После выхода этой книги в 1958 году издательство получило свыше двух тысяч писем.　

Письма приходили с севера — из Архангельска и с юга — из Астрахани, из центральных наших городов — Москвы, Ленинграда, Воронежа и с Дальнего Востока, из Калининграда и далекой Якутии.　

Писали бывшие узники лагерей смерти, подобных Рославльскому, и школьники, солдаты и матросы, целая группа учителей, библиотечные работники. Многие письма — от родственников погибших в фашистских застенках.　

Во всех письмах содержалась просьба — переиздать книгу, чтобы еще больше советских людей узнали о том, что такое фашизм, поняли, какой дорогой ценой заплачено за мир.　

Очень хорошо об этом написали учителя из поселка Тура Эвенкийского национального округа:　

«У нас не было войны. Мы не видели ее ужасов и, прочтя Вашу книгу эвенкам, мы слышим от них одно: что нам сделать, чтобы не допустить повторения новой войны и создания подобных лагерей? На это мы им говорим: трудиться и еще раз трудиться».　

Пусть же новое издание книги послужит этой благородной цели — трудиться во имя мира, во имя счастья советского народа!　

Во время Великой Отечественной Войны Советского Союза мне пришлось пережить ужасы фашистского плена в одном из рядовых немецких концлагерей. С течением времени все страшное постепенно сглаживалось, забывалось.　

Однако теперь, когда американские империалисты вновь раздувают пожар новой мировой войны, размахивают водородной бомбой, пестуют гитлеровских изуверов и даже ставят их во главе армии Западной Германии, когда заплечных дел мастера вновь готовятся к походу на Восток, я не могу молчать.　

Покрывая захваченную территорию Европы, в том числе и оккупированную часть нашей страны многочисленными концлагерями, немецкие фашисты предполагали через такие лагеря профильтровать человечество, уничтожить наиболее сознательную, стойкую его часть, а у остальных сломить волю к сопротивлению и превратить их в своих рабов　

Точно такую же цель ставят перед собой американские фашисты, усиленно стараясь развязать новую мировую войну.　

В концлагере мне пришлось встретиться со многими советскими людьми, попавшими в тяжелую беду. Советские люди сломлены не были. Они активно боролись против оккупантов и в невероятно тяжелых условиях. Даже смертью своей советские люди призывали живых к борьбе.　

Все это мне хотелось показать в своих записках. Правда, с течением времени многое мною забыто, выветрились из памяти имена, фамилии. Но преданность советских людей своему народу, своей Родине не может быть забыта никогда.　

И еще одно небольшое замечание. В своих записках мне пришлось писать и о людях, в поведении которых нельзя было обнаружить ничего человеческого. Это, прежде всего, лагерные полицейские, вербовавшиеся немцами из отбросов общества. Их действия не характерны для наших людей. Но писать о них пришлось, потому что эти люди жили в нашем обществе и в какой-то мере мы все несли за них ответственность. Нашему обществу нужно изучать и нетипичное, чтобы не допустить повторения его в дальнейшем.　

Этой книгой я хотел вложить свой скромный труд в дело мира. Нашим людям важно знать лицо фашизма, то ли это фашизм немецкий, то ли английский, то ли американский Фашизм везде одинаков, и несет он человечеству разрушения, страдания, слезы, кровь, порабощение и истребление целых народов.　

Рано утром, очнувшись от забытья, я увидел около себя пятерых немцев. Лежал я на поляне, не во ржи. Значит, ночью пытался ползти к деревне, где, как мне казалось, немцев не было, но так и не дополз. Немцы стояли без фуражек, в руках у каждого был автомат, у одного перевязана рука, повязка на ней окровавлена — как видно, рана свежая.　

«Вот и конец», — подумал я.　

Немцы что-то говорили, жестикулируя руками. Несколько раз задавали, очевидно мне, вопросы и потом испытующе смотрели на меня. Я ничего не мог понять и отрицательно мотал головой. Тогда один из них жестом предложил мне встать, приглашая куда-то идти.　

— Не могу. Ранен, — сказал я по-русски, отвернул шинель и показал окровавленную штанину. Тогда немцы подняли меня и понесли.　

«Сейчас расстреляют».　

Принесли меня на опушку леса и положили около старой ели. Сами пошли к землянкам, вырытым здесь же, поблизости.　

Я осмотрелся. По опушке тянулись окопы, в глубине леса стояли брезентовые палатки. Немцев было только несколько человек. Как оказалось впоследствии, основная их масса еще отдыхала.　

Было сравнительно тихо. Стрельба только кое-где начиналась. Вдали слышались глухие артиллерийские разрывы. День занимался теплый, солнце уже светило ярко, а в небе трепетали жаворонки со своей звонкой песней. Не хотелось думать, что только недавно здесь была жаркая схватка.

А на сердце у меня тяжело. Я, политический работник Красной Армии, оказался в руках фашистов и с минуты на минуту ждал своей смерти.　

Вдруг снова в поле раздался шум. Резкие гортанные звуки немецкой речи перемешивались со стонами и русскими словами. Смотрю, сюда же на опушку немцы тащат еще одного нашего раненого. Он громко шумит, ругается. Как видно, немцы не обращают внимания на то, что человек ранен, тащат его без всякого стеснения и без осторожности и доставляют ему невероятные страдания. Я же не могу отвести глаз от раненого. В бледном осунувшемся лице, обросшем бородой, что-то страшно знакомое и близкое. Но кто он — не могу припомнить. Брюки у него тоже в крови. Наспех сделанная повязка мало помогает. Его положили рядом со мной. Один из немцев нагнулся к раненому, повозился около него и выпрямился, держа в руках очень знакомую мне полевую сумку с патронами, которую ночью, будучи раненым, я отдал своему товарищу.　

Немцы куда-то отошли.　

— Градский! — воскликнул я и даже приподнялся, не отводя глаз от раненого человека. Он утвердительно кивнул головой. Я опустился на землю. Рой мыслей стал осаждать мою голову. Значит, и Градский не прошел. Значит, те крики, выстрелы, которые вновь раздавались после боя, были связаны с ранением Градского! Мне стало еще тяжелее. Я лег на спину и закрыл глаза, ни о чем не думая.　

Полежав немного, я вздрогнул, вспомнив про свой партбилет, военные документы. Быстро приподнявшись, я схватился рукой за левый нагрудный карман. Партбилет был на месте. Я подумал, что когда нас расстреляют, то с нашими документами и партбилетами они легко смогут забросить в наш тыл диверсантов. Такие случаи бывали, надо предупредить эту возможность.　

— Градский, — тихо шепнул я, — где твои документы? Давай их сюда, я их уничтожу, пока нас не обыскали…　

— Я их уже уничтожил, — так же тихо говорит он в ответ.　

Тогда я достал партбилет, военное удостоверение, все бумаги, какие у меня были, разорвал их с трудом несколько раз и тут же, недалеко от немецкой землянки, закопал под сосной. Теперь, даже если и найдут мои документы, воспользоваться ими они не смогут. Я облегченно вздохнул и вновь откинулся на спину.　

Минут через двадцать вернулись немцы, которые принесли нас. Один из них спустился в землянку. Очевидно, это была штабная землянка, потому что из нее вышли несколько фашистских офицеров и приблизились к нам. В фронтовых петлицах моей гимнастерки виднелись прямоугольники, вероятно поэтому один из них обратился ко мне с вопросом, понимаю ли я по-немецки. Я отрицательно мотнул головой. Тогда Градский на английском языке сказал, что он может говорить на английском языке, а на немецком языке попросил воды. Принесли флягу с чаем и стали поить Градского, предложили и мне. Я отказался. «К чему, — думаю, — все равно сейчас будет конец». Офицеры стали что-то оживленно обсуждать между собой. Один из них снова спустился в землянку и вскоре вышел оттуда в сопровождении офицера с заспанной, помятой физиономией.　

Новый офицер подошел к Градскому, присел на услужливо расставленный солдатом складной стул и стал задавать Градскому вопросы на английском языке. Был он в чине майора и время от времени отрывисто бросал немецкие фразы группе почтительно стоявших рядом. Один из немцев записывал слова майора в блокнот.　

После первого беглого допроса, который продолжался полчаса, майор резко крикнул что-то. Солдат побежал в недалеко стоящую палатку и привел унтер-офицера с санитарной сумкой.　

Нас стали раздевать. Обыскали. Отобрали все личные веши. Раны перевязали. Пожалуй, я не точно выразился. По нашим повязкам, наложенным после ранения и не останавливающим как следует кровь, наложили новые тугие повязки. Но кровотечение остановилось.　

У меня отобрали часы, бумажник, фотокарточки, авторучку, сняли походное снаряжение. Тут же один из офицеров взял сумку, отобранную у Градского, и пристегнул ее к моим ремням. Мне показалось, что немцы догадались, что сумка из одного и того же комплекта, хотя все снаряжение в нашей армии стандартное. Особенно заинтересовала немцев моя шинель. Когда я попал под огонь немецких автоматов, то шинель оказалась простреленной в семнадцати местах. Это гитлеровцев особенно заинтересовало, и они все: и офицеры, и солдаты сгрудились около нее, оживленно разговаривали, перебивая друг друга на своем резком, гортанном языке.　

А мне все было совершенно безразлично. Окружение, длительное скитание по смоленским лесам, голод, неудачный бой прошедшей ночью, ранение, плен, наконец, — все это сильно повлияло на меня, и я физически ослабел. Одна только мысль занимала: «Скорей бы кончали». Я был уверен, что немцы нас расстреляют. Вот этого-то конца я и ждал с каким-то нетерпением.　

Принесли носилки. На одни носилки положили Градского, на вторые меня. Я поразился. Но потом подумал: «Наверное, сначала хотят допросить, а уж потом расстреляют. Что ж! Пусть так. Немцы от меня все равно ничего не узнают».　

Вдруг в деревне, что находилась впереди и немного влево от нас, куда я так настойчиво полз ночью, произошло какое-то движение. Все немцы, как по команде, бросились в окопы и схватились за оружие. Мы остались одни. Раздались выстрелы из пулеметов и автоматов. А оттуда никто не отвечал. Фашисты не жалели патронов и с остервенением обстреливали крайние хаты. Минут через пятнадцать из деревни вышли и побежали к реке Десне несколько человек. Мы предположили, что там находилась наша красноармейская разведка. Как видно, деревня была нейтральной зоной. И очень больно было лежать, видеть своих и знать, что ты уже не можешь быть там, что скоро будешь мертв… Тяжело… очень тяжело…　

Скоро снова все затихло. Для нас так и осталось загадкой, почему в нескольких человек на таком отдаленном расстоянии немцы выпустили уйму патронов. Нам показалось, что стреляли они так, чтобы успокоить себя.　

Подошла подвода. Прямо на носилках нас положили на подводу и под охраной двух солдат повезли. Я немного приподнялся и стал осматриваться. Везли около часа, и все время дорога шла опушкой леса. И на опушке, и в глубине леса, насколько было видно, везде были раскинуты палатки, около которых лежали, стояли, сидели немецкие солдаты, офицеры. Многие в одних трусиках. Августовский день обещал быть жарким. Уже и теперь чувствовалась духота, хотя и шел только десятый час.　

Здесь же, на подводе, Градский передал мне и о результатах своих первых разговоров с немцем. Тогда мне многое стало понятным. В разговоре с майором Градский назвал меня капитаном, а себя инженером. Сказал, что нас якобы было одиннадцать человек и шли мы из окружения. Пробираясь к линии фронта, ночью, во время небольшого боя, мы, раненые, остались, а остальные ушли. Появление разведки в нейтральной деревне как бы подтверждало рассказ Градского… А немецкий майор сказал, что о событиях прошедшей ночи сообщено командиру немецкого полка, и он пожелал видеть нас. Поэтому нас и везут в штаб полка.　

Так для нас начался фашистский плен.

Василий Сергеевич Градский — кадровый офицер Красной Армии. Он окончил Харьковскую военно-хозяйственную академию и этим самым связал всю свою жизнь с интересами обороны нашей страны. До войны он работал в штабе Архангельского военного округа, а когда началась война, занял видную должность в интендантстве нашей армии. С ним мне пришлось пережить не одну трудную минуту плена. Это был суровый на вид человек, с крупными чертами лица, хмурыми бровями, из-под которых выглядывали умные серые глаза. Большой лоб и немного широковатый книзу нос как бы говорили о твердом его характере, об упрямстве, настойчивости. Мне пришлось пробыть с ним в плену больше года, и не раз я мог убедиться, что он остался честным русским человеком, горячо любящим свою страну, русский народ. Своим веселым, общительным нравом, который так не вязался с его суровым внешним видом, Градский скрасил жизнь не одному человеку, попавшему в немецкий концлагерь.　

…Лежа рядом с ним на телеге, я невольно вспоминал все события, которые мне пришлось пережить вместе с Василием Сергеевичем. А события были поистине тяжелые.

С Градским мы впервые встретились каких-нибудь две недели тому назад. И вот теперь, лежа рядом, мысленно возвращаюсь к тому, как это случилось…　

Наша дивизия в конце июля 1941 года попала в окружение в районе Рославль — Починок — Раковка. До этого мы наступали, и, надо сказать, наступали довольно успешно. Немцы отходили, несмотря на их численное превосходство в танках, самолетах, да и в личном составе. И вдруг нас окружили танковые части противника… Начался отход. Кем-то был дан приказ выходить из окружения небольшими группами. И началось…　

К 3 августа мы с Градским оказались в небольшой группе командира нашей дивизии. Шли только ночью — днем идти нельзя, везде уже были немцы. Наша группа пробивалась к Десне. За рекой, как нам казалось, да так оно и было в действительности тогда, стояли наши. Туда, за Десну, стремились все.　

Однажды ночью мы подошли к большому лесу. На его опушке расположилась немецкая часть. Нам надо было войти в этот лес во что бы то ни стало. Но немцы нас заметили: засветились ракеты, затрещали пулеметы, автоматы. Мы устремились в глубь леса. Прорвав небольшую цепь врага, углубились в лес километров на семь-восемь. Не было никаких сил идти дальше: решили сделать передышку.　

Усталость, волнения и ночной бой основательно дали себя знать. Хоть не сразу, но мы заснули. Ночь была беспокойной. Кругом трещали автоматные очереди, пулеметы. Ночью, да еще в лесу, казалось, что стреляют совсем рядом, хотя стреляли сравнительно далеко. Несколько раз мы просыпались, переговаривались и опять засыпали.　

Проснулся я окончательно часов в десять утра. Вся наша группа была здесь, все лежали молча, хотя и не спали, да и говорить-то было не о чем. У всех была одна мысль: «Скорее выйти к своим». О голоде, который уже основательно давал о себе знать, старались не думать.　

Командир нашей дивизии — генерал-майор — решил послать разведку. Нам хотелось найти проводника. Местный человек все же лучше сможет ориентироваться.

Я лежал недалеко от генерал-майора. Меня он знал хорошо еще до войны. В армию я был призван в 1939 году и находился на партийной работе. Посмотрев на меня, генерал-майор улыбнулся и спросил:　

— Ну, как себя чувствуешь?　

— Хорошо, товарищ генерал, — ответил я.　

— Вот что, — сказал он, подходя ко мне и присаживаясь на шинель, — я сейчас посылаю разведку. Нам очень нужен местный проводник. Пойди с ними. Помоги найти нам человека. Тебя я хорошо знаю, и ты это сделаешь. Но часам к трем-четырем возвращайся, будем ждать.　

— Хорошо, — сказал я.　

Оставив свою шинель товарищу, с которым я лежал ночью, я взял трофейный немецкий автомат, поднялся и пошел. Идя по лесу, я делал заметки, оставляя ориентиры для обратного пути. Пошел я с легким сердцем. Ничто не говорило мне о том, что больше я не увижу своих товарищей, с которыми готовился воевать, начинал воевать и испытал первые трудности войны. Я был уверен: все будет хорошо, я скоро вернусь и снова пойду со своими друзьями тяжелой дорогой войны.　

Наконец, нас привезли в деревню Григорьевку. Здесь стоял штаб немецкого полка. В деревне было много солдат. Немцы чувствовали себя свободно, ходили в трусиках, головы многих повязаны полотенцем, без оружия. Меня такое положение страшно возмутило. «Пришли, точно к себе домой, и распоряжаются, как хозяева земли русской, а мы ничего им сделать не можем», — сказал я Градскому. Страшно обидно было, росла злоба к фашистам. Но мы были бессильны…　

Нас перенесли в пустую избу. Вся изба состояла из одной комнаты. По обычаю центральной России, стены здесь не оштукатурены. Потолок, стены и пол чисто вымыты. Справа стояла большая русская печь. По стенам, как это бывает в деревнях, висели большие холщовые полотенца, расшитые яркими рисунками. Стола почему-то не было. Сюда в передний угол поставили носилки с Градским. Меня сняли с носилок и положили на невысокие полати за печкой. Хозяев избы не было видно. Вероятно, их выселили.　

Положив нас, солдаты ушли. В окна заглядывали наши русские люди. У большинства из них были испуганные, жалостливые лица. Говорить и думать ни о чем не хотелось.　

— Майор говорит, что они пленных не расстреливают, — сказал мне Градский.　

— Враки! Знаем, как не расстреливают! — ответил я. — Да меня сейчас это и меньше всего интересует. Жизнь уже потеряла для меня ценность. Я попал в руки врага и не смог перед пленом сам застрелиться. Вот чего я себе простить не могу.

Наступило молчание. Как-то невольно я стал думать о словах, сказанных Градским. Почему он так сказал?.. Неужели он спрашивал у майора? Неужели Градский боится смерти?.. Я резко обратился к своему товарищу:　

— А что? Ты спрашивал об этом у майора?　

— Нет. — сказал Градский. — Он с этого беседу начал. Наоборот, я ему ответил: смерть не страшит нас, и мы не просим ни о чем немцев. Пусть делают с нами, что хотят.　

Я облегченно вздохнул. Просить о пощаде у фашистов я считал недостойным советского человека. Пусть делают, что хотят. Опять мысли возвращаются к Градскому. Как я мог дурно подумать о нем? Ведь мы провели с ним не один день вместе. Никогда, ни одним словом он не жаловался на трудности, не роптал на создавшиеся условия. Наоборот, он и в трудные минуты был бодр, уверен, что мы выйдем из окружения, торопился к своим, чтобы стать снова полезным своей стране, своему народу. Потом, без воды, не есть почти восемь суток и не упасть духом, а все время быть смелым, настойчивым… И после моего ранения опять продолжать путь…　

Вдруг открывается дверь и входит толстый, лет 55–57, человек. На погонах у него — звезда капрала. В руках сверток бумаги. Подошел, молча оглядел нас. Остановился против меня и на чистом русском языке спросил:　

— Вы куда ранены?　

От неожиданности я даже приподнялся.　

— Лежите, лежите! Что вас волнует?　

— Позвольте, вы русский? — вместо ответа спросил я.　

— Да, я русский. Но уже больше двадцати лет не живу в России.　

— Так вы белоэмигрант! — невольно воскликнул я.　

— Не белоэмигрант, а несчастный человек, — резко ответил он. — Так куда же вы ранены?　

— Я ранен в ногу. Что за рана — не знаю. Болей не чувствую, но и ноги не чувствую.　

— Ну, ничего. Поправитесь! Виноваты большевики. Но теперь война скоро кончится.　

— Как скоро кончится?.. Война только началась, — недоуменно сказал я.　

— Нет. С немецкой армией большевики воевать не смогут. Ведь мы уже к Десне подошли.　

Тут мне стало ясно, что на Десне по всему фронту немцев задержали и дальше не пускают. Это меня успокоило. «Не зря же мы там оборону строили, — подумал я. — Наши труды не пропали даром».　

— Я на службе у немцев добровольно, работаю толмачом, то есть переводчиком, — продолжал этот русский в форме немецкого капрала. — Сам я из города Петербурга. У меня там свой дом, и скоро я его обратно получу. Большевики заставили меня долго жить не на родине. Но ничего, скоро Россия будет свободной!　

— Позвольте. Что же вы понимаете под свободой? — не удержался я.　

— Нельзя ли воды и хотя бы кусочек хлеба, — попросил Градский. — Мы восемь суток не ели.　

— Это хорошо, что вы голодаете. При ранении голодать полезно. Я читал статью одного голландского профессора, так тот пишет, что при голодании раны быстрее затягиваются. Я голодал в течение двадцати суток. — Видя непроизвольную улыбку у нас на губах, он продолжал: — Не подумайте, что я голодал потому, что кушать у меня было нечего. Нет, я голодал в виде эксперимента, и двадцать суток голода хорошо перенес, конечно, с водой. После голодовки весь организм мой просто обновился. Полезно поголодать и вам. — Потом, глядя то на меня, то на Градского, он произнес: — Что только большевики с вами сделали? Ведь вы не большевики? Попали в окружение — так надо сразу сдаваться, а не лезть на рожон.　

— Почему вы знаете, что мы не большевики, что мы не политработники? — спросил я.

— Нет! Вы не политработники. Сразу по вас видно. Вот, смотрите, — указывает он на мою голову, — голова стриженая, а комиссары и политработники не стригутся, ходят с шевелюрой. Это самый первый и самый верный признак.　

Но сначала мы не знали, куда нас завезли. Кругом было много людей. Все в советской форме, но без знаков различия и до невозможности грязные. Шинели у многих разорваны, без хлястиков, гимнастерки тоже грязные, в крови, поясов ни у кого нет. Некоторые в нижнем, окровавленном белье. Лица большинства окружающих заросли щетиной, многие были без пилоток и вообще без головных уборов. Большинство были перевязаны пропитанными кровью бинтами. Обмундирование тоже в крови, мало того, что пропитано кровью, но еще все засохло, как-то заскорузло. Руки у многих грязные, как видно, давно не мытые. И что сразу бросилось в глаза: почти у всех просящие, какие-то испуганные, жалостливые взгляды, как будто все они в чем-то страшно виноваты. В воздухе стоял больничный запах, но пахло не лекарством, а трупным разложением. Во рту ощущался сладковато-тошнотворный едкий привкус.　

Это и был как раз тот концентрационный лагерь для военнопленных, куда нас обещали доставить.　

Лагерь был создан фашистами на западной окраине города Рославля Смоленской области. Он был расположен, если ехать по Варшавскому шоссе с запада, не доезжая города, сразу же около шоссейной дороги, с правой стороны.　

До войны здесь располагалась школа для младших командиров пограничных войск Наркомата внутренних дел. Для школы было построено два больших двухэтажных здания из серого кирпича. Рядом была оборудована кухня, тоже из такого серого кирпича. Вокруг кирпичных зданий стояли деревянные постройки, где находились различные склады: вещевые, продовольственные и даже оружейные. Несколько складских зданий сделаны тоже из серого кирпича. Два сарая были особенно велики, примерно по 35 метров длиной и шириной до 25 метров.　

Всю территорию бывшей школы, вместе с постройками, немцы и отвели под концентрационный лагерь для военнопленных. Кроме того, сюда же они включили и несколько жилых домов, расположенных около шоссе на окраине города. В домах этих, вероятно, раньше жили семьи командно-начальствующего состава школы, и они имели как бы общее архитектурное оформление со школой. Территория лагеря довольно большая, что-то около 800–900 метров в длину и 600–700 в ширину.　

Что-что, а концлагери фашисты строили крепко, надежно, с большим умением. Сразу чувствовалась их опытность в этом деле. Весь лагерь обнесен большой изгородью из колючей проволоки, высота которой была свыше трех метров. Проволока переплеталась так часто, что пролезть через нее было нельзя. Колючей проволоки для концлагерей враг не жалел. Через три метра от первой проволочной изгороди шла вторая такая же изгородь. А расстояние между ними переплеталось тоже проволокой в виде паутинки. Если даже кто, вздумав бежать, и преодолел бы первый ряд изгороди (что исключалось вообще), уж «паутинку» и второй ряд преодолеть совсем не представлялось возможным.　

Кругом лагеря, с наружной стороны, ходили парами часовые. Участок их наблюдения не превышал 50–60 метров. Через каждые 200–250 метров кругом стояли вышки. Там дежурили часовые с пулеметами и с прожекторами. А в поле, около лагеря, со всех сторон оборудованы были специальные блиндажи с дотами и дзотами. Сюда на ночь назначалась особая команда на случай, если бы партизаны или еще кто-либо вздумал напасть на лагерь и освободить пленных. Около центральных ворот, в особом доме, который отделялся от лагеря и от города тоже проволокой, дежурил отряд немцев. Дальше, в поле, стояли вражеские секреты. Гитлеровцы несли внешнюю охрану своими силами. Этого никому не доверяли.　

Во главе лагеря стоял фашистский офицер. Отдельные службы тоже управлялись офицерами из фашистов, но внутреннее управление передавалось лагерной полиции. Через полицию немцы и осуществляли полное руководство лагерной жизнью. В полицию фашисты подбирали, главным образом, людей, скомпрометировавших себя перед Советской властью — деклассированных элементов, уголовников, бывших кулаков.　

Лагерная полиция была многочисленной, и в ней состояло иногда до 150–250 человек. От лагерной полиции выделялась кухонная полиция человек 20–30 и лазаретная — человек 15–20.　

К сентябрю 1941 года в лагере находилось до 15 тысяч человек. Больших боев с августа по сентябрь не было: как известно, немцы не наступали в это время. Однако лагерь непрерывно пополнялся. А пополнялся он за счет так называемых рабочих команд. Еще когда немцам удалось взять первых пленных, войсковые немецкие части организовали у себя из них рабочие команды. Таких команд было много. Немцы обрадовались даровой рабочей силе. Теперь фронт стабилизировался. Рабочие команды во многих частях ликвидировались. Немецким частям разрешали брать пленных на работу только из лагеря.　

На оккупированной территории устанавливалась новая фашистская власть. Старосты, полицейские угодничали перед своими хозяевами и вылавливали «окруженцев», отправляли в лагерь всех лиц не местного происхождения или местных людей, чем-либо навредивших оккупантам.　

Новые люди приносили в лагерь различные вести. Эти вести подвергались всевозможным судам и пересудам. Всем хотелось понять, что же происходит в стране.　

В нашей палате обычно всегда собирались люди, чтобы поделиться новостью и обсудить создавшееся положение. Наши нары превратились в своеобразный клуб, где не только обсуждали новости, но, особенно по вечерам, рассказывали сказки, занимательные истории и вспоминали первые свои боевые дела.　

Больше всего занимали нас дела недавних дней. Первые дни войны, наше наступление, окружение, разгром и пленение ни на минуту не забывались. Это и естественно. Рана еще свежая, и она основательно кровоточила. Люди, которые в первые дни войны приняли на себя удар фашистской армии, обагрили своей кровью нашу землю и в силу стечения обстоятельств попали в руки врага, такие люди хотели разобраться в происходящих событиях.　

Тому, кто не пережил подобного, кто не был на фронте в первые месяцы войны, трудно представить себе гу злость, боль, горечь, которые возникали у каждого честного русского человека, видящего успех фашистской армии и ничего не могущего сделать, чтобы решительно изменить положение.　

— Нет! — воскликнул однажды лейтенант Сергей Аксенов. — Все же мы хорошо воевали! — Аксенов был из нашей дивизии. Мы хорошо знали о том, что он рассказывал.　

— Наш полк наступал. Мы заняли тогда деревню Захарьевку, выбили врага из Лихновки, и батальоны развернули наступление на Лындовку. Все эти деревни недалеко друг от друга. Нам хорошо помогали и соседние полки. В конце июля у нас был несомненный успех. Это неоспоримо. Враг отходил. Его отход видели все. Батальон наш наступал в направлении на высоту 271 и был уже недалеко от Лындовки. Несмотря на то, что наступать приходилось по открытому месту, красноармейцы шли уверенно, быстро. Разрывы снарядов немецкой артиллерии, небольшие группы фашистских самолетов не могли остановить стремительного рывка советских войск, и через 20–25 минут батальон захватил высоту 271. Высота находилась в двух — двух с половиной километрах от деревни и очень хорошо защищала подступы к ней. Оставшееся расстояние мы были вынуждены переходить открытым полем, на котором раньше, вероятно, был выгон. Наши артиллеристы не рассчитали такого стремительного рывка своей пехоты и не успели перенести огонь с высоты, до того занимаемой врагом: мы попали под огонь своей же артиллерии и остановились. Пока выяснялась обстановка, пока то да се, минут 10–15 прошло. И они, эти 15 минут, навсегда остались в моей памяти.　

