октаву выше нужного! — картинно ахаю я. — А еще, оказывается, болтаю исключительно ради того, чтобы себя послушать!

Глаза Маттео опасно темнеют, и он глухо рычит:

— Я его убью.

Я отмахиваюсь.

— Судя по крови и разбитой руке, ты был к этому близок. Честное слово, Маттео, все нормально. Я ведь и сама знаю, что слишком много говорю...

— Ты говоришь недостаточно. Поэтому я и выпрашиваю каждое слово по крупицам. А кусок дерьма заставил тебя замолчать лишь потому, что обожает слушать собственный голос.

Волна глубокой усталости накатывает настолько внезапно, что руки бессильно падают на столешницу, и мармеладный червяк выскальзывает из пальцев. Аппетит пропал даже к любимым сладостям. Сворачивая край упаковки, я не поднимаю глаз и тихо произношу:

— Спасибо за червячков. Но что-то я устала. Пойду вздремну.

— Птичка, — упавшим голосом шепчет Маттео, явно уязвленный внезапным бегством.

Я поднимаю руку.

— Все в порядке.

Соскользнув с барного стула, я спешу уйти из кухни — отчаянно пытаясь сбежать от единственного человека, который видит меня насквозь и обладает властью заставить посмотреть в глаза тому, от чего так долго пряталась.

Ведь судя по резко навалившейся изможденности и абсолютной пустоте в голове и теле, я бесконечно далека от того, чтобы дать отпор демону, что преследует меня по пятам.

Ирвинг: Эллингтон в Греции???

Ирвинг: Какого хрена меня не позвали

Эллингтон: В последний раз, когда мы путешествовали вместе, я проснулся от того, что ты лежишь со мной «ложечкой»

Льюис: Поза «ложечки» имеет потрясающую пользу для здоровья

Ирвинг: Ага, снижает уровень стресса!

Эллингтон: Ты был с голой задницей!

Джонсон: И готов поспорить, тебе это понравилось

Джонсон: Навеяло воспоминания о вашем тройничке

Эллингтон: Завались, старый хер. У меня хотя бы был тройничок

Джонсон: Я король тройничков

Ирвинг: Ага — ты, твоя левая рука и жалкая правая

О'Коннор: Я что, жил в танке???

О'Коннор: Когда это у тебя был тройничок с Ирвингом?

Джонсон: У кого-нибудь есть видео для шантажа?

Ирвинг: Не ври, тебе просто нужен материал, чтобы передернуть

Кроуфорд: Что за херня вообще происходит, парни?

Кроуфорд: Это уже новый уровень

Кроуфорд: Девушки это читают

Джонсон: Вот почему это должен был быть чисто мужской чат

Ирвинг: Не-а, это слишком смешно, чтобы лишать их такого удовольствия

Эшфорд: Впервые в жизни я согласен с Ирвингом

Крадучись по коридору, я зажимаю рот рукой, боясь слишком громким дыханием разбудить мистера и миссис Эллингтон — как обычно бывает с родителями. Стоит только потревожить сон мамы с папой, они поднимают такой крик, что я каждый раз писаюсь от страха.

Твердят, будто очень важные люди, на работе спасают чужие жизни, и им жизненно необходим крепкий сон, чтобы на следующий день не наделать ошибок.

Я прекрасно это понимаю. И никогда не бужу их нарочно. Просто по ночам иногда до ужаса хочется пить.

Вот уже и лестница, кухня совсем рядом — останется только налить стакан воды, — но у двери Айви я замираю. Из комнаты доносятся тихие всхлипы.

Почему Айви расстроена?

Внутри все сжимается — как и всегда при мысли о том, что Айви обидели или сделали больно. Не хочу, чтобы она грустила. Ненавижу даже думать о ее слезах.

Срабатывает инстинкт: тело действует быстрее, чем разум успевает его притормозить.

Крепко сжав дверную ручку, я поворачиваю ее, но в тот же миг в комнате раздается испуганный вздох, и плач становится только громче.

О нет, неужели я ее напугал?

— Птичка, это всего лишь я.

— В-валенти?

Юркнув внутрь, я плотно прикрываю дверь, пока Маркус или Серена не застукали. Они знают, что иногда я успокаиваю Айви после ночных кошмаров, но терпеть не могут, когда мы остаемся в спальне наедине. Понятия не имею почему.

— Я здесь, — отзываюсь я шепотом. — Приснился плохой сон? — подхожу к кровати, но Айви там нет. Опустившись на четвереньки, я заглядываю под матрас, однако и там пусто.

— Я тут, — доносится голос сквозь тихую икоту.

Дверца шкафа едва заметно приоткрывается, и в щели показываются заплаканные голубые глаза Айви; слезы текут по щекам ручьями. Она мертвой хваткой прижимает к груди плюшевого мишку.

— Почему ты прячешься в шкафу? — спрашиваю я, делая шаг навстречу.

— М-монстр приходил, — роняет она, и нижняя губа жалобно дрожит. — Я... я боюсь, что он вернется.

Сердце пропускает удар, а к горлу подкатывает тошнота.

Невыносимо видеть мою Птичку в таком состоянии.

Забравшись в шкаф, я устраиваюсь рядом и кладу руку ей на колено, но Айви вздрагивает и поспешно отодвигается. От этого жеста грудь пронзает такая острая боль, что я невольно прижимаю ладонь к сердцу, лишь бы унять жжение.

— Тише, я тебя не обижу. Буду сидеть и прослежу, чтобы монстр больше не посмел тебя тронуть.

Думал, слова хоть немного ее успокоят, но грудная клетка Айви вздымается все чаще, а плач становится настолько судорожным, что я начинаю всерьез опасаться: Серена вот-вот нагрянет в спальню. Наверное, Айви и сама этого боится — крепко зажимает рот ладошкой, стараясь задушить рвущиеся всхлипы.

— Тебе ни за что не остановить монстра! Даже мишка не справился! — кричит она, и лицо искажается от муки. — Люси говорила, что с игрушкой я буду в безопасности, а он все равно сделал больно.

— Кто сделал?

Я сделаю монстру больно. Уничтожу любого, кто посмеет тронуть мою Птичку.

— Человек с летающей головой, — еле слышно шепчет она. — Он жуткий.

— Обещаю, он тебя больше не тронет, — твердо произношу я, придвигаясь поближе.

Айви мотает головой, слезы срываются с подбородка прямо на плюшевую шерстку мишки.

— Тебе его не остановить, — она снова икает. — Мишка должен был меня защитить, но не справился. Он ведь должен был меня защитить!

— Прости, Птичка.

— И ты меня, — шмыгнув, она нерешительно тянет ко мне дрожащую руку, а затем крепко цепляется за пальцы и просит одними губами: — Побудешь со мной?

Сжав ее ладошку в ответ, я придвигаюсь вплотную — так, что соприкасаются колени.

— Ни на шаг от тебя не отойду.

Маттео: Прикрепленная ссылка

Эшфорд: Чувак

Эшфорд: Это очень круто

Эшфорд: Не верится, что ты сам это закодил

Маттео: До завершения еще далеко

Эшфорд: Ты меня сейчас до инфаркта доведешь

Эшфорд: Куда уж лучше-то?

Маттео: Поживем — увидим

Веду ли я себя как редкостная стерва?

Безусловно.

Наскребла ли хоть каплю желания взять себя в руки и перестать ею быть?

Вот уж нет.

С самого начала похода я не сказала Маттео ни единого слова. Поведение не просто раздражающее — оно уверенно скатывается в истерику капризного трехлетки. Но в глубине души я прекрасно понимаю, что вылазка пойдет на пользу, и именно от этого бешусь сильнее.

Я не готова.

Не готова вылезать из норы, в которую забилась, не готова взглянуть в лицо собственным чувствам, и уж тем более не готова отстраивать жизнь заново. Не изменился один лишь брат; все остальное рухнуло, и мне до чертиков страшно.

Поэтому и срываюсь на Маттео. Впрочем, не знай я его так хорошо, могла бы поклясться, что он совершенно не против. Разве что раздражается каждый раз, когда в него летит очередная ветка. Именно так я реагирую на любые его попытки заговорить.

Как, например, сейчас.

— Тебе случайно не...

Очередная мелкая ветка отскакивает от его головы.

Маттео как вкопанный замирает, резко разворачиваясь всем корпусом и упирая руки в бока. Футболку он стянул еще минут десять назад, так что поза лишь сильнее приковывает взгляд к рельефным кубикам на его животе, пока парень сквозь зубы чеканит:

— Хватит. Кидать. В меня. Ветки.

Несмотря на его резкий тон, я при всем желании не могу заставить себя поднять глаза. И даже разозлиться на собственную слабость не получается. Маттео настолько красив, что отвести взгляд было бы не под силу даже монахине.

Подозреваю, раздеваясь по пояс, он отлично осознавал, какой эффект это произведет.

Вот же говнюк. Чертовски привлекательный мерзавец.

Я надменно вздергиваю нос.

— Нет.

— Что ты творишь?

— Спорю.

— Это я заметил. Не пойму только одного: к чему все это, — бессильно опускает руки Маттео, и на лице проступает выражение абсолютного смирения. — Неужели тебе настолько невыносимо? Мы же раньше постоянно ходили в походы.

Острый укол вины пронзает насквозь, заставляя упрямо вздернутый подбородок медленно опуститься. Никогда прежде я не видела Маттео настолько откровенным, никогда его чувства не читались так легко, и разница лишь в одном: он позволяет мне их увидеть. С тяжелым вздохом я потираю переносицу.

— Нет, конечно же, нет. Просто...

Маттео терпеливо ждет, позволяя хоть немного распутать клубок мыслей.

С шумным выдохом я замечаю неподалеку поваленное дерево. Опускаюсь на ствол, достаю из рюкзака воду и официально объявляю привал.

Я стягиваю резинку и заново собираю волосы в хвост — лишь бы хоть чем-то занять руки. Кожей чувствую его выжидающий взгляд и прекрасно понимаю: он не отстанет. Сколько бы времени ни понадобилось, Маттео дождется. Во всем, что касается меня, у него поистине ангельское терпение.

— Наверное, звучит жалко, — с очередным тяжелым вздохом наконец признаюсь я.

— Я никогда не стану тебя осуждать, Птичка. Сама знаешь.

Я прикусываю нижнюю губу. Представляете, каково изливать душу о летящей под откос дерьмовой жизни человеку, у которого все получается идеально? Настоящая пытка.

— Я устала, — с губ срывается невеселый смешок. — Чертовски устала, причем постоянно. Почистить зубы? Сходить в ванную? Приготовить поесть? А от одних лишь мыслей о новом резюме и поиске работы начинает тошнить. Устала, устала, устала, устала. Даже мамин голос вызывает такую тоску, что ломит кости, — развожу я руками и честно признаюсь. — Я настолько вымотана, что просто устала быть вымотанной.

Маттео опускается передо мной на корточки, расслабленно положив руки на колени.

— У тебя депрессия, Птичка?

Вопрос звучит настолько бережно, что от неожиданности начинает щипать в глазах, а горло сжимает спазмом — верные предвестники скорых слез.

Одна слезинка все-таки вырывается на волю и скользит по щеке, но я тут же торопливо ее смахиваю. Даже когда кажется, что я выплакала все до последней капли, организм непостижимым образом продолжает вырабатывать новые слезы.

— Не знаю. Может быть? Я никогда не сталкивалась с депрессией, так что понятия не имею, каково это.

Маттео склоняет голову набок, и голос звучит еще мягче, чем прежде.

— Думаю, ощущается ровно так, как ты описала.

Я досадливо фыркаю, шумно выдувая воздух сквозь губы.

— Что ж... хреново.

Маттео медленно кивает, не сводя с меня пристального взгляда.

— Дело ведь не только в расставании, да?

Сердце ухает вниз. Целое цунами эмоций поднимается со дна души, и, прежде чем успеваю взять себя в руки, внутреннюю плотину прорывает, и правда выплескивается наружу.

— Да.

По лицу Маттео скользит тень боли.

— Хочешь об этом поговорить?

— Не могу, — судорожно выдыхаю я, роняя слезы уже не скрываясь. — И, кажется, это меня и разрушает.

— Почему не можешь?

— Потому что правда изменит все, — признаюсь я, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком и не отрывая заплаканного взгляда от его потрясенных зеленых глаз.

— В каком смысле?

В животе ожидаемо все сжимается — так происходит каждый раз, стоит лишь о ней вспомнить.

— Жизнь каждого из нас перевернется с ног на голову, — печально улыбнувшись, продолжаю я. — И вряд ли смогу жить с мыслью, что все разрушила именно я.

По его лицу видно, как отчаянно крутятся шестеренки в голове, но, как бы усердно Маттео ни пытался сложить пазл, докопаться до истины ему не удастся.

Как чертовски немыслимо ужасен мой секрет, что ни один человек в мире ни за что о нем не догадается.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять подступившую тошноту.

— Так что нет, поход ни при чем. Я просто...

— Не справляешься.

— Да, — на выдохе отзываюсь я, и в единственном слове сквозит беспросветная усталость.

— Когда меня накрыла депрессия, спорт здорово помогал.

Мои брови изумленно ползут вверх.

— У тебя была депрессия?

— По-моему, невозможно вырасти в моей семье и ни разу не провалиться в депрессию, — Маттео пытается выдавить улыбку, но выходит скорее кривая гримаса. — Именно так я и пришел в хоккей. Любовь к спорту спасла.

Я хмурюсь.

— Со мной, боюсь, так не сработает.

— При всем уважении, мы идем всего час, Птичка. Нужно дать организму время, чтобы он смог расправить крылья.

Я фыркаю, но смешок выходит искренним.

— Чтобы залечить подбитые?

— Именно.

Со стоном откинув голову назад, я устремляю взгляд в солнечное безоблачное небо.

— Ла-а-адно, — сдаюсь я с тяжким вздохом. — Наверное, я и правда была слегка... ворчливой.

— Да неужели? — с абсолютно невозмутимым видом парирует Маттео.

Я возвращаю голову в нормальное положение и хлопаю его по плечу.

— У меня вообще-то депрессия. Имей совесть.

Маттео запрокидывает голову, заливаясь глубоким раскатистым смехом, и этот звук... Вот бы собрать его во флакон и хранить вечно. Он всегда казался мне самым любимым на свете — и, наверное, таким и останется. Услышать его доводится редко, но, Боже, как же исцеляет что-то в самой глубине души.

Поднявшись на ноги, парень протягивает мне руку.

— Давай, Птичка, дай свежему воздуху шанс. Кто знает, глядишь, к концу маршрута полегчает.

Кокетливо улыбнувшись, я вкладываю ладонь в его, старательно игнорируя разряд тока, прошивший руку от прикосновения. Я стряхиваю налипшую на ноги землю и взмахом кисти велю продолжать путь.

— Тогда веди, Валенти.

Спустя два с половиной часа впереди наконец показывается озеро. Разлившееся по венам чувство триумфа опьяняет, а ноющие от боли стопы и колени определенно стоили неповторимого, захватывающего дух пейзажа.

— Охренеть, — с благоговейным придыханием шепчу я.

— Охренеть не то слово.

Хотя на дворе только начало июня, верхушки окружающих гор до сих пор припорошены снегом. Зрелище завораживает; пронзительно-синяя гладь озера настолько неподвижна, что умиротворяет какую-то часть души.

Мне и правда стало легче: несмотря на изнурительный подъем, энергии удивительным образом прибавилось. Правда, до вылазки я и не подозревала, насколько запустила физическую форму. Маттео взлетел на гору играючи, словно скользил по воздуху, тогда как я всю дорогу находилась на волосок от того, чтобы замертво рухнуть прямо на тропу.

Пожалуй, стоит заняться бегом.

— Твоя взяла, — неохотно признаю я, не в силах оторвать взгляд от ледниковой воды.

— Бальзам на душу.

Пропустив мимо ушей его самодовольный тон, я продолжаю:

— С какой стати именно мне нужно безвылазно валяться в кровати? Почему ломаться должна я, а не те, кто причинил столько зла?

— Интересный взгляд.

— Но ведь это чистая правда: я будто пью яд в надежде, что умрут враги. Чахну день за днем, и ради чего? От того, что мне паршиво, у него не проснется совесть и не станет корить себя за то, что натворил.

— Не думаю, что Картеру вообще знакомо чувство эмпатии. Он ни на секунду не раскается в содеянном.

Вот только я говорила вовсе не о Картере. И даже не о Фелисити, если уж на то пошло.

Но Маттео знать об этом совершенно ни к чему.

Маттео опускается на землю и устраивается поудобнее; взгляд по-прежнему прикован к водной глади. Я усаживаюсь рядом, подкладываю за спину рюкзак, чтобы было на что опереться, и позволяю мыслям вновь соскользнуть на самое дно кроличьей норы.

Сколько бы слез я ни пролила и как бы сильно ни злилась на ситуацию, до него это не долетит. Не принесет правосудия, которого я так отчаянно заслуживаю. А когда буду в очередной раз с криком вскакивать по ночам от воспоминаний о том, как его лицо нависает в темноте — никакая, даже самая жгучая ненависть не сможет его убить.

Я каждый день фантазирую о звонке с известием, что он стал жертвой какого-нибудь жуткого несчастного случая. Звучит дико и у кого-нибудь высоконравственного наверняка вызовет болезненный укол совести, но исход колоссально бы все упростил. Избавил бы меня от необходимости принимать решение, и не пришлось бы смотреть в лицо реальности, которая вынимает из меня душу.

Увы, сколько ни загадывай желания, толку ноль. Они лишь медленно убивают изнутри.

Он и так отнял слишком много. Не заслужил права лишить меня еще и рассудка.

— Даже не знаю, с чего начать, — честно признаюсь я, пока мысли в голове несутся со скоростью света. — Нужно искать работу, новое жилье. Да и вообще сомневаюсь, что хочу дальше крутиться в сфере финансов.

— Она тебе никогда не подходила.

Я согласно мычу.

— Ни капельки, верно?

Маттео морщится — до чего же очаровательное зрелище.

— Слишком душная и снобская среда для твоего характера.

Озеро, кажется, вытягивает все тайны. По крайней мере, именно этим я оправдываюсь перед собой, пожимая плечами и признаваясь:

— Математика всегда давалась мне легко, но отсутствие трудностей не означает, что она зажигала искру. По правде говоря, работу я ненавидела. Чувствовала себя хомяком в колесе, которому указывают, когда забираться внутрь, когда вылезать и с какой скоростью бежать.

— Что ж, ради твоего же блага, думаю, стоит остаться жить у нас с Калебом. В твоей жизни и так полно потрясений, лишний стресс с очередным переездом ни к чему.

— Твоя правда. Снова съезжаться с соседями совершенно не хочется, а снять квартиру одной без работы не выйдет, — я позволяю созерцанию водной глади усмирить подступающую тревогу, пока в голове множится нескончаемый список требующих решения проблем. — Вот только я понятия не имею, в каком направлении хочу строить карьеру.

Откинувшись назад и опираясь на локти, Маттео предлагает:

— Давай разложим по полочкам. Ты хочешь работать ради денег или ради идеи?

Я поворачиваю голову, и озеро моментально исчезает из виду, стоит лишь провалиться в лесную чащу его глаз.

— Отличный вопрос и неплохая отправная точка.

Уголок его губ ползет вверх, складываясь в кривоватую ухмылку.

— Разве ты не слышала? Я кладезь мудрости.

Заметив промелькнувшее в его взгляде выражение, я торопливо отвлекаюсь от разливающегося внизу живота тепла: срываю подвернувшийся под руку лист и принимаюсь рвать его на мелкие клочки.

— Пожалуй, ради идеи. Четыре с лишним года я горбатилась исключительно ради зарплаты, и никакого удовлетворения это не приносило. Хочется чувствовать, что труд имеет значение. Хочется помогать людям, — с разочарованным вздохом я пускаю по ветру обрывки зелени. — Черт, похоже, в колледже я выбрала не ту специальность.

— Полно профессий, где диплом о высшем образовании не требуется.

— Например?

Маттео слегка поджимает губы. Сменив позу, он расслабленно свешивает руки на колени, а солнце играет на роскошной бронзовой коже.

— Можно получить сертификат и стать социальным работником.

— Прекрасный вариант. Подкидывай еще идеи, мудрый старец.

От такого обращения Маттео хмурится.

— Я старше всего на два года.

— Все равно старик, — напевно дразню я.

— Наставник для трудных подростков?

— Тоже достойный кандидат, — закусив нижнюю губу, я бросаю взгляд на Маттео и обнаруживаю, что он смотрит на меня — а точнее, на зажатую между зубами губу. — Но хочется помогать как можно большему числу людей. Не ограничиваться какой-то одной группой или категорией, — резко выпрямившись, я щелкаю пальцами, расплываясь в широкой улыбке. — Диспетчер службы спасения!

Брови Маттео удивленно ползут вверх.

— Уж там-то точно доведется помогать всем.

— Я отлично действую в критических ситуациях, — я поднимаю палец, заметив выражение его лица. — Если, конечно, кризис не собственный. Мои нынешние проблемы не в счет.

То, через что я прохожу сейчас, — совсем другое. Воспоминания заставили смириться с совершенно иной реальностью. Я не виню мозг за то, что он решил ненадолго отключиться.

— Птичка, ты правда думаешь, что потянешь работу с таким уровнем стресса?

Я выгибаю бровь.

— Грубовато, но да. Ситуация, конечно, иная, но и на прошлой работе давление было неслабым. Я управляла чужими деньгами, причем отнюдь не мелкими суммами. Один неверный шаг — и миллионы вылетели бы в трубу, — чем больше я об этом думаю, тем крепче становится решимость. — Я бы с радостью помогала людям. Старалась бы хоть немного упорядочить хаос, стать мягким и спокойным голосом для человека, переживающего худший день в своей жизни.

Маттео смотрит на меня, и в глазах вспыхивает искра.

— Кажется, ты нашла свое призвание, Птичка, — он понижает голос, а взгляд становится серьезным. — И, к слову, я ничуть не сомневаюсь, что ты справишься. Из тебя выйдет превосходный диспетчер.

— Спасибо, Валенти, — обвожу я рукой пространство вокруг нас. — За все.

— Можно запишу это на диктофон?

Я бью его по плечу.

— Еще чего! Больше ты такого не услышишь.

— Упрямица.

— Самодовольный индюк.

— Как тут не быть самодовольным, если с самого начала оказался прав?

Поджав губы, я закатываю глаза и перевожу тему.

— Кстати, а почему ты не тренируешься? Разве не нужно поддерживать форму в межсезонье?

— А я тренируюсь.

Я моментально хмурюсь.

— Что-то я не видела, чтобы ты выходил из квартиры.

— Ты дрыхнешь до полудня, а потом выползаешь только ради кофе. Я тренируюсь и утром, и днем.

— Ох, — непонятно, почему от его слов становится так паршиво. Я настолько погрязла в собственных страданиях, что даже не замечала, как Маттео часами пропадает вне дома.

Черт, и правда превратилась в подвальную крысу.

— Завтра у команды еженедельное семейное барбекю. Калеб, понятное дело, не пойдет...

Я морщусь.

— Наверняка в Греции трахает все, что движется.

— Сама сказала, — посмеивается он над моей гримасой. — Но стоит пойти. Девочки у нас отличные. Думаю, вы поладите.

— Синди все еще встречается с Ашером?

— Ага.

— Охренеть, круто! — ликую я. — Обожаю ее. Она просто ураган.

— Значит, это «да»?

— Выпивка будет?

— Грейсон в завязке, так что из солидарности парни на ужинах не пьют, но Синди всегда протаскивает вино для девчонок.

Тихо присвистнув, я бормочу:

— Ого. Не знала, что он бросил.

Маттео расплывается в широкой, искренней улыбке, от которой внутри все переворачивается.

— Уже почти два года. Безумно им горжусь.

— Это огромное достижение, — с саркастичным вздохом я машу рукой. — Ладно, с алкоголем или без, я приду.

Маттео выпрямляется, потягивая поясницу.

— Синди будет рада. Вам о многом нужно поболтать.

— Уверена, она с упоением вывалит все, что произошло за время моего отсутствия.

— До мельчайших подробностей, — он склоняет голову набок, и тон снова становится серьезным. — Кстати об этом... Я уже говорил, но хочу, чтобы ты знала наверняка: можешь рассказать абсолютно все. Что бы тебя ни терзало, поделись — я никому не выдам.

— С трудом верится, что ты не расскажешь Калебу.

Особенно о таком.

Сомневаюсь, что вообще хоть кто-то способен спокойно сидеть сложа руки, узнав то, что я скрываю.

Хотя, как выяснилось, если ты дерьмовый бывший парень или бывшая лучшая подруга, бездействовать проще простого. И это должно было стать главным тревожным звонком среди всех их поступков. Окажись я на их месте, сожгла бы весь мир дотла в поисках отмщения.

И разве не грустно, что готова сделать это ради кого угодно, но только не ради себя?

То, как пристально Маттео вглядывается мне в глаза, ощущается так, будто дает клятву самой душе, когда тихо произносит.

— Если попросишь молчать — буду. Я никогда не нарушу данное тебе слово.

Не знаю, в какой момент это произошло, но невидимая нить между нами натянулась, притянув друг к другу: нас разделяют считанные сантиметры, когда я шепчу:

— Хорошо, что не придется это проверять.

— Да что это за тайна такая, что ты заперла ее на замок и выбросила ключ?

— Никто не сможет с ней справиться. Я и сама не вывожу.

Маттео качает головой. Разочарование прорывается наружу, но направлено оно не на меня.

— Я справлюсь, Птичка. Почему ты сомневаешься?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я решаю приоткрыть крошечную часть правды.

— Потому что, если расскажу, ты в итоге пойдешь на убийство.

Тогда

4 года

— Ну и дыхалка же у тебя, Птичка.

Тяжело дышащая, насквозь пропотевшая, с красным как помидор лицом, она стоит передо мной, и все же сомневаюсь, что когда-либо желал Айви сильнее, чем в этот самый миг. В глазах наконец-то снова вспыхнул прежний огонек. Впервые я замечаю хоть какие-то признаки жизни с того самого дня, как застал за разгромом машины Картера и Фелисити.

— Мог бы и догадаться, учитывая, как я вопила в детстве.

— Твоя правда, визжала ты знатно.

— Я бы предпочла слово «горланила».

— Прямо как хаски во время истерики.

Распахнув дверь квартиры, я пропускаю Айви вперед, отчего ее глаза возмущенно округляются.

— Вовсе я не выла, как хаски.

— Видеозаписи Калеба говорят об обратном, — тяну я. Пройдя на кухню, распахиваю холодильник, оценивая содержимое. — Но если серьезно, ты молодец. Когда предложила пробежку, я рассчитывал на короткую дистанцию. Никак не ожидал, что мы отмахаем целых шесть миль...

Дверца холодильника с громким хлопком закрывается, обрывая меня на полуслове: Айви с размаху припечатывает ладонь к внешней стороне. Она поднимает взгляд, и голубые глаза — мои любимые — хищно прищуриваются.

— Никогда не сравнивай меня с собакой, Валенти. И вообще ни одну девушку не смей с ней сравнивать.

Все это время я отчаянно борюсь с улыбкой.

Ведь она даже не догадывается. Не подозревает, насколько чертовски прекрасна, как невероятно светится, стоит лишь огоньку зажечься вновь. Вот она, настоящая Айви. Моя Птичка.

Снова расправляет крылышки и готова вцепиться мне в горло за неосторожно брошенное слово.

Оперевшись плечом о холодильник, я тихо произношу:

— И что же ты сделаешь, если не остановлюсь?

— Заставлю, — безапелляционно заявляет она.

Я цокаю.

— А то ведь в прошлый раз это так здорово вышло.

Она скрещивает руки на груди, и стоит колоссальных усилий не опустить взгляд на спортивный топ, в вырез которого с высоты моего роста открывается превосходный вид, а уж в такой позе... Твою мать, после такого точно потребуется ледяной душ.

— Мне уже доводилось заставлять тебя сдаваться.

— И когда же?

Пухлые розовые губки поджимаются, правая нога отбивает дробь в такт лихорадочно несущимся мыслям.

Уголок моего рта дергается.

— Раз уж приходится так долго вспоминать, вряд ли ты сильна в...

— Рождество, четыре года назад. Твоя чертова упертая задница ни в какую не желала признаваться...

Воздух прорезает пронзительная трель: зависшее между нами плотное, осязаемое напряжение мигом улетучивается под вибрацию скачущего по кухонному островку телефона. Еще никогда не хотелось разбить мобильник вдребезги так сильно, как в эту секунду, когда Айви поспешно отступает на безопасное расстояние.

Хочется удержать ее рядом — с пляшущей в глазах искоркой и безостановочно сыплющими упреками губами. Айви парирует колкости с такой невероятной легкостью, от которой сердце неизменно пускается вскачь.

Хватая трубку, я уже готов высказать пару ласковых тому, кто посмел нас прервать, но гнев разом утихает, стоит взглянуть на экран. Я протягиваю аппарат Айви.

— Твоя мама. Нужно купить новый мобильник. Я не нанимался работать телефонной шестеркой.

Айви закатывает глаза и напрочь игнорирует разрывающийся в руках аппарат; толкнув меня бедром, она достает из холодильника бутылку воды.

— Обойдусь. Мне вполне по душе перспектива сделать из тебя шестерку.

От неожиданности я едва не давлюсь воздухом.

Сделав глоток, Айви лукаво подмигивает.

— Язык проглотил, Валенти?

Мрачно сверкнув глазами, я снова впихиваю ей трезвонящий по второму кругу телефон.

— Возьми трубку.

— Нет, — пожав плечом, она огибает кухонный островок и направляется к лестнице. — Я же сказала: обойдусь.

— После пробежки нужно хотя бы перекусить! — бросаю ей вслед.

Айви разворачивается на пятках и продолжает идти спиной вперед.

— Не хочу.

— Придется кормить насильно.

На ее губах играет лукавая ухмылка.

— И ведь наслаждался бы каждой секундой, скажи?

Второй раз за утро Айви заставляет меня поперхнуться.

Огонек все еще теплится. Слабый, но он есть. Нужно лишь помочь раздуть из него пламя... и при этом не выдать собственных чувств.

Что чертовски сложно, ведь обмениваться с ней колкостями — любимое занятие. Своего рода личный сорт наркотика. Я конченый торчок и совершенно не планирую завязывать. Пожалуй, это единственное настоящее фиаско в жизни: так и не сумел подавить в себе влюбленность в младшую сестренку лучшего друга.

Набрав код на воротах Грейсона, мы заезжаем на территорию — судя по всему, добрались последними. На подъездной дорожке припарковано не меньше двадцати машин.

Айви, сидящая на пассажирском сиденье, цокает.

— Ничего себе аншлаг.

— Наверняка только половина команды собралась. Остальные парни в разъездах.

Отстегнув ремень безопасности, Айви поворачивается.

— А почему ты не поехал с Калебом?

— Взялся за один проект. Решил остаться и довести дело до ума.

— И что за проект? — невинно хлопая ресницами, интересуется она. Айви выглядит настолько чертовски мило, что впору кусать себе руки, лишь бы к ней не прикоснуться.

Вместо этого я точно так же хлопаю ресницами в ответ и, перегнувшись через консоль, легонько щелкаю ее по носу, напевно протянув:

— Отличная попытка.

Вслед несется насмешливое фырканье Айви; стоит выйти из машины, как замок тихо щелкает, и мы направляемся к заднему двору, огибая дом.

Она тычет пальцем мне в бицепс, и от прикосновения — повторяю, от одного только ее гребаного пальца — по позвоночнику пробегает чертова дрожь, пока Айви лукаво тянет:

— Вечно ты темнишь со своими кодами.

Я не только с ними темню. Уж двадцать-то лет как-то удавалось скрывать, что я до безумия в тебя влюблен.

— Потому что предпочитаю сначала доводить работу до конца, а уж потом ее обсуждать.

— Хочешь сказать, доводить до совершенства.

Склонив голову то к одному, то к другому плечу, я признаюсь:

— Есть немного.

Она похлопывает меня по плечу.

— Уверена, выйдет здорово, Валенти. Все предыдущие проекты получались просто сногсшибательными.

Искоса взглянув на нее, я медленно тяну:

— Спасибо.

— Не делай такой удивленный вид.

— От тебя нечасто дождешься комплиментов. Грех не удивляться.

— Только потому, что твое эго и без того раздуто. Незачем его ублажать.

— А если я хорошенечко попрошу? — бросаю ей вслед, пока Айви уверенно шагает на звуки доносящегося гвалта, плавно покачивая бедрами.

Воздух прорезает восторженный визг Синди: заприметив Айви, она бросается к ней, взметая подолом легкого летнего голубого платья.

Обернувшись, Айви ухмыляется.

— Я бы его ублажила, если бы ты опустился на колени и хорошенько умолял.

Глаза Синди округляются от любопытства.

— О-о, и что это мы тут обсуждаем?

— Валенти жаждет, чтобы я ублажила его эго, — заявляет Айви, картинно закатывая глаза.

Синди смеряет меня проницательным взглядом.

— Да неужели?

— А я ответила, что ради такого придется опуститься на колени и поумолять, — дразнящим тоном добавляет Айви.

Усмехнувшись, я прохожу мимо парочки.

— Я умею признавать поражение. Отбой, дамы.

— Ну бли-и-ин, а я так хотела посмотреть, как ты будешь умолять! — разочарованно тянет Синди.

— На колени я готов опуститься лишь перед одним-единственным человеком, — объявляю я вслух, оставляя девушек пялиться вслед с разинутыми ртами.

И уж точно не ради того, чтобы Айви ублажала мое эго, благоразумно оставляю при себе эту мысль.

Мимо проносится Эмми с заливающимся лаем Бэмби на хвосте, а там, где Эмми...

...неизменно выруливает из-за угла Киран, зорко приглядывая за дочерью.

Стоит заметить меня, как лицо озаряется широкой улыбкой.

— Валенти! Чувак, где тебя черти носили? — он сгребает меня в объятия. — Снова заперся в берлоге со своим кодом?

— Да не, просто возился с Айви, помогал по мелочи, — отзываюсь я, похлопав его по спине.

Киран отстраняется, и на губах расплывается слишком уж понимающая ухмылка.

Я угрожающе тычу в него пальцем.

— Даже не начинай.

Ненавижу его проклятую способность читать людей как открытую книгу. Из всей команды только он один просек, какие чувства я питаю к младшей сестренке лучшего друга. Засранцу хватило одного-единственного взгляда, когда мы с Айви оказались в одной комнате: он тихонько присвистнул и, хлопнув меня по плечу, хрипло выдал: «Оу, да ты влип».

Киран демонстративно прижимает ладонь к груди, всем видом изображая глубокое оскорбление.

— Кто, я? Лезть в чужую личную жизнь? Да ни в жизнь, — проследив за моим взглядом, он замечает Айви, увлеченно болтающую с Синди. — Хотя, сдается, ледяной душ ты теперь принимаешь регулярно.

Я со щелчком сжимаю челюсти.

— Влажные сны? Горы нестиранного белья? — натолкнувшись на убийственный взгляд, Киран примирительно поднимает руки. — Ладно-ладно, спрошу по-другому... как продвигается?

Медленно кивнув, я оглядываюсь через плечо и провожаю взглядом Синди с Айви, скрывающихся в доме.

— Как-то... движется.

Киран прыскает от смеха.

— Ты окончательно пропал.

Резко обернувшись, я яростно сверкаю на него глазами.

— Ничего подобного.

— Продолжай в это верить, — его глаза округляются при виде Беллы, водружающей на стол поднос со свежей выпечкой, и Кирана тут же след простыл: он срывается с места с воплем: — Черничные маффины!

Белла обреченно закатывает глаза.

— Киран, умоляю, оставь хоть немного остальным.

Проигнорировав ее, Киран хватает три маффина: один запихивает в рот, а два других сжимает в руках. Он поднимает их в воздух.

— Лайла! Смотри! Маффины! — невнятно возвещает Киран с набитым ртом.

Белла со смехом качает головой и поднимается по ступенькам задней веранды к лучшей подруге Лайле. Та тоже смеется, но совершенно не способна скрыть плещущуюся во взгляде любовь.

— Лайла, клянусь богом, если он снова сожрет их... — ворчит Белла.

Та лишь посмеивается.

— Кирана не остановить.

Я тоже здороваюсь с девчонками, приглушенно спрашивая:

— И много ушло времени, чтобы вынюхать хлопья?

Белла бросает на меня измученный взгляд.

— Двадцать минут. Грейсон прятал их в гараже.

Покачивая головой, я наблюдаю, как Киран удаляется, чтобы вручить маффин Эмми. Именно в этот момент замечаю в окне Синди и Айви: они подносят к губам бокалы с вином и, кажется, пристально меня изучают.

Что ж, подкину тему для разговора. Подмигнув, я с наслаждением ловлю вспыхнувший в глазах Айви огонек.

Стоит обернуться к парням, как из-за угла с поднятыми руками вылетает Ирвинг и орет:

— Здорово, засранцы! Звезда вечеринки прибыла!

Грейсон, переворачивая бургер, тяжело вздыхает.

— Ирвинг, мы же обсуждали. Фильтруй базар.

Отдав честь капитану, Ирвинг вальяжно подходит ближе.

— Так точно, мартышка.

Пропустив его слова мимо ушей, Грейсон хлопает меня по плечу.

— Валенти, рад тебя видеть. Как Калеб со своими кутежами?

Покосившись на гриль, я беру лежащую рядом тарелку и подставляю ее, чтобы он мог переложить бургеры и сосиски.

— По последним данным, жизненно важные конечности при нем.

— Чувствую, недолго осталось ждать звонка с мольбой о спасении, — замечает присоединившийся Киран.

О'Коннор фыркает.

