Из-за своего уединенного расположения Ластлайт — город более тихий, чем многие из тех, где мы совершаем сделки, а это значит, что нам не приходится сильно беспокоиться о бродячих бандах или других неприятностях, встающих у нас на пути.

Мы находим нашего назначенного связного и совершаем обмен товаров на монеты, действуя достаточно быстро, поэтому после лишь короткого отдыха мы решаем отправиться в обратный путь, а не оставаться на ночлег, как планировали изначально.

Впрочем, судя по выражению лица Брайар, которое продолжает омрачать ее черты еще долго после того, как Ластлайт скрывается из виду позади нас, никогда бы не догадался, что наша вылазка прошла успешно.

Она зла на меня из-за того, что я запросила за переданный нами груз меньше, чем мы планировали. Но я не смогла заставить себя потребовать большего; не тогда, когда я поняла, что мы везли в основном медикаменты.

Ластлайт — далеко не богатый город, он едва ли лучше нашего собственного трущобного поселения, и я знаю, что зима выдалась для них особенно суровой. Серая лихорадка свирепствует в их стенах уже несколько месяцев; им повезет, если у них останется достаточно выживших, чтобы справиться с весенней посевной кампанией, учитывая то, как обстоят у них дела.

— Нам тоже нужно выживать, — в очередной раз напоминает мне Брайар, когда мы останавливаемся у той же путевой точки, что и раньше.

На этот раз я спешиваюсь на достаточно долгое время, чтобы оставить собственные заметки о текущем состоянии дорог вокруг нас.

— И ты знаешь так же хорошо, как и я, что Маврос все равно потребует полной оплаты за эти товары, — добавляет она, сердито глядя на меня сверху вниз, пока я собираю и складываю камни в стопку.

Кайн Маврос — владелец лавки, который нанял нас для этой конкретной работы. До конца недели он пришлет своих людей в нашу штаб-квартиру, и нет никаких шансов, что они уйдут с суммой, меньшей, чем наша договоренность. Брайар в этом не ошибается.

Мой желудок сжимается от мысли о дополнительных ртах, которых я мог бы накормить дома, если бы у меня получилось быть более безжалостным переговорщиком в Ластлайте.

Но какою ценой?

Я бы хотела найти решение получше. Какой-нибудь способ убедиться, что никому не приходится обходиться без необходимого. На самом деле, мне бы хотелось, чтобы многое в этой империи было устроено иначе. Но трудно даже представить, как выглядел бы этот другой мир или как мы могли бы подняться, чтобы достичь его, когда на нас давит тяжесть Мурена и его драконов.

Мы отлично справляемся уже тем, что выживаем.

Как бы то ни было, сделка заключена. Поэтому мы едем домой, замедляя ход снова только тогда, когда замечаем впереди тревожный признак — поднимающийся дым от костра.

— Наши недавние дружки из Мурена? — предполагает Брайар.

К этому моменту я смертельно устала и раздражена, поэтому я отчаянно надеюсь, что это не так.

Удача мне не улыбается.

Мы перебираемся через холм и обнаруживаем лагерь, раскинувшийся вдоль края дороги. Красно-золотые знамена трепещут на резком ветру. Пылают несколько костров, разговоры у них громкие и шумные. Не менее двух десятков палаток выстроены аккуратными рядами, солдаты перемещаются между ними с беспечной уверенностью военных, которые никогда не знали подлинных лишений или трудностей; большинство из них, скорее всего, родились уже после того, как Мурен обеспечил себе власть и богатство.

Мы обсуждаем возможность повернуть назад и отправиться по альтернативному маршруту — Змеиному Изгибу, который мы проехали пару миль назад. Но это не лучший вариант, так как он приведет нас близко к нескольким известным местам гнездования драконов — местам, куда я редко рискую соваться посреди дня, не говоря уже о ночи. Не говоря уже о том, какое дополнительное расстояние придется покрыть нашим и без того уставшим лошадям.

Выругавшись, я соскальзываю со спины Гарнет и тихонько увожу ее с глаз лагеря, к подножью ближайшего холма. Слегка привязав ее к небольшому дереву, я подкрадываюсь к вершине холма и смотрю вниз.

— С чего бы им задерживаться здесь? — удивляюсь я, когда ко мне присоединяется Брайар.

— Похоже, их теперь здесь еще больше, — бормочет она.

— Тут явно творится что-то странное. — Я достаю из сумки небольшой складной подзорный прибор и с его помощью внимательнее осматриваю лагерь. — До столицы отсюда не меньше двух дней пути, а несколько этих палаток выглядят достаточно вычурно, чтобы принадлежать высокопоставленным офицерам. Для стольких важных персон как-то далеко от дома.

— Может, они высматривают место под очередную роскошную резиденцию короля-ублюдка?

— Сомневаюсь. — Большинство из них даже не стали бы разбивать лагерь в этом месте, не говоря уже о том, чтобы что-то здесь строить. Даже если бы они могли приказать драконам оставить эту землю в покое, ущерб ей уже нанесен.

Хотя я бы не удивилась, если бы король Мурена искал способ растратить еще больше богатств на подобную глупость.

С тех пор как двенадцать лет назад он взошел на трон, Рив Каллахан заслужил репутацию человека, который находит удовольствие в строительстве легкомысленных сооружений, закатывании пышных вечеринок и пиров с заморскими деликатесами, пока все остальные борются за объедки.

Я ненавижу его так же сильно, как и драконов, которыми он управляет, словно кулаком, занесенным над четырьмя королевствами, — если не больше.

Мое раздражение вспыхивает с новой силой. Я делаю несколько шагов в сторону лагеря, пока Брайар не хватает меня за руку и не оттягивает назад.

— Сейчас силы слишком неравны, Оуин.

Я сбрасываю ее руку.

— Я не собираюсь вступать с ними в бой. Я просто хочу взглянуть поближе.

— Да, это я уже слышала. И эта фраза всегда оказывается предвестником катастрофы.

— Только не в этот раз. Поверь мне.

Она издает тихое, несогласное фырканье. Но ее взгляд теперь прикован к лагерю, точно так же, как и мой. Ее снова манит, без сомнения, мысль о том, сколько монет могут принести припасы, которые они везут. Одни только искусно сотканные попоны для лошадей наверняка стоят целое состояние. Я замечаю золотые навигационные инструменты и футляры для карт, а также походные котелки из полированной меди вместо практичного железа, чье содержимое сдобрено дорогими специями, которые щекотят и соблазняют мой нос даже с такого расстояния…

Столько кричащих проявлений богатства Мурена, сияющих еще ярче на фоне унылого пейзажа.

— Я согласна, если ты позволишь мне кое-что украсть, — заявляет Брайар наотмашь.

Я бросаю на нее взгляд через плечо, но не могу отрицать растущее во мне желание заняться перераспределением богатств.

— Ладно, — говорю я. — Можешь стянуть пару вещиц. Пару.

Она хрустит суставами пальцев.

— Вот теперь ты говоришь на моем языке. Ее карие глаза загораются, когда она внимательнее осматривает лагерь, прикидывая потенциальные цели. — Что ж, пойдем поразведаем обстановку?

Убедившись, что наши лошади в безопасности, мы готовим пару наших привычных приспособлений: густые дымовые бомбы, маленькие флаконы с ослепляющим порошком и несколько спрятанных ножей в дополнение к более крупному оружию, которое мы носим с собой. Мы также обильно смазываем себя едким маслом кровавого корня — это уловка, чтобы сбить с толку гончих, патрулирующих лагерь вместе с некоторыми солдатами.

Брайар выбирает цель: поврежденную на вид фургон с припасами, на который сейчас никто не обращает внимания на краю лагеря.

Пока она проскальзывает к нему, меня тянет в другое место — в самый темный угол лагеря, где костер догорел до последних углей. Три фигуры сбились в кучу у затухающего света, их голоса тихи и исполнены тревоги. Куча дров лежит на расстоянии вытянутой руки, но они оставляют ее нетронутой.

Что бы они ни обсуждали, похоже, они хотят скрыть это в темноте.

Воровство — дело заманчивое, но меня гораздо больше интересует, что привело такое количество солдат Мурена так далеко в Пепельные Земли. Поэтому я падаю на живот и подползаю к густому сплетению кустарника возле их круга, достаточно близко, чтобы разобрать отдельные слова. Недостаточно, чтобы понять весь разговор, но вполне хватает, чтобы уловить их тон; они явно о чем-то беспокоятся.

Через несколько минут разговор внезапно прекращается.

Странное ощущение проносится сквозь меня — волна неприятного жара, от которой мое сердце пропускает удар. Я замираю неподвижно, рука сжимает рукоять меча моей матери.

Проходит по меньшей мере минута. Уголок у костра остается молчаливым, и я по-прежнему натянут как струна, так что внезапное, бесшумное появление Брайар заставляет меня вздрогнуть, хотя она старается подходить со стороны моего зрячего глаза.

Сумка, переброшенная через ее грудь, едва слышно позванивает. Кристаллы драконьего огня скрежещут о самые дорогие безделушки, которые она успела быстро схватить, если судить по моим догадкам; по ее меркам — скверный улов. Но я понимаю, почему она уже бросила свое дело.

Потому что лагерь, казалось, внезапно ожил, и здесь оказалось гораздо больше тел, чем мы насчитали с вершины холма.

— Нашла что-нибудь интересное здесь? — шепчет Брайар, явно пытаясь сохранить свое обычное бравадное выражение.

Прежде чем я успеваю ответить, один из мужчин у угасающего костра поднимается на ноги. К нему идет женщина, неся два фонаря — один из которых она протягивает ему. Когда его свет озаряет его лицо, я снова каменею.

Он выглядит неожиданно… знакомым.

У меня нет времени вспомнить его лицо, прежде чем он поворачивается и следует за женщиной к повозке, стоявшей отдельно от остальных, примерно ярдах в пятидесяти от них. Они останавливаются. Обмениваются несколькими словами. Их фонари вспыхивают ярче, и я понимаю, что повозка на самом деле представляет собой колесную клетку… и что-то маленькое и темное движется между ее железными прутьями.

Затем раздается звук, который начинается с шипения, а затем опускается ниже, переходя во что-то вроде заунывной песни.

Вопрос Брайар все еще повис в воздухе, пока я задерживаю дыхание, пытаясь устроиться так, чтобы увидеть, что издало этот звук. Я снова достаю из сумки небольшой подзорный прибор, фиксирую его на низкой ветке и вглядываюсь сквозь него своим здоровым глазом.

И замечаю кое-что действительно очень интересное.

Драконий детеныш.

С размаху швыряю флакон с оставшимся маслом кровавого корня в участок сухой травы неподалеку, разбивая его вдребезги, а затем разбиваю фонарь примерно в том же месте.

Трава вспыхивает с яростным свистом, заставляя только что прибывших солдат бросить нас и сосредоточиться на тушении, если они не хотят потерять все припасы в стоявших поблизости повозках; в этой сухой пустоши не уйдет много времени на то, чтобы все превратилось в одно гигантское пламя.

— Отлично сработано, — говорит Брайар, одаряя меня безумной ухмылкой. — Но теперь ты определенно должна мне за это масло, просто чтобы мы были квиты.

Я не могу не ответить на ее сумасшедшую улыбку. Обычно ей достается больше критики за то, что она безрассудна, но правда в том, что я бы подожгла этот лагерь точно так же быстро, как и она.

И, пожалуй, я бы наслаждалась его зрелищем еще больше, чем она.

К сожалению, у меня нет времени оставаться и подбадривать пламя; дракон уже почти скрылся из виду, двигаясь удивительно быстрым аллюром, даже несмотря на то, что его крылья жалко волочились по земле позади него.

— За ним! — призывает Брайар. — Я пойду по пятам и прикончу любого, кто погонится за нами.

В следующее мгновение она уже бежит туда, где оставила свой лук. Я тоже срываюсь на бег. Наше разделение сеет еще большую путаницу и хаос среди врагов, и мне удается без труда ускользнуть.

Как только я отрываю себя от лагеря на некоторое расстояние, я начинаю искать следы дракона.

Это не такая уж сложная задача — найти их или идти по ним; одних только кровавых разводов хватило бы, чтобы выследить его. Но есть еще и следы волочения — места, где его сломанные крылья и беспорядочные, шатающиеся шаги потревожили листву и оставили говорящие следы в грязи.

Я все еще слышу хаос позади себя.

Дым от пожарищ густо стелется по ветру, деря горло.

Я не сомневаюсь в способности Брайар убраться подальше от устроенного нами кавардака, но мне все же не терпится покончить с этим и вернуться к ней, поэтому я прибавляю шагу, пробираясь в небольшую рощицу без всяких мыслей, кроме всего того, что я знаю об убийстве драконов.

Несмотря на то, как часто я фантазировал об этом поступке, я никогда на самом деле не делала этого. Как из-за того, насколько плохо созданное человеком оружие противостоит зверям, так и из-за того кодекса Пепельных Странников, который Брайар бросила мне в лицо ранее — мы действительно не ставим своей целью убивать драконов. Мы просто выживаем рядом с ними.

Но я все равно знаю их уязвимые места. Куда целиться. Я также хорошо знаю этот лес; это одно из немногих мест, которое обеспечивает хоть какое-то подобие тени и жизни на этом маршруте, так что я останавливалась здесь на отдых уже несколько раз.

Все глубже и глубже захожу я в чащу, следуя по кровавому следу и редким отчаянным отметинам, выцарапанным на тонком стволе дерева. К счастью, луна сегодня яркая, она освещает мне путь к небольшому ручью, который, как я знаю, протекает через центр этого района. Я замечаю свежие следы в грязи, подтверждающие мое подозрение, что раненое создание искало воду. Я продолжаю идти вниз по журчащему ручью, пока наконец…

Вот оно.

Дракон рухнул в неглубокий водоем. Его глаза закрыты, узкая голова покоится на гладком камне, едва возвышаясь над водой. С каждым медленным, тяжелым вздохом в воду распускается свежая кровь.

Я смотрю на него дольше, чем собиралась, и на меня опускается вся тяжесть этого момента. Сюрреалистичность происходящего — как редко мне выпадает оказаться в положении силы по отношению к одному из этих существ. Какая удача. Это маленькая победа, скудная компенсация после всего, что драконы у меня отняли.

Но я все равно этим наслажусь.

Я обнажаю клинок.

Считается, что самой уязвимой частью молодого дракона является его грудь. При правильном освещении можно предположительно разглядеть, как бьются их сердца прямо сквозь тонкий слой еще не затвердевшей чешуи.

Я никогда не видела детеныша вживую, так что правда это или нет, я сказать не могу. И сейчас слишком темно, чтобы подтвердить это, особенно в том положении, в котором он лежит.

Но я все равно намерен целиться ему в сердце.

Одного точного удара должно хватить.

Мало кто ожидал бы от одноглазого Пепельного Странника такой меткости, но клинок, который я держу, словно является продолжением моего собственного тела; я потратила часы на тренировки с завязанными глазами, учась компенсировать то, что потерял пять лет назад. Я не могу полностью полагаться на глаза так, как это делает большинство людей, поэтому я научился направлять свои удары другими способами, оттачивая остальные чувства, чтобы восполнить то, чего мне не хватает.

По мере того, как ночь, кажется, смыкается вокруг нас, я слышу бьющееся сердце умирающего дракона с такой отчетливостью, что каждый нерв в моем теле вспыхивает от осознания. Даже поверх шепота ручья и моего собственного стучащего пульса я могу со спокойной, сосредоточенной точностью пересчитать каждый удар.

Я чувствую их словно второе сердце, трепещущее у меня в груди.

Дракон открывает глаза, наблюдая за моим приближением, но не делает никаких попыток защитить себя. По крайней мере, сначала. Меня не должно волновать, что у него нет сил дать отбой, — ведь стольким жертвам драконов никогда не выпадала возможность дать отбой.

Поэтому я не знаю, почему я колеблюсь.

В наступившей тишине оно решает пошевелиться.

Медленно оно приподнимает голову и выгибает свое сломанное тело. Передние лапы опускаются на камень, черные когти скребут и щелкают, пока оно балансирует, ища равновесие.

Когда оно обретает устойчивость, освещение меняется, словно существо само управляет тучами над луной. Луч серебряного света падает на него, освещая достаточно, чтобы показать мне: истории, которые я слышал, правдивы, — потому что вот оно: бьющееся жизненное начало в его груди, пульсирующее подобно тусклой звезде под полупрозрачной чешуей.

Мое дыхание замедляется, пока я смотрю на него, затихая в такт его угасающему ритму, прежде чем я осознаю, что делаю.

Я резко мотаю головой.

Где-то далеко позади я слышу, как Брайар зовет меня по имени. То, чем она не стала бы рисковать, если бы ситуация не выходила из-под контроля и отступление не оставалось единственным разумным вариантом.

Меч моей матери тяжело, но уверенно лежит в моей руке. Как ни странно, камни на нем не светятся так, как обычно, предупреждая меня о близости дракона; какая бы магия ни была вплетена в клинок, она, судя по всему, не видит в этом драконе угрозы, о которой стоит меня предупреждать.

Но он станет угрозой, если позволить ему жить.

Я колеблюсь лишь мгновение дольше. Мгновение. В следующее я делаю выпад вперед, поднося клинок на дюйм к обнаженной груди дракона, готовясь к сопротивлению чешуи и плоти…

Затем это повторяется снова, точно так же, как и раньше: неприятно горячее ощущение расцветает у меня в грудине, заставляя мое сердце пропустить несколько ударов.

Жар на этот раз не утихает, и все мое тело ссутуливается, словно готовясь к тому, что мое сердце действительно воспламенится. Каким-то образом я удерживаю меч поднятым и нацеленным на цель, хотя мне вдруг начинает казаться, что тяжесть всего мира оседает на его лезвие.

Капля за каплей лес вокруг меня начинает крениться.

Мое равновесие шатается.

Дракон подается вперед, раздувая ноздри. На напряженное мгновение мне кажется, что он может попытаться схватить мой клинок пастью и вырвать его прямо у меня из рук.

Жар в груди усиливается настолько, что я едва могу дышать. Я снова слышу, как Брайар кричит мое имя, а также звуки топающих сапог, преследующих ее.

У меня заканчивается время.

Но как бы сильно я ни старалась заставить себя добить зверя, мое тело отказывается подчиняться.

Я делаю несколько неуверенных шагов назад, а в груди все еще полыхает огонь.

Дракон… следует за мной. С явным трудом он вылезает из воды и бредет по грязи, пытаясь удержать свой взгляд прикованным к моему.

— Что ты делаешь, тупая ты тварь?

Он издает тихий, странный звук, похожий на сдавленное чириканье. Его крылья слабо трепещут, сломанные и бесполезные, разбрызгивая кровь по влажной земле.

Жалкое зрелище.

Думаю, оно пытается вызвать жалость.

Но я чувствую лишь ненависть. Ненависть к этому существу и ненависть к самому себе за то, что у меня не хватает сил просто взмахнуть моим чертовым мечом.

Моя хватка на рукояти меча крепчает. Я хочу попытаться снова, но…

Бесполезно.

Я бесполезна.

— Просто пойди и ляг где-нибудь умирать, — рявкаю я, швыряя грязь в морду дракону. — И оставь этот мир в покое.

Он отшатывается, обнажая на меня зубы.

Голос Брайар прорезает лесную чащу, отчаянный и уже совсем близко. С последним яростным пинком в сторону дракона я поворачиваюсь и бросаюсь ей навстречу.

На этот раз я не слышу, чтобы монстр следовал за мной. Я бегу так быстро, что оно все равно не смогло бы за мной угнаться, — и все же мне по-прежнему кажется, что этого недостаточно. Мир все еще кренится. Мое тело по-прежнему словно горит изнутри. Мои шаги становятся еще более безрассудными и быстрыми, едва не заставляя меня спотыкаться о корни и врезаться в разные деревья.

Столкнувшись с Брайар, я наконец останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и оглянуться назад.

Как и ожидалось, там никого нет.

Но запах драконьей крови все еще висит в воздухе, и я не могу выбросить его морду из головы, даже когда палящий жар в моем сердце наконец уступает место ледяному холоду.

К тому времени, как мы возвращаемся домой, уже почти утро.

Мы валимся с ног от усталости, еле держась в седлах. И все же мы находим время совершить наш обычный ритуал — пройти через руины Халвгейта по пути в трущобы, которые мы любовно прозвали Пепелищем.

Халвгейт — город, в котором я родилась. Мне рассказывали, что до того, как Мурен и его драконы захватили империю, это был шумный центр на пересечении исторических торговых путей. Даже когда я росла, это оставался относительно крупный, процветающий город; по крайней мере, дела здесь шли куда лучше, чем во многих других городах нашего королевства Ормит. Гильдия Пепельных Странников тоже пустила свои корни именно в его центре. Мои дедушка с бабушкой были среди ее основателей, решив сделать Халвгейт маяком надежды и связи между всеми четырьмя разрушающимися королевствами.

Большинство утверждает, что именно это и сделало его мишенью.

Именно поэтому пять лет назад — в страшную ночь, которую мы теперь называем Эмберфолом², — на город обрушилась орда драконов, превратившая его в груду обугленных обломков и оставившая в живых менее трехсот человек.

Выживших, которые с тех пор пытаются добыть себе пропитание из пыли и обломков.

Теперь на месте некогда оживленного центрального рынка остались лишь камни. Более двух тысяч белых камней выстроены по всему пространству, отполированы до гладкости и сияют в первых лучах солнца, поднимающегося над далекими холмами.

Большинство погибших обратились в пепел или были изуродованы и расплавлены столь ужасно, что их невозможно было опознать, так что это скорее мемориалы погибшим, чем настоящие могилы. Имена и семейные символы высечены и нарисованы на каждом из них, и метки по центру белых камней заставляют меня думать о глазах. Бесчисленные глаза следят за тем, как я продолжаю жить, делая то, чего они не могут. Тяжесть их взглядов порой становится невыносимой; я просто надеюсь, что заставляю их гордиться мной.

Я подхожу к нескольким камням в самом ряду, стоящим рядом с колючим кустом розы, который упрямо продолжает цвести, хотя большая часть растительности в этой выжженной зоне погибла давным-давно. Здесь меня ждут три имени: Эйден Вейл, Томас Вейл, Малахи Сорн.

Моя мама, мой отец и человек, которого я любил всем сердцем, — все они исчезли в одну-единственную огненную ночь.

Опустившись на колени, я сдуваю пыль с камней моих родителей, а затем склоняю голову в короткой молитве. Кому именно — я не уверена; богам придется за многое ответить, если я когда-нибудь предстану перед ними лицом к лицу. Но я нахожу утешение в этом ритуале, даже если слова кажутся пустыми.

На могильный камень Малахи я кладу несколько пучков вербены, собранных по дороге домой, — таких же цветов, какие он подарил мне в день предложения. Тех самых, которыми я планировала украсить алтарь в день нашей свадьбы.

Моя рука сжимается на левом запястье, где высечен другой важный символ, напротив знака Пепельного Странника на моей второй руке. Этот проще — золотой круг с шестью сужающимися концами, расходящимися наружу.

Это был символ семьи Малахи.

Он носил такую же метку на том же месте, и вместе они служили внешним доказательством связи, что объединяла нас. Тех самых высших клятв, которые мы собирались принести.

И именно поэтому я едва вздрогнула, когда Брайар убила тех солдат прошлой ночью. Почему мне было бы все равно, если бы весь тот лагерь Мурена взлетел на воздух, спалив дотла всех, кто находился внутри.

Возможно, у тех солдат были семьи. Возможно, у них были будущие. Надежды. Планы. Мечты.

Что ж, у меня когда-то тоже были эти вещи.

Но больше нет.

И иногда боль становится настолько удушающей, настолько невыносимой, что мне приходится перекладывать ее на кого-то другого, чтобы не сойти с ума.

У Брайар нет семьи, отмеченной этими мемориалами; она была сиротой еще до той адской ночи, оставленная в тени стен Халвгейта и подобранная Старухой Мартой, а Марта была одной из немногих, кто пережил Эмберфолл. Но она ждет меня, пока я отдаю дань уважения, сидя наступе большого фонтана и приглядывая за лошадьми, которые пасутся неподалеку.

Сам фонтан уже не работает. Чаша, однако, все еще цела, и некоторые жители Пепелища по очереди поддерживают ее в чистоте и следят за фильтрами, чтобы она могла служить емкостью для сбора дождевой воды. Обычно осадков выпадает немного, но прошлая неделя выдалась необычайно влажной, поэтому я набираю воду в свой бурдюк, догнав Брайар.

— В общем и целом, работа прошла успешно, — говорит она, растирая и разминая затекшее левое плечо — то самое плечо, которое она ломала дважды: один раз, когда в детстве упала с лошади, и совсем недавно — в пьяной драке. — Хотя наши навыки убийства драконов, пожалуй, требуют доработки.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы закрыть флягу, избегая ее взгляда.

— Впрочем, насчет этой последней части не стоит беспокоиться. Оно ведь в любом случае не дожило бы до утра, правда?

— Нет, — качаю головой я. — Наверное, оно уже сдохло.

— Туда ему и дорога, — зевая, произносит она.

Я тут же соглашаюсь. Она еще не поняла, что на самом деле я не провалил задачу по убийству этого существа. Что я легко могла бы добить его, если бы только не оцепенела в последний момент.

Я до сих пор не понимаю, почему позволила ему жить.

Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что это была магия, какое-то манипулятивное заклинание, которое эта тупая тварь использовала против меня.

Наверное, мне следовало быть к этому готовым.

— Давай поговорим о чем-нибудь менее мрачном, чем драконы, — предлагаю я. — Весь этот опыт оставил неприятный осадок во рту.

— Справедливо. — Брайар зачерпывает воду ладонями, отходит от фонтана, а затем плещет ее себе в лицо и быстро растирает свою смуглую кожу. Без дорожной пыли на лице она умудряется выглядеть свежо и бодро.

Я устало ухмыляюсь ей.

— Как тебе всегда удается пройти через ужасы Пепельных Земель и выйти с другой стороны так, будто ты только что сошла с какой-то идеальной, прекрасной картины?

— Потому что в среднем я сплю на десять часов больше тебя, — взъерошивая свои черные как смоль волосы, заявляет она. — Серьезно, Оуин, тебе стоило бы хоть раз попробовать поспать ночью вместо того, чтобы постоянно патрулировать здешние улицы. Если бы ты это делала, выглядела бы еще лучше меня.

— Сомневаюсь.

Она одаривает меня суровым взглядом.

Я сдаюсь, пожав плечами, и заставляю улыбку остаться на губах, отгоняя мысли обо всем том, что заставляет меня патрулировать наши улицы. Страхи. Сожаления.

Чувство вины.

Вина за то, о чем знаю только я — об Эмберфолле и предшествовавших ему днях. О том, о чем я никогда никому не рассказывала — даже Брайар, — и, скорее всего, никогда не расскажу.

Мы оставляем лошадей в общественной конюшне и направляемся в Пепелище, проходя под аркой, опаленной драконьим пламенем. До той ночи пять лет назад здесь было выбито настоящее название этого района — Приют Странника, — но табличка с этим именем оплавилась напрочь. Да и этот район уже мало напоминает некогда относительно благополучное место, так что переименование вполне оправдано.

Стражники за аркой приветствуют нас:

— Как вы?

— Все еще здесь, — хором отвечаем мы с Брайар; это обычное, тихое и непокорное приветствие между теми из нас, кто называет это место домом.

Они отвечают уважительными кивками; наша профессия всегда пользовалась определенным уважением в этой общине, и мы, вероятно, самые успешные Пепельные Странники среди них — особенно теперь, когда большинство наших предшественников погибло.

«Королевы дерьмовой кучи», — часто шутит Брайар.

Обычно я подхватываю смех.

Но под этой шуткой я порой чувствую пустую ноющую боль там, где должны жить гордость и цель. И сегодня эта боль особенно остра. Я не знаю, стало ли тому причиной столкновение с лагерем Мурена — соприкосновение с таким отвратительным богатством, — но по мере того, как мы бредем по грязным улицам, наш дом кажется еще более отчаянным, чем обычно.

Пепелище получило свое имя честно; даже спустя пять лет следы гари видны повсюду, куда ни кинь взгляд. Почти всё несет на себе серый налет пепла. Он забился в трещины булыжников, пачкает выветрившиеся стены зданий. Воздух пахнет гарью и немытыми телами, кострами, в которых сжигают всё, что удается раздобыть на топливо.

Мимо нас проносится группа детей, их смех звучит жутко на фоне общего мрака. Они играют в какую-то игру со ржавым обручем, по очереди катя его по улице. У одной из них — девочки не старше семи лет — в груди хрипит кашель. Ее зовут Лира, она самая младшая в семье Корвейн. Ее отец пропал без вести в Эмберфолле, а старший брат позже скончался от травм, полученных той ночью.

В моей голове крутится слишком много подобных историй.

Я знаю слишком много матерей, которые не смогли бы вынести потерю еще одного ребенка.

Именно поэтому я мало сплю по ночам, и именно поэтому мое сердце сжимается при мысли о сокращенной плате, которую я взял в Ластлайте, вновь напоминая себе о том, скольким людям я способна помочь, как бы сильно ни старалась.

Большую часть этой урезанной платы мы оставляем в нашей штаб-квартире под опекой Гриера Торна. Когда-то Гриер сам был Пепельным Странником, пока во время одной из вылазок не получил травму, приведшую к потере большей части правой ноги. Теперь он часто ведет дела нашей организации. Он прямолинеен, остер на ум и зол, как дракон с пустым желудком, — что сослужит ему отличную службу, когда подручные Мавроса придут за деньгами. Пока делами заправляет Гриер, они не получат ни цента сверх того, что им причитается.

После посещения штаба мой кошелек ощущается удручающе легким, как и ожидалось. Я действительно закрыла глаза на то, как Брайар прихватила пару медицинских припасов из нашего груза в Ластлайте, и теперь я этому рада; по крайней мере, у нас есть кое-какие запасы, которые мы можем пожертвовать в небольшую импровизированную клинику неподалеку. Молодой врач, которой мы их передаем, настолько благодарна за пожертвование, что расплакивается.

Мы также заглядываем в торговую лавку. Несколько бродячих торговцев установили временные прилавки вдоль ее потертых столов. Немногочисленных; большинство вообще обходит Пепелище стороной, потому что здесь почти не на чем заработать. Но нам удается обменять кое-что из украденного Брайар и прикупить еще кое-что: мешок зерна, немного соленой рыбы, пару банок лампового масла.

Этого мало, но мы делимся всем, чем можем, с нашими соседями. Мы улыбаемся и стараемся поднять им настроение, раздавая вещи, а Брайар потчует некоторых из них приукрашенными байками о наших последних приключениях.

Но к тому времени, как всё это заканчивается, настроение у обоих портится. Мы словно сдуваемся. Даже Брайар не удается отшутиться от чувства, что мы сделали недостаточно.

Что этого никогда не будет достаточно.

Мы приходим в небольшую лачугу, которую делим с Мартой. Ее дома нет; она, скорее всего, сидит в мастерской вниз по дороге, чинит одежду и пытается соткать приличные наряды из любых обрезков, которые приносят ей люди. Делает всё возможное, чтобы помочь нам выжить, хотя ее старые руки настолько узловаты и отекли, что она уже едва может вдеть нитку в иголку.

Брайар бормочет прощальные слова, затем исчезает в своей крошечной комнате и закрывает дверь.

Я умываюсь и переодеваюсь в чистую одежду, мои движения медленны и методичны. События прошедшего дня продолжают прокручиваться в голове по кругу, пока я падаю на потрепанный матрас и натягиваю слегка пахнущее сыростью одеяло. Роятся вопросы. Отчаяние, словно мороз, прокрашивает сердце, убивая любое зернышко покоя, которое пытается прорасти.

Но я так устала, что ничто из этого не мешает мне уснуть.

— Знаю, я не самый наблюдательный человек на свете… — говорит Брайар, — но ведь этого здесь не было, когда мы заходили внутрь, верно?

Я качаю головой, и в тот же миг до нас доносятся шаги и голоса.

Брайар бросается к углу здания, заглядывает за него всего на секунду, а затем резко отпрыгивает назад, выругавшись.

— Гости, — бросает она, спешно приближаясь ко мне. — Солдаты Мурена идут по улице.

— Валим отсюда к чертовой матери. — Я бросаюсь к противоположному краю здания, к небольшому дворику, где мы привязали лошадей.

Но с этой стороны по дороге тоже маршируют солдаты, направляясь прямо к нам, и у меня перехватывает дыхание, когда я осознаю, что эту группу возглавляет один из тех мужчин, подслушивать которых мне довелось прошлой ночью, — тот самый, в котором, как мне показалось, я кого-то узнал. При дневном свете он по-прежнему напоминает мне человека из моего прошлого. Он выглядит точь-в-точь как…

Нет.

Сегодня я об этом думать не буду.

Не здесь и не сейчас.

— Есть гениальный план, как вытащить нас из этого дерьма? — спрашивает Брайар, появляясь рядом со мной.

— Просто держи наготове отвлекающий маневр. И будь готова бежать так, будто от этого зависит твоя жизнь.

Она уже готовит этот маневр, не дожидаясь конца моих слов, извлекая небольшой круглый предмет из потайного кармана, который Марта вшила в рукав ее пальто. Она сжимает его в кулаке, пряча с глаз долой как раз в тот момент, когда две марширующие группы сходятся перед ступенями.

Несколько солдат сужают глаза в нашу сторону, затем отделяются от общей массы и поднимаются наверх, плотным кольцом беря нас в тиски.

Смутно знакомый мужчина подходит ближе остальных, останавливаясь прямо перед нами. Судя по знакам различия на его пальто и явно высокому качеству его оружия и доспехов, я подозреваю, что он — офицер какого-то высокого ранга. Многие из его подчиненных носят защитное снаряжение, похожее на наше. Он — нет. Его холодное выражение лица выставлено напоказ: расчетливые серые глаза с золотистыми крапинками; резкий подбородок, застывший в жестком проявлении власти; тонкие губы, сжатые в нитку.

Его взгляд на миг задерживается на моем шраме и ослепшем глазу. Это увечье выдало бы меня с головой при любых обстоятельствах, даже если бы шарф закрывал половину лица. Я мысленно проклинаю его, но внешне лишь вскидываю подбородок, делая вид, будто мне плевать, видит ли он меня и узнает ли во мне того, кто напал на его лагерь прошлой ночью.

— Этот город заброшен и закрыт для посторонних, — сообщает он нам. — Так что будьте любезны объяснить, что вы здесь забыли?

— Просто вышли прогуляться, — сладко отвечает Брайар.

— Понимаю. — Его рот остается сжатым в тугую линию. К нашему несчастью, он не производит впечатления человека, способного купиться на флирт Брайар.

Он поднимает руку, подзывая подчиненных. В одно мгновение несколько солдат бросаются вперед и хватают Брайар.

Она сопротивляется — разумеется — и успевает нанести пару ударов, прежде чем двое дюжих парней перехватывают ее руки и заламывают их за спину.

— Вообще-то я не люблю, когда меня трогают без разрешения, — рычит она, вырываясь с такой силой, что мужчина, держащий ее за левую руку, морщится; пока его хватка на секунду ослабевает, она успевает извернуться достаточно, чтобы врезать ему лбом в лицо, заставляя полностью выпустить ее.

Впрочем, в конечном итоге это бесполезно. На помощь бросаются новые бойцы, скручивая ее еще более грубыми руками и выкручивая тело так, что ее глаза жмурятся от боли.

Я делаю шаг к ней — мне плевать, полезно это или нет, — но офицер преграждает мне путь, вставая между нами и демонстративно кладя руку на рукоять зажатого в ножнах меча.

— Сначала у меня к тебе пара вопросов. — Его голос звучит как стальной капкан: отточенный и терпеливый, но готовый захлопнуться, стоит мне сделать неверное движение. — Ответь на них, — говорит он, — и я с радостью отпущу твою подругу.

Я смотрю на Брайар, колеблясь. Она качает головой, призывая меня не идти на сотрудничество, чего бы это ни стоило.

Но одна из женщин, помогающих удерживать ее в заложницах, уже вытащила нож и поигрывает им с жестоким блеском в глазах, словно только и ждет возможности пустить его в ход. Несколько солдат, маячащих на заднем плане, тоже держат луки наготове, просто выжидая повода выстрелить.

Повернувшись обратно к офицеру, я коротко киваю.

— Что ты хочешь узнать?

— Прошлой ночью наш лагерь подвергся нападению. Кое-что пропало… а кое-что было украдено.

— Кража в лагере? — Я разглядываю свои ногти. — Что-то не припомню, боюсь.

Он протягивает руку, и один из его солдат делает шаг вперед, вкладывая стрелу в его раскрытую ладонь. Я мгновенно узнаю ее — это одна из стрел Брайар. Наконечник из оленьей кости. Оперение из вороньих перьев, которых полно на Пепелище, потому что они дешевые и их легко достать. Но еще более удручающе выглядят окрашенные в красный цвет полосы вокруг древка.

Ей обязательно нужно было добавить изюминку в свое оружие, не так ли?

— Странно, что ты ничего не помнишь о нападении, — говорит офицер, — потому что я извлек это из шеи одного из моих мертвых солдат. И она выглядит почти точно так же, как те, что твоя подруга носит прямо сейчас.

Во рту пересыхает, когда один из тех, кто удерживает Брайар, поднимает колчан повыше, чтобы я могла его рассмотреть.

Колчан Брайар.

Ее полностью разоружили, забрав не только этот колчан, но и короткий меч на бедре, и ножи, привязанные к бедрам. Тем не менее ее рука остается сжатой в кулак у самого тела; я сомневаюсь, что они забрали — или вообще заметили — крошечный шарик хаоса, который она прячет в ладони.

— Ну? — побуждает меня офицер. — Не находишь, что это странно?

— Пожалуй, странное совпадение.

Офицер мрачно усмехается на мой бесстрастный тон.

— Сам я в совпадения не верю. — Он изучает меня расчетливыми глазами. — Я знаю, что ты лжешь. И, к несчастью для твоей подруги, за убийство солдат Мурена обычно предусмотрено лишь одно наказание.

Из-за тяжести в груди я едва могу дышать, но не доставляю ему удовольствия видеть мой страх.

Он делает шаг ближе.

— Впрочем, возможно, мы сможем о чем-то договориться.

Я сглатываю подступающую тошноту, прекрасно понимая, на какие сделки способны эти коррумпированные солдаты. И что взятки, которых они ждут, далеко не всегда исчисляются деньгами.

Моя рука уже тянется к мечу матери, когда мужчина произносит:

— Мы выслеживаем молодого дракона в этом районе.

Я замираю.

— И этот дракон, похоже, выслеживает вас. Ваши следы пересекаются. Очевидно, он сейчас где-то рядом. — Его взгляд скользит по окровавленным ступням. — Так что расскажи мне, с какой стати он за вами таскается.

— Я… я не знаю, — честно отвечаю я.

— Ты же понимаешь, что любые драконы являются собственностью короны Мурена.

Мои кулаки сжимаются.

— Да.

— Так что, если ты пытаешься как-то манипулировать этим существом или прятать его, ты…

— Зачем мне его прятать?

— Сама скажи.

Я даже не могу придумать вразумительного ответа.

— Иначе придется предположить заговор против твоего короля. Вопиющее неуважение к его законам. Добавь к этому обвинения в убийстве, и сам король…

— Рив Каллахан мне не король. — Слова вырываются у меня изо рта раньше, чем я успеваю их остановить. — Он ни для кого не является законным правителем, вся его семейка состоит исключительно из воров и… — Офицер обнажает меч и одним плавным движением приставляет его к моему горлу.

— Довольно.

Я сохраняю самообладание под угрожающим весом его взгляда и неприятным давлением клинка. Сглотнув вязкую слюну, я произношу:

— Тогда мне больше нечего сказать.

— Как прискорбно для тебя. — Он усиливает нажим, останавливаясь в волоске от того, чтобы пустить кровь. Он выглядит так, будто взвешивает варианты. Его тело пугающе неподвижно, невозможно устойчиво, и я снова вспоминаю о ловушке, готовой переломить мне кости.

Но по мере того, как тянутся секунды, мой страх уступает место чему-то большему… скорби.

Скорби не потому, что я думаю о собственной казни, о какой-то мучительной смерти, что может ждать меня от рук армии Мурена или ее короля. Я думаю о Пепелище, о всех тех людях, которых подведу, если умру.

О людях, которых я уже подвела однажды, в дни, предшествовавшие Эмберфоллу.

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться, придумать хоть какой-то выход из этого положения.

Затем я слышу странный щелкающий звук. Что-то похожее на когти, скребущие по камню…

Потому что это они и есть.

Моргнув, я открываю глаза и вижу его: дракон, которого я не смогла убить прошлой ночью, крадется вверх по ступеням, скаля зубы на каждого солдата, который делает хоть малейшее движение в его сторону.

Время будто замирает, пока он приближается.

При дневном свет чешуя дракона открывает свои истинные цвета — не вся она черная. Некоторые участки переливаются глубоким бирюзовым оттенком, меняющимся с каждым вздохом. Теперь его крылья плотно прижаты к стройному телу так, как он не мог сделать этого раньше. Я могу яснее разглядеть их структуру: твердые ребра в сочетании с тонкой перепонкой, окаймленной мягкими перьями. Подобная смесь брони и хрупкости тянется вдоль всего позвоночника, от основания шеи до кончика длинного хвоста, где толстые пластины постепенно переходят в пушистые перьевые кисти.

Его тело отмечено бесчисленными ранами — некоторые уже покрылись шрамами, другие все еще кровоточат и расходятся при каждом движении, — но даже изувеченный, в этом свете он неоспоримо прекрасен. Золотистые глаза опекают обстановку с безошибочным интеллектом, и я не готов к тому, насколько выразителен этот взгляд, когда зверь поворачивает узкую голову ко мне, а в его горле вибрирует низкое урчание.

Меч у моей кожи немного ослабевает, по мере того как зверь подбирается ближе; мой дознаватель выглядит совершенно сбитым с толку его внезапным появлением. Или, может быть, дело в том, о чем я подозревала прошлой ночью: дракон делает что-то, чтобы контролировать эмоции окружающих его людей.

Но меня он не гипнотизирует.

Не в этот раз.

По мере того, как все больше внимания переключается на дракона, мы с Брайар обмениваемся быстрым взглядом — это вся координация, которая нам нужна.

В следующее мгновение она роняет предмет, извлеченный из рукава, и втаптывает его ногой в землю. Густое облако дыма охватывает ее и ее пленителей. Слышны звуки потасовки, прерываемые редкими вскриками боли.

Офицер Мурена делает шаг к задымленному хаосу, но колеблется, его выражение лица исполнено ярости и сомнений.

Я задерживаю дыхание, пока Брайар не выкатывается из устроенной ею неразберихи, сжимая в руке один из возвращенных ножей.

Я бросаюсь к ней, помогая подняться на ноги.

Мы мчимся к лошадям. Стрелы градом сыплются вокруг нас. Раздаются крики приказов, солдаты пытаются организоваться и перерезать нам пути к отступлению. Я на секунду вожусь с привязями Гарнет, но в конце концов ухитряюсь освободить ее и взбираюсь на спину. Я еще даже не успеваю толком усесться в седло, едва удерживая равновесие, как пинаю ее, пуская в безумный галоп.

Мы проезжаем совсем недолго.

Едва мы вырываемся на улицу, в нас летит новый залп стрел. Одна из них вонзается в левый круп Гарнет. Кобыла встает на дыбы, сбрасывая меня на землю.

Я падаю в относительно мягкую кучу грязи, но приземлении ногу неудачно подворачивает. Боль пронзает мое правое колено и бедро.

Это будет знатный синяк.

Пока я изо всех сил пытаюсь подняться на ноги, мое внимание привлекает звук хлопающих крыльев. Обернувшись, я вижу дракона, который несется ко мне, явно с трудом удерживаясь в воздухе. Он врезается в землю и кубарем катится прямо к моим ногам, останавливаясь. Во все стороны брызжет кровь, когда он поднимается и стряхивает с себя пыль.

Наши взгляды встречаются. Мое сердце колотится, каждый удар посылает во мне волну тепла, нарастающий пожар, который захлестывает мои чувства и дезориентирует.

Я борюсь за то, чтобы не потерять концентрацию. Гарнет и след простыл. Брайар, которая была чуть впереди меня, развернулась и пытается успокоить собственную лошадь — на ее лице застыл чистый ужас, пока она смотрит, как солдаты приближаются ко мне. Мое колено пульсирует от боли; я не смогу убежать ни от кого.

Я отчаянно машу Брайар, призывая ее убираться, хотя знаю, что она не послушает.

Тянясь за мечом, я поворачиваюсь и устремляю взгляд на дракона.

— Ты, — шиплю я.

Он выгибает шею и шипит в ответ.

Но затем он совершает нечто неожиданное: он волочит свое раненое тело передо мной, разворачиваясь лицом к моим преследователям.

Почти так, будто он… защищает меня.

Офицер Мурена добирается до нас мгновение спустя, слегка запыхавшись. Переведя дыхание, он выпрямляется, переводя взгляд с меня на дракона.

— Я так и знал.

— Что знал? — Слова вырываются сдавленным шепотом. Чувство ужаса внутри меня растет, пробираясь из желудка в легкие.

Глаза офицера прикованы ко мне, но следующие слова он бросает группе солдат, которые только что догнали нас и смотрят на него в ожидании приказа.

— Свяжите ее, — рычит он. — Она отправляется с нами в столицу.

Столица.

Я бы предпочла, чтобы он убил меня прямо здесь и сейчас.

— Вы не можете этого сделать! — кричу я.

— Вообще-то могу, — спокойно отвечает офицер. — Потому что вы официально арестованы за незаконную связь с драконом.

Король Мурена здесь.

Здесь, достаточно близко, чтобы я мог дотянуться до него и коснуться. Или пырнуть ножом, о чем я столько раз фантазировала.

Гарет по-прежнему крепко держит меня за руку, но в свободной руке у меня спрятан краденый нож, и боги свидетели, как же сильно мне хочется им взмахнуть.

Каким-то образом я заставляю себя стоять смирно и вместо этого изучаю короля.

Золотая маска закрывает большую часть его лица, но элегантно изгибается в нижней половине, обнажая пустые губы, сжатые в тугую, бесстрастную линию. Тонкий слой темно-рыжеватой щетины украшает его сильную челюсть. Его глаза смотрят, как две далекие звезды в ночи: бледно-голубые, красивые, жутко холодные.

Большинство солдат выглядят такими же удивленными монархом, как и я. Они обмениваются настороженными репликами и неуверенными взглядами. Некоторые все еще кланяются, будто надеясь, что он не встретится с ними взглядом — что не станет винить их за хаос в лагере. Другие продолжают наводить порядок, пытаясь поймать нарушителей, которые не сбежали с появлением короля.

Малыш-дракон все еще вне себя от ярости, визжит и рвется из путов, пытаясь подтащить себя ко мне. На секунду мне почти хочется, чтобы между нами действительно существовала связь, хотя бы для того, чтобы приказать этой твари заткнуться к чертям; производимый ею шум явно не идет на пользу моим нервам.

Пальцы Гарета впиваются в мою руку сильнее:

— Здесь всё под контролем, Ваше Величество. Вам не стоило приезжать.

Король Рив делает жест рукой, и все приехавшие с ним синхронно спешиваются. Их кони остаются неестественно неподвижными, пока всадники выстраиваются в ряд и методично, беззвучно и без лишних движений продвигаются к оставшимся нарушителям. Они не вытаскивают оружие сразу — лишь поднимают руки, указывая на свои цели.

Эти цели выглядят слишком ошеломленными, чтобы пытаться бежать, и мое горло сжимается, когда я осознаю… всё потому, что у этих всадников в золотых масках тоже есть магия.

Она не кажется столь мощной, какой повелевает их король, но все же она чертовски эффективно замораживает одиночные цели на месте. Стоит жертвам замереть — абсолютно беззащитным — всадники добивают их быстрыми, точными ударами. Это расчетливая бойня, за которой король наблюдает без малейшего намека на эмоции.

Я до сих пор не знаю, кем на самом деле являются эти лагерные захватчики. Были ли они действительно нашими потенциальными спасителями или оказались бы еще более худшими врагами, чем армия Мурена.

Но от наблюдения за тем, как их так безжалостно режут, меня все равно тошнит.

— Прекратите, — слышу я собственный голос. — Прекратите!

Король склоняет голову в мою сторону. Но вместо того, чтобы приказать кому-либо остановиться, его бледные глаза перебегают с меня на Гарета.

— Это она?

— Да. — В голосе командора слышится странное напряжение.

— Я буду говорить с ней наедине, — произносит король.

— Нет, не будете, — рычу я. — Только если сначала прекратите это бессмысленное убийство. — Кивнув в сторону Брайар, которую держат двое солдат, я добавляю: — И только после того, как отпустите ее тоже.

Брови короля скрыты за маской, но я представляю, что они приподняты. Он по-прежнему не делает никаких попыток остановить происходящее, даже когда напряженную тишину между нами прерывает влажный, чавкающий звук очередного меча, распарывающего чью-то плоть.

— Прекратите это бессмысленное убийство, — повторяю я сбивчиво, — и тогда, возможно, я выслушаю всё, что вы хотите сказать.

— Хм. — Король Рив небрежно бросает взгляд на расправу как раз в тот момент, когда на землю падает еще одно тело. — Несколько никчемных, трусливых жизней пощажены в обмен на то, чтобы для меня все прошло глаже? — Он пожал плечами. — Ну, почему бы и нет?

Он прекращает бойню одним-единственным словом, произнесенным на незнакомом мне языке — полагаю, на том диалекте, что зарезервирован для высших чинов Мурена.

Его всадники отступают назад с той же безмолвной грацией, с какой атаковали, и встают по стойке смирно рядом со своими лошадями. Остальные солдаты Мурена тоже прекращают бой, переключая внимание на тушение оставшихся пожаров, выпрямление ящиков с припасами и помощь раненым.

Выжившие нарушители лагеря растворяются в ночи.

Король провожает их взглядом с легким хмурым выражением на лице. Над головой ревет дракон. Он бросает на него мимолетный взгляд, и на мгновение я напрягаюсь, наполовину ожидая, что он нарушит свое слово и спустит зверя на беглецов.

Вместо этого он отдает приказ каждому солдату в пределах слышимости:

— Сформировать периметр. Скорее всего, где-то поблизости затаились подкрепления. — Его внимание переключается на тех, кто до сих пор удерживает Брайар. — И держите ее в надежном месте, пока я не скажу обратное.

Я открываю рот, чтобы запротестовать.

Затем король смотрит на меня.

Вполне, по-настоящему смотрит на меня.

Его взгляд так же непринужденно мощен, как и его магия. Я не считаю себя человеком, которого легко запугать, но трудно удержаться от того, чтобы не сделать шаг назад, когда он приближается, а его глаза бесцеремонно скользят по моему телу, оценивая каждый дюйм. На секунду они задерживаются на ноже, сжатом в моей руке.

Клянусь, я вижу, как уголок его рта подергивается, словно скрывая насмешку.

— Заходи внутрь, — приказывает он, кивая в сторону самой большой из ближайших палаток. Он входит туда, больше не глядя в мою сторону, так, будто ему и в голову не пришло, что я могу не послушаться — что я могу попытаться пробиться с боем и сбежать в ту же секунду, как он повернется спиной. Он даже не приказывает никому забрать мой нож. Может быть, потому, что он не привык, чтобы кто-то ему не подчинялся.

Или, может быть, потому, что у него хватает ума сообразить: я не стану рисковать тем, что кто-то причинит вред Брайар.

— Давай же, шевелись, — бормочет командор Гарет, толкая меня вперед.

Я крепче сжимаю украденный нож и после короткого колебания следую за королем Ривом в палатку.

Когда я шагаю внутрь, он закатывает рукава и стягивает перчатки для верховой езды. Он небрежно бросает перчатки на самодельный стол, установленный в центре палатки, а затем тянется за небольшой керосиновой лампой. Зажигая ее, я замечаю, что оба его мускулистых предплечья покрыты странными, ветвящимися шрамами. Я замираю на месте, уставившись на них, пока он снимает маску, откладывает ее в сторону и принимается перебирать стопку бумаг, взятую со стола.

Проходит не меньше минуты.

— Я просил тебя зайти внутрь, а не маячить в дверном проеме с таким видом, будто ты замышляешь что-то злое. — Он не смотрит на меня, когда говорит. — Разве там, откуда ты родом, не учат манерам?

— Нет, — отвечаю я наотмашь. И поскольку я устала, зла и слегка тупею от голода и обезвоживания, я не закрываю рот, хотя прекрасно знаю, что должна бы. — У нас все дикие. Мы обычно ночами голышом бегаем по лесу и завываем на луну. Я даже не знаю, как правильно существовать в такой роскошной палатке, если честно — я же все тут испорчу. Наверное, нагажу прямо на пол или вроде того.

Он поднимает взгляд из-под длинных ресниц.

На напряженное мгновение мне кажется, что он может рассмеяться; я почти чувствую, как в его груди зарождается жестокий, пренебрежительный смешок.

Но любые следы юмора, которые могли пробиться наружу, исчезают, когда он отбрасывает бумаги и неторопливо обходит стол спереди, прислоняясь к нему спиной и скрещивая руки на груди, вновь оценивающе оглядывая меня с ног до головы.

— Подойди сюда. — Он кивает на свободное пространство прямо перед собой. — Живо.

Мои инстинкты кричат о том, чтобы я не двигалась с места.

Затем я снова вспоминаю о Брайар, все еще томящейся в плену снаружи, и подчиняюсь — хотя останавливаюсь, оставляя между нами несколько футов.

Мне хочется, чтобы вблизи он оказался отвратительным. Чтобы свет фонаря осветил без маски такое уродство, от которого любой здравомыслящий человек испытал бы омерзение. Лицо, отражающее всю ту мерзость, что он и его деспотичная семейка должны носить в себе после всего содеянного.

Это кажется несправедливым, что этот мужчина — этот монстр, обладающий невообразимым богатством и властью, — наделен еще и неоспоримой привлекательностью.

Но это так.

Проклятие, черт возьми, это так.

Снаружи его щетина казалась темнее. При свете фонаря я вижу, что на самом деле она светлее и гармонирует с темно-золотистыми и рыжеватыми волнами его относительно коротких волос. Этот насыщенный цвет поразительно сочетается с бледной синевой его глаз, холодных, как зимний мороз, и сияющих с такой острой осознанностью, что у меня перехватывает дыхание. Его нос прям и силен, рот очерчен с безупречной точностью — черты лица, какие обычно видишь только на картинах. Особенно на тех, где художник получил взятку за то, чтобы идеализировать внешность своих богатых клиентов.

Мне еще никогда не хотелось испортить произведение искусства.

Но для всего бывает первый раз, полагаю.

Я сжимаю нож так сильно, что в этой руке начинает пропадать всякое чувственное ощущение. Онемение в пальцах поднимается вверх по руке к основанию черепа, заставляя палатку кружиться перед глазами.

Малыш-дракон продолжает пронзительно визжать и реветь снаружи; от особенно резкого крика я морщусь. Взгляд короля переметнулся на этот звук. По какой-то причине я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, пока он не смотрит на меня снова.

— В наши дни драконья связь за пределами моего королевства — большая редкость, — его голос звучит тихо, тон трудно прочесть. — Неслыханное дело, вообще-то.

— Между мной и этим драконом нет никакой связи.

— Срочное донесение, которое я получил, утверждало совсем другое. И совершенно очевидно, что это создание стремится к тебе даже сейчас.

Он делает шаг ближе, так, что между нами почти не остается пространства. Пытается меня запугать; я уверена, он привык, что люди трепещут, когда он так наступает на них.

Я выпрямляюсь во весь рост, поднимая лицо к его лицу с непоколебимым вызовом.

— Никакой. Связи. Нет.

Мы стоим так близко, что я чувствую теплый выдох чуть раздраженного воздуха, который он выпускает. Достаточно близко, чтобы заметить едва заметные подергивания его губ; в третий раз с момента нашей встречи я подозреваю, что он вот-вот надо мной рассмеется.

Вместо этого он возвращается к столу, вновь обращая внимание на бумаги и покачивая головой.

— Зачем бороться с таким даром?

— Там, откуда я родом, драконы — не дар.

— Практически что угодно может стать даром, если ты достаточно силен и умен, чтобы правильно его использовать.

— Как же тебе повезло, — цежу я, делая шаг к нему, прежде чем успеваю себя остановить, — верить, что сила и ум — это единственное, что определяет судьбу человека.

Его брови хмурятся, когда он бросает на меня взгляд через плечо.

— Разумеется, я так не считаю. Выбор тоже имеет значение.

— Ну, далеко не всем нам предоставляется одинаковый выбор.

Он действительно кажется задумчивым на пару ударов сердца, прежде чем медленно повернуться ко мне лицом.

— И тем не менее, сейчас перед тобой стоит важный выбор.

Я заставляю себя не ерзать под его пронзительным взглядом, как бы неуютно мне ни было.

— Поедешь со мной в мой город, — произносит он.

Я усмехаюсь, поднимая руку и поворачивая запястье в свете лампы, чтобы продемонстрировать ярко-красные следы от веревок.

— Разве я и так не была на пути туда?

Его глаза фокусируются не на отметинах от веревок, а на выжженной и вырезанной на моей коже звезде — символе семьи Малахи, нашей незаконченной клятвы. Он вглядывается в нее непозволительно долго, прежде чем заставить себя поднять взгляд обратно на мой.

— Не как мой пленник. Приезжай как мой гость.

Я не могу остановить горький смешок, вырывающийся из моей груди.

— Ты не хочешь видеть меня своим гостем.

— Ты действительно так уверена в том, чего я хочу? Мы ведь только что познакомились.

— Твоя репутация опережает тебя.

— Я мог бы сказать то же самое о тебе, учитывая твою выбранную профессию. — Его взгляд падает на мою метку Пепельного Странника на другой руке. — У твоих людей есть репутация тех, кто распространяет ложь и подстрекает к мятежу против моего королевства, куда бы ни направлялся.

— Мне нравится думать об этом как о распространении правды и надежды.

— Ну, все мы хотим видеть себя героями, не так ли?

У меня на затылке от раздражения шевелятся волосы.

— Нет ничего героического в том, что твоя семья сотворила с этой империей. Твой отец единолично ответственен за смерти десятков тысяч.

Он пожал плечами.

— Я — не мой отец.

— И я должна просто поверить тебе на слово, надо полагать? Поверить, что ты лучше того тирана?

— Я этого не говорил.

Я свирепо смотрю на него.

Он демонстрирует легкую, хищную улыбку, и клянусь, я замечаю несколько зубов, которые выглядят скорее как драконьи, чем человеческие.

— Во многих отношениях я на самом деле намного хуже моего отца.

— Значит, ты признаешь, что представляешь для меня опасность.

— Ой как опасно.

— И почему же я должна соглашаться ехать с тобой куда бы то ни было?

— Потому что ты знаешь: нет никаких пределов тому, что я могу дать тебе взамен.

— Мне от тебя ничего не нужно.

— Ничего?

— Ничего, — повторяю я, но голос слегка дрогает, и он набрасывается на это проявление слабости, как волк, выбравший из стада умирающее животное.

Его голос снова понижается, на этот раз почти соблазнительно:

— Может быть, не для себя, тогда для других, о ком ты заботишься?

Образы Пепелища проносятся в моем сознании прежде, чем я успеваю защититься. Марта и ее искривленные руки. Девочка Корвейн и ее ужасный кашель. Рынок с закрытыми прилавками, залежалым товаром и дрожащими, уставшими людьми, которые просто пытаются выжить.

Все еще здесь.

Но уставшие.

Мы все так устали — я, Брайар и все остальные, живущие на пепелище Эмберфолла.

И после стольких лет копания в этом унылом пепле трудно не поддаться на блестящие вещи.

Если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, обычно так оно и есть.

Знакомая поговорка стучит в моих мыслях. И тем не менее я слышу, как тихо спрашиваю:

— И что ты им дашь?

— Всё, что захочешь. — Он пожал плечами. — Лучшую еду. Укрытие. Защиту. — Он бросает эти слова так небрежно, словно эти вещи, эти богатства не имеют для него абсолютно никакого значения. Словно он просто делает какую-то забавную ставку, пришедшую на ум, ставя на карточную игру, а не на человеческие жизни.

От этого я ненавижу его еще сильнее, чем прежде — хотя и не думала, что это возможно.

— Твоя подруга снаружи тоже останется в безопасности. Чего бы это ни стоило для тебя.

Я медленно вдыхаю, пытаясь вернуть ровность колотящемуся сердцу.

— А если я скажу «нет»?

Он не отвечает, но темный взгляд, промелькнувший на его лице, подсказывает мне, что отказ станет, пожалуй, последним, что я в жизни сделаю.

На самом деле это не выбор.

Я не настолько глупа, чтобы думать иначе.

Так что единственный вопрос, который остается: смогу ли я действительно выжать хоть какую-то пользу из своего бедственного положения?

Снаружи нарастает шум — детеныш дракона все еще шумит, а вокруг палатки, судя по всему, толпится все больше солдат, болтающих о том, что произошло этой странной ночью.

Король Рив бросает взгляд на выход, затем берет перчатки и начинает их натягивать.

— Дай мне ответ, Пепельный Странник. Я человек занятой.

Но не слишком занятой, чтобы примчаться сюда посреди ночи и разобраться со мной лично.

Вся эта ситуация кажется все более странной теперь, когда у меня выдалась минутка перевести дух и по-настоящему осмыслить происходящее. Зачем он здесь? Кто были те люди, что напали на лагерь? Что на самом деле происходит между мной и этим драконом?

Мое любопытство подталкивает меня к следующему вопросу почти так же сильно, как и отчаяние.

— Если я отправлюсь в твой дворец, что со мной будет дальше?

Он выгибает бровь.

— Я никогда не принимаю никаких предложений, не узнав заранее все условия. — Я перехожу на тот же холодный тон, который использую при обсуждении заказов Пепельного странника. — Понимаешь, это жизненно важно в моей профессии.

Он размышляет, надевая вторую перчатку и тщательно ее расправляя.

— Ты будешь тренироваться. Мы проверим тебя и убедимся, что связь, которую мы подозреваем, действительно существует, а затем постараемся углубить ее. Сделать ее чем-то полезным для короны Мурена.

Мой желудок скручивается от этой последней фразы, но мне каким-то образом удается сдержать отвращение, чтобы оно не исказило лицо.

— За каждую успешную неделю тренировок и за каждую оказанную тобой услугу я позабочусь о том, чтобы ты — или те, кого ты выберешь — получили награду.

Это предложение повисает между нами, словно золоченая петля. Опасность очевидна, но я не могу не вообразить сценарии, в которых мне удается избежать виселицы, в которых я нахожу способ выскользнуть из нее и затянуть ее вместо этого у него на горле.

Чем-то полезным для короны Мурена…

Короной, которая разрушила мою жизнь и жизни стольких других людей.

Какой же он глупец, этот человек, раз думает, что я забуду то, что он и его семья сотворили, только потому, что он машет перед моим носом такими красивыми обещаниями. И какой же дурой буду я, если не воспользуюсь этой возможностью, чтобы обокрасть его прогнивший дворец, сделать все возможное, чтобы сжечь его изнутри дотла.

Все мое тело покалывает от мрачных перспектив и новой, дикой целеустремленности.

Он понятия не имеет, кого только что пригласил к своему двору.

— Ну? — подгоняет он.

— Ладно, — выдавливаю я сквозь зубы. — Я согласна.

Самодовольная улыбка уже расплывается по его лицу еще до того, как я успеваю договорить, словно он заранее знал, что добьется своего, даже до начала переговоров. Невыносимый самодовольный мальчишка.

Я ненавижу его, ненавижу, ненавижу.

Но мне не обязательно любить его, чтобы играть в эту игру.

На самом деле, так даже лучше; по моему опыту, клинки входят в спины напыщенных ублюдков гораздо плавнее.

— Значит, решено, — говорит он, надевая маску обратно и жестом подзывая меня следовать за ним, направляясь к выходу.

Гул голосов мгновенно смолкает, сменяясь гробовой тишиной, когда появляется король. Единственный звук — это возня драконьего детеныша, но и он затихает, как только я попадаю в поле его зрения. Всадники в масках, прибывшие с королем, остаются ровно на тех же местах, где он их оставил, разве что теперь они в седле.

Командор Гарет выступает ему навстречу.

— Мы выступаем, — сообщает ему король Рив.

— Уже? Люди устали, сир. И лошади…

— Ты знаешь не хуже меня, что оказалось в наших руках. Задерживаясь здесь, ты навлекаешь беду. Люди и кони смогут отдыхать столько, сколько потребуется, как только мы окажемся за нашими стенами.

Гарет не выглядит согласным, но, похоже, понимает, что выбора ему особо не оставляют — совсем как мне. Я вижу, как его кулаки сжимаются и разжимаются.

На долю секунды кажется, что у нас общий враг.

Он коротко, сухо кивает.

— Связанная девчонка? — интересуется он, словно я не стою в двух шагах от него.

— Она поедет со мной.

Все внутри меня восстает против этой мысли.

Но я сохраняю самообладание.

До тех пор, пока король Рив не смотрит на Брайар и не добавляет:

— Держите ее под жестким контролем и доставьте прямиком в подземелья, как только прибудете в Люсиндрис. Если она каким-то образом сбежит, пусть боги помилуют твою душу — потому что я не стану.

Гарет склоняет голову.

— Понял.

Я хватаю короля за руку, когда он поворачивается к своему коню.

— Ты говорил, что она будет в безопасности!

Он устремляет взгляд на мои пальцы.

— Она и будет. Я не собираюсь причинять ей вред, до тех пор пока ты сотрудничаешь.

— Я и сотрудничаю. Тебе не нужно бросать ее в темницу, чтобы быть в этом уверенным!

— Боюсь, нужно.

Я в такой ярости, что не могу вымолвить ни слова.

— Рычаг давления. — Его голос звучит ледяно. — Жизненно важно в моей профессии, сам понимаешь. — Он отдирает мои пальцы от своего рукава, вновь переключая внимание на коня, и подзывает его мягким щелканьем языка.

Внезапно все начинает двигаться слишком быстро. И хотя я согласилась пойти с ним — хотя я знаю, что сейчас не время испытывать удачу, — я не могу сдержать вырвавшийся из-под контроля гнев.

Я взмахиваю краденым ножом прежде, чем успеваю осознать это.

Король резко разворачивается, перехватывая меня за запястье прямо посреди удара. Его вторая рука стремительно вылетает вперед и хватает меня за вторую руку, хватка невероятно сильна, когда он отталкивает меня назад, удерживая на вытянутой руке. Его магия проносится вокруг нас свирепым зимним ветром, пронизывая одежду насквозь и замораживая дыхание в груди.

Драконий детеныш испускает пронзительный визг, эхом отзывающийся на мою собственную нарастающую панику. Знакомый жар колотится в груди, и на этот раз я позволяю ему затопить меня без всякого сопротивления, надеясь, что он защитит меня от холода.

Глаза короля Рива словно меняются, темнея почти до черноты. Его губы приоткрываются, и я снова замечаю вспышку острых зубов — на этот раз я в этом уверен. Его челюсть яростно двигается, будто он борется с желанием вонзить эти зубы мне в горло.

Это… пугает.

Он резко отпускает меня.

Я настолько ошеломлена, что делаю шаг назад, даже не помышляя о том, чтобы попытаться пырнуть его снова.

Мы смотрим друг на друга в течение нескольких прерывистых вдохов.

Он тяжело сглатывает, беря себя в руки. Его голос лишен каких-либо эмоций, холодных или иных, когда он произносит:

— Садись на коня.

Ярость все еще тлеет под кожей. Но теперь к ней примешивается и страх, если уж быть до конца честным — а отец всегда учил меня быть честным в этом. Доверять страху получается не всегда, но игнорировать его — редкая глупость.

И прямо сейчас этот страх умоляет меня не делать ничего безрассудного.

Бросив на короля последний настороженный взгляд, я подхожу к его коню и взбираюсь на спину, с некоторым трудом справляясь с непривычным седлом и огромными размерами животного; ни с тем, ни с другим нелегко совладать, когда у тебя всего один глаз.

Как только мне наконец удается удержать равновесие, король безмолвно запрыгивает позади меня, обвивая рукой мою талию и прижимая к себе крепче. Его сердце стучит у меня за спиной, словно мерные удары боевого барабана, зовущего нас на битву.

— А теперь сиди смирно, — бормочет он, наклоняясь ближе, так, чтобы только я мог его расслышать. — Моя магия может лишь отчасти защитить нас, а между этим местом и моим городом таятся вещи куда более скверные, чем драконы.

Мы едем всю ночь напролет и прибываем к главным воротам Люсиндриса на рассвете.

Ворота массивные, выше любого здания, существовавшего в Халвгейте еще до Эмберфолла. Стены из черного камня поднимаются из земли, словно отвесная скала, их поверхность покрыта сценами, вникать в которые у меня уже не осталось сил. По верху тянется замысловатая ковка, а по обе стороны из углов стены возвышаются две позолоченные статуи — обе в натуральную величину, в виде драконов. Один дракон опирается когтями на большой щит; другой раскинулся в ленивой позе, полусложив крылья, словно готовый в любую секунду взмыть в воздух. Солнечный свет бьет в их золотые глаза, отражаясь прямо мне в лицо, и эта яркость наконец вырывает меня из оцепенения.

Даже после этого я все еще чувствую себя дурно.

Сколько времени прошло с тех пор, как я ела? С тех пор, как спала? Часы слились в одну унылую мутную пелену. В какой-то момент была вода, и короткая остановка, когда мы спешились и мне разрешили справить нужду под конвоем, но теперь это кажется событиями многодневной давности; я уже начинаю думать, что мне это просто привиделось.

Я потратила годы, учась выживать на крохах и силе воли, но едва ли помню много моментов, когда чувствовал бы себя хуже, чем сейчас.

«Приезжай в мой город как мой гость», — говорил король Рив.

Если так он обращается со своими гостями, меня бросает в дрожь при мыслях о том, как он обходится с врагами.

С другой стороны, полагаю, мы оба понимаем, что гостем я на самом деле не являюсь. Мы могли заключить предварительную сделку, но часы тяжелой езды, когда нас разделяло едва ли пару дюймов пространства, ничуть не ослабили напряжение. Я не пыталась снова пырнуть его — по крайней мере пока, — но и не прилагала никаких усилий, чтобы смягчить исходившую от меня ненависть.

И презрение это несомненно обоюдно.

Те немногие слова, что он бросил мне, были отрывистыми приказами или холодными наблюдениями. Его рука по-прежнему железным обручем затянута вокруг моей талии. Каждое движение моего веса, каждая попытка сменить позу вызывают немедленную реакцию — более крепкую хватку, прорычанное предупреждение или ледяные всплески его магии, кусающие меня за позвоночник, от которых кожа покалывает, а дыхание сбивается.

Он явно пытается вцепиться в меня как можно глубже. Сломить меня как можно сильнее до того, как мы доберемся до его дворца, полагая, видимо, что так я охотнее соглашусь на все уготованное мне там.

Чего он не понимает, так это того, что я сломана уже много лет. Все мои зазубренные осколки теперь превратились лишь в броню.

Так что, если он хочет попытаться раздавить меня, надеюсь, он готов порезаться.

Ворота бесшумно распахиваются внутрь. Мы проезжаем без всяких церемоний и объявлений. Король по-прежнему в маске, как и все сопровождающие нас всадники. Я — единственное исключение, и кто-то из едущих рядом всадников велит мне поднять шарф и натянуть капюшон, прежде чем мы въедем в саму столицу.

Они прячут меня, хотя я не понимаю, почему это имеет значение. Даже если эта драконья связь реальна, жители Люсиндриса вряд ли узнают меня или поймут, что я натворила. А сам детеныш в милях позади нас, он плетется медленнее с основной группой солдат Мурена.

Может быть, они просто не хотят, чтобы люди видели их славного лидера, прибывающего с таким грязным типом — к тому же из трущоб враждебного королевства.

От этой мысли у меня сводит челюсть.

Наверное, было бы приятно сорвать с себя капюшон и заорать о том, какие сделки заключал их обожаемый король в темноте. Но я этого не делаю. Вместо этого я заставляю себя сосредоточиться на разворачивающемся вокруг городе, навсегда запечатлевая в памяти каждую деталь.

Потому что если я собираюсь проникнуть внутрь и разрушить хоть какую-то часть этого мира изнутри, сначала мне нужно его понять.

Люсиндрис, разумеется, ни капли не похож на Пепелище.

Улицы вымощены гладким серым камнем вместо утрамбованной грязи и золы. Дома стоят на прочных фундаментах, их стены в основном представляют собой смесь безупречного белого и мягкого кремового цветов, а в окна вставлено чистое, идеальное стекло. С некоторых балконов свисают ящики с цветами — яркие всплески цвета, которые кажутся почти непристойными по сравнению с приглушенными серыми и коричневыми тонами моего дома. Воздух пахнет свежестью и бодростью, с нотками манящих ароматов: свежего хлеба, сушеных трав, жареного мяса и специй от утренних торговых лавок.

Я ожидала больше запаха гари, потому что рассчитывала увидеть в небе гораздо больше драконов.

Но при приближении к городским стенам я заметила всего четырех, а сейчас это расцвеченное красками небо чисто и от облаков, и от крылатых чудищ. Время от времени я слышу кого-то вдалеке, но они находятся достаточно далеко, чтобы этот звук не вызывал у меня прежней тревоги.

Интересно.

Может быть, это просто совпадение или стечение обстоятельств, а может, слухи о кишащем драконами небе Мурена были сильно преувеличены. Я не уверена. Какова бы ни была причина, я не зацикливаюсь на этом сейчас; вокруг слишком много всего, на что стоит посмотреть.

Люди уже снуют по улицам, несмотря на ранний час: стражники неспешно патрулируют в безупречных, сверкающих доспехах; торговцы открывают свои лавки; женщина напевает тихую мелодию, подметая крыльцо; группа детей проносится мимо с маленькой собачкой на хвосте, смеясь и подначивая друг друга.

Никто не выглядит голодным.

Никто не выглядит испуганным, злым или угнетенным.

Внезапно меня охватывает ужасная тоска по дому. Или, может быть, меня просто тошнит. Я знала, что контраст будет разительным, но этот город…

Он похож на совершенно другой мир.

Я заставляю себя продолжать наблюдения. Замечаю планировку улиц, то, как они ветвятся и соединяются, и все те различные ориентиры, которые я в силах удержать в памяти. Возвышается храм с медно-зеленым куполом, превосходящий остальные здания. Рыночная площадь с фонтаном в центре — разумеется, в форме дракона. Вода бьет из его открытой пасти, кристально чистая, пока люди наполняют ведра из бассейна внизу. Ребенок плещется в ней руками, в полном восторге. Его мать наблюдает за ним со смущенной улыбкой на лице. Никаких окриков, как у родителей с Пепелища.

С чего бы ей ругать его?

Здесь нет недостатка в чистой воде.

Мои пальцы сжимаются в кулаки на коленях.

— Что-то не так, Пепельный Странник? — Голос короля Рива звучит тихо и близко, каждое слово — словно раскаленный кинжал, вонзающийся мне в затылок.

Я не доставляю ему удовольствия отвечать. Я даже не смотрю на него.

Он больше ничего не говорит, но я чувствую его самодовольство.

Если мы действительно доберемся до дворца и я при этом не врежу ему по лицу, это будет чертово чудо.

Улицы становятся еще шире, по мере того как мы углубляемся в город. Дома делаются все грандиознее и больше, их фасады украшают широкие веранды и декоративная каменная кладка. Мы проезжаем мимо парка, полного цветущих деревьев — не иссохших и борющихся за жизнь, как те редкие единицы, что цепляются за существование возле моего дома, а высоких, с пышной листвой, дающих настоящую тенистую прохладу. Между ними расставлены скамейки. Дорожки для приятных неспешных прогулок.

Мое сердце ноет, ноет и ноет по этому несправедливому миру, по всей этой вопиющей несправедливости.

Затем перед нами наконец вырастает дворец, и даже сквозь усталость и отвращение я не могу оторвать от него глаз.

Он построен из бледного, едва мерцающего камня. При других обстоятельствах он мог бы показаться прекрасным — яркой драгоценностью, сияющей на склоне холма. Но пока я смотрю, как рассвет разливается по его белым стенам, окрашивая их в багровые и кровавые тона, все, о чем я могу думать, — это кровь.

Башни спирально устремляются вверх по каждому углу, увенчанные крышами из темного шифера. Главное здание простирается на многие акры земли, его окна бесчисленны, а двери массивны и внушительны. Территорию окружает высокая стена, но ворота распахнуты, и мы проезжаем сквозь них, не сбавляя ходу.

Сады тянутся по обе стороны частной дороги, ведущей к дворцу. Это не практичные сады для выращивания еды, а декоративные, полные роз, лилий и других, более экзотических цветов, названий которых я не знаю. Живые изгороди подстрижены в неестественные, замысловатые формы. Здесь больше фонтанов и статуй, чем я могу сосчитать. Кажется, все здесь создано ради излишеств.

Наконец мы останавливаемся у подножия широкой каменной лестницы, ведущей к главным дверям — глубоко красным, покрытым узорчатой золотой филигранью. Стражники тут же выступают вперед, забирая поводья нашего коня. Король Рив спешивается первым, а затем протягивает руку, чтобы помочь мне сойти.