Под прикрытием пулеметного и мелкокалиберного артиллерийского огня, усилившегося из деревни, с правого фланга села вышли шесть средних немецких танков. Пехота залегла. Наша артиллерия перенесла огонь на деревню. И тут-то началось…　

Я и сейчас все это представляю себе как какой-то страшный и тяжелый сон. Из башен танков все время шел непрерывный огонь. Работали пулеметы. Их огонь прижимал наших бойцов к земле, не давал им подняться, а бойцы лежали на открытом и ничем не защищенном месте. Бутылок с горючим («КС») у нас почти не было. Да люди еще и не научились действовать ими как следует. Противотанковая оборона отстала… На открытом поле хозяевами положения оставались немецкие танки. Танки стали ходить вдоль фронта и гусеницами давить наших людей, расстреливая из пулеметов тех, кто пытался подняться.　

Мы с комбатом тоже легли. Стоять было нельзя. Укрыться тоже было негде, да тут и не до укрытия. На наших глазах гибли хорошие, бесстрашные воины, до того не один раз ходившие в атаку на автоматы врага. На гусеницы танков навертывалось человеческое мясо, лилась кровь… И мы… мы, лежа на открытом поле, ничем не могли помочь своим людям, бессильно кусали губы и изливали потоки ругани по адресу немцев и, чего таить, ругали свое командование, которое, зная о силах врага, послало нас, не поддержав танками и самолетами. Правда, кое у кого оставались бутылки с　«КС», и их бросали, но они существенного вреда танкам не приносили, хотя один танк и загорелся.　

Вы спросите, сколько прошло времени? Сейчас не скажу. Нам сперва казалось, что прошло очень мало, потом — очень много времени.　

И вот, пройдя несколько раз вдоль фронта, танки повернули и безнаказанно ушли в деревню, а на смену им прилетели 23 немецких самолета типа «Юнкерс-88», которые один за другим начали пикировать на батальон, сбрасывать небольшие бомбы и расстреливать красноармейцев пулеметным огнем с бреющего полета.　

Наступление наше приостановилось. Когда мы подсчитали потери, то оказалось: раздавлено, убито и ранено только в одном нашем батальоне 56 человек…　

Взволнованная речь Аксенова произвела тягостное впечатление. Все молчали, но потом горячо заговорили, и все сходились на одном: несмотря на очень трудные условия, советский солдат дрался храбро, стойко и не жалел своей жизни в кровопролитных схватках.　

— Сергей Александрович! — обращался ко мне Егор Ермолов. — Вы помните лейтенанта Захарченко? Я был во время окружения с ним вместе. Вот, я вам скажу, герой, так герой. Таких немало у нас!　

Когда нас окружили у деревни Усоки, комбат послал на прорыв лейтенанта Захарченко. Нас было человек 20. Мы вброд перешли через Остер, и он первый очутился на том берегу. А там стояли немецкие противотанковые пушки. Лейтенант подкрался к ним через кусты и бросил гранату. Несколько немцев упало, а остальные разбежались. Так, вы знаете, лейтенант подбежал к противотанковым пушкам и стал из них стрелять в немецкие танки. Все знает и все умеет. Два фашистских танка поджег из немецких пушек. А пока он сам стрелял, мы из спаренного зенитного пулемета уложили массу немцев. Ведь Захарченко, если бы ему тогда хоть немного помогли, один прорвал бы окружение немцев. Мы за ним готовы были идти и в огонь, и в воду. Но убили гады нашего командира. Мы его принесли еще живого к своим, но спасти не смогли, умер.　

Захарченко я знал. Это был кадровый офицер нашей дивизии, человек кипучей энергии, и в мирное　время у него часто были конфликты, приходилось ему сидеть даже на гауптвахте. Во время войны его энергия нашла выход. Уже в первые дни боев он зарекомендовал себя как отчаянной смелости человек, а во время окружения его находчивость, бесстрашие были поистине беспримерны.　

Тот же лейтенант Аксенов рассказывал нам и о том, как были взяты нашими войсками первые пленные. Этот случай тоже многие знали у нас и подтверждали его своими словами.　

— Полк успешно наступал на деревню Круглое, — говорил Аксенов. — К вечеру немцы контратаковали нас. Третий батальон немного потеснили. Но на помощь ему пошел батальон капитана Петрашевича. Завязалась ожесточенная перестрелка. Петрашевич поднялся и с криком «Вперед! за Родину!» побежал на атакующих гитлеровцев. За ним дружно, с громким криком «ура!» ринулись все мы. Немцы, не ожидая такого, повернув, побежали назад. Но группа немцев, человек в 150, растерялась и убежать не успела, так как командир нашего первого батальона тоже поднял своих людей и этим самым отрезал им путь к отступлению. Много немцев, побросав оружие, подняли руки вверх, а некоторые стали стрелять в тех, кто поднял руки. У нас не сразу поняли, что большая группа фашистов сдается. Когда мы прекратили огонь, то оказалось, что нами захвачено 88 немцев, среди них несколько офицеров, один даже гауптман, то есть капитан. А убитых лежало на поле боя столько, что трудно пересчитать — несколько сот. Дорого стоила врагу контратака.　

Пленных отвели в лощину, к мосту. Политрук Богданов хорошо знал немецкий язык, он приказал им сдать оружие. На разостланную солдатскую плащпалатку немцы стали выбрасывать из своих карманов какие-то вещи, противогазные сумки. Богданов объяснил, что личные вещи пусть немцы оставят себе. Но фашисты продолжали разгружать свои карманы. Когда мы стали рассматривать, что за вещи выбросили немцы, то негодование охватило нас, советских людей. Все выброшенное немцами было наше, советское. Здесь и перочинные ножички, и самопишущие ручки, и детские платьица, и куклы, и дамские платки, кофточки — чего-чего здесь только не было! И все было наше, родное. Немцы боялись оставить у себя то, что успели награбить у нашего населения, и они разгружали свои карманы от предметов, которые говорили о настоящих делах «цивилизованных» европейцев. Немецким были здесь только порнографические открытки, имевшиеся чуть ли не у каждого.　

— До этого у меня было еще какое-то человеческое чувство к пленным врагам, — говорил Аксенов, — я не понимал еще по-настоящему врага даже после обращения главы правительства по радио 3 июля. Я еще смотрел на врагов, как на людей. А когда они начали поспешно выбрасывать все эти не имеющие военного значения вещи, мы поняли как нельзя лучше истинное лицо фашистов. Нам стало ясно, что ничего человеческого в них нет и быть не может. Я помню, как комиссар полка и представитель политотдела дивизии вызвали политруков из батальонов, раздали им брошенные фашистами предметы и рекомендовали не только рассказать красноармейцам, но и показать, чем занимаются на нашей земле «цивилизованные» завоеватели. Знаете, товарищи, я пожалел, что не сразу мог распознать фашистов такими, какими они были в действительности…　

После этого наступление на деревню Круглое развернулось с новой силой. Брошенные немцами награбленные вещи сыграли свою роль. Красноармейцы передавали эти вещи из рук в руки и особенно берегли куклы и детские платьица. Вещи действовали лучше всяких слов. Это была самая действенная и самая доходчивая агитация. Эти вещи лучше всяких слов показывали, кто пришел на русскую землю и с какими целями. Злость разжигала наших людей.　

Мы снова подняли батальон в атаку на Круглое. Я бежал рядом с капитаном Петрашевичем. В руках у меня уже был трофейный автомат. Но атака была и на этот раз отбита. Немцы отразили ее автоматическим огнем. У нас же на весь полк насчитывалось только несколько автоматов вместе с трофейными, да еще с ограниченным количеством патронов. А у немцев автоматами были вооружены целые подразделения.　

— Мы залегли, — рассказывал дальше Аксенов, — и снова стали готовиться к атаке. Собрали все пулеметы и расставили их на флангах. Выдвинули полковую и батальонную артиллерию. И, поднявшись еще раз, решительным броском выбили немцев из деревни Круглое. Бросок был так стремителен, что фашисты не успели даже похоронить своих убитых, оставили много раненых. В руки наших бойцов попали богатые трофеи. Здесь и автоматы, и пулеметы, и даже несколько танков, закопанных в землю. Ничто не радовало так нашего бойца, как автомат. И хотя немецкие автоматы значительно хуже наших, все же ими охотно вооружались и офицеры, и бойцы.　

Мирного населения в деревне не было. Все дома немцами сожжены. Деревня изрыта окопами, блиндажами, ходами сообщения. Все сделано для обороны надежно, крепко, хорошо, но ничто фашистам не помогло. Вот так мы и воевали…　

Однажды вечером санитар Федор Касьянов привел к нам из общего лагеря нового пленного Ивана Нечаева. Нечаев воевал в должности старшины роты. Его часть удачно громила фашистов в Белоруссии, но потом очутилась в тяжелом положении. Нечаев попал в окружение. Товарищи уговаривали его остаться до поры до времени в одной из деревень Мстиславльского района, переждать, а потом действовать, смотря по обстоятельствам. Он согласился. Но смириться с действиями немцев он не мог и нагрубил полицейским. Те направили его в лагерь без всяких разговоров, как присталого человека.　

От него мы впервые узнали о так называемом «новом порядке», который немцы устанавливали на оккупированной территории. Колхозы немцы распустили. Но колхозное имущество и скот разбирать крестьянам не разрешили. Все это они объявили немецким достоянием. Урожай также приказали собирать сообща. «Мы потом, — говорили они, — дадим хлеб, кому нужно, а пока работайте». Весь хлеб немцы предполагали взять для своей армии.　

— А кто же работал? — спрашивает Павел Скляров, сидящий тут же и внимательно слушающий рассказчика.　

— Да кто, — продолжает Нечаев. — Женщин сгоняли. Ведь мужчин почти не было. Пригоняли и пленных из рабочих команд, а наблюдение за работой вели　немецкие солдаты, староста и полицейские. Только трудно перехитрить наших людей. Почти весь хлеб крестьяне развезли по домам. Брали не только зерном, но и снопами. Это и вернее. Чем немцу давать, пусть больше наши пользуются.　

— Вот и недовольны нами немецкие власти стали: хлеб убрали, а в закрома Гитлеру мало попало, — продолжал дальше Иван. — Ну и стали искать, кто научил крестьян хлеб растаскивать. Всех нас и забрали сюда, в лагерь. Мы ведь не местные. На нас зло и срывали.　

— Слушай, Иван, — говорит Градский, — расскажи, как народ принял новые порядки. Неужели мирится с таким положением?　

— Что тебе говорить! — отвечал Иван. — Как видишь. Раз сгоняет в лагерь всех мужчин, значит, веры нам нет. В нашем районе почти в каждом селе каждую ночь что-нибудь горит. Многие ушли в партизаны.　

В сентябре уже похолодало. Особенно мерзли мы ночами. Только отдельные счастливцы имели шарф, полотенце, шапку, фуфайку или еще что-нибудь, чем можно было хоть немного защитить себя от холода. У огромного большинства пленных не было ничего теплого. Единственным спасением стали маленькие костры. И хотя немцы запрещали разводить огонь, часто даже стреляли по кострам, люди продолжали поддерживать огонь. В это время все пленные уже не умещались в помещениях и половина их жила под открытым небом.

К этому же времени относится событие, которое активизировало деятельность нашей группы внутри лагеря.　

Однажды утром в лагерь въехали две большие автомашины. Они были затянуты брезентом. Из кузовов стали выпрыгивать автоматчики и подзывать к себе пленных. Голодные люди подумали, что их собирают на работу. Стали подходить. Окружив человек пятьдесят-шестьдесят пленных, немцы приказали им снять что у кого было: шинели, ботинки, шапки. Сначала никто не понял, что случилось, и все недоуменно стояли, не расходясь. Такая же участь постигла еще одну группу. Раздетых стали разгонять, «подбадривая» прикладами автоматов и стрельбой вверх. Пленные перестали подходить к машинам. Тогда немцы отправились по баракам и там тоже раздели и разули людей. С некоторых поснимали даже гимнастерки. Нагрузив обмундированием две большие машины, немцы уехали, а раздетым пленным предоставили возможность умирать не только голодной, но и холодной смертью.　

Всех нас волновал вопрос: зачем фашистам понадобилась форма Красной Армии?.. А так как это событие произошло вскоре после пожара вещевого склада на станции, то мы пришли тогда только к одному выводу: фашисты, наверное, решили заслать в тыл нашей армии диверсантов, и для такого дела им понадобилась форма. Другой вывод сделать было трудно. Переделать советскую форму на немецкую невозможно. Правда, немцы с удовольствием надевали русские хромовые сапоги, военное снаряжение, но шинель, ботинки им не подходили. По крайней мере, я никогда не видел советского обмундирования на немецких солдатах.　

По такому поводу мы и решили выпустить свою первую листовку. Договорились писать карандашом. Чернила имелись только в госпитале; написав листовки чернилами, мы сразу выделили бы госпиталь, а этого делать не следовало. Писали на простой тетрадной бумаге. Тетрадную бумагу, карандаши и чернила нам приносили пленные, которые попадали в рабочие команды. Написали около пятидесяти прокламаций и ночью развесили около кухни, на столбах, на стенках сараев, а во многих случаях просто бросали на землю.　

Утром пленные читали:　

Так выглядела наша первая листовочка. В лагере сразу же заговорили о ней. Многие думали, что листовки доставлены с Большой земли, и это помогало им не чувствовать себя брошенными и одинокими. Лагерь загудел, закипел: листовочка подняла дух пленных. Люди поняли, что и в невыносимо тяжких условиях еще не все пропало, еще возможна борьба.　

Василий Юнин ухитрился повесить такую листовочку даже около комендатуры, где составлялись команды из пленных для посылки на работу. Она висела два дня, не вызывая подозрений у немцев. Только на третий день гитлеровцы вникли в ее содержание. Но она уже сделала свое дело. Когда на второй день в лагерь вновь приехали машины за обмундированием, многого собрать они уже не смогли. Предупрежденный народ, завидя машины, сумел попрятать свое обмундирование и не дать его немцам.　

Но зато теперь лагерное начальство при приеме пленных в лагерь отбирало у них кожаную обувь, ремни, алюминиевую посуду: фляги, котелки, ложки. Вместо кожаной обуви пленным выдавали деревянные башмаки — «сабо», а вместо котелков — консервные банки на 750 граммов. Ложек вообще не давали. Фашисты, вероятно, считали, что ложка — роскошь, доступная только «цивилизованному человеку». Но люди научились обманывать лагерное начальство, и, вопреки правилам фашистских властей, в лагерь попадали и оставались в нем и кожаная обувь, и котелки.　

Тогда комендант, при помощи лагерной полиции, время от времени стал проводить «облавы», охотясь за обувью и посудой. Делали они это довольно просто: выстраивали весь лагерь и проверяли. Если заметят у кого кожаную обувь или алюминиевую посуду, то сразу отнимут. А полицейские во время таких　сборов обыскивали бараки и все, что там находили более или менее ценного, тоже присваивали. Облавы происходили и в госпитале. Там тоже охотились за кожаной обувью и алюминием, которых, очевидно, у немцев явно недоставало.　

Но чем больше охотились немцы за всеми этими вещами, тем упорнее мы прятали их. У нас уже имелись свои люди и среди полицейских. Они обычно успевали загодя оповестить нас о готовящейся облаве.　

За 15–20 минут до облавы мы приподнимали несколько досок в полу на первом этаже, залезали в подпол и там в вырытую яму складывали обувь, фляги, котелки, часы — все, что еще оставалось у нас ценного.　

Таким образом, облавы ничего не давали коменданту. А ночью, когда нас и можно было бы захватить врасплох, делать облавы оккупанты не решались. Обычно, как только начинало темнеть, все немцы и их приспешники — полицейские — старались поскорее уйти из лагеря.　

В начале октября начались сильные заморозки. Как уже говорилось, всем пленным мест под крышей не хватало. Костры никто уже не пытался разжигать: за это людей тут же расстреливали.　

И однажды в переполненном деревянном сарае двое пленных повздорили из-за места. В скандал вмешались и другие, произошла свалка, поднялся шум. Наружная охрана, услышав крики в сарае, не долго думая, как всегда без предупреждения, открыла огонь из автоматов. В сарае раньше размещался вещевой склад, там были поделаны в три яруса полки, а теперь на всех этих полках устроились люди, которых с наступлением холодов становилось все больше и больше.　

Как только раздались выстрелы, толпа шарахнулась к другой стене. Движение было настолько сильным, что ветхая стена распалась, и люди вывалились наружу. Внешняя охрана пустила световые ракеты. Загорелись прожекторы. Увидев разрушенный сарай и движение людей около него, охранники стали стрелять по сараю и по людям. Скоро уже стреляла вся охрана. С вышек застрекотали станковые пулеметы. Стрельба и крики подняли весь лагерь. К охране присоединилась караульная команда. Расстрел не прекращался всю ночь.　

Наступил рассвет. Нашим глазам предстала жуткая картина: полуразрушенный сарай, кругом убитые и раненые. Некоторые раненые, пролежав всю ночь без помощи, не приходя в сознание, умирали.　

Снова приехало немецкое начальство. Вместе с вылощенным немецким офицером пришел и комендант лагеря — майор. Осмотрев место «происшествия», майор приказал опять построить весь лагерь и произнес речь, примерно, такого содержания:　

— Русские сами виноваты. Они хотели убежать из лагеря и получили по заслугам. И так будет всегда и с каждым, кто станет нарушать наши порядки.　

Вот и все. А о том, что холодно, что люди раздеты, что стрелять начала охрана без предупреждения, что никто близко к проволоке не подходил и убитые лежали на расстоянии 100–150 метров от изгороди — ни слова. Сами пленные потом подводили этот печальный итог: 126 убитых и 218 раненых. Вот он, результат той холодной и огненной ночи.　

Этот второй массовый расстрел тяжело подействовал на всех пленных. Каждому казалось, что гибель его неминуема.　

Мы откликнулись на расстрел пленных новой листовкой.　

Мы опять нарочно писали не от имени пленных, а как бы от имени лиц, находящихся вне лагеря. Делали мы это и из соображений безопасности и потому, что верили: есть люди вне лагеря, которые здесь, на оккупированной врагом земле, борются против этого врага. Мы сами верили в это и хотели вселить такую уверенность в сердце каждого пленного.　

Участились случаи побега с работы. Конвойным, сопровождавшим рабочую команду, приходилось отвечать за каждого сбежавшего. Конвойные всячески изворачивались, оправдывались, старались обмануть комендатуру лагеря, если у них бывали, побеги пленных. В таком случае они шли на всякие ухищрения.　

Много можно рассказать о том, как конвойные выходили из положения, когда случались побеги пленных.　

Однажды вечером немец вел в лагерь группу пленных. На работу из лагеря он взял 20 человек. Возвращаясь обратно, в городе он вздумал пересчитать свою команду. Налицо оказалось только 19 человек. Одного не хватает. Конвойный сам себе не верит. Пересчитал еще раз, снова одного не хватает. Что делать?.. Вести 19 человек? Но комендант потребует объяснений! Ведь у него записано, сколько было взято на работу. Конвойный ясно представляет те неприятности, которые будут у него в связи с побегом пленного. Как же выйти из положения?.. Где искать беглеца?.. Немец думает недолго. Он видит, что по улице идет человек, явно не пленный.　

— Русь, русь, комм, комм.　

Прохожий, ничего не подозревая, подходит. Немец толкает его в строй и приказывает идти к лагерю. Крики, шум затихают при виде направленного на него автомата. Охранник привел группу к комендатуре. А там, не обращая внимания на протест «пленного», да, вероятно, и не понимая его, просто пересчитали людей. Счет верен. Конвойный же, самодовольно раскуривая сигаретку, поглядывал через решетку и громко смеялся, довольный своей выдумкой.　

Подобным образом в лагерь попал не один десяток новых пленных. Многие впоследствии так и остались в лагере. Такие люди сами говорили: днем раньше, днем позже, а в концлагерь неминуемо попадать придется.　

В конце сентября и начале октября участились случаи доставки в лагерь людей, которые, по мнению немцев, могли бы воевать. А когда в октябре — ноябре 1941 года оккупационные власти проводили сплошную проверку «политической благонадежности» населения в занятых ими районах, то всех, кто хоть немножко попадал под сомнение, забирали. Людей обычно сортировали. Коммунистов отбирали и сажали в тюрьму, а остальных отправляли в концлагерь. Конечно, отбирали только мужское население. Люди, доставленные в лагерь в октябре — ноябре 1941 года, собранные с оккупированной территории, в большинстве никогда не служили в Советской Армии, но фашистами все они считались пленными.　

Так искусственно увеличивалось число военнопленных у гитлеровского военного командования.

Начиная со второй половины сентября, по Варшавскому шоссе через Рославль, к Десне, непрерывным потоком шли машины с новыми фашистскими войсками. День и ночь гудели тракторы, танки, автомашины. Шли артиллерия, пехота, мотоциклетчики. Усилилось движение поездов. Появилось много немецких частей и в городе. Кругом концлагеря они располагались на отдых, на дневку. Были они в центре города, о чем рассказывали уходившие на работу рабочие.　

Особенно наблюдательным оказался Скляров. Он даже подсчитывал, сколько танков и автомашин проходило по шоссе в час. Его сведения всегда бывали интересными и ценными в военном отношении. Павел отличался природными данными разведчика. Не владея хорошо немецким языком, он каким-то образом узнавал, что новые части шли из Дании, Польши, Чехословакии, а некоторые только что сформировались в Германии. Все войска направлялись в одном направлении — на восток. Не подлежало сомнению, что гитлеровцы готовят новый мощный удар на Десне.　

Нам очень хотелось, чтобы сведения о продвижении немцев стали известны там, на Большой земле, в нашей Красной Армии, нам страстно хотелось помешать предстоящему немецкому наступлению. Ноничего дельного для осуществления своего желания мы придумать не могли. Приходилось сидеть, терпеть и ждать. Однако новую листовку мы составили и все же выпустили. Теперь мы писали о Предстоящем наступлении немцев и призывали усилить диверсионную деятельность в тылу врага где и чем только можно. Призывали бежать из плена, искать партизан.　

Скляров и Шабаров несколько раз ходили на работу в город с целью разведки и желая навредить фашистам. Однако и там сделать что-либо существенного они не смогли. Немцы были осторожны, пленных в те времена они ставили на второстепенную работу,　

И вот в первых числах октября началось… Грохот орудий на Десне потряс весь наш лагерь. Все сосредоточенно смотрели на восток, нетерпеливо допрашивали каждого, кто возвращался с работы, с жадностью набрасывались даже на немецкие газеты, старались хотя бы между строк прочитать о том, что же происходит, и предугадать, как будут дальше развиваться события.　

Вскоре стало известно, что немцы прорвали фронт на Десне и пошли на Москву.　

Все фашистские газеты завопили о своей новой победе! К октябрю в Смоленске начали издавать большую фашистскую газету на русском языке. Подписывал ее некто Долгоненков, как видно, прохвост из прохвостов. В Рославле тоже стали издавать небольшую газетенку грязного содержания. Да еще где-то издавалась такая же газетенка — «Речь». «Речь» подписывали прохвосты, мало чем отличающиеся от Долгоненкова: сначала некто Октан, потом какой-то Бобров. Они стоили друг друга.　

Тон газет заискивающий, явно подхалимский в отношении своих хозяев — немцев. Весь гнев обрушивался на большевиков, на все советское.　

Комендант лагеря приказал фашистские газеты доставлять в лагерь, рассчитывая с их помощью вести идеологическую обработку пленных. В газетах писали об очень больших успехах фашистской армии, о неспособности Красной Армии к сопротивлению.　

Мы старались доказать окружающим лживость, несостоятельность утверждений фашистской печати. Особенно бросалось в глаза то обстоятельство в сводках немецкого командования, что победы фашистам достаются уж больно легко. Было одно понятно: немцы просто врут. Но на мало закаленного в политическом отношении человека такая печать все же могла подействовать. Нам надо было во что бы то ни стало дискредитировать немецкие сводки, подорвать к ним доверие. И мы долго не могли придумать, что и как нам надо сделать. Но все же додумались.　

Однажды в палате собралось много пленных. Пришли даже люди из общего лагеря. Вечерами обычно　собирались у нас в палате: или обменивались впечатлениями за еще один лагерный день, или слушали отдельные рассказы, а рассказчиков было много. Хорошим рассказчиком считался и Василий Сергеевич Градский. Его всегда слушали охотно. Приходили пленные и из других палат.　

И вот Василий Сергеевич начал:　

— Слушайте. Я расскажу интересное событие из наших дней. Последние новости.　

Все насторожились. Многие придвинулись к нему поближе. В палате стало тихо.　

— Вы должны знать, что Гитлер, когда начинал войну против Советского Союза, обратился с призывом к солдатам не жалеть своей жизни для достижения победы над русскими. Так вот. Услужливая немецкая церковь объявила: кто будет убит на полях России, тот сразу же попадет в рай и без всяких проволочек станет довольствоваться всеми благами райской жизни без карточек и всяких там других ограничений.　

В один погожий августовский день после большого и жаркого сражения под Ельней по небу шли немцы.　

(Он нарочно взял Ельню. В палате лежало много раненых под Ельней, и все знали о больших потерях немцев в июле и августе там, хотя немцы эти потери преуменьшали во много раз).　

— Так вот, после такого боя по небу шагает отряд немцев в составе около 900 человек. Шли долго, тяжело, но без ропота. Они знали, куда идут. Им предстоял вечный отдых в раю. Отряд, отчеканивая шаг, подходит к дверям рая и останавливается. Майор, ведущий колонну, подходит к апостолу Петру, стоящему у дверей, и докладывает:　

— Ваше апостольское величие, по приказанию фюрера отряд немецких воинов после сражения 28 июля под Ельней явился для вечного отдыха в раю.　

Апостол Петр окинул скептическим взглядом большую группу немцев, подумал, почесал себе лысину и, обращаясь к архангелу Гавриилу, сказал:　

— Гаврюша, ну-ка, слетай в небесную канцелярию и принеси сюда гитлеровскую газетку со сводкой за 28 июля.　

Архангел Гавриил, громко стуча крыльями, полетел и вскоре принес требуемую газету. Апостол Петр надел очки, развернул лист и стал отыскивать нужное место.　

— Гмм… гм… Так сражение, говоришь, произошло 28-го? Стой, стой. Вот оно. Сводка Верховного командования германской армии… Так… так… Ну что же… Стройтесь… подравняйтесь… Сейчас впускать буду, — сказал Петр. Свернув газету, засунул ее за пояс и открыл большим ключом двери рая.　

Майор скомандовал. Немцы подтянулись, подравнялись. Апостол Петр подошел, отсчитал 15 человек и впустил в рай. Потом молча запер ворота, снова повесил ключ от дверей себе на пояс и, посмотрев на стоящих немцев, сказал:　

— А вы что стоите?.. Остальные пусть в ад идут. Вот смотрите, в сводке ваш фюрер пишет, что 28 июля под Ельней убито только 15 человек. Их я и впустил… Остальным тут места нет. — И показал газету со сводкой. Немцы стали протестовать, шуметь… Но ничего не помогло. Сводка есть сводка.　

В палате было немало людей, которые сами не раз убеждались в больших потерях гитлеровцев, да и в боях за Ельню многие участвовали сами. Поэтому анекдот Василия Сергеевича сыграл свою роль: он еще и еще раз заставил пленных сомневаться в правдивости немецких сообщений. Такие шуточные рассказы находили доступ к их сердцам быстрее, чем самые наисерьезнейшие разговоры на эту тему.　

…Началось новое большое наступление немцев. Наша оборона на Десне оказалась взломанной мощным танковым ударом. Враг рвался к столице нашей Родины — Москве. Немецкая печать закричала о большом окружении в районе Вязьмы.　

