Сегодня я убила Антона.

Разумеется, я не планировала так поступать. Более того, если бы я только знала, что наш разговор закончится подобным образом, я бы ни за что его не начала. Что ж, приходится признать, что я с самого начала неправильно оценивала ситуацию. Так странно, я привыкла гордиться своей интуицией, да и Павел всегда говорил, что я чувствую все, как кошка, и эта способность сразу постигать суть вещей у меня врожденная.

Павел… Если бы он был жив, все было бы иначе. Как же бесповоротно, как же безвозвратно изменили меня те годы, что его нет рядом. Сначала я потеряла его, а потом, почти сразу, Володю. Наверное, моя главная вина как раз в том, что сын стал чужим мне человеком. Может, стоило проявить гибкость, подладиться, стерпеть, смолчать. Но тогда это была бы не я. А сохранить себя и свою индивидуальность всегда было для меня задачей номер один. Павел это понимал. Даже Павел с его неукротимой волей к главенствованию во всем. И вот Володя приехал, и все запуталось окончательно.

Если бы не он, я бы не поступила с Антоном так. Но кто ж знал, что мальчик способен так остро чувствовать. Я совершенно не понимаю, что делать теперь, после того, как нанесла непоправимый удар. И дело не в совершенном мною смертном грехе, а в том, что мне теперь предстоит разбираться с его последствиями. Сделанного не исправить, но ничего не предпринять я не смогу. Придется выбирать из нескольких вариантов, и все они плохие. Буду думать!

Маша открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Вместо привычного низкого, давно не беленного потрескавшегося потолка со старым рожковым светильником, над ней было казавшееся бесконечным пространство, все-таки заканчивающееся довольно высоко потрясающей лепниной с розеткой посередине. От розетки отходила не менее потрясающая хрустальная люстра, каждая подвеска которой переливалась в свете уличного фонаря, проникающем через незашторенное окно, словно это часть бриллиантового колье королевы Анны.

В голове мелькнуло какое-то смутное воспоминание. Когда-то очень давно Маша уже лежала вот так же в кровати и, затаив дыхание, рассматривала королевскую люстру и пускаемые ею по стенам блики, и эта реминисценция услужливо вернула ей осознание того, где именно она находится. В Санкт-Петербурге, на 5-й линии Васильевского острова в четырехкомнатной квартире, принадлежащей ее бабушке. В той самой квартире, в которой Маше предстояло провести наступивший год.

Такое странное условие поставила бабушка, которую Маша до этого видела только один раз в жизни. Тогда ей исполнилось четыре года, и на день рождения родители приехали с ней в Санкт-Петербург, познакомить с папиным родным городом и папиной мамой, Алиной Аркадьевной Стрельниковой.

Как известно, память четырехлетнего ребенка непроизвольна и фрагментарна, поэтому Машины воспоминания из той поездки были скудными и рваными, похожими на лоскутное одеяло. Из всей бабушкиной квартиры она запомнила только длинные темные коридоры, довольно сильно напугавшие ее, саму бабушку, сидящую в кресле-качалке, надменную и величественную, с неизменной пахитоской в руках, и вот эту сверкающую на солнце люстру.

Собственно Санкт-Петербург остался в воспоминаниях только зоопарком с огромным слоном и очень вкусным мороженым. Оно растаяло на солнце, и Маша обкапала свое нарядное платье, а мама безуспешно пыталась оттереть липкое пятно носовым платком, который папа смочил водой из бутылки.

Да, там был слон, а еще воздушный шарик, ей купленный после того, как размазали пятно еще больше и махнули на него рукой. У тележки с шариками Маша застряла надолго и смотрела на них как зачарованная, и папа купил и торжественно вручил ей один, ярко-красный, и Маша потом весь день носила его за собой, а вернувшись к бабушке, привязала к спинке стула, и сейчас стоящего у окна.

Или шарик купили сначала, а мороженое позже, и Маша обляпалась именно потому, что ей неудобно было одной рукой держать его и снимать бумажную обертку, поскольку вторая рука занята шариком? Сейчас, спустя тридцать с лишним лет, и не вспомнишь, что было сначала, а что потом.

Что она помнила совершенно четко, так это лица родителей, счастливые и очень молодые. Больше никогда не видела она у них таких счастливых лиц. Через полгода после той поездки, зимой, папа уехал от них навсегда, и Маша больше его не видела. Она знала, что родители развелись и папа покинул Новосибирск, а они с мамой остались. Как-то, уже в старших классах школы, Маша попыталась выведать у мамы, что послужило причиной развода, но та лишь упрямо сжала губы и попросила эту тему не затрагивать.

Маша послушалась, как всегда. А после того, как сама «сходила замуж» и развелась, поняла, что причиной разлада в родительской семье, скорее всего, стала другая женщина. Поняла и успокоилась. Если за тридцать лет отец ни разу не захотел узнать, как живет его дочь, значит, и ей про него знать совсем не обязательно.

Не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал. Исходя из этой житейской мудрости, Маша привыкла считать отцом маминого второго мужа Ивана Петровича Кораблева, растившего ее с тех пор, как ей исполнилось семь. Иван Петрович отвел Машу в первый класс, искренне ее любил и различий со своим родным сыном Петькой не делал, а Маша хоть и не звала его папой, но таковым считала. Так и жили до тех пор, пока в эту устоявшуюся привычную жизнь внезапно не ворвалась бабушка по отцу. Актриса Стрельникова из Санкт-Петербурга.

В Машиной памяти бабушка была случайным, давно стершимся и почти забытым воспоминанием. За все годы после развода родителей Алина Аркадьевна ни разу не поинтересовалась внучкой, не прислала ни одного подарка, да что там подарка, хотя бы письма. Бабушка осталась в прошлом, так же как отец. И ее возникновение из небытия произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Бабушка позвонила по телефону, чудом сохранившемуся с тех времен, когда Машины родители еще жили вместе. Вернее, и квартира сохранилась, та самая двухкомнатная панелька в спальном районе Новосибирска, которую когда-то папа получил как молодой специалист. Вообще-то это было сродни чуду — бесплатная квартира от предприятия. В 1990 году такое, конечно, еще происходило, но уже становилось редчайшим явлением.

Система жилищного обеспечения, существовавшая в советское время, уже трещала по швам. Но оборонный завод, на который папа приехал работать добровольно, да еще и после окончания аспирантуры, мог себе позволить подобную роскошь. По закону, бывшим аспирантам, приехавшим из другого региона, обязаны были предоставить жилье вне очереди.

Папа подходил под этот критерий, тем более что привез с собой молодую беременную жену. В общем, квартиру они получили, а в 1991 году приватизировали. Была она небольшая, общей площадью метров в сорок, и располагалась в типовом панельном доме, сплошь обвешанном антеннами и спутниковыми тарелками. Двор тоже был типовым: с детской площадкой, на которой, правда, не имелось ничего, кроме горки и качелей, скамейками у подъездов и небольшим парковочным карманом для машин.

Из окна своей комнаты, выходившего на улицу, Маша, просыпаясь, видела березы, тополя и рябины, растущие вдоль тротуара, зеленые летом, желтые и красные осенью, покрытые снежными шапками зимой. Если сесть на подоконник, то можно увидеть проезжую часть дороги с автобусами и автомобилями, а чуть дальше остановку. И маленькая Маша любила залезать на подоконник, уютно устраиваться там за шторами, отрезая себя от окружающего мира. Лет до пяти она считала проезжающие машины: сколько красных, сколько белых и зеленых, а также автобусы, останавливающиеся для высадки и посадки пассажиров.

Научившись читать, она уже ничего не считала, а брала с собой книжку, погружаясь в прекрасные вымышленные миры. Ее любовь к книгам зародилась именно тогда — на подоконнике, изначально узком и неудобном, но расширенном папой, который умел совершенно все. Руки у него были золотыми.

После школы Маша поступила учиться на библиотекаря. В 2008 году, когда она получила аттестат зрелости, в Новосибирском государственном педагогическом университете открыли кафедру социально-культурной и библиотечной деятельности, ставшую единственным в городе местом, где готовили библиотекарей и специалистов культурно-досуговой сферы с высшим образованием.

Маша с искренним интересом погрузилась в изучение основ библиотечного дела, информационных технологий, методов работы с фондами, электронных каталогов и цифровых ресурсов. На первом же курсе она вышла замуж, и не из-за безумной влюбленности, а потому что пришла пора освобождать комнату, которую они делили на двоих с братом.

Мама с Иваном Петровичем спали на диване в гостиной, а они с Петькой — на двухъярусной кровати в маленькой комнате, где из-за двух школьных столов и шкафа было не развернуться. Пока Петька был маленьким, Маша спала наверху, потом они с братом поменялись ярусами, но восемнадцатилетней студентке и десятилетнему подростку становилось все труднее сосуществовать на четырнадцати квадратных метрах, а у Машиного молодого человека — сына богатых родителей — имелась своя двухкомнатная квартира, что и заставило девушку согласиться на сделанное ей предложение.

Мама ее замужество и переезд восприняла с плохо скрываемым облегчением, а вот Иван Петрович тревожился.

— Хоть с детьми не спешите, — вздыхал он. — Тебе образование надо получить, чтобы от мужа не зависеть. Хотя специальность ты себе выбрала такую, что на хлеб хватит, а вот на масло уже вряд ли. Поживи для себя. На то, чтобы понять, годится твой муж в отцы или нет, нужно время.

Маша была вовсе не против того, чтобы завести детей. Она считала, что без них семья никак не может считаться настоящей, а вот муж ее, делающий первые шаги в отцовском бизнесе, не хотел торопиться. Он вообще не стремился ни к чему, что сделало бы их стремительно созданную ячейку общества настоящей семьей. Заполучив Машу в собственность, он тут же перестал обращать на нее внимание.

Он допоздна задерживался на работе, ходил по ресторанам один, потому что этого требовал бизнес, пропадал в бесконечных командировках, ни в чем себе не отказывал. В его жизни довольно быстро появились другие женщины, о чем Маша сначала не подозревала, а потом, когда догадалась, еще какое-то время старалась жить так, словно ничего не происходит.

Она не любила мужа, в чем тоже полностью отдавала себе отчет. От его измен ей не становилось больно, только противно. И не уходила она только потому, что идти ей было некуда. Не возвращаться же в родительскую квартиру, в комнату к подросшему брату, в которой даже двухъярусной кровати больше нет. К тому моменту, как Маша окончила институт и устроилась на работу в Областную детскую библиотеку имени Горького, она уже поняла, что семейная лодка разбилась о быт.

Развод был делом времени, а Маша слишком хорошо помнила, какую боль ей причинило расставание родителей. Она маленькой очень любила отца, вокруг которого вращалась вся ее жизнь, и его исчезновение стало для нее огромным ударом. Своим детям она не желала подобной участи. Выйдя замуж в восемнадцать лет, Маша развелась, когда ей исполнилось двадцать шесть. Еще довольно долго продержалась, учитывая бесконечные измены мужа и тот образ жизни, который он вел.

В последние пару лет муж пристрастился к алкоголю, частенько приходил домой пьяным, а если и нет, то напивался дома, перед телевизором. На развод Маша подала после того, как муж в первый раз ее ударил. Из скромной библиотекарской зарплаты в тридцать тысяч рублей пришлось выкроить пять тысяч в месяц на съем жилья. Точнее, самая скромная однушка стоила четырнадцать тысяч, и эта сумма была для Маши неподъемной, поэтому она сняла комнату у одинокой старушки, с которой по вечерам охотно пила чай, покупая к нему печенье курабье. Они обе его очень любили.

Старушку звали Марфа Васильевна, и она оказалась совершенно чудесной, с прекрасным характером. Они с Машей отлично ладили и даже еду готовили по очереди, и когда два месяца назад, после восьми лет совместной жизни Марфа Васильевна умерла, Маша искренне горевала, как будто потеряла родную бабушку, которой у нее никогда не было.

Мама, так уж получилось, выросла в детдоме. То, что папа женился именно на ней, стало причиной серьезного разлада его отношений с собственной матерью, в результате которого он ушел из дома, забрал маму и уехал из Санкт-Петербурга в Новосибирск. Некоторое потепление в отношениях наметилось спустя пять лет, именно в то лето, когда они приезжали в город на Неве, чтобы показать четырехлетнюю Машу бабушке, но из этой затеи, видимо, не вышло ничего хорошего, потому что они погостили несколько дней и вернулись, а спустя полгода папа ушел навсегда.

Да, Марфа Васильевна заменила ей бабушку. Она пекла пироги и учила этому Машу, она варила сказочное варенье, летом из клубники и костяники, а еще из жимолости, осенью из яблок и брусники, а также из ирги. Она непревзойденно запекала карпа в сметане, а еще потрясающе готовила домашние пельмени, уху и строганину.

— Традиционная кухня Новосибирска и Новосибирской области сформировалась под влиянием разных культур: кочевников, переселенцев, городской интеллигенции и восточных соседей, — наставляла она Машу, с готовностью постигающей азы кулинарии. — В ней преобладают сытные блюда из мяса и рыбы с добавлением местных приправ — черемши, дикого лука, папоротника и трав. И я это все обязательно использую.

До того как выйти на пенсию, Марфа Васильевна преподавала в школе домоводство. Когда-то давным-давно у нее был муж, летчик-испытатель, погибший при выполнении задания. Больше она замуж не выходила и осталась бездетной. После смерти квартира ее отошла племянникам, детям сестры, которые жили в Москве и старушкой при жизни совершенно не интересовались.

Приехали на похороны, организованные Машей, назавтра после поминок сходили к нотариусу, чтобы огласить завещание, и уехали, даже не оставшись до девятого дня, любезно разрешив Маше пожить в квартире полгода, необходимые для официального вступления в права наследства. За эти полгода ей предстояло найти новое жилье. Срок истекал в конце января, но к двадцатым числам декабря Маша так и не подыскала ничего подходящего.

После смерти Марфы Васильевны она погрузилась в какое-то странное безразличие, не позволяющее ей даже начать поиски. Она искренне горевала по старушке. Как бы то ни было, ее уютную комнату предстояло освободить через месяц, и Маша понятия не имела, куда податься. Впереди маячили новогодние праздники, в этом году необычайно длинные, во время которых любая деловая активность сводится к нулю. Сидя в гостях у родителей, Маша в очередной раз выслушивала от мамы, какая она беспечная и неорганизованная, и именно в этот момент и раздался телефонный звонок от Алины Аркадьевны Стрельниковой, круто изменивший Машину жизнь.

Взявшая трубку мама даже не сразу поняла, кто звонит, а осознав, изменилась в лице. От первой свекрови, когда-то выгнавшей из-за нее из дома родного сына, она не ждала ничего хорошего. Но бабушка (это слово применительно к Алине Аркадьевне давалось Маше трудно) умела заставить себя выслушать. Ее предложение звучало неожиданно и одновременно дико заманчиво.

Алина Аркадьевна в уходящем году отметила восьмидесятилетний юбилей. В своем более чем солидном возрасте она наконец задумалась о том, кому завещать принадлежащую ей четырехкомнатную квартиру в самом сердце Санкт-Петербурга, а также все хранящиеся в ней ценности. Выбор пал на Машу, ее единственную внучку, о чем она и сообщила оторопевшей бывшей невестке. Правда, завещание обременялось единственным условием: Маша должна была переехать к бабушке в Питер и прожить с ней в той самой квартире не менее одного года.

— Я понимаю, что стара и могу помереть раньше, — с усмешкой сказала Стрельникова. — Поэтому завещание составлю сразу, как только девочка даст согласие. Если я уйду в мир иной раньше заявленного срока, что ж, ей просто повезет захапать солидный куш, не выполнив своей части сделки. Но если я переживу этот год, а она уедет от меня раньше, то я просто снова изменю завещание.

— А если вы останетесь живы, Маша вытерпит ваше соседство в течение года, но потом решит съехать? — уточнила мама.

— Боишься, что ей ради квартиры придется терпеть меня всю мою оставшуюся жизнь? — хмыкнула Стрельникова. — Ну, во-первых, это в любом случае не так уж и долго. А во-вторых, ты, может быть, не помнишь, но я всегда держу свое слово. Если Маша проживет со мной год, то я обещаю не менять завещание. Оно останется в силе, даже если она и решит меня покинуть. Адрес квартиры ты помнишь?

— Впечатался в память, — сквозь зубы ответила мама.

— Тогда пусть Маша даст телеграмму с датой своего приезда.

— Вы так уверены, что мы согласимся? — не выдержала мама.

— Да, уверена. Ни один человек в здравом уме и твердой памяти добровольно не откажется от наследства, тянущего на несколько десятков миллионов рублей. Но я вполне допускаю, что ваша дочь может оказаться блаженной или такой же упрямой, как ты и мой сын. В этом случае она способна отказаться от моего предложения. Если я не получу телеграмму в течение двух месяцев, я приму это за отказ и предложение будет считаться дезавуированным. Все понятно?

— Вполне, — пробормотала мама, после чего услышала в трубке короткие гудки.

— Тебе не стоит туда ехать, — рассуждала мама позже, когда они сидели за столом, обсуждая звонок свалившейся как снег на голову бабушки. — Это унизительно, идти у нее на поводу и принимать предложение, высказанное в подобной форме. Да и вообще. Нет никаких гарантий, что она сдержит свое слово. Я ни разу не видела от нее ничего доброго.

— Люди меняются. Прошло тридцать лет, — заметила Маша.

— Это не тот случай. Алина Стрельникова — самый эгоистичный человек изо всех, кого я видела в своей жизни. Она всегда думала только о себе. Вряд ли это изменилось. Ваня, чего ты молчишь?

— А что мне говорить? — пожал плечами отчим. — Я никогда не видел эту старуху и, зная тебя, склонен верить твоим словам о ее характере и повадках. Но четырехкомнатная квартира фактически в центре Петербурга… Это целое состояние, и мы не можем своей волей лишать Машу такой возможности. В конце концов, старуха права, терпеть придется не так долго. Год пролетит быстро, а потом можно вернуться домой. Зато когда-нибудь, продав эту квартиру, Маша сможет купить новую где угодно. Хоть в Питере, хоть в Новосибирске. У нее нет своего жилья, и шансов его приобрести тоже нет. И мы ей в этом помочь не сможем. И вот судьба дает ей этот шанс. А ты, дочка, как считаешь?

Маша молчала. В глубине души она уже знала, что поедет в далекий и незнакомый Питер, и не потому, что хочет получить в наследство квартиру. Эта поездка обещала стать захватывающим приключением. Оно включало в себя переезд, полную смену обстановки, огромный прекрасный город, который Маша никогда не видела (та поездка в четыре года не в счет), но отчего-то любила заочно, знакомство с бабушкой, судя по всему той еще штучкой, новую работу, новые знакомства и, почему бы и нет, новую любовь.

Плюсом ко всему неожиданное предложение поступило как раз в тот момент, когда Маше предстояло освободить комнату в квартире Марфы Васильевны. Никаких других вариантов, куда переехать, кроме Питера, не предвиделось, так что звонок бабушки оказался крайне своевременным. А что касается того, что ей предстояло прожить со старым и, по сути, незнакомым человеком, ближайший год, так такой опыт у Маши имелся. И восемь лет, которые она провела рядом Марфой Васильевной, тому подтверждение. Они неплохо ладили. Маша была уверена, что и с бабушкой сумеет найти общий язык. О чем и сказала маме.

На следующий день она написала заявление об увольнении, обдумала план действий, купила билет на самолет и отбила телеграмму по адресу, который дала мама, с сообщением, что прилетит в Питер двенадцатого января. Встречать Новый год в незнакомом месте ей не хотелось, да и билеты на последние числа декабря уже раскупили. Что ж, она отпразднует с родными, за новогодние каникулы разберет свои вещи, освободит квартиру Марфы Васильевны и отправится в новую жизнь.

Так она и поступила, и сегодня проснулась в незнакомом месте, не сразу поняв, где находится. Маша какое-то время еще поразглядывала потрясающую хрустальную люстру. Наверное, пора вставать.

Часы на телефоне показывали шесть утра, и Маше понадобилось сделать усилие, чтобы понять, по какому это времени. По питерскому, да. В Новосибирске уже десять. Немудрено, что она уже выспалась. Ее самолет приземлился накануне днем в половине четвертого. Пока Маша получила багаж и на такси добралась до Васильевского острова, стало уже пять часов.

От долгого перелета она устала, перед знакомством с бабушкой перенервничала, так что после ужина смогла лишь кое-как разложить вещи в выделенной ей комнате, после чего упала в кровать и уснула. Несмотря на восьмой час вечера, ее глаза слипались, потому что в Новосибирске время приближалось к полуночи. Да, она проспала десять часов, более чем достаточно.

Интересно, может ли она встать, или столь ранний подъем разбудит бабушку? Бывшая актриса, наверное, привыкла поздно вставать? Впрочем, Маша теперь тут живет и имеет полное право устанавливать собственный распорядок дня, а не подлаживаться под чужое расписание. В конце концов, на работу, которую ей еще предстоит найти, тоже придется просыпаться рано.

Она вылезла из постели, устроенной на широком раскладном диване, как была, в пижаме и босая, подошла к окну, выглянула наружу. Там было еще темно. Предутренняя мгла рассеивалась лишь ярким фонарем, заставлявшим мерцать волшебную люстру, находившуюся в зоне попадания достаточно мощного светового потока. Маша вдруг подумала о том, что хрусталь идеально вымыт. Запыленные или замутненные грани снижали бы отражение и дисперсию уличного света. Интересно, бабушка сама такая чистюля или у нее есть помощница по хозяйству?

Окно комнаты выходило на перекресток Пятой линии Васильевского острова с Бугском переулком. В свете фонарей виднелись доходные дома девятнадцатого-двадцатого веков, типичные для этого района. Какое-то время Маша с интересом разглядывала кирпичную кладку, лепнину и карнизы. Немного сбоку виднелись знаменитые питерские дворы-колодцы. А еще какой-то парк, засыпанный сейчас снегом. В интернете Маша нашла, что это сад Академии художеств. А еще обнаружила, что практически в соседнем доме находится Василеостровский рынок. Что ж знакомство с этим удивительным городом ей еще предстоит.

Вчера за ужином Алина Аркадьевна, которую язык не поворачивался называть бабушкой, рассказала, что дом, в котором жила она и где теперь предстояло жить Маше, построили в 1860 году в эклектичном стиле. Когда-то здесь все квартиры назывались барскими, пятикомнатными, но потом не раз перестраивались.

Стрельниковская квартира на четвертом этаже, к примеру, была четырехкомнатной, площадью в сто пятьдесят квадратных метров, и состояла, помимо гостиной, бабушкиной спальни, кабинета и гостевой комнаты, отведенной теперь Маше, еще из пятнадцатиметровой кухни, длинного, практически бесконечного коридора, довольно большой ванной, туалета и просторной кладовки.

Маша плохо помнила, как выглядела квартира тридцать лет назад, сейчас же здесь уже сделан современный ремонт. От темных коридоров, пугавших ее четырехлетнюю, не осталось и следа. Интерьер в светлых тонах казался воздушным и в то же время идеально сочетался со старинной, явно антикварной мебелью и картинами на стенах. Да, актриса Стрельникова явно не бедствовала. Интересно, с каких доходов это все.

Четырехлетней Маше, как она помнила, входить в бабушкину спальню категорически воспрещали. Она и сейчас, знакомясь с квартирой, не стала переступать порога той комнаты. Спальня — вещь интимная, особенно у женщины, пусть даже ей и исполнилось восемьдесят. В кабинет с книжными стеллажами под потолок и старинным креслом-качалкой Машу в детстве тоже не пускали. Она помнила, как через порог заворожено смотрела на мерно раскачивающуюся в кресле бабушку с неизменной пахитоской в зубах.

Конечно, бабушка курила не классические папиросы из мелкого резаного табака, завернутого в кукурузный лист, а тонкие сигареты, вставленные в длинный, очень изящный резной мундштук. Но Маше нравилось устаревшее слово «пахитоска», означающее изысканный табак, доставляемый из-за границы, чаще всего из Испании. Пахитоски курили героини Толстого, Тургенева и Розанова. В памяти всплыла фраза из «Воскресения»: «У кушетки ее столик с кофе, и она курила пахитоску», — и все это очень подходило актрисе Стрельниковой.

Конечно, в четыре года Маша с великой русской литературой знакома не была и слова такого не знала, но сейчас, получив приглашение приехать в Санкт-Петербург и старательно вызывая в памяти бабушкин образ, почему-то подумала именно про пахитоску. За весь вчерашний вечер Алина Аркадьевна ни разу не закурила, так что насколько детские воспоминания совпадали с реальностью, Маша пока не поняла.

Они с родителями останавливались тогда в той самой четвертой комнате, в которой теперь ей предстояло жить целый год. Комната была самой маленькой, узкой, похожей на пенал, но все необходимое в ней имелось. Диван, на котором Маша провела свою первую в Санкт-Петербурге ночь, оказался удобным, шкаф, где она развесила свою одежду, вместительным. Еще в комнате имелись комод, этажерка для книг, кресло и столик у противоположной стены, а также два старинных стула с гнутыми спинками и ножками и новой обивкой из тисненого жаккарда. Жить можно.

Когда она начала раскладывать свои пожитки, заглянула Стрельникова, бросила оценивающий взгляд на раскрытый чемодан, разверстую сумку и небольшой рюкзачок, брошенный на диван.

— Это что, все твои вещи?

Маша вспомнила такую же фразу из любимого ею фильма «Девчата» и знакомую пренебрежительную интонацию, с которой она произносилась. Вспыхнула от неловкости. В этой богато обставленной квартире она чувствовала себя чужой, а впрочем, по сути, ею и являлась.

— Ладно, это мы исправим.

Интересно, как. В ближайшие же дни Маше предстояло найти работу, потому что ее накоплений могло хватить на пару месяцев жизни в Питере, не больше. Но даже если ей повезет и работа найдется быстро, вряд ли ее доход позволит сильно разнообразить немудреный гардероб. А то, что у внезапно проявившейся в ее жизни бабушки денег она не возьмет, это же очевидно.

Стоя у окна, Маша почувствовала, что босые ноги начали замерзать. Кроме того, ей внезапно захотелось есть, да так сильно, словно она голодала несколько дней. И это несмотря на ужин, который Стрельникова вчера приготовила к ее приезду. Точнее, слово «приготовила» тут не со-всем уместно. Блюда на столе оказались доставленными из ресторана.

— Я готовить не люблю, да и не умею, — сказала Алина Аркадьевна, заметив немое Машино удивление. — Ты это имей в виду. На неделе еду готовит Галина, но в выходные она не приходит, так что я обхожусь готовой едой из супермаркета или ресторанов. Если захочешь — присоединишься, а нет, так кухня в твоем полном распоряжении.

— А я готовить люблю, — призналась Маша. — Меня Марфа Васильевна научила. Правда, для себя одной я у плиты стоять ленилась, да и странно это — затеваться с разносолами для себя, но буду не против стараться для нас двоих, если ты… вы… не против.

— Я бы предпочла, чтобы ты звала меня по имени. Алиной, — правильно оценила ее короткую заминку Стрельникова. — И чтобы это не выглядело фамильярностью, на вы. Так нам обеим будет проще. Я не стремилась становиться бабушкой, а сейчас уже поздно, как мне кажется.

— Хорошо, — спокойно кивнула Маша.

Ее подобная договоренность вполне устраивала. Не было в ее жизни бабушек. Только Марфа Васильевна, которую она называла на вы и по имени-отчеству. Ну, и незачем что-то менять. Про себя она решила, что поживет в Питере неделю-две, чтобы понять, как отзываются ей город и совместное проживание со Стрельниковой. Если что-то пойдет не так, всегда можно вернуться в Новосибирск. Мучить себя и жить под одной крышей с неприятным человеком она не станет даже ради наследства, каким бы оно ни было.

Вчера вечером Алина Аркадьевна вела себя нормально, их первая встреча не стала для Маши тяжелым испытанием. А что дальше — посмотрим. Она отошла от окна, натянула тапочки и халат и, стараясь не шуметь, отправилась на кухню готовить завтрак.

На сегодня был назначен большой прием в честь приезда Маши в Санкт-Петербург. Об этом ей сообщила Алина, которую Маша, тихонечко прокравшись на кухню, обнаружила уже там. Несмотря на рань, ее восьмидесятилетняя бабушка сидела за столом, накрытым белой скатертью, пила кофе из изящной маленькой чашечки и курила ту самую пахитоску.

Тонкая сигарета, вставленная в изящный мундштук, дымилась. Алина держала ее слегка на отлете, делая аккуратный глоток и тут же ставя чашечку на блюдце. Фарфор оказался очень дорогой, китайский. Маша в этом разбиралась, потому что как-то в библиотеке ей попалась книга о фарфоре, и она, неожиданно увлекшись, проштудировала ее от корки до корки. Содержащаяся в ней информация завораживала Машу и звучала как музыка.

Изделия китайского производства, особенно эпохи династий Мин и Цин, считались самым дорогим фарфором в мире. К примеру, так называемая куриная пиала, представляющая собой миниатюрную винную чашу периода правления Чэнхуа, то есть датируемая 1465–1487 годами, с изображением петуха, курицы и цыпленка на фоне цветка. Ее продали в 2014 году на аукционе «Сотбис» в Гонконге за тридцать шесть миллионов долларов. На тот момент это был мировой рекорд для китайского фарфора. И немудрено, ведь сохранилось всего четырнадцать таких пиал.

Или фарфоровая чаша с летящими ласточками на фоне персиковой ветви эпохи Цин, то есть XVIII века, она годом ранее была продана на том же гонконгском аукционе за девятнадцать с половиной миллионов долларов. Фарфоровую вазу, тоже восемнадцатого века и эпохи Цин, купил богатый китайский промышленник за восемьдесят четыре миллиона долларов.

Конечно, чашка, из которой бабушка невозмутимо пила кофе, столько не стоила, но все-таки, Маша это видела, была именно китайского фарфора и довольно старинной, а значит, дорогой. Прочитанная книга не делала Машу экспертом, но навскидку белая чашка с так называемой подглазурной росписью кобальтом, тонкой текстурой, гладкой поверхностью и изящной формой «тянула» тысяч на тридцать — сорок. Рублей, разумеется. Маша бы боялась даже пыль с нее вытирать, не то что невозмутимо пить кофе.

— Разбираешься? — Алина правильно оценила ее взгляд.

Маша перешагнула порог.

— Немного. Из какой китайской мастерской ваша чашка?

— Разбираешься, — констатировала Алина. — Судя по характерному клейму, Цзиндэчжэнь. Это один из главных центров производства фарфора в Китае.

— Да, я знаю. Мастерские там открыли в десятом веке, а в эпоху династии Юань город стал центром фарфорового производства в стране.

Во взгляде Алины мелькнуло что-то странное, едва уловимое. Удивление? Уважение?

— Да-а-а. Пожалуй, я не ошиблась. Проходи, чего ты встала. Где лежит кофе — знаешь, варить не буду — извини. Никогда ни за кем не ухаживала и слишком стара, чтобы меняться.

Маша заверила, что ухаживать за ней не надо, и принялась готовить себе завтрак. Молока в холодильнике не нашлось, так что от привычной каши пришлось отказаться. Она сделала омлет, вместо молока влив в него сливки для кофе. И кофе сварила тоже, вымыв для того стоящую в раковине маленькую турку. Алина за ее действиями наблюдала молча.

— Что планируешь сегодня делать?

— Для начала прогуляюсь тут неподалеку, познакомлюсь с окрестностями. И продукты нужно купить. А потом разобраться с существующими вакансиями.

— В первый же день?

— Да, я не могу позволить себе долго не работать.

— С голоду помереть я тебе не дам, — заметила Алина с легкой усмешкой. — Кстати, таскать продукты из магазина — это прошлый век. Напиши, что тебе надо, я все равно собираюсь доставку заказывать. У нас сегодня гости.

— Гости?

— Да. Я устраиваю прием в честь твоего приезда. Должна же ты познакомиться с моими друзьями. Некоторые из них наши соседи, так что видеться придется часто. К тому же сегодня старый Новый год. Я уже много лет его не отмечаю, хотя раньше в этом доме была такая традиция. Но сегодня решила сделать исключение. Как я уже сказала, в честь твоего приезда.

Меньше всего на свете Маша хотела, чтобы ради нее делались какие-то исключения из существующих в этом доме правил.

— Так что тебе заказать?

— Спасибо, ничего не нужно. — Она решила, что молоко и овсянку обязательно купит сама. Это был вопрос самоуважения. — Я могу помочь с приготовлением еды.

— Да, я помню. Ты говорила, что хорошо готовишь. Но не нужно. В десять придет Галя и все сделает.

Да, вчера Алина говорила, что у нее есть домработница, которая на неделе не только убирает, но и готовит. Что ж, в повседневной жизни так проще, а если захочется проявить кулинарные способности, то вряд ли ей это запретят.

— Во сколько придут гости? — уточнила Маша, закончив колдовать над своим омлетом.

— В семь. Пожалуйста, будь готова к этому времени.

— Хорошо. А вы всегда так рано встаете?

— Да, я ранняя пташка. Даже в молодости была жаворонком, а сейчас и вовсе могу проснуться в четыре утра. А ты? Любишь поспать подольше?

— Может, и люблю. Никогда не имела возможности это проверить, — сухо сообщила Маша.

Наскоро поев и выпив кофе, она вымыла за собой посуду, невзирая на сообщение Алины, что делать это необязательно. Вешать на домработницу еще и свое обслуживание она не станет. Затем Маша оделась потеплее, потому что на улице сегодня довольно морозно, крикнула удалившейся в кабинет бабушке, что уходит, и отправилась обследовать окрестности района, на ближайший год становящегося ей родным.

Согласно интернет-картам, до знаменитой Стрелки Васильевского острова идти предстояло примерно километр. Не так и далеко. Минут через десять Маша уже любовалась Биржевой площадью, где и находится один из главных символов Санкт-Петербурга, Ростральные колонны, а также открывающимся панорамным видом на Неву.

Кунсткамеру она решила отложить на потом, хотя антропология и этнография ее, разумеется, интересовали. Интерактивный музей оптики Университета ИТМО тоже. В перечень близких мест, запланированных для посещения, попали также музей-аптека доктора Пеля и музей при Академии художеств имени Репина. И все это — даже не отходя далеко от дома. Да, в свободное от работы время она точно найдет чем заняться. И даже если сосуществование с Алиной окажется не самым приятным, всегда можно найти занятия, чтобы приходить домой только спать.

Перед назначенным на вечер большим приемом Маша решила не обедать, зато периодически заходила в попадавшиеся на пути кофейни, пекарни и булочные. В бабушкину квартиру она вернулась только в пять часов вечера, чтобы привести себя в порядок, переодеться и определить, не требуется ли ее помощь.

Помощь не требовалась. Большой стол в гостиной оказался уже раздвинут и накрыт белой скатертью. Если на кухне использовалась моющаяся скатерть, не боящаяся нагревания, то при организации торжества Алина на уступки не шла. Скатерть здесь была туго накрахмаленная, хрустящая и такая кипенно-белая, что при взгляде на нее даже глазам становилось больно.