— Помните, что было в прошлом году?

Раздаются дружные стоны. Даже Джонсон проводит ладонью по лицу.

— Черт, худший раз из всех. Ирвинг просто нервно курит в сторонке.

Митчелл потирает шею и приподнимает кепку, демонстрируя свежие дреды.

— Прошлогодние выходки Калеба переплюнули даже Кабо.

— Да что вообще, мать вашу, стряслось в Кабо? Почему мне никто не рассказывает? — возмущается Грейсон, переворачивая очередную порцию котлет.

— Поверь на слово, капитан, — морщится О'Коннор. — Кое-что лучше не знать.

Спустя минуту молчания Ирвинг, продолжая хмуриться, тянет:

— Не так уж часто я косячу.

— Не вынуждай накупить зеркал, чтобы ты сам во всем убедился, — невозмутимо парирует Джонсон.

Усмехнувшись, Ирвинг поигрывает бровями.

— Ни к чему, Джонсон. У меня зеркал навалом, и я в полном восторге от того, что в них вижу.

Киран поспешно встревает, меняя тему, пока двое не начали обмениваться колкостями. Клянусь, они и минуты не могут пробыть в одной комнате, чтобы не начать цеплять друг друга.

— Есть новости по обмену?

Это мгновенно гасит перепалку. Ирвинг тут же оживляется.

— Кай согласился на сделку? Слышал, его пытались перехватить сразу три команды.

Кивнув, Грейсон захлопывает крышку гриля, тем самым поручая отнести тарелки с готовым мясом к столу. Стол накрыт под плакучей ивой — ее Грейсон и Белла посадили в память об ушедших близких. Самая трогательная история на моей памяти, и на каждом семейном сборе я ловлю их взгляды, устремленные на дерево: в равной мере смешаны любовь и тоска.

— Предложение «Ледяных Ястребов» в силе. Судя по всему, выбирает между нами и Чикаго.

Джонсон презрительно фыркает.

— Какого хера Чикаго вообще в списке претендентов?

— Без понятия. Они отстой, — заявляет Киран, водружая две тарелки на одну руку, чтобы отнести девочкам. Любовь к ним не перестает поражать. Он демонстрирует ее совершенно открыто и с невероятной гордостью.

Киран рожден быть отцом.

Грейсон с улыбкой смотрит на дом и, поймав взгляд Беллы, машет едой, после чего продолжает:

— Чикаго неплохо поднялись в турнирной таблице в прошлом году после перестройки команды. Они не так уж плохи.

— Но они — не мы, — заявляю я.

Грейсон замолкает и с улыбкой поворачивается.

— Верно, не мы.

— Он что, только что тебе подмигнул? — ахает Синди. — О боже, ты спишь с лучшим другом своего брата?

Вино, которое было у меня во рту, взрывается, разбрызгиваясь по всему кухонному островку. И я безмерно благодарна, что на нем не было еды, а на барных стульях никто не сидел.

Какой эффектный выход, Ви, думаю я про себя, когда в дверь заходят две девушки, их глаза расширяются при виде устроенного мной беспорядка.

— Мне так жаль! — повернувшись к Синди, я бью ее по плечу. — Из-за тебя одни проблемы!

Синди лишь ухмыляется.

— Значит, ничего не изменилось, — эффектным жестом она откидывает волосы за спину, прежде чем перевести ухмылку на двух только что вошедших девушек. — Девочки, это сестра Эллингтона, Айви. И, как по мне, лучшая из Эллингтонов.

Девушка с ярко-рыжими волосами делает шаг вперед; на ее усыпанных веснушками щеках расплывается улыбка, когда она раскрывает объятия для быстрого приветствия.

— Привет! Я Лайла. Няня Кирана.

— И его члена, — кашляет в кулак Синди.

Девушка с каштановыми волосами шлепает Лайлу по плечу.

— Прекрати представляться как чертова няня, — она закатывает глаза, а затем улыбается мне. — Я Белла, девушка Грейсона. А Лайла — моя лучшая подруга и девушка Кирана.

Лайла бросает на Беллу свирепый, но абсолютно беззлобный взгляд.

— Мне до сих пор сложно это осознать!

— Я вообще хочу знать почему? — осторожно спрашиваю я с легким смешком.

Синди бросает на меня заговорщицкий взгляд.

— Киран был по уши влюблен в Лайлу добрых два года, а наша Маленькая Мисс Солнышко в упор его не замечала, пока не устроилась няней к его дочке.

Белла вздыхает; в ее карих глазах светится нежность.

— Эмми — самая милая девочка на свете. Она немного стеснительная, но ты быстро найдешь с ней общий язык.

— Нам нужно придумать тебе прозвище. Два имени на «И» — это быстро вызовет путаницу.

— Только не называйте ее Птичкой, — тянет Маттео, входя в комнату, за ним по пятам следует Киран Эшфорд. — Это прозвище забито мной.

Я фыркаю.

— Кажется, ты забываешь, что я умоляла тебя не называть меня так.

— Что-то я не слышал, чтобы ты просила.

— А ты бы правда перестал, если бы я попросила?

Маттео замирает на кухне, забыв об открытом ящике перед собой, делает вид, что задумывается, а затем отвечает:

— Нет.

Я поворачиваюсь к девочкам.

— Вот об этом я и говорю!

— Рад, что ты снова начала показываться на людях, — бросает мне Киран, прежде чем обнять Лайлу и поцеловать ее в щеку. Внезапный румянец, заливающий ее кожу, почти сливается с цветом ее волос.

Храни ее Господь, она втрескалась по уши.

И, судя по тому, что Киран не может оторвать от нее ни глаз, ни рук, он тоже.

— Похоже, я многое пропустила, — отвечаю я с лукавой улыбкой. — Тебе идет быть влюбленным, Эшфорд.

Киран одаривает меня одной из своих фирменных ухмылок.

— Правда же? Ты уже познакомилась с моей дочкой?

— Это та, за которой гоняется ретривер?

Белла посмеивается.

— Это наша с Грейсоном собака, Бэмби. Где одна, там и вторая.

— Буквально приклеены друг к другу, — поясняет Синди рядом со мной. — А теперь, есть ли веская причина, по которой вы, мужчины, вторглись сюда и срываете наш девичник?

— Еда готова, — хрипло объявляет Маттео.

Судя по его тону, можно подумать, что мы собираемся вырывать ему зубы.

Обходя кухонный островок, я хлопаю его по плечу, проходя мимо.

— Только не перевозбудись, Валенти, а то сосуд лопнет.

За моей спиной раздается фырканье Кирана, пока Синди берет меня под руку и ведет вниз по ступенькам патио.

— Девочки на левом краю! — кричит она через плечо. — Нам нужно многое наверстать. Включая твою драгоценную Лайлу, Киран! — добавляет она.

— Прекрати пытаться увести мою девушку, Син!

— Она слишком шикарна, чтобы хотя бы не попытаться.

Подойдя к столу, уставленному едой, которую парни, вероятно, сметут за секунды, я собираюсь взять тарелку, но мне уже протягивают одну, доверху набитую до такой степени, что содержимое почти вываливается за края.

— Ешь, — бурчит Маттео и уходит.

Фыркнув, я смотрю на тарелку, которую он для меня собрал.

— Такой требовательный, — бормочу себе под нос. Я уже собираюсь развернуться, когда замечаю, что Синди косится на меня краем глаза. — Что?

— Ничего, — медленно тянет она. — Просто... интересно, вот и все.

— Вот, детка, — Синди, наконец отведя взгляд, переключается на О'Коннора, который держит тарелку, почти такую же полную, как моя.

— Привет, О'Коннор.

— Черт возьми, Айви, это ты? — как только Синди забирает у него еду, он сгребает меня в медвежьи объятия, нависая надо мной своей огромной фигурой, хотя и старается не задеть тарелку, которую я держу на отлете. — Давненько не виделись! Мы все по тебе скучали. Как ты?

Отстранившись, он собственнически обнимает Синди за талию, и я не могу не заметить, как она буквально тает в его руках. Они двигаются вокруг друг друга, как вода — плавно, тягуче и настолько гармонично, что очевидно: они вместе уже не первый год.

Интересно, почему они до сих пор не женаты?

— Сейчас уже лучше, — отвечаю я с улыбкой.

— Хорошо, я рад. Знаю, что Калеб безумно по тебе скучал.

Внизу живота распускается укол вины — крошечное семечко, которое пускает корни и разрастается, пока я мысленно не топчу его и не отмахиваюсь от слов О'Коннора.

— С ним все будет в порядке. Вы его отлично отвлекаете.

— Мы семья, конечно, но это не одно и то же. Знаешь, он вспоминает тебя почти на каждой тренировке и семейном ужине?

Ну вот, не удалось затоптать чувство вины.

Моя улыбка медленно сползает, и я вижу тот момент, когда они замечают, насколько меня подкосило это откровение. Синди приподнимается на носочках, целует О'Коннора в щеку, затыкая все, что он собирался сказать дальше.

— Нам, девочкам, нужно посекретничать. Мы сядем на другом конце, ладно?

— Конечно, — О'Коннор идет за своей тарелкой, на его лице читается беспокойство, и он быстро шепчет мне: — Прости, Ви. Не хотел тебя расстраивать.

Я сжимаю его предплечье, пытаясь успокоить. Это я должна чувствовать себя виноватой за то, что почти год избегала брата.

— Все в порядке, честно. Я тоже по нему скучала.

Взяв меня под руку, Синди ведет нас на другой конец стола, где уже сидят Белла и Лайла, болтая гораздо тише, чем парни.

Синди извиняется за О'Коннора, уверяя, что он не хотел заставлять меня чувствовать себя паршиво, но я слушаю вполуха. Я горю; по моему телу, от макушки до самого копчика, пролегает огненный след.

Вытянув шею, оглядываюсь через плечо, чтобы найти того, кто зажег эту спичку.

Маттео откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его мышцы напряжены, словно канаты, грозящие разорвать ткань футболки, а его взгляд пригвождает меня к месту. Он не улыбается, не подмигивает, не машет. Он не делает ничего, кроме того, что неотрывно смотрит на меня, пока я не вынуждена сесть.

Тяжело сглотнув, пытаюсь стряхнуть с себя эту напряженную энергию, но все равно чувствую его даже через весь стол.

— Боже мой, он когда-нибудь вообще отрывает от тебя взгляд?

Пытаясь состроить невинный вид, я вопросительно мычу, не отрывая глаз от еды, чтобы эти дамы ничего не просекли.

Синди внезапно откидывает голову и смеется.

— Черт, обожаю смотреть, как люди извиваются, пытаясь отрицать очевидное.

— Ничего не происходит, — тут же выпаливаю я.

— Как скажешь, — почти пропевает она.

Лайла подается вперед, заламывая руки на коленях, и понижает голос.

— Надеюсь, ты не против, что я спрашиваю, но почему ты живешь у него? Я случайно услышала, как Киран спрашивал его, как идут дела.

Три пары глаз впиваются в меня.

Господи, я чувствую себя как на допросе. Я бы отшутилась, но вижу, что Лайла и так не решалась задать этот вопрос.

Чтобы занять руки, начинаю резать сосиски, которые положил мне Маттео. Я удивлена, что нервничаю. Это первый раз, когда мне приходится объяснять, что случилось с тех пор, как Маттео застукал меня за крушением их машин.

— Я пока живу в гостевой комнате у Калеба и Валенти, — сделав глубокий вдох, я тараторю, слова льются из меня, словно я убегаю от правды: — Я застала своего парня в своей постели с моей лучшей подругой. Не могла там оставаться после этого.

От синхронного вздоха девочек я мысленно готовлюсь к шквалу вопросов, который сейчас на меня обрушится.

Синди потрясенно смотрит на меня.

— Да не может такого быть, он бы не посмел, — Затем, словно слова только что дошли до ее сознания, она начинает бешено моргать: — Погоди, ты ведь не о Фелисити говоришь?

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— О той самой и единственной.

— Да ты шутишь, — повернувшись к остальным, Синди объясняет за меня: — Фелисити и Айви познакомились в колледже и были лучшими подругами. Точнее, были, судя по всему, — она откидывается на спинку стула, словно из нее выбили дух. — Поверить не могу, что она так с тобой поступила.

— И я тоже, — бурчу я, прежде чем откусить кусочек.

— Надеюсь, ты имеешь в виду бывшего парня.

— И бывшую лучшую подругу, — добавляет Лайла для Беллы.

— Абсолютно, — мои губы дергаются: — Валенти застукал меня, когда я разбивала их машины вдребезги.

Белла подается вперед и поднимает руку. Я не могу удержаться от смешка и даю ей пять.

— Так держать, подруга. Я бы сделала то же самое.

— Слушайте, я обычно не сторонница насилия...

Белла кудахчет в сторону Синди.

— Да ты визжишь как черлидерша, когда на льду начинаются драки!

Синди драматично закатывает глаза.

— Ну, это же на льду... но я надеюсь, что Маттео вправил им мозги.

Вспоминаю убийственное выражение его лица, когда он вышел из лифта весь в крови.

— Если бы Картер и Фелисити потом не прислали мне сообщения, я бы решила, что он их убил.

Белла с улыбкой откидывается на спинку стула.

— Молодец. Наверное, это было чертовски приятно. Он всегда ненавидел Картера.

— Все ненавидели Картера, — произношу я ровным тоном.

И это должно было стать причиной бросить его; все вокруг видели его дерьмовую сущность насквозь. К сожалению, я была в розовых очках. По крайней мере, теперь они спали, и я вижу его таким, какой он есть на самом деле.

— Погоди, — Лайла поднимает руку, озадаченно хмурясь. — Они прислали тебе сообщения после этого? И что написали? Прости, что переспал с твоей лучшей подругой? Прости, что трахнула твоего парня? — она морщится, будто откусила лимон.

— Нет, я... на самом деле, так и не дождалась извинений ни от одного из них.

— Что?! — визжит Белла.

— Последнее сообщение, которое я прочитала перед тем, как выкинуть телефон в окно, было от Картера, — откашлявшись, я начинаю передразнивать его тупой, омерзительный голос, который теперь звучит для меня как скрежет пенопласта по стеклу: — Детка, ну хватит, перестань драматизировать и возвращайся домой. Мы можем прийти к какому-нибудь соглашению. Кстати, я использовал презерватив, так что это не считается полноценной изменой.

Челюсти девчонок падают одновременно.

Я указываю на их ошарашенные лица.

— Вот именно такой была и моя реакция.

— Я бы тоже выкинула телефон в окно после такого, — бормочет Белла. — Иисусе Христе.

Синди поворачивается ко мне.

— Я не хочу тебя обидеть, так что можешь смело влепить мне пощечину, если это заденет твои чувства, — я посмеиваюсь, но смех умирает медленной и мучительной смертью, когда она мягко спрашивает: — И что ты вообще в нем нашла?

Белла и Лайла переглядываются.

Пожав плечами, я сползаю ниже на стуле.

— Наверное, я прозвучу как полная дура, но... он изменился. По-настоящему. Целый год он был лучшим партнером в моей жизни. Ну, были, конечно, мелкие шероховатости, которые сейчас я вижу как гигантские красные флаги.

Потерев переносицу, продолжаю с тяжелым вздохом, полным поражения и усталости:

— Я поделилась с ним кое-чем, и после этого он словно стал совершенно другим человеком. Начал унижать меня, мог огрызнуться просто за то, что я заговорила, перекручивал мои слова, газлайтил и манипулировал. В моей голове долгое время был любящий партнер, и когда он вдруг изменился и заявил, что проблема во мне, я ему поверила. Я думала: если я исправлю в себе то, что он называет неправильным, он снова будет любить меня как раньше, но...

— Все это было ложью, — заканчивает за меня Синди.

Я киваю.

— Оглядываясь назад, я понимаю, что это было эмоциональное насилие. Он специально провоцировал ссоры. Он делал мне больно, но при этом выворачивал все так, что в итоге я сама умоляла о прощении и успокаивала его чувства.

Из меня вырывается горький смешок:

— Каким-то образом именно я всегда обещала измениться, стать лучше, быть идеальной. Я не говорю, что я ангел, но я была единственной, кто брал на себя ответственность и пытался что-то исправить.

Аппетит пропадает напрочь, когда я вспоминаю, как позволяла ему обращаться с собой, как позволяла его словам уничтожать меня. Он знал мои самые страшные секреты и использовал их, чтобы ударить как можно больнее.

Он уничтожил меня, медленно ломая день за днем, в тот период, когда я и так изо всех сил пыталась удержаться на плаву.

Но девочки — их открытые лица, отсутствие осуждения в их глазах — успокаивают что-то в моем сердце и заставляют язык развязаться прежде, чем я успеваю себя остановить.

— Я была истощена — морально, физически и эмоционально. Я устала от того, как он ко мне относился, и каждый день думала о том, чтобы уйти, но всегда находилось какое-то «но», — прикусив губу, признаюсь: — Когда он уехал на рождественские каникулы, я собиралась собрать вещи, съехать и бросить его, когда он вернется, но...

— Но? — мягко подталкивает Белла; в ее медовых глазах светится беспокойство.

Я громко сглатываю.

— Я была так измотана. В день его отъезда меня словно сбил товарный поезд. Моя нервная система просто вырубилась от постоянного напряжения, от необходимости вечно ходить на цыпочках и быть идеальной, пытаясь угодить любой его прихоти. Я спала часами. К тому моменту, когда я наконец снова почувствовала себя собой и смогла нормально дышать, он уже вернулся, и я упустила свой шанс.

— Ох, Айви, — шепчет Синди, кладя руку мне на плечо.

— Я так горжусь тобой и так рада, что теперь ты на свободе, — добавляет Лайла, и в ее добрых словах столько искренности, что у меня начинает щипать в горле.

Облегчение затапливает мое сердце — я наконец-то сбросила этот камень с души.

— Я тоже, — честно признаюсь я. — То, что он изменил мне, было лучшим, что когда-либо со мной случалось. Его вина была настолько очевидной, что он никак не смог бы промыть мне мозги и убедить в обратном. Хотя он и пытался.

Я могла бы рассказать еще очень много.

Могла бы рассказать о том, как он скорбел по умершему родственнику и срывал свою боль на мне. Как моя невинная просьба поцеловать меня в лоб обернулась тем, что он со вздохом схватил мою голову обеими руками и прижал мой лоб к своему рту с такой силой, что его зубы впились мне в кожу. Боль пронзила мгновенно, но он заставил меня чувствовать себя виноватой, эгоистичной и бесчувственной за мою непроизвольную реакцию.

Или о том, как я хотела досмотреть сериал и сказала, что он может ложиться спать без меня, а он сорвался, выплеснув на меня всю свою обиду. Он грубо вырвал ноутбук из моих рук, с силой притянул меня к себе и рявкнул: «Ты вечно добиваешься своего».

Ему было трудно делиться своими чувствами, и это стало моим бременем. Внезапно я превратилась в психотерапевта, гугля способы спасти наши отношения. Подавляла свои эмоции, чтобы он чувствовал себя достаточно безопасно и мог проявлять свои — пока не начала бояться плакать или говорить, что расстроена, потому что, по его словам, этим я «создавала небезопасную эмоциональную обстановку».

Я не могла даже радоваться. Любой сериал или сюжетный поворот, который вызывал у меня эмоции, натыкался на его недовольство: он всегда говорил мне заткнуться, заявляя, что мой голос звучит на октаву выше, чем нужно.

Но больнее всего было, когда он сказал, что я разговариваю просто для того, чтобы слышать собственный голос.

Он утверждал, что не обязан извиняться, когда обижает меня, но я была сукой, если не просила прощения за то, что сделала.

Он никогда не брал меня на встречи со своими друзьями, даже если меня тоже приглашали на эти вечеринки. Он просто скрывал это от меня, а потом возвращался и говорил: «О, тебе бы там понравилось, могла бы и пойти».

А еще я могла бы рассказать девочкам о полуголых девицах, на которых он пялился в интернете — точь-в-точь таких, которых он, по его словам, ненавидел.

Этот мужчина презирал меня. Ненавидел.

И все равно не отпускал.

И до сих пор не хочет отпускать.

Потому что тот факт, что я его бросила, бьет по его эго.

Вместо этого он заставлял меня чувствовать себя ничтожеством.

Он заставил меня замолчать.

Он украл мой голос.

Он украл мою искру.

Он заставил меня возненавидеть саму себя.

И я до глубины души ненавижу его за это.

Но еще больше я ненавижу себя за то, что терпела такое отношение.

Насколько же я должна была низко себя ценить, чтобы поверить, будто заслуживаю отношения к себе как к пустому месту?

— Ну и пошли они! — внезапно заявляет Синди так громко, что парни на другом конце стола замолкают.

Мои щеки вспыхивают, когда я встречаюсь взглядом с Маттео. Уголок его губ дергается, и в ответ я вопросительно выгибаю бровь, словно спрашивая: «Что?». Он лишь качает головой, прикрывая рот рукой, чтобы спрятать хитрую ухмылку.

— Продолжайте обсуждать свои шайбы, — Синди отмахивается от них, и О'Коннор громко смеется над ее выходкой. — Ну а я, например, очень рада, что они исчезли из твоей жизни, потому что теперь ты вся наша!

— О! — встревает Лайла. — У нас есть книжный клуб! Тебе нужно вступить в наш чат.

— И девичники в «Тотти»! — добавляет Белла.

Поморщившись, я признаюсь:

— Я не особо много читаю, но буду рада приходить просто ради атмосферы, а на девичники я всегда за.

Белла подается вперед.

— Поверь мне, я раньше тоже не читала, но когда увидишь, какие сообщения присылают эти двое, тебе станет любопытно.

Улыбаясь их доброте и гостеприимству, я вдруг понимаю, что не хочу оставаться в стороне. Мне нужно снова начать жить.

— Ладно, я вступлю в чат и посмотрю, из-за чего весь сыр-бор.

Лайла хлопает в ладоши.

— Я обращу в нашу веру еще одну. Нутром чую.

Синди с улыбкой откидывает светлые волосы за спину и поднимает бокал с вином.

— Лайла у нас в компашке заядлый книжный червь. Читает с самого детства. Видела бы ты библиотеку, которую Киран для нее построил.

У меня отваливается челюсть.

— Он построил тебе библиотеку?

Щеки Лайлы заливаются краской; она заправляет рыжую прядь за ухо и опускает глаза в тарелку, внезапно найдя ее безумно интересной.

— Да, он сделал мне книжные полки... и выделил целую комнату для чтения.

— Да уж, втрескался по уши, — я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на парней. — И кто еще у нас так попал? Когда я в последний раз была в вашей компании, они все были озабоченными ублюдками.

— Ну, Грейсон по уши влюблен в Беллу. Прям до тошноты

Синди засовывает палец в рот, изображая рвотный позыв.

— Иногда рядом с ними находиться невозможно.

Салфетка внезапно прилетает ей в лоб.

— Эй! — огрызается Белла. — С нами все нормально!

Она толкает Лайлу плечом.

— Скажи ей.

Но Лайла лишь виновато морщится.

— Дело не в том, что с вами сложно находиться, просто... очень уж очевидно, что вы любите друг друга.

Белла ахает.

— И ты, Брут! Лучшая подруга — предательница!

— Грейсон же буквально не может оторвать от тебя рук!

Возмущение Беллы сменяется самодовольной улыбкой.

— Это правда.

— Если не считать этих двоих, остальные все еще те самые озабоченные ублюдки.

Синди наклоняется ко мне, понизив голос до шепота.

— Маттео, с другой стороны, всегда ведет себя как пай-мальчик, и, кажется, я начинаю догадываться почему.

Белла и Лайла прослеживают взгляд Синди, направленный на Маттео, который не перестает бросать в мою сторону короткие взгляды. Когда он снова смотрит на нас и понимает, что мы все на него пялимся, он хмурится.

Ничуть не смущаясь своей очевидности, Синди продолжает изучать Маттео.

— Он с тобой такой же ворчливый?

Поджав губы, я отворачиваюсь от него, но спина тут же снова начинает гореть от его пронзительного взгляда.

— И да, и нет. Со мной он разговаривает гораздо больше, но в нем всегда есть эта доля угрюмости.

— Интересно, — медленно тянет Синди, поднося бокал к губам.

— Ничего интересного. Мы выросли вместе, поэтому ему со мной комфортно.

При этих словах Синди расплывается в улыбке.

— О, поверь мне, я знаю все о том, как друзья детства становятся любовниками.

Я закатываю глаза.

— Валенти и я — это не ты и О'Коннор. Для этого ему пришлось бы увидеть во мне кого-то большего, чем просто младшую сестру Калеба.

— Он уж точно не смотрит на тебя как на «просто младшую сестру лучшего друга».

Лайла улыбается мне через стол.

— Если измениться должны только чувства Валенти, значит ли это, что твои...

— Та-а-ак, — протягиваю я со смешком, делая все возможное, чтобы не смотреть в ту сторону стола. — Так какую книгу мы обсуждаем на следующей встрече?

Девочки взрываются смехом от моей донельзя очевидной попытки сменить тему.

Синди цокает.

— Жду не дождусь посмотреть, как события будут развиваться.

— Ничего не будет развиваться.

— Ага, конечно, — многозначительно хмыкает Белла.

Белла: Простите, он что...

Белла: Облизал ее???

Синди: Он заявляет права

Белла: А как нормальный оборотень это сделать не мог???

Лайла: Вообще-то для них это норма

Белла: Как по мне, чересчур слюняво

Я заглядываю в спальню Айви. Там все еще кромешная тьма, шторы плотно задернуты.

— Я приготовил твою любимую лазанью. Будешь немного?

— Нет, спасибо, — хрипит Айви, не двигаясь из кокона, который соорудила себе из простыней.

В горле стоит ком, а на сердце тяжело, когда я смотрю в ее пустые, безжизненные глаза.

Искра, которая недавно начала разгораться, официально потухла.

Внутри Айви Эллингтон больше не осталось ни капли света.

Проскользнув в комнату, я шепотом спрашиваю:

— На улице солнце. Не хочешь пробежаться по парку?

— Нет.

Сердце ухает, а тело сжимает такая тревога, какой еще испытывать не приходилось.

Я знаю: где-то там, в глубине, скрывается моя Птичка. Та самая девчонка, которую любил с самого раннего детства. Она просто обязана там быть.

Реальность, в которой Айви больше нет, мне не вынести.

Бесшумно приоткрыв дверь, вижу, что в комнате по-прежнему царит полумрак.

— Я принес тебе кофе из твоей любимой кофейни. Сделаешь глоток?

Ее голос срывается — такой же надломленный, как и сердце.

— Не хочется. Извини.

— Ну же, Птичка, тебе нужно хоть что-то есть и пить, — умоляю я, отчетливо слыша это в собственном голосе, но все без толку.

— Не думаю, что смогу.

— Птичка?

— М-м?

— Девчонки звонили, зовут в «Тотти». Пойдешь?

— Прости, — шепчет она. — Нет.

Еще одна осколочная рана в самое сердце.

Тихий стук в дверь.

— У меня для тебя сюрприз, — осторожно войдя, я кладу рядом с ней коробку с беговыми кроссовками, солнцезащитными очками, часами и поясной сумкой. — Это когда будешь готова снова побегать, — мягко произношу я, словно пытаюсь выманить из укрытия напуганного зверька.

Она на мгновение затихает, разглядывая вещи из-под одеяла. Почистив горло, Айви едва слышно шепчет:

— Спасибо, Маттео.

Сердце комком подступает к горлу, а затем камнем падает в желудок.

— Валенти.

— Что?

— Ты всегда называешь меня Валенти.

— Ах да. Точно. Извини.

Вернись ко мне, Птичка, всем сердцем хочу закричать я.

— Птичка, я испек печенье с шоколадной крошкой. Хочешь одно?

— Я не голодна.

Прикусив губу, я киваю.

— Хочешь яблоко? Я заметил, оно тебе понравилось.

— Давай.

Облегченно вздохнув, я улыбаюсь впервые за последние шесть дней.

— Значит, яблоко, — застыв на пороге, добавляю: — Я купил тебе новый телефон и настроил с новым номером, — замявшись, я все же продолжаю: — Номер твоей матери заблокировал.

На глаза Айви мгновенно наворачиваются слезы, я вижу в них безграничную признательность.

— Спасибо.

На этот раз я даже не утруждаю себя стуком. Я и так знаю, что она не делает ничего, кроме как лежит в своей постели. Она не покидала ее, если не считать редких шаркающих вылазок в ванную в течение дня. И мне не стыдно признаться: когда, работая над кодом, я слышу звук сливающегося наверху унитаза, все мое тело затапливает облегчением.

Сделав глубокий вдох, толкаю дверь и на цыпочках захожу внутрь, пока не вижу, как поднимаются эти голубые глаза. Она не спит, но внутри словно никого нет.

Поставив кофе на тумбочку, я слегка ей улыбаюсь.

— Карамельный латте. Твой любимый.

Ее взгляд скользит к чашке, веки едва заметно расширяются.

— А что это сверху?

— Сердечко, — хрипло объясняю я.

То, как она сглатывает, слышно в тишине, но не это повергает меня в шок. Меня шокирует то, что она приподнимается, чтобы сесть, и тянется к дымящейся кружке.

— Спасибо, Маттео.

Любые крохи надежды, которые испытал, увидев в ней проблеск жизни, покидают меня.

Я еще никогда так отчаянно не жаждал услышать, как она назовет меня Валенти.

Прошло больше недели с того самого звонка, разорвавшего сердце в клочья и заставившего меня возненавидеть утренние пробуждения. Звонка, бесповоротно изменившего отношения с матерью.

Спускаться по лестнице странно: я отвыкла покидать спальню. И, похоже, не только меня сбивает с толку внезапная смена обстановки. Маттео, замерев, дважды моргает, не веря своим глазам, а затем резко вскакивает с офисного кресла.

— Птичка! — ошарашенно восклицает он.

Мы сталкиваемся у подножия лестницы и замираем, разглядывая друг друга, совершенно не представляя, как себя вести и о чем говорить.

— Привет, — выдавливаю я, прочистив горло.

— Привет, — выдыхает он с таким нескрываемым облегчением, что становится совестно за причиненные ему тревоги.

Маттео... мой спаситель.

Ума не приложу, как бы я справилась в эту жуткую неделю. Он стал якорем в бурю; не окажись его рядом, меня бы давно смыло за борт, навсегда затеряв в пучине.

От нахлынувших воспоминаний о пережитом кошмаре к горлу подкатывает ком, и я, с трудом сглотнув, твердо заявляю:

— Я иду на пробежку.

Маттео растерянно моргает и тут же принимается отчаянно кивать.

— Хорошо, погнали.

— Тебе не обязательно идти. Ты и так уже столько сделал. Я думала...

От брошенного на меня взгляда челюсть захлопывается сама собой.

— Я иду с тобой, — отрезает он тоном, не терпящим возражений. Затем со стоном потягивается, закидывая руки за голову, и стоит неимоверных усилий не опустить взгляд на обнажившуюся полоску кожи на его животе.

Что ж, по крайней мере, либидо живо и здорово.

Я упрямо смотрю Маттео в глаза и тут же замечаю, как дрожат уголки его губ. Засранец прекрасно понимает, чего стоит не пялиться.

— Я все утро просидел за столом, надо размяться, — опуская руки, он окидывает взглядом мою фигуру. — Новая форма отлично смотрится. Как ощущения?

Я перекатываюсь с пятки на носок, проверяя кроссовки.

— Удобно, стопу держат. Хотя по-настоящему станет понятно только на бегу, — я улыбаюсь, пусть и приходится удерживать маску спокойствия невероятным усилием воли. — Спасибо за экипировку. Я очень ценю твою заботу.

Его рука нервно дергается вдоль туловища: чуть приподнимается и тут же падает, после чего Маттео отвечает сдержанной улыбкой.

— Не за что, надеюсь, бегать будет комфортно.

Направившись к двери, Маттео сдергивает с полки кроссовки и сует в них ноги.

— Переодеваться не будешь? — спрашиваю я, плетясь следом. Сидящие на нем черные шорты скорее годятся для отдыха на диване, чем для спорта.

— Сниму футболку по пути, — поднимает он голову; в глазах пляшут смешинки. — К тому же, боюсь, ты передумаешь, если стану возиться слишком долго.

— Справедливо, — я пожимаю плечами.

— Выбрала какой-то конкретный маршрут? — интересуется он, выпрямляясь. Меня, ростом под сто семьдесят сантиметров, отнюдь не назовешь коротышкой, но рядом с ним чувствую себя именно такой.

— Нет, планирую просто... бежать.

Взгляд Маттео прожигает насквозь, добираясь до самых глубин измученной души. Шагнув навстречу, он приобнимает меня за плечи и уверенно направляет к выходу.

— Давай, Птичка, посмотрим, умеешь ли ты летать.

Ноги онемели еще на шестой миле.

На седьмой я перестала замечать мозоли на пятках от новых кроссовок.

На восьмой поймала ровный ритм дыхания.

Сейчас мы подбегаем к десятой, и если Маттео и устал, он не подает вида — просто бежит нога в ногу. То, что он рядом, то, как кладет ладонь мне на поясницу каждый раз, когда к глазам подступают слезы, значит больше любых слов.

Ведь сколько бы я ни бежала, голос все равно не затихает в голове. К сожалению, даже музыка его не глушит.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Быстрее.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Я пытаюсь обогнать его.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Быстрее.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Пытаюсь заглушить.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Я тебе не верю.

Я тебе не верю.

Я.

Тебе.

Не.

Верю.

Сквозь гудящую боль в ногах, сбитые пятки и горящие огнем легкие пробивается то, перед чем все меркнет: боль, разъедающая сердце.

И неопровержимый факт — он побеждает.

С каждым днем, пока люди мне не верят, он побеждает.

С каждым днем молчания он побеждает.

С каждым днем, что мама принимает его сторону, побеждает.

Раньше даже в голову не приходило причинить кому-то вред, но теперь я понимаю. Понимаю, как человека можно довести до предела. Какое это безумие — видеть, как кто-то калечит чужую душу и выходит сухим из воды.

Несправедливость реальна.

Зло живет и процветает.

Порочность таится в сердцах людей с самыми добрыми улыбками.

Но я знаю: заговори в свою защиту — и потеряю все.

Маму уже потеряла. Что, если потеряю еще и Калеба?

Скажи еще хоть кто-то, что не верит мне, и дело не ограничится неделей в постели без сил подняться. Думаю, это разрушит окончательно. А если не поверит Калеб... Это не просто сломает меня — оно убьет.

Каждый раз, когда ее голос прокручивается в голове, воспоминания словно восстают в протесте, вытаскивая наружу какой-нибудь момент, чтобы возразить. Будто собственному мозгу нужно напоминание: это действительно было.

Разум не хочет, чтобы я обо всем забыла. Он заставляет бороться дальше, пусть даже кажется, что сил больше не осталось.

И тело, похоже, на одной волне.

Ноги останавливаются сами, шаг замедляется, и я сворачиваю, оседая на траву. Грудь судорожно вздымается. Маттео плюхается рядом, и его тяжелое дыхание сливается с моим.

— Приятно знать, что тело сдает не только у меня, — выдыхаю я.

— Да у кого угодно отказало бы после такого! Черт возьми, Птичка, ты что удумала? Взяла разгон, чтобы катапультироваться в космос? У тебя ноги летели!

Впервые за с лишним неделю я смеюсь. Смех зарождается глубоко внутри, постепенно нарастает, пока к общей ломоте в теле не добавляется боль в животе и щеках.

К чистейшему восторгу, вслед за мной раздается низкий, с хрипотцой смех Маттео. Повернув голову, я смотрю на него: взгляд устремлен в пылающее небо, к заходящему солнцу.

— Ты очень красивый, когда смеешься, — шепчу я.

Маттео поворачивается.

— Красивый, говоришь? А как же «не тешь мое эго»? Я-то думал, ради такого комплимента придется встать на колени.

Если щеки и пылают, то я этого не чувствую: жар после бега заглушает любые ощущения.

— По-моему, ты вполне заслужил пару похвал за десять миль, — подмигиваю я. — Хотя я бы все отдала, лишь бы посмотреть, как ты умоляешь.

— Угу, — хмыкает он. — Зрелище явно незабываемое.

Мы на миг замолкаем, не сводя друг с друга глаз. Напряжение нарастает, будто туго натянутая струна, что вот-вот лопнет.

Что, если Маттео — единственный мужчина, рядом с которым я чувствую себя в безопасности?

Похоже, он единственный, на кого я могу смотреть и испытывать все то нормальное, что должна чувствовать девушка, глядя на привлекательного парня. Похоть, жажду, влечение — от него кожа зудит, а кровь закипает.

Когда Картер пытался пойти на сближение, тело парализовало. Я даже дышать переставала. Но с Маттео все иначе. Напротив, я ищу любого предлога, чтобы ощутить его прикосновение.

Глаза, которыми любовалась с самого детства, пристально всматриваются в мои, а затем Маттео хрипло шепчет:

— Что она с тобой сделала?

Вопрос застает врасплох — во-первых, я надеялась обойтись без расспросов. Казалось, он дает выстрадаться и не полезет в душу, пока я пытаюсь спустить все на тормозах. А во-вторых, поражает выражение его лица. Маттео выглядит так, будто готов идти за меня войной.

— Она разбила мне сердце, — выдавливаю я сломавшимся голосом.

Его взгляд мгновенно теплеет.

— Позволишь собрать его по частям?

Мягко улыбнувшись, я делаю то, чего никогда прежде себе не позволяла, — не глушу порыв прикоснуться. Протягиваю руку и едва ощутимо касаюсь его щеки ладонью.

— Ты уже собираешь.

Маттео накрывает ладонь своей, и от этого движения сердце подступает к самому горлу. Я уже жду, что он отведет руку, но Маттео лишь бережно прижимает ее к щеке, удерживая.