В лагере начались приготовления к приему новой партии пленных. Его срочно расширили и укрепили. Пришло и новое фашистское начальство. Комендантом лагеря назначили немецкого офицера, доктора юридических наук Кунца. Это был человек среднего роста, суховатый, лет 35, с землистым цветом лица, в пенсне, невзрачный и, как мы убедились очень скоро, злой. На пленных новый комендант не смотрел. В лагере его почти никогда не видели, а если он иногда и показывался среди пленных, то всегда с многочисленной охраной.　

Всех, кто чуть-чуть нарушал режим лагеря, «ученый» комендант отправлял незамедлительно на кладбище, не вдаваясь в подробности.　

При комендатуре создали отделение гестапо, целью которого было выявить среди пленных политработников и евреев. Начальником гестапо назначили капитана Дидмана. Видной фигурой в комендатуре стал немецкий фельдфебель Курт Миллер, фашист, хорошо владевший русским языком. Курт Миллер официально являлся помощником начальника гестапо, а по существу — безраздельным хозяином всего лагеря. Это был настоящий зверь. Он сам расстреливал пленных, не докладывая Дидману, который редко появлялся в лагере. Если же и появлялся, то в пьяном виде, а в этом виде он был еще страшнее Миллера.　

Начальником лазарета военнопленных назначили немецкого врача, тоже нациста — Франца Лейпельта. Это был высокий, сухой старик на длинных ногах, с большим животом, вечно слезящимися глазами и мокрым носом.　

На первый взгляд он казался безразличным к своим обязанностям и к судьбе советских раненых и больных. Но это только на первый взгляд. На самом деле этот старик был заинтересован в том, чтобы истребить как можно больше советских людей. И этому делу он служил хорошо. Ведь если и была большая смертность среди раненых, больных пленных, если и отсутствовали медикаменты, то заслуга здесь перед фашистами в первую очередь Лейпельта.　

Он ежедневно посещал госпиталь. В сопровождении переводчика Вильгельма Теодоровича Бифеля — немца с Поволжья— и двух немецких санитаров Лейпельт медленным, старческим шагом проходил по палатам корпусов, выслушивал доклады и просьбы русских врачей, неизменно повторял — «гут», «гут» и так же медленно уходил обратно, предоставляя времени делать свое страшное дело.　

Расплата ожидала русского врача, осмелившегося пожаловаться на отсутствие медикаментов, на плохое питание в лагере. Такого врача немедленно убирали из госпиталя и из лагеря вообще. Бесследно исчезали из лагеря и те военнопленные, которые решались открыто высказать свое недовольство лагерными порядками. Таких людей оккупанты считали коммунистами. А коммунистам из лагеря была только одна дорога — на Вознесенское кладбище.　

«Ученый» комендант Кунц, гестаповец Дидман, его зверский помощник Курт Миллер и так называемый врач Франц Лейпельт — вот фашистские мерзавцы, уничтожившие сотни тысяч советских людей, попавших в концлагерь города Рославля.　

В лагерь начали доставлять людей из так называемого «вяземского окружения». Трудно было нам судить о размерах и о характере нового окружения.　

Говорили на этот счет по-разному.　

Газетные сообщения фашистов были просто фантастическими и вызывали только улыбку. Судя по утверждению фашистов, Красной Армии давно уже не существовало и никакого сопротивления гитлеровской армии Советы якобы не оказывали. Приходилось только удивляться, почему же тогда фашисты все еще не в Москве?　

Однако бои под Вязьмой были, как видно, большие, и пленные, взятые под Вязьмой, именовались пленными «вяземского окружения».　

Многие из них понимали, что такое плен, и угрюмо, сосредоточенно молчали, не отвечая на задаваемые вопросы даже нам. Они переживали позор плена, не определили еще своего места в плену и, конечно, им было больно говорить, как и при каких обстоятельствах они попали в руки врага. Трогать их кровоточащую рану мы не хотели и старались сделать так, чтобы они сами рассказали и о себе, и о событиях на фронте. Поступали мы так еще и потому, что многие из новых пленных совершенно опустили руки, не видя возможности продолжать борьбу против оккупантов. Да и на нас они смотрели как на врагов. Находились и такие, которым казалось, что с их пленением гибнет и Советская власть и Красная Армия. К счастью, таких людей было немного.　

Но рассказы и этих немногих людей действовали, конечно, на пленных отрицательно. Гнетущее состояние в лагере усиливалось. Фашистские газетенки надрывались изо всех сил, стараясь раздуть успехи немцев. Нам же страшно хотелось знать, что на самом деле происходит на фронтах. Но сведений получить было неоткуда.　

Общее тяжелое настроение действовало и на нашу группу. И группа начала постепенно таять. В такой обстановке Павел Скляров решил бежать один: «Куда угодно, лишь бы бить сволочей фашистов. Не могу сидеть без дела». Может, говорил он это и не совсем обдуманно, но задерживать его мы не стали. Договорились, что он попытается бежать в Белоруссию, разыщет какой-нибудь партизанский отряд, сделает все возможное, чтобы связаться оттуда с нами.　

В один из ближайших после этого дней он вышел на работу в город и обратно в лагерь не вернулся. Нам было ясно — бежал. На этом, к сожалению, оборвалась наша связь с одним из стойких и решительных товарищей: с Павлом встретиться нам больше так и не удалось.　

Как-то отделился Василий Юнин: в одиночку переживал успехи немцев.　

Не находил себе места и врач Федоров. И когда отправляли очередную группу офицерского состава из пленных, он уехал с этой группой дальше на запад, думая найти выход по дороге. Мы его тоже не отговаривали.　

И. К. Емельяненко, П. В. Быченков, С. В. Веселовский, В. М. Кичигин, Ф. И. Косумов и многие другие приходили ко мне, тяжело вздыхали и требовали ответа: что будет дальше? Что нам делать и как себя вести? Но я не мог дать им ответа.　

В это время фашистская печать много кричала и о том, что окружен город Ленинград, что гитлеровские войска подошли вплотную к Москве, и она якобы вот-вот должна пасть. Усилили свою деятельность профашистские элементы внутри лагеря. Стали распространяться слухи, что скоро окончится война, и немцы будут отпускать пленных по домам, а для этого надо доказать свою преданность новым властям. Выйти же из лагеря каждому хотелось. Все понимали, что рано или поздно, а при существующем положении дорога из лагеря только одна — на Вознесенское кладбище. Среди пленных все больше и больше стали появляться немецкие пропагандисты, агитаторы, которые распространяли всякую клевету на советские порядки. Возражать таким агитаторам строго воспрещалось. Возражающие брались на заметку, а потом «незаметно» исчезали.　

Нужны были какие-то решительные действия, чтобы ободрить наших товарищей, поднять у них моральный дух. Нужно было срочно что-то придумать. А мы не находили, за что и как надо взяться в первую очередь.　

Как-то днем я зашел в казарму, в которой жил Павлов. Несколько дней тому назад в лагерь доставили еще одну большую партию пленных. В связи с этим появилось много всевозможных разговоров, слухов. Хотелось поговорить, хоть в разговоре с товарищами душу отвести. В комнате сидел человек среднего роста с светлым чистым лицом, правильными чертами и серыми умными глазами. На вид ему было не более 35 лет.　

— Вот, познакомься. Волков Алексей Захарович — командир транспортной роты нашего медсанбата, мой старый сослуживец, — рекомендует его Георгий.　

Я крепко пожал Волкову руку. Чем-то знакомым и близким пахнуло на меня. Он был в нашей дивизии. Знает моих товарищей.

В лагере творилось что-то трудноописуемое. К концу 1941 года здесь насчитывалось больше 100 тысяч пленных. Немногочисленные помещения лагеря не могли вместить такого количества людей. Все было сделано для того, чтобы погибло как можно больше пленных. Нельзя было достать даже простой охапки ржаной соломы, которую можно было бы использовать в качестве подстилки, да и укрыться при случае.　

Начались дожди, морозы, а десятки тысяч людей размещались на голой земле. В течение нескольких ночей деревянные постройки, находящиеся на территории лагеря, были разрушены, растащены и сожжены. Люди грелись около небольших костров. Жестокая расправа фашистской охраны с пленными, разрушающими сараи, мало помогала, Замерзших, голодных, доведенных до отчаяния людей не пугала уже сама смерть.　

Стрельба наружной охраны не прекращалась ни днем, ни ночью. То и дело раздавались выстрелы или по кострам, или просто охранники расстреливали людей, осмелившихся близко подойти к изгороди.　

На работу пленных из лагеря брать почти перестали. Большинство ничего не делало. Целые толпы людей осаждали двери корпусов госпиталя. Они старались попасть в помещение. Многие из них, действительно, были больными, но взять их было некуда. Все палаты были забиты ранеными и больными до отказа. Люди лежали под нарами, в проходах, прямо на цементном полу без всякой подстилки. Пленные врачи, как уже говорилось, решили разместить больных и на чердаке. И скоро люди лежали на чердаках, под крышей. Хотя чердаки и не утеплены, но все же там было лучше, чем на дворе. Там хотя от ветра и дождя укрыться можно.　

Большое здание рядом со вторым корпусом госпиталя, где когда-то помешался ружейный склад, наши врачи тоже теперь приспособили под палату для больных и раненых. Здесь разместили около 1800 человек. Люди ютились на всех трех ярусах складского помещения, стараясь хоть чем-либо закрыть большие щели в стенах между досками. И все же ветер свободно гулял по бараку, ежедневно унося десятки человеческих жизней.　

У дверей госпиталя немцы поставили полицейских с тяжелыми плетками в руках. Полицейские не стеснялись, их плетки и дубинки действовали без разбора. Среди полицейских шло соревнование в жестокости.　

Известно, что всех людей, ранее осужденных на небольшой срок, по их просьбе посылали на фронт. Многие из них потом честно искупили свою вину и даже отличились. Но нашлись и такие, которые, очутившись в плену, пошли на службу к немцам, главным образом в полицию, и в скором времени окончательно потеряли всякий человеческий облик.　

Прав наш народ, когда утверждает, что трус не может быть великодушным и справедливым. Подленькие людишки обычно бывают трусами. В своей трусости они способны на любую пакость. Жестокость и подлость — удел трусливых людей. Их даже и людьми-то назвать нельзя. И вот такие-то выродки, находившиеся в лагерной полиции, безнаказанно расправлялись с несчастными пленными.　

Говоря о лагерной полиции, нельзя не сказать о Петре Петровиче Макарове. Кто он, откуда — этого никто не знал. Макаров, к сожалению, русский. Но в семье не без урода. Таким-то вот уродом среди русского народа и оказался Макаров. Немцы привезли его из другого лагеря. Шли даже разговоры, что он вывезен из Германии. Все может быть. Низенький, толстый, с короткой бычачьей шеей, узким лбом, большим ртом и маленькими рысьими глазами, он с первого взгляда производил отталкивающее впечатление. А когда начинал говорить и показывал желтые лошадиные зубы да еще размахивал своими короткими руками, то ничего русского в нем заметно не было. Макаров носил хорошо подогнанное обмундирование офицера Красной Армии, правда без петлиц, только в пряжке парадного комсоставского ремня выпилил звезду.　

Под стать себе подбирал этот садист и подручных.　

В комендантской роте фашисты заспорили. Один из них утверждал, что с одного удара плеткой убьет человека. Другой оспаривал это изуверское утверждение. Макаров разнял у них руки, предложил решить этот спор на пленных и привел спорящих к кухне. Ни слова не говоря, фашист подошел к одному молодому парню, который стоял около дверей и смотрел на него, ничего не подозревая. Фашист взмахнул своей тяжелой ременной плеткой, на конце которой была зашита пуля, и с силой опустил ее на голову парня. Тот зашатался и упал. Изо рта, из ушей и носа у него пошла кровь, а через пятнадцать-двадцать минут пленный умер. Гитлеровцы, весело гогоча, отправились в комендатуру расплачиваться за свой спор. Макаров шел за ними с видом победителя.　

Лагерь узнал потом одного из споривших. Звали его Пауль Раух. В Баварии, откуда он родом, Раух имел свой пивоваренный заводик. Маленький ростом, рыжий плюгавый фашист, оказывается, сводил свои счеты с советским народом. Как стало потом известно, у него　на Восточном фронте погиб сын. Пауль дал клятву убить за своего сына тысячу русских. Но Пауль от природы трус. От фронта отделался: ведь там его и убить могли. Вот почему свою клятву он выполнял, убивая беззащитных пленных. Говорят, он даже вел счет и хвастался среди полицейских, что убил уже около шестисот человек. Для такой цели он специально ходил в гестапо, ездил на кладбище, где расстреливал людей. Своим счетом палача отвратительный мерзавец страшно гордился.　

Однажды Пауль пришел в лагерь с винтовкой. Было обеденное время, и пленные толпились около кухни. Фашист снял с плеча винтовку и стал собирать около себя людей. Немец выстроил людей, отошел в сторону, посмотрел — не понравилось. Не все, видите ли, одинакового роста. Фашист вывел из строя одного, а на его место поставил другого. Потом встал позади пленных, прицелился и… выстрелил. Четыре человека упали. Пуля пробила четыре головы. Остальные двое, услышав выстрел, обернулись, поняли, в чем дело, и бросились бежать в толпу. А фашист самодовольно загоготал. Потом вынул свою записную книжечку и записал на свой счет еще четыре жертвы. Оказывается, он «пробовал» силу винтовки.　

Если Пауль Раух сопровождал водовозов, то обязательно одного или двух убивал дорогой. Если стоял во внешней охране, непременно стрелял в лагерь. Так он долгое время терроризировал пленных.　

Наша группа решила убрать его.　

Он иногда приходил к нам в госпиталь. В аптеке откуда-то появилось много порошков люминала. А люминал — наркотическое средство. Раух хорошо знал его свойство и приходил за ним, как наркоман. Мы договорились с фельдшером Николаем Быстровым, который ведал аптекой, чтобы он задержал Рауха до четырех-пяти часов вечера.　

И вот как-то Раух «засиделся» в аптеке. Когда он выходил, Быстров объяснил ему мимикой и некоторыми словами, что, дескать, штабсартц, то есть немецкий врач, зовет его в дезкамеру, под которую была оборудована комната здесь же, в здании. Раух поверил, но как только он открыл дверь, я, Антон Крицкий и Аркадий Ешкалов набросились на него. Не успел он вскрикнуть, как винтовка очутилась в руках Антона, а я и Аркадий, схватив немецкого палача руками за горло, задушили его. Борьба оказалась короткой. Через несколько минут все было кончено. Поздно вечером мы оттащили труп и выбросили его в выгребную яму, где раньше стояли уборные. Там было очень глубоко, подходить близко было опасно. Осенью, во время сбора пленных, в этих ямах утонул не один человек.　

Фашисты долго искали Рауха. Гестаповец Курт Миллер приходил в лагерь и расспрашивал, кто и когда видел гитлеровца последний раз, но ничего путного для себя установить он так и не смог. Все как один заявляли: «Не видели, не знаем». Да и никто, кроме нас, действительно не знал, что с ним стало.　

Порядки после этого в лагере, конечно, не изменились, но настроение у нашей группы значительно повысилось. 　

Вместе с немецким врачом в госпиталь часто заходил молодой унтер-офицер лет 24, с маленькой лисьей мордочкой, Ганс Людвиг. На груди у него красовался значок за особые заслуги перед фашистами. Советских воинов Ганс не считал за людей.　

Однажды Людвиг шел из первого корпуса во второй. Навстречу ему попался раненый пленный, возвращающийся из общего лагеря. Занятый своими мыслями, раненый не обратил внимания на немецкого унтера и прошел, не отдав ему установленного приветствия. А немцы любили почет и особенно требовали, чтобы их приветствовали. Ганс возвращает его и приказывает идти за ним. Тот, ничего не подозревая, пошел. Подходят к моргу, большой землянке без окон и дверей. Ганс вынимает пистолет и расстреливает ни в чем не повинного человека.　

В другой раз тот же Ганс приказал вынести в морг живого больного только потому, что тот цветом своих волос напоминал еврея. Раздетого больного вынесли на мороз. Больной был настолько слаб, что даже не мог кричать. Потом, когда фашист ушел, он сделал попытку вылезти из морга, а сил-то и не хватало. В вырытом в земле проходе он и замерз.　

Месяца через два после убийства Рауха наша группа приняла решение ликвидировать и Ганса.　

Приговор привели в исполнение Антон Крицкий и　Василий Фоменко. Они долго охотились за ним. И вот однажды Ганс в сумерки пришел в госпиталь, один. Крицкий решил не упускать случая. Когда Ганс проходил наверх к старшему врачу, площадка лестницы была пуста. Фоменко стал за дверью с топором в руках наготове. Антон, как дневальный, сопровождал гитлеровца. Как только Ганс вышел на площадку, топор Василия с силой обрушился ему на голову. Ганс захрипел и упал. В любую минуту кто-либо мог выйти на площадку. Надо было торопиться. Сразу же Сергей Васильев, Николай Константинов подскочили с ведром и убрали следы, а труп Ганса вынесли в душевую, обмотав голову его же шинелью. Ганса раздели. Обмундирование его сожгли, а тело последовало за Раухом в выгребную яму.　

Все прошло хорошо и на этот раз. Если кое-кто из врачей и подозревал правду, то толком никто ничего не знал.　

Нам в наследство от гитлеровца достался парабеллум с двумя обоймами патронов, который мы прятали до поры до времени на чердаке. Мы очень жалели, что выбросили в свое время винтовку Рауха.　

Если плюгавенького фашиста искали долго, то про Ганса почему-то не вспоминали. Вероятно, предполагали, что он пропал в городе, что нередко случалось с фашистами.　

Немецкий врач Лейпельт во время очередного обхода сокрушался, что помощник пропал в городе. «Партизаны утащили», — говорил он. Нас же это радовало.　

Это последнее обстоятельство еще больше укрепляло нас в мысли, что там, на воле, тоже действуют группы патриотов, подобные нашей.　

Приговорили мы к смертной казни и немецкого врача Лейпельта, но приговор в исполнение привести не смогли: не удавалось его захватить в госпитале одного. Всегда он являлся со свитой и только днем. Вечером Лейпельт вообще в лагерь не заходил.　

Казнь фашистов подняла дух наших людей. Особенно радовался Василий Фоменко.　

— Душить их, гадов, как можно больше надо душить, — говорил он в кругу своих.　

Василий Фоменко — русский богатырь. Ростом около двух метров, он обладал большой физической силой. Вместе с Василием у нас в лагере были его земляки, которые рассказывали о нем много интересного.　

Родом он из Курской области, колхозник. Мешок ржи он не только переносил с места на место, обхватив руками, но и свободно перебрасывал его через голову. Открытая русская натура, Василий любил не только работать, но был хорошим плясуном, обладал красивым голосом. В долгие зимние темные вечера мы любили слушать песни Василия, особенно раздольную русскую песню о Степане Разине.　

В армию он пришел в первые дни войны. Попал на фронт под Ельню и здесь впервые принял боевое крещение. Василий был первым номером пулемета «максим». Пулемет в его руках наводил ужас на немцев.　

Однажды батальону, в котором служил Василий понадобилось переменить позицию. Немцы наступали.　

Взводу Фоменко было приказано задержать немцев и дать возможность батальону отойти на новое место и занять оборону Взвод укрепился на окраине деревни. Василий устроился на чердаке каменного дома и из своего «Максима» хладнокровно расстреливал немецкие цепи.　

Антон Крицкий, который рассказывал об этом, не забывал добавить:　

— На нас он только покрикивал: «Ленты… Ленты не задерживайте, набивайте и давайте…» Мы старались. Нас осталось всего трое. Взвод отошел, а Василий все стреляет. Близко немцев к дому не подпускает. Уже не один раз закипала вода в кожухе, а он все стреляет. Три раны получил Василий. Одну в плечо, другую в ногу, а третья пуля прострелила ему ладонь левой руки. Он и тогда не отошел от своего друга — пулемета. Немцы так и не подошли к нам в тот раз… Тогда они выкатили пушку и прямой наводкой расстреляли дом. Здание рухнуло и засыпало Василия обломками. Только на второй день был услышан стон под обломками, и нам удалось откопать Василия.　

В лагерь Василий был доставлен в бессознательном состоянии. Наши русские врачи буквально не отходили от него. Он выжил.　

Плен Василий переживал мучительно. В своей злобе к фашистам доходил до безрассудства. Наблюдая чудовищные преступления немцев по отношению к русским людям в лагере, он требовал решительных действий. Несколько раз подходил ко мне и просил:　

— Сергей Александрович! Разреши, я его задушу.　

Задушить он хотел немецкого врача, главного виновника гибели раненых в лагере.　

Задушить он, конечно, мог бы, да подходящего случая не наступало. Долго Василий охотился за немецким извергом, но безрезультатно. Хотел он броситься на него открыто, при всей его свите, во время обхода палат, но мы не разрешали. Ничего путного из такого дела не вышло бы, а Василия и, может быть, других людей мы потеряли бы.　

Под стать ему был и его товарищ Антон Крицкий. Они земляки. Вместе воевали, вместе, ранеными, они и попали в плен. Антон несколько ниже ростом, чем Василий, но такой же плотный и сильный. Антон отличался от Василия большей рассудительностью, более уравновешенным характером, выдержкой. Крицкий положительно влиял на Фоменко, без Антона Василий давно пропал бы с своей горячностью, поспешностью.　

Антон по специальности столяр-краснодеревщик. После того как он оправился от ран, Крицкому принесли в лагерь некоторые столярные инструменты, и он в углу одной палаты открыл настоящую столярную мастерскую. Исправить стол, табуретку, сделать небольшой ящичек он мог довольно искусно и красиво даже без необходимых инструментов.　

Человек по натуре честный, Антон искренне удивлялся поведению полицейских. В его сознании никак не укладывалось, чтобы русский человек мог дойти до таких мерзостей и подлостей, какие можно было видеть чуть ли не на каждом шагу в лагере.　

— Дорогие товарищи! — говорил он на собрании нашей группы. — Да что же это такое?.. Как же терпеть таких, как Макаров, Яковлев и другие?.. Давайте возьмем по кирпичине и пусть каждый из нас убьет одного. Все польза будет…　

Таких, как Фоменко и Крицкий, в лагере было много.　

При помощи голода в первую очередь Гитлер думал осуществить свою гнусную политику истребления славянских народов.

Питание пленным немецкие власти начали организовывать только во второй половине сентября 1941 года, и день ото дня оно становилось все хуже и хуже.　

В день каждому пленному в лагере, наконец, установили такой рацион: 200 граммов хлеба и два раза жидкой похлебки по 750 граммов, которую мы обычно называли баландой. Да и хлеб-то был не чистый, а с примесью.　

В качестве примеси немцы использовали костную муку. Костную муку немцы выделывали где-то у себя в Германии, и, как видно, предназначалась она для кур, чтобы они лучше неслись.　

Мука привозилась в больших бумажных мешках по 15–20 килограммов каждый. Цветом и видом своим она напоминала цемент. На мешках нарисован был большой красный петух с приподнятой головой, стоящий на одной ноге, а кругом синими буквами было написано, для чего мука предназначается. Пленные называли эту муку «петушком».　

Может, для кур-то она в какой-то мере и была полезна, но человеку примесь костной муки наносила непоправимый вред. При употреблении костной муки пленные обрекались на мучительную, верную смерть. А такое положение вело к осуществлению гнусной идеи Гитлера, то есть к уничтожению нескольких десятков миллионов славянского населения — лишнего, по его утверждению. И гитлеровской цели уничтожения пленных как нельзя лучше отвечала костная мука.　

В муку, из которой пекли хлеб или варили баланду, сначала добавляли 10 процентов костной муки, потом— 30 и, наконец, стали добавлять 50 процентов.　

Баланду приготовляли по такому способу: кипятилась вода, отдельно замешивалось тесто. Потом в крутой кипяток добавляли тесто; чтобы этому тесту не завариться, воду непрерывно размешивали большими деревянными лопатами. В конце концов получалась жидкость, напоминающая клейстер. Иногда вместо муки в баланду засыпали шелуху от гречневой крупы, а потом полностью перешли на «петушка».　

Баланда с примесью «петушка» отличалась едким привкусом, хотя в хлебе этот привкус не сразу можно было ощутить.

Костная мука, через хлеб или баланду введенная в организм человека, в желудке не переваривалась, поступая в кишки, осаждалась там. В конечном итоге после двух-трехнедельного употребления «петушка» в кишках у человека образовывался камень, и человек неизбежно погибал, спасти его не представлялось возможным.　

Мы старались разъяснить массе пленных и через листовки, и устно: не торопиться с принятием пищи. Надо дать отстояться костной муке и остатки баланды не есть, а выбрасывать. Но наше разъяснение существенного успеха не имело. Голодные люди не хотели, да и не могли ждать. Они съедали все и без остатка.　

Лечить раненых и больных, как уже говорилось, было совершенно нечем. Перевязки делали в госпитале редко, примерно раз в месяц. Не было бинтов. Раны не затягивались при отсутствии питания и загнаивались. У многих в ранах заводились черви. Сначала маленькие палочки быстро двигались, потом вырастали. Чтобы их уничтожить, требовались хотя бы ривонол, марганцовка или перекись водорода. Ничего этого в госпитале не было. Рану изредка промывали водой, часто сомнительной чистоты, и снова завертывали старым загноенным бинтом. Иногда старые бинты стирали в теплой воде, без мыла, конечно, и такими грязными вонючими тряпками снова завязывали рану, отчего она приобретала еще худший вид.　

Некоторые товарищи приносили с работы бинты, выпрошенные у населения, или чистое полотенце, а то и простой крестьянский холст и этим помогали другим.　

Не один раз пленные врачи обращали внимание немецкого врача Франца Лейпельта на недопустимость такого положения, но в ответ слышали гортанный крик, потом старческое шарканье ногами и бормотание себе под нос чего-то. На этом дело обычно и кончалось. Вероятно, про себя фашистский врач был доволен: он успешно выполнял полученное задание по уничтожению советских военнопленных.　

Наконец, в лагерь пришел еще один страшный гость. Нельзя сказать, что гость явился нежданно. Мы его ждали. Он обязательно приходит во всех таких случаях. Но и ожидаемый гость оказался слишком страшным. В лагере начался сыпной тиф. Бороться с ним в лагерных условиях вообще не представлялось возможным. Врачей и фельдшеров много, а вести борьбу они не могли.　

Если раны еще кое-как и можно лечить, хотя и простой водой, то уж лечение тифа требовало и питания, и лекарств. А в лагерных условиях не было как раз ни продовольствия, ни медикаментов. Лечение проходило, по меткому выражению врача Виталия Григорьевича Попова, «психотерапией», то есть одним только внушением.　

«Психотерапия» помогала немногим.　

Вошь в лагере считалась почти нормальным явлением. Просто снимали белье и держали его над жаркими углями. Такой способ, конечно, много дать не мог. Потом, уже говорилось, трудно было раздобыть дров для того, чтобы развести костер.　

Бань в лагере вообще не было. Люди совсем не мылись. Если в госпитале рабочие и медицинский персонал еще иногда и умывались, то в лагере воды совсем не было, и люди были лишены даже самого элементарного, самого необходимого.　

Русские врачи доложили о первых сыпнотифозных тому же немецкому врачу Лейпельту, думая, что он поможет медикаментами, питанием.　

В ответ тот прочитал лекцию на немецком языке о соблюдении чистоты и… постарался реже заходить в госпиталь. Если раньше он ходил раз в день, теперь стал появляться через день, а потом через два-три дня. Приходя в здание, он не прикасался ни к людям, ни к дверям, а заходил в комнатку, где должны находиться лекарства, но которых так и не было, хотя комнатку продолжали называть аптекой.　

Здесь, не садясь, он брезгливо выслушивал доклады пленных врачей, произносил свое неизменное «гут» и медленной старческой походкой удалялся в город на квартиру. В палаты он уже не считал нужным заглядывать.　