На краю стола разместили несколько хрустальных лафитников: с водкой, коньяком и чем-то красным, похожим на клюквенную или брусничную настойку. Вино тоже имелось, но стояло в стороне, на дубовом комоде, рядом с декантером, куда его, видимо, планировалось перелить. Ну да, разливать вино из бутылки — дурной тон. Оно должно «подышать» перед подачей на стол, чтобы насытиться кислородом и чтобы осел осадок, который может образовываться в выдержанных винах. Маша о таком только в книгах читала, в повседневной жизни сталкиваться с подобным ей не приходилось. Не того размаха была ее более чем скромная жизнь.

Посуду уже расставили. Тарелки, разумеется, были фарфоровыми, а рюмки, фужеры и стаканы — хрустальными. Под каждой тарелкой лежала вдетая в серебряное кольцо накрахмаленная льняная салфетка, ножи и вилки тоже оказались серебряными, Маша специально рассмотрела пробу, подтверждающую, что это не мельхиор.

У них дома «парадный» гостевой набор вилок, ложек и ножей был как раз мельхиоровым, на всех выгравировано слово «Нерж», и Маша выросла с убеждением, что так называется город, в котором изготавливали такие красивые столовые приборы. Лишь став взрослой, она узнала, что гравировка означала лишь нержавеющий металл. Ух, какое она тогда испытала разочарование.

На стол уже поставили тарелки с соленьями, к коим относились грузди с луком, рыжики, маринованные белые грибы, а еще маленькие помидорки, хрустящие огурчики и черемша. Отдельно стояли мясная и рыбная нарезки, а также ваза с фруктами и блюдо с маленькими, на один укус, пирожками.

Маша как раз гадала, с чем они могут быть, когда незнакомая полная женщина лет пятидесяти, одетая в белый фартук, внесла и водрузила на стол поднос с большим пирогом, по виду курником.

— Здравствуй, — немного нараспев сказала женщина. — Ты, стало быть, Маша. А я Галя, Галина Ивановна. Будем знакомы.

— Добрый вечер. Приятно познакомиться.

— Голодная, поди. Целый день по улицам бегала. Я, когда в Питер, приехала, почти сутки по городу проходила. Никак не могла остановиться. Но то летом было. А зимой удовольствия особо нет, холодом дышать и снежную кашу месить. Ты попробуй пирожки. Они с капустой, с мясом и с грибами. Заодно отведаешь, вкусные ли.

— Твои, Галя, пирожки, да не вкусные, — усмехнулась входящая в гостиную Алина. — Ты заливное из осетра не забудь с холода достать.

— С холода? — не поняла Маша. — Это из холодильника или, может, с балкона? Так давайте я принесу.

— Переодевайся да руки мой, — оборвала ее порыв Алина. — И без тебя есть кому принести. А с холода — это из холодной кладовой. Ты никогда о таких не слышала?

О том, что в старых петербургских домах, особенно в доходных, часто предусматривались специальные холодные помещения — неотапливаемые кладовые, которые использовались для хранения продуктов, Маша не только слышала, но и читала. Она напрягла память.

«Так вырос, а совсем не изменился, — просияла тетушка и умчалась куда-то в холодную кладовую». Это цитата из книги Виктории Лукьяновой «Марс, Сириус и Лис». А еще у Анны Дашевской в ее «Бюро расставаний»: «С завтраком у жильцов первого этажа все было просто: умылся, пошел на кухню и сам себе заварил чай или кофе. Что нашел в холодной кладовой — то и твое».

Она просто не знала, что в бабушкиной квартире тоже имелся такой элемент быта, о чем и сказала.

— Пойдем — покажу, — махнула рукой Галина Ивановна. — Заодно и правда поможешь.

Алина бросила на нее недовольный взгляд, но дом-работница предпочла его проигнорировать. Маша же послушно пошла за ней. Холодная кладовая оказалась небольшой комнаткой, примыкающей к кухне, метров в семь, не больше. Дверь в нее вела из коридора. Галина Ивановна мимоходом поведала, что когда-то была и вторая дверь, выходящая прямо на лестницу. Черный ход, сейчас заделанный.

Маше вручили большое блюдо с заливным осетром, которое она осторожно понесла в гостиную, страшась уронить. У накрытого стола замерла, не зная, куда поставить столь дорогое блюдо. Галина Ивановна пришла следом, забрала ценную ношу, водрузила в самый центр, отошла на шаг, любуясь делом своих рук.

— Еще что-нибудь принести? Там в кладовой я салаты видела.

— Салаты еще рано, через полчаса расставлю, чтобы прогрелись до комнатной температуры, но не потекли. А на горячее я гуся сделала с яблоками, так он еще в духовке. Гурьевская каша пока запекается. Мы всегда ее к Новому году подавали. И по новому стилю, и по старому. Ну, когда еще старый Новый год отмечали до того, как… — Она вдруг резко оборвала свой рассказ и немного помолчала. — Ты вот что, девка, если можешь, мусор вынеси, чтобы перед гостями не завонялся. Можешь?

— Конечно, — с готовностью подхватилась Маша. — Вы только расскажите, где у вас мусорные баки стоят.

Она сунула ноги в дутые сапожки, практичные, непромокаемые, теплые и нескользкие, накинула свой немаркий пуховик, предусмотрительно прикрывающий попу, чтобы не дуло, вместо шапки натянула на голову капюшон и выскочила на лестницу, держа в руках два увесистых пакета с мусором.

Контейнерная площадка располагалась в соседнем дворе, Маша добежала до нее, чувствуя, как задувает ветер в капюшон, и ежась от пронизывающего холода. Она успела снять свитер, которым утеплилась утром, и в одной футболке под пуховиком было зябко. В Новосибирске температура гораздо ниже, но холод не ощущался так остро, как здесь, видимо из-за влажности. Что ж, и к этому придется привыкнуть.

На обратном пути она быстро нырнула в подъезд, который правильно следовало называть парадной, да Маша все время забывала, и с размаху влетела в какого-то человека, не ожидавшего «нападения», а потому с трудом удержавшегося на ногах. Вскрикнула от неожиданности.

— Ч-черт, — пробормотал он.

Маша непроизвольно отметила, что лексика была цензурной. По нынешним временам это много значило.

— Простите, — покаянно сказала она. — Хотелось быстрее в тепло.

— Смотрите в следующий раз, — пробурчал человек, оказавшийся мужчиной в очках, кажется, ее ровесником. — Так можно и себя, и других покалечить.

— Я же уже извинилась, — уязвлено ответила Маша. — Но простите еще раз, я не специально. В следующий раз буду внимательнее.

— Матвей, что тут у тебя?

По лестнице спускался еще один мужчина примерно того же возраста, может, чуть старше. Лицо у него было интеллигентное и какое-то завораживающе приятное. Маша даже загляделась.

— Да вот, Артем, девушка пытается объяснить, что чуть не сбила меня с ног, потому что замерзла.

— Уважительная причина, — протянул мужчина. — Ладно, если жертв и разрушений нет, то мы, пожалуй, пойдем. Всего доброго.

— До свиданья, — пробормотала Маша.

Домой она вернулась с каким-то смутным ощущением испорченного настроения, хотя взяться ему было совершенно неоткуда. Не от собственной же неловкости оно испортилось. Даже самой себе она была не готова признаться, что мужчина по имени Артем произвел на нее впечатление. Надо ж такому случиться, что в его глазах она выглядела плохо держащейся на ногах растяпой. Хорошо хоть столкнулась она не с ним, а с его спутником по имени Матвей.

Как выглядел тот, Маша не запомнила, потому что внешность его показалась ничем не примечательной. А еще он на нее явно рассердился. Даже не попрощался. Интересно, кто из них живет в этом же доме? Матвей или Артем? Если второй, то, может быть, есть шанс когда-нибудь встретить его снова?

— Мария, скоро гости придут, а ты так до сих пор и не переоделась. — В прихожую, где Маша застыла столбом, выглянула бабушка, всплеснула руками, от чего Маша тут же снова остро почувствовала свое несовершенство.

— Я бегу, Алина, я быстро, — виновато пообещала она и прошла в свою комнату, загадав: если встретит Артема еще раз, то все в ее питерской жизни обязательно сложится хорошо.

После семи начали приходить гости. Первой появилась весьма пожилая дама, представившаяся Полиной Григорьевной. Судя по тому, что пришла она без пальто и в легких туфельках на низком каблучке, жила дама в этом же подъезде, то есть парадной. Полина Григорьевна выглядела хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Невысокого роста, с очень прямой спиной и низким тяжелым узлом совершенно седых гладко зачесанных волос на затылке, она держала торт, похоже — собственноручно испеченный.

— Ты одна? — удивилась Алина, приняв торт и тут же не глядя передав его услужливо подставившей руки Галине Ивановне. — А внук твой где?

— Придет-придет, у него появились срочные дела, но обещался непременно быть.

— Вот и славно, проходи. Мария, знакомься. Полина Григорьевна — моя соседка и друг. Всю жизнь проработала аккомпаниатором в консерватории. Она чудесно играет на рояле, — жаль, у меня его нет, а то музыкальное сопровождение вечера было бы нам гарантировано. У нее сейчас живет внук, чудесный мальчик, просто чудесный. Когда он придет, я вас познакомлю.

Раздался новый звонок в дверь, и на пороге появился представительный, импозантный седовласый мужчина, по виду ровесник Алины. Он был в парке с мехом, дорогой и весьма стильной, и опирался на трость с резным набалдашником. Знакомясь с Машей, представился Викентием Аполлинарьевичем, язык сломаешь.

— Мария, знакомься, Викеша, мой давний и самый преданный друг. Он адвокат, как и твой покойный дед. Они вместе работали в одной коллегии адвокатов. Но мой супруг специализировался на уголовных делах, а Викеша — на гражданских. После того как я стала вдовой, он очень поддерживал меня и продолжает делать это все эти годы.

— Малинка, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. — Викентий Аполлинарьевич припал к ручке, а потом на правах старого и преданного друга расцеловал Машу в обе щеки. — Это я дал несравненной Алине Аркадьевне столь чудесное прозвище — Малинка. Мне кажется, оно ей очень идет. Я всегда был готов стать для вашей бабушки кем-то бо́льшим, но она категорически не хотела слушать о новом замужестве.

— Нет-нет, хозяин в этом доме мог быть только один. Мой покойный супруг, — объяснила Алина Маше. — Кроме того, я актриса, у меня всегда были поклонники, это нормально для творческого человека. Мой супруг это понимал, а вот ты, Викеша, всегда был слишком ревнив. А отчего? От неуверенности в себе, мой дорогой. Только она всему причина.

Ее слова явно задели Викентия Аполлинарьевича за живое. Он изменился в лице, но ответить не успел, потому что пришел следующий гость. Точнее, гостья. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, но Маша отметила некоторую неестественность и даже скованность ее лица, на котором отпечатались явные следы пластической операции. Так что, возможно, она гораздо старше. А еще дама оказалась очень стройной, точнее худой и грациозной. Она пришла без верхней одежды, значит, тоже соседка.

— Знакомься, девочка. Это Алтынгуль Мураталиева, в прошлом очень известная балерина.

— Алина, нельзя быть известной в прошлом. Ты, как актриса, должна это знать, — с легкой укоризной сказала гостья. — Здравствуйте, Мария, рада с вами познакомиться.

Маша не совсем искренне ответила, что тоже рада. Она не любила чужих людей и сильно от них уставала. Кроме того, все бабушкины гости были, что называется, «не из простых». Впрочем, от Алины Стрельниковой не следовало ожидать чего-то иного.

Еще двое гостей пришли вместе. Они оба тоже были намного моложе Алины. Мужчина, одетый в пальто с меховым воротником, казался неуловимо похожим на Шаляпина, каким его изобразил Кустодиев, и, судя по всему, этого портретного сходства он добивался осознанно. Женщина скинула ему на руки норковую шубку и осталась в платье с открытыми плечами, немного неуместном на пусть и торжественном, но все-таки домашнем приеме.

— Мария, познакомься с моими коллегами. Клара — моя ученица, мы с ней делили одну гримерку, и она какое-то время была моей дублершей, а потом, когда я перестала выходить на сцену, заменила меня в моих самых известных ролях.

— Алина Аркадьевна, дорогая, вас было невозможно заменить.

Стрельникова благосклонно приняла комплимент.

— А Костик всегда входил в число моих самых преданных поклонников. Его женитьба на Кларе стала для многих неожиданностью. Но их брак оказался крепким. Недавно они сыграли серебряную свадьбу. Проходите, дорогие, проходите к столу.

Маша посчитала в уме. Стол накрыт на десять персон. Алина, она сама и Галина Ивановна, это три. Викентий Апполинарьевич и Полина Григорьевна — пять, ее внук, который придет позже, шестой. Костик и Клара — семь и восемь. Балерина со сложным именем — девять. Значит, не хватает еще одного гостя.

Каково же было еще удивление, когда звонок в дверь известил о приходе еще одной пары — мужчины, такого старого, что казалось, он вот-вот рассыплется на кусочки, и красивой статной женщины, на вид лет пятидесяти, с ухоженным, но таким недовольным лицом, что оно выглядело злым. Алина провела их в комнату, где все остальные гости уже расселись за столом, представила Маше, поскольку все остальные были уже знакомы.

— Мария, это тоже мои старые друзья. Александр Александрович Новицкий — режиссер и художественный руководитель театра, в котором я служила. Боже, сколько прекрасных спектаклей он поставил именно под меня и мой талант! А это его муза и жена Виктория. К счастью, ей никогда не хотелось блистать на сцене, только на по-диуме, потому что иначе не видать бы мне моих ролей, а уж Кларе — тем более. Кстати, это Клара привела Викторию в театр, а Саша (она сделала ударение на французский манер на последнем слоге) увидел ее и пропал настолько, что развелся с женой.

Дряхлый Александр Александрович и нервно улыбнувшаяся Виктория расселись за столом, и теперь свободным оставалось только одно место. Маша тронула за руку Галину Ивановну, обносящую всех присутствующих блюдом с маленькими, на один укус, пирожками. Тихо предложила помощь.

— Алина, видимо, обсчиталась, давайте я быстро накрою еще одно место. Вы только подскажите, где стоит посуда.

— Зачем? — не поняла домработница.

— Ну, еще же внук Полины Григорьевны придет.

— Так вон его стул и тарелка с приборами.

— А вы? — теперь не поняла уже Маша.

Домработница тихо усмехнулась, глядя на ее растерянное лицо, нагнулась пониже, чтобы их разговор точно не расслышал никто другой.

— Девка, прислуге за столом не место. Мне это еще тридцать лет назад объяснили. Я вам не ровня.

Маша вспыхнула от неловкости так, что у нее даже ушам горячо стало. Нет, никогда не привыкнет она к принятым в этом доме правилам, которые делят людей по сортам. Никогда. Галина Ивановна же, снова коротко усмехнувшись, провела легонько рукой по Машиным волосам, словно утешая, и пошла дальше, разнося пирожки и помогая раскладывать по тарелкам салаты, после чего тактично удалилась на кухню.

Костик на правах самого молодого мужчины разлил напитки. Вино в декантере уже «подышало». Маша покатала его по бокалу, отметив маслянистые следы на стенках. Хорошее вино, дорогое. Сделала маленький глоток, ощутив его на языке. И вкусное. Очень вкусное.

Она заметила, что Алина исподволь наблюдает за ней. Как и утром, когда они обсуждали китайский фарфор, увиденное ей, похоже, понравилось. Да, Маша разбиралась в вине. Бывший муж успел научить за тот короткий промежуток времени, которое они провели в согласии. Она мало пила, но предпочитала дорогие вина, пусть даже и редко.

— Ну что, друзья мои. — Алина встала, чтобы произнести первый за этот вечер тост. — Я предлагаю поднять наши бокалы за Марию Стрельникову, мою внучку, которая вчера прилетела в Санкт-Петербург, чтобы разделить со мной предстоящий год.

Маша смутилась и покраснела — такое пристальное внимание тяготило ее, особенно со стороны столь почтенной публики, каковой являлись бабушкины гости.

— Да уж, решение было, мягко говоря, неожиданное, — пророкотал Викентий Аполлинарьевич. — Никогда, Малинка, ты не стремилась отягощать себя семейными узами.

— Викеша, не говори глупостей, — раздраженно пре-рвала его Стрельникова. — Я так-то долго была замужем. Да и свою успешную актерскую карьеру совмещала с воспитанием ребенка, что, с учетом гастролей и постоянных спектаклей, совсем непросто. Так что говорить о том, что я не познала тягот семейной жизни, мягко говоря, странно.

— Ну, ребенка твоего растила не ты, а твоя свекровь, — вмешалась в разговор сидящая рядом с Машей Алтынгуль. — Чудесная была женщина Мария Аристарховна, совершенно чудесная. В какой-то степени она заменила мне бабушку.

Мария Аристарховна? Так вот в честь кого ее назвали. Папиной бабушки, которая его растила, пока ее невестка блистала на театральных подмостках.

— Да, мать моего покойного мужа, царствие им обоим небесное, вела весь дом железной рукой, — вздохнула Алина. — Правда, жизнь при такой свекрови трудно назвать очень уж сладкой. Но супруг не давал меня в обиду, так что с Марией Аристарховной у меня был вооруженной нейтралитет. Я не лезла в вопросы домашнего хозяйства, а она не совалась ко мне с нравоучениями. Тебя, Гуля, она действительно любила больше меня. По-моему, она даже надеялась, что ты войдешь в наш дом на правах невестки. И это несмотря на то, что ты была на пять лет старше моего сына. Но он решил иначе. Хорошо, что до его скоропалительной свадьбы она не дожила.

Про себя Маша решила, что прервет любые гадости про маму, если Алине вздумается их говорить. Но Алтынгуль мягко исключила возможность любого скандала.

— Брось, Алина. Ты же знаешь, что мы с твоим сыном всегда только просто дружили. Я привыкла плакаться ему на обидевших меня любовников, а он носил ко мне все свои горести, связанные, в том числе со смертью отца и бабушки. И женился он на чудесной девочке. Он нас с ней познакомил, и мне она очень понравилась.

Маша благодарно улыбнулась бывшей балерине, вставшей на мамину защиту.

— В общем, сейчас разговор не об этом, а о Марии, которая теперь среди нас, — недовольно сказала Стрельникова. — Вот за это предлагаю и выпить.

Раздался звон бокалов. Маша снова пригубила вино и наклонилась к сидящей рядом Мураталиевой.

— А вы в каком театре танцевали? — спросила она тихонько.

— В Мариинском, — охотно ответила та. — Я поступила в Вагановское училище совсем девочкой. Осталась в Питере одна, без родителей. А я была таким домашним ребенком, что для меня это стало почти трагедией. Нет, я очень хотела танцевать, так что подготовилась к любым тяготам и жизни в общежитии, в том числе. Но все-таки мне было очень одиноко. А Мария Аристарховна преподавала у нас русский язык и литературу. Уж не знаю, чем я ей приглянулась, но она полюбила меня и частенько забирала на выходные. Для меня это стало сродни чуду — оказаться в домашней атмосфере после казенного уюта интерната. А еще она прекрасно готовила. Как и моя мама. Мне тогда было десять лет, а твоему папе только пять. Так что он вырос на моих глазах. Мария Аристарховна его просто обожала. Всю душу в него вкладывала.

— И в каком году она умерла?

— В 1982-м. Я к тому моменту уже два года как стала солисткой в театре, а папа твой как раз окончил школу и поступил в институт. Она еще успела за него порадоваться и погордиться. А через пару дней умерла. Ночью, во сне, остановилось сердце. И потом ее сын, муж Алины повторил весь этот ужас. Я уже стала примой, купила квартиру в этом доме, в этой же парадной, на втором этаже. Твой папа закончил аспирантуру, правда защититься не успел. Устроили большое празднование, мы все так за него радовались, отец такой проникновенный тост сказал, а через пару дней обширный инфаркт. И все. Так Алина в одночасье стала вдовой.

В начале восьмидесятых Мураталиева уже была солисткой в театре, а еще она на пять лет старше папы. Так получается, что ей уже шестьдесят пять? Маша невольно проговорила это вслух. Балерина усмехнулась.

— Ну да. А сколько бы ты мне дала?

— Когда вы вошли, я подумала, что вам не больше пятидесяти.

— Лучший комплимент моему пластическому хирургу. Нет, настолько молода в нашей компании только Виктория. Да и то ей пятьдесят два. Клара — моя ровесница, а все остальные гораздо старше.

— Что вы там шушукаетесь? — громогласно вопросила Алина. — В большой компании неприлично вести приватные разговоры. Хотите секретничать — удалитесь в одну из комнат. Гуля, ладно девочка не в курсе, она приехала из провинции, но ты-то.

Маша опять раскраснелась. Ну, и характер у Алины Стрельниковой. Не так легко с ней будет ужиться. Непростой год предстоит.

Беседа за столом стала общей и какой-то легкой. Обсуждали последние театральные премьеры, любовь к «Щелкунчику», превратившемуся из детской сказки в культовую постановку, на которую ходили ради престижа, а не из любви к балету, установившуюся в этом году снежную и морозную зиму. Маша говорила мало, больше слушала. Она вообще впитывала как губка, и сейчас пропускала через себя интонации, манеру разговора, умение держаться, мимику и жесты бабушкиных гостей.

Минут через сорок после того, как сели за стол, раздался звонок в дверь. Полина Григорьевна оживилась.

— А вот и Темочка. Обещал, что надолго не задержится, и сдержал слово.

— Галя, открой, — скомандовала Алина.

Через пару минут в комнате появился, Маша глазам своим не поверила, тот самый мужчина с приятным лицом, о встрече с которым она пусть и кратковременно, но мечтала. Она же загадала, что если встретит его снова, то ее жизнь в Питере полностью сложится. И вот, пожалуйста, и пары часов не прошло.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Простите за опоздание, должен был помочь другу.

Ну да. Тому самому Матвею, в которого Маша так невежливо врезалась.

— Темушка, милый. Проходи, — ласково сказала Алина. Видно было, что к соседскому внуку она относится хорошо. — Вон там, рядом с моей внучкой свободное место. Кстати, знакомься. Мария.

Артем подошел ближе, отодвинул свой стул и сел, разложив на коленях крахмальную салфетку. Ну надо же, какой воспитанный.

— А мы уже виделись, — весело поделился он. — Так, значит, вас зовут Мария, прекрасная незнакомка?

— Как виделись, где? — удивилась Стрельникова.

— В подъезде столкнулись. В прямом смысле слова.

— Ну, допустим, столкнулась я не с вами, а с вашим другом.

— Да, но мне повезло больше, я сижу с вами за одним столом, да еще, как выяснилось, живу с вами на одной лестничной площадке. Позвольте представиться, Артем Басицкий.

— Очень приятно, — искренне сказала Маша.

Теперь вечер казался ей совершенно чудесным. Пре-рванная приходом Артема беседа вернулась в прежнее русло и текла безмятежно и спокойно. В районе девяти вечера Галина Ивановна поменяла тарелки и внесла запеченного в яблоках гуся на большом блюде и отдельно рассыпчатую гречневую кашу, тоже украшенную печеными яблоками и моченой брусникой.

— Это и есть гурьевская каша, обещанная Галиной Ивановной? — простодушно поинтересовалась Маша.

— Мария-а-а-а, — простонала бабушка, словно ей стало невыносимо стыдно за внучку.

— Гурьевская каша, деточка, традиционно манная, — наставительно произнесла Клара. — Да-да, изысканная манная каша на молоке и сливках с добавлением орехов, сухофруктов и меда, которые укладывают слоями и запекают в духовке. Сладкое блюдо, десерт, который подавали в аристократических домах и ресторанах Российской империи.

— А мы с вами, Маша, находимся в аристократическом доме, — попытался сбить градус пафоса Артем, но у него ничего не получилось.

— Несомненно, это так, — холодным тоном отрезала Алина. — И мне кажется, что твоя ирония не уместна, Артем. А тебе, Мария, стыдно не знать, что гурьевская каша появилась в начале девятнадцатого века, а ее название связано с с графом Дмитрием Александровичем Гурьевым, министром финансов и членом Государственного совета Российской империи, известным своим кулинарным вкусом. Есть две версии появления этого рецепта. Согласно первой, блюдо придумал сам граф в честь победы над Наполеоном. А по второй версии, это дело рук крепостного повара Захара Кузьмина, служившего у отставного майора Оренбургского драгунского полка Георгия Юрисовского. По легенде, повар подал это блюдо, когда к Юрисовскому приехал граф Гурьев. Под впечатлением граф выкупил Кузьмина вместе с семьей и сделал его своим личным поваром. Гурьевская каша стала очень популярной среди знати. Ее особенно полюбил император Александр III. Помнишь, в «Анне Карениной» в диалоге со Стивой Облонским Левин говорит: «Мне все равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет. — Каша а-ля рус, прикажете?» Так вот это она.

Диалог Маша, разумеется, помнила, но вот о том, что речь в нем шла про гурьевскую манную кашу, понятия не имела. Нет, пожалуй, больше унижать себя она не позволит.

— «Он в свой час аккуратно садился за стол, всегда почти один, ел часа два и между блюдами дремал. Меню его было таково: порция холодной белуги или осетрины с хреном, икра, две тарелки ракового супа, селянки рыбной или селянки из почек с двумя расстегаями, а потом жареный поросенок, телятина или рыбное, смотря по сезону. Летом обязательно ботвинья с осетриной, белорыбицей и сухим тертым балыком. Затем на третье блюдо неизменно сковорода гурьевской каши. Иногда позволял себе отступление, заменяя расстегаи байдаковским пирогом — огромной кулебякой с начинкой в двенадцать ярусов, где было все, начиная от слоя налимьей печенки и кончая слоем костяных мозгов в черном масле. При этом пил красное и белое вино, а подремав с полчаса, уезжал домой спать, чтобы с восьми вечера быть в Купеческом клубе, есть целый вечер по особому заказу уже с большой компанией и выпить шампанского», — процитировала она по памяти.

Во взгляде Алины Стрельниковой опять читалось уважение. Словно она то и дело устраивала внучке очередную проверку. И очередную та прошла.

— Откуда это? — спросила она, помедлив.

— Чехов, «Устрицы». Это рассказ, опубликованный еще под псевдонимом Антоша Чехонте.

— Ух, ты, — пробормотал Артем Басицкий. — А я про гурьевскую кашу только в «Двух капитанах» Каверина помню. Там Саня Григорьев получил письмо от Кати, которая назначала ему встречу, и так воодушевился, что поклонился на лестнице ненавистному учителю и отдал приятелю за обедом свою порцию этой самой каши. Но наизусть процитировать не могу.

— Это место в «Двух капитанах» я тоже помню, — кивнула Маша. — Но ни в одном из литературных произведений не упоминалась, что эта каша манная. А что касается точности цитирования, так я библиотекарь, книги — моя жизнь. А вы кем работаете?

— Я? Историк музыки. Профессор. Преподаю в консерватории.

— Ух ты, — невольно повторила его междометие Маша.

— Как странно, — прервал разговор громкий, чуть надтреснутый голос Александра Александровича. — Это так странно, Алина, что ты сегодня впервые за тридцать лет собрала нас именно в таком составе.

— Опомнись, Саша, — запротестовала Виктория, оскалившись. — Ты же еще не совсем впал в маразм. Алина всегда собирает нас именно в таком составе. И мы все были здесь не далее как в октябре, когда отмечали ее восьмидесятилетие.

— Не о том говоришь. — Александр Александрович поморщился. — В маразм я не впал и про юбилей помню. Я понимаю, что тебя раздражает моя старческая немощь, но так бывает, моя дорогая. Если ты в двадцать лет выходишь замуж за именитого режиссера, разменявшего шестой десяток, то через тридцать два года неизменно получаешь старую развалину. Конечно, был шанс, что ты с почестями похоронишь меня гораздо раньше и будешь изображать убитую горем вдову с присущим тебе изяществом. Но тебе не повезло так, как Алине. Прости, что я все еще жив.

Стрельникова попыталась возразить, но Александр Александрович пресек ее возглас движением руки, и она послушно замолчала — привыкла слушаться режиссера.

— Я не о том, — продолжил он. — Сегодня старый Новый год. Именно его мы отмечали тридцать лет назад в тот вечер, когда убили Антона. И с тех пор мы ни разу не собирались здесь по этому поводу.

Вдребезги разлетелся лафитник, в который Галина Ивановна доливала клюквенную настойку и не удержала, уронила на пол. В гостиной повисла тишина, гнетущая и тревожная. Маша просто физически ощущала эту тревогу, да что там, настоящий липкий страх, который исходил от кого-то в этой комнате. Упоминание о старой трагедии вывело одного из гостей из равновесия. Или не одного? На лице Полины Григорьевны и ее внука читалась легкое недоумение, на лице Виктории досада, Клары — паника, ее мужа Костика — серьезное недовольство. Лицо Викентия Аполлинарьевича превратилось в безликую маску, а в глазах Алтынгуль Мураталиевой стояли слезы.

И кто же был это самый неизвестный Маше Антон, простое упоминание которого вызвало такую реакцию у собравшихся? И кто его убил? И за что? Маша повернула голову, посмотрела на бабушку и вздрогнула. На лице Алины Стрельниковой читалось торжество, глаза ее горели, словно происходящее являлось частью какого-то адского плана, задуманного ею. И только что этот план сработал.

— Саша, я просто подумала, что тридцать лет — достаточный срок для того, чтобы, наконец, отпустить прошлое, — проговорила она. — Да еще и Маша приехала. Традиция вместе отмечать старый Новый год была хороша, и мне захотелось возродить ее, пусть и ненадолго. В конце концов, большинство из нас настолько стары, что трудно загадать, сколько еще таких праздников нам осталось.

— Не дождетесь, — проворчал режиссер, сложил дулю и потряс ею перед всеми собравшимися, а потом отдельно поднес ее к самому носу своей жены. — Слышишь, Викуся, даже не надейся, что я тебя освобожу.

— Я не сомневаюсь, что мне придется испить свою чашу до дна, — огрызнулась Виктория.

Все словно отмерли, задвигались, заговорили невпопад. Галина Ивановна принесла веник, начала заметать осколки и затирать красную, словно кровавую, лужу на паркете.

Вечер закончился в половине одиннадцатого, наступления полуночи решили не ждать, и до самого ухода гостей Антона, вызвавшего неслабый переполох, больше никто не вспоминал.

С торжественного приема в ее честь прошла уже неделя, а Маша никак не могла забыть странный момент, связанный с упоминанием какого-то Антона. Ее не оставляла внутренняя уверенность, что случившееся тридцать лет назад имеет непосредственное отношение к ней самой.

Откуда взялась эта уверенность, Маша понятия не имела. Тридцать лет назад ей было четыре года, но именно тогда, незадолго перед старым Новым годом, ее отец уехал в Санкт-Петербург и не вернулся к ним с мамой. Может, это быть связано с совершенным в бабушкиной квартире убийством? Но как?

Всю неделю Маша напряженно размышляла, как же ей выяснить, что именно тогда произошло. Спросить бабушку? Так Алина Стрельникова — не женщина, а кремень, если не захочет говорить, то ни за что не скажет. Выспросить у Галины Ивановны? Так та вряд ли тридцать лет назад уже работала в доме актрисы. Слишком молода была. И все же, если не решиться и не спросить, то так ничего и не узнаешь.

Маша решила зайти издалека. За неделю пребывания в Питере она нашла работу, причем совсем недалеко от дома. Библиотека имени Льва Толстого располагалась на шестой линии Васильевского острова. Приступить к работе Маша планировала со второго февраля, которое выпадало на понедельник. Пока же она, пользуясь получившимся отпуском и ослабившимися морозами, охотно гуляла по городу, составляя такие маршруты, чтобы и достопримечательности осмотреть, и в музеях побывать.

Сегодня у нее по плану была открывшаяся в Манеже выставка, посвященная Бенуа, но Маша спланировала день так, чтобы дождаться Галину Ивановну, которая появлялась в квартире Стрельниковых каждое утро ровно в десять. Расписание домработницы за неделю она вы-учила наизусть. Приходя, та сначала пила кофе и обсуждала с Алиной последние новости. На это уходило примерно с полчаса.

Затем Алина удалялась в свой кабинет, а Галина Ивановна вставала к плите, готовя обед и ужин. Маша за неделю пребывания в доме поняла, что кулинарный талант Галины Ивановны не подлежал сомнению. Она робко предложила готовить себе самостоятельно, чтобы не обременять чужого человека еще и облуживанием себя любимой, но домработница только махнула рукой.

— Где два человека обедают, а я всегда с Алиной Аркадьевной днем ем, там и третий прокормится. А про ужин и говорить нечего, я всегда с запасом готовлю, потому что у хозяйки часто гости бывают, так что никого ты не объешь и меня не обеспокоишь.

И Маша решила смириться, тем более что вскоре ей на работу. Готовить станет некогда, вот и ладно. На приготовление еды и следующую за этим уборку кухни уходило время до часу дня. Потом садились обедать, затем Галина Ивановна загружала посудомойку и шла заниматься уборкой. Проводила она ее покомнатно, по одному помещению в день, так что времени на это уходило немного. Затем разгружалась посудомойка, а в случае попутно загруженной стиралки — еще и она, разбирались заказанные в доставке сумки с продуктами, утюжилось то, что нуждалось в глажке. В четыре часа Галина Ивановна обычно уходила, прихватывая с собой пакеты с мусором.

Вот и сегодня Маша дождалась, пока Алина удалится в кабинет, а Галина Ивановна привычно встанет к плите.

— А вы давно у бабушки работаете? — спросила она, подступаясь к тому главному, что ее интересовало.

— Так уж тридцать с лишним лет.

С лишним? Получается, Галина Ивановна была здесь, в тот злополучный вечер, когда произошло убийство?

— Как более тридцати лет? — на всякий случай уточнила она. — Сколько ж вам тогда было?

— Так сама и считай. Сейчас мне пятьдесят пять, а тогда двадцать три исполнилось. Я как раз тогда в Питер приехала, сбежала от мужа, который меня смертным боем бил, да от свекрови, которая жизнь мою молодую заедала. Замуж-то я совсем девчонкой вышла. Ни образования получить не успела, ни профессии. В Питере-то у меня только одна знакомая душа была — Алтынгуль. Ну, ты ее видела.

— Балерина?

Галина Ивановна расслышала неприкрытое изумление в голосе Маши и поняла его правильно.

— Ну да. Она, понятное дело, мне не ровня. Но мы в Бишкеке соседями были. Алтынгуль в Питере училась, домой приезжала только на летние каникулы, а я девчонкой на нее смотрела как завороженная. Как же, балерина, ходит — ноги ставит по-балетному, тоненькая такая, красивая. Родители мои рано умерли, я потому и замуж выскочила, что уж больно одиноко одной было, и за пять лет нахлебалась этой семейной жизни так, что больше уже не могла. Да и в Киргизии оставаться становилось небе-зопасно.

— Почему? — не поняла Маша.