Я игнорирую его предложенную руку и соскальзываю с коня самостоятельно, мои ноги чуть не подкашиваются, когда ступни касаются земли. Я ловлю себя о бок жеребца, тяжело дыша и заставляя травмированное колено слушаться. Король никак не реагирует на мое упрямство; он просто поворачивается ко мне спиной и идет дальше.

Другой дворцовый стражник выступает вперед и шепчет что-то слишком тихо, чтобы я мог расслышать. Король Рив кивает один раз, а затем делает жест своим всадникам. Они остаются в седлах, скрестив одну руку на груди и склонив головы.

Он поднимается по ступеням, по-прежнему игнорируя меня. Не остается выбора, кроме как следовать за ним: всадники в масках образуют сплошную стену у меня за спиной, а дворцовая стража следит за каждым моим движением, с невысказанным ожиданием, читающимся в их холодных глазах и подкрепленным крепкой хваткой на копьях.

Я делаю глубокий вдох. Снимаю капюшон. Стягиваю шарф с лица.

Затем я марширую вверх по ступеням с гордо поднятой головой, игнорируя взгляды, неизбежно устремляющиеся к моему шрамированному глазу, и изо всех сил стараясь не хромать, несмотря на ушибленное колено и ныряющее бедро.

Еще больше каменных драконов охраняют узорчатые двери. Как и те, что у городских ворот, их глаза золотые. Эти глаза выглядят пугающе реальными, кажется, они следят за мной, когда я вхожу во дворец, и мне приходится останавливать себя, чтобы не оглянуться назад и убедиться, что меня действительно не преследуют.

Входной зал огромен и холоден. Потолок устремляется высоко вверх, поддерживаемый витыми колоннами, которые заставляют меня вспомнить переплетенные ветви деревьев. Пол выложен полированным мрамором, темно-серым, с прожилками все того же золота. Стены завешены гобеленами, но они ничуть не согревают охвативший меня холод. Все отзывается эхом. Наши шаги. Шелест плащей. Далекий звук голосов откуда-то из глубины дворца.

Король Рив продолжает игнорировать меня, целеустремленно шагая вперед. Я все еще следую за ним, но мои шаги становятся все медленнее и медленнее по мере того, как я впитываю взглядом окружающую обстановку.

Между нами остается по меньшей мере футов двадцать, когда в зал врывается молодая женщина, а каблуки ее блестящих сапог агрессивно стучат по мрамору, привлекая мое внимание.

Она одета в относительно простые леггинсы и струящуюся рубашку, но материал явно роскошный, судя по тому, как он движется и драпируется вокруг нее — очевидно, достойный королевских особ. На ней нет маски, но украшения, змеящиеся по ее плечу, сбоку шеи и вверх по левой руке, выполнены точно так же, как у короля: в виде сияющих чешуек дракона, подогнанных по форме ее тела. На большинстве ее пальцев сверкают кольца. Драгоценный венец, покоящийся на ее длинных светлых волосах, вероятно, стоит больше, чем я зарабатывал за весь месяц.

И снова, когда я подхожу ближе, я надеюсь, что освещение выявит неприглядную внешность, соответствующую уродливой, жадной натуре знати Мурена.

И снова меня ждет разочарование.

Точно так же, как и король, она поразительно красива как издалека, так и вблизи, хотя и в более суровом ключе; словно ледяная буря, которой нельзя не восхищаться, даже когда она ломает ветки и калечит весь ваш город. Ее черты резки, с высокими скулами и прямым носом, который, как мне кажется, выглядит еще более величественным, когда она смотрит на других свысока.

Она решительно направляется к королю, который снимает маску по мере ее приближения. Она целует его в щеку, а затем берет его лицо в свои ладони, поворачивая то в одну, то в другую сторону, словно проверяя на наличие повреждений. В ее взгляде читаются одновременно ярость и облегчение, когда она обвивает руками его шею, а ее ярко накрашенные ногти впиваются ему в спину.

Когда она отстраняется от напряженного объятия, выражение ее лица остается противоречивым. Одна из ее рук сжимает руку короля, в то время как другая то сжимается, то разжимается на боку. Похоже, она борется с желанием отвесить ему пощечину.

Мысленно я болею за то, чтобы она это сделала.

— Исчезнуть среди ночи, оставив чертову записку? Серьезно? — Она делает вялую попытку говорить тише, но слова все равно отчетливо разносится по огромному залу.

— Я же вернулся к тебе в целости и сохранности, разве нет? — говорит король, стягивая перчатки и отдавая их слуге, который тихо появился рядом с ним. Слуга молча забирает и его маску, а затем помогает ему снять дорожную куртку, совершенно не обращая внимания на продолжающуюся перепалку; похоже, такие споры здесь обычное дело.

Я держусь на расстоянии, попеременно изучая обстановку и наблюдая за перепалкой двух аристократов. Внешне у них не так уж много общего. И все же, если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что эта женщина — принцесса Кестрел; я не могу представить, чтобы король позволял кому-либо еще разговаривать с ним в таком тоне, если только это не его собственная сестра.

— Арло не сомкнул глаз с тех пор, как понял, что тебя нет, — слышу я ее слова, и ее тон снова повышается.

— Я займусь им, как только смогу. Но сначала есть другие дела, требующие внимания.

— Деловые вопросы. — Она издает раздраженный вздох. — Какое дело стоит того, чтобы бросать семью с таким безрассудным пренебрежением?

Он наконец снова замечает мое присутствие, бросив на меня небрежный взгляд.

Глаза принцессы перебегают на меня. Они задерживаются всего на мгновение, прежде чем снова сузиться на брате.

Король Рив понижает голос, снова говоря на том диалекте, который, как я полагаю, принадлежит высшему классу Мурена. Я вижу, как выражение лица его сестры сменяется с недоумения на неверие, а затем на что-то холодное и расчетливое. Когда она смотрит на меня на этот раз, на меня обрушивается вся тяжесть ее взгляда — острого и оценивающего.

Она направляется ко мне размеренными, выверенными шагами, кружа, как стервятник, прежде чем остановиться передо мной и скрестить руки на груди. Ее глаза гораздо темнее синие, чем у ее брата, но в них та же глубокая посадка, из-за чего ее взгляд кажется еще более пронзительным.

Посмотрев на короля, она требует:

— Откуда именно ты притащил эту сточную крысу?

— Ниоткуда он меня не тащил, — отвечаю я прежде, чем ее брат успевает заговорить. — Я прекрасно умею передвигаться сама, спасибо. Я решила прийти сюда. Я сама залезла на спину его чертовой лошади.

Принцесса смотрит на меня так, как смотрят на бродячую собаку — или какое-то другое грязное, потенциально бешеное существо.

— Талантливая сточная крыса, которая умеет балансировать на задних лапах. Как забавно для нас.

Судя по всему, ген мудака передается у них по наследству.

Я уже близка к тому, чтобы сказать то, чего говорить определенно не стоит, когда король подходит к нам.

— Неважно, откуда она взялась, — говорит он.

Я не согласна — яростно не согласна, — но пока прикусываю язык.

— Важно то, куда она отправится отсюда, — продолжает он. — И нам нужно это обсудить. Может быть, ты будешь полезна, Кестрел, и созовешь нужных людей? Я попрошу слугу подготовить малую переговорную.

Она фыркает, а затем делает ему издевательский реверанс.

— Конечно, Ваше Величество. Но мы еще не закончили обсуждать твой сомнительный выбор в жизни.

— Разве мы когда-нибудь заканчиваем? — с каменным лицом отвечает он.

Она бросает на него последний надменный взгляд, после чего разворачивается на каблуках и удаляется.

Король Рив ведет меня в гостиную, примыкающую к главному залу. Она обставлена скудно: здесь есть лишь изогнутый диванчик, обитый темно-зеленым бархатом, низкий столик и несколько портретов на стенах — полагаю, еще кто-то из королевской семьи, и все они смотрят на меня свысока. Здесь есть одно окно, но оно настолько маленькое и находится так высоко над головой, что от этого пространство кажется почему-то еще более тесным и удушливым.

— Ты будешь ждать здесь, пока мой совет не будет готов собраться. Я пришлю за тобой, когда придет время. — Король не дает никакой другой информации, после чего уходит и плотно закрывает за собой дверь.

Я сажусь на диванчик, массируя пульсирующее колено, смаргивая слезы и усталость и пытаясь не думать о том, что будет дальше.

Проходит адская неделя.

После того кратковременного успеха, когда Блайт поделилась своей чешуей, чтобы защитить меня, никаких других доказательств нашей связи больше не появлялось.

От этого становится еще более досадно, ведь я уже видела это — зная, что мы способны на что-то, — но ничего не происходит. Кажется, теперь сам дракон сопротивляется мне точно так же, как я сопротивлялся ей с самого начала. Словно она наконец чувствует, как глубоко укоренилась моя ненависть к ее сородичам, и наказывает меня за это.

Я пыталась выкопать и высвободить часть этой ненависти. Но это не та горечь, которую можно стереть за семь дней. На данном этапе это целая корневая система. Сплетенная и вросшая в самое мое нутро.

И трудно поверить, что я смогу распутать ее так, чтобы это меня не убило.

Мне разрешено всего одно свидание с Брайар, которое происходит на второй день моего кабального служения. Ровно столько, чтобы доказать мне, что она действительно здесь, действительно жива, и жестоко напомнить о том, что поставлено на карту, если я не соображу, как принести пользу правителю этого дворца.

Сам дворец не становится гостеприимнее по мере того, как я в нем обустраиваюсь. Мне дарована относительная свобода передвижения, меня защищает король в рамках нашего соглашения, как он и обещал…

Но это не значит, что я могу уйти, так что для меня я все еще больше узник, чем гость, — да и защита не означает принятие.

Лишь немногие из придворных искренне верят, что у меня есть подлинная связь с драконом, которая может оказаться полезной их королю. Остальные в лучшем случае относятся с недоверием, а некоторые откровенно жестоки, шепча обо всем подряд — от моей внешности до города, из которого я родом. И слишком, слишком многие следят за каждым моим шагом, просто выжидая, когда я совершу ошибку, чтобы доложить о ней королю в надежде, что тот меня за это покарает.

Принц Арло остается одним из немногих светлых пятен. Он несколько раз заглядывает на арену, обычно чтобы поиграть с Блайт, пока я прихожу в себя после очередных истязаний, которым Гарет подвергает меня в тот или иной день. Даже в те дни, когда я его не вижу, он часто оставляет мне небольшие подарки и записки с каракулями, полными поддержки.

Я больше не становлюсь свидетелем тех его странных приступов боли, недуга или чего бы то ни было, что случилось в день нашего знакомства. Правда, в некоторые дни он загадочно отсутствует, и я то и дело замечаю, как врачи то приходят, то уходят из той стороны, где находится его комната.

Просто хилое здоровье, — слышу я обрывки шепота слуг друг другу. Никто, кажется, не знает, почему он болеет и от чего. Элиза огрызается на меня, требуя не совать нос в чужие дела, когда я пытаюсь расспрашивать; Гарет всегда переводит тему; остальные просто в открытую игнорируют любые мои вопросы о здоровье королевской семьи.

Я не удивлена, что у них есть секреты, разумеется.

Я лишь опасаюсь того, насколько глубокими и темными они могут быть.

Что же касается самого короля, он приходит и уходит в любое время суток — праздным правителем его точно не назовешь, этого у него не отнять. Видеть его так редко — одновременно и благословение, и проклятие. Ведь каждая секунда, проведенная с этим человеком, лишь усиливает мою ненависть к нему и ко всему, за что он выступает… и тем не менее столь многое в моей судьбе, как и в судьбе Брайар, к несчастью, находится в его руках. Поэтому всякий раз, когда я замечаю его мельком, меня так и тянет в его сторону, как мотылька на погребальный костер.

На восьмой день я поднимаюсь рано и с недобрыми намерениями, полный решимости разыскать его нарочно.

Неделя. Именно об этом мы договорились в то утро, когда я прибыла сюда, — одна неделя, после чего мы обсудим освобождение Брайар и все остальные обещанные мне награды.

И хотя я не добилась особых успехов в деле связи с драконом, я все же выполняю свою часть сделки, по крайней мере, по моему мнению; я не пропустила ни единого дня издевательств Гарета. На мне живого места нет от синяков, у меня за плечами больше неудачных попыток, чем я могу сосчитать, но каждое утро я сам являюсь на арену, готовый пробовать снова.

Одевшись и набросившись на завтрак, я направляюсь в небольшую учебную комнату на втором этаже. Это, похоже, самое надежное место, чтобы застать короля в те редкие моменты, когда я видел его сидящим на месте; либо там, либо в примыкающей к этой комнате библиотеке.

Но прежде, чем я успеваю добраться до любого из этих мест, мое внимание привлекает звук знакомого лая. Я иду на него и выхожу к боковому входу, который ведет на грандиозную веранду; крутые ступени спускаются оттуда в небольшой внутренний двор, обсаженный розовыми кустами и цветущими белыми деревьями.

Арло и Руффус играют в этом дворе: мальчик бросает палку, а огромная собака с неуклюжим энтузиазмом несется за ней.

Вчера я принца не видела, а позавчера он казался даже бледнее обычного, поэтому я чувствую облегчение, заметив его гуляющим на свежем воздухе.

И, как назло, всего мгновение спустя появляется король — хотя при виде него я медлю; стычка, которую я запланировала, — это не то, что мне хочется устраивать на глазах у маленького принца.

Я тихонько отступаю назад, выжидая удобного момента, чтобы остаться с королем наедине. Я сажусь на верхнюю ступеньку, где благодаря одной из широких колонн, расставленных по всей веранде, я практически скрыта от двора.

Выглядывая из-за этой колонны, я наблюдаю, как Арло бросается прямо к брату, а Руффус путается в собственных лапах, стараясь не отставать. Король подхватывает его на руки и впечатляюще высоко поднимает в воздух. Арло широко раскидывает свои худые руки, побуждая Рива подбросить его так высоко, что у меня замирает сердце.

Рив, разумеется, ловит его и с легкостью соглашается сделать это снова, и снова, и снова.

Это личный, более мягкий момент — один из тех немногих, что выпадают им вдали от всеобщего внимания. Мне немного неловко вторгаться в него. Но я ничего не могу с собой поделать; снова и снова мой взгляд приковывает король.

Он выглядит странно… человечным.

Может быть, потому что я впервые вижу на его лице настоящую улыбку. Не хищную ухмылку, а самую что ни на есть искреннюю ухмылку. Может быть, дело в смехе, который в конце концов вырывается из него — слишком искреннем, слишком чистом звуке для монстра.

Это не отменяет ни единого из чудовищных поступков, совершенных им и его семьей, но тем не менее зрелище любопытное.

Проходит несколько минут, прежде чем кто-то меня обнаруживает. Стук каблуков и звяканье украшений, сопровождаемые долгим, полным муки вздохом, дают мне понять, что это принцесса Кестрел, еще до того, как я оборачиваюсь, чтобы подтвердить это.

— Шпионишь за королевской семьей? Знаешь, за это я могу велеть тебя казнить. — Она прислоняется к соседней колонне, держа в руке бокал вина. От него исходит невероятно сильный запах алкоголя — что-то намного крепче обычного вина. Возможно, для такого дела рановато, но мне не привыкать судить других.

Я не свожу глаз с ее братьев и произношу:

— С другой стороны, если меня казнят, мне больше никогда не придется с вами разговаривать.

Она фыркает.

— За это стоит выпить.

Мы погружаемся в колючее молчание на несколько минут. По какой-то причине она кажется вполне довольной тем, что просто нависает над этим пространством. Может быть, она пьянее, чем кажется, и эта колонна — единственное, что удерживает ее в вертикальном положении.

Я слишком устала и отвлечена чтобы спорить, поэтому вместо этого пытаюсь завязать вежливый разговор.

— Кажется, сегодня Арло чувствует себя лучше.

Она не отвечает. Когда я наконец снова перевожу на нее взгляд, ее глаза остекленели, и она так сильно сжимает ножку бокала, что я удивляюсь, как он до сих пор не разлетелся на осколки.

Похоже, светская беседа тоже отменяется.

— Рив терпеть не ненавидел этого сраного пса, — бормочет она мгновение спустя, после того как над двором прокатывается особенно громкий лай. — Он только и делает, что пускает слюни на все подряд и сгрызает любую оставленную без присмотра обувь. Особенно он неравнодушен к его сапогам.

— Я никогда не видела таких огромных.

— Он неестественный. — Она взбалтывает свой напиток, изучая его содержимое. — Из Скелветской долины, где большинство существ вырастают до нелепых размеров из-за драконьей магии, текущей там в системе водоснабжения.

— Я думал, это место — всего лишь легенда?

— И тем не менее перед нами доказательство его существования. — Она кивает на Руффус, словно думая, что я каким-то образом могла не заметить эту гигантскую тушу. Ее голова клонится ко мне, а темно-голубые глаза сверкают с привычной едкой оценкой. — Командор Гарет говорил мне, что ты довольно глупа. Его оценка оказалась весьма точной, не так ли?

Я не ведусь на провокацию, зная, что молчание все равно разозлит ее сильнее.

— Странно думать, что ты можешь оказаться первым истинно связанным с драконом из всех, кого мы встречали за столь долгое время, — продолжает давить она, — учитывая, как мало ты знаешь о драконах и их магии.

— Хоть в чем-то мы наконец сошлись.

Я чувствую, как она продолжает пялиться на меня, но по-прежнему не поддаюсь на провокацию. Затем она делает нечто неожиданное — смеется. Это не особо приятный смех, но, полагаю, он лучше ее обычных угроз и обзывательств.

— А ты на редкость забавна, знаешь об этом?

Я пожимаю плечами, возвращая все свое внимание королю.

Совсем не похоже, чтобы он ненавидел эту собаку. Впрочем, полагаю, он притворяется ради Арло; как я уже понял, терпеть что-то ради тех, кого любишь, гораздо проще, чем ради себя самого.

— Он не может отказать нашему младшему брату, — произносит Кестрел, словно читая мои мысли. — Вот почему, когда некоторые из наших солдат привели эту собаку из разведывательной миссии неподалеку от Скелвета, ей разрешили остаться. Потому что Арло влюбился в нее с первого взгляда. — Ее взгляд останавливается на старшем брате. — Такой слабак, — бормочет она. Это попытка звучать с привычным презрением, но в словах отчетливо слышится и нотка нежности.

Арло переключил свое внимание на упомянутую собаку и вовсю пытается заставить её поймать брошенный им мяч. Руффус… не особенно преуспевает в этой игре, его огромные челюсти щелкают по воздуху гораздо чаще, чем сам мяч.

Рив прислоняется к одной из колонн внутреннего двора, наблюдая за ними. Я замечаю в выражении лица короля тяжесть, усталость, которая чуть-чуть опускает его плечи — но она исчезает всякий раз, когда младший брат смотрит на него в ответ.

Впечатляет, как быстро он скрывает свое истощение.

Каким бы уставшим он ни казался, судя по всему, он не собирается покидать сторону младшего брата, пока кто-нибудь не оттащит их друг от друга. А поскольку я не могу заставить себя сделать это, я решаю, что наша очная ставка должна подождать до окончания моей следующей сессии пыток с командором Гаретом.

Я бросаю Кестрел сухое «прощай» и нехотя направляюсь к «коллизею» за дворцом.

Когда я вхожу на арену, меня встречает небольшая армия слуг, как обычно обихаживающих Блайт.

За прошедшую неделю ее жилое пространство было расширено, предоставив ей больше свободы движений по мере заживления ран. Ее также баловали, доставляя в изобилии роскошные постельные принадлежности, а также самую разнообразную еду — большую часть времени куда более вкусную, чем все, что мы когда-либо ели дома. Некоторые даже приносили ей подарки: маленькие полированные безделушки из серебра и золота, куски кварца и всевозможные шелковые ленты, которые она складывала в небольшие кучки.

Одна из женщин в данный момент ухаживает за ее темными когтями, протирая их мягкой тряпочкой и заставляя блестеть. Блайт наблюдает за ней со сонным, довольным выражением лица, а в ее груди вибрирует звук, похожий на мурлыканье.

При моем приближении большинство слуг быстренько заканчивают свои дела и разбегаются. Восхищение, которое они испытывают к Блайт, не распространяется на меня; король приказал относиться ко мне как к гостю, но этот приказ выполняют с очевидным нежеланием. И хотя они не проявляют открытой враждебности, как многие высокопоставленные члены дворцового двора, они явно не доверяют мне и той связи, которую я, возможно, кую — или не кую — с драконом.

Я разглядываю кучу подарков, оставленных для нее. Ее хвост обвился вокруг одного из крупных кусков кристалла, прижимая его к телу, как ребенок, обнимающий любимую игрушку.

— Так ты вырастешь ужасно избалованной, если позволишь им и дальше так тебя баловать, — говорю я ей.

Она выпрямляется, взъерошивая крылья и слегка вскидывая голову. Это напоминает мне то, как Брайар отбрасывает назад волосы, когда чувствует себя особенно самодовольной.

Я закатываю глаза. Но, точно так же как ранее, когда я наблюдал за королем, я не могу перестать изучать стоящего передо мной зверя.

Ее чешуя местами становится ярче, чем прежде. Вдоль шеи она отливает потрясающим бирюзовым оттенком, а по крыльям и морде мерцают бледные розоватые брызги. Часть ее старых, более темных чешуек валяется на земле вместе с несколькими выпавшими перьями с крыльев. Эти крылья представляют собой пеструю смесь черного, бирюзового и розового цветов, причем отрастающие перья находятся на разных стадиях роста. Сейчас это выглядит не слишком привлекательно, но очевидно, что начинает вырисовываться нечто прекрасное.

Судя по всему, она и в размерах прибавляет. Я продолжаю разглядывать ее, пытаясь сопоставить мысленный образ недельной давности с тем, что вижу сейчас, как вдруг слышу шаги приближающегося сзади Гарета.

— Это только мне кажется, или она и впрямь уже становится крупнее? — спрашиваю я.

— Тебе не кажется, — подтверждает он. — И это хороший знак, что она все сильнее привязывается к тебе.

— Привязывается? — фыркаю я. — Мог бы и не пытаться меня одурачить.

Он пожимает плечами.

— Драконы сложны. А магическая природа связи еще запутаннее. То, что вы двое, упрямцы, пока еще открыто не тянетесь друг к другу, вовсе не означает, что вашу переплетенную судьбу можно стереть. Если бы она махнула на тебя рукой после столь тернистого начала, сомневаюсь, что мы наблюдали бы в ней эти изменения.

— Это… обнадеживает?

— Да.

Впрочем, сам он не выглядит особенно успокоенным.

Впрочем, как и я.

К сожалению, Гарет решил, что сегодняшний день станет испытанием на выносливость.

Снова.

За прошедшую неделю мы проходили через это уже трижды, поскольку он утверждает, что поделиться со мной своей силой и выносливостью — это для Блайт одно из самых простых дел. Проще, чем магия, проще, чем физические особенности, и даже проще, чем делиться мыслями.

«Если ты уже способен принимать ее чешую, для вас двоих это сущие пустяки», — заявлял он. «Позаимствовать ее силы должно быть так же легко, как дышать с ней в унисон».

И тем не менее единственная сила, которая гоняет меня туда-сюда по арене снова и снова — моя собственная.

Сегодня мне приказано бежать то ли мили, то ли километры. По всем углам арены расставлены солдаты, заставляющие меня лавировать между ними по сложнейшим траекториям. Наверх, на ярусы мест для зрителей и в ложи, подтягиваются какие-то скучающие придворные — в общей сложности не меньше дюжины зевак смотрят на меня сверху вниз, перешептываясь и хихикая между собой.

Гарет игнорирует зрителей. Он безжалостен, с возрастающим нетерпением и жестокостью выкрикивает приказы. Стоит мне получить передышку в беге — всякий раз, когда ноги вот-вот готовы отказать, — как он без предупреждения атакует, заставляя меня пытаться защищаться. Либо же откидывается назад, попивая какой-то напиток, и приказывает остальным сделать эту грязную работу за него.

Снова и снова меня валят с ног, доводят до самого края отчаяния, выжимают из меня все соки до предела моих собственных сил.

Снова и снова Гарет клянется, что я могла бы сразиться с ним и всеми его солдатами разом, если бы только доверилась дракону и впустила ее.

Ближе к концу этого испытания я действительно пытаюсь сделать так, как он велит. Но всё без толку. К этому моменту выживание — это максимум, на что я способна; дракон, дворецкий, король — все это расплывается на заднем плане, пока я концентрируюсь исключительно на том, чтобы не потерять сознание и удержаться на ногах.

Блайт наблюдает за всем происходящим острым, любопытным взглядом. По крайней мере, теперь она редко поворачивается ко мне спиной, упорно наблюдая за моим унижением и провалом — чего бы это ни стоило.

Занятие наконец подходит к концу, когда мои ноги в третий раз окончательно отказывают. Я оказываюсь на четвереньках, меня так сильно тошнит, что я валюсь без сил и на несколько минут теряю сознание.

Когда ко мне возвращается осознание, я лежу на боку, свернувшись в плотный клубок. Запах собственного пота и рвоты настолько сильный, что меня снова начинает мутить, но во мне уже ничего не осталось, чтобы извергнуть наружу.

Когда спазмы наконец утихают, я отворачиваюсь от наведенного мной беспорядка и вижу Гарета, сидящего на скамейке в нескольких шагах от меня и вертящего в руках крышку потрепанной фляжки.

— Если ты пытаешься меня убить, — стону я, — не мог бы ты проявить милосердие и использовать проклятый меч, как нормальный палач?

Он отвечает не сразу, тратя мгновение на то, чтобы вытянуть левую ногу и помассировать колено. Старая травма, которая, по его словам, время от времени дает о себе знать.

Я постаралась как следует пнуть это колено ранее, и надеюсь, что сейчас оно чертовски сильно у него болит.

— Мне, безусловно, приходило в голову, что убить тебя было бы проще. — Он отпивает из фляжки. — Но, увы, не думаю, что в этом твое предназначение.

Я поднимаюсь в сидячее положение, счищая черный песок арены с рук и одежды.

— Я никогда особо не верила в предназначение. Если бы верила, то сломалась бы давным-давно, судя по картам, которые сдали мне боги. Вместо этого я взяла за правило выбирать свой собственный путь.

Он обдумывает это, хмуря спорящие брови, но спорить не начинает. Он продолжает молча отпивать из фляжки, лицо его сумрачно, а движения утомлены — так, будто это он последние несколько часов подвергался избиениям и унижениям ради забавы дворцовой знати.

Я готовлюсь к движению, осторожно распрямляя свое ноющее тело, поднимаюсь на ноги и направляюсь к скамейке.

Где-то вдалеке ревет дракон. Я уже почти привыкаю к этому звуку; от него меня все еще передергивает, но он по крайней мере больше не вызывает типичных, травмирующих вспышек из прошлого.

Вместо этого он порождает вопросы. Разговор с Кестрел тоже тяжелым грузом лежит у меня на сердце; она была права, назвав меня невеждой. Я до обидного мало знаю о влиянии и магии драконов.

Я никогда не хотел знать ничего подобного.

Ненависти к чудовищам и создавшим их богам мне всегда было достаточно.

Но теперь я в ловушке. Эта связь — часть моей истории, хочу я того или нет, и я не знаю, поможет ли мне углубление в эти темы, но оно уж точно не навредит — а Гарет обычно оказывается куда более разговорчивым и охотно делится своими мыслями после пары часов наблюдения за моими страданиями. Возможно, он смягчается, потому что в глубине души, под этой грубой, ожесточенной оболочкой, ему меня жаль.

Мой взгляд блуждает между Блайт и клочком неба над нами, пока я с зубовным скрежетом пытаюсь разогнать по телу свежие боли и ломоту.

— Драконы в небе над Люциндрисом ведь не такие, как Блайт, верно?

— Нет, не такие.

— А те, которыми, казалось, командовал король Рив в ту ночь, когда мы с ним встретились…

— Тоже отличаются от нее.

— Разве он с ними не связан?

— Не так, как вы с Блайт.

— Тем не менее в ту ночь он управлял магией. — Меня бросает в дрожь при воспоминании о том, как магия захлестнула меня. — А магия в этом мире существует только из-за драконов, верно? Они — проводники божественной силы и влияния… сосуды самих богов.

Он колеблется.

— Да. Это так.

Я утыкаюсь взглядом в синяк, расцветающий на моем предплечье прямо над меткой Пепельного Странника. В голове внезапно роится уйма вопросов, они несутся наперегонки, пытаясь прорваться на первый план.

— Они же не дают свою силу кому попало, так? — спрашиваю я, осторожно опускаясь на скамейку рядом с ним. — Они сами выбирают, кого благословить.

Гарет ничего на это не отвечает, не подтверждая и не опровергая слова.

— Разве не так? — настаиваю я.

Снова заминка.

— Именно так боги и задумывали работу своих сосудов, да.

Я смотрю на него в ожидании продолжения. В этой истории явно кроется куда больше.

— Есть причина, по которой ты нужна королю, — в конце концов произносит он тихим голосом, звучащим так, будто он говорит сам с собой. — Почему он так рвался забрать тебя лично в ту ночь. Такая связь, как ваша, она… — Он бросает взгляд на пустующие верхние ряды, словно опасаясь, что кто-то из недавних зевак мог подслушать наш разговор. Все они вроде бы уже разошлись, но он все равно выглядит настороженным, опуская взгляд обратно на меня. — Вы с Блайт — исключительная редкость, — говорит он. — Давай пока на этом остановим. Есть еще кое-какие вещи, в которых я и сам пытаюсь разобраться.

Мне хочется надавить на него сильнее, потребовать больше ответов. Но на какие именно вопросы? Пытаться разобраться во всем, чего я не понимаю, — это слишком тяжело, особенно когда меня все еще подташнивает после того, как я вывернул наизнанку всё съеденное за последние сутки.

Гарет поднимается на ноги раньше, чем я успеваю решить, о чем спросить дальше.

— К слову, завтра я жду тебя здесь до восхода солнца.

— Жду не дождусь, — бросаю я бесцветным тоном.

Уголок его рта подергивается, изображая подобие улыбки. Он быстро подавляет ее, а затем оставляет меня и Блайт наедине, чтобы мы «продолжали сближаться».

Если бы я не чувствовала себя так, будто мое тело готово рассыпаться на кусочки, я бы обогнала Гарета на пути к выходу. А так я не могу заставить себя сдвинуться с места ни далеко, ни быстро, поэтому в итоге сижу на этой скамейке по меньшей мере полчаса.

Все это время я невероятно остро ощущаю присутствие Блайт. Каждый ее вдох, каждый скрежет когтей о металлическую платформу. И снова я чувствую то же самое притяжение, что испытывал к королю, — опасное и ненужное, но от которого невозможно отмахнуться.

Я поднимаю голову в ее сторону. Она смотрит в ответ, не мигая, а ее длинный пернатый хвост мерно покачивается из стороны в сторону, словно маятник часов, отсчитывая остаток этого часа.

Наша гляделка длится несколько минут, прежде чем я собираю силы и поднимаюсь на ноги. На уставших, дрожащих ногах я подхожу ближе к ней, говоря себе, что просто хочу изучить изменения в ее теле, то, как ее цвета переливаются и становятся ярче.

За этим невероятно наблюдать.

Я не могу этого отрицать.

Мое внимание привлекают рассыпанные чешуйки и перья, которые она потеряла. Мои «вороньи наклонности», как их называла Марта, дают о себе знать, и я не могу удержаться: опускаюсь на колени и подбираю несколько упавших кусочков, запихивая их в карманы. Мой разум уже перебирает варианты, обдумывая, что можно было бы смастерить, как использовать эти странные, прекрасные материалы для украшения произведений искусства.

Дракон с любопытством наблюдает за мной, склонив голову.

«Впусти ее», — снова и снова повторяет Гарет.

Восемь дней попыток, и я не чувствую себя ни на шаг ближе к тому, чтобы суметь это сделать.

Наваливается давящее чувство безнадежности. Я продолжаю стоять на коленях перед Блайт, гадая, смогла ли бы я выразить это чувство словами. Объяснить так, чтобы она поняла. Ее взгляд достаточно разумен; я всегда думал, что она понимает мои слова, хотя редко пытался завести с ней настоящий разговор.

— Я не могу тебя впустить, — слова слетают с губ тихим, дрожащим шепотом раньше, чем я успеваю их остановить. — Я не знаю почему.

Воротник вокруг ее шеи медленно приподнимается от проявившегося интереса.

— Может быть, потому что я не умею. Потому что я возвела столько стен между собой и вашим родом. Я проклинала, буйствовала и хоронила чувства, чтобы защитить себя и всех, кто у меня остался, от таких, как вы.

Ее ноздри раздуваются.

— Может быть, потому что ваш род отнял у меня всё. Абсолютно всё. Ты видишь это? — я указываю на свой изуродованный глаз. — Каждый день мне приходится смотреть в зеркало и видеть его. Каждый день мне приходится вспоминать ту ночь, когда драконы пришли в мой город, то, что случилось со мной прямо перед этим… — дыхание застревает у меня в горле. — О секрете, который я никогда никому не рассказывала.

Она абсолютно тиха. Неподвижна. Ожидающая. Почему-то ее терпеливый, сосредоточенный взгляд хуже ее обычного самодовольства и вынужденного внимания.

Мой взгляд падает на мои руки — сначала на метку моей помолвки, затем на символ Пепельного Странника на противоположном запястье. Символы того, что я потеряла. Того, кем я стала. Две метки, по которым я определяла большую часть своей жизни, и теперь ни одна из них не ощущается тем якорем, которым была раньше.

Я чувствую, как подступают слезы, угрожая пролиться по моим щекам — из обоих глаз. Всегда казалось какой-то жестокой шуткой вдобавок ко всему остальному, что правый глаз сам по себе был поврежден, а вот протоки, позволяющие мне плакать, — нет; так что самая бесполезная его функция остается единственной уцелевшей.

Блайт подвигается ближе, опуская голову так, что ее морда оказывается всего в дюймах от меня. Она глубоко вдыхает, выдыхая горячее дыхание, достаточно сильное, чтобы заставить меня закрыть глаза.

Когда я открываю их снова, я замечаю ленту, свисающую изо рта у нее. Она приоткрывает пасть, словно предлагая мне этот кусочек из своего сокровища. Она настойчива, проводя ею по моим сжатым кулакам, пытаясь заставить меня вытянуть ее. Я забираю ее — в основном для того, чтобы она оставила меня в покое.

Я все еще чувствую себя неуверенно, мои ноги дрожат от истощения, но я заставляю себя подняться на ноги, уходя прочь и сердито смахивая последние слезы с лица.

Добравшись обратно до дворца, я без особого энтузиазма ищу короля; я все еще планирую противостоять ему и потребовать, чтобы мы обсудили освобождение Брайар. Но есть большой шанс, что я в итоге снова буду блевать и упаду в обморок посреди нашего разговора, что не совсем то грозное впечатление, которое я пытаюсь произвести.

В любом случае, его нет. Мне говорят, что он разбирается с какими-то беспорядками в центре города.

Поэтому вместо этого я шатающейся походкой поднимаюсь в свою комнату.

Внутри я обнаруживаю подарок, ждущий меня на кровати: маленькую жестяную баночку, полную чайных листьев. Я упоминал о своей любви к этому напитку во время одного из визитов Арло, и вот так просто этот маленький очаровашка взял и что-то с этим сделал. Он оставил и записку, сообщая мне, что эта конкретная смесь помогает облегчить боль.

Его почерк крошечный и безупречно аккуратный, какого и следовало ожидать от принца, которого, вероятно, научили читать и писать в тот самый миг, когда он смог удержать перо. Но на полях набросано несколько небрежных рисунков — драконы, цветы и то, что, возможно, является Руффусом. Я улыбаюсь, обводя пальцем эти иллюстрации.

Устроившись перед камином, я нагреваю кусок проволоки, пока он не становится податливым, а затем осторожно сгибаю его в ту форму, которая, как мне кажется, понравится принцу больше всего: в форме дракона. Он так очарован Блайт; мне нравится мысль о том, что у него будет ее фигурка, которая составит ему компанию, когда он будет слишком болен, чтобы приходить к нам в гости.

Я работаю до поздней ночи, скручивая проволоку, создавая крылья из перьев и добавляя крошечные детали с помощью раскаленного металла, пока не начинают ныть пальцы. Закончив, я подумываю обмотать ленту, которую дала мне Блайт, вокруг основания фигурки, но вовремя отказываюсь от этой затеи. Она отправляется обратно в мой карман.

Я рада возможности что-то подарить Арло. Но для меня это еще и терапия — вот так работать руками. Контролировать что-то. Брать сломанные куски и превращать их в нечто целое.

Мне нужно знать, что я все еще могу создавать красоту из разрушенных вещей. Именно так я однажды объяснила это увлечение Марте, после того как она потеряла терпение из-за гор материалов, которые я начала оставлять раскиданными по нашей лачуге.

Во многом в этом заключалась и причина выбора моей профессии. Получить возможность пройти сквозь пепел разрушенного мира, который нам достался, и соединить других выживших, найти что-то стоящее спасения между всеми нами — это единственное, что помогало мне двигаться вперед в большинстве дней.

И это единственное, что заставляет меня двигаться вперед и в этот момент.

— Так что, пожалуй, это все-таки не глупо, — бормочу я сам себе, поднимая маленького дракона к свету огня и наблюдая, как он мерцает.

Король отсутствует весь следующий день.

Я начинаю думать, что он избегает меня специально.

К лучшему или к худшему, командир Гарете тоже куда-то подевался, даже несмотря на то, что он настаивал на моем появлении с восходом солнца. На него не похоже упускать возможность поиздеваться надо мной, но я стараюсь не зацикливаться на этом — просто быть благодарным за передышку.

От меня по-прежнему ждут времени на арене, поддержания хотя бы видимости моей тренировочной рутины, так что я помогаю слугам кормить Блайт и ухаживать за ней.

После этого я остаюсь рядом с ней большую часть утра. Я сижу на краю ее помоста и тренируюсь вязать узлы с помощью найденного куска веревки, занимая руки и отвлекая ум. Она время от времени вытягивает шею, чтобы обнюхать мою работу, и ее дыхание теплится на моих руках. Я позволяю ей исследовать все, не отстраняясь, даже когда ее любопытство усложняет задачу, но особого общения помимо этого у нас не происходит. Впрочем, напряжение в воздухе ощущается меньше обычного, и это кажется прогрессом.

Покинув ее сторону, я стараюсь держаться обособленно. Я провожу несколько часов в библиотеке, перебирая книги и свитки о драконьих легендах и истории Калдранской империи. Я вновь полна решимости избавиться от невежества в отношении вещей, сформировавших этот мир, будь то драконы или что-то еще. И хотя я знаю, что большинство материалов здесь будут предвзятыми в пользу точки зрения Мурена, из них все равно можно почерпнуть полезную информацию.

Библиотекарь, пожилая женщина с испачканными чернилами пальцами и слегка дрожащими руками, когда она расставляет книги по полкам, — одна из самых приятных обитательниц дворца. Она не пускает меня в закрытые секции и прикусывает язык, когда я пытаюсь спросить ее мнение о чем-либо, но иногда приносит мне еду и охотно снабжает меня кучей материалов, которые можно унести в комнату.

Я только что вернулась в относительное уединение своей комнаты и уже собираюсь устроиться для долгих вечерних занятий у камина, как мой взгляд падает на подарок, который я сделала для Арло.

После коротких колебаний я решаю завернуть его в изящный тонкий носовой платок и отнести ему.

Коридор, ведущий к его покоям, пугающе тих. Пока я иду по нему, по спине ползет тревожное чувство, хотя я не могу назвать точной причины.

Дверь его комнаты открывается прежде, чем я успеваю постучать. Выходит его сестра, бормоча что-то себе под нос, настолько погруженная в собственные тягостные мысли, что едва не сталкивается со мной.

Ее глаза встречаются с моими.

— Чего тебе нужно?

— Я пришла навестить Арло.

— Он болен. — Ее тон звучит резко, как обычно, но в нем недостает привычной ядовитости. Слышится… усталость. Тревога.

— О… что ж, не могла бы ты передать это ему, пожалуйста? — я протягиваю завернутую фигурку.

Она долго смотрит на подарок, и на ее лице мелькает что-то нечитаемое.

Медленно она берет его и делает единственный, скупой кивок.

Мне хочется войти и самой увидеть юного принца, но я знаю, что она не позволит. Поэтому, несмотря на зарождающийся в желудке ком тревоги, я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Когда я удаляюсь, она окликает меня:

— Вообще-то, я надеялась столкнуться с тобой.

Напрягшись, я останавливаюсь и оглядываюсь на нее.

— Правда?

— Да. Я хотела дать тебе один совет, если хочешь выслушать.

Любопытство приковывает меня к месту.

Она делает несколько шагов ко мне, ее осанка так же горда и надменна, как всегда, но выражение лица странно неуверенно.

— Мой брат будет встречаться со своим высшим советом сегодня поздно вечером, — говорит она мне. — Ты будешь главной темой обсуждения. Несколько придворных настаивают на том, чтобы тебя… уволили. Ходят слухи, что ты не добилась никакого реального прогресса с драконом — что эта связь — фарс.

Значит, мне не казались все эти враждебные взгляды и шепотки, затихающие, сто́ит мне войти в комнату.

— Покажи прогресс, иначе твоему другу конец.

— Я пытаюсь, я просто…

— Старайся лучше. — Ее выражение лица холодно и бескомпромиссно. — Если когда-то и нужно было выложиться по полной, так это сейчас. Король озвучил свое условие, когда ты прибыла сюда, и теперь каждый человек в этом дворце, от мала до велика, знает о сделке, заключенной между вами. Рив не бросает слов на ветер — он не может. Не рискуя потерять свой авторитет. Не тогда, когда вокруг всегда полно соперничающих дворян и иностранных держав, только и выискивающих повод назвать его слабым. Не давай им такого повода. Когда командир Гарет вернется завтра утром, ты ступишь на эту арену так, будто всегда там и был. Ты примешь всё, что предлагает тебе дракон, и докажешь всем скептикам, как они ошибались.

Будто это так просто.

Я начинаю качать головой, раздражение и сомнения клокочут внутри, разгораясь в груди бушующим пламенем.

— Посмотри на меня, — говорит она, и я смотрю, потому что в ее голосе звучит отчаявшаяся нотка, из-за которой ее трудно игнорировать. Она судорожно выдыхает. — Ты справишься.

Мы стоим в полумраке и тишине долгую минуту — две женщины из совершенно разных миров, не по своей воле сведенные судьбой.

Я ей не доверяю. Не уверена, что когда-нибудь смогу. Но между нами начинает пробиваться некое подобие взаимопонимания, растапливающее лед, пусть оно все еще грубое, острое и потенциально опасное.

— Спасибо, — бормочу я, главным образом потомуч то не знаю, что еще сказать.

Ее глаз слегка дергается, словно этот относительно дружеский разговор дается ей с боем. Но она выдавливает из себя что-то похожее на «не за что», после чего разворачивается и возвращается в комнату своего младшего брата.

Я смотрю на дверь, которую она тихо закрывает за собой, пытаясь осмыслить произошедшее.

Я знаю, что дело тут меньше всего в ее желании помочь мне преуспеть, и гораздо больше — в нежелании выставить своего брата глупцом. И, возможно, дело еще и в том, что она знает об привязанности Арло ко мне, и не хочет, чтобы я потерпел неудачу ради его же блага.

Но какова бы ни была причина, приятно осознавать, что она не строит против меня тайных заговоров.

После этой встречи я чувствую себя слишком взвинченным, чтобы отправляться в свою комнату. Вместо этого я иду прогуляться, выбираюсь наружу за свежим воздухом и в конце концов оказываюсь в одном из дворцовых садов, расположенном высоко на холме. Это место стало моим излюбленным убежищем: в центре сада стоит небольшая беседка, ее белокаменные колонны обвиты спящей глицинией. Забравшись на скамейку между этими колоннами, я вижу большую часть раскинувшегося вдали Люсиндриса, простирающегося дальше, чем может охватить взгляд.

На этой неделе начинается какой-то праздник — я слышала, как слуги взволнованно шептались об этом в коридорах, — и потому город переживает преображение. Большие разноцветные ленты трепещут на каждом фонарном столбе и арке. Вовсю возводятся сцены, развешиваются фонари, а музыканты уже репетируют на уличных углах.

Но ничто из этого не привлекает моего внимания.

Вместо этого мое внимание приковывает небо на восточной окраине города…

Потому что оно заполнено драконами.

Гораздо больше, чем я видела в одном месте с момента прибытия в Люсиндрис. Целая стая — не меньше десятка чудовищ кружат, пикируют и взмывают вверх в узорах, которые кажутся почти слаженными, почти осмысленными.

Завораженная, я покидаю свое убежище на холме и направляюсь к дворцовым воротам, пытаясь получше рассмотреть их, пытаясь сосчитать.

Я настолько сосредоточена на далеких драконах, что не замечаю летящего гораздо ближе — пока его тень не накрывает меня.

Его полет невозможным, неестественным образом бесшумен, его перепончатые крылья едва шуршат, когда он приземляется точно на край внешней оборонительной стены дворца, заставляя стражников в панике броситься врассыпную.

Он огромен. Раз в пять больше Блайт, по меньшей мере. Его тело черное, как спускающаяся ночная тьма, его рассекающий воздух хвост похож на хлыст с клинкообразным кончиком, который выглядит достаточно острым, чтобы разрубить меня пополам. Его глаза — огненные, два раскаленных уголька, светящихся в сумерках…

И он смотрит прямо на меня.

Сердце подпрыгивает к горлу. Дракон переносит вес и складывает крылья, его когти впиваются в камень, пока он напрягает мощные задние лапы.

Он бросается на меня.

В последний момент он сворачивает в сторону, взмывая в небо с ревом, сотрясающим воздух.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю крикнуть.

Сердце бешено колотится, я разворачиваюсь и бросаюсь бежать обратно к дворцу —

Только чтобы врезаться в кого-то с такой силой, что меня отбрасывает назад. Крепкая рука, обвивающая мою талию, и последовавшая за ней ладонь, поддержавшая меня за правое бедро, — единственное, что удерживает меня от падения на землю.

Выпрямившись, я оказываюсь лицом к лицу с королем.

Его руки неуверенно скользят по мне, но он не сразу отпускает меня.

— Пепельный Странник.

Я делаю шаг назад, высвобождаясь из его хватки.

— Ваше Величество.

Ночь словно сгущается вокруг нас, становясь неожиданно интимной, несмотря на открытое пространство. Дракон быстро исчезает на темнеющем небе. Рив смотрит вверх, его взгляд следует за ним до тех пор, пока мерцание чешуи уже нельзя отличить от сияния звезд.

Он улетел потому, что тот приказал ему?

— Поздно, — говорит король, возвращая свое внимание ко мне. — Ты должна быть в своей комнате, отдыхать. — Его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на особенно впечатляющем синяке, расплывающемся по моей правой скуле. — Разве тебе не нужно готовиться к тренировке?

— Разве у вас нет королевства, которым нужно управлять? Невинных людей, которых надо терроризировать? Бессмысленных, гедонистических вечеринок, которые нужно устраивать? — я заставляю себя не сжиматься под его предупреждающе сузившимися глазами. — Всё это тебе тоже стоило бы поберечь для отдыха, раз уж мы начали давать друг другу непрошеные советы.

— К счастью, я настолько талантлив во всех этих делах, что могу заниматься ими во сне. Особенно последним. — Его глаза по-прежнему сужены, а тон балансирует на опасной грани между недовольством и мрачным весельем.

Я колеблюсь. Меня раздражает, как мало мы разговаривали в последние дни — о Брайар и обо всем остальном, но я знаю, что должен ступать осторожно.

Прежде чем я успеваю выбрать безопасный ответ, нас прерывает подбежавший к нам солдат. Он спешно кланяется своему королю, а затем бросает на меня неуверенный взгляд и говорит:

— У меня донесение от Внешней стражи, Ваше Величество.

Я ожидаю, что меня прогонят. К моему удивлению, Рив кивком разрешает передать весть, несмотря на мое присутствие.

— П-произошел прорыв у Ворот Восточного района, — произносит он, все еще переводя дыхание. — Мы потеряли нескольких солдат. Нападавшие теперь блокированы и больше не представляют угрозы для города… но мы полагаем, что это могло быть отвлекающим маневром перед их истинной целью. Мы пытаемся выследить несколько подозрительных фигур, замеченных движущимися к дворцу ранее.

— А наши собственные периметры?

— Обезопасены.

— Что ж, обезопасьте их снова. И убедитесь, что командир Гарет введен в курс дела; он уже должен был вернуться по своим делам из Даннала. О безопасности главных ворот я позабочусь сам.

— Слушаюсь, сир. — С еще одним поспешным поклоном солдат торопливо удаляется.

Ни секунды не колеблясь, Рив быстрым шагом направляется к упомянутым воротам.

— Кто-то пытается прорваться во дворец? — спрашиваю я, трусцой семеня следом за ним.

Он бросает на меня слегка раздраженный взгляд — словно надеялся, что я не стану следовать за ним, — но снова удивляет меня тем, что действительно делится информацией.

— К сожалению, твой дракон привлек некоторое внимание.

— Внимание?

— Со стороны мерзких мятежников, которые предпочли бы видеть и тебя, и тварь мертвыми, прежде чем кто-то из вас осознает вашу силу и потенциал. За последние несколько дней их численность выросла, и похоже, теперь они действуют более дерзко.

Я пытаюсь придать своему лицу бесстрашное выражение.

Не думаю, что мне это удается, потому что он тихо добавляет:

— Пока ты в этих стенах, ты в безопасности. Не переживай.

Я киваю, но до успокоения мне далеко. И дело не только в моей собственной безопасности — речь идет о более широкой картине. Обо всех тех вопросах, на которые я никак не могу найти ответы.

«У короля есть причина нуждаться в тебе», — говорил Гарет.

Причина, из-за которой я, судя по всему, становлюсь мишенью.

Если Мурен так благословлен богами и их драконами, то почему мое существование вызывает такой переполох? Неужели сила, которую я якобы олицетворяю, действительно настолько превосходит ту, что у них уже есть? Неужели она настолько опасна?

— Драконы, собравшиеся в небе у окраины города… они под вашим командованием?

Он замедляет шаги на пол удара сердца, по его плечам пробегает рябь напряжения. Возможно, это тусклое освещение играет злую шутку с моим единственным здоровым глазом, но мне кажется, я вижу, как на его лице на мгновение мелькает нечто похожее на тревогу. Он быстро скрывает это.

Его голос звучит тихо, но уверенно, когда он наконец отвечает:

— Да, они служат этому городу. Они издавна защищали его от зла и будут защищать всегда.

— Даже если эти мерзкие мятежники продолжат расти в числе и уверенности?

Он не отвечает.

Я хватаю его за руку, резко заставляя остановиться.

И это происходит снова, точно так же, как в ночь нашей встречи: подергивание челюсти, вспышка темноты в его светлых глазах… а затем явная, бурная судорога мышц, сопровождаемая волной холодной магии.

Клянусь, это случается вновь, хотя в следующее мгновение он снова идеально собран и улыбается своей обычной чуть заметной, до боли красивой улыбкой. Никаких клыков и в помине.

— Беспокойся о своем собственном драконе, — говорит он, спокойно убирая мою руку со своего предплечья. — Тебе не нужно переживать об остальных — или о моем городе.

Я явно не удовлетворена этим ответом. Но он начинает идти быстрее, и прежде чем я успеваю набраться смелости потребовать другой ответ, мы достигаем главного двора, где повсюду суетятся бесчисленные стражники и чиновники; здесь разворачивается хаос, упорядоченный с военной точностью. В мгновение ока пара охранников приближается к королю и настойчиво просит его о помощи.

Он встречается со мной взглядом напоследок.

— Возвращайся в свою комнату. Не путайся под ногами. Оставайся… — Он колеблется, сжав губы.

Что бы он только что ни запретил себе сказать, я никогда не узнаю; кто-то зовет его по имени, и через секунду он уже уходит.

Мое тело охватывает жар, раздраженное его отповедью и тем фактом, что меня вновь оставили с большим количеством вопросов, чем ответов. Не говоря уже о том, что, кажется, он уже должен был понять: сидеть сложа руки — это вовсе не то, в чем я преуспеваю.

Несколько минут я стою там, наблюдая за организованным хаосом, нарастающим вокруг меня.

Я снова смотрю на далекое небо, где кружится все больше драконов — теперь их уже не сосчитать. Тот, что чуть не напал на меня, исчез из виду, но я то и дело слышу рев, чей звук странно приглушен облаками.

Мои мысли несутся вскачь — бессвязный, бурлящий поток вопросов и догадок. Но одно слово звучит громче и яснее всего остального шума: Неправильно.

И кляюсь, это не только мой голос повторяет его снова и снова в моем сознании. Вокруг этого слова слышится странное эхо, словно кто-то еще думает им в унисон со мной. В груди трепещет паника, которая кажется слишком глубокой, слишком масштабной, чтобы быть исключительно моей.

Я направляюсь внутрь и к своей комнате, как приказал король, но оказываюсь вовсе не там.

Вместо этого я пробираюсь сквозь дворец самым прямым путем к арене, расположенной позади него. Я двигаюсь быстро, проводя рукой по стенам, чтобы сориентироваться при тусклом освещении, которое еще сильнее ухудшает мое и без того слабое пространственное восприятие. Я миную нескольких людей, привлекая бесчисленные взгляды, но ни перед кем не замедляю шаг.

У входа на арену дежурят стражники; они стоят там всегда, учитывая, что теперь она служит еще и временным вольером для дракона. Раньше я также замечала фигуры, перемещающиеся по крыше, вооруженные арбалетами и готовые выстрелить в любое создание, представляющее угрозу. Я никогда не бывала на арене без сопровождения командира Гарета или в окружении слуг, но мне также никогда прямо не запрещали приходить сюда одному.

Разве король Рив не велел мне беспокоиться о своем драконе?

Я решительно направляюсь к стражникам у входа.

Эти двое обмениваются неуверенными взглядами.

— Король дал мне разрешение свободно ходить здесь туда и обратно, — я делаю голос настолько властным, насколько это возможно. — Если не хотите навлечь на себя его гнев, советую вам отойти.

Они колеблются.

— С дороги, — приказываю я.

Я все еще сомневаюсь, что этого будет достаточно — пока Блайт не издает собственный настойчивый рев, от звука которого они едва не выпрыгивают из своих доспехов, и я решаю воспользоваться нашей проклятой связью в свою пользу хотя бы раз.

— На вашем месте я бы не стал преграждать дракону путь к ее всаднику, — мрачно предупреждаю я.

Они обмениваются последним нервным взглядом, прежде чем отступить в сторону и позволить мне проскользнуть на арену.

Блайт успокаивается почти сразу же, как только замечает меня, и теперь я в этом уверена: та паника, которую я чувствовала, принадлежала ей.

И это была паника… за меня.

Что бы ни происходило в городе, какая бы угроза ни кружила над стенами дворца, она, судя по всему, убеждена, что из-за этого я была в опасности.

Она остается напряженной, даже когда я подхожу и нерешительно протягиваю руку, позволяя ей вдоволь вдохнуть мой запах. Ее воротник поднят, крылья слегка расправлены. Ее глаза то и дело взмывают к открытой крыше наверху, выслеживая силуэты, которых я не вижу.

— Пока мы в этих стенах, мы в безопасности, — говорю я ей, повторяя слова утешения короля. — Не переживай.

Но эти слова мало успокоили меня самого, да и на Блайт они, похоже, не производят особого впечатления.

Мы проводим в обществе друг друга целый напряженный час.

Я не могу уйти от нее.

Я пытаюсь. Несколько раз я пытаюсь ускользнуть после того, как она успокаивается. Каждый раз меня вновь накрывает волна ее паники, ее тревоги, ее уверенности в том, что со мной должно случиться нечто ужасное.

— Ты невыносимое, драматичное создание, — говорю я, возвращаясь к ней в четвертый раз. Впрочем, звучит это не так сурово, как я задумывала.

Потому что я не думаю, что она действительно драматизирует.

Что-то не так, что-то зреет в темноте за этими стенами, и мы оба это чувствуем. Кажется, будто мы заперты в хрупком укрытии, в то время как снаружи начинает разгораться буря. Будто мы вместе готовимся к удару. И не в первый раз я хотя бы рада, что мне не придется встречать то, что идет, в одиночку.

Поэтому я решаю остаться, устраиваясь прямо на земле рядом с ней.

Блайт подвигается ближе, обвивая меня своим телом.

Я медленно, неохотно прислоняюсь к ней.

И именно так я в конце концов засыпаю несколько часов спустя — прижавшись спиной к ее теплыми чешуйкам, пока по странному ветру клубящиеся облака ползут по небу, а в ночи разносится далекий эхом отзывающийся рев драконов.

— Ну надо же, какое обнадеживающее зрелище, не правда ли?

Я вздрагиваю и просыпаюсь от голоса Гарета. Мне требуется пара мгновений, чтобы сориентироваться; последний час я провела где-то на границе между сном и явью, уверенная, что весь этот странный окружающий мир мне просто мерещится.

Но нет, я действительно здесь — прислонившись боком к дракону, запертая в тени Муренского дворца, все еще в той же грязной одежде, в которой уснула во время своего самовольного визита на арену прошлой ночью.

Я отстраняюсь от Блайт, запуская пальцы в волосы и протирая глаза, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь презентабельный вид, прежде чем повернуться к Гарету.

— Вы двое, должно быть, сблизились, раз уж укладываетесь спать рядышком, — комментирует он.

— Или, может, я просто выбилась из сил, — бормочу я со зевком.

Он отворачивается, его ответ звучит скорее для самого себя, чем для меня.

— Вчера был тяжелый день… и ночь… для многих из нас.

— Для тебя тоже, а?

— Да.

Он не вдается в подробности своего отсутствия и вообще всего произошедшего — ни слова о тех делах в Даннале, о которых я слышала от короля. В моей голове роится уйма вопросов, но я знаю, что сейчас он на них не ответит; он всегда сосредоточен исключительно на деле в начале любой тренировки.

Я потягиваюсь и немного разминаюсь, и именно в этот момент замечаю полосу препятствий, выстраивающуюся вокруг меня — по меньшей мере два десятка с каменными лицами солдат стратегически расположены вдоль всей арены. Каждый из них вооружен луком, полные колчаки готовы на бедре.

Я сглатываю стон.

У Гарета явно нет ни малейшего намерения облегчать мне задачу, независимо от того, какая ужасная ночка выпала на долю каждого из нас.

— Расстрельная команда? — шучу я, оглядывая шеренгу лучников. — Это значит, что у тебя официально кончилось терпение со мной?

— У них тупые наконечники.

Он разминает затекшую шею и плечи.

— Ну, у большинства во всяком случае.

— У большинства?

Он пожимает плечами.

— Если ты увернешься от всех, тебе не придется беспокоиться о тех, что не тупые.

Я делаю долгий, медленный выдох, пытаясь унять участившийся пульс.

Покажи прогресс, иначе твоему другу конец.

Слова Кестрел преследуют меня с тех самых пор, как она произнесла их вчера вечером. Напоминание о них придает мне мужества снова оглядеть арену, собраться с силами и начать строить план. Что бы ни швырнул в меня Гарет… я справлюсь.

Я должна справиться.

Между лучниками установлены баррикады, а в некоторых местах песок на арене был специально соскребен или насыпан горками, создавая неровный рельеф. Настоящая чертова полоса препятствий. Понятия не имею, как я проспала всю эту подготовку; должно быть, я устала куда сильнее, чем думала — или дело в той странной, потусторонней теплоте, что исходит от Блайт и погружает меня в глубокий сон.

Гарет занят тем, что вооружается своим любимым тренировочным мечом, явно намереваясь стать еще одним препятствием.

— Вот твоя задача, — говорит он, небрежно поднимая тяжелый деревянный меч и указывая на дальний конец арены. — Доберись до вершины той платформы и не умри.

Упомянутая платформа возвышается на два этажа, и к ней ведут временные ступени — пугающе узкие и шаткие. Удержать на них равновесие будет непросто. Особенно с одним глазом… и под беспощадным градом стрел.

Количество лучников даже больше, чем я поняла сначала; на ярусах для зрителей наверху разместились новые стрелки. Так что они смогут палить по мне со всех сторон, одновременно.

Я знаю, почему Гарет делает это: он снова бьет по моим слабостям, по отсутствию полноценного периферического зрения. Когда летит всего один-два снаряда, я обычно могу положиться на тренировки по ловкости, на слух и остальные чувства, чтобы увернуться. Я научилась выбивать врагов поодиночке, разделять схватки, чтобы не оказаться в окружении. И я редко ввязываюсь в какое-либо затяжное противостояние без кого-то — обычно Брайар, — кто прикрывал бы мой слепой угол.

Но это… это потребует от меня следить за слишком большим количеством вещей одновременно. Идеально выстроенный хаос. Мой худший кошмар. Слабость, которую не перебороть одной лишь чистой упрямостью.

Не то чтобы я не собиралась попытаться.

— Готова? — спрашивает Гарет.

Нет. Но я все равно киваю.

— Начали.

Первый залп обрушивается в тот самый момент, когда я срываюсь с места, стрелы со свистом рассекают воздух по меньшей мере с шести разных направлений. Я уворачиваюсь влево, пригибаюсь, чувствую, как одна из них скользит по моему плечу, пока я спринтом мчусь к ближайшей баррикаде. Мое сердце уже колотится, адреналин обостряет фокус.

Я могу это сделать.

Я должна это сделать.

Следующий залп. Я бросаюсь за деревянную баррикаде, морщась от звука впивающихся в нее спустя мгновение стрел. Я рискую выглянуть из-за края и замечаю, что несколько лучников пытаются перезарядиться одновременно, оставляя свободный путь к следующему барьеру, если двинуться прямо сейчас.

Я бегу.

Я преодолеваю полпути, прежде чем что-то врезается мне между лопаток с силой, достаточной, чтобы выбить воздух из легких. Стрела откуда-то сверху. Она тупая, но от этого чертовски больно. Я спотыкаюсь вперед, заставляя себя продолжать движение, потому что остановка означает лишь новые попадания.

Гарет появляется из ниоткуда, его тренировочный меч рассекает воздух в сторону моих ног. Я перепрыгиваю через него — едва-едва — и в этот момент в середине прыжка стрела вонзается мне в бедро. Снова тупая, но боль пронзает всю ногу, онемевшую и едва не подламывающуюся подо мной.

Я сцепляю зубы и продолжаю бежать, несмотря на покалывающую, слабеющую ногу. Мне нужно лишь пересечь этот открытый участок, а потом я смогу перевести дух —

Три стрелы попадают в меня одна за другой. Ребра, плечо, бедро. Та, что скользит по бедру, не кажется тупой; она продирается сквозь одежду, оставляя за собой полосу обжигающе-белой агонии. Боли хватает, чтобы наконец повалить меня на колени.

— Снова, — командует Гарет в тот самый момент, когда я падаю на землю, указывая мне на место, откуда я начала.

Выругавшись, я поднимаюсь. Кровь медленно пропитывает мое бедро, сочиться вниз по ноге. Каждый вдох отзывается болью в ребрах.

— Снова, — соглашаюсь я, на негнущихся ногах возвращаясь к другому концу арены.

Блайт издает тихое, неуверенное рычание.

Я почти бросаю на нее взгляд. Чтобы призвать ее к тишине или заверить, что со мной все в порядке — я и сама не уверена.

Затем Гарет произносит:

— Ты ни на что не годна без дракона. Почему ты просто не признаешь это?

Упрямство вновь вспыхивает в моем сердце. Я игнорирую несмолкающее рычание Блайт, готовясь ко второй попытке.

Эта попытка проходит ненамного лучше первой.

Я продвигаюсь дальше — почти до ступеней, — прежде чем стрела, которую я так и не заметила, влетает мне в щеку. Тупая, но она все равно разбивает мне губы, и вот я снова на земле, мир вращается, а теплая кровь струится по подбородку.

— Снова, — рявкает Гарет.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и готовлюсь стартовать снова, не раздумывая слишком долго, чтобы не пустить внутрь никакие негативные комментарии — ни свои, ни его. Краем глаза я замечаю беспокойно расхаживающую на заднем плане Блайт, слышу лязг и скрежет ее цепей. Я все еще не смотрю на нее; у меня и без того достаточно отвлекающих преград.

На этот раз я выбираю другой маршрут, двигаясь быстрее и хаотичнее, чем раньше. Хаос в ответ на тот хаос, что обрушивают на меня.

Но скорость без точности бесполезна; в своем диком порыве я неверно оцениваю расстояние до одного из деревянных заграждений и в итоге задеваю край этой баррикады ровно в тот момент, когда стрела вонзается мне в горло.

Мой спринт превращается в кривое спотыкание, а затем в жесткое падение, из-за которого я проскальзываю несколько футов по темному песку. Вслед за мной летят новые стрелы, барабаня по моему телу и земле вокруг, пока Гарет наконец не поднимает руку, приказывая им остановиться.

Я падаю на металлическую платформу, тяжело вздымая грудь.

У меня болит всё. Мои нервы звенят в диком, лихорадочном ритме, а по ноге и лицу всё еще сочится кровь.

Но я здесь.

Я справилась.

Через нашу связь я ощущаю, как свирепая гордость Блайт смешивается с моим собственным исступленным облегчением, и на этот раз я не спешу тут же отгородиться от нее. Я позволяю ее силе и дальше струиться по моим венам, позволяя ей захлестнуть меня, потому что это отвлекает меня от боли.

Переведя дыхание, я медленно сажусь и замечаю, что атмосфера на арене резко изменилась. Солдаты, которые только что с восторгом палили по мне, притихли, их лица выражают неуверенность. Гарет смотрит на меня снизу вверх с выражением, которого я никогда раньше на его лице не видела — возможно, с шоком. Или с благоговением.

Я спускаюсь обратно по ступеням. Сила Блайт начинает угасать в моих венах по мере того, как я спускаюсь, но ее хватает на то, чтобы довести меня до Гарета на твердых ногах. Я всё еще вижу идеально. Не так сверхъестественно, объемно, как мгновение назад, но оба моих глаза функционируют нормально.

Гарет изучает мой правый глаз, его брови нахмурены, а на лице застыла маленькая задумчивая складка.

Я оглядываюсь на только что покоренную платформу.

— Надеюсь, на сегодня этого достаточно?

— Да. Полагаю, да. — Он переводя взгляд с меня на Блайт, его лоб всё еще изрезан этой сосредоточенной складкой. Когда его взгляд возвращается к моему прежде слепому глазу, он опускает голову так, будто почти… благоговейно. Затем он, кажется, спохватывается, слегка тряхнув головой. Его лицо вновь принимает привычное стоическое и слегка кислое выражение.

Он отдает несколько быстрых приказаний окружающим солдатам, а затем поворачивается, чтобы уйти.

Хотя я привыкла к тому, что он человек немногословный, меня удивляет, что ему больше нечего сказать по поводу того, что только что произошло. Но я не пытаюсь удерживать его от быстрого ухода. Будем надеяться, что он направляется прямиком к королю с докладом. Встреча, которую Рив должен был провести со своими советниками, вероятно, была отложена из-за вчерашнего хаоса в городе, что играет мне на руку; это дало мне время, необходимое для доказательства того, что моя связь с драконом — не фикция.

После того, что произошло сегодня утром, в этом уже нельзя сомневаться — особенно учитывая столько свидетелей.

Брайар должна быть на свободе к ужину, если не раньше, и, возможно, благодаря моей победе мне удастся выбить припасы для Ожога. Эти возможности наполняют меня чем-то теплым и светлым, тем, чего я никак не ожидала почувствовать в этом проклятом месте. Чем-то вроде… благодарности.

Когда последний солдат следует за Гаретом с арены, я поворачиваюсь к прикованному дракону.

Между нами повисает тяжелая тишина, как это часто бывает, но я чувствую, как напряжение тает с каждым шагом, который я делаю ей навстречу. Двигаться не так больно, как я ожидала; возможно, из-за крупицы ее силы, которая всё еще гудит в моих венах.

Это столь мощный дар, что, оказавшись перед ней, я нахожу лишь одни слова.

— Спасибо.

Она выдыхает мягкую струю воздуха, ее умные глаза сидят, а хвост подергивается.

Я готовлюсь услышать ее голос в своей голове, но он не раздается.

Может быть, потому что я еще не готова услышать его снова, а она это знает.

У ее хвоста лежит полированный щит — один из многих подарков, полученных ею за эту неделю. Опустившись перед ним на колени, я всматриваюсь в свое отражение. Обширные шрамы вокруг правого глаза никуда не делись — напоминание о том, через что мне пришлось пройти. Но сам глаз вовсе не пугающе-молочно-белый, каким я привыкла его видеть. Вместо этого он золотой, с вертикальной щелочкой зрачка посередине.

Прямо как драконий глаз.

Созерцание этого вызывает бурю противоречивых эмоций. В груди всё сжимается. Тело немеет.

Я должна уйти.

Сейчас же.

Стоит мне отойти от арены, от дракона, как зрение в правом глазу начинает угасать. Это похоже на то, как яркий день сменяется безлунной ночью, и столько цветов и глубины ускользает из поля моего зрения…

И я ничего не могу с этим поделать.

Спустя считанные минуты я возвращаюсь к жизни в том полумире, в котором обитала годами. Это ощущается так, будто со старой раны содрали повязку. На глазах наворачиваются слезы. Я быстро смахиваю их. Я ведь уже достаточно оплакала эту конкретную потерю за всю свою жизнь, не так ли? Какая разница, если она исчезла снова?

Если бы только горе могло заканчиваться четко и предрассветно.

Однако я уже усвоила, что на деле всё обстоит иначе. И выживание после травм вовсе не означает, что они заканчиваются; оно означает лишь то, что приходится учиться жить с ними снова и снова, раз за разом, по мере того как они меняют свой облик.

Я прижимаю ладонь к своему изуродованному глазу, пока иду, пытаясь сообразить, что же, черт возьми, я должна чувствовать. Дракон лишил меня зрения. Теперь другой вернул его — пусть лишь на мгновение, пусть лишь тогда, когда мы связаны…

Но ведь это не делает счет равным, верно?

Часть меня до сих пор гудит от мощи и потенциала этой связи. Другая же способна думать лишь о том, как жестоко, что мое зрение оказалось так близко, и всё же оно больше по-настоящему не принадлежит мне. Мне приходится одалживать его. Вымаливать. Принимать помощь от одного из тех самых существ, что отобрали его в самом начале.

Я успеваю добраться до своей комнаты как раз перед тем, как эмоции захлестывают с головой, и слезы начинают катиться быстрее, чем я успеваю их смахивать.

Глупо плакать из-за этого.

Я знаю, что это глупо.

Но боги… теперь, когда я знаю, каково это — снова видеть весь этот мир…

Я умываю лицо холодной водой, пока не исчезают все следы крови и слёз, после чего заставляю себя переодеться в чистую одежду и лечь.

Когда я просыпаюсь несколько часов спустя, мое тело все еще не ощущается настолько разбитым, каким должно быть после того количества стрел, что я поймала. Синяки на месте — темные и болезненные, но та глубокая боль, которую я ожидала, притупилась.

Еще один дар связи, полагаю.

Я ненавижу то, что благодарна за это.

Но я проношу эту благодарность и воспоминания о том, чего мы добились вместе, с собой, когда выхожу из комнаты и направляюсь в библиотеку. Мне нужно подумать. Построить планы. Понять, кем я становлюсь — кем, как я боюсь, я всегда была, — и что всё это значит.

Пожилая библиотекарь приносит мне еще книги по драконьей лор, даже не дожидаясь моей просьбы, и ее морщинистые руки бережно кладут их на мой стол. Она ничего не говорит, но в ее выражении лица есть что-то почти сочувственное — будто она знает, что у меня мало надежды найти реальные ответы на все те вещи, которые я не понимаю.

К счастью, я привыкла действовать в условиях крайне скудной надежды.

Я зарываюсь в тексты, просеивая сквозь себя вековые истории и теории, отделяя мифы от фактов.

Кое-что я уже знаю: как четыре королевства якобы были основаны четырьмя разными драконами, каждый из которых был создан одним из четырех самых могущественных божеств. Как каждый из них олицетворял определенный элемент мира, а существа были созданы так, чтобы поддерживать баланс, действуя сообща. Каждый из этих четырех драконов в конце концов связал себя с человеком, и эти избранные люди стали первыми правителями Калдраской империи.

Даже в Халвгейте мы учили это в детстве — историю мира, частью которого мы технически все еще являемся, пусть даже он и прибил нас к земле, пытаясь закопать на задворках.

Однако я никогда не узнавала никаких реальных подробностей об этих первых правителях. Честно говоря, мне никогда и не было до этого дела; большая часть моего образования сводилась к выживанию и практическим навыкам. Любые другие знания были непозволительной роскошью.

Но теперь я здесь. Я окружена большим количеством книг, чем видела когда-либо в жизни, и целый мир информации находится у меня под рукой. Было бы глупо не узнать больше.

Мне интересно узнать имена первых правителей, а также обрывки их историй… и меня завораживает осознание того, что все они были королевами. Все женщины, и каждая правила невероятно долго — намного дольше обычной человеческой жизни, если верить прочитанным датам.

Хелдра. Зара. Морриган. Изольда.

Я записываю имена на клочке пергамента, а рядом добавляю имена их связанных драконов; последние знакомы лучше, ведь именно от них произошли названия четырех королевств.

Хелдра — Болваэль.

Зара — Дральск.

Морриган — Солвар.

Изольда — Ормит.

Мне хочется немедленно копнуть глубже во всё это, но как только я дописываю последнее имя, в библиотеку врывается принцесса Кестрел со своей небольшой свитой знатных дам. Они громкие и напыщенные, их смех гулко отражается от высоких потолков. И хотя вчера вечером принцесса была относительно дружелюбна, я не в настроении испытывать судьбу в присутствии зрителей.

Я ускользаю до того, как кто-либо из них успевает меня заметить, прижимая к груди новую стопку книг и размышляя о той власти, которой, должно быть, обладали первые четыре королевы благодаря своим связям.

Власти формировать целую империю, повелевать магией и армиями, жить веками…

Внезапно меня охватывает то же чувство, что и прошлой ночью: что-то грандиозное кружит вокруг меня. Какой-то переворот громыхает под каждым моим шагом, просто выжидая момента, чтобы прорваться наружу. От этого больше не убежать. И мне как-то нужно удержаться на ногах во всем этом хаосе.

Короля не было на месте и перед тем, как я заперлась в библиотеке, и его до сих пор нет, когда я выхожу из нее. Возможно, разбирается с каким-то новым кризисом в городе. С новыми волнениями. Новые бунтовщики подбираются всё ближе.

Неужели это действительно из-за меня?

В это до сих пор трудно поверить — неужели я достаточно важна, чтобы стать мишенью? Но я еще не забыла слова Гарета, сказанные на днях.

У короля есть причина нуждаться в тебе.

Судя по всему, он нуждается во мне настолько сильно, что предпочитает терпеть эти нападения, а не прогонять меня, рискуя в процессе всем своим городом, — решение, от которого разит холодным расчетом и отчаянием. Это, в сочетании с недавним доказательством того, что мою связь с драконом нельзя сбрасывать со счетов, означает: в этом раскладе у меня куда больше власти, чем я думала поначалу.

Я пока не знаю, как эту власть использовать, но правила игры она несомненно меняет — потому что теперь я могу вести торговлю с позиции силы.

Вечер медленно опускается на дворец. Я все еще в библиотеке, когда до меня доходят слухи о возвращении короля. Я дочитываю книгу, в которой делала пометки, укрепляю нервы и отправляюсь на его поиски.

Во время своих странствий я снова замечаю принцессу Кестрел. Теперь ее сопровождают всего две знатные дамы, и я решаю рискнуть подойти к ней за информацией. Две женщины, с которыми она болтала, умолкают, когда я подхожу, а затем торопливо удаляются, хихикая и перешептываясь друг с другом, пока не скрываются за углом.

Кестрел провожает их взглядом с едва скрываемым раздражением. Скрестив руки на груди, она резко поворачивает голову ко мне, и ее длинные серьги в форме мечей сверкают при каждом движении.

— Чего тебе нужно?

— Прошлой ночью ты упоминала, что король встречается со своим высшим советом…

— Они заседали сегодня после обеда. Я не могу рассказать тебе ничего больше, так как во время той встречи была занята другими делами, а с братом после этого не говорила; он ушел вскоре после, чтобы разобраться с новыми проблемами в городе.

— Я слышала, как кое-кто говорил, что он вернулся.

Она презрительно пожимает плечами.

— Ты не знаешь, где я могу его найти?

Она выгибает одну идеальную бровь.

— Если я скажу тебе, где он, ты пойдешь донимать его, а не меня?

— Таков мой план.

Она задумчиво барабанит острыми, накрашенными ногтями по скрещенным рукам. Сегодня ее ногти переливаются сапфировым цветом, идеально гармонируя с платьем и аксессуарами из драконьей чешуи на руке, шее и плече. Я еще ни разу не видела ее неидеально подобранной по цветам; у нее наверняка есть слуга, чья единственная обязанность — следить за тем, чтобы ее ногти безупречно сочетались с нарядами.

— Если бы мне пришлось гадать, ты, скорее всего, найдешь его возле кухни, — говорит она.

— Возле кухни?