Люди быстро заболевали и так же быстро умирали. Вначале для сыпнотифозных отвели одну палату, потом — целый корпус, в конце концов перестали разбирать, где раненые, а где больные тифом. Во всем лагере, везде лежали сыпнотифозные. Люди в бреду, в беспамятстве поднимались и часто слепо шли к изгороди, где под выстрелами немецкой охраны успокаивались навсегда.　

Мороз, голод, сыпной тиф — вот что косило массу пленных Рославльского лагеря зимой 1941/42 года.　

Я решил завести книгу, куда стал записывать умерших людей. Обычно утром после обхода фельдшера приносили в свою комнату «медальоны смерти», то есть листки с адресами умерших людей, и складывали их на окно. Никто не интересовался — кто умер, почему умер, никакого не было и учета умерших. Я надеялся впоследствии передать в руки советских властей страшную книгу, где мною были записаны имена многих умерших. Но вел я ее недолго. Не хватило бумаги, и я перестал записывать. Да и немцы жестоко карали за подобный учет.　

Фельдшер Николай Крымов с большим трудом, тайно от немцев, сумел переправить мою книгу в город, но дальнейшая ее судьба мне, к сожалению, неизвестна.　

За время с 23 ноября 1941 года по 7 апреля 1942 года, то есть за 131 день, только в нашем здании госпиталя мною было записано 2866 умерших. Я сказал, записано. Ведь не все записывалось в страшную книгу. Значительная часть, пожалуй, более чем половина умерших, не могла быть записана, так как погибшие не имели никаких документов или «смертного медальона».　

Такова была смертность в помещении под крышей! А что происходило в общем лагере, или так называемом третьем корпусе? Это даже трудно себе представить.　

Однажды мне пришлось слышать разговор переводчика Бифеля со старшим врачом нашего корпуса Бекешевым. Бифель рассказывал, что смертность пленных в комендатуре учитывалась по количеству вывезенных трупов из лагеря. За время с 26 декабря 1941 года и по 2 января 1942 года из лагеря вывезли 16 564 трупа.　

Это только за семь дней! А за один только день 28 декабря вывезли 1852 трупа. Но ведь не всех мертвецов управлялись вывезти. Целые груды трупов и около корпусов, и в самом лагере долгое время лежали на морозе, уложенные ровными рядами. За один день 28 декабря только из третьего корпуса вынесли 421 труп.　

28 декабря — страшный день в лагере. Утро выдалось какое-то серое, мороз доходил до 43 градусов. Из окон нашего корпуса хорошо были видны черные неподвижные точки, рассыпанные по всему лагерю. Некоторые точки передвигались, и мы решили посмотреть, что делается на территории. С художником Николаем Морозовым мы вышли из госпиталя. Когда подошли, то оказалось, что черные точки — это замерзшие люди. Около замерзших копошились живые. Живые раздевали умерших, брали шинели и остальное обмундирование и тут же надевали на себя снятое с трупов. Особые люди, которых в лагере называли «капутчиками», собирали трупы и укладывали их в штабеля, как поленницы дров. Таких куч, или штабелей, стояло уже двенадцать, а трупы все выносили и выносили из помещений.　

«Капут-бригада» (или могильщики) назывались так от часто произносимого фашистами слова «капут», то есть смерть, конец. Бригада была довольно многочисленной. Иногда состав ее доходил до 330–350 человек. Одеты «капутчики» были значительно теплее остальных, так как снимали одежду с умерших, да и питания они получали несколько больше. Нельзя сказать лучше, нет. Давали ту же баланду и тот же хлеб с «петушком», но давали в двойном или тройном размере. Баланды они ели досыта.　

На «капутчиках» лежала обязанность ежедневно вывозить мертвецов из лагеря на Вознесенское кладбище, расположенное тут же, рядом с лагерем. Они же должны были рыть и могилы. Всю работу «капутчиков» можно было наблюдать из окон лагерного госпиталя.　

Народ «капутчики», в большинстве своем, слабый, и питание им мало помогало, а земля твердая, мерзлая. Конечно, рыть такую землю слабым людям трудно. Иногда немцы помогали им, взрывая землю аммоналом, а потом заставляли «капутчиков» образовавшуюся яму углублять, вернее расчищать. Могилу делали общую, на пять-шесть тысяч трупов. В длину могила иногда достигала 80—100 метров. Трупы укладывались в вырытую яму ровными рядами и засыпались землей. На месте таких могил впоследствии возвышались большие холмы.　

Вывозка мертвецов происходила на наших красноармейских двуколках. Обычно на такую двуколку укладывали 15–17 трупов, впрягались в нее 15–20 «капутчиков» и с шумом, с гиком, с резким металлическим лязгом двигались к кладбищу.

Число пленных в лагере росло. Чтобы хоть немного разгрузить его, а может и для получения некоторой рабочей силы в сельском хозяйстве (урожай-то достался бы оккупантам!), фашистские власти в конце 1941 года начали отпускать пленных из местного населения по домам.　

Слух об этом быстро распространился по соседним областям и районам. Около комендатуры снова затолпился народ.　

Однако выйти из лагеря оказалось не так-то легко. Надо было выполнить многочисленные формальности, доказать прежде всего, что ты из области, захваченной немцами. А для этого надо представить документ от старосты или полицейских о «политической благонадежности» всей семьи, о том, что в семье нет партизан и никто не служит в Красной Армии.　

Обычно женщины сами приходили в комендатуру за своими мужьями. Чаще всего их мужей в лагере не оказывалось. В таких случаях они брали первого попавшегося из пленных: хозяйство без мужика вестись не может. Да, кроме того, здесь играло немалую роль и русское сострадание. Никакое женское сердце не сможет выдержать вида пленного. Каждая женщина хотела хоть чем-нибудь да облегчить положение несчастных пленных. Вот почему часто женщины брали к себе любого, лишь бы спасти его жизнь, облегчить страдания.　

Трудно сказать, как та или иная женщина договаривалась с пленными. Ведь на глазах у коменданта или другого офицера надо было доказать, что ты действительно ей родной, а не чужой человек. Происходили прямо невероятные, на первый взгляд, сцены.　

В комендатуре сидят две женщины. Марии из Орловской области 27 лет, а Анне, ее соседке, около 45. Они пришли в надежде разыскать своих мужей. На тот случай, если они их не найдут, у них есть записки ранее вышедших из лагеря с указанием, кого надо называть своим мужем. Послали за людьми. Ждут. Входят двое грязных, оборванных, обросших мужчин, Начинается установление личности.　

— Как твоя фамилия? — обращается через переводчика комендант к черноволосому, горбоносому бойцу.

— Погоди. Сейчас скажу, — отвечает тот. Неторопливо достает бумагу из кармана, которую ему передали накануне выходящие на работу, и по складам читает:　

— Фе-до-то-в. А зовут, — и опять смотрит в бумагу, — Василием. Погоди, вот тут, не разберу… ага, Петровичем.　

— Это ваша жена? — показывает комендант на одну из женщин.　

— Которая?.. Эта?.. — Пленный смотрит на женщину. — Да, да, моя, — говорит он и более внимательным взором окидывает женщин.　

Комендант не понимает русского языка. У него не возникает никаких подозрений: люди давно не виделись, не сразу узнают друг друга. А начальник полиции и переводчик, уже получившие от женщин обильное приношение и рассчитывающие на дополнительное вознаграждение, делают вид, что все правильно. Характеристики с места жительства есть. Препятствий к выходу из лагеря не встречается. Оформляют документ, и пленный, наконец-то, получает желанную свободу.　

В Могилевскую область из нашей группы удалось уйти таким образом В. Беленькому, И. Жихареву и П. Федорцову. Они обещали прощупать там почву и сделать соответствующие заявки от «жен» и на нас. Но мы решили уходить не поодиночке, а группами.　

Тяжело мы встречали 7 ноября 1941 года. Мы не знали, что же в действительности происходило на фронтах. Немецкие газеты, захлебываясь, кричали об успехах своей армии. Кричали, что их войска уже на окраинах Москвы. Официально даже сообщалось о предполагавшемся 7 ноября на Красной площади параде немецких войск. Новых раненых и пленных в лагерь не поступало. Связь с подпольем установить так и не удалось. Мрачное, гнетущее состояние было у нас.　

Газета Долгоненкова, издаваемая в Смоленске, кричала о крахе большевиков, о бегстве из Москвы правительства. Да и в центральных газетах немцы сообщали, будто бы в бинокль офицеры их передовых частей уже рассматривают главные улицы Москвы. Фантастические сведения распространяли и фашистские прихвостни вроде Яковлева, Макарова и других.　

Нас одно немного утешало: больно много и громко кричали немцы, что вот-вот Москва будет взята, но сообщения о взятии Москвы в их газетах что-то не появлялось.　

Вечером накануне 7 ноября в палате около В. С. Градского собралось много наших товарищей. Сидели молча: о чем было говорить?　

Спать почти не могли. Мысль, что с Москвой и как дела на фронте, не давала покоя.　

Тяжесть на сердце не покидала нас долго и после ноябрьских дней. О том, что немцы не взяли Москву, что им крепко попало под Москвой, мы узнали по хмурому виду фашистского штабсарцта. Однажды, после обычного обхода, переводчик Бифель, уходя, шепнул врачу В. Г. Попову о разгроме немецких армий под Москвой. Такие же вести вскоре принесли и рабочие из города. Сразу стало легче. Все вздохнули облегченно. Радостную весть мы постарались довести до всех пленных. Написали более пятидесяти листков о разгроме немцев под Москвой. Лагерь загудел. Люди собирались небольшими группами и оживленно обсуждали нашу листовку.　

У Градского совсем неожиданно появился поэтический талант. Он задумал и написал большую поэму. Правда, поэма была окончательно обработана им значительно позже, но некоторые отрывки, которые мы помещали в листовке, уже тогда пользовались успехом.　

О разгроме немцев под Москвой в одной из таких листовок словами Василия Сергеевича мы писали:　

И после сообщили очень коротко, что же произошло под Москвой. Разгром немцев нашей Красной Армией поднял дух советских людей. Он развеял хвастливые планы фашистов о молниеносной войне, заставил людей в лагере вновь поверить в силу и мощь нашего советского народа, если она, эта вера, временами и пропадала у некоторых.　

И мы стали чувствовать себя значительно лучше, увереннее.　

Мне хочется, чтобы меня правильно поняли читатели. Ведь с точки зрения сегодняшнего дня звучит довольно странным утверждение, что в плену у советских людей было пониженное состояние духа, а у некоторых и даже вера в мощь Советской Армии порой пропадала.　

По этому вопросу следует сказать откровенно: да, обстановка в лагере была сложная и необычная. Люди здесь были разные, а пропаганда открыто велась среди всех людей только фашистская. Лишенные правильных сведений о положении в нашей стране, слыша, что немецкая армия стоит под Москвой, под Ленинградом, немало людей падали духом, теряли веру в силу своей армии.　

Однако среди значительной группы военнопленных вера в силу и мощь советского народа не угасала даже в самые трудные дни, даже в дни наибольших успехов фашистов. Эта группа людей не могла открыто высказывать свои взгляды, не могла открыто поддержать упавших духом. Но через листовки, через беседы с проверенными людьми, группа оказывала влияние на массу военнопленных. И самой большой наградой для нас было то, что, как ни ужасны были условия жизни в лагере, пленные предпочитали умирать от голода, холода, болезней, но на службу к гитлеровцам не шли.　

Между тем к нам все время доставляли людей из различных мест. Сюда сгоняли пленных из мелких рабочих лагерей, которые ликвидировались, и из лагерей, расположенных ближе к фронту. Особенно много поступало из таких лагерей пленных после бегства фашистов из-под Москвы.　

Ликвидируя прифронтовые лагеря, военнопленных перегоняли пешим порядком в Рославль. Так в Рославль пришли пленные из Орла, Калуги, Вязьмы, Юхнова и других мест. Трудно передать все, что переживали несчастные, которым пришлось пройти несколько сотен километров зимой, при сорокаградусном морозе, в легких шинелях, ботинках, пилотках, так как попали они в плен еще в октябре — ноябре и оказались одетыми легко.　

Пленные, пришедшие в начале 1942 года из Калуги, рассказывали:　

— Вывели нас еще в первых числах декабря. На дворе страшно холодно. Вначале колонна состояла из 12 тысяч человек. Почти все были без теплой одежды. О питании никто и не думал заботиться, у нас же ничего своего не было. Красная Армия нажимала на немцев, поэтому конвойные нас все время подгоняли. Привалы делали короткие, ночевать загоняли в пустые, холодные сараи, и мы, разогретые, вспотевшие от ходьбы, должны были оставаться на морозе всю ночь. После первого ночлега человек 250 так и не поднялись. Когда мы отошли от ночевки, на месте привала раздались автоматные очереди и одиночные выстрелы. Там охранники добивали несчастных, которые уже не могли идти.　

Второй день для нас был особенно тяжел. Многие выбивались из сил, останавливались и ложились здесь же, прямо на снегу, на дорогу. Позади колонны шел особый фашистский наряд. Охранник подходил к отстававшему, смотрел ему в глаза и произносил: «Капут?». «Капут», — отвечал изможденный и утвердительно кивал головой или просто молчал. Гитлеровец снимал винтовку и стрелял лежащему в затылок. Так для многих наступал конец. Немецкая «аккуратность» особенно проявлялась в уничтожении людей. Здесь они верны себе.　

Переводчик В. Т. Бифель в минуту откровенности рассказывал о наличии особой секретной инструкции, существовавшей в гитлеровской армии, где указывалось, как надо добивать пленных, чтобы меньше расходовать пуль. Ведь и пули стоили денег, а главное командование разрешало тратить на пленного только две пули: одну в затылок, другую в грудь.　

По дороге от Калуги до Рославля лежали трупы людей, убитых фашистами. Если же колонне пленных встречалась машина с «чистокровными арийцами», они, проезжая мимо пленных, стоявших по обе стороны дороги, упражнялись в меткости стрельбы из пистолетов и автоматов. После каждого выстрела в машине раздавался громкий гогот. В итоге от всей колонны в Рославльский лагерь пришло из 12 тысяч немногим больше 600 человек.　

Рассказы вновь прибывших возбуждали весь лагерь. Такие рассказы приходилось слышать не только от калужан. Подобные страшные вести приносили пленные и из-под Вязьмы, Юхнова и других мест.　

При ликвидации различных местных лагерей в наш лагерь пришли и полицейские. Если рославльские полицейские казались нам жестокими, то они были младенцами по сравнению с пришедшими из-под Вязьмы и Юхнова.　

Особенной жестокостью отличался начальник юхновской полиции Генс, родом из немцев Поволжья. Вероятно, чтобы получить признание среди немцев, он был особенно изобретателен в жестокости. Жестокость　вновь испеченного арийца не знала предела. Ему с успехом могли бы завидовать средневековые иезуиты.　

Скоро Генс занял ведущее место в Рославльской лагерной полиции и даже официально стал помощником Макарова. Под влиянием фольксдойча стала «совершенствовать» свою деятельность полиция Рославльского лагеря.　

Многое перенял от Генса для себя и Макаров. В лагере ввели порядок публичного наказания пленных. Организовали особый карцер для провинившихся. Карцером служила большая яма глубиной до четырех метров, вырытая тут же, около комендатуры. Уже оказалось недостаточным выпороть человека, нарушившего «порядок». За значительное нарушение обычно не пороли, а расстреливали.　

Нарушителя хватали, сажали в яму, а потом, по усмотрению начальника полиции, публично наказывали или оставляли на несколько дней в яме без воды и хлеба. Наказания стали проводить на виду у всех пленных. «Нарушителей» набиралось в день по 30–40, а иногда и 50 человек. Здесь же, недалеко от бараков, ставилась скамья, виновного клали на нее, задирали шинель на голову (обычно ее не снимали), на жертву садились два полицейских, один на спину, а другой на ноги, а два полицейских пороли изо всей силы. Меньше двадцати пяти ударов не давали. Счет вел старший полицейский (и такие завелись: звание «старшего» давали за особое усердие!).　

Среди палачей-полицейских нашлись виртуозы своего гнусного дела. Некоторые с первого удара рассекали все обмундирование, кожу, и кровь брызгала во все стороны. Но кровь только опьяняла палачей. Нередко случалось, что истощенный и ослабленный несчастный человек умирал под ударами плетей. Отвечать за такие дела никому не приходилось. Чтобы наказание проходило «нормально» (немцы боялись возмущения в лагере), здесь же присутствовали с автоматами в руках два гитлеровца из конвойной команды.　

За что же наказывали, что считалось нарушением? Заметил немец или полицейский, что пленный разорвал фашистскую газету — 30 ударов, не поприветствовал полицейского (а полицейские требовали особого к себе почтения) — 25 ударов обеспечено. Пленный улыбнулся при слове «мороз» — значит, он смеется над зимним гитлеровским наступлением, как же тут не пороть?　

Пленные избегали встречаться с полицией, ставшей изобретательной в поисках нарушителей, но полицейские сами искали случая поиздеваться над пленными.　

Наша группа решила уничтожить Генса. Мы долго искали удобного случая, и, наконец, он представился. Генс заболел. Надо сказать, немцы особенно боялись различных эпидемий. Фольксдойч — еще не немец. Генс — фольксдойч. Дорога для него в немецкую больницу закрыта. «Еще заразу принесет», — рассудил комендант, и его положили в госпиталь концлагеря. Теперь-то он оказался в наших руках. Мы срочно собрались для подробного обсуждения своего замысла. То, что Генса надо умертвить, ни у кого не вызывало возражений. Но как? Фельдшер Иван Кондратьевич Емельяненко предложил заразить Генса сыпным тифом и потом отравить его. Возражающим не нравилась лишь задержка. Еще надо заражать, а вдруг Генс будет настаивать на переводе в немецкий госпиталь, «и глядишь, — говорил Алексей Волков, — зверь может и выпрыгнуть из клетки». Однако рисковать, а значит подвергать гибели многих людей, мы не могли, и согласились. Кондратьевич, как все звали Емельяненко, положил Генса в сыпнотифозную палату, хотя тифа у него и не было установлено. Тифом Генс, вероятно, болел раньше, у него имелся иммунитет, и он никак не хотел заболевать вторично. Просто, вероятно, у него был грипп. С помощью врача Виталия Григорьевича Попова нужный диагноз все же удалось установить.　

Генс лежал на отдельном топчане. К нему часто приходили полицейские из комендатуры. Немецкий врач также проявил к нему повышенный интерес. Дело осложнилось. Но наши люди старались изо всех сил. Скоро у Генса «ослабла сердечная деятельность». Штабсарцт, выслушав фельдшера о состоянии больного, не прикасаясь к нему руками, разрешил вспрыснуть ему камфору. Кондратьевич воспользовался таким разрешением и ввел ему повышенную дозу морфия. Генс уснул, чтобы больше не просыпаться. Он тихо и мирно перестал дышать. Но рано еще было нам радоваться. Комендант проявил беспокойство. Смерть Генса вызвала　у него сомнения. По его распоряжению было назначено вскрытие трупа, чтобы выяснить действительные причины смерти столь ревностного слуги фашистских порядков Мы боялись вскрытия. Боялись, что если труп возьмут в немецкий госпиталь, то будет обнаружено отравление. В таком случае провал Емельяненко, Попова, Головинского, а может, и всей нашей группы, неминуем. На наше счастье, комендант не захотел с ним долго путаться и разрешил вскрытие производить пленным врачам, только в обязательном присутствии немецкого штабсарцта.　

Вскрытие производили врачи И. А. Сорокин, А. К. Головинский и П. П Григорьев. Немецкий врач, одетый в белый халат, только наблюдал, устало сидя на табуретке, предварительно протертой карболовым раствором. Головинский и Григорьев — свои люди, а Сорокин нам сочувствовал За их диагноз мы не боялись. Вскрытие прошло хорошо. Штабсарцт подписал заключение, в котором указано: «Умер в результате ослабления сердечной деятельности после сыпного тифа». После некоторого раздумья комендант разрешил хоронить Генса, и труп его мы выбросили на «огненную колесницу». Одним подлецом, отравляющим жизнь несчастным людям, стало меньше. Но таких подлецов еще много. Борьба с ними была трудна и опасна.　

К весне 1942 года в лагере оставалось не более десяти тысяч человек из 100 тысяч, согнанных в лагерь осенью 1941 года.　

Трудно сказать, сколько пленных прошло через лагерь в тяжелую первую зиму. Лагерь был одним из крупных у немцев. Через него пересылали пленных из Смоленска, Брянска, Орла и многих других городов. Ясно только одно: через лагерь прошло несколько сот тысяч наших советских людей. Но не все они были угнаны на Запад. После освобождения Рославля Государственная комиссия установила, что около двухсот тридцати тысяч советских людей, замученных и расстрелянных фашистами, похоронено на рославльской земле.　

Наша деятельность осложнялась тем, что мы знали только свои открытых врагов — фашистов, полицейских, но не знали тех, кто по каким-либо причинам скрывал свое вражеское　нутро. Не знали мы и всех своих друзей. Значительная группа людей в лагере держала себя замкнуто.　

Вместе с немецким врачом в госпиталь ходил переводчик Вильгельм Теодорович Бифель. Некоторые пленные звали его по-своему — Василием Федоровичем. По происхождению он фольксдойч, из немцев Поволжья. Сравнительно молодой, лет 26–27, с честным открытым лицом и с подкупающим взглядом светло-серых глаз. Бифель никогда никого от себя не отталкивал, а внимательно выслушивал жалобу каждого больного и даже записывал ее, если надо, потом обязательно давал ответ. Жил он в городе, но носил форму воина Советской Армии, тщательно подогнанную по своей фигуре.　

В лагере были введены новые жесткие правила, фактически ставящие пленных вне закона и отдающие их под полную власть любого немца или полицейского. Что хотел немец или полицейский, то он мог сделать с любым пленным. Всюду вывесили таблички с лаконичными надписями: «Не ломать нары — расстрел», «Не подходить к изгороди на 40 метров — расстрел», «За неотдание чести немцу — расстрел», «За непослушание — расстрел» и т. п. За все — расстрел. Одно было понятно: пленный вне закона, его жизнь ничего не стоит, за смерть его никто не будет отвечать.　

Однажды в яркий мартовский день солнце растопило снег, и в лагере образовались лужицы. Пленные вообще не умывались, не брились, я уже не говорю о том, что они не могли стирать свое белье. Вода в лагере была недоступной роскошью для заключенных. Вот почему к появившейся лужице в середине лагеря подошли двое пленных и присели на корточки, чтобы помыть руки. Мы стояли с Поповым около окна госпиталя и смотрели во двор. Вдруг раздался выстрел. Мы не поняли сначала, что произошло. Потом посмотрели на пленных у лужицы и увидели, что один из них упал. Второй вскочил и недоуменно оглянулся по сторонам. Раздался второй выстрел. Тогда пленный понял, что стреляют в него, и бросился бежать. Однако пуля настигла и его, и он тоже был убит. Так ни за что погибли два русских человека. Они не нарушили правил, никого не обидели, ничего не сломали. Просто охранке захотелось развлечься! Случаи, подобные этому, происходили каждый день.　

Усилило свою деятельность и гестапо. Фашисты стремились фильтровать пленных, выдергивать из их среды наиболее сознательную часть и уничтожать ее. К этому времени гестапо имело в лагере своих осведомителей. Достаточно было любому пленному выразить неудовольствие немецкими порядками или лагерным режимом, как человек исчезал бесследно.　

Но иногда недовольных наказывали на глазах всего лагеря.　

Нельзя забыть яркий майский день 1942 года. Мы собрались около дверей второго корпуса и завистливыми глазами смотрели туда, за проволоку, на ярко-зеленые луга и деревья в замечательном весеннем уборе.　

Вдруг раздались громкие крики, шум. С характерным треском и лязгом двигалось штук пять «огненных колесниц», окруженных толпой. Обоз двигался от комендатуры к внутренним воротам, находившимся около второго корпуса, от которых было ближе к Вознесенскому кладбищу.　

Следом за «огненными колесницами» шло человек 25 пленных, обреченных на расстрел. Такие дела происходили не первый раз. Сопровождающий конвой состоял из 15–17 немецких автоматчиков да нескольких полицейских. Руководил экспедицией гестаповец Курт Миллер, который любил упражнять свою руку в расстрелах.　

Среди обреченных некоторые шли с гордо поднятой головой, уверенно, твердо шагая из последних сил. Руки у всех закручены телефонной проволокой, да и сами они связаны друг с другом и крепко прикручены к последней повозке. Некоторые что-то выкрикивали, вероятно посылали последнее «прости» остающимся. Слова их заглушались громким плачем других. Ведь разные люди были и по-разному они переживали. В солнечный майский день особенно тяжело умирать.　

Миллер время от времени громко кричал: «Политруков и жидов на расстрел ведем». И из смерти-то честных людей фашистский негодяй делал спектакль. Было больно смотреть на мрачную процессию. Мы как стояли, так и продолжали оставаться на своих местах, не двигаясь с места. Да и каждый, кто только встречался с такой колонной, невольно останавливался на месте и, не двигаясь, низко нагнув голову, смотрел мрачными глазами, в которых светился огонь злобы к фашистским палачам и их приспешникам.　

У меня задрожали ноги. К горлу подкатился горячий комок. Чтобы не упасть, я схватил за руку Юнина. тот крепко стиснул мою ладонь и, подавшись вперед, всматривался в мрачную процессию.　

Страшная процессия миновала ворота, вошла на кладбище и остановилась около Могильных холмиков. Через несколько минут там стали раздаваться одиночные выстрелы и короткие очереди автоматов: Миллер приступил к выполнению обязанности палача. Мы же долго не могли сойти с места и с тяжелым сердцем вынуждены были смотреть на смерть товарищей, вина которых состояла в том, что они были простые русские люди.　

Кого расстреляли фашисты втот майский солнечный день? О некоторых из них нам удалось узнать кое-какие подробности.　

Леонид Богданов был рядовым бойцом. На грех, у него оказались хорошие сапоги, которые он не захотел добровольно отдать полицейскому. Тот обвинил его в принадлежности к славной семье политработников, и Леонид смело принял смерть.　

Михаил Шестаков, Василий Петраченко, Сергей Федосеенко и Алексей Цыганков доставлены из Мглинского района, где они жили в примаках и не успели убежать в лес. Когда началась проверка населения, они были доставлены местной полицией в лагерь. В сопроводительном письме указано коротко: пленные коммунисты. Их посадили в яму. Два дня держали там без воды и хлеба, и теперь Миллер отправил их на кладбище. О себе они ничего не говорили. Были ли они коммунистами или нет, установить так и не удалось. Но умерли они честно, не преклонив головы перед выродками рода человеческого.　

Алексей Бондарцев и Иван Семенов привезены из рабочей команды. Вся вина их заключалась в том, что Алексей поднял советскую листовку, прочитал сам и дал ее прочитать Ивану. Конвойный заметил крамолу и донес гестапо о таком «возмутительном» факте. Когда же рабочие возвратились в лагерь, Миллер обоих их посадил в яму. Несколько дней сидели Алексей и Иван, не получая ни пищи, ни воды, а теперь их вывели вместе со страшным обозом.　

У Алексея Минаева были темные волосы и карие глаза, на его несчастье, и нос у него был немного великоват. Офицер-расовед, осматривая выходящих на работу, обратил на него внимание и расстрелял как еврея.　

Следует сказать, что у немцев находились на службе специальные врачи-расоведы. В их задачу входило оберегать «чистоту арийской крови». Они вылавливали людей семитского происхождения и уничтожали их. Часто заходили такие врачи и в госпиталь. Их пристально-внимательный взгляд не предвещал ничего хорошего. Подтверждения они не требовали. Сами устанавливали принадлежность того или иного человека к той или иной национальности, и горе тому, кто попадался на глаза расоведу.　

Так истребляли пленных в лагере, одним из руководителей которого являлся заклятый враг советских людей, изверг и палач Курт Миллер, родом из Франкфурта-на-Майне.　

Мне очень хотелось записать все ужасы плена, а потом, если представится возможным, показать нашему потомству на примере Рославльского концлагеря истинное лицо немецкого фашизма. Показать на фактах, какими путями фашисты стремились к уничтожению советских людей.　