— Да потому что в это время русские все оттуда бежали. После развала Союза разразился страшный кризис. Производства все позакрывались, безработица жуткая, плюс гиперинфляция. Как раз в 1993 году ввели сом, это их национальна валюта, цены взлетели в три раза, а зарплаты и пенсии упали. При этом русских на работу никуда не брали. Да и вообще, я по улице шла, а мне в спину оскорбления летели, требования, чтобы я убиралась. Тогда многие продавали дома, квартиры, машины, чтобы найти деньги на переезд, а мне и продавать было нечего. Собрала узелок, стащила у свекрови деньги и купила себе билет на поезд в Питер. Адрес Алтынгуль мне ее мама дала. Жалела она меня. Вот я сюда и приехала.

— Сюда — это в Питер?

— Сюда, в этот дом. Алтынгуль тогда уже квартиру себе купила на втором этаже. Я у нее остановилась. А где еще? Работу стала искать, а где ее найдешь, если у меня образование — средняя школа. И опыта никакого. А у Алины Аркадьевны как раз в этот момент домработница уволилась. Она мне и предложила это место, а я, конечно, согласилась. Параллельно еще уборщицей устроилась в одну фирму, дворничихой, чтобы комнату в коммуналке дали. С утра метлой махала, потом сюда шла, вечером полы мыла. Потом в коммуналке, где я жила, соседнюю комнату на продажу выставили; мне, конечно, не хватало своих сбережений, но Алтынгуль одолжила, а я потом рассчиталась. Все до копеечки ей отдала. А как же.

— И за тридцать лет вам ни разу не хотелось сменить работу? — удивилась Маша.

— А зачем? От добра добра не ищут. Замуж я больше не хотела. У меня женские проблемы из-за мужа были, так что детей я иметь не могла, а без них не семья. Подрабатывала я всегда, так что денег мне на жизнь хватало, тем более что обедала я тут, с Алиной Аркадьевной, так с самого начала повелось. Крыша над головой есть. Что еще надо.

Маша набрала побольше воздуха, чтобы спросить самое главное.

— Галина Ивановна, значит, вы были тут в тот день, когда убили этого Антона? Как это произошло? Кто он вообще такой?

Лицо у Галины Ивановны сразу стало замкнутым, чужим. Она поджала губы и сердито посмотрела на Машу.

— А об этом, девка, я с тобой говорить не буду. Хочешь что узнать, обращайся к бабушке своей, Алине Аркадьевне. Хотя я тебе не советую этого делать.

— Почему?

— А сама не разумеешь? Ей, поди, не тридцать лет, чтобы легко о неприятном вспоминать. Расстроится она, — еще чего доброго, расхворается. А в ее годы и до беды недалеко.

— Ну, так расскажите мне все сами. Чтобы я бабушку не расстраивала, — предложила Маша. — И волки будут сыты, и овцы целы.

— Это ты-то волк. — Галина Ивановна вдруг усмехнулась. — Да и бабушка твоя на овцу не тянет. Скорее наоборот, волки будут целы, а овцы сыты. Вот так-то.

— Так расскажете?

— Нет, и не уговаривай.

Галина Ивановна отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и сердито загремела кастрюлями.

Не в привычках Маши было отступать. Несмотря на внешнюю скромность и незаметность, она обладала сильным характером и железной волей. Мама как-то сказала, что дочка напоминает ей меч в бархатных ножнах, чей мягкий, изящный и деликатный футляр не внушает ни малейших опасений, скрывая внутри острое и прочное лезвие, готовое к действию.

А Иван Петрович засмеялся и добавил, что Маша скорее похожа на буддийского монаха в медитации. Мол, внешне полное спокойствие, отсутствие эмоций и мягкая улыбка, а по сути, высочайшая дисциплина ума, способность выдерживать неприятности и сохранять ясность в хаосе. Сама Маша себе таких лестных характеристик не давала, но считала себя сродни океану, гладкая зеркальная поверхность которого скрывает колоссальную энергию, способную в случае начавшегося шторма вздыбить волны на десятки метров ввысь.

Как бы то ни было, отступать она не собиралась и, набравшись решимости, постучалась в закрытую дверь кабинета, где всегда проводила первую половину дня Алина. Услышав «Войдите», встала на пороге, не решаясь сделать последний шаг.

— Ты чего застыла? — спросила бабушка.

— Вспомнила, что в четыре года мне было запрещено сюда заходить.

— И что? Это нанесло тебе непоправимую детскую травму? Тут полно антикварных предметов, в том числе китайского фарфора. А мы уже выяснили, что ты в нем разбираешься, а значит, знаешь ему цену. В четыре года понимать такие вещи невозможно, а вот разбить что-нибудь — вполне.

— Нет, травмы не нанесло. Просто вспомнила, — холодно сказала Маша и зашла в комнату, прикрыв за собой дверь.

Галина Ивановна ее не одобрит, а значит, и слышать обрывки их разговора ей незачем.

— Алина, кто такой Антон?

Ей показалось, или в глаза Стрельниковой вновь мелькнуло то самое выражение, которое Маша заметила, когда режиссер Александр Новицкий впервые упомянул это имя? Словно бабушка хотела, чтобы внучка узнала про Антона, и ждала, пока та об этом спросит.

— Девочка моя, ты должна понимать, что если я отвечу на твой опрос, то твоя жизнь бесповоротно изменится. Поэтому на всякий случай я уточню: ты уверена, что хочешь это знать?

Ну как после такого обуздать бушующее любопытство?

— Моя жизнь и так уже изменилась, — сухо проговорила Маша. — Не уверена, что безвозвратно, потому что я в любой момент могу улететь обратно в Новосибирск, но все-таки изменилась. И причина этому вы. Это вы предложили мне приехать в этот город, а значит, хотели, чтобы я все узнала.

— Ты права, — кивнула Алина. — Именно так. Мне восемьдесят лет, Мария, вся моя жизнь позади, а твое будущее огромно, и только тебе решать, как именно ты будешь его строить. Видишь ли, Питер — это твой город. По праву рождения твой.

— Я родилась в Новосибирске.

— Да, но твой отец — петербуржец в девятом поколении. Да-да, наши предки когда-то строили этот город, и мой муж, а твой дед, увлекшись генеалогией, провел необходимые исследования, чтобы это установить. И ты родилась бы здесь, на берегах Невы, если бы мой сын не взбрыкнул и не уехал в Сибирь. Сбежал от меня только потому, что я не одобрила его выбор. Жизнь показала, что я была права. Твоя мать бросила его при первой же серьезной трудности.

Маша не верила собственным ушам.

— Моя мать? Бросила моего отца? Так это же он сбежал от нас. Уехал сюда и не вернулся. Или не сюда, а в другое место?

— Мария, Мария. — Бабушка вздохнула. — В каждой семье есть свои тайны. Но некоторые скелеты в шкафу, вываливаясь оттуда, слишком сильно гремят костями. Иногда этот звук невыносим. Поэтому я еще раз спрошу. Ты правда хочешь, чтобы я тебе все рассказала?

Маше вдруг стало так страшно, что все волоски на ее руках встали дыбом, а кожа покрылась мурашками. По спине вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок, а еще сразу затошнило. Ее всегда тошнило, когда она чего-то боялась. Что ж, как написано в романе Лукьяненко «Танцы на снегу»: «Нельзя слепо бояться неизвестного. Надо идти навстречу своему страху и подминать его под себя».

— Да, я этого хочу, — сказала она, упрямо задрав подбородок.

Алина Стрельникова снова вздохнула.

— Хорошо, так тому и быть. Тогда я начну с ответа на твой вопрос. Антон Бакалов был актером нашего театра, которому я покровительствовала. Совсем молодой мальчик. На тот момент, когда все случилось, ему было всего двадцать восемь лет.

— Он был вашим любовником? — уточнила Маша.

Она не была жестокой, но ей требовалось знать правду.

— Нет, не был. Хотя Викеша, помнится, ревновал ужасно. И Клара. Она тоже ужасно ревновала Антона ко мне. Но мы не были с ним любовниками. Скорее, я относилась к нему как к сыну. Точнее, он заменил мне сына после того, как твой отец уехал в Новосибирск и почти на пять лет вычеркнул меня из своей жизни. Я была слишком гордой, чтобы ему навязываться, и считала, что мне не за что просить прощения ни у него, ни у его жены. Но я тосковала, конечно. И в этот момент в театре появился Антон. Он приехал откуда-то из провинции. Мечтал о большой сцене и приехал, хотя его в Питере никто не ждал. Начал обивать пороги разных театров, пришел на просмотр к Новицкому. Я была на том просмотре. Мы оба с Сашей увидели, что мальчик просто фантастически талантлив. Саша был готов взять его на испытательный срок, но Антону нужно было где-то жить. И я забрала его сюда, в эту квартиру, выделила ему комнату своего сына, ту самую, где ты сейчас живешь. Он провел в ней чуть более полугода.

Маша пыталась структурировать полученную информацию. Получалось не очень.

— Вы поселили этого Антона Бакалова к себе, он начал работать в вашем театре…

— Служить. В театре не работают, девочка, а служат. Да, Саша начал вводить его в два спектакля, и это было великолепно.

— А почему ревновал Викентий Аполлинарьевич? Он же не актер.

— Потому что Викеша как раз и есть мой многолетний любовник. Нет-нет, ты пойми меня правильно. Пока был жив мой муж, я никогда ему не изменяла. Боже мой, если бы ты только знала, каким фантастическим человеком был твой дед. Сейчас таких мужчин просто не бывает. Да и раньше-то подобными качествами обладали лишь единицы. Викеша всегда был его слабым подобием и знал это. Но он очень поддержал меня, когда я осталась одна. А женщине нужен мужчина рядом, особенно если она актриса, ежедневно выходящая под свет рампы. Викеша стал для меня таким мужчиной. И когда появился Антон, он отчаянно ревновал меня к нему.

— А Клара?

— А Клара сразу мучительно влюбилась в Антона. Они стали любовниками, несмотря на то, что Клара старше его на семь лет. Но любил он меня. Даже не любил, а поклонялся, как будто я какое-то божество. И это несмотря на почти двукратную разницу в возрасте. Ему было двадцать восемь, а мне пятьдесят, но в его глазах я видела отражение себя тридцатилетней. И Клара сходила с ума от злобы и ревности.

— А Костик? Он же тогда не был ее мужем.

— Костик был моим поклонником. Я, конечно, подозревала, что он крутится вокруг меня исключительно ради карьеры. При распределении ролей он частенько становился моим партнером по сцене. И постоянно подчеркивал, как трепетно ко мне относится. Я благосклонно это принимала. Видишь ли, Мария, моногамность украшает женщину, но сильно портит имидж актрисе, поэтому мы с Костиком играли в некую игру, чтобы окружающие считали, что между нами что-то есть, и тщательно поддерживали это заблуждение.

— А к Костику Викентий Аполлинарьевич не ревновал?

— Ревновал, конечно. Но, во-первых, он чувствовал, что все это не по-настоящему. А во-вторых, Костика я не приводила жить в свою квартиру.

— А Клара? — снова повторила Маша.

— А Кларе не нужен был никакой Костик. Она растворилась в Антоне, готовая на все, чтобы заполучить его всего целиком. Она все время предлагала ему переехать к ней, но он всякий раз отказывался. И она бесилась и психовала. Когда Антона не стало, Клара пыталась покончить с собой, потом долго лечилась, даже в «Скворечнике» лежала.

— В каком скворечнике?

— Есть у нас психбольница имени Скворцова-Степанова, в просторечии «Скворечник». В общем, она долго лечилась и восстанавливала свое душевное равновесие, потом нашла в себе силы вернуться на сцену, а потом, спустя несколько лет, они с Костиком внезапно поженились. Так внезапно, что в это сначала никто не поверил. Но вот живут же уже четверть века.

— И что случилось в тот день, тридцать лет назад? — Маша, уяснив для себя «диспозицию», решила идти в своем изыскании истины дальше.

— Мы всегда отмечали старый Новый год. Эта традиция зародилась, когда твой дед был еще жив. Тридцать первое декабря считалось семейным праздником, его мы всегда отмечали узким кругом, семьей. И в этот круг допускалась только Алтынгуль. К ней крайне благоволила моя свекровь. А вот тринадцатого января мы всегда устраивали большой прием, и после смерти мужа я решила не отступать от этого правила. Состав гостей тоже не менялся годами, и в этот раз за столом тоже были свои. Все, кого ты видела. И еще твой отец.

— Папа?

— Да. По иронии судьбы, именно Антон был тем человеком, который нас примирил. Он появился в театре сразу после майских праздников, и спустя пару дней уже переехал ко мне. Мы подолгу с ним разговаривали. Часами. Обо всем на свете. Он был очень эрудированный мальчик, начитанный, умный, прекрасно разбирался в искусстве. Ты же сама видишь, какая коллекции у меня осталась от мужа. — Алина обвела рукой стены, на которых висели картины. — Я, признаться, ничего в этом не понимаю, а вот Антон разбирался прекрасно. Все время искал что-то в каталогах. Я была уверена, что он из-за этого не хочет от меня съезжать. Что ему нравится жить под одной крышей с коллекцией, а не со мной.

Голос ее вдруг дрогнул, как будто Алина всерьез разволновалась. Маша вспомнила про предупреждение Галины Ивановны. А вдруг восьмидесятилетней женщине действительно станет плохо? Маша с тревогой посмотрела на бабушку, но та уже справилась с собой и на ее лицо снова вернулось бесстрастие, словно она рассказывала не трагическую историю из собственного прошлого, а содержание легкого детектива.

— Впрочем, я отвлеклась. Так вот, Антон спросил меня, как так получилось, что я живу совсем одна. Про смерть мужа он знал, а вот про отъезд сына нет. Я рассказала ему все, и он начал уговаривать меня помириться с твоим отцом и матерью. Говорил, что у человека нет и не будет ничего дороже семьи. И уговорил. Я позвонила твоему папе, вот так, как сейчас тебе. У меня, разумеется, был ваш адрес и телефон, и все предыдущие годы мы созванивались периодически, примерно раз в квартал, просто чтобы убедиться, что все живы и здоровы. А тут я пригласила вас приехать ко мне, и вы приехали. В июне.

Да, это была именно та поездка, которую Маша вспоминала. Значит, она состоялась благодаря Антону Бакалову. Но никакого Антона она не помнила.

— Он на время вашего приезда освободил комнату и ночевал у Клары, — рассеяла ее недоумение Алина. — Когда вы уехали и он вернулся ко мне, та устроила жуткий скандал. Но Антон был тверд и несокрушим.

— И что было потом? Как папа оказался здесь в старый Новый год?

— Я пригласила его приехать. Именно для того, чтобы снова ввести в круг своих друзей. Вернее, вы должны были прилететь вместе, но ты заболела и вы с мамой остались дома, а Володя прилетел один. На этот раз я не стала просить Антона временно освободить комнату. Решила, что пару ночей Володя сможет провести на диване в кабинете. Твоему отцу это не понравилось. И Антон ему тоже не понравился, причем сразу. Знаешь, бывает такая необъяснимая антипатия, которая возникает между людьми при знакомстве с первого же взгляда? Вот это как раз и был такой случай. Они даже разругались.

— По какому поводу?

— Твой отец посчитал, что Антон — жиголо. Деталей я не знаю. Я только слышала, что разговор ведется на повышенных тонах. А о чем он был, понятия не имею. Так я следователю потом и сказала.

— Следователю?

— Ну да. Гости начали собираться в районе девяти вечера. В половине десятого мы сели за стол, в одиннадцать или в начале двенадцатого прервались на перемену блюд. Все вышли из-за стола, ходили туда-сюда, я помню, что гвалт стоял ужасный. А потом Полина Григорьевна вспомнила, что они с мужем (он был тогда еще жив, ее муж Петр Петрович) забыли дома холодец, и пошла за ним. Когда она вышла на лестницу, то увидела Антона. Ему проломили голову и столкнули с лестницы. Орудие преступления валялось рядом. Это был антикварный подсвечник из коллекции твоего деда. Элегантный, в стиле позднего ампира, датируемый рубежом восемнадцатого-девятнадцатого веков. Я помню его как сейчас. Он стоит у меня перед глазами. С корпусом из литой бронзы с патинированием глубокого оливково-коричневого цвета, с горячим золочением, не стершимся за века. Основанием служил фигурный бронзовый плинт, массивный, тяжелый. Он был выполнен в виде восьмиугольника с рельефным поясом в виде меандра. Его угол пришелся Антону точно в висок, так что шансов выжить у него не оставалось.

— Антона убили подсвечником? — в ужасе спросила Маша. — А как подсвечник оказался на лестнице? Где он вообще стоял?

— В прихожей. Он был оптимален для интерьера. Высотой сантиметров в тридцать и весом в полтора килограмма, что подтверждало, что он выполнен именно из полнотелой бронзы, а не из легкого сплава. Франция, Париж, так что это объясняло военные атрибуты — копья, щиты, орлы. И клеймо мастера, разумеется. Я потом, когда кончилось следствие и мне его вернули, продала этот подсвечник за две тысячи долларов.

— А папа? Почему он не вернулся к нам из той поездки? — спросила Маша.

Разрозненные пазлы в ее голове никак не желали складываться в единую картинку, похоже, очень страшную. Алина посмотрела на нее с жалостью.

— Ты так еще ничего и не поняла? Следствие установило, что Антона убил Володя, твой отец.

Матвей Вересов проснулся поздно, потому что мог себе это позволить. Он всегда был классической совой, вот только всю жизнь вставать приходилось затемно. Сначала чтобы идти в детский сад, который маленький Матвей ненавидел всеми фибрами своей детской души, потом в школу, особой любви к ней он тоже не испытывал, потом в университет. Многие его однокурсники первые пары спокойно прогуливали, а он нет, потом что не любил разгильдяйство больше, чем ранее пробуждение.

После университета случилась аспирантура, одновременное написание диссертации, кандидатской, а потом докторской, преподавание в родном СПбГУ и работа, позволяющая содержать семью. Она у него была маленькая: сам Матвей и его мама, Ирина Николаевна.

Она трудилась врачом и долгое время как-то умудрялась тянуть сына-студента, но сидеть на маминой шее он стыдился и пошел работать на первом же курсе. Сначала развозил пиццу на велосипеде, потом накопил денег на первую свою машину: разбитые пятнадцатилетние «жигули», позволяющие выполнить больше заказов. Затем устроился в фирму, занимающуюся поставками элитного алкоголя, и искал покупателей, и уговаривал купить коньяк или виски двадцатилетней выдержки, и отвозил бутылки по нужным адресам, в том числе в богатые пригороды.

Когда Матвей уже учился в аспирантуре, у него появилось новое хобби, через десять лет неожиданно ставшее неплохим источником доходов. Хобби было тайным. Про него не знал никто, кроме мамы. Профессор кафедры зарубежного искусства Вересов писал интеллектуальные детективы, будучи автором целой серии, в которой к настоящему времени вышло уже более двадцати книг. Под псевдонимом, разумеется, писал.

Автора детективов, затворника и мизантропа, звали Артем Воронцов. Имя он позаимствовал у своего соседа, неожиданно ставшего близким другом, а фамилию — у бабушки по материнской линии, той самой, в чьей квартире, доставшейся по наследству, он сейчас и жил. Артема Воронцова никто, включая его редакторов и издателя, никогда не видел. Свои труды он отправлял по электронной почте, а о том, как его на самом деле зовут, знал все тот же издатель и его бухгалтерия, исправно начисляющая гонорары писателя Воронцова Матвею Ильичу Вересову.

Издатели к причудам творческих людей давно привыкли, так что воронцовский секрет никого не удивлял и не напрягал. От знакомых Матвей свое тайное пристрастие скрывал. Про то, что Вересов пишет книги, не знал даже Артем Басицкий, тот самый лучший друг, с которым они жили теперь в одной парадной. Матвей — на втором этаже, Басицкий — на четвертом.

Родился Матвей в Ленинграде, в семье мамы-врача и папы-искусствоведа. Его детство прошло в сказочном мире музеев, каталогов и старинных книг, что не могло не повлиять на выбор будущей профессии. Среди одноклассников мальчик сильно выделялся любовью к загадкам. Он собирал головоломки, разгадывал шифры, зачитывался Конан Дойлом, Честертоном и Эдгаром По. Сверстникам частенько бывало с ним скучно, эрудированным не по возрасту, впрочем, как и ему с ними.

Свободное время Матвей предпочитал проводить в музеях или в рабочем кабинете отца. Когда мальчику исполнилось двенадцать, тот умер и Матвей с мамой остались вдвоем. Как уже было сказано, благодаря ее самоотверженности он смог окончить университет по специальности «История искусства», получив красный диплом. Затем были три года аспирантуры и блестящая защита кандидатской диссертации на тему «Символика позднего барокко в дворцовых интерьерах Северной Европы».

Уже тогда у Вересова проявилась склонность к меж-дисциплинарным исследованиям, и в своей диссертации он соединил искусствоведение с семиотикой и криминалистическим анализом композиций. В 2019 году он окончил аспирантуру, блестяще защитился и получил должность доцента на кафедре, где все три года преподавал. Не останавливаясь на достигнутом, Вересов сразу приступил к работе над докторской диссертацией, параллельно руководя студенческим научным кружком «Код искусства», а также ведя факультативные курсы «Искусство и преступление», «Визуальные коды в детективной литературе» и «Реставрация как расследование».

Специализировался Матвей Ильич на атрибуции картин XVII–XVIII веков, символике предметов декоративно-прикладного искусства, методах фальсификации и их выявлении. На его занятиях в аудитории яблоку было негде упасть, потому что лекции он читал не просто интересно, а так зажигательно, что заслушаешься. Свой первый детектив написал во время работы над каталогом утраченных произведений из пригородных дворцов. Назывался он «Тень Вермеера», и главный герой — искусствовед-консультант, в равной степени обладающий как знаниями об искусстве, так и страстью к логическим загадкам, помогал следствию через анализ картин, состава пигментов, гербов и прочих архитектурных деталей.

Далее следовали детективы «Ключ Боттичелли», «Проклятие Медичи», «Шепот гобеленов», «Последний эскиз Карла Брюллова». Все они отличались точными описаниями музейных пространств и артефактов, головоломками на основе реальных художественных техник, вплетенными в сюжет диалогами о философии искусства и пользовались такой огромной читательской любовью, что после выхода пятой книги писатель Артем Воронцов вносил весьма приличную сумму в бюджет искусствоведа Матвея Вересова.

Матвей писал дальше, во-первых, потому что деньги лишними не бывают, а в-главных, потому что ему это нравилось. Писал он по вечерам, закончив все дела и напившись чаю из большой фарфоровой чашки восемнадцатого века. Карты связей между персонажами составлял на большой доске, висящей на стене в кабинете. В трехкомнатной квартире, расположенной на втором этаже бывшего доходного дома на пятой линии Васильевского острова, он сделал хороший, бережный, а оттого очень дорогой ремонт.

Гостиную перенес в самую маленькую комнату, спальню с гардеробной — в самую большую, а рабочий кабинет оборудовал в средней. Так ему было удобнее, тем более что гости к нему все равно не ходили. Порог квартиры переступали лишь мама и Артем Басицкий. Случайные женщины, иногда появлявшиеся в жизни Матвея, в святая святых не допускались. С женщинами он обычно встречался на их территории или снимал для деликатных целей номер в отеле.

Женат Матвей никогда не был. Нет, его не травмировала никакая драматическая история. В юности девушек у него было полно, да и сейчас женщин тоже. Несмотря на средний рост и худощавое телосложение, он вызывал интерес своей необычной эрудицией. К тридцати шести годам Вересов обзавелся проседью в густых темных волосах и очками в тонкой оправе, носить предпочитал твидовые пиджаки и рубашки с запонками, по особо торжественным случаями надевая старинный жилет, доставшийся в наследство от деда и найденный в глубинах шкафа при разборе бабушкиной квартиры.

Движения его были сдержанными, взгляд внимательным, словно он постоянно сканировал детали всего, что видит. Впрочем, так оно и было. Матвей представлял собой педанта, но не зануду, проявлял гибкость в гипотезах, был сдержан в эмоциях, умел расположить к себе с первого взгляда, ценил тишину, но охотно вступал в споры на научных конференциях.

Несмотря на то что отец его, Илья Борисович Вересов, был искусствоведом, особых богатств в семье никогда не имелось. Зато важное место в его кабинете занимала довольно обширная коллекция старинных ключей и печатей, а также фисгармония, тоже оставшаяся с незапамятных времен — от деда. После защиты докторской Матвей от нечего делать выучился на ней играть.

Настоящих друзей у него случилось немного. С самого детства ему было скучно заниматься тем, чем обычно развлекаются подростки, а его увлечения, хотя и вызывали уважение, но принесли Вересову славу странного. А потом ему стало слишком некогда, потому что учеба, работа, наука и увлечения занимали слишком много времени, требуя его всего, без остатка. Так и вышло, что помимо Артема Басицкого, тоже профессора, но истории музыки, у него было еще два друга. Один работал хранителем Отдела западноевропейской живописи Эрмитажа, другой — реставратором Русского музея. В общем, интересы у всей четверки были схожими и разговоры при встрече соответствующими.

При этом Матвей Ильич привечал студентов. Не всех, а только тех, у кого горели глаза. Тех, кто хотел читать картины как тексты. Многие из них становились помощниками в его расследованиях, которые Матвей проводил в основном для детективов. Бывали и реальные дела, поскольку Вересов негласно сотрудничал с отделом по делам культурного наследия Главного управления МВД по Санкт-Петербургу, помогая расшифровывать символы в делах о контрабанде антиквариата.

Он стремился доказать, что искусствоведение — это криминалистика прошлого, поскольку каждая ваза, картина или статуя хранят следы намерений, открытий и лжи. Больше всего на свете он боялся того, что литературная слава Артема Воронцова затмит научную славу Матвея Вересова, отчего и хранил тайну своего авторства за семью замками, не открываясь даже друзьям.

К своим недостаткам Матвей относил то, что частенько слишком полагается на интуицию, а еще некую особенность своей нервной системы, из-за которой он плохо спал, соприкоснувшись с «темными» артефактами, например с портретами, имеющими неоднозначную историю. Однако именно сегодня он отлично выспался.

Матвей взглянул на часы — без десяти десять. Да уж, неплохо он придавил подушку. Повезло, что сегодня ему на работу только к третьей паре, то есть к полудню. Он встал с постели, по давно выработавшейся привычке сразу застелил кровать, сделал короткую гимнастику, потому что следил за собой, считая, что здоровье закладывается смолоду, сварил и выпил кофе, съел немудреный бутерброд с сыром, которым привык довольствовать по утрам, тщательно выбрал свежую сорочку, вдел в рукава запонки.

Сегодня никаких официальных мероприятий в университете не намечалось, так что можно обойтись без галстука и брюк со стрелками. Облачившись в джинсы, ботинки на нескользкой подошве и любимый серый твидовый пиджак с заплатами на локтях, профессор Матвей Вересов с удовлетворением осмотрел себя в зеркале, накинул практичную и удобную пуховую куртку, взял портфель, вышел из квартиры, запер за собой дверь и легко сбежал на первый этаж.

Там, сидя на первой ступеньке, плакала девушка. Та самая, что около недели назад влетела в него, когда они с Артемом Басицким спешили к выходу. Несмотря на то что он видел девушку пару минут, не больше, Матвей сразу ее узнал. Небольшого роста, худенькая и похожая на взъерошенного воробья. И довольно симпатичная, несмотря на зареванное лицо и красный, распухший от слез нос.

— У вас что-то случилось? — спросил Матвей.

Он не хотел спрашивать, потому что искренне считал, что чужие проблемы его не касаются, особенно когда о помощи никто не просит, но просто пройти мимо не смог. Девушка, точнее молодая женщина, по виду его ровесница, выглядела очень трогательно и беззащитно, однако в ее взгляде читалось, что просить о помощи она не будет. Люди с таким взглядом с детства самостоятельно разбираются со всеми проблемами.

Незнакомка подняла голову, уставилась на Вересова влажными глазами, казавшимися сейчас особенно бездонными.

— Я вас где-то видела, — проговорила она.

— Да, видели. Здесь в подъезде. Вы тогда врезались в меня, потому что летели как паровоз без стоп-сигналов.

В ее заплаканных глазах мелькнула искорка узнавания.

— Точно. Вы были с Артемом. Басицким. А я — не паровоз, — сказала она. — И я не летела, я просто зашла и не ожидала, что вы появитесь у меня на пути. Простите еще раз.

— За что? — уточнил Матвей. — Вы не нанесли мне никакого ущерба.

То, что девушка, оказывается, знает Басицкого, стало для него неприятным открытием. Артем тогда ни слова не сказал о том, что они знакомы. Почему? Эта девушка значит для него слишком много? Ведь Артем, как и он сам, холостяк. Просто он, Матвей, никогда не был женат, а Темка недавно развелся и, обжегшись на молоке, теперь дул на воду, не торопясь жениться снова. Или, наоборот, она для него вообще ничего не значит? Вересов не любил, когда чего-то не понимал.

— Это хорошо, что я не нанесла ущерба, — добавила незнакомка.

Прозвучало это как-то обреченно, что ли.

— Повторю свой вопрос. У вас что-то случилось? Я могу вам помочь?

Она снова подняла голову и уставилась ему в лицо своими невероятными глазами. Слезинка скатилась по щеке, прокладывая мокрую дорожку из уголка одного глаза к краешку губ. Милому, трогательному, беззащитному.

— Скажите, вы можете мне помочь в том, что мой отец — убийца?

Такого Матвей, признаться, не ожидал.

— Простите, что?

— То, что слышали. Тридцать лет я считала, что папа бросил нас с мамой, ушел к другой женщине, а сегодня выяснилось, что все наоборот. Это мама с ним развелась, потому что ему дали двенадцать лет за убийство.

— Убийство? И оно случилось тридцать лет назад?

— Да, в этой самой парадной. Вы что, об этом не знали?

— Понятия не имел. — Вересов пожал плечами. — Мне тогда было всего шесть лет, и обитал я не в этом доме, а с родителями, на Петроградке. Здесь жили мои бабушка с дедом, но даже если они и знали что-либо про убийство, то с шестилетним пацаном не делились. А кого убил ваш отец?

— Молодого актера по имени Антон Бакалов. Он жил в квартире моей бабушки, и моему отцу это не понравилось.

— В какой квартире?

— В двадцать шестой. Она на четвертом этаже.

Матвей вздрогнул. Артем Басицкий жил в двадцать пятой квартире, то есть приходился незнакомке соседом. И почему он не сказал, что знает ее? Во всем этом крылась какая-то тайна.

— Бабушка отмечала старый Новый год. У нее была такая традиция, собирать друзей вечером тринадцатого января. Во время перемены блюд одна из гостей, соседка Полина Григорьевна, пошла за холодцом, который забыла дома, и нашла Антона лежащим на ступеньках лестницы, в крови.

Матвей снова вздрогнул, потому что Полина Григорьевна Басицкая приходилась его другу Артему родной бабушкой.

— Незадолго до этого мой папа поссорился с Антоном. Его задержали той же ночью, затем арестовали, осудили на двенадцать лет и этапировали в колонию строго режима. А мама с ним развелась и вышла замуж за Ивана Петровича. Она не захотела ждать папу, понимаете? Но это ведь предательство.

Матвей помолчал, потому что мог представить чувства женщины, узнавшей, что ей предстоит двенадцать лет ждать из тюрьмы мужа, убившего человека. Не каждая сможет.

— А вы узнали об этом только сейчас?

— Да, я приехала жить к бабушке, снова собрались гости, чтобы отметить старый Новый год, и за столом один из гостей вспомнил ту историю тридцатилетней давности. Я спросила у бабушки, кто такой Антон, и она мне все рассказала.

— Но если убийство случилось более четверти века назад, то ваш отец давно уже должен был выйти на свободу? Он что, стал рецидивистом? Получил новый срок? Или умер?

— Я не знаю, — всхлипнула незнакомка. — Бабушка сказала, что он отсидел почти полный срок, а когда вышел на свободу, то наотрез отказался приезжать в Питер. И видеться с ней отказался. Просто позвонил и сообщил, что на свободе, но чтобы она никогда его не искала.

— И она не искала, — задумчиво проговорил Вересов.

Он плохо представлял, что так смогла бы поступить его мама. Да она на край света бы поехала, в колонию врачом устроилась, только чтобы быть рядом. У подобных семейных взаимоотношений должна быть веская причина.

— Нет, не искала. Видите ли, бабушка с папой поссорились еще до моего рождения. Алине, это и есть моя бабушка, она актриса, не понравилось, что папа женился на маме. Она считала, что ее сыну нужна более выгодная и светская партия, а мама — сирота, выросла в детском доме. В общем, папа тогда проявил характер и после окончания аспирантуры уехал в Новосибирск, вместе с мамой. Она тогда уже меня ждала.

— Почему в Новосибирск?

— Ему там квартиру обещали. И дали. В общем, пять лет они не общались, и только Антон, поселившись у бабушки, уговорил ее сделать первый шаг и помириться с сыном. Мы тогда приезжали летом сюда, показать меня Алине. А потом на старый Новый год папа улетел в Питер снова, а мы с мамой не смогли, потому что я заболела. Не потащишь же в самолет ребенка с высоченной температурой. Это мама настояла, чтобы папа летел один. Вот тогда все и случилось.

— Простите, как вас зовут?

— Маша.

— Очень приятно, а меня Матвей. Матвей Ильич Вересов. Скажите, Маша, а как ваш отец объяснил, за что он убил этого самого Антона?

— Никак, — покачала головой незнакомка, оказавшаяся Машей, соседкой с четвертого этажа. — Ни на этапе расследования, ни в суде он свою вину не признал.

По ее лицу снова потоком хлынули слезы. Матвей протянул руку, помогая ей подняться со ступенек, вытащил из кармана и протянул белоснежный носовой платок. Он до сих пор ходил с тканевыми платками, которые сам стирал и гладил, хотя это и выглядело ужасно несовременно. Маша покосилась на платок, но все же взяла, коротко кивнув в знак благодарности.

— Маша, позвольте узнать, а из-за чего конкретно вы сейчас плачете?

— Я и сама не знаю, — призналась она, вытирая лицо его платком. — Из-за того, что мой отец — убийца, из-за того, что мама столько лет скрывала от меня правду, позволяя думать, что он нас бросил. Из-за того, что убить мог кто-то другой, а папа получил срок по ошибке.

— Я надеюсь, вы не собираетесь начать расследование убийства тридцатилетней давности? Если ваш отец действительно виновен, то подтверждение этого факта принесет вам новую боль. А если нет, то все равно он уже давно вышел на свободу и исправить ничего нельзя. Зато это может быть опасным для вас.

— Почему? — не поняла Маша.

— Да потому что это может не понравиться настоящему убийце, несмотря на то, что срок давно уже истек.

Лицо у Маши стало каким-то растерянным, словно Вересов натолкнул ее на мысль о том, о чем она вообще до этого не думала. Он мысленно выругал себя за неосторожность.