— Приближается Праздник Солнечного Урожая, — напоминает она мне. — И у нас есть бесчисленное множество слуг, которые должны выполнять всю работу по составлению меню, но Рив просто не может позволить им делать их работу. Он должен сунуть свой нос во всё — особенно когда дело касается еды. Сегодня утром он рассуждал со мной о своих планах на десерт… Уверена, он думал об этом весь день, просто горя желанием вернуться к работе над ним. Как будто у этого идиота нет дел поважнее.

— Спасибо.

Она отмахивается от моих слов, а затем удаляется, не удостоив меня еще одним взглядом и направляясь в сторону женщин, которые ее бросили.

Ее предположение оказывается верным; после недолгих поисков я нахожу короля в одной из небольших подсобных комнат, примыкающих к главной кухне.

Он не следит за работой слуг — он один, и сам замешивает что-то. Он стоит за металлическим столом, его руки бережно работают с куском теста, отщипывая кусочки и придавая им форму. Неподалеку остывает противень с уже готовой выпечкой. Воздух теплый, наполненный аппетитным, маслянисто-сладким ароматом.

Он настолько поглощен своим занятием, что, кажется, даже не замечает меня, поэтому я замираю в дверном проеме на мгновение, наблюдая, как он заканчивает подготовку следующей партии для выпечки.

Я впервые вижу его по-настоящему расслабленным. Возможно, дело в мягком освещении, или в пятнышке муки на щеке, или в чуть съехавших набок очках, или в том, как его парадные верхние одежды — тяжелый расшитый камзол, золотой венец — небрежно брошены на стоящий рядом стул, оставив его в простой льняной рубашке, которая даже не заправлена.

Как ни странно, этот более небрежный вид делает его еще более устрашающим. Словно я только что натолкнулась на волка без стаи — в одиночку он опаснее, непредсказуемее без сковывающих его придворных ритуалов.

Я все еще пытаюсь решить, как лучше подступиться, когда его глаза на секунду поднимаются на меня.

— Принеси мне парочку вон тех, ладно? — говорит он, указывая на миску с какими-то цитрусовыми на ближайшей полке.

Осторожно я выполняю его просьбу.

Когда я кладу их на стол перед ним, его взгляд задерживается на цепочке синяков, поднимающихся по моему предплечью. Похоже, он собирается прокомментировать их.

Прежде чем он успевает это сделать, я опускаю рукав рубашки. Однако скрыть следы на шее и лице невозможно, поэтому я заговариваю первой, пока он не принялся разглядывать их слишком пристально. — Даже несмотря на весь тот хаос, с которым ваш город боролся на этой неделе, вы все еще считаете, что праздничный пир необходим?

Он берет один из фруктов и начинает снимать с него цедру. Пахнет отдаленно апельсином, но куда более сочным и ярким, чем всё, что у нас когда-либо было дома.

— Ты же знаешь, как я люблю хорошую… как ты выразилась вчера вечером? Расточительную, гедонистическую вечеринку.

Я прикусываю язык, не желая пока возвращаться к нашей вчерашней встрече. Вместо этого я молча отмечаю методичность, с которой он счищает кожуру с цитруса, аккуратно отмеренные ингредиенты, выстроенные по обе стороны от него, и идеальные полумесяцы выпечки, которые он уже успел сотворить.

— Похоже, вы знаете, что делаете, — замечаю я.

— Удивлена?

— Я бы не ожидала от короля столь приземленных навыков. Зачем утруждаться? У вас есть слуги, которые могут приготовить для вас всё, что угодно, в любую минуту.

— Полагаю, началось всё с необходимости для других; оба моих брата и сестра в детстве были капризными едоками, и повара сходили с ума, пытаясь с этим справиться. Так что я взял на себя труд готовить то, что они стали бы есть. Сейчас они уже не такие привередливые, но я все равно ловлю себя на желании приходить сюда и творить, когда выдается шанс.

— Это приносит вам утешение?

Он кивает.

Это заставляет меня вспомнить о поделках из обрезков, которые я мастерю. О том, что моя тяга создавать вещи не всегда поддается логике, учитывая окружающие меня битвы.

И все же мне не хочется признавать сходство между нами — верить, что у нас есть хоть что-то общее.

— И все же это кажется сомнительным выбором — закатывать вечеринку, если угроза для вашего города действительно так велика, как казалось прошлой ночью.

— Этот праздник отмечают в Муренской столице уже больше века, в память о дне, когда мы короновали нашего первого короля. Предания гласят, что драконы, служившие ему, поднялись тогда в небеса и похитили сияние заката, вплетя багрянец и золото в свою чешую в знак верности цветам нашего королевства. — Он пожимает плечами. — Праздновать — это традиция. И мои люди поддадутся панике, если все не будет идти своим чередом, как всегда.

— Разве они поддадутся панике?

— Думаешь, ты знаешь их лучше меня?

— Нет. — Я снова пытаюсь прикусить язык, но на этот раз безуспешно. — Но вы удивитесь, насколько стойкими могут быть люди, когда все идет не так, как всегда. Даже когда у них отбирают то, что они привыкли воспринимать как должное.

Он останавливается посреди нарезки апельсина пополам.

— Быть может, вам стоило бы время от времени лишать их этих блестящих вечеринок, — продолжаю я, голос сочится едва сдерживаемым гневом. — Или лишать их вообще чего бы то ни было. Это могло бы сделать их — и вас — более эмпатичными. Конечно, в процессе вы бы тоже почувствовали себя неуютно, а мы ведь этого не допустим, верно?

Нож с резким стуком дорезает оставшуюся часть апельсина.

Он с соразмерным, выверенным усилием выжимает сок из половин фрукта и спрашивает:

— Чего ты хочешь, Пепельный Странник? Ты ведь явно пришла сюда с определенной целью.

Я делаю глубокий вдох носом.

Держи себя в руках, приказываю я себе. Я не могу вывалить на него все накопившиеся обиды разом. Мне нужно сосредоточиться на самом важном.

— У нас была договоренность насчет моей подруги, — говорю я. — И прошла уже не одна неделя.

— Согласно подсчетам Гарета, твой прогресс оставляет желать лучшего.

— Вы говорили с ним сегодня?

— Ранее днем, перед встречей с советом. Так что да, мы в курсе всех новостей и твоих неудач.

— Неудач? — Я настолько ошеломлена, что едва могу выдавить это слово. — Это ложь. Я не терплю неудачу. Я делаю всё, что от меня требуют. Она делится своей силой, своим зрением, своей чешуей, и сегодня я слышала ее голос… прогресс очевиден!

Он не отвечает — хотя уголки его губ почему-то слегка опускаются вниз. Намек на сомнение, пусть и едва заметный. Он берет вторую половинку апельсина и спокойно сжимает ее до тех пор, пока от нее не остается сморщенная шелуха.

Мне в голову приходит бесячая догадка.

— Разве он ничего из этого вам не рассказал? — спрашиваю я, хотя никак не могу взять в толк, зачем Гарету было утаивать подобную информацию.

Рив по-прежнему молчит. Все его внимание сосредоточено на отмеривании, смешивании, а затем и на дегустации того, что выглядит как какая-то глазурь.

— Или, может, он все-таки рассказал, — продолжаю я, закипая от злости, — и вы просто ищете отговорки, чтобы нарушить данное мне слово и продолжить использовать мою подругу в качестве рычага давления?

— Мне не нужны отговорки. — Его взгляд наконец возвращается ко мне, пока он медленными, выверенными движениями вытирает один из ножей. — Потому что законы устанавливаю я. Или ты забыла про корону на моей голове?

— Откуда я родом, корон нет. И люди, которые не держат слово, расплачиваются за это независимо от своего статуса.

Он издает тихий, мрачный смешок.

— Ты мне угрожаешь?

— Если вы всё равно не собираетесь держать обещание, значит, мне уже нечего терять.

— Значит, это утвердительный ответ. — Он снимает очки, кладет их рядом со стопкой рецептов и медленно отходит из-за стола. На секунду он останавливается у полок, проводя по ним рукой, словно сверяясь с ингредиентами. Но к готовке он не возвращается.

Вместо этого он уверенными, широкими шагами сокращает расстояние между нами.

Мне приходится повернуться, чтобы следить за его движением, из-за чего моя спина оказывается неприятно близко к столу, когда он приближается. Я делаю вид, что меня это ни капли не волнует, взбираясь на край стола и небрежно скрещивая ноги.

— Я хочу услышать это вслух, — говорит он, упирая руки по обе стороны от меня и копируя мою показную небрежность. — Почему бы тебе не рассказать, что именно ты со мной сделаешь, если я не рухну перед тобой и твоими требованиями на колени?

— Если мы больше не ведем цивилизованных сделок, то не ждите от меня хорошего поведения.

— Это ты сейчас называешь хорошим поведением? — Его брови взмывают вверх.

— Поверьте, я умею вести себя куда хуже. И если терять мне нечего, то я с удовольствием утяну нас обоих в самую преисподнюю.

— Я неплохо знаю дорогу в те края.

Следующим утром на моем обычном подносе с завтраком обнаруживаются два политых глазурью круассана с шоколадной крошкой — надо полагать, от самого короля.

Это странным образом смахивает на насмешку.

Словно он раскусил мою слабость к хлебу и сладостям и знает, что я не смогу устоять перед этими декадентскими подарками, хотя меньше всего на свете мне хочется вспоминать о нем сразу после пробуждения.

Но вот я здесь, вспоминаю о нем, тянусь за выпечкой и откусываю кусочек, ворчливо пережевывая и размышляя о нашей вчерашней встрече. О том, как близко он ко мне подобрался. О том, как от его дыхания слабо пахло той самой цитрусовой глазурью, которую я сейчас проглатываю.

— Да чтоб тебя, — бормочу я с полный ртом этой слоистой вкуснятины, потому что она и правда восхитительна, а я зла на то, что он, по всей видимости, одаренный шеф-повар вдобавок к тому, что он богат, красив, могуществен, и боги, с чего вдруг ему обладать таким арсеналом оружия?

Впрочем, раздражение не мешает мне уплести оба круассана подчистую, не оставив ни крошки. Ему необязательно знать, что я их съела.

Просто скажу ему, что бросила их в огонь.

Закончив с завтраком, я плетусь в умывальню и готовлюсь к тому, что принесет этот день — что бы это ни было. Я разрываюсь между планами: с одной стороны, хочется продолжить с того места, на котором я остановилась вчера, после того триумфального момента, что мы разделили с Блайт. Я все еще не в восторге от самой мысль о связи с одним из тех существ, которых так долго ненавидела, но тяга лучше понять их, узнать, на что именно способна эта конкретная тварь… в этот момент невероятно сильна.

Но я имела в виду то, о чем говорила вчера. Я не могу продолжать играть роль послушной служанки при дворе — при этом вынашивая мятежные планы или занимаясь еще чем-то в том же духе, — пока король не выполнит свою часть нашей сделки.

Так что же мне делать дальше?

Только утро, а от одних размышлений об этом уже начинает болеть голова.

Однако, когда я открываю дверь, решение отчасти принимается за меня: принцесса Кестрел ждет снаружи.

Она обнимает себя руками, ее брови неуверенно сдвинуты. Она выглядит так, будто я застала ее врасплох — будто она уже какое-то время простояла в коридоре, решая, стучать ей в мою дверь или нет.

Она быстро берет себя в руки, и ее темные глаза вновь затвердевают до привычного холодного металла.

— Идем со мной, — бросает она, маня за собой.

В ее тоне не слышно приглашения расспрашивать о том, куда мы направляемся и зачем. И, учитывая, что я все равно ломала голову над тем, куда податься, я решаю, что следовать за ней не повредит.

Мы поднимаемся на следующий этаж, по узкому коридору с плюшевым ковром цвета запекшейся крови. В конце концов мы останавливаемся у двери, украшенной Муренским гербом и изображением открытой ладони, сжимающей пламя — судя по всему, символом гостеприимства в этом королевстве. Это гостевая комната.

— Я дам вам немного побудить наедине, — говорит Кестрел, дотрагиваясь до дверной ручки. — Но следи за временем. Гарет будет ждать тебя через час.

С этими словами она распахивает дверь и отступает дальше по коридору, останавливаясь на повороте и снова обхватывая себя руками. Она снова выглядит встревоженной, не до конца понимая, как оказалась здесь, и не решаясь оставаться ли ей дальше.

Впрочем, я не зацикливаюсь на том, что именно ее гложет.

Потому что, заглянув внутрь комнаты, я вижу Брайар, стоящую у окна и ждущую меня.

Она одаривает меня кривоватой, усталой улыбкой — точно так же, как я видела сотни раз прежде; этот взгляд всегда появляется после того, как нам удается пережить очередное сомнительное поручение.

Я в оцепенении бреду к ней. Эмоции переполняют. Дыхание перехватывает. Я думала об этой встрече каждый день с момента нашей разлуки, но теперь не могу выдавить из себя ни единого из заготовленных слов.

— Ты… ты…

— Всё еще здесь, — отвечает она.

Застрявший в горле тихий всхлип вырывается наружу, и следом уже не остановить те, что идут за ним. Мое тело дрожит от их силы, когда я обвиваю руками ее плечи — так сильно, что мы обе едва не влетаем в стену.

Брайар смеется, обнимая меня в ответ и пытаясь удержать равновесие, но вскоре на ее глазах выступают слезы, зеркально отражая мои собственные.

Наконец я делаю шаг назад, перевожу дыхание и оглядываю ее. Она выглядит уставшей, но в остальном целой и невредимой. Я медленно выдыхаю.

— Ты в порядке? — В этом вопросе звучит скрытое сомнение, даже несмотря на то, что внешне она кажется в порядке; я все еще не могу поверить, что она действительно стоит здесь.

Она снова криво улыбается.

— Это не совсем похоже на отпуск. Но пытали меня не слишком сильно. Хотя я была… — Она осекается. Подбирает слова. Ее голос звучит тише, когда она наконец продолжает: — Я была в темноте. В буквальном смысле. В переносном тоже. Я не знала, жива ли ты вообще, я… — Она несколько раз сглатывает, ее взгляд скользит по мне так же, как мой по ней, подмечая все царапины и синяки, которые я насобирала.

Если сравнивать нас двоих, то выгляжу я определенно куда более потрепанной — возможно, именно поэтому ее голос слегка срывается, когда она спрашивает:

— А ты? Какого черта с тобой случилось за эту неделю?

Я бросаю взгляд на дверь, подсознательно ожидая, что Кестрел ворвется внутрь и заявит, будто все это была жестокая шутка, прежде чем снова утащить Брайар в подземелья. Но принцесса не появляется.

Когда я убеждаюсь, что этот момент принадлежит только нам, я делаю глубокий вдох и говорю:

— Нам, пожалуй, стоит присесть, прежде чем я все расскажу.

Мы устраиваемся на кровати, и я как можно быстрее и яснее пересказываю ей события последних дней. Получается не с первой попытки. Приходится то начинать, то останавливаться.

Кажется, я и сама до конца не осознавала, через какой ад на самом деле прошла — по крайней мере, до тех пор, пока не попыталась облечь это в слова. Порою выживание устроено именно так: просто шаг за шагом, пока не доберешься до другого берега и наконец не сможешь оглянуться назад, оценивая пройденное расстояние.

Брайар долго молчит после того, как я умолкаю, откинув голову к потолку в задумчивости. — Значит, король по крайней мере отнесся к тебе серьезно, когда ты предъявила ему претензии вчера вечером. От него я ожидала меньшего.

— На этот раз он выслушал, да… хотя вряд ли можно сказать, что мы на равных. Я нужна ему, но он не до конца откровенен насчет причин. И насчет угроз, нависших над его городом. Он уверяет, что это просто бунтовщики пытаются помешать связи между мной и Блайт, но… не знаю. Кажется, за этим кроется что-то гораздо более масштабное. И ни один член королевской семьи не вызывает доверия. Даже проведя здесь столько времени, я не доверяю ни единому из них.

— Ну, разумеется, мы им не доверяем.

Я встаю и подхожу к двери, снова проверяя, не крутится ли принцесса поблизости, способная нас подслушать. Мы по-прежнему кажемся одни, но, возвращаясь к Брайар, я понижаю голос:

— Это редкая возможность — находиться внутри этих стен, обладать хоть какой-то властью, а не просто выживать в тени короны. Я не хочу ее упускать.

— А значит, нам нужно лучше разобраться в том, как устроены изнанка этого дворца и этот город…

— Именно.

— Значит, тебе нужно как-то подобраться ближе к королю и его секретам.

— Честно говоря, от одной этой мысли меня тошнит.

— Но путь к этой близости очевиден, не так ли?

Я опускаюсь обратно на кровать рядом с ней, уперев руку в шелковое покрывало.

— Тебе просто нужно продолжать работать над своей частью договоренности, — продолжает Брайар. — Чем сильнее твоя связь, твоя магия, твое… всё остальное, что ты можешь получить от этого дракона, тем больше рычагов влияния у тебя появится в этом дворце. А это значит — свобода передвижения и всё прочее, верно?

Я тяжело вздыхаю.

Она выгибает бровь.

— Ты ведь думала о том же самом, да?

— Против моей воли, — признаюсь я. — Я надеялась, у тебя найдется какой-нибудь другой, гениальный и альтернативный план.

— Гений среди нас двоих — это я, тут не поспоришь. — Она сладко зевает. — Но на этот раз у меня ничего нет. Прости.

Несмотря на ее слова, на моих губах расплывается легкая улыбка.

— Ничего страшного. Я просто рада, что ты здесь.

— Я тоже. Хотя звучит довольно странно — признавать, что я рада оказаться хоть в каком-то приближении к этому проклятому дворцу.

И правда странно — но в то же время до боли привычно и безопасно сидеть вот так рядом с ней. Словно мы снова в «Саже и Угольке», за нашими обычными напитками обсуждаем планы на очередную рутинную вылазку.

Эта иллюзия нормальности рушится, когда в дверном проеме появляется Кестрел и сообщает, что время вышло, напоминая о моих обязанностях.

И в отличие от наших привычных работ, я ловлю себя на том, что мешкаю. Я редко переживала о том, справится ли Брайар сама, но изменчивые, предательские течения этого дворца заставляют меня чувствовать тревогу при мысли о том, чтобы оставить ее одну.

— Живее давай, — рявкает на меня Кестрел.

Мы с Брайар обмениваемся взглядами.

— Я справлюсь, — тихо настаивает Брайар. Кивнув в сторону подушек, она добавляет: — Вообще-то, я с нетерпением жду возможности выспаться на нормальной постели; так что чем быстрее ты отсюда уберешься и дашь мне поспать, тем счастливее я буду.

Я знаю, что она просто пытается облегчить мне расставание, но подыгрываю ей.

— Ты выглядишь так, будто тебе требуется недельный запас сна красоты, так что, пожалуй, это к лучшему.

Она показывает мне неприличный жест.

Я посылаю ей воздушный поцелуй, мы на миг крепко обнимаем друг друга, после чего я заставляю себя подняться и уйти, хотя сердце словно трещит по швам, с каждым шагом приближаясь к точке невозврата.

Кестрел хранит молчание, пока мы не спускаемся на первый этаж.

— Знаешь, я должна отдать тебе должное за то, что ты осмелилась потребовать у моего брата ее освобождения. Большинство на такое не решились бы. Или не сочли бы настолько глупым.

— Ради Брайар я сталкивалась с вещами и похуже. По сути, она моя сестра. Ты же близка со своими братьями, так что понимаешь каково это, верно? Полагаю, ради любого из них ты готова даже убить.

Она бросает на меня косой взгляд, словно пытаясь оценить степень моей серьезности. Ее ответ звучит пугающе непринужденно.

— Я уже убивала, — говорит она. — И сделала бы это снова.

По спине пробегает холодок. Я не нахожу слов для ответа, и оставшуюся часть пути по дворцу мы проходим в молчании. Она оставляет меня у заднего выхода, ведущего к дорожке на арену, но перед этим останавливается перед одним из декоративных зеркал в прихожей, чтобы поправить свой украшенный рубинами венец.

— О твоей сестре позаботятся, — бросает она, награждая меня последним взглядом. — Можешь о ней не беспокоиться.

Но, как это часто бывает с ней и королем, я никак не могу разобрать, было ли это обещанием или угрозой.

Когда я вхожу на арену, внутри, кроме Блайт, никого нет.

После того, что произошло во время нашей последней сессии, приближаться к ней… странно. Дизориентирующе. Та степень знакомства, которую мы начали выстраивать, больше не кажется прежней. Такое ощущение, будто вчера она открыла мне глаза в самом прямом смысле, и я больше не могу смотреть на нее так, как раньше, теперь, когда я знаю, как видит мир она.

Я знаю, что слышала ее голос в своей голове, но мне все равно трудно поверить, что это не было сном.

Может быть, мне хочется, чтобы это был сон.

Потому что признать, что я слышала ее, признать, что мы соединились так, как соединились, означает, что я больше не могу отрицать свои связи с драконами — или то, что случилось на Эмберфолле и в дни, предшествовавшие ему.

Она лениво поднимает голову, оценивающе глядя на меня, пока я обхожу ее, убирая опавшие перья и чешуйки вокруг нее, что к этому моменту уже вошло в привычку.

— Мы сегодня в ладах друг с другом? — вслух размышляю я.

Ее воротник раздувается, а затем прижимается к шее.

— Тогда просто послушай. — Я сглатываю несколько раз, пытаясь избавиться от сухости в горле. — Я просто… я хотела поблагодарить тебя снова за то, что вчера ты одолжила мне свои глаза. Чтобы мы не выглядели полными дурочками во время этого испытания.

Она изучает меня мгновение своим золотым, немигающим взглядом. Затем я слышу, как ее мягкий голос просачивается в мои мысли, принося с собой покалывающее тепло.

«Не мы. Я никогда не выглядела дурочкой», — говорит она. — «Это была только ты».

— Оскорбления? Серьезно?

«Я просто говорю на языке, который, как я знаю, ты понимаешь».

Я слегка морщусь, вспоминая все оскорбления, которые выплеснула в ее сторону с момента нашей встречи.

— Пожалуй… справедливо.

Она фыркает, и я замираю в тишине, осознавая, что веду настоящий разговор с драконом. Ее голос — странная смесь юношеского и умудренного опытом. Ему не хватает уверенности взрослого, но он от природы силен, проницателен, глубок… перед ним трудно не испытывать трепет. Трудно понять, что сказать дальше.

Мы молча проводим в обществе друг друга несколько минут.

Внезапно ее голова резко поворачивается к входу, и я чувствую, как на меня обрушивается поток эмоций — ее эмоций. Острая паника, сменяющаяся колючей настороженностью.

«Будь осторожна. Сегодня он зол», — выдыхает она, и воздух между нами начинает дрожать от жара. — «В этом человеке кроется глубокая ярость».

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу идущего к нам Гарета. Он не выглядит злым. Просто стоический и угрюмый, словно ему хотелось бы не тратить время на возню со мной.

Другими словами, его обычный вид.

Но предупреждение Блайт ложится камнем мне на грудь, в то время как она напрягает крылья, лишь чтобы снова прижать их к бокам, повторяя это беспокойное движение снова и снова.

Гарет не здоровается со мной. Он занимается тем, что проверяет цепи, сковывающие дракона, осматривая места, где они могут натирать ее чешую.

Не глядя на меня, он наконец произносит:

— До меня дошли сведения, что ты самовольно отправилась докладывать королю о нашем тренировочном прогрессе.

Я напрягаюсь, но отвечаю ровно и без извинений:

— Да. И хорошо, что я это сделала, раз уж вы, по всей видимости, умолчали о моих вчерашних успехах.

— Может быть, потому, что я не счел это достижением, которым стоит беспокоить его величество?

Я хмурюсь.

— Мы с Блайт прошли ваше испытание. К этому моменту мы более чем доказали, что связь реальна.

— Ее зовут не так, — резко напоминает он. — И чтобы мы понимали друг друга: связь, рожденная от отчаяния, — это не то же самое, что связь по собственной воле.

— То есть вчерашнее не в счет? Ты это мне говоришь?

Он отвечает не сразу, сосредоточившись на осмотре одного из крыльев Блайт. К этому моменту большинство мелких темных перьев уже выпало, а бирюзовое оперение пробивается ярче и гуще, чем когда-либо.

Она наблюдает за ним острым, немигающим взглядом. Она ничего не говорит, и я не чувствую, чтобы от нее исходила какая-либо паника или настороженность; на самом деле, я не чувствую от нее вообще ничего. Почти так же, будто она воздвигла вокруг своих эмоций некий сверхъестественный щит.

— Это был шаг в правильном направлении. Полагаю, я могу это признать. — Гарет наконец смотрит на меня. — Это должно было дать тебе лучшее представление о том, что возможно между вами двумя — так что, возможно, теперь ты оставишь свое глупое упрямство и действительно попытаешься принять эту связь, м?

Я сглатываю защитную отповедь, вспоминая наш утренний разговор с Брайар. Каким бы несправедливым ни был Гарет, роль послушной ученицы послужит нашим планам куда лучше, чем споры с ним.

По крайней мере, пока.

Помня об этом, я присоединяюсь к его работе, осматривая второе крыло Блайт, проверяя заживление ее нескольких оставшихся швов и выискивая любые признаки воспаления или перенапряжения.

Через несколько минут молчания часть напряжения между нами тремя спадает. Щит, которым Блайт окутала свои эмоции, кажется, распространился и на меня, заставив почувствовать себя спокойнее и достаточно уверенно, чтобы попытаться завести полезный разговор.

— Я вообще-то стараюсь узнавать больше о ней и других драконах, — говорю я.

— Вот как?

— Да. И у меня есть вопросы. — Он не отмахивается от меня сразу, поэтому я продолжаю: — Такие вопросы… что тебе известно о первых связанных с драконами королевах Калдры?

Он колеблется, прервавшись посреди осмотра сустава, в котором крыло Блайт соединяется с ее точеным, мощным телом.

— Что именно ты хочешь знать?

Мне требуется мгновение, чтобы решить, с чего начать.

— Вчера я кое-что прочитала о первых божественных драконах и их магии — о том, как она различалась в зависимости от того, какой бог или богиня их сотворили.

— И ты гадаешь, на какую именно магию способен твой собственный дракон? — догадывается он.

Я киваю.

— Обычно это становится очевидным лишь тогда, когда они взрослеют, а выбранная ими связь укрепляется со временем и через доверие.

— Но ведь существуют какие-то закономерности? Параметры, заложенные теми первыми божественными зверями?

— Думаю, ты забегаешь вперед, но… да. Те четверо, о которых ты говоришь, конкретно… каждая из них представляла определенную часть жизненного цикла огня. Первые люди, с которыми они связались, носили титулы, отражающие их роль в этом цикле и соответствующую ей магию — в большинстве исторических текстов они упоминаются как Королева Очага, Королева Пламени, Королева Углей и Королева Пепла. Королева Очага и ее дракон были известны как дарители жизни, с силами, сосредоточенными на созидании и помощи всему живому в процветании. Королева Пламени олицетворяла пик мощи и трансформацию; повелительница самого огня, способная изменять материю с помощью жара и воли. Уголёк была известна своей выносливостью и памятью, а также магией, которая во многих случаях имела дело с разумом. Дракон Пепла и его королева олицетворяли — и владели силами — смерти и возрождения.

Он встречается взглядом с золотыми глазами Блайт, которые остаются суженными и пристально устремленными на него.

— У каждого из четырех одобренных богами королевств был свой меньший, отдельный огонь, — продолжает он, поглаживая ее по шее, — но когда все эти различные разновидности магии сосуществовали в задуманном, сбалансированном состоянии, здесь, в центральном царстве Мурен, также разгорался великий огонь. И пока этот единый огонь горел, боги оставались связанными с этим миром даже после того, как те первые королевы ушли из жизни. Они продолжали формировать и посылать новых божественных драконов, чтобы направлять каждое новое поколение… таков был их обет.

— Но сберегли ли королевства этот огонь горящим?

Он вздыхает, и его рука замирает на драконе.

— Порой. Бывали эпохи процветания, бывали эпохи тьмы… чем глубже ты копаешься в истории империи, тем яснее понимаешь, насколько все запутанно.

Я несколько мгновений молчу, вертя между пальцами упавшее перышко Блайт и обдумывая услышанное.

— Полагаю, баланса нет уже довольно давно.

— Нет. И божественных драконов тоже не было.

— До сих пор? — Я бросаю взгляд на Блайт, которая в ответ моргает.

— До сих пор, — подтверждает Гарет.

Я качаю головой.

— Если она действительно божественна, я не понимаю, почему из всех людей она выбрала именно меня. Я ведь никто.

— Ее сородичи почти всегда выбирали людей из низов. Я всегда считал, что это была попытка богов не допустить чрезмерной концентрации власти в империи.

— И тем не менее на протяжении всей истории Калдры бесчисленные короли и королевы владели сосредоточенной в их руках абсолютной властью.

Он пожимает плечами.

— Если люди находят способ возвыситься в обществе, они обычно им пользуются. Так что неудивительно, что избранники драконов в конечном итоге неизбежно обращали свой дар в инструмент для сближения с более элитарными семьями. И хотя людей с божественной связью по-прежнему находили в скромных условиях, со временем у могущественных фигур вошло в привычку намеренно разыскивать их и принуждать к браку и службе своей короне.

И история повторяется вновь.

— К большому огорчению богов, полагаю.

Я поднимаю глаза к открытому потолку, где на верхних балконах трепещут Муренские стяги.

— Выходит, именно так Мурен и смог прийти к власти? Из-за того, что баланс магии пошатнулся, а боги перестали одарять империю божественными драконами на неопределенный срок.

— И это тоже, а еще потому, что Мурен заключил союзы с меньшими драконами, которые начали плодиться и размножаться по всей империи. Пусть они и не были полностью божественными созданиями, в них все же таились сила и магия, которые это королевство сумело задействовать, чтобы собрать армию, способную на массовые разрушения…

Вид у него такой, будто он хочет сказать на эту тему что-то еще, но в этот момент к нам присоединяются три изысканно одетых человека, шагающих в арену, — близкие советники короля. Я узнаю их по совещанию, которое тот проводил в мое первое утро во дворце.

— Похоже, сегодня у нас более искушенная аудитория, — хмурясь, бормочу я.

Гарет не проявляет сочувствия.

— Ты бросила вызов королю и без умолку пререкалась с ним. Неужели ты думала, что это останется без последствий? — Он кивает на советников, устроившихся в нижней ложе для зрителей. — Надеюсь, ты готова доказать свою состоятельность перед ними. Уверен, они будут делать подробные записи для его величества.

Я вскидываю подбородок, игнорируя зрителей и стараясь не показывать своего волнения.

— И что я должна доказать сегодня?

Он задумывается на секунду.

— У тебя на уме магия. Так что, пожалуй, испытание будет связано с ней.

Мне казалось, ты говорил, что я забегаю вперед, переживая насчет магии Блайт?

— Я так и сказал. Потому что ее истинная магия сокрыта гораздо глубже, чем ты способна достать сейчас. Но на ранних этапах большинство божественных созданий демонстрируют более слабую магию самых разных оттенков. По крайней мере, она точно способна на те силы, что ты видела у меньших драконов: изрыгание пламени, увеличенная сила, слабое влияние на стихии. Вроде того. Мне интересно, сможешь ли ты вытянуть из нее хоть что-то подобное?

Я бросаю взгляд на Блайт, и клянусь, в этот момент кажется, будто она собирается рассмеяться в ответ.

Словно говоря: Рискни, я вызываю тебя.

У меня складывается впечатление, что она считает, будто мы квиты за все те оскорбления, что перекинулись друг с другом, — и что теперь она заставит меня за них расплатиться в рамках нашего чудесного опыта сближения.

— Похоже, сегодня она не настроена на сотрудничество, — предупреждаю я Гарета.

— Какая досада для тебя, — произносит он, вновь звуча совершенно бездушно.

Пока он начинает расставлять мишени и препятствия по всему периметру арены, я проглатываю свою гордость и делаю шаг ближе к Блайт. У меня нет ни малейших сомнений в том, что она слышала — и поняла — весь наш недавний разговор с Гаретом, так что моя просьба звучит просто и прямо:

— Пожалуйста?

Она долгим взглядом смотрит на меня.

Затем зевает, делает круг на месте, сворачивается калачиком на своей платформе и закрывает глаза.

Гарет издает хриплый смешок.

— Впечатляет, как всегда.

Я слышу шепот королевских советников, чьи перья уже шустро царапают бумагу, делая заметки.

— Добавить в уравнение немного отчаяния? — предлагает Гарет, поднимая тренировочный меч.

Блайт приоткрывает один глаз и склоняет голову в нашу сторону.

Я вспоминаю ее предупреждение, прозвучавшее всего пару минут назад, ее волнение и панику — не говоря уже о страхе, который она испытала за меня несколько ночей назад, когда эти бунтовщики кружили вокруг дворца.

Она может притворяться, будто ей неинтересно мне помогать, но я-то знаю правду.

Что ж, посмотрим, к чему это приведет.

Я поднимаю тренировочный меч, брошенный Гаретом к моим ногам, и принимаю боевую стойку.

— Я перестану атаковать тебя, как только тебе удастся уничтожить хотя бы одну из этих целей с помощью какой-нибудь стихии, — говорит Гарет, указывая на расставленные мишени. — Я не буду привередливым. Позволь твоему дракону помочь тебе направить ветер, сотворить огонь или призвать хотя бы искорку статизма — все, что она тебе даст, ты должна принять и направить вместе. — Он поудобнее перехватывает меч. — Чем дольше это продлится, тем сильнее я планирую бить.

Я киваю, бросая взгляд на Блайт, чтобы убедиться, что она все слышит. Она делает одно единственное, подчеркнутое движение хвостом, а затем возвращается к изображению полного равнодушия.

Испытание начинается с кругового танца. Гарет приближается не спеша, проверяя мою защиту. Я уворачиваюсь от его первого взмаха, затем от второго, стараясь держаться поближе к ближайшей установленной мишени — деревянному столбу с привязанным к нему клочком синей ткани. Он выглядит достаточно хрупким; превратить его в щепки с помощью магии не должно составить труда. По крайней мере, в теории.

Я пытаюсь ослабить бдительность и нащупать хоть намек на силу, любую силу, способную зародиться вокруг Блайт. Легкий жар, вспышку энергии, малейшее дыхание магии…

Ничего.

Снова кажется, будто она скрывает части себя; даже привычное, фоновое ощущение силы, обычно исходящее от нее, куда-то исчезает. Я едва не ожидаю, что, бросив взгляд на нее, увижу, будто она каким-то образом улетела или окаменела просто мне назло.

Следующие удары Гарета сыплются быстрее и жестче.

Я отражаю их, но отдача от ударов отзывается гудком в руках, слегка онемевших от напряжения. Мои парирования становятся все более небрежными; я неверно рассчитываю траекторию одного из ударов и едва не пропускаю острие его меча в свой уцелевший глаз.

Я слышу, как Блайт шевелится на платформе. Она быстро успокаивается, и никакая магия не пробуждается… но это все равно наводит меня на мысль.

Я подбираюсь ближе к Гарету, уворачиваясь и лавируя с помощью выверенных, контролируемых финтов — а затем нарочно позволяю ему нанести мне несколько ударов по рукам и плечам, каждый из которых достаточно силен, чтобы причинить боль.

От каждого удара воротник вокруг шеи Блайт приподнимается все выше. Теперь оба ее глаза открыты, следя за нашими движениями с возрастающей интенсивностью.

— Было бы чертовски здорово владеть сейчас магией, — бормочу я себе под нос, отражая один удар за другим.

«Было бы, не правда ли?» — ее голос просачивается в мой разум, прохладный и насмешливый.

Я сжимаю зубы и снова сосредотачиваюсь на деревянном столбе. Я пытаюсь представить, как он загорается, или как воздух вокруг него закручивается в порыв ветра, срывающий синюю тряпку.

Все еще ничего.

Прошло всего несколько минут, но Гарет уже двигается быстрее, нанося удары свирепее, чем когда-либо прежде — за сегодня или вообще. Его движения резче, дыхание тяжелее, словно он едва себя контролирует.

Вскоре я уже не просто время от времени позволяю ему ударить меня; я банально не успеваю уворачиваться от его меча. Он обрушивается на мое тело снова и снова, пока я мечусь между защитой и отчаянными попытками ухватиться за зыбкую связь между мной и этим проклятым драконом.

Советники наверху шепчутся и тычут пальцами.

Меч Гарета со злосчастным треском врезается мне в ключицу, и я сдавленно ахаю, отступая назад. Боль настолько острая, что в глазах начинает двоиться.

Блайт полностью поднимает голову.

Ее когти выпускаются, впиваясь в металлическую платформу.

Я не смотрю на нее. На этот раз не из упрямства, а потому что не могу позволить себе отвести глаз от Гарета, который несется вперед с занесенным высоко мечом. Я принимаю его выпад ответным взмахом снизу вверх, но при парировании он не отступает. Вместо этого он прижимает свое лезвие к моему, упирается пятками в землю и давит до тех пор, пока я не оказываюсь на одном колене, изо всех сил стараясь не дать ему полностью пробить мою защиту.

Его выражение лица холодно, голос тих и почти угрожающ:

— Ты затеяла опасную игру, Ароуин Вейл. Король, может, и выслушал тебя вчера вечером, но это не значит, что твое решение противостоять ему было умным — как и привлекать столько внимания к каждому твоему шагу с этим драконом. Я пытался защитить тебя от его взглядов.

— Что-то я не чувствую себя особо защищенной в данный момент, — рычу я, когда мои силы начинают иссякать, а руки грозят подогнуться под тяжестью.

Угрожающий блеск не до конца исчезает из его глаз — хотя он немного ослабляет напор, словно размышляя о перемирии.

Слишком поздно.

В следующий миг я чувствую, как сквозь меня снова проливается паника Блайт, сменяясь волной защитной ярости. Воздух дрожит, стремительно накаляясь вокруг нас, и меч Гарета вспыхивает — деревянный тренировочный клинок трещит ярко-оранжевым светом, прежде чем взметнуться пламенем, которое едва не опаляет ему лицо.

Он швыряет его на землю, забрасывает песком и затаптывает сапогом, после чего бросает через плечо взгляд на дракона.

Она поднимается во весь рост, и из ее горла вырывается тихое шипение.

Предупреждение.

Советники наверху умолкают окончательно.

Я тяжело дышу, откладывая меч в сторону и упираясь ладонями в песок, пытаясь прийти в себя.

— Это не считается, если ты не направляешь силу сама, — тихо и предельно нейтрально произносит Гарет, медленно переводя взгляд на меня. — А теперь поднимайся на ноги. Приведи себя в порядок. И будем надеяться, что королевские советники не доложат о том, что только что видели, ничего слишком компрометирующего.

С этими словами он разворачивается и уходит, оставляя свой обугленный тренировочный меч дымиться в песке.

Я смотрю ему вслед, сбитая с толку и встревоженная.

«Это было странно», — думаю я, и Блайт нетерпеливо переступает в цепях, словно слышит мои мысли так же четко, как голос.

«Будь начеку», — снова предупреждает она. — «Что-то с ним не так».

Когда я возвращаюсь во дворец, Брайар спит, и хотя мне не терпится наверстать упущенное, я решаю ее не беспокоить.

Вместо этого я провожу вторую половину дня, отмокая в ванне и размышляя о том, удастся ли мне когда-нибудь разобраться хоть в ком-то в этом проклятом богами дворце.

Синяк, оставленный Гаретом после того особенно жестокого удара в ключицу, впечатляет — размашистое безобразие, из-за которого каждый глубокий вдох отзывается болью. После купания я пытаюсь замазать его пудрой и скрыть с помощью одежды, но из-под любого наряда все равно проглядывают болезненные сине-фиолетовые разводы. Между этим увечьем, моим блеклым глазом и прочими царапинами я похожа вовсе не на избранную богами наездницу дракона, а скорее на ожившего мертвеца.

Впрочем, ничего не поделаешь, поэтому я одеваюсь поудобнее, натягиваю кольцо, подаренное королем, на сбитые костяшки и продолжаю жить дальше.

Покинув комнату, я ненадолго заглядываю в библиотеку — мне не терпится побольше узнать о способностях драконов считывать чужие эмоции и намерения. Не знаю, насколько серьезно мне следует воспринимать недавние предостережения Блайт; неужели она и вправду может подсказать, кому стоит доверять, а кого опасаться?

Это не кажется невозможным, если ее действительно сотворили боги. И я нахожу один любопытный отрывок о некогда связанной богами паре, служившей королю Ормита: поговаривали, будто они умели читать мысли и использовали этот дар, чтобы разоблачить бесчисленных предателей и заговорщиков.

Правда, подробностей о том, как именно они это делали, почти не приводилось — и это до ужаса раздражает. Мне хочется собирать информацию так же методично, как я делала это для всех своих прошлых заданий.

Разница, конечно, в том, что это задание я вовсе не выбирала. Эта связь, эта мнимая судьба… ее навязали мне силой.

И происходящее до сих пор кажется нереальным.

Здесь нет других таких же, как я, оставляющих знаки и размечающих безопасные пути, как это бывало у моих товарищей-пепельных странников. Прикосновение к клейму на руке больше не приносит прилива целеустремленности и уверенности. Оно лишь заставляет меня чувствовать себя бесконечно одинокой.

Главный библиотекарь — леди Элспет, как я успела узнать, — выделила для меня отдельный кабинет в ответвлении от главных архивов. Там я могу собирать и изучать нужные тексты, не таская тяжелые фолианты к себе в комнату. Здесь тише. И гораздо более уединенное, что защищает меня от бесконечных расспросов и осуждающих взглядов придворных, снующих туда-сюда.

И все же после сегодняшних событий мне трудно сосредоточиться. Проходит совсем немного времени, и я снова возвращаюсь в коридоры, пытаясь обрести хоть какое-то душевное равновесие.

Подготовка к Празднику Солнечного Жатва захватывает все большую часть дворца. Именно по этим признакам я понимаю, что король находится на территории — то тут, то там до меня долетают тревожные разговоры слуг, обсуждающих, как его величество может явиться в любую минуту с инспекцией их работы.

Поэтому я вовсе не удивляюсь, когда сталкиваюсь с ним нос к носу в главных садах. Он прогуливается со своим младшим братом. Арло верхом на огромной собаке, и Руффус, кажется, в полном восторге от роли скаковой лошади — он радостно семенит, высунув язык и виляя хвостом.

Стоит взгляду Рива встретиться с моим, во мне поднимается дюжина запутанных, противоречивых чувств.

Странное предупреждение Гарета было абсолютно излишним. Я вовсе не горю желанием общаться с королем лишний раз. Особенно после нашей вчерашней напряженной встречи. И уж точно я не собираюсь расслабляться в его присутствии.

Но я же не могу каждый раз сбегать и прятаться, едва завидев его.

К тому же прошло слишком много времени с тех пор, как мне удавалось пообщаться с принцем Арло — заметив меня, он тут же со смехом скатывается со спины своей собаки и бежит ко мне с широко раскинутыми руками.

Внутри меня все сжимается от мысли о том, чтобы поднять его — с такими-то болячками, — но он такой легкий, такой хрупкий, что подхватить его не составляет никакого труда. Я борюсь с тревожным хмурым выражением лица, прижимая его к себе и стараясь не думать о том, как легко через рубашку прощупываются его ребра.

Как и всегда, он больше озабочен мной, чем собой, осторожно касаясь пальцами края синяка на моей шее — единственного места, которое я не смогла скрыть под накинутым на плечи пальто.

— Выглядит больно, — хмурится он.

«Только когда я дышу», — думаю я.

Но вслух, с яркой улыбкой и подмигиванием, произношу:

— Видел бы ты того, с кем я дралась. Он выглядит куда хуже меня.

Принц слегка улыбается. Я таю, как и всегда; его тепло почти уравновешивает холод, исходящий от маячащего на заднем плане брата.

Почти.

— Мы идем проверять украшения в Большом павильоне, — сообщает он, когда я опускаю его обратно на землю. — Пойдем с нами! — Он протягивает мне руку, которая, как обычно, затянута в перчатку. Какая бы загадочная болезнь ни подтачивала его силы, она явно как-то отражается на коже.

Мой взгляд скользит к королю, который старательно делает вид, будто меня не существует. Быть может, после вчерашнего вечера он тоже не знает, что сказать. Мысль о том, что я действительно могла выбить его из колеи, заставляет меня почувствовать себя странно сильной — словно я вполне переживу эту дневную прогулку по садам в их компании.

Я беру принца за руку, позволяя ему тащить меня за собой и указывать на все свои любимые места. Он без умолку комментирует все попадающиеся на глаза растения и букашки, а я притворяюсь, будто слышу обо всем этом впервые, потому что мне нравится, с каким восторгом он делится своими знаниями.

Его брат следует позади нас, храня молчание — за исключением тех моментов, когда ему приходится одергивать пса, то и дело норовящего вываляться почти в каждой клумбе на нашем пути.

День выдался на редкость теплым, поэтому на улице полно народу — люди просто наслаждаются погодой. Каждый раз, когда мы проходим мимо кого-нибудь, я мысленно готовлюсь к привычным напряженным взглядам и злому шепоту за спиной. Но, судя по всему, в присутствии членов королевской семьи они не смеют распускать языки; сегодня в мой адрес летят исключительно приветливые улыбки.

Все это выглядит странно… приятно.

Похоже, я потихоньку вливаюсь в местную жизнь — а разве не в этом заключалась цель? Убедить короля и всех обитателей дворца, что я на своем месте, что я запросто прогуливаюсь по этим дорожкам. Что мне можно доверять, даже если до истины здесь дальше некуда.

Мы петляем между высокими живыми изгородями, поднимаемся по широкой лестнице и в конце концов оказываемся перед еще одним каскадом ступеней, ведущим к нашей конечной цели.

Называть это место просто «павильоном» — преуменьшение века.

Он раскинулся на берегу широкой речушки, змеящейся вдоль западной границы дворцовых владений. Опоры с львиными лапами поддерживают огромную медную крышу, формой напоминающую раскинутые крылья — два грандиозных изогнутых пролета поднимаются к центральному пику и круто спускаются по обе стороны. Площадь, которую она укрывает, должно быть, простирается на несколько сотен футов в длину.

Вокруг и внутри этого исполинского сооружения уже вовсю хлопочут бесчисленные слуги, хотя до самого праздника еще несколько дней. Одни возводят приподнятую платформу в дальнем конце павильона. Другие начинают натягивать гирлянды между колоннами, развешивать фонари, проверять, как лягут ленты, или размечать мелом места, где вскоре встанут столы на блестящем мраморном полу.

Король Рив идет впереди нас, останавливаясь, чтобы изучить чуть ли не каждую мелочь. Его осмотр меньше всего похож на подготовку к празднику — скорее, это напоминает разработку стратегии на поле боя.

Одна из улыбчивых служанок дарит Арло ленту, и он тут же привязывает ее к палке. Пока брат продолжает инспекцию, принц развлекается, бегая между колоннами; лента рассекает воздух пестрым росчерком, а Руффус неуклюже катится следом, тщетно пытаясь ее поймать.

Я держусь рядом с ними, провожая взглядом снующих туда-сюда слуг с охапками припасов. На первый взгляд все эти люди кажутся радостно поглощенными хлопотами.

Но стоит присмотреться повнимательнее, как становится заметно их напряжение. Словно они изо всех сил пытаются доказать то же самое, на чем настаивал их король прошлым вечером: жизнь продолжается, дворец неприступен, и никакие вылазки бунтовщиков не помешают им закатить привычное экстравагантное торжество.

Вот только под их улыбками что-то явно начинает трещать по швам.

Это… тревожит.

Я переключаю внимание на Арло, пытаясь перенять хоть каплю его неподдельной радости. Однако идиллия длится всего несколько минут, прежде чем со стороны дворца появляется слегка растрепанная женщина и сообщает юному принцу, что он опоздал на ванну и подготовку к ужину.

Арло выглядит так, будто собирается дать деру, но его брат присоединяется к нам быстрее, чем мальчик успевает сорваться с места, с суровым выражением лица.

— Ступай, — бросает Рив, кивая в сторону взволнованной дамы.

Женщина протягивает ему руку, но принц в ответ с трагическим видом валится на свою собаку, будто его ноги внезапно отказали от одной только мысли о купании.

Недуг, поражающий всех детей без исключения, будь они хоть королевской крови, хоть беженцами.

Рив вздыхает.

Я ухмыляюсь, потому что отлично знаю, как бороться с этой напастью. Опустившись на колени, я подзываю Арло, крепко обнимаю его и шепотом обещаю вырезать еще одну блестящую фигурку дракона, если он будет вести себя послушно.

Он улыбается в ответ, кивает, а затем разворачивается и вприпрыжку бежит за нянькой — его ноги демонстрируют поистине чудесное исцеление.

Как только он скрывается из виду, Рив интересуется:

— Как тебе это удалось?

— Древняя магия, веками передававшаяся родителями и воспитателями в моем родном городе.

Он склоняет голову.

— Называется «взятка».

— А. Ну, конечно.

Легкая улыбка, скользнувшая по его губам, пускает по моей спине холодок, который оказывается вовсе не таким уж неприятным. Я пытаюсь отмахнуться от этого ощущения, но оно не проходит. Хуже того, я чувствую, что за нами наблюдают — замечают, как он улыбается мне, пусть даже пытаются делать это украдкой.

С меня хватит этой тревожной праздничной суеты, решаю я. К речушке ведет несколько дорожек; я выбираю одну из них. Я не уверена, последует ли за мной король и хочу ли я этого. Но я не оглядываюсь, не желая выдавать свои эмоции ни в ту, ни в другую сторону.

Слышно, как он отдает пару последних распоряжений своим людям, прежде чем двинуться следом за мной.

Мы проходим вместе довольно значительное расстояние, достаточное для того, чтобы суетливая деятельность у павильона превратилась в невнятный гул. Но то приятное чувство, что возникло во время нашей прогулки с Арло, испарилось без следа. Все мои нервы натянуты как струна, а в голове эхом звучит загадочное предупреждение Гарета.

Впрочем, когда Арло рядом нет, я могу отнестись к этому как к заданию. Я знаю, что не стоит упускать такую возможность: нужно вцепиться в этот шанс покрепче и постараться разузнать всё, что можно.

— Кстати, спасибо, — нарушаю я тишину. — Я имею в виду — за освобождение Брайар.

— Это не было одолжением. Я просто выполнял свою часть сделки.

— Ну, я не ожидала, что ты это сделаешь.

— У тебя действительно крайне низкое мнение обо мне, не так ли?

— С чего ты взял? — Я мило улыбаюсь.

Он качает головой, и на его лице мелькает тень мрачного веселья, но он ничего на это не отвечает.

Мы идем еще с минуту, прежде чем я не выдерживаю и добавляю:

— Хотя давай не будем притворяться, будто твое мнение обо мне хоть сколько-нибудь выше.

Он соглашается, пожав плечами:

— Думаю, тебе предстоит пройти долгий путь, прежде чем ты начнешь стоить затраченного на тебя времени и хлопот. Это уж точно.

Я прикусываю губу, запирая ответ внутри.

— И большинство моих советников со мной согласны.

Кожу покалывает от прилива жара. Мне кажется, будто я снова на арене, под прицелом всех этих осуждающих взглядов.

Следующие слова короля ожидаемо самодовольны:

— Надеюсь, тебе понравилось принимать некоторых из них сегодня утром?

— В высшей степени. Блестящее начало дня — быть униженной на глазах у влиятельных людей. Уверена, для них это было целое шоу.

— Жаль, что я сам его пропустил.

— Конечно, жаль. Полагаю, ты из тех мерзких типов, что получают удовольствие, наблюдая за унижением женщин.

— Вообще-то, это даже не вошло бы в мою пятерку самых смелых фантазий.

Я едва не спрашиваю, что же входит в эту пятерку, но, хвала богам, мне впервые удается не выболтать первую попавшуюся глупость.

Потому что эта информация точно не входила в список того, что я собиралась из него выудить.

Судя по легкой усмешке, играющей на его губах, я подозреваю, что он догадывается, куда блуждают мои мысли. Вероятно, потому, что лицо у меня пылает, выдавая меня с головой.

Я увеличиваю расстояние между нами, пытаясь вернуть остатки достоинства. Мы выходим к более ухоженному уголку сада: небольшой мощеной площадке со скамейками, обращенными к речушке, и беседкой в центре. Пока Рив прислоняется к одному из резных столбов беседки, я опускаюсь на колени у клумбы и принимаюсь деловито выдергивать сорняки между декоративными камнями.

— Знаешь, у нас для этого есть садовник, — говорит он спустя несколько минут.

— Мне нравится возиться в земле.

— Почему меня это совсем не удивляет?

Я не отвечаю и даже не смотрю в его сторону, но чувствую на себе его взгляд.

Проходит еще минута. Затем другая. Я почти выдернула все сорняки, прежде чем поднимаю лицо к нему, уже не в силах больше это выносить.

— Почему ты так смотришь на меня? — Я пытаюсь смягчить колкость в своем голосе. Не уверена, что у меня это получается.

Его это только забавляет — по крайней мере, на мгновение. Затем его лицо темнеет. Он отводит взгляд и замолкает.

Его голос звучит странно тихо, когда он наконец заговаривает спустя несколько минут:

— Я смотрел на тебя, потому что понял: у меня возник тот же вопрос, что и у моего брата. — Он склоняет голову, снова глядя на меня, и его глаза скользят по моей шее. — Похоже, Гарет обходится с тобой грубее, чем это необходимо.

Я отмахиваюсь от этих слов:

— Я переживала вещи и похуже.

— Вряд ли это имеет какое-то значение.

Я снова возвращаюсь к земле, проводя пальцами по почве в поисках сорняков, которые могла пропустить.

Он не отступает. К этому моменту его поведение начинает раздражать; это навязчивое внимание к моим синякам, которое проявляется каждый раз, когда мы сталкиваемся.

Хотя, полагаю, все сводится к тому, что мы обсуждали с Гаретом ранее: Рив ничем не отличается от любого другого монарха за всю запутанную историю нашей империи, стремящегося заполучить «божественно связанных» для своей личной выгоды. Разумеется, его беспокоит мое состояние.

Не знаю, почему это меня злит.

Может быть, все дело в ощущении, что тебя низводят до статуса объекта. Оружия. Даже если я в конечном итоге не собираюсь служить этому невыносимому человеку, все равно больно осознавать, что он оценивает меня так же, как оценивают побитый меч, проверяя, нет ли зазубрин и шероховатостей, требующих исправления.

Как бы я хотела не чувствовать себя чем-то сломанным, что нуждается в починке.

Как бы я хотела, чтобы его проницательный взгляд не заставлял меня чувствовать себя такой уязвимой.

Но больше всего я хочу, чтобы он перестал черт возьми так на меня смотреть.

— Уверен, у тебя есть проблемы покрупнее, чем я, на которых стоит сосредоточиться, — говорю я.

— Есть. Но вот мы здесь. И мы одни… — Он обводит рукой вокруг себя, словно мне нужно напоминание, что мы остались только вдвоем. — Так что это та проблема, на которой я сосредоточен в данный момент.

Если ты думаешь, что я проблема сейчас, подожди и увидишь, — хочется мне сказать.

Вместо этого я сохраняю беззаботный тон и небрежно взмахиваю рукой над своей ушибленной шеей:

— Это еще даже не самое страшное.

После очередной долгой паузы он произносит:

— Тогда покажи мне самое худшее.

Эти слова — и приглушенный тон, которым они сказаны, — застают меня врасплох. Но я умудряюсь скрыть удивление, насмешливо фыркаю и продолжаю возиться с клумбой. — Это тебя совершенно не касается.

— Боюсь, как раз касается.

— Боюсь, что нет.

Я чувствую, как вокруг него начинает клубиться тонкий, сдерживаемый гнев. Направлен он на меня или на Гарета — не знаю. И не уверена, почему мне кажется, что это важно.

— По закону все, кто связан с драконами, связаны и с короной Мурена, — декламирует он. — А значит, в моих интересах следить за тем, чтобы ты не пострадала.

Так я и думала.

Я качаю головой.

— Вот кто я для тебя, да? Просто собственность. Оружие, которое ты будешь использовать.

Он не отвечает — но разве молчание не является ответом само по себе?

Я медленно и глубоко дышу носом.

Он сжимает челюсти.

— Покажи мне, что он с тобой сделал.

На этот раз это приказ. Темный, тяжелый от королевского авторитета, который, как я знаю, в подавляющем большинстве случаев заставляет всех прогибаться под него.

И вдруг меня охватывает такая ярость — на все его секреты, на его самодовольство и этот бесконечно удручающий дисбаланс власти между нами, — что я действую не раздумывая: распахиваю пальто, дергаю вниз край рубашки, обнажая всю эту гнусную гематому…

А вместе с ней — гораздо больше груди, чем я на самом деле собиралась.

Я слишком горда, чтобы делать вид, будто меня мучает стыд из-за этого, поэтому держу голову высоко, а взгляд — прикованным к королю, несмотря на оголенную грудь.

Он на мгновение ошеломленно замирает, прежде чем снова отвести глаза. — Знаешь, большинство женщин вовсе не так злятся при возможности раздеться передо мной.

— Возможности?

— Да.

Я качаю головой.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты высокомерный ублюдок?

— Не в лицо, насколько я помню.

— Что ж, позволь мне оказать тебе эту честь, — огрызаюсь я, запахивая пальто. — Потому что ты именно такой.

Он не спорит. Просто пожимает плечами и садится на одну из скамеек, обращенных к реке.

Не думаю, что он сказал бы мне еще хоть слово, если бы я развернулась и пошла обратно во дворец прямо сейчас. А после того, как я случайно продемонстрировала ему все свои прелести, искушение сбежать сильнее, чем когда-либо.

Но мы все еще одни. Его, кажется, не беспокоит моя дерзость, несмотря на угрозы, которыми он сыпал вчера вечером… и я снова напоминаю себе, какая это редкая возможность — загнать его в такой угол.

Я не сажусь на скамью, но подхожу ближе, устраиваясь на густой кочке травы у самой воды. Срываю несколько стеблей и принимаюсь сплетать их в венок. Мы делали точно так же с мамой, когда я была маленькой; река, у которой мы порой пропадали, была куда менее ухоженной, чем эти роскошные сады, но нам всегда удавалось отыскать достаточно красивых цветов и прочных травинок, чтобы наши творения держались.

Я сосредоточенно пытаюсь закрепить в венке веточку белых бутонов, когда король нарушает молчание:

— Некоторые шрамы на твоей груди выглядели гораздо старше всего того, что мог оставить Гарет. Такие же старые, как те, что вокруг твоего глаза.

Я замираю.

К чему он заводит этот разговор?

С трудом сглотнув, я кладу недоделанный венок на колени и прижимаю ладонь к самому крупному шраму на груди. Этот конкретный след остался после той стычки с отморозками, осквернявшими могилы в Халвгейте. Вокруг него теснятся другие, поменьше — сувениры из Эмберфолла, как и мой глаз, а еще парочка досталась со времен тех заданий, что пошли наперекосяк.

— Откуда они? — спрашивает Рив.

— Я не помню.

— Большинство из них не похожи на те, что можно просто так взять и забыть.

— Поверь мне: со временем перестаешь считать, откуда взялась очередная боль.

Его грудь поднимается и опускается в глубоком вздохе, но он не продолжает расспросы.

Мы молча сидим несколько минут, каждый погруженный в собственные мысли. Солнце клонится к закату, окрашивая его фигуру в тона, которые кажутся продолжением его собственной сути — они вновь напоминают мне историю, рассказанную им прошлой ночью, о драконах, укравших огненные краски у самого солнца. От этого сияния трудно заставить себя не бросать на него взгляды.

В конце концов я снова замечаю шрамы на его предплечьях и вспоминаю Арло с его вечно закрытыми перчатками руками, и украшения из драконьей чешуи, которые вечно носит их сестра…

Неужели они все пытаются скрыть нечто подобное?

Я хмурюсь, обдумывая эту мысль, а затем смотрю на него и прочищаю горло.

— А как насчет твоих собственных шрамов?

— Боюсь, я тоже сбился со счета, — произносит он после паузы. — Забавно, как это бывает.

— И не говори.

Наши взгляды встречаются. Задерживаются. Второй день подряд мы заходим в тупик — но на сей раз именно он прерывает затянувшуюся паузу, поднимаясь на ноги и вежливо кивая мне.

— Хорошего дня, Пепельный Странник. — Его глаза на секунду останавливаются на венке у меня на коленях, прежде чем он разворачивается и уходит.

Я бросаю этот проклятый венок в речушку вслед за ним, наблюдая, как быстрое течение разносит его по стеблям, и гадая, что же должно произойти, чтобы наконец распутать клубок тайн короля Мурена.

На следующее утро меня извещают, что мои тренировки начнутся позже обычного.

Я вне себя от радости, конечно, ведь это значит, что у меня будет больше времени до того, как придется снова видеть хмурое лицо Гарета. Но еще лучше то, что это дает нам с Брайар шанс вместе позавтракать.

Она выглядит гораздо лучше после целого дня отдыха. Ей не терпится размять ноги, поэтому мы покидаем свои комнаты и направляемся в небольшую, залитую солнцем гостиную, где я уже пару раз завтракала раньше.

Я по-прежнему натыкаюсь на подозрительные, граничащие с холодностью взгляды большинства дворцовых слуг. После вчерашних приветливых улыбок и любезностей, полученных во время прогулки с королем и Арло, это ранит чуть сильнее, чем обычно. Но даже если их поклоны слегка натянуты и обычно сопровождаются напряженным взглядом на кольцо фавора у меня на пальце, они все равно делают то, о чем я прошу, собирая для нас с Брайар настоящий пир.

И я не могу найти в себе сил жаловаться на их отношение, пока разваливаюсь на залитом солнцем шезлонге, наслаждаясь фруктами и выпечкой.

Слуги продолжают входить и выходить, пока мы едим, и мимо дверей постоянно прохаживается вооруженная стража, но место достаточно уединенное, чтобы мы в конце концов рискнули говорить свободнее. Я вполголоса ввожу Брайар в курс своих последних испытаний, пересказывая слова Гарета — в которых она тоже не видит особого смысла. Мы тратим много времени на обсуждение предстоящего Праздника Солнечного Урожая и всей той нелепой, расточительной траты сил и денег, которая на него уходит.

— Мы могли бы кормить весь Ожог целых три месяца на те деньги, что они тратят на еду для одной этой ночи, — сетует Брайар. Она морщит нос, глядя на тарелку, которую только что доверху нагрузила яйцами и копченостями, и выглядит так, будто у нее внезапно пропал аппетит.

— Марта хотела бы, чтобы ты поела, — заверяю я ее, хотя мой собственный аппетит тоже быстро тает — и исчезает вовсе, когда я начинаю рассказывать Брайар о том, что еще мне пришлось пережить вчера: о прогулке вдоль ручья с Ривом.

— Так тебе удалось остаться с ним наедине? — Брайар выпрямляется, подаваясь к самому краю кресла, словно мы подошли к кульминации книги, которую она читала.

— Да.

— И?

— Это было… интересно. — Мои щеки вспыхивают. Я закрываю лицо одной рукой, а другой крепко сжимаю пустой стакан, в котором было вино с соком; мне понадобится еще этого напитка, чтобы пережить данный разговор.

— Ты в итоге узнала о нем что-то полезное? — настаивает Брайар.

— Я… я в конечном итоге обнажила перед ним грудь.

— Должна признать, смелая стратегия. — Она усмехается, когда я поднимаю голову; она берет мой стакан, подливает вина и возвращает обратно. — Это хотя бы развязало ему язык?

— Не особо. Мы снова уперлись в тупик, ни один из нас не согласился вдаваться в подробности тех зверств, через которые прошли наши тела. Его шрамы на руках, руки принца, элементы из чешуи дракона, которые всегда носит Кестрел…

— Думаешь, какая-то хворь поразила всю королевскую семью? Я имею в виду, помимо тех болезней, о которых мы уже знали — жадности и тому подобного.

— Я пыталась расспросить всех, кого осмелилась. Я узнала лишь, что бывшая королева умерла при рождении Арло, и это почти все. Причина смерти прежнего короля, по-видимому, тоже предмет споров в этих стенах. Одни говорят, что он был болен. Другие — что он однажды просто исчез, а несколько недель спустя его нашли мертвым в лесу.

— Дома ходили слухи, что он сошел с ума и бросился с колокольни посреди города, — пожимает плечами Брайар.

— Да, я тоже это слышала. Но теперь я подвергаю сомнению абсолютно всё.

— Я тоже, — говорит она, и ее взгляд затуманивается от глубоких раздумий.

— У меня появился некоторый доступ к здешней библиотеке, — говорю я, допив вино. — Но большая часть истории, имеющей ключевое значение для Мурена, включая записи о королевской семье, находится в секции, куда мне запрещено заходить.

Она моргает, и ее губы трогает легкая улыбка.

— Что ж, может, мне удастся проникнуть в эти закрытые архивы, сверкнув грудью перед библиотекарем?

— Она милая, древняя старушка, — с каменным лицом парирую я. — Почему-то сомневаюсь, что этот фокус на нее подействует.

— Почему нет? Старики тоже умеют ценить прекрасное. — Она бережно приподнимает грудь руками, слегка покачивая для пущей убедительности. — Мы обе знаем, что я завоевала немало сердец с их помощью.

Я швыряю в нее декоративную подушку.

Она ловит ее и смеется.

Я вздыхаю.

— Я скучала по тебе, идиотка.

— Еще бы, — подмигивает она.

Некоторое время беседа течет в ключе подколок, шуток и горьковатых воспоминаний, но затем лицо Брайар снова становится серьезным.

— Но как ты держишься на самом деле? Синяки — это полбеды, а что насчет остального? Того факта, что ты, судя по всему… ну ты понимаешь, избрана богами и все такое.

Я напрягаюсь от этого вопроса, отчетливо осознавая, как мое относительное спокойствие должно выглядеть со стороны. Для того, кто не знает, что я всегда подозревала и боялась своей связи с драконами.

Я выдавливаю из себя пожатие плечами и слабую улыбку. — Полагаю, весь этот маразм просто еще не до конца уложился в голове.

Брайар смотрит на меня с понимающим и сочувственным выражением, но это не останавливает волну самобичевания, которую вызвали мои собственные слова.

Я ненавижу каждого в этом дворце за то, что они скрывают от меня столько секретов.

Хотя сама я ничем не лучше.

Но если бы я рассказала ей всё, осталась бы Брайар здесь со мной? Позволил ли мне кто-нибудь в Ожоге остаться среди них, узнай они правду?

Маленькая, охваченная страхом часть меня задается вопросом: не сбежала бы Брайар даже сейчас, предоставься ей такая возможность? Если бы она узнала всю правду о том, кто я есть, кем могу стать, о моих ошибках и о том, что я утаивала даже от нее…

Вернулась бы она к нашей прежней жизни без меня?

Наверное, так было бы даже лучше.

В конце концов, это ведь не та работа, на которую она подписывалась.

— Прекрати, — внезапно бросает она.

— Что?

— У тебя на лице снова это выражение — то самое, когда ты начинаешь слишком много думать. — Она делает глоток из своего стакана, изучая меня поверх ободка проницательным взглядом. — Прекрати.

Я пытаюсь выдавить еще одну улыбку. Не уверена, что у меня это получается.

— Мы справимся, — настаивает она. — Мы всегда справляемся.

— Ты права, — соглашаюсь я. И пусть это звучит как ложь, я улыбаюсь шире, тянусь за очередной слойкой и перевожу разговор на более простые и безопасные темы, пока не приходит время снова идти к моему дракону.

Я вращаюсь в буре борющихся стихий — тепла и боли; мягких простыней и грубых рук; опьяняющего аромата зимы и теплого меда, испорченного запахом алкоголя и едких целебных трав. Все это закручивается воронкой, а я вцепляюсь в простыни, пытаясь заставить это прекратиться.

Но это не прекращается.

Однако в конце концов буря стихает, и постепенно я начинаю острее ощущать свое тело — тяжелый и холодный предмет, лежащий у меня на лбу. От этой тяжести почему-то охватывает паника. Я пытаюсь мотнуть головой. Тяжесть соскальзывает, и в тот же миг меня пронзает резкая боль за глазами — от чего паника становится только хуже, ведь это слишком напоминает ту агонию, когда мой правый глаз лишили зрения. Я не могу сдержать тихих стонов, срывающих с губ.

— Тихо. Ты в порядке. Просто не двигайся.

Я подчиняюсь, замирая лишь потому, что узнаю в низком голосе Рива, и всё, что произошло, накатывает на меня лавиной единым потоком.

Этот холодный, лесной запах с ноткой сладости внизу… он принадлежит ему. Мягкость под моей кожей… его шелковые простыни. Потому что я нахожусь в его постели. В его комнате.

Приближающиеся шаги. А затем осторожное касание — его рука возвращает холодный компресс на место, на мой лоб. Облегчение наступает мгновенно. Его рука задерживается на секунду, бережно поправляя повязку и усиливая успокаивающее давление.

Утешает меня.

Король Мурена утешает меня, пока я лежу в его комнате, обращаясь со мной с той деликатностью, с какой обычно относятся к павшей возлюбленной. Или, может быть, к охапке колючих ветвей, которую кто-то ради шутки бросил ему в постель. Не знаю. На данный момент я оставила попытки понять, что же он на самом деле думает обо мне.

Сама я хочу отшатнуться. Но опять же, не могу найти в себе силы. Поэтому вместо этого я закрываю глаза и позволяю этому моменту случиться, снова погружаясь в тот кружащийся шторм тепла, воображая, как меня обнимают руки, впечатывая это тепло глубоко в тело. Руки моей мамы. Моего отца. Малахи. Марты. Брайар.

Я стараюсь не концентрироваться слишком сильно на том, как именно прикасается ко мне Рив.

Но это трудно.

Его движения точны, время от времени он поправляет компресс, прижимая его точно к тем пульсирующим точкам, которым требуется облегчение. Затем его касание опускается ниже, скользя по моим царапинам и синякам. В какой-то момент он на мгновение отнимает пальцы, лишь затем, чтобы вернуть их обратно, перемазанными в какой-то густой мази, которая приятно покалывает при соприкосновении с кожей.

Мой голос срывается, и двигать пересохшими губами больно, но в конце концов мне удается выдавить из себя слова:

— Я слышала, как ты просил слугу позвать лекарей…

— Да, просил.

— Ты же не лекарь.

— Не по призванию. Но это еще один из тех банальных навыков, которые я освоил за годы, наряду с кулинарией.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что он методично расставляет на прикроватной тумбочке баночки с различными мазями, бинты и прочие припасы. Медленно приподнимаюсь, чтобы всё это рассмотреть.

Интересно, не сам ли он разработал некоторые из этих лекарств, точно так же, как рецепты, которые он создает на кухне? И не приобрел ли он этот навык по той же причине, по какой занялся готовкой: ради своих братьев и сестер. Какая бы хворь ни подтачивала их всех, он, похоже, полон решимости исправить это самостоятельно — исправить всё, что в его силах.

Странное, нежеланное сострадание зарождается во мне, когда я осознаю, что в этом мы тоже похожи; я знаю, каково это — отчаянно цепляться за контроль, испытывать жгучее желание сделать хоть что-то, хоть что-нибудь, чтобы изменить ситуацию, когда тебе кажется, что ты столкнулся с чем-то несокрушимым.

— Настоящий врач приходил и ушел какое-то время назад, — сообщает он. — У вас был с ним полноценный разговор.

Я смотрю на него пустым взглядом.

— Ты ничего из этого не помнишь, верно?

— Я… нет. Не помню.

— Значит, он был прав, когда предостерегал меня и просил не переносить тебя. Ты была в ужасном состоянии.

«Почему тебе есть дело до этого?» — хочется спросить мне.

Но тут я напоминаю себе о нашей договоренности — он заботится обо мне вовсе не из-за каких-то там искренних чувств. Я ценна для него, но исключительно как ресурс. Подобно тому, как драконы сгребают в кучу блестящие вещи, короли поступают точно так же.

И все же лекарства от боли, судя по всему, здорово затуманивают мне мозги, потому что меня перестает устраивать это объяснение.

— Почему ты принес меня именно в свою комнату?

— Потому что ты была ранена, и я запаниковал.

— Подлый, кровожадный король Мурена паникует?

— Только там, где этого никто не видит. — Он направляется к шкафу в дальнем концу комнаты, достает стакан, бутылку и наливает себе какой-то янтарный напиток. — Именно поэтому мы прячемся в моей спальне — здесь меня никто не побеспокоит.

— И он еще и прячется? Хм.

— Только тогда, когда ему нужно уединение, чтобы сосредоточиться на планировании своего очередного подлого и кровожадного хода. — Он поднимает бокал в знак приветствия, делает глоток и неспешно возвращается ко мне.

Шевелить головой больно, но я все равно поворачиваю ее, следя за каждым его движением.

— Это ведь не хитроумный план затащить меня в свою постель?

Он приподнимает бровь.

— Твоя репутация в этих вопросах тоже опережает тебя, знаешь ли.

— Правда?

— Я слышала слухи о том, что творится в этой комнате.

— А я-то так старался держать те грандиозные оргии в секрете.

Мое лицо пылает.

— Ты ведь шутишь.

— Может, да, а может, и нет. — Он делает глоток. — У меня действительно ненасытный аппетит до многих вещей.

— Охотно верю. — Я прокашливаюсь. — И всё же. Сколько именно куртизанок побывало в этой постели?

Он возводит глаза к кессонному потолку, словно пытаясь вспомнить точное число.

— В этой? Ни одной.

Я смотрю на него скептически.

— Она новая; у меня эта кровать всего неделю или около того.

— Должно быть, именно поэтому на ней так неудобно, — ворчу я, хотя это ложь. На самом деле кажется, будто я утопаю в облаках.

— Мы могли бы как следует ее испытать, если хочешь. Но сомневаюсь, что это поможет твоему выздоровлению. — В его глазах мелькает озорной огонек. — Я не славлюсь нежностью в постели — как, уверен, тебе уже успели рассказать все эти слухи.

— Воздержусь, спасибо.

Он пожимает плечами.

— Предложение в силе.

— Всегда «воздержусь».

— Как разочаровывающе.

Я перевожу взгляд на дверь.

— Я могу идти?

— Боюсь, что нет.

Совершенно иной жар разливается по телу.

— Я в полном порядке, правда…

— Это не так. И помимо рекомендаций лекаря — пока ты спала, у ворот дворца произошла еще одна атака повсеместно. Сегодня ночью оставаться одной небезопасно. Ты останешься рядом со мной.

— То есть…

Его взгляд скользит по огромной кровати, останавливаясь на пустой половине.

Я сжимаю зубы.

— Я не буду спать с тобой в одной постели.

— Тогда можешь смело устроиться на полу. Но из моей комнаты ты не уйдешь. И из-под моей защиты тоже.

Внутри меня все переворачивается от слов «моя защита», но я игнорирую это ощущение и вместо этого одариваю его свирепым взглядом.

— Мог бы и на полу поспать, — предлагаю я, — как истинный джентльмен.

— Я не джентльмен. — Он покачивает бокал, взбалтывая напиток. — Я подлый, кровожадный король.

— Я ненавижу тебя.

— Что ж, пока ты делаешь это из соображений безопасности в моей спальне, я не против.

С этими словами он исчезает в смежной ванной комнате и закрывает дверь.

Мгновение спустя я слышу журчание воды, затем звуки переодевания… он просто занимается своими обычными вечерними делами, словно для него все это абсолютно нормально — держать раненую женщину в заложниках в собственной постели.

Я забираюсь глубже под одеяло, морщась от боли, которую вызывает даже такое легкое движение. Я стону — отчасти от боли, отчасти от досады. Я не в порядке. В этом он был прав. И когда мне больше не с кем говорить, я чувствую, как снова ускользаю, поддаваясь головокружению и истощению.

Однако уснуть не получается, как я ни стараюсь.

Неважно, насколько эта кровать удобна; мне здесь не место.

Рив возвращается некоторое время спустя, его волнистые волосы слегка влажны. На нем нет рубашки, и кожа тоже блестит от капель воды, привлекая мой взгляд к его груди. Когда он направляется к одному из трех платяных шкафов в комнате, мой взгляд следует за ним, замечая россыпь шрамов, спускающихся по его левому боку и исчезающих под поясом свободных брюк.

И это всё, на что я смотрю, клянусь.

Надев рубашку, он подходит проверить меня, трогает мой лоб и проверяет пульс. Без лишних слов он берет несколько баночек с прикроватного столика и идет к буфету, где наливал себе выпивку. Он смешивает что-то новое в маленькой металлической чашечке, затем возвращается и протягивает ее мне.

— Выпей, — говорит он. — Это поможет уснуть.

— Я не собираюсь позволять тебе накачать меня наркотиками до беспамятства перед тем, как ты заберешься в постель и сделаешь со мной всё, что захочешь, — бормочу я.

Его лицо темнеет, и я сразу понимаю, что зашла в наших напряженных перепалках слишком далеко.

— Просто чтобы прояснить одну вещь, — произносит он, и в его голосе проскальзывает легкое рычание, — я никогда не притронусь к тебе без твоего согласия. А ты сейчас явно не в том состоянии, чтобы его дать, даже если больше не примешь от меня ни капли лекарств.

Я с неохотой беру чашку, хотя пить из нее пока не спешу.

— Если тебе так будет легче, — добавляет он, — я, пожалуй, даже спать не буду; у меня все равно накопилось слишком много работы.