Мне хотелось завести дневник, куда можно было бы записывать некоторые факты, мысли, имена. Скоро к осуществлению своей мечты я и приступил. Павлов, выезжая за водой в город, достал мне общую тетрадь, а после еще одного рейса снабдил меня чернилами и ручкой с пером. Не прошло и месяца, как вся тетрадь заполнилась мрачными подробностями. Скоро ребята достали мне и другую тетрадь, она так же быстро была исписана.　

Некоторые товарищи знали о моих записях, да я и сам из такого факта не делал особого секрета перед своими друзьями. Я только старался не давать событиям своих оценок, не делать выводов, надеясь, что если даже мои записки и попадут в руки фашистов, то, не увидя слов «большевик», «фашист», они не заинтересуются ими.　

В марте 1942 года начальник полиции обнаружил, что один рабочий на кухне ведет какие-то записи. Он отобрал у рабочего эту тетрадь и передал ее Миллеру, в гестапо. Тот прочитал запись рабочего и возмутился. Миллер с Макаровым отправились на кухню. Расправа была короткой.　

Выстроили всю кухонную рабочую команду. Сразу же, с дневником в руке, в сопровождении полицейских, Миллер появился перед строем и спросил, потрясая тетрадкой:　

— Кто писал? Чья это тетрадь?　

— Я писал. Моя тетрадь, — отвечает один из рабочих и выходит из строя, ничего не подозревая.　

Гестаповец бросается на рабочего, как разъяренный тигр, и кричит:　

— Документы против нас собираешь! Я тебе покажу, писатель, — и тут же начинает его избивать плеткой. Рабочий упал. Фашист начинает бить его своим тяжелым кованым сапогом. А потом бросает плетку, вынимает пистолет, приставляет к затылку рабочего и стреляет. Несколько конвульсивных движений, и человек затихает. Строй рабочих не шевелится. Кругом, в отдалении, собралось много народу. А Миллер бегает около строя и плеткой, услужливо поданной ему полицейским, не разбирая, избивает рабочих, исступленно выкрикивая угрозы по адресу «агентов Коминтерна и большевиков».　

Ко мне прибегает взволнованный Павлов. Он ходил на кухню и случайно оказался свидетелем этой дикой расправы.　

— Где твои записки? Немедленно сожги их, — не может он успокоиться. — Только жечь.　

И когда он рассказал в чем дело, я понял. Мои записки могли явиться серьезным документальным материалом против всей фашистской системы.　

Весь фашистский режим, сами лагерные порядки, истребление десятков тысяч людей только за то, что они не хотят признавать фашизма, — все это обвиняло гитлеризм в жесточайшем преступлении против человечества. Ведь если бы люди всего мира знали о порядках в лагере, о зверском уничтожении людей, они никогда не простили бы этого немцам! Оказывается, среди фашистов встречались люди предусмотрительные. Они боялись обличительных документов, не хотели оставлять следов в истории, показывающих гитлеровцев без маски, без прикрас.　

Мне было жаль уничтожить свои записки. И я решил их спрятать. Успокоив Павлова, я завернул свои тетрадки в плотный машинный брезент, в погребе первого здания вырыл глубокую яму и с помощью Николая Флигинского зарыл их глубоко в землю, рассчитывая достать их когда-нибудь, если останусь жив.　

В фашистской печати стало появляться много различных статей о нашей интеллигенции. Продажные писаки клеветали на советских врачей, инженеров, преподавателей и других работников интеллигентного труда. Фашисты утверждали, что как только советские интеллигенты попадают в плен, так сразу же клеймят советские порядки, отрекаются от своей страны и переходят на службу к немцам.　

Нас, советских интеллигентов, находящихся в плену, возмущала такая беззастенчивая и наглая ложь.　

В первые месяцы войны, когда немецкая армия развивала успех, в плен попало значительное количество врачей, преподавателей, инженеров, даже некоторые артисты, писатели. Их поведение в концлагере наглядно рассеивает ту ложь, которую фашисты нагло изливали потоком на представителей людей культурного фронта страны Советов.　

В плену человек мог свободно определить свое отношение к происходящим событиям. В концлагере не было сил, которые налагали бы определенную ответственность на людей и заставили бы поддерживать неугодные им порядки. Наблюдая в течение длительного времени жизнь и поведение советских интеллигентов в плену, видя действия культурных людей нашей страны, мы приходили к неизменному выводу: советский народ вправе гордиться своей интеллигенцией. Врачи, преподаватели, инженеры и другие представители интеллектуального труда не уронили чести и достоинства страны, вырастившей и воспитавшей их.　

Такие врачи, как Попов Виталий Григорьевич — москвич, Бражников Виктор Борисович — ленинградец, Дондо Рахиль Ионовна и Вольвич Варвара Васильевна — сибирячки, Коротков Василий Алексеевич, Григорьев Павел Петрович и Шабкин Иван Владимирович — уральцы, Кутузов Владимир Иванович — белорус, инженеры Силягин Владимир Александрович, Бурков Серафим Игнатович, Виноградов Николай Александрович, Волков Алексей Захарович, преподаватели Васильев Николай Петрович, Захаров Сергей Васильевич, Антонов Павел Семенович и многие другие не уронили своего достоинства и показали действительную культуру, выдержку, политическую сознательность и остались верными своей великой Родине.

Начиная с апреля 1942 года, главным образом ночью, над городом Рославлем стали часто появляться наши советские самолеты. Тогда с большой силой гремели зенитные орудия, светились со всех сторон прожекторы. Противовоздушная немецкая оборона в городе стояла значительная. Весь город, конечно, просыпался. Поднимался невозможный шум и в нашем лагере.　

Концлагерь военнопленных был расположен рядом с железнодорожной станцией. Немецкая пропаганда старалась внушить пленным, что советское правительство всех нас считает изменниками, что летчикам приказано разбомбить в первую очередь именно лагерь. Немецкие газеты взахлеб кричали, что если пленные возвращаются каким-либо образом в Советскую Россию, то их немедленно там расстреливают как изменников или, в лучшем случае, ссылают на каторгу.　

Нам понятна была цель фашистов. Они стремились восстановить пленных против Советской страны, настроить их против большевиков и заставить искать поддержку у немцев, а следовательно, фашисты рассчитывали, что такое обстоятельство заставит пленных работать, а может, даже и воевать против Советского государства.　

Наша группа хорошо понимала, что нужно противопоставить всему этому правду, разоблачить немецко-фашистскую пропаганду. Задача эта была не из легких.　

Немцы хорошо знали больное место пленных. Все находящиеся в концлагере тяжело и мучительно переживали факт своего пленения. И это не случайно. В истории нашего народа плен всегда рассматривался как позорное явление. Сдаться в плен — значит изменить своему народу, своей стране. Даже люди, взятые в плен тяжелоранеными, и те больно переживали свое положение.　

Попав в плен, люди думали: «А как мы теперь посмотрим в глаза своим родным, близким?.. Ведь они воюют, отстаивают свою независимость, а я в плену?..»　

Для всех нас один только факт пребывания в плену в то время являлся больным и острым.

На одном из собраний нашей группы мы долго и страстно обсуждали создавшееся положение и решили разъяснять нашим товарищам по плену лживость фашистской пропаганды.　

— Важно, — говорил Алексей Волков, — чтобы пленные поверили нам. Если они убедятся в лживости немецкой пропаганды, то они не будут работать в немецких командах и оружие в руки, безусловно, не возьмут. Давайте больше разъяснять, что в истории России побег из плена всегда рассматривался как подвиг. Вспомните «Слово о полку Игореве»!　

Во всех прокламациях, да и в беседах один на один мы ободряли упавших духом людей, рассеивали немецкую ложь, призывали пленных к побегу, к вредительству на немецкой работе, если сразу не удается бежать.　

Мы считали своим долгом вселить в сердца пленных уверенность, что Советская Армия примет их в свои ряды для борьбы против врага. Мы говорили в беседах, прокламациях:　

— Да, мы виноваты. Виноваты в том, что попали в плен. Но когда нас освободят или, еще лучше, когда мы убежим из плена, то Советская власть обязательно спросит: «Как ты попал в плен и что ты там делал? Горе будет тому, кто в плен сдался добровольно или работал на врага. Советская власть будет разбираться с каждым пленным в отдельности. Нам бояться нет надобности. Будем бороться с фашистами, не щадя своих сил и жизни!　

Вот основное, что подчеркивалось в нашей агитационной деятельности среди пленных.　

Надо сказать, что налеты советской авиации на город нам особенно помогли. Фашисты, как уже говорилось, распуская слух, что при налетах советскими бомбами в первую очередь будет уничтожен концлагерь, рассчитывали, вероятно, что со значительной высоты бомба, брошенная на железнодорожную станцию, расположенную почти рядом, обязательно должна попасть и в лагерь, и тогда можно будет подтвердить свою пропаганду. Однако расчеты гитлеровцев не оправдались. Самолеты сбросили на город большое количество бомб. Много бомб падало и на железнодорожную станцию. А к нам в лагерь не попала ни одна. Очень много раз в те времена прилетали самолеты большими отрядами　бомбить военные объекты Рославля, но ни разу советские бомбы не попали к нам в лагерь. В конце концов сами немцы со своими автомашинами стали прятаться от бомбежки… в концлагере, приезжать к нам на ночь.　

Возможно, то, что ни одна бомба не попала в концлагерь, было чистой случайностью, Ведь не думал же летчик на громадной высоте: что перед ним, лагерь или нет? Но все же такое положение сделало нашу агитацию более предметной. На этом небольшом примере пленные увидели вздорность распускаемых немцами слухов и радостно приветствовали прилет советских соколов.　

В те времена вечер, когда прилетали наши самолеты, был дли нас важным событием. Этого прилета мы ждали с нетерпением, готовились к нему, как к какому-то большому празднику.　

Мне особенно памятна ночь 21 июля 1942 года. Стояла теплая летняя погода. Рано заработали зенитки. Осколки от разрывов зенитных снарядов осыпали территорию лагеря, но большинство пленных не пряталось от них.　

Мы с врачом Виталием Григорьевичем Поповым полезли на чердак. Из слухового окна хорошо был виден весь город. Тринадцать прожекторных лучей лихорадочно шарили по темному небосклону. Уже горели гирлянды авиационных свечей. Весь город был ярко освещен. В непрерывный грохот зенитных разрывов мощным гулом врывались удары авиационных бомб, которые следовали через определенные промежутки. Вот загорелось что-то на вокзале. Пламя быстро распространилось в разные стороны. При отсвете огня было видно, что немцы пытались отстоять хотя бы часть помещений. По после очередного взрыва они скрылись. Попрятались, вероятно, полезли в земляные щели. Начался пожар в восточной части города, где у немцев тоже были складские помещения. Следом засветилось и в южной части. Теперь город был освещен совсем по-другому.　

В такую волнующую и радостную для нас минуту лучи прожектора обнаружили наш самолет.　

— Поймали! — Попов крепко схватил меня за руку. Я чувствую, как его рука дрожит. Перехватило дыхание и у меня.　

— Ничего, ничего, — шепчу я. — Он сейчас ускользнет.　

А сам не могу отвести глаз от самолета. Вот на самолете скрестились лучи нескольких немецких прожекторов. Ярко освещенный самолет казался золотым. Гордый рокот и медленный полет его как бы говорили о силе, мощи и величии страны, по приказу которой он совершает свое героическое дело. С утроенной яростью загрохотали зенитки. Весь лагерь в ту ночь, да что лагерь, весь город и район, вероятно, с затаенным дыханием следили за необычайной дуэлью.　

И вдруг тяжелое «ах» прокатилось по лагерю. Самолет загорелся. Какой-то приглушенный рев раздался у ограды, где стояли зенитки. Там команды зенитчиков выражали свой восторг.　

Рука Попова, лежавшая на моем плече, застыла. Самолет горящей свечой стал стремительно падать.　

Бой кончился. Самолеты, сделав свое дело, улетели. Мы же долго не слезали с чердака, обсуждая наблюдаемый ночной бой. Что с летчиками?.. Живы ли они?.. Вот вопросы, волновавшие нас в ту памятную ночь.　

К нашей радости, это был единственный советский самолет, который фашистские зенитчики могли записать в свой актив.　

Налеты советской авиации лишний раз подтверждают, что жестокость, предательство — свойство трусливых людей. Во время авиационных налетов честные советские люди смело держали себя, громко радовались каждой удачно сброшенной советской бомбе, даже не береглись. Да и не думалось как-то о том, что советская бомба может попасть в лагерь и убить пленных. Василий Фоменко, Аркадий Ешкалов, Антон Крицкий, Александр Бутенко, Алексей Волков и многие другие не считали нужным залезать в щели или вообще прятаться. Они не думали о себе, радуясь действиям своей родной авиации.　

Так вел себя и Сергей Григорьевич Смирнов, фельдшер из Москвы. Он попал к нам в лагерь из ополчения. Страстно ненавидел фашистов и старался даже в условиях неволи бороться с ними. Свои взгляды он не считал нужным маскировать. В лагере у него отросла широкая большая борода лопатой удивительно ярко-рыжего цвета с красноватым оттенком. В шутку, любовно,　пленные называли его «краснобородым», и он охотно отзывался на такое прозвище. Во время налета нашей авиации Смирнов всегда выходил во двор и, запрокинув лысую голову, выставив красную бороду вперед, жадно наблюдал за рассвеченным небом. От осколков он не хоронился. Часто ему говорили:　

— Сергей Григорьевич! Прячьтесь. Ведь осколком ранить могут.　

— Ничего, — только и отвечал он и не думал прятаться.　

Не так вели себя немецкие прихвостни. Начальник полиции Макаров места себе не находил во время налета советских самолетов. Ему, вероятно, казалось, что самолеты прилетели по его душу и бросают бомбы исключительно на его голову. Еще с вечера он забирался в специально вырытый около комендатуры блиндаж. Макаров сам следил, как укладывали накаты на блиндаже, а уложено было около двадцати рядов. Часто еще засветло Макаров уходил в этот блиндаж, забирал с собой одеяло, подушку и нередко оставался там на всю ночь. Врач Д. В. Яковлев тоже не переносил бомбежек. При первых звуках зениток у него открывался понос, а то зубы начинали болеть. Многие полицейские приходили в госпиталь за валерьяновыми каплями, чтобы хоть немного прийти в себя.　

А потом, утром, когда уже не было ни самолетов, ни какой-либо другой непосредственной опасности, Макаров, Яковлев и ему подобные старались своей жестокостью, бесчеловечным отношением к людям отомстить за ночные свои страхи.　

Как только поступала в лагерь партия новых пленных, гестаповец Курт Миллер начинал выяснять, есть ли в этой партии политработники и евреи. Тех, кого Миллеру угодно было считать политруками и евреями, направляли в особый барак, который охранялся полицейскими особенно тщательно. К ним никого не допускали. Общение, под страхом расстрела, с ними не разрешалось. Через день, много через два всех их направляли на кладбище и там расстреливали. О таких расстрелах обычно знал весь лагерь. Ведь кладбище рядом с лагерем, и нам слышны не только выстрелы, но и голоса, не говоря уже про то, что все на виду.　

После каждого такого массового расстрела я обычно неделю болел, места не находил, ночи не спал. Меня мучило сознание, что я политработник, а еще жив. Мое место там, среди товарищей, которые честно и смело умирали под пулями фашистских извергов. Товарищи меня уговаривали, ободряли, как могли. Сознание, что я еще могу пригодиться, могу принести пользу Родине и буду активно бить фашистских изуверов, — вот такое сознание останавливало меня от желания пойти и заявить о себе. Я не хотел умирать пассивно, без борьбы.　

Особенно укреплял меня в этой решимости трагический случай с врачом Михаилом Яковлевичем Каликой. Это был высокий, красивый, лет 35–37 мужчина. Он служил в 320-м пушечном артиллерийском полку Резерва Главного командования, и на фронте этот полк был придан нашей дивизии. До плена я не встречался с Михаилом Яковлевичем и только в лагере познакомился с ним. Все пленные его искренне любили. Неразговорчивый, задумчивый, он, тем не менее, несколькими словами мог ободрить упавшего духом раненого. Никто не знал, что он еврей: ни внешний его вид не говорил об этом, ни фамилия.　

Однажды в госпиталь заявился унтер-офицер Миллер. Он построил всех врачей, фельдшеров, санитаров и, как всегда, стал искать среди них евреев и политработников. Эти «поиски» подходили уже к концу, и Миллер собирался уходить, когда Калика вышел из строя и остановился перед фашистом.　

— Что вы хотите? — спросил переводчик.　

— Я еврей, — ответил Калика.　

— Какой ты еврей, ты совсем не похож на жида, — ответил ему Миллер, но сам пристально стал в него вглядываться.　

— Я прошу внести меня в список. Я действительно еврей и от своей национальности отказываться не собираюсь, — твердо сказал Калика.　

— Тогда мы тебя заберем. Жидам в лагере делать нечего, — грубо засмеялся гестаповец, но чувствовалось, что ему не по себе: ему непонятен был поступок пленного врача.　

Врачи стали просить, чтобы его не трогали. Миллер записал Калику в список, но пока разрешил ему остаться в госпитале. В этот же день всех, кого фашисты записали в этот список, собрали около комендатуры.　Даже раненых и больных принесли туда на носилках. Потом всех отправили на кладбище и там расстреляли.

Несколько дней Михаил Яковлевич ходил сумрачный, с опущенными глазами, сторонился людей, ни с кем не разговаривал.　

Глубокой ночью, на четвертый день после этого, меня разбудил Виталий Григорьевич Попов.　

— Сергей Александрович, вставайте, у нас несчастье: Калика зарезался.　

Я вскочил. В комнате движение. Темно. Огня нет. Даже коптилки не было. Только некоторые зажигалками освещали топчан, где лежал Калика. Бритвой он перерезал себе горло. Спасти его не удалось. Смерть нашего товарища подействовала на нас очень тяжело.　

Я понимал Михаила Яковлевича. Иногда и у меня бывали минуты отчаяния. И все же я считал, что Калика поступил неправильно. Он мог не одного советского человека поставить в ряды борцов против фашизма. Нет, неправильно он сделал. И я не хотел следовать по его пути.　

«Важно оставаться политработником для своих людей, — решил я, — а сказать о своей принадлежности к славной армии политработников врагам — значит отказаться от борьбы, по сути — сдаться врагам».　

Иногда среди политруков и евреев попадались больные и раненые. Миллер проявлял «человеколюбие». Прежде чем расстрелять такого больного или раненого, он считал необходимым его вылечить. В таких случаях больных и раненых политработников и евреев направляли в наш госпиталь. За ними устанавливался особый контроль. Все они находились на поименном учете как в гестапо, так и у начальника госпитальной полиции. Раненые и больные именного учета сдавались в палату под расписку. Начальник лагерной полиции два раза в день лично проверял, целы ли порученные ему люди. Госпитальная полиция — так та чуть ли не через каждый час приходила справляться о вверенных ей пленных. Персональную ответственность несли за них перед комендатурой ч санитары.　

И все же мы обманывали бдительность фашистских церберов и вырывали из их рук обреченных.　

В этом деле нам помогали И. К. Емельяненко, С. Г. Смирнов — фельдшеры, В. Г. Попов, А. К. Головинский — врачи, В. Юнин и некоторые другие. Мы подменяли политруков, некоторых евреев, а потом даже и партизан трупами ранее умерших. Трупы умерших подкладывали на место обреченных, потом спасенных выпускали в общий лагерь. Затерявшись в общей массе, они имели возможность принести пользу нашей стране.　

В сентябре 1941 года нам удалось спасти таким образом работника особого отдела НКВД Шабарова. Вместо него Емельяненко показал охранникам труп умершего пленного, а Шабаров ушел в общий лагерь. Потом он активно участвовал в нашей патриотической группе. С его помощью мы распространяли листовки, организовывали диверсионную работу вне лагеря.　

Политруки В. П. Каширин и П. С. Еремин также были подменены врачом А. К. Головинским в течение только одного декабря. Всего же только один Головинский спас таким образом двенадцать человек.　

Весной 1943 года в лазарет доставили майора А. А. Григорьева — заместителя командира полка по политической части. Он также состоял на особом учете в комендатуре. Миллер почему-то не отобрал у него ни партбилета, ни орденов. Ежедневно гестаповец Миллер приходил в госпиталь, справлялся о здоровье майора и даже несколько раз разговаривал с ним. Проявлял к нему интерес и фашистский врач Лейпельт. Но однажды этот оказавшийся не в меру болтливым фашист обронил во время своего обхода такую фразу: «Майором Григорьевым интересуется гестапо фронта». Пленных врачей торопили с лечением Григорьева. Ему выписали даже из немецкого госпиталя лекарства.　

Нам стало понятно: гестапо хочет получить от Григорьева какие-то важные показания. Как на грех, здоровье Григорьева быстро шло на поправку.　

Однажды я зашел к майору Григорьеву, и между нами произошел такой разговор.　

— Товарищ майор! Знаете ли вы, что ждет вас в дальнейшем? — спросил я, глядя на него.　

— Знаю. Меня ждет жестокий допрос в гестапо, а потом расстрел. Ведь то, что им нужно, я не скажу.　

— Что же вы думаете делать? — спросил я.　

— Не знаю. Придется умирать, если удастся умереть достойно, — ответил майор.　

— Хотите, мы вас заменим? — спрашиваю я.　

— То есть, как замените? — недоуменно спросил он.　

Я рассказал ему, как мы это делаем.　

— С вами положение значительно труднее. За вами наблюдает сам Миллер. Сказать, что все пройдет хорошо, не берусь. Однако давайте попытаемся. Вам придется отказаться от партбилета, от орденов. Придется назваться рядовым и постараться принести стране пользу и в плену, если наша затея сойдет хорошо. А потом, если удастся, бежать в партизанский отряд.　

Майор Григорьев с радостью принял наше предложение. Долго потом со своими товарищами мы обсуждали план спасения Григорьева и после некоторых колебаний приступили к его осуществлению.　

Здоровье майора заметно «ухудшилось». Появилась «температура». Скоро у Григорьева обнаружили «сыпной тиф». Немецкие сатрапы, боясь заразиться, не стали близко подходить к Григорьеву. В один прекрасный день Григорьев «умер». Смерть майора Григорьева была засвидетельствована немецким врачом. Начальник полиции пошел для доклада к Миллеру. После крепкой ругани все же было дано разрешение на похороны. Труп мы отправили на «огненную колесницу», а Григорьев перебрался в общий лагерь.　

Против всякого ожидания, Миллер не потребовал от госпитальных врачей ни партбилета, ни обмундирования, ни орденов Григорьева. Недели через две Сергей Григорьевич вручил все это Григорьеву.　

…Глубокой осенью 1943 года мы снова встретились с Григорьевым. Встреча происходила уже в Быховских лесах Белоруссии, в партизанском отряде. Григорьеву удалось бежать с этапа и найти партизан. С двумя орденами Отечественной войны и орденом Красной Звезды Григорьев заметно выделялся из окружающей среды. Меня он сразу узнал, крепко обнял и назвал своим спасителем. Откровенно говоря, мне даже неудобно стало: ведь в действительности-то спас его Сергей Григорьевич Смирнов. Он рисковал больше всех, и ему принадлежит заслуга спасения.　

Сергей Григорьевич Смирнов принял на себя весь риск и в подмене раненого еврея Семена (Соломона) Гершмана. Это дело было особенно трудным. Соломона выдавали характерные черты лица. Долго нельзя было подобрать труп, сходный хотя бы по внешнему облику с Соломоном. А самое главное — полицейский, которому поручили наблюдать за Семеном, попался особенно вредный. Однако Сергей Григорьевич действовал довольно смело и решительно. Однажды без согласия полицейского и даже в его отсутствие он приказал вынести труп умершего рядом на «колесницу», а Соломона отправил в общий лагерь. Полицейский, придя в палату и не найдя Гершмана на нарах, поднял скандал, пожаловался начальству. Несколько раз таскали Смирнова в гестапо. Но, наверно, глядя на его широкую красную бороду и видя испуганно-вопросительный взгляд чистых светлых глаз, Миллер, подумал, что Смирнов не мог знать об установленных порядках, и «милостиво» простил ему вину, взяв со Смирнова слово, что тот не будет больше самоуправствовать.　

Возвращаясь из гестапо, Смирнов по пути встретил скандального полицейского и, ни слова не говоря, подошел к нему, развернулся и дал крепкую затрещину. Завели новое дело. Теперь Смирнова схватили несколько полицейских и потащили его в яму. На счастье Сергея Григорьевича, мимо шел переводчик, который, не разбираясь в сущности дела, приказал отпустить его и привел с собой в госпиталь.　

Правда, полицейские долго придирались к Смирнову, но пожаловаться на него Миллеру не решались.

Рабочие команды продолжали ходить на работу в город. Время от времени в такие команды попадали наши люди.　

Однажды такую рабочую команду, куда попал Антон Крицкий, поставили накладывать в бочки масло. Антон, как специалист-столяр, заделывал эти бочки.　

— Больно жалко масла. Хорошее такое коровье масло упаковываем в бочки пудов по 8-10, — рассказывает вечером нам Антон. — Ведь обидно, если наше русское масло станет есть фриц или его фрау. Нет. Как хотите, а надо что-нибудь придумать.　

И мы придумали.

— Вот что. Завтра ты, Монов и Суслов пойдете в эту же команду. Возьмите с собой больше фляг с керосином. И при заделывании поливайте масло керосином, — говорю я. — После керосина вряд ли можно будет его есть.　

Керосин нам с недавнего времени стали давать для освещения. Мы очень радовались. Теперь, думали, хоть ночами и вечерами можно будет жечь маленькую коптилочку. А тут решили и керосина не жалеть. Так и договорились. Утром на работу пошло сразу семь наших человек. Пошли и Бутенко, и Фоменко, и Суслов.　

— Я им покажу, как русское масло есть, — сказал Василь.　

Наши люди взяли с собой фляги, извлеченные из потайных мест и налитые не водой, а керосином.　

Я волновался целый день. Ждал вечера. Ведь малейшая неосторожность — и немцы могли расстрелять всю команду. Терять такую большую группу честных людей было очень жалко.　

Настал вечер. Возвращаются рабочие. Ребята пришли бодрые и очень довольные. 12 бочек масла, примерно по десять пудов каждая, приведены в полную негодность.　

— Мало керосина, — сожалеет Антон. — Я лью, а мне все кажется мало. Полфляги на бочку. Ну, конечно, все равно масло уже есть не будут. Фляги мы по дороге в лагерь выбросили, чтобы не было улик.　

— Я накладываю масло, наложил уже больше полбочки, сделал ямку и вылил керосин, — оживленно рассказывает Василий Фоменко, — флягу рядом с бочкой поставил. Вдруг, смотрю, идет немец. Подошел ко мне и смотрит. А керосином воняет — страсть как. Я молча заложил ямку с керосином новым ведром масла. Гитлеровец смотрит на флягу, глаз с нее не спускает. Ну, думаю, пропал. Немец немного постоял, взял двумя пальцами масла из бочки — и в рот. Потом посмотрел на меня и говорит: «Гут». Так и не догадался фашист.　

Два дня ходили ребята на упаковку масла. Всего привели в негодность 23 бочки. Мы считали поступок их достойным всяческого подражания. Правда, мы без керосина остались, но зато фашистам существенный вред нанесли. Ведь масло-то с целой области они собирали.　

Алексей Монов и Александр Бутенко по специальности трактористы. Бутенко работал шофером в Советской Армии. Здесь, в плену, они пристроились ходить в механическую мастерскую, где ремонтировалось около шестидесяти трофейных тракторов. Сюда тракторы доставлялись из Смоленска, Брянска и некоторых других городов. Немцы торопили рабочих с ремонтом. Бутенко и Монов получили от нашей группы задание: сделать так, чтобы тракторы оказались не пригодными для работы.　

