Перевод телеграм-каналов:

Bookish Heart translate и Good Girls Grave Sin

⚠️ Внимание: перевод содержит материалы категории 18+ ⚠️

×××

Произведение может включать сцены насилия, грубую лексику и откровенные описания, предназначенные исключительно для совершеннолетних читателей. Перевод не содержит и не пропагандирует порнографические материалы, а представляет собой художественное произведение, в котором подобные сцены используются как часть авторского замысла.

×××

Настоящий перевод выполнен любителями и распространяется исключительно в некоммерческих целях. При размещении данного файла на других ресурсах просим Вас указывать ссылки на переводчиков.

×××

Пожалуйста, не размещайте русифицированные обложки книг в социальных сетях (Instagram, TikTok, Twitter, Facebook, Pinterest и др.).

×××

Будем благодарны, если Вы поделитесь своим мнением о книге.

Ваши отзывы — лучшая благодарность и вдохновение для будущих переводов!

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

Наконец все мертвы.

Все, кроме меня. Какая ирония, ведь именно я заслуживаю смерти. Солнце обжигает кожу, пока сжимаю брезент с завернутым в него телом младшей сестры. Она не такая тяжелая, как Отец, слава богу. На прошлой неделе мне стоило огромных сил протащить его через двор к могиле. Всего десять футов, но перед этим несколько часов подряд выкапывала яму.

Хоронить тела для меня в новинку. Каждое движение отзывается болью в мышцах.

Жасмин почти ничего не весит — едва чувствую тяжесть под брезентом. И от этого становится еще страшнее: она слишком мала для смерти. В семнадцать лет сестра едва успела начать жить. А теперь я закапываю ее во дворе рядом с остальными членами семьи.

Мать, Отец, Кайлар, Жасмин.

Смерть Жасмин ранит больнее всего.

Ее тело скатывается в могилу с тошнотворным глухим стуком. Я торопливо принимаюсь засыпать яму сухой, рассыпчатой землей. Ладони покрылись волдырями от деревянной рукоятки лопаты, но я почти не чувствую, как они лопаются, и продолжаю работать.

Даже мука от самой первой смерти не шла ни в какое сравнение с этим. Я плакала несколько дней после того, как Мать утонула в ручье на севере, — остальные плакали вместе со мной. Очевидно, это несчастный случай, ведь она плавала в том ручье всю свою жизнь.

Несчастный случай.

Слово крутится в голове, пока не начинает разъедать каждую мысль. Не могу от него избавиться. Не могу переступить.

Несчастный случай.

Следующим умер Кайлар — змея укусила его в ногу. Инфекция, которая началась после этого, убила его всего через несколько дней после гибели Матери. Мы даже не успели опомниться, как нас накрыло новое горе, еще более тяжелое. Мы с отцом похоронили их, не проронив ни слова. Да и что тут скажешь? К тому моменту наша семья уже была разрушена.

Потом не стало Отца — судя по всему, сердечный приступ.

И тогда Кэтрин покинула нас. Моя старшая сестра поклялась, что этот дом проклят, и что мы все умрем, если останемся.

Она вела себя странно с самой смерти Матери, но я списывала всё на горе. Когда Кэтрин решила уйти, она явно была не в себе. Никто из нас никогда не покидал город. Там, снаружи, небезопасно — особенно сейчас, когда идет война и Министерство охотится на мистиков. Надеюсь, Кэтрин выбралась благополучно, даже если ненавижу ее за то, что она нас бросила. Пару недель мы с Жасмин оставались вдвоем. И после первых унылых дней тишина в доме стала казаться почти утешительной.

— Как думаешь, Кэтрин скучает по нам? — спросила сестра всего неделю назад. Ее светлые волосы были заплетены в свободную косу, а время, проведенное на солнце, придало щекам розоватый румянец, отчего она выглядела еще моложе, чем была.

— Как она может не скучать? — я выдавила улыбку. Отношения Жасмин с Кэтрин сильно отличались от моих. Младшую сестру смогли защитить от некоторых безжалостных, полных ненависти вещей, которые я видела за эти годы.

Кэтрин не всегда была такой колючей. Это чувство росло в ней, как старый дуб: пускало глубокие корни и заполняло собой всё пространство, пока не стало единственным, что видно на мили вокруг.

Воспоминание обжигает горло, пока я бросаю новую порцию земли на холодное тело Жасмин.

Что было хуже всего? То, что я действительно начала верить, будто Жасмин выживет.

Но потом ее тело подкосил грипп. Большую часть болезни она проспала, даже не осознавая, как недуг медленно разрушает ее изнутри.

Не самый плохой способ умереть.

Вся моя семья — кроме Кэтрин — лежит мертвая и разлагается в этой земле. И как бы ни хотелось верить в обратное, Кэтрин, скорее всего, тоже мертва. Женщина не сможет долго выживать в одиночестве. Особенно когда Министерство охотится. Именно этому учил нас Отец. Мы были земными — не мистиками — но для них это не имело значения. Никто больше не был в безопасности. Они забирали людей из семей посреди ночи, чтобы провести тесты и определить, являются ли те мистиками.

И никто никогда не возвращался.

Поэтому моя семья жила здесь, в глуши, вдали от тех, кто мог бы нас заметить. Подальше от всех, кто работает на Министерство.

Только толку от этого мало. В конце концов все оказываются в земле. Последние несколько недель были тому достаточным доказательством.

Когда могила Жасмин наконец засыпана, вытираю грязные ладони о штаны и откидываюсь на траву. Надо мной щебечут птицы, бешено кружа в небе. Я отдала бы любые деньги за такую свободу, как у них.

Больные ублюдки.

Птицы не знают, что мир рушится. Они не знают, что мы убиваем друг друга, — одного за другим, сражаясь за то, чего не существует.

Прохладный ветерок откидывает грязно-каштановые волосы на плечо. Обычно я не позволила бы себе сидеть снаружи на виду, но сегодня мне наплевать, и с каждой секундой чувствую это всё отчетливее.

Жасмин.

Она была последним хорошим, что осталось в жизни. Последней надеждой на то, что мы сможем пережить войну.

— Держись, — сказала бы она. — Ты должна оставаться сильной, чтобы когда всё закончится, ты смогла воссоединить нашу семью.

Резкий смех вырывается из меня, болезненно разрывая тишину. Какая семья? Какая жизнь?

Вдалеке раздаются выстрелы. Перестала вздрагивать от этого звука еще месяцы назад. Какой в этом смысл? Мы с семьей прятались от Министерства с тех пор, как два года назад началась война.

Но я боролась только ради того, чтобы защитить родных. Теперь у меня нет семьи. Если права насчет Кэтрин, то в живых не осталось ни одной души, которая была бы мне дорога. Нет причин продолжать.

Откидываю голову назад, глядя в яркое голубое небо над собой. Прости меня, Жасмин. Я вовсе не такая сильная, какой притворялась.

Правда в том, что смерть сестры забрала всю силу и решимость, которые у меня были, и боюсь, что уже никогда не верну их. Больше нет дела до борьбы. До побега. До того, чтобы прятаться.

Если Министерство хочет меня, пусть, черт возьми, придет и найдет. Слишком устала, чтобы бороться дальше. Я слишком, слишком…

Одинокая слеза скатывается из глаза, течет по грязной коже, задерживается на подбородке, а затем падает на рваную рубашку.

Хотя я и не мистик, это не имеет значения. Я женщина. И в разгар этой войны Министерство собирает всех женщин, каких может найти.

В некотором смысле завидую Жасмин. Ей не придется переживать то, что будет дальше.

Голоса и выстрелы становятся громче, но у меня даже нет сил встать. Они не станут в меня стрелять. Длинные волнистые волосы и женственная фигура станут явной уликой. Они захотят взять меня живьем. Только это ненадолго.

Текут новые беззвучные слезы.

Птицы разлетаются, шумно срываясь с деревьев, спасаясь от приближающегося ужаса.

Не оборачиваюсь и даже двигаюсь с места возле семейных могил, когда шаги приближаются.

Глубокий мужской голос выкрикивает команду, но я не могу разобрать слов. За ним следуют другие мужские голоса — тревожные и грубые. Земля дрожит от шагов.

Острая игла вонзается в шею сбоку, и через секунду кажется, что я лечу. Это приятно. А потом всё заканчивается.

Мы движемся.

Сознание то пропадает, то снова возвращается, а висок пульсирует острой болью.

Не вздрагиваю. Не шевелюсь. Даже когда знакомое жжение в ладонях предупреждает — я не одна.

Министерство.

Мне не должно быть страшно. Черт возьми, и не ожидала, что испугаюсь. У меня не осталось семьи, за которую можно бороться. Нет друзей, которым я была бы небезразлична. На всей этой планете нет ни единой души, кто знал бы о моем существовании. И всё же адреналин зашкаливает, в груди разливается покалывание.

Вот те люди, которых моя семья боялась все эти годы. Те, кого нас учили обходить стороной. От кого следовало бежать.

Теперь они нашли меня, и я наконец узнаю, что на самом деле скрывается за темными слухами о Министерстве. И, честно говоря, давно пора.

А пока чем дольше притворяюсь спящей, тем лучше.

Машину раскачивает, рельеф меняется. Мы съезжаем с гладкой дороги на ухабистую грунтовку, — это наверняка лесная тропа. Машина большая, но по прерывистому дыханию вокруг становится ясно, — внутри как минимум трое.

— Мы почти на месте, — говорит низкий голос. — Разбудите девушку. Директору она нужна в сознании.

Сохраняю ровное дыхание, не шевеля ни единым мускулом. Но это не имеет значения. Через две секунды кто-то трясет меня за плечи большими грубыми руками.

— Эй! — орет обладатель мясистых ладоней. — Просыпайся, сучка. Отдых кончился.

Притворяться дальше бессмысленно. Встреча с похитителями неизбежна, поэтому без лишних колебаний распахиваю глаза, привыкая к темноте внутри машины. Мужчины вокруг одеты в черную тактическую экипировку. У каждого на поясе не по одному пистолету, и еще бог знает сколько другого оружия.

Будто им вообще нужно что-то из этого, чтобы справиться со мной. Каждый из мужчин вдвое больше меня, сквозь плотную ткань обтягивающей формы отчетливо проступают рельефные мышцы.

Рука на плече сжимается и я едва сдерживаю писк. Военный дергает меня, усаживая, а затем тащит по сиденью, пока я не прижимаюсь к нему боком.

— Тебе не сбежать, — говорит он приглушенно, из-под банданы, закрывающей нос и рот. — Не убежать. И даже не думай сражаться. Бесполезно потратишь силы. Будешь делать всё, что скажем, а когда встретишь директора, то станешь держать свой хорошенький рот на замке. Поняла?

В животе всё переворачивается. Фу. Дважды фу.

Когда не отвечаю, он впивается пальцами мне в плечо.

— Поняла?

— Вполне, — выдавливаю нахальную улыбку, но она сползает, когда вспоминаю, что я одна, в полной заднице, — в багажнике жуткого фургона с тремя незнакомыми мужиками.

Похоже, во мне все-таки оказалось больше инстинкта самосохранения, чем думала.

Прикусываю щеку и весь остаток пути держу голову опущенной. Мужчины молчат. Я не удивлена. По словам отца, сотрудникам Министерства промывают мозги и превращают в корпоративных зомби, которые выполняют любые команды. Их мозги, наверное, слишком прожарены, чтобы связать больше двух слов, если только не прикажут обратное…

Фургон дергается и останавливается.

— Приехали.

Снаружи доносятся новые голоса — злые и взволнованные. Задние двери распахиваются, заливая темное пространство солнечным светом. Щурюсь и отворачиваюсь, но похитители толкают меня к выходу без капли нежности.

Грубо.

Мы посреди чащи, но этот лес совсем не похож на тот, где я выросла. Здесь не поют птицы. Не журчит ручей где-то вдалеке. Деревья не шевелятся на ветру, и ветер не поет в шелесте листвы.

Это место застыло. Почти мертвое. Куда ни глянь — солдаты в черной тактической одежде. Оружие, развешанное по телам, делает их еще крупнее. Кто-то бежит, кто-то выкрикивает приказы. Застываю, пока меня не толкают сзади.

Какого черта мы вообще здесь делаем?

— Ведите ее сюда! — кричит кто-то вдалеке. — Директор ждет внутри.

Один из моих стражей ведет, двое других хватают под руки и тащат вперед. Мы проходим мимо груд оружия и огромных куч припасов.

Меня тащат к стальной двери в земле, у которой на коленях стоит еще один солдат. Когда подходим, он отпирает ее, и за ней открывается темная лестница, уходящая далеко вниз.

Похитители толкают меня вперед.

— Давай, — командует один.

— Туда? — сердце падает прямо в пятки. — Под землю?

Похищение и фургон — одно, но идти в подземную пещеру, которая может обрушиться в любой момент?

Лучше бы сразу застрелили.

— Давай.

Ладно, ладно. Делаю последний глоток свежего воздуха, а затем заставляю себя спуститься на первую ступеньку подземелья. Ряд тусклых оранжевых огней освещает путь, пока солнечный свет исчезает за спиной. Глубокий вдох, Афина. Это совершенно нормально. Мужчины идут за тобой, и уж точно они бы не спустились сюда, если бы ты должна была быть погребена заживо в любую секунду.

Самовнушение почти не успокаивает.

Опустившись до самого конца стальной лестницы оглядываюсь и понимаю, что здесь, — целый подземный комплекс. Свет заливает пространство, открывая огромный коридор с десятками стальных дверей по обеим сторонам. Черт, это, наверное, мили пространства под лесной почвой.

— Сюда, — приказывает один из конвоиров. Парни по бокам снова хватают меня за руки и грубо ведут по темному, на удивление стерильному коридору. Они молчат, с каждым шагом воздух становится всё более неподвижным. Мои грязные ботинки стучат по полу в такт тяжелым ударам сердца.

Насколько я знаю, то Министерство годами понемногу захватывало континент Ашора. Они как вирус, просачиваются в город за городом, сея хаос на своем пути.

Но всю мою жизнь они были лишь мистической силой в моей голове. Фантастическим образом, предметом бесчисленных страшилок. Родители отлично сумели изолировать нас от мира. Рассказывали ровно столько, чтобы мы были в безопасности и чтобы боялись Министерства.

Вместо того, чтобы воевать вместе с другими земными, мы прятались. Сидели тихо.

И, честно говоря, я бы предпочитала и дальше жить в неведении.

А теперь вот они, здесь, во плоти. Чистое зло, грубая сила.

И я ненавижу Министерство каждой клеткой своего существа.

У последней двери мы останавливаемся. Один из стражей стучит кулаком один раз. Я бы вздрогнула, если бы не была слишком ошеломлена, чтобы вообще реагировать.

Дверь перед нами открывается. Еще больше мужчин заполняют небольшое пространство — как же иначе, — но внутри есть кто-то еще.

Женщина.

Она сидит в дальнем конце длинного стола, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Огненно-рыжие волосы стянуты в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Макияж безупречен, тело гибкое и сильное. Черная форма такая же, как у мужчин, но без оружия и бронежилета. Однако ее улыбка… она столь же опасна.

Женщина впилась в меня взглядом.

— Добро пожаловать, — говорит она. Не понимаю, мне ли это? — Заходи.

Меня толкают вперед, но стражи остаются позади. Они отходят к стенам маленькой комнаты, будто хотят держаться как можно дальше.

— Оставьте нас, — приказывает эта жуткая женщина, не сводя с меня глаз.

Мужчины немедленно вылетают из комнаты, и когда мы остаемся вдвоем, то внезапно я чувствую себя в большей опасности, чем в фургоне с теми уродами. Особенно когда тяжелая металлическая дверь с лязгом захлопывается.

Ага. Мне точно было бы лучше умереть.

Женщина меняет позу, склоняет голову набок и внимательно оглядывает меня с головы до ног. Борюсь с желанием прикрыть рваную белую рубашку и мешковатые штаны. Выгляжу ли я на все сто? Нет. Но я как-то не планировала встречаться с незнакомцами спустя всего несколько минут после того, как похоронила сестру.

Если бы планировала, точно не воняла бы так сильно. Интересно, она чувствует этот запах? Это от меня разит, да?

— Садись, пожалуйста, — ее голос гладкий и чарующий, почти успокаивающий.

Я подчиняюсь, прохожу к стулу напротив нее и сажусь.

Сначала женщина молчит. Просто сидит и смотрит. Могу только представить, как сейчас выгляжу — с грязными волосами и землей под ногтями. Но я расправляю плечи и встречаю ее взгляд.

Глаза женщины яркие, но улыбка тут же гаснет.

— Как тебя зовут?

— Афина, — прочищаю горло.

Она мычит и слегка наклоняет подбородок.

— Здравствуй, Афина. Меня зовут Сандра, но здесь меня называют Директор.

Сердце останавливается. Это лидер Министерства? Командир всех этих злых, безмозглых мужеподобных роботов? Та, кто ведет войны и уничтожает тысячи невинных людей?

Очевидно, заметив мое замешательство, она складывает руки на столе перед собой и говорит:

— Уверена, что у тебя есть вопросы и, возможно, опасения. Но уверяю тебя, Афина, здесь ты в полной безопасности.

Я ерзаю.

— Что Вы от меня хотите?

Она на мгновение расширяет глаза, будто удивлена, что я вообще заговорила.

— Ты прямолинейна. Мне нравится. Нет смысла тратить драгоценное время, — она прочищает горло и выпрямляется на стуле. — Как ты, наверное, знаешь, армия мистиков может легко уничтожить армию земных солдат. С начала войны Министерство работает над тем, чтобы обуздать силу мистиков. И какое-то время нам это удавалось сравнительно легко — с помощью мистиков первого и второго уровня, которые соглашались помочь делу. Третьи уровни встречались реже, но мы работали со всеми, с кем только могли, — сжав губы, она смотрит на меня мгновение, затем признается: — Теперь у нас почти никого нет.

Уровни. Слышала, как брат говорил о них. Каждый мистик относится к одной из трех категорий в зависимости от силы. Третьи — самые опасные, и именно их Министерство хочет заполучить сильнее всего. Неудивительно, что они стали такой редкостью. Все оставшиеся третьи уровни, наверное, слишком хорошо прячутся.

В комнате повисает тишина, словно женщина ждет моего ответа. Будто я знаю, что сказать.

— Звучит как проблема.

— Именно так. Видишь ли, если мы не выиграем эту войну, то жизнь в том виде, в котором мы ее знаем, перестанет существовать. Есть риск, что ты больше никогда не узнаешь, что такое свобода, если Министерству не удастся найти мистиков и обуздать их силу. Нам нужны третьи уровни. И нам нужна твоя помощь.

Давлюсь смешком и меня захлестывает волна неверия.

— Вы думаете, я могу Вам помочь? С чего бы?

Она оценивает меня взглядом с приподнятой бровью.

— Не играй со мной в игры, Афина. Я занятая женщина. У меня есть достоверные сведения, что ты — мистик. Расскажешь, какой именно силой обладаешь, а затем поможешь выиграть эту проклятую войну.

Моргаю раз, другой. Она действительно сказала то, что я думаю? Эта женщина явно сошла с ума.

— Я точно не мистик. Ваши «достоверные источники» ошибаются. У меня нет никакой силы.

Фальшивая улыбка Директора быстро гаснет.

— Я сказала — не играй со мной, — она с силой ударяет ладонью по столу — первый признак вспыльчивости. — Будет лучше для всех нас, если ты признаешься прямо сейчас.

Сложив руки на коленях, оглядываю комнату. Если эта женщина настолько безумна, чтобы думать, что я мистик, то как, черт возьми, мне ее вразумить? Она ведь меня даже не знает! Ее люди похитили меня из родного дома, пока я оплакивала мертвую семью. Какие доказательства у нее есть?

— Жаль Вас разочаровывать, правда, но я всю свою жизнь была самым обычным человеком и жила с семьей. Сейчас уже мертвой семьей. Не лезла не в свои дела. Никогда даже не встречала мистика, и уж точно во мне нет никакой магии.

Ее челюсть сжимается и я готовлюсь к более сильной вспышке гнева. Но вместо этого женщина снова откидывается на спинку стула.

— Ты кажешься хорошей девушкой, Афина. Не хочу применять силу, чтобы вытянуть из тебя правду, но под угрозой не только ты и я. Весь континент Ашора падет, если мы не выиграем эту битву.

Она кивает на дверь позади меня, и входят двое мужчин. Если комната раньше казалась маленькой, то теперь просто крошечной.

Изо всех сил стараюсь ровно дышать. Паника только ухудшит ситуацию.

— Ведите ее, — приказывает Директор, вставая.

Мужчины хватают меня за руки и поднимают на ноги. Напрягаюсь, но не сопротивляюсь. Чувствую, что мне нужно беречь силы для того, что будет дальше.

— Куда мы идем?

Директор не смотрит на меня, проходя мимо, — обратно в стальной коридор.

— Мы докопаемся до правды.

Три часа спустя мой голос сорван от криков. Два амбала дотащили меня до другой двери, но за ней не было чистой и стерильной комнаты как раньше. Нет, мы в глубине подземелья, — в темной, сырой клетке, пропахшей смертью и кровью.

Моей кровью, несомненно.

Возможно, и моей смертью.

Дыхание рвется из легких, откидываю голову на спинку стула, к которому теперь привязана.

— Скажи, что знаешь и боль прекратится, — приказывает Директор.

Собираю все силы, чтобы сдержать рыдания, которые рвутся из горла.

— Клянусь Вам, я не мистик. Никогда не владела силой.

— Ты лжешь, — возражает она. — Это тебя не спасет, Афина. Ложь не изменит твою судьбу. И ты поможешь нам, хочешь того или нет.

Человек, который пытал меня с тех пор, как они привязали меня к этому стулу, делает шаг вперед с ножом в руке. Он близко наклоняется, затем пристально смотрит. Искушение солгать и сказать, что я мистик, чтобы просто остановить это дерьмо, невероятно велико. Что этим людям вообще от меня надо? Хотят, чтобы я взорвалась магией и спасла мир? А какой смысл от всего этого?

— Даю тебе последний шанс признаться, — говорит Директор. — Какой у тебя уровень? Второй? Третий?

Женщина действительно одержима. Но это ее проблема. Меня даже отдаленно нельзя считать первым уровнем. Ни за что не смогла бы притвориться, что у меня есть сила помочь ей в войне.

Не то чтобы хотела. Эта война? В ней виновато Министерство, как и в смерти сотен тысяч невинных людей. Они — одержимые властью монстры, не умеющие контролировать себя. Устав от обычной жизни среди земных, они создали свои территории мистиков. А когда те начали грабить невинных, и земные дали отпор…

Эти люди — вот настоящая причина того, что весь мир погряз в войне и объят пламенем.

— Я не могу Вам помочь, — зажмуриваюсь, готовясь к боли, которую принесет нож. Ноги онемели — инстинкты самосохранения включились после десятков поверхностных ран, которые нанес безымянный мужчина. — Пожалуйста, прекратите.

И что хуже всего? Этот ублюдок улыбается, когда вонзает лезвие в мою плоть.

Если бы у меня была хоть какая-то магия, то я убила бы всех в этом жутком подземном заведении.

— В том-то и дело, — тихо говорит Директор, подходя ближе и нависая надо мной, пока безупречное лицо не оказывается в дюйме от моего. — Ты поможешь мне, Афина. Но ты слишком упряма и не понимаешь, что это в твоих же интересах.

Мой мозг слишком устал — так измотан, что едва воспринимает, о чем говорит эта психопатка.

— Тебе знакомо Притязание?

Перед глазами всё плывет.

— Не могу сказать, что слышала о таком.

На ее лице появляется коварная улыбка.

— Тебе повезло. И нам тоже. Третьи уровни сильны, да, но во время кровавой луны, если провести церемонию Притязания, то мы можем обуздать силу двух мистиков и использовать ее. Вот как мы выиграем войну, понимаешь? Ждем кровавой луны, а затем наносим удар. Мы будем практически непобедимы.

Живот скручивает в болезненный узел.

— Вы хотите, чтобы я совершила ритуал Притязания? Что это вообще такое? Звучит невесело.

Она встает и скрещивает руки на груди.

— Ты должна будешь спариться с мистиком третьего уровня в ночь кровавой луны. Превращение, которое происходит с обоими мистиками во время ритуала, сделает вас одним из самых смертоносных оружий в мире.

Спариться? Я бы очень хотела, чтобы у меня хватило энергии выглядеть шокированной. Она говорит то, о чем я думаю? Хочет, чтобы я переспала с мистиком в ночь кровавой луны, чтобы затем она смогла использовать силу, которой у меня даже нет? Если они настолько безумны, то неудивительно, что Министерство похищает любую женщину, которую подозревают в мистицизме.

Это сон. Очень плохой, больной, извращенный кошмар, из которого я должна проснуться с минуты на минуту.

— Вы не можете и вправду думать, что я соглашусь спариваться с кем-то, чтобы Вы украли нашу магию. Забыли, что я даже не мистик?

Директор отворачивается и говорит вполголоса с человеком с ножом.

Как ни старалась, я не разобрала ни слова.

Когда женщина поворачивается обратно, то выражение ее лица становится на оттенок жестче, чем было с момента нашей встречи.

— Посмотрим. Кровавую луну мы уже пропустили, так что у тебя есть месяц до следующей. Четыре недели, чтобы передумать, Афина, и, уверена, ты скоро образумишься.

Боже, если слышишь, то убей меня прямо сейчас. Может быть, эта дама сама образумится и поймет, что звучит как сумасшедшая.

— Отведите ее в подземелье, — приказывает она.

Я почти не чувствую тела, когда меня отвязывают от стула и ставят на ноги.

— Навещу тебя через несколько дней, чтобы посмотреть, не передумала ли ты. Думаю, поймешь, что тебе это на руку, — она склоняет голову набок, снова окидывая мое тело взглядом. — Другие мистики проявят особый интерес к такой, как ты.

С этими словами она уходит.

Прежде чем успеваю сделать глубокий вдох, меня тащат дальше в подземелье, ближе к запаху смерти. Кое-где потолок настолько низкий, что сопровождающим приходится пригибаться, чтобы не стукнуться головой о камень.

Потому что это было бы настоящей трагедией.

Пока идем, пытаюсь запомнить каждый поворот, выжечь в памяти все приметные ориентиры, чтобы при первой же возможности выбраться из этой тюрьмы, но путь долгий и запутанный, и к тому времени, как добираемся до зарешеченной стальной двери, я теряю надежду запомнить дорогу. Здесь темнее, и дверь тяжелее остальных. Ключи вставляются в одну скважину за другой, усиленная сталь начинает скрипеть, пока мужчины возятся с замками.

Дверь приоткрывается, и я мгновенно жалею, что так боролась за жизнь. Огромное, похожее на пещеру пространство под землей открывается в поразительно отвратительную яму с каменными стенами и металлическими укреплениями. Как минимум тридцать мужчин смотрят на меня изнутри подземелья, как назвала его Директор. Но это не те люди Министерства, с которыми я провела последние несколько часов. Все здесь выглядят так же дерьмово, как и я: кто-то сидит на грязном полу, другие стоят у стен, каждый смотрит так, будто с удовольствием свернул бы нам шеи.

— Добро пожаловать в ад, — шепчет один из стражей мне на ухо, толкая внутрь.

Тяжело приземляюсь на колени прямо на каменный пол грязной пещеры, дверь с грохотом захлопывается за мной.

Ад, это точно он.

Все эти мужчины беспокоят меня. Очень. Одной только грубой силы и способности подавить женщину, достаточно, чтобы я была на взводе. И это когда рядом всего один. А здесь их, должно быть, десятки.

Вскакиваю на ноги и осматриваю свою новую тюрьму, стараясь сдержать гримасу отвращения.

Здесь мерзко. Мы в подземной пещере — будто в земле вырыли яму и запихнули туда всех этих мужчин без всяких удобств. Крошечные трещины и естественные отверстия в скале у самого верха стен пропускают ровно столько солнечного света, чтобы осветить узкие койки, выстроившиеся по обе стороны подземной темницы. Стены влажные, неровные, — кажется, вся эта конструкция в любой момент может обрушиться. Всё черное или бурое, покрытое грязью. Запах затхлости и спертого воздуха почти душит, но я буквально заставляю себя сделать несколько шагов вперед.

Одни мужчины стоят кучками, тихо переговариваясь. Другие тренируются и спаррингуют между собой в дальнем конце пещеры. Кое-кто развалился прямо на земле. Но после более тщательного осмотра становится ясно: мое первое впечатление верно.

Я здесь единственная женщина.

Страх вспыхивает внутри, замираю на месте. Может, если стоять неподвижно, никто из этих чудовищ — простите, мужчин — меня не заметит.

Но уже через несколько секунд все разговоры в подземелье затихают. Все до единой пары глаз устремляются на меня.

Так гораздо хуже, чем жить одной на отшибе, когда во дворе похоронена моя семья. Не поздно ли присоединиться к родным?

— Что тут у нас? — справа подходит светловолосый мужчина. Он на фут выше, но черная футболка свободно свисает с плеч, подчеркивая тощее телосложение.

С ним одним я, если придется, справлюсь.

Но со всеми — хрена с два.

Пожалуй, не смогу отбиться даже от тех двоих, что стоят у него за спиной, скрестив руки на груди.

Плотно сжав губы, вскидываю подбородок и тоже скрещиваю руки.

Вместо того, чтобы отступить, как надеялась, блондин лишь весело склоняет голову набок.

— Стеснительная, — цокает он языком. — Хорошо. Так будет проще.

Его приятели гогочут, и по позвоночнику проносится волна ужаса.

Щеки горят, но я заставляю тело перестать дрожать.

— И в чем именно, интересно, заключается Ваша работа? — вкладываю в голос максимум дерзости, оглядывая мужчину с головы до ног как мусор, которым он и является.

Ему это, кажется, нравится еще больше.

— Разве тебе не сказали? — ухмыляется он, делая еще шаг — слишком близкий для того, чтобы мне было комфортно. — Ты здесь, чтобы мы наконец завершили гребанный ритуал Притязания. Мы ждали месяцами, и будь я проклят, если позволю твоему острому язычку всё испортить.

В животе холодеет, я делаю полшага назад. Здесь что, все посходили с ума?

— Вы все мистики? — обвожу взглядом помещение и, видя, что взгляды по-прежнему прикованы ко мне, судорожно сглатываю. Некоторые даже бросили свои дела и встали, окружая меня так, словно я — новое развлечение.

Блондин лишь смеется.

— Конечно, мы мистики. Если бы не Притязание, то с какой стати мужчине интересоваться такой, как ты? А теперь, — он расплывается в подлой улыбке, — скажи-ка нам. Какой у тебя уровень? Судя по виду — первый. Не может человек, перепачканный грязью и запекшейся кровью, обладать настоящей ценностью в этом мире.

Он снова скользит взглядом по моему телу, задерживаясь на крови и ранах, покрывающих правое бедро. Я стою прямо. Ни за что не дрогну перед этими монстрами. Не покажу слабости.

По-прежнему скрестив руки, расправляю плечи и прищуриваюсь, глядя на это жалкое подобие человека.

— Я тебе ничего не скажу, — цежу сквозь зубы. — И советую сделать шаг назад, пока ты меня не разозлил.

Он наигранно вскидывает руки перед собой, округляет глаза, приоткрывает рот в насмешливом изумлении.

Пока его дружки хохочут, мое сердце бешено колотится. Черт. Надеюсь, эти болваны не замечают. Это во много, много раз хуже, чем лежать без сознания в фургоне с психами из Министерства.

— Давай сразу проясним кое-что, сладкая, — вместо того чтобы отступить, мужчина придвигается так близко, что я чую отвратительный мускусный запах, исходящий от него, а зеленые глаза пристально буравят мои. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Вообще-то, ты ни с кем так не разговариваешь. Даже с Генри, — он тычет пальцем в сторону, но я не отвожу от него взгляда — не тогда, когда мужчина так близко, — которого, уверен, притащили сюда только потому, что Директору больше некуда его деть. А теперь закрой свой хорошенький ротик и не путайся под ногами. Мы все знаем, что у такой женщины, как ты, здесь только одно применение.

Он тянет руку, словно собираясь меня коснуться, но в поле зрения появляется огромная фигура, и Блондинчик тут же застывает и оборачивается, глядя вверх на подошедшего мужчину.

Боже правый, какой же он здоровенный. Бледная кожа, густые темные ресницы, обрамляющие почти черные глаза. Его руки скрещены, отчего бицепсы бугрятся, когда он переводит взгляд с Блондинчика на меня.

Я чуть не наложила в штаны прямо на месте.

— Чем это ты тут занимаешься, Картер?

Блондинчик — Картер — напрягается и отворачивается так, будто и не задирал меня только что.

— Ничем, Синнер¹. Просто приветствую новенькую в нашем аду.

Огромный и пугающе привлекательный мужчина — Синнер, — полагаю, такое имя ни капли не напрягает, — кивает.

Его челюсть сжата, желвак дергается.

— Мне нужно напомнить тебе о наших правилах? — спрашивает Синнер.

Картер тотчас опускает глаза.

— Нет. Не нужно.

— Вот и хорошо, — Синнер причмокивает губами. — А то уже начал думать, что ты забыл, ради чего мы все здесь — надеемся выбраться из этого места. А чтобы выбраться, нам нужны женщины-мистики, — такие, как она.

Кровь приливает к щекам от неожиданного внимания. Почему это прозвучало почти лестно?

— Знаю, просто она…

— Оставь ее, блядь, в покое, — обрывает Синнер. Голос ровный, даже скучающий, но мужчина до сих пор не удостоил меня ни секундой внимания, так что, думаю, дело в очевидной ненависти к Картеру, а не в желании меня защитить. — До следующей кровавой луны еще четыре недели. Может, сумеете до тех пор вести себя как люди?

Голос всё так же спокоен, но мощь эхом отдается от стен пещеры. Картер и его дружки что-то покорно бубнят в ответ, и это зажигает приятный огонек в моей груди.

Мужчины любят строить из себя крутых, но на деле каждый кому-то подчиняется.

Кроме, видимо, Синнера.

— А ты… — произносит он.

До меня не сразу доходит, что он обращается ко мне. Когда понимаю, лишь хлопаю глазами, глядя на него снизу вверх.

— Не лезь ни к кому. Не заговаривай с ним, — он показывает на удаляющегося Картера, — и уж точно, блядь, не разговаривай со мной. Душевые и туалеты в той стороне. Кормят раз в день, если, конечно, Министерство соизволит. Ты сама по себе. Мы здесь торчим уже целую вечность, так что не думай, будто твое присутствие что-то изменит. Усекла?

Сглатываю, пытаясь не таращиться на него.

— Извиняюсь, — цедит он сквозь зубы, — ты что, гребаная немая?

Ах, черт. Прочищаю горло, заставляя голосовые связки работать.

— Да, нет, простите. То есть да, я поняла.

Его губы кривятся в усмешке, которая яснее слов говорит, что он считает меня самой большой идиоткой в округе. Честно говоря, я его не виню.

— Можно задать вопрос?

Его глаза темнеют.

— Только один. И это единственный раз, когда тебе позволено со мной говорить, так что давай быстро.

— Что мы здесь делаем? Зачем Министерство держит мистиков взаперти, вот так?

Его грудь вздымается и опускается. Взгляд на мгновение ускользает, а когда возвращается, кажется почти печальным.

— Мы здесь, чтобы совокупляться в кровавую луну. И всё. У тебя есть месяц, и, если повезет, то Министерство решит, что ты бесполезна, и просто убьет тебя, когда всё закончится. Но…

— Но что?

Его мощная челюсть снова сжимается.

— Но ты женщина. Явно в меньшинстве. Не думаю, что тебе повезет.

Мой желудок проваливается куда-то вниз. Прекрасно. Денек налаживается, да?

Не говоря больше ни слова, он разворачивается и уходит обратно в толпу глазеющих мужчин. Те, слава богу, следуют его примеру, делая вид, будто не собирались пристально наблюдать за каждым моим движением.

В тусклом свете нахожу слева относительно пустой угол и пробираюсь туда. Онемение в ногах проходит, каждый шаг отдается болью. Молюсь всем, кто слышит, чтобы не грохнуться на задницу. Не перед этими людьми.

Министерство — мой враг, да, но здесь? В подземной пещере, полной мужчин, которых привели сюда с единственной целью — спариваться?

Похоже, список врагов только что вырос в геометрической прогрессии.

Синнер, как бы он ни пугал, прав в одном: везунчиков убивают до того, как им придется терпеть такую пытку.

Мужчин много, а я одна.

Расклад точно не в мою пользу.

Наконец добираюсь до стены, прижимаюсь спиной к камню и сползаю вниз, пока не сажусь на пол. Выдыхаю с облегчением, но стараюсь сохранять нейтральное выражение лица. Я не собираюсь показывать им свою слабость.

Хотя это и не особо важно. Я не только перепачкана землей с могил семьи — кожа покрыта запекшейся кровью и потом. Даже знать не хочу, что видят все эти мужчины, глядя на меня.

На самом деле выглядеть мерзко мне только на руку.

Отталкивающая внешность, возможно, поможет остаться нетронутой.

Мужские голоса возобновляются, гул нарастает до негромкого рокота. Это лучше, чем жуткая тишина, повисшая, когда меня втолкнули в пещеру. Где-то рядом капает вода, камень холодит тело. Игнорирую холод, пробирающийся в кости.

Я найду выход отсюда. Четыре недели? Времени для побега предостаточно.

Здесь больше нет ни одной женщины. Может потому, что они были достаточно умны, чтобы найти выход?

Я сворачиваюсь калачиком и закрываю глаза. Сон неизбежен. Остается лишь надеяться, что мужчины действительно настолько боятся Синнера и его правил, как это показывают.

Если дойдет до дела, то с одним-двумя, может, и справлюсь. Но не больше.

Так что молюсь про себя, чтобы они забыли о моем существовании.

И тело окончательно сдается под тяжестью изнеможения.

— Она иногда такая стерва! — подхватываю очередное полено из общей кучи прямо у дома. — Я не виновата. Ты же видел, как она себя вела!

Оборачиваюсь, Кайлар улыбается и качает головой. Его руки тоже нагружены дровами.

— Ты слишком предсказуема, Фина. Она знает, на какие кнопки нажимать, и ты каждый раз это позволяешь.

Внутри, несмотря на ледяной холод, вспыхивает раздражение.

— Ничего подобного.

— Да? А чем тогда объяснишь свое скверное настроение?

— У меня не скверное настроение! — подбираю еще одно полено и, шагая, направляюсь к дому. — Достало, что ей сходит с рук такое отношение.

За спиной раздается хруст его шагов по мерзлой земле.

— Ей это сходит с рук, потому что она лучше умеет сохранять спокойствие. И потому что Мать с Отцом устали разбираться с вами обеими.

— Очень мило, спасибо.

Всю нашу жизнь Кайлар изо всех сил старался быть буфером между мной и старшей сестрой, но он не понимал. У Кэтрин не было проблем с ним. С Кайларом она была даже мила. Почему не могла относиться ко мне хотя бы с долей того же уважения?

Кайлар преградил мне дорогу, прежде чем успела дойти до входной двери.

— Просто… — он выдохнул. — Постарайся ее игнорировать. Думаю, вам обеим это пойдет на пользу.

Закатываю глаза от его оптимизма и врываюсь в дом. Закрыв за нами дверь, скидываю сапоги и отношу охапку дров Отцу, который разжигает камин.

— Спасибо, милая, — бормочет он. — Мать ждет в столовой. Поторапливайтесь!

Отряхиваю руки о штаны и иду на запах жареной курицы.

— А вот и ты! — радостно кричит Жасмин из-за стола. — Садись со мной, Фина! Я тебе место заняла!

Не могу сдержать улыбки при виде младшей сестры. Она буквально светится, сияя улыбкой до ушей. Жасмин сидит напротив Кэтрин, чей мрачный взгляд ощутим почти физически, пока я усаживаюсь на место. Как, черт возьми, Жасмин выросла такой доброй и чудесной, когда Кэтрин не более чем гнилая репа?

— Вы двое руки помыли? — спрашивает Мать, пока Кайлар садится рядом с Кэтрин.

Мы переглядываемся и хором врем:

— Ага!

Отец присоединился к нам, когда Мать начала раздавать еду, и мы быстро погрузились в привычный уютный ритм. Изо дня в день мы ужинаем всей семьей. Кажется, мне это никогда не надоест.

Подцепляю вилкой солидный кусок курицы и, прожевав, прочищаю горло.

— Отец, есть новости о войне с мистиками?

Воздух вокруг застыл, Отец снова бросил на меня тот самый взгляд говоривший: «Замолчи». Он знает больше, чем показывает. Так было всегда. Видела это в его глазах — в той тяжести, что поселилась в его взгляде.

— Ты же знаешь, что за ужином такие вопросы не задают, Афина.

— Но я…

Кэтрин пинает меня под столом.

Я тут же отпрянула и уставилась на нее.

— Какого черта…

— За столом не ругаться! — прикрикнула Мать.

— Просто хочу спросить Отца о войне! Мы сидим и делаем вид, что всё прекрасно, но все мы знаем, что это не так! — смотрю на брата, моего верного союзника, и говорю: — Ты же со мной согласен?

Лицо Кайлара сделалось безучастным, он отводит взгляд.

— В конце концов они нас найдут! — настаиваю я.

Вся семья замолчала. Даже Отец ждет ответа, но Кайлар смотрит только на меня. Его темные кудри в беспорядке, мягкие карие глаза — как всегда добрые. Только теперь в них читается новое, пугающее чувство. Что-то очень похожее на жалость.

— Я бы, пожалуй, предпочел не говорить о войне за ужином.

— Да! — подает голос Жасмин рядом со мной. — Согласна с Кайларом!

Сидевшая напротив Кэтрин переводит взгляд с Отца на меня, будто пытаясь угадать, кто сорвется первым. И когда ее глаза останавливаются на мне, они полны гнева.

— Тебе обязательно начинать это каждый раз? — спрашивает она.

— Что начинать?!

— У нас здесь хорошая жизнь. Мирная. Не понимаю, почему ты не можешь быть благодарна за то, что Мать и Отец построили для нас, и…

— Кто, черт возьми, сказал, что я неблагодарна?! Просто хотела поговорить! Боже мой! Ты ведешь себя так, будто весь мир сгорит, стоит хоть слово сказать о Министерстве!

— ХВАТИТ, — Отец так сильно стучит кулаком по столу, что дребезжит посуда.

Я тут же захлопываю рот.

Но мой гнев не унять.

Я всегда была вспыльчивой, но сейчас? То, как вся семья ополчилась на меня, стало последней каплей. Этого хватило, чтобы я окончательно потеряла контроль.

Мать не может поднять на меня глаза. Жасмин уронила руки на колени и уставилась в тарелку. Никому больше нет дела. Их вполне устраивает жить в слепом неведении, не желая знать ни о мистиках, ни о том, что на самом деле происходит с миром. Черт, Министерство может постучаться в нашу дверь уже завтра, а мы даже знать ничего не будем, потому что Отец прячет нас…

— Афина, — мягкий голос Кайлара прерывает мысли. — Тебе нужно успокоиться. Прямо сейчас.

Дом начинает трястись — скорее всего, от моего собственного гнева.

Жасмин хнычет, но у меня в голове буквально горит пожар и звенит в ушах, — разобрать ее слова почти невозможно. Все смотрят на меня так, словно я сейчас взорвусь, разнесу весь дом, как какой-то…

— АФИНА!

Резкий толчок в плечо вырывает из сна. Я потерялась в кошмаре. Он казался таким чертовски реальным. Будто моя семья всё еще цела. Снова увидеть их лица… услышать голоса…

Толчки продолжаются, и я резко открываю глаза. Требуется три секунды, чтобы вспомнить, где заснула. Осознать, насколько опасна моя ситуация. Спала в окружении незнакомых, изголодавшихся мужчин-мистиков. Прилив адреналина подбрасывает меня в сидячее положение на полу темницы.

Но фигура, склонившаяся надо мной, — не мужская. Голубые глаза, смотрящие из темноты, принадлежат молодой женщине, которой на вид не больше девятнадцати.

— О, хорошо, — говорит она. — Ты жива.

Ее длинные волосы заплетены в свободную косу, и даже во тьме пещер не сложно различить веснушки, рассыпанные по бледной коже.

— Ничего себе, — у меня так пересохло во рту, что слова выходят скомканными. — Я… думала, что единственная девушка тут.

Ее смех эхом отражается от каменных стен, заставляя меня вздрогнуть.

Затаив дыхание, обвожу пространство взглядом, ожидая, что все снова уставятся на нас.

Вместо этого мужчины почти не обращают внимания.

— Я была единственной девушкой здесь на протяжении нескольких месяцев, — говорит она с усмешкой, показывающей, что мое предположение кажется ей нелепым. — Я уже думала, что осталась последней.

Я хмурюсь.

— Последняя кто? Девушка?

— Последняя женщина-мистик, глупышка, — она подползает чуть ближе и склоняет голову набок. — Я Маргарет. Думаю, мы станем отличными подругами.

— Ну… — прочищаю горло, отчаянно нуждаясь в воде. — Приятно познакомиться, наверное, Маргарет. Но я не уверена, что готова заводить друзей в этом зловонном месте, — боже, как болит голова. — Сколько я спала?

— Два дня, — говорит она с куда более жизнерадостным выражением лица, чем ожидаешь увидеть в подобном месте. — Ты, должно быть, совершенно вымоталась. У нас давненько не было новеньких. Только о тебе все и говорят. Я бы разбудила тебя поесть, но ты выглядела такой умиротворенной. И ты, типа, очень красивая.

Моргаю, услышав ее слова. Я не сильна в общении, — провела большую часть жизни в относительной изоляции — но девушка кажется слегка навязчивой.

— Спасибо, но не уверена, что в этом месте это принесет пользу.

Маргарет пересаживается так, что оказывается прямо передо мной, скрестив ноги под собой. На ней простая черная рубашка и штаны, как у большинства здешних мужчин.

Девушка выглядит ухоженнее и явно чище, чем можно ожидать от человека, живущего в подземелье, тем более от одинокой молодой женщины в пещере, полной чудовищ. И она, кажется, на самом деле… счастлива?

— О, это хорошо, — говорит она. — Вот. Приберегла для тебя, — девушка пододвигает ко мне тарелку с едой. — Пришлось прятать от остальных. Они не очень-то любят делиться.

При виде небольшого кусочка курицы желудок урчит, напоминая, что я не ела несколько дней. Хватаю его пальцами и, ни секунды не колеблясь, запихиваю в рот.

Пока я подбираю второй кусок и буквально заглатываю его, не могу не подумать, что эта девушка, Маргарет, возможно, не так уж плоха. От нее исходит приятная энергия. По крайней мере, с голоду я теперь не умру.

Пока что, во всяком случае.

Опустошаю тарелку в рекордные сроки и, закончив, вижу, что Маргарет смотрит на меня с улыбкой.

— Что? — спрашиваю. — Я была голодна.

— Знала, что так и будет, — говорит она. — А еще, пока ты спала, обработала, как сумела, те раны у тебя на бедре. Они не слишком глубокие и должны скоро зажить. Министерство любит использовать маленькие ножи, — она делает паузу, придвигаясь ближе. — Ну вот! Мы уже подруги. Не так сложно, правда?

Кроме Жасмин и Кайлара, у меня никогда не было друзей. Да и считаются ли вообще братья и сестры? Наверное, нет — они ведь были вынуждены терпеть меня с рождения.

Больше нет.

Подавляю тяжесть в груди и перевожу внимание обратно на мистика.

— Что ты имела в виду, когда сказала, что быть красивой — это хорошо?

— О! — она оглядывается через плечо, а когда поворачивается обратно, то пригибается ниже и подается вперед, словно собирается поделиться секретом. — Хорошеньких ставят в пару с высшими уровнями. Ты понравишься Директору. Она может даже свести тебя с тройкой.

Едва не давлюсь.

— Здесь есть тройки? Думала, Министерство изо всех сил ищет хотя бы единичек и двоек.

— Так и есть, — она наклоняется ближе, голос — едва слышный шепот. — Сейчас здесь только один маг третьего уровня. Знаешь, — она хмурится. — Хотя нет, передумала. Возможно, ты и не захочешь быть с тройкой. По крайней мере, не с этим. Он страшный. Типа, жуткий. На твоем месте я бы держалась от него подальше.

— Правда? — тоже понижаю голос до шепота, хотя ближайший мужчина находится футах в двадцати. — Кто же это?

Она оборачивается через плечо, осматривая помещение. А затем — и меня это ни капли не удивляет — просто показывает на мужчину пальцем.

Прослеживаю за ее рукой.

Сердце падает в пятки.

Здоровенный мужчина полулежит на койке, застеленной одеялом. Его кровать — в самой задней части темницы, под одним из крошечных отверстий в стене пещеры. Он вытянулся во весь рост, и постель кажется слишком ничтожной для его огромной фигуры.

— Ты шутишь?

Маргарет издает тихий смешок.

— Вовсе нет. Этот парень — отшельник. Мы все его стороной обходим. Слышала, однажды он своей магией убил человека за то, что тот на него не так посмотрел. Я в это верю. Он реально жуткий.

Отвожу взгляд прежде, чем мужчина заметит, что я пялюсь. Меньше всего нужно нежелательное внимание от единственного мага третьего уровня в этой темнице.

— Если он настолько силен, как им удается удерживать его здесь? Почему не использует силу для побега? Вас тут много. Разве не можете объединиться и…

Глаза Маргарет расширяются, она отшатывается.

— Отсюда нельзя сбежать, — сбивчиво шепчет она. — А если попытаешься, тебя накажут, — она кивает на мое бедро. — Это лишь начало. Мистики, работающие на Министерство, каким-то образом узнаю́т, когда мы используем силу, — за дверью десятки солдат, готовых сразиться с любым, кто достаточно глуп, чтобы попытаться. Ты здесь, пока не умрешь или пока Министерство не докажет, что ты достаточно сильна, чтобы использовать на поле боя.

Качаю головой, дыхание вырывается с шумом. Всё это дикость.

— Как долго это продолжается? Сколько ты здесь?

Она вытягивает руку перед собой и загибает один палец, другой, третий, щурясь на них.

— Три месяца. Нет, четыре. Точно, четыре месяца.

Прикусываю язык, чтобы не выругаться вслух.

— И ты проходила ритуал Притязания? Звучит совершенно ужасно.

Она качает головой и мягко улыбается.

— Меня для этого еще не признали достаточно полезной. Первый уровень, сила совсем небольшая. Во всяком случае, так сказала Директор. Думаю, они ждали кого-то сильнее. Кого-то вроде тебя.

— С чего, черт возьми, все решили, что у меня есть сила? Я не мистик, Маргарет, — прижимаю пальцы к вискам и растираю круговыми движениями, силясь унять гул в голове. — Это всё какая-то больная, извращенная шутка.

Она громко вздыхает.

— Конечно, ты мистик. Ты бы здесь не оказалась, если бы это было не так.

— Но я никогда раньше не использовала магию. Вообще никогда.

Она наклоняется так близко, что ее лицо оказывается всего в нескольких дюймах от моего.

— Не волнуйся, — шепчет она. — Я сохраню твой секрет.

Последующие несколько часов Маргарет вводит меня в курс дела, рассказывая всё что знает о темнице и Министерстве. Она слегка чокнутая, но мне это нравится. Скрашивает атмосферу невыносимо мрачной пещеры, а это само по себе — почти непосильная задача.

Ее поведение так сильно напоминает Жасмин.

Насколько могу судить, мужчины полностью игнорируют ее. Уверена, это благословение. Девушка держит меня за руку и таскает по пещере, указывая на грязные стены и чересчур низкий потолок так, будто она экскурсовод, обозревающий шикарные апартаменты.

У края пещеры Маргарет показывает несколько естественных углублений в скальных стенах. В них нет дверей, но они обеспечивают куда больше уединения, чем любое место в общем зале.

Делаю мысленную пометку: просочиться в одно из них и застолбить для сна. Может, мы с Маргарет могли бы сделать это вместе.

Дальше на очереди душевые и туалеты. Водопровод и проточная вода удивляют, но душевые с туалетами просто втиснуты в грязное углубление, выдолбленное в стене сырого подземелья. Несколько маленьких лампочек на стенах дают ровно столько света, чтобы хоть что-то видеть. Когда я выражаю обеспокоенность ее безопасностью здесь, то Маргарет смеется.

— Они никогда не причинят мне вреда, — говорит она. — И поверь, тебе тоже. Просто любят делать вид, что могут.

Прекрасно. Просто замечательно. Точно не собираюсь верить этой сумасшедшей, если она действительно думает, что мы в безопасности рядом со всеми этими мужчинами.

После того как снова устраиваемся в пустом углу, то Маргарет пускается в подробный рассказ обо всем, что знает об уровнях и церемонии Притязания.

По ее словам, в последний раз, когда тройки спаривались во время Притязания, возникшая сила была неизмеримо больше той, что любой мистик мог призвать сам по себе. Министерство могло использовать эту силу против целой армии. Это не обязательно должны быть именно мужчина и женщина, но женщин-мистиков всё равно катастрофически не хватает.

Маргарет не знает всех деталей, но она, кажется, абсолютно уверена, что это правда.

Я не в том положении, чтобы ставить ее слова под сомнение.

— Не позволю им прикоснуться ко мне. Ни одному из них, — говорю я. Большинство мужчин уже уснули, понижаю голос до шепота, чтобы мои слова не разносились эхом по влажным стенам.

Маргарет делает то же самое.

— Ну, есть один способ избежать этого. Оба человека должны добровольно провести церемонию. Ее нельзя совершить насильно.

Даю ее словам уложиться в голове.

— Если так, то как они вообще заставляют кого-то соглашаться? Спариваться со случайным мистиком ради какого-то странного ритуала? По-моему, звучит чертовски мерзко.

Она пожимает одним плечом.

— У людей свои причины. Может, они больше не в силах жить под землей. Вскоре после моего появления здесь двое, ненавидевшие друг друга, заключили союз, чтобы уйти. И теперь они свободны!

Меня передергивает.

— Фу. Отвратительно. Я бы ни за что не стала спать с одним из них, чтобы выбраться отсюда.

Она обхватывает ноги руками и кладет подбородок на колени.

— Не все такие плохие.

— Серьезно? Пока я здесь, ни один не излучал доброжелательности. Если чему и научилась в жизни, так это то, что мужчины всегда будут причинять женщинам боль, и их поведение, когда меня втолкнули в пещеру, только подтвердило это.

Ее губы изгибаются.

— Ты очень цинична. Так грустно.

Рассеянно ковыряю свои грязные штаны.

— Ну, того третьего уровня зовут Синнер. Как думаешь, откуда у него такое имя? Вряд ли мужчина заслужил его, будучи милым и любящим со своими друзьями.

Маргарет лишь пожимает плечами.

— Не хотела бы, чтобы кто-то судил обо мне, не узнав как следует. Нравится оказывать другим ту же любезность.

Это просто чудо, что Маргарет так долго продержалась здесь. Слишком добрая. Слишком… доверчивая.

Эти мужчины полностью ее игнорировали, тогда как я, едва появившись, привлекла внимание всех до единого. Быть невидимкой было бы куда предпочтительнее, чем терпеть словесные оскорбления Блондинчика.

Он и его приятели спят в дальнем конце темницы, в нескольких футах от того места, где Синнер сидит на кровати, используя лунный свет, просачивающийся из отверстия в стене, чтобы читать старую, потрепанную книгу.

Выражение его лица мягче, чем кажется возможным для столь сурового человека. Он выглядит почти умиротворенным.

Это тревожит.

Если мужчина так силен, как утверждает Маргарет, то у него не должно быть проблем с побегом. Он запросто мог бы убить Директора и перебить солдат, охраняющих объект. Тогда все мы могли бы быть свободны.

Что держит его здесь? Кто контролирует пленников?

Неужели Директор и вправду промыла всем мозги, заставив поверить, что они недостаточно сильны, чтобы сбежать?

В любом случае, не собираюсь сидеть на месте весь месяц и ждать смерти или того, что похуже. Всю жизнь заботилась о себе сама.

И скорее умру, чем позволю мужчине надругаться надо мной во имя государственной власти.

Проходит еще три дня. Поначалу я каждую секунду бодрствования жду, что Директор или кто-то из ее прихвостней ворвется в эту проклятую комнату и… ну, не знаю. Что-нибудь сделает. Не могу поверить, как они могут притворяться, будто всех нас просто… не существует. Нас кормят, но этого едва хватает. И мы с Маргарет делим еду на двоих, потому что мужчины съедают раз в десять больше.