Будто в подтверждение своих слов он подходит к небольшому письменному столу в углу комнаты и принимается разбирать стопки книг и бумаг.

Проходит несколько минут. Я крепче сжимаю чашку, постукивая по ней пальцами и наблюдая за ним. Он кажется совершенно потерявшим интерес ко мне, полностью поглощенным тем, что делает за тем углом. К тому же он говорил вполне серьезно насчет моего согласия — так что, пожалуй, я проявляю излишнее упрямство.

Я делаю несколько осторожных глотков. На вкус лекарство оказывается удивительно приятным: теплые волны меда и корицы почти полностью маскируют горькую основу, и чашка пустеет в мгновение ока.

Когда зелье оседает в желудке, я чувствую себя спокойнее, зрение перестает расплываться, и я снова перевожу взгляд на короля.

Рив стоит перед высоким окном, скрестив руки на груди, его поза напряжена. В стекле отражается его лицо; весь тот мягкий интерес и поддразнивающий юмор, что были в нем чуть раньше, куда-то испарились. У меня возникает предчувствие, что я знаю почему — что я понимаю, за чем именно он наблюдает.

— Думаешь, магия, которую я призвала, спровоцировала эту последнюю атаку повстанцев? — спрашиваю я.

Он слегка вздрагивает от моего неожиданного голоса.

— Возможно, да. Вообще говоря, чем сильнее становится ваша связь, тем сильнее, судя по всему, будут эти нападения.

— Но откуда им знать, что мы с Блайт становимся сильнее?

— Есть люди, очень чувствительные к приливам и отливам божественной магии. Мы называем их провидцами пламени. Исторически они ценились всеми правителями разных королевств; считалось, что они — еще одна часть божественного замысла, проводники, посланные богами… — Он качает головой, и у меня создается впечатление, что он относится к этим богам и их планам так же скептически, как и я. — Гарет — один из них. Именно так он смог выследить твоего дракона — хотя это все равно было непростой задачей, учитывая, что она была слаба и отделена от тебя.

— Значит, ты думаешь, что среди этих повстанцев есть свой провидец?

— К сожалению. И это лишнее доказательство того, что они — не просто мелкие подстрекатели, жаждущие крови, как мне бы хотелось надеяться.

Пугающая догадка озаряет меня.

— Ты думаешь, их подослало враждебное королевство?

— Мы в этом уверены.

— Откуда?

Он колеблется, словно не до конца уверен, что может доверить мне эту информацию. — Два дня назад мои солдаты убили троих из них, и в кармане одного мы нашли записку о призыве на службу, сложенную вдвое и скрепленную печатью: переплетенные деревья на фоне горы — эмблема Дральска.

Моя грудь сжимается. Я кое-что знаю об этом северо-западном королевстве лишь потому, что оттуда родом семья Малахи. Он, его родители и младшая сестра бежали из родных мест из-за нарастающей смуты, вскоре после того, как нынешняя правительница — королева Мейра — жестоко отобрала трон у своего дяди.

Малахи был единственным из всей семьи, кто добрался до Халвгейта живым. Остальных по дороге перебила садистская армия Мейры — полагаю, именно поэтому ему всегда было тяжело говорить о своем прошлом. Я слышала от него несколько историй: о плавучих рынках на реках, о храмах, встроенных в массивные, благословленные драконами деревья, которые меняли листву в зависимости от сезона, о жутком тумане, что часто укутывал эти земли. Но за пределами этих рассказов…

— Дральск — жестокое, проклятое место, — говорит Рив, снова приближаясь ко мне.

— В наши дни все подлинные королевства такие, — не удержавшись, отвечаю я. — Это побочный эффект твоего фальшивого королевства и тех драконов, которых вы контролируете и которые сеют столько разрушений и опустошения. Утрата меняет людей. Выживание порождает отчаяние… а отчаяние рождает жестокость.

Он ничего не отвечает, лишь смотрит на меня с выражением, которое я не могу до конца разгадать.

— Или ты забыл роль, которую Мурен сыграл в истории этой империи? — Мой голос почему-то срывается до шепота.

Его глаза твердеют, когда они встречаются с моими.

— Я не забыл.

Я готовлюсь к злости, к тому, что он все-таки вышвырнет меня из своей комнаты.

Он лишь проводит рукой по шрамам на своем предплечье — тем тонким, серебристым линиям, смысл которых я не могу постичь, — и произносит: — Ты права, конечно.

Тишина затягивается, острая и неуютная, пока меня не пронзает вопрос, который раньше никогда по-настоящему не приходил мне в голову: что он на самом деле думает о завоеваниях и войнах, начатых его предками? Я всегда предполагала, что он просто наслаждается плодами всего этого. Что он вырос на крови павших королевств, а когда у человека появляется вкус к подобным вещам, пути назад уже нет, подняться над этим невозможно.

Я все еще не уверена, что это не так, и все же…

Правда может быть сложным зверем, полагаю.

— В любом случае, — продолжает он, прежде чем я успеваю найти способ озвучить эти вопросы, — я хочу сказать, что полон решимости не дать тебе попасть к ним в лапы, учитывая, что правящие семьи Дральска имели обыкновение творить ужасные вещи со своими Пламенносвязанными — задолго до того, как их королевство было разрушено и разорено армиями Мурена.

— Со своими «Пламенносвязанными»? — переспрашиваю я.

— Когда-то это было общим, собирательным названием для всех, кто был связан с посланными богами драконами, — объясняет он. — Отсылка к божественному пламени, которое они поддерживали.

— Пламени, которое больше не горит… — вспоминаю я из своего недавнего разговора с Гаретом.

— Верно. Хотя, по крайней мере, в моем королевстве сам сосуд все еще цел. Кстати, он находится недалеко отсюда.

Я кручу на пальце подаренное им кольцо, оглаживая переливающийся красный камень. — И какие же ужасные вещи те правители Дральска вытворяли со своими Пламенносвязанными?

Он тихо выдыхает. Почти устало.

— Давай не будем общаться об этом сейчас. Это не поможет уснуть никому из нас.

Никому из нас.

Что-то в этом слове «нас» тревожит меня. Я отвожу взгляд — по крайней мере, до тех пор, пока в голове не возникает другой вопрос.

— Разве Пламенносвязанный вообще может сменить сторону? Разве они не привязаны к тому королевству, которому принадлежат? Могу ли я действительно уйти с дралькскими повстанцами?

Легкая улыбка касается его губ.

— Думаешь дезертировать, да?

— С самой нашей встречи. Но просто ответь на мой вопрос.

— По традиции — нет. Ты бы не смогла. Что же касается нас? У нас есть соглашение, но ты не скрепила свою службу моей короне так, как это имеет значение в глазах богов. Я не метил тебя — ни посредством обычного божественного ритуала, ни каким-либо другим способом. И не собираюсь.

— Не собираешься?

— Мне никогда не нравилась идея магического рабства, а именно к нему в большинстве случаев и принуждали Пламенносвязанных — или, по крайней мере, во что это превратилось.

Я не знаю, что на это ответить.

На всё это.

А зелье, которое он мне дал, делает мои мысли всё более запутанными, так что я просто пытаюсь разрядить обстановку.

— Значит, унижения и рабства ты не любишь… какие у тебя вообще топ-пять фантазий?

— Прямо сейчас я фантазирую о том, как ты засыпаешь, чтобы я мог насладиться тишиной и покоем.

— Какая жалость, что меня совершенно не волнует воплощение твоих фантазий.

— И впрямь жаль. — Он возвращается к своему столу, на этот раз садится, надевает очки и тянется за книгой.

Я бросаю попытки разобраться в своих туманных мыслях и вместо слов принимаюсь разглядывать его комнату — отчасти чтобы заземлиться, а отчасти потому, что это кажется еще одной возможностью узнать о нем побольше.

Комната на удивление скромна для короля — никакого избыточного убранства, лишь мягкая мебель да ряды книг вдоль стен. По сравнению с парадным великолепием, которое царит почти во всем дворце, здесь на самом деле уютно и чувствуется, что в комнате живут.

Деревянные панели стен украшают несколько картин, включая портрет возле его стола, на котором запечатлены трое братьев и сестер Каллахан и более молодой, но все еще огромный Руффус. Художник преувеличил одни черты и сгладил другие, так что троица выглядит даже более похожей друг на друга, чем в реальной жизни; возможно, он пытался передать определенное ощущение — чувство того, что эти трое неразделимы, что они — три части единого целого.

Даже когда я закрываю глаза, перед внутренним взором стоит нарисованное улыбающееся лицо маленького принца. На портрете он выглядел здоровее — с пухлыми, розовыми щеками и без теней под глазами. Но я все еще помню ощущение его ребер, когда прижимала его к себе.

Мои глаза снова резко распахиваются.

— У меня есть еще один вопрос.

— Конечно есть.

— Вообще-то у меня их гораздо больше, но я сдерживаюсь и берегу твое время.

— Тебе следовало бы спать, — бормочет Рив, не поднимая головы.

Я всё равно продолжаю говорить.

— Я волнуюсь за Арло. Вчера он казался… хрупким. А сегодня утром я его не видела. Ему снова нездоровится?

Похоже, резкая смена темы застает его врасплох; ему требуется немало времени, чтобы ответить.

— Да.

— Могу ли я чем-то помочь?

Он замирает, с открытой книгой в руках. Наконец он закрывает ее, снимает очки, с тихим вздохом массирует переносицу и говорит:

— Нет.

Его отрывистый тон не располагает к дальнейшим разговорам. Кажется, стена между нами снова готова с грохотом рухнуть.

Вздохнув, я закрываю глаза и снова пытаюсь уснуть. Зелье, которое он мне дал, помогло успокоиться, но я по-прежнему слишком остро ощущаю всё вокруг. Его. Каждый раз, когда я смотрю в его сторону, он всё так же сидит за столом. Интересно, собирался ли он и вправду работать так поздно или остался там лишь для того, чтобы не вызывать у меня дискомфорта.

Спустя примерно час я почти начинаю корить себя за то, что заняла его кровать.

— Мне правда всё равно, если ты ляжешь со мной, пока держишься на расстоянии.

Его перо замирает на полуслове, словно он обдумывает предложение. Но он не сдвигается с места. Не глядя на меня, он бросает:

— Просто спи, Ароуин.

Погружаясь в сон, я внезапно осознаю одну простую вещь — он назвал меня по имени.

Не помню, чтобы раньше слышало его от него.

В конце концов он все-таки ложится в постель; я едва в сознании, но чувствую, как матрас прогибается под его весом. Напряжение сковывает всё тело. Он лежит так далеко от меня, насколько это вообще возможно, но все равно чувствуется — слишком близко. Слишком опасно. Мое сердце колотится чересчур быстро, даже когда я наконец проваливаюсь в беспокойный сон.

Однако на следующее утро я обнаруживаю, что он сдержал слово.

Он на одной стороне огромного матраса.

Я — на другой.

Но его рука протянута к моей, и на долю секунды мне хочется протянуть свою в ответ.

В последнее время каждый раз, когда я приближаюсь к Блайт, все ощущается иначе. На этот раз меня встречает крошечная капелька тепла, хотя она отступает почти сразу после того, как появляется — словно она рада меня видеть, но не хочет этого показывать.

Может быть, она соскучилась по нашему обычному режиму тренировок.

Возможно, я тоже.

Не думаю, что кто-то из нас готов в этом признаться, но тем не менее это хорошее начало нашей встречи. Я пытаюсь задобрить ее еще больше, сразу же предлагая подарок, который принесла для нее: корзину с мозговыми косточками.

— Слуги сказали, что это твое любимое лакомство.

Она соскальзывает с платформы, на которой отдыхала, двигаясь с удивительно бесшумной грацией, ее воротник приподнимается, а золотистый взгляд сужается на свертке в моей руке, пока я не бросаю его к ее ногам.

Пока она хрустит костями с очевидным удовольствием, я оглядываю арену и все свидетельства моей огненной потери контроля. Уже темно — наверное, потому что я отложила этот визит дольше, чем следовало бы, — но я все еще могу разглядеть следы ожогов, карабкающиеся по стенам, словно черные лианы, песок, местами сплавившийся в стекло, и обугленный тренировочный инвентарь.

Мою оценку вскоре прерывает драконья морда, утыкающаяся мне в руки, а затем обнюхивающая все мои карманы. Когда становится очевидно, что лакомств у меня больше нет, она вместо этого устремляет нос к моему лицу и глубоко вдыхает.

«От тебя пахнет королем».

Я вздыхаю, отталкивая ее.

— Я думала, к этому моменту запах уже выветрится.

«Этого не произошло». Она склоняет голову набок, изучая мое лицо. «Ты приходишь с вопросами».

— Или, может, я просто пришла насладиться твоей компанией?

Она фыркает.

Я криво усмехаюсь.

— Тебя ведь не проведешь, верно?

Повернувшись ко мне спиной, она крадется обратно к своей платформе. Та слегка скрипит, когда дракон запрыгивает на нее. Сделав пару кругов и аккуратно перешагнув через цепи, которые ее сковывают, она шлепается на живот и устремляет на меня глаза.

«Спрашивай».

Я медленно делаю шаг к ней.

— Мне было интересно насчет одной твоей способности. Правда ли, что божественный дракон может видеть, что движет человеком — пламя, которое сильнее всего подпитывает его душу?

«Карат-вен, на моем языке». Ее ноздри раздуваются. «Чтение пламени, на твоем».

— Верно. — Я рискую сделать еще один шаг ближе. — Я пытаюсь в этом разобраться. В том, что ты видишь. Ведь ты не рассердилась, когда король подошел ко мне вчера, и не вела себя так, будто он представляет для меня угрозу — хотя большую часть жизни я верила, будто нет угрозы большей, чем король Рив и всё, что он представляет.

Она смотрит на меня молча. Терпеливо.

— Но ты казалась такой уверенной насчет Гарета и той опасности, которую он может нести.

«Гнев всегда горит ярче всего, даже когда он зарыт глубоко».

Я вспоминаю момент нашей первой встречи с Ривом. То, как он выглядел на грани потери контроля в ту ночь, и несколько раз после.

— Ты не видишь гнева, когда смотришь на короля?

«Нет».

— Что же ты тогда видишь?

Она долго размышляет.

«Печаль».

Я не знаю, чего ожидала от нее услышать, но точно не этого.

Мои колени внезапно становятся какими-то слабыми. Мне хочется сесть, поэтому я начинаю карабкаться на платформу, на которой она расположилась. В темноте мой единственный глаз неверно оценивает расстояние, когда я пытаюсь дотянуться до одной из цепей, поддерживающих платформу; я соскальзываю, но хвост Блайт изгибается подо мной, подхватывая меня и поднимая наверх. Перьевые отростки на его конце щекочут мою кожу, когда она перекатывает меня на прохладный металл.

Я подползаю ближе и устраиваюсь на краю платформы, глядя на обугленную мишень внизу и обдумывая ее слова.

— Печаль может сделать людей такими же опасными, как и гнев, — произношу я вслух.

«Да. И весь дворец отзывается эхом этой же печали. Она поднимается сквозь песок на этой самой арене. Воздух пропитан ею».

— Но почему? Что вызывает эту печаль?

«Я не знаю». Она переминается в своих цепях, на мгновение беспокойно взмахивая крыльями, прежде чем придвинуться ближе ко мне. Ее голова поднимается к небу, и я вспоминаю то, как она смотрела на кружащегося в вышине дракона. Ощущение тоски, которое она испытывала.

Тихо спрашиваю:

— Тебе тяжело, когда тебя окружают эти чувства печали? Быть прикованной здесь — особенно теперь, когда твои крылья зажили?

«Я могла бы разорвать эти цепи, если бы захотела».

— Тогда почему ты не сделаешь этого?

Она медленно опускает морду к моему лицу. «Потому что ты еще не разорвала свои».

— Я не прикована цепями, как ты. Я согласилась прийти в этот дворец, и наше соглашение имеет…

«Я говорю не о твоем соглашении с королем».

Ее загадочные слова раздражают. Я вытягиваю ноги, но тут же поджимаю одну под себя, пытаясь и не преуспевая в попытках устроиться поудобнее под тяжестью ее пронзительного взгляда.

— Знаешь, для дракона, родившегося совсем недавно, ты слишком уж во всем разбираешься.

Она издает еще один возмущенный фырк. «Я уже дышала раньше, в другой шкуре. И буду дышать снова, когда эта шкура обратится в прах. А мудрость не умирает; она горит вечно, пока у нее есть готовые нести ее носители».

— В другой шкуре… ты хочешь сказать, твой вид способен к реинкарнации?

Она издает низкий, гулкий звук. Что-то эфирное и древнее, похожее на шепот ветра в лесу, который старше самой цивилизации.

Я принимаю это за утверждение.

— Ты помнишь прошлых драконов, которыми была? Людей, с которыми была связана раньше?

«Это единственная связь, которая имеет значение сейчас. И я — единственная, кто есть».

Эти слова кажутся невыносимо тяжелыми даже в ее мягком голосе. Я с раздражением выдыхаю.

— В какие игры играют боги, затаскивая нас в это грязное, безвыходное положение? Чего ради они вообще могут хотеть от безымянного дракона и ничтожной девчонки с окраины Пепельных Земель?

«Я не безымянна, и ты тоже».

Горький смешок автоматически рвется из моего горла.

Но когда я смотрю на нее — на то, как лунный свет играет на ее чешуе, на мощную границу ее позы, на невозможную глубину ее взгляда, — смех затихает. Горечь отступает, хотя бы на мгновение. Ровно настолько, чтобы позволить мне выдохнуть тихий вопрос.

— Как тебя зовут, дракон?

Никакого ответа, как и ожидалось.

По крайней мере, сначала.

Затем поднимается легкий ветерок, едва уловимый и теплый, окутывающий меня ароматом дыма и жасмина.

Кончики моих пальцев на руках и ногах начинают покалывать. Это ощущение накатывает волной к самому сердцу, пульсируя по всему телу. Оно приносит с собой одно единственное слово, впечатывая его в мой разум, словно обещание — глубже, чем любые метки на моих руках.

«Сеска».

Голос, произносящий это имя, совсем не похож на ее собственный — и все же я вне всяких сомнений знаю, что это она. Всё, чем она является, являлась или когда-либо будет.

Мне хочется произнести это вслух. Но губы не слушаются. Я чувствую себя еще большим ничтожеством, удерживая это имя на языке. Будто я не должна его знать, не заслужила его, не способна вынести его тяжесть и не споткнуться при этом.

«Теперь оно твое», — настаивает она.

Я закрываю глаза, борясь со знакомым желанием оттолкнуть ее. Убежать. Когда я открываю их снова, она смотрит на меня так, будто я — единственное во всем мире, что имеет для нее значение в эту секунду.

Еще один вопрос срывается с моих дрожащих губ.

— А какое пламя ты видишь, когда заглядываешь мне в душу?

Она снова бросает взгляд на небо, моргая в ярком лунном свете и выдыхая еще один из тех мягких, невесомых звуков.

«Там нет яркого пламени», — говорит она. «Только угли».

На следующее утро я без промедления отправляюсь на поиски короля, готовая дать свой ответ.

И выдвинуть собственные требования.

Он находится в небольшом кабинете возле библиотеки — одном из своих привычных убежищ, — полулежа в кресле с книгой в руках. Дверь приоткрыта, и я вхожу внутрь. Он бросает на меня взгляд поверх очков, когда я приближаюсь.

— Я хочу еще немного поторговаться, прежде чем дам ответ.

Один угол его рта приподнимается.

— Я так и подозревал.

Он откладывает книгу в сторону и откидывается назад, сцепив руки за головой — небрежное движение натягивает его рубашку, обнажая рельефный пресс и отвлекая внимание. В моей голове тут же возникают образы того, как он разгуливает по своей комнате без рубашки.

Я немедленно их отгоняю.

Я здесь совсем не из-за этого — и никогда из-за этого не буду.

— И чего же ты хочешь? — спрашивает он. — Больше припасов для твоего дома? Комнату побольше для тебя и твоей подруги? Изваяние тебя в натуральную величину, полностью вылепленное из хлеба?

— Я хочу, чтобы ты снял цепи с моего дракона.

Веселье мгновенно исчезает с его лица. Его руки падают обратно по бокам, вцепляясь в подлокотники кресла так, будто он удерживает себя на месте, сопротивляясь порыву сорваться с места.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что она молода. Непредсказуема. Ваша связь недостаточно прочна, чтобы рисковать — и из-за сотни других причин, которые я мог бы тебе перечислить, если бы было время. — Он снимает очки, кладет их на книгу, а затем поднимается на ноги и направляется к одному из окон комнаты.

Я преграждаю ему путь, вставая между ним и стеклом.

— Если ты хочешь, чтобы я вела себя так, будто доверяю тебе на глазах у стольких людей, то я не хочу чувствовать, что ты сковываешь меня — или моего дракона — хоть какими-то узами. Ты сам это сказал: тебе не нравится принудительное рабство.

— Потому что не нравится.

— Так докажи это.

Он делает шаг ближе, словно думая, что сможет раздавить мое упрямство, что я сожмусь или отступлю, если он просто окажет достаточное давление.

Я не двигаюсь.

— Это твой шанс доказать мне, что ты действительно уважаешь потенциальную силу, которой я обладаю — что ты доверяешь мне без всяких игр и рычагов влияния.

Его рука ложится над моей головой, загоняя меня в ловушку.

— Я привел тебя во дворец, чтобы ты доказала что-то мне, а не наоборот.

— Обстоятельства меняются.

— Да. Но вопреки всему от короля ждут определенной стойкости.

— Стойкость со временем начинает надоедать, правда?

— Скучные моря кораблей не топят.

Мы смотрим друг на друга долгий, томительно-напряженный миг.

— Я пойду на этот пир как твоя равная, или не пойду вовсе, — цежу я сквозь зубы. — Никаких сковывающих цепей.

Его челюсть напряжена, он медленно качает головой.

— Тогда надеюсь, тебе понравится праздник без меня. — Я протискиваюсь мимо него и направляюсь к двери.

Он хватает меня за руку.

Я резко поворачиваюсь к нему лицом, замирая под тяжестью его взгляда.

— …Ты сводишь с ума, — бормочет он.

— Меня называли и куда хуже.

Он хмурится от этого отголоска нашего недавнего разговора, выдергивает руку из моей и рассеянно проводит ею по штанине, словно пытаясь стереть ощущение моего касания. — Это не понравится моему совету.

— Тогда возьми на пир кого-нибудь из совета, если тебе важнее угодить им, чем мне.

— Мне вовсе не важно угождать тебе, невыносимая женщина.

— На данный момент это очевидно. Но мы оба знаем, что дело тут куда глубже, чем просто сделать меня счастливой, верно?

Он отходит в сторону, снова качая головой. На секунду ему кажется, что он готов снова сесть в кресло и вернуться к книге, но вместо этого он просто останавливается позади него, упершись руками в спинку с такой силой, что я удивляюсь, как дерево не трещит под его пальцами.

Проходит минута, мое сердце отчаянно колотится в груди.

— Ладно. — Слово звучит грубо, словно его вытащили откуда-то из глубины. — Мы выпустим ее завтра ночью, как только завершатся торжества. Я не стану рисковать тем, что она устроит какой-нибудь переполох, который может все испортить до этого.

Я медленно выдыхаю.

— Договорились.

Его жгучий взгляд впивается в меня еще на одну томительно-долгую секунду, прежде чем он произносит:

— Я предупрежу слуг, что тебе понадобятся подобающие наряды и все прочее.

Я киваю, но внутри меня пробегает тревожное предчувствие, когда до меня наконец доходит вся реальность того, на что я только что согласилась.

Я смирилась с тем, что просто постою рядом с ним несколько часов; я совсем не подумала о том, что это будет означать для нас обоих со стороны — о том, что каждый взгляд будет прикован к королю, а значит, и ко мне тоже. Я окажусь в центре внимания. В одном из моих самых нелюбимых мест, особенно после того, как часть моего лица и зрения была изуродована.

Меня накрывает внезапная волна застенчивости, хотя я стараюсь не подавать вида, сохраняя ровный и деловой тон, когда спрашиваю:

— Чего именно от меня будут ждать?

Он выгибает бровь.

— Теперь заднюю не дашь, мы уже обо всем договорились.

— Я и не собиралась, — рявкаю я. — Просто… я люблю знать детали.

— Может, в следующий раз стоит узнавать детали заранее? Базовые правила переговоров, Пепельный странник. Тебе бы следовало это знать. — Он откидывается в кресле, снова беря в руки книгу. — Ведь теперь, когда ты оставила этот вопрос открытым, технически я могу попросить все, что захочу. Что, если я потребую, чтобы ты танцевала со мной всю ночь? Или чтобы ты во все услышанье поклялась в вечной любви и преданности?

Я каменею, пульс учащается.

Он тихо смеется.

— Расслабься. Это будет обычный праздник. Стой рядом со мной, выгляди презентабельно, поддерживай светские беседы, когда это необходимо.

Я переступаю с ноги на ногу.

— Для тебя это, возможно, сюрприз, но в тех местах, откуда я родом, не устраивают пышных и вежливых пиров.

— Ты кажешься девушкой находчивой. Верю, что выживешь.

— Я не переживаю насчет выживания, — бормочу я под нос, подходя к окну и обхватывая себя руками за плечи.

Я отчетливо вижу его отражение в стекле, но говорю скорее сама с собой, чем с ним, тихо добавляя:

— Я просто думаю о том, как трагично для тебя то, что ты застрял со мной, в то время как столько красивых дам, вероятно, отдали бы жизнь за шанс составить тебе компанию.

— Я бы вряд ли назвал это трагедией.

Я качаю головой.

— Тебе необязательно щадить мои чувства. Я смирилась с тем, что в наши дни не особо красива, да мне особо и не хочется.

Его пальцы замирают посередине переворачиваемой страницы.

— Смириться с чем-то еще не значит, что это правда.

Я устремляю взгляд на двор внизу.

— И все же, если это заставит тебя чувствовать себя комфортнее, дворцовые портные очень искусны в создании декоративных аксессуаров, способных прикрыть все, что ты пожелаешь. Только скажи слово, и я проинструктирую их о твоих точных пожеланиях.

Мое дыхание слегка сбивается.

— Да. Так мне будет комфортнее. Спасибо.

Он кивает.

— Я просто не хочу, чтобы это… отвлекало. Не об этом же они все должны говорить, когда увидят нас, верно? Но это первое, что все замечают во мне.

— Это не первое, что заметил я, — произносит он, возвращаясь к своей книге.

Что же тогда? — хочется спросить мне, но мужество изменяет мне.

Я ищу способ побыстрее сменить тему. Наверное, мне просто стоит уйти. Не знаю, что заставляет меня бросить на него взгляд и спросить:

— Что ты читаешь?

— «Руководство по обращению с невыносимыми женщинами», — говорит он, не поднимая глаз.

— Извлекаешь какие-нибудь уроки?

— Судя по всему, нет.

Несмотря на себя, я криво улыбаюсь. Заглянув за обложку, я вижу, что на самом деле это книга по истории торговых путей Калдры. Он кажется полностью поглощенным чтением, поэтому я снова смотрю в окно, молча наслаждаясь теплым солнечным светом в течение нескольких минут.

Далеко внизу продолжаются приготовления к празднику. Группа людей несет к павильону воздушных змеев в форме драконов. Несколько из них по пути запускают для пробного полета: разноцветные хвосты извиваются, шелковые крылья взмывают и пикируют на ветру. Я представляю, как Сеска парит в небе так же плавно — как только я освобожу ее, — и это вызывает во мне пугающую смесь предвкушения и страха.

Только угли.

Прошлой ночью я почти не спала, ворочаясь с боку на бок и прокручивая эти слова в голове. Пытаясь их осмыслить. А когда я наконец заснула, мне приснился на редкость яркий сон — видение, которое возвращается ко мне и сейчас.

В нем я стою на краю общины, а внизу расстилается прекрасное поле вербены. Небо невероятно синее. Теплый ветер снова доносит до меня имя Сески. На этот раз у меня хватает смелости произнести его, и я думаю о том, чтобы прыгнуть, полететь…

Затем я вижу поднимающийся на горизонте дым. Пламя начинает ползти по краям цветов, и один за другим они вспыхивают, пока я не смотрю вниз на огненный ад. В тот самый, в который я чуть было не бросилась.

Король шевелится, вырывая меня из видения и напоминая, что он здесь.

— Тогда до завтрашнего вечера, — бросаю я на прощание, отвесив быстрый, учтивый поклон, когда он наконец снова поднимает глаза, а в них блестит что-то трудноописуемое.

— Буду с нетерпением ждать, — отвечает он.

Мы покидаем танцпол и направляемся к большой открытой площадке рядом с главным павильом, где вот-вот начнется представление — художественное воплощение легенды, ставшей центральной темой этого праздника.

И тут же мне снова напоминают о том, где я нахожусь. О кровавой и зловещей истории этого жестокого королевства и о том, какую опасную игру я веду, притворяясь, будто могла бы стать его королевой.

У меня пульсирует в голове и ноет в желудке, но я продолжаю идти и сажусь вместе с королем на одну из нескольких скамей, расставленных специально для зрителей.

Принц Арло появляется незадолго до начала представления, протискиваясь между королем и мной. Он наблюдает за всем широко открытыми глазами, и я стараюсь следить за его реакцией больше, чем за самим представлением, — потому что от него меня не тошнит.

Но несмотря на все мои старания, я замечаю, что мой взгляд слишком часто приковывает ослепительное зрелище перед нами.

Воздушные змеи в форме драконов взмывают ввысь, когда последние лучи солнца растворяются в небе, а шелковые полотна красного и золотого цветов ловят остатки света. Их десятки, их хвосты извиваются и щелкают на фоне темнеющей синевы. Над площадкой воцаряется тишина, поскольку артисты начинают слаженно работать со шнурами, направляя змеев плавными дугами, чтобы рассказать свою историю.

Периметр площадки для выступления обрамлен десятками установленных факелов. С началом финала они вспыхивают все разом, поджигая цвета змеев, и на ослепительное мгновение действительно начинает казаться, что драконы похитили солнце во имя короля.

Вскоре после этого огненного представления Арло засыпает, свернувшись калачиком у брата и держа меня за руку. В конце концов приходит слуга и подхватывает его, чтобы унести внутрь; он настолько измотан, несмотря на столь короткое общение, что даже не шевелится, когда слуга перекладывает его.

Беспокойство грызет меня, пока я смотрю, как уносят его неподвижное тело. Я вижу, что Рив тоже тревожится, хотя и ничего не говорит.

Мы молча сидим еще какое-то время. Его рука небрежно лежит на скамейке рядом с моей. Люди подходят к нам волнами, обмениваясь светскими любезностями и расточая бесконечные комплименты, пытаясь снискать наше расположение.

С течением часа рука Рива подбирается все ближе, пока один из его пальцев не обвивается вокруг моего. И вовсе не ради приличий — ведь никто другой толком не видит наши руки, скрытые в тени наших тел и каскаде ткани моего платья.

Интересно, понимает ли он вообще, что делает?

Или сознает ли, что это делает со мной?

Невольная дрожь пробегает по моему телу, когда он в конце концов встает, проводя пальцами по моей руке на прощание. Дело не только в холоде наступающей ночи, но я не протестую, когда он снимает свой мундир и набрасывает его мне на плечи. Впрочем, он уходит прежде, чем я успеваю обрести голос, направляясь произнести короткую речь перед гостями.

Я сижу одна, укутанная в его морозно-сладкий аромат, и изучаю окружающую обстановку.

Похоже, Брайар завести несколько друзей. Она окружена группой людей, среди которых находится и принцесса, которая действительно смеется. К этому моменту Брайар, вероятно, уже изрядно пьяна, но я не упрекаю ее за возможность повеселиться. Мы слишком давно не расслаблялись вообще. Полагаю, завтра еще останется время для стратегических переговоров и интриг.

Та группа аристократов, что прижала меня к стенке ранее, проделывает то же самое с Ривом, когда он заканчивает обращаться к собравшимся, набрасываясь на него в ту самую секунду, когда он спускается с платформы, с которой только что выступал.

Я пытаюсь убедить себя, что мне все равно; мы ведь разыграли достаточно убедительный спектакль на этот вечер, не так ли? Мне вовсе не обязательно постоянно находиться в центре его внимания.

Но тут я замечаю, как леди Десна бросает на меня взгляд, а ее рука приглаживает воротник рубашки Рива, в то время как из ее груди вырывается звонкий, раздражающий смешок.

Что-то вспыхивает у меня в груди, что-то горячее и… боги, я не знаю. Мне не хочется слишком глубоко задумываться о том, что именно это такое.

Поэтому я и не задумываюсь.

Я просто поддаюсь порыву подняться на ноги и направляюсь прямо к ним.

Рив напрягается, когда я крепко кладу руку на его запястье. Разговор неловко обрывается, и на краткое, ужасное мгновение мне кажется, что наша игра ему надоела — что он сейчас вырвется из моего прикосновения и отчитает меня за то, что я перешла черту. Клянусь, музыка стала тише, и десятки голов повернулись, чтобы понаблюдать за нами, ожидая моего унижения.

Затем король действительно освобождается от моей хватки… лишь для того, чтобы небрежно переплести свои пальцы с моими, сжав их куда крепче, чем за весь прошедший вечер.

— Извините нас. — Он вежливо склоняет голову. Я следую его примеру — хотя, пожалуй, в моем взгляде сквозит капелька самодовольства, когда я смотрю наверх и бросаю на леди Десну последний взгляд, прежде чем удалиться под руку с Ривом.

— Довольно собственнический поступок — вот так меня прерывать, — размышляет он, останавливая нас у раскидистой магнолии, чья тень обеспечивает нам некоторую степень уединения. — Кто-нибудь мог подумать, что ты ревнуешь.

— Я лишь пытаюсь сделать наш спектакль правдоподобным.

Он тихо смеется над тем, как его собственные слова обращают против него же, а затем поворачивается ко мне лицом, проскользнув рукой мне за спину.

— Разумеется, теперь возникает вопрос… как нам продолжать делать его правдоподобным?

— Уверена, мы что-нибудь придумаем.

Его пальцы медленно и осознанно скользят по моей спине, очерчивая золотые узоры по краям выреза платья, в то время как другой рукой он берет меня за подбородок и слегка поворачивает к себе лицо.

— Нам хватит и намека на нежность, — шепчу я, находясь так близко, что наши носы соприкасаются. — Этого вполне хватит, чтобы разыграть их воображение… ты ведь так говорил?

— Так. — Его губы едва приоткрываются при следующих словах, словно он на самом деле не собирался их произносить: — Хотя теперь я, пожалуй, сожалею об этих словах.

Я уже собираюсь ответить с дразнящей ноткой в голосе, но замираю при виде голода, промелькнувшего в его глазах. При виде очевидного желания, тлеющего в их глубине. Он выглядит так, будто его отделяет всего один удар сердца от того, чтобы впиться в мои губы своими, невзирая на то, кто за нами наблюдает.

И меня приводит в ужас осознание того, что часть меня хочет, чтобы он сделал именно это.

Я заставляю себя сделать шаг назад. Самый крошечный шаг. Мне отчаянно нужно пространство, но я полна решимости не испортить тот аккуратный спектакль, который мы разыгрывали весь вечер. Это все равно что балансировать на последнем клочке прочного льда, чувствуя, как трещины угрожающе расползаются, и понимая, что опасно как двигаться, так и оставаться на месте.

Я на мгновение закрываю глаза, делая глубокий вдох, пытаясь прийти в себя.

Когда я открываю их снова, тоска в его взгляде едва не заставляет меня полностью и немедленно вернуться в его объятия.

К счастью, он быстро моргает, сгоняя это выражение — достаточно быстро, чтобы я могла убедить себя, будто мне все это просто показалось. Но он все еще до боли близко. Воздух между нами гудит и потрескивает от неопределенных, невысказанных вещей.

Кестрел и Брайар спасают меня до того, как это противостояние становится слишком опасным, появляясь из ниоткуда и заявляя, что они меня искали. Кестрел игриво отчитывает брата за то, что он приватизировал меня. Вокруг раздается веселый смех всех, кто оказался в пределах слышимости. Я не обманываюсь ее словами; я знаю, что она просто предоставляет мне изящный повод создать дистанцию между мной и королем, естественный выход, который не привлечет излишнего внимания и не заставит людей судачить завтра.

Уведя меня в сторону, она выводит меня в свет и знакомит с новыми людьми. Она точь-в-точь как ее брат: актриса на огромной сцене, безупречно заучившая свои реплики и не пропускающая ни шагу.

Или, по крайней мере, такая, какой я себе ее брата и представляла.

Но то, как он смотрел на меня несколько минут назад…

Это не выглядело отрепетированным.

Это казалось опасным, нигде не записанным импровизированным чувством.

— Ты в порядке? — шепчет Брайар.

Я уже собираюсь уверить ее, что да, как вдруг поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом на Рива — он все еще смотрит на меня, хотя вокруг него толпятся люди, пытающиеся завязать с ним разговор. Он быстро отводит взгляд. Но ущерб моему самообладанию, всем моим тщательно выстроенным планам уже нанесен.

— Оуин? — подсказывает Брайар.

Нет.

Нет, я не в порядке. У меня кружится голова, я растеряна, меня штормит от вопросов, ответы на которые мне на самом деле знать не хочется.

Зачем он ищет меня в этой толпе?

Почему я оглядываюсь и встречаюсь с его взглядом — и почему мое сердце замирает, когда я это делаю?

— Я в порядке. — Я одаряю лучшую подругу слабой улыбкой. — Просто знаешь же, как я ненавижу быть в центре внимания, вот и все. Мне просто нужно найти тихое место, чтобы проветрить мысли после всего этого.

— Иди, — говорит Кестрел, ее привычный проницательный взгляд становится чуть мягче. Я могу только предположить, что именно обильное количество алкоголя, выпитое ею и Брайар, заставляет ее так охотно защищать меня. — Остальные все равно начинают расходиться. Я могу придумать для тебя отговорку.

Брайар одаривает меня долгим, изучающим взглядом. На ее лице залегла глубокая хмурая складка, но она знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда я предпочитаю побыть одна, поэтому она не идет следом, когда я разворачиваюсь и ухожу.

В конце концов я оказываюсь на той же тропинке, по которой мы с Ривом шли на днях, прогуливаясь вдоль ручья к той же небольшой площадке для отдыха, что и прежде. Усевшись на скамейку, я вглядываюсь в отражение луны в рябящей воде. Мои мысли несутся вскачь. Я рассеянно очерчиваю символ, который мы делили с Малахи — когда-то он был источником утешения.

Теперь он делает меня лишь еще более растерянной.

В какой-то момент нужно двигаться дальше после тех, кого ты потерял. Я это знаю. Если бы я носила в себе частичку каждого из моих родителей, Мала, каждого погибшего… тяжесть всего этого увлекла бы меня на дно давным-давно.

Но иногда это кажется немного похоже на предательство — позволять себе продолжать жить вопреки им. Смеяться, любить, надеяться. И это… что бы ни шевелилось в моем сердце каждый раз, когда я смотрю на короля… как я вообще могу позволить себе чувствовать это?

Мал ненавидел это королевство и его правителей даже больше, чем я. Отчасти насилие в доме, откуда он сбежал, происходило из-за неустанных, дестабилизирующих нападений Мурена; они достаточно ослабили его королевство, чтобы дать королеве Мейре возможность украсть трон. Все последовавшее за ее приходом к власти насилие можно проследить — пусть и косвенно — именно до того королевства, в котором я сейчас пировала и танцевала.

Столько насилия.

В последнее время было слишком много моментов, когда я забывала о смерти и разрушениях, которые Мурен принес в наш мир. Потому что во дворце тепло и светло, а Рив безупречен. Расчетливо. Он не опустошает так, как ожидаешь от чудовища.

Но я видела, как он методично убивал десятки людей в самую первую ночь нашей встречи.

Я также позволила ему методично проложить путь глубже во мне, и до сегодняшнего вечера я не осознавала, насколько глубоко.

И это, пожалуй, опаснее бушующего дракона — убийца, который не заявляет о себе, змея, которая кусает достаточно тихо, достаточно мягко, чтобы ты даже не поняла, что она впрыснула в тебя свой яд.

Поэтому я не понимаю, почему я не бегу сломя голову в далекий лес и не пытаюсь исчезнуть, или почему продолжаю сидеть на этой холодной, твердой скамье, даже когда Рив приближается ко мне.

Сначала он ничего не говорит, молча собирая камни и бросая их в воду.

— Ты пришел за своим мундиром? — наконец спрашиваю я.

— Оставь его себе. На тебе он все равно смотрится лучше.

Я качаю головой, собираясь с духом и твердо решая больше не поддаваться на его лесть. Водя носком своего выглядящего дорого туфли по грязи, я произношу:

— Я знаю, это, наверное, было нарушением договора — ускользнуть без твоего разрешения.

Он выпрямляется, подбрасывая в руке камень и обдумывая мои слова.

— Как мы уже подробно обсуждали, это было скверно составленное соглашение. Так что у меня действительно нет другого выбора, кроме как закрыть на это глаза.

Я медленно выдыхаю носом.

— Пошли, — бросает он после паузы, швыряя камень в ручей и протягивая руку.

Я смотрю на него, не сдвинувшись с места.

— Нам ведь нужно расковать дракона, верно?

Точно. Это. Пожалуй, это единственное, ради чего я согласилась бы подняться — мысль о том, чтобы пойти к Сеске. Я была так поглощена подготовкой к Празднику Солнечного Жатвы и выживанием на нем, что видела ее совсем мало со времени нашего визита пару ночей назад. Если говорить честно, ее загадочные слова обо мне, о состоянии моей души и прочем тоже заставляли меня держаться на расстоянии; я до сих пор не знаю, как на все это реагировать.

Но встреча с ней не может быть более запутанной, чем еще одна минута наедине с королем.

Медленно я беру Рива за руку и позволяю ему поднять меня на ноги. Его хватки задерживается чуть дольше, чем необходимо, но я не зацикливаюсь на этом. Мое внимание переключается на далекий коллизий, и именно там оно и остается.

Ни один из нас не произносит ни слова за время долгой дороги к нему.

Пока он собирает слуг и инструменты, необходимые для того, чтобы как следует освободить ее, я одна спускаюсь на арену.

Сеска поднимается на ноги при моем появлении, плавно сдвигаясь со своей платформы, а ее золотые глаза тускло сияют в полумраке. Словно чувствуя водоворот терзающих меня смутных эмоций, от нее исходит волна тепла, укутывая меня, словно объятие.

Я делаю первый за весь вечер более-менее спокойный, нормальный вдох, остановившись перед ней и засунув руки в карманы мундира Рива.

— Я пришла освободить тебя.

Она склоняет голову.

— Я знаю, ты говорила, что можешь сломать цепи сама, но я хотела сделать это для тебя. Так что я заключила сделку ради твоего освобождения.

Ее хвост подергивается. «Снова сделки с королем?»

— Боюсь, это входит у меня в привычку.

Она выдыхает новую порцию тепла, которая успокаивает мои дрожащие нервы. Я закрываю глаза и на мгновение наслаждаюсь этим, пока не слышу приближение короля и еще нескольких человек.

Я отступаю к тенистым краям арены, держась на расстоянии от Рива. Наблюдая за тем, как цепи опадают с моего дракона, я снова и снова прокручиваю в голове свой последний долгий визит и разговор с ней, в очередной раз задаваясь вопросом — как легко она могла их сорвать и почему не сделала этого.

«Потому что ты еще не сорвала свои».

Я заставляю себя сделать еще несколько успокаивающих вдохов, сжав кулаки по бокам, чтобы они не дрожали.

Как только дело сделано, король вальяжно подходит ближе к мне, хотя его глаза прикованы к Сеске: он наблюдает, как она запрыгивает обратно на свою платформу и энергично встряхивает только что освобожденным телом.

Мы оба смотрим, как она расправляет крылья так широко, как только может. У меня перехватывает дыхание при виде того, насколько огромными на самом деле являются эти крылья, как красиво лунный свет отражается на пернатых кончиках, четких костяных выступах и переливчатых перепонках, натянутых между ними.

Она поднимает голову, кажется, выжидая момент, чтобы наметить путь вверх по различным выступающим платформам, разбросанным вдоль стен арены. Затем она совершает прыжок, делая один мощный взмах крыльями, прежде чем перейти в уверенное скольжение — правда, лишь до ближайшей соседней платформы.

Впечатляет видеть, как она парит даже на такое короткое расстояние.

Но до вершины еще далеко, и когда я смотрю на проем высоко наверху, меня охватывает легкое беспокойство; я невольно думаю о тех травмах, что она получила перед тем, как оказаться здесь. Ее крылья, кажется, зажили достаточно хорошо, но они также значительно выросли… а с момента нашего прибытия у нее не было никакой возможности испытать их по-настоящему.

— Думаешь, она сможет нормально летать, когда окажется в открытом небе? — спрашиваю я Рива. — У нее толком не было возможности потренироваться.

Он задумчиво поднимает лицо вверх.

— Давай посмотрим, как она взлетит оттуда, сверху, — предлагает он. — Может быть, твое присутствие вдохновит ее.

Я не уверена, что способна хоть кого-то вдохновить в данный момент — тем более столь могущественное божественное создание, — но он уже бегом направляется к двери, прорубленной в дальней стене арены. И Сеска тоже начинает двигаться быстрее, вынуждая меня принять решение.

Я следую за Ривом на лестничную клетку, которая витиевато поднимается к крыше. В каменной кладке то и дело прорезаны отверстия, позволяющие мельком взглянуть на арену, увидеть вспышки гибкого, яркого тела Сески, скользящего с платформы на платформу.

Каждый взгляд на нее разжигает в моей груди что-то свирепое, древнее и настойчивое, тягу, которую я не могу полностью отделить от собственной срочности. Я снимаю туфли и несу их в руках, чтобы бежать быстрее. Пробежав несколько пролетов лестницы, я понимаю, что чувствую возбуждение дракона не меньше собственного — и думаю, что она также делится со мной частью своей силы и скорости, потому что мне удается обогнать Рива, легко преодолевая ступени, несмотря на плохое освещение и мое никудышное зрение.

Пробегая мимо, я бросаю ему насмешку через плечо. Ничего не могу с собой поделать. Он принимает вызов и бросается в погоню. На несколько мгновений мы полностью забываем обо всем — на этой лестничной клетке нет ни короля, ни Пламенносвязанного, ни неопределенности, ни страха, ни тщательно выдерживаемой дистанции. Есть лишь два глупца, которые смеются, мчатся все выше и выше, дразня друг друга до одышки и до чего-то опасно близкого к радости.

Я первой вырываюсь через дверь на крышу, отбрасывая туфли в сторону, все еще смеясь, все еще бежав с безрассудной отвагой прямо к краю. Рив ловит меня прежде, чем я успеваю сорваться вниз, безопасно притягивая обратно к своей груди —

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сеска взмывает вверх — так близко, что поток воздуха от ее крыльев чуть не сбивает нас с ног.

Мы вместе отступаем назад, руки Рива все еще крепко обнимают меня, и мы оба с трудом удерживаем равновесие, когда нас окатывает порывом ветра от взмахов могучих крыльев.

Его сердце колотится о мою спину, пока мы смотрим, как Сеска взмывает все выше и выше. Мое собственное бьется еще сильнее. Я смутно осознаем, что мы снова слишком близко друг к другу, но я не могу заставить себя сдвинуться с места. Мои ноги все еще дрожат от подъема и от той чистой мощи существа, поднимающегося перед нами, этого божественного дракона, который выбрал меня по причинам, до сих пор непостижимым для меня.

Она… невероятна.

И мои страхи оказались беспочвенными; она летает без единого усилия, так, будто занималась этим вечно. Впрочем, я полагаю, так оно и есть, пусть даже в разных обличьях и в разные эпохи.

В конце концов она скрывается из виду, и ее силуэт поглощает темнота за дворцовыми стенами. Я наконец выдыхаю воздух, который все это время задерживала. Мало-помалу я перестаю обращать внимание на нее и начинаю чувствовать себя. Рива. То, как я могла бы сделать шаг — мои ноги теперь кажутся более устойчивыми.

Мне следует отойти.

Но я слишком сосредоточена на том, как его рука лениво скользит по одному из полупрозрачных слоев моего платья, и лишь тончайшая полоска ткани отделяет его прикосновение от моей кожи.

Мы оба продолжаем смотреть в небо, ловя случайные проблески того, как Сеска кружится, пикирует и вертится среди озаренных луной облаков, и этот момент кажется сюрреалистичным, священным и отрешенным от всего остального — от всего, что я когда-либо знала и во что верила.

В конце концов рука Рива поднимается выше, отводя волны моих волос на противоположное плечо, после чего он склоняется к моему уху и произносит:

— По-моему, с полетом она справляется вполне успешно.

Я киваю — это единственный ответ, на который я способна при том покалывающем жаре, что распространяется по моему телу, — и медленно поворачиваюсь к нему лицом.

Ошибка.

Опрометчивые вопросы, угрожавшие моему равновесию, улетучиваются, оставляя меня один на один с единственным, опасным вопросом.

Что будет, если я подамся к нему сейчас?

Мы здесь одни. Сески и след простыл. Охрана, обычно дежурящая на этом парапете, куда-то исчезла. Слуги, возившиеся с цепями, давно ушли внизу. Облака плывут по небу, заслоняя лунный свет, и темнота словно окутывает нас общим плащом, сближая до тех пор, пока между нами не остается свободного пространства — лишь напряженная тишина и тлеющий, опасный жар.

— Я хотел поцеловать тебя весь вечер, — шепчет он с едва сдерживаемым, надломленным напряжением в голосе и темным желанием во взгляде, которое говорит мне: одним поцелуем он ограничиваться не намерен.

Моя рука тянется к его лицу прежде, чем я успеваю ее остановить, костяшки пальцев касаются четкой линии его челюсти, а в голове проносится мысль о том, каково это — обводить каждый его изгиб вот так. От этой мысли дыхание становится поверхностным. Я опускаю руку на его грудь. Он накрывает ее своей, прижимая к своему бешено бьющемуся сердцу.

— Здесь нет никого, кого нам нужно было бы обманывать, — указываю я шепотом.

— Я знаю.

— Так кого же мы пытаемся одурачить?

Его лоб прислоняется к моему. Он обхватывает мое лицо ладонями, а большой палец осторожно и внимательно очерчивает мою нижнюю губу, словно решая, какую именно ее часть ему хочется попробовать первой.

— Себя, пожалуй.

Я издаю горький, тихий смешок.

Во всяком случае, меня он почти одурачил.

Снова.

Я делаю шаг назад. Его рука не отпускает мою, пока я отступаю, и я просто не могу заставить себя выдернуть ее. Я лишь качаю головой и говорю: — Это плохая идея.

Его хватка на секунду усиливается, прежде чем он, кажется, осознает, что делает. — Да. Плохая.

Он отпускает меня.

Я отхожу от него, обхватив себя руками и вглядываясь в ночное небо в поисках Сески. Ее не видно. Я не чувствую ни малейшего следа того тепла, которым она делилась со мной ранее, и, хотя я стараюсь не поддаваться, страх находит лазейку. В конце концов, это уже протоптанная дорожка — учитывая, как часто я позволяю страху утраты и одиночества захлестывать себя.

— Что, если она не вернется? — шепчу я, скорее себе, чем Риву.

— Она связана с тобой, — говорит он, делая шаг ближе. — Она вернется.

Я не отвечаю, не сводя глаз с неба.

— Ты мне не веришь, да? — спрашивает он.

— Клянусь, порой она умеет читать мои мысли, и она… — Плотно обхватив себя руками за плечи, я подхожу к участку крыши, который выступает дальше остальных, с узорчатыми перилами и редкими выемками, вероятно, предназначенными для установки оружия — одной из тех смотровых точек, где часто несут службу стражники.

Рив подходит ближе, ожидающе глядя на меня.

— Она знает меня, — наконец выдавливаю я. — Пожалуй, лучше, чем кто-либо на данный момент, и поэтому… возможно, она разглядела во мне что-то такое, из-за чего продолжит лететь так далеко, как только сможет.

Он одаривает меня озадаченным взглядом.

— О чем ты говоришь?

Я издаю дрожащий вздох. Это… это одна из тех цепей, которые я еще не разорвала — этот секрет, который я так долго прятала глубоко внутри себя, что мне кажется, будто выкопать его и выпустить наружу попросту невозможно.

Затем я представляю силуэт Сески, устремляющийся вверх к луне, и задаюсь вопросом, каково это — сбросить груз собственных цепей, лететь так легко, так свободно.

Я решаю попытаться.

Уперевшись руками в перила, я произношу:

— Думаю, поначалу я сопротивлялась нашей связи, потому что не хотела быть… узнанной. Меня пугает мысль о том, чтобы подпустить кого-то или что-то настолько близко. Отчасти поэтому я так преданно выполняла свою роль ходока по Пепельным Землям — это давало мне повод не сближаться с людьми. В этой профессии это невозможно. Это слишком опасно. Люди не ждут, что ты будешь изливать им душу о том, что ты натворила, и поэтому никто не знал настоящую меня. И мне это нравилось — то, что уважение к моей профессии, а не страх, держало остальных на расстоянии. Брайар — единственная, с кем я по-настоящему близка, и есть вещи, о которых даже она не знает. Вещи, которые, вероятно, отпугнули бы ее, расскажи я о них.

Его взгляд падает на небо.

— Однако вещи, которые отпугнули бы дракона?

Проходит немало времени, прежде чем у меня находится мужество продолжить говорить. Даже тогда слова звучат сдавленно, потому что я все еще слишком крепко за них держусь.

— На днях ты спросил, откуда у меня старые шрамы. — Я прикладываю руку к повязке, которую сделала его сестра, и большой палец очерчивает изуродованную кожу, выглядывающую из-под нее. — Этот… этот появился в ночь, которую мы называем Эмберфоллом.

Он откидывается спиной на перила, теперь наблюдая за мной с безраздельным вниманием.

— Все началось… почти красиво. Кусочки огня падали с туч, словно мягкий дождь. Мы не понимали, что происходит; что на самом деле это было предвестником куда более свирепой магии. Никаких драконов видно не было — их не замечали уже несколько недель, — и большинство легло спать, думая, что это всего лишь очередное странное природное явление, которому мы не можем найти объяснение. Большинство из нас видало вещи и постраннее. — Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. — А затем я проснулась и увидела свой город в огне. — Еще один глубокий вдох. — Но то, о чем я никому никогда не рассказывала — я видела… знаки в дни перед тем, как это случилось. Сны. Видения. Предупреждения. Словно кто-то, что-то пыталось меня защитить. Но я проигнорировала их. Я никому ничего не сказала.

— Вполне понятно… люди, скорее всего, тебе бы не поверили. Если это твое единственное преступление…

— Не единственное.

Его брови хмурятся.

— Большую часть города в ту ночь сожгло дотла. Я потеряла родителей. Жениха. Жители Халвгейта обвинили твое королевство в нападении. Они думали, что дело в гильдии ходоков, базировавшейся там, — что вы хотели уничтожить нас из-за той роли, которую наш народ играл в поддержании связи и небольшого объединения королевств. И я подпитывала этот слух.

Он какое-то время молчит, слегка расширив глаза, словно ищет в памяти какой-то отданный им приказ или жестокий выбор, о котором мог позабыть.

— Не думаю, что я… Я не отдавал никаких приказов о подобном нападении.

Я устремляю взгляд прямо перед собой.

— Я знаю, что нет.

Я чувствую, как его глаза сужаются на мне. Он ничего не говорит, но в тишине сквозит ожидание. Терпеливое, осознанное ожидание, пока его слова из прошлых дней танцуют у меня в голове…

Покажи мне худшее в себе.

Я не знаю, что в этом мужчине заставляет меня хотеть обнажить перед ним самое худшее, что во мне есть.

Может быть, я просто устала держать это в себе. Может быть, дело в том, что он не ненавидит драконов так, как все дома, и поэтому мне кажется более безопасным признаться ему в следующем.

Я снимаю повязку с глаза, наматывая ее ленту на запястье, и произношу:

— Теперь, когда я не могу отрицать связь между нами с Сеской, подтвердилось кое-что ужасно неправильное во мне. Кое-что, чего я всегда боялась.

— И именно…?

— Что Эмберфолл произошел по моей вине. — Слова дрожат, когда они наконец пробивают себе дорогу наружу, увлекая за собой пятилетнюю боль. — Это по моей вине драконы пришли в Халвгейт в ту ночь. Они искали меня.

— Тебя?

— Командир Гарет и я говорили о том, как взаимодействуют низшие драконы и божественные, — продолжаю я дрожащим голосом. — О том, что низшие не могут сопротивляться и покоряются божественному, когда-то обретает свою полную, связанную силу, поэтому они нападали на них, пока те были еще совсем молодыми. Думаю, именно поэтому Сеска была ранена, когда они ее нашли. И именно поэтому более свирепые, низшие твари пытались убить меня за годы до этого. Они пытались помешать связи получить шанс проявиться, стать достаточно сильной, чтобы подчинить их.

Выглядит он так, будто хочет возразить, но никак не может подобрать слова.

— Они должны были убить меня. — Я на мгновение закрываю глаза, пытаясь сдержать подступающие слезы. — Лучше бы они это сделали.

— Ароуин…

— Я попыталась покончить с собой, когда они этого не сделали. — Слова льются всё быстрее, превращаясь в бурный поток, который невозможно остановить. — Посмотрев, как одного из них уносят моего жениха, я забралась в обгоревший каркас дома моих родителей и просто… просто легла там. Ожидая, пока до меня доберутся языки пламени. Что они и сделали. Огонь покрыл каждый дюйм моего тела. Но что-то помешало мне сгореть — магия, которую я тогда не понимала. И понимать не хотела.

На его лице медленно проступает осознание.

— Ты думаешь, это была магия Сески?

Я киваю.

— У меня нет доказательств. Лишь теория. Я не знаю, как она могла защитить меня через разделявшее нас расстояние. Я не знаю, родилась ли она тогда на самом деле или была лишь полусформированным существом, которое боги все еще лепили из эфира. Но я знала ее до того, как мы встретились в ту ночь в лагере твоих солдат. Я просто… отрекалась от нее. От всех, включая саму себя. И продолжала отрекаться даже после того, как мы встретились лицом к лицу, и даже приехав сюда, пока наконец не поняла, что у меня нет другого выбора, кроме как впустить ее, если я хочу выжить.

Он скрещивает руки на груди, понурив голову в раздумьях.

— Я никогда никому об этом не рассказывала, потому что не знала, как люди дома отреагируют, заметив у меня хоть какую-то связь с драконами. Даже до Эмберфолла жители моего города так яростно ненавидели драконов… если бы они узнали, кто я такая…

Я не могу заставить себя закончить фразу. Тишина затягивается на невыносимо долгий срок, становясь тяжелее любых цепей, что я тащила за собой, и я задаюсь вопросом, не сделала ли я только хуже, выложив ему всё это.

— То, что случилось в ту ночь… — осторожно начинает он. — Ты никак не могла на это повлиять. Драконы формировали этот мир задолго до того, как появился кто-либо из нас. Ты рождена, чтобы связать с ней свою судьбу; это был не твой выбор.

— Но это было эгоистично — держать свои видения в секрете. Эгоистично оставаться в городе вместо того, чтобы уйти и принять это проклятие, эту судьбу, это… что бы оно ни было. Эгоистично и трусливо. И из-за этого погибли тысячи людей. — Я сжимаю перила так сильно, что боль пронзает ладонь. — Так теперь ты понимаешь, почему мне вовсе не хочется, чтобы кто-то узнал меня по-настоящему?

Еще один долгий отрезок тишины. Ветер усиливается, разгоняя облака и обнажая еще больше звезд и луну, но дракона все нет и нет.

«Где же ты?» — думаю я.

Никакого ответа.

Знакомый страх брошенности продолжает виться все глубже, оплетая мое сердце и грозя сдавить его. Раздавить.

Затем Рив делает шаг ближе, его рука ложится прямо рядом с моей на перила, а пальцы едва-едва касаются моих.

Глядя на луну, он тихо произносит:

— Я все равно хочу узнать тебя.

Я поворачиваю к нему лицо, но не знаю, что ответить. Мое горло внезапно сжимается настолько сильно, что я, пожалуй, всё равно не смогла бы вымолвить ни слова. Поэтому я молча продолжаю следить за его взглядом, устремленным в небо. Через минуту мои руки начинают рассеянно теребить запястья, перебирая отметины на обоих предплечьях, сжимая их так, как я всегда делаю, когда мне нужно обрести почву под ногами; я даже не осознаю этого, пока Рив не заговорит снова.

— Этот шрам на твоем левом запястье…

Я делаю еще один глубокий вдох. Еще один медленный выдох. Раз уж я выкладываю все остальные секреты, мне стоит рассказать ему правду и об этом.

— Это… его. Того, за кого я собиралась замуж. Символ клятв, которые мы принесли друг другу.

— У него была такая же отметина.

Я киваю, хотя на самом деле это не вопрос.

Пауза.

— Ты любила его?

Я не могу солгать, хотя какая-то сбитая с толку часть меня очень этого хочет.

— Всем сердцем.

Рив долго обдумывает это, его выражение лица сменяется от ревности до смирения, пока не застывает в чем-то совершенно нечитаемом.

Когда он наконец заводит речь снова, он меняет тему.

— То, что ты сказала ранее, — правда: божественные драконы и те, кто с ними связан, способны оказывать влияние на низших. Присутствие Пламенносвязанного исторически позволяло и другим людям создавать связи с некоторыми из низших драконов тоже, и это еще одна причина, почему любой правитель в Калдре был бы счастлив заполучить тебя на свою сторону — чтобы помочь им формировать армии, подкрепленные драконами и их магией. А те драконы, что так долго защищали мой город… они стали менее предсказуемыми с тех пор, как вы с Сеской появились здесь. Нам стало сложнее их контролировать, потому что вы двое уже вмешиваетесь, даже не пытаясь. Они признают ее божественную сущность, пусть даже она сама еще до конца этого не понимает.

— А как вы вообще контролировали их с самого начала?

Рив колеблется.

— Это сложно.

— Ну конечно. — Я одариваю его выразительным взглядом. — И абсолютно ничто другое из того, с чем я разбираюсь, не является сложным, так что да, отличный аргумент, прекрасный повод ничего мне не рассказывать.

Он вздыхает.

— Просто ответь на мой вопрос. Я знаю, что твое королевство пришло к власти в период, когда боги не дарили миру божественных драконов… но почему низшие драконы согласились служить Мурену? Почему они отдали вам столько власти и магии?

Жилка на его щеке слегка подергивается.

— Они не отдавали.

— Не отдавали? Тогда как же… — Слова замирают на моих губах, когда его глаза останавливаются на мне, а в их глубине вспыхивает внезапная темнота, исследовать которую мне уже не хочется.

— Они не отдали ее нам, — говорит он. — Мы ее украли.

Я уверена, что расслышала его неправильно.

— Украли?

Он кивает.

— Как вообще можно украсть у богов? — Ведь по сути это именно то и значит, если легенды о божественных руках, создававших драконов, правдивы. Судя по этим легендам и тому, что я исследовала последние недели, даже низшие создания всё равно связаны с небесами, их магия санкционирована высшими силами, и она куда сложнее всего того, что простой человек способен просто так взять и прибрать к рукам.

Рив снова колеблется, словно пытается решить, с чего начать объяснение.

Объяснение, услышать которое мне уже не доведется.

Нас прерывают крики.

Мы бросаемся на звук, выискивая глазами источник где-то внизу. Но мы находимся слишком высоко, наш обзор загораживают кроны деревьев и скрывают густые тени. Мы замечаем пару бегущих стражников, которые направляются в сторону Большого павильона, но можем лишь догадываться, к чему именно они спешат.

Без лишних слов мы оба разворачиваемся и бежим к лестнице, несясь вниз с еще более безрассудной скоростью, чем поднимались. Мои босые ноги ноют от каждого тяжелого шага, а руки покрываются ссадинами и кровью, потому что мне приходится волочить их по грубым стенам, чтобы удерживать равновесие и не сбавлять темп.

Но я не останавливаюсь, чтобы осмотреть повреждения, когда мы вырываемся на арену; я продолжаю бежать, а из-под ног взлетает черный песок. Нарастающие вдалеке крики, липкий страх, сводящий желудок, — это должно быть очередное спланированное нападение Дральска.

Они наверняка явились сюда в поисках меня, точно так же, как драконы явились за мной в ночь Эмберфолла.

Я не могу допустить, чтобы из-за меня погибло еще больше людей.

Я не думаю ни о чем другом, приподнимая юбки и прибавляя шагу, изо всех сил стараясь не отставать от размашистого шага Рива. Мы прорезаем дворец насквозь и выходим через тот же самый выход, которым я воспользовалась несколько часов назад, глядя на праздник, превратившийся в ужасную, хаотичную бойню.

Мы спускаемся без слов и какого-либо плана, объединенные лишь оцепенелым, общим отчаянием — помочь, сделать хоть что-нибудь, что угодно.

Рив замечает свою сестру, пытающуюся восстановить порядок, и бросается к ней на помощь.

Я прочесываю периметр павильона в поисках Брайар.

Ее нет.

Паника сжимает мое сердце. Страх угрожает лишить меня равновесия, и я чуть не спотыкаюсь о павшего стражника, лежащего в луже крови. От этого зрелище мой желудок скручивает узелком. Каким-то образом собравшись с силами, я срываю нож с его пояса и делаю длинный разрез на платье, подвязывая его выше колен, чтобы двигаться свободнее. Затем я подбираю его окровавленный меч и продолжаю поиски.

Вокруг полно людей: гости разбегаются во все стороны; стражники выстраиваются в ряды, сверкая оружием и отдавая приказы; нападающие свирепо прорубают себе путь сквозь толпу, срывая украшения, переворачивая столы и убивая каждого, кто встает у них на пути. Некоторые из разрушителей носят зелено-золотые маски, эмблемы с переплетенными деревьями или другие явные знаки того, что они прибыли из Дральска, но слишком многие маскируются; я почти уверена, что некоторые из них еще час назад выдавали себя за гостей.

Неужели именно так проникли остальные?

Насколько глубоко они внедрились во дворец?

Я не знаю, куда мне замахиваться мечом. Кому помочь. И Брайар — где, черт возьми, Брайар?

Не раздумывая, я поднимаю взгляд в небо.

— Сеска… — Ее имя срывается с моих губ сдавленным шепотом. Последняя, судорожная мольба о воздухе перед тем, как я захлебнусь в этой кровавой, безумной резне.

Порыв ветра отметает волосы от моего лица, и в ответ звучит ее голос.

Я здесь.

Я ее не вижу. Но чувствую мгновением позже — в силе, влившейся в мои вены; в стягивающем, ползущем ощущении защитных чешуек, покрывающих участки моей кожи; в покалывании, охватившем мой изуродованный глаз. Я едва не вскрикиваю от облегчения, когда зрение возвращается к этому глазу вновь — та самая острая, сверхъестественная четкость, которая позволяет мне разглядеть каждое лицо в толпе, каждое лезвие во тьме.

Наконец я замечаю Брайар; она отбивается сломанной ножкой стола от женщины, вооруженной коротким клинком.

Я бросаюсь к ней на помощь, пронзая своим украденным мечом спину нападавшей как раз в тот момент, когда та делает выпад к горлу Брайар. Женщина валится вперед и оседает между нами.

Брайар испускает облегченный вздох при виде меня. Мы обмениваемся коротким, крепким объятием. Она слегка вздрагивает, заметив мой глаз — впервые видя его вот так, — но воссоединение прерывают двое приближающихся слева людей в масках, которые по пути опрокидывают стол, уставленный сладостями.

— И теперь они переводят отличнейший торт! — бормочет Брайар. — Этого нельзя оставлять безнаказанным.

Куда больше торта меня беспокоит то, что один из нападающих нацелился на впавшую в панику аристократку. Она замирает при его виде — после того как сдергивает с рук несколько сверкающих браслетов и бросает их ему под ноги, судя по всему, пытаясь откупиться от собственной смерти.

Он игнорирует драгоценности, хватает ее за руку и резко разворачивает, чтобы удобнее было перерезать ей горло.

Брайар подбирает короткий клинок убитого ей нападавшего, и мы вдвоем направляемся к мужчине. Брайар замахивается ему в голову. Пока он концентрируется на том, чтобы уклониться от ее удара, я наношу низкий удар ногой по его ногам, сбивая его с ног.

Аристократка кричит, когда ее отпускают, и падает на руки и колени. Она прижимает голову к груди. Мне кажется, она собирается упасть в обморок, но Брайар хватает ее, резко дергает вверх, толкает в сторону дворца и велит найти какое-нибудь укрытие.

— Богачи такие чертовски бесполезные, — ворчит она, поворачиваясь ко мне и надевая на запястье несколько брошенных женщиной браслетов.

Я приподнимаю брови.

— Плата спасителя, — пожимает она плечами в тот самый момент, когда второй мужчина бросается на помощь своему упавшему товарищу. Поверженный тоже вскакивает на ноги, и мы сходимся с ними лицом к лицу, замирая в том особом оцепенении, которое предшествует насилию.

Я бью первой.

Сила Сески продолжает гудеть во мне, делая мои движения невероятно быстрыми и бесстрашными. Благодаря этому и привычной устрашающей эффективности Брайар мы быстро расправляемся с обоими мужчинами.

— Загоняйте их во дворец! — слышу я где-то позади крики Кестрел, всё еще пытающейся навести хоть какой-то порядок среди гостей и стражи. Бросив взгляд через плечо, я замечаю, что Рива больше нет рядом с ней. Мой пульс пропускает несколько ударов — интересно, куда он делся, в безопасности ли он, не происходит ли где-то в другом месте еще более страшный кошмар.

Мой взгляд падает на бездыханное тело неподалеку от Кестрел — девушка не старше пятнадцати лет, ее темные волосы раскинулись веером, а на губах все еще застыла безмятежная улыбка. Мрачное напоминание о том, как быстро блестящий праздник превратился в… это.

Я киваю в сторону принцессы.

— Иди помоги Кестрел, — говорю я Брайар. — Люди паникуют; им нужен твой подвешенный язык, чтобы указывать, что делать.

Она колеблется.

— А как же ты?

— Я постараюсь удержать от тебя как можно больше врагов, чтобы ты могла сосредоточиться на спасении людей.

— Оуин…

— Я буду в порядке. — Я поднимаю руку, поворачивая ее так, чтобы она увидела переливчатые синие чешуйки, которые теперь распространились от запястья почти до самого локтя.

Ее губы приоткрываются при этом зрелище, а взгляд метается между чешуйками и моим драконьим глазом. — Ты становишься все страннее и страннее, — произносит она с кривой ухмылочкой.

— Иди, — подгоняю я.

— Будь осторожна, — бросает она в ответ, прежде чем наконец сорваться с места.

Я поворачиваюсь и начинаю методично отбивать каждого врага, пытающегося подобраться хоть сколько-нибудь близко к ней и Кестрел. После того как я с нечеловеческой скоростью и изяществом расправляюсь с первой парочкой противников, остальные начинают дважды думать, прежде чем приближаться ко мне. Большинство и вовсе замирает, глядя на мое лицо — на мой шрамированный, некогда слепой глаз и золотистый, змеиный блеск, который он теперь приобрел.

Я привыкла к тому, что люди шарахаются при виде этого глаза, но то, как колеблются эти нападающие, ощущается совсем иначе. Я не чувствую отвращения. Или жалости.

Я не чувствую себя отталкивающей.

Я чувствую силу.

Сеска пролетает ближе, словно подпитываясь моей просыпающейся уверенностью, то ныряя в облака, то выныривая из них.

«Держись на расстоянии», — думаю я, и уверена, что она слышит это, потому что издает недовольное, эхом разносится шипение, прежде чем снова взмыть выше. Она хочет приземлиться и полностью переплестись с моей силой. Высвободить собственную ярость на этих жестоких непрошенных гостей. Я чувствую, как в воздухе тоже нарастает жар — манящий дар, который я потенциально могла бы призвать и пустить по собственным венам, если бы только осмелилась. Я знаю, что этого хватило бы, чтобы уничтожить каждую угрозу, которая все еще стоит на ногах.

Вот только я не доверяю себе настолько, чтобы направлять его безопасно.

Не после того, что случилось на арене на днях.

«Держись на расстоянии», — снова думаю я. «Я могу справиться с этим одним лишь мечом. Никакой магии. Так безопаснее».

Волна ее негодующего тепла проносится сквозь меня. Но вскоре за ней следует новый прилив ее силы, сопровождаемый вспышкой сосредоточенности, от которой окружающий мир становится еще четче, еще ярче.

Эти обостренные чувства внезапно словно решают повести меня в определенном направлении — прямо к светловолосому мужчине в плаще глубокого изумрудного цвета, который движется среди бойни с хладнокровной, смертоносной властностью. Его рука лежит на рукояти палаша, но он даже не обнажает его, хотя несколько стычек разворачиваются прямо возле него.

Я словно не могу отвести от него глаз; кажется, будто Сеска наблюдает за всем происходящим сверху и твердо намерена: это именно та цель, на которой мне нужно сосредоточиться, хочу я того или нет. Поэтому я до мельчайших деталей осознаю каждый его выверенный шаг, каждое движение его оценивающего взгляда, то, как каждый из дворцовых нападающих словно начинает сражаться с большим усердием всякий раз, когда он проходит мимо.

— Лорд Фарон! — слышу я чей-то окрик, когда кто-то бросается к нему. Они обмениваются несколькими словами, и после этого Фарон направляется в сторону дворца.

Я преграждаю ему путь.

Он отвечает на взмах моего меча быстрым обнажением собственного, а затем проводит стремительный удар наотмашь. Я уворачиваюсь от атаки, приземляясь в изящное приседание. Когда я выпрямляюсь, у него вид человека, который собирается отвернуться и идти дальше — так, будто он не считает меня стоящей усилий траты времени.

Пока он не замечает мой глаз.

Он замирает в полном оцепенении.

— Это… ты.

Я молниеносно взмахиваю мечом в сторону его груди, останавливая кончик лезвия в сантиметре от него с нечеловеческой скоростью и точностью. Чешуйки на моей руке мерцают в лунном свете.

— Кто ты? — требую я ответа. — Зачем ты здесь?

— Зачем я здесь? — Он делает шаг назад, с ног до головы оглядывая меня. Его взгляд снова задерживается на моем глазе, словно он до сих пор не может поверить в то, что видит. — Я мог бы задать тебе тот же вопрос. Последнее слово подчеркивается быстрым, злобным выпадом, который скрежещет по краю моего лезвия, так как я едва успеваю вовремя парировать.

Я отпрыгиваю назад.

Он следует за мной, обрушивая град точных, сокрушительных ударов. Даже с помощью силы Сески мне стоит больших трудов поспевать за ним.

Через минуту я меняю тактику; я позволяю ему оттеснить меня на несколько шагов, давая почувствовать ложное ощущение силы и контроля. Мое усиленное зрение сканирует его тело, следя за каждым малейшим движением его мышц, замечая, как опускается его плечо, как корпус наклоняется для удара сверху…

Когда этот следующий удар обрушивается сверху, я делаю шаг ему навстречу, позволяя лезвию лишь оцарапать мою покрытую чешуей руку, вместо того чтобы тратить энергию на полноценный блок, а затем наношу удар локтем снизу вверх ему в челюсть. Он шатается. Я делаю подсечку, прежде чем он успевает прийти в себя, и он с грохотом валится на спину.

Я нависаю над ним, прижимая плашмя лезвие к боку его шеи.

— Маленькая предательница, — рычит он, глядя на меня снизу вверх.

Это слово застает меня врасплох, и это, должно быть, отражается на моем лице, потому что он одаривает меня неприятной ухмылкой и поясняет:

— Служанка короны Мурена, послушная маленькая шлюшка Рива, вырядившаяся в его цвета. Я надеялся, что слухи о тебе преувеличены, но, похоже, все так и есть.

— Я ничья не служанка, — говорю я. — Я просто защищаю людей.

— Людей, которые заслуживают быть зарезанными так же, как это королевство зарезало бесчисленное множество других.

— Никто этого не заслуживает. Есть невинные…

— В этом городе нет никого невинного.

Я сжимаю меч обеими руками, вонзая его кончик глубже в землю и еще надежнее упираясь в него.

Мое внимание привлекает движение: от дальней лесной полосы за павильоном появляется отряд солдат Дральска с факелами и опущенными мечами, двигающийся в дисциплинированном строю.

Мое равновесие на мгновение нарушается, и лорд Фарон пользуется этой возможностью, чтобы выкатиться из-под моего удара и с отточенной легкостью вскочить на ноги. Его темные глаза мечутся из стороны в сторону, оценивая меняющееся расположение сил и просчитывая варианты.

Даже с силой связи с Сеской, бушующей в моей крови, у меня слишком мало шансов победить в одиночку.

Но лишь на мгновение.

В следующее же мгновение появляются мои собственные подкрепления во главе с Ривом. Десятки солдат Мурена веером расходятся по обе стороны от нас, а Рив кладет руку мне на локоть и оттягивает за спину, принимая защитную стойку между мной и Фароном.

Лорд Фарон наблюдает за этим с холодной, выверенной улыбкой.

— В этом нет необходимости. Мы сегодня не за ней — мой государь намерен забрать ее лично, в свое время. Что же касается сегодняшнего вечера… — Его взгляд смещается в сторону дворца. — Мы здесь, чтобы уладить другое дело.