Рабочих на ремонте занято бывало до 25–30 человек. Возглавлял ремонтную бригаду пленный инженер И. С. Белов. Долго ходили на ремонт наши товарищи, всего около трех месяцев, и в конце концов своего добились. Отремонтировано было из 60 тракторов только два, для остальных запасных частей «не хватало», да и на одном из отремонтированных сразу же при опробовании расплавились подшипники. Обычно то, что рабочие сделают за день, Монов и Бутенко разрушали вечером перед уходом с работы. Все мелкие части они снимали с тракторов и дорогой разбрасывали по кустам, огородам. Скоро большинство рабочих стало помогать нашим товарищам разрушать, или, как мы тогда говорили, «раскулачивать» тракторы.　

Не обошлось без происшествий. Александр Бутенко рассказал нам:　

— Однажды незадолго до конца работы я отвинчивал гайки у мотора и клал их в карман. Это заметил Михаил Клишин, ревностно относившийся к работе. Он подошел, схватил меня за карман и спрашивает:　

— Ты чего гайки с мотора сорвал?　

Разговор наш услыхали другие рабочие, они насторожились, но не вмешивались. Я отвел Клишина в сторону и говорю:　

— Не кричи. Ты что? Хочешь помогать фашистам, чтобы и тракторы против наших воевали? — Он посмотрел, подумал и отошел, ничего мне не сказав в ответ. А когда мы шли домой, он показал мне свечи, снятые им с тракторов, и, улыбаясь, стал разбрасывать их по обочине дороги. Мне стало легче. Я сначала думал, — выдаст, а он оказался своим человеком. Глядя на Клишина, и другие рабочие стали разрушать то, что сами же делали за день. На многих тракторах пропадали магнето, необходимые болтики, гайки и другие части. Значительную в этом деле помощь оказал нам Иван Семенович Белов, москвич, с которым мы с самого начала установили крепкую связь.　

— Я сперва настороженно относился к рабочим, не знал, чем они дышат. А когда увидел, как смело они растаскивают мелкие, но очень важные части, без которых машину запустить вообще нельзя, сам стал им помогать, — рассказывал впоследствии Иван Семенович.　

В три месяца отремонтировать такой бригадой только один трактор — тоже хорошо с нашей точки зрения. Да и отремонтированный-то трактор Белов собрал так, что через две недели, самое большое, он должен выйти из строя, и на этот раз уже навсегда.

К весне 1942 года в лагере построили для пленных землянки. Строили довольно просто: рыли яму метров до двух глубиной, делали накат из бревен, закрывали его соломой и сверху засыпали землей — удобно и без больших затрат. Окна делались в дверях, сооружали в два этажа нары — вот и жилье готово. В такой землянке помещалось до ста человек. Все же в землянке лучше, чем жить под открытым небом. Землянок в лагере построили много.　

Затем стали сортировать людей и прежде всего выделили и поселили отдельно инженерно-технический состав.　

Несколько раз мне приходилось заходить к инженерам. Их там жило около шестидесяти человек. Размещались они в довольно просторной землянке. Как и во всех остальных землянках, здесь были двухъярусные нары и совсем не было печей, не было на нарах и соломы.　

Вскоре рабочие команды, отправляемые на работу, фашисты стали возглавлять инженерами из пленных. Инженеру давалось теперь задание на всю бригаду и за выполнение этого задания с него строго взыскивалось.　

Нашлись «ревностные» инженеры, которые самым настоящим образом мучили рабочих. Истощенные, обессиленные пленные не могли нормально работать, да, кроме того, ведь работа-то шла на немцев, а в их расчеты не входило укреплять врагов.　

Перед нашей группой встал вопрос о необходимости установить тесную связь с пленными инженерами, Виктор Александрович Сипягин, Иван Семенович Белов, Захар Сергеевич Аронов — инженеры-москвичи. Болея тифом, они лежали у нас в госпитале. Мы знали их как честных советских людей. Через них мы и стали проводить работу среди инженерно-технических работников.　

В один из дней инженеры нашли у себя на нарах листовки, где было написано:　

«Весь советский народ борется против фашистов. Даже дети помогают Красной Армии. У тебя семья за фронтом. Неужели ты будешь своей работой помогать врагу бороться против Красной Армии? Подумай и определи свое место».　

Среди инженеров начались разговоры, Маленькая листовка показала пленным инженерам, что сотни глаз следят за их действиями. Их работа, оказывается, под контролем многих советских людей. Неустанные беседы Белова, Аронова, Сипягина и некоторых других сделали нужное дело. Большинство пленных инженеров правильно определило свое место. С остальными пришлось вести индивидуальную работу.　

Жил в землянке один такой инженер В. Горячев. Нельзя сказать, чтобы он любил немцев или хотел им помочь. Нет. Он просто боялся их. Ему достаточно было увидеть фашиста с винтовкой, и он уже трясся от страха. Страх возбуждал у него злобу, а злоба сказывалась на работе. Рабочие любыми средствами старались не попасть в команду Горячева. Зато немцы не один раз благодарили его за «честную» работу.　

Несколько раз мы предупреждали Горячева о необходимости изменить отношение к оккупантам. Как только он находил у себя нашу записку, он обещал своим товарищам по землянке перемениться и быть достойным звания советского человека, не помогать немцам. А на работе, запуганный немцами, он про все забывал и снова старательно выслуживался перед ними.　

Однажды группа рабочих под руководством Горячева строила блиндаж для немецкой зенитной команды. Укладывали накат из тяжелых бревен. Случайно, нет ли, одно бревно упало как раз на Горячева. Но была допущена, очевидно, какая-то промашка, и бревном ему лишь переломило ногу. С поломом ноги Горячева доставили к нам в госпиталь. Он плакал, раскаивался и обещал помочь пленным. Но обещание свое ему не суждено было выполнить, так как он заболел сыпным тифом и умер.　

Пример с Горячевым отрезвляюще подействовал на тех, кто хотел выслужиться перед фашистами.　

В один из майских дней ко мне зашел В. А. Сипягин и попросил поговорить с инженером С. И. Бурковым, которому он много рассказывал о нашей группе.　

— Бурков — наш человек. Его опасаться нет оснований. Он нам может помощь оказать, — хвалил его Сипягин.　

Условились встретиться у нас в госпитале вечером, часов в восемь, после возвращения рабочих команд в лагерь.　

Вечером заходит Сипягин, а с ним высокого роста, худощавый, лег 32 мужчина, бледный, чисто выбритый, одетый в шинель солдатского покроя. Пошли на чердак. Там около слухового окна было отгорожено место, куда складывали разные ненужные вещи. Пожалуй, это был единственный уголок, где можно было говорить, не боясь подслушивания. Во всех остальных местах по душам поговорить было трудно, а уединяться — значит обратить на себя внимание, что тоже опасно. Кроме того, из слухового окна открывался хороший вид в поле, на город. Глядя в окно, чувствуешь себя свободней, ближе к воле. Правда, зимой чердак тоже занимался под жилье, но теперь здесь не было никого.　

— Давайте познакомимся… Голубков, — представился я, протягивая ему руку.　

— Инженер Бурков, Серафим Игнатьевич, — отвечает товарищ.　

Крепко берет мою руку и пристально смотрит на меня темными ясными глазами.　

— Скажите, что за группа у вас? Какие у нее цели? — спрашивает он, не выпуская моей руки.　

— Ну, что нам на это сказать, — говорю я. — Обычная группа. Таких сейчас много. Мы — советские люди, желающие помочь другим нашим товарищам пленным, помочь своей родной стране. Вот и все.　

— Так, — промолвил Бурков и выпустил мою руку. — А с кем вы связаны? Есть ли у вас оружие? Кто помогает вам с воли? — засыпает он вопросами.　

Я от прямого ответа уклонился.　

— Видите ли, вы очень много сразу ставите вопросов, на которые я и не знаю, что сказать. Давайте договоримся: хотите с нами вместе работать — включайтесь!　

Разговорились. Пришел Алексей Захарович Волков. Вспомнили боевые дела, фронт, общих знакомых. Долго мы сидели, обсуждая наши условия, боевые сводки и план наших дальнейших действий. У Буркова составилась группа человек до 25, да и у нас уже имелось человек 35–40 проверенных товарищей. Оказывается, некоторых наших он уже знал по лагерю. Мы договорились проводить совместные действия и готовить побег из лагеря. У нас да и у Буркова были сведения о наличии других патриотических групп в лагере. О своей связи с некоторыми группами ему не говорили. Но о желании объединить все эти группы с одним общим центром — об этом желании говорили. Тут же наметили, кому и как связаться с некоторыми, еще не известными для нас, другими группами, прощупать их и вовлечь в совместную работу.　

Есть всем и все время страшно хотелось. Я не знал ни одного дня в лагере, когда бы не думалось о хлебе. А ведь мне часто перепадала двойная «пайка» хлеба. Что же чувствовали люди в общем лагере, особенно в дни больших морозов, когда еще не было землянок?　

Но с первых дней плена люди стали приспосабливаться и искать для себя все, что можно съесть. С работы пленные обязательно приносили в лагерь кто хлеб, кто консервы, кто полено дров, а кто и охапку соломы, которая заменяла постель.　

Раз команда пленных на станции разгружала только что прибывший эшелон. Запах стоял хлебный. В больших ящиках, переворачиваемых пленными, были, очевидно, галеты. Косицкий взвалил себе на плечо и понес тяжелый ящик. Выходя из вагона, он «оступился», ящик ударился об рельсы и рассыпался. Во все стороны посыпалось печенье. Все бросились набивать карманы. Не удержалась и немецкая охрана. Гитлеровцы вообще не могут устоять перед искушением. Пленные же соревновались в изобретательности: как вскрыть упаковку, как взять побольше печенья, чтобы принести в лагерь своим товарищам.　

Около главных бараков в лагере открылся своеобразный базар. Здесь можно было купить все, что угодно. Хлебная порция в 200 граммов — вот мерило стоимости. На деньги хлебная порция стоила 30, а потом доходила и до 100 тогдашних рублей. Но денег-то пленным негде было взять. Больше всего шел обмен, обычно про деньги и не вспоминали. На базаре «торговали» положительно всем. Хлеб, печенье, консервы, мясо, конфеты, гимнастерки, брюки, шинели, даже часы — все можно найти и купить здесь. Некоторые выносили сюда свою порцию баланды с «петушком» и старались ее променять хотя бы на несколько немецких сигарет или на одну закруточку русского табачку.　

Кое-кто ухитрялся принести с работы из города даже водку, а то и бутылку самогонки. Находились «коммерсанты», которые отправлялись в госпиталь торговать чистой водой. За глоток воды из фляги брали по 25–30 рублей. Правда, спекуляция водой в госпитале скоро была замечена, и по настоянию таких врачей, как Попов, Федоров, Головинский, коммерсантов стали строго преследовать за такие дела сами пленные. Да и мы старались завезти в госпиталь побольше воды, чем сразу ликвидировали торговлю ею.　

«Базары» пришлись фашистам не по душе. Время от времени комендант с полицейскими организовывали облавы и разгоняли такие базары. Один, два, три, даже десять полицейских еще особой роли на базаре не играли и существенного вреда принести не могли. Полицейские в одиночку — простые продавцы или покупатели и наиболее активные сотрудники местного «казино», то есть заядлые игроки в «очко», другой игры они не признавали.　

Когда же появлялось 50–70 полицейских под начальством Макарова или его помощника да еще усиленные 5–7 немцами-автоматчиками, тогда базар начинал волноваться. В таких случаях торжище оцепляли. Оставляли лишь небольшие «ворота», где становился начальник полиции со своими приспешниками, и начиналась расправа. Пленных с базара выпускали небольшими партиями. Сначала тщательно обыскивали. Все наиболее ценное отбиралось, и это становилось достоянием полицейских и немцев. По распоряжению Макарова некоторым отвешивались здесь же удары плеткой. На такое дело полицейские не скупились. После облав полицейским попадала богатая добыча. Особенно любили принимать участие в таких облавах «ученый» комендант Кунц, гестаповцы Дидман и Миллер. Они в таком случае львиную долю конфискованного оставляли себе. А отбирали не только часы, водку, но даже обмундирование. Ничем не брезговали немцы.　

Особое возмущение пленных при этих облавах вызывали полицейские. Мало того, что полицейские являлись холуями фашистов, они еще были завзятыми мародерами, отбирали последнее у несчастных людей. Враждебное отношение к себе пленных полицейские чувствовали и на ночь в лагере не оставались, а уходили в свой барак, стоящий рядом с комендатурой под охраной конвойной команды, хотя тоже за проволокой. Были случаи, когда пленные, захватив полицейских в бараке, убивали их.　

Лагерь хорошо помнит два таких случая. В один барак вошел полицейский Костин и, желая показать там свою власть, закричал на одного пленного, который не встал, когда вошло «начальство». На Костина набросились сразу пять человек пленных и задушили его.　

Второго полицейского, Мартынова, отличавшегося садистской жестокостью, убили около барака поленом по голове. Обоих раздели и выбросили на «огненный обоз». Оба случая стали широко известны в лагере, да и в комендатуре знали об этом, но виновных не нашли. Да вряд ли их и искали. Ведь убиты-то не немцы, а предателями фашисты не очень дорожили.　

В один из майских дней разнеслась весть: в лагерь пришли изменники Родины — власовцы и вербуют пленных в армию, создаваемую немцами для борьбы против советской страны.　

Дня два эти офицеры проводили беседы в общем лагере, агитируя пленных вступать в армию.　

В госпиталь мы этих агитаторов не ожидали, но нам срочно следовало определить свое отношение к вербовке пленных в фашистскую армию. И мы решили собрать свою группу. Под вечер наши люди стали пробираться на излюбленный свой чердак. Пришли Волков, Крицкий, Ешкалов, Монов, Попов, Головинский, Юнин, Емельяненко, Сипягин, Виноградов и многие другие. Были представители групп лагеря, кухни. Собралось что-то около двадцати пяти человек.　

Всех нас волновал вопрос: как это фашисты решились пренебречь международными правилами в отношении пленных и стали использовать пленных для своей армии как военную силу?　

— Товарищи! — сказал Алексей Волков. — Совершенно очевидно, что фашистам приходится туго. Вот они и ищут себе помощников. Нам надо не давать фашистам людей из лагеря. Удержать пленных от вступления в фашистскую армию — вот чему мы должны подчинить все свои дела. Ведь за первой попыткой последуют новые и, надо думать, в большем размере.　

Большинство из нас было согласно с мнением Волкова, но были и другие высказывания: некоторые предлагали пойти в армию, создаваемую фашистами, добыть таким путем оружие и потом уже идти к партизанам. Но после обсуждения все согласились с Алексеем и здесь же составили листовку. Обсудили ее на собрании и утвердили текст.　

Ночью листовку распространили среди пленных.　

На второй день утром офицеры-власовцы пришли в госпиталь. Один — в чине подполковника, второй — майор. Одеты они были в нашу советскую форму с красной окантовкой на брюках и гимнастерках, но без петлиц. На плечах широкие погоны с двумя просветами. В качестве знаков различия на погонах у подполковника по три прямоугольника, у майора по два. Своих отличительных знаков эти прохвосты еще не изобрели. Фуражки тоже были наши, советские Но вместо квасной звезды — кокарда, сделанная из белой жести. На руках немецкие перчатки. Оружия не видно, вероятно, немцы еще не совсем им доверяли. Сопровождал их немецкий офицер в чине старшего-лейтенанта, державший себя высокомерно. Подполковник и майор заметно заискивали перед ним, униженно вытягиваясь, если он обращался к ним с вопросом.　

«Делегация» попросила выстроить им весь обслуживающий персонал госпиталя. Людей построили. Майор обратился к людям с речью, в которой ничего нового не сказал, а говорил все старое, избитое, не раз уже повторяемое фашистской печатью. В конце он заявил: «Мы (а кто мы — и не сказал) решили создать новую Россию без коммунистов», — и призывал вступить в их «добровольческие» отряды. Особенно он напирал на то, что у них будет хорошее питание. Куском хлеба думал купить немецкий холуй душу и совесть русского человека! Он так и сказал: «У нас питание хорошее. У нас вы отдохнете и поправитесь». Не забыл сказать он и о предстоящем летнем наступлении немцев по всему фронту, в результате которого Советского государства якобы не будет.　

Молча, сосредоточенно слушали пленные речь власовца. Но когда он сказал: «Кто пойдет с нами — выйдите из строя», строй не пошевелился.　

Как ни старались немецкие слуги расхваливать фашистские порядки, ничего у них не получилось. На угрозы, запугивания, просьбы люди отвечали молчанием. Тогда «агитаторы» решили уговаривать индивидуально.　

— Вы почему не хотите идти к нам в армию? — обратился подполковник к Суслову, одному из рабочих.　

— Я еще от раны не оправился, — отвечает Петр Суслов, — вот, смотрите, — делает он попытку поднять рубашку и что-то показать, но рубашки так и не поднял, да и показывать-то было уже нечего. К его с частью, «представители» не настаивали и обратились уже к Монову, молодому парню из Ивановской области.　

— Вы комсомолец? — спросил подполковник Монова, санитара госпиталя, пристально глядя на него.　

— Я пленный. У меня легкие болят, — ответил Монов.　

И так у всех. Ни одного здорового в строю не нашлось. А так как и вправду у каждого что-нибудь болело после суровой зимы и голода, вид у выстроенных действительно был не блестящий, не верить им не было оснований.　

Немецкий обер-лейтенант не выдержал. Он стал ругать большевиков. Сказал, что у него есть сведения о большевистской пропаганде среди пленных. «Мы будем выяснять большевиков, комсомольцев и принимать свои меры», — угрожал он.　

Потом «представители» стали искать знакомых, земляков. Обошли все палаты госпиталя. Поинтересовались, чем кормят пленных. Время как раз наступило обеденное. Им предложили попробовать лагерной баланды, но от нее они отказались под предлогом «нежелания лишить пленных их порции».　

Приезд изменников-власовцев наделал много шуму. Из общей многочисленной массы пленных нашлось несколько десятков человек, изъявивших желание пойти на службу в их отряды. Таких людей отделили от общей массы. Их поместили в особую землянку, надели на них новое обмундирование советского образца, без петлиц. Каждый день, недели три подряд, к ним ходил фашистский фельдфебель и обучал их немецкому строю здесь же на лужайке перед госпиталем. Кормили их несколько лучше, но все той же баландой, хотя и без «петушка».　

И все эти три недели завербовавшиеся подвергались насмешкам со стороны пленных. Слово «изменник» навсегда укрепилось за такой категорией людей.　

Затем всех отобранных отправили. Еще когда взвод изменников жил в лагере, мы не один раз пытались установить с ними связь и распропагандировать их, доказать, что они совершают преступление против народа. Результаты пропаганды сказались. Четверо «заболели», легли в госпиталь, а потом не вернулись в свой взвод, а трое просто ушли, сняв и отдав полученное обмундирование обратно.　

Стало ясно, что за первой попыткой завербовать людей последуют другие попытки и в более широком масштабе. Нам было необходимо выполнять свое решение: не допускать людей в немецкие и различные другие фашистские отряды. Мы увеличили выпуск листовок.　

В своих листовках мы разъясняли истинный смысл набора и призывали пленных не идти к немцам.　

Как оказалось, мы не ошиблись. Вскоре немцы активно стали организовывать армию, во главе которой поставили изменника Родины — предателя Власова. Основные силы, на которые рассчитывали фашисты, — это лагеря военнопленных. Здесь они думали отобрать для себя людей, сманивая их куском хлеба и котелком щей. Зачастили такие агитаторы-вербовщики и в наш лагерь.　

Теперь представители изменнических отрядов имели свою форму. Они одевались в немецкое обмундирование с немецкими погонами, только красные петлицы указывали на их отличие от немецкой армии.　

Один из вербовщиков — власовский полковник Григорьев — продолжительное время жил в комендатуре лагеря с целой группой помощников. Он все агитировал и убеждал пленных следовать за ним. Кто и откуда он — мы не знали. Среди же пленных упорно держался слух, что Григорьев, не полковник, а просто самозванец-аферист. Такая версия была вполне правдоподобной. Ведь большинство пленных никаких документов не имело, каждый мог назвать себя как угодно и кем угодно. Да и русский язык Григорьев знал плохо. Вот почему и было предположение, что это белогвардеец.　

Приезд Григорьева в лагерь ознаменовался некоторыми событиями. По его просьбе выстроили весь лагерь, как на ежесубботний подсчет. Построили и обслуживающий персонал госпиталя. Григорьев выступил перед выстроившимися с большой речью. Он начал расхваливать «особый порядок» немцев в Европе, хвалил своего начальника обер-изменника Власова, рассказал его никому не нужную биографию, потом долго говорил о себе. Говорил нудно и много. Утомленные и истощенные пленные почти не слушали, многие сели здесь же на земле и занялись своим делом. В конце концов Григорьев предложил пленным «подумать о вступлении в армию Власова и завтра сказать свое слово».　

Чтобы хоть как-то завоевать доверие пленных, здесь же, на лужайке, Григорьев предложил организовать выступление лагерной «самодеятельности». Из полиции принесли четыре балалайки, гармонь, да у пленных нашлось несколько губных гармошек.　

Заиграл «импровизированный» оркестр.　

Есть одна очень хорошая черта у нашего народа: как бы ни было тяжело на сердце у русского человека, он никогда не падает духом, не унывает. В среде пленных нашлось немало весельчаков, многие стали тут же подпевать. Однако советские песни петь не разрешалось. В русском же репертуаре нашлось немало песен, известных всем. Тут и «Коробейники», и «Из-за острова», и неизменный «Хаз-Булат удалой…» и многие другие.　

Николай Морозов, художник, из нашего корпуса, хорошо играл на губной гармошке. Часто в зимние вечера он исполнял для нас советские песни. Особенно у него хорошо получались «Интернационал» и «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц». В тяжелую минуту лагерной жизни эти песни помогали нам, вселяли уверенность, что мы вырвемся из неволи, еще сумеем принести пользу Родине.　

Предложили сыграть Морозову. Николай взял губную гармошку и сыграл «Казака молодого на чужбине». Некоторые тут же стали ему подпевать. Потом раздались звуки авиационного марша «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц…» «Агитаторы» не сразу сообразили, что звучит самая настоящая советская песня, призывающая людей к борьбе. Первым опомнился полковник Григорьев. Дали знак прекратить игру. Николай, во избежание неприятностей, поспешил затеряться в толпе.　

Ясно, что на предложение Григорьева организовать пляски, охотников после этого не оказалось.　

В этот раз Григорьеву удалось завербовать во власовскую армию еще меньше пленных.　

Тогда Григорьев приступил к насильственному отбору «добровольцев». Это делалось довольно просто. Пленных выстраивали по баракам, а Григорьев со своей свитой обходил шеренги, выводил оттуда менее истощенных и объявлял, что они «добровольно» зачислены во власовскую армию. Отобранных таким образом «добровольцев» переводили на особый режим под охрану полиции, немного лучше кормили, а потом грузили в вагон и увозили. Первый эксперимент Григорьеву удался. Он «завербовал» около 30 «добровольцев». Но увезти всех «завербованных» ему не пришлось. За те две недели, которые понадобились для подготовки «добровольцев», половина их разбежалась.　

Разбегались под всевозможными предлогами. То и дело в госпиталь приводили «заболевших» «добровольцев», приводили их под охраной полиции. Попов, Головинский определяли такие болезни, что и Григорьев вынужден был отказаться от их зачисления. «Добровольцы», положенные в госпиталь, также потом не возвращались во власовские отряды. После обработки, какой они подвергались в госпитале со стороны раненых и больных, многие теряли надолго, если не навсегда, желание выйти из лагеря ценой измены Родине.　

Как видно, опыт Григорьева немецким властям все же понравился. Впоследствии отбор «добровольцев» проходил исключительно в принудительном порядке. На «добровольцев» стали охотиться.　

Делалось это таким образом. Приезжает в лагерь «вербовщик», выстраивает людей по баракам и выводит из строя принудительным порядком.　

Иногда слух о наборе проникал в лагерь за день или два. Тогда об этом пленные оповещались через наши листовки. Госпиталь сразу осаждался пленными. И каких, каких только болезней у людей не находилось! Но, повторяю, и придумывать особенно не приходилось, потому что любой пленный выглядел ужасно. Грязный, оборванный, согнутый, в отрепьях, и ветер-то его качает.　

Врачи знали: своим людям помогать надо. Ну и помогали. Даже Яковлев не мог возразить и боялся вмешиваться в действия врачей-патриотов. Госпиталь во время таких отборов всегда бывал перепружен. А из госпиталя фашисты людей брать не решались. Немцы народ слишком осмотрительный. Достаточно было пленному сказать о наличии у него самой незначительной болезни, чтобы фашисты испугались.　

Многие, пытаясь уклониться от призыва в «добровольцы», уходили в рабочие команды. Обычно рабочие команды отправлялись из лагеря рано утром, а приходили обратно уже после «призыва», поздно вечером.　

Сначала такой способ давал хорошие результаты. Но потом немцы догадались, и однажды вечером около комендатуры поднялся шум. Оказалось, что и там стали «отбирать» добровольцев из пленных, возвращающихся в лагерь с работы.　

А разговоры о том, что из фашистских отрядов легче будет убежать, чем из-за лагерной проволоки, возникали с большой силой!　

Мы снова собрались на излюбленном своем чердаке, чтобы еще раз хорошенько обсудить создавшееся положение и выработать общую линию. Были выслушаны все доводы и за, и против. Внимательно мы отнеслись и к тем, кто предлагал пойти коллективно к власовцам, получить там оружие, а потом опять коллективно, но уже с оружием в руках, податься в лес. Долго длились здесь горячие споры.　

Все мы пришли к определенному выводу: нет, это не выход! Мы рассудили так: фашисты, да и власовцы, не так уж наивны. Они хорошо понимают, что сплочение русских не укрепляет, а ослабляет фашистов. Поэтому власовцы, безусловно, примут свои меры к разъединению хотя бы и маленькой группы, пришедшей к ним, а изолированный человек в армии в большинстве своем превращается в послушное орудие, особенно если в подразделении крепкий офицерский или унтер-офицерский состав. Кроме того, мы предполагали и другое. Мы были убеждены, что не сразу немцы отправят такой отряд на фронт, а, вероятно, предварительно заставят его нести где-нибудь в тылу гарнизонную службу, высвободив, таким образом, для фронта «чистокровных арийцев».　

Потом доходили до нас сведения и о том, что подобные отряды посылались в Европу на смену немецким частям. Ехать туда — опять означало помогать фашистам, что тоже не входило в наши расчеты.　

Мы принимали во внимание и еще одно очень важное обстоятельство: как недоверчиво относились партизаны к тем, кто состоял во власовских отрядах. Партизаны были правы. Трудно было верить власовцам. Зачем они шли в отряды фашистов?.. Может, они туда шли для побега, а может быть, просто шкуру свою спасти.　

Взвесив все, мы пришли к выводу: «Нет! Через власовские отряды в партизанский лес — не дорога для советского человека». Нам она явно не подходила. Вот почему мы решили сами не идти к Власову и убедить других пленных, чтобы и они не шли в фашистские отряды.　

Снова мы стали писать прокламации-листовки. В этих прокламациях еще резче говорилось, что идти во власовскую армию, значит помочь фашистам в борьбе с нашей Родиной.　

В госпитале Григорьев вел индивидуальный отбор среди врачей и обслуживающего персонала. В комнату, где жил Бекешев, одного за другим вызывали на беседы пленных врачей. Однако никто из вызванных не дал согласия пойти в «добровольцы». Совсем неожиданно на беседу с Григорьевым вызвали и меня. Я несколько растерялся, но идти было необходимо. Я вошел в комнату строго по уставу, но нарочно без головного убора, чтобы не прикладывать руку к козырьку, не приветствовать фашиста.　

— Садитесь, господин Голубков, — обратился ко мне Григорьев.　

Я сел.　

— Курите, — пригласил он меня, протягивая пачку немецких сигарет. На столе лежало несколько таких пачек, две банки консервов, сыр и хлеб, но явно не лагерный.　

— Благодарю вас, не курю, — сказал я.　

Так называемый полковник внимательно посмотрел на меня, словно хотел прочитать, что у меня в мыслях, и, не сводя своих темных глаз, спросил меня:　

— Кто вы?　

— Советский солдат. По профессии учитель. В армии по мобилизации, — ответил я.　