Повезло, что они вообще оставляют хоть что-то. Если бы не Маргарет, я бы уже умерла с голоду. Кажется, все здесь испытывают к ней какой-то базовый уровень уважения, которого не нашлось для меня. Не уверена почему, но чем больше узнаю́ Маргарет, тем сильнее убеждаюсь, — в ее безумии есть что-то особенное.

Девушка начинает мне нравиться.

Кроме болтовни с новой компаньонкой, делать нечего — только сидеть и смертельно скучать. Я здесь уже несколько дней. Остальные провели в заточении месяцы, а может и годы. Как, черт возьми, они еще не сошли с ума? Единственное, чем мужчины развлекаются здесь, — участвуют в изредка вспыхивающих драках, которые обычно заканчиваются жалкой потасовкой, и их приходится разнимать, когда кто-то из парней становится слишком агрессивным.

Жду, что кто-нибудь использует способности, но они никогда этого не делают. Ни один из парней не пытается выбраться или хотя бы применить магию в драке.

Маргарет права. Министерства не видно. И всё же у них вся власть.

— Я твоя подруга, и ты мой самый любимый человек здесь, так что не хочу задеть чувства, когда говорю это, но ты воняешь. Нужно принять душ и переодеться в чистую одежду, хорошо?

Качаю головой, не дав ей договорить.

— Ни за что на свете не разденусь догола в нескольких шагах от целого подземелья, полного мужчин.

— Они тебя не тронут. Я постоянно здесь моюсь, и они всегда оставляют меня в покое. Даже в ванную не заходят, когда я там.

Те пару раз, когда я заставляла себя сходить в ванную, то брала Маргарет с собой. Ведь сила в количестве, верно? Хотя это лишь еще больше ограничивает уединение.

Маргарет, кажется, понимает. И всё же она права. Каждый раз, когда она заходит в душевые, мужчины лишь косятся на нее, но держаться подальше.

Опять же, есть в этом какое-то глубинное уважение, которого я до конца не понимаю.

И не уверена, что они окажут мне ту же любезность, не будь она рядом.

Так что готова мириться с запахом собственного тела. Так лучше, чем рисковать в душе.

— Я знаю, что ты боишься, — мягко говорит она. Девушка берет мою ладонь и сжимает в своих. — Я буду ждать снаружи всё время, хорошо? Ты не можешь прожить целый месяц, не принимая душ.

— Еще как могу, черт возьми.

Закатив глаза, она встает. Затем тянет меня за собой.

— Давай, — шепчет она. — Они всё равно спят. Вот он, твой шанс.

Каждая клетка моего тела твердит, что это очень, очень плохая идея. Я не чувствую себя в безопасности, даже полностью одетая. Душ лишь сделает меня более уязвимой.

Для Маргарет всё иначе.

Но она, кажется, уверена, что со мной всё будет в порядке. И в одном девушка права. Я действительно ужасно воняю.

— Ладно, — шепчу я. — Но ты ждешь за дверью. И если кто-то войдет, сразу кричишь. Поняла?

Улыбка расползается по ее лицу.

— Слава богу. Не была уверена, что выдержу еще одну ночь сна рядом с тобой в таком состоянии.

Легонько толкаю ее в плечо, девушка с усмешкой ведет меня к душевым. Мы перешагиваем через спящие тела и бесшумно пробираемся в заднюю часть подземелья. Ржавые металлические туалеты и раковины — справа от небольшого проема в углу, а душевые — слева. Ждем у входа несколько секунд, убеждаясь, что комнаты пусты, прежде чем проскользнуть внутрь.

Мое сердце колотится так сильно, что, думаю, вот-вот разорвет грудную клетку. Но Маргарет вкладывает свою маленькую ладонь в мою и тянет вперед. Здесь четыре или пять душевых, все отделены толстыми занавесками. Ботинки хлюпают по мокрому полу подземелья, пока Маргарет ведет меня к последней импровизированной кабинке.

— Дай воде прогреться несколько секунд, прежде чем вставать под струю. Поверь, она ледяная, — девушка указывает на дальнюю стену. — Возьму полотенце и чистую одежду из припасов вон там, хорошо? А потом буду ждать здесь.

Киваю, всё еще не до конца убежденная, что это хорошая идея. В смысле, у меня же есть базовые инстинкты выживания.

Или, по крайней мере, так кажется.

— Только попробуй бросить меня, Маргарет.

Она поднимает мизинец в пространстве между нами.

— Клятва на мизинчиках, — подмигнув, она двигается к удивительно аккуратной стопке припасов в углу, где начинает рыться в поисках запасной одежды. Шагаю за занавеску и задергиваю ее, убедившись, что в плотной ткани нет зазоров, прежде чем наконец сбросить ботинки.

Ноги гудят, и стоит мне содрать носки, буквально вросшие в плоть, как волдыри от многодневного ношения ботинок взрываются пульсирующей болью от притока свежего воздуха. Прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть от облегчения, когда босые ступни касаются холодного пола подземелья.

Затем снимаю футболку и аккуратно складываю грязную ткань поверх ботинок. То же самое делаю со штанами.

Вместо того чтобы сбросить лифчик и трусы, решаю оставить их. По крайней мере, для первого душа. Если Маргарет права и это совершенно безопасно, то я подумаю о том, чтобы снять белье в следующий раз.

Видите? Я не полная идиотка.

Тянусь к частично проржавевшему крану и включаю душ. Он пару секунд плюется, прежде чем сверху льется сплошной поток ледяной воды.

Горячая вода в нашем доме перестала работать много лет назад, так что я уже давно привыкла к холоду. Вообще-то, даже начала его ценить.

Но когда в кабинке начинает скапливаться пар, едва не плачу от облегчения.

Шагаю под струю и запрокидываю голову, позволяя воде омыть отвратительные, спутанные волосы и грязное тело. И, черт возьми, это так хорошо.

Поднимаю бутылочку из ряда принадлежностей на полу и выливаю щедрую порцию жидкости на ладонь. Запрокинув голову и закрыв глаза, намыливаю густые волосы. Приходится дважды мыть кожу, прежде чем въевшаяся корка начинает по-настоящему поддаваться.

С трудом отмываю тело, а когда перехожу к лицу, то вода в ладонях мгновенно становится багровой от грязи и запекшейся крови.

Конечно, извращенные, больные ублюдки, держащие нас в плену, заперли всех вместе в этом подземелье, но при этом милостиво выделили мыло. Потрясающая логика.

— Кто бы мог подумать, что Министерство окажется настолько злым, но даст горячую воду, — шучу я.

Когда Маргарет не отвечает, сердце сжимается. Жду несколько секунд, но ничего не слышу.

— Маргарет?

Проходит еще несколько секунд, прежде чем слышу ее голос. Но она говорит не со мной. Девушка говорит приглушенным тоном с кем-то еще, и, судя по тому, как неразборчивые слова отражаются от стен, кажется, она сейчас на другом конце комнаты.

— Маргарет? — повторяю я. — Кто там?

Инстинктивно скрещиваю руки на груди, готовая схватить одежду и броситься прочь при первых признаках опасности.

Но не успеваю это сделать, как занавеска, закрывавшая мой душ, оказывается сорвана.

Резко вдыхаю, готовая закричать, но большая мужская ладонь обхватывает мое горло и впечатывает спиной в стену, выбив воздух из легких.

Когда мои чувства возвращаются, обнаруживаю, что Синнер возвышается надо мной, угрожающее выражение сочится сквозь черты его лица. Теперь он стоит под горячей струей воды, капли отскакивают от его тела на мое, пока мужчина прижимает меня к стене пещеры.

— Начинай говорить, Новенькая. Кто ты, блядь, такая?

— Что? — выдыхаю я. — О чем ты? — Где, черт возьми, Маргарет?

— Какой у тебя уровень? Что за магия?

— В последний раз повторяю, — вцепляюсь в его руку, пытаясь оторвать пальцы от своего горла, но это бесполезно, — у меня нет никакой магии. Я земная, а не мистик. Всё это — огромная ошибка.

Он сжимает мое горло так, что едва могу дышать. Я извиваюсь под ним. Знаю, что за этим последует. Кто-то вроде меня не сможет отбиться от такого крупного мужчины.

— Ты что-то скрываешь, — рычит он мне в ухо. — Понял это с первой же секунды, как увидел тебя. Можешь сколько угодно прятаться в тенях, но, если ты мистик, то лучше скажи до кровавой луны. Ты подвергаешь всех нас опасности одним только присутствием.

Из меня вырывается резкий смех с тем немногим воздухом, что остался в груди.

— Ты правда думаешь, что я хочу спариться с одним из вас, чокнутых мистиков? Срочная новость, грубиян, мне вообще-то нравится, когда мое тело остается нетронутым!

Нахмурившись, он отпускает меня так, будто я его обожгла.

— Ты мне не нравишься. И я точно, черт возьми, тебе не доверяю.

Жадно глотаю воздух и тут же кашляю от жжения в легких.

— Моя сестра, может, и считает тебя особенной, но для меня ты — ничто. Если испортишь нам всё, то не доживешь до того, чтобы найти выход отсюда.

Меня охватывает замешательство. О чем, черт возьми, он говорит?

— Как я вообще могу что-то испортить? Меня похитили и притащили сюда, как кусок мяса!

Его челюсть сжимается, а взгляд темных глаз становятся жестким.

— И прекрати спать на открытом месте, где каждый мужчина имеет к тебе доступ. Еще бо́льшая идиотка, чем я думал.

С этими словами он выбегает прочь из пустых душевых, а я приваливаюсь к стене и судорожно глотаю воздух.

Маргарет появляется несколько секунд спустя, заламывая руки.

— Мне так жаль! Я пыталась остановить, но он пообещал, что не…

Поднимаю руку, заставляя ее замолчать.

— Маргарет, до сих пор ты была добра ко мне, поэтому задам этот вопрос один раз и хочу, чтобы ты сказала правду.

Слышно сглотнув, она кивает.

— Хорошо.

— Этот парень — твой брат?

Она закусывает пухлую нижнюю губу, слезы наворачиваются в голубых глазах.

Мое кровяное давление подскакивает.

— Ты издеваешься? Неудивительно, что все мужчины тебя игнорируют! Ты — большеглазая сестра единственного мистика третьего уровня в этом подвале!

— Я не хотела, чтобы ты меня боялась! — взмаливается она. — Все избегают меня из-за того, кто такой мой брат. Здесь так одиноко! И когда увидела тебя, — еще одну девушку — то поняла, что должна буду держать это в секрете, если хочу компании. Это же не страшно, правда? Пожалуйста, скажи, что не страшно!

Раздражение заполняет мои вены. Невероятно, блядь, просто невероятно.

— Ты солгала мне.

— Не лгала! Просто опустила небольшую деталь о своей жизни.

Со стоном шагаю обратно в горячую воду. Мысли несутся по кругу, заново проигрывая каждую деталь произошедшего.

Синнер — брат Маргарет, и он думает, что я скрываю мистические способности, — как и Министерство.

Если они брат и сестра, то разве он не мог просто спросить у Маргарет, мистик ли я? Ему действительно нужно было врываться в душ и требовать ответов вот так? Сердце всё еще пытается вернуться к нормальному ритму. Да, инстинкт самосохранения сработал на отлично. Правильно сделала, что не стала раздеваться до конца.

— Убирайся, — вздыхаю я. — Если пустишь сюда кого-то еще — включая твоего брата, — буду в ярости. Поняла?

Широко раскрытые глаза Маргарет вспыхивают надеждой.

— Поняла, — кивает она. — И снова: мне так жаль. Правда не ожидала, что он ворвется сюда.

— Всё нормально, — вздыхаю, тело тут же обмякает. — У меня такое чувство, что это больше не повторится, — по крайней мере, надеюсь на это.

Теперь понимаю, почему Маргарет здесь уважают. Ее брат — пугающий засранец.

Заканчиваю мыться без дальнейших вторжений и, когда выхожу, Маргарет уже нашла для меня одежду. Ополаскиваю свои отвратительные ботинки в воде, но не собираюсь снова засовывать в них ноги. Даже не уверена, что смогу — после того, как сняла их впервые за несколько дней.

Снимаю мокрый лифчик и трусы, быстро стираю их и убираю вместе с ботинками. Не уверена, что одежда останется нетронутой здесь, но, если утром она все еще будет на месте, смогу надеть ее снова. Маргарет нашла рубашку, которая велика мне размера на три, и пару мужских штанов, — пришлось подвернуть их на талии, чтобы держались — но это лучше, чем ничего.

Натягиваю ткань на кожу, которая только-только начала напоминать человеческую, — едва смогла отмыться от грязи и крови.

— Готова? — спрашивает Маргарет.

Киваю и зажимаю оставшиеся вещи под мышкой. Маргарет ходит босиком, как и половина мужчин здесь. Похоже, буду делать то же самое.

Она просовывает свою руку под мою, когда идем обратно в главное подземелье. Что, черт возьми, Синнер имел в виду, когда сказал не спать посреди комнаты? Не то чтобы здесь был широкий выбор доступных коек.

Мужчины захватили почти каждую, особенно те, что в углах, где чуть больше уединения, и никто не предлагает уступить свое спальное место. Может, они и боятся Синнера, но рыцарством точно не отличаются.

Поворачиваюсь, чтобы направиться к нашему обычному месту, но Маргарет останавливает меня, закусив губу.

— Э-э, почему бы нам не переночевать вон там сегодня? — спрашивает она, указывая на койку, которая была занята до того, как я зашла в ванную. И, конечно, это койка расположена прямо рядом с местом Синнера.

— Ни за что.

— Ой, да ладно тебе. Почему нет? Так гораздо лучше, чем спать там, на полу! — хотя она и шепчет, голос разносится по промозглой камере.

— Ты прекрасно знаешь почему, — шиплю, оглядывая окружение. — Меня и наше место на полу вполне устраивает. Пошли.

— Какие-то проблемы? — мужской голос грохочет слишком близко, прямо за моей спиной, — ближе, чем мне хотелось бы. — Или ты уже нарушаешь мои прямые приказы, Новенькая?

Боже, девушка выглядит еще более шокированной, чем когда я подкрался к ней в душе. Глаза расширяются, она инстинктивно отступает на шаг.

Удивлена, что я с ней заговорил? Или что настоял, чтобы она и моя сестра спали на этой койке, а не на полу, как крысы?

На новенькую мне плевать с высокой колокольни, но сестра предпочла с ней подружиться, а у меня всё же осталась какая-то семейная верность, в конце концов.

Новенькая застывает на месте с открытым ртом, уставившись на меня.

— Что? — напираю, делая еще шаг вперед. Громкий голос уже привлекает внимание, но мне плевать. Это мое подземелье. Новенькая будет выполнять мои приказы. Кому-то нужно преподать ей урок, как видно. — Язык проглотила? Или есть другая причина, по которой ты предпочитаешь не спать здесь? — указываю на койку.

Да, я велел ей держаться от меня подальше, но имею право передумать, разве нет?

Должен признать, что теперь, когда она не покрыта грязью и кровью, то выглядит не так уж плохо. Если судить по поджарой фигуре и рельефным мускулам, тяжелая работа ей не в новинку. Но я не позволю внешности отвлечь меня.

Новенькая что-то скрывает. Нутром чую.

— Можно тебя на секунду? — шипит Мэгс.

Прищурившись, Новенькая переводит взгляд с моей сестры на меня и обратно, такая подозрительная.

Мэгс вцепляется в мою руку и оттаскивает на пару шагов. Она маленькая, но охренительно сильная. И, судя по лицу, сестра собирается меня разозлить.

— Чего ты хочешь, Мэгс?

— Зачем тебе понадобилось ее пугать? Мы прекрасно занимались своими делами!

— Шутишь? — выгибаю бровь. — Она появляется здесь, а ты уходишь играть в дочки-матери с совершенно незнакомым человеком. Как тебе вообще холодный пол подземелья, кстати?

Ноздри раздуваются, когда она глубоко вздыхает.

— Я делала всё, о чем ты меня просил с тех пор, как мы оказались здесь. Мне одиноко, и я устала, а Афина на самом деле добра ко мне, в отличие от всех вас. Не нужно было ее пугать, теперь она вообще никогда не примет душ!

Бросаю взгляд через плечо Мэгс туда, где стоит Новенькая, скрестив руки и наблюдая за нами.

— Ей нужно было узнать, как здесь всё устроено.

Моя сестра фыркает, вскидывая руки.

— Как всё устроено? Ты имеешь в виду, как ты здесь всё устраиваешь, — запугивая, пока не получишь то, что хочешь?

Сжимаю губы, чтобы подавить усмешку, и хмыкаю.

— Ну да. Именно так.

— Она моя подруга, — выдыхает Мэгс. — У меня не было подруги уже очень… давно. С тех пор как…

Сестра не заканчивает фразу. Ей и не нужно.

Грудь сжимается странным образом, — так случается только из-за нее. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, пытаясь унять давящую тяжесть в груди, а затем киваю.

— Ладно. Я оставлю ее в покое. Но вы двое спите на койке. Надоело отбиваться от других парней. Они как проклятые стервятники, когда дело касается коек, знаешь ли.

Ее глаза немедленно зажигаются.

— Спасибо, Элайджа.

Раздражение вспыхивает в груди.

— Не называй меня так.

Но она уже идет обратно к Новенькой, — у девушки всё еще мокрые волосы после душа.

— Да, да, — бросает она через плечо, — у тебя теперь новое, большое и страшное имя. Я знаю!

Сжимаю кулаки, чтобы держать себя в руках, а не пойти за ней следом.

— Давай, — шепчет Мэгс, подтягивая свою новую подругу к кровати, которую они теперь будут делить. — Вообще-то я обычно здесь и сплю. Так гораздо удобнее.

Да уж, блядь, конечно. И теперь, когда девушки будут в трех футах от меня, наконец-то смогу спать по ночам, зная, что они в безопасности.

— Может, он и твой брат, и третий уровень, но это не дает ему права мной командовать.

Голова дергается обратно в ее сторону. А у Новенькой все-таки есть характер, да? Пожалуй, так даже лучше. Обычно люди, которых бросают сюда, слишком напуганы, чтобы постоять за себя или заговорить со мной, а иногда слишком боятся даже посмотреть в мою сторону.

Но Новенькая? Ловлю на себе ее взгляд почти каждый раз, когда смотрю на нее. Это только подтверждает мои подозрения: она точно что-то скрывает. И я собираюсь выяснить, что именно.

Сокращаю расстояние между нами, останавливаясь лишь тогда, когда грудь Новенькой касается моей при каждом вдохе.

— Давай кое-что проясним, — сжимаю руки в кулаки по бокам. — Я имею право тобой командовать. Ты будешь делать всё, что я тебе скажу, Новенькая, но это не имеет отношения к моему уровню. Я мог бы быть сраной единичкой, и ты бы всё равно мне подчинялась. Черт, да будь я хоть земным, ты бы всё равно встала передо мной на колени, если бы я попросил. Понимаешь?

Моя сестра хватает свою подругу за руку и тянет, отчаянно пытаясь оттащить ее от меня, но Новенькая не из тех, кто отступает перед вызовом.

Твердо сжав челюсть, она нацеливается на меня. Такая маленькая. Даже слишком. От нее не будет никакого толку Министерству в бою. Без силы, во всяком случае.

Черт, часть меня надеется, что она что-то скрывает. Что эта девушка в тайне второй или третий уровень, а не какая-то бесполезная земная, которую Министерство использует как собачий корм при первой же гребанной возможности.

Какой бы раздражающей она ни была, здесь становится скучно месяц за месяцем. А я наконец начинаю получать какое-то удовольствие.

Новенькая молчит, но битва кипит в ее мозгу. Кулаки сжимаются вокруг потрепанных, изношенных ботинок и грязной одежды.

Я стискиваю зубы и сверлю ее взглядом в ответ.

Когда-то и у меня был такой же боевой дух. Когда-то мне было не всё равно — хотелось побеждать и спорить.

Но теперь? Во мне больше не осталось борьбы. Никакого сопротивления. Всё это вытравили месяцы назад. Черт, желание бороться исчезло задолго до того, как нас с Мэгс вообще привели сюда.

Это освежает, честно говоря, — столкнуться лицом к лицу с кем-то, кто еще не сдался.

Даже если она сражается не с тем, с кем нужно, черт ее возьми.

— Спи крепко, — подмигиваю. — А если будешь храпеть, я тебя, блядь, убью, — с этими словами выпрямляюсь в полный рост и отступаю к своей кровати. Укладываюсь на койку и беру книгу, делая вид, что читаю. Слишком хорошо слышу, как девочки перешептываются, из-за чего не могу сосредоточиться на словах. Подмечаю, сколько глаз теперь задерживается на них после нашего маленького представления.

Я не разговариваю здесь с людьми. Предпочитаю одиночество. Редко говорю даже с Мэгс, хотя она, конечно, не перестает пытаться. Таким, как я, лучше не заводить друзей. Пусть уж все меня ненавидят.

Всё равно возненавидят, рано или поздно, так что нет смысла затягивать неизбежное.

После нескольких мучительно долгих секунд эти двое приближаются к койке. Заставил предыдущего владельца свалить, и, хотя он всё еще сверлит меня взглядом каждый раз, когда встречаемся глазами, но не говорит ни единого, блядь, слова.

Мое подземелье. Мои правила.

И мне нужно, чтобы эти двое были там, где я смогу видеть их каждую секунду. Мэгс практически тащит Новенькую за собой, и они всю дорогу спорят, кто займет сторону ближе ко мне.

Мэгс хочет быть с краю, потому что владелец следующей койки — Картер, чьи сраные дружки-придурки спят неподалеку.

Шевелюсь, переворачивая страницу. Пробегаю глазами слева направо, невидящим взглядом, держа уши настороже и сосредоточив внимание на движении рядом со мной.

В конце концов Новенькая кладет свои мерзкие, мокрые ботинки на край койки. Она двигается медленно, словно осторожные движения спасут от ужасной участи этого места.

Не поднимаю взгляда от книги, пока кровать рядом прогибается. Жду, когда тихий шепот стихнет, а дыхание замедлится до глухого, ровного ритма.

Только тогда осмеливаюсь бросить взгляд в сторону девушек.

Лунный свет из маленьких трещин в потолке пещеры просачивается на кровать, давая достаточно света, чтобы я мог различить их фигуры. Спят спина к спине, словно на страже. И когда перевожу взгляд вверх, на лицо Новенькой, обнаруживаю, что она смотрит на меня.

Не отвожу взгляд. Она тоже. Мы смотрим друг на друга, обмениваясь взглядами, острыми как кинжалы, пока она медленно не поднимает руку.

И показывает средний палец.

Если бы во мне вообще остались хоть какие-то чувства, то это могло бы меня позабавить.

Но вместо этого просто возвращаю внимание к книге, делая вид, что читаю одну и ту же страницу снова и снова, пока наконец не проваливаюсь в сон впервые за много дней.

Что-то не так.

Солнце едва встало, свет сочится сквозь узкое окно над новой койкой. Сажусь в постели и обвожу взглядом безмолвное, замершее подземелье.

Не знаю, отчего колотится сердце и потеют ладони. Не могу понять, что именно гонит по венам адреналин. Но что-то будоражит кровь.

Мое тело всегда на шаг впереди разума — готово драться еще до того, как понимаю, с чем именно предстоит сразиться.

Справа от меня на своей кровати лежит Синнер — без рубашки, приподнявшись на локте, и смотрит прямо на меня.

Он молчит. Просто наблюдает, — в темных глазах напряженность, а брови сведены так, будто он хочет спросить, какого черта я паникую.

Ответ приходит несколько секунд спустя, когда массивная стальная дверь — та, что открывается лишь по случаю, если Министерство расщедрится нас покормить, — со скрежетом сдвигается, замки начинают проворачиваться.

Синнер застывает, взгляд летит к двери. Маргарет рядом со мной шевелится во сне, но не просыпается. Я ее не виню — теперь-то она спит не на каменном полу.

Наверное к лучшему, если она не увидит того, что сейчас начнется. Хотя звуки замков тихими не назовешь: с каждым лязгом просыпается всё больше мужчин.

Когда входит Директор, я сдавленно ахаю.

— Доброе утро, джентльмены, — объявляет она. Голос отражается от стен и вибрирует в костях. — И леди, — она обводит помещение взглядом, который задерживается на моей койке.

Синнер что-то недовольно бормочет рядом и поднимается на ноги.

Тоже встаю — сидя чувствую себя слишком уязвимой.

Директор впервые заходит в подземелье с тех пор, как меня сюда приволокли. За ней следуют пятеро вооруженных людей в масках, — каждый сжимает дубинку, словно ждет, что мы нападем.

Как будто у кого-то из нас есть на это силы.

Но стражники с оружием — не та причина, отчего волосы на затылке встают дыбом. Нет, куда страшнее то, как Директор смотрит прямо на меня.

Делаю два шага вперед, босые ступни ноют. Только теперь замечаю, что Синнер делает то же самое — лицо бесстрастное, руки скрещены на груди. Ему явно не терпится, чтобы они перешли к делу и убрались обратно.

Взаимное чувство.

— Афина, — начинает Директор, — похоже, ты здесь неплохо устроилась. Надеюсь, новые соседи встретили тебя тепло и радушно?

Кое-кто из мужчин позади фыркает.

Натягиваю улыбку, которая, скорее всего, больше похожа на гримасу.

— Еще бы, — выплевываю. — Прямо как дома.

Сзади кто-то давится смехом. Не оборачиваюсь посмотреть кто.

— Пришла немного поболтать с тобой, — продолжает Директор и фальшивая улыбка исчезает. — Проверить, не передумала ли ты насчет того, что мы обсуждали.

Передумала? Она что, правда считает, что у меня за ночь выросли магические способности? Потому что почти уверена, — нет.

Всё обрывается внутри.

— Я бы и рада передумать, да не могу, — паника медленно заполняет грудь. — Как уже говорила, у меня нет никаких способностей. Я Вам не помогу.

Окруженная охраной, Директор останавливается в нескольких футах от меня и склоняет голову набок.

— Какое разочарование, — тянет она. — А я-то думала, мы с тобой могли бы сработаться. Даже подружиться.

Теперь моя очередь давиться смехом. Вот только я вымотана и изрядно зла, так что не особенно получается.

— Не заставляй снова делать тебе больно, — говорит Директор, явно раздраженная реакцией. — Ты ведь не хочешь изуродовать себя еще сильнее? Покалечить эту хорошенькую кожу? Если не будешь осторожна, то испортишь все шансы найти подходящего партнера для ритуала.

Запрокидываю голову и смеюсь. По-настоящему. Звучу как ненормальная, и, судя по тому, как несколько мужчин вокруг вздрагивают, выгляжу, наверное, так же. Плевать.

— Ты правда думаешь, что меня волнует ритуал Притязания? Правда считаешь, что меня заботит, как выглядит кожа после того, как меня похитили и швырнули в подземелье? Можешь делать со мной что угодно. Я не мистик.

В помещении повисает тишина. Никто не шевелится. Не смеется. Даже Директор застывает, переваривая мои слова.

Наконец она расправляет плечи.

— Что ж, прекрасно, — приказывает она. — Похоже, придется действовать жестко.

Пока один из ее чокнутых сторожевых псов направляется ко мне, я заставляю себя держать подбородок высоко. С мерзкой усмешкой он замахивается дубинкой — похоже, военный в предвкушении того, что последует.

Маргарет за моей спиной вскрикивает, когда черная сталь врезается в колени.

Я сдавленно кричу и падаю на каменный пол. Боль волной расходится по телу, и я не могу пошевелиться. Но это не останавливает мучителя: он бьет снова, и на этот раз дубинка опускается в центр спины.

Изо всех сил пытаюсь удержаться на коленях, но не позволю им сломить меня. Не позволю увидеть, как разваливаюсь на части.

— Остановитесь! — кричит Маргарет. — Что вы с ней делаете?

— Афина легко может всё это прекратить, — отвечает Директор с пугающим хладнокровием. — Ей нужно лишь сказать нам, какой у нее уровень. Как только мы это узнаем, то сможем подобрать партнера для Притязания.

Оружие обрушивается снова, на этот раз ниже плеча. Рычу от боли и зажмуриваюсь, чтобы слезы не хлынули наружу.

Когда снова открываю глаза, то зрение расплывается, всё вокруг кружится. Чьи-то руки грубо хватают меня и сажают на стул, который притащил один из охранников.

— Готова сопротивляться? Покажешь нам свою силу? — спрашивает Директор, нависая надо мной.

Боже, как бы я хотела. Может, сумела бы сочинить какую-нибудь сносную ложь, если бы было время подготовиться. Но лезвие вонзается в верхнюю часть бедра раньше, чем я успеваю хоть что-то придумать, холодный металл с легкостью прорезает чистые штаны и плоть.

Это больно. Зрение затягивает черными пятнами. Воздух покидает легкие.

Маргарет снова кричит — что-то о том, как всё это нелепо.

Да, чертовски нелепо. У меня нет никакой силы. Я не мистик. Обычная, скучная земная. Мне здесь не место.

Но это не мешает Директору верить, что я прячу силу.

Человек с ножом снова заносит руку, и я зажмуриваюсь, готовясь к боли.

Но удара не следует.

Вместо этого по каменным стенам проносится общий вздох.

Раскрываю веки, потрясенная тем, что — или кто — стоит передо мной.

Синнер. Он впереди, сжимает мощной ладонью запястье стражника и удерживает оружие занесенным в воздухе.

Вообще-то вся комната застыла в изумлении. Отсюда не видно Директора, но легко могу представить, как шок расползается по ее лицу. Она, наверное, ошарашена не меньше меня, вот только я до сих пор не уверена, что вижу всё правильно: каждая новая волна боли грозит утянуть в беспамятство.

— Я сделаю это, — произносит Синнер.

Что. За. Черт? Кровь хлещет из ноги, голова идет кругом.

Директор коротко, сухо смеется.

— Что именно ты сделаешь, третий уровень?

Синнер медленно отпускает запястье охранника.

— Проведу Притязание. Если у нее и правда есть сила, она проявится. От третьего уровня не скроешься, если уже связана с ним.

Открываю рот, чтобы возразить, и давлюсь кровью. Неужели так сильно прикусила язык? И действительно ли всё правильно слышу?

Или я потеряла столько крови, что разум выстраивает ложную реальность?

Да, наверняка так и есть.

Когда стражник с ножом снова дергается, в груди Синнера рокочет ярость.

— Теперь она моя. Если тронешь ее еще раз, я тебя убью.

Маргарет опускается на колени рядом со мной и что-то бормочет обо мне и о своем брате, но я не могу толком разобрать слов.

Слишком сосредоточена на Директоре, которая не отвергает эту идею. Она же не может всерьез обдумывать это, верно? Не станет же определять меня в пару к третьему уровню для Притязания, в котором я не имею права участвовать.

Неужели Министерство настолько безумно? Качаю головой. Конечно, безумно. Иначе с чего бы у них была такая жуткая репутация?

— Ты добровольно проведешь с ней Притязание?

Синнер стоит сжав руки за спиной.

— Да.

— И почему же? Раньше ты не был столь сговорчив.

Он делает долгий вдох, взгляд скользит ко мне.

Я замираю под этим взглядом. Ничего, кроме неприязни и ненависти, в нем нет. Даже немного отвращения. Черт, я его не виню. Чувствую всё то же самое.

— Может, я готов выбраться из этой дыры.

Слова звучат так резко, что Директор отступает. Но она быстро приходит в себя и хмыкает.

— Ну-ну. Наш третий уровень решил сотрудничать. И, возможно, у нас наконец появилось то, что искали с самого начала войны, — она поворачивается ко мне, выгнув бровь. — Не так ли, Афина?

Кровь теперь бежит по подбородку и капает на бедра. Но это не мешает мне сверлить стерву своим взглядом.

— Как уже говорила миллион раз, я не могу Вам помочь. Найдите ему кого-нибудь другого для Вашего дурацкого ритуала.

Директор смеется снова, на этот раз резче, и, неспешно обойдя меня, на мгновение исчезает из виду, а потом хватает за волосы и рывком запрокидывает голову назад. Не могу сдержать удивленного, болезненного вздоха.

— Ты пройдешь Притязание. Либо это, либо смерть. Третьего не дано. Кровавая луна через три недели. Надеюсь, поближе познакомишься со своим Притязателем теперь, когда за тебя уже сказано слово, — она толкает мою голову вперед, острая боль простреливает шею.

Маргарет снова взвизгивает где-то рядом, но я слишком дезориентирована, чтобы понять, где именно.

Что, черт возьми, только что произошло? Синнер меня ненавидит. Испытывает отвращение. А теперь хочет заняться со мной сексом во время Притязания?

В этом нет никакого смысла.

Сквозь звон в ушах едва разбираю следующие слова Директора:

— Приведите сюда целителя. Не хочу, чтобы она умерла, когда мы так близко.

Кровь льет из бедра, невозможно ясно мыслить. Голова падает вперед и остается в таком положении, пока ботинки сопровождающих Директора проходят мимо. То теряю сознание, то прихожу в себя. Следующее, что осознаю, — еще одна пара обуви приближается. Обувь. Не армейские ботинки. Целитель.

Это не врач. Во всяком случае, не настоящий. Человек в маске — без сомнения, еще один мистик, которого Министерство принудило служить себе.

Они не хотят, чтобы я умерла? Как мило с их стороны — такая забота.

Когда целитель касается моего лица, отшатываюсь и вскидываю руки, чтобы отбиться, но зрение плывет сильнее, и окружающий мир то появляется, то исчезает. Мгновение спустя по бедру разливается тепло, — от этого злюсь еще больше.

— Прекрати, — бормочу я. — Не трать время, залечивая, чтобы завтра они снова воткнули в меня нож.

Целитель на секунду замирает, и на одно жуткое, искаженное мгновение кажется, что я узнаю́ темный размытый силуэт передо мной.

Но затем зрение снова сужается. Да, я определенно схожу с ума.

По бедру разливается еще больше тепла, а потом оно постепенно угасает. Появляются еще какие-то фигуры — все размытые, — и уже через несколько минут они отступают и исчезают.

Тяжелый, гулкий звук запирающегося замка пробирает до костей.

В течение нескольких вздохов никто не произносит ни слова. Никто не шевелится.

Пока Маргарет не бросается вперед и не падает на колени передо мной, прижимая ладони к почти зажившей ране на бедре.

— Как ты мог! — кричит она Синнеру через плечо. — Афина не хочет проходить Притязание!

— Думаешь, меня волнует, чего хочет твоя подружка? — его грубый тон заставляет вздрогнуть. — Это наш выход отсюда, Мэгс. А я больше не собираюсь здесь оставаться, чтобы гнить и умирать.

Маргарет всхлипывает, слезы текут по ее щекам, пока она судорожно осматривает мое избитое тело.

Я, к счастью, уже почти не чувствую боли — ноги онемели, спина тоже. Синяки, которые, уверена, уже расцветают по всему телу, пока не дают о себе знать. Как и абсолютный ужас, который должен был бы меня захлестнуть.

Справа раздается знакомый смешок. Картер.

— Отличная работа, мужик. Всё гадал, кому перепадет такой кусочек. Ты же не против поделиться, да?

Поднимаю голову, чтобы метнуть в него злобный взгляд, и в этот момент замечаю Синнера: челюсть сжата, руки скрещены на груди. Его бицепсы вздуваются, а кулаки сжимаются.

— Еще раз сморозишь тупую херню и я тебе зубы выбью.

Болтовня и смех в помещении мгновенно стихают. Невозможно отрицать, что здесь все уважают Синнера. Точнее — его боятся. Но я их не виню. Будь он хоть хилым, беспомощным мальчишкой без капли силы, то всё равно внушал бы ужас. Как третий уровень, он, вероятно, способен убивать силой мысли.

Злить третьи уровни неразумно. Это худшие из врагов. Здешние мужчины, кажется, достаточно умны, чтобы это понимать.

Синнер переводит взгляд на меня, по позвоночнику пробегает холодок.

Маргарет, не обращая внимания на стоны, пытается помочь подняться. Тащит меня ближе к брату, хотя хочу оказаться буквально где угодно в этом проклятом подземелье, только бы подальше от него.

— Расскажешь, зачем сделал это? — спрашивает она приглушенным тоном.

Мужчины вокруг отводят взгляды, явно притворяясь, что не подслушивают.

— Ты же говорил, что не будешь проводить Притязание.

Его взгляд на одну мучительную секунду задерживается на мне, а затем переходит к сестре.

— Планы изменились.

— Я не стану этого делать, — бормочу слабым голосом. — Не буду с тобой притязаться, или как это называется.

Маргарет, поддерживающая меня, напрягается, пальцы сжимаются до боли — она изо всех сил старается удержать меня на ногах.

— Что, черт возьми, ты сказала, Новенькая? — Синнер шагает ближе и теперь нависает надо мной, всего в нескольких дюймах.

Боже, всё плывет.

— Лучше умереть, чем позволить тебе прикоснуться ко мне.

Он издает медленный смешок, в котором странно смешиваются веселье и ярость.

— Хорошенько подумай, прежде чем решаться на такое. Потому что есть только один способ выйти из этого ада живой — со мной. Мы выбираемся отсюда, — он переводит взгляд на Маргарет. — Все мы.

С низким рычанием Синнер разворачивается, идет к своей койке, берет книгу и садится. Его лицо снова становится бесстрастным, будто ничего и не произошло.

Ладно, выходит, я всё же кое-что чувствую. Бесконечную, испепеляющую ненависть к этому человеку.

Он думает, что может делать всё, что захочет. Обращаться со мной как с врагом, а потом убедить пройти с ним Притязание, чтобы сбежать?

Зря надеется. Не для того я так чертовски долго выживала, чтобы позволить мужчине решать мою судьбу. У меня есть три недели на новый план. Три недели, чтобы выбраться из этого места.

И я сделаю всё, что угодно. Даже если придется его убить.

Прошли целые сутки, а я всё еще чувствую запах крови с ее бедра. Небольшая лужица на полу темницы высохла, но это неважно. Воспоминание о темной, густой жидкости, что вытекала из нее, вызывает гребанную тошноту.

Ворочаюсь с боку на бок, изо всех сил пытаясь отвлечься, но бесполезно. Все мысли только о ней. В этой проклятой темнице совсем нет вентиляции, и густой запах меди медленно душит меня.

Новенькая проспала весь день, что неудивительно после такой кровопотери. Для нее так даже лучше. Чем больше спит, тем меньше придется существовать в этой мучительной реальности.

Хотя мне-то плевать.

Я же, наоборот, не сомкнул глаз. Солнце село около часа назад, и наша подземная тюрьма погрузилась в такую тьму, что я не вижу дальше пары футов. Сбрасываю тонкое одеяло с койки и иду к душевым. Готов на что угодно, лишь бы убраться подальше от тошнотворного запаха. Как Мэгс спит рядом с ней, ума не приложу.

Это омерзительно.

Большинство парней уже спят. Больше здесь всё равно делать нечего. Это место — ад, да, но, полагаю, ночевать на койке точно лучше, чем жить в постоянном страхе, вечно прячась. Годами оглядывался через плечо, ожидая дня, когда Министерство найдет меня и приведет сюда. И когда это случилось, то я почти испытал облегчение. Если бы не сестра, было бы плевать, что со мной здесь станет.

Потому что, пусть я, возможно, и заслуживаю такой участи, Мэгс — точно нет.

Поэтому ради нее я совершу Притязание. А потом вытащу сестру отсюда, к чертовой матери.

Бесшумно крадусь босиком по холодному каменному полу. Мне нужно проветрить голову, но пока я так близко лежу к Новенькой, — это невозможно. Душевые пусты, как я и ожидал, так что быстро захожу в первую кабинку. Задернув занавеску, стягиваю штаны и включаю воду.

Когда вода становится обжигающей, смываю с тела грязь прошедшего дня. Жар должен бы причинять боль, но я давно разучился ее чувствовать. Вместо этого позволяю обжигающей воде разжечь чувства, возвращая отмертвевшие конечности к жизни.

Три недели. Выражение лица Новенькой, когда сказал, что проведу с ней Притязание, было просто бесценным. У нее не было никакого права чувствовать себя польщенной. Мое решение никак не связано с ней. Та стерва, Директор, уже давно хотела, чтобы я провел Притязание. И я ее не виню. Они проигрывают войну и пребывают в отчаянии. Здесь я единственный мистик третьего уровня, а значит, спасать эту гребаную дыру больше некому.

Ну, только мне и Новенькой.

Она клялась, что у нее нет никакой силы, — даже под пытками — но достаточно просто находиться рядом с ней, чтобы понять — это неправда. Будто чувствую это, воздух слегка меняется всякий раз, когда она поблизости. Если девушка готова вынести столько боли, чтобы скрывать свой дар, значит, он должен быть охренительно силен.

И у меня есть три недели, чтобы выяснить, что это за сила.

Заканчиваю мыться и натягиваю штаны обратно, когда в душевую кто-то входит.

— Ты можешь в это поверить? — бормочет низкий голос.

Картер. Тот самый ублюдок, что приставал к Новенькой, когда она появилась. Ненавижу этого заносчивого мерзавца.

Еще один фыркает.

— А ты нет? Она выглядит не так уж плохо, а я уже месяцами никого не трахал.

Кретины. Вот что я ненавижу больше всего в окружающих меня придурках. Они не умеют контролировать ни свои желания, ни языки. И при этом расхаживают так, будто владеют этим местом, хотя на деле они его пленники.

Все эти мужчины в итоге умрут.

— Вы, парни, отвратительны, — спорит третий и почти уверен, что это Леон. Он тихий, сдержанный. Судя по тому, что я успел заметить, парень вполне приличный. Но, опять же, раз шатается с этими придурками, я могу ошибаться. — Она прошла через ад. Явно особенная, иначе Директор не стала бы применять пытки.

В этом он прав.

— Он тройка, — цедит Картер, — и тратит свое Притязание на бессильную шлюху, которая, вероятно, сделает только хуже для всех нас.

— Ее бы здесь не было, будь она бессильна, — отвечает Леон.

Картер и его приятель смеются.

— Ты что, серьезно ее защищаешь? Размяк из-за новенькой? Так, что ли? Такой же отчаявшийся, как и он, да?

В выбираю именно этот момент, чтобы распахнуть шторку и выйти.

Все трое как раз писают в самодельный писсуар в дальнем конце душевой. Они мгновенно поворачивают головы в мою сторону, глаза расширяются, когда до них доходит, кто стоит перед ними.

Как я и сказал. Кретины.

Сохраняю скучающее выражение лица.

— Что-то хотели со мной обсудить, джентльмены?

Они запинаются и переглядываются, словно мечтая отмотать время назад на добрых тридцать секунд.

Приподнимаю бровь, молча ожидая и втайне наслаждаясь тем, как эти идиоты съеживаются.

— Мы не знали, что ты здесь, чувак, — Картер торопливо застегивает штаны.

Делаю медленный шаг в их сторону.

— Очень на это надеюсь. Хотя, судя по всему, вы достаточно тупы, чтобы поливать грязью объект ваших сплетен в пределах его слышимости.

— Мы же только добра тебе желаем, чувак, — умоляюще тянет Картер. — Ты здесь давно. Никогда не знаешь, когда женщина-тройка войдет в эти…

Комната темнеет, и в тот же миг его глаза расширяются от ужаса, а слова засыхают на языке. Фантомы — темные щупальца магии, готовые разрушать по моей воле, — лишь начало моей силы. То, как они обволакивают нас, едва касается поверхности того, на что они способны. На что способен я с их помощью.

Особенно в гневе. А этим мужчинам совсем не хочется видеть, как я теряю самообладание.

Все трое бледнеют и дрожат от страха.

— Эй, чувак, — выдавливает Картер. — Расслабься! Мы просто дурачились!

— Думаешь, я дурачусь? Думаешь, трачу Притязание впустую? — призраки моих эмоций подбираются ближе, почти касаясь их лиц.

Пожалуй, мог бы позволить им убивать, как того требует тьма. Фантомы содрали бы кожу за один вздох.

Здесь, в изоляции, могу притворяться, что мне трудно контролировать свою силу.

В действительности я способен уничтожить каждого в этой темнице одним махом. Большинство заключенных здесь — слабые единички, несколько двоек. А эти идиоты? Они вообще не стоят моего времени.

Бездонная пустота внутри меня раздражена. На взводе и полна сдерживаемой энергии. Поэтому позволяю фантомам дразнить и пробовать на вкус, позволяю упиваться страхом трусливых ублюдков, съежившихся передо мной.

— Нет! Серьезно. Мы не хотели, Синнер. Просто трепались, — если бы Картер уже не облегчился ранее, то он бы обмочил штаны прямо сейчас.

— Советую держать свое мнение обо мне при себе. И о Новенькой тоже. Она больше не ваше собачье дело. Усекли?

— Усекли, — хором выпаливают они.

Трусы. Все до единого.

— А ты, — переключаю внимание на Леона. — Если у тебя осталась хоть капля инстинкта самосохранения, то перестань таскаться с этими дебилами. В следующий раз я раздумывать не буду.

Его ноздри раздуваются, но он опускает голову в знак покорности.

Жизнь здесь стала настолько охрененно скучной. Приятно снова что-то почувствовать. Мои фантомы тоже это оценили. Даю им насладиться последним глотком свободы, прежде чем отозвать обратно, и черные тени послушно втягиваются в мое тело.

Пустота внутри меня углубляется, когда монстры возвращаются домой. Большинство людей ужаснула бы бесконечная пропасть, которую я ношу в своей груди. Но не меня. Так лучше, безопаснее — когда я лишен всякой заботы, надежды, любви.

Отворачиваюсь от никчемных сплетников и возвращаюсь в темницу, пропитанную запахом крови и отчаяния. Даже чудовища не находят покоя в аду. Но сам виноват, что подумал, будто у меня есть шанс на иную реальность.

Раздраженный на себя за то, что пришлось вспоминать все причины, почему мне должно быть насрать, возвращаюсь к койке.

Жесткая ткань скрипит, когда ложусь и вытягиваю ноги так, что они свисают с края, а затем кладу голову на руки.

Сон.

Если бы всё было так просто.

Сон — это ловушка, больное, иллюзорное облако утешения, которое принесет мне только еще больше боли. Больше кошмаров.

Нет, к таким монстрам, как я, сон не приходит легко. Он — как удар в лицо — такой неожиданный и нежеланный.

Лучше не спать. Так я буду начеку — готовый к любой шальной мысли, что попытается подкрасться и терзать меня голосами.

И теми проклятыми воспоминаниями.

Яростно трясу головой. Мысли о прошлом сейчас не помогут. Вообще никакие мысли не помогут. Лучше сосредоточиться на ненависти и гневе. Эти эмоции хотя бы позволяют прокладывать путь вперед.

Мы с Мэгс выберемся из этого места. Насрать, что придется сделать для этого.

Бросаю взгляд на соседнюю койку и натыкаюсь на большие, теплые глаза, которые смотрят на меня. Они приковывают к месту, засасывают внутрь и парализуют каждую мышцу, не давая отвести взгляд.

И это бесит.

— Какого хрена ты на меня пялишься?

Она даже не моргает. На секунду допускаю мысль, что она, возможно, спит вот так — с этими надоедливыми глазами нараспашку.

Но быстро понимаю, что это не так, когда девушка говорит:

— Пытаюсь понять, в чем твой план.

Я усмехаюсь.

— Не обольщайся. Всё просто.

Она слегка шевелится, маленькое тело подстраивается под жесткую койку. Блядь. Новенькая в темнице, полной чудовищ, и имеет наглость двигать бедрами вот так, будто хочет, чтобы все в этом ебаном месте глазели на нее.

Они, конечно, не будут. Пока я лежу в трех футах от нее. После того как обязался с ней спариться.

Притязание — это больше, чем одна ночь секса под кровавой луной. Это значит, что она — моя. Значит, никто из этих бесполезных кретинов не смеет к ней прикоснуться.

Не поймите превратно, я не лучше. Не человек морали или уважения. Я тот, кого следует бояться. Тот, от кого бегут, и небезосновательно.

Убийца. Демон. Кошмар.

Новенькая со мной не в безопасности. Но по крайней мере, через три недели она выберется отсюда. Чего не скажешь об остальных.

Новенькая — не та невинная простушка, которой притворяется. Пока не могу определить точно, но работаю над тем, чтобы раскопать, что она скрывает. Даже от одного ее присутствия тело пронзает первобытная дрожь. Почти предостережение.

— Ты был в этой темнице месяцами. Почему так отчаянно захотел выбраться именно сейчас? — шепчет она.

— Ты — первая новенькая за долгое время. И Директор считает тебя особенной. Если она права, то совершить с тобой Притязание в моих интересах.

— Потому что ты тройка?

Сжимаю челюсть и сильнее вдавливаю затылок в запястье.

— Верно. Я тройка. Ты знаешь, что это значит, Новенькая?

— Что ты считаешь себя лучше всех остальных?

Приходится прикусить язык, чтобы не рассмеяться.

— Это значит, что я опаснее всех здесь. Значит, тебе следует держаться на расстоянии, пока не пострадала.

— Говорит человек, который хочет со мной переспать.

— «Хочет» — сильно сказано, не находишь? Наше выживание может зависеть от вещей куда хуже, — блядь, даже мысль о сексе заставляет член дергаться в штанах. Ненавижу эту женщину, но она не уродлива.

А теперь, когда ей предназначено стать моей партнершей во время Притязания, что-то изменилось. Моя сила желает ее. Отчаянно рвется наружу, в стремлении смешаться с тем, что эта женщина прячет под фарфоровой кожей. Ее сила тоже прячется, и, вероятно, жаждет меня так же сильно.

Хотя до Притязания еще три недели, моя сила взывает к равному. К мощи, способной увлечь ее, бросить вызов.

И по какой-то причине тьма внутри уверена: Новенькая обладает именно тем, чего та жаждет.

— Я тебе не помогу. Не стану рабыней правительства.

Несмотря на твердеющий член, в груди вспыхивает обжигающий гнев. Эта долбаная женщина. Отрываюсь от подушки, сажусь на край койки и поворачиваюсь к ней лицом.

Она тоже приподнимается, опираясь на локоть и сужая на меня глаза.

— Оглянись вокруг, — цежу я. — Если думаешь, что сможешь выбраться отсюда сама, то ошибаешься. Думаешь, Директор отпустит хоть кого-то из нас, не говоря уже о женщине? — издаю смешок. — Тогда ты еще тупее, чем я думал. Единственный выход отсюда — через Притязание. Заруби это на своем тупом носу.

— А потом что? Будешь сражаться за них в войне, которая тебе не нужна?

Боже, ее мерцающие глаза выводят меня из себя. Новенькая и правда думает, что я выше того, чтобы вступить в битву ради спасения собственной шкуры?

— Кто сказал, что она мне не нужна?

Она выдыхает.

— Ты что, серьезно? Там не лучше. Если ты позволишь им контролировать тебя сейчас, они превратят тебя в оружие и будут использовать до конца твоих дней. Будут тянуть из тебя силу и никогда не отпустят — особенно потому, что ты тройка.

Грудь тяжело вздымается, пока я изо всех сил удерживаю гнев, туго скрученный внутри.

— Я провел здесь месяцы, Новенькая. Пытался сбежать несколько раз. Всё бесполезно, слишком многое поставлено на карту.

— Ты имеешь в виду свою сестру? — она оглядывается через плечо туда, где моя сестра крепко спит. Боже, не видел, чтобы она так много спала с самого прибытия. Единственное достоинство Новенькой. С ней сестра чувствует себя достаточно спокойно, чтобы ослабить бдительность. — Потому что она может позаботиться о себе. Ей это не нужно.

Я поддаюсь вперед, пока мое лицо не оказывается в дюймах от нее.

— Ты не имеешь права говорить о том, что ей нужно, а что нет. Ты ничего о ней не знаешь.

— Да? — она склоняет голову набок. — Потому что мы с ней единственные здесь две женщины, и при этом ни одно из этих зловонных созданий не пыталось ее тронуть с моего появления. Не вижу, чтобы Директор входила сюда и пыталась заставить ее подобрать пару для Притязания. Подозрительно, не так ли?

— Заткнись. Немедленно.

— Почему? Потому что ты не хочешь, чтобы она услышала то, что я скажу?

Из меня вырывается рычание.

Новенькая улыбается.

Всё. Я встаю, и прежде чем она успевает даже вздрогнуть, хватаю девушку за талию, перекидываю через плечо и решительным шагом уношу прочь от коек.

— Опусти меня!

В ночной тишине мои слова эхом разносятся от каменных стен.

Но Синнер только сильнее впивается пальцами в заднюю поверхность моих бедер — уверена, там уже появились синяки.

Он решительным шагом пересекает открытое пространство и останавливается прямо у забаррикадированной двери. Всю дорогу извиваюсь и брыкаюсь, но бесполезно — он чудовищно огромен и нечеловечески силен. Хватка ослабевает, только когда мы добираемся до самого угла темной пещеры — туда, куда не проникает даже лунный свет. Никто не спит так близко ко входу, так что Синнеру ничего не мешает притащить меня сюда и… что? Убить?

Вряд ли. Не тогда, когда я его единственный шанс выбраться из этого места.

Он грубо ставит меня на ноги, потом зажимает в угол, пригвождая к стене руками по обе стороны.

— Ты и действительно так боишься, что твоя сестра узнает правду? — давлю я.

Склонив голову набок, он нависает ближе.

— И что же это за правда, позволь спросить?

В такой темноте не различаю черт его лица, но чувствую исходящий от мужского тела жар.

Ненавижу это. Ненавижу его.

— Ты заключил с Директором сделку, чтобы защитить ее.

Ожидала, что он станет отрицать. Вместо этого пронзает меня тяжелым взглядом своих темных глаз, — грудь вздымается и опускается от глубокого дыхания, он упирается руками в стену по бокам от меня, мышцы перекатываются под кожей.

— Если ты хоть раз ляпнешь такое снова — особенно при Маргарет — я тебя убью.

Ого. Опять угрозы — какая неожиданность. Большой мальчик разозлился.

Резко выдохнув он немного выпрямляется, словно собираясь отойти. Мне бы, конечно, отпустить его. Но гордость не позволяет так себя подавлять. Особенно когда я — недостающая часть плана, который он наверняка вынашивал на протяжении нескольких месяцев.

Вскидываю подбородок, губы изгибаются в усмешке.

— Нет, не убьешь.

Он наклоняет голову так, что мы соприкасаемся носами.

— Ты права, Новенькая. Я тебя не убью, — он почти невесомо проводит пальцем по моей щеке, дыхание перехватывает, — тело предательски отзывается так, как я ему не позволяла. — Но я могу сделать твою жизнь настолько невыносимой, что ты сама захочешь сдохнуть. Я контролирую всех и всё в этой дыре. Думаешь, эти мужчины оставили тебя в покое, потому что благородные?

По позвоночнику пробегает дрожь, выдавая созданный мной образ дерзкой неприступности.

— Нет. Это потому, что они боятся меня. И правильно делают.

Его рука скользит вниз, к моей шее, — прикосновение словно бьет током. Он сжимает мое горло и в его глазах вспыхивают искры.

— Ты меня не пугаешь, — выдавливаю с остатками воздуха в легких. — Я имела дело с типами куда хуже.

Смешок щекочет щеку, но хватка не слабеет.

— А стоило бы, Новенькая. Потому что, когда придет кровавая луна, когда ты добровольно со мной совокупишься и завершишь Притязание, то увидишь, какое я на самом деле чудовище. А я наконец увижу, что за силу ты прячешь под этим невинным образом.

— Я никогда не стану добровольно спариваться с тобой.

Его пальцы сжимаются сильнее, инстинктивно я вцепляюсь обеими руками в мощное предплечье, пытаясь сопротивляться.

Он улыбается.

— Это мы еще посмотрим.

Даже в темноте отчетливо видна чистая ненависть в его глубоких карих глазах. Она исходит волнами — будто всё его существо до последней клетки оскорблено самим моим существованием.

Взаимно, приятель.

Он отпускает меня, напоследок толкнув к стене, и быстрым шагом возвращается к своей койке.

Сердце колотится как бешеное, пока Синнер исчезает во мраке. Он, конечно, может угрожать, но это я по-настоящему контролирую ситуацию.

Он не может заставить меня совокупиться с ним. Притязание работает, только если согласны оба. Спасибо господу за эту крохотную оговорку.

Если он и правда делает это ради спасения сестры, то его намерения благородны. Но Мэгс способна позаботиться о себе и здесь. Она бы не поддержала этот план, знай, что затевает ее брат. А последствия были бы катастрофическими. Разве нет?

Потираю кожу на горле там, где была его рука. Синнер только что возглавил мой список врагов.

— Ты в порядке?

Резко оборачиваюсь на тихий голос, прижимая ладонь к бешено заходящемуся сердцу.