— Неужели? — тянет Рив. — Что ж, мне до смерти интересно, какое именно дело оправдывает подобный уровень театральности. Не томи.

— Вы удерживаете в плену одного из наших людей. Выдайте его нам немедленно, иначе будут последствия.

— Последствия? — Рив издает холодный, пренебрежительный смешок. Его пальцы сжимаются в кулак, словно он собирается отдать какой-то знак своим солдатам.

Прежде чем он успевает это сделать, Фарон щелкает пальцами, и из тени появляются трое людей в масках, волоча за собой связанных и с кляпом во рту Кестрел.

Внезапный, исполненный ярости прилив силы, исходящий от Рива, перехватывает мне дыхание.

— Убери от нее руки, — говорит он. — Сейчас же.

Фарон качает головой. — Боюсь, все будет не так.

Воздух вокруг нас словно сгущается и замерзает, липнеем изморозью оседая на моей коже и делая каждый вдох болезненным. Я слышу зловещий крик далеких драконов — резкие, пронзительные вопли, которые стремительно приближаются, словно они почувствовали эту внезапную вспышку силы Рива и тут же развернулись в воздухе, чтобы ответить на нее.

— Но мы готовы обменять ее на безопасное освобождение нашего человека, — спокойно произносит Фарон.

Рив не отвечает. Минуты тянутся в напряженной, взрывоопасной тишине. Это похоже на наблюдение за искрами, зависшими над сухим хворостом, которые только и жгут в ожидании вспышки.

Кестрел выглядит так, будто обдумывает идею попытаться вырваться и в одиночку свернуть шеи всем прикасающимся к ней мужчинам. Она уже вся в крови, но в остальном держится совершенно нормально. Совершенно способная на бойню. Я подозреваю, что ее пачкает чужая кровь, и задаюсь вопросом, сколько людей она успела прикончить, прежде чем они умудрились её схватить.

— Не заставляйте меня переходить к насилию, — говорит Фарон, озаряя всех улыбочкой, от которой у меня складывается впечатление, что насилие — это как раз то, от чего он получил бы искреннее удовольствие.

Рив еще мгновение сверлит его взглядом, после чего дает едва заметный кивок. Не сводя одного глаза с мужчин, удерживающих его сестру, он подзывает ближе одного из своих стражников. Они быстро и коротко переговариваются на языке Мерена. Стражник глубоко кланяется и спешит прочь.

— Значит, мы пришли к соглашению? — спрашивает Фарон.

— Его в скором времени безопасно препроводят к вам.

— Отлично. — Улыбка Фарона становится еще шире. — А мне ведь говорили, будто король Мурена совершенно не умеет идти на компромиссы.

— Не стоит верить всему, что слышишь, — отвечает Рив.

Воцаряется еще одна неловкая тишина. Никто не говорит ни слова. Вдалеке доносятся звуки продолжающихся стычек, но они кажутся бесконечно далекими от этого противостояния. Никто не обращает на них внимания. Фарон прохаживается вдоль шеренги своих сообщников, заложив руки за спину, в то время как Рив стоит совершенно неподвижно прямо передо мной.

Тепло и сила уходят из моих мышц; я уже несколько минут не видела и не слышала Сеску.

«Куда ты делась?» — думаю я.

Никакого ответа — хотя я слышу, как еще больше драконов Мурена подбираются ближе, а их низкое рокочущее урчание и периодические порывы ветра от взмахов крыльев заставляют некоторых наших противников с опаской поглядывать вверх.

Неужели те драконы спугнули Сеску?

Я все еще шарю глазами по небу, пытаясь сохранять спокойствие, когда мое внимание привлекает звук шагов и лязг цепей. Резко обернувшись, я вижу двух стражников, ведущих между собой человека с надетыми на него путами.

Я замираю от неожиданности.

Командир Гарет.

Его лицо в синяках, бледное и совершенно беспристрастное, пока он идет вперед. Шаг за шагом, ни на кого не глядя. Его вталкивают в пустое пространство между противостоящими сторонами.

Кестрел волоком утаскивают на ту же площадку.

Я задерживаю дыхание, пока конвоиры отступают назад, позволяя своим пленникам в одиночку преодолеть оставшееся расстояние до противоположных лагерей.

Кестрел двигается гораздо быстрее Гарета. В тот самый момент, когда она оказывается в безопасности за шеренгой воинов Мурена, Рив поднимает руку. Он выставляет два пальца и делает быстрый, едва уловимый режущий жест.

Гарет не доходит всего пару шагов до спасительной черты своих соратников, когда откуда-то сверху срываются две стрелы, вонзаясь ему в обе стороны шеи. Брызжет кровь, и над всем двором повисает мертвая тишина, пока он делает еще один шаг. Следующий шаг превращается в дикое, неуклюжее падение вперед.

Еще пара секунд ошеломленной тишины после того, как его лицо врезается в землю, судорожное подергивание — и он замирает окончательно.

Раз, два, три, четыре удара сердца тишины, а затем со стороны Дральска наконец раздается движение — обнажаются клинки, взлетает крик, сапоги рвутся вперед в ответ.

Они замирают от рева приближающихся драконов. Несколько зверей стремительно пикируют вниз и приземляются прямо на близлежащие стены, царапая когтями камень и широко расправляя крылья.

Та же отряд в золотых масках, сопровождавший Рива в ночь нашей первой встречи, внезапно оказывается здесь же, бесшумно выплывая из теней и выстраиваясь в линию по обе стороны от него. Холодная магия, которой владеет Рив, кажется, усиливается от их присутствия, превращая воздух вокруг нас в непроницаемую стену.

Силы Дральска не просто уступают числом, они подавленно превосходящие силы. И, судя по их лицам, они это осознают. Большинство из них отступает.

Лишь лорд Фарон делает шаг к поверженному телу Гарета. Он успевает пройти лишь половину пути, прежде чем останавливается, поднимая глаза на короля Мурена.

— Ублюдок. Ты…

— Я согласился на его освобождение, — спокойно произносит Рив. — Я никогда не говорил, что он благополучно выберется из моего королевства.

Фарон выглядит слишком разъяренным, чтобы говорить.

— В следующий раз, когда решишь попытаться втянуть меня в переговоры с заложниками, возможно, приведешь с собой нормальную армию в поддержку.

Дральский лорд уставился на лужу крови вокруг головы Гарета. Тяжело сглатывает. Берет себя в руки и наконец снова встречается взглядом с Ривом.

— Тогда я сочту это твоим официальным объявлением войны.

— Словно ты и так чертовски не объявил ее, послав шпиона в мой дворец. А теперь убирайся к черту из моего города, пока я не перестрелял остальных. О… — Рив делает паузу, отворачиваясь, бросает взгляд через плечо и добавляет: — И передай королевской семье мои искренние соболезнования в связи с утратой.

Солдаты Мурена в масках бросаются вперед с синхронной, смертоносной грацией, готовые перехватить любого, кто попытается предпринять отчаянную контратаку. Некоторые, кажется, задумываются об этом, но в конце концов все они отступают обратно в тени, включая лорда Фарона.

Сески по-прежнему не видно. Мое тело замерзло, зрение возвращается к привычному ослабленному состоянию, пока я смотрю на Гарета, пытаясь осмыслить всё только что произошедшее.

Я делаю несколько шагов к его трупу. Я не знаю почему и что планирую сделать, но это не имеет значения; я не успеваю пройти далеко, как Рив хватает меня за руку и грубо притягивает к своему боку, увлекая за собой во дворец.

Он игнорирует мои вопросы, мои требования, сжимая меня всё крепче каждый раз, когда я пытаюсь вырваться из его хватки.

Кестрел следует за нами, по ходу дела отдавая распоряжения по дальнейшему обеспечению безопасности дворца и его территории.

Мы доходим до коридора, ведущего в кабинет Рива. Стражники заполняют пространство позади нас. Рив наконец отпускает меня, как только мы оказываемся в безопасности этого относительно тихого пространства, затем поворачивается к сестре, на секунду прижимая ладонь к ее лицу и прислоняясь лбом к ее лбу.

— Это было опрометчиво, даже для тебя, — отчитывает его Кестрел, когда он отступает на шаг, — хотя в ее голосе пропала привычная едкость. Думаю, она потрясена, пусть даже и не хочет в этом признаваться.

— Мы оба знали, что его казнь неизбежна, — отвечает Рив. — Я просто опередил график. Ты же вечно жалуешься, что я опаздываю, верно?

Она одаривает его испепеляющим взглядом.

Мой шок начинает проходить, переплавляясь во что-то больше похожее на ярость. Я хватаю Кестрел за руку и заставляю перевести на меня внимание. — Где Брайар? — требую я. — Она была с тобой, она помогала тебе…

— Успокойся, — шипит она, сдирая мою руку и отталкивая ее. — Я оставила ее в банкетном зале, где укрываются наши гости вместе с большей частью нашей стражи. Уверена, с ней всё в порядке.

Я сжимаю ладони в кулаки, чтобы тут же разжать их, и так снова и снова, пытаясь не дать онемевающей панике захватить меня слишком глубоко.

— Ведь столько всего в эту ночь было в порядке, да? — Я делаю движение, будто собираюсь сама отправиться на поиски Брайар.

Рив хватает меня за запястье, останавливая.

Я отдергиваю руку так резко, что чуть не теряю равновесие.

Интимные, уязвимые моменты, разделенные нами на крыше, кажутся отделенными от реальности целой вечностью, пока мы смотрю друг на друга, и моя укоренившаяся ненависть к нему снова туго скручивается вокруг сердца, заглушая любые другие чувства, что начали распускаться.

— …Я пойду найду ее и отправлю к тебе, — предлагает Кестрел. Рив выглядит так, будто хочет запротестовать против ее ухода от него, но она продолжает прежде, чем он успевает. — Просто позволь мне сделать что-то полезное. После того как им позволили облапать меня своими противными ручьями, мне нужно восстановить равновесие. Со мной всё будет в порядке. А если я случайно наткнусь на застрявших здесь заблудших врагов, тебе стоит переживать за них, а не за меня. Она приглаживает свое испачканное кровью платье и запускает пальцы в спутанные волосы, после чего спокойно зашагав прочь.

Рив вздыхает, глядя ей вслед, а затем жестом приглашает меня в свой кабинет.

Я хочу ответов, поэтому не протестую — хотя и держусь от него на почтительном расстоянии.

Слова потоком вырываются из меня в ту самую секунду, когда он запирает за нами дверь. — Так вот, когда вы все говорили мне, что командир Гарет занят другими делами, вы на самом деле имели в виду, что он гниет в вашем подземелье?

— Да. И это с ним обошлись куда лучше, чем он того заслуживал. — Он не смотрит на меня, сосредоточившись на зажигании маленькой лампы на своем столе.

Я пытаюсь оставаться спокойной и рассудительной, но это трудно, когда все жестокие события этой ночи проносятся перед глазами по кругу.

— Ты должен был сказать мне правду.

Рив упирается руками в стол и склоняет голову.

— Я и сам еще пытался докопаться до правды.

— Но ты уверен, что он был шпионом?

— Да. Я думал, что среди тех Дральских ублюдков есть Провидец Пламени, как я тебе и говорил. Оказалось, это всего лишь Гарет сливал им информацию о тебе и твоих успехах.

— И ты знаешь это, потому что…

Он поднимает на меня взгляд.

— Он во всем признался.

Холодок пробегает у меня по спине.

— Это не похоже на поступки того упрямого человека, которого я знала.

— У меня есть свои методы заставить людей говорить.

— Пытки? — это слово срывается у меня с губ. — Ты пытал его, да?

Он не отрицает.

Комната начинает вращаться. Я прижимаю голову к груди и на секунду закрываю глаза, пытаясь унять тошноту в желудке.

— Это было не хуже того, что он, скорее всего, планировал сделать с тобой. — Я бросаю взгляд на Рива и замечаю, что он изучает синяк на моей ключице, который до конца еще не зажил. — Он уже перешел черту в отношении тебя. И я считаю, что он перешел бы и другие, если бы я не вмешался.

— Если бы он хотел меня убить, он бы уже давно это сделал. Я не понимаю, почему ты…

— Я не говорю, что он собирался тебя убивать. Потому что он знает эти истории так же хорошо, как и любой другой.

Я смотрю на него с любопытством.

— О том, какие разрушения божественные драконы обрушивали на тех, кто убивает их избранных суженых, — объясняет он. — За всю историю это случалось всего несколько раз — потому что это доводит их до такого безумия, которое сравнивает с землей горы и осушает моря, которое поглощает города и бушует до тех пор, пока не останется ничего для разрушения. Он не стал бы так рисковать. — Он проводит рукой по волосам, устраивая еще больший беспорядок на и без того растрепанных прядях. — Но есть вещи хуже смерти, Оуин.

— Я прекрасно это знаю, — рявкаю я.

Он вздыхает, отрывается от стола и подходит к окну, глядя в него и говоря:

— Его настоящие приказы, скорее всего, сводились лишь к тому, чтобы найти тебя. Испытать тебя. Убедиться, что ты та самая, за кого мы тебя принимали, а затем снабдить свое королевство любой информацией, необходимой для их следующего шага. И ему нужны были мои ресурсы, чтобы всё это сделать. У Дральска не хватило бы сил прочесывать те заброшенные места, где мы нашли Сеску, или схватить и ее, и тебя.

— И Мурен в любом случае просто перебил бы любой отряд, который они послали в Пепельные Земли.

Еще одна жестокая правда, которую он не отрицает.

Я сжимаю переносицу, отгоняя вторую волну тошнотворного головокружения.

— Ты отправил свои соболезнования их королевской семье… — рассуждаю я вслух.

— Полагаю, Гарет приходился им каким-то родственником, пусть и дальним. Хотя, конечно, я этого не знал, когда возвышал его до той должности, которую он занимал. Я купился на его ложь, потому что я…

— Потому что что?

Он поворачивается ко мне лицом, прислоняясь к стене у окна со скрещенными на груди руками. Несколько раз кажется, что он вот-вот заговорит, и я думаю, что он уже на грани того, чтобы выпустить наружу один из своих многочисленных секретов.

В конце концов он лишь качает головой.

— Причина сейчас уже не имеет значения. Я никогда не должен был ему доверять. Никогда не должен был позволять ему подбираться к тебе так близко, как он это сделал.

— Я бы справилась с его гневом. Какие бы жестокие выпады он ни решил направить на меня, я бы выжила.

— Я в этом никогда не сомневался.

— Я его не боялась.

— Я знаю, что не боялась.

Я с трудом сдерживаю желание вскинуть руки от раздражения. — Тогда зачем ты запер его в подземелье? Зачем так безрассудно доводить всё до этой точки? Кестрел была права, назвав тебя опрометчивым. Последствия этого в политическом плане…

Я умолкаю, когда его взгляд полностью встречается с моим, а дыхание перехватывает от внезапного осознания: он смотрит на меня вовсе не так, будто я всего лишь пешка в политической игре или оружие, которое нужно тщательно беречь и обслуживать. Он не изучает мои острые грани с его привычной холодной, расчетливой точностью, гадая, как бы натравить меня и моего дракона на своих врагов.

Он смотрит на меня так, будто хочет защитить от этих врагов, если бы только знал, как именно это сделать.

Так, будто его совершенно не волнуют последствия всего, что он натворил этой ночью, хотя мы оба понимаем, что должны бы. Это тот же самый взгляд противоречивой тоски, который я видела в его глазах ранее.

И, точно так же, как и тогда, он поспешно отводит взгляд.

— Мы сможем обсудить это позже. А пока… пожалуйста, побудь здесь и подожди Брайар. Чтобы я знал, что ты в безопасности и под охраной, пока я пойду разгребать остатки бардака снаружи.

Это звучит как приказ, несмотря на то, что он вплетает в него слово «пожалуйста». Я ощетиниваюсь, но заставить себя спорить с ним уже не могу.

Вместо этого я подхожу и опускаюсь в кресло за его столом, одной рукой вцепившись в край столешницы, лихорадочно пытаясь прокрутить в памяти каждое наше взаимодействие с момента знакомства и недоумевая, как я вообще оказалась здесь, не в силах оторвать от него глаз, в то время как дюжина самых разных, запутанных чувств борется за первенство в моем уставшем сердце.

Он уже почти у двери, когда я наконец вновь обретаю голос.

— Той ночью в твоей комнате… ты сказал, что не позволишь мне попасть в жестокие лапы королевской семьи Дральска.

Он замирает, держа руку на дверной ручке. — Я от своих слов не отказываюсь.

— А что, если ты действительно только что развязал войну из-за меня, как предположил лорд Фарон?

Он ни секунды не колеблется.

— Значит, я сделал свой выбор, — бросает он, открывая дверь, — и ни о чем не жалею.

Всё меняется после ночи Праздника Солнечного Урожая.

Мое положение в королевском дворце и в самом городе претерпевает самую резкую трансформацию. Из человека, к которому большинство относится с подозрением — в лучшем случае просто терпит, — я превращаюсь в кого-то почти… уважаемого.

Кое-кого удалось завоевать лишь тем, что они увидели, как крепко их король держит меня за руку. Другие до сих пор пересказывают истории о том, как мы с Брайар защищали гостей от Дральских лазутчиков. Те же, кто видел меня в бою — кто заметил проблеск моего драконьего глаза или то, с какой нечеловеческой силой и скоростью я двигалась, — шепчутся громче всех, и с каждым новым пересказом их истории обрастают всё большими подробностями.

Сеске разрешено оставаться без цепей, и она редко отлучается надолго. Наши тренировки становятся менее структурированными, но не менее требовательными, поскольку я пытаюсь экспериментировать и развивать нашу связь всеми доступными мне способами.

Какая-то часть меня все еще хочет отрицать ее.

Отрицать нас.

Но как я могу это сделать, если наша связь настолько очевидно реальна, что разжигает настоящую войну?

Другие драконы, населяющие небеса Мурена, тоже становятся всё более беспокойными, что служит дополнительным доказательством того, что происходит между мной и Сеской. Спустя два дня после праздника один из таких бродячих драконов сталкивается с Большим павильоном, нападая на его каменные крылья, словно на живых существ, ломая их и превращая в груды пыли и обломков на земле.

Рив шутит, что у него хотя бы хватило приличия подождать окончания их вечеринки.

Кестрел вовсе не считает это смешным.

Втайне я ужасаюсь, подозревая в этом предзнаменование еще худших бед, хотя еще несколько недель назад пришла бы в восторг при мысле о том, что драконы разрушают хоть какую-то часть Муренского дворца.

Мы подозреваем, что их поведение вызвано растущей силой и влиянием Сески — всё обстоит именно так, как говорил мне Рив, когда мы стояли вместе на крыше: божественные драконы влияют на низших. Даже не пытаясь, ее мощь притягивает их, тревожа так, как они сами не могут понять. Она еще недостаточно сильна, чтобы должным образом их контролировать, поэтому пока это порождает лишь хаос.

И тем не менее король настаивает на том, что мне необходимо продолжать работу над раскрытием ее потенциала и укреплением нашей связи, несмотря на все побочные эффекты. Он быстро одергивает каждого, кто предлагает обратное или пытается обвинить меня или моего дракона в неприятностях, которые его город вынужден терпеть.

Я по-прежнему не до конца уверена в его истинных мотивах по защите меня.

Я знаю лишь одно: безопаснее и стратегически вернее делать вид, что я рада этой защите. Что я в восторге от того, что меня видят рядом с ним, будто я действительно могу стать его потенциальной Пламенносвязанной Королевой.

Но как бы искусно я ни притворялась, меня до сих пор преследуют слова лорда Фарона.

Предательница, назвал он меня.

Интересно, думает ли так же каждый оставшийся дома. Получили ли они припасы, которые Рив отправил в рамках заключенной мной сделки — припасы, от которых, как я знаю, они не откажутся, потому что просто не могут себе этого позволить, — и теперь они все толкуют в тавернах, бесконечно сплетничая о том, насколько эти припасы запятнаны.

О том, насколько запятнана я сама.

О том, насколько хуже я становлюсь с каждой крупицей связи, которую позволяю себе между собой и королем. С каждым украдкой брошенным взглядом. С каждым совместным приемом пищи. С каждым проблеском смеха, который кажется предательским, но неизбежным всякий раз, когда в последнее время мы оказываемся вместе.

Постоянно нарастающая напряженность между Дральском и Муреном требует от него максимум внимания, так что хотя бы с этим мне не приходится сталкиваться слишком часто. Впрочем, когда я не с ним, я обычно думаю о нем. Пытаюсь разобраться в его чувствах и в том последнем, глубоком и уязвимом разговоре, который мы вели на крыше.

Одна фраза, сказанная им в ту ночь, лишила меня сна больше остальных: Мы ее украли.

Он так и не удосужился уточнить, что именно имел в виду, и я не уверена, что после всего стала бы доверять любому его ответу, поэтому не донимала его расспросами во время наших коротких встреч.

К тому же я твердо намерена отыскать собственные ответы. Точно так же, как намерена самостоятельно разобраться в природе связи между мной и Сеской. В прокладывании собственного пути кроется огромная сила, и я цепляюсь за каждую унцию этой силы, чтобы ни одно королевство — ни Мурен, ни Дральск, ни какое-либо другое — не смогло превратить меня в слепое, не желающее того орудие в чужих руках.

Через четыре дня после праздника я направляюсь к большому травянистому полю, где мы с Сеской обычно встречаемся, неся с собой ее привычное ведро с костями.

Она высоко вверху, примостилась на одной из башен дворца, расправив крылья. Греется и мерцает в тусклом солнечном свете, наслаждаясь ощущением ветра, ерошащего ее перья и шелковистые волоски на хвосте и шее; я чувствую, как ее удовольствие разливается во мне, теплый и неторопливый, словно я погружаюсь в приятную ванну. Заметив меня, она плавно спускается вниз и зависает в ожидании, пока я буду подбрасывать угощения одно за другим.

Ей нравится ловить кости в воздухе, ныряя, кувыркаясь и вообще устраивая представление; она даже посылает прилив силы в мои мышцы, чтобы я могла бросать эти кости выше, усложняя ей задачу их схватить.

Только после того, как мы завершаем этот ритуал, она приземляется, позволяя мне задавать ей вопросы, практиковать магию или делать всё то, что я запланировала на сегодня.

Сегодня я оказываюсь заворожена ее крыльями, наблюдая, как она прижимает их ближе к телу, усаживаясь на траву. Сейчас они такие большие, что их вес едва не заставляет ее опрокинуться, если она не выровняет остальную часть тела должным образом, однако она, похоже, обладает крошечным, точным контролем над каждой отдельной мышцей и перышком в них — достаточным, чтобы наклонить их и обеспечить мне тенистое место, где я могу сидеть рядом с ней.

Я устраиваюсь в ее тени, мой взгляд поднимается к небу, которое становится всё более облачным, и я гадаю, каково это — парить сквозь него вместе с ней.

— Я тут хотела тебя кое о чем спросить.

Она продолжает грызть последнюю из пойманных костей, даже когда поворачивает голову ко мне.

— Я не видела много записей, предполагающих, что это обычное дело, но возможно ли для того, кто связан… — Я медлю. Разве это не грубо — даже предлагать ездить верхом на таком разумном, божественном существе?

Она подбрасывает раздробленную кость вверх и ловит её с громким хрустом, за которым следует ещё более громкое проглатывание; я узнаю, что у божественных драконов ужасные манеры за столом. Она издает звук, немного похожий на отрыжку, прежде чем тряхнуть головой и полностью, с ожиданием устремить на меня глаза.

— Неужели… неужели ваш вид когда-либо позволяет людям… ездить на вас?

Ее ноздри раздуваются. Я думаю, она, возможно, сдерживает насмешливое фырканье в ответ на этот вопрос.

— Да, — отвечает она после паузы. Хотя самые могущественные люди часто предпочитали летать рядом с нами.

— Рядом с вами?

Она изгибает хвост по направлению ко мне, проводя его оперенным кончиком вдоль моих лопаток. Прямо там, где логичнее всего росли бы крылья, если бы они у меня были.

— О… — произношу я, протягивая руку и очерчивая те же места, пытаясь представить, каково это — обладать таким даром. Если это хоть немного похоже на тот прилив, который я чувствую, когда она делится со мной своим зрением, я не уверена, что когда-нибудь смогла бы уговорить себя вернуться с небес на землю.

«Дар, которым не все из моего рода делились», — продолжает она, обнюхивая землю в поисках затерявшихся кусочков раздробленной кости. «И которым немногие из вашего рода овладели. Так что, да — езда верхом порой более практична».

— Дар… — я подбираю осколок кости у своего ботинка и бросаю его ей. — Ведь вся истинная магия в нашем мире — это именно дар от твоего вида по воле приславших вас богов?

Да.

Иными словами, то, что человек не должен забирать силой.

Разговор с Ривом снова крутится у меня в голове. Я перечитала каждую книгу, какую только смогла найти о драконьей магии и том, как она проявляется, но так и не обнаружила ничего, что намекало бы на саму возможность что-то отнять; не знаю, почему мне до сих пор не пришло в голову просто спросить об этом Сеску.

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Есть ли способ для человека… украсть магию или другие силы у драконов?

Она странно замирает, словно я испугала ее, случайно растревожив глубоко запрятанное воспоминание. И такое случается уже не в первый раз после того, как я задаю ей вопрос. У меня складывается впечатление, что ее воспоминания похожи на шаткую, уходящую ввысь стопку книг и заметок. Словно в ее голове кроется бесконечное богатство знаний, но оно хаотично и не упорядочено после многих жизней в разных телах, с разными мозгами, и стоит сдвинуть не ту деталь, как вся эта башня рухнет в еще более запутанный кавардак.

Поэтому я жду с терпением, даже когда ее молчание затягивается по меньшей мере на полную минуту.

Когда-то существовали божественные племена, которые мы зажигали своим рождением, — наконец отвечает она. — Четыре пламени, которые мы поддерживали горящими с помощью наших связей. Все люди могли получить от них благословение в той или иной малой степени, если их сочтут достаточно достойными.

— Всего четыре? А как же пламя, что некогда горело здесь, в Люсиндрисе?

Ее воротник плотно прижимается к шее, и она неловко покачивает головой, словно подражая человеку, который отрицательно качает головой. Ее следующие слова звучат ровно и размеренно, почти так, будто она заученный урок читает: Пламя Мурена сияет лишь тогда, когда горят остальные четыре.

Ее слова отзываются эхом и подкрепляют последний исторический урок, который преподал мне Гарет, но они всё равно оставляют мне больше вопросов, чем ответов.

— Могло ли Пламя Мурена — когда оно горело — благословлять людей так же, как остальные? — спрашиваю я.

Она не отвечает. То, как взволнованно ее хвост метается из стороны в сторону, наводит меня на мысль, что она не знает — что, впрочем, не так уж и удивительно. У нее есть свое божественное предназначение. Ее инстинкты, приказы или всё то, что вложили в нее боги…

А это кровожадное, созданное людьми королевство явно очень далеко отклонилось от первоначального замысла богов.

— Все в порядке, — хмурясь, говорю я ей. — Нам просто многое предстоит выяснить, верно?

Ее хвост продолжает рассекать воздух из стороны в сторону, описывая широкую дугу в траве.

Я вижу, что ей нужно дать выход своему раздражению, поэтому мы движемся дальше, сосредотачиваясь на том, в чем начали разбираться: на магии.

Я по-прежнему жажду и надеюсь хотя бы краем глаза увидеть то, какими могут быть ее более глубокие, специфические божественные силы, но даже зачаточной магии, которой она обладает, пока достаточно, чтобы занять меня. За последние дни я нашла несколько полезных книг на эту тему, да и она сама стала более открытой в отношении своих способностей; похоже, по мере нашего сближения она и сама открывает в себе все новые грани. Или, полагаю, вспоминает о них; ее прошлые жизни обретают все большую четкость по мере того, как она растет.

Вместе мы постигли базовые принципы работы простейшей драконьей магии — то, как она способна вытягивать энергию из атмосферы в свое тело, где та преобразуется во что-то, чем я могу управлять. Дальше остается лишь довериться ей настолько, чтобы позволить ей направлять эту энергию через меня.

На данный момент нам удавались небольшие проявления огня, воды и ветра. Разное окружение и разная погода приводят к неодинаковым результатам и силе заклинаний, хотя при достаточном сосредоточении она способна создавать слабые заклинания практически любого рода и в любое время.

Сегодня вдалеке зарождается гроза. Сырость, электричество в воздухе… когда я соединяюсь с ней, я ощущаю всё это совершенно иначе, чем когда-либо прежде. Словно я стала частью всего этого, сосудом, готовым принять это в себя, а не просто наблюдателем.

Мы начинаем с малого — с воды, исторгнутой из тяжелого воздуха и устремленной к сердцу Сески, отчего некоторые из ее чешуек меняют свой бирюзовый оттенок на более глубокий сапфирово-синий. Когда она передает эту подвластную ей воду дальше по нашей связи, это ощущается как струящиеся сквозь меня ленты, и именно так мгновение спустя она вырывается из моей ладони: серебристо-голубыми нитями, которые танцуют и вьются вокруг моих кончиков пальцев.

Вода быстро становится моим самым любимым элементом для призыва. Она дается мне относительно легко, и после того, как я позволяю ей свободно течь, я неизменно чувствую себя спокойной и невесомой, словно плаваю в теплом море.

Мы никогда прежде по-настоящему не пробовали управлять электричеством. Но царящее сегодня в воздухе статическое напряжение невозможно игнорировать; когда последние капли воды испаряются из моего удержания, Сеска делает вдох, и всё ее тело словно содрогается и потрескивает от этой статики. Ее крылья и хвост судорожно подергиваются, будто она впитала в себя больше, чем планировала, и теперь изо всех сил пытается сдержать это — не говоря уже о том, чтобы придать этому форму.

Какое-то время она словно не хочет выпускать ни капли этого заряда в нашу связь.

Возможно, защищая меня.

У меня получится, — упрямо думаю я. Доверие должно быть обоюдным.

Ее обычно золотистые глаза обретают бледно-белый оттенок молнии, когда она устремляет их на меня. Она делает несколько неглубоких вдохов. С каждым ее выдохом мне кажется, что мое тело заряжается, каждый нерв вспыхивает к жизни, пока наконец…

Вспышка энергии пронзает меня, подобно внезапной панике, дикая и всепоглощающая на несколько секунд.

Она вырывается через мою руку с той же свирепостью, оставляя мои кончики пальцев белыми, а руку — покалывающей еще долгое время после. Оставленный мной зазубренный след опаляет несколько футов земли; к счастью, трава достаточно сырая, чтобы не загореться.

Свирепость этого процесса — прямая противоположность обращению с водой. Глядя на оставленный им шрам и тяжело дыша, я снова вспоминаю о двойственности драконов, которая всегда одновременно пугала и восхищала меня — о том, насколько они способны как к хаосу, так и к созиданию.

Следующие два часа мы чередуем эти две стороны силы, пытаясь привыкнуть к обеим.

Брайар присоединяется к нам позже, как раз когда солнце возвращается, чтобы разогнать тучи, и я чувствую, как энергия в воздухе сменяется на нечто более огненное. Она падает навзничь, закрывая глаза и скрещивая руки за головой. Она провела весь день в библиотеке, что само по себе достижение столь же впечатляющее, как и то, что я мечу молнии, учитывая ее способность концентрировать внимание.

— Чтение утомляет, — заявляет она, не открывая глаз.

Тонкие ленты воды кружатся вокруг моей руки, словно браслеты. Направив их на один из больших камней, которые я использовала в качестве мишени, я подхожу и сажусь рядом с Брайар.

— Нашла что-нибудь интересное сегодня? — спрашиваю я.

— Ничего такого, с чем бы я уже в том или ином виде не сталкивалась. Боюсь, мы близки к тому, чтобы исчерпать коллекцию дворцовой библиотеки. К тому же их полки так сильно сориентированы на Мурен… Думаю, нам придется поискать ответы в другом месте.

Я бросаю взгляд на оборонительные стены, поднимающиеся вдали, вспоминая свой недавний разговор с Сеской.

— Полагаю, ты права.

Брайар медленно садится, изучая мое лицо.

— У тебя такой вид, будто ты затеваешь что-то недоброе.

Потому что так оно и есть.

Раньше это был лишь тихий зародыш плана. Но после часов практики магии я гужу от заряженного беспокойства, от множества вопросов о силе и возможностях, которые не хотят утихать.

— Я хочу навестить храм, где когда-то горело пламя Мурена, — говорю я Брайар.

Она не выглядит слишком воодушевленной этой идеей, но и не спорит.

— Почему мне кажется, что ты уже всё для себя решила?

— Потому что ты слишком хорошо меня знаешь, — отвечаю я с легкой улыбкой.

Она испускает долгий, страдальческий вздох.

— Когда мы уходим?

Прошло уже несколько недель с тех пор, как я по-настоящему проводила время за пределами этого дворца или его территории — факт, доходящий до меня только сейчас, когда я размышляю над тем, как осуществить свой план. Мне не запрещали прямо уходить, я просто… не делала этого. Здесь происходило столько всего, что я толком не могла сосредоточиться на том, что творится за его пределами.

И сейчас, пожалуй, не самое безопасное время для попыток вылазки, учитывая напряжение между Дральском и Муреном, а также взбесившихся в небесах Мурена драконов. Если бы я упомянула об этом Риву, я подозреваю, что он был бы категорически против — или, по крайней мере, настоял бы на том, чтобы отправить со мной целый отряд стражников. Стражников, которые только путались бы под ногами.

Именно поэтому я не собираюсь спрашивать разрешения.

— Завтра первым делом, так что ложись сегодня пораньше, — наставляю я Брайар. — Надеюсь, мы успеем добраться туда и вернуться обратно до того, как кто-нибудь вообще заметит наше отсутствие.

Мы резко оборачиваемся и видим перед собой хрупкую женщину в поблекших красных одеждах. Ее руки сложены вместе, будто в молитве, а несколько пальцев замотаны бинтами.

— Недоступна? — повторяет Брайар.

Выражение лица женщины остается гладким и непроницаемым, пока она делает шаг вперед, не разнимая рук.

— Все, кто пытался открыть эту запечатанную дверь за последние десятилетия, умирали страшной смертью. — Она склоняет голову, одаряя нас легкой улыбкой, от которой становится не по себе. — Но я буду польщена провести для вас экскурсию по остальной части этого храма, если хотите? — Она наконец разъединяет ладони, жестом приглашая нас следовать за ней. Даже ее повседневные движения необычайно грациозны, словно они являются частью танца, который она так долго жаждала кому-то показать. — Прошу вас, идите за мной.

Брайар медленно делает движение за ней, но мой взгляд уже возвращается к той запечатанной красной двери; я никак не могу оторвать от нее глаз надолго.

— Что ты делаешь? — шепчет Брайар, хватая меня за рукав плаща, когда я снова делаю шаг в сторону двери. — Ты что, не слышала, что она говорила о страшной смерти?

Я позволяю ей оттащить меня. Но тяжесть остается. Моему сердцу кажется, что оно тонет под этим грузом, из-за чего становится трудно сосредоточиться на чем-либо еще.

Рассеянно я следую за Брайар и женщиной через главный зал храма. Предложение полноценной экскурсии оказывается вполне искренним; женщина ведет нас к конкретным резным барельефам и выцветшим гобеленам, объясняя их с тихим авторитетом человека, который проводил эту экскурсию уже много раз прежде.

— Кстати, я леди Силвана, — говорит она нам, когда мы возвращаемся в главный зал. — Одна из немногих оставшихся Служительниц Пламени. — Она касается небольшого медальона на своей шее — с изображением факела, выполненного из потертой бронзы. — Когда-то нас были десятки, когда наш огонь еще горел.

— Как давно это было? — спрашивает Брайар, изучая лицо женщины, в котором странным образом сочетаются следы времени и юности.

Она поднимает взгляд на стеклянный потолок.

— Почти полтора века назад.

— Погодите… — Я останавливаюсь, наконец переведя на нее всё свое внимание. — Сколько же вам тогда лет?

Она одаряет меня едва заметной, загадочной улыбкой.

— Это не очень вежливый вопрос.

Тем не менее я продолжаю настаивать.

— Вы действительно прислуживали тому последнему пламени?

— Божественный драконий огонь обладает способностью даровать выносливость, — произносит она с легким пожатием плеч. — И стирать следы лет так же легко, как он плавит железо. — В ее голосе звучит одиночество, как мне кажется. Тоска проявляется в том, как ее взгляд устремляется к тому пустому алтарю в центре комнаты.

Я не знаю, какая магия поддерживала в ней жизнь так долго, но мне интересно, согласилась ли бы она на это, знай она, что у нее не всегда будет пламя, которому нужно служить. Или действительно ли она давала свое согласие поначалу. Порабощение людей ради поддержания этого огня звучит в точности как то, чем занимались правители Мурена во времена расцвета своих жестоких завоеваний.

Темные глаза леди Силвана все еще сияют эмоциями, пока она сжимает свой медальон, и мы с Брайар обмениваемся взглядами, понимая, что вполне можем использовать ее ностальгические чувства, чтобы заставить ее выболтать истории — и потенциально полезную информацию.

— Вы можете рассказать мне больше об этом пламени, которому вы когда-то служили? — спрашиваю я.

Как и следовало ожидать, она оживляется при мысли о такой возможности.

— Это было нечто невероятное в этом мире, — говорит она, приближаясь к пустой чаше. — Огонь, который ничто из созданного людьми не могло повторить. Он не пожирал и не уничтожал. Он лишь освещал. Все, к чему он прикасался, казалось более живым, более прекрасным.

— Что заставило его погаснуть?

— Когда четыре королевства погрузились в распри — войны, несостоявшиеся связи, все более запутанные отношения с драконами, — Пламя начало мерцать. Сначала небольшие беспорядки. Затем поднялись более сильные ветры, грозившие погасить его окончательно; моменты, когда мы затаивали дыхание, гадая, вспыхнут ли угли вновь. Наши собственные прославленные правители, конечно, делали всё возможное, чтобы поддерживать его горение и давать нашему королевству свет и силу для выживания. Но в конце концов… — Она опускает голову.

— Делали всё возможное? — повторяю я. — Что это значит?

Ее челюсть напрягается. Она не отвечает, лишь обходит пьедестал кругом, снова сложив руки в молитвенном жесте. Очевидно, мы уже подошли к черте, которую даже ностальгия не заставит ее перейти.

Очередной тупик.

Не сдаваясь, я пытаюсь зайти с другой стороны. — Вы знаете что-нибудь еще о конфликтах, из-за которых пламя Мурена затухло? Например, о все более запутанных отношениях с драконами?

Она долго обдумывает вопрос, прежде чем повернуть к нам лицо. — Вы ведь знаете о иерархии драконов, не так ли?

— Освежи нашу память, — просит Брайар.

Она направляется к широкой фреске справа от нас, поблекшей от времени, но всё еще изобилующей деталями, и начинает пересказывать историю, запечатленную на этом произведении искусства.

— Вначале четыре великих божества создали четырех божественных драконов и отправили их в эту империю, чтобы те направляли ее. Каждый из них выбрал человека для связи, и эти люди стали первыми правителями королевств.

— Хелдра, Зара, Морриган и Изольда, — припоминаю я.

— Верно. Когда те королевы ушли из жизни, их драконы вернулись на небеса, полагая, что основа для процветающей империи уже заложена. Однако вскоре боги поняли, что этот мир нуждается в гораздо большем руководстве, чем они предполагали изначально. Как выясняется, люди бывают очень глупы.

— Мягко сказано, — замечает Брайар.

— Значит, боги отправили драконов обратно? — спрашиваю я, возвращая ее к теме.

— Их перерождения. Не столь могущественные, но все же невероятно впечатляющие звери. И этот цикл продолжался на протяжении всей истории. Каждое новое воплощение было чуть слабее предыдущего — задумка заключалась в том, что в конце концов людям придется полагаться исключительно на собственные силы.

Я подхожу к другой, меньшей по размеру фреске, на которой изображено больше драконов, чем я могу с легкостью сосчитать. Их здесь десятки, самых разных форм и размеров: одни огромные и пернатые, другие гладкие и чешуйчатые, расходятся лучами от четырех центральных божественных фигур, словно притоки от реки. — А меньшие драконы…

— Рождались из магии, которой владели божественные драконы, при некотором участии их человеческих спутников, — поясняет она. — Вылепленные их собственными когтями, подкрепленные их властью над различными стихиями — обычно по одной конкретной стихии на каждое творение. Ода богам, сотворившим первоначальных существ… вот с чего все начиналось.

— И те драконы породили других драконов? — говорит Брайар.

— Посредством более привычного, животного способа размножения, да.

Что объясняет и тех драконов, что вылупляются из яиц, и места гнездования, с которыми я знакома куда лучше, а также все те разнообразные разновидности существ, с которыми я сталкивалась за прошедшие годы.

— Драконы, которых королевская семья Мурена использовала для ведения своих войн… это были меньшие, более распространенные звери, но в огромных количествах, верно?

Она отвечает не сразу, по-видимому, очень тщательно подбирая слова перед тем, как кивнуть.

— Да, хотя наши великие короли и королевы никогда не называли их меньшими. И они всегда должным образом признавали их жертвы.

— Жертвы? — это слово кажется мне странным выбором.

Ее глаза словно темнеют, когда она устремляет их на меня.

— Разумеется, у любой магии есть своя цена.

У во рту пересыхает, а на затылке поднимаются волоски.

Но выражение лица Силваны быстро вновь обретает приятное и нейтральное спокойствие.

У нее было больше века на репетицию своих слов, и что-то подсказывает мне, что она не выдаст никаких секретов, какими бы счастливыми ни казалась от наличия благодарных слушателей.

Брайар начинает нервничать, то и дело бросая взгляд на утренний свет, пробивающийся сквозь стеклянный потолок; нам нужно вернуться во дворец до того, как кто-нибудь заметит наше отсутствие и поднимет тревогу.

Но я все равно хочу узнать, что скрывается за той запечатанной дверью в другом конце комнаты.

Почему она вызвала у меня такое жуткое, давящее чувство? Имеет ли это хоть какое-то отношение к тому, что делали прославленные правители Мурена, к тому, как они поддерживали свое пламя ярко горящим, когда остальная империя начала рушиться?

У меня закрадывается растущее подозрение, что все это — туго сплетенный заговор.

Я просто не знаю, как распутаю его или что буду делать, когда в моих руках окажутся расползающиеся, оборванные нити.

— Что ж… спасибо за ваше гостеприимство, — тепло произносит Брайар, после чего подталкивает меня к выходу многозначительным взглядом.

— Да… — я в последний раз отрываю взгляд от запечатанной двери. — Боюсь, нам пора идти, но большое спасибо.

Силвана делает низкий поклон.

— Для меня честь просветить Избранную Короля.

Я заставляю себя не передернуться от этого обращения, хотя именно я первой назвала себя так. Благосклонность Рива ко мне может быть искренней, а может и нет, но в любом случае я не хочу, чтобы весь этот город сводил меня к подобным титулам.

— До новых встреч, — кричит нам вслед леди Силвана.

Я не оглядываюсь, глядя строго перед собой, пока мы не возвращаемся на заброшенную королевскую дорогу, а храм не скрывается вдали. Только тогда я пытаюсь осмыслить то, с чем мы только что столкнулись.

— Ты почувствовала что-то странное, пока мы были там?

Брайар плотнее запахивает плащ на плечах.

— Пожалуй, там было жутковато. И леди Силване явно не помешало бы почаще бывать на людях. Что именно ты имеешь в виду под странным?

— Словно что-то давило мне на грудь каждый раз, когда я приближалась к пустому сосуду Пламени. Что-то в этой двери под ним…

Она смотрит на меня с недоумением.

— Это… неважно. — Я медленно выдыхаю.

Мы какое-то время идем молча.

— Где Сеска? — удивляется Брайар, прикрывая глаза от восходящего солнца и глядя вверх.

Я тоже не вижу дракона, и она не сразу отвечает, когда я дотягиваюсь до нее через нашу связь. Капелька паники начинает покалывать меня, но она не успевает укорениться, как я замечаю мелькнувший в облаках хвост, а затем и остальное ее тело — она делает кувырок и пикирует в нашу сторону.

— Ты вообще-то должна была служить нам дозорной, — тихо зову я — но достаточно громко, чтобы ее сверхъестественный слух без труда это уловил.

Что-то темное и тяжелое витает вокруг этого храма, отвечает она, делая еще несколько кувырков, прежде чем снова подняться выше. Мне там не понравилось.

Значит, я не воображала эту ужасную тяжесть. И, возможно, это служит доказательством нашей крепнущей связи — что я способна чувствовать такие вещи подобно дракону. Что-то, должно быть, проливало бы свет на эту тревожную поездку в положительном ключе — хотя мне вовсе не кажется, что я хоть чего-то добилась.

Сеска продолжает свои акробатические трюки, пока мы возвращаемся во дворец. Она выглядит беспокойной, словно пытается стряхнуть с себя ощущения от того храма каждым резким крутым поворотом и неистовой сменой направления.

Мы с Брайар почти не разговариваем. Отчасти потому, что наши капюшоны так тугово затянуты на лицах, помогая скрывать личности и приглушая любые слова, но главным образом потому, что я никак не могу выкинуть мысли из головы, чтобы поддержать беседу.

Несколько недель назад я поклялась, что разрушу это королевство изнутри.

Когда я только начинала, мне казалось, что это простая цель. Я не ожидала найти столько слоев у его короля и его истории. Не ожидала, что меня будут волновать причины и следствия того, во что все это превратилось.

Но теперь я ловлю себя на мысли, не прогнила ли уже сама сердцевина — не начал ли Мурен разрушаться изнутри задолго до моего прибытия.

Именно поэтому Сеска видит печаль в душе его короля?

Печаль.

Это слово разит словно зажженная спичка. Потому что меня внезапно оеняет: вот что я чувствовала, когда смотрела на запечатанную дверь. Глубокое, разрывающее внутренности горе. Настолько сильное, что оно едва не останавливает мое сердце даже сейчас, стоит лишь вспомнить об этом.

Мурашки бегут по коже. Они все еще не унимаются к тому моменту, как мы возвращаемся во дворец. Мы с Брайар договариваемся обсудить утренние события позже, когда выспимся. Она в последний раз проклинает меня за то, что заставила ее встать так рано, а затем бредет в сторону своей спальни, грозя расправой, если я потревожу ее отдых.

Я знаю, что должна последовать ее примеру.

Вместо этого я иду вслед за Сеской, пока она описывает широкие, беспокойные круги в небе. Я смотрю, как она делает дуги, кренится и выравнивается, а ее огромные крылья ловят утренний свет в гипнотизирующем танце.

В конце концов она приземляется передо мной, устремляя на меня взгляд, который соперничает со строгими взглядами, какими меня раньше награждала Марта.

Ты устала.

— Измотана, — соглашаюсь я. — Но прежде чем отдыхать, у меня есть вопрос.

Она прижимает крылья к телу и ждет, ее хвост туго оборачивается вокруг нее, а кончик продолжает нервно постукивать.

— Траурная тьма, витающая вокруг Храма Пламени… — неуверенно начинаю я. — Она казалась… грустной, верно? Словно сокрушительное, бездонное горе.

Ее хвост замирает.

— Это то же самое, что ты чувствуешь, когда смотришь на короля Мурена? То самое, что, по твоим словам, пропитывает арену, где королевская семья когда-то устраивала свои представления и показательные выступления?

Она колеблется, поднимая взгляд на ту далекую арену, едва видную над холмами, отделяющими нас от нее.

Я жду, заставляя себя дышать ровно.

Да, — отвечает она.

Следующие два дня я провожу в поисках улик на королевской арене, пытаясь отыскать следы той скорби, что, кажется, пропитывает столь многое в королевстве Мурен, и добраться до ее корней, чтобы справиться с этим — чего бы это ни стоило.

Добиться сюда доступа оказывается несложно. Я просто говорю Риву, что нам с Сеской привычнее тренироваться здесь, что знакомая обстановка помогает сосредоточиться — и побыть в одиночестве во время занятий.

Моя просьба становится его королевским приказом, и после этого никто не смеет задавать лишних вопросов.

Пока мы здесь, мы действительно тренируемся, хотя воспоминания о наших первых жестоких сессиях — и о командире Гарете — все еще висят над этим местом, словно густой, едкий дым, от которого кажется, что легкие сжимаются. И все же мы преодолеваем это и добиваемся определенного прогресса, а после я провожу столько времени, сколько могу, исследуя каждое помещение, примыкающее к этому некогда великому центру королевских развлечений.

В конце концов мы с Сеской сужаем область поиска до комнаты, спрятанной в конце узкого коридора, который проходит мимо одной из самых роскошных смотровых лож.

Дверь жутко скрипит, когда я ее толкаю. Всюду валяются коробки; похоже, это не более чем небольшое складское помещение — темное, мрачное, ничем не примечательное, — и я уже собираюсь развернуться и пойти обратно на улицу, как чувствую тепло, разливающееся по ладони. Покалывание вскоре становится обжигающим, и я понимаю, что это Сеска подталкивает огонь в мои венки. Словно она издалека подталкивает мою руку, пытаясь заставить меня поднять ее.

После коротких колебаний я решаю довериться ей, поднимаю руку и медленно вдыхаю, воображая, как втягиваю в себя все больше ее тепла.

Огненный свет озаряет линии на моей ладони.

Я выдыхаю и выпускаю его в воздух, позволяя ему подняться вверх, подобно факелу. Когда янтарное свечение стабилизируется и распространяется, я замечаю за одной из стопок коробок еще одну дверь.

Я не могу безопасно удерживать огонь и одновременно перетаскивать вещи, поэтому приоткрываю внешнюю дверь, чтобы впустить немного света. Дав глазам привыкнуть к полумраку, я аккуратно возвращаюсь к сложенным коробкам и отодвигаю их в сторону, полностью обнажая дверную раму, ископанную незнакомыми мне символами.

Сеска издает тихий, тревожный звук. Я слышу, как ее крылья трепещут, а хвост взволнованно шуршит по песку арены.

Она тоже чувствует, что с этим местом что-то не так.

Это не совсем то же самое ощущение, что было в храме, но его достаточно, чтобы притянуть меня. Достаточно, чтобы захотелось попытаться открыть эту дверь, к лучшему или к худшему.

Она, конечно же, заперта.

Впрочем, за свою прошлую жизнь мне приходилось сталкиваться с куда большим числом запертых дверей, так что это меня не останавливает. Но Брайар справляется с взломом и проникновением лучше меня. И она все равно будет в ярости, если я полезу дальше без нее, так что я решаю сначала найти ее.

Однако прежде чем я успеваю ее отыскать, меня отвлекают — манит к кухне запах аппетитных блюд. Я быстро нахожу источник в той же маленькой подсобке, где раньше уже встречала Рива. Столы завалены ворохом разбросанных ингредиентов и полуготовых заготовок. Но есть здесь и несколько готовых блюд: небольшое блюдо с запеченным с травами мясом; горшочек с тушеными корнеплодами, от которого все еще поднимается пар; горки того, что выглядит как клубничные тарты.

А главное — здесь стоит поднос с идеально подрумяненными булочками, так и просящими, чтобы их взяли.

Я не удивляюсь, услышав голос Рива в тот самый момент, когда хватаю одну из них.

— Ты очень предсказуема, знаешь об этом?

Я оборачиваюсь и вижу, как он прислонился к дверному косяку и наблюдает за мной.

Я ничего не отвечаю, просто без церемоний отправляю в рот кусочек теплого хлеба. Он так щедро пропитан маслом и травами, что просто тает во рту, и он настолько восхитителен, что я едва не забываю, чем только что занималась.

— Честно говоря, — продолжает он, — если мне когда-нибудь понадобится поймать тебя в ловушку по какой-либо причине, я просто приманю тебя буханками хлеба.

— Это… — я сглатываю, на секунду замирая, чтобы распробовать оставшееся на языке послевкусие. — Это, пожалуй, действительно сработало бы.

Он отталкивается от стены и неспешно направляется ко мне.

— Похоже, я обнаружил твой фатальный изъян.

— Надеюсь, ты не станешь использовать его против меня.

— Никаких обещаний.

Я бросаю взгляд на расставленную на столе еда.

— Твоих рук дело, полагаю?

— Частично.

— Экспериментируешь с новыми рецептами?

— Постоянно.

— Ты был занят.

Он пожимает плечами.

— Сегодня мы ждем эмиссаров из нескольких наших союзных регионов. Нас ждет множество осторожных слов и утомительных встреч во второй половине дня. Так что я подумал, что между делом отвлекусь и, возможно, придумаю что-то, что наши повара смогут воссоздать, чтобы задобрить гостей. Одним выстрелом двух зайцев.

— Ты нервничаешь из-за этих встреч?

Он прикладывает палец к губам.

— Никто не должен знать, что Король Мурена паникует, помнишь?

— Верно. — Я припоминаю тот день, когда он в панике отнес меня к себе в комнату — ту ночь, что мы провели вместе в постели, — и невольная волна жара проносится по всему моему телу, покалывая кожу головы и заставляя пальцы ног сжиматься. — Мы должны поддерживать твою репутацию абсолютно мерзкого, кровожадного правителя.

Он склоняет голову в знак согласия, слегка улыбаясь, прежде чем его взгляд переключается на что-то за моей спиной.

— И, говоря о поддержании видимости, кажется, у нас собирается зрительская аудитория.

Я бросаю взгляд через плечо и вижу картину, которая к этому моменту уже стала привычной: двое слуг делают вид, что заняты чем-то поблизости, хотя совершенно очевидно, что они просто пытаются получше разглядеть то, чем мы тут занимаемся с королем.

Я поворачиваюсь к Риву.

— Мне стоит встать ближе к тебе, чтобы наш притворный роман выглядел убедительнее?

Он приподнимает бровь.

— Что-то подсказывает мне, что тебе и так хочется встать ближе ко мне.

— Высокомерие так сильно не идет мужчинам.

— Тогда хорошо, что у меня есть столько других привлекательных качеств, чтобы компенсировать это, м?

Я одаряю его скептическим взглядом… и тем не менее сама делаю шаг ближе, словно притянутая какой-то назойливой, невидимой силой.

— Тебе стоило бы как-нибудь продемонстрировать мне эти свои привлекательные качества, — говорю я. — Это сделало бы притворство отношениями с тобой куда более сносным. Я понижаю голос и улыбаюсь, произнося эти слова, и при этом плавно вожу пальцами по груди его рубашки — идеальное зрелище для любого, кто наблюдает за нами издалека.

— В долгосрочной перспективе для тебя будет лучше, если ты и дальше будешь находить меня невыносимым, — отвечает он.

— Пожалуй, так.

— Чем несноснее я буду, тем лучше.

— Пока что неплохо справляешься. Ты просто мастер быть невыносимым, серьезно.

Это вызывает у него кривую улыбку, хотя в глазах она до конца не отражается; он выглядит рассеянным, даже когда перехватывает мою руку, переплетая свои пальцы с моими, чтобы остановить их блуждания.

Интересно, беспокоит ли его что-то еще, помимо предстоящих встреч, о которых он упомянул.

И почему меня вообще это так волнует? Настолько сильно, что я даже не пытаюсь отстраниться, когда наши взгляды встречаются и я вижу в его глазах нечто пугающе близкое к нужде.

Еще одна невольная волна жара прокатывается по мне, заставляя сделать резкий вдох. Он сжимает мои пальцы с первобытной реакцией, притягивая меня к себе с легким, собственническим толчком.

— Замечаю, ты краснеешь, несмотря на мое отсутствие привлекательных качеств, — наклоняясь ближе к моему уху, шепчет он. — Это очень любопытно.

— Невыносимый мужчина, — бормочу я.

— Невыносимая женщина, — возражает он, его губы так близко, что касаются моих.

Мне стоит огромных трудов не схватить его за лицо и не впиться в его губы поцелуем. Но я боюсь, что не смогу остановиться, если сделаю это, и осознание данного факта ни капли не помогает справиться с головокружением, которое меня охватывает.

Я аккуратно расцепляю наши пальцы.

— Думаю, мы сыграли достаточно убедительно, чтобы удовлетворить наших наблюдателей.

— Да. Похоже на то.

Я заставляю себя сделать крошечный шаг назад.

Брайар, яростно напоминаю я себе. Я вообще-то собиралась искать Брайар.

И мы должны распутывать те скорбные злодеяния, что совершили этот король и его предки, а вовсе не стоять к нему так близко или так остро ощущать каждый его все более сбивчивый вдох, каждый удар его переменчивого сердца, каждое едва уловимое смещение его веса в мою сторону…

Я делаю еще один шаг назад. Глубокий вдох. Размеренный выдох.

— Удачи на встречах, Ваше Величество.

Он прилагает очевидное, сосредоточенное усилие, чтобы придать своему лицу прохладное и невозмутимое выражение.

— Доброго дня, Пепельный Странник, — произносит он. Слова, которые он повторял уже сотню раз прежде. Но на этот раз в них звучит нерешительность, словно что-то еще чуть было не сорвалось с его губ вместо них.

Он целует меня в щеку — медленное, затяжное касание, которое больше похоже на осознанное присвоение, чем на вежливую игру в притворство, — прежде чем отдалиться.

Моя рука тянется к теплу, оставленному его губами, прежде чем я успеваю сообразить, что делаю. Стоит мне коснуться кончиками пальцев этого места, как тепло разливается еще сильнее и уходит вглубь, оставляя меня в еще большем головокружении, чем прежде.

«Предательница», — звучит в моей голове голос лорда Фарона.

«Идиотка», — бормочу я про себя — о самой себе, — после чего сжимаю пальцы в кулак и иду дальше, быстро отыскивая Брайар в небольшом саду, на который выходит окно ее комнаты.

Требуется время и определенная стратегия, чтобы незаметно проскользнуть обратно на арену, но нам это удается как раз перед закатом. Брайар с легкостью справляется с осыпающимся, древним замком двери, отворяя ее и обнажая ступени, ведущие вниз к запыленным каменным полам и затянутым паутиной стенам… и к еще одной двери.

Эта гораздо шире и сделана из металла, а по центру проходит толстый железный шов. Я делаю к ней шаг, вновь собирая на кончиках пальцев огонь, чтобы лучше видеть. Ручки нет, только узкая прорезь посередине, странной и неровной формы.

— Похоже на место для какого-то очень специфического ключа, — бормочу я.

— Иными словами, не тот замок, который я могу взломать, — хмурится Брайар.

Я подвожу свет ближе, наблюдая, как языки пламени облизывают металл. Даже беглого касания этого созданного с помощью дракона огня достаточно, чтобы оставить темные следы копоти, и мне кажется, что поверхность начинает немного деформироваться.

Брайар угадывает мои намерения по лицу еще до того, как я успеваю полностью сформулировать план.

— Если ты проплавишь в этой двери дыру, боюсь, это не останется незамеченным, — сухо говорит она. — Особенно если ты в процессе спалишь всю комнату.

— Я тренировалась, — возражаю я. — Я могу быть достаточно точной, чтобы ничего не сжечь. К тому же посмотри, как здесь пыльно — явно никто сюда регулярно не заходит, так что у нас будет по крайней мере немного времени до того, как нашу выходку обнаружат. Что бы ни пряталось под этим дворцом, похоже, они пытаются это закопать… может, они и сами уже забыли, что здесь находится? Скорее всего, пройдут недели, прежде чем они поймут, что мы натворили.

Брайар скептически смотрит на это последнее предположение.

Честно говоря, я и сама тоже.

Но решение уже принято; я не могу прожить еще ни дня, не разгадав хотя бы одну из тайны, окружающих королевскую династию.

И после мгновения борьбы с моим умоляющим взглядом Брайар тоже сдается.

— Что ж… полагаю, это не самый безрассудный план из всех, что у нас были.

— Даже близко не самый, — соглашаюсь я, прикладывая руку к металлу. Он на удивление холодный, даже несмотря на теплое волшебство, все еще вьющееся вокруг моей ладони. Холод просачивается сквозь ладонь в руку, и, не задумываясь, я позволяю огню ответить пугающе яркой вспышкой, от которой мы обе с Брайар отступаем назад.

— Но, пожалуй, подожди снаружи, на безопасном расстоянии, на всякий случай, — говорю я ей.

— Пожалуйста, не сгори заживо, — отвечает она. — Я даже не уверена, как с этим справлюсь.

— В той комнате наверху есть метла; сможешь замести мои пепельные останки.

— Это не смешно, — ворчит она, а где-то снаружи Сеска издает короткий, возмущенный звук, словно подслушала и тоже не одобряет мой мрачноватый юмор.

— Просто отойди назад и дай мне сосредоточиться, — бросаю я, поворачиваясь обратно к двери.

Я больше не теряю времени.

Я выжигаю тонкую, неглубокую линию в металле, после чего продолжаю снова и снова направлять огонь по этому же желобу, добиваясь медленного, контролируемого плавления, которое в конце концов прорывает металл насквозь. Как только пламя получает выход на другую сторону, я рискую влить в заклинание чуть больше энергии. На лице и руках выступают капли пота, поскольку металл излучает все более сильный жар, пока наконец проем не разрывается настолько широко, что в него можно шагнуть.

Я устало выдыхаю, закрывая глаза и мысленно благодаря Сеску за помощь. Я слышу трепетание ее крыльев в ответ — очевидно, она хорохорится и довольна собой.

Брайар осторожно возвращается по ступеням вниз, разглядывая созданный мной проем. — Пожалуй, в будущем этот трюк еще не раз нам пригодится, верно?

Вместе мы проходим сквозь разрушенную дверь и попадаем в кромешно-темный туннель.

Он настолько низкий и узкий, что кое-где приходится идти друг за другом гуськом, и от него разит древностью и забвением, словно земля и камни уже очень давно не видели свежего воздуха. Я держу в ладони огонь, чтобы освещать путь, излучая ровно столько света, чтобы видеть на несколько футов вперед.

Я стараюсь не думать о том, как далеко отдаляюсь от Сески; смогу ли я направить ее свет, если уйду слишком далеко? Возможно, она может лететь над нами и следовать за нами, но мы ведь спускаемся все глубже; туннель полого уходит вниз, под едва заметным уклоном, который я замечаю лишь по его постоянству — он слишком ровный, чтобы быть естественным, слишком преднамеренный. Кто-то явно прорубил этот путь и потратил уйму времени и сил на его планирование.

Огонь в моей руке внезапно начинает трепетать, хотя ветра нет.

Я останавливаюсь, и Брайар чуть не врезается в меня.

Присутствие Сески тревожно и неуверенно касается краев моего разума. Собравшись с мыслями, я мысленно отвечаю ей.

«Я все еще здесь», — говорю я ей.

Не совсем утешение. На большее меня не хватает. Но я тянусь к ней с достаточной уверенностью, чтобы ее паника немного улеглась. Новая волна тепла вливается в меня. Она слабее, чем прежде, но ее хватает, чтобы разжечь импровизированный факел в моей ладони и поддерживать его горение, пока я сохраняю сосредоточенность.

Мы продолжаем идти.

Спустя несколько минут туннель упирается в то, что сперва кажется каменной стеной — до тех пор, пока мы не замечаем почти сгнившие петли и шов. Механизм, некогда управлявший этим, судя по всему, сломан; дверь перекошена на петлях и приоткрыта на ширину нескольких пальцев.

Я просовываю руку в щель и тяну. Она скрипит донельзя громко — словно вопль какого-то нежити, когда я взламываю ее гроб, — и мы с Брайар замираем, прислушиваясь.

Ничего не происходит.

Я распахиваю ее до конца.

Помещение за ней оказывается огромным. Даже при тусклом свете в моей ладони его масштабы очевидны по тому, как наши шаги и дыхание внезапно бесконечным эхом разлетаются во все стороны.

Долгое время мой разум просто отказывается воспринимать всю его необъятность, слишком привыкнув к тесноте туннеля.

Я делаю шаг дальше внутрь и поднимаю пламя, но оно едва достает до потолка, который куполом возвышается далеко над нами. Ближайшие ко мне стены представляют собой грубо высеченную, изрытую скалу, прерываемою редкими пролетами выветренного дерева и уставленную бесчисленными полками. Из-за темноты невозможно четко разглядеть, что именно лежит на этих полках, но они заставлены чем-то.

Железные чаши выступают из стен через равные промежутки; я представляю, что когда-то в них, наверное, горели факелы. Пол здесь тоже каменный, но более гладкий, чем стены, и испещренный таким количеством линий, что мне требуется время, чтобы понять: перед нами осознанный узор — кажется, какая-то схема.

— Оуин. — Голос Брайар тих и осторожен, и именно поэтому я понимаю, что она напугана; Брайар почти никогда не бывает тихой и осторожной. — Посмотри на это.

Я подхожу к ней, разглядывая железный сосуд, перед которым она стоит. Он похож на уменьшенную версию тех, что тянутся вдоль стен, за исключением того, что этот поднимается прямо из пола и поддерживается двумя руками из резного мрамора. На тыльной стороне каждой руки выжжен символ пламени, а на дне самого сосуда лежат блестящие черные камни.

Поддавшись порыву, я бросаю на камни капельку своего драконьего огня — всего лишь несколько искр.

Этого оказывается достаточно.

Они вспыхивают почти мгновенно, и пурпурно-золотое пламя взмывает вверх так внезапно, что я едва не спотыкаюсь, отступая назад. Чаши вдоль стен тоже начинают медленно разгораться, круг за кругом зажигаясь фиолетовым огнем, пока мы не оказываемся окружены им со всех сторон.

Помещение по-прежнему не то, чтобы ярко освещено, но теперь я могу оценить его истинные, колоссальные масштабы.

И я могу отчетливее разглядеть узор на полу.

В совокупности он выглядит как гигантское изображение дракона, раскинувшееся по всей комнате. Каждая его часть — от крыльев до хвоста и пылающих глаз — прорисована серией сложнейших высеченных линий, похожих на тысячи отдельных нитей, сплетающихся воедино в то, что издали и сверху, должно быть, выглядит как слитное изображение.

В центре каждой сплетенной части возвышаются широкие и плоские плиты из серого камня. В эти плиты врезаны темные желоба, расходящиеся лучами, словно вены, от углублений в самом центре. Выдолбленные участки темнее остальной поверхности плит… мне кажется, они в крови.

Мое сердце сжимается от осознания того, на что именно я смотрю: алтари.

И эти темные пятна, судя по всему, оставлены кровью.

Брайар подходит и останавливается рядом со мной, какое-то время мы обе храним молчание.

Наконец она шепчет:

— Какого черта мы только что откопали?

Я не отвечаю, потому что не хочу произносить это вслух. В голове роятся возможные объяснения, каждое ужаснее предыдущего. Меня тошнит. Мне хочется зажмуриться. Мне хочется бежать.

Вместо этого я заставляю себя методично пройтись по помещению, изучая всё вокруг. Пятна крови; массивные клетки вдоль задней стены; груды костей и крупных черепов; то, как потолок на дальней стороне выглядит так, будто может открыться в более широкий канал — по всей видимости, чтобы сюда можно было затащить такое огромное создание, как дракон.

Здесь стоят бесчисленные ряды полок с стеклянными банками, которые, судя по всему, были созданы для какой-то очень конкретной цели; они широкогорлые и тяжелые, с желобами, вырезанными вокруг горлышек, будто они предназначены для удержания в особой раме, а на самом стекле вытравлены уникальные символы. В некоторых всё еще видятся крошечные, угасающие испарения разных цветов.

Брайар застряла у столов и полок, заваленных книгами, одну из которых она с расширившимися от ужаса глазами читает.

Она протягивает ее мне, когда я подхожу.

— Кажется, это что-то вроде учетного журнала.

— Похоже на то, — соглашаюсь я, перелистывая хрупкие страницы. Пусть мы и не можем разобрать большую часть написанного здесь языка, графики, цифры и отметки рассказывают вполне ясную историю. Обыденность происходящего делает все это почему-то лишь еще более жутким. Словно всё это было абсолютно нормально — словно они просто подсчитывали и заносили в каталог безмозглый скот.

Это неправильно.

Даже когда я отчаянно пыталась ненавидеть драконов, отгородиться от них, я всё же понимала, что это уже чересчур. Опустить их до того, что произошло в этой комнате…

Я качаю головой, судорожно и лихорадочно перелистывая другие книги.

На их страницах обнаруживаются вызывающие тошноту чертежи кровопусканий, разрывания крыльев, дробления костей. Инструкции по сожжению разломанных частей на божественных племенах и тому, как поступать с получающимися в результате пеплом и дымом. Там есть исписанные неразборчивыми заметками листы, включая рисунки различных типов цепей, оговоров и клейм, а также прочих инструментов, на которые мне вовсе не хочется смотреть слишком пристально.

Я замечаю зарисовки банок, очень похожих на те, что заполнили бесчисленные полки вокруг. Слово рядом с ними мне удается перевести, поскольку оно совпадает с тем, что используется в общем языке — эссенция. Именно так они называли всё то, что собирали в эти стеклянные емкости. Учетные журналы, судя по всему, фиксировали этот сбор наряду с записями о тех драконах, которых «обрабатывали» в течение той или иной недели.

Очевидно, это была масштабная, хорошо организованная операция.

Мой взгляд мечется по сторонам. Ищу что-то — сама не знаю что. Просто что-то менее тревожное, чем эти книги. Но мои поиски тщетны; здесь тревожно абсолютно всё, включая лестницу, на которой в конце концов останавливается мой взгляд — она спиралью уходит вверх, выше, чем я способна разглядеть.

— Храм Пламени Мурена… — произношу я осипшим голосом. — Он находится прямо над нами, не так ли?

Брайар поднимает взгляд на потолок.

— Я бы на это поставила.

Полная, ужасная картина начинает складываться воедино, и я больше не могу закрывать глаза и игнорировать ее.

Прямо под храмом, призванным чтить богов и объединяющую силу их драконов, правители Мурена нашли способ разрушить всё это до основания. Они приводили сюда драконов, вспарывали их и выкачивали всё, что было нужно, чтобы завладеть их эссенцией, чтобы превратить себя в нечто такое, чего боги никогда не планировали.

«Мы украли это».

Именно это и имел в виду Рив.

Эмоция, которую я не могу назвать, бушует во мне. Что-то древнее и яростное, укрощенное скорбью, достаточно глубокой, чтобы утонуть в ней. Она кажется слишком масштабной, чтобы быть лишь моей собственной; думаю, она может исходить от Сески — возможно, она читает мои мысли или даже видит часть этого ужаса через мои глаза.

Мне отчаянно хочется, чтобы ее голос последовал за этим чувством, чтобы ее тепло достигло меня здесь, в этом темном месте.

Но ее голос не раздается.

Я не знаю, слишком ли далеко мы друг от друга, или же просто нет таких слов, которые могли бы должным образом выразить эту обиду. Словно она понимает, что мне нужно просто увидеть всё своими глазами, и больше ничего.

Это заставляет меня задуматься: не знала ли какая-то скрытая часть ее об этом ужасном месте заранее, но не находила слов, чтобы рассказать мне? Быть может, не в подробностях. Не об этой комнате, этих стенах, этих алтарях. Но где-то в глубинах ее сущности — в той совокупности воспоминаний, что она пронесла через жизни до этой — я боюсь, она просто обязана знать хоть что-то о том, что здесь творилось.

Именно поэтому боги послали ее ко мне?

Именно поэтому мы оказались в этом городе?

Я вдруг чувствую себя актрисой в божественном спектакле, вытолкнутой в центр сцены под свет софитов, и не знаю, пытаться ли мне играть дальше или просто сжечь к чертям всю декорацию.

— Ты думаешь… — начинает Брайар едва слышным шепотом, — …что те темные ритуалы, что совершаются — или совершались — здесь… думаешь, нынешняя королевская династия тоже практикует их? Отсюда ли берутся магия короля и его власть над драконами?

Мое сердце сжимается при мысли о лице Рива.

Печаль.

Именно она горит ярче всего в его душе, как говорила Сеска.

Но скорбит ли он из-за преступлений, совершенных его кровной линией, или из-за того, что всё, что бы они ни делали, больше не работает, больше не дарует ему ту силу, которой когда-то обладали его предки?

Брайар нервно смотрит на меня, продолжая ждать ответа.

И большую часть своей жизни я провела в уверенности, будто и так знаю ответ на ее вопрос — что, конечно же, в самом сердце короля Мурена гниет нечто темное и прогнившее. Он невыносимый, чудовищный ублюдок. Тот самый тип, который при первом удобном случае оторвал бы головы большинству людей в этой империи и скормил их ближайшему дракону.

Но теперь, стоя здесь, среди этих орошенных кровью алтарей, до меня доходит внезапное, потрясающее осознание…

Я не хочу, чтобы он был чудовищем.

Я хочу, чтобы он был другим.

Я хочу, чтобы весь этот проклятый богами мир был другим, и мне хочется кричать оттого, что это не так, оттого, что я окружена новыми ужасными, удушающими доказательствами того, что он сломан и кровоточит способами, которые я, пожалуй, не сумею исправить, что он пропитан тенистой тьмой — настолько густой, что мне с трудом удается разглядеть в нем хоть что-то, что стоило бы спасать.

— Оуин?

Я делаю несколько глубоких вдохов.

«Все еще здесь», — напоминаю я себе, — то старое, упрямое приветствие моего дома.

— Я… я выясню, как он со всем этим связан, — обещаю я Брайар.

Пока я все еще здесь, мне так или иначе придется во всем разобраться.

— С меня хватит этого места на сегодня. — Я прикладываю руку к тяжело и гулко бьющемуся сердцу. — И Сеска наверняка паникует из-за того, что не может до меня достучаться; мне нужно вернуться к ней, пока она не натворила чего-нибудь радикального.

Брайар медленно кивает, в каком-то оцепенении направляясь к входу в туннель.

Я возвращаюсь к зажженным мной черным камням, какое-то время наблюдая за танцем отливающего фиолетовым пламени, пытаясь собрать остатки мужества и укрепить свою решимость. Когда я протягиваю руку и забираю свой огонь обратно, он не приносит никакого тепла.

Мрак вновь обрушивается на нас, словно сжимающийся кулак, но я крепко держу пламя на ладони и заставляю себя шагать сквозь эту темноту дальше.

Деревья вокруг кружатся, всё расплывается перед глазами, и мне требуется слишком много времени, чтобы понять: это происходит потому, что я до сих пор забываю дышать.

— Что значит — это был Арло?

Рив не отвечает. Не думаю, что он вообще меня слышит. Или видит. Его взгляд расфокусирован, глаза блестят от непрошеных слез. На его лице видны и другие следы от влаги, хотя отличить их от дождевых капель трудно.

Проходит минута, затем еще одна, прежде чем он хриплым, надломленным шепотом произносит:

— Я… я не могу его спасти. Ему становится хуже. Хуже, чем кому-либо, кто страдал от этого раньше, и я не знаю почему. Он ведь даже ничего не сделал, и все равно продолжает платить цену за грехи, которые наши предки совершили против долбаных богов.

Проходит несколько мгновений, прежде чем его слова доходят до меня и мой разум начинает складывать воедино то, что происходит на самом деле.

— Грехи… — говорю я медленно, неуверенно. — Ты говоришь о тех вещах, которые правители Мурена совершили ради получения власти над драконами, верно? О том, как они это украли.

Он наконец встречается со мной взглядом.

— Я… я, кажется, случайно наткнулся на кое-какие улики по этому поводу сегодня днем, под Храмом Пламени, и я искала тебя, чтобы…

Он смеется.

Это горький, темный, жуткий звук.

— Значит, ты разгадала проклятие королевской семьи Мурена, — говорит он. — Какая ты, к черту, умная.

Я открываю рот. Ни звука.

Он отстраняется от меня, но остается стоять на коленях, закинув голову к темному, рокочущему небу.

Запутанный, болезненный клубок эмоций завязался у меня в груди. Но несмотря на это, я всё еще полна решимости задать вопросы, над которыми билась весь день, чтобы хоть что-то понять до того, как эта ночь закончится.

— Арло невиновен, но как насчет тебя? — спрашиваю я. — Как насчет Кестрел? Твоих родителей? Как давно это проклятие преследует вас всех?

Рваный, усталый вздох, который он испускает, кажется, сотрясает весь мир.

Или, может быть, дрожу только я.

— Поколениями, — отвечает он.

— Зачем же вы рисковали потерять себя из-за этого проклятия, и всё ради власти?

Сначала мне кажется, что он не ответит.

Когда он заговорил снова, его слова обращены скорее к небу, чем ко мне.

— Потому что в самом начале была только власть. Первая королева, первый король и те, кто им служил, добывали и использовали чистую магию, а драконы, которых они окольцевали, якобы подчинялись каждому их приказу без исключения. — Он опускает взгляд, но смотрит куда-то сквозь меня — возможно, на Сеску, продолжая: — Но драконы и та магия, которую они приносят в мир, на самом деле не предназначены для контроля кем-либо, кроме избранных богами. Так что в конце концов появились последствия. Порча, просочившаяся в их кровь. Болезнь, которая начала поражать некоторых членов королевской семьи и других родов, поклявшихся в верности короне — проклятие, ставшее наследственным. Но даже тогда некоторые все же наследовали и магические дары.

— И именно на дарах сосредоточились ваши предки? — догадываюсь я.

— Когда они привыкли к магии и власти, отпустить их оказалось трудно.

— Так что они не остановились, несмотря на последствия.

— Нет. Не остановились. Даже когда болезнь начала перевешивать дары.

Я упираюсь ладонями во влажную землю, чувствуя, как теряю равновесие.

— И эта болезнь… она…

— Трансформирует их.

— Навсегда?