— Слушайте! Мне совершенно безразлично, кто и что вы, — медленно начал он, но не спуская пристального взгляда с моего лица. — Идите к нам. Жалеть не будете. Мы не спрашиваем и не спросим, что вы делали у большевиков, назовитесь как угодно и кем угодно. Но только идите к нам, раскаиваться не будете.　

В комнате сидел Бекешев. Как видно, он что-то до моего прихода рассказал этому «представителю» про меня. Бекешев курил немецкую сигарету и, не отрываясь, тоже смотрел мне в лицо. Я вспыхнул, но вовремя удержался.　

— На ваши слова я могу сказать только одно, — начал я медленно, тоже глядя в лицо власовца.　

— Я пленный и не собираюсь воевать против своего народа, служить немцам, когда мой народ воюет против них.　

Долго уговаривали меня и Бекешев, и Григорьев, но как только они умолкали, я снова повторял.　

— Добавить к тому, что мною сказано, нечего.　

Оказывается, такие разговоры Григорьев вел не только со мной. Кроме врачей, вызывали Юнина, Волкова и некоторых других. Вызывали тех, кто имел образование и находился в госпитале. Слуги фашистов всячески старались сманить к себе честных советских людей, очутившихся в тяжелом состоянии.　

Но и принудительному отбору в армию изменников пленные оказывали стойкое и решительное сопротивление.

Однажды стали собирать и строить весь лагерь, как на еженедельный подсчет, хотя день был не субботний. Когда люди уже стояли в строю, из комендатуры вышли комендант Кунц, начальник гестапо Дидман, неизменный Курт Миллер, кроме того, с ними пришли несколько не известных нам гитлеровских офицеров. Полицейские спешно заканчивали приготовления. Из госпиталя вынесли стол и несколько табуреток. Стало ясно — будут говорить речь.　

После обычных рапортов от полицейских, комендант, переводчик и несколько из пришедших офицеров влезли на широкий стол, и начались выступления.　

«Ученый» комендант обратился к пленным с речью примерно такого содержания:　

— Господа! Война скоро закончится. До ее окончания осталось немного времени. Большевики в предстоящую летнюю кампанию ничего не смогут нам противопоставить. Будет взята Москва, и Советская власть падет. Наш фюрер обеспокоен судьбой русских пленных. Содержать их в лагерях, хорошо кормить немецкое командование не сможет. Вы сами видите, что для пленных в лагере жизнь нелегкая. Живя в России, вы не видели и не знаете Европы. Поэтому фюрер разрешил русским пленным ехать в Германию. Это большая честь поехать в Германию. Мы даем вам возможность ехать работать на фабрики и заводы. Помогая немцам, вы будете содействовать быстрейшему окончанию войны с большевиками. Записывайтесь для работы в Германию. Там вы будете хорошо питаться и сохраните свою жизнь.　

В таком духе выступали и другие «представители». Смысл всех уговариваний сводился к одному: поезжайте на работу в Германию — там вас досыта накормят.　

Здесь же после речей лагерного начальства пленным стали раздавать массу листовок, брошюр, в которых расхваливалась жизнь рабочих в Германии и содержались призывы ехать на немецкие фабрики, заводы, на шахты, в рудники и помогать воевать против большевиков.　

Среди пленных начались всевозможные суды и пересуды. Вопрос о возможной поездке в Германию многих взволновал. Немецкая агитационная литература — листовки, плакаты, брошюры, газеты — утверждала, что тот, кто поедет в Германию, будет здоров, сыт и после войны станет чуть ли не капиталистом, — так много марок он заработает. Все это в какой-то мере действовало на истощенных, голодных людей.　

В ближайшие дни, как было объявлено, начнет работать медицинская комиссия, которая и должна отобрать здоровых, крепких и физически выносливых людей.　

Больные и старьте Германии не были нужны.

Конечно, если бы лагерное начальство к отбору приступило сразу после своих агитационных речей и если бы сразу по баракам немецкие агенты приступили к составлению списков желающих ехать в Германию, у них кое-что, может быть, и получилось бы. Нашлись бы охотники вырваться из этого страшного ада, каким был наш лагерь. Некоторые захотели бы попытать счастья в другом месте.　

Но немцы этого не учли. Их просчет дал возможность и нам оценить происходящие события. А оценив, мы немедленно стали агитировать пленных против поездки в Германию.　

Уже к вечеру мы выпустили свою первую листовку. В листовке разъяснили действительный смысл набора. Заголовок мы дали несколько длинноватый, но удачный: «Фюрер милостиво разрешает русским ехать на каторгу в Германию».　

Мы говорили о том, что у немцев не хватает сил воевать. К фронту идут эшелоны с новыми солдатами, а с фронта все больше везут раненых, искалеченных. Планы немцев о молниеносной войне сорваны. Война затянулась. У Гитлера не хватает немцев, и он вынужден использовать пленных на работах в тылу, освобождая тем самым людей для фронта. Вот почему сейчас немцы усиленно агитируют за поездку пленных в Германию. Фашисты уготовили пленным самую настоящую каторгу в Германии. Можно не сомневаться, что жизнь и работа на шахтах и в рудниках невыносима и быстро доводит до могилы.　

Так мы писали в своих листовках, так говорили пленным.　

Приступили к составлению списков для комиссии. Стали призывать пленных записываться для поездки в Германию. Первым изъявил желание поехать в Германию врач Д. И. Яковлев, но его записать отказались. Возраст неподходящий. Оказывается, туда брали людей не старше 40 лет. Яковлев оказался первым и, пожалуй, последним добровольцем. Народ добровольно ехать на германскую землю не захотел. И он был прав. Добровольно ехать на работу к фашистам, значит, помогать им в борьбе против своей страны. Таких охотников, естественно, не находилось. Немалую роль здесь сыграли и наши прокламации. Пленные хорошо поняли истинный смысл «милости» Гитлера.　

Тогда немецкое начальство и здесь решило посылать пленных в принудительном порядке. Отбирали людей, главным образом, для работы на шахтах и в рудниках. В специально созданной медицинской комиссии председательствовал гестаповец Дидман и первым его помощником являлся Миллер. Немецких врачей у них не хватало, поэтому в комиссию включили военнопленных врачей из лагерного госпиталя. Большинство врачей, входивших в медицинскую комиссию, были тесно связаны с нами, и мы договорились, что они как можно больше здоровых и крепких людей не будут допускать к поездке.　

Трудно пришлось нашим товарищам. Дидман и особенно Миллер недоверчиво относились к диагнозам советских врачей и большей частью не считались с их мнением. Нередко Миллер самостоятельно заносил в　списки для отправки явно больных людей, не обращая внимания на протесты врачей.　

Происходил отбор и из рабочих команд. Перед тем как посылать пленных на работу, выходили Дидман и Миллер и иногда весь состав рабочих приказывали отправлять… прямо на вокзал для того, чтобы отвезти их в Германию. «Раз можешь идти на работу, сможешь работать и на шахте», — рассуждали немцы.　

Но через некоторое время до нас стали доходить слухи, что пленные в пути выпрыгивают из вагонов, бегут и из самой Германии. От некоторых из тех, кто вторично попал в наш лагерь, мы узнали, что Германия для них — это тот же концентрационный лагерь: пленных там кормят баландой из брюквы и репы, держат за колючей проволокой, подвергают жестоким наказаниям, если обессиленный голодом человек не работает так, как бы хотелось «завоевателям».

Лето 1942 года началось для нас тяжело: в июле стало известно, что немцы прорвали фронт между Курском и Харьковом. Прорыв на узком участке показывал уже явную слабость фашистской армии. Но немцы из всех сил закричали об очередной победе германских войск, о неминуемом теперь разгроме Красной Армии и неизбежном падении Москвы. Этому мы уже не верили, но понимали, что нашей Родине, армии, нам самим предстоят тяжелые испытания. Еще наглее стали вести себя фашистские прихвостни вроде Макарова, Яковлева, Бекешева и им подобных. Опять стали распускаться ими слухи о неспособности Красной Армии к сопротивлению, о выходе немецких войск в предгорья Кавказа и к берегам великой русской реки Волги, в район ее твердыни.　

Скоро фашистские газеты завопили о завязавшихся боях в пригороде. Нашлись в лагере люди, которые стали определять сроки окончания войны и открыто обсуждать «новый порядок», который будет теперь введен немцами в России.　

В это время положение патриотических элементов в лагере стало особенно тяжелым. Немецкие приспешники следили за каждым нашим шагом. Полицейские буквально распоясались. Плетка Макарова не знала отдыха.　

В госпитале начал работать кружок немецкого языка, созданный отделением гестапо комендатуры и являвшийся самой настоящей антисоветской организацией в лагере. Здесь под видом занятий фашисты разнузданно клеветали на советские порядки и на советских людей. В кружок принимали не всех, а только таких, кто мог быть полезен гитлеровским властям в ближайшем будущем. Начальник гестапо Дидман при помощи Курта Миллера и начальника полиции Макарова лично отбирал пленных в этот кружок. Сначала зачислили сюда человек 10–12 из врачей. Конечно, первыми в списке стояли такие, как Д. И. Яковлев, И. А. Бекешев и начальник полиции Макаров.　

На занятиях часто присутствовал сам Дидман — начальник отделения гестапо. Его присутствие ставило кружок в особые условия. Как потом выяснилось из разговоров врачей и фельдшеров, гитлеровские власти возлагали большие надежды на этот кружок. Они думали через него найти себе помощников из числа пленных, готовили, что называется, кадры. Достали откуда-то даже учебники для IX–X классов средней школы.　

Руководил этим кружком фашистский офицер. На первом же занятии этот фашист заявил:　

— Мы, немцы, народ предусмотрительный. Немецкий язык скоро будет господствующим языком в мире. Чтобы он стал доступен другим народам, сейчас разрабатываются мероприятия по упрощению языка, и скоро его легко будут понимать народы всего мира.　

В этих усложнившихся для деятельности нашей группы условиях мы снова дали ряду наших товарищей задание бежать с работы, обязательно добраться до партизанского отряда и оттуда установить связь с нами.　

Часть людей сумела бежать, выполнив, таким образом, первую часть задания. Как будет выполнена вторая часть и будет ли выполнена, нам пока ничего не было известно.　

И вот в такой тяжелый момент, когда требовалась особенно напряженная работа советских патриотов, фашисты арестовали, может быть, самого умного и хладнокровного из нас организатора и руководителя — Алексея Захаровича Волкова.　

Мы скрывали лейтенантское звание Алексея. Он называл себя рядовым бойцом. Нам казалось, что никто не знает, о том, что Волков офицер. Но, оказывается, за ним следили. Он уже давно состоял на учете в полиции. И стоило только Алексею поговорить крупно с начальником полиции Макаровым, как на второй день его арестовали.　

И повод-то для ареста, собственно, был пустяковый. После смерти одного пленного санитары палаты решали, кому отдать его сравнительно еще крепкие ботинки. Но пока санитары это решали, подошел полицейский и попытался взять эти ботинки. Все знали, что они нужны ему как ставка для игры в карты. Среди пленных поднялся шум. Подошел Волков. Узнав, в чем дело, он позвал врача палаты, и тот приказал отдать ботинки раненому, которому обувь была крайне нужна.　

Уходя, полицейский пригрозил Волкову:　

— Ты еще вспомнишь меня. Подожди…　

На другой день Алексея вызвали в полицию, с ним разговаривал Макаров, и после этого он был посажен в карцер около комендатуры.　

Все наши попытки выручить Алексея результатов не дали. Волков, разгорячившись на допросе у Миллера, и сам не стал отказываться от своего лейтенантского звания. Этого одного уже было достаточно, чтобы фашисты приняли решение направить Алексея на запад, в офицерский лагерь с еще более жестким режимом.　

Через день ко мне прибежал Базаев и торопит:　

— Сергей Александрович! Сейчас Волкова в машину сажают.　

Я побежал к комендатуре. Алексей уже вышел из карцера и стоял около машины. Он ждал меня. Обнялись, поцеловались… Говорить было трудно… Еще раз пожав мне руку и пожелав здоровья и успехов в борьбе, Алексей сел в машину. Машина тронулась. Мы остались без верного и умного товарища, утрата которого особенно тяжела была в дни наступления гитлеровской армии.　

События на Волге во всех отношениях изменили настроение пленных. Многие, очень многие ободрились. Повысилось настроение и нашей группы. Люди рвались к активным действиям против фашистов и их пособников. Хотелось хоть чем-нибудь помогать своей Советской Армии. Участились случаи побегов из рабочих команд. Многие пленные на работе чаще и в больших размерах стали совершать диверсионные акты. Более активно и решительно стала действовать и наша группа.　

Инженер Андрей Васильевич Федин получил от немцев задание ремонтировать мост через реку Остер. Правда, Федин сам не являлся ответственным за стройку. Руководящее положение там занимал немецкий инженер из войск «Тодта». Но и Федину принадлежала сравнительно ответственная роль. Рабочие состояли исключительно из пленных и во многом, если не во всем, зависели от Федина. А работа предстояла большая. Мост, длина которого достигала более 20 метров, имел важное стратегическое значение. Он стоял на магистрали Варшава — Москва, его разрушали и до нас, но оккупанты быстро его восстанавливали, так как этой дорогой шли грузы к Юхновскому участку фронта. Немцы торопились с ремонтом и на этот раз. Предстояло весь мост перебрать заново и полностью заменить мостовой настил и отдельные фермы.

Всего на ремонте моста участвовало до 70 человек. Строительство тщательно охранялось. Какое серьезное значение придавалось стройке, можно судить по тому, что все рабочие персонально переписывались, и каждое утро немцы брали на работу только тех, кто раньше уже был занесен в такие списки. Новых рабочих, как правило, не брали. Пленных рабочих привозили к месту ремонта и отвозили в лагерь на специальных машинах. Даже питание дали рабочим усиленное. Федин не один раз приносил в лагерь хлеб, консервы, сыр и даже шнапс и угощал инженеров в землянке.　

С самого первого дня работы на мосту Федин знал наш приказ: мост не должен служить немцам. Но как это сделать? Долго ни Федин, ни мы не могли этого придумать.　

Мы понимали: если удастся уничтожить переправу, то грузовое движение к фронту, да и от фронта надолго остановится.　

Ремонтные работы проходили без прекращения движения, то есть ремонтировался он в порядке очередности.　

Нам стало ясно: одному Федину не удастся выполнить намеченный план. Ему обязательно надо было подобрать туда помощников. Скоро, с большим трудом, в строительную команду удалось определить вместо одного заболевшего пленного — Ивана Васильева. Да и себе помощником инженер Федин мог взять товарища-единомышленника, инженера из пленных — Алексея Петровича Грайворонского. Васильев скоро освоился среди рабочих, и около него быстро сгруппировалось человек 12 таких, которые полностью разделяли мысли по уничтожению моста. Первый шаг был сделан.　

Но как сделать второй шаг, как добиться того, чтобы мост вывести из строя? Такой вопрос мы чуть не каждый день страстно обсуждали на своих «чердачных» заседаниях, но к определенному решению прийти смогли не сразу. Различные рискованные планы после их обсуждений обычно отвергались. Подпиливание мостовых ферм, укреплений не подходило — слишком заметно, да и трудно было такое дело осуществить. Поджог? Но многочисленная охрана мешала этому. Наконец, решили все-таки остановиться на поджоге. Васильев нас убедил.　

— Самое лучшее — поджечь мост, — сказал Васильев. — Опасно, говорят здесь. Верно, опасно. А что делать? Другого и лучшего не придумаешь. Только надо торопиться. Немцы сейчас беспечны, но придет время, они опомнятся. Пока они на нас мало обращают внимания. Что ж, тем хуже для них. Беспечностью врага надо воспользоваться. Доверьтесь мне, я постараюсь обмануть фашистов.　

Нас увлекла страстность Ивана Васильева, его настойчивость, решимость, и мы в его план поверили.　

Надо сделать так, решили мы, чтобы мост вспыхнул весь сразу и охрана его не смогла бы потушить пожар. Значит, надо облить мост керосином или бензином и поджечь его тогда, когда не будет там рабочей команды.　

Приступили к осуществлению своего плана. Работы предстояло много и очень тяжелой. Первая трудность была в том, как достать горючее.　

Васильев со своими ребятами вырыл под мостом небольшую пещеру и установил там жестяный бак. Начали ежедневно носить туда флягами керосин, бензин и сливать все вместе.　

Но тут возникло новое препятствие. В госпитале мы смогли достать только литров пять керосина. Этого было слишком мало. Где еще добыть горючее?　

Мы решили искать его за пределами лагеря. С этой целью стали посылать своих людей в рабочие команды в город и там буквально выпрашивать у немецких шоферов, у населения по фляге бензина, керосина, лигроина — всего, что удастся достать.　

Монов, Бутенко, Крицкий, Ешкалов и некоторые другие наши товарищи носили ежедневно с работы по фляге горючего, а на второй день утром все принесенное мы отправляли через группу Васильева к мосту.　

Мы хорошо понимали, что в случае неудачи команду снимут и расстреляют. Но мы не могли даже сократить срок накопления горючего: оно нам доставалось с большими трудами. А время шло. Ремонт подходил к концу. На глазах людей вырастал новый мост, по которому непрерывным потоком уже стали проходить в две колонны автомашины, танки. Оставались отделочные работы.　

Существенную помощь делу оказал инженер Алексей Грайворонский. Однажды недалеко от моста отдыхала моточасть немцев. Среди них нашлись и знающие русский язык. Завязалась беседа. Говорили долго и оживленно. Немцы даже угостили русского своей водкой, а потом продали ему чуть ли не полную бочку лигроина. Это было настоящим счастьем, ускорило всю подготовку. За марки немцы готовы были отца родного продать. Нам были известны случаи, когда они продавали полицейским даже оружие.　

Подкатить бочку с горючим в нужное место не составило труда. Немецкая охрана не вникала в действия рабочих. Она следила лишь за тем, чтобы рабочие не разбежались. Больше ее ничего не интересовало.　

Покупка горючего завершила подготовку.　

Наконец, бензина в смеси с керосином и лигроином собрался целый бак. Даже удалось налить горючего в бочку, стоящую на самом мосту. Вместе с купленным его оказалось вполне достаточно. Нашли ребята и паклю, тоже положили ее под мостом. Теперь предстояло самое ответственное дело — зажечь мост.　

У нас не было никакого зажигательного снаряда, изготовить такой снаряд своими силами мы тоже не могли. После долгих размышлений пришли к одному: надо оставить там, у моста, своего человека, а когда все уйдут, он подожжет мост.　

Для того чтобы привести в исполнение это решение, нам надо было послать в рабочую команду из лагеря еще одного верного человека. Он требовался для того, чтобы заменить оставляемого на мосту. Обычно машина приезжала за пленными во двор, в лагерь. Рабочую команду выстраивали, подсчитывали, проверяли по списку и потом уже сажали в крытую машину. Погрузкой всегда руководил немецкий инженер. Прием рабочих обратно в лагерь происходил уже не по списку, а просто по счету.　

Предстояло постараться посадить лишнего человека в машину при погрузке.　

Диверсию должен был произвести сам Васильев, и в лагерь вместо него возвратился бы этот лишний человек.　

Это было главное затруднение, так как не всем из работавших на мосту мы могли доверять.　

Но Васильев нас на этот счет успокоил и, как потом оказалось, он был прав.　

Заменить Васильева мы решили Михаилом Семиречным. Он родом из Сибири, комсомолец, лет 22–23, старший сержант по званию. Смелый и довольно решительный парень. Несколько раз Семиречный выполнял наши поручения по распространению листовок. Семиречный, как и все мы, ненавидел немцев и страстно хотел им отомстить за муки и страдания советских людей.　

Михаил несколько напоминал своей фигурой Ивана Федоровича Васильева. За несколько дней до взрыва они поменялись обмундированием, и Семиречный стал каждое утро вертеться около комендатуры при отправке рабочих команд, норовя нырнуть незаметно в машину, отвозящую рабочих к мосту. Но все попытки обычно оканчивались неудачей.　

И в то утро он в нужную машину так и не сел. Однако и к нам не вернулся. Пропал наш Михаил. Мы терялись в догадках, конечно, беспокоились. Ведь Антон Крицкий видел, как поехали рабочие, а Семиречный остался в лагере. Приходилось ждать конца дня. Вечером возвратились рабочие. Приходят Федин, Васильев. Федин-то все и рассказал нам.　

Оказывается, к мосту в то время, как они там работали, совершенно неожиданно пришел Михаил Семиречный. Не сумев забраться в нужную машину, он сел в другую, которая везла рабочих на железнодорожную станцию. Там ему ребята помогли скрыться, и он, помня о своем задании, пешком по дороге отправился к мосту. Дошел благополучно. Его спрятали под мостом. Ночью он должен был облить весь мост бензином, обложить мостовые фермы паклей, намоченной в горючей смеси, поджечь все, а сам низом, руслом реки, уйти в лес.　

Васильев хотел сам остаться для поджога, как раньше было договорено, но Семиречный упросил передоверить дело ему. Члены нашей группы, работавшие на мосту, на свой риск поручили диверсию Михаилу, так как он уже показал свою смелость, настойчивость, мужество. Отдали ему немецкий пистолет, который был у Васильева. Ведь человек нашел средство не только выбраться из лагеря, но и пришел к мосту — уже рисковал собой, так как днем идти по городу, по дороге не каждый осмелится. В человеке не просто было желание убежать из лагеря, а горела настоящая страсть выполнить свой долг до конца.　

Их действия мы одобрили — и не ошиблись.　

Утром машина за рабочими уже не пришла. На второй день в лагерь приехал немецкий инженер, а с ним несколько офицеров из гестапо. Они потребовали всю команду рабочих, ремонтировавших мост. Рабочих им построили. В строю стояли и инженеры Федин, Грайворонский и все рабочие. Гестаповцы каждого вызывали по списку, пристально всматривались в лицо, зачем-то тщательно обыскивали и отводили в сторону. Потом, оживленно что-то обсуждая, долго размахивали руками перед покорно стоящей группой пленных. В конце концов они вынуждены были дать команду разойтись. Нам стало понятно лишь одно: моста больше нет. Семиречный выполнил свой долг.　

Так оно и было в действительности. Вечером рабочие принесли в лагерь весть: «Вчера ночью партизаны налетели на новый мост через Остер и сожгли его».　

В городе передавали подробности этого «налета». Мостовая охрана заметила пожар и бросилась тушить его. Кинулись к противопожарным бочкам, но в них не оказалось воды. На середине моста в одной бочке до половины находилась какая-то жидкость. Немцы зачерпнули ее ведрами и вылили на огонь. В бочке, как уже говорилось, был керосин, заботливо налитый нашими людьми, и огонь еще быстрее охватил весь мостовой настил. А тут еще из-под моста раздались пистолетные выстрелы. Немцы с перепугу быстро отошли, беспорядочно стреляя по горящему мосту. Расстреляв все свои патроны, охрана отступила. Мост же сгорел дотла.　

Мы ликовали.　

Один героический парень навел страх на десяток фашистов и смог успешно сделать полезное дело! За судьбу Михаила мы были спокойны. Он знал дорогу, куда ему надо было идти дальше.　

…Из лагеря часто брали рабочих на работу и вне Рославля. В каком-то направлении от Рославля находился немецкий аэродром. На нем стояло большое количество истребителей и бомбардировщиков Расположенный поблизости от фронта аэродром, конечно, мешал нашей армии.　

Часто с этого аэродрома в наш лагерь приезжали немецкие летчики и отбирали себе наиболее здоровых военнопленных для тяжелой работы по уходу за самолетами. Для пленных там были построены специальные землянки, особая от немцев кухня, и все эти постройки также обнесли колючей проволокой и надежно охраняли. Но в своем лагере немцы долго пленных не держали. Дней через десять-пятнадцать их обычно меняли, одних и тех же фашисты боялись допускать к самолетам. Боялись, вероятно, как бы пленные, осмотревшись, не взялись ухаживать за ними по-своему.　

Один срок там отбыл Петр Шатилов. Петр жил в общем лагере. В плен он попал еще в начале войны, лежал, как раненый, в нашей палате, потом, когда рана зажила, перешел в общий барак. Часто он ходил с рабочей командой на железнодорожную станцию.　

Человек он был малоразговорчивый, и никто, кроме членов нашей группы, не знал, что Шатилов кадровый летчик Советской Армии.　

Вскоре после того, как его взяли на аэродром в первый раз, Петр Шатилов подробно рассказал нам о возникшем у него замечательном плане. А план этот состоял в том, чтобы захватить самолет и улететь к своим.　

— А ты сможешь? — задал ему вопрос Шабаров.　

— Мне почти все понятно в немецком самолете, — ответил Петр. — Вот только не разобрал еще секрета сбрасывания бомб. Больно скоро уж меня отправили оттуда. Да и хорошего напарника у меня тогда не было. А мечта и сейчас меня не покидает. Думаю, меня уже забыли, и я хочу снова туда попасть на работу. А там будет видно.　

Рассказал нам Петр и о типе стоящих самолетов на этом аэродроме. Самолетов стоит около двухсот. Больше бомбардировочных. Много сделано хороших ангаров, но почти все машины стоят открытыми. Бомбовые склады расположены под землей и тоже недалеко. Аэродром сильно охраняется. Масса прожекторов, зениток, да и дежурные истребители всегда наготове.　

Петр Шатилов добился своего: его вновь взяли на аэродром. На этот раз с ним попали и два его товарища. О них он говорил коротко, но выразительно: свои в доску. Хоть в огонь, хоть в воду.　

Больше ничего не добавлял. Всюду они были с Петром, хотя познакомился он с ними уже после первой своей поездки на аэродром. Вернее, познакомился он с ними там, а близко сошлись они уже потом, когда их вновь пригнали в лагерь.　

С первых же дней его с товарищами поставили обслуживать пикирующие бомбардировщики типа «Юнкерс-88». Он убирал кабину, протирал тряпкой мотор, подвешивал бомбовой запас. Конечно, вся эта работа проходила под наблюдением немцев. Но немцы грязной работы чурались, да и мало их было в это время: все более или менее здоровые немцы в результате тотальной мобилизации попали на фронт.　

Немецкий пилот радовался сообразительности русского «Ивана». А надо сказать, что немцы всех русских называли «Иванами», при этом старались в это слово вложить как можно больше презрения. Однажды «Ивану» поручили протереть мокрой тряпкой кабину, а два его товарища чистили фюзеляж самолета. «Арийцы» — механик и пилот — отошли к группе гитлеровцев, стоящих невдалеке, закурили и стали громко гоготать. Моторы самолета прогревались на малых оборотах. Вдруг моторы заработали на полную силу, и машина стремительно двинулась по взлетной дорожке. Когда фашисты опомнились и поняли, в чем дело, машина была уже в воздухе, а «Иваны» стали поливать из пулеметов стоящих здесь немцев. Немцы разбежались, некоторые попадали.　

Поднялась паника. Затарахтели зенитки. А «Иван», поднявшись, развернулся над аэродромом и весь свой запас бомб сбросил на немецкие самолеты, стоявшие на поле. Мало того, «Иван» спикировал и на бреющем полете прошил еще раз длинной пулеметной очередью немецкие самолеты, а потом развернулся и полетел на восток.　

С тех пор в районе нашего лагеря немцы перестали пользоваться услугами «Ивана» на своих аэродромах, а пленные в лагере с восхищением вспоминали о героическом подвиге наших советских людей.　

Сведения о партизанской войне начали проникать к нам в лагерь уже осенью 1941 года. Особенно много о геройских делах народных мстителей стали говорить в начале 1942 года. Все больше и больше в рассказах пленных стали упоминаться Мухинские леса. Рассказывали, что там действовал не один партизанский отряд. Мухинские леса расположены к юго-востоку от Рославля и находятся примерно в 30–40 километрах от него.　

Рассматривая карту Смоленской области, мы неизменно останавливались на заштрихованной зеленым полосе. Масштабной линейкой мы определили расстояние до ближайшей опушки, изучили рельеф и ландшафт местности. Знали мы и о деревнях, и о селах, расположенных на пути в эти леса.　