Леон — кажется так его зовут — стоит в нескольких футах.

— Боже, — выдыхаю. — Я не заметила тебя.

— Не хотел пугать. Просто проверяю, всё ли с тобой хорошо. Как ни крути, никак не пойму: ты самая везучая здесь или наоборот.

Что-то из этого определенно верно.

— С чего ты так решил?

Пожав плечами, он подходит ближе. Последние дни я наблюдала за ним — как и за остальными мужчинами, запертыми здесь вместе со мной. Леон тихий. Наблюдательный. Он не лезет в случайные потасовки с другими парнями, но его всегда можно найти где-то рядом.

Никогда не вмешивается.

Не знаю, можно ли ему доверять, но в этом месте безопаснее не доверять никому, чем рисковать.

Леон пожимает плечами. Он по-своему привлекателен — сдержанной красотой. Короткая стрижка, и, хотя рубашка мешковатая, она не может скрыть поджарые мышцы.

— Ты здесь недавно, но выйдешь раньше всех нас.

— А было бы лучше остаться с вами здесь? — неужели, было бы лучше?

Его мягкие зеленые глаза встречаются с моими.

— Зависит от того, на что ты готова ради выживания.

Несколько секунд обдумываю его слова в голове, прежде чем ответить.

— Думаю, все мы готовы на многое ради выживания. Вопрос в том — какая судьба хуже?

Опустив губы в задумчивой гримасе, он изучает меня.

— Ты умная. Неудивительно, что так нравишься Директору.

— Ну спасибо, — закатив глаза, поворачиваюсь к своей койке.

Не успеваю сделать и пары шагов, как Леон преграждает мне путь.

— Будь осторожна, ладно? Синнер, может, и на твоей стороне, но он опасен. Как ты и сказала, мы все готовы на многое ради выживания.

Киваю и протискиваюсь мимо него, стараясь не замечать нарастающую тяжесть в животе. А когда я осмеливаюсь посмотреть на Синнера, его мрачный взгляд прикован к Леону.

— Прошло уже несколько дней, — ноет Маргарет. — Обещаю, не пущу Синнера. Прими душ, всего один раз, и тебе сразу станет гораздо легче! — она тянет меня за руку, будто способна физически затащить в душевую. Я, может, и не высокая, и силачкой меня не назовешь, но она-то совсем кроха.

Мы успешно избегали мужчин целый день. Маргарет развлекала меня выдуманными историями или болтала сама с собой, пока я не засыпала. Чертовски рада, что она здесь, — как бы жестоко и извращенно это ни звучало.

С ней всё становится чуть менее невыносимым.

— Не очень-то хочется, чтобы мне снова угрожали, пока я голая, — стону я. — Это испортило бы настроение.

— Этого не случится, — клянется она. — Синнер в тот день просто был не в духе.

Закатываю глаза.

— Ну да. Потому что сегодня у него настроение куда лучше, — синхронно поворачиваемся и смотрим на ее брата, который сидит к нам спиной. Он и еще несколько парней сгруппировались вместе и обсуждают бог знает что. Мысль о том, что он валяется и болтает о жизни или погоде, вызывает омерзение. Это кажется таким… нормальным, а парни вроде Синнера нормальными не бывают.

— Слушай, — начинает она, — не хочу говорить, что спать рядом с тобой — пытка… Кто-то другой мог бы так сказать. Но не я, — она поднимает руки ладонями вперед, глаза широко распахнуты. — Я твоя подруга, стала бы такое говорить?

Ох уж эта девушка.

— Ладно, — сдерживаю усмешку и тычу в нее пальцем. — Но на этот раз ты правда ждешь снаружи. И никого не пускаешь.

Лицо Маргарет озаряется, и она тянет меня за руку.

На сей раз позволяю ей притащить меня в пустую душевую. Большинство парней заняты разговорами или тренировками и не обращают на нас никакого внимания.

Уже хоть что-то. Если они не знают, что я здесь, то и приставать не будут. По крайней мере, надеюсь на это. Один взгляд через плечо убеждает, что Синнер всё еще сидит к нам спиной, совершенно безучастный.

Идеально.

Наверное, следовало бы испытывать отвращение к тому, как я пахну после нескольких дней без душа, но мне всё равно. Запах помогает держать мужчин — включая Синнера — на приличном расстоянии.

— Давай, — Маргарет отступает в сторону и машет в сторону душевых. — Я подожду здесь.

Первым делом заглядываю за каждую шторку, убеждаясь, что душевые абсолютно пусты. Удостоверившись, что мы одни, закрываюсь в одной из кабинок и быстро раздеваюсь. Чем меньше времени проведу здесь, тем лучше.

Выкладываю одежду за пределы шторки, чтобы она осталась сухой, и включаю воду. И боже, это невероятно. Уже успела забыть, как восхитительна горячая вода, когда полностью отдаешься ей. Задеревеневшие, усталые конечности наконец расслабляются, отпуская всё напряжение. Стресс, кажется, стал моим перманентным состоянием.

Но это лучше, чем быть мертвой.

Наверное. Честно говоря, смерть начинает казаться чертовски умиротворяющей.

Поворачиваюсь, закрываю глаза и подставляю лицо под поток воды.

Моя жизнь стала неузнаваемой с тех пор, как один за другим умерли все, кого я любила. Они бы защитили меня от этого. Помогли бы разобраться, что делать. Объяснили бы этим психам, что у меня нет никаких способностей.

Грудь сжимается, когда я думаю о них. Скучаю по всем. Нелепо, но скучаю даже по тому, как Мать ругала меня за грязные сапоги в доме. По тому, как Отец притворно отчитывал за это, а за ее спиной подмигивал. По тому, как Кайлар пытался утихомирить мои вспышки гнева и по тому, как Кэтрин заплетала Жасмин косу перед сном.

Боже, я скучаю по всему. Раньше так часто ненавидела нашу жизнь, изоляцию, то, как родители нас опекали. Теперь понимаю, как сильно они нас защищали. Неужели родители всегда знали, что меня ждет такая жизнь? Знали, что случится, если Министерство придет за нами? Поэтому мы столько лет жили в уединении?

Глаза щиплет от слез, и впервые с того дня, как я похоронила Жасмин, позволяю им свободно течь. Горячая вода уносит печаль прочь.

Даже если соглашусь на Притязание — что дальше? Я не мистик, так что ритуал будет бесполезен, верно? И где я тогда окажусь? Стану мертвой, нет сомнений.

Грудь снова сжимается, делаю несколько долгих вдохов, чтобы унять боль.

Я ведь поступаю правильно? Сопротивляться Синнеру и бросать вызов приказу Министерства — благородный путь. Хотя крохотное, ноющее чувство в сердце вспыхивает всякий раз, когда думаю о Маргарет, и представляю огромного, ужасного Синнера, нависающего надо мной, внутри меня — отвратительной новенькой, — только чтобы спасти ее.

Нельзя забывать, что участием в ритуале он спасет и себя. Вся эта история с «защити сестру» может быть притворством.

Тряхнув головой, прогоняю все мысли. Затем быстро мою волосы и тело. Выключаю воду, и когда тянусь за полотенцем и одеждой — чуть не умираю.

Потому что они исчезли.

— Маргарет! — кричу я, сердце колотится о ребра. — Маргарет, моя одежда пропала!

Тишина.

Выглядываю в щель у края шторки, ища виновника, но душевая пуста.

— Маргарет! — зову снова. Обычный запас чистой одежды и полотенец тоже исчез.

Кто-то вошел сюда, пока я мылась, и забрал всё.

Ну да, в душ больше ни ногой. Никому из этих сволочей в темнице нельзя доверять.

Где, черт возьми, Маргарет?

Серьезно. Воровать одежду? Нам что, по двенадцать лет? Я бы еще поняла, если б темница, полная развратных мужчин, пыталась увидеть меня голой, если бы…

Тут меня осеняет.

Эти мужчины ничего не сделают.

Не при Синнере, который одним своим присутствием внушает ужас.

Даже если войду в общую комнату абсолютно голая.

Мокрая до нитки, в ярости и в полном разочаровании своей дружбой с Мэгс, вылетаю из-за шторки.

И из душевой.

И вхожу в темницу.

Никогда не стыдилась своей фигуры. Почти нет пышных форм, но тело сильное. Оно вытащило меня из такого дерьма, какое ни одному человеку не под силу вынести.

Я горжусь своей силой.

Поэтому держу голову высоко, стоя посреди открытого пространства и обводя взглядом мрачное подземелье в поисках так называемой подруги, которая меня бросила.

— Какого черта ты творишь? — Маргарет бросается ко мне, ее глаза расширены. Девушка оглядывает тело так, будто беспокоится о моем психическом здоровье. — Не знаю, в курсе ли ты, но ты, типа, сейчас абсолютно голая.

Справедливо.

— Где ты была? — упираю руки в бока и сверлю ее взглядом. — Кто-то вошел туда и забрал мою одежду, Маргарет! Всю одежду, все полотенца.

Она бросает взгляд через мое плечо в душевую, выставив перед собой руки, словно это и правда способно меня успокоить.

— Я стояла здесь всё время. Никто не входил и не выходил. Клянусь.

Пара мужчин справа от меня хихикают.

Во мне вспыхивает ярость, — разворачиваюсь и делаю шаг вперед, готовая убить следующего, кто засмеется.

— Что? — рявкаю я. Да, я определенно теряю рассудок. — Вас это забавляет? Вы все думаете, это смешно? — вода капает с тела, и, если бы не гнев, бурлящий во мне, я бы, наверное, дрожала.

Парни продолжают обступать меня, притягиваемые моим видом, словно они голой женщины годами не видели. Черт, может, так и есть.

Синнер продирается сквозь толпу, расталкивая мужчин налево и направо.

— Какого хрена ты творишь? — рявкает он, останавливаясь прямо передо мной. Его темные глаза скользят по моему телу — один раз, — и готова поклясться: он становится еще злее, глядя на меня.

Ого. Я что, вызываю у него такое сильное отвращение?

— Кто-то украл мою одежду, пока я была в душе, — развожу руки в стороны. — Видимо, так отчаянно хотели увидеть голую женщину, — упираю руку в бедро и вскидываю подбородок. — Сногсшибательно, знаю.

Еще несколько мужчин смеются. Кто-то в заднем ряду даже свистит, вызывая новую волну хохота.

От Синнера исходит мощный гнев, каждая новая волна накатывает сильнее предыдущей.

— Прикройся. Сейчас же.

Ну вот. Собственнический, заносчивый козел, который думает, что может контролировать каждого человека здесь, любую ситуацию.

— Зачем? — делаю шаг ближе. — Тебе не нравится то, что ты видишь? Если так, у меня для тебя плохие новости. Не думаю, что ты будешь счастлив, когда наступит время Притязания.

Снова смех.

Но не от Синнера.

Проходит несколько мучительно долгих секунд. С каждой из них всё острее осознаю, что я — обнаженная женщина, стоящая перед группой развратных мужчин.

Выругавшись, Синнер делает шаг вперед и стягивает с себя рубашку.

— Что ты…

Он затыкает меня, грубо натягивая рубашку через голову.

Когда подол опускается до середины бедер, я застываю. Не могу пошевелиться, даже если бы захотела. Не тогда, когда его руки на мне. Он отпускает ткань, но не отступает — по крайней мере, не сразу. Стоит в нескольких дюймах от меня — полуголый — и дышит так тяжело, что его грудь почти касается моей.

— Ты чертовски близка к тому, чтобы разозлить меня. А видеть меня в гневе тебе не захочется.

Ага, конечно. С моего первого дня здесь он вел себя как душка.

— С чего тебе волноваться, голая я или нет? Это не твое дело.

— Это исключительно мое дело.

Фыркаю, скрестив руки под грудью.

— Потому что кто-то наконец осмелился ослушаться твоих приказов?

Лицо Синнера приобретает яростно-красный оттенок, он опускает подбородок, резкие черты тонут в тени. Не будь я так зла, то наверное бы испугалась. Судя по тишине вокруг, остальным страшно.

Вечно они трясутся перед большим и страшным Синнером.

Даже Маргарет, моя до нелепости болтливая подруга — бывшая подруга — молчит.

Невозможно сосредоточиться на ком-либо из них дольше одного удара сердца. Особенно, когда его мужской запах заполняет мои чувства, заставляя пульс скакать.

— Ты моя, Новенькая, — говорит он. От мужчины волнами исходит жар, проникая глубоко мне под кожу. — Я согласился пройти Притязание, и как бы ни хотел это изменить, но мы застряли в этой ситуации.

— И что же это за ситуация?

Он выдыхает, наконец поднимая подбородок, будто только сейчас осознал, насколько мы близки. Поворачивается через плечо к толпе подслушивающих мужчин и орет:

— Все убрались отсюда нахрен.

Толпа немедленно рассеивается, только кто-то сзади недовольно улюлюкает.

— Ты проходишь Притязание со мной, — говорит он, поворачиваясь обратно. — Это значит, что наша магия будет связана навсегда. Только ты и я, Новенькая. Ты не имеешь права расхаживать здесь и показывать всем этим мужчинам то, что по праву принадлежит мне.

Я отшатываюсь. Он шутит? Он ведь шутит?

— И ты считаешь, что мое тело — твое?

Он цепляет пальцем край моей — его — рубашки, — что-то в его лице меняется, сдвигается.

— Именно так и считаю, — не сводя глаз с моего лица, он ведет палец выше, пока я не сдаюсь и не перехватываю его руку, отдергивая от обнаженной кожи.

С тихим смешком он качает головой.

— Видишь, Новенькая? Можешь устраивать спектакли сколько угодно, но я вижу тебя насквозь. Вижу каждую твою маску. Знаю, что ты что-то скрываешь. Знаю, что ты вовсе не хочешь, чтобы пятьдесят жадных глаз пялились на твое обнаженное тело. Ты так же сильно жаждешь контроля, как и я, но знаешь, в чем разница? — его ладонь все еще сжата в моей, он наклоняется так близко, что я чувствую дыхание на своем лице. — Я по-прежнему здесь главный.

Синнер вырывает руку и отворачивается.

— Оставь рубашку себе, — бросает он через плечо.

Так я и застыла, как полная дура, глядя, как он удаляется в дальний конец темницы. Синнер ясно выразил свою ненависть ко мне с того самого момента, как я вошла в эту дыру, и при этом у него есть эта дикая, собственническая потребность контролировать меня. Меня.

Ловлю себя на том, что тяну подол рубашки ниже, прикрывая все важные места. Как бы ни хотелось сорвать ее и швырнуть ему в лицо, но ума хватает этого не делать. И я знаю, что Синнер не станет сидеть и смотреть, как я раздеваюсь в темнице, полной мужчин.

Но что все это значит? Что ему не всё равно? Он и правда считает, что мое тело теперь его, раз нас поставили в пару для Притязания? То есть — раз он думает, что мы будем участвовать в этом дурацком ритуале.

Моя позиция не изменилась. По-прежнему не собираюсь проводить с ним ритуал. Никому не позволю собой управлять. Ни Директору, ни Синнеру, никому.

— Ты в порядке? — спрашивает Маргарет, отвлекая меня от созерцания придурковатого полуголого мужчины.

— В порядке, — вздыхаю я.

— Точно? — она склоняет голову, темные волосы соскальзывают через плечо. — Потому что несколько секунд назад ты была совершенно голая и устроила конфронтацию со всей темницей.

— Ну да, наверное, я сумасшедшая. Кто знает.

С улыбкой она обнимает меня за плечи.

— Вот и хорошо. Сумасшествие — это хорошо.

Гнев пульсирует в венах, пробуждая эмоции, которые я изо всех сил стараюсь держать запертыми в клетке. Не выпускай. Не выпускай. Не выпускай.

Блядь.

Вот что она со мной сделала. Из-за нее я теряю контроль, из-за нее моя сила едва не вырвалась на свободу.

А я ненавижу терять контроль.

Как и она, судя по всему. Это стало ясно сегодня ночью. Новенькая испытывала меня. Проверяла, как отреагирую.

Провожу ладонями по лицу, заставляя себя остыть. Теперь она болтает с Мэгс, и успокоиться от этого еще труднее. Как столь невыносимый человек мог так легко подружиться с моей сестрой? Что Мэгс вообще в ней нашла? Или они так быстро сошлись, потому что единственные женщины здесь? Что бы это ни было, их тянет друг к другу как двух идиотских лучших подружек.

Краем глаза замечаю, как один из парней неподалеку приподнимает свой матрас и засовывает под него темный сверток.

Чувствуя, что теряю контроль сильнее, чем за последние годы, надвигаюсь на него.

— Что это за херня?

Он вскакивает и разворачивается, скрестив руки на груди, будто защищая свою койку, — подозрительно до усрачки. Я знаю его дар. Умеет на несколько секунд скрывать свою внешность — скорее всего, так и утащил одежду Новенькой.

Гнев закипает под кожей.

— Э-это не то, что ты подумал. Просто шутка. Ничего такого не хотел, клянусь, просто…

— Если еще хоть раз к ней подойдешь, я тебя убью, — придвигаюсь ближе и сжимаю ладонь на его горле. — Если хотя бы посмотришь на нее, я тебя убью. Она моя, а ты — ничто. Вообще не заслуживаешь дышать с ней одним воздухом. Понял?

Он дергается и задыхается в моей хватке. Будто это его спасет. Будто конвульсии заставят меня передумать.

Ему следовало знать лучше. Им всем следовало бы. У меня нет сочувствия. Я чудовище. Всю человечность выскребли давным-давно. Теперь я лишь пустая, бездонная пропасть, в мыслях у которой — только смерть.

Жалость? Во мне ее не осталось.

Отпускаю его, и когда он оседает на пол, перешагиваю через бесполезное тело, едва подавляя желание пробить ему голову мощным пинком и оборвать жалкую жизнь.

Хотя, если подумать, то возможно, я становлюсь лучше.

Вряд ли. Очень, очень вряд ли.

Перехожу на другую сторону комнаты, стараясь оказаться как можно дальше от нее. Рядом с ней я теряю гребаный рассудок. Не могу мыслить трезво, когда она близко. Не могу сосредоточиться.

Вот что она со мной делает. Ядовитая змейка, просочившаяся в темницу.

Кожу покалывает от раздражения при этой мысли. Меня тошнит от одного ее вида — и это еще до того, как она вышла голая на всеобщее обозрение. Теперь каждый мужчина здесь видел то, что принадлежит мне, — что причитается только мне по Притязанию.

Я ненавижу ее. Правда.

Гнев неистово полыхает, хотя член всё равно дергается в штанах при одном воспоминании. Магия в крови туманит сознание, наполняя порочными мыслями об обладании ею.

Грязными, темными мыслями.

Фантазиями о том, как мои руки сжимают ее маленькую, идеальную талию. Образами того, как она извивается подо мной, насаженная на член, стонет мое имя и молит о большем. Мыслями о ее гладкой, округлой груди у моего рта.

Ненавижу ее за то, что она вызывает эту жажду. И свою силу ненавижу за то же.

Даже на другом конце темницы подтянутые ноги светятся как маяк в лунном свете, мучая меня. Новенькая натянула мою рубашку пониже, прикрывая задницу, но открытой кожи всё равно столько, что сердце пускается в галоп. А этого допускать нельзя.

С ее одеждой в руке шагаю к койке, где они сидят с Мэгс, перешептываясь. Даже не смотрю на них — просто швыряю одежду ей на колени и отступаю к своей постели.

Их разговор обрывается, и, хотя я отказываюсь смотреть в их сторону, чувствую ее взгляд на себе — который прожигает дыры в моей спине, пока сбрасываю ботинки.

— Хочешь свою рубашку обратно? — спрашивает она.

— Оставь себе, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Всё равно ты наверняка испортила ее своим запахом.

— Эй! — встревает Мэгс. — Она только что из душа, и, между прочим, за это можешь сказать спасибо.

Смотрю на сестру. На ее бесхитростные голубые глаза и добродушный хмурый взгляд. Она всё еще такая… настоящая. Будто этот мир не вынудил ее окаменеть. Будто она по-прежнему невредима. По-прежнему целая. Конечно, я благодарен, что сестра всё еще может улыбаться. Смеяться. Играть. Но трудно не завидовать ей. Трудно подавлять горечь, постоянную боль от потери той жизни, которую пришлось оставить ради выживания.

Уже не помню, каково это — быть счастливым. Чувствовать себя целым.

Словно такого времени никогда и не существовало.

— Думаешь, я должен испытывать благодарность за то, что она в итоге расхаживала голой перед всей темницей? Ну ладно, спасибо, Мэгс, — отвожу взгляд прежде, чем ее лицо расстроенно сморщится, — знаю, так и будет. С этим выражением она — точная копия матери, а я слишком близок к тому, чтобы расклеиться, и не могу позволить никаким эмоциям просочиться сквозь броню.

— Тебе не обязательно грубить ей, — спорит Новенькая. — Мы прекрасно проводили время, пока ты не приперся сюда.

— И не принес тебе штаны? Надевай. Устал пялиться на твои ноги, — это было резко, знаю, но я уже не помню, как быть кем-то, кроме как безжалостным ублюдком. Ведь это помогло мне выжить. Нам с сестрой. И если они меня ненавидят — ну и пусть.

Так и надо.

Спустя несколько долгих секунд за спиной раздается шорох ткани. Слава богу. Борюсь с желанием обернуться, посмотреть, как она натягивает штаны на подтянутые, бледные ноги. А потом ненавижу себя еще сильнее за то, что представляю, как выглядели бы ее бедра, разведенные в стороны для меня.

Укладываюсь на койку и поворачиваюсь на бок, спиной к обеим.

— Он не всегда был таким, — шепчет Мэгс достаточно громко, чтобы я точно услышал. — Раньше с ним было весело.

Новенькая фыркает.

— С трудом верится.

— Правда! Помню, как он сажал меня на плечи и прыгал в озеро у нашего дома. Научил плавать, притворяясь чудовищем из воды. Нам было так хорошо вместе, пока…

— Заткнись, Мэгс, — предупреждаю, внутри всё перекручивается. — Ни слова больше, блядь.

И, по милости чертова бога, она слушается.

Я люблю Мэгс. То есть хочу ее любить. Чувствую глубокое побуждение защищать сестру. Когда-то я ее любил. Уверен в этом.

А теперь? Боюсь, утратил эту способность. Я ничего не чувствую — даже счастья от того воспоминания, о котором она заговорила. Потому что воспоминания лишь напоминают, насколько поехавшим стал наш мир. Насколько поехавшим я стал.

Это моя вина, что Мэгс здесь со мной.

И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы вытащить ее.

Глаза закрыты, заставляю себя уснуть. Но это почти невозможно. Каждый вдох рядом остро отдается в ушах. Женщины тоже устраиваются на койке, но хоть я и повернут спиной, ощущаю, как Новенькая изучает меня, будто выискивая слабые места. Она хочет сломить меня. Хочет контролировать.

Уверен, что она понятия не имеет с кем связалась. Я чудовище. Пустая оболочка, у которой есть лишь одна цель.

— Можно тебя на минутку? — Мэгс стоит надо мной, уперев руки в бока. — Наедине?

Со стоном закрываю книгу и перекидываю ноги через край койки.

— Боюсь, здесь это вряд ли возможно.

Она садится рядом и оглядывает пространство вокруг, высматривая лишние уши.

— Ты правда собираешься через это пройти? Ну, Притязание?

Я сглатываю. Ждал, когда она спросит.

— У меня уже нет особого выбора. Если это то, что вытащит нас отсюда, — тогда да.

Ее плечи чуть опускаются.

— У тебя всегда есть выбор.

— Ты-то лучше всех должна знать, что это неправда.

Она вздрагивает от моих слов, в груди колет.

— Не хочу, чтобы ты шел на это ради меня, ладно? Знаю, Директор уже говорила с тобой, и знаю, ты пытаешься меня защитить.

Директор не просто говорила со мной насчет Мэгс. Когда Министерство нашло нас, они практически пытали ее, чтобы заставить меня делать то, что им нужно. И хуже всего — это сработало.

Мэгс — моя слабость. И я никогда больше никому не позволю иметь надо мной такую власть. Потому что, когда дело касается ее, сделаю всё, что попросит Министерство.

Даже проведу Притязание с Новенькой.

— Тебе не нужно обо мне волноваться. После церемонии я вытащу нас отсюда. Всех троих. Другого такого шанса может и не быть.

Мэгс опускает взгляд на руки, сложенные на коленях.

— Просто после того, что случилось, ты поклялся, что никогда ни с кем не пройдешь Притязание…

— Не надо, — слово резкое. Резче, чем хотел. Но вспоминать об этом хочется меньше всего.

Воспоминания не помогут нам выбраться.

— Прости, — говорю я. — Ценю твою заботу, Мэгс, правда. Но я в порядке. И пока она тоже согласна, пойду до конца.

Мэгс наконец поднимает взгляд, смаргивая слезинку.

— Что ж, удачи с этим, братец. Ты ей правда очень не нравишься.

Рычу, в груди вибрирует.

— Что? — она фыркает. — Это правда! Если бы был с ней чуточку добрее, может, она бы не испытывала такого омерзения!

Я моргаю.

— Омерзения?

— Ее слова, не мои, — Маргарет делает жест рукой, обводя темницу. — Мы здесь уже очень давно. Хорошо бы снова увидеть настоящий мир.

— Да, — следую за ее рукой взглядом. Это мерзкое место постепенно стало для нас утешением — как ни угнетающе это звучит. Но мы пробыли здесь, в темноте, так долго, что я почти забыл, как выглядит внешний мир. Как он пахнет. — Скоро всё закончится, Мэгс. Обещаю.

Я впиваюсь взглядом в Новенькую, которая разговаривает с Леоном на другом конце темницы. Он мне не нравится. Мне никто в этой проклятой дыре не нравится. Но она за последние день-два начала расслабляться в его присутствии. Когда Новенькая говорит с ним, то напряжение в ее теле слегка спадает.

Хмыкнув, киваю в их сторону.

— Она что, всё время ошивается с этим парнем?

Мэгс расправляет плечи рядом со мной.

— А, Леон? Не знаю, он к ней хорошо относится. Попробовал бы и ты как-нибудь, — она играет бровями, встает и бежит к Новенькой и Леону. Звук их смеха заставляет раздражение вскипать в груди с новой силой. Не хочу, чтобы она смеялась с другим мужчиной. Смотрела на другого. Говорила с другим.

Пока придется сосредоточиться на том, что действительно важно. Всё закончится очень, очень скоро.

Мне лишь нужно, чтобы Новенькая согласилась на Притязание.

Замки темницы лязгают. Слишком рано для еды. Слишком много шагов для обычной проверки припасов.

Я уже на ногах — еще до того, как дверь полностью распахивается.

Один глубокий вдох — и убеждаюсь: сила всё еще под контролем, сумею сдержать ее еще один день. Еще один гребаный день.

Не сорвись сейчас. Не когда ты так близко.

Трудно сохранять контроль, когда в чертову дверь снова входит Директор.

В последний раз, когда я ее видел, она приказала одному из своих людей загнать нож в ногу Новенькой. Так что нет, она не входит в тот короткий, очень короткий список людей, чье присутствие хоть как-то терплю.

Да я, честно говоря, провожу кучу свободного времени, представляя, каково это — сжать ее хрупкую шею и выдавить последний вздох. Одно из немногих оставшихся удовольствий.

— Доброе утро, мистики! — она влетает в помещение, а ее пронзительный голос эхом отскакивает от проклятых стен.

Кулаки сжимаются сами собой — до зуда, до дрожи, — предвкушая миг, когда пальцы сомкнутся у нее на горле.

Девушки шевелятся рядом, и я смещаюсь вбок, заслоняя их собой. Плевать на Новенькую, но Мэгс лежит в той же гребаной постели.

— Что происходит? — подает голос мужчина через несколько коек от нас.

Директор замирает посреди темницы, вздернув подбородок и уперев руки в бока, оглядывает нас, будто сейчас разразится пламенной речью, — ее ни капли не смущают полуживые пленники, которых она держит взаперти в этой дыре.

— Вы все терпеливо ждали, и я отдаю вам должное. Настолько, что сегодня вечером все приглашены на грандиозный бал! Празднование!

— Празднование? — переспрашивает Картер. — Чего?

Директор широко разводит руки и обводит взглядом помещение.

— Наша одаренная команда добивается больших успехов. Мы официально захватили восточный континент — Ашору.

В комнате тишина, нарушаемая лишь дыханием парней вокруг да мерным стуком капель, падающих с потолка в углу.

Грудь сжимается, желудок скручивает спазмом.

— Многие мистики вернулись с поля боя и выразили желание познакомиться с вами. Хотят показать, что ждет вас впереди. Вам всем пришлют подобающую одежду. Постарайтесь выглядеть как можно лучше. Особенно вы двое, дамы. Для вас у меня припасено кое-что особенное.

Они молчат за моей спиной — слава, блядь, богу, — но каждый мускул в моем теле напрягается, когда Директор заглядывает мне за плечо.

— Увидимся вечером! — она дважды хлопает в ладоши — звук почти такой же пронзительный, как ее голос, — и исчезает.

Прекрасно. Мало того, что мы заперты в этой безжизненной темнице, чтобы спариваться как скот, — теперь она хочет выставить нас напоказ перед войсками, словно мы — главный трофей.

Она хочет поиграть? Что ж, игра началась.

После тревожного объявления Директора о бале мужчины убивают время в драках.

Снова.

Мы с Маргарет одновременно вздрагиваем, когда Картер бьет мужчину на пару сантиметров ниже себя ростом прямо в нос.

Да, я отчетливо слышу хруст.

Это, естественно, вызывает волну одобрительного свиста у зрителей, обступивших бойцов кру́гом.

— Пожалуй, это самое тупое зрелище, какое видела в жизни, — говорю я.

— Ну, не знаю, — откликается Маргарет. — Однажды я наблюдала, как один парень душил другого из-за последнего куска хлеба после того, как нас не кормили целый день. Серьезно, — она вздыхает. — Всего одни сутки. Двадцать четыре часа — срок для новичков.

Я кошусь на нее, и в ответ девушка выгибает бровь. Ладно. Насчет последнего она точно не шутила.

— И в чем вообще смысл этих драк? — спрашиваю я.

К нам подходит Картер, встряхивает руками и выпячивает грудь, явно довольный собой.

— В основном развлечение, — пот капает с его кожи, когда он останавливается в футе от нас. — Но нам нравится поддерживать форму, — готовимся к тому моменту, когда наконец выберемся отсюда.

— Такой оптимист? — улыбаюсь краешком губ. Картер — определенно мой самый нелюбимый мистик в этом месте: вечно расхаживает с заносчивой походкой и раздражающей ухмылкой.

— Тебе бы не помешало освоить пару боевых приемов, сладкая. Особенно если собираешься выйти отсюда после ритуала. Драться раньше приходилось?

Пожимаю плечами.

— Да так, бывало.

Нет. Вообще нет. По крайней мере, физически — никогда.

— Отлично. Тогда давай поглядим, на что ты способна.

— Она не будет с тобой драться, — Маргарет сверлит его хмурым взглядом. — Все знают, что ты не умеешь себя вести.

Картер смеется, прищурившись на меня.

Черт. Изобразив гримасу, выхожу в полукруг и завожу одну руку за другую, разминая, потом делаю то же самое с другой. Выглядит естественно, да?

— Леон, давай ты, — командует Картер. — Но полегче, ладно?

Леон мягко улыбается и выходит вперед. Он поджарый, мускулистый и явно сильный, но меня от него не передергивает так, как от Картера. Если будет поддаваться — справлюсь.

Не успевает он войти в круг, как Синнер останавливает его рукой на плече.

— Нет.

Леон замирает. Все замирают.

— Хочешь драться? — Синнер отпускает моего несостоявшегося противника и занимает его место в круге в паре шагов от меня. — Тогда деремся.

У меня внутри всё падает.

— Ты хочешь, чтобы я дралась с тобой? — Господи, пожалуйста, скажи «нет».

Он пожимает плечами.

— Конечно. Почему нет?

— Эм… — бросаю взгляд на Маргарет, молча пытаясь донести, что ее брат спятил.

Она лишь глядит в ответ широкими, полными веселья глазами.

Никакой помощи. Делаю мысленную заметку наорать на нее позже.

— Прекрасно. Ладно, — подпрыгиваю на носках. — Тогда деремся.

Клянусь, стоит ему сделать шаг вперед, как парни вокруг отступают на шаг назад. Да. Будет больно.

Он надвигается, руки свободно опущены вдоль тела. Это неважно. Синнер — массивная стена разрушения. Всё в нем, — угроза и предостережение.

Пульс инстинктивно учащается, отступаю назад. Чьи-то руки упираются мне в спину и толкают вперед.

— Ну? — дразнит Синнер. Он что, улыбается? — Так хотела драться — покажи на что способна.

— Ладно. Сам напросился, — расставляю ноги шире и поднимаю кулаки к лицу.

Он не поднимает рук для защиты и не отступает. Вообще не выказывает ни капли беспокойства, что я могу в него попасть.

Грубо.

Не обращая внимания на все прикованные к нам взгляды, бросаюсь вперед, целясь кулаком ему в лицо.

Он просто смещается в сторону — легчайший уклон. Инерция швыряет меня дальше, я спотыкаюсь.

Парни вокруг откровенно смеются.

— Неплохо, — подкалывает он. — Ты, кажется, говорила, что умеешь драться?

— Я такого не говорила, сказала — бывало.

Да, он определенно улыбается.

— Тогда попробуй еще раз.

И я пробую. Помещение снова взрывается хохотом. Пропускаю насмешки мимо ушей, снова и снова замахиваясь на Синнера.

Он уходит от каждого моего удара — если, конечно, это можно назвать ударами — без малейшего усилия. Позволяет продолжать слабые попытки на протяжении нескольких минут, прежде чем положить конец моим мучениям.

Когда я в очередной раз пытаюсь нанести удар, он ловит мое запястье и тянет, разворачивая до тех пор, пока спина не оказывается прижатой к его груди. Огромные руки обхватывают торс, пригвождая меня к месту.

Я вырываюсь, но он лишь сжимает хватку крепче, делая мое сопротивление еще более бесполезным.

Его сердце колотится у меня за спиной, жар тела обволакивает целиком, губы касаются края уха, когда Синнер шепчет:

— Если хоть кому-то из этих парней позволишь к себе прикоснуться — ты покойница. Не попадайся мне больше в этом бойцовском круге.

С этими словами он слегка толкает меня к Маргарет, которая наблюдает с самодовольной усмешкой на лице.

Лицо пылает от смущения, растерянности и, возможно, капельки желания — но, если повезет, то парни спишут всё на мои ужасные спортивные способности.

С каждым проклятым днем это место становится всё более диким.

— Афина, вау! Ты просто великий боец. Показала ему. Абсолютная крутость, — Маргарет с трудом сдерживает смех.

Я легонько бью ее по руке, проходя мимо.

— Твой брат ненормальный, серьезно. Надеюсь, это не семейное.

Остаток дня мы игнорируем драки и притворяемся, будто не убиваем время в ожидании того странного события, что намечено на сегодняшний вечер. Каждый раз, вспоминая о бале, ощущаю, как внутри всё обрывается. Что-то нечисто, но я не в том положении, чтобы бунтовать.

Так что мы с Маргарет смеемся, рассказываем друг другу истории и делаем вид, что не заперты в ужасной, мрачной темнице, пока часы медленно тянутся.

Но реальность достаточно скоро напоминает о себе — и приносит с собой всё свое дерьмо.

Никогда раньше не носила такого платья.

Мой наряд и платье Маргарет похожи по фасону. Оба из тонкого шелка, что облегает фигуру и ниспадает до самого пола. Повезет, если переживу эту ночь, не споткнувшись о подол. Разрез чуть выше колена, — по крайней мере, немного облегчает ходьбу.

Тонкие бретели обвивают верхнюю часть рук. Платье переливается синевой, напоминая о голубых венах под кожей. А платье Маргарет — прекрасного нежно-розового оттенка.

Улыбаюсь, глядя на нее. Ее красота идет из самой глубины души и сияет в голубых глазах. Она удивительно чистый, добрый человек.

Закусив губу, отворачиваюсь и занимаю руки — доплетаю косу, перекинув ее через плечо. Такой, как она, не стоит проводить время с такой, как я. Даже одно мое присутствие в ее жизни уже может навредить. Особенно если бы Маргарет знала меня настоящую.

— Что? В чем дело? — спрашивает она неуверенно. — Настолько ужасно выгляжу?

— Нет, нет. Сногсшибательно, — оборачиваюсь с натянутой улыбкой. — Ты настоящее сокровище, Маргарет.

Щеки девушки розовеют, и она качает головой, будто не верит. Будь у меня сердце, оно бы сейчас разбилось. Потому что всегда именно самые чистые души не способны разглядеть красоту, которую несут в себе одним своим существованием.

— Ты и сама не так уж плоха, — отвечает она. — Просто не верится, что ты та же девушка, что отказывалась мыться! Дважды!

Закатываю глаза, завязываю кончик косы и, развернувшись, иду следом за Маргарет из душевой.

Мужчин уже вывели из темницы — все разодеты как послушные игрушки Директора.

Мы стоим в опустевшем помещении, и в животе скручивается страх. Невозможно, чтобы Директор вытащила всех своих мистиков из подземелья и рассчитывала, что ночь пройдет мирно.

Не имею ни малейшего понятия, какими силами обладают эти мужчины, но ума понять хватает: есть причина, по которой нас прячут под землей, запирают в клетке, откуда не сбежать.

Выпускать монстров из заточения — всегда плохая затея. Даже если их нарядили и велели вести себя прилично.

Я пробыла в аду всего несколько дней и уже готова лезть на стены. Остальные обитатели находятся здесь куда дольше. Наверняка им не терпится вырваться на свободу.

— Ладно, покончим с этим, — говорю скорее себе, чем Маргарет. Попробуем пережить эту ночь, хоть каждая косточка в теле и твердит, что смерть совсем рядом.

Пока мы приближаемся к группе стражников, ожидающих у дверей, Маргарет прямо-таки вибрирует от опасного возбуждения. Не могу ее особо винить. Пробыла бы здесь месяцы, как она, возможно, тоже радовалась бы.

Я никогда не была на балах или чем-то подобном. Никогда даже не носила такого платья. Да и повода не было. До того дня, как меня привезли сюда, жизнь была тихой и простой. Мы занимались землей, кормили животных, готовили. Я даже вообразить не могла жизнь в мире, где люди наряжаются вот так, чтобы — что? Общаться? Делать вид, что нравятся друг другу?

Звучит совершенно отвратительно.

— Шевелитесь, дамы, — стражник, подгонявший нас, говорит столь же механически, сколь и выглядит. Как и все они — с головы до ног в черной тактической экипировке. — Вас ждут на балу через пять минут.

Вздохнув, подчиняюсь, взяв Маргарет под руку. Пока мы петляем по туннелям и коридорам, ведущим на поверхность, стараюсь запомнить каждый поворот. Но быстро понимаю: стража нарочно возвращается по своим следам, водит кругами, изо всех сил запутывая. Вдобавок почти уверена, что мой мозг усох, пока я гнила в этой проклятой темнице.

— А ради чего вообще этот бал? — спрашиваю я.

Долгую минуту никто из пятерых стражников не отвечает. Уже готова смириться, что не получу ответа, когда один наконец заговаривает:

— Считайте это праздником для мистиков.

Просто потрясающе.

— А с какой стати чествовать одаренных? Всё, что мы — они — делали, это сидели в чертовой темнице месяцами.

Не глядя на нас, стражник усмехается.

— Ты ничего не знаешь о том, что творится в мире, мистик. Но сейчас узнаешь.

Когда подходим к лестнице, ведущей на поверхность, мое сердце почти останавливается. Запах чистого воздуха вспыхивает в чувствах как далекое воспоминание. Он отдает свободой. Надеждой.

— Чувствуешь? — спрашивает Маргарет, втягивая носом воздух. — Пахнет… пахнет…

— Свежим воздухом.

Ее лицо светлеет, глаза сияют, когда Маргарет глядит наверх, где главый из стражников распахивает дверь.

— Идем.

Она первой взбегает по ступенькам и, достигнув верха, заливается смехом. Когда ступаю на землю рядом с ней, приходится подавить собственный восторг.

Мы снаружи.

Снаружи.

— Даже не думайте пытаться бежать, — рявкает один из стражников, пока все пятеро обступают нас. — Директор не глупа. Она приняла меры, чтобы мистики ничего не выкинули.

Любопытство разгорается, оглядываю окрестности, замечая густые деревья и темное небо над головой.

— Какого рода меры?

— Такие, которые тебе не захочется испытывать на себе.

Туманно. Загадочно. Будь у меня сила, то стерла бы это место с лица земли, прихватив всех в адскую бездну. Кроме Маргарет, разумеется.

Сначала мое внимание захватывает музыка. Она плывет сквозь густой лес, отскакивая от деревьев и вибрируя в хрустящей листве. Мелодия на удивление живая.

И когда нас выводят через густую листву к белому шатру на поляне, то у меня внутри почти всё обрывается. Повсюду мерцающие огоньки, протянутые сквозь ветки и перекрещенные над головой, точно звезды.

Это настоящий бал. Настоящая вечеринка. Люди в официальных костюмах и платьях, а не в военной форме. Они едят, пьют, болтают, словно жизнь совершенно нормальна. Вокруг белого шатра, конечно же, периметр вооруженной охраны. Наверняка среди них есть мистики, работающие на Министерство. Иначе им нечего было бы противопоставить собравшимся здесь одаренным.

Маргарет машет группе мужчин из темницы и даже пытается утянуть меня в сторону танцпола, где несколько женщин танцуют и смеются.

— Ты иди, — настаиваю я. — Пока возьму выпить.

— Ой, да ладно тебе! — спорит она, всё еще цепляясь за мой локоть. — Позволь себе немного повеселиться. Другого шанса может и не быть.

— К тебе это тоже относится. Не дай помешать себе оторваться, — отмахиваюсь от нее. — Иди!

Закатив глаза, она пятится, но с улыбкой, которую никак не сдержать, не справляется. Она просачивается сквозь оживленную толпу, увлекая за собой одного беспомощного мужчину — одного из тихих мистиков из темницы — и кружится вместе с остальными танцующими.

Я держусь у края праздника, пытаясь различить мистиков и… ну, всех остальных, кто здесь собрался. Независимо от их магического статуса, не могу доверять никому из них. Все они здесь ради нее, ради Директора. Любой из этих людей может быть солдатом, той силой, что убивает от ее имени. Невозможно понять, смыли ли они кровь с рук перед тем, как облачиться в эти наряды и явиться сюда развлекаться.

Тошнотворно.

Справа нахожу местечко потише, где топчутся лишь несколько стражников, не особо обращающих внимание на праздник. Делаю несколько шагов в ту сторону и скрещиваю руки на груди, изо всех сил стараясь выглядеть хоть сколько-нибудь нормально.

— Ты хмуришься, — подходит Леон с двумя бокалами игристого вина.

Принимаю у него бокал как знак перемирия, но закатываю глаза, чтобы укрепить свою позицию.

— Это просто мое лицо.

Он засовывает свободную руку в карман брюк, и мы вместе смотрим на толпу. Что бы он ни хотел сказать, я готова спорить. В таком настроении это, — мой базовый режим. Но он просто… стоит. Молча. Наблюдает.

Я уже позволила мышцам немного расслабиться и сделала несколько глотков вина, когда он наконец говорит.

— Все они ведут себя так, будто нам и правда есть что праздновать, — фыркает он. — При этом прекрасно знают, в каких условиях нас держат. Но никому, похоже, нет до этого ни малейшего дела.

В груди снова вспыхивает гнев.

— С чего бы им переживать? Они утверждают, что выигрывают войну. По их словам, творят правое дело. Их абсурдный план мистической свахи, похоже, работает как часы.

— Ты же не веришь в это? Они что угодно скажут, лишь бы мистики продолжали воевать. Даже выдумают историю, что у нас есть шанс.

Он встречается со мной глазами, но внимание перехватывает что-то за моим плечом. Мгновенно лицо мужчины мрачнеет, взгляд меняется с игривого на ледяной. Затем, даже не попрощавшись, он разворачивается и уходит, задевая плечом другого мужчину, поспешно скрываясь в толпе.

Какого черта?

Сначала чувствую его. Холодное, твердое присутствие позади, заставляющее сердце биться быстрее, будто подавая сигнал тревоги и воспламеняя все остальные ощущения. Волоски на руках встают дыбом, а желудок переворачивается.

Синнер.

— Что я говорил о разговорах с другими мужчинами?

Застываю на месте.

— А я тебе что сказала? Тебя это не касается.

Не доставляю ему удовольствия и не оборачиваюсь. Держу взгляд прямо перед собой и залпом допиваю остатки вина.

Синнер встает рядом, его плечо касается моего — он находится непозволительно близко. Даже на каблуках я всё еще на голову ниже. Трудно сверлить его взглядом, когда приходится задирать голову, чтобы увидеть лицо.

— Разве ты не должен быть там, праздновать с остальными мистиками?

Боковым зрением я вижу, как он засовывает обе руки в карманы брюк. На нем черный костюм, как и на остальных мужчинах, но, если бы я не знала, то поклялась бы, что он сшит точно по его меркам. Костюм сидит на поджаром теле идеально, притягивая мой взгляд к внушительным бицепсам и рельефной груди, прежде чем…

Черт. Я таращусь.

— И оставить тебя тут одну дуться, притворяясь, что ты не одна из нас?

Искра раздражения вспыхивает и разгорается жаром.

— Мне не нужно притворяться.

— Чушь, — он наклоняется так, что губы оказываются у моего уха. — Вижу твою маску насквозь, Новенькая. Знаю, ты что-то скрываешь. Какой бы дар ни был у тебя — он выйдет наружу достаточно скоро, — Синнер задерживается на мгновение, посылая мурашки по моим рукам, затем выпрямляется и возвращает внимание к толпе. — Твоя игра затягивается.

— И что же это за игра? — наконец поворачиваюсь к нему лицом. — Какой смысл прятать силу? Уж поверь, будь у меня сила, я бы использовала ее, чтобы выбраться отсюда, в отличие от вас всех.

Челюсть мужчины сжата, он скрипит зубами.

— Будь это так просто, думаешь, мы бы не сделали этого до сих пор?

— Разве что ты не так силен, как считает Директор. Что, вообще-то, многое бы объяснило.

Его низкий смех плывет в воздухе между нами — низкий настолько, что ощущается скорее вибрацией, чем эмоцией, исходящей от Синнера. Одна-единственная черная тень выскальзывает из его груди и змеей обвивает мою шею.

Я резко втягиваю воздух — тьма касается кожи, посылая дрожь по всему телу.

Он усмехается в ответ на мою реакцию, но ничего не говорит, пока тень закручивается вокруг выбившейся пряди волос и мягко тянет.

Пространство вокруг исчезает. На секунду — долгую, мучительную секунду — есть только мы вдвоем и тень Синнера. Его темные глаза затягивают меня, запирая в своей глубине.

И когда он опускает взгляд к моим губам…

— Не помешала?

При звуке голоса Директора я отшатываюсь от Синнера и разворачиваюсь, ожидая наказания за крохотное проявление его силы.

Вместо этого весь воздух вышибает из легких.

Потому что рядом с Директором стоит высокая женщина в безупречном бальном платье. У нее длинные черные волосы и знакомая сжатая улыбка на лице.

Если бы я могла дышать, то кажется, закричала бы. Вместо этого отшатываюсь, но прежде чем успеваю упасть, Синнер грубо хватает меня за руку и удерживает.

— Привет, сестра.

О, просто блеск. Сестра Новенькой здесь — наслаждается едой и вином вместе с остальными ценными мистиками Директора.

Вот что она скрывала?

Хотелось бы так думать, но, судя по потрясению на ее лице, не уверен, что это правда.

Когда она пошатывается, я с неохотой удерживаю ее от падения. Ни к чему устраивать сцену. Новенькая стоит с приоткрытым ртом, ее карие глаза расширились так, как я еще никогда не видел. В другой жизни я, может, и пожалел бы ее. Может, даже захотел бы помочь.

Но не в этой.

— Вы двое — сестры?

Эта женщина — сестра Новенькой — ее полная противоположность. Волосы элегантно уложены, ни волоска не выбивается. Ничего общего с вечным беспорядком на голове сестры. И лицо у нее мягче. Всё в ней мягче. Такие люди мгновенно заставляют насторожиться. Она точно не страдала в этой жизни.

А те, кто не был по-настоящему сломлен, не понимают, каково это — делать всё ради выживания и только выживания.

Не то чтобы я доверяю Новенькой. Она — катастрофа совсем иного рода.

— Так и есть, — отвечает за них Директор. — И девушкам есть о чем поболтать. Оставим их, хорошо?

Тут же ищу взгляд Новенькой. Ее темно-карие глаза тоже метнулись ко мне. Безмолвная мольба. Что-то здесь нечисто.

Но мы здесь всего лишь пешки, комнатные зверьки Министерства. Обязаны подчиняться каждому приказу. Так что, как послушные питомцы, подчиняемся.

Директор просовывает свою холодную костлявую руку под мой локоть и тянет прочь от сестер.

Я подавляю в себе желание обернуться. Напрячь слух, чтобы подслушать, о чем они говорят. Если бы я это сделал, то это означало бы, что мне не всё равно. А мне совершенно точно плевать.

Ни до чего нет дела. Особенно до этой девушки.

— Не могла не заметить твою маленькую демонстрацию теней, Тройка, — ее голос вежливый, даже непринужденный, пока мы движемся сквозь толпу к другому краю поляны.

— Ничего особенного.

Цокнув языком, она качает головой так, что хочется оторвать ее к чертовой матери.

— Ты знаешь правила. Никаких способностей, ради благополучия твоей сестры, — она вскидывает подбородок и сверлит глазами что-то вдалеке. Следую за ее взглядом, мгновенно узнавая Мэгс. Она выглядит нелепо в розовом платье, смеется, запрокинув голову, и сияет так, будто мы и правда здесь, чтобы наслаждаться вечеринкой.

Разумеется, я знаю правила. Из моей памяти не выскрести воспоминания о том, как те люди приставили лезвия к коже Мэгс. О ее криках, раздиравших темницу так, что думал — уши лопнут.

Это было последствием моей первой и единственной попытки побега. Министерство не разбрасывалось пустыми угрозами, особенно когда речь шла о силе. Когда речь шла о том, чтобы держать мистиков в узде.

Грудь сжимается. Она — моя единственная слабость, та самая гребаная ниточка, за которую Директор может дергать. Я бы отдал жизнь за Мэгс. Нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы защитить ее. И теперь, когда мы оба здесь, когда Директор ясно видит, насколько сильно готов оберегать сестру, — я в полной заднице.

— Я, конечно, могла бы закрыть глаза на твое нарушение правил, — она проводит ладонью по моей руке.

Подавляю рвотный позыв.

— Кончай ходить вокруг да около. Чего ты хочешь?

Нахмурив брови, она вздыхает.

— Такой злой. Агрессивный. Твоей избраннице это может не понравиться, знаешь. Она уже согласилась спариться с тобой? Ты ведь в курсе, что обе стороны должны быть согласны?

Во мне вспыхивает волна гнева.

— Я прекрасно осведомлен, да.

— И всё же, похоже, девушка не в восторге от твоего плана.

— Она согласится.

— Да, — Директор внимательно разглядывает меня.

С того самого дня, как ее армия — позор, а не армия — нашла нас с Мэгс, то я придумывал все мыслимые способы в итоге убить ее.

Она недооценивает Мэгс. Думает о ней так пренебрежительно. Видит в ней ничто.

Но меня? Смотрит так, будто я ее билет из этой проклятой войны.

До сих пор не понимаю, почему. Наверняка у нее есть десятки, если не сотни троек, сражающихся в войне. Вероятно, сегодня вечером здесь присутствуют несколько, и все ждут приказов от своей обожаемой госпожи.

Я ненавижу ее. Ненавижу всё, что она собой олицетворяет. Сама она не мистик — никогда не ощущал ни малейшей искры силы, исходящей от ее болезненной кожи, — но расхаживает здесь, будто она самый могущественный человек в мире.

Если бы не Мэгс, она была бы уже мертва. Но Директор это знает.

— Она согласится. А если тебе не удастся ее убедить, то у меня есть запасные меры.

Живот скручивает от злобы в ее тоне.

— Что это должно означать?

Она улыбается — вероятно, самое уродливое зрелище за весь день, а я живу в дыре с ордой омерзительных мужиков.

— Скоро узнаешь.

Подмигнув — от чего по спине пробегает отвратительный холодок, — она разворачивается и исчезает в толпе.

Снова проверяю Мэгс — убеждаюсь, что сестра всё еще смеется и веселится вовсю, с кем бы она там, черт возьми, ни болтала, — а потом снова ищу взглядом Новенькую.

Девушка всё еще разговаривает с сестрой, плечи расправлены, подбородок вздернут — на добрых четыре дюйма ниже темноволосой женщины, на которую смотрит с вызовом, — в карих глазах ярость. Темная. Злая.

Осанка сестры куда более сдержанная. Свой гнев она почти полностью прячет за притворной улыбкой. Хотя теперь, заметив намек, легко различаю румянец на бледных щеках и искру бешенства в глазах. Она зла на Новенькую не меньше, хоть и не показывает этого.

Мое любопытство официально задето.

Но остаюсь стоять на краю вечеринки, выжидая. Наблюдая. Новенькая не производит впечатления семейного человека. И уж точно не похожа на ту, чья сестра — мистик и уже работает на Министерство.

Она полна сюрпризов, не так ли?

Музыка вокруг становится еще громче, только распаляя и без того растущее раздражение. Я всегда ненавидел музыку. Отец ее обожал. И Мэгс тоже. Включали с утра до ночи, подпевали и нелепо смеялись.

Но для меня музыка никогда не была просто набором звуков. Она приходила с воспоминаниями. Яркими. Каждая песня — как гребаная капсула времени.

Здесь я ничего не могу поделать — мелодия накрывает, захлестывает все чувства.

— Внимание! — громко объявляет Директор, выдергивая из болезненных воспоминаний и обрывая жуткую мелодию. — Внимание всем! — она поднимается на небольшое возвышение в дальнем конце помещения. — Хочу кое-что сказать.

Толпа затихает.

Еще раз бросаю взгляд на Новенькую. Сестра грубо хватает ее за руку, пальцы впиваются в кожу, но Новенькая вырывается и отшатывается.

К счастью, все вокруг уставились на Директора и не обращают на перепалку никакого внимания.

Я почти готов вмешаться. Почти готов оттащить ее сестру в сторону и спросить, в чем, черт возьми, ее проблема.

Но вскоре она тоже не сводит глаз с Директора.

— Сегодня, — произносит женщина, ее голос звенит ясно и сильно, — мы одержали победу.

По всей поляне люди взрываются аплодисментами.

— Еще не так давно в Ашоре мистиков считали людьми второго сорта. Их заставляли прятаться. Подавлять свои таланты. Лгать об истинных способностях, — она делает долгий, дрожащий вдох. Неужели люди правда ведутся на это дерьмо? — Но благодаря вам, благодаря упорной работе, которую армия Министерства проделывает каждый божий день, мы освобождаем тех, кто живет в страхе. Освобождаем тех, кого унижали собственные общины. Земные больше не могут нас контролировать — не тогда, когда мы объединяемся в своей силе!

Толпа ревет.

А я борюсь с рвотным позывом.

— Могу с истинной гордостью и честью сказать, что каждый мистик, присутствующий сегодня, поможет спасти остальное одаренное население от участи, на которую они были обречены!

Аплодисменты снова эхом отскакивают от деревьев. Всё это в корне неверно. Вот та самая судьба, которой мы все боялись. Слияние сил в Притязании — вот с чем мы должны бороться. Должны объединиться, чтобы остановить тех, кто вгоняет нас в рабство.

— Сегодня, — продолжает она, — с честью представляю новых мистиков. Это следующие бойцы нашего дела. Следующие солдаты армии свободы. С гордостью они принимают свою истинную силу, чтобы однажды мы узнали покой. Чтобы однажды нам больше не пришлось жить в страхе.

Вполне предсказуемо: Директор снова делает паузу, послушно выжидая аплодисменты.

— Танцуйте, — настаивает она. — Наслаждайтесь. Веселитесь этим вечером. Мистики, которые еще не прошли Притязание, пожалуйста, найдите время поговорить с нашей армией, — она многозначительно обводит толпу взглядом. — Уверена, они вдохновят вас стать теми, кем вы были рождены.