— Кажется, этого мало, — хрипло шепчет он.

— Более чем достаточно. Ты не даешь мне утонуть.

— Я пойду ко дну, лишь бы спасти тебя.

Маттео медленно прикрывает глаза и чуть заметно подается навстречу, будто сдерживая желание сильнее прижаться к моей ладони.

Между нами никогда такого не было.

Совершенно неизведанная территория.

Мне бы сосредоточиться на том, чтобы прийти в себя, разгрести проблемы и собрать жизнь по кусочкам, но, когда мы лежим посреди безлюдного парка в центре Денвера на закате солнца, все кажется правильным.

— Ты только не останавливайся, ладно? Не сдавайся, как на этой неделе.

От его слов я на мгновение немею. От отчаянной мольбы в голосе сердце пропускает удар.

— Постараюсь.

— Я до смерти перепугался, Айви.

При звуке своего имени я судорожно вдыхаю воздух. Для него всегда была Птичкой.

Маттео продолжает все тем же охрипшим голосом.

— Я был в ужасе, — он делает паузу. — Думал, теряю тебя.

Так и есть.

— Прости.

Впервые в жизни это не пустые слова. Глядя в темно-зеленые глаза, я вижу, как сильно ранила Маттео, какую невыносимую боль причиню, если увяну и превращусь в ничто.

Он тяжело, со звуком сглатывает.

— Не сдавайся. Пожалуйста. Ты еще не закончила покорять мир. Просто двигайся дальше... хорошо?

— Хорошо.

Маттео выдыхает — так тяжело и глубоко, будто держал воздух в груди всю последнюю неделю. Под кожей шевелится чувство вины за то, что я заставила его известись. И то, что Калеб до сих пор не прилетел домой, говорит лишь об одном: Маттео скрывал, в какую беспросветную тьму я погрузилась.

Рука соскальзывает с его щеки, когда Маттео поднимается и протягивает ладонь.

— Пошли.

— Куда?

Уголок его губ дергается.

— Дай руку и узнаешь.

Довериться Маттео — самое простое, что есть в этом мире.

Я вкладываю пальцы в ладонь, и по руке пробивает электрический разряд, от которого волоски встают дыбом. Не сводя глаз, Маттео плавно тянет меня вверх, помогая встать.

Оказавшись на ногах, он обнимает меня за плечи и, с улыбкой глядя сверху вниз, ведет по аллее парка.

— Ты все так же скверно готовишь?

Я фыркаю.

— Смотря что готовить.

— Приму за «да», — бурчит он.

Светлые волосы Айви водопадом струятся по спине, когда она вздергивает подбородок и морщится.

— И сюрприз заключался в том, чтобы притащить меня в продуктовый?

— А что ты имеешь против продуктовых?

Она переводит на меня льдисто-голубой взгляд.

— Ничего, просто весьма интересный сюрприз, только и всего.

Я пожимаю плечами.

— Подумал, мы могли бы попробовать новый рецепт.

— Хочешь сжечь дотла?

Из меня вырывается удивленный смешок.

— Нет.

— Ну, именно это и произойдет.

— Да ладно тебе, Птичка, все не так уж плохо, — дразню я, ведя нас внутрь.

Она тянется к корзинке для продуктов, но я перехватываю ее первым. Черта с два буду плестись следом, как некомпетентный придурок, пока она все тащит.

— Ты так говоришь, будто забыл тот раз, когда я чуть не спалила дом, пытаясь сделать яичницу с тостами.

Я фыркаю, вспомнив этот момент.

— Поверь, такое невозможно забыть.

В одном она права: Айви спокойна как удав в стрессовых ситуациях. Никогда не забуду, как она стояла у лестницы и кричала совершенно будничным тоном: «Эй, парни, я вызвала 911! Пожарные будут с минуты на минуту, но я все потушила, не переживайте!».

Мы с Калебом переглянулись и сбежали вниз по лестнице, только чтобы обнаружить, что Айви спалила шкафчики над тостером. Она просто стояла, выглядя слегка виноватой, но кроме этого — ни капли паники, в отличие от меня.

Вот почему ее недавнее состояние так пугает. Я никогда раньше не видел ее такой сломленной. Обычно она — скала посреди хаоса.

Я уже почти сошел с ума, пытаясь разобраться, что произошло, и из-за этого нарушил первое обещание, данное Калебу. Знай он, в каком она отчаянии, сорвало бы крышу, и именно поэтому я не звонил.

Позвоню, конечно, если Айви попросит. Если хотя бы намекнет, что ей нужен брат. Но что-то мне подсказывает, что его удушающая забота, пусть и из лучших побуждений, принесет больше вреда, чем пользы. Сейчас я предпочитаю, чтобы она распадалась на кусочки в безопасной обстановке.

Плетясь за мной, пока я набираю разные ингредиенты, Айви спрашивает:

— И что мы готовим, здоровяк?

Я выгибаю бровь на новое прозвище.

— Еду.

Она закатывает глаза так сильно, что я удивляюсь, как те не застревают в таком положении.

— Спасибо, Шерлок. Какой рецепт пробуем?

— Ты ведь не любишь сюрпризы, да?

— Не люблю, и ты это прекрасно знаешь.

— Думал, может, с годами что-то изменилось.

— Не-а, — выдает она, звонко щелкнув губами, а затем тычет пальцем мне в грудь. Черт, от одного легкого прикосновения ее пальца по венам проносится разряд электричества.

Мои пальцы подрагивают по бокам, отчаянно желая потянуться к ней, прикоснуться как угодно, хотя бы просто скользнуть по коже. Не в силах сопротивляться, правая рука дергается вперед; я слегка задеваю кожу под ее подбородком и произношу:

— Курица с ригатони.

Ее глаза загораются восторгом.

— Остренькая?

— Естественно.

Айви подпрыгивает на носочках, пухлые розовые губы растягиваются в широкой улыбке, и мое сердце пропускает удар.

— О, да! Вот теперь я заинтригована.

— Ты что, сомневалась в моих кулинарных способностях?

— В способностях — нет. А вот в твоем вкусе — абсолютно.

— У меня элитный вкус в еде, — возражаю я, пока она ведет нас к ряду с макаронами.

Когда Айви бросает на меня взгляд через плечо, возникает внезапное, непреодолимое желание сфотографировать ее. Впервые после того звонка от Серены я вижу ее такой беззаботной. В походке появилась легкость, в голубых глазах заплясали искры жизни, и она буквально сияет.

Я удивляюсь, что у нее над макушкой до сих пор не светится нимб.

Я фантазировал о подобных сценариях: где мы живем вместе и ходим за покупками, где обыденные вещи становятся ярче просто от того, что она рядом. Я мечтал о том, как буду стоять в супермаркете, слушать ее болтовню, обнимая за талию, словно это самое естественное в мире движение, а потом наклонюсь и поцелую.

Боже, если бы она была моей, я бы целовал ее постоянно.

Я бы компенсировал все те разы, когда не мог этого сделать. Все те моменты, когда мое тело отчаянно жаждало податься вперед и впиться в ее губы.

Айви безжалостно лопает мой пузырь фантазий, заявляя:

— Я вообще-то видела, как ты ел жуков в Таиланде.

— Не напоминай. Я понятия не имел, что там... — слова обрываются: к горлу подкатывает тошнота. — Мне до сих пор это в кошмарах снится.

Ее передергивает.

— Это было омерзительно.

— Хуже некуда.

— Ты же в курсе, что Калеб знал про жуков, да?

У меня отваливается челюсть.

— Да ни черта он не знал.

Айви лишь кивает.

— О, еще как знал.

Качнув головой, я тянусь за нужными нам макаронами.

— Вот же ублюдок.

— Он поспорил со мной на двадцать баксов, что заставит тебя их съесть. Ты попался в ловушку.

Я прищуриваюсь.

— По идее должен злиться из-за спора, но мне чертовски приятно осознавать, что ты проиграла двадцать баксов.

Губы Айви подрагивают.

— Это стоило того, чтобы посмотреть, как ты ешь...

— Даже не произноси этого.

Но она все равно приоткрывает губы. Прежде чем слово успевает сорваться, я быстро шагаю вперед и накрываю ее рот ладонью.

— Даже не смей, — поддразнивающим шепотом говорю я, наслаждаясь ее ароматом, который окутывает меня.

Ее губы растягиваются в улыбке под моей ладонью. Айви начинает бормотать одно и то же слово снова и снова, и внезапно возникает неконтролируемое желание заткнуть ее поцелуем.

Все существо вибрирует от потребности в ней, от которой перехватывает дыхание; потребности, которая всегда кричит только об Айви. Мой язык непроизвольно скользит по сухим губам, и при этом медленном движении глаза Айви темнеют; в них вспыхивает жар, когда она следит за мной.

— Тебе просто нравится выводить меня из себя, да, Птичка? — голос звучит хрипло, как скрежет гравия.

При этих звуках ее зрачки расширяются, а грудь начинает вздыматься в такт моему прерывистому дыханию. Я знаю, что она не осознает этого, но, как и я, подается вперед. Магнит между нами тянет, тянет, тянет...

Ее грудь прижимается к моей.

Судорожно втянув воздух, я отдергиваю руку от ее губ и делаю такой необходимый шаг назад.

Тело вопит, корчится и протестует, умоляя вернуться к ней. Кажется, ее это зацепило не меньше; она с деланой небрежностью дразнит:

— Это мое любимое занятие.

Заставить ноги двигаться, делать шаг за шагом, требует нечеловеческих усилий воли. Проходя между рядами, я каждой клеточкой осознаю присутствие Айви. Я еще никогда и никого так остро не чувствовал.

Мы натыкаемся на отдел косметики, и Айви сворачивает туда, изучая этикетки.

— Что ищешь?

— Маску для лица.

— Какую-то конкретную?

Она качает головой, морщась. Обожаю, когда Айви так делает.

Какая же она очаровательная.

— Да нет. Поисковик выдал, что забота о себе помогает бороться с депрессией, так что я решила, что маска не повредит.

Я цокаю.

— Маски для лица лечат депрессию. Записал.

— Не издевайся надо мной, — схватив баночку с чем-то золотистым и блестящим, она бросает ее в корзинку.

— Я не издеваюсь, — искренне говорю я.

Айви поднимает на меня взгляд.

— Правда?

— Никогда.

— Я могу вспомнить пару раз, когда ты надо мной смеялся.

— Но только не в этом.

Только не в этом.

Особенно сейчас, когда до смерти боюсь ее потерять.

Тучи, которые только сгущались, пока я бродил по супермаркету, отчаянно пытаясь отвлечься от желания поцеловать Айви, разверзлись проливным дождем ровно в тот момент, когда мы вышли на улицу.

Четыре квартала еще никогда не казались такими бесконечными.

Коричневый бумажный пакет с продуктами, который я нес, теперь просто расползается в руках. Айви визжит где-то впереди. Она уже давно бросила попытки укрыться от дождя.

— Откуда вообще взялся шторм?! — кричит она сквозь завывающий ветер.

Я только открываю рот, чтобы ответить, но оглушительный раскат грома меня опережает; грохот такой силы, что Айви подпрыгивает. Очередной порыв ветра толкает ее прямо на меня. Я ловлю ее, обхватывая за талию, и по телу пробегает дрожь — и вовсе не от холода.

— Держу! Нам туда! — кричу я, кивая в сторону жилого комплекса.

Прижимаю ее крепче к себе, и она прячет лицо у меня на груди. От этого сердце взмывает в небеса.

И вот теперь я вообще не хочу доходить до квартиры.

Впереди Патрик замечает нас. Ни секунды не сомневаясь, он выходит под ливень: поверх костюма накинут дождевик. Кивнув нам, он распахивает дверь, налегая на нее обеими руками.

— Налетел из ниоткуда! — кричит он вместо приветствия, жестом приглашая нас внутрь.

Как только я завожу Айви в холл, Патрик отпускает дверь; ее грохот сливается с очередным раскатом грома.

Мы с Айви стоим бок о бок в лобби, с нас ручьями стекает вода, а мои руки заняты размокшей коричневой бумагой и продуктами. Я морщусь, глядя на лужи, которые мы оставляем за собой.

— Прости, Патрик.

Он лишь отмахивается.

— Пустяки, это всего лишь вода.

Прежде чем успеваю ответить, холл озаряет вспышка молнии, за которой следует раскат такой силы, что пол содрогается под нашими ногами.

Патрик присвистывает.

— Похоже, ждет серьезная буря. Убедитесь, что все заряжено, и занесите мебель с патио внутрь.

— Да, конечно. Пожалуйста, звони, если тебе или кому-то из жильцов понадобится помощь.

Он кивает с улыбкой на губах и поворачивается к Айви, указывая на меня большим пальцем.

— Этот парень всегда норовит сделать мою работу.

Я фыркаю и хлопаю его по плечу.

— Каждому иногда нужна помощь.

— Это да, — Патрик протягивает руку Айви. — Меня зовут Патрик. Я любимый консьерж Маттео, — в уголках его глаз собираются морщинки, когда он улыбается.

— Правда, что ли? — спрашивает Айви, выгибая бровь и косясь на меня.

Очередной раскат грома сотрясает лобби, и улыбка Патрика меркнет; глубокие морщины на его лбу кажутся еще глубже.

— Я бы посоветовал вам подняться, пока не стало хуже. Боюсь, скоро отключат электричество.

— А как же резервный генератор? — спрашиваю я.

Сняв фуражку, Патрик чешет жесткие седые кудри.

— Я уже пять месяцев пилю управляющую компанию, чтобы они его заменили. Эта штука дышит на ладан.

— Напишу им письмо, чтобы ускорить процесс.

Он благодарно улыбается.

— Спасибо, но боюсь, шторм все равно не оставит им выбора, — подгоняя нас, он добавляет: — Идите давайте, пока не началось самое веселье.

— Приятно было познакомиться, Патрик! — кричит Айви через плечо; ее промокшие насквозь кроссовки скрипят по полу.

— Взаимно, дорогая.

Заведя Айви в лифт, мы смотрим, как Патрик медленно возвращается за стойку консьержа, бормоча что-то себе под нос, пока двери лифта не закрываются.

— Он такой милый.

— Это точно, — соглашаюсь я.

Айви смотрит на меня краем глаза.

— Пытаешься сделать его работу? — уточняет она.

— В прошлом году у него развился артрит. Он уже не такой крепкий, как раньше, но наотрез отказывается говорить людям «нет».

— Это так мило, что ты это замечаешь и заботишься о нем, — говорит она, когда лифт мелодично звякает и открывает двери на нашем этаже.

Отмахнувшись от комплимента, я бормочу:

— Ерунда.

Вставив ключ в замочную скважину, пропускаю Айви первой. Я как раз ставлю размокшие продукты на кухонный островок, когда очередная молния пронзает небо, озаряя погруженную во мрак квартиру.

Айви вздрагивает от последовавшего оглушительного грохота.

— Почему бы тебе не пойти в душ первой? Согреешься.

Кивнув, она закусывает губу, глядя на черное небо Денвера за окном.

— Хорошо, я быстро, чтобы ты тоже смог помыться.

Прозвучит как мысль больного ублюдка, но я обожаю принимать душ после нее. Ванная всегда пропитана ее ароматом, и, клянусь, это самый божественный запах на свете. Искаженное предвкушение пробегает по позвоночнику от мысли, что всего через несколько минут ванная наполнится ее фруктовым запахом.

Пока же я быстро выскакиваю на патио, затаскивая внутрь всю мебель, которую могло бы унести ветром. И я понимаю, что все сделал правильно, когда десять минут спустя с трудом могу закрыть дверь из-за яростных порывов штормового ветра.

Шумно выдохнув, когда дверь наконец плотно закрыта и заперта, я провожу рукой по мокрым волосам — и в этот момент свет над головой начинает мерцать.

— Черт, — ругаюсь я сквозь зубы.

Возвращаюсь на кухню и принимаюсь за дело, пока могу. Быстро вымыв руки, нарезаю желтый лук, кипячу воду, солю ее и закидываю макароны. Я уже собираюсь заняться соусом, когда шлепанье босых ног Айви по лестнице заставляет меня обернуться.

Тело напрягается как пружина, рука до побеления костяшек сжимает ручку сковородки.

Ее щеки заливает румянец.

— Надеюсь, ты не против. Я пыталась найти кофту в коробках, но не вышло. Я так и не разобрала вещи, которые привезли грузчики — за что, кстати, спасибо, ведь ты организовал это. Я одеваюсь из чемодана, который ты собрал, потому что до сих пор не нужно было ничего теплого.

Она тараторит, потому что нервничает.

Нервничает, потому что на ней мое худи.

Айви стоит посреди гостиной в моем худи.

Никогда в жизни я не был так возбужден.

Кофта висит на ней, заканчиваясь на загорелых бедрах. Я шумно сглатываю, пытаясь усмирить бешено колотящееся сердце, но это невозможно. Айви стоит посреди моей кухни в моем худи, и выглядит в ней чертовски невероятно.

Выглядит...правильно.

Квартира, в которой я прожил четыре года, наконец-то ощущается как дом, и все благодаря девушке со светлыми волосами и льдисто-голубыми глазами.

Откашлявшись, я выдавливаю:

— Тебе идет.

— Она уютная.

— Моя любимая.

Айви походит, и это дает возможность скользнуть взглядом от ее бедер до самых кончиков мокрых волос.

— Что ж, тогда обещаю ее не красть.

— А может, я хочу, чтобы меня ограбили.

Слова срываются с губ прежде, чем я осознаю, что говорю. Я балансирую на грани, играю с той самой чертой, которую мы оба когда-то провели на песке, и все равно не могу вспомнить ни одной причины, по которой вообще держал ее на расстоянии.

Свет снова мерцает — прямо в такт моему бьющемуся сердцу.

— Иди в душ, пока мы не остались без света, — шепчет она, не сводя с меня глаз.

Наконец стряхнув с себя оцепенение, я поворачиваюсь к кастрюле.

— Я надеялся, что мы приготовим ужин вместе.

— Если будешь достаточно быстр, то, может, еще и успеем.

Кивнув, я бормочу:

— Окей, просто помешивай макароны, — достав фартук, я протягиваю ей. Тело инстинктивно подается вперед, и я останавливаю себя в самую последнюю секунду.

Глаза расширяются, когда я осознаю, что чуть было не сделал.

Я оказался в сантиметре от ее макушки... чтобы поцеловать ее.

Словно это в порядке вещей.

Словно это нормально.

Словно это наша привычная рутина.

О мой бог, я сошел с ума.

Айви медленно поднимает голову, хлопая густыми черными ресницами; в ее глазах плещется немой вопрос.

Пытаясь быстро сымпровизировать — или, скорее, вообще не думая, — чтобы как-то сгладить этот почти-поцелуй, я делаю первое, что приходит в голову.

Я делаю вид, что вытаскиваю какую-то ворсинку из ее волос, словно я обезьяна, которая ищет у нее блох.

Откашлявшись, я хрипло выдаю:

— Пылинка.

Прежде чем успеваю совершить еще одну тупость, я резко разворачиваюсь и пулей вылетаю с кухни. Как можно дальше от девушки, которая всю жизнь была для меня под запретом. Останься там хоть на секунду дольше, я знаю, что сделал бы то, чего жаждал годами — поцеловал бы девушку, в которую безумно влюблен.

Белла: Прикрепленное фото

Синди: КАКИЕ ЖЕ ОНИ МИЛЫЕ

Лайла: Эмми утешает Бэмби во время грозы

Лайла: Я сейчас расплачусь от умиления

Айви: Ничего милее в жизни не видела. Бедняжка Бэмби!

Айви: Буря просто БЕШЕНАЯ, совсем не удивлена, что она боится. Я и сама на нервах

Ирвинг: Я скучаю по вам, засранцы

Эшфорд: Мы буквально утром виделись на силовой

Ирвинг: Это не то же самое

Джонсон: Я скучаю по играм

Ирвинг: Осталось всего 4 недели!!!

Джонсон: Слишком долго ждать

Ирвинг: Поверить не могу, что для разнообразия согласен с Джонсоном

Эллингтон: Значит, у меня осталось всего две недели в Греции

Кроуфорд: Как отдых?

Эшфорд: Ну, он еще не звонил с просьбой внести залог, так что вряд ли ему прям очень весело

Эллингтон: О, поверьте

Эллингтон: Веселья тут хоть отбавляй

Катясь к противоположному краю площадки, где сгрудилась половина команды — остальные, взяв пример с Калеба, забили на все хер и разъехались по отпускам, — я выполняю привычную разминку.

Мысли витают совершенно в другом месте: если точнее, вокруг одной хорошенькой блондинки, чьи голубые глаза держат меня на крючке лет с семи. Будем честны: Айви всегда занимала в моем сердце особое место, и тот факт, что ни на секунду не перестаю вспоминать прижавшуюся к груди девичью фигуру, обвившие шею руки и уткнувшееся куда-то в затылок лицо, говорит красноречивее любых слов.

Я взрослый двадцатисемилетний мужик, а никак не могу выкинуть из головы объятия младшей сестренки лучшего друга.

Повторяю: просто, мать его, объятия.

Всю дорогу до ледового дворца член стоял колом. Отрезвить меня и вернуть в чувство смогло лишь сообщение Калеба. Словно ушатом ледяной воды окатило.

Какое, нахрен, счастье, что идут тренировочные сборы, а не реальный матч, иначе я бы вряд ли смог хоть на чем-то сосредоточиться.

Да что со мной не так?

А, знаю. Я просто по уши втюрился в Айви.

Вырывает меня из раздумий появление на льду Грейсона: капитан мгновенно приковывает к себе всеобщее внимание. Вскоре подтягивается и тренер, а прямо за ним вышагивает ассистентка Оливия Фостер с гладко зачесанными в тугой пучок волосами.

При виде нее никто даже не пытается сдержать обреченного стона.

— Черт, Фостер, дай хоть немного поблажек, — жалобно тянет Ирвинг.

— Отрабатывайте те миллионы, что платит команда, — вздергивает она бровь, — и, возможно, мы сбавим обороты.

Тренер отрывисто хохочет. Ну, хоть кто-то в хорошем расположении духа.

— Ну что, парни, давайте-ка разогреем мышцы, — громко хлопает в ладоши Андерсон, стоит только Фостер закончить с расстановкой оранжевых конусов и разметкой схемы для утренней разминки. — Десять минут на упражнения, погнали.

Десять минут спустя, подъезжая к правому борту, где уже поджидает Оливия Фостер, по одному лишь садистскому блеску в ее глазах я отчетливо понимаю: на тренировке придется чертовски туго.

И, мать вашу, так оно и выходит.

Отрабатывать тренировки без Калеба — сама по себе изощренная пытка. Мы много лет бок о бок играем в защите команды. Двигаемся, дышим и даже мыслим как единое целое. Связка работает как отлаженный механизм, поэтому выходить на лед без второй половины... по меньшей мере непривычно.

До меня уже долетали слухи, что «Ледяные Ястребы» пытаются переманить к себе Кая Сильвертона. Было бы здорово заполучить в защиту такое мощное оружие. Особенно когда Лукас повесил коньки на гвоздь, а О'Коннору во второй линии обороны приходится мириться с бесконечной текучкой новичков. Пока ни с кем из них химии так и не возникло.

Приход Кая в корне изменил бы расстановку сил: именно его напора команде и не хватает, чтобы забрать чемпионский титул. По ребятам видно — кубок нужен всем. Мы можем сколько угодно ворчать из-за изматывающих сборов, но упрямо сжатые челюсти говорят сами за себя.

Каждому хочется доказать, чего он стоит, особенно после прошлогоднего провала в финале.

О'Коннор резко тормозит рядом, окатив мою штанину ледяной крошкой: мы наблюдаем за тем, как Джонсон отрабатывает вратарские упражнения.

— По-моему, Фостер доставляет садистское удовольствие оправдывать худшие предрассудки парней.

— Она прекрасно понимает, что делает, — бурчу я.

— Каково это — играть без Калеба? — интересуется он, подхватывая бутылку с водой.

— Непривычно, — бормочу я, пожав плечами.

О'Коннор ухмыляется и качает головой, выдавливая струю воды в рот.

— Что?

— Ты в своем репертуаре — односложные ответы никуда не делись, — посмеивается он.

Слава богу, после разминки лицо и без того пылает, иначе румянец смущения выдал бы меня с головой.

— Прости, просто...

Мужчина ободряюще хлопает меня по плечу.

— Забей, Валенти, проехали. В этом весь ты, — вернувшись к прежней теме, он допытывается: — Ну так как там Калеб?

Закатив глаза, я выразительно фыркаю.

— Дел невпроворот, — вот бы достать телефон и показать злосчастную фотку, которой меня утром наградили против воли. Бедные глаза. — Четыре девицы, и прикинь — пять котов в придачу.

— Какого хера?

— Хвастается, что липнут к нему так же, как гречанки.

Под пронзительный свист тренера Фостер мы с О'Коннором катимся на позицию — перерыв на воду давно подошел к концу.

— Твою мать, остается лишь надеяться, что он вернется в целости и сохранности.

— На одной надежде далеко не уедешь.

Джонсон с грохотом захлопывает дверцу шкафчика; руки вытянуты по швам, кулаки плотно сжаты, и он буквально ревет:

— Ирвинг!

Стоящий рядом О'Коннор качает головой и тихо присвистывает.

— Ну, понеслась.

Ирвинг вальяжно выруливает из-за угла душевой в насквозь пропотевшей после тренировки форме. В каждом движении сквозит зашкаливающая самоуверенность; прислонившись к шкафчикам, он с ухмылкой разглядывает багровое лицо оппонента.

— Да, Джонсон? — мурлычет он.

Вратарь угрожающе надвигается на обидчика, однако нависающая фигура не заставляет Ирвинга даже глазом моргнуть.

Возле нас с О'Коннором тормозит Киран и, скривившись, уточняет:

— Может, сбегать за Кроуфордом?

Вместо ответа я лишь неопределенно мычу, а О'Коннор, откинувшись на спинку скамейки, тихо тянет:

— Сомневаюсь, что кто-то или что-то способно остановить этот чертов цирк.

Киран плюхается на скамейку по соседству со мной и скрещивает руки на груди.

— Что ж, тогда остается только наслаждаться зрелищем.

— Это ты подменил мои шмотки?! — срывается на крик Джонсон.

По раздевалке прокатывается волна сдавленных смешков и хохота. Ирвинг слегка склоняет голову, расплываясь в широченной улыбке.

— Подумал, тебе не помешает научиться ценить девушек, — заявляет он. — А как это сделать лучше, если не примерить на денек их шкуру?

Взбешенный подобным сарказмом, Джонсон чеканя шаг возвращается к шкафчику, рывком распахивает дверцу и принимается швырять в Ирвинга все его содержимое — включая несколько пар стрингов.

— А ну верни мои шмотки!

Как ни в чем не бывало Киран поворачивается.

— Как продвигается код?

Непрекращающийся гогот и издевки Ирвинга в конце концов вынуждают О'Коннора подняться с места и взять на себя роль миротворца.

— Так, парни, остыньте, — примирительно произносит он. — Ирвинг, куда ты подевал одежду Джонсона? Нельзя же отпустить бедолагу домой в одних стрингах.

Я пожимаю плечами, наклоняясь вперед, чтобы расшнуровать коньки.

— Потихоньку, — отзываюсь я. — На днях одна чертова запятая вынесла все мозги, но в остальном идем по графику.

Товарищ по команде хлопает меня по плечу, ободряюще сжимая пальцы.

— Черт, как же я этого жду, Валенти.

Губы сами собой подрагивают, так и норовя растянуться в улыбке.

— Я тоже. Это поможет многим детям.

— Да уж, — кивает он. А затем резко вскакивает на ноги: разговор окончен. Киран широким шагом направляется на подмогу О'Коннору — гасить конфликт, который тем временем перерос в полномасштабную перестрелку трусами.

Кроуфорду, бедолаге, не везет зайти в раздевалку ровно в тот момент, когда Джонсон с силой запускает в Ирвинга красными стрингами. Вот только прилетают они точно в лицо Грейсону.

В помещении повисает гробовая тишина. Кроуфорд медленно поднимает руку и стягивает с себя красное кружево. Брезгливо передернув плечами, отшвыривает женские трусики в сторону и обводит команду ошарашенным взглядом.

— Какого хрена здесь происходит?

Не теряя ни секунды, Джонсон тычет пальцем в Ирвинга.

— Мелкий говнюк спер мои шмотки.

Ирвинг поворачивается к капитану и невинно пожимает плечами.

— Человеку нужно было помочь осознать, через что приходится проходить девушкам.

Кроуфорд медленно прикрывает глаза. Сделав глубокий вдох, он снова распахивает их и с нажимом чеканит, глядя прямо на Ирвинга.

— Верни человеку одежду.

Плечи Ирвинга заметно поникают, и он до боли напоминает нашкодившего щенка.

— Понял, капитан.

Увидеть триумфальное возвращение вещей законному владельцу не удается: внимание отвлекает жужжание мобильного в шкафчике. На экране высвечивается имя Калеба. Быстро приняв вызов, я торопливо выскальзываю в коридор.

— Здарова! — орет в трубку Калеб.

Поморщившись, я рефлекторно отодвигаю аппарат от уха и лишь затем прикладываю обратно.

— Господи, Калеб, у меня все отлично со слухом. Завязывай орать.

Выругавшись, друг сбавляет громкость.

— Черт, мой косяк. Сам уже ни хрена не слышу.

Оно и понятно.

— Короче, буду краток. Я выбегаю из дома, но только что болтал с матерью по телефону, — тараторит он. — Ты, случаем, не в курсе, с чего вдруг Айви ее игнорит?

Про то, что сам заблокировал номер Серены на ее телефоне, я в курсе... А вот почему родная мать причиняет ей столько боли... черт, знал бы ответ.

— Без понятия. Хотя не мог не заметить, что она в принципе стала реже залипать в новый телефон. Так что, возможно, дело не только в матери.

Откровенная ложь, но это тайны Айви, в которые я не имею права лезть. Раз уж она не спешит откровенничать с Калебом, я тоже промолчу.

Глубинное чутье вопит о том, что Айви необходимо защитить, выторговать немного времени. Времени на что — понятия не имею, но интуиция еще ни разу меня не подводила.

Ни единого раза.

И сейчас оно безапелляционно требует оградить от всех бед ту самую девушку, одно объятие которой в прямом смысле слова растопило мне сердце и начисто снесло крышу.

— Черт, ну ладно. А я уж надеялся, она обмолвилась хоть словом, — вздыхает Калеб. — Пытался расспрашивать, но она вечно уходит от ответа. Как Айви в целом? Приходит в норму?

— Да, понемногу отходит, — успокаиваю я. — Прогресс медленный, но динамика положительная.

В его голосе прорезается нескрываемая ярость, и следующие слова буквально выплевывает.

— Ублюдок нехило по ней проехался.

Не уверен, что дело только в нем, проносится в голове.

— Просто вспоминай почаще, как смачно я расквасил ему нос и как мы с Айви расхерачили его тачку.

В трубке раздается тихий смешок.

— Это и правда греет душу, — на том конце провода слышится какое-то шуршание, а следом на заднем фоне всплывает приглушенный женский голос. Секунду спустя Калеб снова возвращается к разговору. — Сорян, чувак, пора бежать. Созвонимся попозже?

Оттолкнувшись спиной от стены, я неспешно бреду обратно в раздевалку, чтобы принять душ.

— Да, конечно, без проблем.

— Приглядывай за сестренкой!

Связь обрывается раньше, чем я успеваю вставить хоть слово. Раньше, чем успеваю признаться, что всегда буду оберегать свою Птичку.

В жизни так не нервничала, нажимая на кнопку «отправить». Да я даже при поступлении в колледж так не дергалась. А теперь предстоит самое невыносимое — ожидание.

Заполнение анкеты заняло около двух часов. Если проверять и перепроверять каждый ответ по три раза, то, естественно, провозишься долго. Закончив примерно к часу дня, я оказалась предоставлена сама себе, так что взялась за генеральную уборку. Задачка не из сложных, учитывая, что Маттео содержит квартиру в идеальной чистоте — настолько идеальной в отсутствие моего брата, что я уже начинаю подозревать, не тайком ли он водит сюда уборщицу, пока я сплю или валяюсь в кровати целую неделю.

Уборка плавно перетекла в созерцание нераспакованных коробок, загромождающих коридор у комнаты Калеба. Стыдно признаться, но я пялилась на них непозволительно долго. Казалось, стоит мне открыть хоть одну, и придется распаковывать не только вещи, но и весь тот эмоциональный хлам, который давил на меня все это время.

Но сегодня не тот день.

Сегодняшнее настроение — для новой, будоражащей энергии.

Поэтому я развернулась, спустилась вниз и начала представлять, какой хочу видеть свою новую жизнь. Ведь это именно то, что сейчас происходит — новое начало. Настолько свежее, что саднит от того, чего я лишилась. Но порой нужно вычеркнуть из жизни людей и события, чтобы освободить место для чего-то нового.

По крайней мере, я заставляю себя так думать. А что может быть лучше для планирования новой жизни, чем многочасовое залипание в «Пинтерест»?

Вот только это не то ночное залипание, когда клятвенно обещаешь себе вставать в пять утра и начать следить за здоровьем, выписывая модную рутину из десяти шагов. Это скорее паническое пролистывание, которое можно приравнять к экзистенциальному: «Какого хрена мне вообще делать со своей жизнью?».

Мои сбережения тают с каждым днем, несмотря на то что Маттео категорически запрещает мне вкладываться в бытовые расходы. Пока я сворачивалась в клубок и игнорировала реальность, мир, к сожалению, продолжал вращаться, не давая мне ни отсрочки, ни передышки, в которой я так отчаянно нуждалась.

Счета за телефон продолжали приходить, хотя я и вышвырнула его в окно, не говоря уже о плате за интернет, который нужно переоформить на имя Картера. А еще страховка на машину, за руль которой я не садилась уже почти месяц, подписки на стриминговые сервисы, цена на которые только и делает, что растет, абонемент в зал, где я тоже сто лет не была, медицинская страховка...

Реальность такова, что на одних сбережениях без работы я долго не протяну. Но что-то внутри подсказывает, что я на верном пути. Возможно, все это дерьмо и должно было случиться, чтобы я наконец решилась сменить профессию и пойти туда, где смогу помогать людям каждый божий день.

Мне жизненно необходимо верить, что все происходит не просто так, иначе я просто не найду в себе сил встать с кровати.

Листая ленту, я создаю новую доску и сохраняю туда все, что цепляет взгляд. Места, где мечтаю побывать; командные виды спорта, которыми хотела бы заняться; хобби, которые не терпится попробовать. Потому что я больше не хочу тормозить саму себя. Не хочу в девяносто лет сидеть в доме престарелых и сожалеть о том, что чего-то не сделала. Хочу говорить: «Мне было страшно, но я все равно это сделала».

— Я справлюсь с чем угодно, — бормочу себе под нос.

Отныне это мой жизненный девиз.

И когда-нибудь, когда у меня будут дети, я хочу, чтобы они смотрели на меня с восхищением, чтобы говорили, что я вдохновляю, и какая я крутая из-за всего того, что успела пережить.

Именно этого я хочу.

Новых впечатлений.

Медленно, но верно я начинаю возвращаться к жизни.

Телефон, лежащий рядом с ноутбуком, вибрирует. Уголки губ непроизвольно ползут вверх, когда я вижу, кто звонит. Приняв видеовызов, прислоняю телефон к экрану ноута.

Секундой позже на экране появляется лицо моего брата.

— Хэй, хэй, хэй, мелкая Эллингтон! Ты наконец-то взяла трубку!

В горле пузырится смех. Брат выглядит счастливым и пьяным — в стельку пьяным, если судить по его стеклянным глазам.

— Привет, большой Эллингтон. Как там Греция?

Он расплывается в шаткой улыбке, а затем камера отъезжает, демонстрируя панорамный бассейн, шезлонги и такой вид, от которого захватывает дух.

К слову о новых впечатлениях.

Как только положу трубку, добавлю Грецию в свой список. Хочу объехать весь мир.

— Боже мой, Калеб, это невероятно красиво.

Его лицо возвращается в кадр, и я фыркаю, отмахиваясь:

— Эй, верни красивый пейзаж, я не хочу смотреть на твою мерзкую физиономию.

Брат лишь закатывает глаза, и тут на заднем фоне раздается тихий женский смешок. Я выгибаю бровь и перехожу на заговорщицкий шепот:

— Кажется, Греция к тебе очень даже благосклонна.

— Можно и так сказать.

Сморщив нос, я изображаю рвотный позыв.

— Только давай без племянников в ближайшее время.

Теперь очередь брата изображать тошноту.

— Не дрейфь, сестренка, я предохраняюсь.

— Только скажи, что ты там не только тусуешься и...

— Трахаюсь, — услужливо подсказывает он.

— Я пыталась избежать этого слова, придурок, но да.

Запустив пятерню в свои растрепанные светлые волосы, он одаривает меня кривой усмешкой.

— Обязательно.

— Буду считать, что это «нет».

— Я просто живу полной жизнью!

Ну, хотя бы один из нас.

Словно услышав мои мысли, он резко становится серьезным.

— Как там вообще дела? Маттео же приглядывает за тобой, да?

Откинувшись на спинку дивана, я опускаю подбородок и заправляю прядь волос за ухо.

Может, стоит подстричься? В волосах ведь хранится память, верно?

— Да, приглядывает. У меня все хорошо. На самом деле, я даже подала заявление на новую работу, — последнюю фразу я выпаливаю на одном дыхании.

Брови Калеба ползут куда-то к линии роста волос.

— Да ладно? Очередная должность в финансах?