— Нет, я не собираюсь затевать никакое расследование, — наконец тихо сказала она. — Это действительно никому не нужно. Но я могу поступить иначе. Я могу попробовать найти своего отца и спросить у него.

Внезапно пришедшая в голову мысль засела там не-ожиданно крепко. До самого вечера Маша неотступно думала о том, с чего начать поиски папы, которого она потеряла тридцать лет назад. Все это время она была уверена, что он бросил ее, ушел от них с мамой, позабыв даже и думать о том, что у него когда-то была первая семья. А оказывается, все не совсем так. Или даже совсем не так.

Первой мыслью было сразу позвонить маме, однако Маша строго велела себе остановиться и успокоиться. Она знала свою порывистость, заставлявшую ее бежать сломя голову сразу, как только ее посещало какое-нибудь «откровение». Иногда такая поспешность приводила к прекрасным результатам, а иногда оборачивалась если и не неприятностями, то точно конфузами. Из-за этого Маша заставила себя до утра не предпринимать никаких шагов. Со всем этим горем нужно, как говорится, переспать.

Мама расстроится, это очевидно. Если она столько лет скрывала от дочери правду, значит, не хотела, чтобы Маша узнала о том, что ее отец сидел в тюрьме за убийство, а мать его бросила. Скорее всего, именно этим объяснялось ее горячее нежелание, чтобы дочь уезжала в Питер. Понимала, что там неприглядная правда обязательно вскроется.

Смущало и еще одно обстоятельство. Алина сказала, что отцу дали двенадцать лет. Даже если весь свой срок он отсидел, как говорится, «от звонка и до звонка», то все равно вот уже восемнадцать лет как вышел на свободу. Однако за все это время он так и не счел нужным объявиться. Ладно бывшая жена, которая бросила его в самый тяжелый момент жизни, но дочь-то, на тот момент всего лишь пятилетняя, точно ни в чем не виновата.

Маша подсчитала: когда отец вышел из колонии, ей исполнилось шестнадцать лет. Хорошо, он мог знать, что мама не говорит ей правды. Или настраивает против отца. Но еще через два года Маше исполнилось восемнадцать, она стала совершеннолетней и вполне могла сама принимать любые решения. Боялся, что дочь его оттолкнет, узнав о криминальном прошлом? Не хотел разрушать свой светлый образ? Сердился на Машу за то, что сделала мама? На все эти вопросы у нее нет ответа.

Кроме того, Алина сказала, что сын и с ней не поддерживает отношения. Почему? Потому что она сердилась на него из-за убийства Антона Бакалова? Или есть еще какая-то причина? Как бы то ни было, но, выйдя на свободу, Владимир Стрельников исчез, обрезав все контакты с семьей и своей прошлой жизнью. Отчего-то Маша была уверена, что за этим решением кроется какая-то тайна.

Весь день она была тиха и задумчива, что, разумеется, не укрылось от зоркого взгляда Стрельниковой.

— На тебя так повлияло известие, что твой отец убил человека? — проницательно спросила та за ужином.

— Признаться, для меня это как обухом по голове, — призналась Маша. — И я даже не знаю, отчего я расстроилась больше: оттого, что папа — убийца, или оттого, что от меня это столько лет скрывали.

— Я думаю, что твоя мать руководствовалась благородными мотивами, — заметила Алина. — Кроме того, что бы она ни считала правильным, вряд ли это повлияло на твоего отца. Володя — взрослый человек, который вполне был вправе сам принимать решения насчет тебя и формата вашего общения. Уж с момента твоего совершеннолетия точно.

Да, именно к такому выводу Маша утром и пришла.

— Я хочу узнать, почему он за эти годы так меня и не нашел, — упрямо сказала она. — Алина, неужели вам неинтересно наконец узнать, за что папа убил этого человека?

— Ты считаешь, я над этим не думала? — фыркнула Стрельникова. — У них с самой первой минуты знакомства отношения не заладились. Твой отец — очень бескомпромиссный человек; впрочем, этим он в меня. Павел, мой муж и твой дедушка, был высококлассным адвокатом, так что всегда умел слышать мнение двух сторон, а я всю жизнь стремилась настоять на своем, и Володя унаследовал это качество. Он прямо заявил Антоше, что тот — жиголо и альфонс, хотя, повторюсь, между нами не было любовных отношений, и я сразу твоему отцу это сказала. Но он предпочел либо не услышать, либо не поверить.

— Но за это не убивают! — закричала Маша.

— Нет, конечно. — Ее бабушка пожала плечами. — Я думаю, что Володя вовсе не собирался убивать Антона. Просто так получилось. Вышли на лестницу, повздорили. Слово за слово, Володя мог толкнуть Антона, тот не удержался на ногах и кубарем покатился с лестницы.

— Но вы же сами сказали, что причиной смерти стал удар подсвечником, что стоял в прихожей.

— Он мог захватить его в запале. — Голос Стрельниковой зазвучал неуверенно. — Мария, мне кажется, что знать эту историю тебе необходимо, иначе бы я тебе ее и не рассказала, а вот копаться в деталях совершенно необязательно. Как писал мой любимый Голсуорси, «пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов».

— Но папа же жив. — У Маши сорвался голос.

С чего она взяла, что ее отец не умер? Тридцать лет — длинный срок, почти половину которого Владимир Стрельников провел не на курорте. Конечно, шестьдесят лет по нынешним временам не возраст, но все же.

— Конечно, жив, — удивилась ее отчаянию Алиса. — Он раз в год справляется о том, не померла ли еще я. Он жив-здоров, просто не желает нас видеть. Это правда, и оттого, что она неприятная, она не перестает ею быть.

— Алиса, вы знаете его адрес? Где он живет?

— Нет, адреса не знаю, — покачала головой Стрельникова. — Мне говорили, что он обосновался где-то в Вологодской области. Работает на каком-то лесозаготовительном предприятии. Это все, что мне известно.

Негусто, но хотя бы есть с чего начинать. С этой мыслью Маша в тот вечер и отправилась спать, а проснувшись поутру, первым делом все-таки позвонила маме. В Новосибирске был полдень, и у мамы на работе как раз начался обеденный перерыв, так что разговаривать она могла, не опасаясь сторонних ушей.

— Привет, Машенька. — Ей показалось, или голос мамы звучал немного напряженно? Знает, что свекровь не сможет промолчать, и семейные скелеты выпадут из шкафа, громыхая костями? — Как ты, девочка моя? Ты вчера не позвонила.

— У меня все хорошо, отдыхаю, гуляю, знакомлюсь с Питером. Мама, почему ты мне не рассказала, что ушла от папы, потому что его посадили за убийство?

Молчание в трубке прерывалось лишь тяжелым маминым дыханием. Оно длилось так долго, что Маша встревожилась.

— Мам! Ты там в порядке?

— Да, я в порядке. — Голос у мамы был хриплый, но Маша слышала, что та не плачет. — Я так и знала, что эта старая мегера обязательно все тебе расскажет. Она все так же несгибаема и непримирима, как всегда?

— Да. Ты же сама меня учила, что люди не меняются. Надо признать, что моя бабушка по отцу — не самый приятный человек, но интересный.

— Да уж, стоит отдать должное. — Мама усмехнулась. — В яркости и самобытности ей не откажешь. И ты знаешь, я не сержусь, что она все тебе рассказала. Когда-то это надо было сделать. Лучше бы, конечно, мне самой, но я так и не смогла набраться смелости.

— Мама, ты не ответила на мой вопрос.

— А как на него ответить? И главное, когда лучше это сделать? Весь этот кошмар случился, когда тебе даже пяти лет не было. Неужели я должна была тебе сказать, что твой отец уехал отмечать старый Новый год к бабушке и там убил человека?

— Нет, наверное. Но позже ты могла это сделать. Я же спрашивала тебя, почему папа от нас ушел.

— А на самом деле это я подала на развод. И разу-меется, боялась тебе об этом сказать. Ты думаешь, я не понимаю, что это подло — бросить человека в тюрьме? Но я физически не могла ездить к нему на свидания в тюрьму, потом в колонию. С души воротило от всего, что связано с пенитенциарной системой. И я не хотела тебе клейма дочери преступника. А так… Ушел и ушел, бросил и бросил, не я первая, не я последняя.

— Мам, как ты думаешь, папа сильно обиделся, что ты так поступила? Он поэтому не приехал к нам, когда вышел на свободу?

Мама снова тяжело вздохнула.

— Он не приехал, потому что я его об этом попросила. Мы переписывались с ним все эти двенадцать лет. Нечасто, пару раз в год. Летом, на твой день рождения, и зимой, перед Новым годом. Он знал, что я вышла замуж за Ивана, пожелал нам с ним счастья, поздравил меня, когда Петя родился. И фотокарточки твои я ему посылала. А когда он вышел… Ты в девятом классе училась, Ваня тебя фактически вырастил, вся наша жизнь была такая спокойная, устроенная. В общем, я попросила его не появляться, не бередить душу. Тем более что ты ничего не знала.

— А вот это, мама, действительно подло, — резко сказала Маша. — Не быть женой зэка вполне себе понятное желание. А за меня решать, нужен мне такой отец или нет, не стоило.

— Возможно, ты и права. Но что уж теперь.

— Мама, а ты виделась с папой после того, как все случилось? До развода?

— Да, конечно, я же и на суд ездила. Ты с соседкой тогда оставалась. Не помнишь?

Маша помнила смутно. Да, точно, как-то уже после исчезновения папы мама привела ее к тете Даше, и она провела в соседской квартире несколько дней. Она так боялась, что мама тоже исчезнет, что практически все время плакала и даже заболела. У нее поднялась высокая температура и спа́ла только после того, как мама вернулась.

— А что он тогда тебе сказал? Хотя бы объяснил, почему он убил этого человека?

— В том-то и дело, что ничего не сказал и ничего не объяснил. По большому счету, из-за этого я с ним и развелась. Если бы я знала, почему он так поступил, то нашла бы в себе силы простить и ждать. Но меня оскорбил тот факт, что твой отец даже не счел нужным объясниться. Он лишил жизни человека, не сделавшего ему ничего плохого, и при этом его не остановило наличие семьи. В тот момент, когда он схватился за этот проклятый канделябр, он не вспомнил ни обо мне, ни о тебе. И вот это равнодушие и задело меня больше всего. Ты понимаешь, о чем я?

Да, пожалуй, Маша понимала.

— Мам, папа сделал то, что сделал, и заплатил за это. Он провел двенадцать лет в тюрьме, он потерял семью, он лишился возможности видеть меня, он согласился на твои правила игры, потому что чувствовал себя виноватым, и не приехал в Новосибирск, но почему он, выйдя на свободу, не вернулся в Питер? Почему он оборвал все отношения со своей матерью?

— Понятия не имею, — ответила мама. Голос ее звучал устало. — Когда Алина Аркадьевна категорически не приняла меня и наш брак, он в одночасье перевернул всю свою жизнь, увез меня в Новосибирск и отказался от встреч с матерью на пять лет. Потом случилось то, что случилось. А когда Володя вышел на свободу… Я не знаю, Маша, это всего-навсего мои предположения, но, возможно, твоя бабушка сделала или сказала что-то, чтобы он вновь вычеркнул ее из своей жизни.

Сказанное заставляло задуматься, хотя и не содержало никакой конкретики.

— Ладно, мама, — сказала Маша, решив сжалиться. — Ты прости, что я тебе душу разбередила. Я понимаю, что ты хотела как лучше, и совершенно не сержусь. Ты точно не знаешь, где папа сейчас живет?

— Понятия не имею. Мы правда не общались с того момента, как он вышел на свободу. А зачем тебе?

— Я хочу его найти и задать ему все вопросы, на которые мы с тобой не знаем ответа.

Мама снова немного помолчала.

— Отговорить я тебя все равно не смогу, — проговорила она наконец. — Может быть, ты и права. Тебе никогда не была близка позиция страуса. Лучше знать правду и жить дальше, чем блуждать в потемках в поисках ответов, которые лежат на поверхности. Я просто боюсь, что ты расстроишься, если Володя не захочет с тобой разговаривать.

— Мамочка, я потеряла папу, когда мне было четыре с половиной года. Возможно, в тридцать четыре с половиной я смогу его найти. А если нет, то это не нанесет мне смертельной раны. Я тебе обещаю.

— Вот и славно, — подытожила мама, и они распрощались.

Вологодская область. Если собраться туда ехать, то на поездку нужно время. Сегодня вторник, а значит, до выхода на новую работу остается меньше двух недель. Что это значит? А только то, что времени на раскачку нет. Поэтому вечером этого же дня Маша стояла на пороге одной из квартир на втором этаже, собираясь с духом, чтобы нажать на кнопку звонка.

— Привет, вы меня ищите?

Она повернула голову, увидела поднимающихся по лестнице мужчин — Артема Басицкого и Матвея Вересова — и в очередной раз подумала, насколько выигрышнее смотрится Артем в плане мужской привлекательности. Она была бы рада, если бы он пригласил ее сходить в какое-нибудь кафе. Но Басицкий, казалось, не обращал на нее ни малейшего внимания. Лишь коротко кивнул, беспристрастно ожидая, пока новая соседка ответит на вопрос друга.

— К вам? — удивилась Маша. — Почему к вам, мне нужна Алтынгуль Мураталиева. Это же ее квартира?

— Это моя квартира, — любезно ответил Вересов. — А Алтынгуль живет напротив. У нее квартира расположена так же, как у вас.

Маша вспыхнула, кляня себя, что опять все перепутала. Что он про нее подумает? Что она специально приперлась к нему в гости под надуманным предлогом.

— Простите, — пробормотала она, переходя к двери квартиры напротив.

У Алины Стрельниковой и у Алтынгуль Мураталиевой — четырехкомнатные квартиры, одна на втором этаже, вторая на четвертом. У Матвея и Артема с его бабушкой Полиной Григорьевной — трехкомнатные, на тех же этажах соответственно. Но на лестничную площадку выходили еще две двери, расположенные посередине. Интересно, какие квартиры там? Однокомнатные? Совсем крохотные?

Она задала свой вопрос, не для того чтобы затягивать разговор, а просто потому, что не смогла удержать рвущееся наружу любопытство.

— В этих домах две квартиры на этаже, — охотно пояснил Матвей, потому что Артем по-прежнему молчал со скучающим видом. Маша даже внезапно разозлилась на столь неприкрытое пренебрежение. — А эти двери представляют собой черный ход. Я свой внутри квартиры заложил, когда ремонт делал. Я живу один, так что мне выходить потайным ходом незачем. А вот Артем такой дверью пользуется, когда поздно возвращается и не хочет тревожить бабушку.

Из всего сказанного Маша услышала только то, что Артем Басицкий часто возвращается домой по ночам, когда Полина Григорьевна уже спит. Что ж, он в разводе, а значит свободен. Имеет право проводить время так, как ему хочется.

— А на третьем этаже кто живет? — спросила она, чтобы скрыть, что у нее испортилось настроение.

— Над Алтынгуль в четырехкомнатной квартире — никто. Она уже пару лет выставлена на продажу после того, как хозяева уехали за границу. Они хотят астрономическую сумму и не снижают цену, потому что никуда не торопятся. А в трехкомнатной квартире жила милая старушка, всю жизнь проработавшая инженером в метро. Она умерла пару месяцев назад, наследники пока не въехали, так что квартира пока тоже стоит пустая. А что? — спросил Матвей.

— Ничего, просто интересно. Знакомлюсь с соседями.

— Тогда после того, как поближе познакомитесь с Алтынгуль, заглядывайте ко мне. Покажу несколько интересных экспонатов из моей коллекции. Я собираю печати и штампы.

На этих словах друга Артем Басицкий понимающе усмехнулся, а Маше стало так неудобно, что она поспешно нажала на кнопочку нужного ей звонка. Бывшая балерина открыла так быстро, как будто стояла под дверью.

— Добрый вечер, Маша, — сказала она и посторонилась, пропуская ту внутрь. — Вы по делу?

— Да. Нет. — Маша покосилась на двух мужчин, по-прежнему глазеющих на нее, и переступила порог, чтобы закрытая дверь отрезала ее от этих внимательных взглядов. — Алтынгуль, я не знаю вашего отчества.

— Зови меня просто по имени. Меня так все зовут. Тебе будет проще выговаривать, если ты будешь использовать вариант Гуля.

— Мне неудобно, — смутилась Маша.

— Отчего же? Оттого, что я на тридцать лет старше тебя? Так твоя бабушка еще на пятнадцать лет старше, но это не мешает тебе называть ее по имени.

— Хорошо, как вам удобнее, — согласилась Маша, чтобы не вступать в дебаты. В конце концов, у нее было дело, которое требовалось выполнить, и все остальное не имело никакого значения.

— Проходи, я напою тебя чаем.

Дверь мягко захлопнулась за ее спиной. Маша лишь успела заметить, что Матвей Вересов достал ключи, чтобы отпереть дверь своей квартиры, а Артем Басицкий продолжил неспешный подъем по лестнице.

У бывшей примы Мариинского театра квартира оказалась похожа на обитую бархатом шкатулку. Здесь тоже сохранились высокие потолки, лепные карнизы и гипсовые розетки под люстры. Центром прихожей являлось тяжелое зеркало в резной раме с потертостями времени, отражающее стоящего перед ним человека в полный рост, перед ним помещался узкий консольный столик, а на нем хрустальная ваза с сухими веточками лаванды. Свет здесь использовался приглушенный, теплый, содержащий изрядную долю театральной тайны.

За тяжелой двустворчатой дверью цвета бронзы виднелась центральная комната — с большим окном, задрапированным двойными шторами: тонким тюлем и тяжелым бархатом с кистями. Световой день еще не кончился, поэтому с улицы пробивалось солнце, рисуя на полу бархатные же тени.

Маша разглядела винтажную мебель с плавными линиями и позолотой: диван с высокой спинкой, пару кресел с пуговицами на спинке и небольшой столик с мраморной вставкой. Кажется, такие еще называли ломберными.

Балерина подошла, щелкнула выключателем, чтобы Маша смогла получше разглядеть фотографии на стенах. Заключенные в узкие серебряные рамки, они содержали сцены из «Лебединого озера», «Жизели», «Спящей красавицы». С Алтынгуль Мураталиевой в главной роли, разумеется. Тут же был портрет еще совсем молодой балерины в пачке, снятый за кулисами, и афиши спектаклей, пожелтевшие от времени, но аккуратно застекленные.

На консоли у окна Маша заметила фарфоровую статуэтку танцовщицы. Фарфор был мейсенский и произведен не позднее первой половины восемнадцатого века. Рядом лежали стопка нотных альбомов и томик мемуаров Ольги Спесивцевой. В углу гостиной стоял старинный пюпитр с раскрытой партитурой «Шопенианы», карандашом с остатками грифеля и лупой.

В воздухе висел запах воска, старой бумаги, а также духов, тоже старинных, винтажных, пудровых, с нотками ириса и ванили. Этот аромат, надо признать, очень шел Алтынгуль Мураталиевой, окутывая ее, словно легкое облачко.

— Проходи, посмотри всю квартиру. Тебе, вижу, интересно, — предложила балерина.

Маша, внезапно оробев, не стала ожидать повторного приглашения.

Смежная с гостиной комната, полутемная и оттого особенно интимная, оказалась чем-то средним между кабинетом и будуаром. Здесь стоял тяжелый письменный стол из темного дерева с инкрустацией, а над ним висело еще одно зеркало в необычной раме с подсвечниками с вкрученными в них электрическими, но стилизованными под свечи лампами. На столе — ручка, почему-то перьевая, чернильница с откинутой крышкой, блокнот в переплете из натуральной кожи, скорее всего телячьей.

Еще на столе стояла фотография в витой серебряной рамке. На ней был изображен высокий, красивый, довольно возрастной мужчина с дирижерской палочкой в руке.

— Это мой муж, — пояснила Алтынгуль, увидев, что гостья смотрит на фотографию. — Он был старше меня на сорок лет, так что прожили мы с ним совсем недолго. Но я его очень любила. И больше так и не вышла замуж, хотя поклонники у меня были всегда.

Она слабо улыбнулась, видимо, вспоминая прошлое.

В углу у окна стоял шкаф, за стеклянными дверцами которого находились балетные туфли разных лет, аккуратно уложенные в коробки, а рядом зашитые в муслин пачки. На свободной стене был привинчен настоящий балетный станок.

— Да-да, я до сих пор подхожу к нему каждое утро, чтобы сделать несколько плавных движений и разогреть спину и плечи. Привычка — вторая натура, она въедается в плоть и кровь, и отказаться от нее невозможно, а может, и не надо.

В спальне царил полумрак: свет смягчал абажур из кремового шелка. Основную часть комнаты занимала кровать с высоким резным изголовьем, покрытая пледом с ручной вышивкой. У окна стояло кресло-качалка и маленький столик с забытой на нем чайной чашкой. В последней, четвертой комнате балерина оборудовала просторную гардеробную.

Она собрала здесь платья эпохи ее выступлений: атласные, украшенные кружевом и бисером, а также шляпы, перчатки и коробки с украшениями. Отдельно на вешалках помещалась современная одежда, качественная и дорогая: кардиганы и свитера из кашемира, юбки-плиссе, лодочки на низком каблуке.

Квартира не выглядела музеем, скорее живым воспоминанием. Каждая вещь здесь находилась на месте, имела свою историю. Здесь, замедляя время, продолжался бесконечный танец, пусть не на сцене, а в памяти — легкими движениями пальцев по клавишам, взглядом, останавливающимся на старой пожелтевшей афише.

— Ну, что, нравится? — Алтынгуль за спиной Маши появилась так незаметно, что та вздрогнула от неожиданности.

— Я не слышала, как вы подошли.

— У меня с детства такая привычка, ходить тихо. Я выросла в большой семье, у нас дедушка сильно болел, и его нельзя было тревожить, когда он спит. Пока мы были маленькие, мама нам плакать не давала, сразу титьку в рот, чтобы не разбудили деда. А когда подросли, бегать в доме было нельзя, разговаривать громко нельзя, вот я и привыкла перемещаться беззвучно. Меня даже в Вагановском училище в шутку называли «тихие пуанты». И хотя я давно живу одна, привычка осталась. Если ты все посмотрела, пойдем все-таки в кухню.

Это помещение в квартире балерины оказалось не-ожиданно современным, хотя и в нем были грамотно расставлены ностальгические акценты: мраморная столешница, медный чайник на плите, гравюра с изображением Мариинского театра на стене. Мураталиева щелкнула кнопкой небольшой, похожей на космический аппарат кофе-машины.

— Кофе будешь?

— Нет, спасибо.

— Тогда садись и рассказывай.

— Алтынгуль, — нет, не поворачивался у нее язык назвать балерину Гулей, — скажите, вы знаете, где живет мой отец?

Маша не сумела понять, изумил Мураталиеву ее вопрос или она ждала, что рано или поздно она его задаст.

— Почему ты решила, что я должна это знать? — уточнила та после недолгого молчания.

— В тот вечер, когда Алина устраивала прием в честь моего приезда, вы сказали, что были моему отцу другом. После того как с ним произошло то несчастье, у него не осталось никого, кроме вас. Жена с ним развелась, мать отвернулась. Он же должен был поддерживать с кем-то отношения. И я думаю, что этим человеком были вы.

— Может быть, я тоже его бросила?

— Не думаю. Я плохо вас знаю, но мне показалось, что вы — не такой человек. И к тому же Алина обронила фразу: «Мне сказали, что мой сын живет в Вологодской области». Кто ей мог сказать об этом, кроме вас?

Балерина опять помолчала.

— Что ж, отвечая на твой вопрос, скажу, что я действительно знаю, где живет твой отец, — сказала она наконец.

— Вы дадите мне его адрес? Я хочу съездить к нему.

— Нет, не дам.

— Почему? — опешила Маша.

— Потому что он меня об этом не просил. Я сначала должна спросить у Володи разрешения. А хочет ли он вообще после стольких лет увидеть тебя? Когда-то самым большим испытанием для него стала именно разлука с тобой. Он очень вас любил, и тебя, и твою маму. Когда она захотела развестись, он принял ее решение. Когда снова стала замужней женщиной — ее выбор. Он согласился не тревожить тебя, когда вышел на свободу. Поверь, Машенька, для него все это было мучительно, но он давно успокоился и живет дальше. Как может, так и живет. И мне бы меньше всего хотелось срывать присохшую к его ранам повязку.

Маша поняла, что балерина будет стоять на своем и сдвинуть ее с позиции, которую та заняла, не удастся.

— Алтынгуль, — спросила она, в душе признав свое поражение и прикидывая, как поступит дальше, — вам мой отец сказал, почему он убил Антона?

— Нет, — покачала головой Мураталиева. — Точнее, мне, как и всем, он сказал, что этого не делал. Ты же в курсе, что он не признал своей вины.

— И вы в это верите?

Казалось, балерину удивил ее вопрос.

— Разумеется, — сказала она. — Девочка моя, ты была слишком мала, когда все это случилось, поэтому в твоих детских воспоминаниях о Володе нет главного. Ты совершенно не знаешь, каким человеком он был.

Маша закрыла глаза, вызывая в памяти папин образ. Он был светлым и радостным. Вот папа приходит с работы, а маленькая дочка бежит к нему навстречу, и он поднимает ее и подбрасывает вверх, почти к потолку, и она захлебывается от смеха и ничуть не боится, потому что совершенно точно уверена, что папа никогда-никогда ее не уронит.

— И каким же? — спросила она сдавленным от воспоминаний голосом.

— Чудесным. Мягким, добрым, интеллигентным, порядочным. Он ни при каких обстоятельствах не смог бы убить человека, даже случайно. Что уж говорить о преду-мышленном убийстве, для которого необходимо, выходя на лестницу, прихватить с собой подсвечник…

— Из прихожей, — задумчиво договорила Маша.

— Бог мой, да не стоял в прихожей никакой подсвечник! — всплеснула руками балерина. — Я говорила об этом следователю, но он меня не услышал. Раньше он действительно там находился, а потом, перед Новым годом, на его место Алина поставила чудесную небольшую елочку. Точнее, напольную вазу с еловыми ветками. Они так волшебно пахли. Для этого подсвечник убрали. Уж я не знаю, куда. Но Володя никак не мог его прихватить, выскакивая вслед за Антоном на лестницу.

— Но почему следователь не обратил на это внимания? — не поняла Маша. — Ведь он мог спросить у Алины, она бы подтвердила.

— Он и спросил, — кивнула Мураталиева. — Но Алина смогла лишь подтвердить, что действительно переносила подсвечник, чтобы освободить место под вазу с ветками. Но до старого Нового года ветки не достояли, начали осыпаться. Иголки разносились по всей квартире, и твоя бабушка распорядилась вынести их на помойку. Вазу убрали, а вот вернули подсвечник обратно или нет, она не помнила.

— Так, может быть, действительно вернули, — предположила Маша.

— Да нет же, в тот вечер, когда я пришла на торжество, я обратила внимание, что веток уже нет, и точно видела пустое место. Но даже без загадки с подсвечником я точно знаю, что Володя никого не убивал. Просто не мог.

— Алтынгуль, но если папа этого не делал, значит, он отсидел в тюрьме вместо настоящего преступника! — воскликнула Маша. — И самое ужасное, что это был…

Она замолчала, не в силах справиться с эмоциями.

— Это был кто-то из своих, — закончила за нее Алтынгуль. — Вот уже тридцать лет, как я постоянно об этом думаю. Вот просто каждый раз, как прихожу к твоей бабушке на званые вечера, я всматриваюсь в лица этих людей и напряженно размышляю, кто из них мог убить Антона и хладнокровно подставить Володю.

— И к каким выводам вы пришли?

— Я не знаю, — горько вздохнула балерина. — А вот Володя, похоже, догадался. Только не говорит. Даже мне не говорит.

Из этой фразы следовал вывод, что ее отец и Алтынгуль Мураталиева продолжают общаться.

— Пожалуйста, дайте мне его адрес, — снова повторила Маша, и опять получила отказ.

— Не дам, — покачала головой балерина. — Пока Володя не разрешит, не дам. И не проси, девочка.

Домой Маша вернулась ни с чем. Однако после недолгих раздумий решила не унывать. Ее бабушка общается со своим сыном. Алина сама сказала, что он раз в год справляется о том, жива ли она. Как папа выходит на связь? По телефону? Тогда нужно просто дождаться очередного звонка. Пусть даже ждать придется долго, до дня рождения Стрельниковой, — кстати, неплохо бы выяснить, когда он. К своему стыду, Маша не знала дату рождения собственной бабушки. Хотя к стыду ли?

А вдруг он хотя бы раз вместо звонка присылал письмо? Скорее всего, Алина его хранит. И пусть даже на конверте нет обратного адреса, в самом письме могут быть какие-то детали, по которым можно хотя бы приблизительно выяснить, на каком лесозаготовительном предприятии в Вологодской области трудится Владимир Стрельников. Значит, письмо нужно найти.

За то недолгое время, что Маша провела в Питере, она успела заметить бабушкину скрупулезность. Та все и всегда хранила на специально отведенных для этого местах. Если письмо существует, то оно точно хранится в кабинете. Маша вспомнила, как в детстве ей запрещали переступать порог этой комнаты, когда-то служившей кабинетом адвокату Павлу Стрельникову, а теперь перешедшей в единоличное бабушкино владение.

Осмотреть, да что там, нужно называть вещи своими именами и не врать хотя бы самой себе, обыскать кабинет можно, только дождавшись, пока Алина Стрельникова уйдет из дома. Выходит она нечасто, а через десять дней Маше нужно на работу. Отказаться от столь удачного предложения она не может, запаса денег надолго не хватит, а другой работы могут и не предложить.

Решено: если за оставшееся время она сможет найти письмо с адресом и съездить к отцу, то так тому и быть, а если нет, значит, придется ждать, пока он сам позвонит. Или надеяться, что Алтынгуль у него действительно спросит и он разрешит дать дочке свой адрес.

Маше решительно везло. Домоседка Алина Стрельникова собралась выйти из дома этим же вечером. Об этом она объявила внучке сразу после того, как та вернулась от балерины Мураталиевой. Бабушка была не одна. Услышав звук щелкнувшего звонка, она вышла из гостиной в прихожую, и за ее спиной маячил Викентий Аполлинарьевич Гуров.

— Мария, как хорошо, что ты вернулась. Мы с Викешей уходим в театр. Он пригласил меня на «Турандот». В Мариинке сегодня в титульной партии дебютирует прекрасная певица. Я сказала, что хочу послушать, а Викеша, как всегда, охотно исполнил мой маленький каприз.

— Отлично, — просияла Маша, довольная, что все так удачно складывается.

Спектакль идет больше двух часов, а еще нужно заложить время на дорогу. И Галина Ивановна уже закончила свои дела и ушла. Значит, у Маши будет не менее трех часов, чтобы осмотреть кабинет и попытаться найти хоть что-то, указывающее на папино местонахождение.

— Я надеюсь, ты не будешь скучать? — спросила Алина. — Может быть, ты пойдешь с нами? Возможно, входной билет можно будет купить в кассе перед самым началом. Ты же никогда не была в Мариинке. Недопустимый пробел в твоем культурном образовании.

Можно подумать, что это Маша виновата в том, что тридцать лет родная бабушка не вспоминала о ее существовании.

— Нет-нет, — поспешно отказалась она. — Театр, да еще Мариинский, это для меня целое событие. Мне для него нужно настраиваться и готовиться заранее. Так что я схожу позже. А вы идите и ни о чем не беспокойтесь.

— Тогда я пойду собираться. А вы с Викешей развлекайте друг друга разговорами. И да, Мария, будь добра, напои гостя чаем.

Алина царственной походкой скрылась в недрах своей спальни, а Маша с Гуровым прошли в кухню, где уже исходил паром чайник.

— Будете чай? — уточнила Маша у бабушкиного друга.

Тот кивнул.

— Да, если можно, завари английский, с васильком. Это мой любимый.

Маша заварила чай, расставила на столе фарфоровые чашки и вазочки с печеньем.

— Да, если позволите, Машенька, то моя чашка вот эта. — Он протянул руку и переставил поближе к себе кружку с характерным цветочным рисунком по позолоте.

— Гарднер? — спросила Маша.

Викентий Аполлинарьевич вздрогнул.

— А вы разбираетесь в антиквариате?

— Нет, крайне поверхностно. Неплохо я просвещена только в части фарфора. Увлекалась несколько лет назад. В частности, знаю, что фарфор Гарднера начали производить в 1766 году в селе Вербилки, расположенном в Московской области. Основателем завода стал шотландский купец Франц Яковлевич Гарднер. К началу XX века завод полностью прекратил выпуск фаянсовых изделий и переориентировался на производство высочайшего качества фарфора, который совершенно не уступал зарубежным аналогам. Форм и техник росписи у них было множество, но вот эта — цветочные композиции и позолота — одна из них.

Лицо Гурова расслабилось.

— Приятно видеть среди вашего поколения человека, увлеченного искусством, — сказал он. — Да еще в такой редкой его части, как фарфор. Вам обязательно нужно посетить Императорский фарфоровый завод, Машенька. У них отличный музей, а в нем интерактивные экскурсии. Даже можно попробовать самой расписать что-нибудь. Если захотите, готов составить вам компанию. Хотя простите, зачем такой милой девушке, как вы, такая замшелая развалина, как я.

— Ну что вы, Викентий Аполлинарьевич, какая же вы развалина. Вы прекрасно выглядите, да и не старый вы еще. Вам же, Алина говорила, всего семьдесят семь лет. Так что я с удовольствием схожу с вами на экскурсию. Скажите, а вы дружили с моим дедом? Вы же, получается, были гораздо младше его.

— Много лет были и коллегами, и друзьями, — загудел своим приятным баритоном Гуров. — А возраст, что возраст, он не помеха ни настоящей дружбе, ни настоящей любви. Я, Машенька, с молодости любил твою бабушку. С ума по ней сходил. Ночей не спал. Не поверишь, стихи писал. Но, пока жив был твой дед, между нами ничего не было, да и быть не могло. Бабушка твоя не смотри, что актриса. Она всегда отличалась высочайшими моральными принципами. Завести роман на стороне для нее было немыслимо. Да и Павла она любила безмерно. Мне оставалось только завидовать. Но так уж случилось, что когда он умер, именно я оказался рядом с Малинкой, подставил ей надежные руки, на которые она смогла опереться в трудную минуту, и позже она по достоинству это оценила, сделав меня счастливейшим из смертных.

— То есть вы и моя бабушка стали любовниками? — прямолинейно уточнила Маша, которую немного утомил витиеватый слог старого адвоката.

Он немного смутился.

— Ваше поколение не имеет ни малейшего представления о такте, — бросил он с укором. — В наше время было принято спрашивать такие вещи как-то завуалировано. Но если отбросить словесную шелуху и перейти к сути, то да, стали. И остаемся ими по сей день, несмотря на возраст и связанные с ним физические ограничения. Может быть, ты мне не поверишь, но с возрастом не перестаешь любить.

— Викентий Аполлинарьевич, раз вы были другом моей бабушки так много лет, возможно, вы в курсе важных для нее вещей.