Снова приветственные крики. Снова хлопки, топот и вопли. Неужели всем этим людям промыли мозги? Неужели Министерство научилось контролировать сознание масс? Может, вся чертова армия находится под контролем нескольких мистиков и вынуждена подчиняться их командам. Вынуждена сражаться за Министерство. Это единственное объяснение, которое имеет смысл. Черта с два столько людей добровольно воевали бы за Министерство. Особенно когда они воочию видели, как обращаются с мистиками под властью Директора.

И всё же. Они танцуют. Улыбаются. Похоже, наслаждаются этим жалким подобием жизни, которое им дали.

А пропасть в моей груди всё растет.

И растет.

И растет.

— А я-то думала, ты мертва, — шепчу, едва Синнер и Директор отходят на достаточное расстояние.

Вопреки моим предположениям, Кэтрин выглядит очень даже живой и здоровой, явно в милости у Министерства.

Ее улыбка не колеблется ни на миг.

— Разочарована, сестренка?

Разочарована? Меня захлестывает миллион эмоций. Когда Кэтрин ушла, я была в ярости. Как она могла бросить семью, когда мы нуждались в ней больше всего?

И всё это время она была здесь. С ними. Разочарована ли я в ней? Возможно. Но видеть ее живой и невредимой… Проглатываю гнев и панику, подступающие к горлу, и выдавливаю сухую улыбку.

— Просто удивлена. Была уверена, что больше никогда тебя не увижу после того, как ты нас бросила.

Ее карие глаза становятся жестче.

— Ну да, всё меняется. И перемены — не всегда плохо, Фина.

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу ладоней.

— О да, пока что у меня всё просто чудесно. Ты знаешь, что Жасмин тоже мертва? Мне пришлось похоронить ее одной, пока над головой кружили вороны. Та еще морока — тащить тело без чьей-либо помощи.

На долю секунды улыбка Кэтрин дрогнула.

— Что?

Пожимаю плечами.

— Ты ведь не переживала о ней, как и обо всех нас. Когда ты ушла, было чертовски ясно, что не хочешь иметь ничего общего с нашей семьей.

Внутренне содрогаюсь. Планировала держаться выше этого. Но теплый хмель от вина просачивается в чувства, заставляя забыть, почему мое поведение вообще имеет значение.

Да я уже почти забыла, почему хоть что-то вообще имеет значение.

— Ты работаешь на них? Тебя тоже забрали? — мои слова вырываются торопливо, смесь любопытства, боли и паники.

— Я здесь, чтобы помочь тебе, — она подходит еще ближе, сладкие духи окутывают меня, вызывая головокружение. — Когда Директор сказала, что они нашли тебя, я едва могла в это поверить. Но вот ты здесь, — она оглядывает меня с головы до ног, внимательно изучая.

— Учитывая, что они явились и похитили меня из нашего дома. Да, они нашли меня. И теперь всё вдруг обретает смысл. Всю жизнь мы жили в мире, без угрозы Министерства, но ты ушла, и через несколько недель они обнаружили наш дом. А теперь посмотри на нас.

Тьма на мгновение омрачает ее лицо.

— Ты скрываешь свои способности от нее, и тебе нужно прекратить. Это только навредит.

Я не могу сдержать смешок. Моя сестра определенно свихнулась. Они и до нее добрались.

— У меня нет способностей.

Ее смех пробирает до костей.

— Мы обе знаем, что ты мистик. Ты никому не поможешь, и уж точно сделаешь себе только хуже, продолжая лгать.

Да. Она окончательно спятила. Ее что, завербовали в клуб «У Афины есть сила»?

— Лгать? Ты знаешь меня всю мою жизнь, Кэтрин! Серьезно утверждаешь, что думаешь, будто я мистик?

— Оглянись вокруг, — приказывает она.

Через ее плечо окидываю взглядом зал с солдатами, разодетыми и ведущими себя прилично. Люди смеются. Танцуют. Вероятно, напиваются до беспамятства.

— Все здесь — мистики, — говорит она резким тоном. — Включая меня. Включая тебя.

О. Боже. Мой. Этот разговор из просто тревожного превратился в абсолютно безумный.

— Ты мистик? — выдыхаю я, — беспокойство скручивается в животе. — И какая же у тебя сила?

— Сейчас это не важно. Моя им нужна далеко не так сильно, как твоя. Поэтому мы и ведем этот разговор, — она вздыхает, будто уже устала от нашей беседы. Ненавижу, когда ведет себя так, словно даже разговор со мной — ниже ее достоинства.

Выпрямившись во весь рост, впиваюсь в нее взглядом.

— Ты лжешь.

— О чем? — она разводит руками. — Какой смысл лгать?

— Если бы я была мистиком, думаешь, не использовала бы свою силу, чтобы выбраться отсюда? — тычу большим пальцем через плечо. — Ты знаешь, где нас держат? Знаешь, чего они от меня хотят?

— Конечно, знаю. Я гораздо ближе к тебе, чем думаешь, Фина. Тебя держат в подземельях вместе с остальными мистиками до Притязания. Но скоро всё закончится, ладно? Обещаю, это самая тяжелая часть.

Между нами повисает молчание, разум мечется среди безумных мыслей. Кто этот человек? Она никогда не была чересчур добра ни к кому, но теперь стала абсолютно ледяной.

— Ты тоже через это прошла, Кэтрин? Притязание?

Она придвигается ближе, понижая голос.

— Да, и тебе лучше тоже пройти через это. Если согласишься сотрудничать и проведешь Притязание с тем мужчиной, тебя вытащат из темницы.

Сердце болезненно сжимается. Моя сестра — единственный оставшийся в этом мире человек, которому должно быть дело до моего благополучия, — стоит здесь и давит на меня так же, как Директор. Где на той тропе в ад мы свернули не туда? Когда всё настолько перекрутилось, что она переметнулась к врагу?

— Как ты можешь такое говорить? Как можешь поддерживать всё это? Ты же знаешь, насколько это ужасно! Неправильно!

Ее единственная реакция — глубокий вдох и вздернутый острый подбородок.

— Здесь нет места правильному и неправильному, Фина. Только выживание. Ведь хочешь выжить, правда? Ты всегда умела цепляться за жизнь.

Сердце колотится от ее близости. Моя сестра. Спустя столько времени, она жива. И она с ними. Едва могу поверить словам, что слетают с ее губ. Она здесь не для того, чтобы вытащить меня, не для того, чтобы помочь. Нет, ее цель — обеспечить послушание.

Смотрю туда, где Синнер и Директор беседуют у края вечеринки — так же приглушенно, как мы с Кэтрин.

Вечно всё втайне.

Меня притащили сюда без всего. Без никого. Нет ни малейшего намерения давать им то, что они хотят. Но глубокая яма в животе подсказывает: расклад меняется. Против меня действует больше сил, чем думала, и одна из них, как выясняется, — моя чудовищная сестра.

— Если соглашусь пройти через это — что по-прежнему чертовски маловероятно, — ты должна сделать для меня кое-что.

Она застывает.

— Что?

— В подземельях есть еще одна девушка. У нее почти нет силы. Маргарет. Ты должна отпустить ее на свободу.

У Кэтрин отвисает челюсть.

— Ты шутишь? Правда думаешь, что Директор согласится отпустить женщину-мистика?

— Она низкого уровня, скорее всего, единичка. Думаю, твою стервозную начальницу гораздо больше заботит, чтобы мы с Синнером участвовали в Притязании, чем удержание низкоуровневого мистика. Если Директор и правда так сильно хочет, чтобы это случилось, она ее отпустит.

Сестра изучает мое лицо, поджав губы и сощурив глаза.

На мгновение задумываюсь: не спросить ли ее — чем она занимается для Министерства, как здесь оказалась, как долго с ними и какую силу использует, чтобы помогать им.

Но прежде чем успеваю, она громко выдыхает, выдергивая меня из размышлений.

— Ты добровольно пройдешь с ним Притязание в следующую кровавую луну?

Боже, как же это мерзко. Всё во мне кричит: беги, соври, спрячься.

Но если меня и правда вынуждают к этой участи, возможно, из этого выйдет хоть что-то хорошее.

— Если отпустите ее — да. Я сделаю это.

Проходит несколько секунд, но в итоге она кивает.

— Хорошо. Посмотрю, что можно сделать, но ничего не обещаю.

Вместо того чтобы уйти, как ожидала, Кэтрин подается вперед и хватает меня за предплечье, — ее лицо полно страха.

— Ты умрешь, если не пройдешь через это. Я тебя знаю. Вижу, как ты пыталась бороться, искать выход. Но выхода нет. Свяжи себя с ним, используй силу и сразись в той битве, для которой рождена.

Всё равно вырываю руку.

— Я тебе не верю.

— Вот и правильно, — шепчет она. — Никому не доверяй. Только так выберешься живой.

Директор уже на сцене, привлекает внимание толпы. Кэтрин — как послушная собачонка — гордо смотрит в сторону сцены.

Омерзительно.

Директор разглагольствует о войне, изрыгая ложь и провозглашая фальшивые победы, пока толпа слепо рукоплещет. Как только всё заканчивается, я поворачиваюсь, чтобы найти Маргарет.

Но прежде чем успеваю отыскать девушку, воздух пронзает резкий звук, обрывая каждую мою мысль на полуслове.

— Скоро увидимся, сестра.

Удар сердца спустя мир меркнет.

Вода. Мне нужна вода. Во рту всё забито густой слюной, а веки будто налиты свинцом. В конце концов разлепляю их, хотя зрение затуманено. Что, черт возьми, случилось? И как долго я была без сознания?

— Наконец-то, — глубокий голос эхом отражается от стен и мечется внутри черепа.

Блядь. Голос Синнера обычно именно так и воздействует на меня.

— Что произошло? — слова едва слышны. Губы потрескались, голова раскалывается. Когда зрение проясняется, сажусь и быстро оцениваю обстановку.

Судя по всему, нас двоих заперли в небольшой пещерной камере. Достаточно большой, чтобы вместить одну из тех крошечных коек из темницы, но не более того. Между ней и запертой тюремной дверью — всего несколько футов каменного пола. По крайней мере, эта дверь решетчатая, и мы видим коридор, освещенный голыми свисающими лампочками, но больше ничего.

Синнер подталкивает ко мне кружку с водой одним пинком. Он сидит на полу, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к стене. И, конечно же, выглядит таким же раздраженным, как всегда.

— Знаю не больше твоего. Должно быть, кто-то использовал силу, чтобы вырубить нас. Зачем — не скажу, но теперь мы здесь.

— Только мы? Зачем нас разделили? — залпом выпиваю воду.

Синнер склоняет голову набок, будто это самый дурацкий вопрос из всех, что я могла задать.

— Ах, ну да, — отвечаю за него. — Потому что мы должны провести этот дурацкий ритуал Притязания через две недели.

— Думаю, это неплохая догадка, — он кладет голову на стену позади и закрывает глаза. Кадык дергается, когда он сглатывает.

Полное отсутствие беспокойства за наше благополучие начинает всерьез тревожить меня.

— И ты… что? Позволишь им это?

Проходит секунда. Еще одна. Гнев закипает во мне с каждым затянувшимся мигом тишины. Как он может не паниковать прямо сейчас?

— У нас нет выбора, Новенькая. Никогда не было.

— Не говори так, — встаю и тут же шатаюсь. В глазах темнеет, и на миг уверена, что потеряю сознание. Дышу сквозь это, заставляя себя оставаться в сознании, и когда зрение возвращается, подхожу к решетчатой двери, что запирает нашу новую маленькую тюрьму. Разок дергаю за прутья, громко гремя, но дверь не поддается. Это, конечно, неудивительно, но, черт возьми, я хотя бы попыталась.

— Ты можешь использовать магию? Пробовал? Ты мог бы… Мог бы…

— Ничего я не могу, — шепчет он, и в его голосе мне слышится какое-то змеиное шипение. Его глаза впиваются в мои, — Ты забываешь, кто мы. Пешки. Игрушки. Мы бессильны.

Пожимаю плечами, раздраженная.

— Сегодня вечером ты не выглядел бессильным. Вот и всё.

— Ты правда думаешь, я не размышлял о том, чтобы использовать силу для побега?

Оставляю решетку в покое и опускаюсь на колени перед ним, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Почему нет? Ты мог бы это сделать. Мы бы выбрались отсюда!

Он изучает меня, губы изгибаются в выражении, которое кажется раздражением, но затем превращается в печаль.

— Слишком многое на кону. Беспокоюсь не только о своей жизни. Черт, если бы дело было только во мне, я бы сжег это место дотла и сам сгорел бы вместе с ним.

И тут вспоминаю печальное осознание положения Синнера.

— Ты подчиняешься из-за сестры.

Он опускает подбородок, потом снова кладет голову на стену.

— Именно.

— Думаешь, она пострадает, если попытаешься уйти.

— Поверь, я не просто думаю. Директор изложила мне свои намерения предельно ясно.

Сажусь на пол, пульс учащается, прочищаю горло.

— Думаю, сейчас, наверное, самое время сказать тебе, что ее отпускают. Если уже не отпустили.

Он смотрит на меня как хищник, оценивающий добычу, находящий каждую мою слабость с легкостью.

— О чем ты?

— Моя сестра, — женщина, с которой говорила на балу. Она сказала, что освободит Маргарет.

Он усмехается, губы кривятся в отвращении.

— И с чего бы ей это делать?

— Потому что она хочет, чтобы я согласилась на Притязание добровольно.

Синнер выпрямляется и вглядывается в меня — в его глазах такая яростная напряженность, что, клянусь богом, время останавливается. Чуть не лезу на стену под его молчаливым взглядом, мечущим кинжалы.

— Ты согласилась пройти Притязание со мной в обмен на безопасность Мэгс?

— Да.

Его грудь вздымается и опускается от тяжелого вздоха.

— Я не доверяю твоей сестре. И уж точно, черт возьми, не доверяю Директору. Что бы они тебе ни сказали — они лгут.

Волна тревоги накрывает с головой.

— Она бы мне не солгала.

У моей сестры есть свои недостатки, да, но она человек слова. Если дала обещание освободить Маргарет, значит, та будет свободна. Особенно если им нужно, чтобы я участвовала в Притязании.

А по причинам, которых пока не понимаю, они отчаянно заинтересованы в моем участии.

— С чего ты взяла, что я в это поверю? — цедит он. — Ты выглядела до ужаса удивленной, увидев ее. Мистика. На балу у Директора. Ты что-то скрываешь, Новенькая. Не думай, что я этого не вижу.

— Я ничего не скрываю, — испускаю тяжелый вздох. — Не знала, что моя сестра мистик, и уж точно, черт возьми, не думала, что когда-нибудь снова ее увижу, тем более на балу у Директора. Прости, что была в шоке.

— Она знает?

— О чем?

— О том, что ты прячешь силу, нужную Директору.

Боже, да это она причина, по которой Директор убеждена в наличии у меня силы. Это она нашептала обо мне, будто я какая-то пешка, способная спасти их всех от этой войны. И сестра сама в это верила. Верила, что она мистик, и верила, что я тоже.

Они что, пытали ее? Заперли здесь и промыли мозги, пока она не сломалась? Это единственное объяснение, потому что моя собственная сестра думает, будто у меня есть магия?

Ни за что.

Отползаю от Синнера и сажусь у противоположной стены, скрестив руки на груди в надежде сохранить хоть немного тепла. На мне всё еще бальное платье. Синнер тоже в костюме, хотя он разделся до рубашки и брюк.

Здесь холоднее. Темнее. До этого момента и представить не могла, что буду скучать по тому сырому, грязному, переполненному подземелью, но по сравнению с этим местом оно выглядит как убежище.

Синнер всё еще сверлит меня взглядом, ожидая ответа.

— Не собираюсь спорить. У меня нет никакой силы, но ты явно решил мне не верить.

— Верно.

— Тогда готовься разочароваться.

Я жду колкости, язвительного ответа, но комната тонет в молчании. В тишине и густом напряжении, которое душит с каждым часом.

Ночь предстоит чертовски долгая.

Ничего не могу поделать с той первой волной облегчения, которая накрывает меня, когда Новенькая говорит, что договорилась об освобождении Мэгс. Неужели ей и правда есть дело до моей сестры?

Трудно сказать, потому что я не доверяю ей ни на одну гребаную секунду.

Она спит, сидя спиной к стене, вытянув ноги и скрестив щиколотки. Голова безвольно свесилась набок, грудь поднимается и опускается в такт глубокому дыханию.

Это платье просто чертовски нелепое. Им в конце концов придется принести ей новую одежду, и слава богу, потому что жить с ней в этой крошечной комнатушке, когда она так одета, решительно невозможно.

Глубокое, всепоглощающее раздражение поднимается по затылку. Ненавижу ее. Правда ненавижу. Ненавижу то, как она спит. Ненавижу, что ей, кажется, и в самом деле есть дело до моей сестры.

И что она действительно готова пройти со мной Притязание.

Вот это удивляет больше всего.

Несмотря на надежду, что она согласится, чтобы мы могли выбраться отсюда, я предполагал, что она никогда не пойдет на это. С чего бы? Ее похитили и бросили в темницу, полную незнакомых мужчин. Меньше всего она, наверное, думала о том, чтобы переспать с одним из них.

Особенно со мной.

Но, может быть, она наконец осознала правду. Притязание — единственный билет отсюда. Или наконец смирилась с тем, что где-то глубоко внутри она мистик.

У Новенькой есть сила. Нутром чувствую. Тем, что осталось от моей души, во всяком случае.

Ее веки подрагивают во сне. Девушке наверняка холодно. Она измотана. Голодна.

Мне не должно быть до всего этого никакого дела.

Но проклятое Притязание всё меняет. До самой церемонии еще далеко, но тело словно знает, что она моя. И сила тоже знает. Тени под кожей поют, притягивая меня к ней.

В груди нарастает давление, пока пытаюсь думать о чем угодно, кроме нее.

Но бесполезно. Запертый здесь, вынужденный находиться так близко, полностью захвачен мыслями о ней.

Медленно, бесшумно поднимаюсь на ноги. Черт, каждая мышца ноет. Чем бы нас ни вырубили на балу, оно сработало на славу и даже сверх того.

Я никогда не знал комфорта. Может, поэтому продержался здесь так долго. Эта жизнь мало чем отличается от той, из которой я пришел.

Затаив дыхание, я подхватываю ее с пола, подсунув одну руку ей под спину, а вторую — под колени. Ее голова падает мне на грудь, и я резко вдыхаю. Это ошибка — меня мгновенно окутывает ее дурманящий запах.

Укладываю ее на узкую кровать в углу, и когда Новенькая шевелится, то сразу отступаю. Она что-то невнятно бормочет, устраиваясь поудобнее, но быстро затихает.

Подбираю пиджак, который бросил на пол, когда только очнулся здесь, и укрываю ее. Как бы мне не было плевать, холодно ей или нет, сила буквально требует о ней позаботиться. Словно она готова взбунтоваться против меня ради девушки. И это, скорее раздражает.

Но, по крайней мере теперь не придется пялиться на нее каждый раз, открывая глаза.

Бросаю на нее еще один взгляд и возвращаюсь на свое место на полу.

Здесь тихо. Одиноко.

В груди щемит от мысли о Мэгс. Где бы она сейчас ни находилась, я молюсь лишь о том, чтобы она была в безопасности. Хотя темница… это место? Здесь о безопасности и речи нет. Единственная причина, по которой Директор еще не пустила ее в расход для ритуала Притязания, заключается в том, что моя сила интересует ее куда больше. А я бы никогда не пошел на сделку, если бы с головы сестры упал хоть один волос.

Но с каждым днем мой контроль ослабевает, а хватка Министерства сжимается всё сильнее. Чертовски удушающе.

Меньше двух недель до кровавой луны. До Притязания. Меньше двух недель — и всё закончится, мы навсегда покинем эту темницу.

— Помогите, кто-нибудь, помогите!

Резко сажусь, все чувства на пределе, пока глаза привыкают к темноте.

Новенькая мечется, выгибаясь на кровати.

— Помогите. Помогите. Помогите.

Прежде чем осознаю, что двигаюсь, уже нависаю над ней и трясу за плечи.

— Афина! Афина, эй! Просыпайся!

Ее глаза распахиваются, губы приоткрыты, мгновение она лишь растерянно хлопает ресницами, глядя на меня. Капли пота проступили на бледной коже, блестят на груди.

— Что случилось?

— Ты кричала.

Ее глаза расширяются, становясь глубочайшими, темнейшими омутами. Я бы, черт возьми, нырнул в эту бездонную глубину. Редко увидишь Новенькую такой — беззащитной, непритворной.

— Прости, — бормочет она хрипло. — Я тебя разбудила?

— Разбудил ли меня твой крик «помогите, помогите»? — подавляю усмешку. — Пожалуй, да.

Она садится, и я отступаю. Девушка делает несколько глубоких вдохов, постепенно успокаиваясь. В такие моменты она так напоминает мне сестру. Слишком часто видел Мэгс в похожем состоянии.

Мне плевать на Новенькую, но не могу позволить ей кричать во сне.

— Ты назвал меня Афиной.

— Прости?

— Когда будил, не назвал меня Новенькой. Назвал Афиной.

Черт. Борюсь с желанием хлопнуть себя ладонью по лицу.

— Ну да, предположил, что настоящее имя будет эффективнее. Не волнуйся. Это не повторится.

У нее вырывается слабый смешок.

— Тебе не обязательно это делать, знаешь.

— Что именно?

— Не обязательно быть большим, страшным мистиком третьего уровня, который всех ненавидит. Теперь здесь только мы. Тебе больше не нужно притворяться.

Ее слова — словно нож в сердце.

— Я не притворяюсь. Назвал тебя по имени один раз, можешь не беспокоиться, что это войдет в привычку.

— Ну да, — она вздыхает, плечи опускаются. — А как насчет твоего настоящего имени?

Подавляю рычание. Она чертовски разговорчива для той, кто только что очнулась от кошмара. Хотя, возможно, в этом и смысл. Отвлекается от того, что ее до смерти напугало.

Но переводить разговор на меня? Этот номер не пройдет.

— Что тебе снилось?

Улыбка сползает с ее лица.

— Не помню.

— Не помнишь? — хмыкаю. — Должно быть, что-то ужасное. Иначе ты бы не кричала о помощи.

Она судорожно сглатывает, глаза так широко распахнуты, что прежний я, возможно, посочувствовал бы ей. Но тот мужчина исчез. Мертв. Забыт.

Человек, которым я стал, плевать хотел на эти огромные, как у лани, глаза, устремленные на меня.

— Это был просто кошмар, — она опускает голову, уставившись в колени. — Этого не было на самом деле.

Фыркаю.

— Мы оба знаем, что в этом мире кошмары очень, очень реальны.

Даже взмокшая от пота и явно еще не оправившаяся от битвы, которую вела в своем сознании, она смотрит на меня с вызовом, — челюсть сжата, будто девушка готова к войне.

Тем больше причин знать, что она что-то скрывает. Бойцами не рождаются. Такими людей делает мир. Именно он показал Новенькой, что у нее нет выбора — она должна быть жесткой. Должна сражаться.

С кем сражаться? С Директором, разумеется. С Министерством, конечно же. Но с чем еще? С чем она сражается в своей хорошенькой головке?

Наклоняюсь ближе, наслаждаясь тем, как она слегка вздрагивает, когда вторгаюсь в ее пространство.

— Спрошу еще раз, Новенькая, и ты мне ответишь. Что тебе снилось?

— Смерть, — слово такое тихое, что я едва его слышу.

У меня всё внутри падает.

— Тебе снятся кошмары о смерти?

Она наконец разрывает наш электрический зрительный контакт — слава богу, потому что я бы не выдержал, — и опускает подбородок.

— Мне снятся кошмары о смерти и о жизни. Но никак не могу решить, какие из них хуже.

Чертовски знакомо.

— Я не верю.

— Во что не веришь?

— Такая девушка, как ты, кажется, вряд ли боится смерти. Не слишком-то беспокоишься о своей безопасности здесь. Разве что мастерски прячешь всё это под маской, которую всегда носишь.

Ее лицо вспыхивает гневом. Хорошо. Мне нравится, когда она злится.

Даже слишком.

— Знаю, ты считаешь меня идиоткой, но у меня есть базовый инстинкт выживания. Если бы не он, то я бы покинула этот мир давным-давно.

Ее слова создают пустоту в животе, которую мне не хочется исследовать.

— Всегда есть причины бояться смерти. Даже если сейчас ты их не осознаешь, — только спустя секунду понимаю, что произнес это вслух.

Новенькая лишь пожимает плечами.

— Иногда их трудно разглядеть.

Шаги эхом разносятся по каменным стенам, с каждой секундой быстрее и ближе.

Мы оба замираем, глядя на дверь камеры, ожидая, что будет дальше.

Приближается женщина в черной тактической экипировке. Она молода, волосы убраны от лица, что придает ей почти невинный вид.

Но она одна из них. Как бы ни выглядела, эта женщина далеко не невинна.

— Вот, — она протягивает стеклянный кувшин сквозь решетку. — Еще воды. Она вам понадобится.

— Почему мы здесь? — спрашиваю я. — Что вы с нами делаете?

Ее глаза чуть смягчаются, когда она переводит взгляд с меня на Новенькую.

— Приготовьтесь. Пейте воду. Мне жаль, я пыталась это остановить.

Затем она исчезает, удаляясь так же быстро, как появилась.

— Ладно, — говорит Новенькая. — Это было подозрительно. Я сейчас очень постараюсь не паниковать.

— Не волнуйся, — говорю я, хотя тревога уже просачивается внутрь. — Она, наверное, сама не знает, о чем говорит.

Между нами повисает тишина. Новенькая изучает дверь, потом меня, словно умирает от желания задать новые вопросы. Вопросы, на которые у меня нет ответов. Пытаюсь расслабиться и забыть о странной женщине, что приходила предупредить нас.

Если она одна из них, то зачем утруждаться? И к чему мы должны готовиться?

Несколько часов спустя, когда мы оба притворились, что расслабились, ответы находятся сами собой.

Все начинается медленно — тонкая струйка дыма ползет по коридору в нашу камеру, но вскоре дым становится гуще и заполняет помещение.

Сначала отшатываюсь, но это бесполезно. Чем бы ни был туман, от него не убежать.

— О боже, — выдыхает Новенькая. — Что это?

— Сохраняй спокойствие, — говорю я, хотя сам вовсе не спокоен. — Мы пока не знаем, что это.

— Спокойствие? Шутишь? Какой-то странный газ заполняет нашу камеру, а ты хочешь, чтобы я была спокойна? — она забирается обратно на кровать.

Бессмысленно. Несколько минут и мы полностью окутаны газом. Ничего не остается, кроме как дышать им, двигаться в нем, становиться его частью.

— Они пытаются нас убить, да? Так мы и умрем!

— Ты сейчас совсем не помогаешь, — паника закрадывается в голос, как бы я ни пытался ее скрыть. Они ведь не убьют нас вот так, правда? Закачают газ в комнату, пока мы заперты здесь, как собаки?

Они трусы, да, но мы нужны им.

Задерживаю дыхание так долго, как могу, затем закрываю нос и рот руками, пытаясь не пустить газ в легкие, но всё тщетно.

Мы пешки в игре Министерства, и ничего не можем с этим поделать.

— О боже, — стонет Новенькая позади меня.

Сердце колотится, ладони потеют, поворачиваюсь к ней. Черт, мне мерещится, или чувства обостряются?

— Они… — говорит Новенькая. — Они накачивают нас наркотиками.

Сердце колотится, пульс бьется в кончиках пальцев, и простреливает через всё тело и отдает в пятки.

Сначала я решила — они снова хотят нас вырубить. Может, убить. Но ошиблась.

Синнер застывает, широкие плечи под рубашкой напрягаются — он тоже понимает, что происходит.

— Зачем им это? Сегодня даже не ночь кровавой луны!

Отползаю по кровати, пока не вжимаюсь спиной в холодную бетонную стену. Делаю медленные вдохи. Глубокие. Сбавь свой чертов пульс, Афина. Ты не дашь сердечному приступу прикончить тебя. Не после всего, через что прошла.

Синнер подходит к решетке и сжимает прутья так, что руки дрожат.

— Это неправильно.

— Очевидно, — захлебываюсь туманом и закашливаюсь. Глаза слезятся, горло саднит. — Когда в комнату закачивают газ — обычно это очень, очень неправильно.

Он снова рычит, зажигая крохотную искру в моей груди. Я его не боюсь, но иногда мне напоминают, что он — чудовище. Этот мужчина один из них — мистик. К тому же могущественный.

И теперь я заперта в крошечной комнате наедине с ним, и с каждой секундой он злится всё сильнее.

По крайней мере, так это выглядит. И я почти физически ощущаю ярость, кипящую внутри Синнера, пока он стоит ко мне спиной, напряженный, как гребанная скала.

Подтягиваю ноги к груди и обхватываю их руками, всё еще уговаривая тело успокоиться. Синнер в какой-то момент набросил свой пиджак мне на плечи — и это спасение, учитывая, что я всё еще в том тончайшем бальном платье.

Не хочу умирать в хлипком платье. Это был бы настоящий стыд.

Бешеный стук сердца чуть замедляется, но его характер меняется — с панического на нечто совершенно иное. Жар разливается в груди и растекается по конечностям. Делаю несколько долгих вдохов, молча умоляя тепло рассеяться.

Вместо этого оно оседает внутри и превращается во что-то еще. Во что-то… глубинное.

Синнер прижимается лбом к прутьям и отчаянно трясет их.

— Они хотят, чтобы мы совокупились. Вот о чем она нас предупреждала. Накачивают дрянью, чтобы мы добровольно пошли на это. Готов спорить, сегодня они проверяют нас перед кровавой луной.

Сердце болезненно сжимается.

— Что? Это безумие! Они же не могут так сделать?

Он запрокидывает голову к небу, всё еще не поворачиваясь, и смеется. Смех, обращенный к любому богу, который проклял нас этой судьбой.

— Мы должны бороться, — говорю я. — Наркотик не может заставить нас что-либо сделать.

И как по команде жар, пробравшийся сквозь меня, начинает собираться между бедер. Ладно, возможно, наркотик и способен пробудить во мне кое-какие ощущения, но точно, черт возьми, не заставит меня добровольно прикоснуться к Синнеру.

Абсолютно нет.

— Пока ты там, а я здесь, всё будет хорошо, — его голос грубый, напряженный, костяшки пальцев белеют на прутьях. — Я к тебе не прикоснусь.

— Взаимно.

Туман начинает рассеиваться, мутная пелена слегка приподнимается. Сосредотачиваюсь на дыхании. Это хороший знак. Может, дымка рассеется так же быстро, как наполнила камеру. Этот способ не сработает. А если вдруг подействует — значит, Министерство убирает фактор свободной воли из Притязания.

Или сработает? Есть ли какая-то лазейка? Черт. Если так, они смогут сводить кого угодно, с кем угодно и когда угодно. Да они уже практически этим и занимаются.

Это просто ускорит процесс.

Каждая секунда мучительнее предыдущей. Вдох. Выдох. Сосредоточься на прохладном воздухе, на том, как он остужает тело.

Сажусь и сбрасываю пиджак Синнера с плеч, швыряя его на край кровати.

— Ты раздеваешься?

— Только пиджак! Хочешь, чтобы я сгорела заживо?

— Если выбирать между этим и тем, чтобы оставаться одетой, — то да! — его плечи вздымаются и опадают, снова вздымаются и опадают.

Помимо моей воли взгляд скользит по крепкой спине, задерживаясь на талии. Он слишком хорош для своего же блага. Почему Синнер не может быть уродливым?

Я никогда не питала слабости к мужчинам. За пределами семьи общалась с ними не так много, но и того хватило, чтобы усвоить: всегда следует держаться настороже.

Правда, никто из встреченных мною не выглядел так, как Синнер. И никто из них не бесил так, что одновременно хотелось придушить и умолять прикоснуться ко мне.

Нет, только Синнер удостоился такой чести.

И прямо сейчас эмоции — злость, досада, желание — всё смешалось в один ком.

Вытягиваю ноги и провожу ладонями по лицу, стирая пот, поблескивающий на коже. Жар лишь усиливается, глубже скапливается внизу живота — так глубоко, что приходится сжать бедра.

Дыхание учащается, ощущения наслаиваются друг на друга.

— О чем бы ты сейчас ни думала, прекрати.

— Я ни о чем не думаю, — выдыхаю. — Кроме того, как сильно ненавижу всё это. И тебя тоже. И как бы мне хотелось оказаться здесь с кем угодно, только не с тобой.

— Правда? — Синнер наконец разворачивается, прижимаясь спиной к решетке. Щеки раскраснелись, глаза темнее обычного. — Ты бы предпочла сидеть в крошечной камере с переполненным похотью мужиком, у которого выдержки куда меньше?

Я смеюсь сквозь кашель.

— Ты правда думаешь, что ты здесь единственный, у кого есть выдержка?

Он закатывает глаза.

— Думаю, многие в той темнице были бы более чем рады оказаться на моем месте.

Это задевает. Не хочу, чтобы хоть кто-то из них ко мне прикасался, и уж точно не хочу, чтобы кто-то из них оказался заперт здесь со мной. Но всё равно больно — знать, что Синнер не из тех, кто радовался бы такой участи.

Я что, настолько омерзительна?

Перевожу на него взгляд и вижу, как мужчина пожирает меня глазами, задерживаясь на обнаженных ногах.

Беру свои слова обратно.

Это в разы, в сотни раз хуже, чем думать, будто я ему отвратительна.

Прижимаюсь затылком к стене, до боли сжимая бедра.

С губ Синнера срывается сдавленный стон — и я впиваюсь ногтями в кожу ног, чтобы думать о чем угодно, кроме того, как отчаянно хочу, чтобы он подошел ближе.

— Это пройдет. Пройдет ведь? — голос срывается, следующий мой вдох вылетает со свистом.

Синнер стискивает челюсть.

— Либо так, либо они продолжат закачивать газ, пока не добьются своего, — он замолкает, делая еще один долгий, дрожащий вдох. С этого ракурса его грудь кажется шире, чем помню. Синнер чертовски силен — это очевидно. Самый крупный мужчина в темнице, да и вообще самый крупный из всех, кого видела.

Так что, когда взгляд опускается ниже его пояса, то мне не следовало бы удивляться.

Но я удивлена. Очень, очень удивлена.

И прежде чем успеваю себя остановить, с губ срывается тихий стон.

Штаны натягиваются еще сильнее, и он, как и я, вжимается в стену, будто это спасет ему жизнь.

Расслабляю бедра, позволяя им слегка раздвинуться, отчего разрез на платье задирается чуть выше. Боже, мне нужен глоток прохладного воздуха. Это остановит меня от тех ужасных вещей, что я воображаю.

Синнер начинает мерить шагами комнату, бормоча что-то неразборчивое.

— Синнер. — хотела, чтобы это прозвучало как предупреждение, но голос предает меня, превращая два слога в мольбу. Боже, мое тело нуждается в нем. Мне нужно, чтобы он прикоснулся ко мне.

Прямо. Сейчас.

Раздвигаю ноги шире, пока он ходит туда-сюда. Еще шире — пока одна не соскальзывает с края кровати.

Соски ноют под тонкой тканью платья — без сомнения, они проступают совершенно отчетливо. Моя выдержка стремительно тает.

Вот чего они хотят. Чтобы мы сдались.

Начинаю гадать, зачем вообще сопротивлялась. Мы ведь в любом случае будем участвовать в ритуале, верно? Что помешает им снова закачать этот газ, если не уступим сейчас? Попробуют завтра, потом послезавтра — пока не убедятся, что в кровавую луну мы точно пройдем Притязание.

А я уже очень близка к тому, чтобы уступить.

Выгибаю спину и закрываю глаза, вцепившись в матрас по обе стороны, чтобы не трогать себя, потому что прямо сейчас отдала бы что угодно, лишь бы сбросить это давление — скручивающееся, нарастающее, сжимающееся внутри.

Хотя, если ощущение не пройдет в ближайшие пять секунд, такой расклад уже не будет казаться безумным.

Зажмуриваюсь до боли, но стоит матрасу прогнуться — я распахиваю глаза.

Синнер сидит опасно близко — дикий, взъерошенный. Он устроился прямо между моих ног, уперевшись руками по обе стороны от бедер, жар тела буквально плавит меня изнутри.

— Им нужно зрелище? Они его получат. Устроим гребаное шоу.

Это очень, очень плохая идея. Но если Новенькая не снимет напряжение прямо, блядь, сейчас, то мне придется сидеть здесь и слушать свое имя, срывающееся с ее губ снова и снова.

А если она начнет трогать себя — потеряю контроль, без вариантов.

Оба исхода паршивые.

Я так близко, что чувствую, как жар исходит от ее тела. Раздвигаю ноги девушки шире, чтобы подобраться ближе, в разрезе платья мелькает край черного белья.

Блядь, мне стоит немалых усилий подавить порыв сорвать его — признавать это не хочется.

— Что ты делаешь? — выдыхает она, но тело само выгибается навстречу, умоляя о прикосновении.

Я подчиняюсь: веду ладонями вверх по бедрам, попутно сдвигая голубую ткань в сторону.

— Они хотят убедиться, что эта дрянь работает. Мы покажем — и тогда они прекратят.

Ее глаза расширяются, рот приоткрыт — на миг кажется, что она сейчас возразит. Скажет остановиться.

Замираю в ожидании именно такой реакции. Ради всего святого, скажи, что это ужасная, просто кошмарная затея. Скажи, чтобы я убрал руки, пока мы оба не натворили того, о чем пожалеем.

— Пожалуйста, Синнер, — стонет она.

Я, видимо, сильно нагрешил, раз заслужил такое наказание. Это моя персональная пытка.

— Помоги мне.

Ловлю себя на том, что склоняюсь ближе, вдыхаю ее сладкий запах и пьянею от близости. Очень, чертовски, блядь, плохая идея.

— Как помочь? Скажи, как облегчить — и всё закончится.

Она прижимается затылком в стену и выгибается, — дерзкая грудь рвется из нелепой ткани, которая сковывает тело.

— Мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне. Сейчас.

Провожу руками дальше, от бедер к тонкой талии, и, как гребаный дурак, нависаю над ней и позволяю себе попробовать на вкус кожу под ключицей.

Она стонет, выгибаясь сильнее. Член пульсирует в штанах, но я отказываюсь прижиматься к ней. Нет, хоть такую дистанцию я сохраню.

Должен заставить ее кончить, не срывая одежду и не погружаясь в нее — как бы отчаянно ни вопила каждая частица меня.

Язык очерчивает острую косточку ключицы, потом мягко целую кожу, смакуя этот миг, позволяя жару затянуть меня.

Она хочет моих прикосновений. Это ради общего блага, верно?

Обхватываю Новенькую за талию и стаскиваю вниз по матрасу, пока она не оказывается на спине подо мной. Боже, она такая маленькая. Такая покорная под моими руками.

Девушка кладет ладони мне на грудь, затем ведет ниже. Я мгновенно напрягаюсь — отвыкший от прикосновений, особенно от таких.

И особенно когда нахожусь на грани срыва.

— Не стоит этого делать, — предупреждаю я.

— Нет, стоит, — ее пальцы скользят ниже.

На висках выступает пот, пока подавляю желание качнуть бедрами навстречу.

— Ты сейчас не в себе.

Она вздыхает.

— Плевать. Я хочу тебя.

С губ срывается жалкий звук. Тот самый, за который буду корить себя в ближайшие дни. Недели. Годы.

Прежде чем она успевает выпустить наружу чудовище, что дремлет в глубине моей души, одним резким движением перехватываю ее запястья и прижимаю над головой.

Пока удерживаю их одной рукой, другой сжимаю ее бедро — сильно, до короткого вздоха.

Она выгибается еще сильнее.

— Еще, — умоляет девушка.

Жар, исходящий от ее бедер, — мучительно соблазнительный. Черт возьми, как же я хочу ее.

Задираю платье и провожу рукой по тонкой полоске трусиков. Она дергается, когда касаюсь чувствительной вершины, но быстро расслабляется.

— О боже.

— Скажи, что тебе нравится.

Ее веки дрожат и приоткрываются.

— Я не… не знаю.

— Не знаешь? Чего не знаешь?

— Не знаю, что мне нравится. Но мне нравится… это. Продолжай.

Ласкаю ее киску сквозь тонкую ткань трусиков. Блядь, то, как она на меня реагирует…

— Ты была с кем-нибудь прежде? Или ты идеальная маленькая девственница, которая умоляет, чтобы ее испортили, — последние слова подкрепляю тем, что проскальзываю пальцем под ткань.

Новенькая всхлипывает, зажмурившись.

— Нет.

Она уже насквозь мокрая. Черт, как же хочется сорвать с нее все до последней нитки и погрузиться, глубоко.

— Нет — что?

— Нет, я никогда ни с кем не была.

Хуже и быть не может. Прикусываю язык, чтобы сдержать очередной нелепый стон. Я мужчина. И я здесь главный. У меня есть хоть капля самоконтроля.

Эта нетронутая женщина подо мной, умоляющая прикоснуться к ней, не заставит меня сорваться. У меня больше сил. Ты ненавидишь эту девчонку, помнишь? На дух не переносишь.

Но стоит проникнуть пальцем внутрь, как я забываю обо всех причинах. Забываю, почему это такая плохая идея. Забываю всё, кроме того, насколько она совершенна.

Она выгибается еще сильнее, трется о мою руку.

— Синнер, пожалуйста.

Смещаюсь ниже и целую чувствительную кожу на внутренней стороне бедра. Да уж, я точно об этом пожалею.

Она извивается подо мной и сжимается вокруг пальца. Блядь, от одного этого ощущения почти взрываюсь.

— Кончи для меня, Афина, — добавляю еще палец и двигаю быстрее, большим пальцем обводя клитор.

Она полностью в моей власти, и осознание, что я единственный, кто когда-либо прикасался к ней так…

Эта мысль — чистый наркотик.

Афина в секундах от разрядки. Ее тело дикое под моими руками. Раскованное. Расслабленное. Абсолютно первобытное.

То, как мое имя срывалось с ее губ, я не забуду до конца своих дней.

Провожу языком по внутренней стороне бедра, ближе к её центру. Дыхание девушки прерывается, тело напрягается до предела, как тетива. И она срывается. Рассыпается под моими пальцами, кончает на них — и разрушает всю мою гребаную жизнь.

На пике ее удовольствия улавливаю незнакомое ощущение — в сознании, во всем существе. Словно шепот внутри черепа.

Наркотик. Это все он.

Вот только…

То, как моя собственная сила отзывается на него, едва не вырываясь из-под контроля, говорит мне: нет.

Это Афина и ее большой, грязный секрет.

Но прежде чем успеваю осознать это ощущение и то, что оно со мной творит, всё заканчивается.

Постепенно ее дрожащее тело расслабляется. Когда мышцы становятся вялыми, вынимаю пальцы из ее истекающей соком киски и зависаю над ней, все еще не готовый уйти.

Она наконец открывает глаза и с трепетом смотрит на меня снизу вверх, будто ждет следующего шага. И я, разумеется, делаю очень, очень глупую вещь — кладу пальцы в рот и пробую ее на вкус.

Может, это оттого, что я уже несколько месяцев не ел ничего приличного в этих чертовых темницах, но на вкус она — всё, в чем я когда-либо нуждался.

Она сглатывает, глядя на меня, — такая же опьяненная зрелищем, как и я.

На миг мы оба замираем. Сердце колотится, мысли бешено крутятся, пытаясь осмыслить последние минуты. Всё еще захлебываюсь собственной жаждой, но это пройдет. Я попробовал ее. И пока что этого достаточно.

— Что это было? — шепчет она.

Я наклоняюсь ниже, замерев лишь тогда, когда между нашими лицами остается дюйм.

— Разобрался с нашей проблемой. Не за что.

С этими словами отталкиваюсь от кровати и возвращаюсь к ледяным прутьям камеры — теперь это место еще больше похоже на пыточную, чем раньше.

Синнер молчит уже несколько часов. Он держится на своей половине крошечной камеры, — так далеко от меня, как только возможно.

Я его не виню. Прошлой ночью буквально умоляла его прикоснуться ко мне. Может ли быть что-то более жалкое? У меня, очевидно, не было никакой сдержанности. Чего не скажешь о Синнере. Он быстро довел меня до разрядки и тут же отстранился, явно ни капли не затронутый наркотиком, который закачали нам в камеру.

Наркотик или нет, у этого мужчины больше самообладания, чем я ожидала. Или же он не считает меня и вполовину такой привлекательной, каким я считаю его.

Теперь, когда дурман похоти рассеялся, жалею о каждом своем жизненном выборе.

Никто никогда не прикасался ко мне так. Никто не заставлял меня дрожать под своей властью. И самое страшное? В тот момент во мне вспыхнуло ощущение, которого я никогда раньше не испытывала, — не связанное с его руками на моем теле. И часть меня подозревает, что он тоже его почувствовал.

Особенно теперь, когда Синнер наконец нарушает молчание.

— Ты хочешь сказать, что никогда не использовала силы раньше? Даже случайно?

Он сидит, подтянув колени к груди, спиной к решетке. Даже не могу смотреть на него, не представляя, как он буквально слизывал мои соки с пальцев.

Лучше бы только тот наркотик нас убил. Это избавило бы меня от нынешних мучений.

— Нет, — отвечаю инстинктивно. — Никогда.

Он смотрит на меня скептически. Хочется спросить его о том, о чем мы оба думаем. «Ты тоже это почувствовал?» Но вместо этого держу рот на замке.

— А твоя семья? Сестра? Какого она уровня? Что у нее за дар?

Зажмуриваюсь. Когда увидела сестру здесь — это стало шоком. И я делаю всё возможное, чтобы не думать об этом.

— Не знаю, — вздыхаю я. Это слабая ложь, и он видит ее насквозь. Но как мне рассказать ему правду? Как показать те части себя, которые я сама еще не доставала и не рассматривала? — Мы не были так близки.

Опускаю голову и ковыряю ногти, не обращая внимания, что уже разодрала их до крови.

Его пристальный взгляд сверлит меня насквозь, придавливая к месту какой-то невидимой тяжестью. И мне некуда спрятаться. Не в этот раз.

— Хм, — начинает он. — Значит, у тебя есть сестра. Есть еще кто-то из родных, ползающий по Министерству, о ком мне стоит знать?

Заставляю дыхание оставаться ровным.

— Нет. Все остальные мертвы.

Раз. Два.

— Вся твоя семья мертва? — киваю вместо ответа.

— Как?

— По-разному. Несчастные случаи. Болезни. Младшая сестра умерла прямо перед тем, как Министерство нашло меня и привезло сюда. Я только закончила хоронить ее рядом с остальными.

Между нами повисает долгое молчание. Достаточно долгое, чтобы я осмелилась поднять глаза на Синнера. Увидев боль в его лице, тут же жалею, что вообще посмотрела.

— Ты хоронила собственную семью? — пожимаю плечами, снова отвожу взгляд. — Мне помогали. Пока Кэтрин не ушла, а Жасмин не умерла. Тогда осталась только я.

— Почему она ушла? Как оказалась в Министерстве?

Меняю позу, больше не заботясь о том, что он может прочесть по моему телу. Пусть видит дискомфорт.

— Ты сегодня на удивление разговорчив.

Он усмехается.

— А ты на удивление скрытна. Я вижу, когда ты что-то скрываешь от меня, Афина.

Афина. Вот уже третий раз, когда он называет меня по имени. Ненавижу то, как мое тело реагирует на воспоминание о том, как мое имя слетало с его губ прошлой ночью.

— Ты тоже кое-что скрываешь, — утверждаю я. — Думаешь, не вижу бетонных стен, которые возвел вокруг себя? Люди делают так, только когда им есть что скрывать.

Он сглатывает, но не отводит взгляда.

— Будь очень, очень осторожна с тем, что скажешь дальше.

— Почему? — спрашиваю я. — Что случится, если не буду? Убьешь?

Мало что заставляет меня дрожать так, как его улыбка.

— Мы оба знаем, что я могу сделать вещи куда хуже.

— Что еще может твоя сила? — настаиваю. Он хочет, чтобы я говорила о силе, которой у меня нет, но сам не готов делиться информацией о своей силе или жизни. — Когда ты ее обнаружил?

— Разговор окончен, — рычит он, взгляд острый. — Давай просто сидеть молча. Так куда менее болезненно.

Согласна.

Мы сидим, должно быть, несколько часов. Снова и снова приходится загонять мысли о том, как его пальцы исследовали мое тело, глубоко в тень разума. Пытаюсь думать о чем угодно другом, заставляя себя размышлять, где может быть Маргарет и что случилось со всеми остальными на том чертовом балу.

Вернулись ли они в темницу, как ни в чем не бывало? С ними ли Маргарет, или она уже за много миль отсюда?

Я в секундах от того, чтобы окончательно свихнуться, когда наконец приближаются охранники. Синнер мгновенно вскакивает на ноги.

— Пошли, — командует один из мужчин, одетых во все черное. Он возится с ключами и вставляет один в замок.

Синнер делает шаг в сторону так, что, будь это кто угодно другой, я бы подумала, что он заслоняет меня собой.

— Куда?

— Вернетесь обратно к остальным. Поторопитесь, или я сам вас туда отволоку.

Подавляю смешок. Как будто он смог бы.

Камера с громким лязгом открывается, затем он машет рукой, нетерпеливо приглашая нас выйти. Синнер не двигается. Даже не вздрагивает, пока я не выхожу вперед и не кладу маленькую ладонь ему на спину.

Он оживает и шагает вперед, разрывая нашу связь, даже не взглянув на меня. Иду за ним из крошечной камеры.

Назад в ад. По крайней мере, мы больше не будем заперты в коробке четыре на четыре метра.

Нас молча ведут по туннелям, и через несколько минут стоим перед массивной укрепленной дверью в темницу. В подземную нору, которая постепенно начинает ощущаться как дом.

— С возвращением, — усмехается стражник.

Мне требуется вся моя сила воли — которой, признаться, немного, — чтобы подавить желание ударить охранника прямо в лицо.

Когда дверь открывается и несколько знакомых лиц поворачиваются к нам, тело накрывает странное чувство облегчения. Но Синнер напряжен как никогда.

Сделав несколько шагов, он замирает на месте, так что я едва не врезаюсь в него. Уперев руки в бока, сверлю его взглядом. Какая, черт возьми, у него проблема?

Картер и Леон, идущие плечом к плечу, приближаются к нам.

— Где вы были? Мы думали, вы мертвы!

— Директор хотела провести кое-какие тесты, — говорит Синнер. — Но теперь мы вернулись.

— Тесты? — Картер скрещивает руки на груди, вздергивая подбородок. — Что за тесты?

Пристально смотрю в точку на полу между нами, надеясь, что парни не спросят меня напрямую. Синнер разберется.

— Тесты, которые вас не касаются.

Картер смеется.

— Чего? Вы там трахнулись, что ли? Директор отправила вас обратно, чтобы ты, наконец, поделилился?

В мгновение ока из груди Синнера вырывается черный дым и обвивает шею Картера, затем торс, пока всё тело мужчины не оказывается туго скрученным. Вот дерьмо. Синнер официально вышел из себя.

Мне не до игр.

Покинуть ту крошечную комнату было благословением, да, но вернуться туда, где десятки мужчин могут глазеть на то, что мое? Особенно так скоро после того, как она извивалась подо мной? Назовите это абсурдной защитной реакцией, вызванной предстоящим Притязанием. Но я не намерен ни с кем делиться.

А Картер явно не усвоил урок.

— Синнер, остановись!

О, Афина. Новенькая думает, что может остановить меня, но звук ее голоса лишь заставляет сжать хватку сильнее. Я призываю еще больше магии — темных демонов, ползающих внутри, — и толкаю их на Картера. У меня лишь один мотив. Уничтожить его.

Так и сделаю. Упиваюсь тем, как его глаза расширяются от паники, чуть не лопаясь.

Но когда сильная рука ложится на мое плечо, а Афина вскрикивает снова, вздрагиваю и немного отзываю магию.

Леон стоит рядом, пытаясь оттащить меня.

— Не делай этого, чувак, — умоляет он. — Она заставит тебя пожалеть. Ты знаешь, что заставит. Он того не стоит.

Афина стоит рядом с ним — волосы растрепаны, вся как натянутая струна.

Черт. Леон прав. Директор ненавидит, когда мы используем магию здесь, внизу. Она ясно дала это понять, и не раз.

С рычанием отпускаю Картера, позволяя ему рухнуть на пол, где он корчится, хватая воздух ртом.

— Ладно. Но придержи своего дружка, — бросаю, уходя прочь. Если не увеличить дистанцию, прикончу ублюдка. — В следующий раз пощады не будет.

Афина поспевает за мной, хватаясь обеими руками за бицепс. Я останавливаюсь и разворачиваюсь так резко, что она теряет равновесие.

— Черт, — я удерживаю ее. — Не могу допустить, чтобы эти мужчины думали, будто могут прикасаться к тебе, когда захотят.

— Почему? — настаивает она, вырываясь из моей хватки. — Почему тебе не всё равно?

Вместо того чтобы отмахнуться, как следовало бы, вместо того чтобы уйти и остыть в душе хоть раз для разнообразия, сокращаю расстояние между нами и беру в ладони ее лицо, приподнимая подбородок.

Я мог бы поцеловать ее. Черт, так бы и сделал это. Ненавижу ее, но хочу. И от этого ненавижу себя больше всего на свете.

— Мне не всё равно, потому что ты моя. И теперь, когда я попробовал тебя на вкус, не думаю, что смогу выпустить тебя из виду хоть на секунду. Так что делай, что я говорю. В прошлый раз мне потребовалась вся сила воли, чтобы сдержаться. Не уверен, что смогу снова.

Ее рот открывается и закрывается, но вырывается лишь слабый писк. Мне нравится, когда она теряет дар речи. Даже больше, чем когда до чертиков раздражает меня своей болтовней.

— Они уже думают, что мы вместе, — наконец выдыхает она. — Никто не попытается притронуться ко мне.

Все мистики здесь сейчас смотрят на нас. Они и правда думают, что мы переспали, и, возможно, это заблуждение сыграет мне на руку. Возможно, заставит остальных дважды подумать, прежде чем делать глупости.

Я хочу в это верить. Но не доверяю. Ни на секунду.

Поэтому пользуюсь ситуацией. Опускаю голову и приближаюсь, пока мои губы не оказываются на расстоянии вдоха от ее. Она не спорит, не отстраняется. Может, понимает, что это для ее же защиты.

— Хорошо, — шепчу я. — Пусть так и думают.

Прежде чем сделать что-то действительно глупое — например, прикоснуться губами к ее губам, — я отстраняюсь и направляюсь к своей койке.

Она пуста, слава богу, но когда я понимаю, что койка Мэгс тоже пуста, грудь сжимается, становится трудно дышать.

— Эй, — окликаю Леона, который стоит у стены. — Ты видел Маргарет?

Он пожимает плечами, лицо искажается жалостью, от которой мне хочется снова выпустить тени.

— Она так и не вернулась после бала, чувак. Не знаю, что случилось.

У меня всё обрывается внутри. Я всё еще не доверяю Афине, но теперь остается лишь надеяться, что она действительно заключила сделку, чтобы вытащить мою сестру отсюда. Не могу рассматривать другой вариант — что от нее избавились. Что ее больше не считают полезной.

— Ладно. Спасибо, — сажусь на жесткую кровать — радуясь, что не проведу третью ночь на холодном полу, — и сбрасываю ботинки. Мне нужен душ. И еда.

Но прямо сейчас? Прямо сейчас мне нужен сон.

Прежде чем позволить глазам закрыться, дожидаюсь, пока Афина медленно, застенчиво пробирается к кровати, которую делила с Мэгс. Она не смотрит на меня, но и ни на кого другого тоже.

Умная девочка.

Новенькая повторяет мои движения, очевидно, тоже измотанная нашим путешествием из ада. Пытаюсь дождаться, пока она уснет. Пытаюсь дождаться, пока ее дыхание замедлится.

Но где-то посреди всего этого сам проваливаюсь в темноту.

— Просыпайся.

Резко вскакиваю, весь в поту. Кошмар становится лишь хуже, когда обнаруживаю, что окружен четырьмя вооруженными охранниками.

Черт. А ведь даже не слышал, как открылась дверь темницы.

А когда вижу перед собой Афину, снова пристегнутую к этому чертову пыточному стулу, кошмар срывается в крутое пике.

— Что происходит? — выдавливаю хрипло.

Охранники расступаются, и Директор подходит к моей кровати с самодовольной улыбкой на лице.

Перевожу взгляд с нее на Афину. Грудь тяжело вздымается, но руки связаны за спиной. Бледная кожа блестит от пота.

— Ничего им не говори, не…

Охранник бьет ее по лицу. Сильно.