— К концу — да. Они полностью лишаются человеческого разума и даже перестают напоминать тех драконов, которых когда-то пытались обуздать — в них не остается ничего разумного или божественного. Просто безмозглые, свирепые звери. Некоторые из нас, кто разделяет это проклятие в крови, вроде меня, могут до некоторой степени управлять ими, но даже у этого есть пределы.

Я вспоминаю милое, невинное лицо Арло. Его улыбку, его смех, его добрые глаза, записочки с каракулями и все те подарки, которые он вечно мне оставлял. То, как эти подарки становились светом во тьме, помогавшим мне держаться даже в самые трудные дни.

Безмозглые, свирепые звери.

Этому невозможно поверить.

Это слишком жестоко. Слишком суровое наказание… и за что? За то, что родился? Он просил сделать его частью этой проклятой династии не больше, чем голодающие дети в моей родной деревне просили родиться в пепле Выжженной Земли.

Мое сердце тяжело и разбито, и я не уверена, сможет ли вынести еще хоть что-то за этот день, но я обязана продолжать задавать вопросы. Я должна узнать всю правду о том, с чем столкнулась.

— Драконы, заполняющие небеса Мурена, те, что, по твоим словам, долгое время защищали ваш город… они… они когда-то были людьми?

— Лишь немногие из них; к настоящему моменту настоящие драконы перебили большинства из них.

— А ты? Ты когда-нибудь трансформировался?

— Не полностью. Не… — Он замолкает. Ему требуется несколько попыток, чтобы выдавить из себя следующие слова. — Не так, как трансформируется Арло. У меня бывают моменты, когда мне приходится бороться с собой. Чем больше я использую магию, чем сильнее пытаюсь взять под контроль как настоящих, так и проклятых драконов, тем хуже и чаще становятся эти моменты. Но мой недуг слаб по сравнению с другими. По сравнению с… ним. — Он проводит рукой по лицу, впиваясь пальцами в кожу так яростно, что мне приходится подавлять желание схватить его за запястье и остановить, чтобы он не причинил себе вреда.

— Лучше бы всё было наоборот, — срывается с его губ. Его пальцы запутываются в волосах, с силой сжимая их, пока он опускает голову. — Лучше бы худшая часть проклятия забрала меня.

Я ничего на это не отвечаю.

Здесь нечего сказать.

Мне слишком хорошо знакомо это пронзительное горе и отчаяние — каково это, не понимать, почему пощадили именно тебя, почему твоя жизнь продолжается без особых потерь, пока те, кого ты любишь, страдают и гибнут вокруг тебя. Никто не может сказать или сделать что-то, чтобы это чувство исчезло. Ничего из того, что я находила, не помогает сделать это лучше.

Поэтому я просто замираю и разделяю эту боль молча вместе с ним, пока в голову не приходит другая ужасная мысль.

— Ты сказал, что Арло становится хуже, и ты также говорил, что драконы в городе ведут себя всё более непредсказуемо… думаешь, это по той же причине? Что растущая сила и влияние Сески, а также моя связь с ней ускоряют развитие проклятия?

Его ответ следует не сразу.

— Возможно.

Сеска поднимает голову, и он наконец делает то же самое. Они оба задумчиво смотрят друг на друга пару мгновений, прежде чем он вздыхает и произносит:

— Но мне хочется верить, что это лишь временное ухудшение. Словно вытягиваешь яд, чтобы вылечить рану под ним. Мне… мне говорили, что божественный дракон — это, пожалуй, единственный способ полностью разрушить это проклятие.

Моя грудь сжимается.

— Так вот зачем ты на самом деле привел нас сюда?

Он не отвечает. Тишина — лучший ответ; это все доказательства, необходимые для того, чтобы понять: я почти во всем ошибалась насчет этого человека и его мотивов.

Дело никогда не было в том, чтобы сделать из меня оружие.

Он хотел сделать из меня целительницу.

Но, по крайней мере в этот момент, эта роль кажется столь же пугающей, как и роль королевского клинка. Быть может, даже еще более пугающей.

— Гарет использовал меня, — наконец продолжает он, когда я сама не могу подобрать слов. — Он убедил меня, что божественный дракон и тот, с кем он связан, смогут разрушить это проклятие, и что он сможет отыскать тебя, если я сделаю его командиром в моей армии — если дам ему ресурсы выследить твоего дракона и заманить тебя сюда. Но он просто использовал меня, чтобы добраться до тебя. Чтобы убедиться в твоем существовании, в вашей связи, в твоем потенциале силы. Силы, которую он в конце концов хотел забрать с собой в Дральск, как только укрепит свое положение.

Он сыграл на отчаянии Рива.

Эта вспышка ярости накатывает с такой силой, что мне вдруг начинает казаться — как жаль, что это не я всадила те стрелы в горло Гарета.

Я также зла на мужчину, стоящего передо мной на коленях, — ведь он мог столько всего, столько всего рассказать мне раньше, — но это совсем другая ярость. Такая, которая по мере того, как я всматриваюсь в его усталые, но яркие глаза, начинает все больше походить на скорбь; на его широкие плечи, согнутые под тяжестью того, что он несет; на его величественный облик, испорченный грязной водой и… чем-то подозрительно похожим на кровь на правом боку, где его пальто и рубашка превратились в лохмотья.

— Ты ранен, — осознаю я.

— Какого черта это волнует, — рычит он, с трудом поднимаясь на ноги.

— Меня волнует, — бросаю я, прежде чем успеваю себя остановить.

— Не должно. — Он качает головой, отходя от меня и упираясь рукой в одно из немногих уцелевших в этом хаосе деревьев. — Я не хотел приводить тебя сюда. Я не хотел втягивать тебя в свои битвы, в политику и нарастающее напряжение между моим королевством и остальными. Напряжение, которое, как я знал, только усилится, если мы с тобой сблизимся. Король Мурена заявляет права на Пламеннорожденную? Да еще и первую Пламеннорожденную за, кажется, целую вечность? Я знал, что это создаст проблемы. Но я просто хотел…

— Спасти его.

Он с трудом сглатывает слюну.

— Да.

Я делаю глубокий вдох.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше, раз хотел моей помощи?

Еще один холодный, горький смешок срывается с его губ.

— Потому что а вдруг ты бы отказалась? А вдруг ты забрала бы эту информацию о нашем проклятии и использовала против нас? Мурен в последнее время стоит на зыбкой почве, если ты не заметила. И я тоже должен быть хранителем всего этого проклятого богами королевства. А не только моего брата.

— Ты мне не доверял.

— Нет. И до сих пор не уверен, что доверяю. Как я мог?

Я едва ли могу спорить с ним об этом, ведь я и сама не то чтобы по-настоящему доверяю ему. Я пришла во дворце искать любую слабость, которую можно использовать, чтобы сокрушить его. Черт, я провела большую часть сегодняшнего дня в поисках улик, пытаясь расшатать его и власть его королевства. Но это…

Все пошло совсем не так, как я ожидала.

Гнев, печаль и неуверенность бурлят во мне с одинаковой силой. Я все еще пытаюсь разделить их, найти способ говорить связно сквозь этот хаос, как вдруг Сеска вскакивает на ноги, всем телом ощетинившись от тревоги.

Пронзительный, резкий крик раздается вдалеке, заставляя нас поднять головы.

Арло вернулся, его драконий облик дико метается над верхушками деревьев. Я не могу толком разглядеть его сквозь густое сплетение ветвей, дождь и темноту, но мне хватает того, что я вижу — и слышу, — чтобы понять, когда он рушится на землю и больше уже не поднимается.

Странный холод проносится по воздуху, вздыбая волоски на моих руках и на затылке. Это отдаленно напоминает магию, то ощущение, которое возникает всякий раз, когда Сеска собирает и кует стихийную силу, но что-то в этом ощущении… неправильно.

Еще один пронзительный рев сотрясает лес, и это ощущение магии рассеивается так быстро, что я едва не теряю равновесие.

Рив отшатывается от дерева и бросается в сторону рева.

— Подожди!

Он игнорирует меня, уже растворяясь во тьме.

Я бегу за ним, но мой темп замедлен; лес густой, и мне трудно оценивать расстояния между деревьями. И все же я продолжаю пробиваться вперед, ориентируясь на случайный звук шагов или вспышку темного пальто Рива.

Когда я наконец догоняю его, он держит на руках избитого, потерявшего сознание Арло, завернутого в это самое пальто.

Это зрелище не должно меня ошеломлять после всего, что мне только что рассказали. Но на мгновение я застываю на месте в тихом ужасе — потому что теперь я не могу отрицать: происходит нечто ужасное.

Рив не говорит мне ни слова, лишь спешит обратно к дворцу.

Я следую за ним, держась рядом, пока Сеска молча кружит в вышине.

В тесках дворцовых теней уже собралась толпа зевак, окруживших убитого Арло дракона — или то, что от него осталось. Яд разъел почти все тело, оставив почерневшую, наполовину растворившуюся груду костей и плоти, на которую я стараюсь не смотреть напрямую.

Мы берем шире, обходя эту толпу сторонами. Мне хочется сохранить скрытность, ускользнуть глубже в тени и найти способ пробраться внутрь, но Рив внезапно останавливается. Он смотрит не только на людей, столпившихся вокруг драконьей туши, но и на другую небольшую группу богато одетых фигур, которые кучкуются у ближайшего входа во дворец, о чем-то тревожно шепчась и оглядывая окрестности.

— Наши гости, — тихо сообщает он мне. — Я пропустил несколько назначенных встреч после того, как отвлекся… Они наверняка гадают, куда я подевался. Особенно после всего этого шума.

Я хмурюсь, осознавая, в каком он затруднительном положении.

— Они набросятся на тебя, как только заметят.

Он смотрит на дверь за изысканно одетыми людьми, словно подумывая прорваться напролом и просто проигнорировать любые их вопросы или требования; я вижу, что сейчас забота о брате волнует его куда больше, чем политические обязательства.

Но, думаю, мы оба понимаем, что игнорирование этих обязательств в долгосрочной перспективе только всё усложнит.

— Позволь мне забрать его, — слышу я собственный голос.

Он смотрит на меня, губы приоткрываются, но слова не идут.

— Ты же не хочешь, чтобы они задавали вопросы об Арло, верно? — торопливо продолжаю я. — Так что я отведу его в комнату и позову лекаря, пока ты разберешься со своими делами. Придумай что-нибудь насчет мертвого дракона, насчет того, где тебя носила и как ты оказался с ног до головы в грязи и крови. Скажи им, что совершил нечто героическое. А если кто-то спросит об этом меня позже, я просто подтвержу твою версию.

Он ничего не говорит, челюсть сжата, взгляд метается между мной и его братом.

— Доверься мне, — повторяю я мягче, делая шаг ближе и раскрывая ему объятия.

Молчание затягивается настолько, что я уже думаю, будто он откажется. Но затем все происходит словно развязываемый терпеливыми руками узел: напряжение понемногу отступает, ниточка за ниточкой выскальзывают на свободу, пока все разом не распускается до конца.

Он ослабляет хватку, осторожно передавая Арло мне на руки, и какое-то время выглядит слегка ошеломленным — словно не понимает, что делать без тяжести брата, удерживавшей его на месте.

— Иди, — киваю я, подталкивая его в сторону ждущих сановников.

После глубокого вдоха на его лице вновь застывает привычная уверенность и стоическая маска. Я поворачиваюсь и спешу уйти, пока он не передумал.

— Ароуин.

Я останавливаюсь и бросаю взгляд через плечо.

— Спасибо.

Я лишь киваю.

Мы продолжаем путь по отдельности. Сеска занимает место на одной из дворцовых башен, ее взгляд прикован к мертвому дракону, хвост подергивается, а мысли и эмоции скрыты за надежным барьером. Я обхожу дворец кругом, направляясь к более уединенному входу, и проскальзываю внутрь после короткого разговора с единственным дежурным стражником.

Внутри тихо, здесь нет ни ветра, ни дождя, ни злых сплетен. Арло дышит ровно, выражение его лица почти умиротворенное. Но мое сердце никак не может успокоиться. Кажется, будто я снова в Пепельных землях, над головой кружат драконы, а я делаю всё возможное, чтобы просто дожить до следующего задания.

Шаг за шагом.

Я преодолела немало трудных поручений, повторяя себе эту фразу, и точно так же поднимаюсь в комнату Арло. Оказавшись на месте, я продолжаю концентрироваться исключительно на том, что необходимо сделать прямо сейчас: вызываю слуг, слежу за тем, чтобы лекарь был уже в пути, и принимаюсь приводить Арло в порядок, стараясь сделать его пребывание здесь как можно более комфортным.

Я действую отстраненно и холодно. Иначе нельзя; я боюсь, что стоит мне открыть сердце хотя бы на малейшую долю, и всё узнанное сегодня рухнет на меня лавиной, сбив с ног.

Я только успеваю уложить Арло в постель, как дверь распахивается и в комнату врывается его сестра, а следом за ней семенит Руффус. Кестрел тут же замирает, переводя взгляд с меня на своего потерявшего сознание брата.

С явным усилием она справляется с напряжением в теле, вскидывает подбородок и тихо спрашивает:

— Ты ведь знаешь правду, я полагаю?

Я сосредоточенно кладу влажную прохладную ткань на лоб Арло.

— Я видела всё своими глазами.

Прежде чем мы успеваем обсудить что-либо еще, прибывает лекарь.

Я отступаю назад, прислоняясь к стене, и позволяя слугам и лекарю полностью взять дело в свои руки.

Пока они работают, Кестрел тревожно шагает из угла в угол, пока один из старших слуг не приносит поднос с чаем и не настаивает на том, чтобы принцесса села и выпила какой-то травяной отвар для успокоения нервов.

Арло на удивление стабилен, учитывая всё, через что ему пришлось пройти. На его руках и плечах видны жуткие синяки, а сам он пугающе бледен, но дыхание остается ровным, и лекарь даже умудряется привести его в чувство настолько, чтобы получить в ответ пару односложных фраз.

Даны указания насчет лекарств, прописан постельный режим, и вскоре в комнате остаемся только мы вчетвером: молодой принц, мирно спящий на кровати; Руффус, свернувшийся калачиком в ногах, где ему едва хватает места; Кестрел, сидящая на скамье у окна и крепко сжимающая чашку с чаем; и я, все так же прислоненная к стене, гадающая, куда черт возьми мне теперь податься.

Я смотрю на дверь, раздумывая о том, чтобы уйти, как вдруг Кестрел произносит:

— Рив собирался тебе рассказать.

— Ему следовало сделать это раньше.

Она не спорит, лишь делает глоток чая, глядя в окно.

— Я не люблю ввязываться в битвы, когда понятия не имею, с чем мне предстоит сражаться, — говорю я.

В ответ от нее снова тишина.

Я подхожу к постели и опускаюсь в кресло, которое только что занимал лекарь.

— Эта ночь могла закончиться гораздо хуже; было глупо с его стороны не быть со мной честным до сих пор.

— Возможно, и так.

Я вздыхаю, протягивая руку к Арло и проводя пальцами по худшим из синяков. Теперь, когда я смотрю на них вблизи, в них заметен странный, болезненный зеленоватый оттенок.

— Думаю, он хотел верить, что сможет заставить себя просто… приказать тебе делать то, что нужно, — продолжает через мгновение Кестрел. — Чтобы тебе не нужно было знать подробности. Тебе не полагалось вникать. Только подчиняться. Боги знают, он отдал немало холодных, безэмоциональных приказов. Но в какой-то момент он понял, что не может просто командовать тобой, словно ты еще один солдат в его армии, и я не думаю, что он пока сообразил, как с этим справиться.

— Он мог бы просто попросить о помощи, как нормальный, полноценный человек. Ему не обязательно было отдавать холодные приказы.

Она поворачивает лицо ко мне.

— Ты бы помогла ему? По-настоящему?

Моя рука замирает на руке Арло.

— А теперь ты поможешь?

Этот вопрос кажется обманчиво простым — либо я остаюсь, либо ухожу. Что тут еще думать? И все же я не могу выдавить из себя ни слова.

Я честно не знаю, что буду делать и на что вообще способна.

Кестрел снова отворачивается к окну, словно и не ждала ответа.

— Мой брат не из тех людей, кто просит о помощи. Никогда. Ни у кого. Не думаю, что он вообще умеет это делать. — Ее руки слегка дрожат, когда она поднимает чашку с блюдца, но тут же ставит ее обратно. — Наша мать была очень больна задолго до того, как умерла при рождестве Арло. Наш отец был сломлен рассудком еще раньше — его разум разрушился на удивление рано, безумие завладело им задолго до того, как трансформация в зверя окончательно забрала его у нас. А проклятие его отца забрало точно так же; он ведь убил нашу бабушку в самый первый раз, когда обратился, знаешь ли.

Я молча перевариваю эти откровения, гадая, насколько же трагичной и кровавой на самом деле является их семейная история — и сколько из этой трагедии было скрыто ради того, чтобы со стороны они казались непобедимыми.

— Но худшая часть проклятия почему-то пощадила тебя и Рива? — спрашиваю я.

— Да. Те, кто знает правду о нашем проклятии, были вне себя от радости, получив наследника, который казался… невредимым. Поэтому, с тех пор как Рив смог поднять меч, именно от него ждали защиты от всех врагов, которые с каждым днем всё ближе и ближе сжимали кольцо вокруг нашего королевства. Но рядом не было никого, кто мог бы показать ему, как это делать — ни одного короля без проклятия, ни одного правителя, которому он действительно мог бы доверять.

Я смотрю на Арло, убирая со лба прядку потных волос. Мне часто казалось, что он похож на миниатюрную копию своего старшего брата. И все же, теперь, когда я задумываюсь об этом, я почему-то совсем не могу представить Рива ребенком. Я не могу вообразить его свободным и беззаботным, улыбающимся так, чтобы его глаза по-настоящему сияли.

— Я говорю тебе всё это не для того, чтобы оправдать его, себя или хоть один из сделанных нами выборов, — произносит Кестрел. — Просто я считаю, что у тебя должна быть вся полнота информации, прежде чем ты решишь, как поступить дальше.

Я не знаю, что ответить. Тишина становится пятым присутствующим в комнате лицом — фигурой, натянутой от всех тех слов, которые нам еще нужно произнести, но на которые, как мне кажется, мы оба слишком устали обращать внимание или пытаться их понять.

— Кстати, — в конце концов добавляет она, — ты выглядишь и пахнешь просто отвратительно.

Я едва не смеюсь, чувствуя странное облегчение от ее реплики; по крайней мере, ее стервозность кажется привычной, даже несмотря на то, что всё остальное, что я, как мне казалось, знала о королевской семье, было перевернуто с ног на голову.

— Я контролирую ситуацию здесь, если ты хочешь пойти и заняться… — она указывает на весь мой грязный, растрепанный вид. — …всем этим.

— Спасибо, — бормочу я, поднимаясь, чтобы уйти — не потому, что мне есть дело до собственной внешности, а потому, что это пространство начинает давить на меня со всех сторон.

Оказавшись в коридоре, я останавливаюсь, прислоняясь к стене и на мгновение закрывая глаза.

Мне следует пойти в свою спальню и запереть дверь.

Мне нужно выделить время, чтобы успокоиться, возможно, обсудить всё случившееся с Брайар, или с Сеской, или с обеими сразу. Мне следовало бы поспать, собрать мысли в кучу и составить какой-нибудь здравый чертов план того, как действовать дальше.

Я не делаю ничего из этого.

Вместо этого я проскальзываю в одну из умывальных комнат и плещет на лицо холодной водой, смывая засохшие дорожки пота и частички грязи…

И затем я поддаюсь настойчивому, безрассудному зову своего сердца, позволяя ему в очередной раз увлечь меня к королю.

Дверь в его кабинет приоткрыта — ровно настолько, чтобы я поняла: внутри идет тихий разговор. Стражники у двери переглядываются, когда я подхожу. Думаю, они так же не уверены, как и я, в том, каково мое истинное положение и какими полномочиями я обладаю — особенно когда речь заходит о короле, защищать которого они поклялись.

— У меня есть весточка для Его Величества. — Я делаю голос достаточно громким и отчетливым, чтобы он донесся до кабинета и оборвал шедший там разговор.

Несколько мгновений спустя Рив появляется в дверном проеме. Он переоделся в чистое пальто, без единой зацепки и следов крови, и в остальном выглядит на удивление собранным по сравнению с тем, каким я видела его в последний раз. Мне не хочется думать о том, сколько раз ему приходилось переживать такие ночи на практике. Как часто ему доводилось идти прямо от укачивания разбитого тела младшего брата к решению других насущных проблем.

Он ненадолго извиняется перед всеми присутствующими и отводит меня в относительно уединенную нишу немного дальше по коридору. В его глазах мелькает тень паники — хотя я знаю, что он старается этого не показывать, — когда он тихо спрашивает:

— Что такое? Что случилось?

— Ничего, — быстро отвечаю я. — Но я подумала, что ты еще какое-то время не сможешь освободиться от своих королевских обязанностей, поэтому я… я пришла сказать тебе, что с ним все в порядке. Он отдыхает. Лекарь заверил меня, что его состояние стабильно, и Кестрел сейчас с ним.

Он смотрит на меня точно так же, как и на улице ранее — так, будто все еще не может понять, почему мне захотелось помочь ему, успокоить его, предложить ему хоть какие-то утешительные слова.

— В общем, прости, что прервала. Я просто… я пойду. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Он перехватывает мою руку и притягивает обратно к себе. Он по-прежнему словно не может найти слов, но прикрывает ладонью мою щеку и подается ближе, а его глаза сияют откровенной благодарностью. Мы замираем на мгновение, пока его большой палец задумчиво гладит меня по щеке, прежде чем он, судя по всему, вспоминает о своих остальных обязательствах.

— Пойдем со мной. — Он сжимает мою руку и кивает в сторону кабинета. — Больше никаких секретов между нами; что бы ни говорили мои союзники, я хочу, чтобы ты услышала это сама.

Это не извинение. И это не заглаживает то, о чем он умалчивал, но по крайней мере это похоже на предложение мира — попытку доказать, что он видит во мне не просто несведущую пешку в каких-то своих планах.

И я соглашаюсь остаться с ним. Пока что. Мы бок о бок возвращаемся в его кабинет, и он придвигает для меня стул прямо к своему собственному. Я выбилась из сил, но стараюсь держать голову высоко и смотреть в глаза тем двум людям, с которыми он вел совещание — темноволосому мужчине с пронзительным взглядом и женщине, сидящей с пугающей неподвижностью статуи, и оба они смотрят на меня с выражением, в котором смешались благоговение и настороженность.

— Все, что вы хотите мне сказать, можете говорить при ней, — произносит Рив, садясь рядом со мной. — Итак, на чем мы остановились?

Им требуется какое-то время, чтобы развязать языки. Но в конце концов они запинаясь называют свои имена — Селвик и Брин, эмиссары баронессы Голт, небольшой территории в предгорьях Гримфеллских гор, что лежат к северо-западу отсюда. Территории, которая, судя по всему, уже некоторое время играет важнейшую роль в обеспечении безопасности северных границ Мурена. Баронесса Серат — дальняя кузина Рива, если я правильно помню.

— Пожалуй, раз уж она здесь… — начинает Брин, пытаясь и не находя в себе сил задержать на мне взгляд. Ей приходится полностью отвести глаза, прежде чем она может продолжить разговор — так, будто она боится, что я натравлю на нее своего дракона, если она скажет что-то не то. — Пожалуй… нам стоит перейти к другому вопросу, о котором леди Серат просила нас поговорить с вами.

Я чувствую беспокойство, проходящее волной по телу Рива, но он кивает.

— Разумеется.

Брин делает глубокий вдох, прежде чем продолжить.

— Все мы знаем, что Мурен до сих пор не признан остальными четырьмя королевствами в качестве легитимного, благословленного богами государства. А это значит, что вы не можете заявить права на эту женщину или ее дракона по тем древним законам, которых до сих пор придерживаются столь многие правители в этой империи. И это уже вызывает напряжение, поскольку слухи о ее появлении и появлении ее дракона распространяются; баронесса продолжает стараться сохранить мир в качестве вашего преданного связного, но вы не можете претендовать…

— Я не заявлял на нее права, — голос Рива звучит тихо и напряженно. — Потому что она не предмет торга. А законы Пламеннорожденных одновременно архаичны и варварски жестоки.

— Большинство правителей в нашей империи думают иначе, — говорит Селвик.

— Это не делает их правыми, — произношу я.

Брин кладет руку на запястье своего спутника. Он захлопывает рот, проглатывая ответ, который уже начал было давать, после чего поднимается на ноги и принимается мерить комнату шагами.

— Возможно, и нет, — соглашается Брин, явно пытаясь сохранить беседу в цивилизованном русле. Метнув взгляд на Рива, она добавляет: — Но вам нужно учесть, как меняется политическая обстановка в Дральске. Холмы северного королевства больше не заполнены разрозненными, лишенными лидеров повстанцами, какими они долгое время оставались после того, как Мейра узурпировала трон. Несколько фракций организовались и объединились во что-то более грозное. Ходят слухи, что ее правление подходит к жестокому концу — на ее жизнь уже было совершено несколько покушений, и это лишь вопрос времени, когда одно из них увенчается успехом.

— Я прекрасно осведомлен об этих слухах, — произносит Рив, откинувшись на спинку стула с небрежностью, которая совершенно не вяжется с нарастающим напряжением в воздухе.

— Это не просто домыслы, — горячо возражает Селвик. — И вы должны понимать, что появление Пламеннорожденной — хотите вы официально объявить ее таковой или нет — дало набирающим силу фракциям нечто вполне осязаемое, вокруг чего можно сплотиться. Цель.

— Некоторые видят в вас последнее оружие, необходимое для того, чтобы успешно отнять трон у Мейры, — поясняет Брин, нервно поглядывая на меня. — И это, конечно, будет только началом. Представьте себе окрепший Дральск с гораздо более популярным правителем, чем нынешняя королева. К тому же с Пламеннорожденной на их стороне. Мурен станет их следующим завоеванием, и это будет популярный крестовый поход среди их народа, я уверена, учитывая кровавую историю между вашими королевствами. Слишком многие из них жаждут мести.

Поза Рива не меняется.

— Мы переживали куда более страшные штормы.

Брин качает головой.

— Ароуин и ее дракон меняют траекторию этого шторма и то, как он набирает силу.

Я выпрямляюсь чуть сильнее, стараясь не показывать свою изнуряющую усталость.

— Некоторые говорят, что это потенциально начало новой божественной эры, — голос Брин отражает те взгляды, которые она то и дело бросает в мою сторону — полные трепета и неуверенности с примесью страха. — Так что нет; мы не можем просто переживать бурю, как делали это всегда.

Густая тишина опускается на нас. Рив по-прежнему небрежно откинулся назад, скрестив руки на груди, но его брови сдвинуты так, что выдают его тревожные мысли. Брин нервно теребит кольца на пальцах. Я смотрю в окно, наблюдая, как дождь кривыми дорожками струится по темному стеклу, и гадаю, что обо всем этом подумала бы Сеска.

Тон Селвика куда менее сдержан, чем у его спутницы, когда минуту спустя он прерывает молчание. — Если вы собираетесь прятать столь мощное оружие здесь, в своем дворце, — говорит он Риву, — то вы не можете просить Голт и дальше оставаться вашим первым щитом.

Жар покалывает мне затылок.

— Я не оружие, которым Дральск сможет хоть как-то завладеть, — вмешиваюсь я. — И вы бы это знали, если бы удосужились поговорить со мной, а не обо мне, пока я сижу прямо здесь.

Его нарастающее разочарование, кажется, придает ему храбрости, потому что он впервые по-настоящему встречается со мной взглядом, шагая ближе и упирая руку в стол между нами.

Я отказываюсь сжиматься под его свирепым взором.

— Я не собираюсь связывать себя или своего дракона с ними, — продолжаю я тихим, но сильным, кипящим от злости голосом. — Или с какой-либо мятежной фракцией или правителем. Война меня не интересует.

— Это всё прекрасно и благородно, — отвечает он, подаваясь ближе. — Но ваше отсутствие интереса не помешает врагам Мурена яростно пойти за вами — и сровнять Голт с землей по пути сюда.

— Сядь, Селвик. — Тон Рива звучит как острое предупреждение.

Эмиссар выглядит так, будто подумывает испытать судьбу, но вовремя передумывает. Он медленно отстраняется от меня, возвращается к креслу рядом с Брин и опускается в него.

Рив тяжелым, долгим взглядом сверлит его, прежде чем произнести леденящим, спокойным голосом:

— Откройте свои ворота, если предпочитаете именно это. Позвольте им свободно пройти через вашу территорию в обмен на собственную безопасность.

Брин качает головой, пытаясь сгладить трение в воздухе.

— Мы не хотели сказать…

— Если Голт на самом деле не желает стоять за Мурен, мне в любом случае не нужна их помощь, — холодно продолжает король, поднимаясь на ноги и направляясь к окну. — Исполненный сомнений и испуганный союзник непредсказуем, а потому хуже любого отсутствия союзника вовсе.

Это заявление тяжело зависает в воздухе на минуту. Селвик кипит от злости. Брин качает головой с побежденным видом.

Селвик в конце концов нарушает тишину, переводя свирепый взгляд с меня на короля. — Это приведет к катастрофе, и мы оба это знаем. Слишком много опасных людей не успокоятся, пока не найдут способ взять ее под контроль.

Рив бросает взгляд через плечо. Его глаза темные, почти черные. Воздух сгущается, становясь холодным. Дыхание Селвика на мгновение становится более тяжелым, словно сам воздух перекрывает ему горло. Это длится несколько секунд, но никак не смягчает яростный взгляд мужчины.

Рив смотрит на него в ответ, и кажется, будто весь свет вокруг нас меркнет, когда он произносит:

— Пусть попробуют забрать ее и посмотрят, что из этого выйдет.

Совещание затягивается еще по меньшей мере на час, пока Селвик и Брин не остаются достаточно удовлетворены, чтобы удалиться в свои гостевые комнаты.

Еще несколько посетителей поджидают возможности украдкой улучить минутку наедине с королем, но эти беседы, к счастью, длятся совсем недолго. И все же за полночь переваливает задолго до того, как мы наконец сбегаем от всех.

Мы заглядываем к Арло — лишь для того, чтобы нас свирепо выпроводила ворчливая Кестрел, которая напоминает старшему брату, что сон необходим человеку, когда тот управляет королевством. Особенно королевством на грани войны.

— И сколько дней прошло с тех пор, как ты действительно спал больше часа или двух? — требует она ответа.

— Это вряд ли самая насущная проблема этой ночи.

— Сейчас это единственная проблема, которая меня волнует, — огрызается она в ответ. — А теперь убирайтесь отсюда, пока я не запустила этот чайник в твою большую тупую голову.

Рив уже собирается возразить, но, судя по всему, передумывает, когда рука Кестрел действительно тянется к злосчастному чайнику.

— Она же не блефовала, правда? — спрашиваю я, когда мы тихо закрываем за собой дверь.

Он нежно запускает руку в волосы, словно вспоминая былую шишку.

— Это было бы не первое, что она в меня кинула. И у нее потрясающая точность. Ирония, конечно, в том, что именно я научил ее метать предметы.

Я криво улыбаюсь.

Его рука находит мою, пока мы возвращаемся по тихим коридорам. Это происходит без каких-либо осознанных мыслей — наши пальцы сплетаются, мои шаги подстраиваются в такт его, и вот внезапно мы уже доходим до его спальни, едва обменявшись хоть словом.

Я мешкаю у двери.

Он отпускает меня и непринужденно сует руки в карманы.

— У тебя, я полагаю, осталось еще много вопросов.

— Разумеется.

— Я еще какое-то время не смогу уснуть. — Он переводит взгляд с двери на мое настороженное выражение лица. — Я подумал, что мы могли бы поговорить более приватно.

Мое сердце пропускает несколько ударов при мысли о том, чтобы остаться с ним в его комнате наедине, но в конце концов я соглашаюсь; стены между нами наконец начинают рушиться, и мне не хочется давать ему шанс закрыться и выстроить их заново, пока я не получила новые ответы.

Я зашла первой. Он на мгновение задерживается в коридоре, отдавая распоряжения слуге, который затем кланяется и спешит удалиться. Вскоре из моей комнаты приносят чистую одежду, и пока я исчезаю в умывальной, смывая остатки грязи и пытаясь унять и успокоить все ноющие части моего тела — как в буквальном, так и в переносном смысле, — Рив садится за свой письменный стол и продолжает работать.

Когда я возвращаюсь, в том же уголке со стеклянными стенами, где мы ужинали в мой прошлый визит, меня ждет небольшая тарелка с едой. Я не осознаю, как сильно проголодалась, пока не замечаю ее.

Я сильно подозреваю, что Рив в последнее время ничего не ел, но он отказывается от всего, что я предлагаю принести ему, не отрывая взгляда от писем и записок, которые он перебирает.

Когда я немного утоляю голод, я наливаю два бокала какого-то терпкого, сладковатого вина и несу их к его столу.

— Ты обещал больше ответов, — напоминаю я ему, ставя один из бокалов рядом с его рукой, пока он продолжает писать.

Его перо медленно замирает над пергаментом.

— Тогда спрашивай.

Я опираюсь на стол, на мгновение задумываясь, прежде чем сформулировать первый вопрос.

— Я почувствовала, как воздух в твоем кабинете изменился. Он стал холоднее, тяжелее… это была магия?

— Да.

— Раньше в лесу ты говорил мне, что каждый раз, когда ты призываешь драконов или их магию, ты рискуешь тем, что твое проклятие проявит себя с еще большей силой.

— И?

— И… чем еще ты можешь рискнуть, прежде чем совершишь что-то необратимое?

Его ответ звучит медленно, тихо.

— Хотел бы я знать. Насколько мне известно, Арло никогда не владел магией, и тем не менее к пяти годам он уже полностью трансформировался — пусть и ненадолго.

— А Кестрел?

— Она никогда не показывала признаков потери контроля над собой, но она также использует магию крайне экономно. Я подозреваю, что в ее крови ее больше, но она отказывается испытывать судьбу. И я не хочу, чтобы она это делала.

— Вы все родились с этими талантами и проклятиями?

Он кивает.

— И та ужасающая палата под Храмом Пламени Мурена…

— Была запечатана моими дедушкой и бабушкой еще до моего рождения. Я сам заглядывал туда всего пару раз, просто чтобы убедиться, что там всё в порядке. Я никогда не участвовал ни в каких ритуалах или экспериментах, которые там проводились. Но какая бы мутация или болезнь ни поразила наших предков, как я уже говорил, она…

— Стала наследственной.

— Похоже на то.

Это несправедливо.

До тошноты несправедливо.

Но эта крупица информации также снимает крошечную часть тяжести с моего уставшего сердца. Потому что, если он говорит правду, значит, он отличается от прошлых правителей Мурена, как я и надеялась. Наследовать чудовищные вещи — это совсем не то же самое, что творить их самому.

Но вопрос все равно остается — что в итоге он со всем этим сделает?

И как нам все это исправить, пока не стало слишком поздно?

Я смотрю на забрызганное дождем окно, точь-в-точь как недавно в его кабинете, думая о Сеске. Всё чаще мне хочется уйти к ней в такие моменты, когда мир со всеми его жестокостями и сложностями перестает иметь хоть какой-то смысл.

— Новая божественная эра, как сказала Брин… — рассуждаю я вслух. — Что она имела в виду? Думаешь, в ближайшее время появятся и другие божественные драконы?

— Уверен, на это надеется вся остальная часть империи. По историческим меркам, они имеют свойство появляться друг за другом во всех королевствах. — Он берет принесенный мной напиток, но не притрагивается к нему, лишь слегка взбалтывает и на мгновение изучает содержимое бокалы, прежде чем добавить: — Насколько мне известно, однако, никаких других признаков не было. Только ты.

— Вот почему я такая лакомая мишень.

— Именно так. Даже если в конце концов появятся другие, каждое королевство стремится стать первым, кто заявит права на новую силу божественного дракона. Так было всегда.

— Всегда? — Я хмурюсь. — Поначалу ведь был мир? Согласно легендам, при своем основании все королевства были равны — каждый дракон представлял собой часть единого целого. Очаг, Пламя, Уголек, Пепел… все составные части жизненного цикла пламени.

Он изучает меня пару мгновений, прежде чем неопределенно пожать плечами.

— Полагаю, это правда.

— Ты думаешь, империя когда-нибудь сможет вернуться к чему-то столь… целостному? К исцелению и миру? — Даже произнося это, я понимаю, насколько невозможен этот вопрос. Особенно для него, центральной фигуры этого королевства, которое несет ответственность за столько разрушений и которое, как я теперь понимаю, самой далеко не целостно.

Рив тяжело вздыхает.

— Я думаю… это разговор для того времени, когда мы оба наконец сможем нормально выспаться.

Если такое вообще когда-нибудь повторится, собираюсь сказать я — пока не замечаю, как он слегка морщится, дотягиваясь до чего-то на краю стола, и беспокойство застревает у меня в горле.

Ему нужно нечто большее, чем просто сон, думаю я.

— И, пожалуй, после того, как ты разберешься с тревожным количеством крови на своей одежде? — многозначительно предлагаю я.

Он опускает взгляд на свою разорванную рубашку, выглядывающую из-под расстегнутого пальто, словно только что вспомнил о своем ранении.

— Да, это, пожалуй, тоже стоит сделать приоритетом. Хотя всё не так плохо, как выглядит, если уж на то пошло.

— Крылатая фраза короля Мурена, сказанная прямо перед тем, как он умер от заражения крови из-за необработанных ран.

Призрак улыбки касается его лица.

— Это драматично.

— Иди приведи себя в порядок, — приказываю я, — а не то я все расскажу твоей сестре.

— Дьяволы, обе вы, — бормочет он, но все же сдается и поднимается на ноги.

Прежде чем скрыться в умывальной, он указывает мне на стопку бумаг на своем столе — подробные отчеты полков Голт и часть его недавней переписки с баронессой Серат — и предлагает мне самой изучить их, пока его нет. Еще один жест из серии «никаких больше секретов между нами», надо полагать.

Я забираю часть этих бумаг в уголок со стеклянными стенами, салю и рассеянно ковыряюсь в еде, пытаясь сосредоточиться на чтении.

Но, кажется, мой разум достиг предела того, что способен усвоить за один день.

И мой взгляд все равно то и дело скользит в сторону умывальной. Рив приоткрывает дверь, чтобы выпустить пар после купания, и когда туман рассеивается, я замечаю, как он обрабатывает несколько устрашающе выглядящих ран на боку и спине.

Надеюсь, все действительно не так плохо, как выглядит, как он утверждал, потому что выглядит это чертовски жутко.

Любопытство и беспокойство берут верх. Я встаю, подхожу к нему и прислоняешься плечом к косяку двери.

— Ты уверен, что в порядке?

Его ответ раздражающе предсказуем.

— Бывало и хуже.

Я выдыхаю с досадой. Приглядевшись к ранам повнимательнее, я замечаю паутину темных разводов, расходящихся от основных следов… и начинающих образовывать шрамы, которые выглядят почти точно так же, как рубцы на его предплечьях.

Еще одна разгаданная загадка, но без малейшего намека на удовлетворение; от этого становится только тошно.

— Это токсин, который он выдыхает, — объясняет он. — Он также есть в его когтях и зубах, и на гребнях вдоль хвоста. Меня сегодня задело именно хвостом. — Он резко втягивает воздух, проводя рукой по худшему из новых следов.

— А старые шрамы на твоих руках? Похоже, они появились от того же самого.

Он кивает.

— Те остались во время его первых трансформаций, когда он был поменьше. У Кестрел тоже осталось пара сувениров с тех дней.

Формованные украшения под чешую дракона, которые она обычно носит… подозреваю, именно ими она все это и прикрывает.

Он берет со стойки небольшую стеклянную баночку и начинает наносить ее содержимое на раны.

— Я разработал мазь, которая довольно неплохо предотвращает появление стойких следов, если применить ее в течение нескольких часов. К счастью, для людей этот токсин менее смертелен, чем для драконов. Но все равно жжет как в аду. — Он говорит так спокойно — словно для него это сущая мелочь, просто часть повседневной рутины.

Хотя, наверное, так оно и есть. Иначе как об этом говорить? Что еще остается делать? Жалобы ничего не изменят. Никто не хочет добровольно проходить через такой ад.

Порой тебе просто не оставляют выбора.

Он замирает, вцепившись одной рукой в край умывальника и делая глубокий, успокаивающий вдох. Рутина это или нет, но движения, необходимые, чтобы добраться до труднодоступных мест, явно причиняют ему еще большую боль. Это осознание словно растапливает что-то в моем сжавшемся сердце — как первый щелчок поддающегося замка.

Я подхожу к нему и безмолвно забираю баночку из его рук.

Я погружаю пальцы в густой бальзам, разглаживая его по тем местам, до которых ему трудно дотянуться самому. Сначала он слегка отшатывается, на его лице запечатлевается замешательство. Затем он постепенно сдается, точь-в-точь как тогда, когда я убедила его отдать мне брата.

Пока я работаю, он запрокидывает голову к потолку, так что я больше не вижу его выражения лица в зеркале или тех эмоций, что могут бурлить в его глазах — но я все равно чувствую эти эмоции. Каждую капли боли, что напрягает его мышцы под моими пальцами. Каждый дрожащий вдох, который он пытается сгладить, придав ему стоический и невозмутимый вид.

Спустя несколько минут я чувствую, как он слегка покачивается, и вспоминаю, как он обмяк тогда в лесу.

У меня возникает странное непреодолимое желание убедиться, что этого больше не повторится, пока я стою здесь. Странный, безрассудный порыв поставить баночку и обнять его со спины.

Когда я делаю это, он замирает, становясь настолько напряженным, что я едва не передумываю и не отступаю назад — пока не осознаю, как сильно устала стоять сама. Как он поддерживает и меня тоже, точно так же, как я поддерживаю его.

Вскоре мы оба расслабляемся в объятиях друг друга, его рука опускается на мою, прижимая ее к центру его груди.

Глубоко вздохнув, он произносит:

— Он даже не понимает, что делает. Он почти ничего не помнит. Он просто просыпается с чувством тошноты, истощения и синяками, которые обычно концентрируются вокруг его запястий и рук.

— Вот почему он вечно носит перчатки.

— Да. Мы так и не рассказали ему истинную причину потери сознания. Те вспышки, что ему изредка удается вспомнить, кажутся ему не более чем бредовыми кошмарами, так что мы позволяем ему верить в это. Хотя обманывать его становится все труднее.

Я отстраняюсь, всматриваясь в его отражение в зеркале. Его глаза сужены, тверды и непреклонны. Словно он оценивает себя даже сейчас, гадая, сделал ли он достаточно, что ему делать дальше, сможет ли он когда-нибудь, хоть когда-нибудь сделать достаточно, чтобы исправить все это.

Меня это немного подкашивает — видеть его сомнения, его уязвимость… и то, с какой готовностью он несет каждый кошмар, каждую боль, каждый груз тех, кого любит.

Интересно, предлагал ли ему кто-нибудь когда-нибудь разделить его ношу.

Позволил ли бы он мне, если бы я осмелилась попытаться.

Еще один медленный, полный досады выдох вырывается из меня, сменяясь надрывной попыткой глубокого вдоха. Мне кажется, будто я стою на краю моря, раздумывая, нырять или нет. Я не знаю, насколько оно глубоко. Насколько опасным оказывается подводное течение и как остры могут быть скрытые камни.

Но в этот момент я могу придумать лишь одно, даже если это означает погружение в холодную, смертельную пучину.

— Я хочу помочь тебе, Рив. Помочь ему.

Он долго не отвечает. Затем он поднимает мою руку с груди, обхватывая ее своими пальцами и медленно поворачиваясь ко мне лицом.

— Я хочу сказать, что по крайней мере хочу попробовать, — тихо добавляю я.

Его пальцы мягко очерчивают контуры моей руки, пока он склоняет голову, словно не уверен, что расслышал меня правильно.

— С моей стороны было нечестно приводить тебя сюда и ожидать, что ты все это исправишь, — говорит он.

— Нет. Нечестно.

— Я не имею никакого права просить тебя об этом.

— Мне все равно, — делаю я еще один глубокий вдох. — Я все равно хочу это сделать. Может быть, я не смогу исцелить весь мир, или принести мир, или что-то в этом роде, но если бы я хотя бы смогла исцелить его… это же было бы началом, верно?

Он изучает меня еще несколько секунд, прежде чем чуть заметно кивнуть, и этот жест все еще кажется для него на удивление уязвимым и неуверенным.

— Было бы, — соглашается он.

Его взгляд удерживает мой. Меня снова не покидает ощущение, что стены, которые мы возвели, трескаются под нарастающим весом меня и его — нас, — маленькие кусочки камня откалываются, пока я наконец не могу мельком увидеть настоящего человека по ту сторону.

Это первый раз, когда я позволила себе по-настоящему посмотреть на него, не ослепленная ненавистью и гневом, и смотреть на него сквозь эту более чистую призму одновременно упоительно и ужасно.

— Пожалуй, мне стоит уйти, чтобы ты мог немного поспать, — произношу я, едва слышно шепча.

— Нет, не стоит. — Ответ настолько быстрый, такой уверенный — особенно после того, как я увидела его более уязвимую сторону, — что он пригвождает меня к месту и лишает дар речи.

— Останься со мной сегодня ночью, — говорит он.

В прошлый раз, когда он велел мне остаться здесь, это был приказ. На этот раз… на этот раз это звучит скорее как мольба. Вопрос, окутанный желанием, нуждой и хрупкой, зарождающейся надеждой, и он смотрит на меня так, будто ничто другое из того, что произошло сегодня ночью, не имеет значения, лишь бы я не разрушила эту надежду.

Каким-то образом мне удается продолжать дышать. Заговорить относительно ровным голосом.

— Только если ты пообещаешь действительно поспать, — возражаю я. — Потому что я не собираюсь сталкиваться с гневом твоей сестры, если она узнает, что ты этого не сделал.

Уголок его губ слегка приподнимается.

— Я постараюсь.

Я опускаю взгляд на одежду, которую слуги принесли ранее — наряды, больше подходящие для тренировки, чем для отдыха, — и стараюсь сохранить непринужденный тон, добавляя:

— Тебе следовало велеть принести мне нормальную ночную одежду, если это был твой коварный план с самого начала.

— Справимся и так, — говорит он, подбирая собственную чистую рубашку и протягивая ее мне.

В этот момент он отворачивается, собирая приспособления, которые использовал для обработки ран, и раскладывает их по местам с методичной, аккуратной точностью. Он кажется погруженным в мысли, полностью отвлеченным, поэтому я не вижу ничего дурного в том, чтобы сбросить остальные вещи и облачиться в его свободную, более удобную рубашку, которая спускается до середины моих бедер и больше напоминает ночную сорочку.

Почему-то это ощущается более интимным, чем если бы он стоял рядом и пялился на меня, пока я раздевалась догола — то, как легко он двигается в моем присутствии, словно я просто часть этого личного пространства. Часть его самого.

Пока я застегиваю последнюю пуговицу рубашки, он заканчивает свои дела, снова поворачивается ко мне и замирает на полуслове при виде меня.

Жар заливает меня с ног до головы, когда я смотрю на себя.

— Что?

— Ничего. Просто мне нравится, как моя одежда смотрится на тебе, вот и все. Тебе идет.

— Прямо как цвета знамени Мурена мне идут? — спрашиваю я, приподнимая брови при воспоминании о нашем разговоре по поводу платья, которое я надевала на Праздник Солнечного Урожая.

Он пожимает одним плечом и тут же опускает его, а его улыбка остается совершенно беспечной.

— И тем не менее, ты говоришь, что не заявляешь на меня права.

— С политической точки зрения — нет. Не как на мою собственность по декрету каких-либо древних законов или ритуалов, одобренных богами. — Он делает шаг ближе, снова беря меня за руку.

Я позволяю ему притянуть меня к своей груди, сердце колотится, пока его вторая рука скользит под мой подбородок, приподнимая лицо и лучше выравнивая его для поцелуя.

— Но сейчас мои мысли вовсе не о политике. — Его лицо оказывается ближе к моему. — И вообще ни о чем особенно божественном.

— Интересно, о чем же они тогда? — дразню я его, как будто сама не догадываюсь.

Уголок его губ кривится в улыбке.

— Тебе стоит лишь спросить, и я, скорее всего, отвечу; судя по всему, я полон решимости выложить тебе все свои секреты до того, как ночь закончится.

— Говорят, я так влияю на мужчин.

— Пожалуйста, мне сейчас не хочется думать о том, как ты влияешь на других мужчин.

— Ревнуешь, даже сейчас, когда я явно у тебя в руках?

— Но так ли это? — Пауза, а затем: — Ты действительно моя?

Мои мысли резко обрываются. Кажется, все замирает, когда его взгляд опускается на мои губы и задерживается там на мгновение.

— Да, — шепчу я.

Он поднимает глаза обратно к моим, и сияющий в них взгляд пускает последнюю, сокрушительную трещину по стене между нами.

Тихое ругательство срывается с его губ — признание поражения, — прежде чем он сдается и прижимается своими губами к моим.

Сначала меня захлестывает шок — холодный, дезориентирующий прилив, который накатывает после того, как наконец решаешься нырнуть. Ощущение падения на свое место, кувырка, полной потери ориентации в пространстве.

Это проходит быстро.

Я обвиваю руками его шею и затягиваю его в поцелуй еще глубже. Он стонет мне в губы и подхватывает меня, обхватывая моими ногами его талию и втискивая в ближайшую стену, прижимая к ней с головокружительной силой. Жар и желание переполняют меня, мне кажется, что я лечу и никогда, вообще никогда не хочу возвращаться с этой высоты.

Я оглушена, когда он с очевидным усилием отрывает свои губы от моих.

— Я больше не хочу притворяться с тобой, — хрипит он. — Не могу. Если ты не хочешь…

— Я не притворяюсь, — отвечаю я так же сбивчиво.

Я не осознаю этого, пока не произношу вслух, но это чистая правда. Я устала пытаться себя обмануть. Я все еще не до конца доверяю этому чувству, растущему между нами, но мне хочется доверять.

Отчаянно хочется.

Он изучает меня какое-то мгновение, словно пытаясь убедиться, что я не лгу. Что бы он ни увидел, это его убеждает, потому что он не теряет ни секунды и переносит меня к кровати, укладывая на гору подушек у изголовья.

Он забирается следом, заключая меня в ловушку своим телом и опуская губы на мои.

Сначала поцелуи получаются медленными. Дразнящие легкие прикосновения, каждое мягкое касание посылает новую волну электричества, пронизывающую меня насквозь. Но это быстро перерастает в ненасытное поглощение — в хаотичное сплетение языков, пока я зарываю пальцы в его волосы и прижимаю ноги к его бедрам, удерживая его так же крепко, как он удерживает меня внизу, пока мы не превращаемся в единое, задыхающееся существо без четкого начала и конца, где каждый пытается поцеловать другого сильнее.

Проходят минуты, прежде чем мы отстраняемся, чтобы вдохнуть воздуха.

Стучащее сердце бьется в груди, я опускаюсь обратно на подушки, закрывая глаза и восстанавливая дыхание.

Он наклоняется, прижимаясь ко мне так, что наши тела соприкасаются почти во всех точках. Мое бедро лежит между его ногами, чувствуя его твердую, плотную плоть, которая пульсирует; каждое подергивание отзывается внутри меня новой упоительной дрожью. Он не ложится на меня всем весом, но это всё равно создает пьянящее ощущение плена — одновременно опасного, но безопасного и теплого под его тяжестью.

Легкая улыбка касается моих губ.

— Это определенно похоже на попытку завоевать меня и заявить на меня права.

Он зарывается лицом мне в изгиб шеи, на мгновение вдыхая мой запах, прежде чем ответить.

— Оказывается, у моего самообладания есть предел. Но поверь мне, когда я говорю, что сейчас задействую все запасы, которые у меня есть.

— Я тоже, — произношу я.

Это скорее тихое признание самой себе, чем ему, но его губы в ответ прижимаются к пульсирующей жилке на моей горле. Трепещущий вдох вырывается у меня помимо воли.

Он снова поднимает взгляд на мое лицо. Он не сводит с меня глаз даже тогда, когда его рот опускается на округлость моих грудей, дразня затвердевшие бугорки сквозь ткань поданной им рубашки; даже когда его поцелуи спускаются ниже, замирая чуть ниже пупка, в то время как его руки скользят по моим бедрам, с властным, собственническим нажимом сжимая заднюю сторону моих ног.

Каждое прикосновение, каждый вкус, каждое его движение… он следит за моей реакцией на все это с такой интенсивностью, которая лишь усиливает эти реакции.

Я извиваюсь и трепещу от желания, от предвкушения, от потребности, а его глаза сияют смесью страсти и лукавого озорства, когда он опускает голову еще ниже, находя голый участок кожи прямо под подолом моей рубашки. Его пальцы играют с краем ткани, пока он продолжает целовать меня.

Моя спина выгибается. Одна из его рук скользит под нее, притягивая мое ноющее нутро мучительно близко к его рту — и тут он, кажется, спохватывается. Он издает еще одно тихое ругательство, но вместо того, чтобы поддаться бушующему между нами голоду, на этот раз он просто приникает головой ко мне и замирает.

— Это… пожалуй, не лучшая идея, — произносит он.

— Еще одно утверждение, в котором мы расходимся во мнениях, — выдыхаю я.

Он тихо смеется. Этот звук лишь сильнее распаляет меня; я не помню, когда в последний раз была так близка к тому, чтобы потерять голову из-за мужчины.

— Я не хочу делать то, о чем мы потом пожалеем, — говорит он, оставляя последний затяжной поцелуй на внутренней стороне моего бедра, прежде чем отстраниться.

Я заставляю себя сделать глубокий, рациональный вдох.

— Я защищена, если тебя беспокоит именно это. Корень сильфана. Я никогда не пропускаю дозу.

— Дело не в этом. Хотя это приятно слышать. — Его взгляд на мгновение затуманивается от раздумий, прежде чем он обвивает рукой мою талию, подтягивая меня к себе и переворачиваясь на бок.

В итоге мы оказываемся лицом друг к другу, больше не соприкасаясь — за исключением руки, которую он держит у меня на талии, — но все еще слишком близко, чтобы я могла здраво мыслить.

— Это и была та пытка, которую ты изначально спланировал для меня, когда впервые притащил в свой город? — бормочу я. — Заставить меня желать тебя лишь для того, чтобы в конце концов отказать? Если так, то это была долгая и жестокая игра, и ты куда больший безумный ублюдок, чем я о тебе думала.

— Уверяю тебя, ничего из этого не планировалось. К тому же ты и так успешно разрушила все планы, которые у меня были на твой счет.

— Зачем же ты тогда меня мучаешь?

Он еще с минуту молчит.

— Ранее ты спрашивала о магии, которую почувствовала в моем кабинете. Тебе нужно знать о ней кое-что еще.

— Что именно?

— Что сильные эмоции порой могут вызывать ее помимо моей воли. И то, что произошло там… я не до конца это контролировал. После всего, что случилось сегодня ночью, а потом… это были слова Селвика о том, что наши враги откроют на тебя жестокую охоту. — Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, словно все еще борется за самообладание даже сейчас. — Мысль о том, что кто-то сможет забрать тебя у меня, сделала со мной… кое-что. — Еще один глубокий вдох. — Ты делаешь со мной что-то. С чем мне никогда раньше по-настоящему не приходилось сталкиваться.

Мое сердце вдруг начинает стучать так яростно, что за его грохотом я не слышу собственных мыслей, из-за чего мне трудно сформулировать внятный ответ.

— И пока я не научусь держать это под лучшим контролем, — говорит он, — пожалуй, будет безопаснее, если мы не станем торопить события. По крайней мере, сегодня ночью. Потому что я не уверен, что смогу сдержать более звериные, непредсказуемые части себя.

Я пытаюсь кивнуть — показать ему, что понимаю, — но сомневаюсь, что мое движение хоть как-то заметно. Мое сердце все еще стучит слишком громко, а голова идет кругом от его недавнего признания.

Ты делаешь со мной что-то.

— Посмотри на меня, — шепчет он, и я заставляю себя подчиниться, хотя не уверена, что смотреть ему в глаза безопаснее — это точно никак не утихает желание, выжигающее мое нутро изнутри.

— В любом случае, я хочу распробовать тебя в первый раз как следует, — продолжает он. — Заслужить тебя. Будут и другие ночи, чтобы отбросить все сдерживающие рамки, если ты сама этого захочешь.

При этой мысли я с трудом сглатываю слюну.

— Какая самоуверенность — полагать, будто будут другие ночи.

— Я готов поставить на это.

Еще одна волна жара прокатывается по моему телу.

— Ты не можешь быть в этом уверен.

— Но я уверен. — Он подается ближе, позволяя своим губам коснуться моего уха при этих словах, и мне стоит невероятных усилий не забраться на него сверху и не отбросить последние остатки здравого смысла.

Так что да.

Он приводит веский аргумент.

И он прекрасно это понимает, судя по легкой усмешке, промелькнувшей на его лице.

— Невыносимый мужчина, — бормочу я.

— Невыносимая женщина, — отвечает он, а затем снова целует меня — мягче, сдержаннее, чем прежде, но я нахожусь так близко к краю, что это всё равно ощущается как пытка.

— Ты должен перестать целовать меня, если не собираешься доводить дело до конца, — жалуюсь я. — Это жестоко. Это… — я умолкаю, прикусив губу, все еще не желая признаваться — по крайней мере вслух, — как сильно я его хочу.

— Что ж, за мной действительно репутация жестокого человека, — говорит он, а его большой палец очерчивает место, которое я только что прикусила.

— Да. Это так.

Его пальцы отрываются от моих губ и скользят ниже, сжимая мое горло. Хватка легкая, но я чувствую напряжение, затаившееся в его мышцах, то желание, с которым он борется, чтобы взять надо мной более властный, собственнический контроль, будь прокляты все последствия.

Я понимаю его нерешительность.

Его доводы.

Но от этого я не хочу его меньше.

Он, должно быть, видит это пламя желания на моем лице, потому что качает головой, словно пытаясь убедиться, что не поддастся ему.

— И тем не менее, я никак не могу заставить себя быть жестоким с тобой, — бормочет он. — Никогда с тобой.

— Одно твое прикосновение — уже жестокость, — сообщаю я между прерывистыми попытками вдохнуть.

— Сомневаюсь, что ты так подумаешь, когда я с тобой закончу.

— Закончишь?

— М-м.

— Но ты же сказал…

— Что не доверяю себе. Так что нам придется сосредоточиться исключительно на тебе.

Прежде чем я успеваю вымолвить хотя бы слог в ответ, он меняет наше положение: садится, прислоняясь спиной к изголовью и прижимая мою спину к своей груди.

Его рука снова охватывает мое горло, наклоняя мое ухо ближе к его губам, когда он шепчет:

— Раздвинь ноги для меня.

Эти слова поначалу приводят меня в такое замешательство, что я не могу сдвинуться с места.

— Делай, что тебе говорят, — произносит он. — Хотя бы этот один раз. — Он подкрепляет приказ легким покусыванием мочки моего уха, и моя реакция оказывается автоматической — мои бедра раздвигаются, каждый дюйм моего тела распахивается, внезапно готовый впустить его.

— Вот умница, — хвалит он. — А теперь расслабься.

«Расслабься» — это далеко не первое слово, которое приходит на ум, когда его другая рука скользит между моими ногами.

Как я могу расслабиться, когда его прикосновение настолько трепетно, безупречно и совершенно не похоже ни на что из того, чего я когда-либо от него ожидала?

Я не думала, что он не торопясь обследует каждый дюйм чувствительной кожи, что будет так полностью поглощен моим телом и тем, что он с ним вытворяет. Невозможно унять дрожь под этим очевидным, неоспоримым безумием, с которым он сейчас сосредоточен на мне.

Я все равно закрываю глаза и изо всех сил пытаюсь это сделать.

Расслабиться мне не удается, но вскоре я действительно таю в его объятиях, доверяя его руке дирижировать нарастающей симфонией наслаждения, концентрируясь лишь на его прикосновении, которое проскальзывает под тонкое белье — последнюю преграду между его кончиками пальцев и моим явным, всеобъемлющим возбуждением.

Это более интимное касание вышибает у меня воздух из легких. Рука с моего горла перемещается к челюсти, поворачивая мое лицо так, чтобы он мог прижаться губами к моим, словно возмещая потерянное дыхание своим собственным. Углубляя поцелуй, его вторая рука становится смелее, охватывая пульсирующую нужду между ног — прохлада его широкой ладони служит божественным контрастом моему жару.

Он отрывает свои губы от моих, оставляя медленный, смакующий поцелуй на пути обратно к моему уху.

— Такая чертовски мокрая… было бы жестоко оставлять тебя в таком виде, верно?

Мой ответ тонет в сдавленном стоне, когда его пальцы снова начинают двигаться.

— К твоему счастью, даже у меня есть пределы той жестокости, которую я готов причинить.

— Что-то мне слабо верится.

Он смеется. Воздух, прошептавший по моей коже от этого звука — в сочетании с тем, как один из его пальцев теперь проникает внутрь меня, дразняще, дюйм за дюймом, — заставляет меня желать разрядки сильнее, чем когда-либо.

Я выгибаю бедра навстречу ему, подталкивая глубже; требуется совсем немного уговоров, чтобы он полностью погрузил палец внутрь, изогнув его с дьявольской, выверенной точностью, а затем добавил второй. Большой палец принимается тереть мой клитор, в то время как его вторая рука проникает под мою позаимствованную рубашку, лаская и сжимая грудь.

Он прижимается губами к боку моей шеи, заглушая стон прежде, чем тот успевает сорваться с его уст. Давление быстро сменяется поцелуями и покусываниями. Я чувствую, как что-то острое царапает мою кожу, и в памяти вспыхивает первая ночь нашей встречи — проблеск клыков во тьме.

Эта звериная сущность, которую он так упорно пытается контролировать и скрывать, никогда не была тайной. Я подозревала скрытую тьму с самого начала, и, пожалуй, мне следовало бежать, когда я впервые столкнулась с ней. Наверное, это должно пугать меня еще сильнее теперь, когда я знаю, что лежит в основе этой мрачной тайны и насколько опасной она может стать на самом деле.

Но я не боюсь.

Не могу объяснить почему, но что-то в этом лишь заставляет меня хотеть его еще сильнее. Какое-то внутреннее побуждение заставляет меня протянуть руку назад, запустить пальцы в его волосы и прижать его рот к шее крепче, пока его самообладание не дает еще большую трещину — пока не остается никаких сомнений и отрицания в этой остроте между нами, ведь мгновением позже я чувствую, как она прорывает кожу.

Теплая струйка крови скользит по боку моей шеи. С моих губ срывается стон — смесь наслаждения и боли, от которой его сердце начинает биться чаще о мою спину, руки становятся жестче, и вот я уже извиваюсь под ним, умоляя не останавливаться, пока наконец, наконец не достигаю оргазма с тихим, жалобным всхлипом.

— Мой новый любимый звук, — говорит он, его рука все еще нежно ласкает меня, вытягивая последние волны дрожи после разрядки. — В следующий раз он будет громче.

Я всё еще парю так высоко над землей, что на этот раз забываю поспорить, подразнить его за смелые предположения насчет следующего раза. Я полностью прижимаюсь к нему и закрываю глаза, пытаясь остаться в этом умиротворенном месте как можно дольше.

Ощущение его руки на моей шее, отводящей волосы от крошечной дорожки крови, в конце концов возвращает меня в физическую реальность. Даже после того, как я сажусь и поворачиваюсь к нему лицом, его взгляд задерживается на крошечной метке, которую он оставил.

— Это не больно, — уверяю я его.

— Могло быть больно.

В этих словах, во вдумчивом, тяжелом взгляде, которым он осыпает меня, кроется что-то глубокое. Он переживает не из-за этой капли крови. Его тревожит всё, что за ней стоит — те войны, которые мы ведем как внутри себя, так и снаружи, роли, которые от нас ждут, и всё, что теперь ждет нас впереди, после того как мы разрушили стены и переступили черту.

Всё это может причинить боль.

Трудно представить себе исход, при котором не будет боли — при котором мы двое жили бы долго и счастливо без единого осложнения.

— Могло бы, — мягко повторяю я. — Но не причинило. И я тебя не боюсь, при любом исходе.

Он изучает меня с той же интенсивностью, что и раньше, когда я поклялась, что больше не притворяюсь. Будто все еще пытается поймать меня на лжи.

Но никакой лжи он в моих глазах не видит.

Он и сам это понимает, потому что его грудь вздымается и опускается в глубоком вздохе.

— Безрассудная, упрямая женщина.

— Вообще-то тебе положено спать, — напоминаю я ему. — Если уж говорить об упрямстве.

Уголок его рта медленно приподнимается.

— Я бы спал, если бы меня кое-кто не отвлек.

Прежде чем я успеваю ответить, он выскальзывает из постели — но отсутствует ровно столько, сколько нужно, чтобы принести влажную ткань, которой он, несмотря на мои протесты, протирает и осматривает укус на моей шее.

Закончив с этим, мы наконец заползаем под одеяло.

Я долго не сплю после того, как он погружается в сон, перебирая пальцами пряди его волос и размышляя обо всем услышанном. Изучая шрамы, оставленные его братом. Созданное им лекарство и вправду творит чудеса, заставляя самые свежие отметины выглядеть наполовину зажившими уже сейчас. Да и во время нашей недавней близости они, казалось, совсем не беспокоили его.

И все же образ тех кровавых, сочащихся ран до сих пор стоит перед глазами вместе со всем, что им предшествовало.

И я снова задаюсь вопросом, позволил ли бы он мне помочь ему нести хоть часть этих кошмаров.

Возможно, это максимум, на что мы пока способны — его голова покоится у меня на груди, его руки обнимают меня за талию, и мы оба служим друг для друга якорем. Его хватка настолько крепкая, что я едва могу пошевелиться. Впрочем, мне и не хочется.

— И вовсе не заявляешь на меня права, — размышляю я вслух. — Как скажешь.

Краска заливает мои щеки, когда он шевелится и бормочет ответ — оказывается, он заснул не до конца.

— Всё как раз наоборот, — бросает он.

Я смотрю на него сверху вниз, чувствуя, как замирает сердце.

— Что ты имеешь в виду?

— Это ты меня завоевала.

Проходит три дня, и каждый из них выдается тяжелее предыдущего.

Арло поправляется медленно, но полностью, как уверяют лекари, хотя он остается под пристальным присмотром, и ему строго-настрого запрещено вставать с постели.

Дворец вокруг него не имеет роскоши отдыха. Бесконечный поток гонцов — большинство из которых приносит лишь дурные новости — то прибывает, то уходит в любое время суток. Стражники стоят прямее, слуги напряжены, а в большей части здания воцарилась особая тишина, словно оно затаило дыхание в ожидании худшего.

Я стараюсь быть в курсе всего, до чего могу дотянуться. Рив регулярно вводит меня в курс дела касательно своих встреч, поездок за городские стены и характера угроз, надвигающихся со всех сторон. Он отвечает на любой мой вопрос без тени смущения. Никаких больше секретов между нами, каким бы мрачным ни было содержание этих новостей. Мы равны. Оказывается, он говорил это обещание всерьез.

И все же я не могу находиться рядом с ним так часто, как мне бы хотелось. Есть вещи, которые под силу сделать только мне, и время на это неумолимо тает. Мое понимание драконов и их магии — Сески, связи между нами — все еще кажется опасно зыбким, далеким от того прочного фундамента, который мне необходим, чтобы встретить все, что ждет нас впереди. Если я хочу уберечь себя от роли чужого оружия и если есть хоть малейший шанс помочь Арло, пока всё окончательно не развалилось, я должна сосредоточиться на том, что в моих силах контролировать.

Проклятие. Вот что я собираюсь взять под контроль, решила я. Это самая конкретная цель из всех, что у меня были с момента прибытия в Мурен, и я цепляюсь за нее, ценя ее так же, как раньше ценила четкие и подробные служебные поручения.

Каждый день я просыпаюсь с нетерпением, чтобы отыскать Сеску и приняться за работу. Брайар присоединяется ко мне, точно так же, как она делала это почти на каждом моем прежнем задании. Кестрел тоже часто появляется — думаю, ей приятно отвлечься на что-то помимо тревоги за братьев. Они стали настолько постоянными участниками наших занятий, что теперь Сеска доверяет им настолько, что иногда общается с ними наравне со мной, что значительно облегчает продуктивные беседы и поиск решений без потери смысла при переводе. Да и не так одиноко.

Сегодня обе они уже ждут меня, когда я выхожу на тренировочную площадку. Сеска лениво разлеглась на боку, отходя от какого-то гигантского пиршества из костей, судя по огромной пустой корзине, стоящей у ног Брайар. Кестрел занята тем, что трет шею дракона, с отстраненным, задумчивым выражением в темно-синих глазах.

Я останавливаюсь перед Сеской, скрещивая руки на груди и склоняя голову набок.

— Ты превращаешься в гигантскую, избалованную комнатную кошку.

«Разве комнатные кошки способны на такое?» — интересуется она с изрядной долей самодовольства — и мгновением позже яростный жар взрывается у меня в груди.

Я торопливо направляю пламенную энергию вниз по руке и через кончики пальцев, посылая вращающееся огненное копье в землю у ручья неподалеку. Оно шкворчит и гаснет в грязи, оставляя после себя слабый черный след.

— Ладно, — сухо произношу я. — Ты лишь чуточку полезнее комнатной кошки.

— Особенно если тебе нравится поджигать вещи, — добавляет Брайар с ухмылкой.

Ответом Сески становится волна воды, пронесшаяся сквозь меня, которую я тут же скручиваю в водоворот и выплескиваю прямо на голову Брайар.

— Или топить вещи, — бормочет Брайар, выкручивая волосы. — Признаю, ты куда более уравновешена, чем я о тебе думала. Прошу прощения.

Дракон фыркает в ответ, поднимается на лапы, делает несколько быстрых прыжков и плавно взмывает в небо.

Мы какое-то время смотрим ей вслед, наслаждаясь сильным, теплым ветром, пока Кестрел не спрашивает:

— Если она может черпать энергию для заклинаний из окружающего мира, разве она не могла бы потенциально извлечь то, из чего состоит наше проклятие?

Я качаю головой; я уже задавала этот же вопрос вчера.

Сеска возвращается к нам пике, приземляясь так же изящно, как и взлетела, и переводит взгляд на принцессу, продолжая объяснение. Гниль, что заразила ваш род, не имеет божественного происхождения, в отличие от стихий. Я не властна над ней. Я даже не могу толком ее почувствовать.

— Она человеческого происхождения, верно? — задумчиво произносит Кестрел после паузы. — Что-то искаженное и непредусмотренное богами, поэтому его нельзя просто так разглядеть и понять. Но… — Ее ледяной взгляд скользит в мою сторону. — Ты же человек?

— Насколько помню, да.

Она продолжает так, будто я ничего не говорила, и ее глаза возвращаются к Сеске. — Связующее звено между божественным и земным мирами… Пламеннорожденная ведь по сути своей и есть это звено, верно? Так что, возможно, Ароуин сможет почувствовать то, чего не можешь ты.

Сеска не отвечает сразу, ее хвост покачивается из стороны в сторону в том слегка встревоженном ритме, который появляется, когда у нее нет точного ответа.

— Любопытная мысль, — медленно говорю я. — Не знаю, смогла бы я этим управлять, но я действительно думаю, что способна это почувствовать.

В глазах принцессы загорается огонек надежды.

— Или, по крайней мере, я всегда умела определять, когда Рив пользуется силой, которую дает ему проклятие, или когда оно берет над ним верх. И я чувствовала это в ту ночь, когда трансформировался Арло, тоже — странное, холодное ощущение, которое пронзило меня насквозь прямо перед тем, как он снова обратился человеком. Вроде магии, но… неправильной.

— Способность чувствовать это — пожалуй, уже первый шаг, — с надеждой произносит Брайар.

Хвост Сески всё так же медленно покачивается из стороны в сторону, а когда я поднимаю на нее взгляд, ее глаза кажутся более темными, монолитными и скрытными.

— Ты не могла бы научить меня, как собирать энергию из окружающего мира? — быстро спрашиваю я, пока не потеряла решимость. — Может быть, я смогу сделать что-то похожее с тем, что чувствую в Риве и остальных.

Она издает тихий выдох вместе со странным, шелестящим звуком, от которого трава перед ней вянет. Тепло покалывает внутри меня — странное сочетание комфорта и предупреждения.

«Это опасно», — говорит она, и я подозреваю, что она снова воздвигла ментальные бастионы, чтобы ее слышала только я.

«Мне все равно», — думаю я в ответ. Ничего не делать еще опаснее.

Проходит несколько напряженных секунд. Она издает еще одну шелестящую ноту, моргает и поднимает морду к солнцу.

Она по-прежнему не говорит мне, как собирать энергию из окружающего мира.

Но затем она начинает мне показывать.

Кожа вокруг моих глаз — не только поврежденного глаза, а обоих — кажется натянутой и теплой, словно она растягивается, чтобы вместить нечто большее, чем простое зрение. Я крепко моргаю, и когда открываю глаза снова, перед моим взором предстает двор, внезапно залитый красками. Все вокруг мягко пульсирует по краям: трава становится ярко-зеленой, живой, пронизанной золотом; камень крепостных стен исчерчен бледными серебряными прожилками; ручей мерцает волнами прохладного синего света.

В самом воздухе, свободные и летящие, как одуванчики на ветру, реют клочки всех этих цветов и множества других.

«Вдохни», — командует Сеска, и я делаю вдох, и эти светящиеся нити устремляются к нам, сплетаясь воедино и снова разделяясь, поднимаясь и опускаясь в завораживающем танце. Наблюдая за этим, я чувствую себя так, будто стою у истоков самого времени и смотрю, как боги со своими драконами ткут мир нить за светящейся нитью.

Я не думаю, что энергию втягиваю именно я — это делает она, — но это отлично иллюстрирует ее мысль.

«Так же легко, как дышать?» — удивляюсь я.

«При достаточной практике», — отвечает она. Но ее тон насторожен, и следом звучат слова предостережения. Однако гниль внутри них, скорее всего, залегает гораздо глубже. Мои глаза ее не видят. Я не знаю, как твои смогут. Одного лишь ощущения может оказаться недостаточно, чтобы безопасно ухватиться за нее.

Я чувствую нарастающее в ней разочарование, страх, слова, которые она не может заставить себя произнести. Ей не нравится не знать, как мне помочь.

Я прислоняюсь к ее передней лапе, успокаивающе поглаживая гладкую чешую. Я много лет толком ничего не видела, напоминаю я ей. Я очень поднаторела в том, чтобы во всем разбираться на ощупь.

Она беспокойно разгребает когтями землю, в ее груди слышится низкое, недовольное урчание. Но затем она обвивает вокруг меня хвост и позволяет пушистому кончику осторожно похлопать и погладить меня по голове. Это такой жест нежности, который она иногда себе позволяет, особенно когда ее привязанность смешана с досадой — как это часто бывает со мной.

Мое зрение медленно возвращается в норму. Мир после этого кажется невыносимо, уныло серым. Моргая, чтобы прогнать из глаз остатки божественного сияния, я рассказываю остальным о том, что она мне показала, и мы продолжаем обсуждать теории, а также то немногое, что мы знаем и понимаем.

— Есть ли способ для Ароуин попрактиковаться в этом? — размышляет Брайар.

— Она может попытаться почувствовать и подергать за ниточки то, что таится во мне, — предлагает Кестрел.

Я колеблюсь всего мгновение, прежде чем решить, что это стоит попробовать.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пытаясь нащупать нечто похожее на то, что ощущала в ночь трансформации Арло — тот холодный, неправильный ток.

В Кестрел есть что-то едва уловимо похожее, думаю я. Но когда я открываю глаза, чтобы проверить, не проявилось ли это в виде светящихся нитей или чего-то еще, там ничего нет. Разочарование пронзает меня насквозь, концентрация ускользает, а вместе с ней исчезает и любое осознание того, что могло бы быть проклятием.

Я закрываю глаза и пробую снова, но результат оказывается тем же.

Я пробую снова и снова, но мне никак не удается ничего увидеть или ухватить.

Потратив на это несколько минут, я сдаюсь и качаю головой.

— Рив говорил мне, что ты почти никогда не пользуешься магией, — вспоминаю я. — Так что проклятие, судя по всему, распространилось в тебе не так сильно. Именно поэтому, я думаю, здесь недостаточно материала, за который я могла бы уцепиться. Будь у меня больше опыта в его обнаружении, все могло бы быть иначе, но…

Кестрел хмурится, обхватив себя руками и склонив голову в задумчивости.

Я смотрю на дворец, думая о хрупком принце, о том, как грустно и тревожно ему должно быть, когда он заперт в своей комнате без какого-либо реального понимания причин происходящего.

Он настолько пропитан этой болезнью, что я почти наверняка смогла бы заметить что-то в нем — но сама эта мысль пугает меня. Ведь если бы я смогла увидеть тьму, что мне делать дальше? Что, если какая-то скрытая сила во мне вырвется наружу, а я не смогу ее контролировать из-за того, насколько глубже зашло проклятие Арло?

Что, если я все только испорчу?

Я сижу с этим вполне реальным страхом долгое время, а затем просто откладываю его в сторону так же, как откладывала каждый страх, грозивший остановить меня прежде.