Прикусив губу, я бормочу:

— Не совсем. — Со вздохом отвожу взгляд, чувствуя, как в животе снова начинает порхать нервная бабочка.

А что, если меня не возьмут?

— Вообще-то я подала заявку на обучение в диспетчерской академии.

Калеб замирает, пристально вглядываясь в мое лицо. Видимо, он замечает мой мандраж или принимает его за радостное волнение, потому что в следующее мгновение его лицо расплывается в широченной улыбке. Не скрою, я испытываю огромное облегчение, когда он радостно вопит:

— Да, черт возьми! Это же охеренно, Ви! Когда начинаешь?

— Я еще не знаю, прошла ли, и не совсем понимаю, как у них устроен отбор, но через пару дней должны сказать, начну ли я обучение на следующей неделе.

Тихо присвистнув, он продолжает улыбаться.

— Я так тобой горжусь.

— Правда?

Он кивает, а виды Милоса на заднем плане заставляют меня до одури захотеть запрыгнуть в самолет.

— Ну еще бы. Не так-то просто начать карьеру с нуля, когда тебе под тридцать, не говоря уже о том, что ты вроде как... ну...

— Начинаю с нуля абсолютно во всем?

Его губы сжимаются.

— Ага. И мне чертовски жаль. Кажется, я недостаточно часто тебе это говорил. Ты не заслужила того, что с тобой произошло.

И он даже половины не знает.

Покачав головой, Калеб продолжает:

— И тем не менее, ты берешь быка за рога и начинаешь все заново, и этим нужно гордиться. Мало кто на такое способен.

— Ну, мне понадобилось время, чтобы просто попытаться снова встать на ноги.

— Но ты хотя бы стоишь, — резонно замечает он.

Я улыбаюсь; от его непрерывных комплиментов щеки заливает румянец. Боже, как же я скучала по брату.

Картер ненавидел его всей душой, потому что Калеб видел все его дерьмо насквозь и не стеснялся говорить об этом в лицо. Каждый раз после встречи с ним Картер устраивал мне персональный ад. Но я бы никогда не смогла рассказать об этом Калебу — чувство вины просто сожрало бы его заживо.

Да и не только это. Он бы обязательно вмешался.

Текстовые сообщения и пропущенные звонки внезапно исчезали с моего телефона. О том, что Калеб пытался со мной встретиться, я узнавала спустя недели. Мне потребовалось очень много времени, чтобы понять: Картер просто удалял все, что приходило от брата.

А я все это время думала, что брат от меня отвернулся. Я и не подозревала, что это Картер намеренно изолировал меня именно тогда, когда я больше всего нуждалась в Калебе.

— Когда ты возвращаешься? — спрашиваю я, не в силах скрыть тоску в голосе.

Калеб, конечно же, все улавливает.

— Хочешь, чтобы я приехал?

— Нет-нет, все нормально. Оставайся в Греции. Я просто скучаю, вот и все, — я выдерживаю паузу, прежде чем признаться: — Скучала по нашим созвонам по FaceTime.

Он грустно, понимающе улыбается.

— Я тоже, Ви. И раз уж зашла речь о том, что ты скучаешь... я тут подумал. Особенно сейчас, когда ты собираешься учиться... Кстати, а сколько длится курс?

— От семи до десяти недель теория, а потом еще двенадцать недель стажировки на месте.

Калеб шумно выдыхает.

— Черт, ну да. Тогда ты просто обязана остаться жить в нашей квартире, пока будешь учиться и стажироваться.

— Я не могу продолжать жить здесь бесплатно.

— Почему это?

— Ну, потому что... это неправильно, и я не нахлебница.

— Никто тебя так и не называл. И ты никакая не нахлебница.

— Вообще-то, человек, который месяцами живет и не платит за аренду — это и есть словарное определение нахлебника, — саркастично тяну я.

Калеб лишь закатывает глаза:

— Ты моя сестра. И я сильно сомневаюсь, что на этой стажировке будут платить миллионы, если вообще будут. Так что вопрос закрыт: ты остаешься. А если уж так неймется расплатиться, можешь делать это, приходя на мои игры, — он забавно дуется, и выглядит это неожиданно мило, как щенок, пойманный за раскапыванием клумбы. — Мне не хватает тебя на трибунах.

Я тычу пальцем в камеру.

— Твои матчи — это ни разу не эквивалент аренды. Но ладно, так уж и быть, я снова начну ходить на твои игры.

Я перестала ходить только потому, что думала, будто он меня игнорирует. Месяцами я была уверена, что пишу и звоню брату, а на самом деле строчила на левый номер, который купил Картер.

Чертов психопат.

Тот же женский голос на заднем фоне снова зовет моего брата по имени. Теперь я улыбаюсь уже во весь рот.

— Ладно, беги развлекаться. Поговорим позже, когда ты будешь не так... занят, — дразню я.

Калеб подмигивает.

— Давай, сестренка.

— Только не сделай меня тетей! — кричу я как раз в тот момент, когда он сбрасывает вызов.

И надо же было такому случиться, что ровно в этот момент открывается входная дверь.

Маттео бросает спортивную сумку на пол, выгнув бровь.

— Иисусе, я говорил с ним чуть больше часа назад, и он еще не был пьян. Пожалуйста, скажи мне, что он там предохраняется.

Я морщусь.

— Фу, я не спрашивала, надевает ли он презерватив.

— Но попросила не делать тебя тетей?

— Естественно.

Я жду, что Маттео пройдет дальше в квартиру, но он просто стоит на месте и пялится на меня.

Нахмурившись, окидываю его недоуменным взглядом.

— Ты... в порядке?

— Ага.

Но он так и не сдвигается с места.

В моем голосе все отчетливее сквозит непонимание:

— Ну ладно тогда... — повернувшись обратно к ноуту, я продолжаю скроллить Pinterest, на этот раз вбивая в поиск греческие острова.

Тишина в квартире становится пугающей. Повернув голову, я вижу, что Маттео все так же стоит, словно примороженный. Всплеснув руками, я рявкаю:

— Какого хрена, блин? Чего ты такой криповый?

— Криповый? — переспрашивает он, вздернув бровь.

— Да, стоишь тут, как гребаное пугало. Проходи уже!

— Ты мне приказываешь передвигаться по моей же квартире?

Я разворачиваюсь, чтобы уделить ему все свое внимание:

— Именно. Потому что от тебя мурашки по коже.

Он пожимает плечами, но даже это движение выглядит каким-то деревянным.

— Мне нравится стоять. Полезно для кровообращения.

Я поднимаюсь на ноги и только тут вспоминаю, заметив, как вспыхнули глаза Маттео, что на мне его толстовка... опять. Сама не знаю почему, но сегодня, когда я изо всех сил пыталась сделать шаг в неизвестность, мне захотелось уюта. И так уж вышло, что самым уютным местом оказалась его кофта.

Прочистив горло, я переключаю все внимание обратно на него, обходя диван и направляясь к кухонному островку.

— Шевелись, — требую я.

— Нет.

Я тычу в него обвиняющим пальцем:

— Хватит вести себя как псих!

— Это ты пытаешься гнать меня, как скот, в моем же собственном доме.

— Зато это не я проглотила кол.

Маттео закатывает глаза. Я повторю: он закатывает глаза!

— Я не глотал кол.

— Тогда докажи и сделай шаг.

Он делает один неловкий шаг вперед, и от меня не укрывается, как он при этом слегка морщится.

Прищурившись, спрашиваю:

— Ты что, поранился?

— Ерунда.

— Это не ерунда, если ты даже сдвинуться нормально не можешь. Хватит быть таким упертым.

Наконец Маттео сдается со вздохом:

— Ладно. Мы с парнями немного поваляли дурака на парковке после тренировки. Ирвинг и Джонсон сцепились, а я попал под раздачу. Довольна?

Я вторгаюсь в его личное пространство; мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Так сложно было признаться?

Он откровенно хмурится:

— Да.

Фыркнув, я обхватываю его руками и осторожно закидываю его руку себе на плечи.

— Ты что делаешь? — сухо интересуется он.

— Помогаю, — пыхчу я, пытаясь отбуксировать его к дивану.

— Зачем?

— Ой, да заткнись и переставляй ноги, — огрызаюсь я.

Глубокий смешок вырывается у него из груди, но он делает шаг и тут же резко втягивает воздух сквозь зубы.

— Насколько сильный был удар? — спрашиваю я, смягчив тон. Видимо, все серьезно, раз он так наваливается на меня. Маттео никогда не принимает помощь, но, полагаю, это все из-за его вечно отсутствующих родителей.

— Бывало и лучше, — выдавливает он сквозь зубы.

Пока мы добираемся до дивана, я понимаю, что дела обстоят куда хуже, чем кажется. Его тело напряжено как струна, пока он отчаянно пытается скрыть боль.

— Что сказала Стейси? — спрашиваю я, имея в виду физиотерапевта команды. — Надеюсь, она устроила тебе разнос за эти ваши пацанские разборки.

Она просто посланница небес. Всякий раз, когда брат получал травмы, она всегда принимала самые точные решения по реабилитации.

Маттео медленно опускается на диван, болезненно морщась.

— Никаких тренировок три дня. Но это просто сильный ушиб, так что к завтрашнему походу я буду в норме. И да, тебе будет приятно узнать, что она провела со мной очень суровую воспитательную беседу.

— Черта с два ты пойдешь завтра в поход.

Его глаза вспыхивают, встречаясь с моими.

— Я обещал тебе, что мы пойдем. Значит, мы идем.

Приятно хоть раз смотреть на него сверху вниз, а не задирать голову до хруста в шее.

— Ты из ума выжил? В поход можно пойти когда угодно. Сходим через пару дней, когда тебе станет лучше!

— Но я обещал. Я держу свое слово, Айви.

— О-о, ты назвал меня по имени, — дразню я. — Дело принимает серьезный оборот.

Его взгляд намертво прикован к моему; в зеленой глубине полыхает адское пламя.

— Сдержать слово для меня — это все.

Изучая его лицо, я понимаю, что он не отступит.

— Сходим через два дня, когда ты поправишься. Горы никуда не убегут, и ты все равно сдержишь свое обещание, договорились?

Его губы сжимаются в тонкую линию, но в конце концов он выдыхает:

— Ладно.

— Отлично. А теперь позволь мне о тебе позаботиться, — развернувшись, я направляюсь на кухню за гелевыми пакетами со льдом и полотенцем. — Какого размера синяк?

Маттео упрямо молчит, и я не могу удержаться, чтобы не закатить глаза. Этот человек настолько упертый, что даже с сердечным приступом сам бы сел за руль и поехал в больницу. Вернувшись к дивану, вижу, что он смотрит на меня с опаской.

Протягивая пакеты со льдом, я делаю вращательное движение рукой.

— Давай, показывай, где болит.

— Только без паники, ладно?

— Валенти, клянусь богом, если ты снова попытаешься скрыть...

Слова застревают в горле: Маттео, морщась, задирает футболку. Правая часть его торса уже приобрела глубокий пурпурно-черный оттенок. Пакеты со льдом падают на пол, а я в ужасе прижимаю ладони ко рту.

Он медленно закрывает глаза.

— Только без паники, Птичка.

— Да ни за что! Я буду паниковать, если захочу! Выглядит так, будто тебя сбил грузовик!

При этих словах он распахивает глаза, в которых пляшут смешинки. Его грудь вздымается в беззвучном смехе, но тут же замирает, когда лицо искажается от боли.

Подхватив с пола пакеты, я опускаюсь на колени и осторожно прикладываю их к его боку. Я вижу, как боль прошивает его насквозь — боль, которую он так отчаянно, но безуспешно пытается скрыть.

— Тебе нужно было мне позвонить, — шепчу я. — Ты что, сам вел машину?

— Киран подбросил меня и пригнал мою тачку. Грейсон ехал следом, чтобы отвезти его домой.

Я киваю.

— Хорошо. Радует, что у тебя в голове все еще есть пара работающих извилин.

— У меня их предостаточно, большое спасибо.

— Ну, это мы еще посмотрим, — поддразниваю я.

По мере того как лед начинает замораживать ушиб, Маттео расслабляется, глубже погружаясь в подушки дивана, и издает тихий вздох облегчения.

— Поговори со мной, Птичка, — шепчет он.

— О чем ты хочешь послушать?

— О чем угодно, — он замолкает на мгновение, а затем тихо добавляет:

— Я просто хочу слышать твой голос.

Мое сердце срывается в бешеный галоп.

Месяцами я старалась быть незаметной и тихой рядом с Картером, который вечно твердил, что я слишком громкая, что мой голос звучит на октаву выше нужного и что я разговариваю исключительно ради того, чтобы слышать саму себя. И вот передо мной Маттео, страдающий от боли, и все, чего он хочет — это слышать меня.

Глаза начинает щипать от подступающих слез. Одной этой фразой он исцелил рану в моем сердце, о существовании которой я даже не подозревала.

В последнее время он делает так слишком часто.

С вновь вспыхнувшим энтузиазмом я признаюсь:

— Я сегодня подала заявку в академию.

Легкая улыбка играет на его губах, а затем расцветает в полную силу, настолько завораживающая, что моя собственная тут же зеркалит ее.

— Рад это слышать. Когда обещали ответить?

Пожав плечами, отвечаю:

— На этой неделе.

— Они будут полными идиотами, если не возьмут тебя.

— Думаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Не отрывая от меня взгляда, Маттео произносит:

— Абсолютными идиотами.

Интенсивность его взгляда обжигает, словно разряд молнии. Волоски на руках и ногах встают дыбом, сердце замирает, а затем срывается вперед, будто я бегу марафон. А его глаза... боже мой, его глаза творят со мной что-то невероятное.

Мне приходится отвести взгляд, и именно в этот момент я замечаю небольшую татуировку у него на левых ребрах. Такую я раньше не видела. Справедливости ради, я не находилась так близко к полуголому Маттео со времен нашего подросткового возраста, когда они с Калебом вечно носились без футболок.

Я замираю, потому что... не может же быть, что это...

На татуировке изображена клетка с распахнутыми дверцами, из которой вылетает птица.

Желудок сжимается; я заставляю себя отстраниться. Поднявшись на ватных ногах, прочищаю горло.

— Я приготовлю нам ужин.

— Я уже заказал еду на вынос.

Застыв на полпути к кухне, медленно оборачиваюсь и прищуриваюсь.

— Ты настолько боишься моей стряпни? — виноватая ухмылка Маттео заставляет мои глаза расшириться. — Валенти! Я уже не так плоха!

Он примирительно поднимает руки.

— Поверишь, если я скажу, что мне просто жутко захотелось пиццы?

— Нет, — фыркаю я, уперев руки в бока.

Он издает смешок и тут же морщится.

— Справедливо.

Нужно срочно занять чем-то руки, чтобы не натворить глупостей. Например, не вернуться к дивану и не зарыться пальцами в его короткие черные кудри. Поэтому я решаю принести пользу и тянусь за его спортивной сумкой. Но она даже не сдвигается с места.

— Иисусе Христе, что ты туда напихал? Слитки золота?

Маттео отрывисто смеется, пока я пытаюсь просто волоком протащить сумку по полу, потому что поднять ее нереально.

— Золота?

Я тяжело дышу, пытаясь дотащить ее до привычного места на другой стороне гостиной.

— Ну, все твои сбережения. Не знаю, это же такое выражение.

— Впервые о таком слышу.

— Ну, может, тебе стоит почаще выходить в люди и общаться.

Маттео явно собирается выдать какую-нибудь колкость в ответ, когда я спотыкаюсь обо что-то позади себя. Валюсь прямо на задницу, прихватив с собой сумку, из которой вываливается половина содержимого.

— Черт, — бормочу я.

— Ты в порядке?

Он уже наполовину поднялся, чтобы помочь мне, но я выставляю руку и рявкаю:

— Сидеть. Место. Я в норме.

Чего не скажешь о моей гордости. И о заднице.

— Я получу вкусняшку за то, что был хорошим мальчиком?

Распахнув глаза, я поворачиваю голову и вижу на его лице абсолютно издевательскую ухмылку.

— Смотря с какой стороны посмотреть. Тебе нравится, когда с тобой обращаются как с собакой? — интересуюсь я.

Маттео, не разрывая зрительного контакта, тянет:

— Если уж и быть чьей-то сучкой, то я с удовольствием побуду твоей.

Сдавленный звук изумления срывается с моих губ, отчего он снова победно просиял. Поспешно встав на четвереньки, я начинаю запихивать разбросанные вещи обратно в сумку, но вдруг замираю.

Мой палец останавливается всего в дюйме от нее.

— Птичка? — осторожно зовет он, заметив резкую перемену в моем поведении.

Кажется, я перестала дышать.

Моргнув, заставляю себя наклониться и бережно поднять вещь. Затем, опустившись на пятки, я поворачиваюсь к Маттео, поднимая в воздух браслет из зеленых и синих бусин.

Тот самый браслет, который я подарила ему в восемь лет.

— Ты его сохранил? — слышу я собственный голос.

Стена, которая начала было рушиться — стена, которая, как я только сейчас осознаю, постепенно опускалась все эти недели, пока Маттео помогал мне выкарабкаться из самого тяжелого периода в моей жизни, — с лязгом захлопывается, как тюремная решетка.

Я не понимаю: то ли он запирает меня снаружи, то ли сам прячется внутри.

В любом случае, сердце болезненно сжимается.

Не отталкивай меня, хочется взмолиться мне.

— Маттео? — шепчу я.

Услышав свое имя, он ломается.

— Это мой талисман на удачу, — хрипло выдавливает он. Смахнув с джинсов невидимую пылинку, прочищает горло. — Приносит мне везение перед матчами.

Я чудом умудряюсь сделать вдох.

— Поверить не могу, что ты хранил его все это время. Это же... я подарила его тебе почти двадцать лет назад.

Он немного истрепался от времени, бусины слегка потускнели, но резинка... Кровь шумит в ушах.

— Ты менял на нем резинку?

Впервые за все время нашего знакомства на золотисто-смуглых скулах Маттео проступает румянец.

Отводя взгляд куда угодно, только не на меня и не на браслет в моих руках, он снова прочищает горло.

— В колледже резинка перетерлась и порвалась.

— Так ты отдал его в ремонт?

Он лишь пожимает плечами, как будто его следующие слова не крадут мое сердце без остатка:

— Это был твой подарок. Я не собирался его выбрасывать.

Я больше не могу смотреть на Маттео как прежде с тех пор, как два дня назад нашла браслет в его спортивной сумке. А Маттео, напротив, без зазрения совести делает вид, будто ничего не произошло. Будто то, что я нашла браслет, который подарила ему в восемь лет, и который он хранит почти двадцать лет — ничего не значит.

Мой браслет — его талисман на удачу.

Резкая боль, простреливающая ноги, возвращает меня в реальность. Прямо-таки идеальный тайминг. Маттео останавливается у своего пикапа и открывает мне дверь. Его мокрые от пота кудри каким-то непостижимым образом все равно выглядят привлекательно, несмотря на то, что он весь буквально обливается потом.

Более того, его грудь просто блестит от него.

Это нормально, что у меня возникает желание слизать этот пот?

Да, Айви, это ненормально, что ты хочешь слизать пот с мужчины, которого...

Сдавленный стон срывается с моих губ, когда я неуклюже пытаюсь забраться в его пикап.

— Просто чтоб ты знал, я проклинаю тебя за то, что ты не взял седан, — моя голова падает на грудь; я глухо мычу от боли: — Почему в эту чертову махину так сложно залезть?

Маттео хмыкает и делает шаг вперед. Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, его мозолистые ладони ложатся мне на талию. Он легко отрывает меня от земли и аккуратно усаживает на пассажирское сиденье.

Откинув голову на подголовник, я чувствую его взгляд. Приоткрыв один глаз, вижу, что он прислонился к дверному проему: руки скрещены на груди, а на лице блуждает донельзя самодовольная ухмылка.

— Немного болит, Птичка? — дразнит он.

Я обвиняюще тычу в него пальцем.

— Не думай, что я не видела, как ты морщился каждый раз, когда поправлял свой рюкзак.

Он отмахивается:

— Тебе стоит проверить зрение, оно играет с тобой злую шутку, — я уже открываю рот для колкого ответа, когда Маттео отталкивается от дверцы, наклоняется и щелкает меня по носу указательным пальцем: — Ты такая забавная, когда злишься. Прямо как миленькая чихуахуа.

У меня буквально отваливается челюсть; он делает шаг назад и захлопывает дверь.

— О мой бог. Он этого не говорил.

Маттео молча забирается в салон, заводит двигатель и сдает назад, закинув руку за мое сиденье. Да чтоб его, как можно быть таким красивым, когда я изо всех сил пытаюсь на него злиться?! Я бью его по плечу:

— Ты что, бессмертный?

— Не особо, — небрежно отвечает он, и ровно в этот момент жуткий скрежет режет нам по ушам, а пикап резко останавливается. Мы с Маттео одновременно поворачиваем головы, глядя каждый в свое зеркало заднего вида. Он снова давит на газ, но раздается все тот же мерзкий звук.

И тут я все понимаю.

Уронив голову на стекло, я со стоном выдаю:

— Черт.

— Колесо застряло? — спрашивает Маттео; от одного этого вопроса испаряются все шутки и подколы после нашего похода.

— Ага. Заднее правое увязло в грязи.

Маттео переводит коробку передач в режим парковки, открывает дверь и машет мне рукой через консоль:

— Давай, перелезай.

Он обходит пикап и направляется к пассажирской стороне. Я высовываю голову в окно:

— И что именно ты предлагаешь мне сделать? Сдать назад, чтобы случилось то же самое?

Он выгибает бровь.

— Я смотрю, мы сегодня дерзкие.

— Мы только что шли восемь часов, у меня грязь в местах, где ее быть не должно, ноги отваливаются, и все, чего я хочу — это горячий душ. А теперь наше колесо застряло. Можешь подать на меня в суд, если я немного не в духе.

Губы Маттео дергаются.

— Хватит надо мной смеяться!

— В последнее время ты не оставляешь мне выбора.

— Не зли меня, Валенти, — пыхчу я.

Из него вырывается низкий, бархатный смешок, от которого я начинаю сверлить его взглядом.

Покачав головой, он указывает на водительское сиденье.

— Я нас откопаю. Попробуй поддать газу, пока я буду толкать.

— Толкать куда? В кусты?

— Выверни руль до упора вправо. Сможешь выехать на небольшую насыпь.

— Прямо в деревья? — визжу я.

Маттео закусывает щеку изнутри и медленно произносит:

— Справа нет деревьев.

Я смотрю в окно.

— Ой.

— Еще возражения будут?

Я перелезаю на водительское сиденье, матеря его себе под нос.

— И он еще называет меня дерзкой.

— Я все слышал.

— Может, я на это и рассчитывала! — огрызаюсь я.

— Ты голодная, Птичка?

— Нет! И если ты скажешь, что я злая, потому что голодная, я выйду из машины и покажу тебе, как выглядит настоящая злость от голода!

— Точно злая от голода, — бормочет он.

Развернувшись в кресле, я смотрю в заднее стекло, но его там нет. И только перегнувшись через центральную консоль и посмотрев в правое зеркало, я вижу его голую спину — он сидит на корточках за колесом, а из-под него летит грязь.

Сморщив нос, кричу:

— Надеюсь, ты приведешь себя в порядок, прежде чем сесть обратно!

— В свою собственную машину?

— От тебя будет вонять!

— Предлагаешь помыть меня, Птичка?

Может, я и правда голодная, потому что почему иначе мой живот так сладко скручивает от одной только этой мысли?

Я издаю неопределенный звук, но уже через секунду Маттео командует:

— Газуй! Руль до упора вправо!

Переключаю передачу, плавно жму на газ, но воздух снова разрезает звук крутящегося в грязи колеса; двигатель натужно ревет, работая на пределе.

— Еще немного, Ви!

Я давлю на газ сильнее, пикап дергается вперед, и в этот момент Маттео кричит:

— Черт!

Широко распахнув глаза, я резко торможу, переключаю коробку в режим парковки прямо на насыпи и выскакиваю из машины.

— Что случилось? Ты в порядке? Ты...

Слова застревают в горле: обойдя машину сзади, я вижу Маттео, который пытается подняться из той самой грязевой лужи, в которой мы застряли. Нахмурившись, он поднимает грязные руки, сгребает жижу с груди и стряхивает ее в сторону.

Я подношу руку ко рту и прикусываю кулак, чтобы не рассмеяться. Но потом передумываю. Этот мужчина безжалостно дразнил меня все последние восемь часов.

Я даю волю смеху.

— Только попробуй что-нибудь сказать, — рычит Маттео; он покрыт грязью с ног до головы.

Его очевидное раздражение — это то, что окончательно меня добивает. Мои смешки переходят в глубокий, надрывный хохот. Маттео свирепо смотрит на меня сквозь грязь на лице, но это зрелище заставляет меня смеяться еще сильнее.

— Почему ты выглядишь так, будто напялил костюм снежного человека? — завываю я.

— Птичка, — рычит он с низким предупреждением.

Вытирая слезы в уголках глаз, я сгибаюсь пополам, хватаясь за живот.

— О боже мой, пожалуйста, вернись на дорогу! Уверена, ты попадешь в вечерние новости!

— Айви, — снова предупреждает он, но меня уже не остановить. Достаю телефон из кармана и поднимаю его, чтобы сделать фото. Но как только Маттео видит телефон в моей руке, он бросается на меня. — Да ни за что.

Я визжу, резко разворачиваюсь и бегу прочь. Бросаю телефон в открытое окно пикапа и поднимаю руки вверх в жесте невиновности.

— У меня его больше нет!

— Я слышал звук затвора!

Черт.

— Все в порядке, я никуда это не выложу! — кричу я, обегая пикап и взбираясь на насыпь, пытаясь от него спастись. Но в ту секунду, когда Маттео, покрытый грязью, бросается за мной на насыпь, поскальзывается и теряет равновесие — меня снова накрывает приступ истерического смеха.

— Черт! — выдавливаю я сквозь смех. — Прости, но мне не жаль. Я абсолютно точно отправлю это всем.

С глухим рычанием Маттео бросается на меня, и на этот раз я не успеваю увернуться.

Его руки обвивают мою талию, и он прижимает меня к себе — вместе со всей этой грязью. Визжа, я пытаюсь вырваться и оттолкнуть его.

— Маттео!

— О, так мы теперь перешли на имена?

Он закидывает меня на плечо, и я получаю пол-лица грязи с его потной поясницы. Вот теперь я ору по-настоящему.

— Фу! Клянусь богом, Маттео, если я подхвачу какую-нибудь заразу из-за твоих выходок, я буду преследовать тебя с того света!

— Не соблазняй меня хорошим времяпрепровождением.

— Сними это с меня!

Грязь омерзительно густая и теплая. Она липнет к коже, и я уже физически ощущаю, какими прыщами покроюсь, если не вернусь домой и не смою это.

Вот только раздается щелчок заблокированных дверей пикапа, и мы уходим от него все дальше и дальше. Пытаюсь подтянуться наверх, но руки скользят по грязи, и я снова врезаюсь в его мускулистую спину.

— Ты как Железный Дровосек. Иисусе Христе, Валенти, в тебе вообще есть хоть грамм жира? — единственный ответ, который я получаю — это тяжелый топот его ботинок. — Куда, черт возьми, мы идем?

— Ты сказала, что хочешь это смыть, — ровно отвечает он.

— Именно! Так объясни мне, почему мы уходим от машины?! Ух, Валенти, клянусь богом...

— И что же ты сделаешь, Птичка? — дразнит он.

Прищурившись, я рычу себе под нос, а затем тянусь и щипаю его.

Маттео подпрыгивает на добрый фут в воздух, но хватки не ослабляет.

— Ай! Какого хрена? Ты что, меня только что ущипнула?

— Да! Поставь меня на землю, ты, гигантский грязный бабуин!

Его голова откидывается назад от взрыва потрясенного смеха. Этот звук заставляет меня замереть: по венам прокатывается электрический разряд. Волоски на руках встают дыбом, по позвоночнику бежит дрожь, а дыхание перехватывает.

Это самый прекрасный звук на свете.

Пока резкий щипок за бедро не заставляет меня взвизгнуть, и эйфория, охватившая меня, мгновенно испаряется.

— Валенти, — цежу я сквозь зубы.

— Да, моя милая Птичка?

— Ты меня только что ущипнул?

— Полагаю, что да.

— Ах ты ж, ублюдок, — шиплю я, наклоняюсь вперед и щипаю его с обеих сторон. — Поставь меня!

Он резко останавливается; в его голосе звучат игривые, напевные нотки:

— Как пожелаешь.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, мы летим вниз, кувыркаясь в воздухе. Из груди вырывается крик: я внезапно вижу не лесную подстилку, а голубое безоблачное небо. У меня есть лишь доля секунды, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем ледяная вода сковывает мое тело.

Маттео ныряет вместе со мной, удерживая меня, пока мое тело деревенеет от холода. Он тянет меня на поверхность еще до того, как я соображаю, что нужно начать шевелить ногами.

Отплевываясь, мы выныриваем из воды. Мои широко распахнутые глаза встречаются с его лукавым взглядом, и я отталкиваю его от себя.

— Какого хрена?!

Маттео лишь пожимает плечами.

— Ты просила поставить тебя — я поставил.

— Я не имела в виду в воду!

Его голос становится ниже, глубже, так что у меня по рукам бегут мурашки:

— Надо было выражаться точнее.

Все раздражение, кипевшее под кожей, взрывается, и я бросаюсь на него. Упираюсь руками в его плечи и толкаю изо всех сил. Его голова уходит под воду, но руки мгновенно обвивают мою талию и тянут меня за собой на дно.

Оказавшись под водой, пока мои руки все еще лежат на его плечах, он скользит ладонями с моей талии ниже, на бедра, прижимая меня к себе. На мгновение весь мир исчезает, и остаемся только он и я. Только мы вдвоем, вдали от всех последствий того мира, что остался наверху.

Та самая невидимая нить, которая всегда жива и раскалена добела, натягивается.

Маттео притягивает меня еще ближе, вжимая наши тела друг в друга так плотно, что я уже не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я. Несмотря на ледяную воду, я дрожу: мое тело полыхает так, как никогда раньше.

Никогда еще мне не было так хорошо.

На секунду, на одно краткое мгновение, мои мысли возвращаются в прошлое. В те времена, когда я была подростком, чьи гормоны били через край, и отчаянно искала любую возможность побыть рядом с лучшим другом брата. Когда я только и мечтала о том, чтобы Маттео обернулся и поцеловал меня. Тогда я думала о том же, о чем не могу не думать сейчас. Созданы ли мы друг для друга? Подходим ли мы так идеально, двигаемся ли так плавно, как вода, потому что мы — потерянные половинки одной души?

Начертано ли это на звездах?

Возможно, звезды не хотят, чтобы я знала ответ, потому что Маттео вытаскивает нас на поверхность, разрушая наш идеальный, тихий пузырь. Я выныриваю, жадно глотая воздух и часто моргая, глядя на него; глаза Маттео словно плавятся, пока он продолжает крепко прижимать меня к себе.

Мое дыхание остается прерывистым, я делаю медленные и глубокие вдохи, пытаясь заставить сердце успокоиться.

Впервые в жизни я решаю позаимствовать трюк из методички моего бывшего и вру.

Я говорю себе, что Маттео не смотрит на меня взглядом, пугающе похожим на любовь, потому что хочет поцеловать. Что его руки на моей талии не ощущаются как рай. Что его взгляд не затуманивается, а губы уж точно не приоткрываются. Что я не сгораю от желания, чтобы ко мне — впервые за все это время — прикоснулись.

Но ничего из этого не работает.

Абсолютно ничего.

Потому что мое тело меня не слушает.

Мои губы вторят его и приоткрываются. Дыхание перехватывает, и, несмотря на то, что все внутри кричит мне остановиться, я подаюсь вперед; моя грудь плотно прижимается к его. Мои руки, все еще лежащие на его мокрых плечах, змеей ползут вверх, медленно скользя по шее. В ту самую секунду, когда мой большой палец касается его челюсти, он с шипением втягивает воздух; его глаза закрываются, а с губ срывается низкий, утробный стон.

Тепло его дыхания скользит по моим приоткрытым губам. Я наклоняю голову, он склоняется ко мне. Между нами остается всего дюйм, и все, чего я хочу — это он.

Всегда только он.

— Птичка, — выдыхает он.

— Да?

— Ты...

Хруст ветки за моей спиной заставляет глаза Маттео расшириться. Он мгновенно разворачивает меня и прячет за свою спину, шепча:

— Ни звука.

Мне не нужно много времени, чтобы понять, почему он вытянулся во весь рост, почему его рука дрожит, сжимая меня мертвой хваткой. Он не хочет сделать мне больно, но его хватка причиняет боль моему запястью; однако я молчу. Я не могу издать ни звука, когда замечаю медведицу, которая неспешно бредет по другому берегу ручья в сопровождении трех медвежат.

— Разве мы не должны шуметь как можно громче? — шепчу я, судорожно вдыхая.

Он медленно качает головой, не отрывая взгляда от медведей. Затем опускается в воду, и я следую его примеру, пока вода не доходит мне до шеи. Разжав пальцы на моем запястье, он заводит руки за спину, обхватывает меня за живот и плотно прижимает к себе.

Медведи продолжают свой путь, совершенно не подозревая о нашем присутствии в ручье, и именно тогда я вижу то, что наверняка заметил Маттео — натоптанную тропу, уходящую влево.

В воде мы уязвимы; если понадобится, мы не сможем быстро двигаться. Если они пойдут по тропе, то исчезнут через минуту.

Это самые длинные шестьдесят секунд в моей жизни. Я не дышу, не смею даже попытаться, и Маттео тоже не шевелится ни на дюйм. Единственное, что говорит мне о том, что он жив и дышит — пульсирующая венка на его шее.

Страх — странная штука; он проявляется у всех по-разному. Лично я замираю и превращаюсь в камень.

В такие моменты я не чувствую ничего: ни страха, ни боли, ни удовольствия. Если что-то заставляет меня оцепенеть, я просто выключаюсь. Словно мое тело полностью отрубается.

И в этот момент я совершенно точно отключилась.

Только когда Маттео наконец с облегчением выдыхает и поворачивается ко мне, пытливо вглядываясь в мое лицо, я понимаю, что выпала из реальности.

— Нам нужно уходить, на случай если они вернутся. Я думал, это человеческая тропа.

Кивнув, я не оказываю никакого сопротивления, пока он помогает мне выбраться из воды. Я настолько не в себе, что в один момент мы вылезаем из ручья, а Маттео слегка дрожит от холода; а в следующий — я уже сижу на откинутом борту его пикапа, завернутая в полотенце, и болтаю ногами в воздухе.

Маттео стоит передо мной, накинув полотенце на плечи.

Его губы сжимаются в тонкую линию; если я когда-либо видела обеспокоенную улыбку, то это именно она.

— С возвращением.

Моргнув, я начинаю снова ощущать свое тело. Чувствовать, насколько ледяной была вода; грязь между пальцами ног; мурашки, покрывающие кожу, и, к моему удивлению, тоску в груди по этому мужчине.

Мой голос срывается:

— Это было страшно.

Он медленно кивает, не сводя с меня глаз.

— Давненько я не видел тебя такой.

Хмурюсь.

— Какой?

— Задумчивой, — подсказывает он.

— А, — я моргаю, пытаясь рассеять туман в голове. После таких моментов всегда требуется время, чтобы тучи разошлись. Как будто идешь сквозь зыбучие пески: все кажется медленным, вязким и тяжелым.

— Поехали, я отвезу нас домой, — мягко говорит Маттео.

— Хорошо.

Он делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь мне спрыгнуть с кузова. Совсем скоро мы снова оказываемся в салоне; колесо успешно вытащено из грязи, и мы едем по дороге с включенной на максимум печкой, чтобы согреть продрогшие кости.

Мы едем в тишине. Маттео то и дело пытается завязать разговор, но, несмотря на то что я вернулась в реальность, я не могу связать и двух слов, чтобы спасти свою жизнь. И он это понимает. Именно поэтому на полпути к дому его рука ложится мне на бедро ладонью вверх.

Я вкладываю в нее свою руку без колебаний и говорю себе еще одну ложь: он хочет держать меня за руку не потому, что мы почти поцеловались. Маттео делает то, что делал всегда — успокаивает меня, пока я пытаюсь вернуться в свое тело.

И только когда он кивает на пленочную камеру, лежащую между нами на консоли, и спрашивает: «Когда собираешься проявить фотографии?», я чувствую, что окончательно пришла в себя.

Мое чувство юмора, видимо, включается первым, потому что я слышу, как дразню его:

— Не терпится увидеть свои фотки без рубашки?

Он одаривает меня быстрой ухмылкой, прежде чем снова устремить взгляд на дорогу.

— Ты фоткала меня без рубашки?

Я фыркаю от смеха.

— Сложно было этого не делать, учитывая, что ты весь поход прошел полуголым.

— Решил, что должен дать тебе хороший материал для съемок.

— Потому что потрясающего пейзажа было недостаточно?

Он сводит указательный и большой пальцы вместе.

— Нужно было добавить немного изюминки.

Забравшись с ногами на сиденье, я прислоняю голову к стеклу, пытаясь устроиться поудобнее.

— Такой самодовольный, — бормочу я себе под нос.

Маттео — впервые за все время — не дает разговору угаснуть.

— Почему ты так любишь фотографию?

Пожав плечами, смотрю на камеру, которую купила себе вчера. Ту самую, которая принадлежит только мне и не несет в себе никаких плохих воспоминаний. Камеру, к которой прикасалась только я.

— Фотографии не лгут. Никто не может исказить реальность, запечатленную объективом.

Взгляд Маттео обжигает профиль как раскаленное клеймо. Сквозь густые ресницы я смотрю на него в ответ: замечаю, как дергается желвак на его скуле, прежде чем он снова сосредотачивается на дороге, крепче сжимая руль.