Мне приходится физически сдерживать фантомов. Если не запереть их наглухо, они оторвут ему голову за считанные секунды.

Что бы Директор ни затевала сейчас — это проверка. Очередной тест, часть какой-то извращенной игры, так было всегда.

Даже зная это, сделаю всё, что она захочет, если это значит, что она отпустит Афину. И в этом и заключается основная трудность.

— Похоже, у нас проблема. Вообще-то, две, — Директор делает еще шаг вперед.

Инстинкт требует вскочить с кровати, но охранники по обе стороны вытягивают руки, молча приказывая оставаться на месте.

Остальные мужчины в темнице уже проснулись и смотрят чертово представление. Видимо, это лучшее развлечение за последнее время.

— Какого черта тебе нужно? — спрашиваю я.

— Ты нарушил правила, — говорит Директор, цокая языком. — Думаешь, мы не знаем о маленькой вспышке гнева прошлой ночью? О демонстрации силы? — она склоняет голову набок, разглядывая меня, как чертову игрушку.

В груди вспыхивает ярость.

— Я ничего не сделал.

Она пожимает плечами.

— Сделал или нет — ты нарушил правила. И знаешь не хуже меня, что за этим следуют последствия.

Смотрю ей прямо в глаза. Конечно, я знаю. Все эти месяцы она использовала Мэгс, чтобы держать меня в узде.

А теперь? Теперь Директор думает, что может использовать вместо нее Афину? Вот как?

Я оглядываю Афину — она не борется с путами, но глаза горят вызовом.

— Если собираешься наказать меня за защиту моей избранницы, давай. Покончим с этим, — цежу я.

Директор смеется, и от этого звука сила толкается изнутри, прямо в грудную клетку.

— Не так быстро. После нашего маленького эксперимента, думаю, у тебя есть информация, которая мне нужна. У вас обоих, вообще-то.

У меня сводит живот. О чем она, черт возьми?

— Так близко к кровавой луне, да еще с химикатами, которые мы тебе ввели, ты должен был это почувствовать. Так скажи, Синнер, что за силу скрывает твоя избранница?

Даже с расстояния в несколько футов чувствую, как Афина напрягается. Воздух меняется, комната замирает. Она знает. Знает, что я соприкоснулся с ее силой прошлой ночью — хоть и сам не до конца понимаю то, что почувствовал.

Прочищаю горло и заставляю себя посмотреть Директору в глаза.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Конечно, имеешь. Ты был ближе к ее силе, чем сам думаешь, Тройка. Расскажи, что почувствовал, и я отпущу ее.

Сердце бешено колотится о ребра, сила кипит под кожей, испытывая границы контроля. Даже если бы я мог объяснить, что пережил с Афиной прошлой ночью, ни за что на свете не расскажу Директору об этом.

— Скажи, где моя сестра, — требую я вместо этого. — Куда ты дела Маргарет?

Стерва выпрямляется, уголок губ изгибается в усмешке.

— Твоя сестра в порядке. И будет, пока ты с нами сотрудничаешь.

Что это, черт возьми, должно значить?

Афина дергается в путах, явно думая о том же.

— С девушкой всё хорошо, — фыркает Директор, будто раздраженная нашей заботой. — Ты хотел убрать ее из темниц? Она не здесь. Так что начинай говорить.

Я молчу.

— Серьезно? — настаивает она. — Готов рискнуть не только сестрой, но и благополучием своей будущей избранницы? Всё, о чем я прошу, — крупица информации.

Челюсть болит от того, как сильно сжимаю зубы.

— Я уже сказал, что не знаю. Мне нечего тебе рассказать.

— Ну да. Что ж, может, это заставит тебя передумать.

Охранник рядом с Афиной выхватывает нож и вонзает ей в бедро. Афина кричит, звук эхом отражается от стен темницы.

Вцепляюсь в край кровати, кипя от ярости, борясь с желанием оторвать Директору голову. Это не поможет. Меня вырубят прежде, чем успею к ней прикоснуться, и Афине станет только хуже.

Охранник вытаскивает кинжал, приставляя острие к ее шее под ухом.

— Продолжить? — спрашивает он.

Директор переводит взгляд с меня на нее, приподняв бровь.

— Зависит от тебя. Синнер, нам продолжить?

Когда-нибудь я убью ее. И сделаю смерть медленной, мучительной и приятной для меня.

— Тронь ее еще раз, и я откажусь проходить Притязание.

Ее глаза расширяются.

— Видишь ли, это больше не работает. Ты пройдешь Притязание, потому что иначе умрет твоя сестра. А это? — она указывает на Афину. — Так, просто для удовольствия. Мы хотим информацию о ее силах, и ты нам ее дашь. Хочешь усложнять жизнь до кровавой луны? Отлично. Но мы получим, что хотим.

Я дышу так, будто уже провел десять раундов на ринге.

— Но чтобы убедиться, что ты усвоил урок… — Директор подходит к охраннику и выхватывает у него нож. Затем, с ухмылкой проводит острием по руке Афины, оставляя кровавый след на бледной коже; кровь капает на пол.

— Пока что мы были относительно добры к тебе, Синнер. Будешь отказываться и дальше — увидишь, на что мы действительно способны, — она поворачивается к двери. — Приведите целительницу. И приберите здесь. Ты знаешь, где меня найти, когда они передумают.

Фигура в капюшоне вбегает и падает на колени перед Афиной. Женские руки зависают над ее телом, вливая магию, кожа затягивается прямо на глазах.

Афина смотрит, брови сведены в смеси смятения и боли. Черты лица искажаются, веки тяжелеют, пока она борется с дремотой.

Половина охранников уходит за Директором, но остальные остаются с целительницей. Когда она заканчивает, то отступает, а мужчина с ножом перерезает веревки на запястьях Афины и опрокидывает стул, так что она рушится на пол. Он выходит, волоча за собой окровавленный стул.

Целительница уходит последней — медлит, опустив голову, глядя на Афину. В конце концов она тоже покидает камеру, но шаги нерешительны, будто ей хочется остаться и помочь. Будто, как и все мы, она запуталась в сетях Министерства, вынужденная делать эту работу ради выживания.

В миг, когда дверь с лязгом захлопывается, я вскакиваю с кровати и бросаюсь к скорчившейся на окровавленном полу Афине. Рана на бедре полностью зажила. На ее месте лишь легкий шрам, похожий на другие. Быстро стираю кровь с тонкой руки, чтобы убедиться, что целительница закончила и с этой раной тоже.

— Афина, — шепчу, притягивая ее к себе на колени. — Ты меня слышишь?

Ее веки дрожат и приоткрываются, девушка вздрагивает в моих руках.

— Спасибо, — выдыхает она.

— Не за что меня благодарить, — отвечаю я. — Они тебя ранили.

Поморщившись, она выпрямляется и пытается высвободиться. Я отказываюсь отпускать.

Вместо этого поднимаю ее и несу к кровати.

— Отдохни, ладно? — отстраняюсь. — Утром станет лучше.

— Подожди… — она хватает меня за руку. — Они не должны узнать.

Замираю, приказывая сердцу не срываться снова.

— Ты правда это почувствовал? — спрашивает она.

Сглотнув ком в горле, заставляю себя выдержать ее взгляд.

— Почувствовал что?

— Ты почувствовал мою силу? — ее глаза расширяются, затягивая меня в свою глубину. Она выглядит… обнадеженной, может быть? Или испуганной? Не могу определить.

— Спи, — кладу ладонь на ее щеку и провожу большим пальцем по острой скуле. Это глупо. Мне нет дела до этой женщины. Но так было лучше для всех. Все мужчины здесь смотрят на нас, и это убедит их в обратном. — Поговорим позже.

Остаюсь рядом, пока ее веки не смыкаются.

У Афины определенно есть секрет. И теперь я должен сохранять его вместе с ней.

Всё болит. Я умираю.

Ладно, может, еще жива, но, честно говоря, смерть уже не кажется таким плохим вариантом.

И та забота, которую напридумывала себе прошлой ночью, давно улетучилась. Мы тренируемся уже два часа. Синнер разбудил меня, заставил поесть, и с тех пор мы только этим и занимаемся. Мне нужно укреплять мышцы и набираться сил, чтобы в следующий раз, когда трусливые охранники Директора решат меня проткнуть, — это его выражение, не мое — я могла отбиться.

— Ты даже не стараешься, — жалуется он.

Вытираю пот со лба.

— Уверяю тебя, стараюсь. Но спасибо за ценное замечание.

Поворачиваюсь к нему спиной и жадно глотаю воздух. Боже, его это вообще не пронимает. С моего прибытия Синнер только и делал, что лежал в кровати и читал свою чертову книгу, а теперь блокирует удар за ударом, будто я назойливое насекомое.

Или, может, я и правда не сильнее мухи. Нет. Я отказываюсь в это верить. Буду держаться за гордость и продолжать попытки. Но выглядит всё мягко говоря… не очень.

— Эти охранники сильны, они годами тренировали свою магию. Ты должна быть умнее, Афина.

Афина. Каждый раз, когда он произносит мое имя, по телу пробегает дрожь. Но я заталкиваю свою реакцию поглубже и поворачиваюсь к нему лицом.

— Мне вчера проткнули ногу, помнишь? Почему ты решил превратить меня в солдата именно сегодня?

— Тебя же исцелили, разве нет? Это для твоего же блага. Давай, пробуй еще.

Да, меня исцелили. Смутно помню тепло целительницы — то самое, что ощутила в первый раз. И снова было в ней что-то до жути знакомое. Когда Синнер уложил меня в постель, опять приснился тот же сон, что и после первого исцеления: будто та, кто лечит меня, — моя сестра, а не мистик из Министерства. Но стоило проснуться, и все теплые воспоминания о сестринской любви исчезли.

После этого мы с Синнером работали в тишине — если не считать его смешков над моими жалкими ударами. Часами он гонял меня. Не спрашивал о силе, а я не спрашивала о том, что случилось прошлой ночью с Директором.

Если он и правда почувствовал во мне эту чертову силу, то соврал. Но почему? Если жизнь Маргарет на кону, и он действительно что-то ощутил, разве не рвался бы выложить всё, что знает?

Я всей душой надеюсь, что Маргарет сейчас далеко-далеко от лап Министерства. Но глубоко внутри понимаю: Директор ни за что не даст ей сбежать, пока Синнер здесь. Не тогда, когда ею можно давить на него, подчиняя воле Министерства.

Поэтому отключаю разум, сосредотачиваясь на физической боли. Пусть ноют мышцы, пусть кости вопят так, что перестаю слышать собственные мысли.

Снова.

И снова.

И снова.

Время слилось в один бесконечный поток еды и сна. Директор не возвращается. Охранники больше не приходят меня мучить. Крошечный плюс в бесконечном аду.

Синнер почти не разговаривает со мной вне тренировок. Через несколько дней мышцы начинают привыкать к его тактике.

Но этого всё равно никогда не будет достаточно. Время не на нашей стороне.

У меня три дня. Три дня до церемонии Притязания. Три дня, чтобы решить, действительно ли пройду через это. Тянущее чувство в животе отвечает за меня. Я слишком глубоко увязла. Это случится.

Сижу на краю кровати и ем ужин, который Синнер любезно мне принес. Сначала я спорила, но он, как и в каждый раз после того, как меня ранили, напомнил, что мне нужны все силы, какие только можно собрать. Никогда не знаешь, что Министерство выкинет в следующий раз. Вернутся с ножами? Опять закачают в темницу приворотное зелье? Да уж, тарелка странной еды точно спасет в такой ситуации. Ага, конечно.

По неясной причине воздух в темнице стал гуще, напряженнее обычного. Все на взводе. Будто мы очень, очень хорошо слышим тиканье часов.

Синнер не исключение.

Мне хочется спросить его о магии. Хочется подробностей о его способностях, на что он на самом деле способен. Но не могу заставить себя заговорить с ним о чем-то серьезном после той ночи в камере. Не могу смотреть на него, не видя, как его губы касались моего бедра, не чувствуя рук на своем теле. Боже, даже мысли об этом заставляют щеки краснеть. Бесконечно благодарна, что в темнице почти нет солнечного света.

Сидеть одной на кровати кажется куда лучшей идеей.

Когда не сплю и не думаю о нависшей надо мной гибели, думаю о Маргарет. Скучаю по ней. Так скучаю, что почти ненавижу себя за то, что позволила ей пробраться в мое холодное сердце.

Она должна быть в порядке. Моя сестра должна была сдержать свою часть сделки. Правда ведь? В груди все сжимается, — ставлю тарелку на пол и падаю на спину, глядя в потолок со вздохом. Когда-то верила, что могу доверять Кэтрин, но теперь сомнения медленно просачиваются в мысли. Реальность такова, что я не доверяю никому.

И не доверяла уже очень, очень давно.

Когда-то Кэтрин была мне другом. Но в юности мы не ладили. У всех нас, четверых детей, были свои проблемы, но у нас с Кэтрин… особенно. Мы ссорились. Родители предпочитали сидеть сложа руки и наблюдать, как хаос разрывает нас на части, вместо того чтобы вмешаться, но меня это устраивало.

Я боец. Всегда готова. Смеюсь конфликту в лицо.

А Кэтрин? Она действовала исподтишка. Не из тех, кто засучивает рукава и лезет в драку. Нет, она таит обиду месяцами. Годами. Однажды я случайно испортила ее любимый свитер, и она отказывалась разговаривать со мной — даже смотреть в мою сторону — целую зиму.

Когда она исчезла, я решила, что сестра мертва. Так было легче. Но увидев ее — одаренную силами, о которых я не подозревала, и работающую на Министерство, — усомнилась во всем. И теперь она тоже считает, что я скрываю тайную магию.

Права ли она? Знала ли сестра больше, чем говорила? Ушла ли, чтобы найти Министерство? Могла ли верить в то, что они делают? Могла ли знать о моей силе? Может, она видела ее, почувствовала и ушла, чтобы сдать меня?

Сердце колотится, пока смотрю в потолок, кровь вскипает от предательства.

Мой единственный живой член семьи.

Нет. Я забегаю вперед. Конечно, сестра испытывает ко мне хоть какую-то преданность. Я должна верить, что Маргарет где-то в безопасности, о ней заботятся, ее защищают. По крайней мере, подруги здесь нет.

Маргарет пока в безопасности. Скоро и Синнера здесь не будет.

И меня тоже.

В темнице стало так тихо. Почти пусто. Теперь, когда все верят, что мы с Синнером вместе, никто даже не смотрит в мою сторону. Мэгс гордилась бы. В последний раз, когда я ее видела, боялась повернуться спиной к кому-то хоть на секунду.

Будь она здесь, подруга велела бы мне, черт возьми, помыться.

Я сменила рваное бальное платье на штаны и огромную футболку в ту ночь, когда нас бросили обратно, но душ так и не приняла. Я больше не боюсь, что кто-то из этих парней нападет на меня. Нет, теперь сама мысль остаться одной слишком болезненна. Лежать в кровати — вот на что у меня хватает сил в последние дни.

Но по мере того как в темнице воцаряется тишина, понимаю: это, возможно, мой единственный шанс. Душевые пусты, так что можно покончить с этим.

Итак, сталкиваю себя со скрипучей койки и в третий раз с момента похищения направляюсь в душ.

Внутри совершенно пусто, как я и ожидала. Босиком прохожу по тускло освещенному помещению к дальней кабинке — той, что нравится мне больше всего, — и задергиваю занавеску.

На этот раз не оставляю белье. Либо мне окончательно стало плевать, либо уверенность доросла до слегка идиотского уровня. Сейчас я даже не пытаюсь себя анализировать.

Вместо этого закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как горячая вода стекает по телу. Даже не осознавала, насколько замерзла, пока пар не заполнил легкие, а тепло не вернуло конечности к жизни.

Вот видишь, Афина? Ты жива. Дышишь. Даже принимаешь душ. Всё могло быть гораздо, гораздо хуже.

Повторяю эти слова, пока мою голову, потом тело, с особым усердием растирая бедра в надежде, что воспоминания о Синнере смоются вместе с пеной в водосток. Не хочу думать о том, как его тело касалось моего.

Но как бы ни пыталась утопить эти образы, невозможно забыть, что через три дня мы должны совокупиться.

Три чертовых дня.

В Притязании должно быть что-то большее, какие-то скрытые грани, что уже проявились между мной и Синнером. Потому что с той самой ночи я чувствую его. Сначала думала, что схожу с ума, но стоило ему появиться рядом, как в груди начинало трепетать. Тело загоралось, чувства обострялись, улавливая каждое его движение.

Это всё его сила. Другого объяснения нет. То, что я ощутила тогда ночью, тоже было ею, потому что это уж точно никак не могло принадлежать мне.

У меня нет силы. Я ничто. Никто.

А эти чувства к нему? Желание, чтобы он прикасался ко мне? Жажда большего, чем просто прикосновение? Всё это тоже часть его магии.

Потому что я ненавижу его. И он ненавидит меня. Конец истории.

Раздаются шаги, за ними низкие мужские голоса. Я замираю. Наверное, они видели, как я сюда вошла. Наверняка не станут делать глупостей.

Они продолжают болтать, заходя внутрь, — по крайней мере четыре голоса, которых я не узнаю. Потом к разговору присоединяется Синнер, посылая нежеланную искру возбуждения по позвоночнику.

Одна занавеска за другой с визгом проезжают по штанге, металлические кольца скрежещут так, что меня передергивает, затем один за другим включаются краны.

Ладно, может, они не знают, что я здесь.

Не знаю, что хуже.

Почему каждый раз, когда я захожу в душ, что-то случается?

Застываю на месте, боясь того, что может сделать группа мужчин, наткнувшись на мокрую, обнаженную женщину.

Пока задерживаю дыхание, они продолжают болтать, явно не подозревая о моем присутствии.

— Семь чертовых месяцев торчу здесь, — говорит один. — Если бы знал, что здесь нет женщин, с которыми можно пройти Притязание, ни за что бы не согласился.

Другой смеется.

— Они что, заманили тебя, пообещав секс?

— Эй! Звучало куда убедительнее, ясно!

Смех эхом отражается от влажных стен и потолка.

Шум заглушает звук того, как отдергивается моя занавеска.

Сердце болезненно замирает, когда Синнер входит внутрь.

Не задержи я дыхание, закричала бы. Но прежде чем воздух вырывается из легких, Синнер задергивает занавеску и встает под поток горячей воды, одной рукой обхватывая мою шею, а другой закрывая мне рот, заглушая любой крик, который я могла бы издать.

— Закричишь — они сбегутся, захотят посмотреть. Стой тихо, наберись терпения, и они уйдут через пару минут, — говорит он мне на ухо, — слова едва различимы сквозь шум воды.

Когда страх, охвативший меня при появлении его огромной фигуры, наконец рассеивается и тело обмякает, он убирает руку с моего рта. Вместо того чтобы отступить, он упирается обеими ладонями в стену позади, загоняя в ловушку.

— У тебя серьезные проблемы с душем! И с личным пространством! — скрещиваю руки на груди и сжимаю бедра. У него что, нет уважения к границам? Ни капли такта? Я же полностью голая!

Вода стекает с густых светлых волос и катится по обнаженной груди. Он без рубашки — разумеется, — рельефный торс кажется невероятным, особенно вблизи.

Синнер опускает голову, — вода дрожит на ресницах, и его взгляд скользит вниз, вниз…

Один из парней разражается смехом. Шутит про Министерство, потом кто-то задает Синнеру вопрос.

Его глаза продолжают блуждать по моему обнаженному телу.

Впервые с появления посетителей в помещении воцаряется тишина, если не считать стука воды о каменный пол.

Легонько толкаю его в грудь.

— Ответь им! — произношу одними губами.

Словно выходя из чертова транса, Синнер моргает.

— Конечно, — он прочищает горло. — С чего бы еще мне здесь находиться?

Его слова эхом отдаются в костях. Он молчаливый человек, правда, но когда говорит, то командует всем помещением.

Душевыми, занавесками и всем прочим.

Я не свожу с него глаз. Впрочем, смотреть больше некуда. Кроме крохотного пространства между нами и его голой груди — остались только мы.

— Еще два дня, и ты отсюда выйдешь, — говорит один из них. — Правда собираешься через это пройти?

Синнер кладет одну руку на мою обнаженную талию, позволяя пальцам коснуться кожи. Я резко втягиваю воздух. Чертово тело, зачем так реагировать. Возьми себя в руки, Афина. Он просто ждет, когда они уйдут, и свалит сам.

Синнер ведет себя так только потому, что он собственнический козел. Обязался пройти со мной Притязание. А значит, не хочет делиться. Ничего личного.

— Да, видимо, да, — отвечает он, а сам пристально смотрит мне между бедер.

В ответ его мышцы сжимаются еще сильнее. Черт.

Он точно знает, о чем я думала до их прихода. Уверена. Потому что он думал о том же. Вижу это в том, как он пожирает меня взглядом. Чувствую в крошечном импульсе ниже пупка.

Когда он берет меня за запястья, я не сопротивляюсь. Как и когда он отводит их от моей груди.

Я в его власти и даже не пытаюсь бороться. Какая же дура.

Жду, что он засмеется, отпустит грубую шутку и уйдет. В конце концов, он меня ненавидит. Это было бы в его духе. Но он не делает ни того, ни другого.

Синнер делает долгий вдох, и, клянусь богом, слышу, как дрожит его грудь.

Вода горячая, но прохладный воздух на коже заставляет соски затвердеть. Ну, и, конечно, расстояние в несколько сантиметров, что отделяет мое тело от Синнера.

Когда его огромные руки начинают ласкать мое тело, кусаю губу, чтобы не издать ни звука. Он сжимает изгиб моей талии одной рукой, а другой накрывает грудь, подушечкой большого пальца дразня сосок.

Грудь вздымается, дыхание учащается, — смотрю на его лицо, отчаянно желая увидеть реакцию. Хочу знать, насколько его опьяняет вид моего обнаженного тела.

Потому что я, черт возьми, точно пьяна от его прикосновений.

Пока он ласкает мою грудь, и горячая вода отскакивает от его тела, те парни остаются в полном неведении. Это очень неправильно.

Надо остановиться.

Я должна его остановить.

Но прежде чем нахожу в себе силы, он опускается на колени, и все разумные мысли покидают меня. Синнер достаточно высок, и в такой позе его лицо оказывается на уровне моего пупка.

Если раньше я чувствовала себя уязвимой, это ничто по сравнению с тем ощущением, что прокатывается по мне, когда он так близко к моему обнаженному телу.

Хотя его голова уже была у меня между бедер, на мне всё еще была одежда. Черт, тогда даже было белье, пусть и не совсем на нужном месте.

Но сейчас? Я полностью обнажена.

Никто никогда не видел меня такой раньше.

И он это знает.

— Тихо, — шепчет Синнер у моего живота.

Таков, черт возьми, и был план.

— Позволь мне позаботиться об этом.

Когда он закидывает мою правую ногу себе на плечо, то я едва сдерживаю крик. А когда целует низ живота, прямо под пупком, мои ноги дрожат.

Он удерживает меня, — сильные руки легли на талию, поддерживая, пока ведет губами вниз по бедру, от живота к ноге.

Боже, я полностью в его власти.

Так отвлечена его руками, что не сразу понимаю: те парни снова замолчали.

— Поверь, — бормочет он, касаясь губами моей плоти, — она будет согласна.

Самодовольный козел. Отрываю голову от стены и зло смотрю на него. Он не замечает. Слишком занят, погружаясь в мой центр. Сначала Синнер медленно облизывает меня, заставляя тело вздрогнуть.

С ладонью, прижатой к моему животу, он делает это снова. Движения остаются медленными, сдержанными. Он мучительно нежен. Пожирает меня языком, отправляя в состояние, которое можно описать только как эйфорию. Каждое движение зажигает изнутри, тело сотрясается. Слава богу, нога всё еще перекинута через его плечо. Иначе я бы рухнула на пол.

А потом он добавляет палец.

Мгновенно нарастающее давление меня возносит. Через секунды я уже готова сорваться за грань. Но меня выдергивает из ощущений звук раздвигаемых занавесок.

Его приятели выключают воду и направляются к стопке чистых полотенец снаружи.

Синнер не останавливается. Совершенно спокойный, не обеспокоенный тем, что нас могут застукать, он скользит пальцем внутри меня и снова и снова ласкает вершину языком.

— Ты так давно не занимался сексом, что, наверное, забыл, как это делается, — говорит один из парней.

Синнер на миг замирает и улыбается, касаясь губами моего бедра, так что меня пробирает дрожь.

— Думаю, разберусь.

— Будь осторожен, — хмыкает другой. — Кто знает, сколько парней успели попробовать ее. На девственницу не очень-то похожа.

Третий фыркает.

— Эта девка ненормальная! Конечно, девственница! Кто подойдет к такой, как она?

Жар приливает к лицу, и всё желание, что копилось, утекает в водосток.

Да кто они такие?

Ожидаю, что Синнер набросится, разозлится и ударит парня за грубое замечание. Но когда смотрю на него, — на мокрые ресницы — он все еще улыбается. Улыбается. Никогда еще этот мужчина не выглядел опаснее.

— Теперь она моя, парни, — говорит он. И мое чертово сердце сжимается. — Никто другой к ней не прикоснется.

А затем он возвращается к своему пиршеству, поглощая меня, пока балансирую на краю и вот вот готова закричать его имя и позволить эху разнестись по всем каменным стенам.

Сердце грохочет в ушах, но я всё еще смутно осознаю, как парни, обмениваясь шутками, выходят.

Затем, к счастью, шаги стихают. Голоса тоже.

Пока не остаемся только мы.

И когда мое наслаждение достигает пика, изо всех сил подавляю крик, рвущийся с губ. Уверена, что безуспешно.

На этот раз Синнер не пытается заставить меня замолчать. Какой смысл? Мы единственные, кто остался в душевых, наше дыхание заполняет маленькое пространство вокруг, словно одеяло уединения.

— У тебя по-прежнему проблемы с личным пространством, — добавляю я, пытаясь вернуть хоть подобие контроля над ситуацией.

Он поднимается с колен, не отрывая от меня взгляда, — вода барабанит по телу, пока он нависает надо мной.

— Думаешь, я не чувствовал? Твоя потребность во мне буквально вопила на всю темницу.

Сердце замирает.

— Ничего подобного.

— Именно так. Иначе как бы я узнал, что ты здесь?

Открываю рот, чтобы возразить, но слова пропадают.

— Вот именно, — усмехается он. — Притязание уже меняет нас. Это началось в ту же секунду, как мы оба согласились. Когда всё закончится, я вернусь к тому, чтобы держаться от тебя настолько далеко, насколько это вообще возможно. Но прямо сейчас я вынужден справляться с такими порывами, когда они возникают, потому что моя сила буквально не дает это игнорировать.

Я мрачнею от его слов, мечтая сбежать. Это ранит. Не удивлена, что он хочет вернуться к избеганию меня, но в какой-то момент за последние дни я начала — по глупости — думать, что между нами что-то изменилось.

Боже, становлюсь мягкотелой.

— Меня устраивает, — парирую, заставляя лицо принять выражение безразличия. — И в следующий раз, когда тебе приспичит присоединиться ко мне в душе, — я наклоняюсь так близко, что губы почти касаются его, — не вздумай.

Отталкиваюсь от него и хватаю полотенце. Да, он видел меня обнаженной, но теперь, когда порыв прошел, уязвимость возвращается. Жар, растерянность и досада, доходящая до боли, мечутся в голове, вызывая головокружение. Да, всё это часть Притязания. В этом есть смысл.

Но почему мое дурацкое сердце этого не понимает? То, что происходит между нами, — не личное. Но это наш билет отсюда, так что Притязание должно свершиться.

Вытираясь, чувствую его взгляд на спине.

— Что? — бросаю я.

Когда Синнер не отвечает, поворачиваюсь к нему лицом. Он смотрит на меня, брови сдвинуты, кулаки сжаты по бокам, каждый мускул напряжен. Он качает головой и выпрямляется во весь рост.

— Ничего. Неважно.

С этими словами он вылетает из душевой, наконец оставляя меня в покое.

Если бы только я могла почувствовать покой.

Не-мистик? Что за бред.

В первый раз еще можно было убедить себя, что почудилось, но когда Афина растворилась в удовольствии в душе, ошибиться стало просто невозможно. Почувствовал ее. Ее магию. Ее… чем бы, черт возьми, ни было то, что пульсирует внутри нее.

Знает ли она сама? Понимает ли, насколько близка была к тому, чтобы раскрыться передо мной? Или она слепа к своей магии? Не видит, что сила просачивается в меня, становится частью меня?

Так или иначе, мне нужно держаться от девушки подальше. Едва не спросил ее об этом в душе, но Афина была слишком взвинчена, слишком… черт, даже не знаю. Я испортил всё тем, что прикоснулся к ней. Она не была с мужчиной прежде, и я — последний, кто должен к ней прикасаться, запятнать ее. Такой, как я, испортит такую как она навсегда.

И чем больше времени провожу с Афиной, тем меньше хочется, чтобы она рассыпалась в руинах.

Это серьезный изъян в моей натуре, который обдумаю позже. Сейчас нужно прочистить голову. Сила гудит под кожей после такой близости. Всё еще мокрый, вылетаю из душевой — плевать, кто увидит.

Меня волнует только одно: вернуть над собой контроль. Мы слишком близки к тому, чтобы выбраться из этой норы, чтобы сорваться сейчас. Хотя — теперь, когда Мэгс нет, — подумывал превратить всё подземелье в груду камней, прихватив с собой всех этих чудовищ.

Обдумывал это очень, очень долго.

Но у нас осталось два дня. После этого смогу составить новый план. Найти новый путь. Может, даже вытащить остальных отсюда до следующей кровавой луны, пока кого-то еще не заставили…

Одергиваю себя, не дав мыслям продолжиться.

Сколько еще раз мне нужно усвоить урок?

Ложусь на койку, насквозь промокшую от влаги на моем теле, и закрываю глаза. Так и лежу, пока присутствие Афины не вынуждает снова открыть веки.

Она занимается своими делами, но всё равно приковывает мое внимание. Владеет каждой его крупицей.

— Ты пялишься, — шепчет она. Сбрасывает ботинки на пол и ложится на спину, сплетя пальцы на животе и повернув голову так, чтобы сверлить меня взглядом.

Сверлю ее своим в ответ.

— Ничего подобного.

— Пялишься. И это жутковато.

— Не пялюсь, и это не жутковато. Слежу за тобой, чтобы знать, что ты делаешь.

— Лежу в постели и ничего не делаю. Так что можешь прекратить.

Боже, как она меня бесит. Даже ее вкус на моих губах раздражает, но мою силу это доводит до исступления. Подавляю ее, запихиваю глубоко-глубоко, загоняю в самые темные уголки себя и запираю на замок.

Но Афина заставляет эти замки трещать. Медленно рушит камеры моей души, сотрясает стены жаждой освобождения.

И это очень, очень опасно.

Вытаскиваю книгу из-под подушки и открываю ее. Та самая потрепанная книжонка, которую притворно читаю уже несколько месяцев. Страницы местами порваны, местами смяты, но я всё равно пробегаю по ним взглядом, запоминая очертания букв. Читать так и не научился. И ни за что не осмелился бы попросить кого бы то ни было научить меня, не здесь. Но хотя бы есть на что смотреть, когда каждая частица меня рвется взглянуть на Афину.

Моя попытка игнорировать ее проваливается за секунды.

— Что это за книга, которую ты всё время читаешь?

Сначала я ее игнорирую. Кажется надежным планом. Но когда она перекатывается на своей койке, приподнимаясь на локте так, что становится ясно: всё ее внимание — целиком и полностью сконцентрировано на мне, — отгородиться почти невозможно.

Я пытаюсь. Клянусь, пытаюсь. Но она ждет, взгляд прожигает насквозь.

— Ничего.

— Да ладно тебе. О чем она?

Снова игнорирую ее несколько секунд, но Афина не сдается.

— Уж наверное, это веселее, чем лежать и пялиться в потолок. Пожалуйста?

— О людях, которые что-то делают, — для убедительности переворачиваю страницу.

Она откидывается обратно. Меня это устраивает. Лишь бы перестала давить.

— Ты и правда настоящий козел, знаешь?

— Поверь, я в курсе.

Пробегаю взглядом каждую строчку, в который раз жалея, что не знаю, о чем эта история. Представляю, что это историческая хроника. Отчет о времени до того, как Министерство развратило мир, разрушив всё, к чему прикоснулось. Может, это книга о мире. О любви. Да о чем угодно.

Может, я бы и сказал Афине, о чем книга, — если бы мог ее прочесть. Хотя, опять же, может, и нет.

Сближаться с ней — значит сделать всё только труднее, когда мы разойдемся после Притязания. Мой дар уже кипит от одной мысли об этом, рвет кожу тенями, что пульсируют в венах.

Но со мной она никогда не будет в безопасности. Никогда не будет счастлива, если ее прикуют ко мне.

Лучше для нас обоих, чтобы она держалась как можно дальше.

Тихий всхлип будит меня, мгновенно просыпаюсь, готовый драться, даже убивать, если понадобится.

Но надо мной не нависает никакой непосредственной угрозы. В темнице темно, и все ее обитатели еще спят.

Включая женщину, мечущуюся на соседней койке, — ее голова покрыта испариной. Брови сведены, девушка бормочет слова, похожие на «это не я».

— Афина, — шепчу я.

Она не отвечает, только продолжает всхлипывать.

— Эй, просыпайся, — подумываю швырнуть книгу прямо ей в койку. Это точно разбудило бы ее. Но тянущее чувство в груди требует подойти и сделать больше, чем просто разбудить. Это дурацкое Притязание заставляет мою силу хотеть утешить ее.

Через установившуюся связь я чувствую ее. Но не так, как раньше. На этот раз отчаяние, захлестывающее Афину, осязаемо. Ощущаю хаос, — темную, нависающую энергию, которая могла бы испугать меня, если бы я не чувствовал точно такую же тьму каждый день своей жизни.

Поэтому делаю ровно противоположное тому, чтобы держаться подальше.

Бесшумно поднимаюсь с кровати и пробираюсь к ней. Она свернулась на боку, почти на краю, оставляя достаточно места, чтобы я скользнул позади нее.

Сначала девушка не замечает моего присутствия, всё еще вздрагивая от видений, которых мне не дано постичь. Но когда обхватываю ее за талию и притягиваю к себе, шепча ее имя, она затихает. Не просыпается, но движение отдаляет девушку от кошмара.

— Афина, — повторяю я. — Это всего лишь сон.

Сердце грохочет, пока она медленно возвращается в сознание.

— Синнер, — выдыхает она.

— Спи. Я здесь.

Это глупо. Чертовски по-идиотски. Такой девушке, как она, не нужно, чтобы такой, как я, был где-то рядом, но моя сила успокаивается от мысли, что она в безопасности.

Почти мгновенно Афина расслабляется в моих руках. Призывающее чувство тьмы, что спит внутри нее, начинает угасать. Продолжаю крепко обнимать ее, прижимая ладонь к животу. Ну же засыпай.

Она больше не говорит. Не задает дурацких вопросов. Не отвечает колкостью и не упрекает меня за то, что забрался к ней в постель.

Она просто устраивается рядом со мной, пока ей не становится удобно.

И впервые за долгое, долгое время сплю глубоким сном.

Буквально не могу дышать, сидя на койке и ожидая, когда откроется массивная дверь. Наши тюремщики будут здесь с минуты на минуту. Солнце садится, и сегодня та самая ночь.

Кровавая луна.

Раньше я редко обращала внимание на луну. Но сегодня такое чувство, будто она сама заявляет о себе каждому человеку в этом аду.

Тело гудит от предвкушения. У меня никогда никого не было, а Синнер… он полон сюрпризов. Когда встретила его и когда он сам вызвался пройти со мной Притязание, я была в ярости. Хотелось ударить его по лицу за то, что он посмел отнять у меня свободу воли. За то, что посмел считать, будто покорно соглашусь на всё, что он задумал.

Тогда я отказывалась это допустить. Потому что всегда считала мужчин чудовищами, которые берут желаемое силой. Словно они это заслужили. Будто им это причитается.

А Синнер не проявлял ничего, кроме… странного уважения ко мне. Да, он время от времени отдергивал мою занавеску в душе, — у этого мужчины точно серьезные проблемы с личными границами. Но то, что между нами было? То, как он доставлял мне удовольствие, когда нас накачали наркотиком? Хотя мог сделать гораздо, гораздо больше? Трудно не надеяться. Каждый его инстинкт, наверное, вопил схватить меня, подчинить, сделать с моим телом всё, что захочет.

И всё же он сдержался.

Потому что я вызываю у него тотальное отвращение? Возможно.

Но он ни разу не хвастался Притязанием, не праздновал то, что случится сегодня ночью, — что ему дадут возможность переспать с женщиной. Что дадут шанс выбраться отсюда.

Нет, вместо этого он мечется по темнице у двери, не замечая никого. Даже не отвечая тем, кто пытается с ним заговорить. Его мысли заняты чем-то другим. Чем-то серьезным.

Сижу на койке, напоминая себе дышать.

Остановить это невозможно. Никакие слова не убедят власть имущих передумать, никакие сделки не помогут.

Мы согласились пройти Притязание. Сегодня ночью.

В полоске лунного света, что просачивается в нашу подземную тюрьму, — разглядываю всё вокруг, стараясь врезать каждую деталь в память. Не потому, что это место роскошное или уютное, а потому, что однажды, когда освобожусь, вернусь сюда и сожгу здесь всё дотла.

— Ты готова? — спрашивает Леон, подходя ближе, — руки в карманах, плечи чуть приподняты. Голос тихий, но в редкой тишине этого места слова почти отдаются эхом.

— Это серьезный вопрос?

С мягкой улыбкой он садится на край койки Синнера. Сделай это кто-то другой, хозяин этой кровати уже подошел бы и пробил ему лицо.

Но даже Синнер питает к Леону теплые чувства.

— Нервничать — это нормально, — Леон прочищает горло. — Советов у меня нет, только чутье. Сегодня всё будет иначе.

— Конечно, иначе. Таинственная кровавая луна, которая, видимо, изменит мою жизнь навсегда.

Покачав головой, он опускает предплечья на колени. Мгновение молча смотрит на меня. Затем, быстро оглянувшись через плечо, наклоняется ближе.

— Нет, — говорит он едва слышно. — Это будет не так, как в любую другую кровавую луну. Что-то назревает. Ты и Синнер… не знаю точно, что случится, но будьте осторожны. Передай ему то же самое.

Я не суеверна, но тревога в глазах мужчины заставляет усомниться в своем решении согласиться на это.

— Буду осторожна. Ты же меня знаешь.

Он кивает.

— Будь готова ко всему, ладно? Может, они и Министерство, но не так сильны, как мы. Не так сильны, как ты. Именно поэтому они держат нас взаперти под землей.

Усмехаюсь, и сердце сжимается.

— Мы оба знаем, что они сильнее меня. Вся эта затея — огромная ошибка. Сегодня ночью они поймут, что ошиблись на мой счет.

Его челюсть сжимается.

— Я бы на твоем месте не был так уверен. Вижу в твоих глазах — действительно считаешь, что у тебя нет силы. Но Синнер? — он быстро оглядывается через плечо. — Он видит в тебе что-то, — говорит парень, обернувшись, уголки его губ опущены. — Увидел в тот самый миг, когда ты вошла в эту тюрьму. Такого раньше не случалось, а через это место прошло много единичек и двоек.

Адреналин пульсирует в венах.

— Думаешь, у меня есть сила?

Он дарит мне такую искреннюю улыбку, что глупое сердце сжимается.

— Я знаю, что у тебя есть сила. Нужно только в нее поверить. На кону твоя жизнь.

На массивной двери в передней части темницы щелкает сначала один замок, затем другой. Дверь со скрипом открывается, пол под ногами дрожит. Выпрямившись, щурюсь от внезапного потока света.

Леон встает, делаю то же самое, отчаянно пытаясь быть готовой к тому, что последует дальше.

Восемь охранников — может, больше — стоят у входа. Синнер встречает их лицом к лицу, кулаки сжаты по бокам.

Сглатываю внезапно появившийся ком в горле.

— Синнер. Афина. Пора.

Сделав резкий вдох, заставляю ноги двигаться.

Успеваю сделать лишь шаг, прежде чем Леон ловит меня за руку.

— Афина, — шепчет он.

— Что?

— Если выберешься отсюда и у тебя будет шанс сразиться с ними… — он громко сглатывает, лицо мрачнеет. — Заставь их всех пожалеть.

Меня накрывает грусть, но я киваю. Это всё, что могу. Не доверяю словам, не сейчас. Какой же эгоисткой я была! Обязательно выберусь отсюда. У меня есть реальный шанс пережить этот кошмар и прожить жизнь за пределами мерзкой темницы.

Могут ли остальные парни сказать то же самое? Я называла их чудовищами. Но могу ли винить их? Они заперты здесь как звери. Загнаны в угол. Вынуждены делать всё, что потребуется, чтобы выжить.

Когда смерть смотрит человеку в лицо, куда легче встретить ее демоном, чем ангелом.

— Живее! — орет охранник.

Синнер бросает взгляд через плечо и встречается со мной глазами — его лицо полно мрачной решимости.

Хорошо. Он тоже еще не сдался.

Если Леон прав, если сегодня произойдет нечто большее, чем обычная церемония Притязания при кровавой луне, мы должны быть готовы.

Синнер должен быть готов.

Посылаю ему сдержанную улыбку и следую за охранниками, — прочь из темницы.

— Это действительно необходимо? — спрашиваю я. Не прошло и десяти минут после того, как нас увели из подземелий, а нас с Синнером уже заталкивают в фургон.

Искренне ненавижу фургоны. Как и мужчин, которые заковали меня в наручники и затолкали внутрь.

На этот раз, слава богу, охранники не отпускают игривых, мерзких комментариев в мой адрес. Держат руки при себе и уж точно не смотрят в мою сторону без необходимости.

Полагаю, за это стоит благодарить Синнера. Он возвышается над каждым из них, — широкие плечи и огромные бицепсы превращают тренированных солдат в подростков.

Он, может, и не замечает, а я вижу. Они его боятся.

— Если кто-то из вас попытается использовать силу, мы застрелим обоих. Без вопросов, без исключений.

Синнер рычит, когда его заталкивают в фургон рядом со мной. Мы оба сидим на холодной скамье, напротив расположились трое охранников с оружием наготове.

Двери захлопываются, внутри темнеет.

— Ну, довольно уютно, — да, юмор — мой способ справляться, ясно?

Никто из мужчин не отвечает. Сложная публика.

Мы пробираемся через лес. Фургон отчаянно трясет минут тридцать, прежде чем дорога выравнивается. Мое плечо касается плеча Синнера, и любой из нас мог бы отодвинуться, но мы остаемся сидеть так. Молча благодарна за его присутствие — крохотное напоминание, что сегодня ночью я не одна.

Может, мы и ненавидим друг друга, но наши цели совпадают. Выжить и драться как проклятые, когда всё закончится.

Выжить, чтобы вернуться сюда и убить каждого из них.

— Где мы? — спрашиваю, когда фургон останавливается. — Если вы хотели нас убить, могли бы сделать это еще в темнице.

Будто в ответ двери фургона распахиваются.

— Добро пожаловать в особняк Директора.

Ничего. Себе.

— Ритуал будет в особняке Директора?

Синнер издает низкий стон, вероятно, раздраженный моей болтовней.

Игнорирую его, пока меня бесцеремонно вытаскивают из фургона. Его выталкивают следом, мужчина едва не падает лицом вниз. Ненавижу видеть его таким. Скованным. Почти сломленным.

Но осознание, что в нем еще осталось чертово море борьбы, помогает. Такой, как он, легко не сдастся.

— Церемония будет в полночь. Сначала вы поужинаете с Директором и несколькими гостями. А теперь шевелитесь. Потребуется чудо, чтобы вы оба выглядели прилично.

Странно. Ее не волновал наш вид в те десятки раз, что она видела нас.

Но я отвлеклась.

Никогда не видела ничего прекраснее этого особняка. Конечно, за двадцать три года жизни я мало что видела за пределами нашего лесного домика. Но это… что-то неземное.

Огромный дом залит светом, — белые колонны у фасада демонстрируют могущество тех, кто внутри. Окна от пола до потолка добавляют элегантности, а высокая центральная башня делает здание еще выше. Внутри должно быть комнат тридцать, а то и больше.

Люди действительно так живут?

Нас с Синнером направляют — скорее, толкают — к парадному входу. Десять белых каменных ступеней — слишком больших, чтобы быть хоть сколько-нибудь удобными, — ведут к дверям, которые, должно быть, в два этажа высотой и требуют двух привратников с каждой стороны, чтобы их открыть.

Если особняк и произвел на Синнера хоть какое-то впечатление, он этого не показывает. Я, с другой стороны, ловлю себя на том, что в буквальном смысле пускаю слюну, переступив порог.

— О боже мой, — выдыхаю я.

Синнер легонько тычет меня локтем в бок, заставляя замолчать.

Парадный вход обрамлен двумя винтовыми лестницами. Всё белое. Всё. Статуи и белокаменные шедевры украшают края огромного открытого пространства. Когда охрана заходит следом и массивные двери закрываются, слышны лишь стук моего сердца и дыхание, медленно наполняющее легкие.

Две пожилые женщины приближаются из глубины дома.

— Синнер. Афина. Добро пожаловать в Особняк Директора! — обе одеты скромно, в белых фартуках и с улыбками — это самое странное.

Мы с Синнером стоим и смотрим, не произнося ни слова. То есть мы должны были сказать «спасибо»?

— Этим вечером вы будете ужинать в парадном зале, но сначала нужно привести вас в порядок. Пойдемте со мной, — одна из женщин выходит вперед, берет меня за плечи и направляет к левой лестнице, а другая ведет Синнера к правой.

Впервые за весь вечер Синнер говорит грубым от долгого молчания голосом.

— Куда вы ее ведете?

Женщина, сопровождающая его, мягко смеется.

— Она примет ванну и переоденется перед ужином. Вы скоро воссоединитесь, она в надежных руках.

Грудь сжимается. Ему и правда не всё равно, куда меня уводят? Или это магия снова делает его собственническим?

Так или иначе, заставляю себя послать ему короткую, ободряющую улыбку.

Мы сможем это пережить. И переживем.

Другого выбора у нас нет.

Мои немногочисленные попытки заговорить с женщиной проваливаются. Она достаточно мила, но даже это вызывает странный дискомфорт. Как может кто-то, работающий на Министерство, быть настолько добрым?

Сначала она купает меня, настаивая, чтобы я позволила смыть грязь с тела, затем вытирает тело и волосы толстым полотенцем. Женщина раскладывает передо мной несколько платьев на выбор, но они слишком похожи друг на друга. Слишком, чересчур роскошные. Даже роскошнее того, что я надевала на бал.

— Не знаю, — вздыхаю. — Это вообще имеет значение? Для нее всё это — большая игра.

Не обращая внимания на мои слова, женщина поднимает платье и прикладывает к моему обнаженному телу.

— Как насчет этого, мисс? Думаю, оно вам подходит.

Оно тонкое. Очень. Узкий силуэт из одного белого слоя — настолько легкого, что почти просвечивает.

Но ни один из других вариантов не выглядит скромнее.

— Ладно, — вздыхаю я. — Думаю, сгодится.

Она помогает надеть его, охая и ахая от того, как идеально сидит платье. Ладно, может, поэтому она так счастлива. Ей всего лишь нужно смотреть на красивую одежду, играя в переодевание с пленницами месяц за месяцем.

Полагаю, в мире есть работа и похуже.

— Вы уверены, что это всё? — спрашиваю я. — Чувствую себя голой.

Женщина смеется, закручивая мои волосы в свободный пучок у основания черепа и оставляя несколько прядей у лица. Это выглядит… непринужденно. Мне даже почти нравится.

— Вы прекрасны, — шепчет она, глядя на меня в зеркало. — Ваше тело — инструмент, мисс. Вы должны владеть им как оружием, не так ли?

— Хм. Я не чувствую себя оружием. Скорее тряпичной куклой.

Она выпрямляется за моей спиной, кладя обе руки на мои обнаженные плечи и наклоняясь к самому уху.

— Можете быть тряпичной куклой, если пожелаете. Но Вы женщина. Вы умны. Вы скрытны. Они Вас недооценивают. Если будете казаться слабой, они увидят слабость. Но, возможно, в этом и есть Ваше главное преимущество.

Она снова улыбается. На этот раз выражение лица не жутковатое, а чуть бунтарское. Огонек в глазах зажигает пламя в моей груди.

— Как Вас зовут? — спрашиваю я.

Сосредоточенно поправляя мои волосы, она отвечает:

— Меня зовут Лорен.

Опускаю подбородок, наблюдая за ней в зеркале, пока женщина расправляет платье.

— Спасибо, Лорен. Думаю, эта ночь могла бы быть гораздо хуже.

Она не встречается со мной глазами, опускаясь на колени с парой белых туфель. Лорен мягко берет меня за лодыжку и направляет ногу в одну из туфель.

— Могло быть хуже, мисс. Вы живы. Всегда может быть хуже.

Когда она открывает дверь и жестом приглашает меня выйти, делаю это с высоко поднятой головой.

Я не тряпичная кукла.

А вот оружие? Это мне, пожалуй, нравится.

Ненавижу, когда ко мне прикасаются. Ненавижу, когда на меня смотрят. Ненавижу любое, малейшее внимание к своей персоне.

Женщина молча моет и одевает меня, игнорируя все мои возражения и протестующее ворчание.

Наконец-то, черт возьми, я одет — свободный белый льняной костюм, тонкая рубашка и мягкие белые туфли, идеально дополняющие нелепый наряд.

Всё белое? Разве это не символ чистоты или мира?

Я не был ни тем, ни другим. Глядя на себя в зеркало, с трудом сдерживаю смех.

Что за придурок таращится на меня оттуда?

Женщина, которой поручили меня одеть, возможно, видит крупного мужчину с чересчур длинными волосами. Или, быть может, парня, который возвысит магию Министерства, совершив ритуал Притязания под кровавой луной.

Но я вижу монстра, посаженного на цепь. Демона, гниющего изнутри.

Тонущего человека.

— Вы готовы, сэр? — она указывает в сторону двери.

Нет. Я никогда не буду к этому готов. Уж точно не готов к тому, что, как знаю, последует дальше.

Как бы сильно ни боялся того, что произойдет после дурацкого ужина, Афине наверняка еще хуже. Она искусно маскирует эмоции, почти так же хорошо, как я, но вместо того чтобы замкнуться, прикрывает их юмором и дерзостью.

Поначалу я верил в этот спектакль. Потребовались недели, чтобы разглядеть, что скрывается под поверхностью. И как и у меня, у этой девушки немало припрятано.

Не только секреты, которые еще не вытянул из нее, но и самый настоящий страх.

— Покончим с этим, — вздыхаю, шагая по безупречному полу в дурацких белых туфлях.

Выйдя в коридор, застываю на месте.

Афина стоит передо мной, она тоже только что вышла из своей комнаты. И, боже мой…

Как будто эта ночь и без того не будет достаточно мучительной. На ней белое платье — никаких сюрпризов, — которое мягко спадает с плеч, обнажая ключицы. Ткань идеально облегает стройную фигуру, словно вторая кожа, — почти прозрачная, струится до самого пола.

Волосы убраны назад. Никогда раньше не видел, чтобы она полностью убирала их с шеи.

Афина выглядит невероятно, — лицо чистое, без грамма косметики — и слава богу. Она в ней не нуждается. И никогда не будет нуждаться.

Девушка тоже рассматривает меня, скользя взглядом сверху-вниз, наверняка оценивая дурацкий наряд.

Подхожу к ней, заставляя себя не глазеть с открытым восхищением.

— Парадный зал в этой стороне, — говорит одна из служанок, медленно проходя вперед и оставляя нам несколько футов пространства.

Делаю жест, совершенно мне несвойственный, — протягиваю Афине руку.

Ее глаза расширяются.

— Ты именно сейчас решил стать галантным?

— Других поводов для галантности здесь как-то не подворачивалось, Афина.

Она резко вдыхает, услышав свое имя. Обожаю, когда она так реагирует. Словно взволнована.

Люди редко бывают взволнованы мной. Напуганы — возможно. Разочарованы — несомненно. Но никогда не взволнованы.

— Ну ладно, — она берет меня под руку, и мы медленно идем следом за служанками. — Полагаю, единственный выход — пройти через всё это.

— Скоро всё закончится, — держу спину неестественно прямо, потому что жар ее тела волнами расходится от Афины. — Главное, чтобы за ужином не было сюрпризов.

— Ты разве не чувствуешь? — шепчет девушка, пока мы движемся по дурацкому лабиринту особняка.

Мы замираем перед массивными дверьми, которые, полагаю, ведут в парадный зал.

— Чувствую что?

Широко распахнув карие глаза, она смотрит на меня снизу вверх, и я вижу это снова. Страх.

— Что-то не так.

Прежде чем успеваю спросить, о чем она, черт возьми, говорит, двери распахиваются, и мы мгновенно оказываемся в центре внимания.

Парадный зал — первое, что в этом месте не является кристально белым. Даже близко нет.

Вся комната — стены, стол, стулья, пол — чистое золото.

Директор поднимается со своего места во главе длинного стола. Позади нее выстроились несколько охранников. Мужчина, которого я не узнаю, сидит ближе к другому концу стола, а затем…

Сердце останавливается.

Мэгс.

Мне стоит невероятных усилий сохранять спокойствие, не терять самообладание. Она тоже встает со стула, одновременно с Директором. На сестре скромное белое платье, которое молодит ее еще сильнее. Щеки розовые, кожа чистая, не покрытая грязью, — как в последний раз, когда я ее видел. Она выглядит… она выглядит здоровой.

Женщина рядом с ней встает, привлекая мое внимание, отчего желудок сжимается. Это сестра Афины. Та самая, с бала.

Афина замирает рядом со мной, — губы приоткрыты, взгляд мечется по комнате. Как и я, она впитывает всё. Оценивает обстановку. Ждет второго удара.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — Директор машет рукой, приглашая нас внутрь. Афина сильнее сжимает мой бицепс. — Входите! Садитесь! Вы как раз вовремя. Еду подадут с минуты на минуту.

Веду Афину к двум свободным стульям ровно напротив Мэгс и ее сестры. Сам сажусь ближе к Директору, оставляя свою спутницу рядом с незнакомым мне мужчиной.

Каждая клетка тела кричит, что всё это неправильно.

Как только мы усаживаемся, остальные тоже устраиваются.

— Маргарет, — произношу, когда сестра ерзает на стуле. — Что ты здесь делаешь?

Невозможно удержать гнев, сочащийся сквозь слова. Она должна была исчезнуть. Быть в безопасности. Далеко-далеко отсюда.

Сестра прочищает горло.

— После того как Директор вытащила меня из темниц, я живу здесь, в особняке. Красиво, правда?

Вглядываюсь в лицо сестры, ища хоть какие-то признаки беды. Она может буквально взорваться когда нужно, но при этом невероятно умна. Сыграет любую роль, если потребуется.

Вопрос в том, роль ли это? И если да, то в чем смысл?

Видя, что я молчу, Афина подает голос:

— Я думала, ты уже давно должна быть далеко отсюда. Это было частью сделки, разве нет?

Она смотрит не на Мэгс, а на Кэтрин.

Фальшивая улыбка Кэтрин становится напряженной, тонкая кожа вокруг глаз морщится.

— Она ведь покинула темницы, не так ли?

Пронзительный голос Директора эхом отскакивает от золотых стен, прерывая нас:

— Я была удивлена, когда Кэтрин рассказала мне о вашей сделке. Ты согласна пройти Притязание добровольно, если эту девушку отпустят, правильно понимаю? — она изучает Афину расчетливым взглядом.

Подавляю тревогу, пытающуюся подобраться к горлу. Моя сестра — не игрушка. И уж точно не собственность Министерства.

— Это заманчивое предложение, — говорит она. — Правда, заманчивое. Но ты ведь умная девушка, Афина? — Директор наклоняется вперед, ставя локти на стол.

Сжимаю кулаки, чтобы не пробить ей рот.

— Уверена, ты понимаешь, почему Маргарет должна остаться с нами.

Гнев и паника исходят от Афины, пропитывая меня так же, как ее сила в ту ночь, — будто наша связь позволяет этой передаче происходить беспрепятственно. Это лишь усиливает мою собственную ярость. Предательство. Горечь.

— Ты солгала мне, — шепчет она, переключая внимание на сестру.