— Разумеется, Малинка делится со мной совершенно всем. У нас нет тайн друг от друга.

— Тогда, может быть, вы знаете, где живет мой отец? Я бы хотела его найти.

Вот теперь Гуров действительно лишился дара речи. Он даже заикаться начал.

— Найти? Во-во-володю? Но зачем?

— Я прожила тридцать лет без него и без бабушки. Теперь, когда в моей жизни появилась Алина, я бы хотела вернуть и отца тоже. Вдруг мне даже удастся их помирить. Тридцать лет назад это попытался сделать Антон и даже, кажется, преуспел, но…

Она не договорила.

— А-а-антон? Какой Антон?

— Бакалов. Тот самый, которого убили в этой квартире. Тогда папа с бабушкой снова начали общаться только потому, что Антон уговорил Алину сделать первый шаг к примирению. И в тот злополучный вечер он оказался здесь именно по этой причине. Это ужасное убийство, которое, я уверена, мой отец не совершал, снова разлучило их, но мне кажется, пора положить конец старой распре. Алина немолода, и провести оставшиеся годы рядом с единственным сыном бесценно.

Гуров не успел ответить, потому что в кухню зашла Стрельникова, полностью готовая к торжественному вечернему выходу. На Алине был прекрасно сидящий брючный костюм из серого бархата, оттеняющий ее седину. Жакет она задрапировала шарфом из кашемира, заколов его брошью с жемчугом, явно старинной и дорогой. На ногах сияли лаком ботинки, по типу мужских, но очень изящные и элегантные. В ушах отражали свет хрустальной люстры тяжелые бриллиантовые серьги, а на руке сверкало кольцо из того же гарнитура.

Судя по квартире, одежде и украшениям, Алина Стрельникова была очень состоятельной дамой, и Маша снова задалась вопросом, на что живет ее восьмидесятилетняя бабушка, уже давно не выходящая на сцену. Для того чтобы поддерживать подобный уровень, нужны немалые средства. Впрочем, считать чужие деньги было не в ее характере.

— Викеша, я готова. Мария, мы ушли. Не скучай, я вернусь около половины одиннадцатого. Если сможешь, согрей к моему возвращению чайник и завари свежего чаю. Я люблю после театра выпить чаю с пирожными. Они в холодильнике. Зная эту мою милую привычку, Викеша принес. Если хочешь, можешь попробовать. Но лучше дождись меня.

Маша пообещала согреть, заварить, дождаться и не пробовать. Она даже дрожала от нетерпения, так ей хотелось наконец остаться одной и осмотреть бабушкин кабинет. Точнее, обыскать, раз уж она решила хотя бы самой себе говорить правду.

Наконец, за бабушкой и ее другом закрылась дверь. Маша заставила себя вытерпеть еще немного на тот случай, если они что-то забыли и вернутся, но когда часы в гостиной пробили без четверти семь, все-таки приступила к тому, что ее интересовало больше всего на свете.

Кабинет, когда-то принадлежавший успешному адвокату Павлу Стрельникову, был просторным, с высоким потолком и большим окном, зашторенным тяжелыми портьерами. Помещение до сих пор хранило отпечаток былой деловитости и статуса. Несмотря на сделанный ремонт, здесь все еще пахло старой бумагой, полированным деревом книжных шкафов, кожаными переплетами. В воздухе витал едва уловимый аромат тонких дорогих духов, которыми пользовалась Алина, ставшая полноправной хозяйкой этого кабинета.

Сейчас здесь стояла почти осязаемая тишина, нарушаемая тиканьем старинных напольных часов. Маша вдруг поймала себя на мысли, что перестает дышать. Осмотр она решила начать с рабочего стола из темного дуба с резными ножками и выдвижными ящиками. На его поверхности отчетливо выделялись въевшиеся в дерево следы чернильных клякс, потертости от локтей и царапины от ножа для бумаги. В центре стола стояла массивная чернильница, правда пустая. Маша взяла ее в руки. Задумчиво покачала на ладони, чувствуя тяжелый холод металла. Килограмма два, не меньше.

Она села в стоящее перед столом кресло с высокой спинкой и местами потрескавшейся кожаной обивкой. Подлокотники, широкие и удобные, от многолетнего использования казались полированными. Книжные шкафы вдоль стен были от пола до потолка заставлены юридическими томами, кодексами, судебными решениями и папками с делами. На корешках последних виднелись золотые буквы, частично потускневшие, но все же складывающиеся в читаемые надписи «Дело об убийстве в гараже», «Дача взятки», «Апелляция по статье». Маше было любопытно посмотреть, что это, но время шло, так что оттягивать неизбежное больше некуда.

Она потянула за ручку левой части стола, оказавшегося картотечным шкафом. Здесь находились пожелтевшие рукописные карточки. Маша быстро перебрала их пальцами. Фамилии и имена, а также номера и статьи уголовных дел ни о чем ей не говорили. На всякий случай она более внимательно пересмотрела раздел, помеченный буквой С. Однако дела Владимира Стрельникова, к ее огромному разочарованию, здесь не было.

В правой части стола находились обычные выдвижные ящики, Маша методично проверила каждый из них. В нижнем лежали стопки бумаг и конверты, а также бланки прошений и доверенностей. Средний ящик оказался заполнен канцелярскими мелочами: ручками, остро заточенными карандашами, здесь же была линейка, точилка, коробочка канцелярских скрепок и мраморное пресс-папье, тоже очень тяжелое. В качестве ручки выступала вырезанная из камня фигура льва с разверстой пастью. Маша достала пресс-папье из ящика, погладила косматую львиную голову, положила обратно.

В верхнем ящике она нашла диплом об окончании юридического факультета Ленинградского университета на имя Павла Александровича Стрельникова, карту Ленинграда, папку грамот и благодарственных писем, когда-то полученных ее дедом, и фотографию под стеклом в серебристой рамке, на которой, обнявшись и улыбаясь в камеру, стояли молодые Павел Стрельников и Викентий Гуров, а между ними красавица Алина, ее бабушка.

Маша на некоторое время зависла, разглядывая лица смеющихся людей и раздумывая, как быстротечно и жестоко время. Затем положила фотографию обратно. Еще в ящике лежали серебряные часы на цепочке, футляр для визиток с выгравированном на нем именем адвоката Стрельникова, записная книжка с кожаным переплетом, которую Маша, волнуясь, перелистала. Нет, в книжке тоже не было ничего, что имело бы значение для того дела, которое она затеяла.

Так, решив начать со стола, она вытянула пустышку. И что делать теперь? Приступить к книжным шкафам? Но чтобы осмотреть их, оставшихся двух с половиной часов точно не хватит. Маша встала с кресла, пошатнулась от невесть откуда взявшегося головокружения, вцепилась пальцами в край стола, ойкнула оттого, что наткнулась на что-то острое.

Она сунула палец в рот, почувствовав солоноватый привкус крови, подождала, пока отступит неожиданная дурнота, нагнулась, чтобы посмотреть, обо что именно поцарапалась. Столешница представляла собой крышку вделанного внутрь секретера и запиралась на небольшой крючок, на который ей и не повезло наткнуться. Точнее, наоборот, очень даже повезло.

Маша откинула крючок в сторону, чувствуя возникший в животе холодок — верный признак того, что она на правильном пути. Откинула крышку. В углублении, обитом зеленоватым велюром, рядком лежали тетради — общие, с черной коленкоровой обложкой, на которой красовались одинаковые бумажные наклейки, с написанными аккуратным почерком цифрами. Вытащив первую попавшуюся тетрадь, Маша поняла, что ее бабушка бо́льшую часть своей жизни вела дневники.

Тот, что Маша держала в руке, был датирован 1982 годом. А запись, на которую она невольно наткнулась, начиналась словами: «Сегодня умерла свекровь. Володя ужасно переживает. Павлу тоже непросто, так что, как бы я ни относилась к его матери, моя задача — поддержать мужа».

Маша захлопнула тетрадку и быстро положила ее на место. Нет, она не опустится до того, чтобы читать чужие дневники. Она еще раз осмотрела ровные стопки тетрадей, пытаясь понять, можно ли получить из этой находки хоть каплю пользы, не совершая при этом низости. Самая ранняя тетрадь оказалась датирована 1960 годом. Алина завела привычку доверять свои мысли дневнику, когда ей исполнилось пятнадцать.

На обложке последней тетради значился 1996 год, и записей в нем было всего несколько. Последняя датировалась 13 января, бабушка сделала ее в тот самый день, когда в ее доме собралась праздничная компания, чтобы по традиции отметить старый Новый год, но вечеринка закончилась трагедией. Получалось, что после этого Алина Стрельникова дневников больше никогда не вела.

Правила приличия в душе Маши боролись со жгучим любопытством. Почему же ее бабушка изменила многолетней привычке после того, как ее единственного сына задержали по подозрению в убийстве? Нет, ей нужно понять, что тогда случилось. Маша опустила глаза ниже даты и увидела первую строчку, от которой у нее помутилось в голове. Она снова пошатнулась и без сил опустилась на пол, вцепившись в подлокотники старого дедова кресла.

Последняя дневниковая запись ее бабушки начиналась словами: «Сегодня я убила Антона».

Маша пришла в себя, обнаружив, что сидит на полу рядом со стоящим перед столом креслом. Страшная запись, которую она прочитала, объясняла все. По крайней мере, Маше стало совершенно очевидно, почему папа молчал на допросах, отказываясь объяснить, что случилось между ним и Антоном Бакаловым. Да, на суде он так и не признал свою вину, но никак не помогал следствию, отказываясь отвечать на любые вопросы. Он сделал это, потому что знал, что убийство совершила его мать, и не хотел, чтобы ее арестовали.

Папа отсидел в тюрьме двенадцать лет. Папа пошел на то, чтобы потерять свою семью. Папа безмолвно принял развод и последующее замужество жены. Папа согласился никогда больше не видеть свою горячо любимую дочь. И все это только потому, что он покрывал Алину Стрельникову, убившую Антона Бакалова. И бабушка… Бабушка приняла все эти жертвы.

Что ж, немудрено, что, выйдя из колонии, папа наотрез отказывался ее видеть. Кстати, и то, что он так и не нашел Машу, тоже имело логическое объяснение. Как признаться своему единственному ребенку, что лишил ее счастливого детства с родным отцом, потому что предпочел покрывать убийцу?

И что ей делать теперь, когда она знает правду? Что ж, задача найти отца становится еще более актуальной. Маша обязана приехать к нему, сказать, что все знает, просто посмотреть в его глаза. Глаза человека, который из сыновней любви оказался готов к тому, чтобы все считали его хладнокровным убийцей. Но как найти его адрес?

Настенные часы отбили восемь вечера. До окончания спектакля еще есть время, так что нужно срочно придумать, что делать. Маша вскочила на ноги, засунула проклятую тетрадь за пояс джинсов, не накидывая куртки, выскочила из квартиры, снова спустилась этажом ниже. Теперь она безошибочно позвонила в звонок квартиры Мураталиевой. Только бы та была дома.

Балерина открыла практически мгновенно.

— Снова ты, Машенька?

— Скажите, вы знали? Хотя бы с вами мой отец поделился правдой?

— О чем ты? — нахмурилась Мураталиева. — Я же сказала тебе, что Володя и мне не признался, какая кошка пробежала между ним и Антоном.

— Я не об этом, — помотала головой Маша. — Вы знали, что мой папа фактически взял на себя бабушкину вину, потому что это именно она убила Антона?

— Что ты говоришь? — Голос Мураталиевой звучал озабоченно, да и выглядела она обескуражено. — Машенька, девочка, что за фантазии?

— Это не фантазии. — Маша вдруг заплакала. Громко, по-детски, навзрыд. Выхватила из-за пояса тетрадь в коленкоровой обложке, раскрыла на последней записи, сунула балерине под нос. — Это не фантазии. Вот, читайте.

Мураталиева опустила глаза в запись, нахмурилась, похлопала рукой себя по голове, видимо, в поисках очков.

— Погоди, если это действительно важно, то я очки найду. Проходи, не стой на пороге.

Она направилась в гостиную. Там горел приглушенный свет и работал телевизор. Балерина коротала одинокий вечер за просмотром сериала, кажется детективного. Маша не очень в них разбиралась, предпочитая книги.

На журнальном столике рядом с диваном лежали очки, Мураталиева нацепила их на нос, внимательно прочитала запись, подняла изумленный взгляд на Машу.

— Ради всего святого, что это?

— Дневник моей бабушки, датированный тем днем, когда погиб Антон Бакалов.

— Девочка, ты прочитала чужой дневник? И я вслед за тобой?

— Алтынгуль, вы что, не понимаете?! — закричала Маша. — Да, читать чужие дневники подло. Но разве не подлость убить человека и спокойно смотреть, как твой единственный сын отдувается за это вместе тебя? Теперь, по крайней мере, понятно, почему она вдруг настояла на том, чтобы я к ней приехала. Тридцать лет не могла смотреть мне в глаза, зная, что фактически лишила меня отца, а перед смертью захотела откупиться. Да не нужна мне ее квартира, никогда я от нее ничего не возьму. Я уже решила, что вернусь в Новосибирск, вот только повидаю отца и сразу же уеду. Алтынгуль, дайте мне его адрес. Вы же видите, что он мне действительно нужен.

По лицу пожилой женщины она видела, что та колеблется. Балерина снова опустила глаза в тетрадь, внимательно перечитала запись.

— Не понимаю, — помолчав, сказала она. — Я никогда не поверю, что Алина могла убить Антона. Да, она всегда была взбалмошной, эгоистичной и зацикленной только на себе. Но убить… Но в одном ты права. Эта запись действительно объясняет поведение Володи на суде. Я думаю, он действительно был уверен, что убийство совершила его мать.

— Алтынгуль, мне надо с ним поговорить!

— Хорошо, — решилась балерина. — Я дам тебе его адрес и телефон. Но ты вряд ли сможешь дозвониться, — если он в лесу, то там не ловит связь. Да и вообще Володя включает его нечасто, только когда возникает нужда позвонить. Он привык обходиться без телефона и ни с кем особо не общается. Посиди, сейчас принесу.

Она сходила в какую-то из комнат и вскоре вернулась, держа в руках бумажку с адресом и телефоном. Маша сразу дрожащими руками набрала номер, но механический голос, как и предсказывала Алтынгуль, сообщил ей, что абонент временно недоступен.

— Я завтра же поеду туда. С самого утра.

— Поезда в Вологодскую область уходят во второй половине дня, — мягко заметила Мураталиева. — Правда, есть еще и самолеты, но, девочка моя, тебе нужно не спеша все обдумать и спланировать, собраться, да и выспаться не помешает. Иди-ка ты домой, ложись спать, утро вечера мудренее. Или, если хочешь, можешь остаться у меня. Я постелю тебе здесь, в гостиной.

— Нет, мне неудобно вас обременять, — покачала головой Маша. — И вы правы, мне действительно необходимо собраться, и нужно поторапливаться, чтобы успеть до возвращения Алины из театра. Я не уверена, что смогу спокойно ей объявить, куда и зачем еду. Я ускользну из дома с утра, чтобы не объясняться.

— Она будет волноваться, если ты просто исчезнешь, — с мягким укором заметила балерина. — Машенька, ей восемьдесят лет, и в то, что это она убила Антона, лично я не верю.

Засунув драгоценную бумажку с адресом в задний карман джинсов, Маша вернулась в бабушкину квартиру и лихорадочно начала собираться. Все вещи, необходимые в поездке, влезли в один рюкзак. Маша наскоро умылась, юркнула в своей комнате под одеяло и приступила к планированию маршрута и покупке билетов. Она как раз успела закончить, когда из коридора послышался щелчок входной двери и донеслись оживленные голоса бабушки и ее верного спутника Викентия Аполлинарьевича. Она быстро выключила бра над кроватью и притворилась спящей.

Голос бабушки удалился, видимо, она прошла в спальню, а потом снова приблизился, потому что Алина двинулась в сторону кухни.

— Викеша, пойдем пить чай. Боже мой, чайник холодный. Мария, Мария! Я же просила к нашему приходу вскипятить чайник и заварить английского василькового чаю.

Ну, конечно, Маша посмела не выполнить королевское распоряжение. Тоже мне, нашла прислугу. Привыкла, что все молниеносно выполняют ее указания. Королева-мать! Убийца!

Скрипнула дверь, это Алина заглянула в ее комнату. Маша зажмурилась и постаралась дышать ровно, медленно и размеренно, как дышат глубоко и спокойно спящие люди.

— Ну, надо же, уже спит. — Алина притворила ее дверь, и теперь ее голос доносился слегка издалека, из кухни. — И с чего бы это улеглась в такую рань? Еще только начало одиннадцатого.

— Может, заболела? — предположил Викентий Аполлинарьевич. — Как бы ты не заразилась, душа моя.

— Ой, брось. — В голосе Стрельниковой прозвучала досада. — Ладно, сама заварю. Присаживайся к столу.

— Может, не стоит беспокойства? Я, пожалуй, пойду.

— Викеша, не хлопочи лицом, — с досадой сказала Алина. — Ты же знаешь, что я не могу лечь спать, не напившись чаю. Садись уже.

Какое-то время из кухни доносилось звяканье посуды, тихие разговоры, под которые Маша задремала. Затем снова хлопнула входная дверь, щелкнул замок, Маша проснулась, осознав, что Гуров ушел, и тут же снова провалилась в спасительный сон, позволяющий ни о чем не думать.

Проснулась она в половину седьмого утра. Из кухни доносился запах кофе, значит, Алина, по обыкновению, уже встала. Появилась трусливая мысль не выходить из комнаты, пока старуха не освободит кухню или не появится Галина Ивановна. Но та приходит в десять. Нет, не в Машином характере отступать перед трудностями. Она решительно вылезла из кровати, заправила ее, накинула поверх пижамы халат, вышла в кухню, где бабушка пила кофе из своей фарфоровой чашки. Коротко кивнула, не желая признавать это утро добрым.

— Доброе утро, Мария, — приветствовала ее Стрельникова. — Ты здорова?

— Да.

— Тогда почему не здороваешься? Что-то случилось, или твои манеры пока не проснулись?

— Случилось, — кивнула Маша. — Но не сейчас. Тридцать лет назад.

Брови старой актрисы поползли вверх.

— Ты сейчас о чем?

— Я сейчас об убийстве Антона Бакалова. Скажи, это ты его убила?

Она намеренно говорила сейчас своей бабушке «ты», чего до этого не делала никогда. Убийцы не заслуживают уважения.

— Мария! Что ты несешь? Откуда у тебя в голове вообще с утра пораньше взялась подобная чушь?

Пожалуй, в голосе Алины звучало лишь удивление, но не испуг или злость. Впрочем, она актриса, говорят хорошая. Может легко сыграть любую эмоцию, да так, что от настоящей не отличишь. Маша сбегала в свою комнату, принесла злополучную тетрадь, швырнула на стол, Алине под нос.

— Из твоего дневника.

— Ради всего святого, как он у тебя оказался?

Старуха машинально перелистала тетрадь, но, Маша по-прежнему не слышала в ее комнате ничего, кроме недоумения.

— Я нашла его в твоем кабинете, под крышкой стола.

— Ты рылась в моих вещах?!

— Я не рылась, я пыталась найти адрес своего отца. И дневник увидела случайно. А в нем последнюю запись, которая неумолимо выдает, что Антона Бакалова убила именно ты.

— Мария! Я просто не верю своим ушам! Ты проводила обыск в моем кабинете? Ты без спросу трогала мои личные вещи и даже опустилась так низко, что прочитала мой дневник? Боже мой, как ты могла?

— Алина! Да не во мне дело! — заорала Маша в голос, не в силах больше сдерживаться. — Ты позволила моему отцу отправиться в тюрьму за убийство, которое совершила! Меня совершенно не интересует, за что ты убила этого Антона, но как ты могла пойти на то, чтобы папа взял твою вину на себя?

Стрельникова провела рукой по лбу, и Маша вдруг отметила, насколько та стара. Все восемьдесят прожитых лет сейчас явственно отпечатались на ее лице, еще вчера довольно моложавом и подтянутом.

— Мария, я вижу, ты говоришь серьезно. Что ж, я отвечу тебе так же. Разумеется, я не убивала Антона. Это действительно сделал Володя, твой отец. Не может быть и речи о том, что он взял на себя мою вину.

— Но это же твоей рукой написано? — Маша снова сунула бабке под нос старую тетрадь. — Вот, читай. Тут черным по белому выведены эти слова: «Сегодня я убила Антона». И дальше: «Разумеется, я не планировала так поступать. Более того, если бы я только знала, что наш разговор закончится подобным образом, я бы ни за что его не начала».

— Мария, ты неправильно все поняла. — Стрельникова вздохнула. — Ну, сама подумай. Каким числом датирована запись?

— Тринадцатым января 1996 года. Именно в этот день Бакалова и убили.

— Верно. Только убили его в одиннадцать вечера, когда все гости уже собрались. А запись в дневнике я сделала часов около четырех дня, после довольно напряженного разговора, который между нами состоялся. Неужели ты думаешь, что нанеся кому-то удар по голове, я бы на глазах у гостей укрылась в кабинете, чтобы доверить совершенное преступление дневнику? Это же чушь! Да Антона и нашли довольно скоро после смерти. Я бы просто не успела написать ничего подобного.

Звучало логично.

— Но что тогда означает эта запись? — спросила Маша уже с меньшим пылом.

— Да то и значит. — Стрельникова вздохнула. — Что я с самого начала неправильно оценивала ситуацию. Когда Антон появился в театре, приехал из своей забытой богом провинции, я сразу поняла, насколько он фантастически талантлив. Он мог стать актером с мировым именем. По крайней мере, таланта для этого ему боженька отсыпал с лихвой. Но этому таланту требовалась огранка. Новицкий бы вполне справился, но Саша всегда был фантастически ленив во всем, что требовало каких-то действий помимо работы. Именно поэтому я и пустила Антона жить в эту квартиру. Я хотела дать ему шанс, понимаешь? Да, по театру, разумеется, сразу поползли слухи о нашем романе. А как иначе? Я — прима театра, пятидесятилетняя вдова с незапятнанной репутацией. И он, молодой красавец двадцати восьми лет, взятый под покровительство.

— Но ты говорила, что он не был твоим любовником.

— Разумеется, нет. Я видела в Антоне сына, и в этом как раз и крылась моя главная ошибка. Я заметила, что мальчик влюбляется в меня, но считала, что это поклонение моему таланту, некоему сложившемуся образу, а не мне лично. Он поклонялся мне, как божеству, только что не целовал следы моих ног на земле. Но я не считала, что это действительно серьезно.

— А как же роман с Кларой…

— Да, молодому мужчине иногда нужно сбрасывать сексуальное напряжение. И Клара для этого подходила как нельзя лучше, потому что была моей дублершей, фактически более молодой тенью. В тот день, тринадцатого января, Антон признался мне в своих чувствах. Сказал, что спит с ней, а видит меня. Закрывает глаза и представляет, что это я лежу на ее месте, потому что иначе он даже не может возбудиться по-настоящему. Я понятия не имела, что для него это все так серьезно. Это странно, потому что я всегда гордилась своей интуицией. Павел, твой дед, говорил, что у меня интуиция, как у кошки.

Да, в дневнике что-то говорилось про кошку, Маша это помнила.

— Мне было так одиноко после смерти Павла; разумеется, Викеша не мог мне его заменить. Слишком слаб. Не в постели, упаси бог, хотя и это тоже, а духом. А потом я поссорилась с твоим папой из-за его глупого желания жениться на твоей матери. Они расписались тайком, фактически обманом, и я не смогла простить, а он обиделся и уехал в этот ваш Новосибирск. И если бы не Антон, то я бы даже тебя не увидела.

— Что случилось в тот день? — Маша практически не чувствовала жалости, которую положено испытывать по отношению к восьмидесятилетней старухе.

— Накануне приехал Володя. В другой ситуации я бы ни за что не поступила с Антоном так.

— Не убила бы его?

— Мария, перестань, я же уже сказала, что никого не убивала. Я написала в дневнике, что нанесла непоправимый удар, но это в фигуральном смысле. Володе не понравилось, что в моем доме живет молодой мужчина. Он счел это неприличным и вызвал Антона на разговор, фактически обвинил его в том, что он жиголо, альфонс, живущий на деньги пожилой женщины. Антон тогда признался в том, что любит меня, больше жизни любит, но поклялся, что между нами ничего нет, хотя он мечтал бы меня защитить.

— От чего? — не поняла Маша.

— Я не знаю, он так сказал. Я плохо слышала их диалог. Они беседовали на кухне, а я была в кабинете. Но еще до этого у нас с Антоном состоялся тяжелый разговор. Мы поссорились. Из-за ерунды, по большому счету. Я вернулась домой, а Антон провожал какого-то своего приятеля. Мне это не понравилось, потому что я всегда крайне избирательно относилась к тому, кого впускать в свой дом. Я в резкой форме попросила этого не делать. Антон в ответ сказал, что просто обязан открыть мне глаза, но я не стала его слушать. Он так путано говорил. Что бросит Клару, потому что чувствует себя подлецом. Что настоящий подлец — другой. Что я достойна лучшего. Я попыталась объяснить, что у нас никогда не будет других отношений, кроме существующих. Что он мне как сын. Что я не люблю его. Я не знала, что этот мальчик способен так остро чувствовать. От моих слов он зашатался, словно я воткнула ему нож в сердце. Ему стало плохо, мне пришлось вызвать скорую помощь. У него случился реальный сердечный приступ. Его даже хотели увезти в больницу, но он отказался. Ах, если бы я тогда настояла на госпитализации, то он остался бы жив.

— И что было дальше?

— Врачи сделали укол, Антон уснул, а Володя ушел из дома, чтобы побродить по улицам и освежить голову. Он сам мне так сказал. Когда он ушел, я и сделала эту запись в дневнике. Я понимала, что мне предстоит разобраться с серьезными последствиями как Антоновой влюбленности, так и своих жестоких слов. Я не знала, что делать. Спустить все на тормозах и сделать вид, что никакого разговора не было? Попросить Антона найти себе другое жилье? Вынудить его уехать из Питера? Все варианты были плохими, но мне предстояло между ними выбрать. Вот и все. Когда Антон проснулся, то чувствовал себя уже значительно лучше. Вскоре пришли гости, и я на время заставила себя не думать обо всей этой истории. А потом его убили.

Маша молчала, каким-то внутренним чутьем понимая, что ее бабушка говорит правду. Так что же, получается, что это действительно папа убил Антона Бакалова? Нет, она не успокоится, пока не узнает, за что. А это означает, что билеты куплены не зря и в Вологодскую область она все-таки поедет. До поезда оставалось еще двенадцать часов, и Маша чувствовала, что просто физически не может провести это время со Стрельниковой.

— Я сегодня уезжаю к отцу, — сказала она. — Сейчас соберусь и уйду.

— Ты вернешься? — Ей показалось, или в голосе Алины прозвучали слезы?

— Да, вернусь, — кивнула Маша, — но только после того, как узнаю правду. Извини, мне пора идти.

За то время, которое потребовалось Маше, чтобы принять душ, умыться, одеться, сделать себе бутерброд и выпить чашку кофе, они со Стрельниковой больше не сказали друг другу ни слова. В пятнадцать минут девятого Маша, прихватив свой рюкзачок, вышла из бабушкиной квартиры, захлопнув за собой дверь.

Последнее, что она слышала, был приглушенный и взволнованный голос Алины, видимо, разговаривающий с кем-то по телефону.

— Мне надо с тобой поговорить, — услышала она. — Я давно хотела, но девочка теперь все знает. Так что откладывать больше некуда.

Среда у Матвея Вересова считалась научным днем. Несмотря на то что все свои возможные диссертации он давно защитил, по согласованию с руководством кафедры Матвей мог один закрепленный день в неделю посвящать исключительно научной работе, высвободив время от лекций и семинаров на свои исследования, которые он проводил в удаленном формате, то есть из дома.

Иногда он тратил это бесценное время на то, чтобы погрузиться в перипетии трудов своих аспирантов, которые с этого года у него были, а он все никак не мог к этому привыкнуть. Но чаще с головой уходил в то, что ему самому было бесконечно интересно, — в написание детективов.

Сегодня как раз среда, поэтому для начала Вересов позволил себе выспаться. Он не ставил будильник, но внутренние часы сработали, как обычно, в семь утра, точнее в пятнадцать минут восьмого, и, осознав это, он внезапно расстроился, что не использовал свое guilty pleasure, маленькое «грешное удовольствие» поспать утром на полную катушку.

Зато отступлением от ежедневной рутины стало отсутствие зарядки. Матвей с детства ненавидел физкультуру и все, что с ней связано, но каждое утро, кроме среды и воскресенья, заставлял себя выполнять нехитрый комплекс упражнений. По вечерам понедельника и четверга он еще ходил в тренажерный зал, тренируя не столько тело, сколько силу воли. Среда и воскресенье принадлежали только ему, так что стали исключениями, со временем превратившимися в новое правило.

Матвей сварил и машинально, практически в три глотка выпил первую чашку кофе, перешел в гостиную на диван, открыл новости, которые привык просматривать по утрам. Ничего нового. За ночь мир не стал внезапно совершенен. Проверил мессенджеры и почту. В последней оказались несколько новых рабочих писем. На парочку он ответил сразу, поскольку они не требовали раздумий, одно отложил в сторону и одно выкинул в корзину.

Затем Матвей приготовил завтрак, по средам и воскресеньям отличающийся от стандартного бутерброда, и с расстановкой его съел, попутно обдумывая ответ на отложенное письмо. Затем вымыл посуду после завтрака, принял душ, умылся и побрился, облачился в домашние мягкие, застиранные до белизны джинсы и кашемировый пуловер со слегка вытянувшимися рукавами, предвкушая, как сейчас усядется за стол и погрузится в сложные перипетии сюжета очередного романа, но тут раздался звонок в дверь.

Вересов кинул взгляд на часы. Семнадцать минут девятого, кого это принесло в такую рань? Мама? Так они виделись накануне, Матвей заезжал к ней после университета, и она не говорила, что собирается назавтра его проведать. Артем? Он, конечно, знает, что у Вересова сегодня научный день, но вряд ли ему что-то понадобилось так срочно, что друг даже не набрал номер телефона.

Матвей неожиданно встревожился, хотя обычно не был склонен к пустым переживаниям. Его логической и системной натуре были чужды тонкие вибрации материи, и в предчувствия он не верил.

Вересов открыл дверь. На пороге стояла новая соседка Маша, недавно плакавшая в подъезде. Сейчас лицо у нее было расстроенное, но и решительное одновременно.

— Здравствуйте, Матвей.

— Доброе утро, Маша. Я чем-то могу вам помочь?

— Да, можете. Так хорошо, что вы оказались дома, а то я боялась, что вы, возможно, уже уехали на работу.

— Мне сегодня не надо на работу, — зачем-то сообщил Вересов и тут же рассердился на себя. Его ждала работа. Лучшая работа в мире. Иначе он не оценивал написание детективов. — Точнее, сегодня я работаю из дома. У меня научный день.

Она кивнула, как будто могла знать, что это такое.

— Да. Раньше такие дни назывались библиотечными. Извините, что я вас отвлекаю, но Алтынгуль не оказалось дома, а мне крайне необходимо провести где-то несколько часов. Можно, я подожду у вас?

— Подождете Алтынгуль? — уточнил Матвей.

— Ну да. Мне просто некуда идти. Поезд у меня вечером, а музеи пока закрыты. Вы не волнуйтесь, если часа за два она не вернется, я все равно уйду.

Два часа во вселенной Матвея Вересова значили очень много. Он с некоторой тоской подумал о героях нового детектива, которым не терпелось вернуться к своим приключениям.

— Проходите, — сказал он, впуская Машу в квартиру. — Вы мне совершенно не помешаете. Есть хотите? Правда, я уже позавтракал, но могу быстро соорудить какой-нибудь пристойный бутерброд.

— Нет, спасибо, я уже завтракала.

Она приткнула небольшой рюкзак в угол под вешалку и с любопытством огляделась.

— Никак не могу привыкнуть, что все квартиры такие разные. Ни одна не похожа на другую, хотя планировки вроде одни и те же. У Алтынгуль квартира похожа на шкатулку. У Алины, моей бабушки, на что-то среднее между кабинетом преуспевающего юриста и будуаром знаменитой актрисы, а у вас…

Она вдруг замолчала.

— А у меня? — Матвею внезапно стало любопытно.

Квартира, когда-то принадлежащая искусствоведу, став профессорской, сильно изменилась и внешне, и по содержанию. Он сам потратил на это много времени, сил и денег, но ему было интересно, сможет ли новая знакомая оценить ее по достоинству.

— На что похоже мое жилище?

Маша вдруг усмехнулась.

— Хорошо, что вы не сказали «моя скромная обитель». Это было бы банально и пошло, а я не терплю ни того, ни другого. А ваша квартира больше всего напоминает мне бережно отреставрированную фреску. Ну, знаете, когда слои времени проступают… выпукло, что ли. Это так завораживает.

Что ж, метафора оказалась точной. Матвей даже опешил, что эта случайно встреченная им молодая женщина смогла так остро уловить дух, который он пытался сохранить в квартире. Архив времени, где современность вплетена в историческую ткань. Ничего замшелого, застывшего, но и ничего вырванного с мясом.

— Что вы имеете в виду? — уточнил он, словно желая ее проверить.

— Можно? — вместо ответа спросила соседка, и Вересов понял, что она спрашивает разрешения осмотреться.

— Конечно, прошу! — Он сделал приглашающий знак рукой, и сам пошел следом.

В маленькой гостиной Матвей выровнял и побелил стены, сняв несколько слоев обоев и поклеенных под ними газет. Мебель здесь представляла эклектичную смесь из антикварного буфета, современного большого углового дивана, занимавшего почти половину небольшой комнаты, огромного, во всю стену, плазменного телевизора и кожаного кресла-качалки, стоявшего у окна и представляющего реплику по образцу тридцатых годов прошлого века. Перед креслом стоял низкий японский столик для чайных церемоний, на котором валялся пульт от телевизора, а еще работал увлажнитель воздуха.

Порога просторной, современной и очень светлой спальни Маша стыдливо переступать не стала. От прошлого здесь остались только лепная розетка на потолке, из которой свисала вполне себе современная люстра, выполненная словно из мятой бумаги, высокие, с тяжелыми рамами окна, обрамленные тяжелыми шторами, а еще латунные светильники на стенах, перекликающиеся с современными точечными LED-лентами за карнизами.

А вот кабинет Маша осмотрела с особым любопытством. Одна из стен была оставлена в виде открытой кирпичной кладки и выглядела крайне необычно. Именно у этой стены стоял черного дерева письменный стол XIX века, с выдвижными ящиками для рукописей, а рядом стеклянный стеллаж с подсветкой, на котором разместились альбомы по искусству. На стене висела вполне себе современная доска со схемой нового детектива. Матвей напрягся было, но гостья осмотрела ее без должного внимания. Вот и хорошо.