— Считаешь, люди искажают вещи?

Вопрос настолько выбивает меня из колеи, что я на мгновение замираю, моргая и пытаясь вспомнить, о чем мы вообще говорили.

— Люди могут лгать и перекручивать факты до тех пор, пока твои мысли не запутаются настолько, что ты перестанешь понимать, где верх, а где низ. Но фотография никогда не врет, никогда не меняется. Она запечатлевает именно то, что произошло, без всяких «если», «и» или «но», — я задумчиво смотрю на свою новую камеру. — Воспоминания могут стереться, разум может тебя обмануть, но фотографии — это навсегда.

— Тебе нравится прозрачность.

— Мне нравится честность.

Маттео переводит взгляд с меня на дорогу.

— Картер искажал твои воспоминания?

— Постоянно, — честно отвечаю я.

Маттео замолкает на мгновение; единственный звук в салоне — тихое гудение радио и шуршание шин по асфальту. Наконец он мягко спрашивает:

— Каково это было?

Сделав глубокий вдох, я смотрю на горы, обрамляющие шоссе, позволяя этому виду заземлить меня, пока я возвращаюсь мыслями к тому времени, когда была с ним.

— Утомительно. Изматывающе, если честно. Под конец я постоянно боролась, пытаясь защитить себя. Однажды — во время нашей самой крупной ссоры — я вела машину, а он сидел на пассажирском сиденье и что-то сказал. Я слово в слово повторила ему его же фразу, а он посмотрел мне прямо в глаза и заявил: «Я этого не говорил».

Я не могу удержаться от смешка, но в этом звуке нет ни капли юмора.

— Помню, как подумала тогда: вот оно. Это газлайтинг. Поскольку его ложь была слишком очевидной, он тут же перешел в наступление и начал обвинять меня, что я сказала то, чего из моих уст никогда не звучало. Но он был настолько хорош в манипуляциях, настолько искренне верил в свой собственный бред, что мои мысли спутались. Я даже не помню, из-за чего мы ругались. Помню только это омерзительное чувство, что меня газлайтят.

Пальцы Маттео сжимают руль так сильно, что костяшки белеют, а челюсти стиснуты так крепко, что я клянусь: слышу скрип его зубов.

— Я его презираю.

Яд в его голосе меня не удивляет.

— Я тоже, — грустно бормочу я. Смотря на Маттео, на ярость, пульсирующую в нем, я почему-то выпаливаю: — Почему у тебя никогда не было девушки?

От этого вопроса его гнев испаряется, мгновенно сменяясь шоком. Он бросает на меня лукавую ухмылку.

— Ты давно берегла этот вопрос, Птичка?

Да.

— Нет, — фыркаю я.

По его взгляду кристально ясно: он мне не верит, но и не уличает во лжи. Он просто пожимает плечами и говорит:

— Я не встречал никого, с кем видел бы себя в долгосрочной перспективе.

Мои брови ползут на лоб.

— Вообще никогда?

Эмоция, мелькнувшая в его взгляде, заставляет мое сердце замереть. Я не могу ее расшифровать, не могу понять, что это, но она перехватывает дыхание и бьет под дых; словно где-то в глубине моей души скрывается ответ.

Голос Маттео падает на октаву:

— Никого из тех, кто мог бы стать моим, — он облизывает пересохшие губы, заставляя себя отвести от меня взгляд и снова уставиться на дорогу. — Честно говоря, если любовь хоть немного похожа на то, что было у моих родителей, то мне она не нужна.

— Твои родители бессердечные ублюдки.

— Это точно, — хмыкает он.

Повернувшись к нему, пытаюсь оценить его реакцию.

— Ты же понимаешь, что то, что было между ними... это взаимовыгода, а не любовь, да? — склонив голову, я жду хоть какого-то знака, что мои слова пробили его броню. — Если честно, я вообще сомневаюсь, что у них есть сердце, способное кого-то любить.

На его скуле дергается желвак.

— Перегнула палку? — осторожно спрашиваю я.

Покачав головой, он кладет ладонь мне на колено и мягко сжимает. От этого прикосновения по ноге рассыпаются искры тепла.

— Не перегнула, Птичка. Ты даже не представляешь насколько.

Он не убирает руку с моей ноги.

Мое сердце колотится.

Это просто рука, напоминаю я себе. Просто рука.

Но это ведь не просто рука, правда? Это Маттео. Мой Маттео.

Облизываю внезапно пересохшие губы.

— Ну, раз так, то надеюсь, эти ублюдки сгорят в аду за то, что они с тобой сделали.

— Они ничего со мной не сделали.

— Вот именно.

Мне в голову приходит мысль, которой я отчаянно хочу поделиться, но мне требуется время, чтобы набраться смелости. Маттео, должно быть, чувствует это, потому что снова сжимает мое колено.

— Выкладывай.

— Ты слишком хорошо меня читаешь.

— Недостаточно хорошо.

— Поверь мне, более чем достаточно, — поддразниваю я. Со вздохом решаюсь сказать все как есть. — Как ты их отпустил? Как ты просто... перестал с ними общаться и пытаться поддерживать отношения?

— Легко отпустить то, чего у тебя никогда не было.

Мое сердце трескается пополам, а затем рассыпается в пыль от его пугающего откровения.

— Если ты спрашиваешь из-за своей мамы... Представляю, как это тяжело, правда очень тяжело. Потому что у тебя было то, о чем я мог только мечтать. У тебя была мама, которая любила тебя, проводила с тобой время и заботилась о тебе. А мне приходилось умолять свою не забывать меня кормить.

Глаза начинает щипать от подступающих слез.

— Если ты хочешь ее отпустить, это будет тяжело, Ви. Я не буду приукрашивать. Мне до сих пор порой тяжело, когда возникает порыв позвонить матери или отцу. Но это всего лишь порыв — природный инстинкт быть ближе к тем, кто дал тебе жизнь. Но иногда люди, давшие тебе жизнь — это настоящие монстры.

Сделав выравнивающий вдох, я кладу ладонь поверх его руки и сжимаю ее; мне плевать, перехожу ли я черту, переплетая свои пальцы с его.

— Ты заслуживал гораздо большего, — признаюсь я дрожащим голосом.

Маттео пожимает плечами, словно в этом нет ничего особенного. Словно иметь родителей, которые всем своим видом показывали, что ты им не нужен — это сущий пустяк.

— У меня была твоя семья. Они классные.

— Иногда.

Его зеленые глаза мечутся между мной и шоссе.

— Ты готова рассказать мне, что происходит?

— Нет.

— А когда-нибудь расскажешь?

Откинув голову на подголовник, я наблюдаю за ним; мой взгляд скользит по его точеным чертам. По его четко очерченной челюсти, легкому искривлению носа после перелома, диким кудрям, высохшим после воды.

Смогу ли я когда-нибудь ему рассказать, спрашиваю я себя.

— Может быть, — честно шепчу я. — Хотя, учитывая мой послужной список, любой, кому я рассказываю, либо не верит мне, либо исчезает из моей жизни.

Я бы очень хотела, и какая-то часть меня рвется это сделать, но другая — бóльшая часть моего сердца — скована ужасом.

Страхом, что история повторится.

— Может быть, когда-нибудь, — наконец решаю я.

Он кивает, все еще держа меня за руку.

— Я буду здесь, и я буду ждать этого дня, — он делает паузу. — И знаешь что, Птичка?

— Что?

— Я всегда буду тебе верить.

Вот это-то меня и пугает.

Два вечера назад, когда мне пришло письмо, я так завизжала, что Маттео решил, будто в квартиру кто-то вломился.

Судя по моим потным ладошкам и бешено колотящемуся сердцу, можно подумать, что мне четырнадцать, и я первый день в старшей школе, а не двадцать четыре, и я переступаю порог Денверской диспетчерской академии. Но, возможно, я недостаточно нервничаю, потому что внутри здания меня встречает настоящий ураган.

В холле собралось около тридцати человек; они болтают друг с другом, и я с облегчением замечаю в толпе еще парочку таких же взволнованных лиц. Удивительно, но большинство присутствующих — женщины.

Честно говоря, я не уверена, чего ожидала. На корпоративной лестнице, по которой я карабкалась в сфере финансов, доминировали мужчины. Я постоянно перерабатывала, пытаясь доказать свою значимость: какой бы объем работы ни получали мужчины, я тащила на себе вдвое больше, просто чтобы показать, что ничуть не уступаю им в квалификации.

После бесконечных попыток доказать свою ценность в мужском мире, оказаться в море женщин... мое сердце довольно вздыхает.

Расправив плечи и высоко подняв голову, стараюсь выглядеть максимально уверенно. Но успеваю пройти лишь половину пути, как передо мной вырастает девушка с русыми волосами, цокает языком и тычет в меня пальцем:

— Я тебя знаю.

Слегка опешив, я всматриваюсь в ее черты: глубокие зеленые глаза, пухлые губы и миниатюрная фигурка. Она потрясающая, прямо как живая кукла Братц, но память предательски молчит.

Черт.

Поморщившись, я не могу скрыть вину:

— Прости, но...

— Я сказала, что знаю тебя, — дразняще тянет она, и по ее лицу расплывается хитрая ухмылка. — Я не говорила, что ты знаешь меня.

К ней подступает невероятно высокий темнокожий парень, зеркаля ее ухмылку:

— Уже достаешь новенькую?

Даже не взглянув на него, она отмахивается:

— Они сказали, что в этом году без дедовщины.

Мои глаза расширяются прежде, чем я успеваю себя остановить:

— Д-дедовщина? Разве мы не должны помогать людям?

— Конечно, но здесь всегда такая тяжелая атмосфера, что мы обязаны как-то разбавлять ее весельем, — повернувшись к парню, она постукивает пальцем с идеальным красным маникюром по губам, а затем снова указывает на меня: — Я ее знаю.

Его брови ползут вверх; он поворачивается и внимательно меня изучает:

— Она нам нравится?

Поверить не могу, что они обсуждают это прямо при мне.

Моргнув, чтобы сбросить шок, я уже собираюсь ответить, но она поджимает губы:

— Нравится.

Защитно скрестив руки на груди, я наконец обретаю голос:

— Очень рада, что прошла ваш контроль качества, но откуда именно вы меня знаете?

Пожалуйста, только не говори, что ты спала с моим братом.

Жить в одном городе с братом, который славится своей любвеобильностью — то еще испытание для нервной системы. Как-то раз мы ужинали с Картером, и когда я отошла в туалет, меня прижала к стенке какая-то девушка и вылила на меня всю злость на моего братца.

Калеб был в ужасе. Я никогда не видела, чтобы он так извинялся, и, конечно, я выжала из этого максимум, но ситуация все равно была жуткой.

Парень бросает на нее выразительный взгляд:

— Я бы даже сказал, мы от нее в восторге. Абсолютно одержимы.

— Она легенда, — она полностью поворачивается к нему, словно меня здесь больше нет: — Это Айви Эллингтон.

Он ахает, отшатывается и прикладывает руку к груди, комично распахивая карие глаза:

— Та самая Айви.

Прикусив щеку изнутри, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость, я решаю просто плыть по течению. Не верится, что это мой первый день, а уже происходит такое. Хотя я до сих пор понятия не имею, что вообще происходит.

Парень упирает руки в бока с такой дозой дерзости, что я мысленно делаю пометки.

— Воистину легенда, — тянет он, окинув меня оценивающим взглядом, прежде чем обратиться к женщине. — Избавь ее от мучений, Эй. Она уже извелась вся.

Она делает шаг вперед, мягко берет меня за запястье и понижает голос:

— В нашем кругу тебе аплодировали стоя. Моя лучшая подруга Калани пару лет назад встречалась с Картером, и он ее просто уничтожил, — отвращение, исказившее ее лицо, до боли знакомо мне самой. — Я имею в виду, он сломал ее полностью. Я никогда не презирала никого так сильно, как этого гребаного абьюзера. В общем, до нас дошли слухи о том, что ты сделала с его тачкой, и как твой друг поставил его на место.

Мои глаза распахиваются так широко, что, кажется, я разучилась моргать.

— Мир тесен, — только и могу прошептать я.

— Ты сделала то, о чем мы с Тристаном мечтали годами.

Парень рядом с ней артистично хлопает себя по груди:

— Я Тристан, к слову. А это Энджел, но пусть имя не вводит тебя в заблуждение, от ангела в ней только название, — говорит он, закатывая глаза. — Ей вообще нельзя указывать, что делать. Иногда она даже игнорит, когда ее зовешь.

— Не такая уж я и ужасная, — протестует Энджел, шлепая его по груди.

— Нет, просто внутри тебя сидит маленький бесенок, который время от времени любит вырваться наружу.

Усмехнувшись мне, Энджел шепчет:

— И, кстати, для Картера этот бесенок точно бы вырвался.

— Я бы представилась, но, видимо, я уже звезда, — говорю я. — Как там сейчас Калани?

Энджел отмахивается:

— О да, она цветет и пахнет. У нее новый парень, который буквально готов целовать песок, по которому она ходит. Хотя на восстановление ушло немало времени, — она смотрит на меня: — Чувствую, мы станем лучшими подругами.

Я не могу сдержать смех:

— Ну, учитывая, что Картер трахнул мою последнюю лучшую подругу, мне как раз нужна новая.

Тристан ахает, а глаза Энджел вспыхивают от ярости.

— Не может быть, — шокированно выдыхают они в унисон.

Я киваю, случайно издав легкий смешок:

— О да, застукала их прямо в своей кровати.

— Вот же кобель, — с таким презрением произносит Тристан, что на моих губах расцветает улыбка.

— Вы тоже стажеры? — спрашиваю я, пытаясь увести разговор от моего ужасного бывшего.

— Нет, мы здесь уже больше двух лет. Ну, я два года. А Тристан у нас дипломированный старичок, — дразнит Энджел.

— Семь лет — это не старость!

В комнату входит женщина в возрасте, и все замолкают. Все, кроме Энджел. Она заговорщицки подается вперед:

— А вот и наша главная старожилка. Она здесь больше тридцати пяти лет. И именно она будет вас обучать. Прояви к ней максимальное уважение, и все будет в шоколаде.

Тристан тоже переходит на шепот:

— Она очень ценит эмпатию, терпеть не может холодных людей. Здесь нужен определенный уровень отстраненности, но она ищет людей, а не роботов.

— Спасибо за совет, — шепчу я в ответ, как раз в тот момент, когда женщина вопросительно поднимает бровь в нашу сторону.

— Не вынуждайте меня снова вас обучать. Я пережила это один раз, на второй меня не хватит.

Энджел одаривает женщину настолько приторно-сладкой улыбкой, что я мгновенно понимаю: Тристан был прав — она та еще оторва. Такое невинное выражение лица, выручающее из любых передряг, можно отточить только долгими тренировками.

— Прости, Нина, — говорит она, беря Тристана за руку. — Мы уже уходим. Удачи, новобранцы!

Подмигнув мне на прощание, она уходит. Я прикусываю щеку, сдерживая смех, и подхожу ближе к остальным стажерам.

Темно-синяя рабочая рубашка Нины идеально подчеркивает ее глубокую, как черное дерево, кожу, а косички с вплетенными черными и седыми прядями очень ей идут. Если верить Энджел, что она здесь больше тридцати пяти лет, то ей за пятьдесят, но выглядит она от силы на сорок.

— Интересный у тебя выбор друзей, — бормочет она, но без злобы. Это была скорее подколка, причем весьма добрая.

Я слегка улыбаюсь:

— В свою защиту скажу: выбор сделали за меня.

Нина смеется:

— Не удивлена. Эти двое — просто ураган, — она хлопает в ладоши, отбрасывая все любезности и включая строгий профессионализм, от которого я невольно выпрямляю спину: — Новобранцы, вы готовы спасать жизни?

— Да! — хором отзывается вся комната.

— За новые начинания. Добро пожаловать в диспетчерскую службу 911 Денвера. Мы рады видеть вас в наших рядах.

Пусть мой первый день и начался неожиданно — с того, что Энджел и Тристан уже знали, кто я такая, — но мне как-то спокойнее от мысли, что я уже обзавелась парочкой друзей... ну, или на пути к этому. По крайней мере, мне не пришлось выворачиваться наизнанку, чтобы заслужить их уважение и доказать, что я достойный коллега, как это было на моей прошлой работе.

По мере того как шел день, становилось все очевиднее: я не ошиблась с выбором профессии. Большую часть времени мы разбирали грядущую программу обучения, возились с бумагами, оформляли допуски безопасности и изучали базовые правила. Но по-настоящему осознать правильность своего решения мне помогло то непередаваемое чувство предвкушения, которое наполнило меня изнутри. Не могу даже вспомнить, когда в последний раз с таким энтузиазмом ждала возможности поработать или чему-то научиться. Разве что на первом курсе колледжа, но чем глубже я погружалась в свои финансы, тем быстрее угасала эта искра.

Но больше всего я жду стажировку на месте, которая начнется после семи недель теории. За нами уже закрепили наставников, и по какому-то невероятному совпадению я попала именно к Энджел. Хотя, судя по тому, как она мне подмигнула, проходя мимо чуть позже, судьба тут совершенно ни при чем.

Что-то мне подсказывает: эта девчонка получает все, что хочет, и даже больше.

Может, это прозвучит наивно, но мне кажется, что я могла бы многому у нее научиться. Научиться тому, как это — чувствовать свою внутреннюю силу и быть настолько уверенной в себе. Я чувствую, что постепенно возвращаюсь к жизни, но какая-то часть меня понимает: прежней я уже не стану.

И, наверное, к лучшему.

Та, прежняя Айви, позволяла вытирать о себя ноги.

Картер действительно сломал меня, но в этом есть своя искаженная красота: я возродилась из того пепла, в который он меня стер. И благодаря этому стала сильнее, чем когда-либо. Уж будьте уверены: я дала себе клятву, что больше никогда и никому не позволю относиться ко мне с таким пренебрежением.

Я больше не терплю дерьмового отношения. Отныне я впускаю в свою жизнь только те вещи и тех людей, которые наполняют меня, и не соглашусь ни на что меньшее, чем заслуживаю.

И я очень надеюсь, что когда я начну принимать звонки, я смогу стать лучиком света в чьей-то тьме. Я стану тем светом, которого когда-то так не хватало мне самой. Буду тем голосом, который поверит им, когда не поверит никто другой.

И я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тем, кто чувствует себя беспомощным.

Ирвинг плюхается на диван рядом, да так, что попкорн из его рук разлетается веером; горстка зерен отскакивает не только от меня, но и прилетает в лицо Джонсону, заставляя того злобно зарычать.

— Твою же мать, Ирвинг! Свали отсюда, найди другое место.

— Да ты меня обожаешь, — ничуть не смутившись ворчливости, Ирвинг с лучезарной улыбкой закидывает в рот воздушную кукурузу. — Я приношу в твою жизнь свет и веселье.

— Скорее, сплошную гребаную головную боль.

— Признай, Джонсон, ты от него без ума, — Киран со смешком фыркает, не переставая возиться с телевизором. — Он же вылитая чихуахуа: вечно путается под ногами и тявкает без умолку, но стоит посмотреть под нужным углом — и сразу проступает милота.

— Я считаю себя скорее пуделем, — Ирвинг морщится. — Всеми любим, подхожу даже аллергикам и нравлюсь широкой публике.

Парни в комнате разом замолкают: взгляды обращаются к Ирвингу.

— А знаешь, что-то в этом есть, — вставляет Митчелл. — Хотя, пожалуй, ты больше тянешь на кавудля.

— На кого?

— Ну, знаешь, такие мелкие коричневые песики с кудрявой шерстью.

— Точно, кавудль! — Ирвинг радостно ерзает на сиденье, пока Джонсон не припечатывает его плечо тяжелой ладонью, заставляя угомониться. — Они такие милаши. Моя точная копия в собачьем обличье.

— Кто тут в собачьем обличье? — бросает капитан вместо приветствия, широким шагом заходя в комнату. Он изо всех сил пытается спрятать самодовольную ухмылку, но, усевшись на край дивана, то и дело нервно отбивает ритм ногой.

Переводя взгляд с Кирана на Грейсона, я нутром чую подвох. Парни старательно избегают зрительного контакта, однако в воздухе не висит напряжения, обычно сопутствующего ссорам. К тому же, Грейсон выглядит слишком уж счастливым.

Я к этой теме и на пушечный выстрел не подойду.

Что бы двое ни затеяли, правда все равно всплывет наружу в нужный момент.

— Вы можете наконец заткнуться и перестать обсуждать собачью породу Ирвинга? — ворчит Джонсон.

— Хватит портить собачий парад, — О'Коннор небрежно закидывает руку на спинку дивана; русые волосы полностью скрыты под надетой задом наперед кепкой.

— Вот именно, Джонсон, слышал? — Ирвинг гордо вздергивает подбородок. — Дай мне пройтись парадным шагом.

— Я вообще не это имел в виду, — О'Коннор с размаху прикладывает ладонь ко лбу.

— Тебе бы уши проверить, — бурчит себе под нос Джонсон.

— Достал, засранцы! — входная дверь распахивается, и в комнату врывается Джек Льюис, энергично размахивая руками. Торжественным жестом он поднимает над головой толстый черный прямоугольник. — В качестве благодарности разрешаю падать и целовать мне ноги.

— Вообще-то, запись достал я, — закатывает глаза Киран. — А тебя просто заставил перекинуть ее на видеосистему.

— Что еще за хрень эта ваша видеосистема? Почему нельзя просто посмотреть с телефона? — искренне недоумевает Ирвинг, и в комнате повисает гробовая тишина.

— О, ради всего святого, — Джонсон с тяжелым вздохом запрокидывает голову. — Я слишком стар для подобных разговоров.

— Еще бы, пацан в глаза не видел гребаную видеокассету, — Грейсон переводит на Ирвинга почти умоляющий взгляд. — Пожалуйста, скажи, что ты нас разводишь.

Его щеки заливает густой румянец.

— Само собой, я просто прикалываюсь.

По комнате прокатывается дружный вздох облегчения, но мы с Кираном переглядываемся: от него явно не укрылось, как Ирвинг поспешно вытащил мобильник. Хватает одного взгляда, чтобы убедиться в своих подозрениях. Парнишка гуглит, что это такое.

— Порядок, приятель? — интересуюсь я.

Тот суетливо опускает телефон и с улыбкой запихивает в рот целую горсть попкорна.

— Я знаю, что это. Просто привык называть видеокассетой, а не видеосистемой.

— Ну-ну, — медленно протягиваю я.

— Клянусь, — шепчет он.

Решив не докапываться до парня, я поворачиваюсь к Кирану и наблюдаю, как тот вставляет кассету в магнитофон. Слава богу, О'Коннор озвучивает ровно то, что крутится на языке.

— Во-первых, где ты вообще откопал эту доисторическую бандуру? Ей-богу, они же все вымерли. А во-вторых, Ирвинг прав. Почему мы не смотрим запись в цифре?

— Чтобы никто не смог на меня выйти.

— Эй! — возмущается Льюис. — По шапке-то получу я!

Киран ухмыляется.

— Я в курсе.

— В качестве мести подарю Эмми на Рождество барабанную установку, мудак.

— А я куплю беруши.

— Тогда притащу усилок.

— Кстати об Эмми: где она? — спрашивает Грейсон, оглядывая гостиную Эшфорда.

— Лайла отвезла к Маме Медведице Карсон.

Грейсон тепло улыбается.

— Значит, ребенка вовсю балуют?

— О, еще как. Твоя мама тоже там.

Покачав головой, Грейсон смеется.

— Она уже всю плешь проела с новыми внуками. И виноват в этом ты.

— Ладно, погнали, парни, — Киран оборачивается, поднимая пульт. Одно нажатие кнопки — и на плоском экране телевизора появляется ледовая арена. — Подборка прокатов Кая Сильвертона.

— А почему мы делаем из игровой записи такую тайну? — медленно спрашивает Грейсон.

Киран пожимает плечами, не снимая с лица дурацкой ухмылки.

— Так прикольнее.

Команда дружно стонет, а Льюис вскакивает на ноги.

— Стоп, то есть я целый гребаный час искал, кто сможет закатать видео на кассету... ради атмосферы?

Киран подмигивает.

— Месть.

— За что? — ошарашенно выпаливает тот.

Киран лишь приподнимает бровь, и Льюис тут же сдает позиции, примирительно поднимая руки.

— Туше.

— Вот теперь мне стало чертовски интересно, — ворчит Джонсон. — Что за компромат у тебя на Льюиса?

Проигнорировав вопрос, Киран нажимает на воспроизведение и обращается ко всей компании.

— Мы хотим видеть Кая в команде, так что давайте изучать его стиль. Нужно понять, как лучше взаимодействовать на льду к тому дню, когда он выйдет на просмотр «Ледяных Ястребов».

Грейсон задумчиво трет покрытый щетиной подбородок.

— А мысль-то неплохая.

— Можно припишу заслугу себе? — встревает Льюис.

— Нет, — в один голос рявкают Киран с Грейсоном.

Льюис начинает пререкаться со всеми подряд, доказывая, почему чужая идея непременно должна достаться ему, и я решаю отключиться от болтовни. Беру мобильник, чтобы проверить, ответила ли Айви. Внутри зарождается совершенно новое чувство: я никогда не страдал телефонной зависимостью, но пялюсь в экран, кажется, уже в миллионный раз.

И не стыдно признаться: я волнуюсь.

Переживаю о том, как все проходит, не сомневается ли она в правильности смены профессии — да и вообще, как протекает первый день в академии. Я желаю Айви самого лучшего и надеюсь, что так оно и будет, потому что, черт возьми, она как никто заслуживает прорыва и обрушившегося на голову счастья.

Подняв голову, я замечаю, что цепкий взгляд Кирана прикован ко мне. Одной брошенной на телефон секунды засранцу хватает, чтобы прочитать меня как открытую книгу. Я слышал, как Лайла в шутку называла считывание чужих эмоций его суперспособностью, и, честно говоря, еще не встречал человека, которому бы это удавалось лучше.

Именно поэтому на ближайшие полчаса, пока по косточкам разбираем манеру катания Кая Сильвертона, мобильник отправляется глубоко в карман.

К тридцать четвертой минуте уже сводит челюсти. Точный хронометраж известен лишь потому, что я неусыпно слежу за временем по телефону Ирвинга: каждые пять минут он достает мобильник, чтобы настрочить ответ очередному десятку «заек».

Честно говоря, просто чудо, что он до сих пор не превратился в ходячий рассадник венерических заболеваний.

— Когда возвращается Эллингтон? — интересуется Грейсон. — Тренер все уши прожужжал, что вы не тренируетесь в паре.

Запустив пятерню в волосы, я пожимаю плечами.

— На следующей неделе.

Шесть дней, двенадцать часов и тридцать три минуты... но кто считает?

Уж точно не я.

Ведь иначе придется признать: впервые в жизни с содроганием жду встречи с лучшим другом. Придется признать, что я избегаю его звонков и сообщений, потому что все мысли заняты лишь одним — как бы впиться губами в рот его сестры.

Да уж... я совершенно не веду обратный отсчет времени, оставшегося с Айви наедине.

— Он возвращается в следующую субботу, — кряхтит Джонсон.

Митчелл присвистывает.

— Слава яйцам. Обожаю тебя, здоровяк, но на льду вы с Эллингтоном куда лучше смотритесь в связке.

Грейсон бросает в мою сторону ухмылку.

— Не терпится снова увидеть вас в деле. Скажу честно, вы, парни, популярны не меньше, чем мы с Эшфордом.

Киран подмигивает ребятам.

— Дьявольские близнецы.

— Лучшие форварды лиги! — заявляет Ирвинг.

О'Коннор качает головой, подаваясь вперед и таская закуски, которые расставил Киран.

— А я просто рад, что Калеб не загремел за решетку.

— В запасе еще целая неделя, — замечает Джонсон.

— Черт, и то верно.

— Предлагаю в следующий раз рвануть в поездку всей командой, — выдвигает идею Грейсон.

Киран хлопает лучшего друга по плечу.

— Чертовски здравая мысль! Я обеими руками за, оторвемся по полной.

— Ты теперь окольцован. Никаких отрывов.

Он сверлит Джонсона взглядом.

— Если не умеешь веселиться, будучи в отношениях, это печально.

Ирвинг заливается хохотом.

— Урыл, сучка!

Голова Джонсона медленно поворачивается в сторону Ирвинга. Удивительно, как тот не падает замертво. Хотя то, что он мгновенно затыкается, удивления не вызывает.

Именно в этот момент в кармане джинсов вибрирует телефон.

Становится даже неловко от того, с какой скоростью я его выхватываю.

Айви: В чем все будут?

Синди: В чем-нибудь шлюховатом

Лайла: Говори за себя, я надену платье

Синди: Надеюсь, оно будет шлюховатым

Белла: Надевайте что хотите

Синди: Нет, сучки, лучше бы вам принарядиться, или я вас порежу

Белла: Ты перечитала слишком много мрачных романов Лайлы

Лайла: Синди всегда такая

Синди: В точку

Айви: Это был бы не наш чат без угрозы насилия

Лайла: Даже боюсь спросить, в каких чатах ты состояла до этого

Льюис: Черт подери...

Льюис: Хоть кто-нибудь додумался забрать у Ирвинга ключи?

О'Коннор: Твою мать

О'Коннор: Эшфорд, они у тебя?

Эшфорд: Не-а, я подвожу Эмми. Митчелл должен был впустить всех к Ирвингу

Митчелл: Я забыл

Митчелл: Он был занят хоккейными зайками

Джонсон: Эшфорд, ты у нас организатор. Так что косяк на тебе

Эшфорд: Заткнись, ворчливый ушлепок

Джонсон: Просто констатирую факты

Слова Маттео вонзаются в грудь. Пальцы зудят: рефлекторное желание влепить ему пощечину настолько нетипично, что я ошарашенно моргаю, не узнавая саму себя.

Я бы в жизни не поступила так жестоко, как он со мной в ту ночь.

— Что? — только и вырывается жалким писком, пока я облизываю губы в попытках выдавить из себя хоть какую-то осмысленную фразу, хотя бы одно связное слово.

— Я солгал, — грудь Маттео тяжело и часто вздымается.

Раздается мелодичный звон — лифт прибывает на двадцатый этаж; створки разъезжаются в стороны, однако никто не отводит взгляда и не трогается с места. Двери снова смыкаются, но этого недостаточно, чтобы вывести меня из внезапного оцепенения. Ничто не способно вырвать из транса, ведь воспоминания мгновенно отбрасывают в ту самую ночь.

После случившегося я сломалась.

Когда Маттео, по сути, вырвал мне сердце и растоптал его, я наглухо заперла чувства. Стала избегать его на семейных праздниках, скрыла уведомления во всех соцсетях, спасаясь от удушающего чувства предательства, которое накатывало при каждом обновлении профиля.

А заодно и от правды, которую невозможно отрицать: любовь безответна.

Ведь так все и было — и остается по сей день.

Любовь.

Сердце замирало лишь ради него одного. Остальные не шли ни в какое сравнение. Но после той ночи я вычеркнула Маттео из своей жизни. Решила, что он выбрал Калеба.

— Ты врешь.

— Я солгал лишь однажды, в ту самую ночь, и с тех пор ложь не давала покоя.

— Зачем? — накопившиеся в уголках глаз слезы скатываются по щекам.

— У нас ничего бы не вышло в таком юном возрасте, Айви. Теперь-то должна это понимать. Ловя твой взгляд, я представлял лишь одно: как сильно в конце концов меня возненавидишь. Годами приходилось мотаться по всей стране. Лишь последние три года мы с Калебом играем в одной команде, не говоря уже о том, чтобы просто жить в одном городе.

А к тому времени ты уже сошлась с Картером, эту мысль ему даже не нужно озвучивать вслух.

Покачав головой, я медленно пячусь, и с каждым шагом отчаяние в его глазах становится все глубже. А может, оно никуда и не исчезало, просто рухнула выстроенная стена.

— Ты вырвал мне сердце, — надломленно шепчу я.

Его губы приоткрываются, но не слетает ни звука. Маттео понимает мою правоту.

Печаль стремительно сменяется гневом, буря внутри поднимается резко и внезапно.

— Ты не имел права решать за нас обоих. Ты не ясновидец, Маттео, и понятия не имел, возненавидела бы я тебя или нет, — издав короткий издевательский смешок, я всплескиваю руками. — Зато сейчас чувствую самую настоящую ненависть, и виной тому — твой прошлый выбор.

— Не говори так. Пожалуйста, не надо. Я хотел, чтобы ты жила.

— Не тебе было решать!

— Тебе было шестнадцать, Айви, — шепчет он, хватаясь за грудь, словно от физической боли.

— А что теперь? Какое у тебя оправдание, Маттео?

— Никакого, — выдыхает он, судорожно глотая воздух.

Напряжение сгущается. Не думала, что такое вообще возможно, и тем не менее.

— Скажи, Айви, — умоляет он. — Признайся, что в машине ты ждала поцелуя, потому что это нечто большее, чем просто влечение, — он переводит палец с меня на себя, а затем снова сжимает ткань на груди, отчаянно прося: — Скажи, что чувства взаимны. Скажи, что твои чувства не угасли.

— Разумеется, не угасли, — шепчу я. Силуэт Маттео расплывается перед глазами из-за хлынувших слез. С трудом проглотив ком в горле, я выдавливаю: — Но однажды ты уже выбрал его. Не ставь меня в такое положение, где вновь предпочтешь друга, потому что я этого не вынесу, Маттео. Не переживу, если опять растопчешь мне сердце. Я и первый-то раз едва выкарабкалась.

Створки лифта разъезжаются, открывая вид на безлюдный вестибюль, и я задерживаю дыхание: никто не сдвигается ни на сантиметр. Двери медленно смыкаются, и я наконец с шумом выдыхаю.

— Спроси еще раз.

— Нет, — я качаю головой, чувствуя, как предательски дрожит нижняя губа.

— Ладно. Тогда скажу я, — Маттео надвигается на меня, и делает это так медленно, что на каждый его шаг вперед я делаю шаг назад, пока не вжимаюсь спиной в стенку кабины, вновь ползущую вверх.

— Я расскажу, как невыносимо больно было смотреть тебе вслед в ту ночь. Расскажу, как не спал почти полгода, узнав о твоих отношениях с Картером. О том, как ни с кем не встречался, потому что единственная девушка, с которой хочу быть, сейчас стоит передо мной. Расскажу, что для меня всегда существовала лишь ты одна, что сердце бьется ради тебя, и что я всегда — миллионы раз подряд — буду выбирать только тебя.

— А как же Калеб?

— К черту последствия, — мы стоим вплотную друг к другу; Маттео поднимает руки, бережно обхватывая мое лицо ладонями, и твердо произносит: — Я всегда выберу тебя, Айви. В любой ситуации, в толпе и в любой из жизней. Я всегда буду выбирать тебя, — и с этими словами накрывает мои губы своими.

Эшфорд: Чувак, ты где? Лайла тоже спрашивает, куда подевалась Айви, надеюсь, ты пропускаешь эту отвязную вечеринку по очень веской причине

Маттео: По самой веской из всех возможных

Маттео ничком рушится на пол, из носа хлещет кровь.

Я с криком падаю на колени. Руки трясутся, пока тянусь к его прекрасному лицу. Впервые в жизни сердце затапливает ненависть к родному брату.

— Какого хрена ты творишь? — рычу я.

Безумный взгляд Калеба мечется от Маттео ко мне, грудь тяжело вздымается, словно у разъяренного быка.

— Я творю? Я? — вторит он. — Это с тобой какого хрена не так? С какой стати целуешься с моим лучшим другом?

— Он не твоя собственность, кретин!

Брат возмущенно тычет в меня пальцем.

— Даже не вздумай умничать.

— Кому-то же надо: остатки здравого смысла окончательно выветрились из твоей башки.

И тут доходит.

Не меня одну в лифте питает чистая ненависть.

Ярость покидает брата с одним тяжелым выдохом.

— Давно вы так?

Целуемся?

— Впервые поцеловались только сейчас, Калеб, — а вот чувства... добрых два десятка лет.

Знакомые, так похожие на мои, глаза прищуриваются, брат мотает головой.

— Не верю. Вы целовались так, словно занимаетесь этим постоянно.

Я брезгливо кривлюсь.

— И долго ты пялился?

— Достаточно, чтобы появилось отвращение.

Фраза бьет наотмашь — по причинам, которых ему никогда не понять.

Месяцами я терпеть не могла чужих прикосновений, ненавидела саму мысль о том, что приблизится мужчина. Да что там, если начистоту — годами.

Я никогда и ничего не делала ради себя.

И все же мгновения с Маттео стали самым прекрасным, самым сокровенным чудом, и видеть, как родной брат стоит и с отвращением отзывается о единственных руках, подаривших мне чувство безопасности, — значит позволить чему-то внутри окончательно надломиться.

— Как ты могла? — спрашивает он.

— Я не пыталась сделать тебе больно, Калеб. Мир не крутится вокруг тебя.

Он отшатывается.

— Сосешься с моим лучшим другом и считаешь, будто меня это не касается? — нервно запустив пальцы в волосы, брат срывается на крик: — Еще как касается, раз уж родная сестра, мать твою, нагло лжет мне месяцами! Знаешь, каково от всего этого дерьма, Айви?

— Никак не касается, да и не было никаких месяцев, Калеб. Мы поцеловались в первый раз.

— Какая же ты наивная, раз так думаешь. Он мой лучший друг!

— А ты просто эгоист.

— Даже не смей со мной заговаривать, пока не решишься на правду, — цедит сквозь зубы Калеб, мотая головой так, будто не сбросил мне на колени бомбу разрушительной силы. — А когда предатель очухается, передай, чтобы шел нахер.