— Нет, не лгала. Сказала, что попытаюсь, и я попыталась. Для нее это гораздо лучший вариант, чем…

— Я в порядке, Афина! — Мэгс пристально смотрит на нее. — Мне хорошо здесь. Правда, тут очень мило. Гораздо лучше, чем в том мрачном месте, — она судорожно сглатывает. — Но я скучала по вам обоим.

Директор улыбается, но улыбка не затрагивает глаз.

— Да, скучала. Именно поэтому я хотела, чтобы мы все разделили эту трапезу. Полагаю, можем вести себя прилично достаточно долго, чтобы поужинать, не так ли?

Афина делает дрожащий вдох. Глаза Мэгс по-прежнему устремлены на меня, — за легкой улыбкой читается безмолвное послание, — веди себя прилично.

Да уж, не слишком люблю следовать правилам.

Но Директор по-прежнему удерживает мою сестру. Мою чертову сестру.

— Ну что ж, — прочищаю горло. — Приятно снова тебя видеть, Мэгс. Полагаю, это и правда неплохой вариант. Как долго ты планируешь здесь оставаться?

Оставаться. Как будто у сестры вообще есть выбор.

Мэгс пожимает плечами, переводя взгляд с меня на Директора.

— Она останется, пока мы не убедимся, что можем тебе доверять.

Ощетинившись, сверлю Директора взглядом.

— Разве Вы не можете мне доверять?

Она дарит мне снисходительную улыбку. Боже, как я ненавижу эту суку.

— Нет, не могу. Ты говоришь, что проведешь Притязание сегодня ночью, но, будучи единственной незаявленной тройкой в нашем арсенале, мы вынуждены принять меры. Ты ведь понимаешь?

Слава богу, именно в этот момент охранники разливают вино по бокалам. Без этой паузы я бы, наверное, взорвался.

Заставляю себя смотреть на сестру. Если буду смотреть на Директора еще хоть секунду, неизвестно, что сделаю с ножом на столе передо мной. Потом перевожу взгляд на остальных сидящих за столом. Когда добираюсь до незнакомого мужчины, то хмурюсь.

— А это кто?

Рядом со мной Афина подносит бокал к губам и делает жадный глоток, — всё ее существо излучает напряжение.

— Это Бенедикт. Избранник Кэтрин. Они здесь, чтобы провести вас через церемонию.

Пытаюсь прикусить язык. Но никогда не умел держать свое мнение при себе.

— Нам нужны наставники? Серьезно? Думаю, мы сами разберемся.

Директор не выглядит позабавленной.

— Вообще-то, всё сложнее, чем ты думаешь, — добавляет Кэтрин.

Эта женщина разительно отличается от сестры. Она из тех, кто мгновенно заставляет меня выставить щиты. Не совсем уверен, что именно вызывает у меня недоверие. Может, ее улыбка — явно фальшивая. Отрепетированная. Чему здесь, черт возьми, улыбаться?

Или, может, то, как она смотрит на Афину.

Они сестры. Я бы умер за свою сестру. Буквально. Но в ее взгляде, обращенном к сестре, больше расчета, чем теплоты.

Плохо знаю Афину. Но она не из тех, кто был бы настолько холоден к собственной крови. Особенно к единственной оставшейся семье.

— Сложнее? — повторяю я. — В каком смысле? — сдерживаю желание схватиться за бокал.

Кэтрин прочищает горло и опускает взгляд на колени.

— Вообще-то, именно об этом мы и хотели с вами поговорить, — вклинивается Директор. — Это больше, чем простая физическая близость. Есть аспект обмена магией, к которому вы должны быть готовы.

— Обмен магией? О чем Вы? — спрашивает Афина.

— Поскольку вы согласились на ритуал, это значит, что когда кровавая луна достигнет апогея, вы почувствуете притяжение. Зов вашей магии и магии вашего партнера. Чтобы силы внутри вас могли слиться.

— А если у меня нет магии? — спрашивает она.

Губы Мэгс на долю секунды изгибаются вверх. Видите? Не только я уверен, что она что-то скрывает. Что-то мощное.

— Какой бы магией ты ни обладала или не обладала, она раскроется, но только если добровольно сольешься с ним. Твоя магия не предаст намерений.

Это чертова ложь. Магия уже дважды предавала мои намерения и была чертовски близка к этому во многих других случаях. Даже глядя на Афину в этом платье, чувствую, что сила готова предать любой мой приказ.

— А потом что? — спрашиваю я. — Когда всё закончится, мы снова станем нормальными?

Взгляд Директора становится жестким.

— Вы никогда больше не будете нормальными, Синнер. Эта церемония сделает вас несокрушимыми. Ты откроешь в себе новый уровень силы. Твои способности станут мощнее, чем когда-либо мог ожидать.

— Но я и так тройка. Как могу стать еще сильнее?

— Ты незаявленная тройка. Заявленная тройка разорвала бы тебя на поле боя.

Слова падают на стол, и мое сердце сжимается.

— Поле боя? Вот что будет следующим?

Один за другим появляются слуги с подносами еды. От запаха тут же скручивает желудок.

— Всё это обсудим позже, — говорит Директор, делая небрежный жест ладонью группе людей, застывших у дверей, которые, вероятно, ведут на кухню. — Когда всё закончится.

Закончится. Как будто это так просто. Сегодня ночью я отниму у Афины невинность. Этому не будет конца.

Последствия будут преследовать меня вечно.

— Можно мне в уборную? — не дожидаясь ответа Директора, отодвигаю дурацкий золотой стул и иду к двери.

Охранники тянутся к оружию, когда я приближаюсь, но Директор говорит: «Пусть идет», — и они расступаются.

Один из них указывает на дверь в левой части зала, и, пока я иду туда, он следует за мной.

Усмехаюсь. Как будто я могу сбежать. Здесь по меньшей мере десяток охранников, а моя сестра сидит рядом с той, кто дергает за все ниточки.

Я никуда не уйду без нее.

Срочно нужен новый план.

Как только кладу руку на дверь ванной, раздается высокий голос:

— Элайджа, подожди!

Оборачиваюсь и хмуро смотрю на сестру, которая бежит ко мне по коридору.

— Что ты делаешь?

Она останавливается передо мной, запыхавшаяся, щеки раскраснелись. Улыбка, которую сестра держала с того самого момента, как я ее увидел, гаснет.

— Я знаю, о чем ты волнуешься.

— Серьезно? Помимо всей этой дурацкой затеи с Притязанием, мне теперь нужно беспокоиться еще и о том, как вытащить тебя отсюда. Ты должна была исчезнуть, Мэгс! Быть далеко, где-нибудь в тихом месте! Жить счастливо!

— Ты слишком много обо мне волнуешься, — говорит она, приподняв подбородок. — Я в порядке. И всегда буду, — она оглядывается на охранников, стоящих в нескольких футах и переговаривающихся между собой. — Знаю, почему ты этого не хочешь. Но Афина сильная, веришь? Она справится.

Грудь сжимается, и я отворачиваюсь.

— Я не понимаю, о чем ты.

Сестра хватает меня за руку, останавливая.

— Нет, понимаешь. И я точно знаю, что происходило между тобой и отцом.

Уронив голову, ругаюсь про себя.

— Ты не должна была об этом знать, Мэгс. Никогда не должна была.

— Понимаю, что ты любишь меня и пытаешься защитить. Но я тоже хочу тебя защитить, ладно? — она делает глубокий вдох. — Афина другая. И если это хоть как-то поможет, думаю, ты ей нравишься.

Ее слова — словно нож в грудь.

— Нет, не нравлюсь. И даже если бы нравился, это не сделало бы то, что я должен сотворить с ней сегодня ночью, хоть сколько-нибудь лучше. Всё это мерзко.

— Это выживание. Она тоже увидит ситуацию в этом свете.

Блядь. Выживание? Не хочу, чтобы мой первый раз с Афиной был о выживании. Я хочу, чтобы он был… о чем угодно другом.

Выдыхаю, всё тело сжимается от безысходности.

— Возвращайся к ужину. Выйду через пару минут.

Мэгс хмурится на меня; ее глубокие голубые глаза стекленеют от беспокойства. Ничего удивительного. Она всегда волнуется, и меня это чертовски раздирает. Я ее старший брат. Это я должен волноваться.

Она слишком сильно переживает. Именно поэтому была так добра к Афине, когда та появилась в темнице. Поэтому заботилась о родителях. Поэтому до сих пор думает, что во мне есть хоть капля того, что стоит искупления, — после всего, что я натворил.

Стою в белой ванной минуту или две, медленно заставляя себя обуздать силу. Если фантомы возьмут верх сегодня ночью, пути назад не будет.

Я должен контролировать себя. Ради Мэгс. Ради Афины.

Когда это успел стать таким чертовски чувствительным?

Постепенно дыхание выравнивается, а сердцебиение замедляется, — готов вернуться в обеденный зал.

Приближаясь, вижу, как охранники бросаются вперед.

И когда воздух разрывает крик, мне стоит всех усилий удержать фантомов внутри. Потому что этот крик. Черт.

Это Афина.

Хотя, пока дышу, борясь с паникой, понимаю, что это скорее яростный вопль. Расталкиваю двух охранников и врываюсь в зал.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Афина швыряет нож через стол прямо в свою сестру.

Блядское дерьмо.

— Лживая тварь! — маленький золотой нож слетает с моей руки прежде, чем хоть на секунду задумываюсь о мирном разрешении ситуации.

Он вонзается в ее тощее плечо вместо груди. Надо будет в следующий раз поработать над меткостью.

— Лгунья, лгунья, лгунья!

Она лгала. Всё это было подделкой. Какой-то трюк, чтобы вывести меня из себя перед церемонией, чтобы они могли контролировать меня.

— Афина! — рявкает Директор.

Маргарет сидит застыв на стуле, сжав губы так, будто сдерживает смех.

Стою, упершись ладонями в золотую скатерть, и смотрю, как кровь капает на белое платье Кэтрин.

— Ты дрянь! — вопит она. — Я не лгу, и мы обе это знаем! Я видела, как ты использовала свою силу!

Хватаю нож Синнера, готовая метнуть и его. Что, черт возьми, на меня нашло? Словно глубокая ненависть, которую я похоронила в себе к Кэтрин, внезапно вырвалась на свободу.

Я готова драться.

За две секунды до того, как нож покидает мою хватку, пара сильных рук обхватывает меня и тянет назад.

— Ты не хочешь этого делать, — шепчет Синнер мне на ухо. — Не сейчас. Не здесь.

— Поверь, очень хочу! — откидываюсь назад, пытаясь вырваться. Но он легко отрывает меня от пола, удерживая руки прижатыми к груди, пока волна ярости не проходит.

Директор уже стоит, подняв ладонь, приказывая охранникам остановиться.

Почему? Понятия не имею. Они могли бы легко убрать меня, учитывая, сколько их здесь собралось. Видимо, метание ножей не было достаточной причиной для беспокойства.

— Успокойся, Афина, — говорит она. — Твоя сестра всего лишь пытается помочь.

Кэтрин плачет, уставившись на свою руку и на всё еще торчащий в ней нож. Она всегда была слабачкой.

— Моя сестра никогда в жизни не пыталась мне помочь. Всё, что она делала, было ради собственной выгоды. Ее безразличие к собственной плоти и крови никогда не было более очевидным, чем сейчас, учитывая, что она готова помочь Министерству уничтожить собственную сестру.

— Ты всё не так понимаешь, — говорит Кэтрин сквозь стиснутые зубы. — Министерство — не те чудовища, которыми ты их считала. Они единственные, кто может помочь мистикам!

— И откуда ты это знаешь, Кэтрин? Какой у тебя дар?

Она вырывает нож из руки с рыком. Затем, пока смотрю на это в ошеломленном молчании, рана начинает затягиваться сама собой.

За считанные секунды порез на ее руке закрывается.

Исцеление. Моя сестра только что собственноручно исцелила свою чертову рану.

Смутные воспоминания о целительнице, что навещала меня в темнице, проносятся в сознании. Женщина, которая всегда казалась такой знакомой, но никогда не позволяла мне увидеть ее лица.

— О боже мой, — шепчу я. — Это ты исцеляла меня в подземельях! Ты была там!

Она видела меня в день моего прибытия и всё же не открылась мне. А сколько еще у нее было возможностей…

— Я делала всё, что могла, чтобы помочь тебе, — отвечает она. — И продолжаю делать.

Мое сердце буквально разрывается. Я должна была это предвидеть.

— Значит, ты и правда мистик? — правда одна из них. Это похоже на взгляд в лицо незнакомцу.

— Да. И ты тоже мистик. После всего, что случилось с нашей семьей, не могу понять, почему ты так отчаянно это отрицаешь. Открой же свои чертовы глаза, Фина!

Синнер ослабляет хватку, хотя его руки всё еще парят над моим телом, ожидая следующего шага.

Умный ход. Этот золотой нож всё еще выглядит чертовски аппетитно.

— Мои глаза открыты. Если бы использовала магию, я бы знала!

— Я видела! — ее голос срывается, и она всхлипывает. Дело уже не в боли, понимаю, потому что ее рана полностью зажила. Она вытирает кровь чистой тканью. — Я видела! Ты… ты могущественна. Просто прими это!

Сердце колотится, кровь стучит в ушах. О чем она, черт возьми, говорит? Она видела? Это невозможно. У меня нет силы. У меня нет силы. У меня нет силы.

— Видите? — говорит Директор, ее тон преувеличенно спокоен, словно она разговаривает с двумя дикими животными. — Как я и сказала, она всего лишь пытается помочь.

— Что это за сила? — спрашивает Синнер из-за моей спины, и каждое его слово вибрирует через его грудь в мою. — Какой у нее дар?

Кэтрин переводит взгляд с Синнера обратно на меня, затем опускает глаза на руки, сложенные на коленях. Не говори. Не говори. Не говори.

Она лжет. Что бы это ни было, это неправда.

У меня нет магии. Всё это чертовски, чертовски неправильно.

— Она рассказывала тебе об остальной нашей семье? — тихо спрашивает Кэтрин, уставившись исключительно на Синнера.

— О том, что они мертвы?

Она кивает, сжав губы.

— Да. Они все мертвы.

— Какое это имеет отношение к чему-либо? — спрашиваю. — Я была там, когда они умирали. Я знаю, что произошло.

Я была там, когда Мать утонула в озере.

Я была там, когда Кайлара укусила змея.

Я была там, когда у Отца случился сердечный приступ, забравший его у нас.

И когда лихорадка разрушила тело Жасмин.

Помню каждую чертову секунду этой агонии. И я не имею к этому никакого отношения.

— Конечно, ты знаешь, что произошло. Учитывая, что твоя магия их и убила.

Если бы Синнер не держал мои руки, я бы рухнула. Лгунья. Лгунья. Лгунья. Это неправда. Этого не может быть.

Я бы знала, если бы использовала против них силу. У меня нет способностей. Нет. Я не могла причинить им вред.

Зрение сужается. Пытаюсь бороться с притяжением беспамятства. Открываю рот, отчаянно желая сказать им всем, что Кэтрин ошибается, что я не убивала всю свою семью, но комната кружится…

И всё погружается во тьму.

Голова раскалывается, меня трясет, словно тряпичную куклу, которой я боялась стать.

— Афина, тебе нужно проснуться.

Снова тряска. На этот раз сильнее.

Моргаю, глядя в потолок. Нет, не в потолок. Там нет потолка.

Сажусь. Руки скользят по белым шелковым простыням. Под ними мягкий матрас. Мы с Синнером в спальне, но… не совсем.

Мы снаружи. Кровать стоит на небольшой поляне, окруженной густыми соснами. И, если не ошибаюсь, там, где должны были быть стены и крыша, мерцает светящаяся пленка.

Смотрю, как одинокая светящаяся бабочка порхает в открытом небе над головой.

— Где мы? — спрашиваю, пытаясь проснуться окончательно. — Что это?

Синнер издает вздох.

— Мы в лесу, но ее мистики заключили нас в какую-то магическую комнату. Чтобы ритуал сработал, мы должны быть под полным светом луны, судя по всему. Эти стены не дадут нам уйти или сбежать.

Острая боль пронзает череп, пока пытаюсь всё осознать.

— О боже мой, — тру виски, реальность происходящего обрушивается на меня. Да, я понимала, что случится этой ночью, но оказаться здесь — на самом деле — это сделало всё слишком реальным. Луна почти достигла апогея, а мы сидим на этой кровати, предназначенной для чего? Для фальшивой дурацкой романтики, которая должна объединить наши силы?

Сердце пускается в галоп. Черт.

Не паникуй. Ты и так уже паниковала слишком много раз за эту ночь.

— О боже мой, — стону я.

— Знаю, — отзывается Синнер, опустив голову. — Просто сохраняй спокойствие, ладно? Ты можешь это сделать?

Его волосы — густые пряди, прежде идеально зачесанные назад для ужина, — теперь в диком беспорядке. Рубашка свободно свисает с тела, — завязки на груди почти полностью разошлись, открывая значительную часть торса. Дурацких туфель тоже нет, как и моих.

Медленно киваю и заставляю воздух наполнить легкие.

— Я могу сохранять спокойствие. Могу. Паника всё равно не поможет, верно?

— Нет. Не поможет.

Закрываю глаза на несколько мгновений, а когда открываю, Синнер пристально смотрит на меня.

— Что?

— Мне нужно, чтобы ты сказала правду, Афина.

Желудок сжимается от серьезности его тона.

— Какую правду?

— Это правда?

Запинаюсь на словах, не в силах найти ответ.

— То, что сказала твоя сестра о силе, — правда? О твоей семье?

Качаю головой, глядя на него с мольбой.

— Я не хочу, чтобы это было правдой, — слова выходят шепотом. — Это не может быть правдой. Я не смогу жить, если… если…

— Но если она права… — он наклоняется ближе, так что чувствую жар его дыхания. — Если это правда, то ты еще могущественнее меня. Достаточно могущественна, чтобы вытащить нас отсюда. Достаточно могущественна, чтобы вытащить мою сестру.

Отрицательно качаю головой.

— Я не могу этого сделать, — пытаюсь соответствовать его шепоту, но слова звучат слишком громко в тихом лесу. Отчаянно желая, чтобы он понял меня, хватаю его за руку. — Если бы я могла делать то, о чем говорит моя сестра, думаешь, я бы не сделала это давным-давно? Например, когда меня только схватили?

— Страх мог подавить твою…

— Я не боюсь!

Он вздрагивает от моих слов. Никогда раньше Синнер не реагировал так на меня.

Сползаю с кровати и отшатываюсь от него. Лесная подстилка холодит босые ноги, и прохладный ночной воздух, пронизывающий почти невесомую ткань тонкого платья, тоже не помогает.

— Мне просто нужно… немного времени, чтобы подумать.

Синнер остается на кровати, запрокинув голову.

— Думаю, у тебя есть минут двадцать. Может, меньше. В ту секунду, когда луна достигнет апогея, нас заставят провести Притязание.

— Я знаю, знаю, — это невозможно забыть.

— И они навредят Мэгс, если мы этого не сделаем. Вот для чего они ее оставили. Вот для чего они…

— Я знаю! — разворачиваюсь с рыком, сердце раскалывается. — Я прекрасно осознаю, что поставлено на карту, ясно! Тебе не нужно напоминать!

Он поднимает руки, сдаваясь. Боже, Синнер всего лишь пытается помочь. Я знаю это. Его заставили участвовать в этой дерьмовой ситуации так же, как и меня.

— Ты говорил, что у тебя есть план, — делаю шаг ближе, понижая голос на случай, если охранники где-то рядом и слушают нас. Шпионят. Кто-то точно наблюдает. — Какой?

Его глаза вспыхивают бунтарским огоньком.

— Я уже чувствовал твою силу, Афина. Знаю, что чувствовал. Когда нас накачали наркотиками, и еще раз в душе. Они говорят, что мы должны пройти Притязание, чтобы разделить магию, но…

Святые небеса.

— Ты думаешь, что сможешь сделать это, не завершая ритуал?

Его темные глаза прикованы к моим, выражение лица искреннее.

— Да. И я думаю, что если бы ты по-настоящему приняла дар, которым владеешь, он был бы еще сильнее.

Мое сердце запинается.

— Но как это нам поможет? Даже если у меня и есть сила, я не могу призвать ее по желанию. Понятия не имею, как ее использовать, как она работает, ничего.

— В этом-то и суть Притязания, — шепчет он, вставая и подходя ближе. — Тебе не придется знать, как управлять своей силой. Я смогу управлять ею за тебя.

И тут меня осеняет. Самая пугающая эмоция, которую я только могла испытать в подобной ситуации.

Надежда.

— Это может сработать.

— И они до сих пор понятия не имеют, на что способна твоя сила. Да, твоя сестра трепалась об этом, но они не примут ее слова на веру. Им нужно увидеть, чтобы по-настоящему поверить.

Поднимаю подбородок и сглатываю ком в горле.

— Ты чувствуешь ее сейчас? — спрашиваю. — Мою силу?

Он подходит ближе и кладет руки по обе стороны моего лица. Вздрагиваю от прикосновения. Нервные окончания загораются, призывая приблизиться. Каждая клетка тела тянется к нему. Из-за кровавой луны, церемонии или хаоса этого дня — не знаю.

Но я хочу, чтобы Синнер был ближе. Хочу большего от него.

Звук молота, ударившего в большой гонг, разносится по лесу, отскакивая от деревьев и заставляя меня вздрогнуть.

Глаза Синнера расширяются, но он не отпускает меня.

— Время пришло.

— Мы должны сделать это, — сжимаю его предплечья. — Они узнают, если не сделаем. Если ты попытаешься вытянуть мою силу без настоящего Притязания, они поймут.

В его улыбке тот же бунтарский огонь, что и во взгляде.

— Я отличный актер. Доверяешь мне?

План рисковый. Если он не сработает, нас накажут, и Мэгс окажется в опасности. Одна эта мысль заставляет меня всерьез подумывать бросить всё это.

Но если я сдамся и сделаю, как они хотят, — что тогда? Вырвемся ли мы когда-нибудь из лап Министерства?

Мэгс — крепкий орешек. Куда крепче, чем кажется. С ней всё будет хорошо. А Афина — боец. Я не стану тем, кто отнимет у нее это. Особенно вот так. Не смогу, блядь, жить, если заставлю ее отдать хоть частичку себя.

Уже чувствую, как моя магия отзывается на нее, как вступает в силу влияние кровавой луны. План сработает.

— Мы должны сделать вид, что между нами близость, хорошо? — держу голос низким, наклоняюсь, чтобы нас не подслушали. — Нам придется прижаться друг к другу, чтобы я мог получить доступ к твоей полной силе. В прошлый раз… — прочищаю горло. — Я не пытался тронуть ее, изучить. Но это было бы легко, я в этом не сомневаюсь.

Всё еще держу ладони на ее лице и провожу большими пальцами по острым скулам. Она тут же смягчается. Так происходит каждый раз — и у меня внутри всё переворачивается от желания не прерывать это касание.

— Ладно, — выдыхает она. — Но я не знаю как… я никогда…

— Не волнуйся, — опускаю голову, приближаясь, пока наши губы почти не соприкасаются. — Я обо всем позабочусь. Нужно, чтобы ты открыла свою силу, чтобы я мог получить к ней доступ. Больше никаких стен, Новенькая. Больше никаких тайн.

Она сглатывает, отводя взгляд.

— Что, если она тебе не понравится? Что, если она тебя убьет?

О, Афина. Сердце болезненно сжимается в груди. Ей еще столько предстоит обо мне узнать. И она узнает довольно много очень быстро, если мой план сработает так, как думаю.

— Я открою тебе секрет, — приподнимаю ее подбородок, заставляя смотреть на меня. — Меня ничто не может убить.

Когда я целую ее, всё мое существо пробуждается с ревом. Нежно держу лицо, пока двигаю губами в такт ее губам. Направляю. Уговариваю. Сначала она в шоке, застывает, но потом целует меня в ответ.

И ничто не может быть совершеннее.

Когда она расслабляется в моей хватке, привыкая к ощущению, провожу языком по шву ее губ, побуждая открыться. Она мгновенно подчиняется, тая для меня.

Черт, как же я ее хочу.

Хотел поцеловать ее дольше, чем мог признаться даже самому себе. Я касался ее, видел полностью обнаженной в душе, но это?

То, что происходит сейчас, — интимнее секса. Более личное, чем любой оргазм, который я мог бы ей подарить.

Откройся мне, Афина. Впусти.

Наклоняюсь, подхватываю ее за талию, и она обхватывает меня ногами, так естественно.

Кровать. Нам нужно добраться до кровати.

Двигаюсь туда, попутно упиваясь ощущением, как Афина целиком обернулась вокруг моего тела. Она обвивает руками мою шею, целуя в ответ, становясь всё увереннее с каждой секундой.

Когда девушка отстраняется, чтобы вдохнуть, осторожно укладываю ее на белые шелковые простыни.

Грудь вздымается, пока она переводит дыхание, Афина смотрит на меня — темные глаза широко распахнуты, зрачки расширены, — а я нависаю над ней и стягиваю рубашку через голову.

Откидываю простыню и жду, пока она скользнет под нее, а затем присоединяюсь к ней, заботясь о том, чтобы ткань накрыла нас. Мы заслуживаем хотя бы капельку уединения.

Афина разводит ноги для меня, и я устраиваюсь между ними. Мы подходим друг другу идеально, и я нависаю над ней, опираясь на руки по обе стороны от ее головы.

Фантомы вырываются из-под контроля, мерцая вокруг.

Она ахает, взгляд мечется мне за спину, но вместо страха в ее лице трепет, совсем как в тот раз, когда она увидела мои тени.

Моей силе это нравится. Очень, очень нравится.

Снова целую ее, более настойчиво. Силе нужно больше. Мне нужна ее полная капитуляция, чтобы план сработал, а она всё еще прячется за стенами. Я ее не виню. Мы должны заниматься сексом посреди леса, пока одному богу известно кто наблюдает. Это чертовски жутко.

А еще та бомба, которую на нее сбросила сестра. Неудивительно, что она пытается спрятаться.

Отстраняюсь, упираясь лбом в ее лоб.

— Ты доверяешь мне?

Она всхлипывает от внезапно возникшего расстояния между нашими губами.

— Да.

Вот моя девочка.

— Хорошо. Потому что сейчас я не хочу, чтобы ты думала о чем-то еще, хорошо? Только я. Только мы.

Она судорожно вдыхает, но кивает.

Это всё, что мне нужно. Провожу рукой вниз по ее телу, затем, убедившись, что белая простыня полностью укрывает ее, медленно поднимаю платье вверх по бедрам. Мучительно медленно.

Моей силе это нравится. Нравится, как Афина резко втягивает воздух в тот самый миг, когда пальцы касаются ее бедер. Нравится, как она выгибается навстречу, как тело молит о большем.

— Вот так, — шепчу я. — Закрой глаза.

Она слушается, густые ресницы трепещут.

— Теперь думай только о моих прикосновениях и ни о чем больше. Чувствуешь, как твое тело отвечает мне? — веду пальцами выше, поднимая платье, пока не достигаю обнаженной тазовой косточки.

Низкий рык вырывается у меня, когда под пальцами не оказывается ткани. Конечно, они не дали ей белья.

Афина всхлипывает, и от этого становится только хуже.

Или, в данном случае, лучше. Это именно то, что нужно, чтобы выпустить мою силу. Чтобы довести до грани, когда ничего не останется, кроме как поглотить ее, сожрать.

— Да, — выдыхает она. — Я чувствую.

— Хорошо, — наклоняюсь и целую ее в шею, мягко посасывая кожу.

Она стонет, выгибая спину.

У меня внутри всё обрывается, а магия мурлычет.

Еще больше фантомов заполняют воздух вокруг нас.

Заметив их, едва не отзываю обратно, боясь потерять контроль. Но я борюсь с этим порывом, понимая, что мне нужно еще больше, если собираюсь помочь Афине и Мэгс.

Мне нужно всё. Моя сила и ее.

Впиваясь пальцами в нежную плоть, веду губами вниз по ключице. Афина тянется ко мне, закидывая обнаженную ногу на бедро, прижимаясь открытой сердцевиной к паху и удерживая себя там.

Святые угодники. Жар проникает сквозь ткань, и я почти теряю контроль. Сжав челюсть, отстраняюсь и глубоко вдыхаю.

Она держит глаза закрытыми, доверяя мне сделать то, что я обещал. Эта мысль успокаивает, возвращает в реальность. Прижимаюсь губами к ее ключице. Мне хочется сорвать это платье с ее тела, но это совершенно точно не входит в план.

Сжав ее бедро, наслаждаюсь тем, как пальцы прижимаются к плоти. Черт, мне нравится ощущение голой кожи под пальцами. И, судя по всему, ей тоже, потому что импульс ее магии пронзает меня, заставляя мою силу отпрянуть.

— Еще, — выдыхает она. Боже мой. — Еще, Синнер.

— Откройся мне. Впусти. Я чувствую тебя, — опускаю руку к ее обнаженной киске, едва касаясь кожи.

Ее глаза распахиваются, она судорожно вдыхает и обхватывает руками мою шею.

Прижимаюсь лбом к ее лбу и провожу пальцами по складочкам. Она уже такая чертовски мокрая. Ее тело хочет этого так же сильно, как и я.

Но как бы сильно мы ни желали друг друга, это неправильно. Афина обязательно пожалеет. Я, вероятно, тоже, хотя начинаю подозревать, что жалеть о чем-то, связанном с ней, будет почти невозможно.

Проталкиваю палец внутрь и глотаю стон, сорвавшийся с ее губ. Мой член такой твердый, что причиняет боль, но это не ради меня. Не ради того, чего хочу я.

Всё ради нее.

Еще больше ее магии наполняет грудь. Она согревает меня, но в ней есть и что-то зловещее. Грань, напоминающая мою собственную магию.

Тьма.

Подавляю потрясение, сгибая палец внутри нее, отслеживая признаки того, что ей нравится, реагируя на каждый всхлип и движение.

Моя сила наслаждается каждой секундой.

— О боже, Синнер.

— Работает, — шепчу, уткнувшись лицом в ее шею. — Работает, Афина. Продолжай открываться для меня.

Она снова всхлипывает, раздвигая ноги еще шире и стискивая пальцы в моих волосах.

— Забирай, — говорит она. — Забирай всё. Оно твое.

Хотя она говорит о магии, глубокая, первобытная часть меня отзывается, когда она выгибает спину и прижимается ко мне грудью. Она моя. Полностью, блядь, моя.

— Вот так, Афина, вот так, — не замедляя движений, я провожу большим пальцем по ее клитору. Хочу, чтобы она утонула в удовольствии. Чтобы ее захлестнуло им.

— Я держу тебя, — говорю, пока еще больше ее магии проникает в меня, будто находя свой дом. Моя сила ворочается и смещается, тени заполняют комнату.

Афине, кажется, всё равно. Я так долго подавлял свою силу, что это наконец похоже на свободу. И в ней я чувствую ту же свободу. А сила, которую она отдает мне… господи боже.

Ничего подобного раньше не чувствовал. Мои фантомы кричат, и я осознаю, что сам издал рев, когда тепло ее магии заструилось по моим гребаным венам.

Вся она струится по моим гребаным венам.

И только когда Афина достигает вершины, только когда извивается и выгибается подо мной, повторяет, что я владею ей, моя сила тоже тянется в ее грудь и отдает себя ей.

— Афина, успокойся.

Требуется пара ударов сердца, чтобы осознать: я больше не в лесу. Нет, я в сознании Афины. В ее воспоминаниях. Она стоит рядом с теми, кто, должно быть, был ее семьей. Чувствую эту близость, как чувствую ее эмоции и мысли.

И они очень, очень плохие.

Тьма окружает ее — тьма, которую она не видит.

Кэтрин кричит, чтобы она успокоилась, расслабилась, но Афина не слышит. Всё ее внимание приковано к матери.

— Скажи нам правду! — кричит она, сжав кулаки по бокам. — Почему нам нельзя в город? Что ты скрываешь?!

— Я ничего не скрываю! — отвечает мать. Но в голосе проступает страх.

Мать боится ее? Почему?

Маленькая кухня, где мы стоим, была бы уютной, если бы не гнев, отравляющий воздух.

— Это ради вашей же защиты, — говорит женщина.

— Ты и Отец твердите это годами, но это неправда, так ведь? Есть что-то еще. Ты прячешь нас как беглецов! Не можешь держать нас здесь вечно!

Мать — со всем своим страхом — ударяет маленьким кулаком по деревянной столешнице.

— Я твоя мать, и ты будешь меня слушаться, черт возьми! Я сказала — ты не пойдешь в город, значит, не пойдешь в проклятый город!

Грудь Афины быстро вздымается и опускается с каждым вдохом, пульс бьется на шее. Вместо того чтобы успокоиться, как продолжает уговаривать сестра, она заводится еще сильнее.

Но мать делает долгий, дрожащий вдох.

— Я не собираюсь сидеть здесь и слушать этот бред. Пойду остыть к ручью, — она останавливается перед Афиной, глаза блестят. — Если бы ты только была больше похожа на сестру. У Кэтрин никогда не было проблем с правилами…

— Ну прости, что не могу быть идеальной дочерью, как Кэтрин, прости, что я…

— Довольно, — обрывает мать.

— Нет, — выпаливает Афина. — Нет, я больше не собираюсь замолкать и сидеть смирно. Я хочу знать правду!

— Я не могу так, — мать взмахивает дрожащей рукой и вылетает прочь, оставляя кипящую Афину наедине с Кэтрин.

Два безмолвных удара проходят. Затем Кэтрин поднимает голову.

— Ты нарочно ее заводишь. Она всю жизнь только и делала, что заботилась о тебе. Успокойся, пока не натворила глупостей.

Если бы это было так просто. Гнев Афины неконтролируем, неостановим. Он гудит чем-то бо́льшим, чем простая эмоция. Чем-то более плотным, осязаемым.

— Она жалеет, что я вообще родилась. Знаю. Может, я ее и не виню, потому что иногда мне хочется, чтобы она умерла.

Мои глаза распахиваются, и всё, что я вижу, — это Афина. Она тяжело дышит подо мной, всё еще крепко вцепившись в волосы, пока спускается с вершины. Когда я выскальзываю пальцами из теплого лона, ее взгляд прикован к моему, и тело наконец расслабляется.

— Синнер, — шепчет она. — Ты это почувствовал?

Хорошо, значит, у нее тоже были странные видения. Мне не хочется спрашивать, что она видела. Нам не обязательно разбираться с этим прямо сейчас.

— Сработало, — говорю я. — Сработало, Афина.

— Ладно, — выдыхает она, но брови сведены. — Что теперь?

Закрываю глаза и качаю бедрами, но так, чтобы мой таз не соприкоснулся с ней. Но мы должны продолжать притворство. Должны сделать вид, что ритуал всё еще продолжается.

Она быстро подхватывает и запрокидывает голову, слегка постанывая. Мой член снова пульсирует, но я игнорирую ощущение.

Вместо этого сосредотачиваюсь на своей силе. Она чувствуется неконтролируемой. Неоспоримой.

И я посылаю ощущения вовне, как прежде, и приказываю теням искать.

На этот раз они легко проскальзывают сквозь магический барьер.

С силой Притязания я обновлен. А с силой Афины, что теперь грохочет в моей груди, я неостановим. Снаружи барьера, который должен был удерживать нас внутри, мои фантомы тут же находят мистика, использующего магию, чтобы заключить нас в эту комнату, и душат его без единого звука.

Светящиеся стены исчезают. Афина тоже это замечает.

— Ты только что…

— Приготовься, — поддразниваю, одергивая ее платье обратно на бедра. — Теперь мы будем драться до последнего. Пойдем заберем мою сестру.

Всё еще приходя в себя после лучшего оргазма в жизни, вскакиваю с кровати на ноги и следую за Синнером. Он, похоже, ничуть не потрясен той связью, что мы только что разделили. Пока что не могу позволить себе об этом волноваться. У нас есть куда более серьезные проблемы.

Его сила… магия буквально прорвала барьер, удерживавший нас в этом пространстве. В изумлении я смотрю, как с деревьев вокруг падают тела — охранники, прятавшиеся в темноте, летят навстречу смерти.

Синнер использует силу. Каждый раз, когда он это делает, в моей груди что-то отзывается легким притяжением — словно чувствую каждое его движение.

Теперь всё стало предельно ясно. Понимаю его. То, что видела в те несколько секунд эйфории…

Там была только смерть. Разрушение. Боль.

Может быть, мы действительно принадлежим друг другу.

Он с невероятной скоростью несется через лес, даже не проверяя, иду ли я следом. Теперь ему это и не нужно. Если Синнер чувствует хотя бы долю того, что чувствую я, то ему больше никогда не придется меня искать.

Учитывая, как он практически поглотил меня своими фантомами, мужчина впитал гораздо, гораздо больше моей магии, чем я — его.

Вокруг нас мечутся тени, укрывая от чужих глаз, словно темные тучи, застилающие лунный свет.

Мы обновленные. Стали сильнее. Быстрее. Нам больше не знаком страх.

Я ничего не боюсь, пока несемся через лес. Страха нет, — ни за себя, ни за Синнера. В этом лесу полно мистиков, это так. Но они нам не ровня.

Министерство нас недооценило. Они не поняли, насколько могущественными мы станем после Притязания.

Отныне мной больше никогда не будут пользоваться как пешкой.

Теперь я оружие. И принадлежу только себе.

Когда впереди показывается особняк, тени Синнера ставят на колени каждого встречного охранника. Мне не приходится драться, да и не придется. Сила Синнера бушует вокруг нас, словно зверь, обладающий собственным разумом. Если бы по венам сейчас не струилось столько адреналина, то я была бы потрясена. Даже заворожена.

Но на это нет времени. Чем дальше бежим, тем яростнее вопят босые ноги. Грубая лесная подстилка раздирает ступни, но я отталкиваю боль и концентрируюсь на решимости, что течет во мне. На силе. Мощи.

Мы спасем Маргарет и уберемся отсюда к чертовой матери.

Легкие горят, пока работаю ногами, пытаясь догнать Синнера.

Когда мы добираемся до небольшой поляны перед домом, он резко тормозит. Едва не врезаюсь в него, — ступни скользят по влажной траве.

Темные облака вокруг нас сгущаются, словно могут защитить от орудий, направленных в нашу сторону.

Синнер сверлит взглядом балкон на втором этаже, где Директор держит перед собой Маргарет, приставив кинжал к ее горлу.

— Еще одно движение — и она мертва! — орет эта стерва. — Еще одно движение, и я перережу ей глотку!

Синнер поднимает руки, сдаваясь, но тени вокруг нас не слабеют.

Начинаю думать, что он не смог бы заставить их исчезнуть, даже если бы захотел.

— Отпусти ее, — кричит он. — Она с нами.

— А вы двое принадлежите мне.

Сердце колотится так сильно, что боюсь — взорвется. Меня захлестывает волна за волной ненависти, ярости и тьмы Синнера.

Больше всего на свете хочу обвить всеми этими ощущениями горло Директора и сжать. Крепко.

Синнер резко переводит взгляд на меня, глаза расширены от потрясения. На мгновение могу лишь смотреть на него в замешательстве.

Только когда боковым зрением замечаю движение, до меня доходит, что вызвало такую реакцию. Его тени переползли через перила балкона и обвивают горло Директора, оттаскивая ее назад, подальше от Мэгс, и сжимают, пока ее лицо не становится багровым.

— О боже мой, — шепчу я.

— Афина, — медленно говорит Синнер, хватая меня за предплечье. — Что бы ты сейчас ни делала, не останавливайся.

Сердце замирает. Моя магия делает это? Моя сила управляет его фантомами?

Маргарет, шатаясь, отходит от Директора и теней.

— Синнер! — кричит она. — Помоги мне спуститься!

Он на полной скорости несется к парадной двери. Маргарет не может спрыгнуть, — слишком рискованно. Ей придется пройти внутрь и…

Тело врезается в меня слева, защитное темное облако разлетается вдребезги, и я с глухим стуком падаю на землю.

— Остановись! — голос Кэтрин визгливый и отчаянный. — Ты не понимаешь, что делаешь!

Моя концентрация сбивается, — Директор, без сомнения, освобождается. Черт. Вот дерьмо. Черт. Беги, Маргарет. Беги. Мне остается лишь надеяться, что Синнер доберется вовремя.

Перекатываюсь на спину, борясь за превосходство над сестрой. Она всегда была проворной, но стала гораздо сильнее, вступив в ряды Министерства. Ее движения резкие и свирепые, но предсказуемые.

Она царапает мои голые руки и грудь, но никакая физическая боль меня не остановит. Не тогда, когда на кону так много.

— Слезь с меня! — выгибаюсь и сталкиваю ее, потом заползаю сверху и прижимаю всем весом, вдавливая руки в траву, чтобы не могла царапаться. — Зачем, черт возьми, ты это сделала?

— Ты совершаешь огромную ошибку. И уже никогда не сможешь вернуться! — она мечется под моей хваткой, но бесполезно. Сестра никуда не денется.

— И отлично! — выплевываю я. — Как ты можешь это выносить? Знаю, мы всегда не ладили, но работать на них? Как ты можешь делать это так охотно? Тебе промыли мозги? Единственное хреновое объяснение тому, как ты можешь быть соучастницей того, что они творят! Ты что, не видишь, какое это безумие? Они заставляют людей спариваться, чтобы использовать силу в войне!

Из нее вырывается злобный рык.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

— Да ну? — магия Синнера тянет глубоко в груди, подавая знак, что он использует еще больше теней. «Выведи ее живой», — молю я. «Выведи и беги».

— Ты либо с Министерством, либо против. Ты хоть понимаешь, что случается с любым — мистиком или нет, — кто решает пойти против Министерства?

Ярость закипает в венах.

— Мне всё равно! Ничто из того, что ты можешь сказать, не заставит меня согласиться, что похищать невинных людей и заставлять их жить вот так — это нормально! НИЧТО!

Выражение лица сестры меняется — лишь на мгновение — с гневного на грустное. Но я не собираюсь вестись на ее уловки. Не снова. Не тогда, когда она обманывала меня уже не раз.

— Теперь ты прошла Притязание, — шепчет она, пытаясь вырваться. — Тебе нужна Директор. Тебе нужно Министерство!

Я даю ей пощечину. Сильно.

— Мне никто не нужен. И уж точно не нужна ты.

Она смеется, рот наполняется кровью.

— Это так ты думала о Матери и Отце? Поэтому убила их?

В ушах звенит, будто меня тоже ударили, разум немеет.

— Я их не убивала.

— Нет? — она снова смеется. — Забавно, до какой степени ты готова отрицать это, даже перед собой. Ты монстр, Афина. Убийца. А теперь, когда прошла ритуал, сила вырастет так, что ты не сможешь ее контролировать. Единственный способ обуздать ее — тренироваться под руководством Министерства.

Где-то вдалеке кричит Маргарет, отвлекая мое внимание от сестры ровно настолько, чтобы она ударила меня в ребра и перевернула, прижимая к земле.

— Ты не выберешься живой, — рычит она. — Тебе нужно Министерство!

Задираю подбородок, вглядываясь в этот проклятый балкон. Сцену почти полностью скрывают тени, но я улавливаю проблеск поджарого тела Синнера. Он всё еще без рубашки, мышцы перекатываются под лунным светом, пока он бьется с тремя охранниками.

Маргарет тоже дерется. Она только что врезала локтем в бок Директора, но Кэтрин вдавила колено мне в грудь, возвращая мое внимание к себе.

— Я никогда не стану им помогать, — выдыхаю, едва в состоянии вдохнуть. — Они чудовища.

— Они? — сестра запрокидывает голову и смеется, потом многозначительно смотрит на балкон. — Оглянись вокруг! Кто здесь чудовище?

Человек, разбрасывающий тени, возможно, и выглядит чудовищем для кого-то, но не для меня. Он — тихая сила, спасительная благодать…

— Кэтрин, — из леса выходит мужчина.

Она тут же выпрямляется и ослабляет хватку.

Он подходит ближе, глядя на нее.

— Отпусти ее.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

Когда мужчина оказывается в поле зрения, я узнаю его. Бенедикт, ее избранник.

С балкона доносится еще один крик, на этот раз Директора.

— Она не поймет! — умоляет Кэтрин.

Бенедикт шагает ближе, на секунду глянув на меня, и снова переводит взгляд на Кэтрин.

— Мы уходим. Сейчас же.

— Не надо, — она полностью слезает с меня, словно забыла, что считала меня угрозой. Что, черт возьми, происходит? — Знаешь, что случится, если ты это сделаешь.

Приподнимаюсь в сидячее положение, оборачиваясь к особняку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Синнер выбегает из парадной двери, сжимая одной рукой ладонь Маргарет.

Сердце подскакивает. Они смогли. Он спас ее.

Мгновением позже ужас снова накрывает меня. Мы окружены. Десятки охранников стягиваются всё ближе. У нас не так много времени, не если…

— Мы уходим, — снова говорит Бенедикт.

Кэтрин смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными не гнева, а страха.

Вскакиваю и бегу к Синнеру и Маргарет, оставляя голубков разбираться с их собственным хаосом.

— Маргарет! — кричу, срывая горло. — Синнер!

Где-то в этом дерьмовом спектакле, что зовется моей жизнью, начала думать о них как о своей семье. И это абсолютно пугающе.

Заключаю Маргарет в объятия, когда Кэтрин и Бенедикт нагоняют нас. Разворачиваюсь, пряча подругу за спину, готовая драться и убить их обоих, если они встанут на пути.

Но прежде чем успеваю нанести удар, Бенедикт поднимает руки, и мы впятером исчезаем.

Сжимаю руку Мэгс так, словно от этого зависит вся моя гребаная жизнь, пока падаем сквозь воздух.

Тяжелый удар, затем еще один — приземляемся на твердую землю, словно нас сбросили с неба.

Со стоном распахиваю глаза. Рядом Мэгс, Афина, Кэтрин и тот ублюдок, который только что… только что телепортировал нас.

Не успеваю сделать и вдоха, как уже вскочил на ноги и несусь на него.

— Какого хрена ты творишь? — обхватываю его горло ладонью и сжимаю, толкая назад. — Где мы?

Мужчина вскидывает руки.

— Я на вашей стороне, — выдавливает он. — Те охранники ни за что не дали бы вам уйти живыми. Никому из вас. Я вытащил нас оттуда.

— Бенедикт — двойка. Он умеет прыгать сквозь пространство. Это его дар, — Кэтрин, шатаясь, отходит на несколько футов, затем сгибается пополам, и ее рвет. Выпрямившись, она вытирает рот тыльной стороной ладони и кривится. — Не могу сказать, что одобряю.

Чуть ослабляю хватку, но не отпускаю его.

— Зачем? — спрашивает Афина из-за моей спины, тоже поднимаясь на ноги. — Зачем тебе помогать нам? Кэтрин меня ненавидит. Только и хотела, чтобы Министерство использовало нас как оружие.

Бенедикт косится на Кэтрин.

— То, что она моя избранница, не значит, что мы разделяем одни убеждения. Она не сидела в тех темницах. Не так, как я.

Опускаю руку и отступаю, — сердце бешено колотится.

— Это было глупое решение, — говорит Кэтрин, — лицо кривится от отвращения, когда она отходит подальше от лужи рвоты на земле. — Они придут за нами. Сам знаешь.

Бенедикт пожимает плечами.

— Сначала им придется найти нас.

— Должна признаться, — произносит Мэгс, подходя ко мне, — перебрала кучу вариантов, но такого среди них не было.

Мы впятером стоим в кругу, разглядывая друг друга. Воздух густой от напряжения — будто прикидываем, кому из новых спутников можно доверять. Затем Мэгс начинает смеяться. По-настоящему смеяться.

Сначала тихо. Довольно сдержанно. Но смех быстро превращается в полноценный приступ. Девушка хватается за живот и сгибается пополам, заливаясь хохотом.

Боже, моя сестра сумасшедшая.

Афина хихикает, прикрывая рот ладонью, словно пытаясь остановить звук. Но уже через пару секунд сдается и смеется в голос. Следом ломается Бенедикт. Это почти… освежает? Когда в последний раз я слышал звук настолько легкий, настолько полный надежды? Уж точно не в те месяцы, что провел в темнице.

Кэтрин не поддается. С чего бы? Она против всего этого. Скорее всего, снова попытается предать нас. Но что означает ее связь с Бенедиктом?

Они такие разные. А он вмешался и телепортировал нас оттуда без колебаний.

Почему? Почему этот мужчина рискнул собственной жизнью, чтобы спасти нас?

— Нужно найти укрытие на ночь, — говорю, отворачиваясь от этой компании нелепых детей. — Здесь небезопасно. Как сказала Кэтрин, они придут за нами.

Смех постепенно стихает, и я чувствую лишь легкий укол вины за то, что стал тому причиной.

— Я знаю, где мы, — говорит Бенедикт. — В северных землях.

Ох, черт.

— Ты телепортировал нас на пол-Ашоры?

Он приподнимает плечо в небрежном пожатии.

— Сила кровавой луны усиливает дар. Всего лишь хотел унести нас в безопасное место.

— У Министерства есть другие прыгуны? Те, кто может последовать за тобой?

— Насколько я знаю, нет, — отвечает он. — Может, где-то на фронте, но при Директоре таких нет.

Оглядываю окрестности, замечая, что лес здесь реже. Листья светлее, стволы выше. Они не душат плотной зеленью, как прежний лес. Укрытий мало, трава почти достигает колен.

— Где ближайший город?

Бенедикт озирается. Всё вокруг выглядит одинаково, черт возьми. Месяцы назад я, может, и ориентировался бы лучше. Но сейчас? Провел последние несколько месяцев в темнице. Понятия не имею, где верх, а где низ.

Бенедикт указывает вперед.

— Туда. Это недалеко.

— Отлично, — я до сих пор без обуви. Афина тоже. Прекрасно осознаю отсутствие рубашки, а на ней — ну, одежды, в целом. Все остальные одеты приличнее, чем мы, но нам всем нужно укрытие.

И быстро.

Остальные выстраиваются позади, пока мы направляемся в сторону, где, по словам Бенедикта, ждет цивилизация. По правде говоря, понятия не имею, куда, черт возьми, мы идем. Но вечно оставаться здесь нельзя.

Министерство придет за нами. Нигде сейчас не безопасно.

Тишина. Никогда не возражал против тишины. Предпочитал ее шуму. Зачем тратить силы на разговоры, если молчать куда приятнее? Половина того дерьма, что болтают люди, — пустая трата времени. И дыхания тоже.

Часами тащимся сквозь высокую траву в темноте. Ступни кричат от боли, изрезанные и разодранные местностью. Кэтрин не проронила ни слова с тех пор, как мы отправились в путь. Даже Мэгс с Афиной в основном молчали, лишь изредка перешептываясь в хвосте группы.

Впервые в жизни тишина сводит меня с ума.

Буквально выдыхаю с облегчением, когда кто-то наконец подает голос.

— Стойте! — кричит Мэгс. — Притормозите!

Разворачиваюсь и вижу: Афина остановилась, прижав ладонь к стволу дерева, а Мэгс стоит рядом, поддерживая ее.

— Нам нужен перерыв. У нее кровь!

Быстро осматриваю Афину, оценивая повреждения. Она многое пережила этой ночью. Мы оба. Но если мои ступни просто саднят и стерты от ходьбы, ее буквально покрыты кровью.

— Что, черт возьми, случилось? — спрашиваю, сокращая расстояние между нами. — Почему не сказала раньше?

— Я в порядке, — выдыхает она. — Просто нужна минута.

Длинные темные волосы рассыпались по лицу, спутанные и влажные от испарины, а на горле проступают синяки — явные отпечатки ладоней, которые, полагаю, оставила Кэтрин.

С ней я разберусь позже.

— Мы не можем продолжать идти, не так, — говорю я. — Бенедикт, можешь перебросить нас на остаток пути?

Он вздыхает.

— К сожалению, потратил все силы до последней капли, чтобы вытащить нас из особняка. Никогда раньше не прыгал с пятью людьми. Пройдут часы, прежде чем восстановлю хоть немного.

Желудок болезненно скручивает. Черт.

— Ладно, нужен новый план. Ты не можешь идти дальше, когда твои ноги практически отваливаются.

— Я же сказала, всё в порядке, — возражает Афина, глядя на меня с тем же упрямым огнем, что и в день нашей встречи.

— Я могу исцелить ее, — Кэтрин шагает вперед.

Афина уже выставила руку.

— Ни за что.

— Не будь такой упрямой. — Кэтрин делает еще шаг к сестре. — Тебе явно это нужно…

— Я сказала нет!

Группа затихает, — слова Афины эхом разносятся среди деревьев. Кэтрин могла бы ее исцелить. Я сам наблюдал, как она делала это множество раз в темнице, и мы видели ее дар в действии за ужином у Директора.

Но Афина не желает иметь ничего общего с сестрой-предательницей. И уж точно не хочет ее доброты. Это чувство мне очень хорошо знакомо.

— Ладно, — выхожу вперед и мягко отстраняю Мэгс. — Тогда я понесу тебя. Мы всё равно не можем быть так уж далеко.

— Ты серьезно… — слова Афины обрываются, когда подхватываю девушку на руки, — она обвивает мою шею и держится крепко. — Это нелепо! Я могу идти!

— Нет, не можешь. И чем сильнее поранишь ноги сегодня, тем труднее будет идти завтра. Не упрямься.

С хихиканьем Мэгс снова выходит на тропу. Кэтрин закатывает глаза и следует за моей сестрой, Бенедикт шагает с ними в ногу.

— Ты невероятен, — шепчет Афина, прижимаясь ко мне.

Упиваюсь ощущением маленького тела, прижатого к моей груди.

— Ты не можешь нести меня всю дорогу. Ты тоже без обуви, знаешь ли.

— Мои ноги покрепче твоих, — напоминаю. — И ты еще не видела, что значит «невероятен».

Синнер и Бенедикт поражены тем, насколько крохотным оказался городок, на который мы наткнулись. Но Кэтрин и я выросли в маленьком доме в глуши. Это место показалось нам огромным. Да, пару раз ездила с братьями и сестрами на ближайший рынок, но это не было городом. Просто несколько окрестных ферм собирались вместе для торговли.

А сейчас? Здесь… невероятно. Десятки — нет, сотни людей заполняют улицы даже сейчас, далеко за полночь. Они смеются. Болтают. Пьют. Лавки освещены, торговцы продают фрукты и мясо. Гирлянды огней перекрещиваются над булыжными мостовыми, окутывая всё волшебным сиянием. Всё, кроме меня. Свет лишь подчеркивает, насколько легко я одета, пока полуголый мужчина несет меня через город.

Так что, да, очень здорово.

— Сюда, — говорит Бенедикт. — Тут сразу за углом есть гостиница.

Цепляюсь за шею Синнера, пытаясь быть как можно неприметнее. Он несет меня уже больше часа без единой жалобы. Да, мужчина огромный и мускулистый, но он не сверхчеловек, черт возьми.

— Ты прекратишь это делать? — шипит он мне на ухо.

— Что делать?

— Перестань пытаться держаться сама. Ты оскорбляешь меня, полагая, что не смогу удержать твой вес.

— Я просто пытаюсь помочь!

— Ну, не надо, — он прижимает меня крепче. — Мне не нужна твоя помощь, я и сам прекрасно справлюсь.

Ладно. Расслабляюсь в его руках, пока мы подходим к гостинице. Бенедикт придерживает дверь, Синнер, пригнувшись, входит в уютное здание. Маргарет и Кэтрин уже внутри, разговаривают с молодой женщиной за деревянной стойкой.

— Нам нужны комнаты на ночь, пожалуйста. Как минимум три.

Женщина оглядывает нас. Сказать, что мы не в порядке, — ничего не сказать. Синнер и я босые, практически голые и в крови. На Кэтрин и Маргарет белая одежда, испачканная кровью. Единственный, кто выглядит хоть отдаленно цивилизованно, — Бенедикт, чей белый костюм покрыт грязью, но без кровавых пятен, которые остальные не могут скрыть.

Он шагает вперед и вытаскивает деньги из кармана.

Хоть кто-то здесь может заплатить. Может, он пригодится не только для телепортации.

— У нас только две комнаты, — фыркает она. — Ночь оживленная. Хотите берите, хотите нет.

Бенедикт закатывает глаза.

— Ладно. Берем.

Взяв плату, она протягивает два ключа.

— Кухня открыта всю ночь, если проголодались, — она глядит на меня и Синнера. — И постарайтесь не запачкать всё кровью, пожалуйста.

Синнер выхватывает ключ из рук Бенедикта, перехватывает меня поудобнее и направляется к коридору с закрытыми дверьми.

— Мэгс, идем!

— Куда вы? — кричит Кэтрин нам вслед. — Я хочу быть с сестрой!