В углу стояла фисгармония, и Маша остановилась перед ней, как перед невиданным ранее чудом.

— Это то, что я думаю? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Я не знаю, о чем вы думаете? — улыбнулся Матвей.

Она очень нравилась ему, эта необычная женщина. Молодая, по виду ровесница его самого, но все-таки уже не совсем юная, сохранившая при этом какую-то трогательную доверчивость, почти наивность.

— Это фисгармония, — сказал он. — Клавишно-духовой музыкальный инструмент, а если коротко, то мини-орган с педалями, страшно популярный в девятнадцатом веке.

— Да, я вижу, — восхищенно проговорила Маша. — Только никогда не сталкивалась вживую. Их широко использовали в домашнем музицировании. Я читала, что богатые семьи привозили инструменты из Германии, Франции и даже Америки, однако с конца восьмидесятых годов девятнадцатого века фисгармонии научились делать и в России.

— Да, этот инструмент как раз местный, — кивнул Вересов. — С фабрики Юлиуса Генриха Циммермана, открывшего производство в Петербурге. На сегодня действительно раритет, который сохранился лишь в музеях и у коллекционеров.

— А вы коллекционер?

— Нет, просто не смог выбросить инструмент, на котором играла моя бабушка.

— А вы сами играете?

— Да, научился. Я вам обещаю, что обязательно сыграю, но не сегодня. Вы уж простите.

— Это вы меня простите, я отвлекаю вас от дел, — спо-хватилась Маша.

Выражение лица у нее стало такое виноватое, что Матвей почувствовал себя неловко. С гостями так себя не ведут, пусть даже и незваными.

— Так почему моя квартира напоминает вам фреску? — перевел разговор он, чтобы сгладить неловкость.

Маша пожала плечами.

— Потому что на фресках под каждым слоем штукатурки и лака проступают контуры былого, а у вас каждая деталь является компромиссом между сохранением памяти и потребностью в порядке. И еще свет.

— Что свет? — Вересов открыто любовался ею.

Ах, какая умница, сумела уловить суть.

— Свет падает так, чтобы высветить не все сразу, а лишь то, что важно именно сейчас. Я не знаю, понятно ли объясняю. Пространство вашей квартиры живет в режиме вечного восстановления, где прошлое не стерто, а только бережно переписано. Да, фреска — идеальная метафора для вашей квартиры. Извините, если я невольно вас обидела.

— Что вы. Это лучший комплимент, который я только мог получить! — воодушевленно вскричал Вересов. — Фреска живет в процессе: ее можно дописывать, корректировать, открывать новые слои. Вот и я стремился к тому, чтобы мое жилище оставалось рабочим пространством, где каждый день можно добавлять новые штрихи. Рукописи там, находки, заметки.

— А вы что, писатель? — спросила Маша, и Матвей вздрогнул, словно пойманный с поличным уличный воришка.

Неужели она все-таки рассмотрела доску на стене?

— С чего вы взяли? — спросил он фальшивым голосом. — Я ученый. Профессор, доктор наук.

— Правда? А каких наук?

— Искусствоведения.

— Правда? — снова повторила она. — И какова же тема вашей докторской диссертации?

Вересов с подозрением покосился на гостью. Нет, не притворяется, похоже, ей, и правда, интересно.

— «Искусство как улика: методы криминалистического анализа в атрибуции произведений позднего барокко».

— Ого, — с уважением в голосе произнесла Маша. — Вы ищете пропавшие ценности?

— Нет, я ценности не ищу, хотя полиции иногда помогаю, — признал Вересов не без некоторой гордости.

И выругал себя за то, что наверняка в результате выглядит в глазах этой молодой женщины напыщенным болваном. Но она смотрела по-прежнему заинтересованно, и никакого разочарования в ее глазах он не видел.

— Понимаете, суть моей диссертации заключается в разработке системы признаков, в которую входят материалы, следы инструментов и стилистические подписи, для выявления авторства художественных произведений и их датировки. И да, это научная работа, но она имеет практическое значение. Моя методика применима в музейной практике и расследовании хищений. Например, мне доводилось уже проводить анализ трещин на холсте, определять состав позолоты и находить в архивах счета на закупку пигментов.

— Здорово, — искренне сказала Маша.

Потом они все-таки пили чай на кухне, которая казалась больше и современнее, чем кухня в квартире Алины Стрельниковой. При ремонте Матвей сломал перегородку, отделяющую кухню от холодной кладовой. Дверь, ведущую на лестницу, здесь заколотили и зашили гипсокартоном, так же, как и у бабушки. Но там кладовка осталась таковой, а здесь отсутствовала, что серьезно увеличивало пространство кухни.

— Вы сказали, что у вас вечером поезд. — Матвею почему-то была неприятна мысль, что Маша куда-то собралась. — Вы уезжаете?

— Да, ненадолго. И недалеко. В Вологодскую область. Я же говорила вам, что решила найти своего отца, чтобы расспросить его о прошлом. Алтынгуль дала мне его адрес.

— Так вот почему вы искали ее.

— Она была очень добра ко мне, и я решила, что она позволит мне побыть у нее до поезда. Кстати, надо проверить, вдруг она уже пришла. А то я и так отняла у вас слишком много времени.

— Ничего. Я вполне могу позволить себе сегодня не-много побездельничать, — сказал Матвей, которому совсем недавно подобное даже в голову не приходило. Бездельничать ему было совершенно некогда. Издатель ждет книгу, а он застрял на половине и никак не может распутать сложившийся узел сюжетных ходов. — Давайте, вы подождете поезд у меня. Мы вместе пообедаем, а потом я вас отвезу на вокзал. Во сколько ваш поезд?

— Отправление без двадцати девять, — проговорила Маша с сомнением в голосе. — Я не очень знаю, во сколько надо выйти, чтобы добраться до Ладожского вокзала вовремя. Я живу тут совсем недавно и пока еще не разобралась с маршрутами.

— Я отвезу вас, — повторил Матвей. — На машине это займет около часа. Не переживайте, вы обязательно успеете.

— Хорошо. — Маша, кажется, на что-то решилась. — Тогда давайте сделаем так. Вы будете заниматься своей научной работой, а я приготовлю обед, чтобы хоть как-то оправдать, что свалилась на вашу голову без всякого предупреждения. Продукты нужно купить или они есть?

— Посмотрите в холодильнике. — Вересов даже рассмеялся, так легко и радостно ему стало.

Он расположился за своим письменным столом и до самого обеда писал, прислушиваясь к доносящимся из кухни звукам. Хлопала дверца холодильника, журчала вода, чуть погромыхивали кастрюли. Вскоре по квартире распространился упоительный аромат, происхождение которого профессор Вересов не мог определить. Он был готов поклясться, что в его холодильнике не лежало ничего, что могло бы издавать такой волшебный запах. Ему просто не терпелось попробовать неизвестное блюдо еще и на вкус, и он писал быстро, как никогда, чтобы уложиться в норму знаков, отведенную на сегодняшний день, и закончить все до обеда.

Тот действительно оказался выше всяких похвал. Маша приготовила мясной рулет с яйцами в слоеном тесте, сварила настоящую солянку и испекла маленькие, на один укус пирожки с остатками творога, который Вересов забыл в холодильнике не менее недели назад. Поглядев на уставившие стол разносолы, Матвей достал из буфета в гостиной хрустальный лафитник с вишневой настойкой.

— Бабушка моего друга делает божественную настойку. Просто эликсир, — провозгласил он, разливая густую темную жидкость по крохотным, тоже хрустальным рюмкам. — Вы должны ее знать. Полина Григорьевна. Насколько я знаю, она дружна с вашей бабушкой.

— А ваш друг — это Артем Басицкий?

— Да. Вы ведь знакомы?

Где-то в районе солнечного сплетения опять кольнула неприятная мысль, что Артем про их знакомство ему не рассказал. Почему-то эта мелочь казалась Матвею крайне важной.

— Да. Он сопровождал Полину Григорьевну, когда та тринадцатого января была у нас в гостях. Точнее, он тогда опоздал, потому что отправился по каким-то делам с вами. Помните, когда мы столкнулись на лестнице? Но Артем пришел позже, и мы познакомились.

Что ж, тайна так просто разъяснилась, точнее, ее и не было, этой тайны, которую Матвей придумал в силу привычки и непомерного писательского воображения. Тогда, в подъезде, Артем видел Машу впервые, поэтому ничего ему и не сказал. У Вересова словно камень с души упал.

— А сегодня вы поссорились с бабушкой?

— Откуда вы узнали? — Лицо у гостьи стало снова расстроенное, замкнутое, словно чужое, и он опять выругал себя, на этот раз за то, что оказался таким нетактичным.

— Поезд у вас вечером, а вы сбежали из дома, чтобы там не находиться. Из этого я сделал вывод, что вы поссорились с бабушкой. Простите, если я задел ваши чувства. Нам вовсе не обязательно про это говорить.

— Нет, ничего. — Маша слабо махнула рукой. — Мы не ссорились. Просто я физически не могла больше находиться в этой квартире, под одной крышей с Алиной. Я совсем запуталась. Я не понимаю, правду она мне сказала или солгала. И я не вернусь туда до тех пор, пока все не выясню.

— У отца?

— Да, у отца.

— Маша, может, перейдем на «ты»?

Она с сомнением посмотрела на него.

— Давайте. Давай. Я трудно схожусь с новыми людьми и на «ты» перехожу тоже очень трудно. Но сегодня в запале эмоций перешагнула этот барьер даже с бабушкой. А уж с вами, с тобой, сам бог велел. Тем более под настойку Полины Григорьевны.

Они чокнулись и выпили по рюмке, словно закрепляя более близкое знакомство.

— А теперь, Маша, можно я скажу тебе одну вещь? Предупреждаю, что она может показаться тебе неприятной.

Она кивнула, словно благословляя его на произнесение нужных слов.

— Маша, ты уверена, что твой отец захочет с тобой разговаривать и, что немаловажно, скажет тебе правду? Вдруг после беседы с ним все еще больше запутается. Или, наоборот, распутается, но правда окажется таковой, что лучше тебе ее не знать?

Гостья помолчала, глядя ему прямо в лицо своими невозможными бездонными глазами, но словно не видя.

— Не уверена, — ответила она тихо. — Но я готова на все, лишь бы узнать правду.

Небольшое Машино путешествие подходило к концу, чему она несказанно радовалась. Дорога заняла больше суток. Сначала она поездом доехала до Вологды, и эта часть пути оказалась омрачена небольшим скандалом. В Пикалево в купе подсел не совсем трезвый гражданин, утверждающий, что у него билет именно на Машино место. Перебудив всех попутчиков, он сначала требовал, чтобы Маша уступила ему нижнюю полку.

Когда она наотрез отказалась, мужчина уселся ей на ноги, придавив своим немалым весом. Пожилая женщина с нижней полки напротив сбегала за проводницей, и та разъяснила-таки пьяному его ошибку. Его полка значилась верхней, и он залез туда, оступаясь и матерясь, а потом долго не давал заснуть, бормоча проклятия и швыряя вниз разные предметы, стараясь прицельно попасть именно в Машу.

Наконец она не выдержала и снова сходила за проводницей, которая сначала угрожала высадить дебошира, а потом осуществила свою угрозу, вызвав наряд полиции, путешествующий вместе с поездом. Обидчика высадили на перрон в Заборье, когда часы показывали уже три часа ночи, и из-за всего этого Маша совершенно не выспалась.

В Вологду поезд прибыл без десяти девять утра, а автобус в Никольск, где и жил папа, отходил от расположенного по соседству автовокзала в половине четвертого. И что прикажете делать столько времени? Маша бы погуляла по городу, в котором никогда не была, но стоял ощутимый мороз, ее немного знобило с недосыпа и от волнения, так что она ограничилась тем, что зашла в какое-то деревянное кафе, довольно нелепо воткнутое прямо посредине привокзальной площади, чтобы выпить горячего кофе и согреться. Однако ну тут и цены! Но куда идти еще, она не знала, к тому же согреться и поесть хотелось все сильнее.

У нее звякнул телефон. Пришло сообщение от Матвея. В нем была ссылка на какой-то по виду недорогой общепит под названием «Палисад» с комплексными завтраками, работающий с восьми утра, и подпись: «Возьми такси, это недалеко от вокзала и недорого. Еда там нормальная, я проверил отзывы».

Тронутая подобной заботой Маша решила послушаться. Заведение действительно оказалось вполне симпатичным кафе самообслуживания, расположенным под круглосуточно работающим продуктовым магазином. Уже в тепле, заставив поднос вкусной едой, а главное, взяв стаканчик с горячим ароматным кофе, Маша открыла карту, чтобы осмотреться получше. В двух кварталах от «Палисада» находилась картинная галерея. Что ж, туда она и сходит, чтобы убить время до автобуса.

Она не торопясь позавтракала, пешком дошла до галереи, с интересом осматривая по дороге окрестности. Заваленный снегом город выглядел не очень ухоженно, но довольно красиво. А снег… Что снег… Его и в родном Новосибирске навалом. К полудню с галерей было покончено, однако неподалеку обнаружилась областная библиотека, в которой, как знала Маша, обязательно работала какая-нибудь экспозиция.

Так и оказалось, примерно с час Маша потратила на осмотр выставки «Салтыков-Щедрин в жизни и творчестве», подготовленной к двухсотлетию писателя. К любимым Машиным авторам этот писатель не относился, но тепло, светло, познавательно, да еще и представление о библиотеке дает. Это Машу, как профессионала, действительно интересовало.

Затем она пообедала в обнаружившейся напротив хинкальной и вернулась на автовокзал, потому что до отправления ее автобуса оставалось не так много времени. Дорога до Никольска занимала без малого шесть часов. Часть этого времени Маша сладко проспала, умаявшись от похода по Вологде и морозного воздуха, а оставшуюся часть пути провела в размышлениях о Матвее Вересове. Приятных, надо сказать, размышлениях.

Еще утром, когда она поблагодарила его за вкусный и недорогой завтрак, Матвей сообщил, что у него начинаются лекции, а потом семинары и вечером занятие кружка. «Не пропадай, — написал он. — Пиши, где ты, как смогу — отвечу». Надоедать работающему человеку Маша сочла неловким, поэтому ничего писать не стала.

В дороге она думала о том, какой же он хороший. Приютил чужого человека, проводил на вокзал, позаботился о поиске информации про завтрак, словно знал, что неискушенная в путешествиях Маша растеряется в чужом городе. Он и про деньги спросил, достаточно ли их у нее. С деньгами дела обстояли не очень, скудные ее запасы не были рассчитаны на неожиданное путешествие в Никольск, но просить денег у профессора Вересова Маша не стала. Еще чего не хватало.

Еще на вологодском вокзале она купила в киоске небольшую книгу в мягкой обложке. Детектив, чтобы скоротать время в дороге. Маша не очень любила детективы, считая большинство из них поверхностными, но выбора особо не было, и она остановилась на романе писателя Артема Воронцова, называющемся «Тень Вермеера».

Про Воронцова она слышала. Он был звездой детективного жанра, причем звездой таинственной. Никто не знал, кто скрывается под псевдонимом, выбранным автором для своих произведений. Он не проводил встречи с читателями, не участвовал в книжных ярмарках и конференциях, вместо его фотографии на странице издательства размещался лишь темный профиль. Этакий Бэнкси от отечественной литературы.

Маше все эти потуги на исключительность казались смешными и жалкими, оттого и книги Воронцова она раньше не читала, хотя обычно брала за правило хотя бы поверхностно знакомиться с авторами, пользующими спросом у читателей. Воронцов пользовался. За его книгами всегда стояла очередь. Что ж, сама судьба складывалась так, чтобы она, наконец, составила о писателе собственное мнение.

Выспавшись, она предприняла попутку почитать, но в скором времени обнаружила, что сидит, уставившись в окно, за которым мелькали заснеженные деревья. Раскрытая книжка лежала на коленях. Вникать в перипетии детективного сюжета оказалось не так увлекательно, как думать про Матвея Вересова, а с первых же строк романа Машины мысли вернулись к нему, потому что главный герой — искусствовед-консультант, в равной степени обладающий как знаниями об искусстве, так и страстью к логическим загадкам, неуловимо на него походил.

Так странно, во время их первой встречи, там, в подъезде, то есть в парадной, где она столкнулась с ними обоими, друг Матвея показался ей гораздо интереснее. Да, Артем Басицкий обладал настоящей мужской привлекательностью, неминуемо возникающей там, где присутствуют высокий рост и косая сажень в плечах. Матвей Вересов с его средним ростом и природной худощавостью неизбежно проигрывал, но только на первый взгляд.

У него была какая-то особая пластика кошки перед прыжком. А еще ослепительная проседь в темных волосах, очень густых и прекрасно подстриженных, очки в тонкой, кажется золотой оправе, шикарная манера носить дома потертые джинсы и мягкий кашемировый свитер, облегающий довольно крепкие плечи. Спорта профессор Вересов точно не чурался.

А еще у него был внимательный взгляд, словно он постоянно сканировал пространство вокруг себя на предмет всего, что видит. Правильно, он же ученый. И не просто теоретик, а настоящий практик, чьи внимательность, наблюдательность и несомненная эрудиция помогают полиции раскрывать преступления. Настоящие, а не выдуманные, как в каких-то глупых детективах.

Маша снова покосилась на книжку, лежащую на коленях, закрыла ее и запихала в карман рюкзака. Не будет она тратить время на пустые детективы. Лучше, когда вернется, попросит профессора Вересова рассказать какой-нибудь конкретный случай из его практики. Откуда-то Маша была уверена, что он не откажет, и эта уверенность наполняла ее особым теплом.

В Никольск она приехала в каком-то разнеженном от приятных мыслей состоянии. Часы показывали девять вечера, и нужно решать, что делать, в первую очередь — обустраиваться в гостинице или отправляться по адресу отца, написанному Алтынгуль Мураталиевой на листочке бумаги.

Гостиницу еще предстояло найти. Маша даже не знала, что в этом маленьком городке таковая существует, но не может же у них не быть гостиницы. Если она проплутает в поисках папы до глубокой ночи или он не захочет ее видеть, то перед ней замаячит перспектива ночевать на улице. С другой стороны, если сейчас потратить время на гостиницу, то отправляться к отцу станет уже поздно. Он наверняка ляжет спать перед новым рабочим днем, а завтра с самого утра отправится на лесозаготовку, и Маша упустит день, которых осталось не так уж и много.

Решено, она пойдет искать отца. Сначала нужно сделать то, ради чего приехала, а уже потом думать о ночлеге.

Нужную ей улицу и дом она нашла довольно быстро, потому что располагались они неподалеку от автостанции. Застройка здесь была преимущественно жилая, с индивидуальными частными домами разной степени благоустроенности.

Деревянные скромные одноэтажные домишки соседствовали с комфортными коттеджами в два, а то и в три этажа. Старые деревянные строения требовали ремонта; относительно новые, возведенные из пеноблоков с облицовкой имитацией бруса, а кое-где и кирпича, свидетельствовали о довольно приличном достатке хозяев. Участки казались разными по размеру, на глаз от двенадцати до сорока соток. На некоторых виднелись гаражи, сараи, бани, дровяники и теплицы.

Дом с нужной ей цифрой на табличке с адресом выглядел старым, деревянным, одноэтажным, но довольно крепким на вид. Ворота перед ним оказались заперты, но Маша рассмотрела кнопку звонка, проведенного в дом. Немного потоптавшись на плотно утрамбованном снегу, она набрала воздуху в грудь, зажмурилась, как перед прыжком в воду, и позвонила.

Некоторое время ничего не происходило, хотя за окнами горел свет. Затем скрипнула входная дверь, невидимая из-за забора, проскрипел снег под шагами, тяжелыми, мужскими, в щели над калиткой что-то мелькнуло, заслоняя свет от фонаря, и до боли знакомый голос спросил:

— Кто?

Маша молчала, внезапно растерявшись. Почему-то в ее голове представлялась картинка, в которой отец откроет ей дверь, увидит и сразу узнает, несмотря на тридцать лет разлуки. Но он не распахнул калитку сразу, а интересовался, что за незваный гость стоит за ней. Это и понятно. Ее отец никого не ждет. Он даже телефон не включает, потому что никто не может ему позвонить. Никто, кроме Алтынгуль, с которой он связывается нечасто, во все остальное время обходясь осознанно выбранным одиночеством. Затворник в деревенской глуши.

— Кто там? — повторил стоящий с другой стороны забора Владимир Стрельников. В его голосе не было ни страха, ни раздражения, лишь простое желание получить ответ о личности и целях незваного визитера. — Ну, как хотите.

Снова скрипнул снег под ногами. Папа собирался вернуться в дом, не открывая калитку неизвестному путнику, чьи намерения оставались ему непонятны. Разумная предосторожность? Тюремная привычка никому не доверять? Маша снова вдохнула морозный воздух, скрестила пальцы внутри шерстяных рукавичек, связанных когда-то Марфой Васильевной, милой старушкой, у которой она снимала комнату, с отчаянием крикнула вслед удаляющимся шагам.

— Папа, стой! Это я, Маша. Маша Стрельникова.

Шаги стихли. На какое-то мгновение, показавшееся ей бесконечным, стало так тихо, что Маша не слышала ничего, кроме стучащего в ушах набата. Потом снова послышались шаги, быстрые, летящие, звякнула щеколда, калитка распахнулась, и она увидела папу.

Владимир Стрельников был именно таким, как Маша его запомнила. Нет, отец, конечно, постарел, тридцать лет ни для кого не могут пройти не замеченными, особенно если почти половину этого срока ты провел в тюрьме. И все-таки это был именно ее папа, тот самый, чьи крепкие руки подбрасывали маленькую Машу к потолку. Высокий, красивый, с чуть поредевшей, но все еще густой шевелюрой, которую, казалось, не тронула седина. На покрытом сеткой морщин лице сияли глаза — такие же бездонные, серые, как у нее. И в этих глазах, Маша видела, недоверие постепенно сменялось смесью страха и надежды.

— Машутка? Ты как меня нашла? Машутка-а-а-а!

Он распахнул объятия, и Маша разбежалась и прыгнула ему на грудь, как делала в детстве, и он подхватил ее, тоже как в детстве, и оторвал от земли, немного покружив, а потом бережно поставил на снег. Провел руками по лицу, словно проверял, реальна ли она.

— Папа, — прошептала Маша и уткнулась в широкую грудь, обтянутую грубым, чуть колким свитером, совсем не похожим на мягкий кашемир Матвея Вересова. И почему она сейчас опять вспомнила про профессора? — Папочка…

— Не плачь, девочка моя, не плачь, — шептал он, но, Маша знала это, хотя и не смотрела ему в лицо, тоже плакал, прижимая ее к себе, гладя по волосам. — Прости меня, прости. Я не мог иначе. Не мог. Я сначала хотел тебя найти, чтобы объяснить. Сначала ждал, чтобы ты школу окончила, потом институт, а потом решил, что ни к чему все это. Столько лет прошло. Ты же, наверное, все забыла.

— Я ничего не забыла, папа. Я так тебя ждала. Все это время ждала. Но я ведь не знала. Ничего не знала. Мне бабушка рассказала, и я сразу решила, что обязательно тебя найду.

Он отстранился, отведя Машины руки. Лицо у него стало настороженное, замкнутое, чужое.

— Бабушка?

— Да. Твоя мама. Алина Аркадьевна Стрельникова. Она позвонила месяц назад, попросила меня приехать в Питер. Пообещала завещать квартиру, если я проживу с ней ровно год.

Отец коротко усмехнулся.

— Узнаю мою мать. Она никогда не могла сделать ничего хорошего, не обвешав это дополнительными условиями. Девочка моя, ты вся дрожишь. Замерзла? Пойдем в дом. Ты еще успеешь мне все рассказать. Я тоже хорош, держу ребенка на морозе.

— Я уже давно не ребенок, папа.

Они прошли в дом, встретивший их теплом и светом. Где-то уютно бормотал телевизор, пахло жареной картошкой и еще чем-то съестным. Маша вдруг запоздало испугалась, что в доме может оказаться хозяйка, которая вряд ли обрадуется ее экстравагантному появлению. Не может же папа все эти годы жить совсем один. Должна же у него быть какая-то женщина. Но дом был пуст.

Маша огляделась по сторонам. Она всегда считала, что любой дом есть отражение души его хозяина. Квартиры Алины Стрельниковой, Алтынгуль Мураталиевой и Матвея Вересова являлись практическим подтверждением этой ее теории. И папин дом, пожалуй, тоже. Здесь все выглядело простым, но добротным, а еще комфортным, словно покупая и расставляя предметы обихода, владелец стремился удовлетворить какие-то незакрытые потребности в бытовом удобстве.

Ну да, если учесть, что папа двенадцать лет провел в колонии, где о комфорте даже мечтать не приходилось… Точнее, только и оставалось, что мечтать, и вот теперь он воплощал свои мечты в реальность. Старый деревянный дом Владимир Стрельников полностью перестроил, оборудовав удобную, просторную, продуманную до мелочей кухню, где, помимо газовой плиты с духовкой, была еще и печь. В наличии имелись всякие бытовые приборы — от простенькой капсульной кофеварки до хлебопечки, навороченного кухонного комбайна и электрогриля.

Отец заметил ее взгляд.

— Пристрастился готовить, — чуть смущенно объяснил он. — Даже пироги пеку.

В большой комнате папа оборудовал настоящий камин, который сейчас жарко потрескивал сухими березовыми дровами, распространяя мягкое тепло. Здесь у окна стоял большой угловой диван, а перед самым огнем — удобное, широкое, явно обжитое кресло. На стене обнаружился большой современный телевизор, в углу музыкальная система с колонками, у противоположной стены стеллаж с книгами, высокий, под потолок.

Маша подошла поближе, пробежалась пальцами по корешкам. Классика, зарубежная литература, в частности Ремарк, которого, она помнила, папа очень любил. Да-да, когда она, маленькая, болела, он называл ее «Гвидо-сопляк», так звали одного из персонажей из «Трех товарищей». Еще на полках было довольно много фантастики и детективов. Куда же без них. Маша выхватила взглядом несколько романов Артема Воронцова. Все та же «Тень Вермеера», что лежала у нее в рюкзаке, а еще «Ключ Боттичелли», «Проклятие Медичи», «Шепот гобеленов» и «Последний эскиз Карла Брюллова». Что ж, если отцу нравится, значит, действительно стоит почитать.

Она медленно обходила дом, словно заново знакомясь с отцом, которого не видела тридцать лет. В спальне стояла широкая, очень удобная кровать с двумя одеялами: толстым пуховым и тонким стеганым. Рядом с кроватью не тумбочка, а скорее небольшой комод на гнутых ножках, на котором валялась открытая книга, лежали очки и стояла, Маша вздрогнула, ее детская фотография.

Папа сам сфотографировал ее тем летом в Питере, в день, когда они ходили в зоопарк. На фотографии перемазанная мороженым Маша счастливо улыбалась в объектив, держа в руках воздушный шар. На снимке все выглядело именно так, как в ее воспоминаниях. Так странно, ведь дома не сохранилось такой фотографии. Значит, папа, забрал ее себе и хранил все эти годы.

Маша почувствовала, как слезы подступают к горлу.

— Машутка, иди к столу.

Да, папа всегда звал ее Машуткой. Она сглотнула противный набухающий ком и поспешила на зов, доносящийся из кухни.

— Сейчас поедим, ты мне все расскажешь, а потом я уложу тебя спать. Ты не подумай, у меня гостевая комната есть. Гостей нет, а комната есть, такая вот история.

На столе уже был чай, стояли банки с несколькими видами варенья и тарелка с пирогами, покрытыми льняной салфеткой. Пироги оказались с капустой, очень вкусные. Маша с обеда проголодалась, так что ела жадно и даже похрюкивала от удовольствия. Папа сидел напротив, изредка прихлебывая чай из большой чашки, самой обычной, фаянсовой, даже близко не похожей на гламурную посуду Алины Стрельниковой, и с удовольствием смотрел на дочь.

— Итак, вернемся к началу. Как же ты меня нашла?

Маша, доевшая третий кусок пирога, отдуваясь, откинулась на спинку стула.

— Мне дала твой адрес Алтынгуль Мураталиева.

Отец кивнул.

— В общем, я так и подумал. Никто, кроме Гули, не знает, где я живу, а с ней мы поддерживали отношения все это время. Она и в колонию ко мне на свидания ездила. Гуля — настоящий друг.

— Да, она мне говорила. Ты не сердись, что она дала мне адрес. Она сначала отказала, сказала, что должна спросить разрешения и обязательно сделает это, когда ты снова позвонишь. Она предупредила, что ты держишь телефон выключенным.

Отец снова кивнул.

— Да, не вижу в нем особого смысла. С начальством мы общаемся по другому номеру, служебному, он у меня всегда с собой, на тот случай, если срочно вызовут сверхурочно. А личный номер мне не особо нужен. Некому мне по нему звонить. Только Гуле, но нечасто, примерно раз в три месяца, ну, и еще…

Он замолчал.

— А еще матери. Один раз в год. Так она мне сказала.

— Расскажи, как так получилось, что ты оказалась у нее в квартире.

Маша подробно рассказала про телефонный звонок, ставший причиной ее приезда в Питер, а также о тех жизненных обстоятельствах, из-за которых она приняла неожиданное и более чем странное бабушкино предложение.

— Понятно, — задумчиво сказал отец, когда она замолчала. — И что произошло после того, как ты приехала в Питер? Это бабушка надоумила тебя меня найти?

— Нет, — покачала головой Маша. — Но я не исключаю, что она действительно все срежиссировала так, чтобы мне захотелось узнать, где ты живешь. Видишь ли, в день моего приезда она собрала гостей, чтобы устроить торжество в мою честь. Так она мне сказала. Гости же были уверены, что пришли отмечать старый Новый год, возобновляя давно забытую традицию.

— Это было тринадцатого января? — напряженно уточнил Владимир Стрельников.

— Да. Именно так. Один из гостей, режиссер Новицкий, заметил, что собрались все те же, что и ровно тридцать лет назад, в тот вечер, когда Алина в последний раз устраивала новогоднюю вечеринку. Вечер, когда убили Антона.

Отец вздрогнул, Маша это заметила.

— Возникла неловкость, разговор быстро замяли, и мне показалось, что кто-то был напуган, что он вообще зашел.

— Напуган? Кто? — быстро спросил Стрельников.

Маша покачала головой.

— Я не успела заметить. Ты же понимаешь, что я видела всех этих людей в первый раз в жизни.

— Сан Саныч Новицкий и его жена-модель Виктория. Виккентий Аполлинарьевич Гуров, давний друг отца и матери. Соседка Полина Григорьевна с мужем Петром Петровичем. Гуля, разумеется. А еще мамин партнер по сцене Костик, Константин Захаров, ее дублерша Клара Валуева, — прикрыв глаза, скороговоркой перечислил папа. — Все правильно? Никого не забыл?

— Все верно. Только муж Полины Григорьевны умер, она была вместе с внуком, которого зовут Артемом.

— Умер? Я не знал, что неудивительно. А внук у Басицких действительно был. Смышленый такой парнишка, лет десяти. Ходил в музыкальную школу по классу скрипки, и, и надо заметить, его это не раздражало. Сейчас уж ему больше лет, чем мне тогда было.

— Да. И он профессор музыковедения, — улыбнулась Маша. — Так что занятия в музыкальной школе не прошли бесследно.

— А все остальные, получается, живы?

— Да. Хотя и очень немолоды. Новицкому уже восемьдесят два, и его пятидесятилетняя жена с трудом его переносит. Викентию Аполлинарьевичу — семьдесят семь, и он — давний бабушкин любовник. Ты знал?

— Догадывался. Он все время крутился вокруг мамы после смерти отца. Признаться, меня это удивляло. Он всегда был такой ходок… У него постоянно менялись женщины, и папа этого не одобрял, а Викентий смеялся, что не родилась еще та женщина, которой удастся его приручить. Мол, дикий лев навсегда остается диким и независимым.

— А бабушка уверяет, что он всегда был влюблен в нее, поэтому и не женился.

— Машутка, твоя бабушка — великая актриса. Уверенность, что все в нее влюблены и не могут без нее жить, была ей необходима, чтобы играть. Мне же она казалась если не ложной, то по крайней мере преувеличенной. Ладно, бог с ней. — Он вздохнул.

— Костик теперь женат на Кларе. После смерти Антона она долго лечилась, даже лежала в психиатрической клинике, а потом вышла за Костика замуж. Ей, как и Алтынгуль, уже шестьдесят пять, а Костику — семьдесят.

— Да, быстро жизнь пролетела. — Стрельников растер руками лицо. — Что об этом говорить, если я уже шестидесятилетний старик, а ты чудесная молодая женщина, которую я помню четырехлетней девчушкой с бантиками, чумазой от растаявшего мороженого. А домработница у твоей бабушки по-прежнему есть?

— Да, ты не поверишь. Все та же Галина Ивановна. Все тридцать лет верно служит Алине, не чураясь приработков. Комнату в коммуналке купила неподалеку.

— Да, все те же на манеже, — задумчиво проговорил отец. — Странный вечер устроила моя мамочка. Очень странный.

— Да, такой странный, что назавтра я решила выяснить, кто такой Антон. Галина Ивановна наотрез отказалась со мной разговаривать, и я спросила Алину. Она мне обо всем, что случилось 13 января 1996 года, и рассказала. Папа, я не знала о том, что ты в тюрьме, честное слово не знала. — Последние слова прозвучали жалобно.

— Разумеется, не знала. Мы с твоей матерью решили, что так будет лучше. Трудно жить с клеймом дочери убийцы, а так ты была лишена хотя бы этого ужаса. Скажи, мамин муж к тебе хорошо относился?

— Иван Петрович? Да, он чудесный человек и никогда не делал различий между мной и Петькой. Я привыкла считать его отцом, хотя так и не смогла назвать папой. Но он, к счастью, и не настаивал. Папа, скажи, ты действительно убил этого Антона?

Отец снова вздрогнул, то ли от резкости, с которой Маша сменила тему, то ли от сути вопроса.

— Странно, что ты не спросила иначе, — помолчав, сказал он. — Все остальные всегда задавали мне вопрос, за что я его убил.

— Не все, — мягко поправила его Маша. — К примеру, Алтынгуль убеждена, что ты этого не делал.

— Гуля всегда была мне настоящим другом.

— Папа, если ты не убивал Антона, то есть еще один человек, который точно знает, что ты не виноват. И это убийца. Тот, кто на самом деле нанес Бакалову смертельный удар по голове. Ты знаешь, я какое-то время считала, что это сделала бабушка.

Литературное выражение «бледен как снег» Маша всегда считала гиперболой, творческим преувеличением. Однако лицо отца стало таким белым, что его вряд ли можно было заметить, приди отцу причина зарыться в сугроб, наметенный за окном.

— С чего ты это взяла? — прошептал он непослушными губами.

— Я нашла дневник, в котором последняя запись, датированная тринадцатым января 1996 года, начиналась словами: «Сегодня я убила Антона».

Отец уставился на нее.

— Но этого не может быть, — пробормотал он.