Я ошеломленно моргаю, едва успевая обрести дар речи, но брат разворачивается и решительно покидает холл собственного дома, а двери лифта смыкаются вновь.

Возможно, Маттео не зря тревожился. Брат еще никогда со мной так не разговаривал. Мы, конечно, и раньше ссорились, но без столь жгучей злобы.

И он даже не осознает, насколько разрушительными оказались слова.

Спустя десять минут — потраченных на то, чтобы привести Маттео в чувства и тщательно проверить на сотрясение мозга (причем ирония в том, что распознавать симптомы научил именно брат) — мы в полном молчании заходим в квартиру. Прежнее сексуальное напряжение вытеснила гнетущая тяжесть ссоры, а ведь Маттео не знает и половины. Не слышал упреков, безжалостно брошенных мне в лицо.

И никогда не узнает.

Маттео ни за что бы не простил Калебу подобного унижения в мой адрес.

Я храню молчание, ожидая, что он назовет чувства ошибкой и сорвется вслед за братом.

В конце концов, их связывают двадцать лет крепкой дружбы.

А я — всего лишь девчонка, которую Маттео поцеловал в лифте.

Но вместо этого он прислоняется к кухонной столешнице, а я — к кухонному острову; мы не сводим друг с друга настороженных взглядов, словно хищники, и каждый лишь ждет, когда другой обратится в бегство.

— Я ни о чем не жалею, — произносит он. — Жаль только, что Калеб узнал именно так, но о самом поступке не жалею.

Я даже не осознавала, что затаила дыхание, пока напряжение не отпускает с одним долгим, шумным выдохом.

Я обессиленно оседаю, опираясь на кухонный остров. Маттео шагает навстречу и, не раздумывая ни секунды, сгребает меня в охапку, оставляя мягкий поцелуй на макушке.

— Я всегда буду выбирать тебя, — шепчет он.

— Но Калеб...

— Рано или поздно остынет, — перебивает Маттео. — Да, ситуация вышла паршивая. Какое-то время подуется, но потом обязательно оттает.

— Откуда такая уверенность? — шепчу я, качая головой. — Ты не слышал его слов, когда он тебя ударил. То была не просто обида. Кажется, он меня вообще никогда не простит.

Тепло объятий, дарящее чувство защищенности благодаря разнице в росте, заставляет сердце биться ровнее. А родной запах кедра вперемешку с чем-то неуловимым, присущим одному только Маттео, окончательно усмиряет расшатанные нервы.

— Стоит Калебу понять, насколько ты мне дорога, и он не сможет долго злиться. Ему просто нужно время, чтобы все переварить. Я знаю его, Айви. Он простит. Души в тебе не чает.

Ты просто не слышал, что он наговорил, хочется прошептать в ответ, но я вовремя прикусываю язык. Вместо этого приподнимаю голову, устраиваясь подбородком на его груди.

— Значит, мы действительно идем на этот шаг?

От озарившей лицо Маттео улыбки в животе вспархивают стайки бабочек.

— Теперь ты от меня так просто не отделаешься, Птичка.

— Правда, встречаться, живя под одной крышей, будет как-то странно, — признаюсь я. — Как ты вообще себе это представляешь? Особенно когда вернулся Калеб.

— Уверен, получится гораздо естественнее, чем ты ожидаешь. Я много лет ждал возможности ухаживать за тобой так, как того заслуживаешь, — шепчет он, склоняясь так низко, что губы почти соприкасаются. — А пока давай запланируем что-нибудь на завтра — выберемся из дома.

— Покатаемся на сапах? — предлагаю я.

Уголки его губ снова ползут вверх.

— Договорились, берем сапборды.

Обычно на улыбки Маттео скуп, но сейчас щедро разбрасывается ими, словно это не величайшая драгоценность на свете.

Я приподнимаюсь на носочки навстречу Маттео, но едва губы успевают соприкоснуться, раздается стук в дверь.

— Каждый чертов раз одно и то же, — с досадой бормочет Маттео себе под нос.

— Ждешь кого-то? — спрашиваю я, нахмурившись и глядя на дверь.

Он отрицательно мотает головой.

— Может, уйдут, если...

Стук.

Стук.

Стук.

Маттео со вздохом утыкается лбом мне в плечо.

— Когда же, черт возьми, нам перестанут мешать и дадут нормально поцеловаться?

Неохотно отстранившись, он рывком распахивает дверь.

— О, Маттео! Рада встрече. Сколько мы не виделись.

На пороге стоит мать, занеся руку для очередного стука.

Я прирастаю к кухонному полу, словно олень в свете приближающихся фар.

Тело сковывает ледяная паника, опущенные вдоль туловища руки начинает колотить дрожью. От былого умиротворения и покоя, укутавших сердце всего пару мгновений назад в объятиях Маттео, не остается и следа.

Краем глаза я замечаю его замешательство: он явно улавливает мой животный страх, но мать прет напролом, не дав и шанса встать на мою защиту.

Мы видимся впервые с того самого дня, как я все рассказала. Все последующие разговоры велись исключительно по телефону; каждый раз, умоляя поверить, я говорила с бездушным куском пластика, вобравшим в себя самые страшные тайны.

Я бы все отдала, лишь бы никогда в жизни не слышать из ее уст, что мне не верит.

Но от реальности не сбежишь.

Я до ужаса боюсь собственную мать, а еще больше боюсь того, что она могла прийти не одна. Маттео закрывает дверь, и в коридоре остаемся только мы трое. Крошечная частичка души с облегчением выдыхает, но испытание только начинается.

— Зачем ты пришла?

В голосе звучит такой пронизывающий холод, что Маттео напрягается. И он не единственный. Мать замирает, словно с размаху налетев на невидимую стену.

— Калеб позвонил по дороге из аэропорта и рассказал, какой сюрприз всем готовит, — говорит она. — Вот я и решила заехать, проведать дочь.

Изогнув бровь, я скрещиваю руки на груди.

— Ради чего ты на самом деле приехала, мама?

Она сглатывает; по плечам рассыпаются каштановые волосы. Мы с Калебом унаследовали светлую масть от отца, но вот глаза точно ее. Кристально-голубые льдинки пронзают душу, пока она мягко роняет:

— Я хочу поговорить.

Перевожу взгляд на Маттео, а затем снова на ее безукоризненный макияж и идеальную укладку.

— Наедине, — добавляет она.

Ну разумеется, наедине.

Ей было бы очень приятно узнать, что я больше ни с кем не делилась. В тот день мама чуть ли не умоляла никогда больше об этом не заикаться.

Беру свои слова обратно.

Не Маттео разбил мне сердце в шестнадцать лет. С этим прекрасно справилась родная мать несколько месяцев назад, встав на сторону насильника и потребовав держать язык за зубами. Когда поступила в точности как он: попыталась заткнуть мне рот.

А потом добила две недели назад, заявив, что верит ему, а не мне.

Я бы попыталась описать первобытную, выворачивающую наизнанку боль того момента, но ни одни слова не способны передать сокрушительную силу ее фразы. То абсолютное отчаяние, когда мать заявляет, что никто меня не насиловал. Что ничего подобного не было, что я наверняка все выдумала, что у меня просто разыгралась фантазия.

Но и это не самое страшное.

Она до сих пор с ним общается.

Общается с человеком, который вдавил трехлетнюю меня в матрас и надругался. Общается с человеком, который прижимался лицом к моему уху и утробно стонал от удовольствия, зажимая рот рукой, чтобы заглушить полные невыносимой боли крики. Общается с человеком, из-за которого меня теперь воротит от любых прикосновений — с тем, кто растоптал все до последней крупицы моей детской невинности.

Она продолжает общаться с человеком, заставившим меня поверить, что было бы куда проще сдохнуть.

И это осознанный выбор. Никакой наивностью и не пахнет.

Я представляю будущих детей: как ко мне приходит маленькая дочка, как ее колотит от дрожи, как сорванным, надломленным голосом она изливает душу.

Я бы убила голыми руками.

Села бы за решетку.

И не остановилась бы, пока на запястьях не защелкнулись наручники.

А она... просто смотрела на меня, пока в голове зрело решение.

И выбор пал не на меня.

Я бы в жизни не смогла поступить так, как мать, и поэтому никогда ее не прощу.

— Может, отложим разговор до следующего раза? У Айви и так выдался слишком тяжелый вечер.

Я бесконечно благодарна Маттео за попытку предотвратить неминуемую катастрофу, но боковым зрением замечаю, как мать расправляет плечи и поджимает губы. Я-то знаю: будет либо по-ее, либо никак. Так было всегда; просто я не осознавала этого до тех пор, пока наконец не посмела пойти против ее воли.

Водрузив сумочку на кухонную столешницу, она покровительственно похлопывает Маттео по руке.

— Как трогательно, что ты все еще защищаешь мою маленькую Айви. Вот только разговор касается лишь нас с дочерью, Маттео.

И все же Маттео делает шаг, заслоняя меня собой — словно пытается стать живым щитом от любой грязи, которую мать готовится вывалить под ноги.

А ведь так было не всегда.

Раньше нас связывали нежные, теплые отношения.

Пока она не выбрала его.

Воспоминания обо всем, что она наговорила, сбивают с ног, словно товарный поезд.

— Знаешь что? — внезапно выдавливаю я, отлипая от кухонного островка. Ноги наконец-то обретают подвижность. — Маттео прав, вечерок выдался тот еще.

И я больше не обязана выслушивать твой бред. Я хватаю ее сумку, впихиваю матери прямо в грудь и, пользуясь замешательством, разворачиваю за плечи, подталкивая к входной двери.

— Поговорим в другой раз. Спасибо, что зашла.

— Айви, прекрати этот цирк, — цедит она вполголоса, чтобы не услышал Маттео. — Ты разбиваешь ему сердце...

Внутри вскипает обжигающая, ядовитая ярость.

Разбиваю сердце?

Она серьезно?

Распахнув дверь, я выталкиваю мать на порог и без единой капли раскаяния шиплю сквозь зубы:

— Пошла ты к черту.

— Что, прости? — ахает она, округлив глаза, и театрально прижимает к груди ладонь с идеальным черным маникюром. — Нравлюсь тебе или нет, Айви, но я все еще твоя мать.

— Именно! — ору я, и самоконтроль летит к чертям. — Ты моя мать, но выбрала его!

— Перестань вести себя как ребенок. Нет никаких сторон, когда правда...

— Свали нахрен с моих глаз, — выплевываю я.

Она потрясенно моргает.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?

— Это как ты смеешь, — чеканю я. — Как смеешь стоять и просить простить его. Как тебе вообще хватает наглости заявлять, что я разбиваю ему сердце, когда он сломал меня.

Не дав снова раскрыть рот, я с силой захлопываю дверь прямо перед ее носом и проворачиваю замок.

Быстро проношусь мимо Маттео и взлетаю вверх по лестнице, только бы он не заметил слез в моих глазах и того, как липкая паника сковывает тело. Ничего не могу с собой поделать: я ненавижу семью за то, что самый счастливый вечер в моей жизни они превратили в нечто омерзительное.

Могла ли эта ночь стать еще хуже?

Как вышло, что от поцелуя с девушкой моей мечты мы докатились до того, что ее собственная семья сравняла ее с землей? Я люблю Калеба как брата — всем сердцем, душой и разумом, — но сегодня наша связь прошла жестокую проверку на прочность.

Я знаю, что предал его. Знаю, что мне придется по кусочкам склеивать то, что я разрушил, но и ему тоже есть за что ответить. Когда я пришел в себя, выражение лица Айви ясно дало понять: я упустил не только драгоценные минуты осознания. Оно кричало о том, что Калеб распустил язык.

Меня до одури пугает то, насколько сильно он ее разрушил. Всего за двадцать минут на моих глазах люди, которые всегда были для нее опорой — ее тихой гаванью, ее каменной стеной, — разнесли ее сердце вдребезги.

Что бы там ни прошептала ей мать у двери, это стало последним гвоздем в крышку ее гроба.

Лицо Айви исказилось от боли, разбившись в ту же секунду, что и ее сердце.

Когда я поднимаюсь по лестнице и сворачиваю в наш коридор, дверь в ее комнату уже закрыта. Ковер скрадывает мои шаги, поэтому она не слышит, как я подхожу. Хотя вряд ли она вообще смогла бы меня услышать за теми рыданиями, что доносятся из-под двери.

Мое лицо искажается. Слышать, как она плачет, — физически больно.

Подняв руку, я тихо стучу. В ту же секунду ее всхлипы стихают.

— Птичка? Можно войти? — спрашиваю я и дергаю ручку, но дверь заперта.

Громкие рыдания, может, и прекратились, но я слышу, как она изо всех сил пытается их подавить. Ее дыхание прерывистое; она судорожно глотает воздух, но безуспешно.

— Айви, пожалуйста, впусти меня, — умоляю я, прислонившись лбом к дереву двери. — Не отталкивай меня, прошу. Меня просто убивает слышать, как ты плачешь, и не иметь возможности тебя успокоить.

В тот миг, когда мои губы коснулись ее губ, мой мир перевернулся.

Я увидел краски, которых никогда прежде не замечал, испытал эмоции, о которых даже не смел мечтать. И все это из-за нее. Я знал: стоит мне лишь раз попробовать ее на вкус, и я больше никогда не смогу ее отпустить. И сейчас это становится очевидным как никогда.

Для меня больше нет смысла притворяться. Хватит делать вид, что от ее запаха у меня не замирает сердце. Хватит делать вид, что ее улыбка — не самое ослепительное зрелище на свете. Хватит делать вид, что дни, проведенные вдали от нее, не сгущают надо мной грозовые тучи.

Я больше не могу прятать свои чувства.

Ящик Пандоры был открыт, но внутри скрывались не беды, а моя любовь к девушке. Девушке, которую я мечтал лелеять с самого детства, хотя в глубине души до ужаса боялся, что мне никогда не выпадет такая честь.

— Птичка? — зову я шепотом.

Раздается щелчок, и ручка поворачивается. Я наконец-то вижу свою девочку: по щекам размазана тушь, нос распух и покраснел, а ее разбитое сердце выставлено напоказ.

Нижняя губа Айви неудержимо дрожит, а слезы льются по щекам сплошным потоком.

Моя сломанная Птичка.

Она едва успевает распахнуть дверь, как я уже сгребаю ее в охапку. В ту же секунду, как я смыкаю руки на ее спине, ее колени подкашиваются, а из груди вырывается такой тяжелый, душераздирающий всхлип, что у меня самого на глаза наворачиваются слезы.

Подхватив ее на руки, я прохожу вглубь комнаты и сажусь на кровать. Айви устраивается у меня на коленях, свернувшись в тугой клубок, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Я просто даю ей выплакаться, обнимая так крепко и надежно, как только могу.

Закрыв глаза, я делаю глубокие, размеренные вдохи, стараясь оставаться сильным, пока она рассыпается на куски в моих объятиях.

Сегодня я увидел ее мать в совершенно ином свете. Пьедестал, на который я воздвиг Серену, с грохотом рухнул, и от него осталась лишь обычная женщина. Не супергерой, не богиня и уж точно не та спасительница, которой она была для меня в детстве.

Матери должны быть теми, кто обнимает тебя, когда ты плачешь, а не теми, кто доводит тебя до истерики. Этот жестокий урок мне пришлось усвоить на примере собственной матери. Но я бы ни за что на свете не поверил, что женщина, спасшая мою жизнь, возьмет и вот так сломает Айви.

Дом Эллингтонов всегда был тем самым местом, куда все заваливались после школы и по выходным. У них было тепло и уютно; их отец был мировым мужиком, который помогал нам всем тренироваться на льду. А потом мы возвращались, волоча свои уставшие, потные тела через кухню, и вдыхали божественный аромат того, что приготовила Серена. И нас всегда, без исключений, ждал какой-нибудь послеобеденный десерт.

И все же, вот он я — баюкаю ее дочь, пытаясь собрать по кусочкам то самое сердце, которое она разбила.

Айви не из тех, кто отличается излишней ранимостью. Она не ищет скрытый подтекст в чужих словах. Поэтому, зная Айви, зная ее до глубины души, мне до одури страшно даже представить, что такого могла наговорить ей Серена, чтобы довести ее до такого состояния.

Это наверняка связано с тем, что она скрывала.

С тем секретом, который она оберегает так, словно от этого зависит ее жизнь.

Я не давил на нее, потому что не хотел ничего выпытывать силой, но как я могу ей помочь, если вынужден брести в этой ситуации вслепую?

Айви проплакала в моих объятиях несколько часов, пока наконец не провалилась в сон.

Она не произнесла ни слова, лишь цеплялась за мою рубашку, сжимая ее так, словно я был ее единственным спасательным кругом. И продолжала ревностно хранить свой секрет, как бы ласково я ни пытался до него докопаться.

Я почти не сомкнул глаз. То и дело проваливался в короткую дремоту, а потом резко вскакивал в панике, что Айви ушла, но обнаруживал ее прижавшейся ко мне: копна светлых волн рассыпалась по моей руке, а голова покоилась у меня на груди. Полагаю, когда рыдаешь навзрыд несколько часов кряду, это вырубает не хуже снотворного.

Мой же мозг, напротив, отказывался отключаться. Я по крупицам просеивал в памяти прошедшие месяцы — да что там, годы, — пытаясь вычислить тот самый момент, когда все изменилось. И, кажется, нашел.

По крайней мере, я так думаю.

День благодарения в прошлом году. Это был последний раз, когда мы виделись все вместе.

После этого Айви начала отдаляться. Отговорки в групповых чатах, пропущенное Рождество, когда ее дерьмовый бывший кинул ее и укатил в отпуск один, игнорирование звонков.

Я не видел ее до того самого дня, пока не заехал на парковку и не застал ее с битой в руках, разносящей машину Картера.

Я был там, на Дне благодарения. Мы с родителями не отмечали праздники вместе с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Эллингтоны никогда не говорили этого вслух, но как-то само собой подразумевалось, что я буду с ними. Во всех смыслах, определяющих семью, они были моей семьей.

Мои биологические родители даже не заметили, что я перестал выходить на связь, пока семь месяцев спустя не позвонили с просьбой постоять рядом с ними, пока они будут получать какую-то награду за самоотверженный труд в сфере медицины. Если бы они вложили хоть каплю этой самоотверженности в ребенка, которого так явно не хотели, возможно, я бы и принял приглашение.

Но, оглядываясь на те выходные в День благодарения, я не припоминаю ничего из ряда вон выходящего. Маркус и Серена распевали песни на кухне, готовя ужин; мы с Айви и Калебом накрывали на стол, привычно подкалывая друг друга, особенно когда в ход пошел алкоголь.

Картер должен был приехать на те выходные, чтобы познакомиться с Сереной и Маркусом, но — какой сюрприз! — рейс «героя дня» (это сарказм, если вы вдруг не уловили очевидного) отменили.

Вот только когда я позже пробил его рейс, оказалось, что он не был отменен. Он просто на него не сел. Я никогда не рассказывал об этом Айви. Зачем мне делать ей еще больнее?

Она была так разочарована. Пыталась это скрыть, но, по крайней мере для меня, все было как на ладони. Я всю жизнь изучал ее микромимику и знал: если она прочищает горло и натягивает самую широкую улыбку, на какую только способна, значит, внутри она умирает.

Нам с Калебом потребовалось вывалить на нее тонну подколов и шуток, чтобы вытащить ее из панциря. Но, несмотря на эту заминку, ничего не произошло.

Не было ни ссор, ни повисшего напряжения, ни пассивно-агрессивных шпилек, ни игры в молчанку. Это был самый обычный День благодарения у Эллингтонов, наполненный смехом, теплом, радостью и улыбками.

Отсюда напрашивается вопрос: что такого произошло после того Дня благодарения, что перевернуло с ног на голову динамику в семье, которая больше двадцати лет казалась нерушимой?

Мои мысли прерываются, когда Айви приподнимается в моих объятиях, запрокидывает голову и хлопает густыми черными ресницами, глядя на меня.

— Утро, Птичка, — шепчу я хриплым от недосыпа голосом.

Следы вчерашних слез все еще заметны по ее красным, опухшим глазам, но она по-прежнему остается самой красивой девушкой на свете. Когда наши взгляды встречаются, внутри что-то щелкает, словно между нашими душами прокладывается невидимый тоннель.

— Я похожа на енота?

Уголок моих губ дергается в попытке сдержать улыбку.

Оглядев темные круги у нее под глазами, я бормочу:

— На очень очаровательного енота.

Со стоном она утыкается лбом мне в изгиб шеи и приглушенно бубнит:

— Лжец.

— Я серьезно. Положа руку на сердце, Айви, ты самый милый енот на свете.

Подняв голову, она прищуривается:

— Теперь я вообще боюсь смотреть в зеркало.

— Почему бы тебе не пойти и не убедиться в моей правоте, пока я сварю нам кофе? — предлагаю я.

При слове «кофе» она прямо-таки расцветает.

— С рисунком?

— Я хоть раз делал без?

С той самой мрачной недели, когда она не вставала с постели, и единственным, что вытягивало из нее хоть каплю жизни, был мой кофе с маленьким сердечком из пенки, я делаю ей его каждое утро.

— Ни разу, — выдыхает она, поднимаясь с кровати и направляясь к двери. Айви останавливается и с сомнением смотрит на меня через плечо: — И откуда ты вообще знаешь столько вариантов латте-арта?

— Я их не знаю, — просто отвечаю я, наслаждаясь тем, как она хмурится. — Я смотрю туториалы.

— Каждый день?

— Каждый день, — подтверждаю я.

Голос Айви звучит тихо, но с таким благоговением, что мое сердце пропускает удар.

— Только ради меня?

— Нет ничего, чего бы я ради тебя не сделал.

У нее перехватывает дыхание. Серьезность моих слов зажигает в ее глазах былую искру, но этого все еще недостаточно.

Встав с кровати — мы оба так и спали во вчерашней одежде, — я нежно заправляю прядь светлых волос ей за ухо и бормочу:

— Давай приведем себя в порядок. Я займусь кофе, а ты собирай вещи.

— Вещи? — переспрашивает она; в ее голубых глазах плещется непонимание.

— Сапборды, забыла?

Ее плечи поникают.

— Ты уверен, что это все еще хорошая идея?

— Думаю, это лучшая идея. Тебе не помешает немного радости сегодня, — наклонившись, я оставляю невесомый поцелуй на ее лбу. — И в каждый последующий день.

Теперь, когда секрет моего латте-арта раскрыт, мне больше не нужно прятать беспроводной наушник в ухе, чтобы слушать инструкции. И все же я делаю звук потише.

Сегодняшнее видео пытается научить меня рисовать полярного медведя молочной пеной.

Похоже ли мое творение на белого медведя? Спорно.

Но, как и в случае с моей попыткой изобразить коалу, Айви абсолютно плевать, похоже это на животное или на бесформенную кляксу. Судя по тому, как загораются ее глаза, она обожает сам факт того, что я стараюсь.

Слышу легкое шлепанье ее босых ног по лестнице. Быстро спрятав телефон в карман и взяв кружку с кофе, я поворачиваюсь к ней.

Все следы вчерашней ночи стерты. Нет ни потекшей туши, ни красных глаз, ни распухшего носа. Если бы я сам не был свидетелем того ада, через который она прошла, я бы решил, что это было самое обычное утро.

Проскользнув на кухню, она прислоняется к островку, жадно протягивает руки и делает манящий жест пальцами.

— Ну-ка, показывай, — напевает она.

Я передаю ей чашку. Как я и предполагал — и чего с таким трепетом ждал каждое утро, — лицо Айви озаряется счастьем. Она крутит кружку и так, и эдак, морщась в попытках угадать, что же там нарисовано.

Вот ради чего я это делаю.

Чтобы снова увидеть этот свет в ее глазах.

Айви вдруг поднимает голову, широко распахнув глаза:

— Медведь?

Я смотрю на рисунок, поджав губы.

— И как ты, черт возьми, догадалась? Вообще-то, это белый медведь.

Она заливисто хохочет:

— У меня в последнее время просто дар ясновидения, — она указывает на пенку кончиком ногтя: — Я узнала по шее.

— По шее?

— По шее, Валенти. Дело всегда в шее.

Я понятия не имею, говорим ли мы все еще о полярных медведях, но киваю с таким видом, будто прекрасно ее понимаю. Потому что, честно говоря, я ненавижу, когда она замолкает.

Заглянув ей за плечо, замечаю на полу сумку.

— Все собрала? Готова?

— Ага, мы же не в горы идем, так что на этот раз много не нужно.

Я подхватываю сумку, протягиваю Айви крышку-непроливайку для кружки и распахиваю перед ней входную дверь.

— После вас, красавица.

Ее щеки вспыхивают, зрачки расширяются.

— Кажется, кто-то больше не сдерживает себя, — бормочет она, проходя мимо.

Дверь за моей спиной захлопывается, и я подтверждаю:

— Тебе пришлось бы надеть на меня смирительную рубашку, чтобы удержать на расстоянии, Птичка, — я делаю паузу и ставлю сумки на пол. — Хотя, если подумать, я все-таки сдерживаюсь.

Услышав это, Айви поворачивается ко мне и склоняет голову набок:

— И в чем же ты сдерживае...

Она не успевает договорить: я шагаю в ее личное пространство, бережно беру ее лицо в ладони и целую так, словно она — мой единственный источник кислорода.

От неожиданности Айви тихо стонет; этот звук пускает разряд тока по моему позвоночнику, заставляя содрогнуться. Отстранившись, я смотрю на нее — на ее растрепанный светлый хвост, облегающие черные шорты и спортивный топ в тон, — и мои губы дрогают в ухмылке.

— Вот теперь я точно больше не сдерживаюсь, — хрипло тяну я.

— Отличный выбор с Эвергрином, — говорит Айви, сидя на носу моего сапборда.

Оглядывая почти безлюдное озеро, я чувствую, как сердце наполняется умиротворением и покоем.

— Подумал, что в будний день здесь будет лучше всего.

Пока я гребу, Айви расслабленно сидит, обхватив колени руками; ее золотистые локоны рассыпались по спине, голова запрокинута к небу, а глаза закрыты, пока солнце ласкает ее загорелую кожу.

Мы сделали один круг на собственных досках, а потом я переманил ее на свою, оставив ее сап на берегу. И с тех пор мы за ним так и не возвращались.

В детстве я всегда искал любой повод, чтобы затащить ее на одну доску со мной. Я жаждал хотя бы случайного прикосновения — кисти, руки, бедра.

Но теперь, когда я тянусь вперед и пропускаю ее золотистые пряди сквозь пальцы, мне больше не нужны отговорки.

И это так опьяняет.

Ее глаза распахиваются; она обнаруживает, что я смотрю не на воду, а на нее. От медленной улыбки, которой она меня одаривает, желудок делает сальто.

Повернувшись, она медленно поднимается на ноги, не сводя с меня глаз. Выражение ее лица остается прежним, но я знаю ее. И когда она делает шаг навстречу, скользя ладонями по моему животу и выше, на грудь — я должен был быть к этому готов. Но я не готов.

И вряд ли когда-нибудь буду.

От ее прикосновений по коже разбегаются мурашки. Я склоняю голову навстречу девушке, которой принадлежит мое сердце, преодолевая половину расстояния между нами.

И все же, повторюсь: я хорошо ее знаю.

Но по крайней мере, ее губы успевают скользнуть по моим, прежде чем она толкает меня в грудь.

С ухмылкой на губах я спиной падаю в воду; холод мгновенно остужает жар раскаленной кожи. Заливистый смех Айви звучит для меня как лучшая музыка. Вынырнув, я резко мотаю головой, стряхивая воду с волос.

— Это тебе месть за все те разы, когда ты скидывал меня с доски! — выдавливает она сквозь смех.

Медленно подплывая к ней, я тяну:

— Хочешь знать, почему я всегда тебя скидывал?

Смахивая слезинки с уголков глаз, она приоткрывает губы и смотрит на меня с недоверием:

— И почему же?

— Придется показать, чтобы объяснить.

Айви непонимающе склоняет голову как раз в тот момент, когда я хватаюсь за край доски и резко тяну ее на себя.

Словно в замедленной съемке я вижу, как ее глаза расширяются, ноги подкашиваются, и с пронзительным визгом она летит в воду. Оттолкнув сапборд в сторону, я плыву к ней, пока она выныривает, отплевываясь и жадно глотая воздух.

Ее возмущенный взгляд впивается в меня. Я обхватываю руками ее талию и шепчу прямо в ухо:

— Я всегда скидывал тебя, чтобы был повод прикасаться к тебе вот так.

Прежде чем Айви успевает ответить, я подаюсь вперед и накрываю ее губы своими, слизывая с них холодные капли озерной воды. Чуть склонив голову, я углубляю поцелуй, прося впустить меня.

Айви стонет мне прямо в рот, ее ноги обвивают мою талию, и из моей груди вырывается хриплый рык, когда она сдается и приоткрывает губы. Обнимая ее за талию одной рукой, упиваясь тем, как плотно ее тело прижимается к моему, я целую ее все глубже, чувствуя, как ее грудь вжимается в мою.

Она сплетает руки у меня на шее, зарываясь пальцами в мои волосы. Ее ногти скребут по коже головы так одуряюще приятно, что я содрогаюсь и снова глухо стону.

То, что произошло в лифте, было взрывом. А это — настоящее исследование.

Каждое мгновение мы заново узнаем друг друга; наши языки сплетаются, компенсируя годы подавленного желания и жажды. Поцелуй медленный и тягучий, но его интенсивность нарастает с каждой секундой. Мы дышим одним воздухом, срываясь на стоны, и когда бедра Айви начинают тереться о мои, я пугаюсь, что просто не смогу себя сдержать.

— Черт, Айви, — я отстраняюсь, тяжело дыша, и прижимаюсь лбом к ее лбу. — Стой, нам нужно притормозить, — иначе я как прыщавый подросток кончу прямо в свои чертовы шорты.

Ее грудь вздымается так же загнанно, как и моя. Не отрывая взгляда от моих губ, она кивает:

— Хорошо.

Но, несмотря на собственные слова, я не могу удержаться и снова впиваюсь в ее губы.

Айви тихо поскуливает мне в рот, и мне вновь приходится физически отдирать себя от нее. Отпустить ее не должно быть настолько, мать твою, сложно, но вот он я — с головой погружаюсь в ледяную воду, чтобы окончательно не потерять контроль.

Дав себе пару секунд, чтобы усмирить бешено колотящееся сердце, я выныриваю. Она уже успела доплыть до сапборда и держится за его край.

Румянец на ее щеках заставляет мои губы дрогнуть в полуулыбке; моему сердцу приятно знать, что оно не одиноко в своем восторге от этого поцелуя. Да даже то, как она на меня смотрит... Мы могли бы зайти дальше, но я хочу не торопиться, хочу посмаковать каждый момент вместе с ней.

Я придерживаю доску, пока она забирается наверх, усаживаясь на краю и болтая ногами в воде. Я кладу руки на борт, лениво вычерчивая пальцами узоры на ее бедре.

Мы молчим, переводя дыхание; единственный звук — плеск воды о берег, пока я медленно и осторожно толкаю нас к суше.

Голос Айви звучит нерешительно, неуверенно, когда она, заикаясь, спрашивает:

— Ты... ты хочешь меня... в этом смысле?

На секунду я лишаюсь дара речи от шока. Она опустила глаза; ее руки лежат на коленях, пальцы нервно теребят заусенцы.

Она это серьезно.

Положив руку поперек ее бедра, я пытаюсь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит в сторону.

— Айви, я не хочу ничего сильнее, чем прикасаться к тебе всеми возможными способами. Если бы мы продолжили, я бы через секунду просто опозорился, потому что слишком сильно этого хотел. Поверь мне, когда я говорю, что хочу пережить все это именно с тобой.

Ее щеки вспыхивают пунцовым — настолько ярким, что он резко контрастирует со светлыми волосами. И все же, несмотря на мои слова, она с трудом сглатывает и продолжает нервно перебирать пальцы.

— Я просто хочу не торопиться, — мягко добавляю я. — Нам незачем спешить.

Она кивает, словно соглашаясь с логикой, но я чувствую, что в моей любимой голове сейчас бушует ураган мыслей.

— Птичка? — осторожно зову я. — Есть что-то еще, о чем ты умалчиваешь?

Шокированные голубые глаза поднимаются на меня.

— Почему ты так решил? По мне видно?

— Что видно?

Пожав плечами, Айви возвращается к истязанию кожи вокруг ногтей.

— Видно ли по мне, что я... другая?

— Другая? — теперь я окончательно сбит с толку. — Что значит «другая»?

Айви закусывает нижнюю губу с такой силой, что я вижу, как зубы прокусывают тонкую кожу, и тут же выступает капелька крови.

Мои ноги наконец-то касаются песчаного дна. Резко выпрямившись — вода ручьями стекает по моей груди, — я подношу руку к ее лицу и стираю кровь с губы.

— Птичка, что происходит?

Почему она так нервничает? Что она скрывает?

— Я ни к чему тебя не принуждаю, мы не обязаны вообще что-либо делать. Обещаю, мы будем двигаться в том темпе, в котором тебе комфортно. Мне важна только ты. Мои слова должны были успокоить ее, смягчить ту боль, что плещется в ее глазах. Но вместо этого они наполняются слезами.

— Эй, — нежно шепчу я, подцепляя ее подбородок пальцем. Заставляю ее посмотреть мне в глаза, отчаянно ища ответы. — Что за мысли бродят в этой твоей прекрасной головке?

— Уродливые мысли, — признается она.

— Почему бы тебе не поделиться ими?

Я отчетливо слышу, как она сглатывает.

— Я не знаю... с тобой все иначе.

— Иначе в хорошем смысле или в плохом?

Ее губы дрогают, расплываясь в едва заметной, крошечной улыбке, и в мои легкие наконец-то возвращается воздух.

— В хорошем, — шепчет она.

— Значит, мысли не могут быть такими уж уродливыми, верно?

— Наверное, нет, — сцепив руки на коленях до побеления костяшек, она словно с боем выдавливает из себя слова; эта задача кажется ей непосильной. — Просто... будь со мной нежен, ладно?

— Я буду обращаться с тобой как с самой большой драгоценностью в мире, потому что так оно и есть.

И снова: несмотря на все мои заверения, я вижу, как что-то сжирает ее изнутри. Я не знаю, стоит ли мне давить. Мне отчаянно этого хочется, но что, если это станет той самой последней каплей, которая заставит ее сбежать?

Надавить или отступить?

Надавить или отступить?

Надавить или отступить?

Вопрос на миллион долларов, когда дело касается Айви.

Спустя мгновение я произношу:

— Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять?

— Дело не в доверии. Поверь, мне и так невыносимо тяжело держать это в себе. Я хотела тебе рассказать. Правда хотела, — она поднимает глаза, переполненные такой всепоглощающей тоской и болью. — Но я не думаю, что смогу.

— Почему не сможешь?

Ее нижняя губа дрожит:

— Потому что я боюсь того, что ты сделаешь.

Я не успеваю сдержать реакцию — мое тело дергается так, словно меня ударили.

— Я бы никогда не причинил тебе боль.

Чувство предательства от того, что она могла такое обо мне подумать, звучит в моем голосе и, без сомнения, большими буквами написано на лице. Руки Айви резко взлетают, вцепляясь в мою талию, чтобы удержать меня на месте. Я даже не заметил, что начал отстраняться.

— Не мне, Маттео. Я знаю, что ты никогда в жизни не поднял бы на меня руку. Но я также знаю, что ради меня ты пойдешь на все.

— Ты говоришь загадками, — не выдерживаю я.

— Я знаю, и мне за это жаль. Просто... это слишком тяжело, — она утыкается лбом мне в грудь и шепчет: — Так чертовски тяжело.

Я запускаю руку в свои мокрые волосы, совершенно не представляя, как ей сейчас помочь. Но она сама отстраняется, натягивая на лицо вымученную улыбку:

— Просто выдались тяжелые сутки. Давай не будем портить настроение.

— Жизнь не может состоять из одного только счастья, Айви. Если что-то происходит, я хочу об этом знать. Я не думаю, что ты можешь вечно прятать свои чувства в долгий ящик.

— Но я так устала быть несчастной. Вчерашний день должен был стать волшебным, а закончился тем, что я рыдала навзрыд. Это ненормально, Маттео.

Я не могу сдержать грустной улыбки:

— Может, во мне говорит цинизм, но тебе безумно повезло вырасти в такой семье, Айви. Больше, чем просто повезло, — на этих словах в ее глазах мелькает что-то очень темное. — Но в реальности жизнь редко бывает счастливой каждый божий день. Моя вот не была. Может, я просто привык к повседневной боли, но было бы странно, если бы ты никогда не сталкивалась с препятствиями.

— Препятствиями, — шепчет она, и в ее глазах снова появляется тот отсутствующий взгляд. — Это нечто большее, чем препятствия.

— Что же тогда? — мягко допытываюсь я.

— Ад, — констатирует она безликим тоном.

— Тогда позволь мне гореть в нем вместе с тобой.

Ее взгляд мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая.

— Ты правда хочешь знать? — шепчет она.

— Отчаянно, — выдыхаю я, затаив дыхание.

Айви соскальзывает с сапборда и выходит из воды к нашим полотенцам. Она внимательно оглядывается по сторонам, убеждаясь, что мы абсолютно одни, прежде чем повернуться ко мне. В ее взгляде сквозит сила, тихая, пугающая решимость.

Когда она выпрямляет спину, мой желудок сворачивается в ледяной узел.

Потому что у меня стойкое предчувствие: ее следующие слова разрушат меня до основания.

Вытащив доску на берег, я делаю шаг к ней, но она выставляет руку вперед.

— Мне... мне нужно пространство, чтобы произнести это.

Я вкапываюсь в песок.