— Нет! — хором отвечаем мы — Мэгс, я и даже Синнер. И от этого в груди разливается тепло — там, где ему совершенно не место. Мои новые друзья защищают меня. Назовите это силой кровавой луны или как угодно, но это даже приятно.

— Мы найдем тебя, когда будем готовы поговорить, — бросает Синнер через плечо, передавая ключ Маргарет.

Когда она закрывает дверь, Синнер наконец ставит меня на ноги.

Мы одновременно выдыхаем. Впервые за весь вечер я позволяю плечам расслабиться. Ослабляю бдительность — совсем чуть-чуть, — когда мы наконец оказываемся отгорожены от шума города.

Даже во время нашего тихого путешествия сюда я была на взводе. Невозможно расслабиться в присутствии Кэтрин.

— Не стоит им доверять, — говорю я.

Маргарет уже сбросила туфли и забралась на большую кровать в центре комнаты.

— Твоя сестра тебя действительно ненавидит, да?

Синнер с усмешкой подходит к дальнему окну. Он выглядывает на мгновение, оценивая вид, затем перепроверяет замок и задергивает штору.

— Можно с уверенностью сказать, что мы никому не можем доверять, — говорит он. — Никому за пределами этой комнаты.

Я улыбаюсь.

— О, ты мне доверяешь?

Он приподнимает бровь, бросая на меня странный взгляд, от которого сосет под ложечкой.

— Бенедикт предал Министерство сегодня ночью. Просто так. Зачем ему это? Почему сейчас?

— У тебя была возможность поговорить с ним в особняке? — спрашиваю Маргарет. — Или с Кэтрин? Они тебе что-нибудь рассказали?

Она приподнимается на локтях.

— Они со мной особо не разговаривали, но я пару раз заставала их за ссорой. Похоже, Кэтрин вообще мало кто нравится.

— Ты права. До сих пор не могу поверить, что она пыталась помешать мне уйти. Она действительно настолько заблуждается?

Синнер пожимает плечами.

— Должно быть, ей что-то за это перепадает. Может, Директор пообещала что-то в обмен на твое послушание.

— Может быть, — в груди сжимается. Она моя чертова сестра. Моя семья. Синнер и Маргарет защищают друг друга. Они умрут друг за друга. Синнер практически разорвал себя на части, когда Маргарет была в опасности.

А вот Кэтрин безразлична к моим страданиям. Она хочет заставить меня остаться. Злость на лице, когда она дралась со мной… Я этого не понимаю.

Но разберусь. Ни за что на свете не позволю ей обманом заставить меня работать на Министерство. Ни разу за то время, что нас держали в плену, даже не думала об этом.

Сжечь их дотла? Убить Директора голыми руками? Вот такие мысли приходят мне в голову.

Министерство утверждает, что помогает мистикам, а на деле держит нас на цепи и калечит, чтобы мы вынуждены были полагаться на них ради выживания. И зачем охотиться на всех нас? Зачем прочесывать окраины континента в поисках мистиков?

Власть. Контроль.

Они не могут выиграть войну без нас. И поняли это давным-давно. Целая армия земных солдат — ничто по сравнению с небольшой группой троек.

Но хотят ли мистики войны? Не знаю достаточно, чтобы понять общее мнение, но ясно, — Министерство несет насилие одаренным, которые хотят лишь жить в мире, как мы когда-то.

Нет, я никогда не стану им помогать. Ни за что на свете.

Желудок громко урчит, и оба спутника смотрят на меня. Кладу руку на живот, хоть это и не приглушает звук.

— Нам нужна еда, — объявляет Синнер. — И одежда.

Ха. Еще мягко сказано. Я выгляжу как ночная бабочка, заявившаяся сюда в таком виде.

Черт, после того, что случилось ранее этой ночью, я себя таковой и чувствую.

— Оставайтесь здесь, — говорит он, направляясь к двери.

Гляжу на Маргарет, ожидая, что она запротестует, но девушка растягивается на кровати, раскинув руки и ноги, с закрытыми глазами. Черт бы ее побрал за способность так легко засыпать.

— Ты шутишь? — шиплю. — Я иду с тобой!

Он разворачивается, сверкая глазами.

— Нет, не идешь.

— Иду. А вдруг ты увидишь Кэтрин и Бенедикта снаружи? Маргарет будет в порядке, пока дверь заперта. Я иду.

Действительно ли мне нужно идти с ним за одеждой и едой? Возможно, нет. Но адреналин всё еще бурлит в крови. Мне нужно выйти отсюда. Выйти из этой комнаты, из этой чертовой гостиницы.

— Ладно, — говорит Синнер. — Но как только найдем что нужно, сразу возвращаемся.

Усмехаюсь.

— Я не собиралась осматривать весь город, если ты об этом.

Сунув ключ в карман, мужчина закатывает глаза и шагает прочь. Когда он тянет дверь на себя, мышцы его спины перекатываются. Черт, это сексуально. Я привыкла видеть Синнера без рубашки, но теперь всё ощущается… иначе.

Просто смотрю на него и уже чувствую себя голой, будто он читает каждую мою мысль.

В коридоре зловеще тихо. Ни следа Кэтрин или Бенедикта. Ступни вопят от боли при каждом шаге, но я прикусываю язык и терплю.

— Тебе не следует ходить, — голос Синнера едва громче шепота. — Я прекрасно могу сам добыть еду и одежду.

— Ты не был в реальном мире месяцами, — напоминаю ему. — Я не отпущу тебя одного.

Мужчина поворачивается в темном коридоре, его тело отбрасывает на меня тень. Между нами пробегает искра, хоть мы и не касаемся друг друга. Боже, он близко. Так близко, что протяни я руку — и коснулась бы его…

— Не доверяешь мне, Новенькая? — улыбка, которую он мне дарит, — та самая самодовольная, раздражающая ухмылка, что тысячу раз видела в темнице. Та, что я ненавижу.

В груди сжимается от чувства, которое отказываюсь признавать разочарованием.

— Снова к прозвищам, да?

— Если снова становишься упрямой, то да.

Скрещиваю руки на груди и выпрямляюсь во весь рост.

— Ты меня не запугаешь. Все остальные, может, и дрожат под твоим взглядом, но не я.

Он придвигается еще ближе.

— Нет?

Мое тело вспыхивает, пока Синнер пожирает меня взглядом, задерживаясь на губах, потом на шее. Его взгляд опускается всё ниже и ниже, и воспоминания всего лишь нескольких часов назад заливают тело жаром.

Это не только химическая реакция, но и часть меня, которую глубоко похоронила, — другая часть меня, которую я очень сильно стараюсь игнорировать, тоже оживает.

— Когда ты собиралась рассказать мне о своей маленькой силе?

Вся бравада испаряется, и я ерзаю.

— Не хочу говорить об этом сейчас, — делаю шаг назад и обхожу его, но останавливаюсь, когда Синнер смещает свое массивное тело и вытягивает мускулистую руку.

— Ты расскажешь мне всё, — говорит он, зажимая меня у стены. — До мельчайших подробностей

Мое сердце пускается вскачь. Его слова — больше, чем угроза. Больше, чем мужская тактика запугивания, чтобы получить желаемое.

Он видел что-то во время Притязания. Части меня. Мое прошлое. Магию.

Мою магию. Неужели я и правда принимаю тот факт, что у меня есть магия?

Стискиваю зубы. Некоторые тайны не могут оставаться погребенными.

— Ладно, — говорю я. — Сначала еда. И гребаная выпивка.

— Ты поела, — рычит Синнер, нарушая тишину, повисшую между нами в последние полчаса. — Теперь начинай говорить.

— Ого, — говорю, взяв холодную бутылку эля.

Синнер находит место в дальнем углу таверны рядом с гостиницей. Для такого людного города место на удивление пустое. Только горстка посетителей общается в обеденном зале, и все они на другом конце помещения. Лишь несколько человек откровенно таращатся на нас, но мы почти спрятаны в углу, и они быстро отводят взгляд.

У этих людей хватает своих забот.

Пользуясь уединением, которое нам выпало, Синнер настаивает, чтобы я говорила.

Ладно. Он хочет поговорить? Хорошо. Хочет знать, насколько больной и извращенной была моя жизнь?

Могу исполнить его желание.

Проглатываю обжигающую жидкость в несколько глотков.

— Тебе правда стоит выпить, — говорю я. — После того, через что мы прошли, ты заслужил.

Синнер усмехается.

— Я не пью.

— Правда? — приподнимаю бровь. — Это удивительно.

— Почему ты так говоришь?

Пожимаю плечами.

— Большой, крутой парень, который хочет, чтобы все его боялись. Не знаю. Ты похож на такой тип.

Он опускает локти на маленький столик и наклоняется ближе, интенсивность его внимания прожигает меня насквозь.

— Ты ни черта обо мне не знаешь. Понятия не имеешь, какой была моя жизнь до встречи с тобой. Я не тот парень, за которого принимаешь меня.

Чуть не давлюсь напитком.

— Поверь, я знаю больше, чем ты думаешь.

Он замирает.

— И что это должно означать?

Напряжение сгущается в воздухе. Он точно знает, о чем я говорю. Синнер видел части моей жизни так же, как я видела части его.

— Ты знаешь, о чем я. Видела кое-что.

— Что? Что именно?

Никогда не знала Синнера как спокойного парня, но эта версия слегка нервирует. Он почти вибрирует от предвкушения, но есть и что-то еще. Страх, может быть?

Черт. После того, что видела, я его не виню.

— Говори. Сейчас.

Вдыхаю, затем прогоняю стресс с долгим выдохом.

У него нет причин злиться на тебя, Афина. Ты не виновата, что вас заставили обменяться меняющими жизнь воспоминаниями во время Притязания.

— Я видела тебя и Маргарет. Она была моложе. Милая, — улыбаюсь, не в силах сдержать, как сердце сжимается при воспоминании о моей подруге. — Она и сейчас милая, пойми меня правильно, но тогда она выглядела… мягче, — пожимаю плечами. — Я видела тебя. Ты тоже был моложе. Еще не такой сильный. Ты был привязан к стулу, руки связаны за спиной.

Тьма мелькает в его глазах. Он точно знает, о каком воспоминании я говорю.

— И твой отец был там.

Снова глубоко вдыхаю, ожидая, что он заговорит. Подтвердит, что понимает, о чем я. Хоть что-нибудь. Вместо этого Синнер смотрит на меня, лицо — бесстрастная маска.

— Он… — захлопываю рот. Делиться этой информацией неправильно, даже если это настоящее воспоминание Синнера.

Детали очень личные. Говорить о них кажется слишком большим вторжением.

Тот Синнер, которого мучил и третировал собственный отец, — не тот Синнер, что сидит передо мной сейчас, и всё же каким-то образом он — это он.

Это тот опыт, что превратил нас в холодных, бессердечных существ, не так ли? Ад, через который мы прошли, сформировал нас такими, какие мы есть.

Жизнь превратила нас в воинов. И как жестоко, что стольких других она не тронула.

Не то чтобы сама была воином. Я ничто. Никто. Не пережила того, что пережил Синнер. То, что я видела…

— Он что? — настаивает Синнер.

Опускаю взгляд на стол между нами, не в силах выдерживать сердитый взгляд.

— Он пытал тебя. Кнуты. Ножи. Оружие, которого я никогда не видела. Твои тени были повсюду, но он хотел большего. Хотел, чтобы ты стал чем-то большим.

Злая улыбка появляется на его лице.

— Он хотел, чтобы я стал убийцей.

— Знаю, — сцепляю руки на коленях. — Видела и это.

— Не заставляй меня делать это, — молодой Синнер совсем не похож на того бесчувственного человека, которого я узнала. Молодой Синнер мягче. Добрее. Сердце щемит. Прекрасно знаю, что бывает с такими добрыми сердцами.

Тени окружают его, оплетая тело, обвивая конечности, будто могут защитить. Будто могут остановить то, что должно случиться.

— Это для твоего же блага, Элайджа! — отец Синнера высокий, с такими же растрепанными волосами, как у сына. Но в нем нет доброты. Только зловещее намерение таится за взглядом. А то, как он смотрит на сына? Как затягивает веревки вокруг тела Синнера, пока мальчик не кричит? Этот человек заслуживает ада. Даже хуже.

Затем вижу Маргарет, в углу, плачущая.

— Видишь, что ты делаешь со своей сестрой? Всё это, чтобы защитить ее, понимаешь? Покажи свою силу, и мне не придется так с ней обращаться. Ты же предпочтешь, чтобы это был ты, а не она, правда?

Глаза Синнера расширяются, лицо искажается болью. Потому что его отец не просит простой демонстрации теневой магии.

Он хочет смерти.

Напротив Синнера сидит другой мальчик примерно того же возраста. Его глаза умоляют, но есть во взгляде и что-то еще. Прощение.

Прощение за что? Не уверена. До тех пор, пока несколько мгновений спустя.

— Убей своего друга. Я знаю, ты на это способен.

— Не хочу. Я не хочу этого делать!

— Всё в порядке. Всё в порядке, Элайджа. Я не буду винить тебя за то, что ты должен сделать.

Почти физически ощущаю смятение в крови Синнера. Его друг или его сестра, оба невинны. Оба слишком добры для этого мира.

Синнер когда-то тоже был таким. Но то, что случилось дальше, становится первым шагом к превращению его в того монстра, которым он является сейчас.

Его отец подходит к юной Маргарет и хватает ее за руку так, что девочка кричит. Он вытаскивает серебряное лезвие из-за пояса и проводит им по ее щеке, оставляя тонкую дорожку крови.

— Делай это. Выхода нет. Делай, или она тоже умрет.

— Мне так жаль. Мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль.

Извинение — песнопение. Молитва. Мантра, которую буду слышать во сне до конца своей жизни.

Мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль.

Тени вырываются из груди Синнера, обвивая тело его друга и сжимая, пока они оба не кричат.

А потом звук резко обрывается.

Взгляд Синнера становится пустым, когда он осознает, что натворил.

— Видишь? Это было не так уж трудно, правда, мой мальчик? — говорит отец, опускаясь перед ним на колени с омерзительной улыбкой на лице.

Мужчина напротив прочищает горло, его взгляд всё еще прикован к моему лицу.

— Тогда ты знаешь, на что я действительно способен, — тон сухой, пустой. — И ты также знаешь, что я сделаю всё, чтобы защитить сестру.

Наконец нахожу в себе смелость посмотреть на него в ответ.

— Он был твоим другом, — мягко говорю я. — Это было жестоко со стороны твоего отца. Он не имел права.

С мрачным смешком Синнер откидывается на спинку стула.

— Он не имел права на многое. Ты видела лишь проблеск того, на что он был способен. Но это не меняет того, кто я есть. Если бы он не заставил меня стать убийцей, это сделал бы кто-то другой.

В животе разрастается холодная пустота.

— Я в это не верю.

Он изучает меня, нахмурив бровь, затем выдыхает и полностью переворачивает разговор, заставляя меня защищаться.

— А что насчет тебя? Когда ты поняла, что убийца?

Мгновенно застываю.

— Я не…

— Вся твоя семья. Почти не могу в это поверить. Кэтрин была права насчет тебя.

Ударяю ладонью по столу, заставляя тарелки загреметь.

— Кэтрин ничего обо мне не знает.

— Она знала, что ты могущественна. Директор тоже.

— Они догадывались. Никогда не знали наверняка.

Синнер молча смотрит на меня. Честно говоря, тишина хуже, чем град вопросов и грубых замечаний. Меня нервирует необходимость находиться под его молчаливым пристальным взглядом. Хочу знать, о чем он думает. Что думает обо мне теперь, увидев так много.

Тоже считает меня монстром? Будет ли он когда-нибудь смотреть на меня так, как смотрел сегодня, когда мы были заперты внутри барьеров?

— Ты спасла жизнь Маргарет, когда использовала свою магию, чтобы задушить Директора, — его тон теперь чуть мягче. — Не думал, что ты действительно сможешь это сделать.

Я ничего не говорю. Теперь он чувствует мою магию, как я чувствую его, но бой у особняка был таким хаотичным, таким быстрым, что не осознавала, что делаю, пока Директор не начала задыхаться.

— Я не могу это контролировать. Это просто… происходит.

Тишина снова окутывает нас.

— Поэтому ты так боишься это принять?

К горлу подступил ком, глаза защипало, нежеланные эмоции бушуют в груди.

— Я не хотела никому причинить боль.

Одно мгновение тишины, — удар сердца.

— Я знаю.

Подавляю рыдание.

— Никогда не хотела причинить боль своей семье.

Еще одно биение в груди.

— Я знаю.

Когда наконец поднимаю глаза, Синнер смотрит на меня, но вместо холодного взгляда, к которому так привыкла, выражение его лица мягкое, глаза полны жалости.

Мы сидим так, пока еда не остывает, а остальные посетители не расходятся. Не говорю больше ни слова. Он тоже.

Но я чувствую это, — перемену в связи между нами. Фундаментальное изменение того, что нас связывает.

Вместо горькой ненависти теперь понимание.

И как бы ни было противно признавать, это утешает.

— И как будем покупать одежду? — спрашивает Афина, когда мы выскальзываем на улицу. — У нас нет денег и выглядим мы кошмарно.

Я усмехаюсь.

— Деньги не всегда нужны. А я-то думал, ты умеешь общаться с людьми и всё такое.

Хотя взгляд устремлен вперед, чувствую, как она метает в меня молнии.

— Что? — тон полон вызова. — Ты планируешь торговать телом на улице? В таком виде, может, и заработаешь на один ботинок.

Когда мы сворачиваем на узкую улочку, кладу руку ей на талию и наклоняю голову.

— Почему? Тебя бы это расстроило?

Она закатывает глаза и отходит подальше.

— Не обольщайся.

На самом деле — настоящее облегчение, что Афина может шутить и дерзить после всего, что пережила этой ночью. После всего, что пережила за последнее время, если честно. Мне не хочется выпытывать у нее больше подробностей о гибели семьи или о силе, что течет в ее венах. О силе, которую она так ненавидит.

Потому что точно знаю, каково это. Знаю, каково ненавидеть часть того, что составляет саму суть человека. Вместо того чтобы принять тьму, как это сделал я, она вытолкнула ее. Заперла в клетке. Девушка убила всю свою семью — кроме Кэтрин, — но ни одна смерть не случилась по ее желанию. Она не могла себя контролировать. Ее не тренировали и не заставляли использовать магию каждый день, как меня.

То, что делал мой отец, было ни чем иным, как злом. Он заставлял меня делать вещи, о которых я даже не в силах вспоминать. Но необходимость использовать силу означала, что я научился управлять ею так, как хочу.

Одаренные — так нас называют. Скорее, проклятые.

Из всех мужчин в той чертовой темнице я, кажется, единственный, кто ненавидел то, кем был. Остальные почти гордились своими дарами. Кто-то мог передвигать мелкие предметы. Читать мысли по желанию. Телепортироваться, как видно.

Но никто не мог убивать тенями, которые подчинялись им.

Смерть. Вот мой дар.

Полагаю, Афина тоже была проклята своей версией этого дара. Хотя, судя по тому источнику силы, с которым столкнулся, ее дар уходит гораздо глубже. Еще не видел, на что она по-настоящему способна. Даже теперь, когда могу ощутить ее магию на вкус, чувствую острее, чем когда-либо, и даже могу частично управлять ей, если захочу, — чутье подсказывает не давить и действовать осторожно.

Афина думает, что я наконец раскрыл ее тайну. Но это еще не всё. Есть грани, о которых даже она не подозревает.

— Сюда, — говорит девушка, дергая меня за руку, когда подходим к магазину одежды. В одном она права: выглядим мы абсолютно безумно.

Нам нужна одежда, и, черт возьми, Афине нужны ботинки. Нам обоим.

Она отпускает мою руку, но прежде чем успевает отойти, ловлю ладонь и притягиваю к себе.

— Следуй моему плану, — приказываю, когда переступаем порог.

Лавка маленькая — всего несколько вешалок с одеждой, ровно столько места, чтобы поместились мы и продавщица, которая нас встречает.

— Добро пожаловать, — говорит женщина. — Вы, похоже, нуждаетесь в чем-то потеплее! — она симпатичная. Не такая красивая, как Афина, но симпатичная.

— Именно так, — отвечаю с ухмылкой.

Она краснеет и отводит взгляд. Девушка примерно моего возраста, может, моложе.

— Ну-у, — запинается она, — у нас есть кое-что, что могло бы подойти Вам и вашей… — девушка глядит на Афину и замолкает.

— Моей сестре, — отвечаю я.

Афина прожигает меня взглядом полным такой ненависти, что удивляюсь, как не падаю замертво, но сохраняю самодовольную улыбку на лице.

Мы быстро выбираем одежду, — Афина сверлит меня взглядом всё это время. Болтаю с продавщицей, втираюсь в доверие, и к тому моменту, как мы берем всё нужное, она с радостью соглашается, чтобы мы занесли деньги позже.

Снова оказываемся на оживленной улице и Афина бьет меня по руке.

— Ты издеваешься?! Сестра?

Я подавляю улыбку.

— План сработал, и ты это знаешь.

— Ой, да ладно, — хотя Афина прячется за сарказмом, от нее исходит гнев. Может, я и больной, но мне это, пожалуй, даже нравится.

Веду ее по булыжной мостовой.

— Давай вернемся в гостиницу, пока Мэгс не проснулась и не решила мириться с Кэтрин и Бенедиктом.

Дорога обратно тихая. Спокойная. Хотя хромота Афины снова вернулась — и мне самому едва удается подавить желание захромать, — ночь приятна. Более чем. Огни, протянутые поперек узкой улочки, создают красивое сияние, освещая прохожих. Чем дольше мы идем, тем очевиднее становится, что местные жители здесь по-настоящему счастливы.

Трудно поверить, что люди могут быть так безмятежны. Как жизнь может идти своим чередом, когда я столько пережил? Как столько людей могут жить, улыбаться, когда я сам едва дышу?

Временами это чертовски давит.

В гостинице Маргарет всё еще спит как убитая. Конечно. Она всегда спала крепко. Беззаботно. Мирно.

За это я благодарен. Готов был бы сторожить ее сон каждую ночь, лишь бы она отдыхала, не тревожимая кошмарами.

Афина на цыпочках проходит дальше в комнату, явно не желая ее будить.

— Сюда, — шепчу, кивая в сторону маленькой ванной на другом конце комнаты.

Она напрягается, глядя то на меня, то на закрытую дверь и обратно.

Разум захлестывает миллион вопросов о ее реакции. Черт, как бы я хотел, чтобы у меня проявилась способность читать мысли.

Прежде чем успеваю спросить, в чем дело, она на цыпочках подходит к двери ванной.

Следую за ней и бесшумно закрываю дверь.

Бросаю охапки одежды на маленькую белую столешницу рядом с раковиной. Комнатка маленькая, но чистая, с унитазом и небольшой душевой в углу. Настоящая роскошь по сравнению с удобствами в темнице.

Осознание, что мне не нужно беспокоиться о дюжинах мужчин, которые могут войти и застать Афину, — лучшая часть всего этого.

У свободы есть свои плюсы, полагаю. По крайней мере, пока.

Девушка поворачивается ко мне спиной и открывает кран, — вода барабанит по плитке.

Тут же поднимается пар, затуманивая маленькое потрескавшееся зеркало над раковиной.

— Ты первый, — говорит она. — Я подожду.

— Нет, ты. Тебе нужнее, чем мне.

Она склоняет голову набок.

— Намекаешь, что я воняю?

Резко вдыхаю и окидываю ее взглядом.

— Афина, ты вся в грязи и крови.

— А ты нет?

В груди вспыхивает раздражение.

— Всегда такая упрямая?

— Только когда ты такой невыносимый, — прищурившись, она разглядывает меня.

Блядь, девушка в ужасном состоянии. И всё равно чертовски красива. С каждым часом моя сила всё больше отзывается на нее, всё яростнее рвется защитить. Она требует протянуть руку, провести пальцем по грязной щеке Афины.

Вместо этого сжимаю кулаки и поворачиваюсь к двери.

— Поторопись, — приказываю. — Скоро рассветет.

Несколько секунд она не двигается. Несколько секунд представляю, как она делает шаг вперед, кладет руку мне на плечо и заставляет повернуться к ней.

Я не всегда хотел быть таким. Не стремился стать холодным ублюдком, который отталкивает девушку при каждой возможности. Я играю с ней в игры. Знаю. Афина растеряна, уязвима, — прошла через такой ад, а я только делаю хуже.

После всего, через что она прошла…

— Ладно, — говорит она. — Не оборачивайся.

Остаюсь на месте, пока она стягивает лохмотья белого платья. Чертовски ненавижу это платье. Оно слишком напоминает о Министерстве. Они так много отняли у нее. У нас.

Но в итоге они нас не сломали. И никогда не сломают. Афина готова была полностью покориться во время Притязания, если бы это означало свободу.

Но какой ценой? От чего она готова отказаться в обмен на контроль над своей жизнью?

Некоторая свобода — иллюзия. Знаю достаточно, чтобы понимать это.

Звук воды, касающейся ее тела, отвлекает от мыслей, позволяя мышцам расслабиться. Приваливаюсь к раковине и смотрю на себя в запотевшее зеркало ванной.

И не узнаю человека, который смотрит на меня в ответ.

Я ненавидел себя так охренительно долго. Еще до встречи с Афиной. Но то, как она улыбается мне, как ищет взглядом в толпе и загорается, когда я рядом, заставляет ненавидеть себя еще больше.

Потому что она видит лишь малую часть того, кто я есть на самом деле. Да, девушка видела момент, когда я убил своего первого друга детства, но это было только начало. Стала бы она смотреть на меня так же, если бы знала всю правду?

Сердце сжимается так сильно, что резко вдыхаю. Вряд ли.

Таким, как Афина, не место рядом с такими, как я. Только испорчу всё.

Шум льющейся в душе воды удерживает меня в равновесии, держит здесь, в этом моменте. Пар пропитывает кожу, запах лавандового мыла будит эмоции, которые не стану называть.

Но блядь, как же моей силе это нравится. Очень.

— Синнер? — зовет Афина из-за занавески.

— Что?

— Ты теперь чувствуешь себя иначе? После Притязания, имею в виду.

Она выключает воду и хватает полотенце со стойки, не отдергивая занавеску. Когда девушка появляется, пушистая белая ткань плотно обернута вокруг тела.

Смотрю на нее в зеркало, — наши глаза встречаются, когда она выходит.

— В каком смысле?

Она пожимает плечами, будто задает самый обычный вопрос.

— В любом. Откуда мы знаем, что оно сработало? А вдруг нет? И вдруг они знают об этом?

— Сработало.

— Откуда ты знаешь?

Не могу объяснить то первобытное ощущение, что поселилось глубоко в костях. Моя сила насытилась. Освободилась, на самом деле. Сорвалась с цепи. А вместе с ней пришла и она. Ее суть. Осознание, что могу снова использовать силу Афины, если захочу, так же как она может использовать мою.

— Ты пробовала управлять моими тенями? — спрашиваю, поворачиваясь к ней лицом.

Она поправляет полотенце.

— Как это — пробовала?

— Теперь они часть тебя, — опускаю подбородок. — Они защитят тебя. Будут подчиняться.

Она опускает взгляд на коврик, переминаясь с ноги на ногу.

— Я не умею управлять магией.

— Это неважно. Прикажи — и они подчинятся.

Ее глаза встречаются с моими — в них плещется сомнение.

— Я недостаточно сильна. Не думаю, что…

— Ты боишься использовать свою силу. Я понимаю, почему. Но мои фантомы? Они не причинят тебе вреда. Как и мне. Ты можешь доверять им. Можешь доверять мне.

Протягиваю руку и едва касаюсь ее обнаженного плеча.

Она вздрагивает, мурашки бегут по груди.

— А что, если я потеряю контроль?

Пустота внутри меня растет, тянется к ней.

— Не потеряешь.

Она всё еще не верит. Придется доказать, что она может мне доверять.

Отпускаю магию, позволяя теням выплеснуться из груди и затемнить пространство вокруг. Афина резко втягивает воздух.

— Видишь? — бормочу я. — Они не обидят тебя. Честно говоря, не думаю, что они смогли бы тебе навредить, даже если бы я этого захотел.

— Потому что мы связаны?

— Да потому что связаны.

— Ты хочешь сказать, что можешь использовать и мою силу? — ее широко раскрытые глаза встречаются с моими.

Киваю.

Она шагает вперед, хватаясь за мои бицепсы, губы кривятся в болезненной гримасе.

— Пожалуйста, Синнер. Не надо. Моя магия другая. Она темная, чувствую это. Она… кажется злой. Не используй ее.

То, что я сказал, правда. Понимаю ее нежелание. Но Афина никогда не станет сильной, избегая этого. Никогда не научится контролировать.

Но сейчас не время давить.

— Хорошо, — говорю я. — Если не хочешь, чтобы я использовал твою силу, — не буду. Пока не попросишь.

Ее лицо смягчается, плечи опускаются.

— Хорошо. Спасибо.

Между нами повисает тишина, но она не отстраняется. Не отступает назад.

— Что, если они найдут нас и вернут обратно? — спрашивает девушка, крепче сжимая мои руки.

— Тогда мы будем драться. И победим.

Губы приоткрыты, она изучает меня. Вода капает с волос и стекает по плечам и груди, исчезая под белым полотенцем.

— А что, если она заставит нас пройти Притязание с кем-то другим? Что, если попытается использовать нашу магию, смешав нашу силу с…

— Не надо, — подцепляю пальцем ее подбородок и приподнимаю его. — Никто никогда не прикоснется к тебе, Афина. Ты — моя избранница. Моя. Хоть, у нас и не было секса, но он нам и не понадобится. Это ничего не меняет. Каждой клеткой я чувствую тебя. Никто другой не пройдет с тобой Притязание. Никогда. Ты понимаешь? — мой голос выходит грубее, чем ожидал, но это неважно. Эти слова — чистая правда.

Она несколько раз моргает.

— Да, понимаю.

— Хорошо. А теперь одевайся.

Афина молчит, хотя чувствую, как мысли поглощают ее. Так бывало часто, даже в темнице. Будто у ее мыслей нет выключателя.

И я могу только представлять, о чем она сейчас думает.

Снимаю штаны и захожу в душ, едва не стону, когда вода ударяет по спине. Моя сила гудит в венах, пока намыливаюсь тем же лавандовым мылом, которое только что скользило по всему телу Афины. Тру кожу до красноты, но ослабляю напор, когда мою ступни. Они в крови, но кожа скоро заживет. Им далеко до ран Афины.

Быстро заканчиваю, оборачиваю полотенце вокруг бедер и открываю занавеску. Афина сидит на столешнице, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги. Глаза закрыты. Черт. Неужели она действительно может спать в такой позе?

Новая одежда на два размера больше, но хотя бы тело прикрыто.

Босые ступни слегка покачиваются в воздухе, притягивая мое внимание.

Я действую инстинктивно. Опускаюсь на колени перед ней и осторожно беру одну ступню.

Она вздрагивает, но не отдергивает ногу.

— Что ты делаешь?

— Осматриваю раны.

На ее лице мелькает выражение, очень похожее на растерянность, и у меня сжимается грудь. То есть, блядь, она что, не привыкла, чтобы о ней заботились?

Молча проклинаю себя за эту мысль. Конечно, о ней никто не заботился. Семья видела в ней чудовище.

Они избегали ее — по крайней мере, Кэтрин и родители. Конечно, они не заботились о ней.

От этой мысли хочется свернуть Кэтрин шею. Не виню Афину за то, что она отвергла предложение сестры исцелить ее. Готов носить девушку куда угодно, сколько потребуется, прежде чем позволю Кэтрин прикоснуться к ней.

Почему ее сестра хотела, чтобы она осталась с Министерством? Это до сих пор не укладывается в голове. Разве что ненавидит сестру настолько сильно…

Сама мысль, что кто-то может ненавидеть Афину, зажигает в груди жгучую ярость.

— Почему? — спрашивает она.

Продолжаю осматривать ее ступню, убеждаясь, что в порезах не осталось грязи.

— Почему — что?

— Почему тебе не всё равно? — голос более робкий, чем ожидал. — Почему ты помогаешь мне? Мы же должны ненавидеть друг друга, помнишь?

Я усмехаюсь.

— Это было до того, как выбрались из той богом забытой темницы. И до Притязания.

— Значит, ты помогаешь мне, потому что мы связаны.

Держу ее лодыжку, но откидываюсь на пятки, чтобы смотреть снизу вверх.

— Притязание тут вообще ни при чем.

Глаза Афины расширяются, будто она так же ошарашена моими словами, как и я сам. Это было мое прикрытие последние несколько недель. Что она волнует меня только из-за Притязания. Что я помогал ей, лишь потому что пройти его — мой билет из гребанной темницы.

Но где-то по пути, в одну из темных ночей, под струями душа или пока она шепталась с Мэгс, всё изменилось. И мои чувства только усилились, когда получил доступ к ее воспоминаниям.

Вдруг понимаю, что защищал бы ее вне зависимости от Притязания.

Почему? Наверное, потому что я самый большой дурак из всех, кого знаю.

Не привязывайся. Ни к кому не приближайся. Вот мое главное правило. Не позволяю себе волноваться ни о ком, кроме Мэгс. Особенно если им суждена та же участь, что и моему первому другу детства. Тому, которого я убил, пока он смотрел на меня в ужасе.

Но теперь это всё далеко позади.

Афина ничего не говорит, пока я встаю и поправляю полотенце. Но отворачивается, прежде чем позволяю ткани упасть на пол.

— Давай, — говорю, натянув штаны. — Тебе нужно поспать.

— Нам обоим.

Усмехаюсь и протягиваю руку.

— Со мной всё будет хорошо. Не волнуйся за меня.

Афина опирается на мою ладонь и спускается со столешницы.

— Я волнуюсь за тебя.

Мое сердце, черт возьми, дает трещину. Да, блядь, я так влип.

Она удерживает мой взгляд несколько секунд. Достаточно, чтобы разжечь тени, что струятся по моим венам. Они хотят ее. Хотят защищать. Хранить в безопасности. Исцелять.

Хотят ее поглотить.

Но я уже слишком много взял. Больше не прикоснусь к ней, пока она сама не попросит. И даже тогда — только если это будет по ее собственной воле.

Черт, я бы ни за что этого не допустил. Никто, кроме меня, больше не увидит ее такой.

Прежде чем успеваю сделать глупость — например, провести большим пальцем по ее розовым губам, — Афина поворачивается и выходит в спальню.

Мэгс всё еще раскинулась на кровати, так что устраиваюсь на полу у окна и вытягиваю ноги перед собой. Месяцами спал на койке. Это ничуть не хуже. На самом деле, мне удобно, как никогда. Здесь я знаю, что дверь заперта. Знаю, что Директор не ворвется, чтобы отнять у меня Мэгс.

И впервые за долгое время у меня в душе действительно зарождается надежда, — хочу верить, что будущее возможно.

Бенедикт запускает пальцы в темные волосы и шумно выдыхает.

— Я не могу просто телепортировать нас всех обратно. Это было бы самоубийством.

— Почему нет? — спрашиваю я. — Раньше же получилось!

— Потому что они не ожидали, что я помогу вам. Черт, я и сам от себя этого не ожидал.

Мы впятером стоим в своем номере в гостинице. Тесновато, но когда Кэтрин с Бенедиктом приносят завтрак, мой желудок снова громко урчит, и я скрепя сердце позволяю им войти.

— Мы не можем вернуться, — говорит Кэтрин. — Только если идти сдаваться.

Маргарет склоняет голову набок, театрально слизывая масло с хлеба.

— Иногда думаю, Кэтрин, — серьезно, а что с тобой не так?

Я давлюсь смехом.

Кэтрин ахает и прижимает руку к груди.

— Прости?

Маргарет пожимает плечами, вид у нее совершенно беззаботный.

— Очевидно, с тобой что-то глубоко и тревожно не в порядке. Просто пытаюсь понять, что именно.

Синнер кашляет, а лицо Кэтрин заливается краской.

— Мы должны вернуться, — Бенедикт выходит вперед. Чем больше времени провожу с ним, тем сильнее он мне нравится. Хотя не могу не жалеть его. Должно быть, он здорово кому-то насолил, раз его поставили в пару для Притязания с моей ужасной сестрой. — В тех темницах такие же мистики, как мы. Это неправильно. Мы не можем бросить их там.

— А куда пойдем потом? — Кэтрин упирает руку в бедро, вздернув подбородок с насмешкой. — На планете нет места, которое было бы безопасно от Министерства.

В комнате повисает тишина. Это и есть тот самый вопрос, который нас сдерживает. Мы могли бы взять Министерство штурмом, да. Могли бы притвориться, что у нас пятерых есть хоть какой-то шанс против сотен охранников, окружающих темницу, и попытаться вытащить остальных.

Но что потом? Где спрятать десятки мятежных магов в мире, где на мистиков охотятся?

— Вообще-то я слышал о таком месте, — Синнер, молчавший всё утро, небрежно прислоняется к стене, скрестив руки на груди. — Слышал о местах, где мистики живут вместе. Небольшие общины, недосягаемые для Министерства.

Кэтрин громко смеется, пронзительно, как всегда.

— Ты серьезно думаешь, что существуют общины мистиков, о которых Министерство не знает?

Маргарет откладывает остатки хлеба.

— Мой брат прав. Там, откуда мы родом, о них говорят. И я бы не сказала, что Министерство о них не знает. Скорее, слишком боятся с ними связываться. Если бы попытались, их бы превзошли числом и силой.

По спине пробегает холодок. Если то, что они говорят, правда… где-то там может ждать целое восстание.

Но это всё равно не решает вопрос, как проникнуть в лагерь Министерства и не умереть.

— Ладно, — Синнер отталкивается от стены. — Бенедикт, ты остаешься здесь с Мэгс. Придумайте план проникновения в Министерство. Вы двое — и Кэтрин — знаете территорию лучше нас.

— А вы куда? — спрашивает Кэтрин, прищурившись так, что глаза превращаются в щелочки, — всё ее существо излучает подозрение.

Синнер выпрямляется, берет меня за запястье и тянет к двери.

— У меня есть один день, чтобы научить Афину пользоваться силой. Начинаем прямо сейчас.

Не успеваю возразить, как меня вытаскивают из гостиницы на оживленные улицы. Как и прошлой ночью, энергия города зажигает во мне пламя. Возбуждение и нервозность мелькают внутри. Я наслаждаюсь этим, — ничего подобного раньше не чувствовала.

Синнер тащит меня между зданиями, уводя от переполненных главных улиц шумного города. Он игнорирует мои протесты и вопросы — как и предполагала, — и не останавливается, пока не доходим до травянистого поля на окраине. Гостиница еще видна вдалеке, но до ближайшей живой души не меньше полумили.

— Ты что, серьезно? — говорю, наконец высвобождаясь из его хватки. — Я не могу научиться управлять даром за один день.

В мягком утреннем свете лицо Синнера буквально светится. Кожа слегка порозовела от солнца, — которого он не видел месяцами, — а мышцы перекатываются при каждом движении.

И эти темные глаза…

— Можешь и научишься, — отвечает он. — У тебя нет выбора. Без тебя нам не пройти.

Прикладываю руку к груди.

— Ой, я польщена.

— Не зазнавайся, — он упирает кулаки в бока. — Мне потребовались годы, чтобы научиться контролировать свои тени. Теперь научу тебя.

— Ты забываешь одну важную деталь.

— Да? — мужчина шагает ближе, бровь приподнята, голова склонена. — Какую же?

Не отступаю, вытягивая шею, чтобы смотреть на него.

— У меня нет фантомов, чтобы ими управлять. И каждый раз, когда использовала магию в прошлом, случалось что-то плохое. Один день тренировок не поможет, — стараюсь, чтобы голос звучал твердо, но дрожь выдает страх.

Моя сила не из тех, что можно обуздать. Как я должна научиться контролировать саму смерть? Зло во плоти?

Нет, я не стану этого делать. Не тогда, когда на кону так много.

— Ты не можешь бояться себя вечно.

Тревога туго скручивается в животе.

— Не вижу другого пути.

Синнер запрокидывает голову и выдыхает в небо, будто ищет ответы.

Удачи ему.

— Ладно, новый план, — говорит он. — Если боишься использовать свою магию, хорошо. Научишься использовать мою.

Сглатываю ком, внезапно образовавшийся в горле. Черт.

— Теперь мы делим силу. Ты чувствуешь это, знаю, что чувствуешь.

Как по команде, связывающая нас нить натягивается в груди, как и каждый раз, когда Синнер использует магию после незавершенной церемонии Притязания.

У меня не было времени как следует оценить это ощущение. Всё случилось так быстро, и потом мы побежали.

Но, святые небеса. Он прав. Я могу управлять тенями Синнера.

— Ладно, — вздыхаю. — Научи меня как.

Злая улыбка расползается по его лицу. Тени выходят из груди, прямо над сердцем. Они не затапливают всё вокруг, как раньше. Эти медленнее. Тоньше. И полностью под контролем Синнера.

При виде черных завитков моя собственная грудь сжимается. Он стоит достаточно близко, чтобы, протяни руку, коснуться их…

— Прикажи им подойти к тебе, — командует он.

Неуверенность трепещет во мне. Ну да. Как будто это так просто.

Делаю глубокий вдох и закрываю глаза, молча призывая тени приблизиться. Это кажется нелепым. Всё это… магия, да ради бога.

И все же приказываю им. Руки по бокам, разворачиваю ладони вверх и тяну, будто есть физическая нить, связывающая меня с каждым из черных облаков, что обвивают тело Синнера.

Я тяну, и тяну, и тяну.

И ничего.

— Ты недостаточно сильно этого хочешь, — говорит Синнер будничным тоном.

С губ срывается возмущенный выдох, плечи опускаются. Этот парень что, под наркотиками?

— Эм, вообще-то, думаю, что хочу. На кону наши жизни.

Синнер смеется себе под нос, качая головой.

— И когда ты вообще заботилась о собственной жизни?

— Прости, но у меня есть немного инстинкта самосохранения, спасибо.

— Правда? Впервые об этом слышу.

Сверлю его взглядом. Отлично, Афина. Просто замечательная устрашающая работа. Уверена, он прямо трясется.

— Я понимаю, что на кону. Эти люди в темницах будут продолжать страдать. Это не та жизнь, которую пожелала бы кому-либо.

Тьма мелькает в его глазах, но исчезает так же быстро, как появилась.

— Тогда действуй соответственно. Контролируй тени. Жизни тех мужчин зависят от тебя. У нас нет шанса выстоять против Министерства, если не используешь дар.

Мое сердцебиение учащается. Не хотелось верить, что это понадобится, но искренность и озабоченность в голосе Синнера отзываются глубоко внутри. Мы — последняя надежда для мистиков, запертых в темнице Министерства.

Возможно, даже единственная.

Вместо того чтобы снова вытолкнуть тени из груди, Синнер протягивает одну руку между нами. Появляется одинокая тень, кружащаяся, как крошечный смерч, в его ладони.

— Тогда покажи, как сильно ты этого хочешь.

Всё тело напрягается при виде этого. Каждый раз, когда вижу его магию, реагирую сильнее, тянусь к ней.

Будто нить между мной и этой тенью натянулась туже, меня притягивает ближе.

Где-то в этом притяжении его силы поднимаю свою руку и кладу поверх его ладони.

Здесь тихо — ни звука, кроме щебетания птиц вдалеке и быстрого стука моего сердца.

Хотеть достаточно сильно.

Я действительно хочу этого. Больше всего на свете. Синнер прав. У нас нет шанса, если не использую дар. Синнер может управлять смертью, да, но и я тоже. Мы можем делать это вместе.

Я хочу этого.

Он держит ладонь неподвижно под моей. Как скала, не шелохнется.

В месте касания вспыхивает огонь и поднимается по руке. Борюсь с желанием шагнуть ближе. Схватить его за предплечье. Притянуть крепкое тело вплотную к моему.

Сосредоточься, Афина. Ты хочешь его, но его силу — еще больше.

Медленно поднимаю руку с его ладони.

И тени следуют за мной.

Между его ладонью и моей темные облака расползаются, кружатся и шепчут, бешено вибрируя, словно зверь в клетке между нами.

— Получается, — выдыхаю я.

— Получается, — повторяет он. — Теперь больше.

Без его прикосновения, направляющего меня, тело гудит. Так близко к нему, сила затапливает меня целиком. Только сейчас осознаю, что моя реакция на него — не просто вожделение. Моя сила буквально жаждет его.

Я могу управлять его силой. Могу. Предназначена для этого — в этом весь смысл Притязания. У особняка ведь получилось. Я на самом деле управляла его фантомами.

Поэтому вместо того, чтобы отступить, — вместо того, чтобы закрыться от чувства желания, я отдаюсь ему.

И чертовы тени следуют за мной.

Делаю шаг назад, и, хотя это ощущается как сопротивление магнитному притяжению, тени подчиняются. Они обвивают мою руку, поднимаются по плечу и гладят шею.

— О боже мой, — шепчу я.

Он хмыкает, уголок губ ползет вверх.

— Бог тут ни при чем.

Тени пульсируют при звуке его голоса, но остаются обернутыми вокруг меня, укутывая глубже в свою тьму.

Когда я встречаю взгляд Синнера, он улыбается.

Редкая улыбка. Настоящая.

Это даже слегка пугает.

— Хорошо, — говорит он. — Теперь представь, что я твой враг, и выпусти их на меня.

Часы спустя я уже освоила базовое управление тенями.

А еще с меня градом льет пот, совершенно измотана и постепенно теряю тормоза. Последнее — от долгой близости к Синнеру.

Запрокидываю голову к небу, когда колени опускаются на землю, и пытаюсь отдышаться. Простые движения тенями превратились в интенсивный боевой тренинг, который превратился в драку, — так, будто моя жизнь висит на волоске.

В мире Синнера так и есть.

Понимаю это, но, черт возьми, я устала.

— Ты делаешь успехи, — мужчина падает на землю рядом со мной, ноги согнуты, руки лежат на коленях. Этот невыносимый гад даже не вспотел.

— Я всё еще не могу убивать людей силой, как ты.

— Не узнаешь, пока не попробуешь.

Из груди вырывается смех.

— О, ты предлагаешь себя в качестве подопытного?

Он качает головой, но вижу улыбку, которая появляется на его губах, прежде чем он ее прячет.

— У тебя будет множество подопытных, когда доберемся до Министерства.

— Если не умру первой.

Это шутка, но правда в словах бьет, сильно. Синнер прав. До этого момента я редко заботилась о собственной жизни. Но последнее время кажется, что впервые в жизни у меня появилось что-то, за что стоит бороться.

Министерство должно быть остановлено.

Боже, да кто я такая? Стала мятежницей, призванной встряхнуть правительство?

Мне это даже нравится. Кто-то же должен, верно? Покончить с коррупцией Министерства или умереть, пытаясь.

Неплохой девиз.

— Ты не умрешь. Я не позволю.

Закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как солнце греет лицо.

— Осторожно. Звучит так, будто тебе и правда не всё равно.

Когда Синнер не отвечает колкостью, поворачиваюсь к нему. Солнце отбрасывает тени на его лицо, но невозможно скрыть чувства, пробегающие в темных глазах.

— Ты моя избранница, Афина. То, что мы чувствуем друг к другу на личном уровне, не важно. Но моя сила теперь связана с твоей. Навсегда. Не позволю тебе умереть. Мои тени этого не допустят. Я этого не допущу.

Лицо горит. Никогда бы не предположила, что страшный, мрачный мужчина-тройка из темницы будет заботиться обо мне, хотя бы капельку. Никто никогда обо мне не заботился. С чего бы? Я чудовище. Убийца. Пустая трата кислорода, как однажды сказала моя сестра.

Они, конечно, были правы. Мистики должны быть ценными. Талантливыми. Они должны обладать тем, что нужно миру.

Синнер не знает и половины того, на что способна моя сила.

Когда узнает — будет думать обо мне иначе.

— Пошли, — он встает, отряхивая штаны. — У остальных уже должен быть план. Если еще не поубивали друг друга.

Я стону.

— Может, просто запрем Кэтрин и возьмем с собой Мэгс с Бенедиктом? Это подняло бы боевой дух.

Синнер легко ставит меня на ноги, — хватаюсь за бицепс, чтобы не врезаться прямиком ему в грудь.

— Держи врагов близко. Не забывай.

Синнер мудрый. Добавлю в список неожиданных качеств.

— Ладно, — говорю я. — Но хочу, чтобы было зафиксировано, — я пыталась быть выше этого.

Мы возвращаемся в город, бредя бок о бок.

— Правда? И когда же это случилось? — спрашивает он. — Потому что я отчетливо помню, как ты каталась в грязи и дралась, пытаясь убить ее.

Перекидываю волосы через плечо и обхожу его.

— Ну, пыталась мысленно. Это самое главное.

К тому времени, как мы добираемся до гостиницы, солнце садится, и настроение изменилось. Даже из коридора, за дверью чувствую, насколько напряженной стала остальная часть нашей группы. Тяжесть ситуации давит на всех.

Хорошо. Я не против. Это действительно тяжело. Если мы провалимся, люди останутся запертыми в темнице. Министерство снова добьется своего.

Да, некоторые из тех мужчин, вероятно, заслуживают сидеть взаперти. Некоторым понадобится серьезная терапия. Но большинство можно спасти, и, если мы не вытащим их, Министерство использует мужчин для своих грязных игр.

Мы еще даже не видели войны. Даже не прикоснулись к этой части проблемы.

Когда не тянусь вперед, чтобы открыть дверь, Синнер подходит сзади. Он встает так близко, что, когда делает вдох, его грудь касается моей спины. К моему удивлению, он берет меня за плечи. Дыхание ласкает мою шею, пока он шепчет.

— Не бойся своей сестры. Просто подождем подходящего момента, чтобы позволить тебе попрактиковаться в тенях.

Он тянется вперед и открывает дверь.

— Вот и вы! — Маргарет вскакивает с края кровати. — Уже думала, вы бросили нас здесь.

— Заманчиво, — отвечает Синнер. — Но у нас есть работа. Скажите, что вы придумали план.

Кровать покрыта листами бумаги, полными заметок, карт и рисунков, похожих на схемы.

Ого. Они действительно весь день занимались мозговым штурмом.

— Что это? — спрашиваю я.

Кэтрин стоит у окна, глядя наружу, будто не заметила нашего прихода.

— Это всё, что знаю о том, где держат остальных мистиков, — говорит Бенедикт. — Был под землей всего несколько раз, и там очень сложная система, но мы разберемся.

Грудь расправляется, совсем немного.

— Ты звучишь уверенно.

— Посмотри сюда, — он протягивает мне лист бумаги.

Это схема подземных туннелей, совмещенная с одним из наземных лагерей.

— Когда вы были в особняке для церемонии Притязания, находились здесь, — он указывает на точку на другой бумаге. — Всего в миле отсюда, — Бенедикт показывает на карту с темницами.

— Этого не может быть. Мы ехали в машине почти час, когда нас везли на ужин и Притязание, — говорит Синнер. Голос стал жестче. Серьезнее.

— Нам велят петлять, чтобы запутать мистиков без надлежащего допуска.

Изучаю карты. Мы действительно были так близко к остальным мистикам в ночь кровавой луны?

— И сколько людей охраняют эти места? С какими видами даров нам придется сражаться?

Маргарет подбирает еще один лист.

— Вот. Мы составили список даров всех стражников, с которыми сталкивались. Конечно, было бы неплохо, если бы Кэтрин помогла, но кое-кто упрямится.

Все взгляды обращаются к моей сестре.

— Серьезно? — спрашиваю, сердце падает. — До сих пор?

Она наконец отводит взгляд от окна.

— Не хочу иметь ничего общего с бойней, в которую вы идете. Именно это и случится, вы же понимаете, да? Они убьют вас всех.

— О, только не снова, — стону я.

— Это правда, — она шагает к нам. — Можете рисовать свои карты и строить безумные планы. Но правда думаете, что ваш пугающий парень достаточно силен, чтобы сразиться со всеми?

Игнорирую комментарий про «парня», но Синнер рядом со мной напрягается.

— Почему ты так уверена, что мы умрем? — спрашиваю я. — Что ты знаешь?

Она закатывает глаза.

— Ничего.

— Знаю тебя всю жизнь, Кэтрин. Ты упрямая, но не дура. Ты знаешь, что способности Синнера гораздо сильнее большинства генералов в армии Директора. Что тебе известно?

— Я ничего не знаю, Фина! И никто из вас тоже! Думаешь, Министерство получило всю свою власть, позволяя одаренным так легко проникать к ним? Ты умнее. Там есть другие мистики с силами, о которых вы даже не задумывались. Поверьте мне.

— Ты знаешь других троек? — голос Синнера эхом отражается от стен. — Или сильных двоек?

Она скрещивает руки и прислоняется к подоконнику.

— Министерство действует десятилетиями. Включи воображение, Синнер.

Боже, как она меня раздражает. Конечно, там будут мистики с силами, которых мы раньше не видели, но мы несем с собой силу смерти, буквально.

— Мы можем войти и выйти до того, как они поймут, что произошло, — перебивает Бенедикт, спасая нас от утопления в растущем напряжении. — Это наш лучший шанс. Не придется сражаться со всеми в одиночку. Как только откроем ворота темниц, с нами будут десятки других мистиков.

— Вы не сможете уложить каждого стражника, — качая головой, она отворачивается к окну.

— Так вот чем вы здесь занимались весь день? Ссорились? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит Маргарет. — Примерно через час сослали Кэтрин в угол. Мы с Бенедиктом оптимисты. Стакан наполовину полон, и всё такое.

— То есть мы действуем на одном оптимизме?

Она приподнимает одно плечо.

— На оптимизме и плане. Вот. Смотри сюда.

Следующий час Бенедикт разбирает каждую деталь. Он проводит нас по каждой заметке. По каждой схеме. Они даже прорисовали сценарии, где план может пойти не так, — где придется сворачивать, если всё пойдет прахом.

Не могу не признать. Выглядит так, будто это может сработать.

В груди расцветает надежда, возбуждение пробегает по венам.

Кэтрин держит рот на замке — слава богу, — а Синнер вносит несколько поправок в план, настаивая, чтобы мы с ним всё время держались вместе.

И я пытаюсь не краснеть, как дура. Это ради магии, ничего больше.

— Охранники открывают двери темницы, чтобы пополнить запасы на рассвете. Предлагаю хорошо выспаться, а завтра с утра выдвигаться. Можем переждать еще день, если нужно, но чем раньше войдем, тем лучше.

Рассвет. У нас есть время до рассвета.

— Ты можешь телепортировать нас всех туда? Хватит сил?

— Да, но мне нужно будет время на восстановление. Остановимся возле Министерства, и я отдохну там, — Бенедикт показывает на карту. — Останемся здесь на день и выдвинемся перед восходом.

Бенедикт встречается глазами с каждым из нас по очереди, его лицо полно уверенности. Слава богу. Предпочту, чтобы он был невежественным, но уверенным, чем пессимистом. Так или иначе, мы сделаем это. Так или иначе, это произойдет.

— Кэтрин, — зовет Бенедикт. — Пойдем. Нам тоже нужно поспать.

Она усмехается.

— Будто это важно, — даже не взглянув ни на кого из нас, она выплывает из комнаты. Мгновение спустя в коридоре хлопает дверь.

Бенедикт со вздохом следует за ней.

— Это было приятно, — радостно произносит Маргарет. — Надеюсь, у вас день прошел лучше, чем у меня.

Морщусь.

— Я пока не машина для убийств.

— Когда придет время, ты будешь готова, — отвечает она. — Чувствую это. Ты талантлива от природы.

Боже, надеюсь, она права.

Закрываю глаза и выравниваю дыхание в надежде, что мне и правда удастся немного отдохнуть. Лежу здесь уже несколько часов, когда Афина шевелится в постели. Она бесшумно поднимается и крадется к двери, закрывая ее за собой с тихим щелчком.

Будь я нормальным, а не одержимым мужчиной, занялся бы своим делом. Но я не нормален. Совершенно потерял рассудок, выбросил весь здравый смысл в окно.

Поэтому беззвучно встаю, убеждаюсь, что Мэгс всё еще крепко спит, а затем крадусь к двери следом за Афиной.

Вместо того чтобы открыть ее, прижимаюсь ухом и слушаю.

— Чего ты хочешь? — шепчет она.

На мгновение кажется, что она меня услышала. Но прежде чем успеваю ответить, другой шепот прорезает ночной воздух.

— Предупреждаю тебя в последний раз, Фина. Мы можем улизнуть отсюда. Можем уйти до рассвета. Они ни за что нас не найдут.

Кэтрин.

— Ты шутишь?

Пауза.

— Я не уйду, — голос Афины снова тверд, полон ярости. — Я нужна этим людям.