— Чего именно?

— Убийство было совершено в районе одиннадцати часов вечера. По крайней мере, именно в это время Полина Григорьевна обнаружила тело. Потом приехала полиция. Стало шумно, суетно. Когда меня увезли, на часах было примерно половина четвертого ночи. Даже если предположить, что сразу после этого она засела за дневник, что выглядит полным бредом, она датировала бы свою запись уже четырнадцатым января.

— Да, — кивнула Маша. — Именно это обстоятельство и заставило меня поверить ее объяснениям по поводу этой записи.

— Ты призналась бабушке, что прочитала ее дневник? — с недоверием переспросил Стрельников.

— А что мне оставалось делать? Я нашла дневник, решила, что она совершила убийство, а ты взял вину на себя, чтобы ее прикрыть. И она тридцать лет спокойно жила, зная, что ее сын сидит в тюрьме из-за нее. А ты, выйдя на свободу, именно из-за этого и отказываешься ее видеть.

— Так все и было. — Губы отца прыгали.

— Нет, папа. В том-то и дело, что было все не так. Бабушка не убивала этого Антона. Она до сих пор уверена, что ты действительно виноват.

— И как она объяснила тебе свою фразу про убийство?

Маша подробно объяснила, как.

— Похоже на правду, — пробормотал папа. — Если бы она поговорила со мной. Если бы объяснила, что между ними произошло, я не разрушил бы свою жизнь. Я же был уверен, что спасаю ее. Я ради этого отказался от тебя, от твоей мамы, от всей своей жизни. А она даже не сочла нужным со мной поговорить.

В его голосе звучала такая мука, что Маша не выдержала, заплакала.

— Папа, мне кажется, что Алина хочет с тобой поговорить. Она уже очень стара, ей восемьдесят, и она не зря затеяла всю эту катавасию с моим приездом в Питер. Она знала, что я, услышав про убийство тридцатилетней давности, захочу тебя найти. Папа, мы должны поехать в Питер. Вместе.

— Зачем? — тихо спросил отец.

— Вы оба должны убедиться, что напрасно подозревали друг друга столько лет. А для этого просто нужно понять, кто именно тогда убил Антона.

— Ты собираешься расследовать убийство, совершенное более четверти века назад? — Недоверие в голосе Владимира Стрельникова сменилось внезапной тревогой. — Машутка, это может быть опасно. Неужели ты этого не понимаешь?

Папа говорил то же, что и Матвей Вересов. Тот тоже твердил, что ее самодеятельное расследование может нести какие-то риски. Смешно и глупо полагать, что кто-то из стариков и старух, присутствовавших на новогодней вечеринке, может быть по-настоящему опасен. Кстати, почему за весь вечер профессор Вересов так ей и не позвонил? Она послала ему сообщение сразу, как добралась до Никольска. Прошло уже почти три часа, а он так на него и не ответил.

Тревога в душе Маши боролась с обидой. С ним что-то случилось или он просто не считает нужным переписываться с малознакомой женщиной, которой он накануне, по доброте душевной, помог? Как бы то ни было, сейчас она не будет об этом думать.

— Алтынгуль, наверное, волнуется, — сказала она вместо этого. — Она знала, что я должна поехать к тебе, и наверняка переживает, что из этого вышло. Может быть, ей стоит позвонить? Я бы сама это сделала, но у меня нет ее номера.

— Хорошо, сейчас позвоню, — кивнул отец.

Он достал из стоящей под телевизором тумбы телефон, включил его, присвистнул, услышав несколько громких характерных звуков, оповещающих, что пришло сообщение.

— Ого, Гуля звонила мне, причем несколько раз.

— Я же говорю, она волнуется. Конечно, уже начало первого, но, может, не стоит тянуть до утра?

— Балетные поздно ложатся, — успокоил Машу отец. — Вечерние спектакли, сама понимаешь. Карьера заканчивается, а привычка остается. Не переживай, я уверен, что мы ее не разбудим.

Он набрал нужный номер, включив громкую связь. Мураталиева взяла трубку сразу, как будто сидела с телефоном в руках.

— Володенька, — сказала она быстро, чуть задыхаясь. — Володенька, как хорошо, что ты позвонил. Твой звонок означает, что девочка добралась. Она у тебя?

— Маша? Да, она у меня. Спасибо тебе, Гуля, что ты дала ей мой адрес.

— Слава богу, — выдохнула балерина. — Володя, слушай меня внимательно. Пусть девочка пока поживет у тебя. Слышишь? Ни в коем случае не отпускай ее обратно в Питер. Я сказала им, что понятия не имею, где ты и как с тобой связаться, так что какое-то время у вас будет.

— Какое время? — не понял отец, а Маша похолодела от страха. Все ее тело сковал холод, обычно называемый в литературе смертным. Она знала, чувствовала, что случилось что-то плохое. Очень плохое. Страшное. — Гуля! О чем ты говоришь?

— Об убийстве, — тихо сказала Алтынгуль и заплакала. — Я говорю об убийстве, Володенька. Алина убита. Ее убили прошлой ночью. И сейчас полиция ищет Машу, потому что считает ее главной подозреваемой.

Маша ушам своим не верила. Это что, шутка? Розыгрыш? Однако по лицу отца она видела, что тот предельно серьезен.

— На каком основании? — коротко спросил он. — Как убили мою мать?

— Ее ударили по голове тяжелой чернильницей, которая стояла на столе в кабинете. Удар пришелся прямо в висок. И на этой чернильнице, так же как и на лежащем в верхнем ящике стола мраморном пресс-папье, найдены отпечатки Машиных пальцев.

— Как и на канделябре, которым убили Антона, были найдены мои отпечатки, — проговорил отец сквозь зубы. — Этот мерзавец повторяется. Но в этот раз ему все так просто с рук не сойдет. Обещаю, я его найду. Я завтра же выезжаю в Питер.

— Володя, ты не понимаешь, что этого нельзя делать?! — почти закричала Алтынгуль. — Тот, кто тридцать лет назад подставил тебя, теперь подставил Машу. Ты, как никто другой, знаешь, что никто не будет разбираться, что произошло на самом деле. Они повесят убийство либо на нее, либо на тебя, если ты появишься в Питере. Сын-зэк, отсидевший за убийство любовника своей матери. Какая удобная версия.

— Гуля, не неси чушь, — потребовал Владимир Стрельников, бросив взгляд на дочь.

Маша по-прежнему молчала, будучи не в силах отойти от испытанного ею шока. Бабушку убили? Значит, это действительно не она тридцать лет назад совершила преступление, за которое отсидел ее сын. Ее смерть, как бы страшно это ни звучало, лучшее доказательство ее невиновности. И папиной тоже. Прошлой ночью он никак не мог нанести смертельный удар, находясь за тысячу с лишним километров от дома на пятой линии Васильевского острова.

Она сама добиралась сюда почти сутки. Хотя можно же ехать на машине. Тогда дорога займет часов пятнадцать-шестнадцать. Теоретически отец мог добраться в Питер, убить свою мать и вернуться в Никольск задолго до Машиного приезда. И даже пироги испечь. Она помотала головой, прогоняя незваные мысли. Вот ведь дурь какая. Спрашивается, и зачем отцу было бы это делать?

«Завещание», — промелькнуло у нее в голове. Если Алтынгуль все-таки успела предупредить папу по телефону, что дала Маше ее адрес? Именно от подруги детства он мог узнать, что Маша вообще появилась в квартире Стрельниковой, да не просто так, а с дальним прицелом на эту самую квартиру? До тех пор пока Алина не переписала завещание, а она вряд ли успела это сделать за ту неделю, что Маша провела в Питере, он — единственный наследник своей матери, а значит, квартиру на Васильевском острове и все имеющиеся в ней антикварные штучки по праву считает своими.

Кажется, все ее размышления читались на ее лице, потому что отец усмехнулся.

— Машутка, я не убивал свою мать, — сказал он твердо. — Я много лет ее не видел. Вчера днем я уехал на смену в лесу и вернулся оттуда только сегодня после полудня. Успел немного поспать и напечь пирогов. Они к твоему приходу уже остыли. У нас такие суточные вахты, понимаешь? Я валил лес на глазах еще двенадцати мужиков. Так что у меня, в отличие от прошлого раза, есть железное алиби.

Маша сморгнула, прогоняя неожиданно поднявшийся из глубин сознания морок.

— Прости, пап, — покаялась она. — Я сама не знаю, что на меня нашло.

— Володя. — Голос Алтынгуль в трубке звучал теперь спокойно, уверенно и даже властно. — Вам нельзя приезжать в Питер. У тебя есть алиби, а у девочки его нет. Спрячь ее куда-нибудь. У тебя есть фора по времени. Слышишь?

— Но я не собираюсь прятаться! — закричала Маша. — У меня тоже есть алиби. Я ехала в поезде, а потом в автобусе. У меня билеты остались.

— Билеты, к сожалению, ничего не доказывают, — заметила Алтынгуль. — Их можно купить и никуда не поехать.

— Меня провожал Матвей. Ваш сосед. Он подтвердит.

Она запнулась. Захочет ли благополучный профессор Вересов влезать в мутную историю с убийством? В конце концов, он действительно только посади Машу в вагон и ушел. Она могла успеть выйти еще до отправления поезда или сойти на ближайшей станции, вернуться в Питер, убить бабушку и на перекладных добраться до Никольска. Вот только какой мотив у нее может быть для убийства?

— Ты могла сойти с поезда, — озвучила ее мысли Мураталиева. — Если выяснится, что Алина успела переписать завещание в твою пользу, то мотив для убийства у тебя более чем весомый. Зачем ждать естественной смерти старухи, обладающей прекрасным здоровьем, если можно ускорить ее переход в мир иной.

— Я не стану прятаться, — повторила Маша. — Я вернусь в Питер и сделаю все, чтобы помочь следствию найти убийцу Алины. Почему-то мне кажется, что это тот же самый человек, который тридцатью годами ранее уже убил одного человека, не понеся за это никакого наказания. За него отсидел ты, папа. И сделал это только потому, что этот человек сумел убедить тебя в виновности твоей матери. Ты должен вспомнить все, что знаешь.

— А ведь ты права, Машутка. — Голос Владимира Стрельникова звучал даже весело. — Гуля, ты слышишь? А девочка-то права. Мы выезжаем в Питер, чтобы во всем разобраться. И клянусь, кем бы ни была эта сволочь, я ее достану.

— Вы — сумасшедшие, оба, — с горечью сказала Алтынгуль. — Поступайте как знаете, если не хотите слушать хороших советов. И имейте в виду, если кого-то из вас тоже убьют, я плакать не стану.

Выезжать решили немедленно. Конечно, папа предложил Маше поспать хотя бы пару часов, видел, что она валится с ног от усталости после долгой дороги. Однако она наотрез отказалась медлить.

— Посплю в машине. Или ты не хочешь ехать в ночь? Тебе нужно отдохнуть? Ты же сам сказал, что сутки провел на смене в лесу.

— Я потом поспал чуток, — пожал плечами Стрельников. — Я уже много лет могу обходиться несколькими часами сна. Такое вот наследие тюремного прошлого.

— А предупредить на работе, что ты уезжаешь?

— Напишу начальству, что беру срочный отпуск. За восемнадцать лет, что я работаю, отпуск брал всего один раз. Ездил в Питер — повидаться с Гулей. Ей тогда пятьдесят пять исполнилось. Конечно, балерины на пенсию выходят гораздо раньше, но она продолжала работать. Преподает-то она до сих пор, но до пятидесяти пяти все еще выходила на сцену. Блистательная, как всегда. Но пенсионный возраст стал барьером. В первую очередь психологическим. Она решила, что танцевать больше не станет, потому что уходить надо вовремя. И ушла. И разумеется, очень переживала. А я поехал ее поддержать. Устроил сюрприз, так сказать. Вот тогда я и брал отпуск в первый и в последний раз. Провел в Питере неделю, за которую умудрился ни разу не пересечься с матерью, живущей в той же парадной.

— Ты был так на нее зол?

— Зол? Не знаю, можно ли это назвать злостью. Мне казалось странным, что она так безоговорочно от меня отреклась. Я был уверен, что это она убила Антона, а потому считал, что она-то не может не понимать, что я не виноват, а молчу только из-за нее. Нет, я не рассчитывал на благодарность. Мама и благодарность — вещи несовместимые. Но все же в ее молчании, в отсутствии не то чтобы свиданий, но хотя бы писем, я считывал ее вину передо мной, которую она никак не может проявить публично. Вот это как раз было на нее очень похоже. А оказывается, она не убивала, а все эти годы искренне считала меня виновным. И не общалась со мной только потому, что действительно не хотела иметь ничего общего с убийцей, пусть даже это ее родной сын.

— Как тебя осудили, если ты так и не признал свою вину?

— Я молчал на следствии, никак не выгораживая себя. Боялся, что если найдутся факты, доказывающие мою невиновность, то неминуемо выйдут на маму. На орудии преступления — том самом проклятом канделябре — остались отпечатки моих пальцев. Следствие, а потом суд сочли это достаточным доказательством моей вины.

— Так же как сейчас они нашли мои отпечатки на орудии преступления при убийстве бабушки, — задумчиво проговорила Маша. — Вот только я молчать не собираюсь, потому что никого не убивала. И выгораживать мне некого.

— Ты трогала эту чернильницу, о которой сказала Гуля?

— Да, и пресс-папье тоже. Когда осматривала стол в поисках твоего адреса, а нашла тот злополучный дневник.

— У мамы не было моего адреса.

— Да, но тогда я этого не знала.

— Знаешь что, действительно поспишь в машине. Если ты — основная подозреваемая, то они обязательно пробьют биллинг твоего телефона, а значит, определят геолокацию. Объясняться со службами правопорядка проще на месте, чем отсюда. Собирайся, поехали.

Маша показала на свой неразобранный рюкзачок, сиротливо валяющийся в кухне.

— Мне нечего собирать.

— Тогда заверни остатки пирогов и залей чай вот в этот термос. Я его в лес беру. А я оденусь и кину в машину по-душку и плед.

Дорога до Питера заняла пятнадцать часов. Правильно Маша все рассчитала. Выехали они в час ночи и около половины пятого вечера припарковались во дворе бабушкиного дома на Васильевском острове. Двор был закрытым, но Маша позвонила Матвею Вересову, и тот их впустил. Ее расчет опять сработал, у профессора была машина, а значит, и ворота он смог им открыть.

Она позвонила Матвею, едва дождавшись восьми утра, минимального, по ее меркам времени, когда ранний звонок выглядел прилично. Маша немного боялась, что после случившегося он не захочет с ней разговаривать. Связь с подозреваемой в убийстве мало кого радует. Матвей взял трубку сразу, как до этого Алтынгуль, словно тоже не мог дождаться звонка.

— Маша, слава богу. А то я сам боялся тебе звонить, чтобы не подставить. Где ты? С тобой все в порядке?

— Да, Матвей. Я с папой. Мы едем в Питер. Вместе.

— Маша… Вы уже знаете?

— Про бабушку? Да. Нам Алтынгуль сказала. Матвей, почему ты мне сразу не позвонил, как только все стало известно? И да, как вообще узнали, что Алина… Что бабушки больше нет?

— Ее нашла пришедшая утром домработница. Она и вызвала полицию. Я обо всем узнал позже, когда вернулся домой из университета. Было уже довольно поздно, у меня же кружок по четвергам.

Да, профессор Вересов что-то говорил про кружок. Впрочем, сейчас это неважно. Вряд ли это он убил Алину Стрельникову. Не нужно быть большим провидцем, чтобы понимать, что это преступление уходит своими корнями в другое, давнее, случившееся тридцать лет назад, а в то время Вересов еще даже в школу не ходил.

— Когда я приехал домой, на месте все еще работали следователи. Домработница показала, что в квартире, кроме Алины Аркадьевны, жила еще ее внучка, то есть ты. Но тебя не было дома. У домработницы не оказалось номера твоего телефона. И ни у кого из соседей тоже, только у меня. Но я в этом не признался.

— Почему, Матвей? — чуть не закричала Маша. — Ты ведь не мог не понимать, что я не убивала бабушку.

— Конечно, нет. Я же сам посадил тебя на поезд, о чем и сказал следователю. Но тот ответил, что ты могла затеять эту поездку для отвода глаз, и после моего ухода сойти с поезда, вернуться домой и убить Алину Аркадьевну. Мол, как у основной наследницы, у тебя был мотив.

— Но мы даже не знаем, что написано в бабушкином завещании.

— Это уже известно. Следователи сразу это выяснили. Алина Аркадьевна переписала свое завещание в первых числах декабря. Квартира в нашем доме и все, что в ней находится, завещано тебе, Маша.

— Значит, когда она звонила в Новосибирск, делая свое неожиданное предложение, она уже изменила завещание, — проговорила Маша задумчиво. — Матвей, я не сходила с поезда и не убивала свою бабушку.

Почему-то ей было очень важно, чтобы именно профессор Вересов ей поверил.

— Да я в этом и не сомневаюсь, — заверил ее голос в трубке. — Я не сказал, что у меня есть твой телефон, просто чтобы уберечь. Узнавать о смерти бабушки от полицейского, по телефону, да еще находясь за тысячу километров от дома, не имея возможности глаза в глаза сказать хоть что-то в свое оправдание… В общем, я решил, что это неправильно. Они полиция, а значит, легко найдут твой номер и без моей помощи. Просто на это потребуется время, а у тебя будет некоторая фора.

О боже, Алтынгуль Мураталиева тоже твердила о какой-то форе. Сговорились они, что ли? Не нужна ей никакая фора, о чем она Вересову и сообщила, договорившись заодно о том, что он откроет им ворота, когда они подъедут к дому.

— Этот человек — твой друг? — спросил отец, когда Маша закончила разговор и отключилась.

— Какой человек? — не поняла она. — А, Матвей? Нет, он просто бабушкин сосед, живет на втором этаже, в трехкомнатной квартире. Мы случайно столкнулись на лестнице в тот день, когда был назначен новогодний прием, а потом еще один раз. Он произвел на меня благоприятное впечатление, и я обратилась к нему за помощью, когда хотела как-то скоротать время до поезда. Алтынгуль не оказалось дома, и Матвей приютил меня. Он профессор искусствоведения и на этой почве сотрудничает с полицией. Ищет украденные шедевры и помогает определить их подлинность. По крайней мере, я так поняла.

— Специалист по антиквариату? А ведь в доме твоей бабушки его немало. От отца осталась весьма приличная коллекция. Он же был адвокатом, специализировался на вопросах коррупции. Среди его клиентуры значилось немало очень богатых чиновников, да и представители криминалитета встречались. В конце восьмидесятых — начале девяностых его услуги были крайне востребованными и весьма неплохо оплачивались. А деньги тогда быстро превращались в фантики, так что все свободные средства отец вкладывал в произведения искусства и антикварные предметы быта. Незадолго до своей смерти он даже купил подлинник Вермеера. А это, сама понимаешь, баснословные деньги. Так что этот сосед вполне мог посадить тебя на поезд, чтобы убедиться, что ты точно уехала, а потом пробраться в квартиру, чтобы похитить немалые ценности. Будучи соседом, он точно знал, что в квартире до утра не будет никого, кроме восьмидесятилетней старухи.

От абсурдности подобного предположения Машу даже пот прошиб.

— Папа, это же чушь какая-то! — в сердцах воскликнула она. — Матвей — известный профессор, уважаемый человек, сотрудничающий с полицией. И для того чтобы похитить ценности, о них надо знать, а я не уверена, что он вообще когда-либо бывал в ее квартире.

В этом месте Маша осеклась, потому что в квартире Алины Стрельниковой совершенно точно неоднократно бывал Артем Басицкий, лучший друг Вересова. А что, если Артем был наводчиком, рассказавшим про несметные сокровища, хранящиеся в квартире, а Матвей задумал и организовал их похищение? Она сердито покачала головой.

— Пап, если бы даже Вересов действительно знал об антиквариате и спланировал ограбление, зачем он вообще ждал моего появления? Много лет Алина жила одна, и украсть все, что хочется, можно было давным-давно. А если бы я не отправилась на твои поиски?

— Тогда, возможно, сейчас полиция разбиралась бы не с одним, а с двумя трупами, — буркнул отец.

— Папа, но за что тогда убили Антона? Тридцать лет назад Матвей еще был детсадовцем, не разбирающимся в антиквариате, — привела Маша свой последний аргумент. Зашла, так сказать, с козырей.

— Никто пока не доказал, что эти убийства связаны. — Владимир Стрельников не сдавался.

— Папа, ты же и сам в это не веришь. Бабушка жила в своем тесном, очень замкнутом мирке, состоявшем из тех же самых людей, что и тридцать лет назад. И все это время никто не посягал на имеющиеся у нее в доме ценности. А убили ее только после того, как в доме появилась я и начала интересоваться событиями давно минувших дней, да так сильно, что даже отправилась искать тебя, человека, отсидевшего за то давнее убийство по облыжному обвинению.

— Это может быть простым совпадением.

— Не верю я в такие совпадения, — горячо сказала Маша. — И ты не веришь.

— Не верю, — признался отец. — Просто пытаюсь проговорить все версии. Даже маловероятные.

— Но начать лучше с самых вероятных, — упрямо стояла на своем Маша. — Папа, ты когда-нибудь думал, кто мог убить Антона Бакалова, если не бабушка? С чего ты вообще взял, что это она?

— Да с того, что я незадолго до этого слышал, как она назначала Антону встречу на лестнице.

— Слышал?

— Да. Я, прости за подробности, был в туалете. И из-за двери слышал, как мама сказала: «Антон, нам надо поговорить». Он ответил, что вроде бы как они уже обо всем поговорили и что он за сегодня уже и так страшно устал от разговоров, а она ответила, что это очень важно. И тогда он сказал, что можно выйти на лестницу.

— Зачем им было выходить на лестницу? Они оба жили в этой квартире, могли пройти в кабинет. Ты точно знаешь, что собеседницей Бакалова была бабушка?

— А кто еще? Я хоть и не жил с мамой уже пять с лишним лет, вряд ли мог перепутать ее театральный, хорошо поставленный голос с чьим-то еще. К тому же когда я вышел из туалета, в коридоре была именно она. Она еще так ласково-ласково погладила Антона по щеке. Словно попрощалась.

— Ну да. Если исходить из записи в дневнике Алины, то разговор у них утром действительно был. Тот самый, в котором Бакалов признался Алине в страстной любви, а она ответила, что никогда не ответит ему взаимностью. Странно, что она захотела еще что-то ему сказать. Да еще в такой неблагоприятной обстановке. Папа, а что в этот момент делали все остальные гости? Ты должен поминутно вспомнить, что вообще происходило в тот вечер.

Отец из-за руля покосился на нее.

— Ты понимаешь, что это невозможно? Тридцать лет прошло.

— Понимаю. Но вспомнить надо.

— Хорошо, я подумаю, но не сейчас, — угрюмо согласился отец.

— Папа, а как ты оказался в Никольске? Почему именно там?

Отец пожал плечами.

— Место ничуть не хуже, чем любое другое. Я в колонии записался лес валить. Не мог сидеть без дела. Поднаторел в этом занятии, надо сказать. Когда вышел, в Новосибирск вернуться не смог, в Питер не захотел. Решил податься к приятелю по колонии, с которым мы вместе на лесоповале работали. Он как раз из Никольска. Тут тогда черные лесорубы вовсю промышляли, вот я к ним и подался. Начальник наш, тоже судимый, всю округу в страхе держал. Молодой совсем парень, ему тогда едва за двадцать было, на зону он еще по малолетке попал. И нашему брату, зэку, помогал. В общем, вместе с ним и поднимались. У меня ж образование высшее, техническое. Теперь-то он легальный бизнесмен, владелец крупных лесозаготовительных компаний да парочки заводов. А я за техническую часть у него отвечаю, и сам, по памяти, в лес на смены выхожу. Проверяю на практике, чтобы все работало. Денег у меня полно. А тратить их особо не на что. Дом вот купил себе, своими руками перестроил, оборудовал. Машина опять же. Остальное — в деле крутится. Одному много ли надо?

— А почему ты один, папа? — тихо спросила Маша.

Отец опять непонятно усмехнулся.

— Сначала не доверял никому. Больно было приближаться, чтобы потом снова потерять. Не мог я, не перенес бы. Да и маму твою долго еще любил. Вот оно как бывает. Да и не было никого, кто бы мог мне в душу влезть. Те, кто соглашались пригреть мужика на пятом десятке с тяжелой статьей за плечами, мне были не нужны, а остальные шугались от меня, как от огня. А когда уже на ноги стал да все уже поняли, какой я хозяйственный, спокойный и непьющий, так уже вроде как и актуальность пропала. Привык я один.

— Папа, в тюрьме трудно было?

— Ну, в тюрьме я недолго был, до суда только. А потом в колонии строгого режима, на лесоповале. А насчет трудно? Я тебе так скажу, дочка, везде люди есть. Везде нелюди. С первыми легче, когда вместе. А от вторых нужно держаться подальше. Вот и вся наука. Нехитрая, надо сказать. Там ее быстро постигаешь.

— Папа, кто был твоим адвокатом? Гуров? — спросила Маша, которой вдруг показалось это важным. — Может, он специально сделал так, чтобы тебя осудили максимально строго, чтобы остаться при маме единственным близким человеком?

— Да какой Гуров. — Отец покачал головой. — Он же всегда был адвокатом по административным делам, а не по уголовке. В отличие от отца. Адвокат у меня был из той самой коллегии, где и папа работал. И старался он, как мог. Вот только я ему по известной тебе причине совсем не помогал. А Викентию Аполлинарьевичу я никак не мешал. Новосибирск от Питера далеко. Да и в ссоре мы с мамой долгое время были. И даже когда помирились, сильно не сблизились. Нет, Викеша тут ни при чем. Ты вот что, Машутка, я сейчас на заправке остановлюсь, а ты перебирайся назад и поспи немного. Путь нам еще предстоит долгий.

Маша действительно поспала, но недолго, часа два. Сон не шел во взбудораженную последними событиями голову. Повертевшись на неудобном сиденье, она поняла, что вряд ли заснет снова, а потому достала из рюкзака тот самый детектив, к которому никак не могла приступить. Его название почему-то казалось ей неслучайным. «Тень Вермеера». И ее дед незадолго до своей смерти якобы приобрел картину Вермеера. Ну да, в бабушкиной спальне на стене действительно висела какая-то картина. Но в спальню Маша по старой привычке не заходила, только видела через порог, так что картину особо не рассматривала.

Она открыла книгу и неожиданно для себя так увлеклась детективным сюжетом, что проглотила ее одним махом. Жанр книги представлял собой классический арт-детектив с элементами триллера и исторической загадки. Действие происходило в Бостоне, Амстердаме и Санкт-Петербурге, а флешбэки отправляли читателя в Голландию семнадцатого века.

Итак, в Бостонском музее Изабеллы Стюарт Гарднер произошло дерзкое ограбление. Прямо накануне выставки «Свет и тишина: Вермеер и его эпоха» неизвестные грабители произвели подмену картины «Концерт». Подлинник исчез, а на его месте обнаружилась копия безупречного качества. Специализирующая на музейных ограблениях следователь ФБР Анна Ван дер Меер привлекла к расследованию русского ученого Ивана Бессонова, считающегося одним из лучших в мире специалистов по искусствоведческому анализу.

Бессонов, изучив обрывок представленной ему Анной копии, обнаружил, что она выполнена с использованием настоящих пигментов семнадцатого века и техники, которую мог знать только сам Вермеер. По просьбе Бессонова Анна Ван дер Меер отправилась в Амстердам, откуда уехала много лет назад в результате семейной драмы, и в архиве нашла запись, датируемую 1675 годом: «Ян передал тетрадь с составом своему ученику, имя которого не названо».

Исследуя биографию Вермеера, Анна выяснила: у него был тайный ученик — подмастерье Питер ван Хейсен, изгнанный за «дерзкое подражание». В церковных книгах нашлась и запись о его переезде в Россию в 1680 году. Анна пришла к выводу, что именно Ван Хейсен и создал те копии, которые спустя века использовали фальсификаторы. В гостинице, где она остановилась, на нее совершили покушение. Спасла Анну неизвестная женщина в черном, которая посоветовала героине срочно уехать из страны.

В Санкт-Петербурге Иван Бессонов в архиве «Русского музея» нашел письмо купца Ивана Щукина, который сообщил, что приобрел у некоего голландца картину с «играющей на клавесине девкой», и посетовал, что подлинность полотна сомнительна, а вот краски дивны. Проведя огромную работу, Бессонов установил, что продавцом картины являлся некий Александр Гессен, потомок того самого Ван Хейсена, который украл секрет красок Вермеера. Узнав об этом, Анна срочно выехала в Петербург. Вместе с Бессоновым они пришли в квартиру на Мойке, где когда-то жил Гессен, а ныне обитала одинокая старушка, всю жизнь проработавшая аккомпаниатором в филармонии.

Дочитав до этого места, Анна отложила книгу. Описание старушки как нельзя лучше подходило Полине Григорьевне Басицкой, как будто героиню просто списали с пожилой соседки. Вот только Басицкая вовсе не одинока и живет не на Мойке, а на Васильевском острове.

Маша усмехнулась тому, как вымысел может перекликаться с реальностью, и снова погрузилась в книгу. Роман оказался не только неожиданно увлекательным, но и написанным хорошим литературным языком, нечасто встречающимся у современных авторов. Почему в библиотеке за экземплярами Артема Воронцова стояла очередь, Маша теперь прекрасно понимала.

Она стала читать дальше. Старушка показала Анне и Бессонову найденный при ремонте тайник, в котором лежал блокнот. В нем напарники обнаружили эскизы нескольких работ Вермеера, в том числе и «Концерта», а также формулу «вечного лака», которую изобрел Вермеер.

Анна получила распоряжение руководства вернуться в Бостон, ведь в ограблении музея признался куратор выставки Маркус де Врис. Имитировав ограбление, он пытался скрыть пропажу оригинала «Концерта» из музейного хранилища десять лет назад. Тогда, чтобы закрыть долги, он согласился заменить картину переданной ему точной копией, и сейчас просто заметал следы.

Маркус, с которым у Анны в прошлом был роман, детально описал заказчика, передавшую ему копию «Концерта» для подмены картины. Ею оказалась женщина в черном, похожая на ту, что в Амстердаме спасла Анну от смерти. Анна и Бессонов решили поймать фальсификаторшу на живца. Они пустили слух, что, проводя свои научные изыскания, Бессонову удалось отыскать в запасниках «Русского музея» неизвестный подлинник картины Вермеера.

Это не просто открытие, а сенсация, ведь до того считалось, что ни в музеях, ни в частных коллекциях в России не хранится ни одной работы знаменитого художника. Иван обещал озвучить новость о своем открытии на крупной международной конференции на следующей неделе. Накануне этого события в квартиру Бессонова заявилась та самая женщина в черном. Она представилась Александрой Гессен, главой синдиката, который уже несколько десятилетий создает подделки самых известных картин Вермеера, используя рецепты Ван Хейсена, потомком которого якобы является преступница.

Она предложила Ивану заменить его находку на точную копию и обещала изготовить ее за несколько дней. Ей только нужно пробраться в музей, чтобы сфотографировать картину с разных ракурсов. Взамен Александра Гессен обещала отдать Бессонову подлинник «Концерта».

Ученый удивился, что картина до сих пор не продана в тайную частную коллекцию, ведь ее похитили много лет назад. Александра Гессен утверждала, что ее синдикат ведет не продажу редких подлинников, а «игру с вечностью», цель которой доказать, что искусство — всего лишь иллюзия.

Согласившись, Бессонов привел Александру Гессен и ее сообщника в ловушку, приготовленную сотрудниками Интерпола. Сообщника арестовали, но вот Александре удается скрыться. Анна Ван дер Меер увезла оригинал «Концерта» обратно в Бостон. Ивану Бессонову предстояло изучить провенанс найденной им картины и, в первую очередь, установить, принадлежит она кисти Вермеера или его неблагодарного ученика Питера Ван Хейсена.

Маша закончила читать и захлопнула книгу с явно открытым финалом. Является ли женщина в черном потомком Ван Хейсена или это придуманный преступницей миф, а также кисти Вермеера ли принадлежит найденная в Русском музее картина? Впрочем, по большому счету, по задумке автора, это совершенно неважно. Роман оставлял более глубокое послевкусие, ставя вечные для любого искусствоведа вопросы. Где заканчивается искусство и начинается обман? Может ли ученик стать равным учителю или даже превзойти его? Можно ли убить за иллюзию совершенства?

Да, надо обязательно прочитать и другие творения Артема Воронцова. Хочется верить, что они так же хороши, как это.

— Звони своему приятелю, — вмешался в ее размышления голос отца. — Мы уже подъезжаем. Скоро будем дома.

Маша посмотрела в окно, где мелькали дома Литейного проспекта. Она всего неделю прожила в Питере, но уже неплохо ориентировалась в центре. Сейчас они свернут на Университетскую набережную, а оттуда до дома Алины Стрельниковой рукой подать. Точнее, теперь уже до ее, Машиного дома. Мысль, что она так и не успела по-настоящему узнать свою бабушку, да еще и рассталась с ней нехорошо, не подозревая, что видит в последний раз перед смертью, заставила горло болезненно сжаться.

Да, Алина Стрельникова была эгоистичным, не очень добрым и мало отзывчивым человеком, но ее убийцу надо найти и наказать. Маша дала себе честное слово, что сделает для этого все, что сможет.

Очевидное — невероятное! Так Матвей Вересов оценивал свое отношение к случайно новой знакомой, поселившейся по соседству Марии Владимировне Стрельниковой. Очевидным являлся тот факт, что молодая женщина понравилась Матвею, а невероятным, что подобное стало возможным. К женщинам он был равнодушен. Точнее, с тех пор, как ему исполнилось тринадцать, они вызывали в нем вполне естественный физиологический интерес, но этим разделом биологии он и заканчивался.

Ни одна женщина еще не заставила его сердце биться быстрее. Еще ни от одной он не терял голову. Еще ни одна женщина не оказывалась способна отвлечь его от работы. И вот на тебе. О Марии Стрельниковой он думал гораздо больше допустимого, и даже написание нового романа забросил, чего раньше никогда не случалось.

Открыв ворота после ее звонка, он неожиданно для самого себя вышел встречать их с отцом на улицу. Даже ботинки не стал натягивать и накидывать пальто, а выскочил, как был, в любимом твидовом пиджаке и джинсах, которые не успел снять, вернувшись из университета. Он так торопился домой после занятий, чтобы Маше, обратившейся к нему с просьбой о воротах, не дай бог, не пришлось его ждать, что минимум два раза нарушил правила дорожного движения, чего не делал никогда. Теперь штраф придет.

— Здравствуйте. Маша, я ужасно рад тебя видеть.

— Здравствуй, Матвей. Знакомься, это мой папа Владимир Павлович.

Высокий, крепкий, седовласый мужчина протянул ему руку. Рукопожатие у него тоже было крепкое, Вересов еле сдержался, чтобы не поморщиться, взгляд испытывающий.