Я меняю тактику, снова одалживая зрение Сески и изучая природные элементы вокруг нас. На этот раз я пытаюсь вдохнуть их суть самостоятельно. Я тренируюсь в надежде, что в конце концов смогу проделать то же самое с неестественными элементами, которые я выслеживаю, как только мне удастся их обнаружить.

Впрочем, это быстро начинает утомлять; даже поглощение всего нескольких крошечных нитей заставляет мое тело чувствовать себя так, будто оно растягивается и грозит разорваться по швам.

Наверное, есть причина, по которой Сеска забирает все это в себя и превращает в более управляемые заклинания, прежде чем передать мне. И хотя она говорит, что у меня есть потенциал со временем делать это самостоятельно, для этого, скорее всего, потребуется гораздо больше практики.

Я продолжаю попытки, но примерно через час у меня по-прежнему нет никаких реальных успехов. Наконец я с досадой сдаюсь и падаю навзничь, уставившись на небо, которое кажется слишком ярким, слишком чистым, слишком безупречным. Словно оно насмехается над моими попытками сосредоточиться на темном проклятии, нависшем над этим дворцом.

— Что ты собираешься делать теперь? — настаивает Кестрел. — Нам нужен план.

— Я знаю. Я думаю.

Я чувствую, как она смотрит на меня сверху вниз, беспокойство и раздражение исходят от нее с равной силой, но мне все равно. Я завожу руки за голову и крепко зажмуриваюсь, погружаясь в мысли.

День подходит к концу, и хотя мне кажется, что я не сделала и сотой доли того, что должна была, у меня все еще накопилось множество тем, которые мне не терпится обсудить с Ривом.

Если бы только он был здесь.

Он уехал еще до рассвета с планами посетить гарнизон на окраине королевства, чтобы лично поговорить с некоторыми из своих наиболее надежных, высокопоставленных солдат — бойцов, обладающих из первых рук информацией о самых тревожных слухах, доходящих до нас из Дральска. Он заверил меня, что вернется к ужину, и вел себя так, будто это самая обычная рутинная миссия.

И, возможно, для него так оно и есть.

Но для меня во всем этом нет ничего рутинного.

Особенно в том, что касается тоски по нему.

Когда вечер сменяется ночью, а он все еще не возвращается, я стараюсь не думать обо всех тех вещах, которые могли его задержать.

Я заставляю себя съесть хоть что-нибудь, хотя еда полностью потеряла всякий вкус. Я принимаю ванну и одеваюсь неторопливо, тратя на то и другое гораздо больше времени, чем нужно, а затем пролистываю несколько книг, не усваивая ни единого слова из написанного. Я вожусь с разной мелочью, которую собирала и складывала на полку в комнате Рива, используя ее для создания копии одного из воздушных змеев, что мы видели во время Праздника Урожая Солнца, и оставляю эту поделку на его письменном столе, чтобы он ее нашел.

После всего этого мне все еще не хочется спать — а его все нет дома, — поэтому я беру одну из книг и направляюсь в «коллизей», поднимаясь по винтовой лестнице на крышу.

Это место стало одним из наших любимых убежищ. Многие беседы, которые Рив и я вели в последние дни — о политике и обо всем остальном, — происходили именно здесь. Настолько много бесед, что я даже перетащила наверх подушки и прочие вещи из старых кресел и смотровых лож внизу, обустроив здесь более уютную зону для отдыха.

Само пребывание здесь обычно успокаивает меня. Особенно в такие ночи, как эта, когда небо чистое, можно считать звезды и растворяться в созвездиях, отвлекаясь на истории, которые они рассказывают.

Быстро осмотревшись, я нахожу знакомое: семь звезд, образующих свободную, наклоненную дугу над четырьмя другими. Тусклые, их легко упустить из виду, если не знать, где искать.

В Халвгейте мы называли это созвездие Хранителем Света.

Его история гласит так: давным-давно жила женщина, которая всю свою жизнь ходила по дорогам между королевствами, неся фонарь. Не королева, не воительница, не наемница с какой-то высокой целью — просто женщина, которая увидела, как вокруг начинает расползаться тьма, и в один прекрасный день взяла на себя труд зажечь фонарь вместо того, чтобы проклинать эту тьму.

Ее имя меняется в зависимости от того, кто рассказывает легенду. В той версии, что я услышала впервые, у нее вообще не было имени. Просто женщина, которая несет свет.

И она пронесла его сквозь наводнения, голод и долгие, жестокие зимы. Пронесла через войны, болезни и медленное отчаяние, которое оседает в костях, когда выносливость исчерпана слишком долгими испытаниями. До нее подобные паломничества совершали и другие носители света. Рано или поздно каждый из них опускал свой фонарь.

Она — нет.

Говорят, боги заметили это. Они восхитились ее упорством и предложили ей награду в ответ — власть, долгую жизнь, силу воина или магию дракона.

Она отказалась от всего.

В растерянности они спросили, чего же она хочет взамен.

Лишь продолжать делать то, что я делаю сейчас, — ответила она им. — И быть уверенной, что когда меня не станет, от меня останется хоть что-то — знак, история, которая поможет другим понять то, что усвоила я: свет может дойти лишь до определенной границы своими силами. И распространение его — это не грандиозный поступок, а ежедневный выбор, совершаемый тихо, снова и снова, продолжать путь тогда, когда было бы проще опустить фонарь и позволить пламени погаснуть.

И тогда боги поместили ее на небо в качестве вечного напоминания.

Семь звезд, изогнутых вокруг небольшого квадрата из четырех других. Очертания женщины с пламенем, склонившейся над ним, чтобы защитить от ветра и дождя.

Я бывало высматривала его каждую весну в детстве, лежа на спине в холодной траве возле нашего дома. Мать научила меня, куда смотреть. Я не искала его уже много лет, и сегодня оно такое тусклое, что я чуть было не пропустила его. Но стоит мне найти его взгляду, как я уже не могу оторваться — пока не слышу шаги, поднимающиеся по лестнице.

— У меня было предчувствие, что я найду тебя здесь.

Облегчение накатывает на меня от звука голоса Рива — настолько мощной, головокружительной волной, что мои ноги слегка подкашиваются, когда я поднимаюсь. Я стараюсь скрыть эту дрожь в голосе, сглатываю и произношу: — Ты опоздал.

Он склоняет голову набок. — Ты переживала за меня?

— Ты правда удивлен?

— Я вечно поражен тобой, — отвечает он, и уголки его губ приподнимаются. Но улыбка не доходит до глаз, и он не смотрит на меня до конца, направляясь к краю крыши, перенося все внимание на свой город.

— Я была права в своих опасениях? — спрашиваю я, следуя за ним. — Что произошло во время твоей поездки? Удалось ли поговорить с теми, с кем было нужно?

Он кивает. Движение тяжелое, как и его взгляд, который все еще не отрывается от далекого города. Он смотрит на него так, словно пытается запечатлеть в памяти его крыши, шпили и освещенные фонарями улицы, словно подсчитывает всех тех людей, которые сейчас тихо укладываются спать. Будто боится, что все это простоит уже недолго.

Страх завязывается узлом в горле, но я заставляю себя спросить: — Что тебе удалось узнать?

— Самые худшие слухи подтвердились, — говорит он, и его голос звучит странно приглушенно, несмотря на то, что наверху мы совсем одни. — Королева Мейра свергнута. По одним данным, она мертва, по другим — томится в заточении. Но каков бы ни был ее статус, у Дральска появился новый правитель. Или появится очень скоро, если он, конечно, доживет до собственной коронации. Впрочем, вокруг такой кровавый хаос, что кто знает.

То, как эта новость заставляет мое сердце ухнуть вниз, лучше всего показывает, как сильно все изменилось за последний месяц. Все эти политические интриги, которые раньше казались такими далекими, внезапно стали близкими и очень реальными, затягиваясь петлей вокруг моей шеи.

— Есть хоть шанс, что этот новый правитель окажется разумнее Мейры? — спрашиваю я.

— Я бы на это не рассчитывал.

Я делаю глубокий вдох.

— Он будет искать способ сделать какое-то заявление, — продолжает Рив, не повышая голоса. — Что-то, чтобы доказать свою состоятельность новым подданным. Нам нужно к этому подготовиться.

Я вспоминаю разговор с эмиссарами из Голта, и яма в животе становится еще глубже. — Мне даже думать не хочется о том, как именно они планируют делать это заявление.

— Мне тоже. — Он вздыхает, отворачиваясь от расстилающегося внизу мира и наконец по-настоящему глядя на меня. При этом его глаза немного теплеют — как у человека, который после месяцев скитаний по морю наконец узрел берег.

Мое сердце пропускает несколько ударов, когда я отчетливо осознаю, как сильно я переживала. Как отчаянно мне нужно было увидеть его. Поговорить с ним. Никто и никогда не смотрел на меня так, как он. Если бы что-то случилось…

— Я скучала, — выпаливаю я. — Я почти целый день практиковала магию, и все, о чем я могла думать — это как я хочу поговорить с тобой, рассказать тебе обо всем, что у меня получилось.

Он протягивает руку.

— Я тоже скучал.

Я беру его за руку, позволяя ему увлечь меня в глубокий поцелуй. На минуту все остальное исчезает, растворяясь в стуке моего сердца и жаре его прикосновений, когда его рука перемещается к моей талии, скользя под тяжелую тунику — тунику, под которую я даже не удосужилась ничего надеть после купания. От этого открытия он резко втягивает воздух, его ласки становятся более голодными, властными — но уже в следующее мгновение он берет себя в руки, замирая: одна его рука сжимает мое бедро, а вторая чашечкой ложится на грудь.

Он все еще сдерживается, словно боится сделать мне больно.

Я выгибаю бровь.

— Я так понимаю, ты все еще не уверен, что это хорошая идея?

Он прижимается лбом к моему лбу.

— Ты помнишь, когда я сказал, что тебе было бы лучше продолжать находить меня невыносимым?

— Да.

— Я по-прежнему придерживаюсь этого мнения.

— Если это поможет, я все еще нахожу тебя невыносимым.

Он удостаивает меня легкой улыбкой, его руки обвивают мою талию, притягивая ближе. Его губы замирают всего в дюйме от моих, прежде чем он снова сдается. Мы снова таем друг в друге, а его руки возобновляют исследование моей обнаженной кожи — теперь их прикосновения стали медленнее и куда более осознанными.

— Должно быть, тебе чертовски нравится целовать невыносимых мужчин, — бормочет он, когда я наконец отстраняюсь, чтобы перевести дыхание.

Я зеркально отражаю его улыбку, а затем поворачиваюсь обратно к перилам, упираясь в них рукой; мы целовались уже несколько раз, но клянусь, от каждого из этих поцелуев у меня до сих пор идет кругом голова.

— Ничто не делает меня счастливее, — отвечаю я ему.

— Ничто? Ты уверена? Потому что в ту ночь ты выглядела исключительно счастливой, когда моя рука была между твоих ног.

От этого воспоминания меня бросает в жар с головы до ног. Он переступает ближе, вставая за моей спиной, и одна его рука обхватывает меня за бедро, а пальцы многозначительно гладят те самые места, на которые он заявил права несколько дней назад. Даже сквозь ткань одежды жар продолжает нарастать, пока у меня не начинает слегка мутиться в голове.

— Ладно, — сдавленно поправляю я себя. — Кое-что все-таки может сделать меня счастливее простого целования с тобой.

Он прижимается губами к изгибу моей шеи — прямо рядом с блекнущим следом, оставленным его зубами, — нежно лаская и покусывая кожу в течение нескольких гулких ударов сердца, прежде чем произнести:

— Пожалуй, нам важно выяснить, что именно это за вещи.

— Давай тогда добавим это в список того, что нам нужно выяснить.

— Этот список становится очень длинным, не находишь?

— Я рассчитываю, что мы начнем вычеркивать из него пункты уже очень скоро.

— Предпочел бы не быть просто еще одним пунктом в твоем списке дел. Это делает всё происходящее значительно менее романтичным, тебе не кажется?

— Это называется организованностью и эффективностью, Рив.

Его губы снова опускаются на мою шею, заглушая смешок, который срывается с его уст, и пуская приятную вибрацию по всему моему телу, вплоть до кончиков пальцев на ногах.

Отодвинувшись чуть назад, он спрашивает: — Так о чем ты хотела рассказать мне из того, что произошло сегодня днем?

Мне приходится подождать, пока утихнут последние приятные мурашки, прежде чем я снова вспоминаю, как работают слова. Как только концентрация возвращается, я коротко пересказываю свои дневные упражнения с магией — теории и обсуждения, которыми я поделилась с Брайар, Кестрел и Сеской, а также все то, что сработало, и то, что не принесло результата.

— У меня не получилось вытянуть ничего из твоей сестры, — говорю я, чувствуя, как новая волна разочарования накатывает на меня. — Хотя во второй половине дня у меня стало лучше получаться призывать другие стихии.

— Тебе должно быть проще находить частицы проклятия во мне, — замечает он.

— Возможно. — Я хмурюсь, хотя сама думала о том же самом.

— Что не так?

— Я просто не уверена, насколько хорошо смогу контролировать этот процесс. Все может… пойти не так.

— Я предпочитаю, чтобы все пошло не так со мной, чем с кем-либо еще.

Мое хмурое выражение лица становится только глубже, но я знаю, что спорить бесполезно: он не собирается отступать ни на шаг, когда дело касается защиты своих брата и сестры. Яго этого и ожидала. Наверное, он втайне даже в бешенстве от того, что мы с Кестрел вообще попытались что-то предпринять, не обратившись к нему — хотя вряд ли принцессу это волнует.

Рив внимательно смотрит на меня, а в его глазах клубится тревога. — Нам необязательно разбираться с этим сегодня ночью, если ты слишком устала.

Я тут же качаю головой. — Я же сказала, что хочу помочь с этим, а времени на раскачку у нас нет. Я по крайней мере хочу кое-что попробовать перед сном.

После короткого колебания он соглашается. Мы отходим от края крыши, шагая на более широкое пространство, освещенное лунным светом, что позволяет мне лучше разглядеть его лицо.

У меня нет глаз Сески, как было днем. Она даже не особенно близко; в такие ясные ночи, как эта, она имеет обыкновение улетать на разведку в близлежащие горы. Но я напоминаю себе, что это неважно; в конце концов, она все равно не может разглядеть ту особую темную, исковерканную магию, которую я ищу. Это проклятие породили люди, а не драконы.

И я собираюсь исправить это, чего бы мне это ни стоило.

При этой последней мысли меня охватывает яростная концентрация. Я пристальнее всматриваюсь в лицо Рива. Я воображаю, как его глаза приобретают ту жуткую, пустую черноту, как зубы становятся острее, и притворяюсь, что вижу, как тьма извивается под его кожей, даже если на самом деле не вижу ее.

— Призови одного из своих драконов, — произношу я, удерживая голос чуть выше шепота, пока борюсь за то, чтобы оставаться сосредоточенной и спокойной.

Он внимательно смотрит на меня, а в его взгляде все еще клубится тревога.

Я боюсь, что он не доверяет мне настолько, чтобы решиться на это — но затем я чувствую, как меняется воздух. Знакомое холодное давление нарастающей силы, похожее на падение температуры, которое часто предшествует грозе. Где-то вдалеке раздается ответный крик дракона. Как только я ощущаю это, я пытаюсь представить, как хватаюсь за ту самую тьму, которую пока не могу разглядеть, вдыхая ее туда, где, возможно, смогу переплавить во что-то более чистое или вовсе сжечь дотла.

Поначалу ничего не происходит.

Я продолжаю попытки. Продолжаю дышать. Наконец что-то начинает собираться — сначала медленно, а затем резко устремляясь ко мне, словно удар кулака под самую грудину. Я едва сдерживаю порыв согнуться пополам.

— Подожди, — выдыхаю я, как можно спокойнее поднимая руку.

Он отшатывается назад, с очевидным усилием придерживая призванную силу.

После того как мы оба приходим в себя, я поднимаю голову и каким-то чудом удерживаю голос от дрожи, задавая вопрос: — Как ты себя чувствуешь?

Его ответ звучит как признание: — …Легче.

Я охотно верю ему, потому что для меня все обстоит с точностью до наоборот; мне кажется, будто я вобрала в себя крошечный кусочек этой тьмы, но я не могу вывести его через руки так, как обычно делаю с элементарными заклинаниями. Я не могу переплавить его ни во что. И теперь эта мерзость просто сидит во мне, цепляясь за мои внутренности, тяжелая, холодная и чужеродная.

Я не говорю Риву всего этого. Я не хочу заставлять его волноваться. Впрочем, это и не имеет значения; он читает меня слишком легко.

— Тебе ведь было больно, да? — спрашивает он.

— Нет.

Он пронизывает меня суровым взглядом.

— «Больно» — не совсем подходящее слово. Это неприятно. Но это не обязательно означает плохо. Дискомфорт тоже может привести к хорошим результатам. Рост редко бывает комфортным.

— Мне даже мысль претит о том, что ты испытываешь дискомфорт.

— Раньше я спала на матрасе, оскверненном грызунами, в окружении сожженных руин моего детского дома и могил почти всех, кого я любила. Я привыкла к трудностям. Я выживу.

Его выражение лица сменяется несколькими оттенками ужаса при этом напоминании о нашем столь разном прошлом.

Я вздыхаю, опуская руку на его руку, полную решимости вернуть его в настоящее. — Просто доверься мне. Пожалуйста? Позволь мне попробовать еще раз.

— Если все это приведет лишь к тому, что проклятие перейдет на тебя, в этом не станет больше смысла. Я не хочу потерять и тебя.

— Проклятие не повлияет на меня так же, как на тебя и Арло.

— Ты ни черта не знаешь о том, как оно на тебя повлияет.

— Я знаю, что у меня есть связь с божественным драконом, которая дает мне силу, недоступную ни одному из вас. С остальным я разберусь, если ты просто позволишь мне.

— Невыносимая, упрямая женщина, — рычит он — и при этих словах я замечаю, как в его глазах проносится вспышка темноты. Эмоции берут над ним верх.

Мне не следует этим пользоваться. Я знаю, что не должна. Но я устала, напугана и отчаянно хочу добиться хоть какого-то прогресса, поэтому продолжаю давить на него.

— Ты не можешь тащить всё в одиночку, — отрезаю я.

— Я и не пытаюсь.

— Ты должен позволить мне сделать это.

— Вообще-то, нет.

— Я не прошу разрешения. Мой свирепый взгляд — это последняя искра, пробивающая его защитную бронь. Она рушится, и хотя то, что происходит дальше, длится всего пару ударов сердца, я отчетливо вижу это: ветвящуюся прямо под поверхностью его кожи тёмно-синюю гниль.

Это мой шанс.

Инстинктивно я протягиваю руку, словно могу зацепиться пальцами за эту тьму и просто вырвать ее, как сорняк. На самом деле мои пальцы не хватают ничего, кроме обжигающе холодного, пустого воздуха. Я маню ее к себе с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле, и, к моему удивлению, нечто отзывается, вливаясь в меня потоком. На этот раз тяжесть не концентрируется в одной точке; она расползается трещиной по стеклу, выбивая почву из-под ног и заставляя все мое тело дрожать.

Глаза Рива слегка расширяются при виде этого.

— Прекрати, — приказывает он. — Сейчас же.

Но я не могу остановиться.

Я близко, я так близко…

Он перехватывает мою протянутую руку и резко отводит ее вниз, пытаясь сбить мою концентрацию.

Я сцепляю зубы.

— Подожди, я справлюсь, клянусь…

— НЕТ!

Его руки так грубо обхватывают мое лицо — а тон его голоса так резок и полон ярости, — что это, кажется, шокирует нас обоих.

Я замираю.

Мы смотрим друг на друга, тяжело задыхаясь.

Прежде чем заговорить снова, он делает шаг назад — его голос звучит тише, но в нем все еще кипит сдерживаемая буря.

— С этим покончено, Ароуин.

Я не могу выдавить из себя ни слова и просто стою в тишине, а мое тело все еще бьет мелкой дрожью от чужеродной тяжести его проклятия, пока он разворачивается и уходит прочь.

Рив уходит недалеко — всего на другую сторону крыши, но пространство между нами кажется таким же необъятным, как небо над головой.

Мое тело все еще дрожит, его вес кажется странным и несбалансированным от всего, что оно впитало из чужого источника. Я спотыкаюсь и опускаюсь в той зоне отдыха, которую обустроила в тени крыши, прижимая голову к груди и закрывая глаза.

Мне кажется, будто я несколько минут бреду сквозь кошмар. Проклятие извивается в моей крови, как живое существо с цепкими когтями, которые сжимаются и впиваются глубже, пытаясь получше устроиться внутри. Когда оно наконец затихает настолько, что я обретаю некое подобие равновесия, я все еще пугающе остро ощущаю его; оно чувствуется как второй пульс, более медленный и холодный под биением моего собственного сердца.

С пронзительной ясностью я понимаю, что Рив был прав: перенос проклятия на меня ничего не решит, если только я не научусь контролировать его и уничтожать после того, как впустила в себя. Дай мне достаточно времени, и с помощью Сески я, возможно, смогла бы…

Но откуда у нас время?

Когда я снова поднимаю глаза, я с облегчением вижу, что Рив по крайней мере все еще здесь — он склонил голову, а его руки уперты в перила.

Глядя на него, я понимаю, что он стоит на том же самом месте, где находился, когда мы впервые поднялись на эту крышу вместе. Я переживала тот момент в голове сотни раз, вплоть до мельчайших деталей. Прохладный ночной воздух, порыв драконьих крыльев, наш почти состоявшийся поцелуй…

И сегодня все повторяется точь-в-точь как тогда: во мне поднимается непреодолимое желание подойти к нему, встретить его под звездами и рассказать ему о самых глубоких, темных уголках моего сердца больше, чем я когда-либо кому-либо рассказывала.

«Я все еще хочу узнать тебя», — говорил он тогда.

Независимо от моих ошибок, неудач или секретов.

Он не убежал от меня в ту ночь, и он не бежит, когда я подхожу и останавливаюсь рядом с ним теперь. Когда я кладу руку на перила рядом с его рукой, его ладонь накрывает мою и просто замирает там, а напряжение в его плечах немного отпускает, словно часть его существа вновь обрела покой от одного моего присутствия.

— Прости, — едва слышно шепчу я. — Я постоянно пытаюсь найти способ исправить всё то, что оказалось гораздо масштабнее, чем я предполагала, и каждый раз терплю неудачу.

Он качает головой, но я уже не могу остановиться, раз уж начала.

— Я знала, что это рискованно. Но ничего не могла с собой поделать. Мне нужно было начать, сделать хоть что-то, хоть крошечный шаг, похожий на продвижение вперед. Я правда не хотела…

— Перестань извиняться. Пожалуйста.

Я приоткрываю рот, но тут же захлопываю его, когда он бросает на меня быстрый взгляд из-под полуприкрытых век.

Мы молчим несколько минут, оба глядя в ночное небо. Я гадаю, какие созвездия знакомы ему, какие истории об их происхождении рассказывает его королевство. Есть ли среди них такие же, как те, под которыми я выросла. Сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему найти общий язык под ними, или мы всё еще пытаемся лишь обмануть самих себя. Вопросы продолжают роиться в голове, и внезапно мое сердце начинает колотиться так бешено, что я не могу его остановить — точно так же, как не могу остановить все те пугающие, неопределенные вещи, которые кружат всё ближе и ближе к нам.

— Это то самое место, где это случилось, — внезапно произносит он.

— Где что случилось?

Пауза, а затем: — Где я понял, что пути назад нет. Что я тону в тебе и мне уже совершенно плевать на то, как выбраться на поверхность.

Я медленно перевожу на него взгляд, и у меня перехватывает дыхание от того, как он смотрит на меня — так, будто он напрочь забыл о сияющих звездах и всех их легендах, так, будто единственная история, имеющая значение — это та, которую мы пишем в эту самую минуту.

— Это проклятие, с которым мы столкнулись, уничтожило мое королевство, мою семью, мое собственное тело и разум, — говорит он. — И всё же, как бы глупо это ни звучало, всё, о чем я могу думать сейчас — это о том, что оно также стало причиной твоего появления здесь. Причиной нашей встречи. О том, что я вытерпел бы это тысячу раз в тысяче разных жизней, если бы это дало хоть малейший шанс снова отыскать тебя в любой из них. И если в конце концов это сведет меня с ума, мне, пожалуй, будет всё равно, лишь бы ты была последним, что я увижу перед тем, как тьма поглотит меня.

Я все еще не могу восстановить дыхание.

— Ты был единственным, кого я хотела увидеть в ту ночь на празднике. И теперь ты — последнее, что я хочу видеть перед тем, как уснуть. Первое, что я хочу видеть, когда просыпаюсь. Я тебя не заслуживаю. Я не знаю, что будет дальше, и я не уверен, что смогу защитить тебя так, как хочу — что вообще смогу защитить тебя от самого себя и того безумия, что угрожает моему роду. И эта мысль буквально убивает меня. Но мысль о том, что у меня тебя не будет, какую бы цену ни пришлось заплатить за это право, почему-то еще страшнее.

Мне наконец удается сделать вдох.

— Ты меня уже получил, — мягко говорю я. — Я сказала тебе это в ту ночь. И я не шутила. Ничто из того, что ты можешь сказать или сделать, не отпугнет меня теперь, а это проклятие… — Я сглатываю комок, снова застрявший в горле. — Оно не сведет тебя с ума. Потому что я этого не позволю.

Его рука касается моей щеки. Это легчайшее прикосновение, но в нем отчетливо читается желание, которое он так отчаянно пытается обуздать, и я снова мысленно возвращаюсь в ту нашу первую ночь на этой крыше — вспоминая сожаление, которое испытала, тогда так и не поцеловав его.

Кажется, судьба на этот раз впервые проявляет к нам милосердие, возвращая меня в этот момент. Давая нам второй шанс.

— Я так сильно хотела поцеловать тебя в ту ночь, — признаюсь я.

— Я хотел сделать кое-что покруче простого поцелуя, — отвечает он. — Тогда и сейчас.

Дыши, приказываю я себе.

Но все без толку.

Воздух нужен мне куда меньше, чем он. Если ему суждено утонуть в бурных водах меня — нас, — тогда я хочу уйти на дно точно так же.

— Давай не будем совершать ту же ошибку дважды, — шепчу я.

Мир на мгновение замирает, останавливаясь с такой силой, от которой мне кажется, будто я парю, земля уходит из-под ног, а все вокруг расплывается.

Я не знаю, кто делает движение первым.

Я знаю лишь то, что в тот самый момент, когда его руки обвивают меня, все вокруг обретает идеальную, пронзительную четкость.

Его губы находят мои, и это столкновение оказывается яростным, прекрасным, пылающим всей той взрывоопасной нуждой, которую мы копили и сдерживали неделями. Мы срываем друг с друга одежду, и уже через секунду мы оба обнажены по пояс, исследуя друг друга без всяких колебаний и сомнений.

Я прохожу пальцами по каждому шраму, по каждому рельефу мышц, по каждому изгибу и впадине его тела, пытаясь заучить наизусть каждую историю, высеченную на его груди, точно так же, как заучила те, что разворачиваются среди звезд.

Он не торопится делать то же самое со мной. Но закончив с этим, его пальцы скользят ниже, цепляясь за пояс моих штанов и делая легкое, многозначительное движение на себя, пока его глаза поднимаются к моим.

Мои губы приоткрываются от желания и жажды, давая немедленный ответ: да.

Я не знаю, удается ли мне произнести это слово вслух, но он понимает меня без всяких слов. Он берет меня за руки и направляет их к перилам по обе стороны от меня. Заставляет мои пальцы сжаться на холодном гребне камня и металла. Надежно фиксируя меня.

— Держись за них, — приказывает он, в то время как его собственные руки возвращаются к моей талии.

Он опускается передо мной на колени, по пути завершая раздевание. Он помогает мне высвободиться из собравшейся на лодыжках одежды и туфель, отбрасывая всё это в сторону, а затем вновь переносит внимание на одну из моих ног, осыпая ее ласками и поцелуями, прежде чем закинуть ее себе на плечо. Открывая меня перед собой. От этой внезапной, абсолютной беззащитности мое сердце начинает стучать еще быстрее, а в голове все идет кругом.

Мгновением позже его губы касаются моего сокровенного места.

Моя голова откидывается назад. Звезды кружатся над головой, а звуки, срывающиеся с моих губ, не похожи ни на что из того, что я издавала раньше. К тому же они достаточно громкие, чтобы их, скорее всего, услышали даже те, кто внизу, и они наверняка могут догадаться, что их король делает со мной, но мне уже совершенно наплевать на это.

Через несколько минут к делу присоединяется его рука, повторяя путь его губ и языка, чередуя ощущения с сокрушительно безупречным ритмом. Затем он пускает в ход оба средства одновременно: скользит внутрь пальцем, продолжая работать ртом снаружи. Мои пальцы на ногах поджимаются, когда первая волна настоящего освобождения зарождается и покалыванием прокатывается по телу.

— Рив, пожалуйста… — выдыхаю я, снова глядя на него сверху вниз.

Он останавливается. Медленно проводит языком сквозь влагу, которую создал, обводя кончиком мое самое чувствительное место и вытягивая из меня последний стон, прежде чем зафиксировать взгляд на моем лице.

— Пожалуйста, что?

Тогда я понимаю, что даже не знаю, о чем умоляю; я хочу его столькими разными способами, что не могу сложить ни единого связного предложения, чтобы попросить о чем-то конкретном.

Он одаряет меня легкой, лукавой улыбкой. Он поднимается на ноги, просунув руку между моих ног и используя ее, чтобы помочь мне подняться, закидывает меня себе на плечо и несет к той зоне отдыха, которую я обустроила.

— Закинул меня на плечо? — запыхавшись, поддразниваю я. — Похоже на какую-то грубость.

— У меня репутация соответствующая, если ты помнишь, — отвечает он, отвешивая моей заднице ощутимый шлепок.

Я резко втягиваю воздух от жжения, оставленного его ладонью, ерзая от неожиданного удовольствия, которое расходится от этого удара волнами. Он перехватывает мой вес, смещая меня так, что мы оказываемся почти лицом к лицу. Он держит руку между моих бедер, а мои ноги обвивают его талию, крепко сжимаясь и пытаясь заставить его прикоснуться глубже.

— И ты, очевидно, полна решимости доказать правдивость этих слухов, — рычит он мне в губы, снова вдавливая палец внутрь.

Я тихо вскрикиваю от внезапного давления на внутренние стенки, и его рот накрывает мои губы, заглушая этот звук.

Я немного сползаю ниже в его объятиях, пока он целует меня и ласкает пальцами еще грубее, и наше равновесие смещается так, что мой распухший центр трется о кончик его твердого члена — члена, который натянут до предела и едва сдерживается штанами. Во мне просыпается еще более дикая, первобытная потребность. Я размыкаю ноги вокруг него и снова опускаюсь стопами на землю. Его руки обхватывают меня за бедра, прижимая почти вплотную к себе и своей твердой плоти — не то чтобы я собиралась куда-то уходить.

Я бросаю на него взгляд из-под ресниц.

— Мы же равные, верно?

Его лицо склоняется к моему, наши носы соприкасаются.

— Да.

— Никаких больше секретов между нами.

— Никаких.

— Тогда почему на тебе до сих пор больше одежды, чем на мне?

Я чувствую, как его губы изгибаются в улыбке против моих.

— Тебе стоит это исправить.

Мои руки уже тянутся к его ремню, расстегивая его, прежде чем он успевает договорить. Я целую его, пока раздеваю, и мое жадное, отчаянное поглощение его губ затихает лишь тогда, когда его член оказывается на свободе и я ощущаю его полный, одурманивающий размер в своих руках.

Он поддевает пальцем мой подбородок, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза, когда бормочет:

— А теперь, думаю, ты должна опуститься на колени и широко открыть рот для меня. Ради равенства.

И снова я подчиняюсь приказу еще до того, как он успевает умолкнуть: моя рука крепче сжимает его, а губы смыкаются на его головке, когда я опускаюсь на колени.

У него нет перила, за которое можно ухватиться, как было у меня, поэтому его пальцы в конце концов зарываются в мои волосы, с силой сжав пряди с такой дикой жесткостью, от которой я окончательно теряю голову. Я беру его все глубже и глубже, наслаждаясь тем, как это лишает его самообладания, пока он наконец не отталкивает меня, тяжело задыхаясь в попытке вернуть контроль над дыханием.

Одной рукой все еще запутавшись в моих волосах, он опускается на колени рядом со мной и втягивает меня в жесткий, страстный поцелуй. Мы сплетаемся воедино в безумном вихре прикосновений и поцелуев, который в конце концов заканчивается тем, что я оказываюсь прижатой к земле под ним.

Его глаза темнеют, когда он заводит мои руки над головой и удерживает оба моих запястья одной рукой. Он входит в меня с обдуманной, мучительной медлительностью, позволяя мне прочувствовать каждый дюйм его возбуждения, скользя внутрь и наружу с нарастающим пылом, пока с моих губ не срывается тихий всхлип, заставляющий его замедлиться и замереть.

— Я делаю тебе больно? — Его взгляд пристально вглядывается в мои глаза, и только тогда я осознаю, насколько черными они стали. Насколько холодным стал воздух вокруг нас.

Но я все равно качаю головой.

Мне не больно. И я не хочу, чтобы он останавливался. Даже когда неестественный холод впивается в мою покрытую испариной кожу, и мне клянутся ощущения, будто в следующий раз, когда он полностью входит в меня, он становится еще крупнее, его член разбухает вместе с непредсказуемой силой, бурлящей в его венах, пульсируя в такт мышцам так, что это кажется опасным граничащим с нечеловеческим.

Соблазнительно близким к нечеловеческому, если говорить честно.

Но теперь он прилагает осознанные усилия, чтобы сохранять самообладание. Я вижу это по тому, как напряжены его руки. По тому, как он доволен тем, что просто удерживает себя внутри меня и дает мне возможность ощущать его пульсацию в этот момент. По тому, как он не решается смотреть мне прямо в глаза.

Я поднимаю руку и глажу его по лицу. Я тоже стараюсь держать себя в руках. Пытаюсь растянуть это мгновение. Сохранить самообладание так же хорошо, как это делает он.

Но с каждой секундой это становится все невозможнее. Каждая вспышка его потребности вытягивает с моих губ все новый, более отчаянный звук. И каждый изданный мной шум заставляет его наливаться силой еще сильнее внутри меня, пока я не убеждаюсь, что мне не мерещится то, как основание его члена превращается во что-то более твердое и толстое — во что-то, от чего я уже не смогла бы оторваться, даже если бы захотела.

Чего я, впрочем, и не хотела.

Вскоре он проигрывает битву за то, чтобы оставаться неподвижным. Сначала он двигается медленно, а затем ускоряет темп, подстраиваясь под мои сбивающиеся вдохи и оставаясь намертво запертым внутри меня все это время.

Наши взгляды встречаются, и исступление в его глазах посылает по моему телу ударную волну наслаждения. Моя спина выгибается дугой. Я даже не пытаюсь заглушить крик, который вырывается из моего горла в ответ, и его надрыв становится нашим общим крушением — и моим, и его. Он вбивается в меня в последний раз, и мы оба срываемся в этот момент, падая в накатывающие волну за волной прекрасные, трепетные объятия облегчения.

Стоны сотрясают его грудь, когда он изливает во мне последние капли самого себя, частично опускаясь всем телом на мое. Но я хочу ощущать всю его дрожащую тяжесть целиком, поэтому вцепляюсь пальцами в его широкие плечи и притягиваю в собственническое объятие. Он не сопротивляется, лишь расслабляется сильнее, совершенно вымотанный и все еще до упора погруженный в меня.

Мы замираем в таком положении на долгое время, оба время от времени вздрагивая от остаточных волн того, что мы только что совершили.

Когда мой разум возвращается к относительной ясности, я ощущаю с новой силой, как он чувствует себя внутри меня — как даже после столь мощной разрядки мы все еще кажемся намертво связанными друг с другом так, как ни с кем и никогда прежде.

Я слегка тружусь о него бедрами, отчасти из-за затухающего возбуждения, отчасти из любопытства.

Он резко втягивает воздух, его зубы легонько покусывают изгиб моего плеча, пока я не замираю.

— Ты действительно настолько ненасытна? — бормочет он.

— Мне любопытно.

— К чему?

— Кое-что из этого было… и до сих пор ощущается… не совсем по-человечески.

Его зубы снова скользят по моему плечу.

— Я же предупреждал тебя, что ты можешь выпустить наружу мою более звериную сторону, разве нет?

Мое возбуждение угрожает вспыхнуть с новой, обжигающей силой, когда он лениво покачивает бедрами, посылая во мне последние удовлетворяющие искорки наслаждения — но он выскальзывает наружу до того, как я теряю контроль окончательно.

— Опасно это или нет, — произношу я, когда восстанавливаю дыхание, — я склонна считать это достоинством.

— Ты неисправима, — говорит он, падая на подушки рядом со мной, раскинувшись во весь рост и закрывая глаза, словно сдающийся на милость победителя военачальник. — И вообще-то я контролировал себя большую часть времени, просто чтобы ты знала. Я все еще не уверен, что безопасно рисковать и терять над собой контроль с тобой полностью.

— Ты бы не причинил мне вреда.

Его брови хмурятся.

— Ты помнишь хоть что-то из того, что я говорил тебе об этом проклятии? О его свирепой, непредсказуемой природе? О том, как некоторые из моих предков полностью превращались в безумных, смертоносных монстров?

Я помню все до единого слова, конечно же, но стараюсь говорить легко.

— Я читала, что брачные привычки драконов порой бывают весьма бурными.

— О да, еще как.

— Впрочем, это вовсе не значит, что ты станешь проявлять жестокость.

— Но я могу.

Я пожал плечами.

— Если подумать, все равно неплохой способ уйти из жизни.

Он пытается продолжить свое строгое нравоучение, но сдается, и в его груди рождается тихий смешок.

— И что, черт возьми, мне с тобой делать?

— Ты будешь целовать меня, — говорю я, приподнимаясь рядом с ним и прижимаясь губами к его губам. Он улыбается, прежде чем медленно ответить на поцелуй. Мы на минуту растворяемся друг в друге, после чего он дотягивается до лежащего неподалеку плеча, набрасывает его на нас и заключает меня в объятия.

— Забудь все, что я говорил раньше, — произносит он, а его пальцы вычерчивают гипнотические узоры на моей коже. — Я забираю тебя прямо сейчас. Ты моя, Ароуин. Каждая чертова частичка тебя принадлежит мне.

Я утыкаюсь ему в грудь, устраивая голову на его бьющемся сердце.

— До тех пор, пока я могу забрать тебя в ответ, — шепчу я.

— Ты теперь понимаешь? — Голос Рива звучит странно отстраненно. — Ты уже связана с другим.

Я отступаю от него, шаря рукой в поисках хоть какой-то надежной опоры. Мой бедра сталкиваются с его письменным столом, дрожащая ладонь несколько раз соскальзывает, прежде чем мне наконец удается ухватиться за край.

— О-он… мертв, — заикаюсь я, прижимая подбородок к груди и зажмуриваясь, чтобы справиться с плывущей перед глазами комнатой и подступающей тошнотой. — Так что это не имеет значения.

— Боюсь, что имеет, Ароуин.

Когда желудок наконец перестает делать кульбиты, я поднимаю голову и смотрю на него. Он не сдвинулся с места у гардероба. На его лице отражается борьба; он делает движение вперед, но тут же замирает — словно не уверен, сократит ли это расстояние между нами или только все испортит.

Я, впрочем, тоже не уверена.

Я перевожу взгляд на письмо, разворачиваю его и пробегаю глазами первые строки:

Благодарю за то, что сохранили в безопасности мою связанную. Я сочту это вкладом в уплату всего долга, который Мурен имеет перед мной и моим королевством.

К сожалению, вам предстоит выплатить еще очень многое.

И в отличие от моей предшественницы, я предпочитаю улаживать долги куда более лично.

Сам смысл слов доходит до меня не сразу, но почерк, которым они выведены — безупречно аккуратные, мелкие и слегка наклоненные буквы…

Это выглядит как почерк Мала.

Боги, это чертовски похоже на его почерк.

Тот самый почерк, по которому я сходила с ума в юности и глупости, когда он каждый день писал письма и оставлял их в ящике для цветов под окном моей спальни, хотя мы жили всего лишь через дорогу друг от друга. Письма, говорил он, куда романтичнее, и он вечно вытворял подобные глупости. Засушивал лепестки между сложенными страницами, окроплял пергамент моим любимым ароматом ванили и корицы. Вся та забота, нежность и обещания, вложенные в эти послания…

Неужели все это было ложью?

Обманом?

Я касаюсь метки на своем левом запястье, проваливаясь в воспоминания о том, как он выжигал ее на моей коже. Мы сделали это тайком, в комнате при свечах над таверной на окраине Халвгейта, а единственным свидетелем был странствующий клирик, утверждавший, что имеет на это духовное право.

Я отчетливо помню, как Мал крепко держал меня за руку, пока выводил знак странным, тонким инструментом — чем-то средним между пером и клинком, кончик которого жжелся, когда скользил по моему телу.

Даже сейчас я помню то изумление, с которым смотрела на мягкое свечение, распускающееся под кожей и согревающее любую боль. Восторг, трепетавший во мне, когда точно такое же сияние озарило его кожу, его метку, пока он произносил над нами прекрасные слова. Слова, которых я не понимала, но которые, как я думала, были просто клятвами на дральском языке.

Все это было частью древней традиции его королевства, говорил он мне. Его мать и отец якобы обладали таким же доказательством преданности друг другу — и я поверила ему, потому что никогда не видела никого из его родни. Все они погибли от рук солдат Мейры, когда бежали с севера.

Неужели они бежали по политическим причинам?

Действительно ли Малахи имел права на Дральский трон?

Насколько же огромна и запутана эта паутина лжи?

Позыв к рвоте снова скручивает меня изнутри, сильнее прежнего.

— Этого не может быть. — Мой голос звучит чужой. Словно я — кто-то другой, кто вовсе не здесь и не проживает этот момент, потому что такого просто не может быть. — Он не сделал бы этого, не сказав мне. Он не стал бы наносить эту метку на мое тело. Он не хочет меня использовать — он любил меня. Ты ошибаешься.

Рив ничего на это не отвечает. Он просто медленно поворачивается обратно к шкафу и продолжает одеваться, совершая привычные механические движения. Пытаясь сохранить спокойствие, удержать свой обычный стоический и невозмутимый вид.

Я понимаю его.

Я обычно поступаю точно так же, когда мир начинает крениться; шаг за шагом, до самого конца дороги, даже если эта дорога рушится и охвачена пламенем.

Но по какой-то причине эта попытка сделать вид, что всё в порядке, приводит меня в ярость.

Мне надоело притворяться, что всё хорошо, когда каждый новый час приносит с собой очередную порцию свежего кошмара.

— Ты лжешь. — Я складываю письмо снова и снова, мои руки дрожат, пока я делаю один тугой, злой сгиб за другим, словно могу сделать его таким маленьким, чтобы оно больше не могло причинить мне вред. — Ты лжец, Рив Каллахан. Ты всегда им был, и сейчас ты врешь. Это какая-то безумная схема, которую ты придумал, и я не собираюсь…

Он останавливается посреди застегивания рубашки и смотрит на меня — его взгляд ровный, терпеливый и невыносимо лишенный той озорной хитрости, которую мне так хочется в нем отыскать.

Я знаю, что он не врет.

Я все равно качаю головой, с трудом сглатывая ком.

— Я на это не куплюсь.

Я не знаю, куда иду — я до сих пор в чертовой ночной одежде, — но мне все равно; я бросаюсь к двери, внезапно почувствовав отчаянное желание оказаться где угодно, только не здесь, и делать что угодно, лишь бы не принимать ни единой частички этой новой ужасной правды.

Рив двигается быстрее, преграждая мне путь.

— Уйди с дороги, — рычу я.

Его невозмутимое выражение лица не меняется.

Гнев растет во мне, заполняя каждый дюйм, и я замахиваюсь, чтобы ударить его по лицу, прежде чем успеваю осознать это. Это истощенная, слабая попытка. Он легко перехватывает мой кулак и отводит его в сторону.

— Пусти меня!

Он лишь перехватывает мою вторую руку, полностью лишая меня возможности двигаться.

— Пусти!

— Нет. По крайней мере, пока ты не пообещаешь мне, что не убежишь творить глупости.

— Какие глупости? Что я вообще могу сделать? — Мой голос трескается, и мне кажется, что моему сердцу грозит та же участь — оно раскалывается на острые осколки, вызывая жуткую колющую боль в груди. — Что я вообще должна с этим делать?

Хватка Рива смягчается, он ослабляет ее и притягивает меня к себе, вместо того чтобы держать на расстоянии. И мне хочется остаться там. О, как сильно мне хочется просто остаться там, зарывшись лицом в его грудь и больше никогда не поднимать голову.

Но я не могу.

— Как давно ты знаешь? — спрашиваю я, и мой голос все еще срывается на кончиках слов.

— Я же говорил… до этого у меня были лишь подозрения.

— И ты не подумал, что я должна была знать об этих подозрениях?

— Ароуин…

— Никаких больше секретов, ты же сам сказал.

— Я отстраняюсь, заставляя себя посмотреть ему в глаза. — Это чертовски похоже на секрет, Рив.

Он вздыхает.

— Я хотел убедиться, прежде чем что-то говорить. Я не собирался подвергать тебя этому испытанию, если для этого не было причин.

Я делаю шаг назад, сжав кулаки, ногти впиваются в ладони — ровно настолько, чтобы боль помогала оставаться здесь и сейчас.

— Я пытался защитить тебя, — говорит он.

— Я могу позаботиться о себе сама.

— Я знаю, что можешь.

— Мне не нужна защита.

— Дело совсем не в этом.

Он выглядит так, будто собирается сказать что-то еще, но в этот момент раздается стук в дверь. Рив напрягается при этом звуке, но не отзывается, не сводя с меня глаз.

Тот, кто стоит по ту сторону двери, настроен крайне решительно.

Когда стук перерастает в неистовое громыхание, Рив тихо ругается сквозь зубы и наконец бросает, что будет на месте с минуты на минуту.

Снова переведя внимание на меня, он говорит: — У меня есть дела, которые нельзя откладывать. Но мы скоро продолжим этот разговор.

— Я не хочу разговаривать.

— Тогда я просто позволю тебе поколотить меня еще немного, если от этого тебе станет легче.

Как ни странно… может быть.

— В таком случае решено. Считай это свиданием.

Я знаю, что он пытается выбить из меня улыбку, но я не могу заставить себя подарить ее ему.

Он сокращает расстояние между нами, протягивая руку, чтобы коснуться моей щеки. Его прикосновение задерживается, тяжелое и полное неопределенности, даже когда он произносит:

— Мы во всем разберемся. Клянусь.

Я понятия не имею, как мы вообще можем в этом разобраться. Но у меня также нет сил спорить, поэтому я слегка киваю и позволяю ему уйти, в каком-то оцепенении отступая в сторону, пока он заканчивает приготовления.

Он целует меня на прощание, замирая с рукой на дверной ручке лишь на секунду, чтобы оглянуться через плечо и бросить:

— Поешь. Отдохни. Я вернусь так скоро, как только смогу.

Я снова едва заметно киваю.

Когда он уходит, комната кажется пустой и неправильной.

Я быстро понимаю, что не могу здесь оставаться. Слишком тяжело находиться в окружении его запаха, его раскрытых на столе книг, его очков для чтения, все еще аккуратно сложенных рядом с подносом для завтрака. Слишком тяжело смотреть на кровать, в которой мы так мирно спали, и вспоминать, как я проснулась такой согретой, такой счастливой и такой…

Влюбленной.

Не могу придумать времени или ситуации хуже для осознания этого факта, но отрицать его я больше не в силах.

Я пришла сюда, чтобы уничтожить его, а вместо этого влюбилась.

Я поняла это в тот самый момент, когда проснулась и увидела его в лучах утреннего солнца. Это ощущение умиротворения, проникающее в каждую клеточку моего существа… это была моя окончательная капитуляция. Какая-то часть меня, кажется, знала об этом задолго до сегодняшнего утра, просто я не была готова признать, как сильно изменилась и как сильно заблуждалась на его счет. Какая-то часть меня тоже боялась, понимая, какие осложнения возникнут, если мы поддадимся растущим друг к другу чувствам.

Но даже в самых жутких видениях нашего будущего я не могла предвидеть осложнение в виде письма, которое я теперь сжимаю в руке.

Я достаю одежду из запасов, которые начала собирать в одном из шкафов Рива, быстро одеваюсь и в спешке покидаю комнату, пытаясь убежать от собственных мыслей.

Я не хочу оставаться с этими мыслями наедине, когда они все-таки настигнут меня, поэтому направляюсь к комнате Брайар. Я держу голову высоко и избегаю зрительного контакта со всеми, кто попадается на пути, твердо решив не позволить им увидеть, как близка я к тому, чтобы рассыпаться на кусочки.

Брайар в ее комнате нет. Я проверяю библиотеку, нашу любимую залитую солнцем гостиную и еще несколько мест, но все безрезультатно. Заставляя себя сохранять самообладание, я выхожу на лужайку, где практиковалась в магии, надеясь найти ее там — балующую Сеску новыми лакомствами. Сейчас я бы даже обрадовалась появлению Кестрел.

Лужайка пуста.

В голове стучит, пока я смотрю на траву, изгибающуюся и извивающуюся под порывами ветра, который с каждой секундой становится все сильнее, возвещая о приближении бури. Убирая с лица хлещущие волосы, я вглядываюсь в серое небо в поисках знакомого силуэта своего дракона.

Сески нигде не видно.

Я пытаюсь достучаться до нее через нашу связь, посылая мысль за мыслью, но…

Ничего.

Боль в голове усиливается. Вскоре она перекидывается на грудь, сжимаясь тисками вокруг моего сердца, и все мое тело охватывает лихорадочная дрожь.

Шок, говорю я себе.

Вся та череда дурных новостей, что мне пришлось пережить, наконец настигла меня. Я исчерпала предел того, что способна вынести психика, так что вполне логично, что под этим грузом начинает ломаться и тело.

Однако к тому моменту, когда я возвращаюсь внутрь замка, я уже едва могу держаться на ногах — и начинаю бояться, что со мной происходит что-то еще. Что-то выходящее за рамки шока и истощения. Я не могу этого объяснить. Я знаю лишь то, что дышать становится все труднее и труднее.

Я спотыкаюсь, преодолевая сколько хватает сил коридоры дворца, часто останавливаясь, чтобы поймать равновесие. Стены и проходы искривляются и уходят вдаль, и каждая точка, к которой я пытаюсь добраться, при моем приближении отодвигается еще дальше. Когда зрение начинает отказывать, в самом конце коридора я замечаю какую-то фигуру. Разглядеть, кто это, я не могу, но все равно пытаюсь окликнуть незнакомца.

Помогите.

Вряд ли это слово действительно слетело с моих губ. Но я чувствую, как медленно оседаю на пол, и это привлекает ее внимание.

— Леди Ароуин!

Я на полу. Холодный мрамор под щекой. Шаги, грохочущие все ближе. Руки, лихорадочно шарящие по моему телу в поисках травм.

Еще шаги.

Еще голоса.

Множество рук, и вот меня уже поднимают в воздух.

Я моргаю, и каким-то образом оказываюсь в своей комнате, а над моим ложем склонились расплывчатые силуэты, переговариваясь приглушенными, торопливыми голосами.

— Сообщите королю, — слышу я чей-то голос.

«Не надо», — пытаюсь ответить я. У него и без того хватает забот.

Но, опять же, мне кажется, что мои слова так и не срываются с губ. И сколько бы раз я ни пыталась сказать им, что со мной все в порядке, толку от этого нет. Я заперта в теле, которое становится все больше похоже на склеп — безмолвное, холодное и неподвижное, — и вскоре саван темноты накрывает меня с пугающей, неотвратимой окончательностью.

Я не знаю, сколько времени я пролежала в этом гробу из темноты, прежде чем мне снова удается открыть глаза и увидеть бледный, водянистый свет, просачивающийся сквозь занавески. Это длится всего пару секунд, прежде чем тьма вновь наступает и поглощает меня.

Снова и снова я пытаюсь пробиться обратно к свету.

«Я все еще здесь», — шепчу я каждый раз, когда мне удается заставить губы сложить эти слова. Упрямое приветствие Ожога возвращается ко мне именно тогда, когда оно нужнее всего, напоминая: пока я могу сделать еще один вдох, пока могу открыть глаза еще хоть раз, я еще не мертва, а значит, могу продолжать путь.

Все еще здесь, все еще здесь, все еще здесь.

И в конце концов я остаюсь здесь по-настоящему.

Сознание просачивается капля за каплей. Глаза открываются и остаются открытыми. Мое тело кажется чужим и далеким, но я хотя бы чувствую его. И первое, что привлекает мое внимание — острая, колющая боль на одном из пальцев. На том самом, что носил кольцо, подаренное Ривом в мое первое утро во дворце.

Я поднимаю руку, моргая до тех пор, пока взгляд не фокусируется.

Кольца нет.

По пальцу и ладони вьется запекшаяся струйка крови, а на шелковых простынях рассыпались мелкие капли. А вместо рубинового камня короля красуется свежо вырезанная метка: круг с шестью заостренными лучами, расходящимися наружу.

Я резко сажусь на постели, едва не потеряв равновесие и не свалившись на пол. Ужас перехватывает дыхание и на мгновение останавливает сердце, по мере того как до моего разума доходит истинный смысл этого нового знака.

Кто-то сделал это со мной, пока я спала.

Что еще они со мной сделали?

Как я могла сквозь это проспать?

Мне хочется закричать. Содрать эту метку и всю кожу вокруг нее, пока не останется ничего, на что кто-либо мог бы заявить свои права. Но мне удается сохранить самообладание, сделать один глубокий вдох, а затем второй, прижимая ладони к глазам, пока этот порыв не отступает.

И тут я замечаю то, что стоит на прикроватной тумбочке.

Букет цветов, по большей части состоящий из синей вербены.

Тех самых цветов, которыми я планировала украсить все вокруг в день своей свадьбы.

Лихорадочный жар снова охватывает кожу, в голове опять пульсирует боль, но мне на это наплевать.

Я не могу провести в этой постели ни секунды больше.

Мне нужно встать. Мне нужно уйти. Мне нужно найти кого-нибудь и предупредить их: Малахи, очевидно, все еще держит во дворце шпионов, мы вступили в новую фазу этой темной, ужасной игры, в которую он играет — и, судя по всему, играет уже много лет.

Мои ноги дрожат, пока я покидаю комнату, а зрение грозит расплыться по краям при каждом резком повороте головы. Метка на пальце пульсирует в такт сердцебиению. Я сжимаю кулак, пытаясь спрятать ее от самой себя, и бреду дальше.

Судьба на моей стороне: мне не приходится долго блуждать в своем паническом, растрепанном состоянии, прежде чем я замечаю Рива, идущего по коридору. Вид его вызывает лавину эмоций — такой мощный, сумбурный поток, что мне приходится опереться рукой о стену, чтобы просто устоять на ногах.

Увидев меня, он срывается на бег и подхватывает меня за мгновение до того, как ноги окончательно отказывают.

— Ароуин, что ты делаешь? Я шел к тебе — один из слуг сказал, что ты упала в обморок.

— Да, я…

— Тогда почему ты встала с постели?

Я прижимаюсь к его груди, пытаясь перевести дыхание.

— Эй. Посмотри на меня. — Он осторожно обхватывает ладонями мой подбородок и поднимает мое лицо к своему. — Что происходит?

Мой голос звучит куда увереннее, чем я себя чувствую.

— Кто-то приходил в мою комнату, пока я спала. Когда я проснулась, кольца, которое ты дал мне, уже не было.

Он держит руки на моих плечах, поддерживая, но делает шаг назад, чтобы видеть меня целиком, явно всё еще пребывая в замешательстве.

Больше слов я из себя выдавить не могу, поэтому поднимаю перед ним сжатый кулак, показывая ему. Я слежу, как его взгляд перемещается с моего лица на руку, на сухую кровь, тонкой красной линией прочертившую костяшки. Выражение его лица меняется с растерянности на нечто гораздо более мрачное, черные кольца поглощают радужку, как чернила, капнувшие в воду.

Он бережно берет меня за запястье и удерживает его, разжимая мои пальцы. Его глаза находят свежевырезанную метку, и он замирает — та самая выученная неподвижность человека, который научился скрывать свою звериную сторону, когда это необходимо.

Но даже в своем полубессознательном состоянии я чувствую ярость, рябью проходящую прямо под поверхностью его кожи, когда он произносит низким, опасным голосом: — Я убью этого ублюдка.

Его тон пугает меня почти так же сильно, как кровь на моей коже.

Мгновением позже мы уже движемся, и он не говорит, куда мы идем. Он предлагает нести меня, но я отказываюсь; я чувствую себя увереннее рядом с ним, когда его рука крепко сжимает мою, даже несмотря на то что стены давят, а каждый коридор кажется уже, чем минуту назад.

Его глаза рыщут вокруг, пока мы идем, отмечая каждый дверной проем, каждую тень, каждого слугу, бросающего взгляд в нашу сторону. Наконец он замечает того, кого, по-видимому, искал: свою сестру. Она стоит с группой придворных в дальнем конце зала, переговариваясь тихими, быстрыми фразами. Как только она видит Рива, она умолкает.

Он даже не произносит ее имени. Достаточно одного взгляда, какого-то негласного понимания, промелькнувшего между ними. Она отпускает толпу парой коротких слов и направляется к нам, ее темные глаза полны вопросов.

Рив излагает последние несколько минут отрывистыми, точными фразами, ярость все еще извивается под его кожей, словно живое существо, которое опасно близко подобралось к выходу наружу.

— Значит, очистка, которую мы проводили после Праздника Солнечного Урожая, была недостаточно тщательной, — бормочет Кестрел. — У него до сих пор есть здесь свои люди. Кто-то из младших слуг, вероятно, за хорошую цену был подкуплен выполнять его приказы.

— Когда я узнаю, кто это был… — Глаза Рива становятся абсолютно черными, проклятие поднимается вместе с его гневом, прежде чем он успевает его подавить.

Я переплетаю свои пальцы с его еще крепче и даю твердое, заземляющее сжатие.

— Мы узнаем, — говорит Кестрел, понизив голос. Ее взгляд скользит вдоль коридора, высматривая любого, кто мог бы подслушать. — А пока я заберу ее в свои покои — туда, где я могу ручаться за каждого человека, имеющего доступ. И я выставлю собственных, самых доверенных стражей.

Он хмурится, сомневаясь.

— Я позабочусь об этом, — говорит ему сестра. — К тому же в твоем кабинете тебя ждут другие проблемы.

Рив все еще выглядит разрываемым противоречиями, когда поворачивается ко мне. Его рука поднимается к моему лицу, большой палец проводит по щеке так же, как перед тем, как он попрощался со мной в своей комнате. Медленно. Запоминая. Словно он опасается, что это может быть последний раз, когда ему удастся прикоснуться ко мне вот так.

— С Кестрел со мной все будет в порядке, — пытаюсь заверить я его. — Только не опаздывай на свидание, которое обещал. Мне действительно нужно кого-нибудь ударить после этой последней катастрофы.

Уголок его рта дергается. Это еще не улыбка. Но напряжение в челюсти вскоре немного спадает, и чернота в глазах отступает.

Отстранившись, он говорит сестре что-то на древнем языке их королевства — что-то мягкое и выверенное, от чего глаза Кестрел слегка расширяются, прежде чем она берет себя в руки и возвращает на место свою обычную маску. Она ничего не отвечает. Только кивает.

Он быстро, крепко целует меня, затем отпускает и уходит, не сказав больше ни слова.

Мне любопытно, что он сказал сестре, но я слишком рассеяна, чтобы спрашивать; метка на пальце снова горит, пульсируя глупо и неотступно. То же самое происходит и с той, старой, на моем запястье. Кожа вокруг нее становится неприятно горячей, и я не хочу даже пытаться осмыслить это сейчас.

Я жду, пока Рив исчезнет из виду, прежде чем позволить себе выдохнуть переполняющее меня отчаяние; все мое тело дрожит от усилий держаться. На глазах выступают слезы. Я быстро моргаю, прогоняя их.

Кестрел касается моего локтя, побуждая идти. Мы быстро идем по дворцу, минуя окна, через которые видны всполохи бури, чье приближение я чувствовала по ветру еще раньше. Теперь она в самом разгаре: потоки дождя хлещут по стеклу, небо цвета старого олова, молнии время от времени прорезают набухшие тучи белыми швами.

— Это не твоя вина, знаешь ли, — говорит Кестрел после долгого молчания.

Я не отвечаю.

— И сколько бы отметин ни было вырезано на твоей коже, ты не принадлежишь никому, кроме себя самой. Не забывай об этом.

Она ведет меня дальше, не убирая руки с моего локтя и оставаясь настороженной. Ее прикосновение легкое, подчеркнуто практичное, почти холодное — как и многие другие ее жесты. Но я чувствую благодарность за эту опору. Особенно когда гром за окном становится громче, а пульсация в голове старается вторить ему.

Мы почти дошли до цели, когда из-за угла вылетает фигура, двигаясь так быстро, что Кестрел в испуге заслоняет меня собой. Она быстро расслабляется, тихо чертыхаясь, когда мы обе понимаем, что это Брайар.

— Оуин. Вот ты где. — Брайар проталкивается мимо Кестрел ко мне, ее волосы растрепаны, глаза покраснели от слез, а облегчение столь очевидно и огромно, что у меня сжимается сердце. — Благодарение богам, — выдыхает она. — Я повсюду искала твою глупую задницу — услышала, что ты упала в обморок, но тебя не было ни в твоей комнате, ни у короля, я не знала, куда тебя унесли, и Сеска…

Я замираю.

— Что с Сеской?

Брайар медлит, оглядывая мое состояние. У меня такое чувство, будто она пытается решить, в состоянии ли я вынести еще порцию плохих новостей.

Я не в состоянии.

Но это не имеет значения.

— Брайар. Скажи мне. Сейчас же.

— Я… я ходила к ней сегодня утром, и она вела себя странно. Будто заболела или типа того.

Заболела.

Неужели именно поэтому я чувствовала себя так раньше?

— Она не разговаривала со мной, — продолжает Брайар. — Она все время ходила кругами по двору, улетала, а потом возвращалась. Я пыталась следовать за ней, но в последний раз, когда она взлетела… она улетела слишком далеко. Я потеряла ее из виду, а она до сих пор не вернулась.

Хватка Кестрел на моей руке становится крепче.

Я смотрю на ближайшее окно, залитое дождем, и снова пытаюсь дотянуться до Сески через нашу связь. На этот раз не осторожно и ощупывающе, а отчаянно, когтями, вкладывая каждый осколок концентрации в этот порыв, уходящий в темноту в надежде зацепиться хоть за что-то, хоть за какой-то знак.

На мгновение — ничего.

А потом…

Боль.

Сначала слабая. Просто колющее давление под ребрами. Затем она разливается шире, челюсть с зазубренными зубами разевается, а потом смыкается на моем сердце с такой яростью, что меня почти сгибает пополам.

— Я должна добраться до нее, — слышу я собственный голос.

Рука Кестрел превращается в стальной капкан. — Я пошлю других на поиски дракона. Сейчас нам нужно доставить тебя в безопасное место, и ты должна там оставаться.

Ответ вырывается из меня, первобытный и ощетинившийся. — Я не в безопасности, если Сеска не в безопасности. А теперь убери от меня свои руки.

Ее голос звучит так же дико.

— Не будь идиоткой.

Я вырываюсь из ее хватки с силой, которая не кажется полностью моей, даже когда где-то глубоко в моих мыслях крошечный голосок задается вопросом: а не права ли она, называя меня идиоткой?

Затем через связь накатывает паника, более разрушительная, чем сама боль.

«Она нуждается во мне», — шепчу я, и в голове не остается ничего, кроме этой мысли, и все прочие чувства разлетаются, уступая место отчаянному порыву бежать.

Кестрел снова пытается схватить меня.

Я ныряю под ее руку, разворачиваюсь и перехожу на спринт.

Дворец проносится мимо размытым пятном. Я двигаюсь со скоростью, которой не должна, не могла бы обладать сама по себе, — отчаянной, божественной и едва управляемой. Я замедляюсь лишь потому, что плохо знаю это крыло и не уверена, где ближайший выход.

На миг мелькает мысль: просто выбить окно и вылететь сквозь разбитое стекло, падая вниз, не сбавляя шага. Мне плевать, будет ли больно.

Мне плевать на все, кроме желания добраться туда, где сейчас Сеска.

Но какой-то последний осколок человеческого разума останавливает меня. Вместо этого я нахожу лестницу, преодолевая ее по несколько ступеней за раз, и врываюсь в широкий, величественный вестибюль внизу.

— Остановите ее! — слышу я крик Кестрел откуда-то далеко позади и сверху.

Стражники, выстроившиеся в зале, выглядят растерянными, но подчиняются приказу, сходясь ко мне с обеих сторон.

Первый, кто добирается до меня, принимает на себя всю мощь той первобытной твари, в которую я превратилась, — я успеваю ударить его с такой силой, что он отлетает в дальнюю стену, прежде чем у меня появляется шанс взять себя в руки.

Как только я перевожу взгляд с него, двое других уже тянутся ко мне.

Первый промахивается, когда я резко ухожу вправо. Пробегая мимо, я вонзаю кулак ему в живот и отшвыриваю, оставляя на полу, куда он падает, тонкую трещину. Второй начинает медлить, передумывая, его глаза расширены — но его рука все еще вытянута, все еще пытается преградить мне путь.

Моя рука действует без мысли, хватая и ломая кость, словно это не больше, чем сухая ветка.

Агонизирующий крик, вырвавшийся из груди стражника, вызывает у меня тошноту, но я не останавливаюсь.

Потому что двери прямо передо мной.

А Сеска где-то за ними.

— Оуин! Остановись! — голос Брайар звучит надорванно и едва узнаваемо из-за гула в моих ушах.

Я не оборачиваюсь.

Не знаю, как ей удается оказаться передо мной. Но она стоит в дверях с поднятой рукой, и все ее тело дрожит.

— Ты не можешь уйти. — Ее взгляд на мгновение падает на стонущих от боли стражников, а затем снова возвращается к моему лицу. — Ты не можешь. Ты мыслишь неясно. С тобой что-то не так.

Не так.

«Нет. Со мной все так. Неправильность исходит не от меня, а откуда-то вдалеке. Оттуда, куда мне нужно попасть. Сейчас же».

— Уйди с ее пути, — голос Кестрел доносится из-за моей спины, тихий и острый, как лезвие. — Если не хочешь, чтобы она сделала с тобой то же, что с ними. Или хуже.

Брайар качает головой.

— Я не сдвинусь.

Боль через связь достигает пика. Зрение на мгновение ослепительно вспыхивает белым.

— Она теряет себя, — снова Кестрел, ее резкий голос теперь срывается, сквозь трещины просачивается отчаяние. — Это связь. Они сделали что-то с ее драконом, и это делает ее больной, это сводит ее с ума. Пытаясь остановить ее, вы только делаете хуже для всех — включая ее саму.

Они сделали что-то с ее драконом.

Почему я все еще стою здесь?

— Мы не можем просто позволить ей уйти! — кричит Брайар. — Это же явно ловушка!

Я слышу слово «ловушка», и мой мир сужается до него, пока все, о чем я могу думать, — это Сеска со связанными крыльями, с потускневшими золотыми глазами, с телом, закованным в тяжелые цепи.

— Брайар, — говорю я голосом, который звучит не как мой. — Отойди. Сейчас же.

Она не двигается.

В кончиках моих пальцев вспыхивает резкое, внезапное давление, тяжесть, которой нужно найти выход. Я протягиваю руку, намереваясь лишь оттолкнуть Брайар в сторону. Она издает ужасный, задавленный звук, когда я это делаю, и давление в пальцах сменяется странным покалыванием.

Я смотрю на них.

Когти.

Драконьи когти, темные, изогнутые, с которых капает кровь моего лучшего друга.

Они втягиваются, прячась под обычные ногти прямо на моих глазах, но вред уже причинен: Брайар на полу, одна рука сильно прижата к животу, алая кровь просачивается сквозь пальцы, она хватает ртом воздух, лицо белое от шока.

Все вокруг меркнет на секунду, а затем снова обрушивается с такой пугающей ясностью, что становится больно. Но эта ясность кажется не моей. Она не фокусируется на том, на чем я хотела бы; она осознает только створки дверей передо мной.

Я распахиваю их и бросаюсь в охваченный бурей день.

Я больше даже не смотрю, куда иду. Я просто бегу с той же заемной скоростью, что и раньше, подпитываемая связью; паника Сески и моя собственная сливаются в нечто, влекущее меня вперед, миля за милей.

Десять миль, двадцать, может, больше. Я теряю счет расстоянию. Дворец остается позади, затем поля за ним, затем поля сменяются темной лесополосой, и я ныряю в эту темноту, не замедляясь. Моя божественная скорость проносит меня сквозь заросли, через корни, через мелкие ручьи, бурые и пенящиеся от дождевых потоков. Я не спотыкаюсь, не устаю, я не делаю ничего, кроме как следую за натянутой до предела нитью муки между мной и моим драконом.

Она становится сильнее.

Она приближается, или я приближаюсь. Или мы сходимся вместе, направляясь к какой-то точке в серой тьме между нами, и я почти, почти…

Что-то сбивает меня сзади.

Затем удар слева.

Потом что-то прижимают к моему лицу, а руки с силой заламывают за спину.

Я сражаюсь, кричу и сопротивляюсь еще яростнее, даже когда мои колени начинают подгибаться. Но нападавших слишком много, а то, что прижали к моему лицу, пахнет холодным железом и горькими травами, и этот запах растворяет все мои мысли — даже божественные, первобытные.

Я обмякаю, щекой встречаясь с влажной землей. Ткань на лице немного сползает. Клочки штормового света просачиваются в мое поле зрения, только чтобы погаснуть, пока сознание ускользает.

Последнее, что я осознаю, — это рык Сески. Не через связь, а в реальности, где-то далеко. Я не знаю, мои ли это слова звучат у меня в голове или ее. Знаю только, что они тихие. Сломанные. Побежденные.

Прости, что я не смогла до тебя добраться.

Затем тьма возвращается, и на этот раз — навсегда.

Мой город пылает вокруг меня.

Я лежу на спине, не шевелясь, среди руин моего дома, где прошло детство. Наблюдаю, как пламя лижет мое тело. Слушаю, как дерево трещит и лопается, ожидая момента, когда то, что осталось от конструкции, наконец не выдержит, обрушится и похоронит меня под собой. С той ночи, когда пал Эмберфолл, я возвращалась сюда не меньше сотни раз. Сотню раз я желала, чтобы все закончилось смертью.

«Забери меня», — беззвучно умоляю я.

Но огонь так этого и не сделал.

Я моргаю, и я проснулась, а пламени больше нет. Как и жара. Как и света. Я где-то в сыром, холодном месте, далеко от любого дома, который когда-либо знала, надо мной сводятся каменные стены. Подо мной — тонкое одеяло, которое почти не защищает от твердой поверхности, на которой я свернулась. Где-то рядом капает вода.

Я в пещере, осознаю я.

Скорее всего, где-то в горах к северу от Мурена.

В пространстве раздается тихий скребущий звук. Спустя мгновение, стоило мне закрыть глаза и сосредоточиться, я понимаю, что это: я иногда засыпала под этот звук, когда оставалась у Малахи. Он часто допоздна засиживался за работой, всегда что-то делая руками и своим ножом. Многим приемам, которые я использую для своих поделок, я научилась, наблюдая за ним — хотя он всегда был более искусным мастером, используя только самые гладкие куски дерева, самые острые лезвия и самые точные срезы.

Я снова открываю глаза и пытаюсь сесть… и тут понимаю, что мои руки скованы цепями. Что-то есть и на правой лодыжке, оттягивая меня вниз. Ужас от осознания этого накатывает, но лишь на миг, прежде чем мое внимание отвлекает нечто другое…

Малахи. Он сидит на камне возле входа в пещеру с ножом в руках и вырезает что-то из деревянного бруска.

Я перестаю дышать на столь долгий срок, что едва снова не теряю сознание.

У его ног горит маленький, почти угасший костер. Он заслоняет собой все тепло и большую часть света, и красно-оранжевое зарево лишь изредка дотягивается до него, вспыхивая и отражаясь от лезвия ножа.

Я пытаюсь заговорить, но из горла не вырывается ни звука.

У меня было слишком много кошмаров, которые начинались точно так же.

Наконец, из меня вырывается задавленный звук, и руки Малахи замирают. Он поворачивает голову в мою сторону, и на его лице расплывается мягкая улыбка.

— Оуин, — он выдыхает мое имя, словно выпускает на волю тайну, словно это подарок, который он хранил все эти годы. — Прошло слишком много времени. Я скучал по тебе.

Это каким-то образом еще страшнее всего, что было до сих пор — это приветствие в сочетании с улыбкой, которая до сих пор не сошла с его губ. Будто ничего не изменилось и он никогда не уходил. Будто я никогда не видела, как он умирает, никогда не клала цветы на его надгробие, и все те трагедии и клятвы, на которых я строила свою жизнь, внезапно просто… исчезли.

Я делаю еще одну попытку выпрямиться, неуклюже ползая и поскальзываясь, чтобы сесть, напрягаясь и извиваясь в путах. Я начинаю терять равновесие, но мне удается откинуться назад на обломок сталагмита — упереться в него, чтобы хотя бы оставаться в вертикальном положении, чтобы хотя бы иметь возможность смотреть Малу в глаза, когда он разворачивается ко мне полностью.

— Расслабься, — говорит он. — Ты здесь в безопасности. И прошу прощения за то, как нам пришлось тебя забрать. Это было не совсем моей идеей, но некоторые из моих солдат начали нервничать, требуя действий. Хотя должен признаться, мне тоже было любопытно, как ты отреагируешь на ее страдания.

— Ее страдания… — Это слово резко возвращает меня в состояние яростной ясности. — Что, черт возьми, ты сделал с моим драконом?

— С ней все в порядке. Она рядом. В надежном месте.

— Это не то, о чем я спрашивала.

— Не думаю, что ты хочешь знать жуткие подробности прямо сейчас. У тебя и так была тяжелая ночь.

Меня внезапно начинает трясти так сильно, что я не могу заставить себя ответить.

— Тебе холодно? — Он не дожидается ответа, просто встает, снимает свой плащ на меху и пересекает пещеру, чтобы набросить его на меня. Его руки задерживаются на мгновение после того, как он закрепляет плащ на моих плечах, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть привычные, грубые костяшки его пальцев. Изумрудное кольцо, принадлежавшее его отцу. Шрам, пересекающий боковую часть его левой кисти — тот самый, что он получил летом, когда мы впервые встретились, когда он в темноте перелезал через забор позади моего дома и зацепился за острый ржавый край наверху.

Его плащ пахнет дымом и холодным металлом. Не им. Не той сосной и теплой землей, которые я помню. Мне хочется сорвать его с себя, выбросить из пещеры, и уйти вслед за ним, убежать, никогда не оглядываться и попытаться хоть как-то осмыслить все это.

Но теперь он достаточно близко ко мне, чтобы я могла разглядеть его во всех подробностях, и все, что мне в итоге удается сделать — это просто смотреть на него.

Это похоже на возвращение домой после долгих лет отсутствия: находишь все на своих местах, и все же ничто не кажется прежним. Его глубокие карие глаза знакомы, но стали жестче. В них больше расчета. Темные волосы отросли, черты лица заострились под их мягкими прядями. Он всегда держался с непринужденной уверенностью, но теперь эта спокойная неподвижность больше похожа на затаившуюся ловушку, а не на ту открытость, рядом с которой мне было так спокойно.

Он узнаваем, но скорее напоминает монумент человеку, которого я любила, а не его самого. Словно памятник, высеченный руками мастера, который точно знал, как воссоздать форму, но не понял, что именно в нем по-настоящему ценно.

— Сейчас мы забрались довольно высоко в Гримфеллы, — говорит он, бросая взгляд на темный вход в пещеру. — На такой высоте погода может испортиться в мгновение ока. — Он склоняет голову набок. — Ты ведь никогда не любила холод, верно?

Долгое время я просто продолжаю смотреть на него.

Я смотрю и смотрю, пока у меня не исчерпываются способы лгать себе, убеждать себя в том, что все это происходит не наяву.

— Как? — наконец шепчу я. — Как ты…

Он издает короткий, невеселый смешок, присаживается передо мной и оттягивает воротник рубашки, открывая взгляду часть огромного шрама, рассекающего его грудь по центру. — Справедливый вопрос, учитывая вот это, да? Это тот же самый вопрос, который задавали солдаты Мейры, когда нашли меня валяющимся где-то в Пепельных землях, практически разрубленным пополам.

Мое сердце падает в желудок при воспоминании о том, как его уносили, и его бездыханное тело исчезало в затянутом дымом небе.

Все эти годы я изо всех сил старалась не думать о том, что было потом. О том, как я искала его тело, но так и не нашла. Я просто решила, что его сожрали до костей — такова была участь многих.

— Думаю, это уберегло меня от того, чтобы драконы разорвали меня той ночью окончательно, — он протягивает руку, демонстрируя нашу общую метку. — Хотя едва ли. Твоя связь с божественным созданием тогда еще не пробудилась до конца или не была достаточно сильной, чтобы позволить тебе подчинить тех драконов. Не тогда. Так что у меня тоже не было шансов по-настоящему их контролировать.