Кэтрин издает презрительный смешок.

— Ты серьезно выбираешь этих людей вместо собственной семьи?

— Эти люди теперь моя семья. Тебе не понять такую преданность. И разве не ты первой бросила свою семью? — приглушенные голоса становятся напряженнее.

— Ой, да брось. Ты бы не узнала семью, даже если бы она смотрела тебе в лицо! Поэтому у тебя никого и не осталось! Ты убила Мать. Убила Кайлара, потом Отца. Тогда-то я и поняла, что пора убираться. Даже милую Жасмин убила. Никогда бы не подумала, что ты на такое способна. А меньше чем через тридцать шесть часов ты убьешь и меня.

— Замолчи.

Приходится сдерживать желание распахнуть дверь и выжать последний вздох из мерзкой глотки Кэтрин. Она понятия не имеет, какую цену имеет дар, подобный тому, что есть у Афины.

Она платила цену много, очень много раз. Платит каждый раз, когда закрывает глаза, каждый раз, когда мучительные воспоминания проносятся в голове.

Уж я-то знаю.

— Ты рассказала ему всё?

— Прекрати, Кэтрин.

— Он думает, вы с ним похожи? — смеется Кэтрин, тон голоса — чистая злоба. — Думает, вы оба — повелители смерти, проклятые даром и готовые уничтожить Министерство?

— Я сказала, хватит!

Ни одна из сестер больше не произносит ни слова, но слышен шорох ткани и звук приближающихся шагов.

— Ты чудовище, Фина. Хуже, чем повелитель смерти. Хуже любой тройки. Ты знаешь это, правда? Таким, как ты, нет искупления. После того, что сделала.

— Тогда почему тебе не всё равно? Если я такая пропащая и правда думаешь, что мы провалимся, почему не даешь попытаться? Почему не даешь мне попасться? Зачем ты вообще здесь?

— Пытаюсь убедить тебя работать ради общего блага. Помочь Министерству. Тогда ты хотя бы будешь убивать по правильным причинам.

— А что бы ты сделала? — спрашивает Афина, голос дрожит так, что у меня сжимается в груди. — На моем месте, что бы ты сделала?

Представляю, как Кэтрин кривится, глядя на сестру. Ни уважения. Ни любви.

— На твоем месте я бы давным-давно покончила с собой. Миру было бы лучше без тебя. И как только Министерство снова тебя получит, они это увидят.

Едва слышу звук ее удаляющихся шагов за грохотом собственного сердца. Дверь открывается прежде, чем осознаю, что делаю. Афина стоит в коридоре, плечи опущены, ноги босы, глаза остекленели.

Когда дверь за мной тихо закрывается, мягко беру ее за руку.

— Эй, — шепчу я. — Что ты тут делаешь? — не стану тревожить ее боль еще сильнее, признаваясь, что слышал весь этот душераздирающий разговор.

Афина открывает рот, затем закрывает, не ответив, — взгляд прикован к полу. Она потерялась где-то, куда не могу за ней последовать, — где-то глубоко в пещерах своего сознания.

Меня убивает видеть эту боль, понимать, что я не могу пробиться к ней. Бесит, что Кэтрин загнала ее туда одной лишь ложью и ненавистью.

— Афина, — провожу пальцем по ее щеке, пытаясь вывести из оцепенения. — Афина, вернись ко мне.

— Не хочу быть чудовищем, — ее голос никогда не звучал так слабо. — Никогда не хотела быть такой.

— Ты не чудовище. Знаешь, что нет.

Она наконец поднимает глаза, полные слез.

— Я убила свою семью, — слова едва слышны. — Хотела их смерти. Поэтому они мертвы.

Одна-единственная слеза срывается с ресниц и скользит по щеке.

Не колеблясь, подхватываю Афину на руки и прижимаю к себе.

Она такая крошечная, но обвивает руками мой торс и крепко сжимает в ответ.

Черт, я едва не умираю от облегчения.

И вот так она плачет. Всё тело дрожит. Слезы льются и льются, пока не пропитывают мою рубашку насквозь. Она зарывается лицом мне в грудь, заглушая рыдания. А я всё держу ее. Держал бы вечно.

— Я ненавижу себя, — шепчет она. — Кэтрин меня ненавидит, но это не важно. Никто не ненавидит меня так, как я сама.

Не думал, что у меня есть сердце, но в этот момент чувствую, как оно разбивается. Раскалывается. Покрывается льдом.

— Не переживай, — целую ее в макушку, будто это поможет. Будто могу пробиться сквозь оцепенение, что окутало ее. — Я тоже себя ненавижу.

Ее сестра ошибается. Мы похожи. Нет ничего, что могла бы сделать Афина, чтобы я отвернулся от нее. Теперь она — часть меня. Ее душа — часть моей души.

Таким, как Кэтрин, никогда нас не понять. Ей никогда не узнать, каково это — стоять одному в темноте ночью, желая боли, желая конца.

Потому что даже боль лучше, чем жизнь в пустоте. В безразличии, что расползается, как болезнь, что зовет меня домой. Что манит вперед.

Не могу снова соскользнуть в эту ловушку. Не сейчас. Годами я жил во тьме, в бездне. Но потом встретил Афину.

И когда она прижимается ко мне, когда рыдает, уткнувшись в меня и ее тело сотрясается, я понимаю, что выбрался. Разве не странно? Мы не понимаем, что выкарабкались из ямы, пока не рискуем снова в нее сорваться?

В этом есть свой ужас. Но есть и странное, щемящее утешение.

Словно я наконец вернулся домой.

Держу Афину, пока ее слезы не иссякают. Пока рыдания не стихают. Она не пытается объяснять. И не нужно. Я не буду спрашивать. Это ее битва, и она сражалась в ней одна долго, очень долго.

Больше ей никогда не придется сражаться одной.

— Почему ты не спишь? — произносит она, наконец отстраняясь.

— Мне нужна твоя помощь.

Прежде чем она успевает задать вопросы, тихо проскальзываю обратно в комнату, увлекая ее за собой. Лунный свет, сочащийся из окна, достаточно ярок, чтобы осветить все списки и планы, что написал Бенедикт. Сажусь на пол рядом с ними, Афина следует моему примеру.

— Что ты делаешь? Ты же не собираешься менять план сейчас?

Глубоко вдыхаю, закрыв глаза, затем выдыхаю и пристально смотрю на нее.

— Нет, я не меняю план.

Она осторожно разглядывает меня, глаза припухшие и красные.

— Ладно, тогда что?

Беру листок — кажется, тот самый, что составили Мэгс и Бенедикт со списком известных даров в армии, — и протягиваю Афине.

— Прочитай мне это.

Она закусывает губу и осторожно берет листок из моих рук.

— Ты хочешь, чтобы я прочитала тебе этот список?

— Да.

Пауза.

— Зачем?

— Потому что я хочу знать, что в нем, — киваю на листок. — А теперь, пожалуйста, читай.

Она смотрит на список, потом на меня, потом снова на список. Когда ее взгляд возвращается ко мне, брови сведены, глаза сосредоточены.

— Ты не можешь его прочитать?

— Если бы мог, то не просил бы тебя сделать это за меня, правда? — слова выходят резче, чем хотел, но Афина не вздрагивает. И не смеется надо мной, что уже само по себе огромное облегчение.

Не то чтобы мне было не всё равно, черт возьми.

— Но я видела, как ты читаешь. Ты читал ту книгу в темнице почти каждую ночь.

Заставляю себя не отводить взгляд от ее глаз.

— Притворяться, что понимаю, что, черт возьми, значат слова, было веселее, чем пялиться в пустоту. Пожалуйста, — киваю на бумагу. — У нас не вся ночь впереди.

Она прочищает горло, звук кажется оглушительным в тишине комнаты.

— Хорошо.

И затем, даже не хмыкнув, она начинает читать.

Список приличный, но, конечно, там будут и другие. Те, с кем мы еще не столкнулись.

Такие, как я.

— Маргарет знает? — спрашивает она.

— Знает что?

— Что ты не умеешь читать? Она-то явно умеет, — Афина переводит взгляд на страницу, затем снова на меня. — Учитывая, что она составила этот список.

Меняю позу, вытягивая ноги перед собой.

— Как и большинство людей, она считает, что я владею базовым навыком грамотности. Мой отец научил ее читать. Меня учил другому. Это не важно.

Она изучает меня слишком пристально. Стоит немалых усилий, признаюсь, не ерзать под ее взглядом. Я никогда никому не говорил. До сих пор просто не приходилось. До этого момента меня не вынуждали читать ради выживания.

Но теперь, когда Афина знает, увидит ли она во мне слабость? Я же Синнер, наводящая ужас тройка с магией смерти, который даже не может прочитать чертов список.

Но она не выглядит удивленной.

Афина выглядит грустной.

И почему-то это в тысячу раз хуже.

— Ладно, — выхватываю листок из ее рук и даю другой. — Теперь этот.

Она читает каждое слово с каждого листа бумаги на полу, даже подписи к схемам. Каждую заметку. Ни разу не смеется. Ни словом не упоминает мой недостаток.

Просто читает.

А потом перечитывает всё снова.

И снова.

Только когда солнце почти встает, мои веки тяжелеют. Последнее, что слышу, проваливаясь в сон, — звук ее голоса.

Он повторяется в моих снах, прогоняя кошмары и ужасы.

И я сплю.

Спасибо Господу за обувь. Мою и Афины.

Остальные тоже переоделись — никаких больше нелепых белых нарядов. Мы собрали те немногие вещи, что накопили за два дня в гостинице, съели всё, что смогли в себя вместить, и выдвинулись в путь.

Не буду скучать по этому городку. Многолюдные места не для меня. Но буду скучать по тому, как Афина и Мэгс глазели на каждую мелочь, мимо которой мы проходили, смеясь и держась друг за друга, будто никогда не видели ничего лучше.

Одним из чудес, что им повстречалось, была собака в свитере. Чертовски нелепо.

Идем через город в лес, тем же путем, каким пришли. Бенедикт говорит, что прыгать с открытого пространства будет легче.

Кэтрин молчит. Спасибо, блядь, потому что не уверен, что не пустил бы кровь, сорвись с ее губ хоть одна грязная реплика. После того, как она обошлась с Афиной прошлой ночью.

Тот факт, что все в семье Афины, кроме Кэтрин, мертвы?

Это не укладывается в голове. Ставит в тупик.

— Хорошо, — говорит Бенедикт, когда мы выходим на небольшую поляну. — Пути назад не будет, как только окажемся там. Мы будем в зоне досягаемости Министерства. После этого нам ничего не останется, кроме как действовать по плану.

Никто не произносит ни слова.

— Отлично. Раз мы заодно, — он поправляет лямку сумки на плече. — Все, держитесь.

Мэгс тут же обнимает Афину одной рукой и протягивает другую Бенедикту.

Афина поворачивается ко мне и улыбается.

Переплетаю наши пальцы, игнорируя тени, что рвутся наружу от ее прикосновения.

Боже, надеюсь, это сработает.

— Три.

Делаю глубокий вдох.

— Два.

Кэтрин вытаскивает из кармана серебристый предмет. Понимаю, что это маленький кинжал, но уже слишком поздно.

Нет, нет, нет…

— Один.

Она вонзает нож в живот Бенедикта.

Блядь.

Я познала хаос. Пожалуй, вся моя жизнь и была одним долгим потоком хаоса. Но то, что чувствую после прыжка, выводит это понятие на совершенно новый уровень.

Мы приземляемся на твердую землю с глухим ударом. Раздается хруст, но из-за адреналина, бушующего во мне, не могу сказать, ранена ли я, или этот звук исходит от кого-то другого.

Крик дает ответ. Голос низкий. Бенедикт, может быть?

Тени Синнера пульсируют в моей ладони. Открываюсь им, как он учил, и позволяю облаком окутать мое тело, затем Маргарет. Меня не беспокоит, что они могут нас ранить. Теперь знаю — у них есть собственный разум.

И они защищают свою семью.

Моргаю, пытаясь прояснить зрение, отчаянно желая, чтобы мир перестал вращаться.

Синнер отпускает мою руку, и мгновение спустя второй крик эхом разносится среди деревьев.

На этот раз — Кэтрин.

— Какого хрена ты творишь?! — Синнер прижимает ее к земле, сжав горло рукой, и кричит ей в лицо.

Рядом с ними Бенедикт падает на колени.

— О боже мой, — мы с Маргарет бросаемся ему на помощь. — Всё будет хорошо, — говорю я, хотя понятия не имею, есть ли в этих словах хоть капля правды. Особенно когда замечаю кинжал, торчащий из живота мужчины, — прямо над пупком. — Это пустяки.

С его лица сошли все краски.

— Мне так жаль, — выдыхает он.

— Не извиняйся, — Маргарет уже отрывает кусок от своей рубашки и прижимает к ране. — Мы вытащим это, и ты будешь в порядке, ладно? Всё будет хорошо.

Ее слова звучат странно уверенно. Синнер всё еще орет в лицо моей сестре. Та, в свою очередь, самодовольно несет какую-то чушь.

— Мы не можем этого сделать! — визжит она. — Не можем!

— Ну так уже, черт возьми, слишком поздно! — голос Синнера эхом разносится по лесу.

Маргарет хватается за рукоять кинжала и тянет, — еще больше крови хлещет из раны.

— Иди сюда и исцели его! — кричу я.

Кэтрин издает хриплый смешок.

— Он не может тебе помочь! Никто не может!

У меня внутри всё холодеет.

— Он твой избранник! Зачем, черт возьми, ты это сделала?

Ее собственный избранник. Она действительно ударила ножом мужчину, с которым связана узами, чтобы помешать нам прыгнуть.

— Ты можешь взять ее силу, да? — спрашиваю я Бенедикта.

Его взгляд затуманился, голова качается.

— Бенедикт, послушай. Ты можешь использовать ее силу исцеления, раз вы связаны.

Кэтрин смеется, но звук обрывается, когда Синнер надавливает ей на горло.

— Только если она позволит, — Бенедикт кашляет, кровь стекает по подбородку. — Она закрыла от меня свою силу с тех пор, как мы провели церемонию. Не могу получить к ней доступ, если она этого не хочет.

Что? Переключаю внимание на Кэтрин и Синнера. Он ждет сигнала убить ее. Я знаю этот взгляд, — далеко за пределами гнева. За пределами ярости.

— Исцели его, — направляюсь к сестре, распластанной на земле.

Синнер отступает настолько, чтобы я могла нависнуть над ней.

— Исцели его, — цежу я. — Он твой избранник.

Она выплевывает очередной смешок, и я бью ее ногой в ребра, чтобы заткнуть.

— Слишком поздно, — она перекатывается на бок, кривясь от боли. — Удачи освободить кого-нибудь без него. Вы в ловушке. Вы все в ловушке.

Бенедикт обмякает на плече Маргарет, которая прижимает ткань к ране еще сильнее. Толку от этого мало. Он теряет кровь слишком быстро.

— Афина, — вскрикивает она. — Ему нужна помощь.

Бенедикт снова кашляет, кровь разбрызгивается по земле перед ним.

— Всё хорошо, — выдыхает он. — Я вам не нужен. Должен был только ускорить процесс, помните?

— Ты нам нужен, — Маргарет трясет его. — Кто еще составит мне компанию, пока эти двое спасают мир?

Моя грудь сжимается. Нет, нет, нет. Я не чувствовала ничего подобного очень, очень давно. Такого отчаяния.

А чувствовать отчаяние — очень опасная вещь.

Встретившись взглядом с Синнером, молча умоляю его понять.

Умоляю всех понять.

— Кэтрин, — опускаюсь на колени так, что мое лицо оказывается в нескольких дюймах от ее.

Ее безумная улыбка мгновенно исчезает.

— Исцели его.

Эти слова — больше, чем приказ.

Моя сила оживает, густая и осязаемая в воздухе.

Качая головой, она впивается пятками в землю, пытаясь отползти. Но ей некуда деваться. Она ничего не может сделать.

— Нет, Афина, не надо…

— Исцели его.

Мое тело гудит, когда позволяю магии вытечь из меня, когда выпускаю зверя из клетки. Исцели его. Исцели его. Исцели его. Смотрю на сестру, прокручивая картинку в голове. Представляю, как она стоит на коленях перед своим избранником, используя силу для его исцеления.

Кэтрин застывает на середине очередного протеста, слова умирают у нее на языке.

Она не может сопротивляться. Не тогда, когда я уже увидела сцену в своей голове.

Она поднимается на колени и ползет к Бенедикту.

Без малейшего колебания сестра поднимает руки над его раной и начинает исцелять.

Маргарет ругается себе под нос, но я игнорирую это. Держу всё внимание на Кэтрин. Позволяю эмоциям вливаться в магию. Это не похоже ни на что, что когда-либо чувствовала. Совершенно иначе, чем когда использовала силу в прошлом.

Раньше это было похоже на попытку зачерпнуть из пересохшего колодца. Его границы были четко очерчены. Страх стоял на первом плане.

Но теперь? Теперь меня не остановить.

Синнер проскальзывает своей ладонью в мою. Но он не тянет меня назад.

Нет, он тоже вливает в меня свою магию, отдавая силу, пока приказываю Кэтрин исцелять Бенедикта против ее воли.

Я не останавливаюсь, пока Бенедикт не обмякает в облегчении и его дыхание не становится легче.

— Афина, — шепчет Синнер. — Она сделала это.

Его голос эхом отдается по углам моего сознания.

— А теперь отойди от него.

С пустым лицом Кэтрин подчиняется моим приказам, — безвольная рабыня под моим контролем.

— Оставайся там.

Когда она останавливается в нескольких футах от Бенедикта, наконец отпускаю хватку, и мир обрушивается на меня, — та сила, что была заперта в клетке, теперь сливается с окружением.

Бенедикт опускает подбородок, тяжело дыша и разглядывая свою исцеленную рану.

Маргарет смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ничего. Себе.

Когда поворачиваюсь к Синнеру, его зрачки почти черные, выражение лица нечитаемо.

— Афина, — выдыхает он.

Вырываюсь из его хватки и отступаю. Не хочу этого слышать. Синнеру не нужно говорить мне, насколько опасен мой дар.

Ему не обязательно произносить это вслух. И так знаю. Черт. Я контролирую разум.

А это гораздо хуже, чем способность убивать.

Кэтрин, освободившись от хватки моей магии, смеется.

И смеется.

И смеется.

— Ты правда думала, что становишься лучше? Думала, что больше не чудовище?

— Чудовище? — Маргарет встает и выходит вперед. — Это ты ударила парня ножом, Кэтрин! Какого черта!

Она переводит взгляд с Маргарет на Синнера, безумная улыбка возвращается.

— Вы видели это? Она отняла у меня свободу воли!

Маргарет усмехается.

— Она спасла ему жизнь!

Синнер прижимает ладонь к моей пояснице.

— Тебе повезло, что она не сделала ничего хуже. Ты не заслуживаешь ничего, кроме смерти.

— Вы все с ума сошли?! — моя сестра размахивает руками. — Понятия не имеете, на что она действительно способна! Понятия не имеете, каково это, когда у тебя отнимают свободу воли!

Я не могу говорить. Не могу позволить себе думать о том, что сделала.

Тени Синнера стелются по земле, между ног и вокруг нас, подбираясь к ногам Кэтрин, словно голодные псы, готовые к кормежке.

Тени Синнера.

Но Синнер ими не управляет.

Нет, они исходят из меня.

Он позволяет мне повелевать его тенями.

— Еще раз причинишь боль кому-нибудь из нас — и встретишь участь, которую заслуживаешь.

— Думаешь то, что Бенедикт сказал, — правда?

Мы с Синнером сидим одни у мелкого ручья, пока луна поднимается над нами.

Он поворачивается и разглядывает меня, губы сжаты.

— Что именно?

— То, что он может использовать магию Кэтрин, только если она ему позволит.

Он пожимает плечами, но взгляд прикован к воде.

— Возможно, но это кажется неестественным. Мне было бы очень трудно закрыть от тебя доступ к магии.

— Ты чувствуешь мою? — спрашиваю. — Я чувствую твои фантомы, — поднимаю руку и смотрю, как они обвиваются вокруг моих пальцев. — Они будто хотят, чтобы я ими управляла.

Синнер улыбается, не поднимая взгляда.

— Да, бешеные маленькие создания. Не любят сидеть на месте. С тех пор как я объявил, что пройду с тобой Притязание, они из сил выбивались, пытаясь добраться до тебя.

Я сглатываю.

— Ты чувствуешь мою магию так же? То есть, на что это похоже для тебя?

Долгое время он молчит. Слышно лишь, как журчит ручей.

Смиряюсь с тем, что не получу ответа. Ничего страшного. Вопрос всё равно нелепый. Я не могу контролировать свою магию. Смогла использовать ее для исцеления Бенедикта лишь потому, что в тот момент ничто на свете не имело для меня большего значения, чем его благополучие.

Это совсем не похоже на тени Синнера. Здесь нет сущности, которую можно призвать. Больше напоминает… воплощение ночного кошмара. Чувствует ли он это тоже? Чувствует ли, насколько чудовищно управлять этой силой, насколько коварной она может быть?

— Это похоже на бурю, — его голос сливается с плавной песней реки. — Это похоже на бурю. На что-то неотвратимое, что предчувствую и к чему заранее готов.

Сердце болезненно колотится о грудную кость, все слова покидают меня.

— Но это не ощущается темным. Это не… не пугает. Не меня. Знаю, что мог бы свободно управлять ею, если бы понадобилось. Если бы ты мне позволила.

Я киваю.

— Ты, наверное, мог бы контролировать ее гораздо лучше, чем я, даже если бы у меня было время научиться.

Он усмехается.

— Сомневаюсь.

— Я серьезно. Может, и выглядело так, будто у меня был контроль там, но это не так. Если бы какая-то навязчивая мысль прокралась в голову, пока я использовала силу, магия могла бы воплотить ее в жизнь, как с Кэтрин. Я могла бы навредить тебе. Могла бы навредить Маргарет.

Слезы щиплют глаза, но я сдерживаю их. Так устала плакать.

Синнер наконец отрывает взгляд от воды и поворачивается ко мне.

— Ты вообще видела, насколько была невероятна?

Мое сердце замирает.

— Что? Я…

— Бенедикт был бы мертв, если бы не ты. Ведь понимаешь это?

Я качаю головой.

— Ему повезло. Всё могло пойти очень, очень плохо. Я могла…

— Но не пошло, — Синнер наклоняется ближе, так что чувствую легкий запах лавандового мыла, исходящий от него. — Каждый раз, когда выпускаю фантомов, рискую причинить кому-то вред. Они могут убивать. Ты видела это. Чувствуешь. Разница между этим? — он поднимает руки между нами, крошечный усик тени щекочет мое лицо. — И мгновенной смертью? Дело не в контроле. Всё дело в намерении.

Дыхание перехватывает.

— Ты научился контролировать свою силу много лет назад. У меня был один день практики.

— Неважно. Это твоя сила. Твоя. Она подчинится тебе. Ты ее бог. А не наоборот.

Ковыряю ногти, не зная, как заставить его понять.

— На твоем месте, — шепчет он, — я бы давно ее убил.

Смех вырывается из меня, прежде чем успеваю его остановить. Черт, как же хорошо.

— Поверь, я была близка. Повезло, что ее не было рядом, когда я…

Захлопываю рот, не давая себе продолжить. В те, другие разы, когда я убивала.

— Ты не такая ужасная, какой я тебя считал, когда встретил, — говорит он.

Вскидываю голову от правды в его словах, хмурясь.

— Ты тогда ничего обо мне не знал.

— Я отлично читаю людей. Но ты меня удивила.

Я пытаюсь — и не могу — сдержать смех.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего. Просто, — давлюсь очередным приступом смеха. — «Отлично читаю людей».

На секунду он застывает, и мое сердце падает. Уверена, что разозлила его. Ранила, пошутив об уязвимости.

Но прежде чем успеваю сформулировать извинение, Синнер наклоняется и брызгает водой мне в лицо.

Взвизгнув, я отползаю.

Синнер следует за мной, зачерпнув пригоршню воды. Плещет в меня, пока поднимаюсь на ноги, всё еще смеясь.

Разворачиваюсь, готовая бежать, но не успеваю сделать и шага — он ловит меня, кружит и поднимает с земли одним сильным движением.

— Перестань! — смеюсь я. — Прекрати немедленно! Опусти!

— Ах, ты думаешь, это смешно? — шепчет он, его дыхание на моей шее посылает дрожь по спине.

Он сгибает пальцы, щекоча мне бока.

— Нет! Нет, вовсе не смешно! — смеюсь лишь громче.

Звук прочищаемого горла останавливает нас. Сердце колотится, оборачиваюсь. Синнер тоже поворачивается, — всё еще крепко держа меня, хотя хватка стала защитной.

— Простите, что прерываю, — говорит Маргарет. — Бенедикт ищет тебя, Элайджа.

Дыхание покидает мои легкие в одном облегченном выдохе.

Синнер кивает и обходит меня. Но бросает взгляд через плечо — немое обещание закончить начатое позже.

Закусываю щеку изнутри, чтобы не улыбаться как дура. У меня не может быть к нему чувств. Между нами ничего не получится. Я слишком сложная. Недостойная любви.

А он… ну, он Синнер. Тройка. Солдат, который сделает всё ради сестры.

— Ты называешь его Элайджей? — спрашиваю, когда он отходит на достаточное расстояние.

Маргарет глядит туда, где ее брат исчез в лесу.

— Это долгая история. Для всех остальных он Синнер, но для меня навсегда останется Элайджей. Даже если это его бесит. Хотя приятно видеть, что вы двое ладите. Он вообще ни с кем не ладит. Ни с кем, кроме меня.

Подавляю улыбку.

— Я заметила. Как вышло, что ты такая дружелюбная, а он такой…

— Нелюдимый?

Еще один смешок вырывается из груди.

— Я хотела сказать «замкнутый». Но да.

Она пинает ветку, улыбаясь.

— Он не всегда был таким. Раньше был такой же сумасшедший, как я.

— Синнер? Сумасшедший? Что-то слабо верится.

— Это правда, — она скрещивает руки и останавливается, губы опускаются в хмурой гримасе. — Он оберегает меня теперь, но только потому, что винит себя.

Тревога сжимает грудь, когда слышу печаль в ее голосе.

— Винит за что?

Она вздыхает и пинает землю.

— Когда мы были детьми — ну, он тогда уже был подростком, — у нашего отца был очередной приступ. Обычно он вымещал злость на Элайдже, но в тот раз его не было рядом. Поначалу.

У меня внутри всё холодеет. Мэгс обычно такая беззаботная и мягкая. Эта жесткость в ее голосе режет слух — звучит так неправильно.

— Отец хотел, чтобы я была сильной, как он. Орал, требовал доказать, на что я способна. Он презирал меня за то, что я не тройка, — она издает мрачный смешок. — Мне до тройки далеко. В общем, ему не понравилось то, что он увидел. Он решил, что если я пройду Притязание, то стану сильнее.

Нет. Нет, нет, нет.

— Он связал меня. Я пыталась отключиться. Была тогда такой маленькой, даже не понимала, что такое Притязание. Была в полной растерянности, — ее руки сжаты в тугие кулаки по бокам, костяшки белые. — Но Элайджа появился — слава богу, — и остановил всё. Это был первый раз, когда он убил кого-то по собственной воле.

Мой желудок сжимается.

— Синнер убил вашего отца?

Слезы наворачиваются ей на глаза.

— Лучше бы он сделал это задолго до того. Не ради меня, со мной всё было бы в порядке. Но он… — ее голос дрожит. — Брат не был в порядке долгое, очень долгое время. Ты называешь его Синнером, потому что это имя он выбрал для себя после того, что сделал. Но я никогда, никогда не назову его так. И он это знает. Брат навсегда останется для меня Элайджей, даже если притворяется, что Элайджа мертв.

Сокращаю расстояние между нами и заключаю ее в крепкие объятия. Ох, Маргарет.

— Приятно видеть его с тобой. Не была уверена, сможет ли он ужиться с самим собой после Притязания. Не если ты… ну… он бы никогда никого не принуждал. После того, что видел. После того, через что прошел.

Мое горло сжимается.

— Он сделает всё, чтобы защитить тебя. И я тоже. Даже если ты иногда слегка безумна.

Она улыбается мне в ответ — такой же свежей и милой улыбкой, как всегда. Только теперь, увидев проблеск ее прошлого, замечаю, что именно Маргарет прячет за этой улыбкой. Счастье не дается легко, даже ей. У всех нас есть демоны. Мы все от чего-то бежим.

— Я бы тоже тебя защитила, — говорит она. — Как и он. Брат уже сделал это.

Уже сделал.

Чего Синнер не знает — так это того, что ему больше никогда не придется защищать сестру в одиночку. Больше никогда не придется быть монстром — если только он сам этого не захочет.

Вижу сквозь эту маску. Вижу настоящего Синнера — более мягкого, израненного.

И я не боюсь.

Небо лиловое, солнце только-только показывается над горизонтом, пока мы втроем пробираемся через лес. Мэгс отчаянно сопротивлялась, но в итоге я убедил ее остаться сторожить Кэтрин. Не сказал всей правды — не могу сосредоточиться, когда моя младшая сестра рядом. Мне не нужно, чтобы она оказалась замешана в том хаосе, что вот-вот разразится.

До темницы остается полмили, если карта Бенедикта не врет. Кэтрин исцелила его, но его сила восстановилась не до конца. Он мог бы телепортироваться на короткое расстояние, если бы очень понадобилось, и мы сошлись на том, что лучше приберечь силы для боя.

У меня такое чувство, что ему они пригодятся.

Всё утро мы снова и снова перебирали план, но легче от этого не стало. По сути, нас трое против целого отряда охраны.

Магической охраны.

Рев двигателя разрезает тишину, — бесшумно бросаемся в деревья и падаем на землю.

Вдох. Выдох. Грузовик проезжает так близко, что уверен — придется убить всех, кто внутри.

Но вместо того чтобы остановиться, он проползает мимо. Ни один из мужчин в кабине даже не смотрит в нашу сторону.

— Опасно близко, — шепчет Бенедикт, когда шум двигателя затихает.

Слишком близко. Но это значит, что лагерь рядом.

— Пошли, — приказываю, поднимаясь на ноги.

Мы бежим еще несколько минут, пока голоса и движение впереди не заставляют свериться с нарисованной от руки картой.

— Это здесь, — выдыхает Бенедикт. — Все готовы?

Афина кивает, челюсть сжата. Сегодня она другая. Решительная. Энергичная. Живая.

Почему это так пугает?

— Готов, — сжимаю и разжимаю кулаки. — Заходим как можно быстрее и выводим как можно больше людей. Быстро и просто.

А затем начинаем действовать.

Крадемся вперед, медленно и беззвучно, пока в поле зрения не появляются знакомые палатки.

Вот где меня держали все эти месяцы. Запертым под землей, будто меня не существует. Здесь, наверху, два десятка солдат расхаживают так, словно происходящее — в порядке вещей, — обычный рабочий день.

Омерзительно.

Афина держится прямо за мной, и слава богу. Моя сила колотится о прутья клетки, отчаянно рвется наружу, чтобы защитить ее. Чувствую опасность, как покалывание в шее. Да, эти солдаты — серьезные противники. У них оружие и огромное численное превосходство.

Но мы тоже опасны.

Бенедикт выглядывает из-за дерева и поднимает руку, подавая знак остановиться.

Мы оба отступаем за другое дерево, не упуская его из виду, и ждем.

Смена караула. Точно по расписанию.

Беззаботные голоса и смех плывут по ветру, только сильнее распаляя фантомов. Будто эти люди заслужили право смеяться.

Они даже жить не заслужили.

Бенедикт оказался прав. Когда первая группа охранников отходит от маленькой двери, ведущей в темницу, это наш сигнал. Втроем скользим вперед, — почти невидимые тени. Охранники отвлечены болтовней, что позволяет нам проскользнуть мимо. Бенедикт придерживает дверь и ныряет внутрь, за ним тут же следует Афина.

Я иду последним, всю дорогу по лестнице напоминая себе, что на этот раз я не пленник, — выйду отсюда. Мы все выйдем.

Дверь закрывается за нами, запирая внутри. Теперь пути назад действительно нет.

— Быстрее, — шепчет Бенедикт. — У нас мало времени до того, как охрана…

Из ниоткуда появляется вооруженный солдат, Бенедикт врезается в него.

Моя магия срывается с меня в тот же миг, тени обвивают шею охранника и сжимаются.

Сдавливаю недостаточно сильно, чтобы убить. Пока. Ровно столько, чтобы вырубить.

Бенедикт замирает, уставившись на тело, падающее на пол.

Афина мягко подталкивает его в спину.

— Иди, — шепчет она.

Тряхнув головой, он снова шагает вперед. Мы натыкаемся еще на двух охранников, пока петляем по подземным коридорам. Запоминаю каждый поворот, выжигая маршрут в памяти. Знаю, Афина делает то же самое.

— Здесь, — Бенедикт отходит в сторону. В конце коридора — массивная, металлическая дверь, ведущая в темницу.

Всё тело вибрирует при виде нее. За этим стальным полотном — то, за чем мы пришли. Мужчины, которых освободим, прежде чем убраться отсюда к чертовой матери.

— Нам нужен ключ, — Афина опускается на колени рядом с последним вырубленным охранником и возится с кольцом у него на поясе.

Там не меньше дюжины ключей.

Она чертыхается себе под нос, подбегая к двери.

Стук моего сердца звучит как топот шагов, приближающихся к нам. Не свожу взгляда с коридора, уверенный, что не услышал бы приближающихся за грохотом пульса в ушах. Адреналин кипит в теле. У нас считанные секунды до того, как сюда спустится новая смена.

Считанные секунды, чтобы освободить остальных.

Первый ключ не подходит. Второй тоже. И третий.

Но четвертый поворачивается с щелчком.

— Слава богу, — выдыхает Афина с облегчением. Еще несколько минут уходит на то, чтобы отпереть все замки, нервы натягиваются с каждой секундой.

— Дай мне, — обхожу ее и толкаю массивную стальную дверь вперед. Она скрипит и стонет, будто сопротивляясь давлению, но я не останавливаюсь, пока дверь не распахивается настежь.

И вот так мы снова в темнице — в том самом месте, откуда так долго мечтали сбежать.

Щурюсь в темноте подземелья и переступаю порог. Позади меня Афина делает то же самое.

Из глубины комнаты раздается смех. Это Картер.

— Уже вернулись, голубки?

После самого быстрого пересказа того, через что, черт возьми, мы с Синнером прошли за последние пару дней, Бенедикт принимается за работу — перебрасывает всех, кто хочет уйти.

Некоторые мужчины всё еще сомневаются, и на нас сыплются вопросы один за другим.

— Если мы сделаем это, то пути назад уже не будет, — объясняет Синнер. — Но это лучший шанс выжить.

Картер стоит перед несколькими парнями, скрестив руки на груди и сжав челюсть.

— Скорее, лучший шанс быть убитыми.

— Если останетесь здесь, — вмешиваюсь я, — будете пешками Министерства вечно. Хотите играть в эту игру? Отлично. Но чем больше нас начнет действовать сейчас, тем больше шансов, что мы все выберемся.

— Как, черт возьми, вы вообще здесь оказались? — спрашивает Леон. — Просто вошли, и вас не остановили?

Мы с Синнером обмениваемся взглядами.

— Пока что путь свободен. Но это ненадолго.

Леон хмурится.

— Это опасно. Есть причина, по которой Министерство настолько сильно, и уж точно не потому, что легко дают непрошедшим Притязание сбежать.

— Большинство охранников ищут нас в другом месте. Им и в голову не придет, что мы вернемся в темницы.

— Тогда зачем вы вернулись? — спрашивает мужчина, делая шаг вперед. Он кажется почти разозленным тем, что мы вообще пришли. — Зачем?

Бенедикт прыгает обратно, хватает еще одного и снова исчезает.

Синнер прочищает горло.

— Мы не собирались бросать всех вас на произвол судьбы. И без того плохо, что Министерство держит так много мистиков в своих лапах. Если выберемся сейчас и объединимся, у нас появится шанс дать отпор.

Дать отпор. Меня пробирает дрожь. Мы действительно начинаем звучать как повстанцы.

Бенедикт появляется перед нами, тяжело дыша.

— Нужно действовать быстрее.

Слишком много мистиков, чтобы вытаскивать их таким способом. С каждым прыжком он слабеет. Мы и так провели здесь слишком много времени, оставаясь уязвимыми, а впереди еще больше дюжины парней.

— Ладно, — говорит Картер. — Мне и самому надоело это место. Не помешает сменить обстановку. Что нам нужно делать?

— Афина, — Синнер наклоняется ближе. — Время для плана «Б».

— Что за план «Б»? — спрашивает Леон. — Выбегаем отсюда и крушим всех, кто встанет на пути?

Синнер пожимает плечами.

— В целом, да.

— Не уверен, что смогу прыгнуть ещё раз, — выдыхает Бенедикт. — По крайней мере, в ближайшее время — точно нет.

— Ты отлично поработал, — говорю я. — Охраны было не так много, и все мы мистики, так ведь? Можем сбежать по старинке. Мы знали, что такой вариант возможен.

Эти мужчины — слава богу — практически вибрируют яростной энергией. Понимаю это. Они пробыли в заточении месяцы, а некоторые — даже годы.

Они не просто горят желанием сбежать.

Мужчины жаждут возмездия.

— Держимся вместе, — объявляет Синнер. — Никого не бросаем. Понятно?

Мужчины, к моему удивлению, соглашаются. Никто не отпускает ехидного комментария. Не в этот раз.

— Отлично. Выходим через эту дверь и вверх по лестнице. Там ждут вооруженные охранники, но, насколько знаем, они понятия не имеют, что здесь творится. Застанем их врасплох. Затем сворачиваем направо и бежим в лес. Следуем вдоль линии деревьев. Маргарет будет ждать там. И если готовы использовать свою силу — действуйте без колебаний.

Синнер сжимает кулаки по бокам. Он часто так делает, когда нервничает.

— Вы с нами, верно? — спрашивает Картер.

— Пойдем прямо за вами, — отвечаю я. — А теперь идите.

Не раздумывая мужчины начинают выходить из темницы.

Это была идея Синнера — подождать, пока все остальные сбегут. Они бойцы. Справятся, возглавляя отряд.

Мы здесь, чтобы довести дело до конца.

Стоим на страже, пока парни двигаются один за другим, перешагивая через тела.

— Что-то не так, — шепчу, пока парни поднимаются по лестнице. — Слишком легко, тебе не кажется?

Челюсть Синнера напрягается, пока он смотрит на мужчин впереди. В его взгляде гордость, но и что-то еще.

Разворачиваюсь и снова проверяю другие коридоры — все пусты.

— Бенедикт, ты следующий, — приказывает Синнер.

Тот кивает и бежит за последним пленником.

Вижу гранату, катящуюся по коридору. Прежде чем успеваю закричать, тело Синнера врезается в мое, и мир темнеет.

— О, отлично. Ты жива. Можешь наконец присоединиться к вечеринке.

Разлепляю глаза при звуке единственного голоса, который обладает способностью вызывать мурашки по коже. На меня смотрит Директор — с нелепой ухмылкой на губах, лицо и шея в синяках.

Меня привязали к знакомому металлическому стулу, руки скручены за спиной. Затаив дыхание, осматриваюсь и выдыхаю, лишь найдя Синнера сидящим напротив в таком же положении.

Его глаза горят яростью. Пылают бунтом. Полны готовности драться. Хорошо. Он еще не сдался.

Это всего лишь заминка на пути, верно?

Сделаю всё, чтобы вытащить нас отсюда. Не позволю, чтобы Синнер подобрался так близко к свободе, лишь для того чтобы ее снова вырвали из рук.

— Ты так скучаешь по этому месту, что приползла обратно? — спрашивает Директор. — Я потрясена.

Не дождавшись ответа, она бьет меня по лицу так сильно, что чувствую вкус крови.

Когда охранник позади хватает меня за плечи и рвет обмякшее тело назад, Синнер рычит.

— Что могу сказать? — цежу я. — Виной всему Ваш теплый прием.

Сосредотачиваюсь на дыхании, ища магию Синнера. Почему он еще не использовал свою силу, чтобы убить этих людей? Маргарет вне досягаемости Министерства. Теперь его ничто не сдерживает.

Мои глаза встречаются с глазами Синнера, и его магия отзывается привычным рывком. Будто хочет, чтобы я взяла ее в руки.

Как только готовлюсь заставить тени выйти, его взгляд меняется.

— Афина, не надо.

Меня захлестывает смятение.

— Что? Что происходит?

Директор скрещивает руки на груди, лицо полно самодовольства.

— Вы действительно думали, что сможете сбежать? Думали, что так легко сможете пройти мимо целой армии, выбраться отсюда со всеми друзьями целыми и невредимыми? — презрительный смех эхом разносится по каменным стенам. — Вы двое гораздо глупее, чем я думала, а это уже о многом говорит. Но не волнуйтесь. Время, проведенное в армии Министерства, всё исправит.

Она поднимает подбородок и сосредотачивается на чем-то позади меня. Не вижу, что происходит, но глаза Синнера наполняются болью, горем.

Грудь болезненно сжимается.

— Что происходит?

— Прости, но я не могу позволить, чтобы она снова пострадала.

Когда они втаскивают Маргарет в комнату и бросают ее окровавленное тело на пол между нами, я вскрикиваю.

— Вы двое будете следовать каждому моему указанию, — говорит Директор. — Или драгоценная Маргарет заплатит за ваше неповиновение.

Черт. Блядство, дерьмо. Как, черт возьми, они ее нашли? У них, должно быть, был еще один прыгун, — кто-то, кто знал, где мы были.

— Мне так жаль, — шепчет Маргарет.

— Не смей, — обрывает ее Синнер. — Не извиняйся.

Она рыдает, тело дрожит.

— Прости, Синнер.

Директор обходит Маргарет, неспешно подходит прямо к Синнеру и без предупреждения вонзает нож ему в бедро.

Как будто это меня ударили. Крик боли способен расколоть мою грудь надвое.

Маргарет тоже кричит. Связанная, на полу, она может лишь смотреть, как ее брат корчится от боли.

Несмотря на агонию, пронзающую насквозь, тянусь к силе Афины. Сама она не станет ее использовать — не тогда, когда думает, что самозванка на полу — моя сестра.

Требуется мгновение, чтобы понять. Прокручиваю это снова и снова, пытаясь сообразить, как они могли найти Мэгс и доставить ее сюда так быстро.

Но потом она называет меня Синнером, и всё встает на свои места.

Моя сестра никогда, никогда не зовет меня Синнером. Она ненавидит это имя.

Это не Мэгс. Всё это — трюк.

Однако уже через миг после того, как начинаю тянуть силу из источника Афины, меня обрывают.

Сердце грохочет, — моргаю, глядя на Афину, молча умоляя ее посмотреть на меня.

Директор разглагольствует о победе и справедливости.

Боль в бедре мучительна. Она лишь усиливается, когда нож выдергивают, а затем вонзают снова.

Черт. Они и правда злопамятны, да?

Снова выкрикиваю, не в силах удержать боль внутри.

Директор снова заносит руку.

И застывает.

Афина тоже застывает. Ее магия окружает нас, заполняет комнату. Незримая, неуловимая. Для всех, кроме меня. Теперь она выпущена на волю. Неконтролируема. Она действительно делает это. Управляет своей магией.

Фантомы мурлычут в груди.

Она не только останавливает Директора, готовую ударить меня в третий раз, но и берет под контроль четырех охранников, стоящих позади. Каждый застыл посреди движения, их глаза широко раскрыты.

— Брось нож, — приказывает Афина.

Директор подчиняется мгновенно, лезвие со звоном падает на пол.

— А теперь развяжите нас, — проходит секунда. Другая. Затем охранники приходят в движение: один возится с моими руками, другой — с ногами. Двое развязывают Афину.

В тот же миг, как освобождаюсь, вскакиваю на ноги. Афина тоже.

— Подождите! — кричит та, что притворяется Мэгс. — Они навредят мне, если используете силу!

Афина прищуривается, глядя на меня, и в этот момент я понимаю, что она тоже увидела правду. Это не наша Мэгс.

Она всё еще контролирует каждого в этой комнате.

— Мы уходим, — говорит она. — Запритесь в этой комнате, когда выйдем, и не высовывайтесь.

Прихрамывая, шагаю вперед, прижимая руку к ране, чтобы остановить кровь. Черт, это и правда может сработать. Позволяю теням хлынуть из меня — предупреждение любому, кто встанет у нас на пути.

— Хорошо, — Афина подавляет улыбку. Но ее лицо мрачнеет, когда она замечает пистолет в кобуре у одного из охранников.

— Новый план, — произносит она пугающе ровным тоном. — Застрели их всех. А потом застрелись сам.

Охранник выхватывает оружие.

Направляет на Директора.

Снимает с предохранителя.

Я задерживаю дыхание. Вот он — момент, который изменит всё. Момент, который войдет в историю как начало победы мистиков.

Грохот раздается с другой стороны комнаты, заставляя нас вздрогнуть.

Дверь распахивается и врезается в стену.

Директор выходит вперед.

— Щит, сними видения.

Мужчина справа от нее поднимает руку, и комната преображается. Стены меняют цвет, и женщина, которую мы принимали за Директора, исчезает. Равно как и самозванка-Маргарет. Директор — настоящая Директор — стоит в окружении шестерых обычных охранников.

Это чертова ловушка.

— Афина, — выталкиваю свои тени, приказываю им защитить ее, но они замолкают, рассеиваются. Мои силы заблокированы.

— Желаю удачи в применении силы, пока Леон здесь, с нами.

Волосы на затылке встают дыбом. Леон? Какого черта он делает с ними? Он использует свою силу, чтобы помогать Министерству?

Грудь жжет от предательства. Черт. Могу лишь представить, как тяжело правда бьет по Афине.

— Что, черт возьми, происходит? — спрашивает она, широко раскрыв глаза.

Нет, нет, нет. Этого не может быть.

Мы действовали в точности по плану Директора.

— Я знала, что ты сильна, Афина. Но контроль сознания? — Директор смеется.

Снова и снова пытаюсь вытолкнуть тени, но ничего не выходит. Пытаюсь потянуть и силу Афины — тоже ничего.

Директор цокает языком.

— Ты ведь не просто тройка, правда?

— Не понимаю, о чем Вы, — Афина вскидывает подбородок, хотя руки дрожат по бокам. — Что бы Вы ни думали, что видели, Вы ошибаетесь.

Директор скрещивает руки на груди, изображая притворную жалость.

— Даже после Притязания я не была до конца уверена, в чем твоя сила. Поэтому мы и устроили этот отвлекающий маневр. Чтобы ты наконец показала нам.

Нет. Из горла вырывается рычание.

Директор одаривает меня улыбкой, от которой скручивает желудок.

— Притязание с четверкой? Как только вы образумитесь и поймете, что мы на правильной стороне в этой войне, как только дадим вам полный доступ к вашей магии — вы станете неостановимы. Твой отец гордился бы тобой, — к горлу подступает желчь. Я оторву ее гребаную голову.

— Вы двое будете очень, очень полезны моей армии. Особенно теперь, когда прошли Притязание.

— Нет, — голос Афины срывается. — Этого не может быть. Четверок не существует.

— Мне так жаль, — произносит Леон, — его лицо мертвенно-бледное. — Я никогда не хотел этого делать.

Подавлена не только моя сила, но и всё мое существо. Борюсь с этим изо всех сил, — с давлением, с ускользающим сознанием. Тянусь к Афине, рука касается ее, но прежде чем успеваю ухватиться, перед глазами темнеет.

— Не волнуйтесь, — говорит Директор. — Вы отлично впишетесь в казармы. Щиты повсюду. Никто не использует силу без разрешения. Проведете следующие четыре месяца в тренировках, а затем поможете нам выиграть эту чертову войну.

Ниже представлена бонус-сцена с Синнером и Афиной от лица Синнера. Это его взгляд на события третьей главы, когда Афину впервые бросают в темницу.

Массивная дверь открывается, но на этот раз всё чувствуется… иначе. Не доставка припасов и не обычная проверка охраны.

Встаю с койки, но медлю в глубине комнаты, наблюдая.

— Что происходит? — шепчет Мэгс.

— Стой за мной, — приказываю, хватая ее за руку. — Ни слова.

Она слушается, пока остальные мужчины пробираются вперед, гадая, что, блядь, такое творится.

И тут мы видим ее. Девушку.

Нет. Описание не отдает ей должного. Это яростная женщина — вся в крови и грязи, с засохшими дорожками слез на лице. Она в дерьмовом состоянии, но, когда она обводит взглядом окружившую толпу мужчин, у меня сжимается в груди.

И меня это охренительно бесит.

Остаюсь на месте, пока Картер — самый тупоголовый придурок в этой дыре — подходит к ней. Не слышу, что именно он ей говорит, но по лицу Новенькой ясно: девушке это не нравится.

Ничего удивительного.

Фантомы, зудящие под кожей, становятся беспокойными, — как никогда раньше. Я проводил время с привлекательными женщинами и никогда не реагировал так. Да, я торчу здесь уже несколько месяцев, но причина не в этом. Это… что-то другое.

Она другая.

В бездонных глазах — та искра борьбы, в которую я когда-то верил.

С каждым словом Картера лицо девушки напрягается всё сильнее. Она раздражена. Убеждаюсь, что Мэгс надежно спрятана от глаз, и только потом неторопливо направляюсь к растущей толпе.

Гнусавый голос Картера заполняет воздух.

— А теперь закрой свой хорошенький ротик и не путайся под ногами. Мы все знаем, что у такой женщины, как ты, здесь только одно применение.

Мой план был прост — не высовываться. Держаться в стороне. Но когда Картер тянется, словно хочет коснуться ее темных волос, мое тело реагирует инстинктивно. Встаю между ними, нависая над Картером. Магия вливается в чувства, умоляя выпустить наружу, драться.

— Чем это ты занимаешься, Картер? — спрашиваю, придавая голосу скучающий тон.

Он отступает на шаг, глаза расширяются, едва он видит меня.

— Ничем, Синнер, просто приветствовали новенькую в аду.

Новенькая застыла, глаза широки и полны тревоги. Не понимаю, зачем вообще полез вмешиваться. Более того, уверен, — еще пожалею об этом. Но почему-то сам факт, что Картер хотя бы смотрит на нее, выбешивает до чертиков.

— Мне нужно напомнить тебе о наших правилах? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд и делает еще шаг назад.

— Нет. Не нужно.

Разумеется, не нужно. Правило первое: делать всё, что я, блядь, скажу. Правило второе: не быть гребаным идиотом.

— Вот и хорошо. А то уже начал думать, ты забыл, ради чего мы все здесь — выбраться из этого места. А чтобы выбраться, нужны женщины-мистики, такие, как она.

Киваю в сторону новенькой, не глядя на нее. Надеюсь, не примет это на свой счет. И надеюсь, не привыкнет к такому обращению. Блядь, вообще не понимаю, какого хрена сейчас творю.

— Я знаю, просто она…

— Оставь ее, блядь, в покое, — позволяю раздражению просочиться в слова. Может ли хоть кто-то из этих мужчин вести себя полу-блядь-нормально? Они обожают притворяться, будто им есть что доказывать, будто они вообще хоть что-то значат. Но здесь, внизу, они — ничто. — До следующей кровавой луны еще четыре недели. Может, сумеете вести себя как люди до тех пор?

Никто не произносит ни слова. На всякий случай обвожу взглядом лица остальных, но никто не встречается со мной глазами.

Меня это устраивает. Они знают, лучше меня не злить.

— А ты, — поворачиваюсь к новенькой, стараясь не морщиться от того, как ее глаза снова расширяются. — Не лезь ни к кому. Не заговаривай с ним, — кивок в сторону Картера, — и уж точно, блядь, не заговаривай со мной. Душевые и туалеты в той стороне. Кормят раз в день, если Министерство соизволит. Ты здесь сама по себе. Мы торчим тут уже чертову прорву времени, так что не думай, будто твое присутствие что-то для нас изменит. Усекла?

Кто я, блядь, гребаный комитет по встрече? Она могла бы узнать всё это и сама, как узнавали все остальные по прибытии.

Я что, ударился головой? У меня жар? Потому что такое поведение определенно ненормально. По крайней мере, для меня.

Она лишь смотрит огромными, как у лани, глазами, в которых поблескивает искра непокорности.

Склоняю голову набок, брови приподняты.

— Прости, ты что, гребаная немая?

Она прочищает горло, смаргивая всё, что, черт возьми, только что обдумывала в своей головке.

— Да, нет, простите. То есть да, я поняла.

Хорошо. Делаю шаг назад, готовый прекратить балаган, пока не ляпнул еще что-нибудь, о чем пожалею, но тихий голос новенькой меня останавливает.

— Можно задать один вопрос?

Нет. Она что, не слышала ту часть про «не заговаривай со мной»?

Но я не говорю «нет». И не продолжаю уходить. Потому что, видимо, идиот здесь я, а не Картер.

— Один. И это единственный раз, когда тебе позволено со мной говорить, так что давай быстро.

Она сглатывает, горло дергается, прежде чем она спрашивает:

— Что мы здесь делаем? Зачем Министерство держит мистиков взаперти, вот так?

У меня внутри всё оборвалось. Боже. Она и правда не знает? Окровавленная, грязная, явно прошедшая через ад. А я сейчас сделаю ее день во много раз хуже.

— Мы здесь, чтобы совокупляться в кровавую луну. И всё. У тебя есть месяц, и, если повезет, Министерство решит, что ты бесполезна, и убьет, когда всё закончится. Но…

— Но что? — в ее глазах тлеет надежда.

Знаю лучше всех, насколько опасной может быть надежда.

Поэтому безжалостно гашу ее.

— Но ты женщина. Явно в меньшинстве. Не думаю, что тебе так повезет.

Вместо того чтобы дожидаться реакции, разворачиваюсь и быстрым шагом иду в свой угол темницы. Блядь. Зачем вообще влез? И почему она меня так заинтересовала? Я вымотан, должно быть, дело в этом. Посплю — и смогу выкинуть ее из головы.

Ложусь на койку. Остальные мужчины — включая Картера — оставляют ее в покое. Теперь, когда напомнил им, как, блядь, всё здесь работает, ее не побеспокоят.

Беру ту же потрепанную книгу, которую листаю каждый вечер. Но краем глаза слежу, как новенькая тащится к краю холодной темницы, прижимается спиной к каменной стене и сползает на пол.

Если бы был способен проявлять участие, наверное, посочувствовал ей.

Но у всех нас есть прошлое. У всех есть свои истории. Никто не заслуживает больше сочувствия, чем другие, а у меня оно давно закончилось.

— Ну? — спрашивает Мэгс из-под одеяла на соседней койке. — Что это всё было? Кто она?

— Тш-ш. Ты должна сидеть тихо и не высовываться.

— Ой, да ладно тебе, — она садится в постели. — Тут темно, а эта девушка, похоже, сейчас вырубится от полного истощения. Что ты узнал?

Что я узнал?

Оказалось, что я полный кретин, и тело, судя по всему, намерено меня предать в присутствии… ну, чем бы она, черт возьми, ни была.

— Не знаю, — отвечаю, уткнувшись взглядом в строчки на странице. — Она кажется другой.

Мэгс взволнованно вдыхает.

— Другая — это хорошо, да? Можно мне с ней поговорить?

— Нет, ни в коем случае. Оставайся тут и прячься, пока мы не узнаем больше. Ты не можешь дружить с каждым, кого бросают в эту темницу, мы это уже обсуждали.

Она надувает губы.

— Ты такой властный, Элайджа. Я бы никогда не запрещала тебе общаться. Это полезно, знаешь ли.

— Не называй меня так, — напоминаю с угрозой во взгляде. — И тебе не следует общаться ни с кем из находящихся здесь.

Она переворачивается на спину и забрасывает руку на лицо.

— Ладно. Будь по-твоему. Но если мое психическое здоровье пошатнется из-за недостатка женской дружбы, это будет на твоей совести.

Заставляю себя еще несколько минут таращиться в книгу, а потом всё же бросаю еще один взгляд на новенькую. Мэгс была права. Ее голова откинута назад, к стене, глаза уже закрыты, грудь медленно вздымается и опускается в такт дыханию.

Сердце колотится сильнее обычного. Ладони становятся влажными на книге. «Другая» — это хорошо? Понятия, блядь, не имею.

Но такое чувство, что эта девушка — начало чего-то очень, очень большого и важного…

Перевод телеграм-каналов:

Bookish Heart translate и Good Girls Grave Sin

[

←1

]

Sinner — с английского переводится как грешник.