— Хорошо.

Цвет ее лица внезапно приобретает зеленоватый оттенок. Она прижимает руку к животу, избегая смотреть мне в глаза. Айви несколько раз облизывает губы и судорожно сглатывает, как будто изо всех сил пытается сдержать рвоту.

Вот теперь меня накрывает настоящий, животный страх.

Он бежит по венам, сердце разгоняет его по всему телу, а мозг лихорадочно рисует бесконечные сценарии того, что могло заставить ее выглядеть настолько физически больной от одной лишь необходимости высказать то, что съедало ее изнутри.

Но я даже в самых страшных кошмарах не мог представить того, что Айви прошептала следом.

— Когда я была маленькой...

Мое сердце срывается в бездну, как брошенный за борт якорь.

Нижняя губа Айви отчаянно дрожит, слезы градом катятся по щекам. Она смахивает их, отворачиваясь в сторону — словно пытаясь наскрести остатки мужества, — прежде чем снова посмотреть мне прямо в глаза и обнажить свою израненную душу.

— Когда я была маленькой, — повторяет она, заставляя себя говорить, несмотря на срывающийся голос, как будто она молчала долгие недели. — Был один монстр, которого я до смерти боялась.

В голове вихрем проносятся воспоминания: все те разы, когда я находил ее плачущей в шкафу, или когда она посреди ночи прибегала в комнату Калеба, рыдая и лепеча что-то про человека с парящей головой.

— Парящая голова?

Айви заметно вздрагивает.

— Да, — выпаливает она. — Это не было разыгравшимся воображением. Просто мой детский мозг пытался хоть как-то объяснить нечто настолько ужасающее, — она делает еще один судорожный вдох, и теперь слезы льются безудержным потоком. — Он, эм... был монстром. Самым настоящим монстром.

Моему мозгу требуется секунда, чтобы переварить ее слова, секунда, чтобы осознание накрыло меня с головой. И когда оно приходит, это происходит отнюдь не мягко. Оно взрывается внутри, как осколочная граната.

Нет.

Подбородок Айви дрожит.

— Он приходил ко мне в комнату...

— Нет, — слово само срывается с моих губ, пока все мое тело превращается в камень.

Она зажмуривается, сжимая руки в кулаки.

— Я называла это полетами. Всякий раз, когда он приходил ко мне в комнату, я просто улетала, чтобы не чувствовать, какую сильную боль он мне причиняет. А на следующий день я даже ничего не помнила. Теперь я знаю, что это называется диссоциацией.

Я мотаю головой, горло раздирает крик, рвущийся наружу. Каждое слово, срывающееся с ее губ, хлещет по моему сердцу, как удар плети.

— Эм... — она пытается продолжить, но я не единственный, кого сейчас колотит дрожь.

Я хочу прикоснуться к ней, хочу обнять, прижать к груди ту маленькую девочку, которую я не смог защитить, ту, которую предали абсолютно все. Как мы могли не знать? Почему никто ничего не замечал? Почему я ничего не заметил?

Только сейчас до меня доходит, почему она не позволяла мне приближаться, пока говорила.

К ней нельзя прикасаться.

Потому что...

Она резко вдыхает, и из нее вырывается рыдание.

— Он приходил ко мне в комнату и брал меня силой.

Слова с мясом выдираются из ее груди, и в тот момент, когда они повисают в воздухе, желчь неотвратимо подступает к моему горлу. Резко отвернувшись, я опустошаю желудок прямо на песок, и даже когда в нем ничего не остается, меня продолжают сотрясать сухие, болезненные спазмы.

Потому что теперь я все понимаю. Абсолютно все.

Почему она не хотела мне рассказывать, почему ей было так страшно.

Я до зубовного скрежета хочу убить ублюдка, который причинил ей боль.

Я никогда в жизни не хотел причинять людям вред, но при мысли о том, как кто-то силой принуждал Айви, мою маленькую Птичку, к близости? При мысли обо всех тех ночах, когда я находил ее в слезах, потому что кто-то делал ей больно... Ради нее я готов убивать.

Я вижу страх в ее глазах и ненавижу себя за это — потому что у нее есть все основания бояться. Даже я сам боюсь того, на что сейчас способен.

Потому что Айви... моя Птичка... как кто-то мог с ней так поступить?

Поднявшись на непослушных ногах, я вытираю рот тыльной стороной ладони. Мое сердце разбито вдребезги у ее ног, и я знаю, что больше никогда не смогу собрать его воедино.

— Кто? — спрашиваю я. Мой голос предает меня, выдавая всю ту бездонную боль, что сейчас разрывает меня на части.

Айви качает головой:

— Нет.

— Кто, Айви? Кто это сделал?

Она лишь продолжает упрямо мотать головой.

— Я был там? — этот вопрос звучит надломленно, и по тому, как ее слезы начинают литься еще быстрее, я понимаю ответ. Но мне нужно услышать это вслух. Перед глазами все плывет, когда я сдавленно выдыхаю: — Я спал спокойным сном в конце коридора, пока ты проходила через этот ад?

Она до боли сжимает губы, а я продолжаю умолять:

— Скажи мне, пожалуйста. Был ли я в соседней комнате? Пока тебя...

Ее голос ломается, и она выдыхает одно-единственное слово, которое окончательно меня уничтожает:

— Да.

Я начинаю рыдать в голос. Мое сердце — моя душа — разрывается прямо на ее глазах.

]я должен был утешать Айви, но мои колени подкашиваются, а она бросается ко мне, обвивая руками мои плечи. В ту самую секунду, когда она ко мне прикасается, все, что оставалось от моего самоконтроля, рассыпается в прах.

Я крепко прижимаю ее к себе, не в силах остановить рыдания, даже если бы попытался.

Я должен был бы ее успокаивать, должен был бы благодарить за то, что она доверила мне тайну, которую хранила так глубоко в своем сердце, и я обязательно это сделаю. Я обязательно найду слова, чтобы выразить ей все это, но сейчас, когда обрушившаяся правда потрясла меня до самого основания, единственное, на что меня хватает — это плакать.

Потому что это только что перечеркнуло все, во что я верил.

Уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, я повторяю снова и снова, как заезженная пластинка:

— Прости меня. Прости. Прости меня.

— Тшш... — она пытается меня успокоить, но в этом мне нет утешения. Ничто и никогда не сможет унять эту боль.

Я никогда себе этого не прощу.

Гнев еще придет. Я уже чувствую, как он вскипает под кожей, требуя кровавой мести. Но пока я захлебываюсь в тоске и чувстве вины. Захлебываюсь, потому что мое единственное убежище, моя тихая гавань детства, была ее персональным адом.

А я даже не подозревал.

Я был всего в паре метров... и ничего не знал.

Я мирно спал за соседней дверью, пока она горела в аду.

Что я наделала?

Меня одновременно захлестывают и облегчение, и леденящий ужас.

Я только что растоптала его детство. И самое страшное — я не чувствую за это вины. Наконец-то хоть кто-то, выросший со мной под одной крышей, знает: все было далеко не так волшебно, как казалось со стороны.

Внезапно я перестаю чувствовать себя одинокой. Когда я призналась Фелисити и Картеру, это не избавило меня от чувства изоляции. Скорее, лишь усугубило его. Отношение Фелисити ко мне резко ухудшилось, и стало предельно ясно: в глубине души она никогда не ценила меня как подругу.

Моя тихая гавань, подруга, с которой мы переписывались и созванивались каждый божий день, отвернулась от меня. Напряжение между нами стало почти осязаемым.

Разница между нами стала до боли очевидной. Если наши взгляды расходились, я уважала ее мнение, принимала его и жила дальше. Мое же мнение всегда встречали в штыки, словно проезжались по нему бульдозером.

Она безжалостно резала меня словами, наказывала ледяным молчанием и осуждала, кажется, за каждый мой вдох. Но стоило ей самой перегнуть палку, а мне — попытаться ее осадить, как злодейкой тут же становилась я.

Внезапно наши общие друзья перестали отвечать на мои сообщения. Внезапно меня перестали куда-либо звать. Внезапно меня использовали и выбросили за ненадобностью.

И все это лишь потому, что я осмелилась озвучить иную точку зрения.

Ей невозможно было сказать, что она неправа.

Невозможно было призвать ее к ответу. Каждое слово было как прогулка по минному полю; она вела себя так, будто это я метала в нее кинжалы, хотя на самом деле клинок всегда был в ее руках.

Думаю, у каждого в жизни случается своя Фелисити. У всех нас есть такие друзья: они мило улыбаются тебе в лицо, а за спиной прячут яд, которым медленно, капля за каплей, тебя отравляют.

К сожалению, моя Фелисити проявила себя именно тогда, когда я находилась на самом дне.

Услышав мое признание, она, конечно, была в шоке и на первый взгляд казалась поддерживающей. Но после этого она изменилась. Возможно, именно тогда она и нацелилась на Картера, хотя к тому моменту он уже вряд ли был моим. Уже тогда начались удаленные сообщения, бесконечные корпоративы и ужины с коллегами, после которых он вваливался домой в четыре утра без малейших объяснений, почему так задержался.

Жестокие слова, размазывающие меня в пыль. Презрительные взгляды на мое обнаженное тело.

Я не собиралась рассказывать Картеру. Меня лишили права выбора. Он сам стал триггером; он был рядом, когда ко мне вернулись воспоминания.

И, наверное, это неслучайно. Ведь день за днем, самым жестоким и изощренным образом, он медленно, но верно превращался в того, кто так пугающе напоминал моего насильника.

Идеальный парень на публике, чудовище за закрытыми дверьми.

Вытирая слезы и чувствуя себя в безопасности в коконе из тепла Маттео, который буквально распадается на части прямо у меня на глазах, я вдруг осознаю: мне стало легче. Я чувствую невероятное облегчение от того, что наконец-то ему рассказала. Он — первый безопасный человек, с которым я поделилась этой ношей.

И пропасть между его реакцией и реакцией тех, кто должен был меня поддержать, просто колоссальна.

Маттео отстраняется; его глаза покраснели и опухли, по красивой смуглой коже текут слезы. Он поднимает руки, и его мозолистые ладони нежно касаются моих щек. Он держит мое лицо так бережно, словно я раненая птичка, которую он отчаянно хочет вылечить.

— Мне так жаль, — произносит он с такой искренностью, что у меня перехватывает дыхание. — Мне так безумно жаль, что меня не было рядом, — его голос ломается. — Прости, что не спас тебя.

Его взгляд красноречивее любых слов, которые он не может подобрать. В темно-зеленой глубине его глаз, таящих в себе древнюю мудрость леса, проносятся миллионы мыслей, и я верю каждому несказанному слову.

Люди постоянно говорят «мне жаль». Эта фраза слетает с губ еще до того, как мы успеваем задуматься, зачем вообще ее произносим. Можно сказать «мне жаль» и не вложить в это ни капли смысла, но в его случае это написано на каждой черточке лица.

Я вижу это по тому, как сходятся на переносице его густые брови под цвет его темных волос, как нервно подрагивает пухлая нижняя губа, как ходит желвак на точеной скуле.

И он закрепляет это, твердо заявляя:

— Я бы все отдал, чтобы стереть это из твоего прошлого. Я бы обрушил небо на землю, лишь бы этого с тобой никогда не случилось.

Внутри начинает гореть; ком эмоций, все то, что я хочу высказать, застревает поперек горла. Но я знаю, что мне не нужно произносить это вслух. Так же, как и он, я умею читать по лицам.

Подавшись вперед, он оставляет невесомый поцелуй на моем лбу, и от этого нежного прикосновения слезы снова льются из глаз.

Не убирая от меня рук, Маттео повторяет вопрос; его голос звучит смертельно холодно:

— Кто причинил тебе боль?

Я судорожно сглатываю.

Мягко сжав его запястья, я отвожу его руки от своего лица, переплетаю наши пальцы и шепчу:

— Это уже не имеет значения.

— Еще как имеет, — надломленно произносит он. — Это имеет значение, Айви. То, что с тобой сделали, имеет значение.

— Я не спорю. Просто...

Я не могу ему сказать. Никто не должен знать. Только посмотрите, чем обернулось мое признание матери.

Его глаза расширяются, словно он читает мои мысли. Лицо искажается от ужаса, а голос разлетается на мелкие осколки:

— Твоя мама знает, так ведь? Вот почему вы ругались, — он начинает бешено моргать. Мне даже не нужно отвечать — пазл последних недель складывается в его голове в четкую картинку. — В тот день ты сказала, что они в курсе. Ты говорила именно об этом, правда? Погоди, ты рассказала им после Дня благодарения?

Маттео резко вскакивает на ноги; ярость пульсирует в каждой его клеточке, исходит от него жаркими волнами, словно он превратился в бушующее пламя, сжигающее все на своем пути.

И я подливаю бензина в этот огонь, едва слышно выдохнув:

— Да.

Маттео замирает, глядя на меня сверху вниз так, словно я только что сообщила ему, что завтра он умрет. Я никогда не видела человека настолько опустошенным, настолько раздавленным горем.

Он мотает головой.

— Как они могли знать и ничего не сделать? — он подается вперед, снова опускаясь передо мной на колени; его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу. — Что она сказала тебе прошлым вечером? Что сказала твоя мать?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я опускаю глаза:

— Тебе не станет легче от этого, Маттео.

— К черту «легче». Мне нужна правда, Айви, только правда. Я справлюсь со своими эмоциями, обещаю, — он делает судорожный вдох и умоляет: — Пожалуйста, Птичка. Что она сказала такого, что сделало тебе настолько больно?

Сделав прерывистый вдох, я подаюсь вперед и кладу руку ему на колено, чтобы хоть как-то заземлить его. Он вцепляется в мою ладонь обеими руками, словно в спасательный круг.

— Она сказала, что своими обвинениями я разбиваю ему сердце.

Произносить эти слова было так же мучительно больно, как и слышать. Каждый слог, каждая буква — как нож в сердце. Хлыст все еще в руках моей матери, и она продолжает бить меня, даже находясь за сотни миль отсюда.

Маттео прошивает крупная дрожь. Словно с небес сорвалась молния и ударила прямо в него.

Его тело заметно содрогается. Кажется, он вообще перестал дышать.

Ему приходится приложить невероятные усилия, чтобы стряхнуть с себя оцепенение и прошептать:

— Она сказала это... а ты рассказала ей... все?

Я снова облизываю пересохшие губы и поясняю:

— Она единственная, кому я назвала имя того, кто это сделал.

Маттео отчаянно мотает головой, словно пытаясь стереть происходящее, отпускает мою руку и в шоке прикрывает рот ладонью.

Сыпля соль на его свежую рану, я добиваю:

— Пару недель назад мы разговаривали по телефону... она сказала, что мне не верит, — голос начинает дрожать, и слезы снова катятся по щекам. — Она поверила ему, а не мне.

— Какая же она идиотка, — выплевывает он. — Даже хуже — она просто жестокая тварь.

Столько яда в его словах заставляет меня моргнуть, смахивая слезы.

Теперь в нем бушует чистая ярость. Кажется, он прямо на моих глазах проходит через все пять стадий принятия неизбежного — и это логично. Когда ко мне вернулись воспоминания, все изменилось.

Воспоминания, когда-то окрашенные в розовые тона, обнажили свой истинный, уродливый цвет. Отношения, которыми я дорожила, оказались отравлены. Дни рождения, походы с палатками, семейные праздники — он был там всегда.

Вот почему я не могу рассказать Маттео.

Он и так держится на честном слове, и стоит ему узнать, кто это был, эти жалкие остатки самоконтроля рухнут в одно мгновение.

Сидя рядом со мной, он прячет лицо в ладонях и тяжело дышит.

— Прости, я вообще не понимаю, правильно ли я реагирую. Я просто... — он прижимает руку к груди и поворачивается ко мне. — У меня сердце разрывается за тебя, Айви.

Протянув руку, я зарываюсь пальцами в его кудри.

— Я знаю, — шепчу я.

— Пожалуйста, скажи мне, Птичка. Умоляю, скажи, кто с тобой это сделал.

Грустная улыбка трогает мои губы.

— Прости, Маттео, но я не могу.

Он медленно кивает, пытаясь сморгнуть замешательство и разочарование, но эти эмоции никуда не уходят.

— Я уважаю твое решение. Я не стану на тебя давить, только не в этом, но... ты больше не можешь держать все это в себе.

Мое тело мгновенно превращается в камень.

— Нет, малышка, — говорит он, полностью поворачиваясь ко мне. — Я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, но умоляю, пожалуйста, пойди к психотерапевту. К любому специалисту. Это убивает тебя. Я изо всех сил старался помочь тебе удержаться на плаву, но эта боль топит тебя изнутри, — запустив пятерню в волосы, он тяжело выдыхает. — Я с самого начала знал, что дело не только в Картере. Я чувствовал, что за этим кроется что-то еще.

Я киваю.

— Ты прав. То, что я застукала его за изменой — лучшее, что со мной случалось. Я была в таком ментальном коматозе, пытаясь справиться с воспоминаниями и эмоциями, что у меня просто не осталось сил еще и бороться за наши отношения.

На сердце становится невыносимо тяжело; опустив взгляд на колени, я начинаю нервно теребить ногти.

— Сама не знаю, почему не ушла. Я столько раз думала об этом, но была слишком вымотана. Кошмары не давали мне спать, а когда я бодрствовала, воспоминания все равно не оставляли меня в покое. Каждый божий день его лицо преследовало меня. Я просто не могла вынести еще больших потрясений в своей жизни.

Он накрывает мою ладонь своей.

— Не вини себя. Только не за это.

— Знаешь, мне хочется вернуться в прошлое и хорошенько встряхнуть саму себя. Почему я решила, что оставаться с тем, кто делает мне больно, будет проще?

И почему я решила, что заслуживаю этого?

Сделав глубокий вдох, я поднимаю на него глаза.

— Я пойду на терапию, но при одном условии.

— Весь во внимании.

— Ты ничего не скажешь Калебу.

Глаза Маттео расширяются, его рука, сжимающая мою, леденеет.

— Птичка...

— Нет, прошу тебя, — умоляю я. — Я понимаю, что прошу о многом, но не могу... Я не вынесу, если он узнает. Я хочу рассказать сама.

Я вижу, как он борется с собой, вижу ту внутреннюю войну, которую я спровоцировала в его голове.

И он подтверждает мои мысли, произнося:

— Каждая клеточка моего тела сопротивляется этому, но я буду ничем не лучше тех ублюдков, если стану давить на тебя. Я не могу так с тобой поступить, только не в этом вопросе.

Облегчение теплой волной прокатывается по телу. Подавшись вперед, я прислоняюсь лбом к его груди и чувствую, что дышать стало капельку легче.

— Спасибо.

— Но просто знай, — хрипло добавляет он ледяным тоном, — Серена упала в моих глазах ниже плинтуса. Я еще никогда и никого не презирал так сильно, как ее.

Сама не знаю почему, но эти слова исцеляют крошечную частичку моей разбитой души. Та маленькая девочка внутри меня — та самая, которая прошла через этот ад — с облегчением выдыхает и плачет от радости, потому что хоть кто-то встал на ее сторону.

Прижавшись к Маттео, я крепче сжимаю его руку и с тихим вздохом растворяюсь в его надежных, крепких объятиях.

— Я здесь, Птичка, и я тебе верю. Каждому твоему слову.

Как же я рада, что хоть кто-то наконец-то мне поверил.

Джонсон: ГДЕ ЧЕРТОВ ИРВИНГ???

Ирвинг: Звал, дорогой?

О'Коннор: О, сейчас начнется

Митчелл: Тащи попкорн, Льюис

Льюис: УЖЕ

Джонсон: ОН МЕНЯ ЗАКЭТФИШИЛ!

Джонсон: У кого в сутках столько свободного времени, чтобы разводить людей с фейковых аккаунтов????

Льюис: АХАХАХАХ

Митчелл: Ржу в голосину

О'Коннор: Ой-йой

Эшфорд: Умоляю, скажите, что Ирвинг приперся на свидание в платье

Льюис: Прикрепленное фото

Льюис: И даже с хвостиками

Эшфорд: АХАХАХАХАХАХ

Кроуфорд: Ирвинг, не знал, что ты у нас такая красотка

Ирвинг: Это все лесные зайчики, они делают мне масочки по ночам

Льюис: Прикрепленное видео

Льюис: Я еще и реакцию Джонсона заснял

Митчелл: Шедевр АХАХ

Льюис: Уже печатаю принты на футболки

Джонсон: Беги, Ирвинг

Кроуфорд: Показал фотки тренеру

Кроуфорд: Засранец даже улыбнулся и заржал

Ирвинг: Видишь, Джонсон? Я же говорил, что ты войдешь в историю

Лайла: Проссстите, чтооооо

Лайла: Мелкая Эллингтон, и когда ты собиралась рассказать нам про лифт???

Синди: ЛИФТ???

Белла: Она что, утаивала от нас информацию?

Лайла: В промышленных масштабах!!!

Белла: Девичник обязателен. Тотти, четверг, 18:00

Синди: ЧТОБЫ ВСЕ БЫЛИ, ИНАЧЕ УБЬЮ

Айви: Господи, парни сплетничают похуже нас буду

Лайла: ОНА НЕ СТАЛА ОТРИЦАТЬ ЛИФТ

Айви:;)

Картер широко улыбается, нависая надо мной. Только во время секса его глаза блестят. Иногда готова поклясться, что ни о чем другом он и не думает.

Я лежу на спине, а он ритмично двигается сверху. Скольжу ладонями по груди, пока Картер вдруг не перехватывает мои руки. Не прерывая движений, тянется в сторону и берет рабочий галстук. Дыхание перехватывает: он принимается связывать запястья.

Особого желания нет; я к такому не рвусь.

Но что-то в подкорке всегда диктует: поддайся. Соглашайся на все, чего бы он ни захотел, лишь бы был доволен.

Поскорее бы отмучиться.

Секс всегда казался лишь неизбежностью, которую нужно перетерпеть.

Роль, которую необходимо отыграть: выгни спину, отбрось волосы, оцарапай ногтями его грудь, покачай бедрами, поцелуй вот так — тогда он кончит, и все наконец завершится.

Удовольствие хоть и накатывает короткими вспышками, но ради него приходится адски концентрироваться. Чтобы хоть раз испытать с Картером оргазм, категорически нельзя зацикливаться на «здесь и сейчас». Нельзя думать о нем и о том, как толчками двигается внутри.

Приходится мысленно улетать далеко-далеко и подключать воображение. Стоит лишь обратить внимание на реальность, стоит осознать, что именно он делает, как наслаждение мгновенно улетучивается. Тело отключается, и я перестаю чувствовать вообще хоть что-то.

Ни одному мужчине не понравится, если девушка не получает удовольствия.

Поэтому я притворяюсь, даже когда внутри абсолютная пустота.

Не то чтобы Картер хоть когда-нибудь это замечал.

И вот, пока он стягивает мне запястья и надевает на глаза маску, я делаю то же, что и всегда: пытаюсь вообразить иную ситуацию, другой мир, другого человека. Все это происходит не со мной, а с другой девушкой. Той, которая получает от секса удовольствие, упивается им и жадно ловит телом каждую каплю наслаждения.

Картер стонет мне прямо на ухо, и на какую-то секунду даже приятно. В груди разливается горячая волна. Воображение рисует девушку, которую в совершенно другой обстановке любит и жадно поглощает партнер, — и я действительно начинаю чувствовать подступающий экстаз. Словно вспыхиваю, оживаю, позволяя себе ненадолго отпустить контроль.

Картер тоже близок к разрядке. Слышу это по сбитому дыханию, хриплым стонам, но вдруг — стоит застонать — его рука взмывает вверх и накрывает мой рот.

Раньше он никогда так не делал. Вообще никто и никогда такого не делал.

Мгновенно, так же стремительно, как и появилось, приятное тепло испаряется из тела.

Я каменею. Дыхание обрывается. Стараюсь не шевелиться, замереть, слиться с кроватью — потому что сверху двигается вовсе не Картер.

Волна животной паники и омерзения сбивает с ног, точно несущийся на полной скорости товарный поезд.

Распахнув глаза, я натыкаюсь лишь на глухую черноту маски, вот только в темноте я не одна.

Я вижу его голову. Его тело двигается на мне. Его горячее дыхание обжигает ухо. Звучат его омерзительные стоны. Его лицо нависает над моим в тот самый миг, когда он с силой зажимает рот ладонью, обрывая крик боли.

Мне больше не двадцать три года, и я не занимаюсь любовью со своим парнем в нашей кровати.

Неожиданно собственное тело начинает казаться крошечным — настолько беззащитным, что берет леденящая жуть.

Картер отстраняется. Движения прекращаются; он зовет меня по имени, спрашивает, что случилось. Стягивает галстук и маску, но я парализована — намертво застряла в воспоминании, мертвой хваткой вцепившемся в сознание.

Я по-прежнему не шевелюсь. И не дышу, хотя легкие разрываются от нехватки кислорода.

Это не проходит — чувство чужого тела, грубо навалившегося сверху. Словно фантомная ласка. Я вновь чувствую себя маленькой девочкой, которой приказали заткнуться.

Чувствую абсолютно все.

И я это ненавижу.

Ненавижу.

Я чувствую его.

— Айви, что случилось?

Меня изнасиловали, в истерике надрывается подсознание.

Стоит этим словам вспыхнуть в сознании, как они намертво заглушают все остальное.

Лишь одна-единственная фраза, пульсирующая снова, и снова, и снова.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Я — сломанная кукла, застывшая во времени под бесконечно заедающую в голове пластинку.

В глазах Картера плещется тревога. Стоп, а куда делась маска? Он ее стянул или я? Почему ничего не помню? Картер осторожно перекладывает мое обмякшее тело, набрасывает сверху одеяло, и, оказавшись в защитном коконе, я вдруг снова обретаю способность дышать.

С судорожным, жадным вздохом сажусь на постели.

Но сознание по-прежнему намертво завязло в том моменте.

На кисть падают влажные капли. Я опускаю взгляд: пальцы блестят от влаги.

Я плачу?

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Картер помогает дойти до ванной. Я двигаюсь на автопилоте, мысли унеслись так далеко, словно парю под потолком. Стоп, парю! Ну да, раньше я постоянно так делала. Но почему?

Потому что меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Забытая маленькая девочка внутри меня — та самая, которую я заперла на самых темных задворках памяти, — с плачем вырывается наружу. По щекам катятся слезы. Трусики мокрые, а по внутренней стороне бедер размазана кровь.

В подсознании я стою в немом оцепенении, пока она с криком бежит, широко раскинув ручонки. Бежит от него.

Малышка врезается мне в колени, отчаянно карабкаясь вверх, пока не подхватываю ее на руки. Прячет личико в изгибе шеи и рыдает, рыдает не переставая.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Чуть отстранившись, я разглядываю ее — разглядываю саму себя. Какая же крохотная. Светлые кудряшки, крошечный вздернутый носик...

Мне от силы года три.

Я крошечная, а он огромный.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

— Айви? — голос Картера дрожит от страха.

Вынырнув из омута воспоминаний, я моргаю и понимаю, что сижу на унитазе. Ну да, автопилот. После секса положено ходить в туалет, чтобы не подхватить инфекцию.

— Меня изнасиловали, — фраза срывается с губ механически, без малейшего намека на эмоции.

— Что? — Картер ошарашенно отшатывается.

— М-меня изнасиловали, — повторяю я.

Еще никогда в жизни не была ни в чем так уверена. То самое, не поддающееся описанию чувство, когда двигается чужое тело, а ты всем существом противишься: теперь я вспомнила.

Необходимо мертвой хваткой вцепиться в это воспоминание.

Больше нельзя забывать.

Я не имею права снова забыть, что со мной сотворили.

— Меня изнасиловали, — произношу в очередной раз.

Но при звуке собственных слов к горлу подкатывает жуткая тошнота. Резко развернувшись, я склоняюсь над унитазом, и меня выворачивает наизнанку. А перед мысленным взором вновь всплывает тот самый дядя с летающей головой: лицо чудовища, надругавшегося надо мной.

Того, кто брал силой, когда я была совсем крохой.

Нет... этого не может быть.

Только не он.

Кто угодно, но не он.

Нет, пожалуйста, только не это, беззвучно умоляю я. Но картинка перед глазами четкая, как фотография, и от нее не отмахнуться. А следом вспыхивает еще одна.

На этот раз я вижу саму себя со стороны. Вижу, как он тяжело пыхтит прямо в ухо, грубо зажимая рот ладонью и приказывая быть хорошей девочкой и терпеть. Наваливается сверху, двигаясь в такт толчкам, а я лежу в полном оцепенении. Глаза распахнуты от ужаса, по щекам прямо на его жесткие пальцы градом катятся слезы. Не шевелюсь, не дышу. Стараюсь лежать смирно, слиться с матрасом, лишь бы он поскорее слез.

Я вижу абсолютно все.

Вижу его.

— Нет! — срываюсь я на истошный крик, прежде чем горло сводит от нового спазма рвоты.

Картер осторожно касается моей спины, но от этого жеста я так неистово дергаюсь и начинаю кричать, что он поспешно отшатывается. Тихо чертыхается сквозь зубы, пока я, захлебываясь рыданиями, склоняюсь над фаянсовой чашей.

Только не он, только не он, только не он.

Но правда водоворотом закручивается в сознании: та запертая внутри маленькая девочка выплескивает всю боль в мое взрослое тело, давая понять, как же невыносимо она страдала в одиночестве во мраке разума.

Он меня изнасиловал, шепчет она.

Отказываюсь верить, что это он. Отчаянно умоляю подсознание подменить лицо, превратить мучителя в кого-нибудь другого — в того, кто не выжжет меня дотла. Но тщетно. Картинка предельно четкая: его лицо, искаженное садистским наслаждением от моей боли.

И тогда все выстраивается в единую картину. Наконец-то сходится.

Хронические циститы; то, что мочилась в постель чуть ли не до тринадцати лет; разгадка тех внутренних разрывов и дней, когда просто не могла сидеть. Его отказы купать меня в детстве — видите ли, считал подобное «неподобающим»; полная неспособность его обнять; то, как тело инстинктивно сжималось в комок, лишь бы не соприкасаться с его кожей.

Теперь все сходится.

Меня изнасиловали.

В последующие несколько месяцев я буду вспоминать каждую ночь, когда он прокрадывался в спальню, оставаясь ночевать. Буду вспоминать, как на следующий день водил меня по магазинам, откупаясь от чувства вины. Вспомню, как любые его прикосновения казались грязными, лишенными невинности — ведь он видел во мне не маленькую девочку, а желанную добычу. Вспомню, как за семейным ужином садился рядом и тайком поглаживал меня по ноге. Вспомню, как откровенно выделял меня на фоне Калеба.

Я вспомню абсолютно все.

И каждый божий день превратится в персональный ад под гнетом преследующего лица и воспоминаний обо всем, что он сотворил.

Эта правда разрушит отношения, украдет сон, сделает любые прикосновения невыносимой пыткой. Она заставит возненавидеть собственного парня и пустит под откос карьеру, потому что всякий раз, уловив знакомый звук, запах или заметив похожее лицо, я снова буду видеть этого монстра — парящего в кромешной тьме, приказывающего заткнуться, быть хорошей девочкой и терпеть.

Я буду слышать его тяжелое пыхтение прямо над ухом, и придется трясти головой, чтобы стряхнуть наваждение.

Буду чувствовать, как его пальцы скользят по коже, и придется ошпаривать себя в душе кипятком, лишь бы смыть грязь.

Меня будет мутить при одном только звуке его имени.

Правда будет пожирать заживо, изо дня в день, а я не смогу ничего с этим поделать.

Потому что меня изнасиловали.

Все началось, когда мне было всего три года, и кошмар не прекращался, пока не исполнилось почти четырнадцать.

Я была ребенком, над которым надругался тот, кому должна была безоговорочно доверять — человек, которого семья с распростертыми объятиями пустила в свой дом.

Меня изнасиловали, и теперь я вспомнила, как многого он меня лишил.

И уже никогда не стану прежней, воскресив в памяти все то, что он отнял, оставив после себя лишь истерзанную, сломленную оболочку.

От моего непрерывного хождения в ковре уже скоро протрется колея.

Больше часа я меряю шагами комнату из угла в угол — ровно столько времени требуется Айви, чтобы дойти от кабинета психотерапевта до дома. Поверить не могу, что я вообще об этом думаю, но какое счастье, что Калеба сейчас здесь нет. Иначе я бы не смог и дальше держать лицо.

Впервые в жизни мне не удается спрятать свои эмоции за той самой стеной, которую я воздвиг вокруг собственного сердца. Осознание того ада, через который прошла Айви, причиняет невыносимую боль. Этот удар обрушился на меня с мощью океанского цунами, и вся стена, каждый кирпичик, который я бережно укладывал годами, рухнул после ее признания.

Все мое тело гудит от тревожного напряжения. Я пытался дописать код для Кирана, но только наделал кучу ошибок, и в итоге потратил больше времени на их исправление, чем на работу.

Когда звонит телефон, я едва не выпрыгиваю из собственной кожи. На нервах я даже не смотрю на определитель номера и сразу смахиваю по экрану.

— Птичка? — отвечаю я.

Повисает секундная пауза, а затем в трубке раздается голос, который я начал ненавидеть еще с четырехлетнего возраста:

— Маттео, это так ты отвечаешь на звонки? Крайне непрофессионально.

Мои глаза непроизвольно закрываются, ноздри раздуваются в попытке сдержать глубокий, обреченный вздох.

Мне требуются все мои силы, чтобы не бросить трубку.

— По этому номеру я не принимаю рабочие звонки. Все деловые вопросы решаются через моего агента.

Презрительное фырканье заставляет мои губы искривиться в гримасе.

— Да-да, это было весьма очевидно по твоему ответу.

Во время таких — к счастью, редких — звонков я искренне жалею, что мне не хватает духу просто заблокировать номера их обоих. Видимо, во мне дремлет мазохист. Несмотря на то что я давно простился с мечтой о нормальных отношениях с родителями, я так и не смог вычеркнуть их из своей жизни окончательно. Какая-то жалкая часть меня все еще продолжает надеяться, несмотря на то что их поступки раз за разом доказывают обратное.

Несмотря на то что ущерб, который они мне нанесли, уже невозможно исправить.

Возможно, однажды я наберусь сил и сделаю это.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, переходя сразу к делу, и бросаю взгляд на часы.

Айви уже должна была вернуться. Почему ее до сих пор нет? Может, пойти поискать ее?

— Почему ты решил, что мне что-то нужно?

Я выдерживаю паузу, не произнося ни слова. Знаю, что он первый сдастся. И действительно, секунд через тридцать раздается недовольное цоканье:

— Хорошо. Твоя мать устраивает большой прием, и она была бы признательна, если бы ты присутствовал.

А я был бы признателен за ее присутствие в моем детстве. Но, увы, мы не всегда получаем то, чего хотим.

Звук ключа, поворачивающегося в замке входной двери, заставляет меня резко бросить:

— Я пас, спасибо.

Сбросив вызов прямо под возмущенный возглас отца, я швыряю телефон на диван и спешу к двери, но замираю на месте, едва мой взгляд падает на мою девочку.

Ее глаза покраснели и опухли, плечи безвольно опущены, лицо приобрело пепельный оттенок, а от той искры, которую мы так старательно разжигали, не осталось и следа. Сумочка соскальзывает с ее плеча и падает на пол, когда она медленно поднимает на меня взгляд.

Я был к этому готов. Я читал о том, через что проходит пациент во время терапии, и знаю, каких нечеловеческих усилий стоит переработка тех травмирующих эмоций, что годами были заперты в теле.

Это выматывает. Хуже того — полностью опустошает. Похоже, терапия просто высосала из нее все жизненные силы.

Она стоит у порога и медленно, заторможенно моргает, глядя на меня.

— Можно тебя обнять? — мягко спрашиваю я.

Она так же медленно качает головой.

— Не думаю, что это сейчас хорошая идея.

Кивнув, я отступаю на шаг. К такому я тоже готовился. Все нормально, мысленно успокаиваю я себя, хотя сердце щемит от боли, ведь все, чего мне сейчас хочется — это прижать ее к себе и защитить от всего мира.

— Хочешь, я наберу тебе ванну? — предлагаю альтернативу.

В ее глазах мелькает слабое подобие жизни, и она кивает:

— Это было бы чудесно.

— Дай мне минутку, — бросаю я, уже разворачиваясь и направляясь к лестнице.

Возможно, я немного поторопился с ванной, заранее решив, что она согласится, но я знал: ей понадобится комфорт, чтобы прийти в себя.

Я уже установил проектор и подготовил поднос для ванны с ее любимыми закусками: M&M's, попкорном, Doritos и маршмэллоу для горячего шоколада. Кроме того, в корзине Uber Eats уже ждет ее любимая комфортная еда на случай, если одних снеков окажется недостаточно.

Открыв кран, проверяю температуру воды, убеждаюсь, что она идеальная, и щедро наливаю пену. Вытерев руки, беру iPad, подключаюсь к проектору и включаю ее тайную слабость — сериал «О.С.».

Я как раз раскладываю патчи под глаза и маску для лица на бортике ванны, когда слышу скрип приоткрытой двери. Обернувшись, вижу Айви. Она смотрит на меня с благоговением, и, к моему удивлению, в ее глазах снова начинают блестеть слезы.

— Маттео? — шепчет она.

И мое сердце пропускает удар каждый раз, когда я слышу свое имя из ее уст.

Откашлявшись, я слегка улыбаюсь и обвожу ванную рукой:

— Я подумал, что тебе понадобятся все твои любимые вещи.

Айви часто моргает, ее улыбка дрожит сквозь слезы, когда она выдыхает:

— Я тебя не заслуживаю.

— Ты заслуживаешь всего, что делает тебя счастливой, Айви.