— Солдаты Мейры нашли тебя…

— И были достаточно любезны, чтобы выходить меня — исключительно для того, чтобы я мог страдать сильнее, когда меня упрятали в ее темницу. Пять лет мучений, если быть точным. — Его голова откидывается назад, а взгляд устремляется в каменный свод. — Я часто думал о тебе. Это помогало мне держаться.

Что-то в том, как он произносит это «помогало», пускает новую волну холода по моим позвонкам.

Мой голос дрожит, несмотря на все попытки взять его под контроль. — Если бы я знала, что ты жив, Мал, я бы…

Он медленно возвращает взгляд к моему лицу. — Твой дракон знала. Теперь я чувствую нас обоих, и уверен, она тоже чувствует меня — и внезапно она наверняка осознала то притяжение, которое я оказываю на вашу связь, задолго до сегодняшнего вечера. Она понимает, как работает древняя магия метки Пламеннорожденного.

— Она… она мне ничего не сказала.

— Может быть, потому, что знала: ты уже двинулась дальше.

— Двинулась дальше? — Эти слова, словно осколки стекла, резали горло на выходе из пересохшего рта. — Ты думаешь, я просто двинулась дальше? Ты сошел с ума?

— Если бы это было так, это можно было бы понять, верно? После всего, что произошло? Но нет, Ароуин. Я вполне в своем уме. — Он поднимается на ноги и направляется обратно к костру у входа в пещеру.

Я пытаюсь вскочить и последовательность нарушается жестоким напоминанием о сковывающих меня цепях; в итоге я с размаху падаю на колено, отчего сквозь него пронзительно и остро простреливает боль.

— В этом нет необходимости. Пожалуйста. Сними цепи, и давай… давай просто поговорим, как раньше.

— Боюсь, ты стала для этого слишком непредсказуемой.

— Непредсказуемой?

— Да. Например: ни за что на свете я не мог предсказать, что найду тебя играющей роль королевы в залах Муренского дворца. И тем не менее, именно этим ты в последнее время и занималась, не так ли?

Я не знаю безопасного ответа на это, поэтому молчу.

— Ходят слухи, что ты даже собиралась выйти за него замуж. — Он пинает ногой поленце, которое обрабатывал, отправляя его в костер, и подталкивает носком резьбу, пока дерево не вспыхивает кратким, ярким пламенем. Я замечаю, что нож все еще у него в руке; его металл зловеще блещет внезапной вспышке света. — Говорят, они неотделимы друг от друга. Муренский король наконец-то нашел себе ровню. Такая красивая история любви, судя по всему. На века.

Я не свожу глаз с ножа. Следить за ним трудно, так как огонь снова угасает, а из-за моего нарушения восприятия глубины мне еще сложнее разглядеть его на фоне похожих по цвету стен пещеры.

— Я думал подождать нашего воссоединения до твоего счастливого дня свадьбы, — говорит Малахи, глядя на угасающие угли, — но ты же знаешь, я не любитель драмы.

— Я не планировала выходить за него замуж, Мал, — тихо говорю я.

Но в лучшем случае это полуправда, и он это чувствует.

— Если ты так говоришь. — Он издает грубоватый, невеселый смешок. Тяжелая пауза, затем он наклоняет голову в мою сторону, и в темных глазах отражаются последние отсветы костра. — Просто из любопытства: ты спала с ним?

— Это… это не твое дело.

Еще один невеселый смешок. — Значит, да.

Я выпрямляюсь, исподволь проверяя прочность своих цепей.

— Что ж, надеюсь, тебе было хорошо. Что оно того стоило.

— Ты не имеешь никакого права ревновать.

— Я не ревную.

— Я думала, ты мертв.

Он разминает напряженную шею и плечи, прежде чем снова повернуться ко мне.

— Если бы только, верно?

Я провожу пальцами по цепям, оценивая их толщину, гадая, смогу ли я направить остаточную энергию костра на заклинание, достаточно сильное, чтобы расплавить путь к свободе.

Но что потом?

Даже если я сбегу, мне не скрыться от этих откровений.

— Дело вовсе не во мне, — говорит он, медленно приближаясь ко мне со все еще зажатым в руке ножом. — Или в нас. Или в ревности. Даже если бы я был мертв и похоронен, даже если бы между тобой и мной никогда не было ничего значимого, он все равно проклятый король Мурена, Оуин. Как ты умудрилась забыть об этом? Как ты могла добровольно лечь в постель с таким отвратительным существом?

— Ты ничего не понимаешь. Все гораздо сложнее, чем мы думали, это…

— Сложнее. — Он присаживается передо мной на корточки, и уголки его губ трогает хищная улыбка. — Хочешь узнать больше о тех трудностях, которые выпали на мою долю после той нашей последней ночи? Через что мне пришлось пройти в заключении?

— Рив не делал ничего подобного с тобой.

— Нет. Но Мейра смогла прийти к власти из-за хаоса, который сечи Муренские правители по всей нашей империи. Из-за того, что Дральск остался в руинах, а его королевская семья была растерзана драконами и магией, которой владело это проклятое царство.

— Он не несет ответственности за то, что сделали его предки!

— Что ж, кто-то должен понести ответственность.

— И из-за этого ты начнешь войну?

— К тому же я знаю, что он далеко не так невиновен, как пытается тебя уверить. Даже если отбросить преступления его рода, есть еще то, как он лично тебя приютил и явно развратил — о, и еще тот пустяк, что он убил моего брата.

Мое дыхание становится поверхностным при подтверждении еще одной ужасной теории. — Значит, Гарет действительно был твоим сводным братом.

— Сводным по отцу, но да. Единственным членом семьи, который у меня остался. Тем, кто был готов на все, чтобы вернуть мне по праву принадлежавший мне трон.

Я пытаюсь распутать обломки своих мыслей, силясь вспомнить все, что знала об этом человеке, и натыкаюсь на то, о чем говорил мне Рив — как Гарет якобы умел чувствовать приливы и отливы божественной силы в мире.

— Он действительно был пламенновидцем?

Малахи молча смотрит на меня какое-то время, словно решая, должен ли он мне еще какую-то информацию.

Мой ожидающий взгляд в конце концов убеждает его.

— Вот почему я вообще оказался в Халвгейте. Потому что он почувствовал в тебе нечто особенное еще до того, как твой дракон полностью родился и связался с тобой.

Это осознание вонзается в сердце, как клинок.

Нас свела вовсе не судьба. Он не оставался в моем городе потому, что влюбился в меня, как он когда-то клялся. Это был расчетливый ход двух отчаявшихся, изгнанных представителей королевских кровей. Они выследили меня. Они знали, кто я. Кем я стану. И Малахи клеймил меня еще до того, как я стала ею, пока я была еще слишком слаба, слишком упряма, глупа и наивна, чтобы осознать происходящее.

— Он был в ярости из-за нападения на Халвгейт и всего, что последовало за этим, — продолжает Малахи. — Когда ему наконец удалось вытащить меня из глубин темниц Мейры, он захотел вообще отказаться от каких-либо дел с тобой. Он был убежден, что ошибся — что ты никогда не станешь полезной для нас и наших планов. Ведь ты определенно не спешила принимать свою божественную связь, не так ли?

Я отвожу взгляд, уставившись на метку, которую он оставил на моем запястье. На символ Пепельного Странника, высеченный на противоположной руке. Эти две отметины, за которые я цеплялась, будучи столь одержимой выживанием, бредя по каждой опасной тропе, что попадалась на моем пути… за исключением любой дороги, которая могла бы привести меня к моему дракону. К моей истинной, пугающей, сложной силе, с которой я не хотела сталкиваться.

— Я убедил его продолжать попытки свести тебя и твоего дракона вместе, — говорит Мал. — А затем, когда ты наконец начала устанавливать связь под руководством Гарета, этот чертов развратный король Мурена решил разрушить наши планы.

— Твой брат был шпионом, — тихо говорю я. — Его нужно было остановить.

Шпионом, который воспользовался отчаянием Рива.

Пещера усиливала каждый произнесенный между нами звук, и теперь воцарившаяся в тишине пустота казалась такой же необъятной, глубокой и тяжелой, способной задушить.

— Значит, ты считаешь, что он заслужил смерть? — едва слышно спрашивает Мал.

Когда я не отвечаю, он хватает меня за подбородок и заставляет взглянуть ему в глаза.

— Ответь мне.

Я с трудом сглатываю. Он и так знает ответ. Он понимает меня достаточно хорошо, чтобы лгать не было никакого смысла.

— Да, — говорю я.

Он всегда с трудом поддавался гневу, и это не изменилось; тишина между нами затягивается на невыносимо долгий срок, пока ярость прокладывает себе путь в его выражении лица, двигаясь словно тень ночи, пожирающая последние лучи дневного света. Я закрываю глаза, когда его хватки становится крепче, заставляя себя не вздрагивать, чувствуя, как он подносит нож к моему лицу.

— Изуродована, — бормочет он, медленно поднимая лезвие вверх и постукивая им по шрамам вокруг моего глаза. — Точно так же, как твое лицо. — Еще одно ужасное, тяжелое молчание, а затем: — Я полагаю, это случилось в ту самую роковую ночь, которую мы провели вместе?

Я снова пытаюсь отвернуться, но он крепко прижимает плоскую сторону клинка к моей щеке, заставляя смотреть ему в глаза.

— На это трудно смотреть, не правда ли? — Его глаза становятся пугающе холодными и пустыми. — Трудно вспоминать то, что произошло тогда. Кем мы когда-то были и кем могли бы стать, если бы ты только приняла свою божественную связь так, как я от тебя ожидал. Так, как ожидали боги.

Его большой палец скользит по моим шрамам, словно пересчитывая их. Словно пытаясь понять, осталось ли в этом хоть что-то ценное.

Изуродована.

— Я не знаю, почему именно это слово смогло наконец проникнуть под кожу и остаться там. Это не откровение. Для меня не новость, что в ту ночь я была разрушена, что столько частей меня было потеряно и оставлено в пепле.

И все же, услышав, как он произносит это слово, у меня на глаза наконец наворачиваются слезы, и я быстро проигрываю битву за то, чтобы удержать их.

Пальцы Малахи скользят по моим щекам, стирая падающие капли.

— К счастью, еще не поздно исправить некоторые из этих ошибок. И я все еще хочу помочь тебе сделать это, Оуин.

Мой голос дрожит, но мне удается выдавить из себя слова:

— Ты хочешь только использовать меня.

— Направить тебя, — мягко поправляет он.

— Мне не нужно твое руководство.

— Оно тебе понадобится, как только ты поймешь, что нуждаешься во мне так же сильно, как я в тебе. Мурен — проклятое, лживое королевство. Ты знаешь это, независимо от того, какие ложные сказки заставил тебя поверить его король. Ты слишком умна, чтобы не понимать эту правду. И я думаю, ты также понимаешь, что никогда не сможешь раскрыть весь потенциал своей связи и ее силы среди оскверненной почвы этого места. Ты должна жить в настоящем божественном королевстве с настоящим королем. С тем, кто сможет удержать тебя от отречения от того, кем ты истинно должна быть.

Я ничего не отвечаю.

— Мы собираемся изменить этот сломанный мир. Разве не этого ты всегда хотела?

Он знает, что это так. Конечно, знает. Ведь сколько раз мы говорили об этом? Сколько ночей мы сидели вместе на кирпичной стене вокруг его дома, глядя на звезды над Халвгейтом и давая обещания о том, как построим другое будущее вместе? Мы должны были стать доказательством того, что Мурен не сможет уничтожить все. Мы собирались найти способ оправдать наши страдания и создать нечто прекрасное среди пепелища. Он заставил меня поверить в это.

Но верил он вовсе не в меня.

И любил он вовсе не меня.

Он хотел лишь разделить мою озаренную богами судьбу…

Нет.

Не разделить.

Украсть.

— Неважно остальное, — говорит он, и вдруг в его голосе появляется тот самый мягкий, идеалистичный тон, из-за которого я когда-то в него влюбилась. — Все в конце концов будет так, как мы планировали, к лучшему или к худшему.

Это совсем не то, что я планировала.

Я кричу эти слова у себя в голове, но по какой-то причине не могу выпустить их наружу.

— Божественное пламя в Дральске снова загорится, — продолжает он. — Ты поможешь мне зажечь его, и ты будешь выглядеть прекрасно в его сиянии, несмотря на свои шрамы. И с этого момента все изменится.

— А если я не помогу тебе?

Он умолкает, и на его лице промелькает что-то нечитаемое.

— Прежде чем ты решишь отказаться, — говорит он наконец, — ты должна знать, что я весьма поднаторел в использовании нашей связи для управления самыми могущественными драконами, парящими в небесах Мурена. Отрекись от любых отношений с Муренским королем, добровольно вернись в мое королевство и встань рядом со мной, иначе эта встреча окажется гораздо более грязной, чем я рассчитывал.

У меня не получается ответить, потому что в этот момент через метку на моем руке горячо и внезапно прорывается боль.

Предупреждение.

И тогда я понимаю, что понятия не имею, как именно эта отметина связывает нас воедино и какой вред он действительно может причинить с ее помощью.

— Я дам тебе несколько часов на раздумья. — С этими словами он поднимается и направляется к выходу.

Он уже почти у самого входа в пещеру, когда с моих губ срывается вопрос — прежде чем я успеваю остановить себя.

— Ты хоть когда-нибудь по-настоящему любил меня?

Он замирает.

Я борюсь с желанием сжаться в комок. Забрать слова обратно. Сейчас, после всего, что он сделал, кажется таким глупым даже заботиться о его ответе. Таким бессмысленным. Все равно что пытаться зажечь свечу посреди бури.

Он оглядывается, молча изучая меня, и мне кажется, я ловлю проблеск того человека, которого любила. А может, это просто мой разум играет со мной, пытаясь защитить меня — потому что его там нет, его там никогда по-настоящему и не было.

— Любовь — это слабость, — произносит он. — Любовь — это причина, по которой Гарету удалось манипулировать Мренским королем. И я подозреваю, что именно любовь станет причиной окончательного падения этого короля, раз уж теперь ты у меня.

У меня уходит слишком много времени на то, чтобы вернуть голос, и когда это удается, на ум приходят всего три слова. — Ты чудовище.

— Что-то подсказывает мне, что ты тоже станешь им, до того как все закончится. — Он бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем отвернуться. — И какую же легендарную пару мы составим, когда этот момент настанет.

Мир словно сжимается, мое горе сворачивается в тугой узел, отрезая меня от всего, что находится за пределами моего собственного разрушенного, разбитого разума.

Я стараюсь не сводить глаз с выхода из пещеры, чтобы напомнить себе: это еще не конец. Пока нет. За пределами этого жалкого комочка, в который я свернулась, все еще есть жизнь, если я только смогу сосредоточиться на ней — на запахе сосны и холодного воздуха, просачивающихся из темноты; на намеках на шепотные разговоры; на отсветах костров и случайных искрах, подхваченных ветром и пролетающих мимо зева пещеры.

Где-то там Мал ходит, дышит, строит козни и продолжает жить так же, как, судя по всему, жил всегда.

Жив.

Я до сих пор не могу поверить, что он жив.

Проходит час. Потом еще один. Он не возвращается. Я даже не знаю, хочу ли я, чтобы он вернулся. Все эти годы я отдала бы абсолютно все — абсолютно все, — чтобы увидеть его снова, но теперь я понимаю, каким же глупцом я была, надеясь на это.

Величайшей дурой из всех живших, потому что на самом деле верила, будто он любит меня.

И пока я живу с этим осознанием, в мой разум закрадывается второе, еще более мрачное: если Малахи смог так искусно одурачить меня, то кто поручится, что весь остальной мир не делал того же самого?

По сути, это тот самый страх, с которым я боролась годами, но вдохнувший в себя новую жизнь: страх того, что каждый лишь ждет момента, чтобы бросить меня, забрав то, что ему нужно, и поняв, что остальное во мне не стоит сохранения. Страх того, что я слишком сложна, чтобы кто-то мог узнать и принять меня полностью. Что я никогда не была создана ни для чего большего, чем инструмент или оружие, и уж точно не была рождена для того, чтобы ее любили так, как любят обычных людей.

«Изуродована», — сказал Мал.

Трудно ему не верить, когда оглядываешься назад и видишь, как я принесла войну на порог Мурена. Когда я признаюсь себе, что не могу исцелить Рива, ни его брата, ни что-либо еще из того, что люблю. Я слишком опасна, слишком слаба, чтобы нести божественную силу и владеть ею во благо — нужны ли мне какие-то другие доказательства, кроме того, как я оставила Брайар лежать в луже крови, прежде чем убежать от нее?

В конце концов, я сжигаю и разрушаю все, к чему прикасаюсь.

Одинокая в темноте, не имея никакой компании, кроме тяжести всех этих мыслей, я начинаю задаваться вопросом, чего бы это стоило — стать кем-то другим. Не в первый раз, но с большим отчаянием, чем когда-либо прежде, я жажду избавиться от оков, которые ношу. Не только от метки, которая связывает меня с Малахи, но и от невидимых нитей, привязывающих меня к Сеске.

Проблема в том, что я не знаю, кем бы я была без этих связей.

Так что, возможно, было бы лучше просто найти способ стереть каждую возможную версию самой себя.

Спустя всего несколько мгновений после того, как эта мысль проносится в моей голове, во мне бушует волна яростного жара. В голове стучит, и я знаю, что это Сеска пытается пробиться внутрь. Вероятно, пытаясь сказать мне, что я дура, раз испытываю эти отчаянные человеческие чувства.

Я все равно продолжаю их испытывать.

Я отстраняюсь от ее тепла, словно закрываю дверь, плотнее сгорая в своем несчастье и закрывая глаза, пока сон окончательно не забирает меня.

Сырость пещеры — это первое испытание, с которым мне приходится столкнуться.

Она мешает отыскать хоть малейший след нужного мне огня — даже когда Сеска сплетает свои чувства с моими и помогает увидеть темное пространство с большей, почти магической четкостью.

Проходит не меньше часа, пока я изо всех сил стараюсь ровно дышать с размеренной концентрацией, собирая элементы из воздуха и управляя ими.

Второе испытание — попытаться проделать все это, не привлекая внимания солдат, дежурящих у входа в пещеру.

Я насчитываю шестерых. Сбившись в кучу и дрожа от холода, большинство из них жалуются на то, что их оставили на карауле, в то время как остальные полки идут за их новым королем в более увлекательное сражение. Я отчетливо слышу, как один из них упоминает, что им вовсе не обязательно находиться здесь всем — учитывая, насколько надежны мои оковы и насколько больна я должна быть после совершенного против моего дракона нападения.

Из их разговора и других обрывков, подслушанных за ночь через связь с Сеской, я делаю вывод: именно какой-то крайне редкий и мощный яд лишил ее — а по цепочке и меня — ориентации в пространстве. Мы пришли в себя достаточно быстро, но эти солдаты явно верят, что последствия еще дают о себе знать.

В одном пункте их разговора я по крайней мере согласна: нет никакого смысла собираться здесь всем. Или вообще кому бы то ни было.

Один стражник или сто — для меня нет никакой разницы.

Я все равно скоро уйду.

Костер, у которого Малахи сидел прошлым вечером, сейчас представляет собой не более чем обугленные деревяшки и золу, но в конечном итоге именно на них я сосредоточиваюсь. Глубоко внутри черных обломков все еще движутся язычки бледно-красного цвета, и мне удается ухватиться за один из них, закручивая его в более яркую, плотную форму. Это все, что мне нужно; простой чистый уголек.

Получив его, я втягиваю его в себя, укладывая внутрь и заставляя разгореться ярче. По мере того как он разгорается, мне вдруг становится проще разглядеть похожие искры красной энергии в воздухе — подобное тянется к подобному, пока нити огненного потенциала не начинают кружить вокруг меня, проникая внутрь и становясь частью меня, столь же естественной, как дыхание.

Когда я прошу Сеску помочь мне вплести эти нити во что-то более существенное, она не колеблется; сила, хлынувшая сквозь связь, не имеет ничего общего с теми маленькими, осторожными призывами и манипуляциями, которые мы практиковали раньше. Это словно разница между глотком теплого напитка и падением в бушующее пламя, и на мгновение нарастающий внутри жар становится настолько непреодолимым, что я могу лишь замереть и позволить ему пронизать меня насквозь.

В этот момент почти возвращается страх, потому что этот жар заставляет меня вспомнить Эмберфолл. То, как я лежала на земле, пока пожары пожирали все вокруг, а любимый город превращался в пепел и руины. Я вспоминаю, какой маленькой я чувствовала себя в ту ночь. Какой слабой. Какой поконченной с собой.

Только не в этот раз.

На этот раз я управляю огнем и направляю его только туда, куда хочу — к своим запястьям, к местам, где самые тугие цепи соприкасаются с моей кожей. Огонь, которым я управляю, не обжигает меня. Но по мере того, как металлические звенья впитывают его все больше, становится все труднее выдерживать обжигающий жар, который они излучают. Запах паленого мяса щекочет нос. Я не позволяю себе думать о том, как сильно это больно.

Я сохраняю концентрацию до тех пор, пока цепи не размягчаются настолько, чтобы порваться, опадая на землю, как сброшенная кожа.

Я перехожу к остальным цепям, сковывающим мои руки. На этот раз я резко развожу их в стороны, как только металл начинает слабеть — не давая ему обжечь мою кожу, но в то же время заставляя звенья с треском разлететься в разные стороны.

Солдаты у входа в пещеру слышат этот звон и грохот металла о камень, и внезапно у меня появляется компания; все шестеро охранников вваливаются в пещеру, глядя на меня со смесью растерянности и зарождающейся тревоги.

Мы должны закончить это. Эта мысль звучит странно спокойно и абсолютно уверенно, прорываясь сквозь мой разум к Сеске.

Будь неподвижна, отвечает она.

Я беспрекословно подчиняюсь. Я делаю медленный вдох, и по мере того, как мы с ней сливаемся еще глубже, все обременяющие меня цепи внезапно раскаляются и начинают светиться.

Мне не нужно думать о том, что делать дальше.

Я просто знаю.

Я поднимаюсь так, будто меня ничего не держит. Сила рвется наружу живым, щетинистым зверем, давя на все, что еще пытается меня удержать. Путы сдаются одновременно, и вспыхивающий вокруг меня в следующий мгновение огонь оказывается настолько ярким, будто само солнце рухнуло внутрь пещеры.

Солдаты издают крики удивления и испуга. Когда свет меркнет, все шестеро жмутся друг к другу, прикрывая лица руками. Двое из них сразу же разворачиваются и убегают из пещеры. Остальные четверо храбрее: они медленно пятится к выходу, не сводя с меня настороженных глаз.

Моя кожа дымится, пронизанная огненными венами. По мышцам продолжает перекатываться нечеловеческая сила. Мое зрение наполовину человеческое, наполовину драконье, наполненное пылающей яростью, но суженное до четко поставленной цели.

Один из бежавших солдат уронил свой меч. Я подбираю его по пути. Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз держала в руках клинок, и приятно уравновесить им бушующий во мне огонь — обрести физический противовес этой бесформенной магии. Когда я взмахиваю мечом, проверяя его вес, за сталью тянутся языки пламени, словно слова, начертанные на странице. Будто я расписываюсь в воздухе, полностью заявляя свои права на этот момент.

Оставшиеся солдаты обмениваются нервными взглядами, каждый из которых подбивает остальных шагнуть вперед и попытаться меня остановить. Никто из них в итоге на это не решается — хотя один все же тянется к сигнальному рогу на бедре, хватая его дрожащей рукой и поднося к губам.

С точностью, которая удивляет даже меня, я испепеляю рог до того, как он касается его губ.

Солдат падает на колени, его руки шарят по обугленным остаткам рога, разлетающимся по известняку. Я останавливаюсь и смотрю на него сверху вниз. Он замирает, как кролик под взглядом хищника, и мне приходит в голову, что я могу покончить с ним так же легко, как покончила с рогом.

Я могла бы покончить со всеми ними.

Но пока я отвожу взгляд и продолжаю идти к Сеске.

Сначала грозит возникнуть ощущение выхода из тела. Но оно уменьшается с каждым моим шагом, пока я не чувствую, что стала собой в большей степени, чем когда-либо прежде, расправляясь вместе с восходящим рассветом и больше не пытаясь казаться маленькой в надежде, что все короли, боги и божественные огни этого мира меня не заметят.

Я и есть божественный огонь.

И я прокладываю огненную тропу прямо вниз по склону горы, расталкивая солдат на ходу.

Те немногие, кто пытается вмешаться, сталкиваются с магией, которую я даже не задумываюсь призывать; она просто исходит от меня, как разумная сообщница, которая полностью осознает мой план и полна решимости довести его до конца вместе со мной.

Глаза Сески встречаются с моими, когда я приближаюсь, и их привычный золотой цвет становится ближе к оттенку сине-оранжевого пламени. Сковывающие ее цепи начинают светиться так же, как светились мои собственные, и она сбрасывает их с легкостью собаки, отряхивающейся от воды. Звук и вид летящих звеньев, которые все еще ярко светятся, рассекая воздух, доставляют глубокое удовлетворение.

Несколько командиров лагеря теперь кружат вокруг нас, пытаясь организовать более слаженный ответ на мой огненный марш к свободе.

Даже самые храбрые из них отступают назад, когда Сеска испускает громовой рев и поднимается во весь рост, широко расправляя крылья. Восход солнца отражается в этих крыльях, и кажется, что они горят изнутри, словно они были источником всего этого света, а не просто принимали его.

Глядя на нее, я готова поклясться, что она выросла еще на несколько футов со вчерашнего вечера — или, может быть, просто с того момента, как я наконец встала и полностью приняла то, кем мы являемся вместе.

Она опускается ниже, когда я делаю шаг вперед, подставляя мне плечо. Сила пронизывает мои руки, и я хватаюсь за нее, без малейших колебаний взбираясь наверх.

Стоит мне устроиться между ее костлявыми плечами, как она взмывает в воздух. На этот раз я готова к внезапности этого рывка, поэтому одна моя рука уже вплетена в перьевидные пряди на загривке, а в другой все еще зажат украденный меч.

Любые остатки прежнего страха сменяются опьяняющей ясностью, когда мы поднимаемся выше. Я еще сильнее погружаюсь в нашу связь, заранее зная, какое движение она совершит, что позволяет моему телу автоматически подстраиваться под нее и сохранять идеальное равновесие.

«Быстрее», — мысленно призываю я, и она подчиняется, подхватывая порыв ветра и устремляясь круто вверх и вперед.

Я крепче вцепляюсь в ее гриву, а затем смотрю вниз, наблюдая, как мир проносится внизу: лагерь, уменьшающийся за нашими спинами; горные вершины, проносящиеся мимо и постепенно превращающиеся в простые холмы; цепи солдат, петляющие среди камней и все более густых зарослей деревьев. Дольше всего я задерживаю взгляд на этих отрядах, зная, что где-то среди них находится Малахи.

Прошло слишком много времени с тех пор, как он покинул лагерь. Я переживаю из-за того, как далеко вперед он уже ушел, что он уже успел привести в движение.

Не слишком ли поздно я пытаюсь помешать этому превратиться в смертоносное, разрушительное столкновение?

«Быстрее», — отчаянно думаю я снова, и Сеска каким-то образом ускоряется, лишая меня дыхания, пока она рассекает холодный утренний воздух, превращая мир внизу в размытое пятно серого и зеленого.

Через несколько минут мы преодолеваем последний горный хребет. Внизу открывается долина, и я вижу это сразу: две армии сходятся друг с другом. Войска Дральска змеятся из горных холмов, словно поднимающаяся река, и все больше темной воды выплескивается из берегов, пока она не заливает всю территорию. Муренские солдаты ждут этого поднимающегося паводка в аккуратных, упорядоченных рядах, а их знамена ярко и смело полыхают в лучах пробивающегося рассвета.

Авангарды обеих сторон уже сталкиваются друг с другом, в то время как фланги смыкаются, отрезая любую возможность отступления, и весь этот ужасный механизм с грохотом перемалывает все вокруг с неизбежной фатальностью, от которой у меня падает сердце.

И над всем этим кружат драконы.

С того места, где мы с Сеской зависли, я насчитываю семерых. Они пикируют и кружатся в манере, которая поначалу кажется хаотичной. Но после минуты наблюдения я начинаю замечать закономерности — вижу, как все они в конечном итоге дрейфуют в одном направлении. Что-то ими управляет. Что-то направляет их прямо на Муренские строи.

Мне не нужно гадать, что это за «что-то».

Сеска снова делится со мной своим зрением, и благодаря этому я быстро нахожу виновника: Малахи стоит на вершине холма, возвышающегося над долиной, а у его бедра небрежно висит меч.

Он не сражается. Он едва двигается. Его глаза устремлены в небо — на драконов — и по мере того, как я делаю вдох и открываю свои чувства всей магии в воздухе, я физически ощущаю это: контроль, который он осуществляет.

Это похоже на течение, зарождающееся под гладкой поверхностью воды, беззвучно тянущееся, цепляющееся за все, что попадается на пути, и увлекающее за собой. Я почти вижу, как оно вьется в воздухе — похоже на то, как я вычленяю стихии, хотя выглядит это не как пушистые нити созидания, а скорее как полупрозрачные провода, заметно мерцающие лишь под определенным углом.

Эти нити обвивают драконов, привязывая их к поводку, и один за другим они начинают падать по направлению к муренской армии. Огромный черночешуйчатый зверь с широкой головой и загнутыми рогами берет на себя инициативу. Муренские солдаты держат строй до тех пор, пока дракон не опускается так низко, что взмахи его крыльев поднимают кружащуюся бурю из пыли и сухой травы, после чего все они, кажется, одновременно осознают, что стали его целью.

И он не собирается останавливаться.

Раздаются крики.

Зверь открывает пасть, и вокруг нее начинает клубиться что-то темное.

Нет.

Это тихий бунт в уголке моего разума. Даже не мысль, а скорее рефлекс. Но почему-то этого оказывается достаточно, чтобы зверь засомневался, а его крылья, похожие на крылья летучей мыши, внезапно распахнулись, резко оборвав его полет и заставив кубарем перевернуться в воздухе. Он быстро выравнивается, делая несколько яростных взмахов, чтобы стабилизировать тело. Темная энергия вокруг его пасти редеет, рассеиваясь по ветру, словно безобидный дым. Он щелкает челюстями впустую, растерянно озираясь в поисках указаний.

Остальные шесть драконов несутся к нему, они сталкиваются и сплетаются в хаотичный клубок из щелкающих зубов, сверкающих когтей и бьющих хвостами тел, словно пытаясь выяснить, кто теперь поведет их за собой.

«Замрите», — думаю я, выражая еще один тихий отказ от насилия и хаоса.

Драконы расцепляются и медленно поворачиваются ко мне, зависая в воздухе с размеренными, неторопливыми взмахами крыльев, повторяя спокойную, настороженную пластику тела Сески.

Внимание Малахи привлекает это мгновение спустя.

Как только его глаза останавливаются на мне, в руку вонзается давящая боль. Она пронзает метку Пламеннорожденного, глубоко впиваясь в кости и оседая тяжестью, из-за которой сделать вдох стоит поистине огромных усилий.

Сеска складывает и наклоняет крылья, и мы устремляемся ниже. Достаточно низко, чтобы осязаемые волны жестокой энергии поля боя поднимались до нас. Достаточно близко, чтобы я могла поймать и удержать взгляд Малахи через разделяющее нас расстояние на один долгий, осознанный миг. Еще одна волна давления когтями продирается сквозь мою руку.

Я преодолеваю ее.

Я думаю о том, что он говорил о любви как о слабости. О жизни, которую я когда-то знала и которая сгорела дотла, оставив после себя лишь угли.

Я думаю о другом огне, поднимающемся из пепла этой старой жизни, и обо всем, что я пережила, чтобы добраться сюда, к этому моменту, поднимаясь над всем миром на спине дракона, чувствуя, как божественная сила, потенциал и меняющая судьбы магия струятся по моим венам.

Затем я говорю Сеске: Неси меня к нему.

Она отвечает ревом, который сотрясает воздух.

Мы идем на снижение.

Остальные драконы уже сбрасывают с себя любую власть, которую я над ними удерживала.

Они беспокойно кружат, снова целясь в ряды Мурена, так что Сеска не колеблется, высадив меня на вершине холма, где стоит Малахи; как только мои сапоги касаются земли, она резко кренится, разворачиваясь обратно к небу и устремляясь прочь, чтобы собрать их.

Я смотрю на нее секунду, переживая из-за того, как сильно она превосходит противника численностью.

Но у меня есть своя битва, на которой нужно сосредоточиться.

Малахи уже движется ко мне.

Битва продолжает нарастать над нами и под нами, ее шум огромен и в то же время странно далек. Малахи шагает вперед так, будто забыл обо всем на свете, кроме меня, с странным выражением лица, которое я не сразу могу распознать. Оно выглядит почти как уважение или, может быть, интерес — и то, и другое кажется опаснее ярости, которую я ожидала. Я почти вижу, как шестеренки крутятся за его темным взглядом, а его желание завладеть мной перерастает в нечто еще более безумное, чем раньше.

— Это удивительно, — говорит он, когда мы оказываемся достаточно близко, чтобы говорить без крика. — Я не думал, что у тебя хватит духу сбежать.

— Ты понятия не имеешь, на что я способна.

— Очевидно. — Он бросает взгляд на меч в моей руке, одновременно подготавливая свой собственный. — Тем более нам стоит прекратить играть в эту глупую игру и воссоединиться по-настоящему. Подумай о том, чему мы могли бы научиться и чего добиться, если бы работали вместе и доверяли друг другу, как раньше.

— Я подумала об этом, — бросаю я, сверкнув глазами. — И мой ответ по-прежнему нет.

На его лице медленно расползается улыбка. Его взгляд устремляется на драконов. Я чувствую, как вокруг него поднимаются потоки управляющей магии, как тянутся ее нити. Как бы утонченно это ни казалось, этого все равно достаточно, чтобы один из меньших драконов испустил пронзительный визг, прежде чем с новой яростью броситься на Сеску. Я вижу это пике краем глаза — все еще усиленное через божественную связь, — но не позволяю себе всматриваться слишком внимательно.

Я знаю, что он пытается запугать меня. Отвлечь. Мне нужно как-то повернуть это вспять. Отвлечь его в ответ и продержаться достаточно долго, чтобы Сеска увела остальных драконов далеко отсюда, куда-нибудь за пределы его досягаемости.

С этой целью, пылающей в моем разуме, я нападаю первой.

Он к этому готов. Конечно готов; если не считать Брайар, нет никого, с кем я бы упражнялась чаще, когда училась правильно владеть клинком. Тем не менее, я продолжаю атаковать, кружась и нанося удары со все возрастающей яростью и разочарованием, хотя он отбивает каждую. Единую. Попытку.

— Прошло пять лет с тех пор, как мы делали это в последний раз, а твои движения все еще слишком преувеличены, — издевается он, перехватывая очередную попытку удара и отталкивая меня так сильно, что я спотыкаюсь. — Из-за этого тебя слишком легко просчитать.

— Заткнись, — рявкаю я. Я слышала эту конкретную критику от него раз сто прежде; он не ошибается, указывая на это.

Но я уже не та, кем была пять лет назад.

Я напоминаю ему об этом, вплетая потоки темно-серой энергии в свое лезвие — главную стихию самой земли под нашими ногами. Он блокирует мой следующий взмах, но мой меч теперь стал проводником для магии земли, и эта магия все равно настигает цель: яростный толчок расходится от точки столкновения наших клинков, так сильно тряся его меч, что он чуть не роняет его.

Его улыбка наконец исчезает, когда он делает шаг назад и пытается заново перехватить рукоять.

Мои мышцы пульсируют, а меч дрожит от нарастающей магии. Моргая, я вижу вокруг себя в воздухе еще больше стихий, более ярких, чем прежде, словно весь мир распахивается настежь, приближается и просто ждет моего приказа.

Малахи возвращает баланс клинку и бросается в атаку с новой силой. Снова и снова мы сходимся в столкновениях. Я сильнее погружаюсь в дарованное мне божественное зрение, доверяя заполняющей воздух магии и направляя ее в силы, которые я все еще лишь отчасти понимаю — до тех пор, пока Малахи наконец не отступает назад, оценивая меня свирепым взглядом, тяжело и шумно дыша.

Проходит напряженная минута.

Затем он выпрямляется, делает более спокойный вдох и смотрит в небо.

Я чувствую, как от него тянутся новые нити управляющей силы. Еще один страшный, леденящий кровь визг раздается от одного из меньших драконов. За ним следует волна тревоги от Сески, и на этот раз я не могу игнорировать происходящее наверху; мои глаза сами устремляются к ней как раз вовремя, чтобы увидеть, как дракон врезается ей в бок.

Она кубарем летит по воздуху и встречается с ожидающими когтями огромного черного дракона, который чуть не уничтожил авангард Мурена. Этот дракон движется с пугающей скоростью, полосуя ее с яростью, которая может сравниться только с безумием управляющего им короля.

Я изо всех сил стараюсь обнаружить нити, которыми управляет Малахи, чтобы собрать их так же, как я собирала элементы другой энергии. После нескольких попыток меня ждет некоторый успех, и на мгновение мы оба держим одни и те же невидимые провода, тянутся их в противоположные направления.

Но я не могу полностью вырвать их из-под его контроля.

При всей моей магии и стоящем за ней божественном руководстве, у него куда больше практики в управлении именно этой силой. Манипулирование зверями оказывается совсем не тем же самым, что формирование сгустков чистых стихий. Гораздо сложнее. Я едва могу попытаться вмешаться в его волю, не говоря уже о том, чтобы контролировать что-то самостоятельно.

Затем я чувствую, как его взгляд падает на меня.

Без предупреждения он отпускает черного дракона.

Внезапная потеря давления дестабилизирует и дезориентирует меня. Я осознаю, что он делает — и почему — на полсекунды позже. Выбив меня из равновесия, он бросается вперед, наносит удар ногой в бок, а затем мгновенно врезается своим мечом в мой, разоружая меня. Пока мой меч отлетает в сторону, он сбивает мое качнувшееся тело на землю.

Я оказываюсь на спине. Прежде чем я успеваю прийти в себя, он уже нависает надо мной, прижимая одной рукой мое запястье к земле, а другой пригвождая к камням противоположное плечо с такой силой, что сопротивление кажется бессмысленным.

— Мы могли бы этого избежать, — его голос звучит тихо. Почти мягко. — Просто чтобы ты знала, для того, что я собираюсь с тобой сделать, есть гораздо более гармоничный способ.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, рука с моего запястья перемещается, полностью накрывая метку, выжженную им на моей коже.

Я снова чувствую тонкий завиток управляющей магии, за исключением того, что теперь он направлен на меня, а не на драконов в небе. Он обвивает мое запястье, опутывая метку, и вонзается крючками, которые обжигают и цепляют ту часть меня, что находится гораздо глубже кожи.

— Когда-то было огромной честью быть Пламеннорожденным, — говорит он почти сам с собой, и его голос, и его взгляд пугающе отстранены. Кажется, он полностью потерялся в тех фантазиях о величии, которые вынашивал в своем разуме. — Первая метка была создана королем, который понимал необходимость земного противовеса для избранника дракона.

Я извиваюсь под его хваткой, заставляя себя не кричать, когда резкая боль в запястье когтями продирается вверх по руке.

— Драконы тоже признавали это, в прошлые, более величественные эпохи, — продолжает он тем же низким, мрачным голосом. — Слова, которые я произнес над тобой в ту ночь в Халвгейте, принадлежали не моему королевству, а какому-то гораздо более древнему месту — исконному языку самих драконов.

Резкая боль проникает в грудную клетку и превращается в нечто худшее: глубокое давление давит на грудину, словно что-то собирают и вытягивают наружу против воли.

— Это была клятва, просто не в том смысле, в каком ты ее понимала. Клятва формировать и менять этот мир. И я думал, что именно этого ты и хотела.

— Именно так. — Ощущение вытягивания усиливается, и я готова поклясться, что мое сердце вот-вот будет вырвано из груди. Мое дыхание сбивается на тяжелые хрипы, превращая голос в шепот, но я все равно выплевываю эти слова сквозь зубы. — Именно так, — повторяю я. — Но не с тобой.

Давление взрывается чем-то большим, чем просто боль. Мое зрение белеет, края размываются. Мое тело словно рассыпается по швам, будто его разрывают в дюжине разных направлений, не оставляя мне ни центра, ни точки опоры, за которую можно было бы ухватиться. Все рассеивается. Мерцает.

Я, вероятно, нахожусь в шаге от потери сознания, когда на лице Малахи происходит перемена. Сначала едва уловимая — настолько тонкая, что мне кажется, будто это плод моего воображения. Но нет; отрешенность в его выражении лица исчезает, сменяясь резким осознанием. Узнаванием. Тревогой.

Он хватает свой меч и пытается вскочить, чтобы увернуться от фигуры, мчащейся прямо на нас.

Муренский король оказывается быстрее.

Малахи успевает в последний момент поднять меч в защитную стойку, но Рив все равно ударяет его с такой силой, что отбрасывает на несколько футов вниз по склону холма.

Вместо того чтобы развить контратаку, Малахий мгновенно переносит свое внимание обратно на меня. Его взгляд сужается, наполняясь холодным, расчетливым сосредоточением.

Новая волна агонии пронзает мое тело. Непроизвольный шипящий вздох боли срывается с моих губ и на мгновение отвлекает Рива — ровно настолько, чтобы Малахи успел подняться на ноги и принять правильную боевую стойку.

Я сжимаю губы и придаю лицу твердое выражение, маскируя боль, пытаясь уберечь Рива от лишних тревог, пока Малахий наносит по нему удар.

Их клинки сталкиваются, звон металла звучит громче всего окружающего хаоса, и затем они вступают в яростный обмен ударами, за которым моему все еще кружащемуся зрению трудно уследить.

Небольшая группа Муренских солдат поднимается на холм секунду спустя. Они с сомнением переглядываются, переводя взгляды то на меня, то на своего короля, а их оружие поднято лишь наполовину.

— Помогите ему! — кричу я.

— Нашим приказом было сначала доставить вас в безопасность, — произносит солдат, стоящий ближе всех. Он колеблется еще мгновение, прежде чем опуститься на колени и подсунуть руку мне под спину, помогая сесть.

Я отчаянно и неуклюже вырываюсь из его хватки, не желая отрывать внимание от Рива. Ему следовало бы знать, что не стоит отдавать столь глупые приказы; я никуда не уйду без него.

Кажется, Рив быстро берет верх, все дальше и дальше оттесняя Малахия назад с помощью экспертного, неумолимого нажима. Он движется как одержимый. Никаких лишних движений, никаких колебаний, каждый удар рассчитан не просто на то, чтобы задеть, а на то, чтобы уничтожить.

Но не имеет значения, насколько он быстр, мощен или полон решимости.

Потому что та сила, которую Малахи вытянул из меня, похоже, превратила тонкие нити его контроля в нечто большее, похожее на цепи, позволяя ему управлять драконами с гораздо меньшими осознанными усилиями, даже когда он продолжает концентрироваться на поединке на мечах перед ним.

Парируя атаки Рива, он одновременно подзывает ближе одного из драконов.

Зверь немедленно реагирует, отделяясь от группы, которую пасла Сеска, и зависает прямо над вершиной холма. Он огромен, беспокоен, его внимание приковано к Риву, а светящиеся белые глаза следят за каждым его движением.

Малахи блокирует удар сверху и тут же отпрыгивает назад, увеличивая расстояние между собой и Ривом на несколько десятков футов, после чего полностью переключает все внимание на управление драконом.

В следующее мгновение этот дракон камнем падает с неба в крутом, контролируемом пике, заслоняя своей тушей солнце.

Рив остается абсолютно неподвижным даже тогда, когда его накрывает тень зверя. Его глаза становятся совершенно черными. Воздух становится холодным и плотным от знакомого давления его проклятой силы, но судя по напряжению в челюсти, сжатому кулаку и побелевшим костякам пальцев, вцепившихся в рукоять меча, дается она ему не так легко, как обычно.

Дракон сворачивает в сторону в самый последний момент.

Он не улетает далеко, резко разворачиваясь и поднимаясь лишь настолько, чтобы подготовиться к новому заходу.

Я выдыхаю воздух, который все это время держала в легких. Я до конца не знаю, какую именно силу дает Риву проклятие его рода. Я знаю лишь то, что это топливо сгорает нечисто, и каждый раз, когда он обращается к нему, это огромный риск. Он и сам это понимает. И он должен осознавать, чего будет стоить победа над Малахи и той силой, которую дает ему метка Пламеннорожденного — должен понимать, что это слишком много даже для него. Слишком опасно.

Похоже, его это не волнует.

Дракон берет его на мушку и готовится снова атаковать, а Рив по-прежнему отказывается сдвинуться с места, уступить хоть на шаг.

Новое пике. Новый удар мимо цели. Дракон приходит в еще большую ярость, со всего маху обрушиваясь на склон холма так, что по каменистой почве от его лап расходятся глубокие трещины.

Его тень настолько огромна, будто на этот холм снова опустилась ночь. Сила буквально исходит от него осязаемыми волнами, поднимая волоски на моих руках. Он щелкает челюстями, демонстрируя кинжалоподобные зубы, и каждый раз, когда он широко открывает пасть, до меня доносится тошнотворный запах дыма и гнилого мяса.

При этом я отчетливо ощущаю, как поток малайхиевского контроля пронзает дергающиеся мышцы зверя, словно молния, натягивая, скручивая и подгоняя его к действию.

Я тянусь к этому контролю и успеваю внести ровно столько помех, чтобы дракон в последний раз засомневался, мотая головой и издавая утробное рычание, зажатый между двумя противоречивыми приказами.

Но я уже чувствую, как с каждым новым ударом сердца моя хватка ускользает.

Вставай, — звучит голос — мой собственный, или голос Сески, или чего-то более древнего и глубокого, что ведет меня вперед. Я не знаю, откуда берется этот приказ, но мое тело подчиняется ему, высвобождаясь из рук Муренских солдат, которые все еще пытаются меня поддержать.

Я вскакиваю на ноги и заслоняю собой Рива.

Он что-то говорит мне — я не могу сосредоточиться достаточно, чтобы разобрать слова, — и мне так хочется обернуться, встретиться с ним взглядом, позволить этой опоре удержать меня хотя бы на мгновение.

Времени нет.

Дракон бросается в атаку.

Я успеваю перекатиться, уходя с его пути, но его хвост делает резкий взмах, задевая меня по касательной и полностью сбивая с ног. Я закрываю глаза и готовлюсь к удару о землю.

Он так и не наступает.

Когти подхватывают меня прямо в воздухе до того, как я успеваю приземлиться.

Второй дракон идет на снижение, подхватывая меня железной хваткой и взмывая в небеса прежде, я успеваю полностью осознать случившееся.

Я слышу, как Рив выкрикивает мое имя — хриплым и надрывным голосом, — а затем порыв ветра уносит его голос прочь, уносит любые звуки, когда меня уносят все выше, выше и выше с пугающей скоростью, которая крадет воздух из моих легких и парализует тело.

Сеска. Я изо всех сил тянусь к ней через нашу связь. Сеска!

Я чувствую, как она поворачивается ко мне, а тревога пронзает нашу связь острой болью. Но она слишком далеко, слишком поглощена другими схватками. А дракон, который нес меня, чертовски быстр, безумно рвется исполнять приказы Малахи и несется на север с фанатичной целеустремленностью.

В одно мгновение мы оказываемся над облаками. Так высоко, что я больше не вижу долину, не вижу битву, две армии или холм, на котором все еще стоит Рив. Мои мысли уносятся прочь вместе с ветром. Мир внизу с каждой секундой кажется все менее реальным.

Я боюсь за концентрацию, за какую-то нить контроля, за которую смогла бы ухватиться. Я сильнее Малахи. Он использует меня. Он не может управлять этим драконом без моей магии, без божественной связи, которая живет в моем теле и душе.

Я должна быть сильнее его.

При этой мысли дракон замедляет ход.

Я вижу шанс и заставляю себя воспользоваться им, хотя мне хочется лишь закрыть глаза и сдаться.

«Ты мой», — думаю я.

Зверь беспомощно трепещет в воздухе, яростно хлопая крыльями.

Ты подчиняешься мне, а не ему.

Его хватка на мне меняется: когти ослабевают лишь для того, чтобы снова сжаться с такой силой, что я не могу вздохнуть. Темнота просачивается в мое зрение.

Остановись.

Он сжимает лапу еще сильнее.

Я посылаю наружу последнюю отчаянную мысль — скорее мольбу, чем приказ: «Не раздави меня».

Давление наконец отпускает…

Отпускает слишком сильно.

И тогда я падаю.

Облака поглощают меня целиком.

В это дезориентирующее, ужасное мгновение вокруг не видно ничего, кроме их бледного сияющего простора. Выше, ниже и везде между ними — все одно и то же: холод, сырость и белая пелена, хлещущая вокруг меня, промочившая до костей, заглушающая мои крики.

Я безмолвна, задыхаюсь, ломаюсь.

И я сейчас умру.

Я разобьюсь о землю на миллион кусочков, если только…

Сеска.

Я чувствую ее даже сейчас. Но она все еще слишком далеко. Между нами все еще слишком много неба и слишком много драконов. Ее тревога перерастает в злость, в бессильную ярость существа, достаточно могущественного, чтобы формировать миры, но оказавшегося без вариантов и без времени.

Я пробиваю облачный покров.

Я закрываю глаза, и меня настигает воспоминание о ее словах: Я смогу достучаться до тебя с другого края звезд, стоит мне только позвать.

Между нами нет звезд. Только огромная пустая синева, которая почему-то делает расстояние еще более непреодолимым, без единого яркого огонька, на который можно загадать желание, и без созвездий, по которым можно найти дорогу.

Я все равно зову ее.

Не голосом. Даже не мыслями. А чем-то более глубоким, тем, что проснулось во мне сегодня утром, когда я сошла со своих цепей, и с тех пор не затихало. Какой-то воспламененной, огненной частью этой связи — глубокой, божественной и неоспоримой даже перед лицом смерти.

Я не тянусь, а погружаюсь глубже, доверяя ей — доверяя нам — полностью. Я представляю, как падаю в нее, а не на землю, и в ответ ощущаю прилив всепоглощающего тепла.

Сразу за ним следует боль.

Она пронзает мою спину. Мои плечи. Разрывающая, ослепляюще горячая боль, и на секунду мне кажется, что дракон, сбросивший меня, снова схватил меня — что его когти разрывают меня на куски прямо в воздухе, и скоро куски моего тела градом обрушатся на горы в виде ужасного, разбросанного месива.

Но нет.

Я все еще паду.

Все еще цела.

Меня никто не поймал, но давление и агония не утихают, излучаясь откуда-то из-за лопаток. Кажется, кожа лопается и сочится кровь, хотя трудно оценить масштабы повреждений, пока ветер и холод продолжают меня трепать.

Мое тело за что-то цепляется.

Я яростно вращаюсь, прежде чем продолжить падение — теперь медленнее, но всё еще тяжело летя навстречу неизбежному концу.

Я распахиваю глаза.

Я вишу вниз головой, несясь головой вперед к земле, которая продолжает расти вверх с угрожающей скоростью. Но над мной изгибается что-то новое, и с приливом ясности я осознаю…

Я ни за что не цеплялась.

Я поймала себя сама.

Крыльями.

Они раскинулись к небу по обе стороны от меня. Сочетание перьев, темных выгнутых костей и тонкой светящейся перепонки между ними — во всем, кроме цвета, похожее на крылья Сески. Там, где у нее был гобелен из синих и зеленых тонов, мои — пепельно-серые с намеками на глубокий фиолетовый оттенок по краям, слабо светящиеся там, где их ловят лучи утреннего света. Они огромные. Скомканные и бьющиеся, но они ловят достаточно ветра, чтобы изменить мою траекторию.

И они могут меня спасти.

Я знаю, что они могут меня спасти, но мой первый инстинкт — прижать их ближе и продолжать падение, потому что я не умею с этим обращаться. Это все слишком грандиозно, слишком мощно, слишком много для меня, чтобы принять, и я как никогда потеряла равновесие.

На долю секунду я верю в это.

В последний раз я верю в это.

Затем я снова думаю об углях на ветру — тонких, мерцающих, но все еще существующих, — и я все еще здесь, пусть даже окровавленная, сломанная и падающая вниз, вниз, вниз.

Я расправляю одно крыло так широко, как только могу.

Затем второе.

Мой контроль неточен. Мое тело готово рассыпаться на кусочки, когда я с жестоким, резким толчком останавливаюсь в воздухе, и я не могу успокоиться настолько, чтобы понять, как зависнуть; я проваливаюсь на несколько футов вниз, поддаюсь панике, и паника заставляет меня падать еще быстрее, пока я снова не срываюсь в свободное падение…

Затем внезапно появляется Сеска — яркая, теплая и могущественная, — и мы падаем вместе, ее тело обвивается вокруг моего.

Ее крылья совершенно неподвижны. Безупречно складываются, изгибаются, поворачиваются. Я не смотрю, как она ими движет; я чувствую это через связь и поддаюсь этому без раздумий — так, как училась поддаваться всему этому времени.

Наше стремительное падение вскоре превращается в более контролируемый спуск. Мало-помалу я подстраиваю собственные крылья, замедляясь и наконец удерживая себя в дрожащем, но устойчивом, с таким трудом завоеванном зависании.

Сеска ныряет ниже и кружится в тугих спиралях подо мной, создавая восходящий поток теплой энергии, который поднимает меня еще выше, давая больше времени на поиск равновесия. Как только мне удается перестать дрожать, она поднимается и несколько раз описывает круги, осматривая меня, прежде чем замереть прямо перед моим зависшим телом.

Я протягиваю руку и касаюсь ладонью ее щеки. Она на мгновение прижимается к моему прикосновению, а затем снова уносится по спирали; ее тело словно переполнено избытком силы, чтобы долго оставаться на месте — силой этой полностью реализованной связи, которая внезапно переполняет нас обеих.

Величие этого момента наконец доходит до меня, когда у меня хватает смелости посмотреть вниз. Увидеть весь мир, расстилающийся под нами, битву, все еще бушующую на дне долины, двух королей, их армии и лежащую за ними империю, затаивших дыхание в ожидании того, что будет дальше.

Кажется, в ожидании меня.

Сложно понять, с чего начать. Трудно придумать что-либо, кроме: «Что теперь?»

Ветер стихает, когда Сеска поворачивается ко мне, и ее золотые глаза ярко пылают в лучах восходящего солнца.

«Теперь мы летим».

Сеска парит подо мной, пока мы возвращаемся к битве, время от времени используя комбинацию своих крыльев и магии, чтобы создавать теплые восходящие потоки, которые мои собственные неопытные крылья могут поймать и взмыть на них вверх. Когда это не срабатывает — когда я начинаю опускаться слишком низко и слишком быстро, — она поднимается выше, охотно предлагая себя в качестве площадки для экстренной посадки.

С моей стороны это по-прежнему выглядит не слишком изящно, но мне удается вполне сносно удерживать курс.

Через несколько минут мы уже скользим неподалеку от того холма, с которого меня забрали. Я тут же пытаюсь отыскать Рива, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел, пока я лихорадочно сканирую взглядом павшие тела и сражающихся солдат в поисках его среди этого хаоса.

Но именно драконы привлекают мое внимание и удерживают его.

Они парят над полем боя, словно безмятежные божества, наблюдая за происходящим со стороны и не вмешиваясь.

— Они ведут себя странно спокойно, — говорю я больше самой себе, чем Сеске.

Они почувствовали, как расширяется наша связь, — объясняет она. Даже малейший намек на божественную кровь делает их чувствительными к этому. Теперь они ждут тебя.

Ее голос затихает, но в наступившей тишине устанавливается невысказанное понимание: возможно, они и ждут подходящего момента, но их неподвижность не вечна. Одно дело — признать сдвиг в моей силе и потенциале. Совсем другое — перестроиться вокруг него.

Все зависит от того, что я сделаю дальше.

Я внимательнее вглядываюсь в них и понимаю, что их всего шестеро. Седьмого я нахожу быстро: он мертв, его тело разбито и раскинуто на каменистой земле далеко внизу, вокруг него растекается красновато-черная кровь. Замечаю, что кровь такого же цвета забрызгала плечо Сески и край одного из ее крыльев.

Один из бездумных, проклятых зверей Мурена, — сообщает она мне. Неестественный. Он не мог почувствовать связь. Он не остановился вместе с остальными.

Пока я смотрю на поверженное создание, во мне поднимается сложная смесь чувств от Сеска — принятие, окрашенное печалью. Никакого сожаления. Она сделала то, что должна была, чтобы вырваться. Чтобы добраться до меня.

Я понимаю это, но в желудке все равно неприятно сосет от мысли: а не был ли этот бездумный зверь кем-то из тех, кого знал Рив? Каким-нибудь сородичем, поддавшимся проклятию, которое вполне может погубить его самого и всю его семью до того, как все закончится.

Следующие слова Сески звучат более настойчиво, словно она пытается удержать мое внимание на текущей опасности: у остальных в крови есть божественность, пусть и слабая, пусть и происходящая из незапамятных времен. Они подчинятся нам, если ты заставишь их.

Что-то в том, как она произносит «нам», заставляет меня почувствовать достаточную храбрость, чтобы попытаться, хотя я опасно близко подошла к тому, чтобы быть полностью сокрушенной всей этой новой силой и более осознанной версией нашей связи.

Я делаю успокаивающий вдох, по возможности выравниваю крылья и широко открываю глаза.

Как и раньше, я замечаю, что пытаться привлечь драконов — совсем не то же самое, что собирать элементы окружающего мира. Но теперь я понимаю, почему это отличается: на зрение, которым делится со мной Сеска, будто наложился новый фильтр, и когда я по-настоящему вглядываюсь сквозь него, я понимаю, что эти существа многослойны, древни и живы так, как не жива ни одна другая сущность этого смертного мира.

Они состоят не из тех стихий, за которыми я училась наблюдать — они и есть стихии. Сама магия. Быть может, не в такой степени, как Сеска, но в каждом из них есть неоспоримая частица, которая не полностью принадлежит этому смертному плану.

«Найди эту частицу», — думаю я. Или, может быть, это подсказка от Сески; становится все труднее и труднее понять, какие мысли принадлежат мне, а какие — ей.

Откуда бы ни исходила эта команда, я следую ей, ненадолго изучая каждого дракона, пока мне не удается разглядеть божественную искру, сияющую в теле каждого из них. Это выглядит так, будто я снова смотрю в небеса и нахожу скрытые истории среди звезд, прокладывая свой путь сквозь новые созвездия.

По мере того как я наношу на карту каждую божественную точку, драконы один за другим поворачиваются ко мне, каждый из них, кажется, осознавая ту самую секунду, когда я их вижу — по-настоящему вижу.

Месяц назад это привело бы меня в ужас. Я бы камнем рухнула с небес, лишь бы избежать их внимания, лишь бы никто меня не заметил, а уж тем более столь могущественные существа.

Теперь я хочу, чтобы они увидели меня. Меня целиком. И я смотрю на них в ответ с тем же узнаванием, между нами проносится какое-то древнее понимание, за которым следует прилив коллективной силы и движения, пока все они не оказываются повернутыми в ту же сторону, что и я.

Затем мы летим, точно так же, как Сеска и обещала.

Она сохраняет устойчивое положение прямо подо мной, в то время как остальные драконы выстраиваются позади нас V-образным клином, расходясь веером по обе стороны.

В их движениях нет ничего от прирученных существ. Они не на поводке, каким Малахи привязал их к себе. Их смертоносная, потусторонняя сила не уменьшается под моим контролем — и я этого не хочу. Я сама покончила с тем, чтобы казаться маленькой, и не хочу просить об этом этих могучих созданий.

Если мне суждено стать живым воплощением божественного пламени, то и повинующиеся моему зову драконы должны стать отражением этого.

Мы взмываем вверх и кружим ниже, и я наконец замечаю Рива. Он и Малахи заперты в тесном, свирепом бою, окруженные еще большим количеством солдат, чем когда я оставляла их. Оба поднимают головы почти в тот самый момент, когда мы с драконами идем на снижение, резко обрывая их поединок.

Большинство солдат разбегаются в поисках укрытия, но оба короля остаются неподвижными, даже когда ветер от восьми пар крыльев пригибает траву вокруг них и яростно треплет их одежды.

Мне хочется смотреть только на Рива — изучить его лицо, убедиться, что он цел и невредим, — но как только я теряю бдительность, я чувствую, как хватка Малахия на метке Пламеннорожденного усиливается. Я чувствую, как он снова тянется к драконам, точно так же, как делал это все утро, посылая в воздух рвущиеся наружу потоки контроля.

Строй драконов нарушается, становится более хаотичным, их охватывает беспокойство.

«Сопротивляйтесь», — приказываю я.

И они сопротивляются.

По крайней мере, пока что.

Внимание Малахи переключается на меня. Он смотрит на меня внимательным, вопросительным взглядом. Никакого страха. Он не паникует, как я надеялась. Он просто производит перерасчет.

Закончив эти вычисления, он с обдуманным спокойствием вкладывает меч в ножны и делает несколько медленных шагов прочь от Рива, не сводя с меня глаз.

Ярость ревет во мне при мысли о том, что он уйдет безнаказанным. Я смотрю на драконов, перебирая в уме все способы, какими их клыки и когти могли бы покарать его. Я уверена, они чувствуют это — этот гнев, обвивающийся шипами вокруг моего сердца и ранящий меня все глубже каждый раз, когда я пытаюсь ровно вздохнуть.

Они просто обязаны чувствовать, как сильно я хочу разорвать его на части, выпотрошить так же, как он выпотрошил меня.

Но они не сдвигаются с места.

Метка, — произносит Сеска, и это слово сопровождается низким, раскатистым рычанием. Она защищает его так, как они до конца не понимают. Они не хотят приближаться к нему.

Я понимаю: это та же самая защита, что уберегла его от гибели в ночь Эмберфолла.

Вопросы и разочарование теснятся в груди. «Защитит ли она его от меня? — произношу я вслух. — Что будет, если я попытаюсь покончить с этим сама?» К концу голос звучит тише, чем хотелось бы, по мере того как до меня доходит вся реальность того, о чем я на самом деле спрашиваю.

Даже после всего, что он сделал — после всех тех обид, ущемлений и использования меня, — мысль о том, чтобы лично вонзить меч в сердце человека, которого я когда-то любила, заставляет меня отпрянуть.

Не говоря уже о других вещах, которые заставляют меня сомневаться.

Что станется с меткой и ее магией, если он погибнет? Что будет со мной из-за нашей связи, из-за тех нитей, которые все еще связывают нас способами, которых я пока не понимаю?

Сеска хранит молчание — то самое колючее, разочарованное молчание, которое означает, что у нее нет четкого ответа. Но под ним я чувствую ее страх, и этого ответа вполне достаточно. Достаточно, чтобы понять: ничто, связанное с меткой Пламеннорожденного и ее магией, не разорвется просто так.

Малахи бросает на меня последний взгляд через плечо, когда уходит, а на его губах играет намек на усмешку, пока солдаты защитным кольцом смыкаются вокруг него. Словно он прекрасно понимает то, к чему я только что пришла: я не могу покончить ни с одной частью этого так быстро и чисто, как мне хотелось бы.

Я отвожу взгляд, не желая дарить ему удовольствие видеть мою злость. Или мою усталость, которая растет с каждой секундой — между крыльями, драконами и всеми этими новыми, наполовину понятными озарениями, тянущими меня во все стороны одновременно.

Что-то подсказывает мне, что эту усталость он тоже прекрасно чувствует.

И именно поэтому я не могу оставаться здесь.

Мне нужно увести этих драконов куда-нибудь подальше от его досягаемости, пока я еще способна с этим справиться. Я смиряюсь с этим, готовясь взмыть вверх и прочь, чтобы начать долгую работу по выяснению того, что будет дальше…

Пока я не смотрю вниз и не вижу Рива, который стоит на прежнем месте и смотрит на меня.

Весь остальной мир все еще затаил дыхание в ожидании моего следующего шага, но внезапно единственный человек, к которому мне хочется сделать шаг — это он.

Сеска выдыхает, и теплый ветер поднимается под моими крыльями, словно мягкий толчок, наполняя их воздухом и подталкивая меня вперед.

«Поговори с королем», — раздается ее голос. Мы защитим тебя на мгновение.

Это звучит как несбыточное обещание. Но чувствую я себя в абсолютной безопасности, когда смотрю на нее и на остальных драконов, и это чувство только крепнет, когда я снова опускаю взгляд и встречаюсь глазами с Ривом. Один лишь вид его успокаивает что-то внутри меня вопреки всей моей усталости.

Я нервничаю, пытаясь удержать равновесие настолько, чтобы успешно опустить ноги обратно на землю, но не могу придумать места безопаснее для посадки. Не успеваю я до конца принять решение, как уже скольжу вниз — приземляясь с куда меньшим контролем, чем хотелось бы, заходя на посадку слишком быстро, путаясь в собственных ногах и завершая все это неуклюжим падением.

Рив подхватывает меня за руки и поддерживает на протяжении всего этого неловкого приземления, отступая назад до тех пор, пока мой импульс не замедляется настолько, что мы оба можем обрести твердую почву под ногами.

Мы замираем вместе, сцепив руки, дыша одним воздухом в течение этих нескольких украденных мгновений. Его глаза внимательно и тщательно осматривают меня, даже несмотря на то, что вокруг нас продолжает грохотать битва.

— Ты кровоточишь, — говорит он.

Я одариваю его кривой усмешкой.

— Правда? Это то, на что ты обратил внимание в первую очередь? А не на то, что у меня внезапно выросли крылья?

Он отвечает на мою улыбку, хотя она выходит более блеклой. И недолговечной.

— Они кажутся естественным продолжением тебя. Почему-то они пугают куда меньше, чем кровь. — Он тянется к одному из алых пятен на моей рубашке, но я перехватываю его руку и мягко отвожу ее в сторону.

— У нас нет времени. — Я сжимаю его ладонь крепче, бросая взгляд на драконов, удерживающих свободный строй над нами. — Сейчас я управляю ими, но я не знаю, сколько еще смогу это выдерживать. Малахи все еще давит через метку, а та божественная сила, что мы делим на двоих, мешает мне натравить их на него напрямую. Я не знаю, что со мной будет, если мы все же нападем на него — но я не думаю, что этот конфликт можно закончить простым способом.

В этот момент ужасная правда того, с чем мы сталкиваемся, оседает на моих плечах осязаемым грузом — настолько тяжелым, что он мог бы повалить меня на колени, если бы не поддерживающее тепло руки Рива в моей.

— Но без драконов, — продолжаю я, — твоя армия намного превосходит его численностью, и он это знает. Если я уведу их, он отступит. Если возле твоего города кружат другие драконы с божественной кровью, я сделаю все возможное, чтобы тоже отвести их подальше, чтобы он не смог использовать их как оружие против тебя.

— А ты…

Я смотрю на наши переплетенные пальцы, избегая смотреть ему в лицо.

— Ты уходишь.

Я заставляю себя снова поднять взгляд.

— Он может использовать меня как оружие. Раньше у него получалось выкачивать через метку еще больше силы, и даже мое присутствие рядом делает его опаснее, я думаю. Если я останусь, я подвергну риску тебя и всех остальных.

Он глубоко вдыхает, словно пытаясь отыскать хоть какой-то довод — абсолютно любой довод, — но не находит его.

— Возвращайся в свой город, — говорю я, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы голос не сорвался. — Защити своего брата. Свою сестру. И Брайар, если она… если она… — Мои слова затухают, когда перед глазами вспыхивает последняя, окровавленная картина с моей лучшей подругой.

— Она в безопасности, — уверяет меня Рив, зная, что именно это мне сейчас необходимо услышать, даже если нет времени вдаваться в подробности.

— Сделай так, чтобы она оставалась в безопасности. Пожалуйста. Она не поймет, почему я ухожу. Или не захочет понять. Она будет яростна на меня, и я… я…

Он протягивает руку и убирает с моего лица прядь растрепанных ветром волос, позволяя ладони задержаться на моей щеке — мягко, уверенно и утешительно.

И внезапно мне кажется, что больше не нужно ничего объяснять.

Это такое освобождающее осознание, что мои крылья инстинктивно начинают трепетать и подстраиваться под порыв ветра, будто я уже снова поднялась в воздух.

«Я все еще хочу узнать тебя», — сказал он мне однажды.

И теперь он знает. Даже эти сложные, полусформированные, невозможные части меня. Он смотрит на все это без страха, принимает то, что видит, понимая тот путь, что простирается передо мной, еще до того, как я сама полностью приняла его.

— Я вернусь, как только во всем разберусь. — Я больше не пытаюсь держать голос ровным. Теперь я просто боюсь не выговорить эти слова так, как нужно. — Как только окажусь в безопасности и научусь лучше контролировать себя, я вернусь. Я помогу тебе и Арло. Клянусь. И клянусь, что я все еще…

Мое дыхание перехватывает от взгляда в его глазах — наполовину агония, наполовину надежда.

— Моя, — завершает он едва слышным шепотом.

— Твоя, — соглашаюсь я. — И ты мой. Сколько бы времени на это ни ушло. Какое бы расстояние ни легло между нами… — Я снова замолкаю, ища способ объяснить, что я чувствую на самом деле, как сильно мне больно уходить от него.

Все, что приходит на ум, кажется до жалкости неадекватным.

Затем он подается вперед и целует меня — с тем же мягким и уверенным движением, с каким касался меня секунду назад. Это пронзительно прекрасный акт неповиновения перед лицом всех жестоких и суровых вещей вокруг нас, и я оставляю попытки говорить.

— Нет такого времени, которое я не смог бы вынести, — произносит он прямо у моих губ, удерживая мое лицо в ладонях. — Никакой выбор, который ты сделаешь, и никакое расстояние не будут иметь значения, если только ты вернешься ко мне домой, когда будешь готова.

Что-то отзывается во мне от этих слов — низкое, резонирующее гудение, словно песня, которую я когда-то знала, медленно возвращается ко мне нота за тихой нотой. Все мое тело покалывает от нарастающего осознания, и тут же слова Сески проносятся в моих мыслях шепотом: «Что-то горит ярче, глубже и истиннее под этой меткой, и хотя он может попытаться приглушить это, погасить он не в силах».

На краю сознания забрезжила догадка. Смутное воспоминание о чем-то, что я могла прочитать в дворцовой библиотеке, или, может быть, о чем-то, что мне приснилось во время тех долгих бессонных ночей, когда я изучала все собранные книги и заметки.

Прежде чем я успеваю озвучить хоть что-то, нас обоих накрывает тень.

Это тот самый огромный черный дракон, который ранее вел атаку Муренскую армию. Он приближается, его раздвоенный хвост судорожно рассекает воздух; хватка Малахи на этом конкретном звере снова усиливается, возвращая себе власть теперь, когда я отвлеклась.

«Быстро», — говорит Сеска, и ее страх отражает мой собственный.

Рив притягивает меня в последний, отчаянный поцелуй, после чего отступает на шаг и кивает в сторону неба.

— Иди, — призывает он, и я не колеблюсь ни секунды дольше, потому что боюсь: если замешкаюсь, то уже не смогу заставить себя уйти.

Я отступаю назад, не сводя с него глаз столько, сколько могу. В его взгляде бушует шторм из невысказанных слов, но он быстро смаргивает все эмоции, снова превращаясь в того стоического короля, которого я встретила в нашу первую ночь.

Он заставляет себя отвернуться первым, зашагав в сторону отступающих войск Дральска и подзывая за собой ближайших солдат, тем самым переключая внимание Малахи на них и уводя его от неба — от меня.

Отвлекает их, чтобы мне не приходилось тратить столько сил на борьбу за контроль над заблудшими драконами.

Я не упускаю эту возможность.

Я бегу, широко расправляя крылья и позволяя им поймать ветер, прежде чем сорваться с вершины холма и пробивать себе путь вверх.

Сеска пикирует подо мной, помогая мне набрать высоту, а через связь струятся ее терпение и стойкость, успокаивая мои сорванные нервы.

Даже с ее помощью я ужасно путаюсь в движениях клянусь, к моменту, когда мы достигаем окраин Люсиндриса, едва сохраняю рассудок и ною от боли в каждом возможном месте.

Но я продолжаю идти вперед, отказываясь сдаваться, пока мы не доведем наш план до конца. Мы кружим вокруг города, протягивая нити наружу, чтобы собрать в наш строй всех драконов с божественной кровью, которые могли задержаться над его небесами. Большинство найденных нами зверей оказываются бездумными, проклятыми созданиями творения Мурена, в которых нет ничего, что заставило бы их подчиниться мне — но это также означает, что они не принесут пользы и Малахи.

Закончив с этим, мы задерживаемся на окраине города лишь на мгновение. Мне требуется вся моя решимость, чтобы повернуться к этому месту спиной и лететь дальше, зная, что это значит — отвернуться и от дворца тоже. От Брайар. Арло. Кестрела.

От Рива.

Я не знаю, как мне удается продолжать путь.

Просто удается.

Лишь когда мы оказываемся далеко за пределами Люсиндриса — и я снова и снова пересчитываю каждого дракона в нашем строю, чтобы убедиться, что никто не отбился, — я наконец позволяю буре чувств в моей груди вырваться наружу.

Как только я это делаю, то немногое, что осталось от моих сил, покидает меня в один миг. Мои крылья дают сбой, болезненно дергаясь и напрягаясь, прежде чем обмякнуть, и небо начинает крениться набок так, будто я вот-вот близко познакомлюсь с землей.

Сеска подхватывает меня на свою спину, прежде чем я успеваю пролететь слишком далеко, поднимаясь подо мной с неторопливой уверенностью, словно она предвидела мое падение задолго до того, как оно произошло.

Наверное, так оно и было.

Раньше это меня бы разозлило; теперь же это утешает — эта знакомая связь, которую мы разделяем. А тепло ее чешуи и мерный ритм дыхания действуют одинаково успокаивающе, поэтому я плотно оборачиваю вокруг себя крылья и, не думая больше ни о чем, позволяю сну забрать меня.

Когда я просыпаюсь, мы снова на земле.

Я не помню приземления, но я свернулась калачиком у бока Сески, отдыхая в тени незнакомого мне горного хребта. Над головой кружат драконы. Мои крылья исчезли, но свидетельства их существования остались — моя порванная, испачканная кровью одежда; рассыпанные по земле перья; глубокая ноющая боль между лопатками.

Солнце садится, окрашивая незнакомый пейзаж в оттенки темного золота и янтаря.

Сеска поднимает голову, внимательно наблюдая за мной, пока я с трудом поднимаюсь на ноги. Оказавшись в вертикальном положении, я двигаюсь с удивительной уверенностью, направляясь к лучшей обзорной точке на вершине ближайшего холма, чтобы изучить окрестности.

Сухая, пыльная дорога вдалеке выглядит точь-в-точь как Висельный Тракт, из-за чего меня на мгновение переносит назад, к одной из последних работ, что мы с Брайар выполнили вместе перед всем этим — к тому роковому пути в Ластлайт и обратно, который привел меня к Сеске.

Я смотрю на метку Пепельного Странника на своем запястье. Так и подмывает притвориться, будто я все та же девушка, которая выжгла ее там много лет назад. В каком-то смысле это проще. Легче.

Но я знаю лучше.

Теперь передо мной простирается незнакомая тропа — ни карт, ни указателей, ни какой-либо определенности.

Боль между лопатками вспыхивает с новой силой. Я инстинктивно тянусь к Сеске, и она в ответ поднимается со своего лежбища. Ее шаги тяжелы, но уверенны, они несут в себе груз ее древности, когда она подходит, чтобы встать рядом со мной на вершине холма. Мы вместе смотрим на закат. Она молчит, но тепло время от времени проникает в каждую мою ноющую клеточку, и я знаю, что это посылает она.

Как только начинают проступать звезды, она взмывает в воздух, словно приветствуя их, взлетая так высоко, что я почти теряю ее из виду. Остальные драконы следуют за ней, один за другим, так, будто она назвала каждого по имени.

В конце концов Сеска возвращается ко мне, зависая прямо над вершиной холма, достаточно близко, чтобы ветер от ее крыльев шевелил мои волосы.

Ждет.

Я делаю глубокий вдох, когда мои собственные крылья появляются и снова расправляются. Боль под ними достигает пика, затем утихает и исчезает полностью. Разум проясняется. Я замираю еще на минуту, изучая форму и великолепие своих крыльев в последнем свете сумерек, думая о том, что существует особая красота, которая рождается из боли, способной, как тебе казалось, уничтожить тебя. Сила, которая приходит лишь после падения, когда ты вынуждена сама поймать себя на лету.

«Я все еще здесь», — шепчу я, устремляя взгляд на ждущего дракона. Слова, которые преследовали меня столько лет. Мантра сгоревшей и сломленной девочки, которая делала все необходимое, чтобы выжить — и я благодарна той девочке за то, что она донесла меня так далеко.

Но мне суждено нечто большее, чем просто угли.

«Теперь мы летим», — напоминает Сеска.

И тогда я расправляю крылья и выхожу за пределы простого выживания, поднимаясь навстречу ей, пока опускается ночь и все больше звезд высыпают на небо, чтобы осветить нам путь.