Невольно свои мысли мы связывали с Мухинскими лесами, с людьми, находящимися там. Сюда устремились все наши помыслы. Здесь, в лесах Смоленщины и Брянщины, в рядах советских партизан предполагали мы отомстить фашистским мерзавцам за страдания и пролитую кровь советского народа.　

О партизанах говорили в лагере положительно все. Много возникало различных планов, предположений о побеге туда, в леса, в отряды. Однако на пути в лес стояла густая колючая проволока в два ряда да все более усиливавшаяся наружная охрана немецких войск.　

Слушая скупые рассказы о боевых подвигах отважных патриотов, мы представляли себе партизан необычными людьми. Уже одно то, что они воевали в окружении врага, делало их в наших глазах героями из героев.　

Даже полицейские редко решались вслух ругать отважных патриотов,　

В лагере упорно утверждали, что немцы в плен партизан не берут, а всех захваченных расстреливают на месте. Рассказывали и о массовых расстрелах мирного населения за одно подозрение в связях с партизанами. Долгое время в лагерь не попадало ни партизан, ни людей, связанных с ними. Уже это одно говорило о беспощадном отношении фашистов к народным мстителям.　

Вначале 1943 года комендатура получила приказ произвести точный учет всех пленных, находящихся в лагере. Для этой цели приехала специальная комиссия: офицер из комендатуры, врач-расовед и унтер-офицер, хорошо владеющий русским языком.　

Комиссия долго ходила по баракам, землянкам и разъясняла, что такая регистрация полезна для пленных и проводится она по предложению международной организации Красного Креста. Списки якобы будут переданы в эту организацию, и она возьмет содержание пленных под свой контроль.　

В лагере начались всевозможные разговоры, споры. Некоторые легковерные люди заявляли, что теперь даже можно будет послать письмо родным. Приводились примеры из практики первой мировой войны. Утверждали, что англичане, французы и пленные других национальностей и теперь получают продовольственные посылки из дому.　

На каждого пленного заполняли особую карточку. В ней было много различных вопросов. Требовалось назвать место рождения, занимаемую до войны и во время войны должность, указать воинское звание. Тут были и такие вопросы: национальность, рост, цвет волос, цвет глаз, цвет кожи, форма носа и другие. Ответы на эти последние вопросы записывались самой комиссией.　

После заполнения карточки пленный получал железный жетон с выбитым на нем номером. Этот жетон каждый пленный должен был постоянно носить на шее надетым на веревочке через голову, как крест. Такой же номер белой масляной краской наносили на гимнастерку и шинель.　

Пришлось записываться и мне. Фамилию, имя и отчество я сообщил правильно, указал и место своего рождения. Но скрыл воинское звание. Про партийность не спрашивали. А национальность мою определила комиссия. После этого мне выдали жетон, где немецкими буквами было выбито: «Рославльский концлагерь № 130», а под надписью стоял номер — 933.　

Я получил сравнительно небольшой номер лишь потому, что перепись начали с госпиталя и как раз с нашего корпуса.　

С введением жетонов пленный как бы терял свое человеческое имя. Правда, и раньше немцы не считали пленного за человека и лишали его самых элементарных прав, теперь же он становился просто безличным номером. Когда пленный выходил на работу, то в комендатуре записывали только номер, по которому его и принимали при возвращении обратно, при этом немец и полицейский требовали еще от пленного показать железный жетон, чтобы сличить с номером на гимнастерке.　

Многие немцы и полицейские утверждали, что такой «новый порядок» давно введен в лагерях Западной Европы и приносит какую-то пользу пленным.　

Трудно сказать про другие лагеря. Мне в них не пришлось бывать. Про Рославльский же лагерь можно точно сказать, что «новый порядок» не принес пользы ни пленным, ни даже самим немцам. Уже через месяц трудно было разобраться, кто и за каким номером записан. Многие растеряли свои жетоны, нашлось немало и таких, которые продали, обменяли на хлеб свои шинели, гимнастерки. Все перемешалось, получилась полная неразбериха.　

Скоро про списки забыли. Если вначале и находились еще некоторые наивные люди, ждавшие улучшения питания, то теперь уже все поняли: ждать улучшения положения нечего. Жизнь рассеяла все иллюзии. По-прежнему фашисты и полицейские продолжали издеваться над несчастными людьми, морить их голодом, расстреливать без суда и следствия.

На просьбы об улучшении положения немцы и их приспешники отвечали:　

— Международная организация Красного Креста ничего нам не дает. У немецкого командования тоже ничего нет. Изменить положение не можем.　

Вот и все. Перепись понадобилась для другой цели: немцам надо было еще раз проверить состав пленных и всех подозрительных, то есть тех, кто мог бы быть организатором, выявить и изолировать. Известно, что в ходе самой переписи, да и после переписи некоторая часть пленных (уже по номерам) была вызвана и отправлена из лагеря.　

О международном Красном Кресте в лагере знали очень многие. Эта организация создана давно. Еще перед самым нападением Германии на нашу Родину в печати нет-нет да и мелькнет заметочка о каких-то ее делах во время войны Германии с Англией, Францией. Нам было очень удивительно, почему эта так называемая международная организация, целью которой было облегчение участи раненых во время войны, ничего не захотела сделать для советских раненых, попавших в плен, и смирилась с тем, что фашисты истребляли людей?!. Ведь Рославльский лагерь был крупным лагерем стационарного типа. О его существовании Красный Крест, безусловно, должен был знать. Но вот в наш лагерь ни один представитель из этой «гуманной» организации за все время его существования так и не приезжал.　

Пленный профессор И. И. Соколов еще осенью 1941 года, воспользовавшись обходом лагеря комендантом, на чистейшем немецком языке обратился к лагерному начальству с просьбой передать прошение пленных в организацию Красного Креста.　

Немецкий майор выслушал заявление Соколова, накричал на него, бумагу из рук Соколова взять отказался. Повернулся и зашагал из госпиталя, что-то выкрикивая и энергично жестикулируя руками.　

К оторопевшему от такого приема и неподвижно стоящему русскому профессору подошел переводчик Бифель. Спокойно взял бумагу, сложил ее вчетверо и спрятал в планшетку со словами:　

— Попытаюсь передать это заявление в штаб дивизии.　

Дня через три Бифель пришел в комнату врачей, подошел к профессору Соколову и сказал, возвращая взятое заявление:　

— Ничего не вышло. Меня же обругали, зачем явмешиваюсь не в свои дела. Как я понял, командование немецкой армии не хочет, чтобы где-либо знали о наличии Рославльского лагеря и делах, какие здесь происходят.　

На одном из очередных субботних подсчетов, месяца через два после переписи, фашистский унтер Миллер со злобой объявил:　

— Тут некоторые жалуются на Красный Крест, что, дескать, эта организация не помогает пленным. Так вот, я должен объяснить, что международная организация Красного Креста отказалась от советских пленных и не будет им помогать. Жаловаться туда бесполезно. Да и жалобы ваши никто рассматривать не будет.　

Мы пришли тогда к убеждению, что международный комитет Красного Креста, вольно или невольно, стал верным слугой Германского вермахта и предпочел «не знать» о массовом истреблении людей гитлеровцами.　

За слезы, за кровь и смерть многих тысяч советских военнопленных в Рославльском лагере должна ответить и эта, с позволения сказать, «гуманная» международная организация.

Весной 1943 года в лагере начались необычные приготовления. Первым делом отобрали большую группу здоровых пленных и отправили их на запад. Отправка проходила не так, как всегда. Раньше пленных осматривали медицинские комиссии, отбирали здоровых и отправляли их на машинах, а иногда и поездом. Теперь просто приказали всем построиться с вещами, пересчитали, окружили конвоем и погнали на запад пешком.　

Куда? Зачем? Почему? Вот вопросы, которые волновали оставшихся в лагере людей. Через два дня к госпиталю стали подходить грузовые машины. На них приказано было грузить тяжелораненых и больных, которых стали спешно вывозить из лагеря.　

Как и всегда, по лагерю начали распространяться самые невероятные слухи. Одни утверждали, что здоровых погнали на каторгу в Германию на шахты и в рудники. В отношении раненых и больных предполагали, что их или расстреляют, или отвезут на запад и станут лечить.　

Когда грузили тяжелораненых и больных, некоторые из них о себе так и говорили: «На свалку везут. Наша песенка спета».　

Все в лагере знали о многочисленных примерах, когда фашисты сжигали целые дома с ранеными и больными русскими людьми. Многие рассказывали, как немцы расстреливали больных психолечебниц, сыпнотифозных больных. Вот почему прощанье с отправляемыми было тяжелым и грустным.　

Боясь за жизнь некоторых наших тяжелораненых и больных, мы постарались многих из них отстоять и не дать для отправки из госпиталя. Это было трудно. Немцы сами ходили по палатам и намечали людей к отправке, не привлекая к этому русских врачей. Видят — лежит, значит тяжелобольной, в машину его. Вот и вся их логика.　

Наши советские врачи В. Г. Попов, А. К. Головинский, В. Б. Бражников и другие ходили за немцами по пятам и доказывали, что многих, кого немцы намечали к вывозке, нельзя было трогать с места.　

Очень много здесь сделал Виктор Борисович Бражников, хорошо владеющий немецким языком и не нуждающийся в услугах переводчика. Высокая фигура, выразительное лицо и небольшая бородка делали Виктора Борисовича привлекательным человеком, а его свободная, независимая манера в обращении с немцами вызывала уважение к этому человеку, ничем не запятнавшему себя даже в исключительно трудную минуту жизни.　

В июне 1943 года немцы начали спешно расширять и ремонтировать лагерь. Рылись новые землянки, полностью ликвидировали пересыльный пункт, даже сняли разделяющую лагерь проволоку. Часто ходили по лагерю высокие немецкие чины, внимательно осматривали помещения, отдавали распоряжения коменданту. Завезли на кухню большое количество костной муки. Среди пленных начались шутки по такому случаю. Особенно неутомим был Сергей Григорьевич Смирнов,　

— Ну, яйценоскость пленных теперь повысится: «петушка» привезли много, — горько иронизировал он.　

Замечено было большое движение войск в городе, по дорогам. К фронту от Рославля войска уже не шли, как в сентябре 1941 года, а наоборот, двигались от фронта и от Смоленска. Двигались они в одном и том же направлении: на юго-восток, к Орлу. Войска шли и своим ходом, ехали и по железной дороге.　

Все говорило за то, что события назревают большие и, видимо, где-то на юго-востоке от нас. На расположенном близко от нас участке фронта, как видно, больших изменений не предполагалось.　

Июнь прошел спокойно. На фронтах происходили лишь бои местного значения.　

И вот 5 июля началось.　

Грохот орудийных раскатов донесся и до нас. Началось последнее немецкое наступление — на Орловско-Курской дуге. Лагерь заволновался. Уже на второй день некоторые немцы заговорили об успешном продвижении гитлеровских войск. На третий день в госпиталь доставили новых раненых пленных. Привезли немного, всего человек 12. А немецкое радио, захлебываясь, закричало о неминуемом разгроме Советской Армии и обязательном предстоящем взятии Москвы.

Загнали нас на обширный двор на окраине города Рогачева. Раньше на этом месте был, видимо, рабочий лагерь для пленных, обнесенный высоким забором и колючей проволокой. Даже наблюдательные вышки не были сломаны. В середине лагеря стояли большие сараи барачного типа. Первую ночь мы провели в закрытом помещении. Однако спать не смогли. Всю ночь в городе раздавалась стрельба, кругом лагеря трещали пулеметы и автоматные очереди. А артиллерия, расположенная на берегу Днепра, посылала снаряд за снарядом в большой лес, начинавшийся сразу же за городом.　

Среди пленных шли разговоры, что кругом действуют многочисленные отряды партизан. Вот против партизан гитлеровцы и вели ночной артогонь.　

Около меня собрались товарищи: Ешкалов, Крицкий, Муковкин, Бутенко, Сипягин, Емельяненко и другие.　

— Ну что, дорогие друзья, — сказал я. — Дальше Рогачева не пойдем. Надо теперь же разведать обстановку в городе и выбраться маленькими партиями. На меня не смотрите. Если мне не удастся бежать, действуйте самостоятельно.　

На другой день Петру Муковкину удалось пойти на разведку в город. Бутенко и Крицкий с такой же целью отправились в рабочую команду. Юнин и Ешкалов пошли в немецкую часть рабочими. Хотелось сориентироваться: каково положение в городе, много ли фашистов.　

К вечеру товарищи возвратились из города. Крицкий и Бутенко принесли много свечей с тракторов. Они попали в ремонтную мастерскую, где не ремонтировали, а «раскулачили» 12 уже отремонтированных тракторов. Муковкину удалось нащупать нужных нам людей в городе. Он познакомился со связными партизан. Юнин и Ешкалов тоже провели разведку. Выяснили, что кругом Рогачева, действительно, стоят партизанские отряды. Партизан много. Достаточно выйти за город, и уже попадешь в партизанскую зону, а туда гитлеровцы носа своего не показывают. Из города не возвратился В. А. Сипягин со своими товарищами. Значит, бежал. Не пришел и Дрожжин с группой.　

Мы распределились по группам в 2–3 человека.　

Еще одна тревожная ночевка, такая же беспокойная. Стрельба, как и в предыдущую ночь, не прекращалась все время.　

Утром многие вновь вышли на работу. Прощаясь с друзьями, я знал: как пленных я их больше не увижу.　

Я должен был выйти в город вместе с Муковкиным. Решили «поехать» за водой.　

За водой нужно было ехать в город к колодцу. В бочку впрягалось человек по 15 пленных, и под охраной одного или двух полицейских, группа выезжала из лагеря. Мы решили поездку за водой использовать для выхода. Командовал группой полицейский Опухтин. Мы с Муковкиным ухватились за дышло, и бочка тронулась. Немцы, стоявшие в дверях, пропустили нас без разговоров и даже, как мне показалось, не сосчитали, сколько людей выходит за ворота.　

Когда вышли в город и отошли метров 200 от лагеря, Опухтин скомандовал:　

— Стой!　

Все остановились.　

— Вот что, — продолжал он, — два часа срока. Через два часа сбор всех около бочки, а сейчас ступайте в город и не попадайтесь на глаза патрулям. Ищите себе хлеба и чего хотите.　

Я, Муковкин и Демидов пошли. Демидова Николая я и раньше знал. Он одно время служил в госпитальной полиции. Ничем особенно он не выделялся, правда, к пленным относился по-человечески. Несколько раз еще в лагере мы говорили с ним о положении пленных. Он и тогда жаловался на свою судьбу.　

— Вы сами себе хозяин, — отвечал я ему. — За пребывание в полиции вам все же придется ответ держать, хотя вы и не истязали людей. В партизаны надо идти — вот путь вашего спасения.　

Вскоре он из полиции вышел ибыл простым рабочим в лагере.　

Теперь он увязался с нами. Пошли. Шли на окраину по адресу, имевшемуся у Петра. Зашли в одну избу. Там были женщина и девочка лет 12. Мужчин не было никого. Встретили нас дружелюбно, накормили.　

Часа через два пошли на другую окраину, оттуда, как нам сказали, должны нас вывести из города. Нужный дом нашли скоро. На стук в дверь вышел молодой парень, мы попросили его показать нам дорогу в лес. Но он, как видно, испугался.　

— Да вы идите одни. Идите вон по той улице все прямо и прямо. Выйдете за город, а там лес рядом. Немцы туда не ходят.　

А сам проводник решительно отказался идти с нами.　

— Что ж. Пойдем одни, — сказал я.　

Пошли. Шли долго и осторожно. Часто останавливались. Заходили в дома. Демидов и Муковкин надели на рукав повязки полицейских, заранее приготовленные для этой цели еще в лагере. Они встали по обе стороны от меня, и мы шли, не вызывая сомнений у встречных. Казалось, что двое полицейских ведут пленного. Ребята исправно козыряли встречающимся немцам. Никто нас не задержал.　

Вот уже скоро и дома кончаются. Вдали чернел большой лес.　

Уже около самого выхода из города откуда-то показался пьяный немец.　

— Ком, ком!.. — закричал он. В руках у него был автомат, а сам он покачивался из стороны в сторону.　

Что делать? Не идти к нему — неизбежна тревога. Идти — может все дело провалиться. После некоторого раздумья решили подойти. Увидев повязки на рукавах моих спутников, немец закричал:　

— Полицай! Полицай!　

Ребята жестами и несколькими словами объяснили: дескать, идем за хлебом. Немец махнул рукой, приказывая идти в обратном направлении. Мы сделали вид, что послушались его, но, как только немец свернул на другую улицу, пошли своим путем.　

Вот и крайние дома. Почти рядом и лес. Но на огородах немцы рыли окопы. Выйти из города у них на глазах трудно. Так хорошо все шло…　

Зашли в ближайший домик. В комнате увидели старика и девушку лет 20. Без всяких вступлений я прямо обратился к девушке:　

— Товарищ! Помогите нам выбраться за город.　

— Вы что, к партизанам хотите? — просто спросила девушка.　

— Да, — отвечаю я. — А тут немцы на окраине.　

— Ну что же, обождите немного, а потом я вас выведу, — так же просто отвечает она.　

Через некоторое время девушка вывела нас на огород и говорит:　

— Идите болотом. Там в кустах обождите до темноты, а потом в лес добирайтесь.　

Болото лежало прямо за огородом.　

Крепко пожав руку отзывчивой дивчине, я обратился к ней:　

— Пойдемте с нами?..　

— Нет, — ответила она, — мне деда бросить не на кого. Да я все равно там скоро буду.　

Пошли к болоту. Идти предстояло метров около 300. Немцы нас заметили. Что-то закричали и замахали руками. Мы побежали. Раздались выстрелы. Затрещали автоматы. Пули ложились около нас, но мы только ускоряли бег и минуты через 3–4 были уже в спасительных кустах. Теперь нас ничто не пугало. Вода доходила до колен. Ноги мокрые, но мы не обращали внимания ни на холод, ни на сырость. В болоте просидели часа три, до наступления полной темноты. Немцы с окраины города ушли. Мы выбрались на дорогу за город и уверенно пошли в лес.　

В лесу, на первой же полянке, сели, сняли сапоги, отжали портянки, растерли окоченевшие ноги, переобулись и пошли дальше. Идти глубоко не решились. Теперь мы свободные люди. Теперь уже в руки фашистов живыми не дадимся. В густых кустах, крепко прижавшись друг к другу, легли спать. Но спать не могли. На окраине, да и в городе, всю ночь снова продолжалась стрельба. Опять кого-то немцы обстреливали из орудий.　

Встали утром рано. Пошли дальше. Лесок оказался небольшим. На окраине его стояла маленькая деревушка. Приблизились к ней и залегли на огороде. Хотелось знать, кто в ней?.. Есть ли немцы?.. Но так ничего и не увидели. Потом встали и пошли огородом к хате. Около избы встретили женщину лет 30. Она нас не испугалась, как будто она привыкла видеть таких людей. И на наш вопрос: «Как пройти к партизанам?» ответила: «Идите прямо по дороге, там и встретите их. Партизаны часто у нас бывают, а немцы сюда не заходят».　

Такой ответ нас окрылил. Мы забыли о еде и уверенно двинулись дальше. Легко стало на сердце. Все ликовало и пело. Дорога была накатанная, идти хорошо, легко. Солнце светило ярко. Шли мы около часа, не встречая никого.　

И вдруг впереди из кустарников показались две подводы. Мы остановились. Остановились и подводы. С одной телеги слез человек, в руках у него оказалась винтовка. Мы осторожно пошли навстречу подводам. Около них стояло уже человек десять мужчин: кто с винтовкой, а кто с пистолетом.　

Сближаясь, мы увидели людей, одетых в гражданское платье, с оружием в руках. У некоторых из них на шапках и груди алели красные полосочки.　

— Партизаны! Партизаны! — закричали мы и побежали теперь уже без всяких опасений.　

Люди, смеясь, тоже шагнули нам навстречу. Мы обнялись и от волнения не могли вымолвить ни одного слова. Нас спросили только — откуда мы и, услыхав ответ — «из плена», стали дружески жать нам руки. Многие предлагали, кто табачку, кто хлеба, кто яблок и помидоров.　

В партизанском отряде мы встретили 27 товарищей из патриотической группы Рославльского концлагеря. Тут были и Емельяненко, и Юнин, и Сипягин, и Дрожжин, и многие другие.　

Началась для нас новая жизнь — жизнь активной борьбы против фашистских мерзавцев.

После бегства из плена я воевал в 8-й Рогачевской партизанской бригаде, а затем в рядах Советской Армии. С частями 3-го Белорусского фронта участвовал в уничтожении вражеской группировки восточнее Минска, в освобождении Белостока. Отгремели залпы орудий. Наши люди стали возвращаться к мирному труду. Возвратился и я к любимому делу — воспитанию детей. Разыскал жену, дочь, сына. Казалось бы, началась спокойная жизнь, о которой я мечтал всю войну, к которой стремился. Но я обязан был рассказать о преступлениях фашизма: так появилась книга.　

Побывал я и в Рославле. Прошел по территории бывшего лагеря смерти. На могилах Вознесенского кладбища возложил венок в память погибших моих товарищей.　

В райкоме партии меня познакомили с итогами Государственной комиссии по расследованию зверств фашистских захватчиков. По определению Государственной комиссии, в могилах Вознесенского кладбища похоронено 130 тысяч трупов советских людей.　

На цементной ограде Вознесенского кладбища, около центральных ворот, кто-то мелом крупными буквами написал: «ГОРОД МЕРТВЫХ». Говорят, что эта надпись сохранилась со времен оккупации. Цифра 130 тысяч написана и на установленном в центре «города мертвых» обелиске.　

Другой такой же обелиск установлен на территории бывшего лагеря, около корпуса № 2, где также находятся братские могилы. Надпись на этом втором обелиске указывает, что здесь погребено 70 тысяч советских пленных. Говорят, что в братские могилы центра города перенесено и захоронено еще 30 тысяч трупов наших советских людей, расстрелянных и замученных фашистскими мерзавцами. Значит, в Рославле фашисты замучили, расстреляли, голодом и холодом свели в могилу больше 230 тысяч человек.

На территории бывшего лагеря смерти сохранились большие серые кирпичные здания тогдашнего госпиталя военнопленных, кухни и дом, где находилась комендатура. Теперь здесь размещены городская больница и поликлиника. Вся территория, представляющая собой в прошлом пустыню, в которой гуляла смерть, засажена фруктовыми деревьями. Тянутся вверх липы, клены, кусты сирени…　

Врачи предложили мне осмотреть больницу. Здание первого корпуса, где мне пришлось провести страшную зиму первого года войны, внутри немного переделано. Но когда я проходил по палатам, мне казалось, что я слышу стоны и хрипы умирающих от ран, голода и холода советских пленных. Долго оставаться в помещении я не мог. Тяжело. Я поспешил на воздух, в молодой сад, и там вздохнул полной грудью.　

После выхода из печати первого издания моей книги в 1958 году я со всех концов нашей страны получил больше двух тысяч писем. Они приходили и еще приходят буквально со всех концов страны: из Москвы и Ленинграда, далекой Якутии и с Украины, из Красноярска и городов и сел Урала, Калининграда и с целины, из Архангельска и Астрахани…　

Книга помогла разыскать тех немногих моих сотоварищей, с которыми вместе я испытал муки плена. Пишут родственники и друзья погибших, и, что мне особенно дорого, много писем от молодежи, — для нее, не знавшей ужасов войны, главным образом, писалась эта книга…　

Пишут русские, украинцы, чуваши, якуты, азербайджанцы, грузины, армяне, ненцы, таджики. Нет ни одной национальности в нашей стране, чтобы она осталась равнодушной к несчастью наших людей, которых истязали фашисты.　

Лагерь смерти в Рославле не представлял собою чего-то исключительного. Такие лагеря были в Борисове, Орше, Минске…　

Модест Яковлевич Казаков из Ленинграда, бывший узник многочисленных лагерей, пишет: «Вы рассказали не только то, что видели Ваши глаза, но Вы рассказали о том, что было в других лагерях. Мне и моим товарищам пришлось все эти ужасы перенести в других местах и даже в лагерях самой Германии. Всеми лагерными порядками фашисты старались как можно больше уничтожить советских людей. И они в этом преуспевали». Василий Петрович Шлеховецкий из города Андижана Узбекской ССР был заключенным лагеря на Украине. Он утверждает: «Книга Ваша воскресила в моей памяти все то, что мы пережили в Житомирском лагере. И я это не должен забывать никогда во имя памяти погибших моих товарищей». Павел Федорович Горшенин из города Чистополя (Татария) не был в лагерях у немцев. Но он с 1941 года по 1944 год прошел большой путь в тылу у немцев от Брянских до Лепельских лесов, когда его с группой в 19 человек забросили в тыл врага. Он утверждает: «Все, что было в Рославльском лагере смерти, я видел своими глазами во многих лагерях, созданных немцами на оккупированной территории. Там наши люди тоже тысячами умирали от голода, холода и жестокости фашистов». Такие же порядки были в «Уманьской яме» под Киевом и во многих других местах.　

Не будучи литератором-профессионалом, я взялся за написание книги с единственной целью: показать людям звериное лицо фашизма, призвать всех, выражаясь словами замученного гитлеровцами Юлиуса Фучика: «…Люди, будьте бдительны».　

Сознавая все несовершенство своей рукописи, я, тем не менее, могу быть доволен: меня поняли.　

Из далекого поселка Тура Эвенкийского национального округа преподаватель Иван Иванович Суворов от целой группы учителей пишет: «У нас не было войны. Мы не видели ее ужасов и, прочтя Вашу книгу эвенкам, мы слышим от них одно: что нам сделать, чтобы не допустить повторения новой войны и создания подобных лагерей? На это мы говорим: трудиться и еще раз трудиться. В самом деле, кто дал право американским империалистам вооружать немецких фашистов в Западной Германии? Надо всем честным людям земного шара помешать осуществлению их черных замыслов против человечества. И лучшим ответом на это будет честный и добросовестный труд советских людей. Только так мы сможем предотвратить преступление»,　

Читатели проявляют вполне понятное беспокойство по поводу политики Америки. Леонид Ильич Пермаков из города Глазова в своем письме прямо указывает: «Сейчас, когда американские империалисты разжигают новую войну, мы должны быть особо бдительными. Только при этом условии мы сможем не допустить новой войны и спокойно работать, жить и учить своих детей».　

Солдаты из пограничной войсковой части Михаил Архипов и Евгений Русьянов заверяют: «Мы, советские воины, приложим все усилия, чтобы не повторился 1941 год, и дадим отпор врагу еще на границе. Живите и работайте спокойно. Мы всегда наготове». Александр Гвоздев из поселка Левково Смоленской области в своем письме дает обещание: «Я как комсомолец заверяю, что не пожалею своих сил, даже самой жизни, для защиты своей родной страны Советов. Я не хочу лагерей смерти».　

И таких писем много. Когда наши советские люди и особенно молодежь будут еще более подробно знать о зверствах фашистских палачей, гнев удесятерит их силы, и наши люди будут с еще большей настойчивостью строить свое будущее.　

Нашли меня и многие мои товарищи по плену. Виталий Григорьевич Попов теперь ведущий терапевт Центральной Московской клиники; Виктор Борисович Бражников — главный хирург Славянской больницы на Кубани; Василий Сергеевич Градский работает инженером в Туле; Иван Владимирович Шибакин — хирург Свердловской больницы, Георгий Константинович Павлов, экономист, живет в Воронеже; Александр Кузьмич Головинский, врач, недавно ушел на пенсию, живет а Грозном; Александр Васильевич Бутенко и Петр Прохорович Муковкин — колхозники в поселке Таловая.　

Мысль всего нашего советского народа одна: мы помним и никогда не забудем наших павших друзей и товарищей. Их кровь нам дорога. И горе тому, кто попытается нарушить наш мирный труд, за который мы заплатили дорогою ценой. Пусть это знают все, кто еще не отказался от своих сумасбродных целей и хочет напасть на нас. Тогда ему несдобровать. Пощады не будет, ибо мы уже видим горизонты коммунизма и никогда не забудем, какой ценой куплено счастье нашего народа.