Покачав головой от изумления, она делает шаг вперед:

— Просто сказать «спасибо» будет мало.

— Этого более чем достаточно. Я просто хочу помочь всем, чем могу, — улыбнувшись, я отворачиваюсь, чтобы закрыть кран.

Планировка ванной комнаты здесь идеальная: отдельно стоящая ванна на ножках расположена по центру и повернута к пустой стене, на которую я направил проектор. Душ спрятан справа, а слева находится раковина со всей необходимой уходовой косметикой.

— Оставляю тебя наедине с собой. Твой халат и пижаму я тоже уже положил на стул, — я собираюсь уйти, но останавливаюсь в дверях. — Я принесу тебе горячий шоколад, а когда проголодаешься, просто крикни, и я закажу еду из того индийского ресторанчика на Седьмой улице.

— Моего любимого.

— Я знаю.

Когда я прохожу мимо нее, Айви резко поднимает руку и вцепляется в мое запястье. Мое сердце ухает куда-то в пропасть.

— Останься, — просит она.

— Все в порядке, мне не...

— Пожалуйста, — умоляет она.

Затаив дыхание, я вглядываюсь в ее голубые глаза, ища в них ту самую Птичку.

— Хорошо, я сделаю две порции шоколада.

Я застываю на месте, боясь пошевелиться, когда она подается вперед и прижимается лбом к моей груди. Ее свободная рука судорожно комкает мою рубашку, словно она ищет опору, чтобы не упасть. Очень медленно, словно прощупывая почву, я поднимаю руку и осторожно обнимаю ее за плечи. И когда она не отстраняется, а, наоборот, с облегчением выдыхает — из моих легких уходит весь воздух. Облегчение, подобно разряду молнии, прошивает все тело, и я больше не колеблюсь.

Обняв ее обеими руками, я прижимаю ее к себе и целую в макушку. Я бесконечно благодарен за то, что она чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы позволить мне прикоснуться к ней после того, что, полагаю, стало для нее одним из самых тяжелых испытаний — необходимости рассказать обо всем вслух.

— Я так горжусь тобой, — шепчу я ей в волосы. — Безумно горжусь тобой, Птичка. Ты справишься, малышка, я знаю, что справишься.

Ее голос срывается, когда она признается:

— Это было тяжело.

— Знаю, малышка. Но ты со всем справишься. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Тебе просто нужно двигаться вперед — шаг за шагом, день за днем, сессия за сессией.

— А что, если я не смогу?

— Тогда я буду рядом, чтобы поймать тебя в те дни, когда тебе будет казаться, что у тебя сломаны крылья.

Она поднимает голову и смотрит на меня из-под тех самых густых черных ресниц, которые я так обожаю.

— Для тебя это будет слишком тяжелой ношей.

Я выгибаю бровь:

— Ты видела мои плечи? Я способен вынести очень многое.

— Самодовольный ублюдок, — дразнит она; ее губы дрожат, пытаясь сложиться в улыбку.

Заправив непослушную прядь за ее ухо, я бормочу:

— Моя прекрасная Птичка.

Айви прикрывает глаза, прижимаясь щекой к моей ладони, и со вздохом произносит:

— Спасибо... за все.

— Ради тебя я готов на все. На абсолютно все.

Спустя пятьдесят минут Айви уже во второй раз подлила горячей воды и включила второй эпизод «О.С.». Густая пена полностью скрывает ее тело. Я сижу на краю ванны и раскладываю по тарелкам курицу в сливочном соусе, которую привезли буквально пару минут назад.

— У меня уже слюнки текут.

Передав ей тарелку, я не могу сдержать улыбки:

— Пахнет просто божественно.

— Это лучше, чем божественно. Маттео, я просто в раю.

Я шаг за шагом наблюдаю, как Айви возвращается к жизни. Мне удалось бережно и аккуратно вытащить ее из панциря абсолютного истощения. С момента ее признания о том, насколько тяжело ей было, она больше не упоминала терапию, и я не собираюсь на нее давить.

Все, чего я хочу — это продолжать быть тем человеком, который вызывает эту сияющую улыбку на ее лице.

Вот и все. Я просто хочу дать ей то, чего она по-настоящему заслуживает — весь этот мир.

Лайла: Сил больше нет терпеть

Синди: Слава богу, хоть кто-то это озвучил

Белла: Переносим ужин в «У Тотти» на обед перед матчем?

Айви: АХАХА

Айви: Я с вами

Маттео всегда отличался скрытностью, привык выстраивать глухие стены вокруг сердца и разума, не подпуская никого на расстояние, с которого можно заглянуть в самые глубины души — пока не появилась я.

Ради меня он сровнял преграды с землей, и из-под обломков показался тот самый мальчишка, в которого я влюбилась еще маленькой девочкой.

Поэтому видеть, как он замыкается в себе, невыносимо.

Постороннему Маттео наверняка покажется все тем же привычным молчуном. Но я-то знаю, насколько глубоко он погружен в мысли, как забился в глухой окоп из самокопания и ненависти ко всей ситуации.

Какие бы слова ни подбирала, что бы ни делала — тщетно: вытащить его из трясины чувства вины не удается.

А собственная вина возросла десятикратно.

Я прекрасно понимаю: необходимость утаивать правду от Калеба убивает его, а невозможность как-то повлиять на ситуацию и вынужденное согласие с моим решением даются безумно тяжело. Маттео всегда меня защищал, всегда поступал так, как, по его мнению, будет лучше.

И пока Маттео разрывается между собственными эмоциями, моими чувствами и тяжким грузом вины за обман лучшего друга, упрямый как баран братец таит на него злобу лишь за то, что увидел поцелуй в лифте.

Ради справедливости стоит сказать: я понимаю причину его боли — Калеб чувствует себя преданным, уверен, будто крутили интрижку у него за спиной. Но, кажется, прошло достаточно времени, и давно пора все обсудить. Если бы брат действительно желал мне добра, он бы как минимум выслушал. Я ведь надеялась, что он хотя бы порадуется, потому что... это же Маттео.

Прошлым вечером, после игры, я попыталась позвонить, и — кто бы мог подумать! — он сбрасывал каждый вызов.

Именно поэтому торчу под дверью Ирвинга, бесцеремонно колотя кулаком.

Я не унимаюсь, пока створка наконец не распахивается настежь: на пороге стоит полуголый Ирвинг, обмотавший бедра полотенцем. Стоит опереться рукой о косяк, как в его щенячьих глазах вспыхивает радость.

— Мелкая Эллингтон! Какими судьбами?

— Привет, Ирвинг. Калеб здесь?

— Смотря для кого! Если для нее, то меня нет! — доносится окрик брата.

Ирвинг морщится, загораживая проход широкими плечами. Подняв на него невинный взгляд, я решаю давить на жалость и прижимаю руки к груди.

— Ирвинг, неужели оставишь меня совсем одну? Вряд ли в твоем стиле так жестоко ранить девичьи чувства.

Он мгновенно сникает.

— Ирвинг, черт тебя дери, не вздумай слушать! — снова доносится голос брата из глубины квартиры.

Однако Ирвинг не отводит взгляд: со светлых мокрых волос капает вода, и парень тает на глазах, пока я продолжаю отчаянно хлопать ресницами.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Нельзя позволять им и дальше мучить друг друга.

— Твою мать, мелкая Элли, умеешь же растопить мужское сердце, — Ирвинг отступает, шире распахивая дверь и поворачиваясь вглубь квартиры. — Сорян, брат, я не могу отказать. Она слишком хорошенькая.

В ответ раздается страдальческий стон брата, а я переступаю порог и, проходя мимо Ирвинга, похлопываю его по груди.

— Хороший мальчик.

Тот в шутку гавкает в ухо, вызывая смешок, но веселье тут же улетучивается, стоит наткнуться на испепеляющий взгляд Калеба.

Изогнув бровь, я скрещиваю руки на груди; брат отзеркаливает жест. Ирвинг встает между нами и, с мученическим видом взъерошив волосы, заявляет:

— Пойду-ка я... куда-нибудь подальше.

Он скрывается в коридоре, а я, не отрывая взгляда от брата, с нажимом интересуюсь:

— У тебя что, телефон сломался?

Он качает головой.

— Кнопка сброса работает идеально.

— Мудак.

— Сестричка-предательница.

— И в чем же предательство?

У него отвисает челюсть.

— Ты встречаешься с моим лучшим другом!

— И?

Резко захлопнув рот, брат потирает челюсть, скрежеща зубами так громко, что слышно даже на другом конце комнаты.

Мои плечи поникают, а из легких разом вышибает весь воздух.

Медленно приблизившись, я опускаюсь на журнальный столик напротив Калеба, мысленно молясь, чтобы не вляпаться ни в какую липкую гадость. Он отворачивается, избегая зрительного контакта и упорно сверля взглядом невидимую точку на кухне.

До одури хочется протянуть руку и коснуться его, но вместо этого я сцепляю пальцы на коленях, сдерживая порыв.

— Калеб, мы ничего не крутили у тебя за спиной, — шепчу я.

Он резко поворачивается.

— Я собственными глазами видел, как он вжимал тебя в стену лифта. Хватит врать.

Щеки обжигает румянцем.

— Это был наш первый поцелуй.

— На первый поцелуй совершенно не тянуло.

— И откуда тебе знать? — пытаюсь я перевести все в шутку.

— Меня окружают вечно озабоченные хоккеисты, так что насмотрелся на зажимания.

Туше.

— Клянусь, Калеб, мы тогда поцеловались впервые. Просто... к этому слишком долго шло.

— Вот именно, — с нажимом произносит он. — А я даже не подозревал.

— А с чего бы подозревать? Я не хотела, чтобы ты знал. Вообще никого не хотела посвящать. Даже не надеялась, что между нами что-то может быть, так зачем лишний раз выставлять себя на посмешище? Какой смысл признаваться в чувствах к человеку, если уверена в их безответности?

— Во-первых, любой зрячий в курсе, что ты нравилась Маттео. Даже я это знал, просто не предполагал, что отвечаешь взаимностью, и уж тем более не думал, что способна настолько виртуозно хранить от меня секреты.

Его слова обжигают горло, словно концентрированная кислота.

Калеб даже не представляет, насколько он близок к истине, вот только злится совершенно не на тот секрет.

Но не успеваю я вставить и слова, как он продолжает:

— Во-вторых, в этом нет ничего постыдного, Айви. Как собственные чувства вообще могут кого-то позорить? — брат выглядит по-настоящему раздавленным. — Я думал, мы гораздо ближе. Надеялся, что делимся всем на свете, а ты утаиваешь нечто настолько важное.

Меня накрывает удушливой волной вины, и теперь уже я отвожу взгляд.

Его голос надламывается.

— Неужели мы не так уж и близки?

Боль, сквозящая в каждом слове, вонзается прямо в сердце. Если он когда-нибудь узнает, что я доверилась Маттео, а не ему, это окончательно добьет.

— Близки, — отзываюсь я, но звучит совсем неубедительно.

Калеб видит мою вину насквозь.

— Ну да, — сухо бросает он.

Подняв взгляд и заглянув в его глаза — точное зеркало собственных, я взмоляюсь:

— Мы можем попытаться все исправить?

Выдержав паузу, Калеб откашливается.

— Мне нужно время. И тебе, судя по всему, тоже. Я же вижу, что до сих пор не до конца честна.

— Не понимаю, о чем ты, — произношу я, и ложь оставляет на языке чертовски омерзительный привкус.

— Прекрасно понимаешь, — с нажимом парирует он. — Я знаю, что не только влюбленность в Маттео заставила тебя целый год сторониться семьи, и дело не только в мудацком поведении Картера. Я не идиот, Айви. Но больно оттого, что ты считаешь, будто мне нельзя доверять.

— Я знаю, что могу тебе доверять.

— Разве? — он изгибает бровь. — Тогда почему не расскажешь?

Прикусив щеку изнутри, чтобы сдержать подступающие слезы, я беспомощно пожимаю плечами. А что еще остается? Что могу ответить? Калеб прав — я действительно его избегала. Не хочется дальше врать, но и открыть правду я не могу.

Она все разрушит.

Калеб вздрагивает, словно от пощечины. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько чужой собственному брату.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Но Калеб лишь качает головой.

— Как мы можем наладить отношения, если я знаю, что ты все еще утаиваешь правду? Нутром это чую, Айви, и просто схожу с ума, — глухо выдавливает он. — Я надеялся, мы гораздо ближе.

— Так и есть, Калеб, клянусь..

— Не ври! — рявкает он, и от резкого окрика я невольно вздрагиваю. Стоит мне поспешно вскочить на ноги, как брат тяжело выдыхает. — Черт, Айви, прости. Просто нервы на пределе, и...

Тук-тук.

Стук в дверь спасает от взгляда брата, в котором ясно читается: я вдребезги разбила нечто драгоценное.

Возможно, так оно и есть.

— Я дам тебе время, — шепчу я, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком. — Только, пожалуйста, перестань отыгрываться на Маттео.

Я шагаю прочь, и Калеб прав: я храню секреты, вношу разлад между нами, и чувство вины сжирает заживо.

На глаза наворачиваются слезы, как бы я ни старалась держать себя в руках, но стоит распахнуть дверь, как сталкиваюсь лицом к лицу с собственным персональным адом.

По ту сторону порога стоит мать, судорожно вцепившись в сумочку от «Шанель».

— Ох, Айви! — она учащенно моргает, сбрасывая оцепенение. — Как хорошо, я рада, что ты здесь. Хочу…

Внутри вскипает отвращение, а к горлу подкатывает тошнота, смешиваясь с бушующим цунами эмоций после тяжелого разговора с братом.

— Не смей произносить больше ни единого слова, — цежу я, проносясь мимо. В голосе столько яда, что сама поражаюсь. Гнев вспыхивает с новой силой, живой и осязаемый, стоит фразам, брошенным ею в последнюю встречу, эхом зазвучать в голове.

Это разбивает ему сердце.

А как же мое? А как же то, что он сотворил? Почему ей наплевать, что он ранил ее маленькую девочку?

Кровь гулом стучит в ушах, и я даже рада этому — шум заглушает все, что мать пытается сказать вслед.

Я остервенело жму на кнопку вызова лифта, пока створки не открываются. Стоит шагнуть в кабину, как тело начинает бить крупная дрожь.

Двери медленно съезжаются как раз в тот момент, когда в коридоре появляется Калеб. На лице отчетливо отпечатались тревога, смятение и страх, а по моей щеке скатывается первая слеза.

— Я вызвала помощь. Обещаю, они очень добрые ребята, — спокойно произношу я, абстрагируясь от гула других диспетчеров и мигающих лампочек, сигнализирующих об очереди из звонков.

— Вы уверены?

Пожилой мужчина на другом конце провода этого не видит, но я улыбаюсь. Это не радостная улыбка; она полна светлой грусти и тепла к растерянному человеку.

— Обещаю, мистер Хаклби.

Быстро пробежав глазами по своим заметкам, убеждаюсь, что не ошиблась.

Деменция.

Не знаю, что именно заставило его набрать 911, но стоило ему услышать мой голос, как он решил, что я — Луиза. Полагаю, его покойная жена. Ласково выведав у него фамилию, я смогла поднять его досье.

Вдовец. Восемьдесят девять лет. Ветеран войны.

— Хорошо... — неуверенно тянет он.

Его голос замолкает: я слышу стук в дверь. Офицеры представляются, пытаясь уговорить мистера Хаклби открыть.

— Мистер Хаклби, уверяю вас, они приехали помочь. Сделайте мне одолжение, откройте им дверь, хорошо? Мы же не хотим, чтобы они там замерзли?

— Ну, нет, полагаю, что не хотим, — он делает паузу. — И они помогут мне добраться до магазина, пока ты сама туда не подъедешь?

Этого я пообещать не могу, поэтому мягко отвечаю:

— Они помогут вам всем, чем только смогут.

— Ну, хорошо тогда.

Я слышу щелчок замка, затем скрип открывающейся двери и мягкий голос молодого офицера:

— Вы мистер Хаклби?

— Да, это я.

Прежде чем офицеры полностью завладевают его вниманием, я успеваю сказать:

— Вы в надежных руках, мистер Хаклби. Спасибо, что поговорили со мной.

— До встречи, Луиза. Я люблю тебя, дорогая.

— До свидания, мистер Хаклби.

Отключившись, я снимаю гарнитуру и откидываюсь на спинку кресла. Кажется, будто на грудь положили бетонную плиту.

Энджел присаживается на край моего стола, склонив голову набок:

— Тяжелый звонок?

Я покачиваю головой:

— Скорее, просто очень грустный. Он запутался, решил, что я его покойная жена. Спрашивал, почему меня нет дома, чтобы поехать с ним в магазин, — мои губы сжимаются. — Почти девяносто лет, ветеран войны.

Она тихо присвистывает:

— Страшно, как собственный разум может тебя предать, заставляя прыгать из одного времени в другое.

— Сердце разрывается, — добавляю я. Повернувшись в кресле, замечаю ее отрешенный взгляд. — Эй, ты в порядке?

Энджел поджимает губы, пытаясь сдержать подступающие слезы:

— Буду.

— Хочешь поговорить?

Она задумывается на секунду, а затем медленно качает головой:

— Может, позже. Слишком свежо, я сразу начну реветь.

— Понимаю, — сжав ее колено, ободряюще улыбаюсь: — Я рядом, если нужно выговориться.

— Спасибо, птичка, — стряхнув с себя меланхолию, она натягивает дежурную улыбку, пытаясь прогнать сгустившиеся тучи. — Ты уже все на сегодня?

— Да, смена окончена, — отвечаю я. — Еду на игру к брату и Маттео.

Энджел поигрывает бровями:

— И как там поживает твой двухметровый хоккейный бог?

Я не ошиблась, когда рассказала ей о нас с Маттео. В ее глазах словно взорвались фейерверки; она радовалась за нас так, будто это ее собственное счастье, и, боже мой, сколько же вопросов она задавала. Ей хотелось знать все до мельчайших деталей.

Щеки вспыхивают, пока я собираю сумку.

— У нас все отлично.

Даже больше, чем отлично. Он — просто подарок небес.

— Судя по твоему пунцовому лицу, все просто феноменально.

Оглядевшись, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает, она наклоняется и шепчет:

— Вы уже переспали?

Я распахиваю глаза:

— Нет! И перестань задавать такие вопросы на работе! — шиплю я на нее. — Когда-нибудь кто-нибудь это услышит.

Она лишь отмахивается, перебрасывая свои пышные русые локоны через плечо:

— Ой, да брось, меня никогда не поймают. Я скрытна, как ниндзя.

Фыркнув, я закидываю сумку на плечо и поворачиваюсь к выходу:

— Если тебе от этого легче спится по ночам, Энджел.

Спрыгнув со стола, она идет следом; мы улыбаемся всем, с кем пересекаемся взглядами. Никогда еще на работе я не чувствовала себя так комфортно, никогда еще то, что я делаю, не казалось настолько правильным. Словно все, через что я прошла, должно было привести меня именно сюда — туда, где я могу реально помогать людям и менять ситуацию к лучшему.

Мы выходим из здания, и Энджел явно готовится к очередному допросу с пристрастием о моей сексуальной жизни (и, в частности, о том, почему я до сих пор не переспала с Маттео), когда мы чуть не врезаемся в Тристана у самого входа. Вопросы, пляшущие в ее глазах, мгновенно улетучиваются.

— Слава богу, спаси меня от ее инквизиции, — дразню я.

Энджел картинно ахает, прижимая к груди руку с идеальным маникюром:

— Я оскорблена.

— Вот и славно, может, это заставит тебя захлопнуть варежку, — невозмутимо выдает Тристан.

— Вряд ли.

Я не могу сдержать смех и игриво толкаю ее в плечо:

— Когда этот день настанет, я тебе сообщу. А пока придется поискать другой объект для любопытства.

Она хлопает ресницами, но я лишь неодобрительно цокаю языком:

— Твои щенячьи глазки на меня не действуют. У меня нет члена.

Она упирает руки в бока и скрещивает их на груди:

— Спешу сообщить, что этот трюк работает и на девушках тоже.

— Серьезно? — искренне удивляется Тристан.

— Ты вообще на меня смотрел?

— Туше.

Качая головой, я уже собираюсь попрощаться, боясь пропустить разминку на льду, когда Энджел вдруг пронзительно визжит прямо мне в ухо и прижимает ладони ко рту.

Мы с Тристаном резко поворачиваем головы, но Энджел снова визжит и срывается с места, налетая на женщину, идущую по улице. Я в полнейшем недоумении, но лицо Тристана озаряется широкой улыбкой.

— Э-э, что происходит? — бормочу я.

Он указывает пальцем:

— Это Калани.

По венам пробегает ток возбуждения.

— Та самая Калани?

— Единственная и неповторимая, — говорит он, пока мы направляемся к ним.

Я знала, что они лучшие подруги; вторая половинка Энджел последние два месяца была в разъездах. Но стоило увидеть их вместе вживую, как все встало на свои места. После всех историй Энджел мне казалось, что мы уже давно знакомы.

Правда, Энджел слегка преуменьшила масштабы. Эти девушки не просто лучшие подруги — они родственные души. Иначе и быть не может, судя по тому, как они вцепились друг в друга со слезами на глазах.

— О боже мой! — кричит Энджел. — Ты же должна была вернуться только через три дня!

— Подумала, что сюрприз стоит твоей реакции, и не прогадала, — отвечает Калани приторно-сладким голосом.

Она потрясающе красива. Ее глубокая эбонитовая кожа заставляет зеленые глаза сиять еще ярче. А упругие кудряшки мягко пружинят по плечам.

Тристан многозначительно прочищает горло:

— Эм, алло? Мне перепадут обнимашки, или меня уже списали со счетов?

Калани закатывает глаза:

— Тебя забудешь, как же. Ты сам не позволишь.

Пока Тристан и Калани обнимаются, руки Энджел нервно подрагивают, словно она из последних сил сдерживает порыв снова броситься на шею подруге. Моя теория подтверждается: стоит Тристану отступить, как девушки вновь поворачиваются друг к другу, выискивая малейшие изменения, произошедшие за эти восемь недель, а затем снова смеются и обнимаются.

Я уже видела подобную связь. У Калеба и Маттео, у Грейсона и Кирана — две души, способные читать мысли друг друга.

Энджел отстраняется, лишь чтобы схватить Калани за предплечье:

— Это Айви!

Повернувшись ко мне, Калани расплывается в улыбке:

— Та самая Айви.

Высвободившись из хватки Энджел, она заключает меня в объятия; мне приходится слегка нагнуться, когда она шепчет:

— С меня выпивка, и не одна, за то, что ты разнесла тачку Картера.

Откинув голову назад, я не могу сдержать рвущийся из груди смех:

— Честно говоря, я уже и забыла об этом.

— Зато я нет! Энджел столько о тебе рассказывала, жду не дождусь, когда мы сможем нормально потусить.

— Взаимно, — искренне отвечаю я.

Энджел стоит за нашими спинами, подпрыгивая на носочках:

— Ура! Я так рада, что вы наконец-то познакомились!

Внезапно ее глаза расширяются:

— Нам срочно нужно выпить за возвращение Калани!

Калани и Тристан тут же соглашаются, но я со вздохом произношу:

— Не хочу портить вечеринку, но у меня сегодня игра.

Энджел хмурится:

— Черт, точно, забыла.

— Ничего страшного, идите втроем, вам есть что обсудить. А мы можем собраться завтра вечером после работы.

— Идеально! — радуется Калани. — Я выхожу на работу только на следующей неделе, так что у меня полно времени на нытье о джетлаге.

Мы дружно смеемся.

Бросив взгляд на часы, я морщусь.

— Ужасно не хочется прерывать этот прекрасный момент, но мне правда пора бежать, иначе опоздаю. Было безумно приятно наконец-то познакомиться.

— И мне! До завтрашнего вечера! — с теплой улыбкой отвечает Калани.

— Договорились! И не забудьте заспамить меня фотками и видео сегодня! — кричу я, пятясь в сторону своей машины.

Энджел коварно указывает на меня пальцем:

— Ариведерчи, птичка! Жду от тебя видео горячих, потных мужиков!

— В особенности твоего горячего братца! — добавляет Тристан, обмахиваясь рукой.

Я закатываю глаза, но тут же останавливаюсь, вспомнив одну деталь:

— Чуть не забыла! В это воскресенье я устраиваю ужин в честь своего дня рождения, и я бы очень хотела видеть вас всех.

Глаза Энджел округляются:

— У тебя день рождения? Почему ты молчала?

Я всегда ненавидела дни рождения, и теперь точно знаю почему. Теперь, когда вспомнила.

Быстро отогнав эту мысль, делаю глубокий вдох, заземляясь и отмахиваясь от непрошеных эмоций.

— Простите, я не фанат праздновать свой день рождения. Скину вам все подробности в сообщениях.

— Еще бы, мы обязательно там будем, — заявляет Тристан.

— Тогда, может, лучше соберемся на завтрак? Отменим выпивку, раз на этой неделе все равно намечается ужин? — предлагает Калани.

Я киваю:

— Отличный план. Жду не дождусь, когда ты познакомишься с остальными девочками.

— И с хоккеистами! — дразнит Энджел.

— Поверь мне, там полно смазливых засранцев, с которыми можно поиграть.

Помахав им на прощание, я поворачиваюсь и иду к парковке. Всю дорогу до машины я ловлю себя на том, что не могу перестать улыбаться. Прохожие, спешащие домой, бросают на меня недоуменные взгляды, но я просто не могу заставить себя прекратить.

Я счастлива. Правда, по-настоящему счастлива.

Скажи мне кто-нибудь год назад, что я окажусь там, где я сейчас, — я бы не поверила.

Работа, которую я обожаю, которая дает мне чувство, что я приношу реальную пользу и что у меня есть цель в этой жизни. Новые друзья — настоящие, а не те, что лишь притворяются. Искренние отношения, наполняющие мое сердце и заставляющие расходиться с улыбкой, а не с приступом тревоги.

И, конечно, Маттео. Мой прекрасный, красивый, добрый и заботливый Маттео.

«Парень» — это слишком мелкое слово для него, оно не способно вместить все то, что колотится в моем сердце, когда мы вместе. Это что-то неземное, грандиозное, всепоглощающее.

Меня затянуло в ураган по имени Маттео Валенти, и я больше никогда не хочу возвращаться на сушу.

Он для меня все. Мой лучший друг. Мой напарник по приключениям. Первый человек, к которому я хочу бежать, когда становится тяжело, и первый, с кем хочу разделить любую радость.

То, как он поддерживал меня на пути к исцелению, заслуживает каждой капли любви, которую я ему отдаю. Он настолько невероятно терпелив, что от одной мысли об этом на глаза наворачиваются слезы.

Та первая ночь после терапии не была разовой акцией. Он рядом каждый раз, ждет меня, когда я возвращаюсь домой после изнуряющих эмоциональных сессий. Всегда наготове с моей любимой едой, снеками, набранной ванной и «О.С.», транслируемым на стену. Даже в самые невыносимые дни он просто держит меня, пока я рыдаю ему в грудь, успокаивающе гладит по спине, перебирает волосы и шепчет именно то, что мне нужно услышать.

Сквозь все это — сквозь все взлеты и падения — он всегда рядом.

Маттео доказал мне, что не бросает слов на ветер, когда обещал пройти через все это вместе со мной.

Без него я бы не смогла продвинуться так далеко в терапии. Я бы просто захлебнулась в скорби по тому, каким, как мне казалось, было мое детство, и сошла бы с ума от реальности. Мне пришлось разрушить ту красивую картинку, в которую мой мозг заставил меня поверить, и взглянуть в лицо тому, что было на самом деле.

Без Маттео я бы просто утонула в собственном горе.

Вот почему я стараюсь отплатить ему тем же, как только могу. Пусть я ничего не смыслю в коде, но всякий раз, когда ему нужно выговориться, я рядом, готовая слушать, как он вслух разбирает проблему.

Гордость, которую я испытала, когда он показал мне свой незавершенный проект, не сравнится ни с чем.

Маттео никогда никому не показывает незаконченную работу — его перфекционизм не знает границ, — но ради меня он сломал этот барьер и впустил меня. Мое сердце растаяло окончательно, когда он объяснил суть проекта, над которым они работают с Кираном. Если бы я уже не была в него по уши влюблена, я бы влюбилась прямо там, на месте.

Он мой, а я его. Думаю, мы всегда принадлежали друг другу.

Игра держит нас всех в невыносимом напряжении.

Белла до побеления костяшек сжимает мою правую руку, Лайла — левую. Синди даже не сидит; она стоит, схватившись за голову.

Два-два. Самый напряженный матч сезона. «Ледяные ястребы Колорадо» против «Быков Мичигана».

Белла не может нормально вздохнуть на протяжении всей игры. Игрок, который, как мне рассказали, пару лет назад метил на место Грейсона, всю игру провоцирует его, раздавая тычки и пытаясь вывести из себя. Грейсон на провокации не ведется, чего не скажешь об остальной команде.

Стычки вспыхивают на льду постоянно, отчего трибуны ревут от восторга и ярости. За две минуты до конца матча напряжение достигает критической, пугающей отметки.

Затаив дыхание, мы с девочками наблюдаем, как Киран подхватывает шайбу и мчится к воротам, а Грейсон идет параллельным курсом, готовый принять пас.

Внезапно раздается оглушительный треск, и мой взгляд инстинктивно мечется к Маттео, который намертво впечатал игрока Мичигана в борт. Раздается свисток судьи, игра останавливается; арбитр делает жест, означающий толчок клюшкой — нарушение зафиксировано за Маттео.

Это единственный момент, когда Маттео повышает голос не в кругу семьи или близких друзей.

Он срывает с головы шлем, его лицо искажается от возмущения: он вступает в перепалку с судьей из-за назначения штрафа.

Синди присвистывает, наконец-то опускаясь на сиденье:

— Иисусе Христе.

— Кто-нибудь видел? — спрашиваю я. — Нарушение реально было?

Лайла прикусывает губу:

— Я смотрела на Кирана. Прости, Айви.

Белла виновато морщится:

— Аналогично, только на Грейсона.

Я бросаю взгляд на Синди, но ответ уже написан у нее на лице: она закусила нижнюю губу, а ее глаза прикованы к О'Коннору. Он похлопывает Маттео по плечу, пытаясь заставить его остыть, в то время как Калеб — обычно голос разума для Маттео во время игр — держится в стороне.

— Поверить не могу, что Калеб все еще бесится из-за вас двоих, — бормочет Белла, озвучивая мои собственные мысли.

— И я, — шепчу я. — Дело не в том, что он против наших отношений, ему больно от того, что я скрывала от него свои чувства. Мы были так близки, а я утаила от него нечто настолько важное.

Белла одаривает меня грустной, понимающей улыбкой:

— Это тяжело, но неужели он не видит, как сильно вы с Маттео его любите?

Пожав плечами, я не нахожусь с ответом.

Чувство вины течет по моим венам: сейчас, когда я счастлива как никогда, Калеб не разделяет этого со мной. Мы были близки, тут он прав. Между нами были такие отношения, где я могла рассказать ему абсолютно все, но это изменилось, когда ко мне вернулись воспоминания.

Мой психотерапевт уверяет, что я никому ничего не должна, когда речь заходит о том, что со мной сделали. Что я не должна чувствовать давления или принуждения делиться этим, пока не буду готова. Одна часть меня все это понимает; та маленькая девочка, которую заставляли делать ужасные вещи против ее воли, имеет право на молчание. Но другая часть никак не может избавиться от разъедающего чувства вины.

И все же, несмотря ни на что, я не могу заставить себя рассказать Калебу. Не сейчас, когда я знаю, что это его сломает.

Потому что мой брат боготворит человека, который надо мной издевался.

И я до смерти боюсь, что весь его мир рухнет, если он узнает, что его герой — это дьявол во плоти.

Маттео качает головой и катится в сторону скамейки штрафников. Небрежно плюхнувшись на скамью, он все еще хмурится, пока на гигантском экране транслируют повтор силового приема.

Арена замирает, наблюдая за видео, и при виде удара я не могу сдержать содрогания.

Камера быстро переключается на Маттео и успевает выхватить, как уголок его губ дергается вверх. Он поднимает руки в примирительном жесте и кричит:

— Черт, да, окей, мой косяк.

Я откидываю голову назад и заливаюсь неконтролируемым смехом. Девочки тоже не могут удержаться.

Словно услышав меня, Маттео сканирует трибуны, пока его взгляд не останавливается на мне. Камера продолжает следить за ним, крупным планом показывая подмигивание, адресованное мне.

Толпа взрывается ревом.

Понятия не имею, как нам до сих пор удавалось скрывать это от прессы, но мы с Маттео успешно избегали любых упоминаний в блогах. Во многом благодаря тому, что шайбовые зайки так и не смогли запустить в него свои когти — слава богу, — но наш маленький уютный пузырь покоя и страсти, похоже, только что лопнул после этой сцены.

Теперь эти зайки наизнанку вывернутся, чтобы выяснить, кому именно он подмигивал.

Калеб переводит взгляд с экрана на меня, хмурится и качает головой, а мне остается только тяжело вздохнуть.

Надеюсь, он скоро нас простит.

Ирвинг: Зайки там рвут и мечут из-за Валенти

Эшфорд: Шила в мешке не утаишь

Кроуфорд: Давно пора

О'Коннор: Готовьтесь, вечером в баре разверзнется ад

Маттео: Прекрасно

Белла: Эм, простите, а куда это вы смылись?

Синди: По-быстрому перепихнуться в туалете???

Белла: Нет, это скорее в стиле Лайлы

Лайла: Эй!

Синди: Правду говорит

Айви: Мы просто решили немного прокатиться

Синди: Оседлай его

Лайла: Мы совершенно точно будем читать еще один ковбойский роман в книжном клубе

Белла: Я голосую за фэнтези!

Лайла: Окей, я только за!

Энджел: Я здесь! А ну, тащите сюда свои задницы!

Тристан: Мы стоим между Энджел и ее кофе

Калани: Спасайся кто может

Я должна быть счастливой.

Должна чувствовать эйфорию, радость, но все эти чувства погребены под удушающим покрывалом ужаса. Кажется, я даже не чувствую грусти, только усталость. Такую бесконечную, глухую усталость. И как бы сильно я ни старалась от нее избавиться, она продолжает душить меня, пригвождая к месту так же, как это делал он, и отказываясь убирать свои когти, пропитанные страхом.

Все кажется отравленным.

Прошлая ночь с Маттео была самой волшебной в моей жизни. У меня есть друзья, которые меня обожают, работа, которую я люблю, и все же, проснувшись сегодня, я чувствую себя настолько глубоко несчастной, что мне становится стыдно за свою неблагодарность.

Стыдно за то, что, несмотря на то что в моей жизни все идет как надо, я позволяю тому, что случилось больше десяти лет назад, медленно меня убивать. Стыдно за то, что не могу это отпустить; стыдно за то, что мой разум словно застрял на бесконечном повторе, прокручивая воспоминания, как заезженный сериал.

Сегодня мой день рождения. Я проснулась здоровой, с ровным дыханием, в то время как кто-то другой так и не проснулся. В то время как кто-то получил ужасные новости, а кто-то потерял близкого человека. Сейчас кто-то переживает худший день в своей жизни, а у меня день — прекрасный, но я не могу насладиться им в полной мере, потому что мой собственный мозг не дает мне двигаться дальше.

Я лежу в постели, слезы катятся по щекам уже целую вечность — хотя я понимаю, что прошло всего несколько минут. Маттео, мой сладкий, добросердечный, заботливый и любящий парень, сейчас внизу. До меня доносятся звуки: скорее всего, он суетится над каким-то сюрпризом ко дню рождения. Звуки долетают в его спальню, где я лежу.

И все же я не могу пошевелиться.

Я полностью парализована воспоминанием, которое не могу забыть.

Тело сковано, заледенело, словно мне снова восемь лет, и я лежу в той кровати...

Слезы не перестают течь.

Потому что воспоминание отказывается останавливаться.

Айви, 8 лет

Из-за плотного графика «Ледяных Ястребов» сюрприз Маттео перенес на завтра: нас ждет поездка на озеро с арендованным катером в компании самых близких, гидроциклы и сапборды. Короче говоря, все то, от чего я без ума. Невероятно трогательно — идеальный подарок.

Маттео ужасно терзался чувством вины из-за того, что тренировки отнимали у меня почти на весь праздник. Я же, напротив, вздохнула с облегчением — хотя бы не придется сутки напролет изображать веселье.

Стоило Маттео уйти на каток, как я словно приросла к дивану. Мозг услужливо подкидывал идеи, чем бы таким отвлечься, и как бы сильно ни хотелось за них ухватиться, тело охватил паралич.

Первый праздник с тех пор, как ко мне вернулась память... И вряд ли когда-нибудь смогу отмечать его как прежде или испытывать былой восторг. Шумные вечеринки, забеги по магазинам — все теперь отравлено. Абсолютно все.

Ведь в голове бьется лишь одна мысль: больше тринадцати лет в этот самый день меня жестоко насиловали.

Как бы ни старалась выкарабкаться из пучины отчаяния, все тщетно.

И вот мы сворачиваем за угол набережной. Ладонь покоится в руке Маттео, а на лицо нацеплена улыбка — на нее уходят жалкие остатки сил, пока мы медленно приближаемся к ресторану.

Парень ободряюще сжимает мои пальцы и смотрит сверху вниз с теплой улыбкой. Маттео слишком хорошо меня изучил: видит, как тяжело, но причину узнать не должен. Я не могу напомнить о своем восьмилетии. Тогда его не просто сожрет чувство вины за то, что вернулся наверх по лестнице; тогда поймет, кто именно меня покалечил.

А позволить правде выплыть наружу я не могу.