— Значит, это вы помогаете моей дочери? Спасибо!

— Не за что. Проходите, я вас чаем напою. Да вы и голодны с дороги, наверное.

— Нет, Матвей, спасибо, но мы лучше, наверное, сразу домой, — отказалась Маша.

— У вас не получится домой, — покачал головой Матвей. — Полиция опечатала квартиру. Тебя не было, а Галина Ивановна там не живет, так что и находиться права не имеет.

— И что же делать? — Маша, похоже, растерялась. — В гостиницу ехать, пока все не выяснится?

— Ну, зачем же в гостиницу. Я же говорю, поднимайтесь ко мне. Ты позвонишь следователю, он оставил мне свой телефон, а до разговора с ним можете оставаться у меня. Места хватит.

— Зачем же нам вас стеснять? — покачал головой Стрельников. — Я думаю, нас и Гуля приютит.

— Да разберемся мы, проходите. — Мороз, сопровождаемый ветром, привычное для Питера дело, проникал под пиджак, кусал щиколотки, не защищенные домашними тапочками.

Матвей поежился.

— Ой, да ты же совсем замерз, — заметила наблюдательная Маша. — Папа, заходи скорее в подъезд. Воспользуемся гостеприимством Матвея. Пока я звоню следователю, ты узнаешь, дома ли Алтынгуль, и после этого все решим.

— В парадную, — машинально поправил ее отец.

Матвей улыбнулся. Питер — это навсегда. Вот уже тридцать лет Стрельников здесь не живет, но по-прежнему называет подъезд парадной.

Пока Вересов колдовал над заварочным чайником, Маша набрала номер, который он ей дал.

— Мне нужен следователь Миронов Игорь Михайлович, — сказала она.

Для разговора гостья вышла в коридор, но совершая нехитрые действия — накрывая стол к чаю, — Вересов прислушивался к беседе, которую она вела, угадывая ответы невидимого собеседника. Маша предлагала немедленно прийти в следственный отдел по Василеостровскому району, чтобы дать показания, но следователь неожиданно заявил, что приедет сам. Ну да, хочет своими глазами посмотреть на реакцию подозреваемой, когда та попадет внутрь опечатанной квартиры.

Сегодня днем Матвей переговорил с человеком, с которым сотрудничал при расследовании преступлений, связанных с предметами искусства, и тот заметил, что предъявить Марии Стрельниковой особо нечего.

— Повезло твоей знакомой, что она непосредственно перед преступлением уехала из города, — заметил тот. — Это задача следствия, доказать, что она сошла с поезда. Сама она ничего доказывать не должна. Презумпцию невиновности никто не отменял. Правда, может статься, что она специально уехала для создания себе безупречного алиби, а убийство старушки совершил ее сообщник, зная, что ночью потерпевшая останется одна.

— Нет у нее никаких сообщников, — устало сказал Матвей. — Она только десять дней как приехала. Кроме меня, никого не знает.

— А вот об этом ты, пожалуй, молчи, — мудро заметил собеседник.

Следователь появился минут через двадцать, они даже чай допить не успели. Хмуро посмотрел на Вересова, открывшего дверь.

— Кажется, вы уверяли, что у вас нет связи с гражданкой Стрельниковой. А на деле, как я погляжу, у вас настолько близкое знакомство, что и провожать на вокзал вы ее отправились, и о времени приезда осведомлены.

— Мы соседи, должны помогать друг другу. Я встретил Марию Владимировну и Владимира Павловича у входа в дом и, разумеется, зная, что их квартира опечатана, пригласил их к себе.

— Квартиру я сейчас открою, — заметил следователь. — Только паспорта предъявите, пожалуйста. Начнем с вас, девушка.

Маша протянула свой паспорт.

— Так, значит, это вы — та самая пропавшая внучка.

— Я не пропавшая, — спокойно пояснила Маша. — Я уезжала в Никольск к своему отцу. Как только узнала о случившемся, сразу вернулась обратно.

— От кого узнали? От гражданина Вересова Матвея Ильича?

— Нет. Матвей Ильич мне не звонил. Папа позвонил другой нашей соседке, которая ему и сообщила о смерти бабушки.

— Значит, к Алтынгуль Мирлановне Мураталиевой у меня будут дополнительные вопросы. Она уверяла, что не знает, где вы.

— Она и не знала, — покачала головой Маша. Она вообще вела себя со спокойной уверенностью, что Вересов, да и следователь тоже, не могли не оценить по достоинству. — Когда я уезжала, я не смогла ее предупредить, потому что соседки не было дома. Позвонить мне она не могла, я не оставляла свой номер телефона. Про то, что я уехала, знал только Матвей Ильич, но о смерти бабушки мне не сообщал.

Словами она пользовалась виртуозно. Это Матвей, как писатель, тоже отметил. В том, что она сказала, не было ни слова неправды. Но и всей правды тоже. Молодец, девочка, что не врет. Ведь маленькая ложь, как известно, рождает большое недоверие.

— А вы, значит, Владимир Стрельников. — Следователь повернулся к Машиному отцу. — Покойной кем приходитесь?

— Сыном. — Он протянул Миронову свой паспорт.

— В прошлом, как я знаю, осужденный по статье сто второй уголовного кодекса РСФСР за умышленное убийство, совершенно при отягчающих обстоятельствах, и приговоренный к двенадцати годам лишения свободы.

— Отбыл наказание полностью, — подтвердил Стрельников, глядя следователю прямо в глаза.

— Когда вы видели свою мать в последний раз?

— На суде, который состоялся в апреле 1996 года.

Следователь, похоже, был ошарашен.

— Ваша мать ни разу не приезжала к вам в колонию?

— Нет.

— Вы вышли на свободу восемнадцать лет назад. И не предприняли попытки увидеться с ней?

— Нет.

— Почему?

— Это наше с ней личное дело. Точнее, теперь уже только мое.

Взгляд у Миронова стал цепкий, злой.

— Хорошо. Сейчас мы поднимемся в квартиру потерпевшей, и там я поговорю с вами обоими, по отдельности.

— Я могу пойти с ними? — вмешался Матвей.

Следователь оценивающе посмотрел на него.

— Можете. Если мне понадобятся понятые, будете одним из них. Но в разговор не встревать. Это понятно?

Матвей заверил, что полностью. Порог стрельниковской квартиры он переступил впервые. В отличие от своего друга Артема, который частенько сопровождал сюда свою бабушку, никаких поводов для подобного визита у него не было. Поэтому теперь, дождавшись, пока Миронов уединится на кухне с Владимиром Павловичем, он попросил у Маши разрешения осмотреть квартиру.

— Да, пожалуйста, — устало бросила она, с некоторой опаской застыв на пороге одной из комнат, видимо своей.

— Как ты думаешь, я могу зайти внутрь?

— Вполне, — кивнул Вересов. — Осмотр тут давно закончен. Ничего затереть и испортить ты не сможешь.

Она зашла в комнату, кинула на кровать рюкзак, без сил опустилась рядом.

— Никак не могу себе простить, что уехала, — сказала она через силу. — Если бы я осталась дома, то бабушка не встретилась бы с убийцей один на один. Может быть, я смогла бы ему помешать.

Матвея даже в жар бросило от подобного предположения.

— Это счастье, что тебя не оказалось дома. В лучшем случае убийца бы подставил тебя. Он и так сделал все, чтобы именно ты считалась подозреваемой. Если бы ты не уехала, то тебе было бы крайне трудно доказать, что это не ты убила свою бабушку.

— А в худшем? — уточнила Маша после некоторого молчания.

— А в худшем Галина Ивановна нашла бы наутро два трупа, а не один. Маша, я предупреждал, что твоя затея, связанная с прошлым, может привести к беде. Как видишь, я был прав. Но теперь нам не остается ничего другого, как докопаться до правды. Этот человек продолжил убивать, потому что почувствовал опасность, и теперь не остановится.

— Нам?

— Ну да. Ты же не думаешь, что я оставлю тебя без защиты?

В ее глазах Вересов прочитал легкое сомнение, ему даже обидно стало.

— Ладно, — помолчав, сказала она. — Ты квартиру хотел посмотреть. Пойдем, покажу.

Матвей попытался разгадать секрет ее спокойствия.

— Маша, а ты вообще не переживаешь за отца? — спросил он с легким любопытством. — Все-таки он отсидел за убийство, совершенное в этой квартире. И ты его совсем не знаешь.

— Вообще не переживаю, — ответила она все так же спокойно. — Мой отец отсидел за убийство, которого не совершал. И то, что я много лет его не видела, не говорит о том, что я его не знаю.

— Жертва судебного произвола? — усмехнувшись, спросил Вересов.

— Нет. Суд признал его виновным на основании существующих улик, точно таких же, как и у меня сейчас. Папа свою вину так и не признал, а сотрудничать со следствием отказался, потому что был уверен, что убийство совершила бабушка.

— Что-о-о?!

Нет, ей все-таки удалось его изумить!

— То-то и оно, — кивнула, понимая его изумление, Маша. — Они тридцать лет отказывались встречаться друг с другом, потому что каждый считал другого убийцей. Вот я всегда была убеждена, что людям нужно разговаривать, чтобы между ними не возникало такого чудовищного непонимания. Моя семья разрушилась из-за того, что папа и бабушка просто не поговорили друг с другом. А настоящий убийца избежал наказания, вышел сухим из воды. И сейчас убил снова. Я не переживаю за отца, Матвей, потому что на момент смерти бабушки у него есть легко проверяемое железное алиби. Но я не понимаю одного. Почему преступник тридцать лет спокойно жил, не боясь, что ему может грозить разоблачение, а сейчас снова пошел на преступление?

— Ты правда не понимаешь? — изумился ее вопросу Вересов.

Она кивнула.

— Да потому что в Питере появилась ты, — серьезно пояснил он. — Ты поселилась у бабушки, узнала всю эту старую историю, и не просто узнала, а взялась ее расследовать. Ты нашла адрес своего отца и поехала к нему, а это означало, что он в любой момент мог приехать сюда. Ты могла заставить их с Алиной Аркадьевной помириться; правда, что твой отец невиновен, неминуемо бы всплыла, и тогда твоя бабушка могла догадаться, кто на самом деле виновен в том давнем преступлении.

— Тридцать лет назад Антон Бакалов помирил папу с бабушкой, — медленно проговорила Маша. — И его убили. Сейчас, когда возможность примирения лишь замаячила на горизонте, снова произошло убийство.

— И остается только радоваться, что его жертвой стала не ты.

Маша хотела запротестовать, но не успела, потому что следователь позвал ее на кухню. Матвей вышел вместе с ней в коридор, где уже стоял, растерянно озираясь, Владимир Стрельников.

— Я не был в этой квартире тридцать лет. И уже тогда я чувствовал себя здесь чужим. Такое странное чувство. Словно мне нужно осмотреться в случайном чужом доме.

— Давайте осматриваться вместе, — предложил Матвей.

Вдвоем они прошли в гостиную, где стоял большой стол, за которым, видимо, и собирались многочисленные гости Алины Стрельниковой. Затем остановились на пороге кабинета, того самого, где старую актрису нашли убитой.

— А где мел? — спросил Владимир Павлович.

— Простите, что? — не понял Матвей.

— Контуры трупа обычно обводят мелом. Маму нашли в этой комнате; после того как тело увезли, квартиру опечатали. Домработница попасть сюда не могла. Кто стер мел?

Вот он про что. Матвей усмехнулся.

— В современной криминалистике уже не обводят контуры мелом, — мягко сказал он. — Эта практика давно ушла в прошлое. Да и раньше это больше делали для криминальных сводок, а не для следствия. В СМИ было запрещено публиковать фотографии мертвых тел, поэтому делали снимки с меловыми контурами, чтобы показать обстановку, но не демонстрировать саму жертву. Еще контуры использовали как подстраховку для фиксации места преступления, потому что фотографии могли не получиться. С нынешними технологиями подобное невозможно, так что никто не затаптывает место происшествия.

— Для искусствоведа вы неплохо осведомлены, — заметил Стрельников, и Матвей прикусил язык, понимая, что глупо попался.

Такие детали об осмотре места происшествия в прошлом и настоящем он знал не как профессор искусствоведения Матвей Вересов, а как автор детективов Артем Воронцов. Но вот только знать об этом не обязательно, а уж семейству Стрельниковых тем более. Матвей ревностно оберегал свою главную тайну не для того, чтобы случайно раскрыть ее человеку, которого он видел в первый раз в жизни.

— Люблю смотреть детективные сериалы, — коротко ответил он. — Guilty pleasure, знаете ли. Грешное удовольствие.

Обходя квартиру, Матвей обращал невольное внимание на имеющийся в ней антиквариат. Его было не так уж и много. К примеру, в гостиной в буфете стояли два антикварных фарфоровых сервиза: один столовый, другой чайный, но еще одна полка пустовала. На комоде он заметил серебряный подсвечник с изображением девушки с арфой. Такие подсвечники, он знал, коллекционировали парой. Конкретно к этому прилагался еще второй — тоже с девушкой, но с флейтой, однако он отсутствовал. На стенах висели картины. Неплохие, хотя и не запредельно дорогие. Однако на слегка выцветших обоях — все-таки ремонт, пусть и достаточно современный, не советских времен, делали в квартире довольно давно — виднелось квадратное пятно от висевшей тут когда-то картины. Второе такое же пятно обнаружилось и в кабинете. Интересно, старушку все-таки убили с целью ограбления?

— В квартире что-то пропало? — спросил Вересов у Стрельникова.

— Понятия не имею. Я же говорю, что тут давно не был. Нужно спросить у Маши.

Вслед за Владимиром Павловичем Матвей дошел до спальни старой актрисы. Машинально обратил внимание на застеленную постель. Значит, убийца пришел еще до того, как Стрельникова собралась ложиться спать. И разговаривали они в кабинете, а не в спальне или в гостиной. Значит, встреча была деловая?

Заходить в женскую спальню, пусть даже и принадлежавшую восьмидесятилетней даме, ему было слегка неудобно, но он зачем-то все равно переступил порог, влекомый непонятным любопытством. Хотя почему непонятным? Все, что он сейчас видит, можно будет использовать в книге. Не в этой, так в следующей.

На противоположной кровати стене висела картина. Точнее, репродукция картины, которую он, разумеется, сразу узнал. Странно. Очень странно, ведь все остальные, хотя и не очень многочисленные произведения живописи, являлись подлинниками. Их, насколько он знал, собирал муж актрисы, адвокат Павел Стрельников. Неувязка зацепила мозг, потому что репродукция выбивалась из цельного образа квартиры, нарушала гармонию. Вересов не любил, когда гармония нарушалась.

— Вермеер. — Его спутник заметил интерес Вересова к висящей на стене картине. — Последнее приобретение отца. Он купил его незадолго до смерти. За пару месяцев, если точнее. Отец ею страшно гордился.

— Это копия, — заметил Вересов. — В России нет ни одного подлинника Вермеера, ни в музеях, ни в частных коллекциях.

— Да, отец так и говорил мне, когда показывал эту картину. — Стрельников засмеялся. — Он гордился именно тем, что является единственным в нашей стране владельцем подлинного Вермеера. И еще тем, какую сумму за нее выложил. Мол, спрятал деньги от инфляции и обесценивания.

— Боюсь, что вашего отца обманули, — мягко сказал Матвей. — Это «Концерт» Яна Вермеера, созданный между 1663 и 1666 годами. Подлинник написан маслом на холсте и изображает трех музыкантов: девушку, играющую на клавесине, мужчину с лютней и поющую женщину. При этом клавесин украшен росписью с видом Аркадии, на полу лежит виола да гамба, а на стене комнаты висят две картины: пасторальный пейзаж и «Сводница» Дирка ван Бабюрена. Картина долгое время не упоминалась ни в каких источниках. Известно только, что в 1696 году ее продали в Амстердаме, и почти сто лет о ее местонахождении было доподлинно не известно. Лишь в 1892 году на аукционе в Париже ее приобрела Изабелла Стюарт Гарднер за пять тысяч долларов. Смешные по нынешним временам и огромные тогда деньги. Вскоре она основала музей в Бостоне и повесила их рядом — картину Вермеера и оригинал ван Бабюрена, чтобы зрители могли сами сравнить две версии «Сводницы».

Стрельников слушал его внимательно. На пороге спальни появилась его дочь в сопровождении следователя.

— В марте 1990 года «Концерт» крали из бостонского музея, — продолжил свою неожиданную лекцию Вересов. — Грабители проникли туда под видом полицейских, якобы приехавших на вызов. Они сковали руки охранников, открывших им дверь, наручниками, забрали полтора десятка очень известных картин, в число которых входил «Концерт», стерли записи с камер и скрылись. По настоящее время картина считается пропавшей без вести, и это самое дорогое из украденных и пропавших произведений искусства, на сегодня его стоимость оценивается примерно в четверть миллиарда долларов.

— Сколько? — присвистнул следователь Миронов.

Стрельников и его дочь молчали. Выражение лица у Маши было странное.

— Ну да. Неплохая инвестиция для полотна, изначально купленного за пять тысяч, превратившихся за век с лишним в двести пятьдесят миллионов. Правда, я не представляю, как и кому можно его продать, не привлекая внимания Интерпола.

— И что же, за столько лет никаких следов? — спросил следователь.

— Ни малейших, — покачал головой Вересов. — В 2013 году ФБР заявило, что установило личности похитителей, но не назвало их имена. Сами грабители к тому моменту были уже мертвы, а след полотна потерян.

— Почему бы и не допустить, что «Концерт» оказался в России? — пожал плечами Стрельников. — В начале девяностых здесь был разгул криминала, и скупка краденых ценностей являлась не самым распространенным, но все-таки довольно часто встречающимся преступлением. Мой отец был блестящим адвокатом, и я очень его любил, но это не отменяет того факта, что он защищал криминальных авторитетов и очень неплохо на этом зарабатывал. Не думаю, что он бы отказал себе в удовольствии приобрести подлинник Вермеера, даже зная, что он краденый. К сожалению, моральные качества обоих моих родителей оставляли желать лучшего.

— Владимир Павлович, не знаю, огорчу я вас или утешу, но смею заверить, что висящая на стене картина — копия. И даже не очень хорошая. Уж в этом-то я точно разбираюсь.

— Постойте! — воскликнула Маша. — Я же только сегодня прочитала книгу, в которой все это описано. Она называется «Тень Вермеера», написана очень модным автором детективов Артемом Воронцовым. И там идет речь про «Концерт» Вермеера, украденный из музея в Бостоне. Точнее, о подделке, написанной учеником художника. И след преступников как раз ведет в Россию. Вот, смотрите, я вам сейчас ее покажу.

Она метнулась в свою комнату, вернулась с оставленным там рюкзаком, вытащила из него книгу в мягкой обложке и отдала следователю, требовательно протянувшему руку. Профессор Матвей Вересов, сиречь писатель Артем Воронцов чувствовал себя так, словно земля разверзлась у него под ногами.

Маша сразу поняла, что в глазах следователя выглядит действительно подозрительной личностью. Ее электронный билет в Вологду он воспринял, по крайней мере, скептически.

— Вы могли купить его для отвода глаз, — озвучил он ту самую версию, о которой предупреждала Мураталиева, да и профессор Вересов тоже. — Даже если предположить, что вы действительно сели в поезд, то никто не мешал вам сойти на первой же станции.

— Что значит «предположить»? — удивилась Маша. — Матвей Ильич посадил меня в вагон за несколько минут до отхода поезда.

— А то и значит. Вдруг вы с ним сообщники? И вместе решили пришить старушку.

— «Кто шляпку спер, тот и бабку пришил», — машинально проговорила Маша.

Даже в столь печальной ситуации она не могла избавиться от своей привычки к месту и не к месту цитировать мировую литературу. Миронов дико посмотрел на нее.

— Простите, что?

— Это Бернард Шоу, «Пигмалион». Не обращайте внимания, у меня профессиональная деформация, как у всех библиотекарей. Игорь Михайлович, я не убивала свою бабушку, ни одна, ни с кем-то. Я действительно уехала поездом, отправившимся из Санкт-Петербурга в двадцать часов тридцать восемь минут. А из дома я ушла еще раньше — утром, и весь день провела в компании Матвея Ильича. Мы оба не лжем.

— У вас с ним отношения?

Теперь пришла ее пора уставиться на него с недоумением.

— Простите, что?

— Вы состоите с гражданином Вересовым в интимной связи?

— С чего вы взяли? — Маша не оскорбилась, лишь сильно удивилась. — Мы просто соседи, даже не очень хорошо знакомые.

— Да? Позвольте вам не поверить. Я заметил, что вы обращаетесь друг к другу по имени и на «ты».

— Это обстоятельство не делает нас любовниками.

Маша вдруг вспомнила очень важную вещь. Ту, что давало ей стопроцентное алиби на ночь убийства бабушки.

— Ну, конечно, — воскликнула она и хлопнула себя по лбу. — Как же я раньше об этом не подумала.

— О чем именно? — осведомился следователь.

— О скандале в поезде. Понимаете, в Пикалево в мое купе подсел мужчина. Он был не совсем трезв, пытался прогнать меня с моей полки. Мне пришлось обратиться за помощью к проводнице. Но он не успокоился, и уже сверху продолжал мне мешать, не давая спать всему купе. И в Заборье его высадили, прибегнув к помощи наряда транспортной полиции. Понимаете? И проводница, и начальник поезда подтвердят вам, что я действительно провела в вагоне всю ночь.

Следователь задумчиво посмотрел на нее, а затем полез в телефон, производя там какие-то изыскания.

— Пикалево, — пробормотал он. — Прибытие поезда в ноль часов пятьдесят пять минут, стоянка две минуты. Заборье. Прибытие в два ноль пять. И тоже стоянка две минуты. По оценке наших экспертов, смерть гражданки Стрельниковой Алины Аркадьевны наступила между полуночью и часом ночи. Если проводник и начальник поезда подтвердит вашу историю с буйным пассажиром, то, пожалуй, убийства вы не совершали.

— Не совершала, — с облегчением выдохнула Маша.

— Тогда, Мария Владимировна, можете ли вы обойти квартиру и осмотреть, не пропали ли в ней какие-то вещи, может быть ценные?

— Я, конечно, посмотрю, — сказала Маша с сомнением в голосе, — но я живу здесь совсем недавно и поэтому не особенно в курсе хранимых в доме ценностей. Видела у бабушки довольно дорогие фарфоровые чашки из сервиза. Картины на стенах. Но я понятия не имею, насколько они ценные. Вы знаете, надо Матвея спросить.

— Вот как?

— Да, он профессор-искусствовед. Разбирается в живописи и в предметах старины. Если в доме есть дорогие картины, он сразу скажет. Но, правда, не сможет оценить, что пропало. Он раньше никогда не был в бабушкиной квартире.

— Свидетели какие-то бестолковые, — пожаловался Миронов. — Ладно, пойдемте, посмотрим и спросим.

Они вышли из кухни и очутились перед входом в спальню как раз вовремя, чтобы услышать рассказ Матвея про картину «Концерт». Маша просто ушам своим не верила. Сбегав в свою комнату, она принесла роман писателя Артема Воронцова, сюжет в котором практически точь-в-точь совпадал с тем, что говорил профессор. Но таких совпадений не бывает. Это она точно знала.

— Вот, смотрите, — проговорила она хриплым от волнения голосом. — Тут все написано.

— Разрешите? — Миронов взял книгу из ее рук.

— Маша, это всего-навсего детективный роман, — мягко сказал Матвей. — Авторский вымысел.

— Да и написан он давно, — согласился с ним Машин отец. — Это первая книга Воронцова. Я купил ее именно из-за названия, потому что помнил хвастовство отца по поводу покупки Вермеера. Книга мне понравилась, и я стал покупать новые романы этого автора. С того момента уж лет пять прошло, если не больше.

— Шесть, — уточнил Матвей.

Ну, надо же, все вокруг читают детективы.

Следователь перевернул книгу, посмотрел выходные данные.

— Да, роман вышел в свет в 2020 году, так что вряд ли может иметь отношение к убийству. Хотя совпадение, надо признать, забавное. Ладно, вернемся к делам нынешним. Мария Владимировна, посмотрите, могло ли что-нибудь пропасть.

— Очевидно, что в доме не хватает одного из сервизов в буфете в гостиной, а также серебряного подсвечника, — вмешался в разговор Вересов.

— А вы откуда знаете? Гражданка Стрельникова показала, что вы в этом доме впервые, — тут же прицепился к нему Миронов.

Признаться, Маша тоже смотрела на него с испугом. Вздохнув, Вересов объяснил про свободную полку в буфете, невыцветшие пятна на обоях и парные предметы антиквариата, подтвердив, что раньше здесь не бывал. Маша прошлась по квартире, с некоторой оторопью войдя в бабушкину спальню и бросив взгляд на «Концерт» Вермеера. Точнее, не Вермеера. В таких вещах Матвей Вересов ошибиться не может. А вдруг она права и бабушку убили именно из-за этой картины?

— Я не могу сказать, пропало что-нибудь или нет, — призналась она, вернувшись в гостиную, где ее ждали все остальные. — Лучше Галину Ивановну спросить. Она тут проработала много лет, так что точно увидит, если что-то украли.

— Хорошо. Если выяснится, что из квартиры пропало что-то ценное, то основной версией будем считать ограбление. А если нет… У вас есть подозрения, кто и зачем хотел убить вашу бабушку?

Маша вздохнула и начала рассказывать историю про Антона Бакалова. Отец хмуро молчал, стоя у окна. Матвей подбадривающее кивал ей по ходу ее рассказа. Основную канву он уже знал, а сейчас как губка впитывал доселе неизвестные ему детали. Ну да, он же обещал Маше, что будет расследовать старое преступление вместе с ней. Миронов тоже слушал внимательно, хотя выражение лица у него становилось все более скептическим.

— Убить из-за того, что может всплыть вина в преступлении, совершенном тридцать лет назад? Даже если вы, господин Стрельников, не врете, и действительно не совершали того убийства, за которое двенадцать лет отбывали наказание в колонии, то все равно сложно предположить, что настоящий убийца вновь пошел на преступление. По старому срок давности давно истек, так что ему ничего не угрожает, а вот шансов, что и второе сойдет с рук, прямо скажем, немного. Нет, эта версия притянута за уши. В ограбление я поверю скорее. Но обязательно разберусь.

Следователь ушел. Маша закрыла за ним дверь.

— Папа, мне кажется, тебе следует лечь спать. Ты провел за рулем столько времени и две ночи не спал. Тебе нужно отдохнуть. Давай я постелю тебе в своей, то есть в твоей комнате.

— А сама где ляжешь? В бабушкиной спальне? — усмехнулся отец.

Машу передернуло от одной мысли о подобной перспективе. Нет, в кровать Алины Стрельниковой она не ляжет. И на диван в кабинете, где произошло убийство, тоже.

— Нет, конечно. На диване в гостиной.

— Не придумывай. В гостиной буду спать я.

— Но это же твоя комната.

— Была. Но тридцать лет назад бабушка отдала ее Бакалову, так что в тот свой приезд я спал в кабинете. Это, к слову, тогда серьезно меня обидело. Сейчас я, конечно, утратил былую чувствительность, но кабинет, пожалуй, исключу. В общем, Машутка, со спальными местами мы определились; правда, спать пока не ляжем. У нас есть дела поважнее.

— Какие? — удивилась Маша, которая уже с ног валилась от усталости и обилия впечатлений.

— Ты была права, когда сказала, что я должен вспомнить все, что произошло в этом доме тридцать лет назад. Сейчас, когда я здесь, мне гораздо проще это сделать. Так что я буду вспоминать, а вы с Матвеем задавать вопросы и фиксировать мои ответы. Я не склонен доверять словам господина Миронова, что он во всем разберется. По крайней мере, он не поверил в то, что прошлое и настоящее преступления могут быть связаны между собой, а мне это кажется очевидным.

— Мне тоже, — кивнул Матвей.

— А значит, мы должны разобраться во всем сами. Потому что, пока мы этого не сделаем, Маше угрожает опасность. Молодой человек, как я понял, вы с нами?

Матвей кивнул.

— Я рад, что вы мне доверяете. И не считаете, что это я убил вашу мать.

Маша промолчала, потому что вообще-то совсем недавно папа высказывал именно такую версию.

— Признаюсь, я об этом думал, — сказал тот сухо. — Вы разбираетесь в антиквариате, а мамина квартира нашпигована всякими дурацкими цацками. И хотя я не был тут много лет, в моих воспоминаниях их было гораздо больше. Но потом я исключил вас из числа подозреваемых.

— Премного вам благодарен, Владимир Павлович, но позвольте узнать, на каком основании? Что именно вас убедило в том, что я не убийца?

Матвей говорил шутливо, но, Маша видела, глаза у него оставались серьезными.

— На том основании, что тридцать лет назад вам было сколько? Лет пять-семь?

— Шесть, — кивнул Матвей.

— Значит, вы никак не могли ударить Антона Бакалова по голове и мастерски подставить меня.

— В логике вам не откажешь.

— Именно поэтому нам нужно шаг за шагом восстановить в моей памяти тот день, чтобы понять, у кого был мотив избавиться от молодого актера.

— Что ж, давайте приступим. — Матвей отодвинул стул и сел за большой гостевой стол. — Начнем с того, что составим список людей, которые в тот вечер были в доме. Маша, тащи бумагу и ручку.

Маша сходила в кабинет и, стараясь не смотреть на стол, за которым убили бабушку, взяла пачку бумаги со стеллажа с книгами и документами. Вернулась, села рядом с Матвеем. Отец последовал их примеру, но обошел стол, чтобы сесть на конкретное место — то самое, которое тринадцатого января занимала она.

— В тот злополучный вечер я сидел тут, — сказал он.

Маша невольно поежилась, хотя ничего необычного в этом факте не было. Алина Аркадьевна Стрельникова всегда следовала традициям, и все гости в ее доме располагались на строго отведенных им местах.

— Итак, начнем, — провозгласил Матвей.

Впрочем, приступить к импровизированному вечеру воспоминаний они не успели, потому что их прервал звонок в дверь. Маша пошла открывать и обнаружила на пороге взволнованную Мураталиеву.

— Машенька, вы все-таки приехали…

— Да, Алтынгуль, проходите. У нас был следователь, но мы уже все выяснили, и у него нет к вам претензий.

Старая балерина фыркнула.

— Ко мне у него может быть хоть миллион претензий. Главное, чтобы они не возникли к вам.

— Нет, на момент убийства бабушки я ехала в поезде, и тому есть свидетели. Я не виновна, и Игорь Михайлович это знает.

В лице гостьи что-то дрогнуло.

— А Володя? Он действительно приехал вместе с тобой?

— Да, папа здесь. И будет очень рад вас видеть. Проходите же, что вы стоите на пороге.

В прихожей появился папа.

— Гуля! Ты! Господи, и не изменилась же совсем. Все такая же худющая. И такая же красивая.

— Только старая, — засмеялась Мураталиева, лицо которой засветилось, в опровержение ее слов став еще моложе. Сейчас никто не дал бы ей больше сорока — сорока пяти лет. — Но мой пластический хирург сказал бы тебе «спасибо». Володя, неужели это действительно ты.

— Я, — легко согласился папа. — Только тоже уже старый, Гулька. И в отличие от тебя у меня нет пластического хирурга.

— Володя, настоящий мужчина, как и хороший коньяк, с годами становится только лучше. — Балерина прошла в гостиную. Если и удивилась, увидев там Вересова, то виду не подала. — Добрый вечер, Матвей Ильич. Вы тоже тут?

— Добрый вечер, Алтынгуль Мирлановна. Да, я тут. Решил помочь. По-соседски.

— По-соседски, значит. — Балерина ухмыльнулась и вдруг подмигнула Маше. — Ладно. Так и запишем.

— Проходи, садись. — Папа отодвинул стул, стоящий рядом со своим. — Мы с ребятами воссоздаем обстановку того вечера. А ты тогда сидела рядом со мной. Даже странно, что мама не постаралась нас разлучить.

— Того вечера? Какого именно?

— Тридцатилетней давности. Когда убили Антона.

Удивление на лице Мураталиевой сменилось задумчивостью, потом вспышкой понимания и, наконец, тревогой.

— Вы решили сами поймать убийцу? Это опасно.

— А что нам еще остается делать? — пожал плечами Матвей. — Если принять за аксиому, что Владимир Павлович отсидел на преступление, которого не совершал, то эти две смерти, пусть и с промежутком больше чем в четверть века, явно связаны друг с другом. А раз так, Маша не может быть в безопасности, пока этого человека не вычислят и не обезвредят. Разве вы не согласны с тем, что новое преступление — результат ее появления в Питере?

— Пожалуй, согласна, — медленно сказала балерина. — И да, хорошо, что вы, Матвей Ильич, считаете невиновность Володи аксиомой.

— Алтынгуль, вы всегда не верили, что мой отец виноват в убийстве Антона, — вмешалась в разговор Маша. — Но тогда у вас должна же быть своя версия, кто именно нанес Бакалову тот смертельный удар. Вы, как и папа, считали виновной бабушку?

— Алину? — Балерина удивилась так сильно, что подобная эмоция никак не могла быть наигранной. — Конечно, нет. Она была не очень хорошим человеком, это правда. Слишком эгоцентричным. Да и муж ее совершенно разбаловал. Ты уж прости, Володя. Но убить она не могла, нет. Ранить насмешкой, нанести словом удар наотмашь, унизить презрением — это да. Но опустить на голову тяжелый канделябр?! Нет, нет и нет!

— А, правда, Гуля, кого подозревала ты? — с любопытством спросил Стрельников.

Балерина пожала плечами.

— Ясно только одно, что это сделал кто-то из своих. Я уже говорила тебе, Маша, что из-за этих отравляющих душу подозрений свела до минимума общение и с Алиной, и со всей этой толпой ее почитателей. Потом, правда, когда сама на пенсию вышла, стала снова принимать приглашения, но до конца так и не простила, что она бросила Володю в тюрьме.

— То есть конкретных подозреваемых у вас нет, — подытожил Матвей. — А у вас, Владимир Павлович? Сейчас, когда вы знаете, что это сделала не ваша мать.

— Когда я думал о том, что мама, возможно, не виновата — сами понимаете, мне хотелось так думать, — мне казалось, что это убийство совершил кто-то из посторонних. Ну правда, были же у этого Антона какие-то еще знакомства, кроме людей, вхожих в дом Стрельниковой. Он общался с сотрудниками театра, к примеру. Гримерами, осветителями, я не знаю, с кем еще. У него оставались родственники и знакомые в том городе, откуда он приехал. Одноклассники, однокурсники. Он же не в безвоздушном пространстве жил. Мама его в вату не заворачивала и на антресоли не укладывала. У него вполне могла быть какая-то своя, отдельная от ее компании жизнь.

— А откуда в этой отдельной жизни взялся канделябр из прихожей? Точнее, даже не из прихожей, а из холодной комнаты. Даже если к Бакалову пришел кто-то из его старых друзей и вызвал его на лестницу для серьезного разговора, то этот кто-то еще мог заглянуть в квартиру и прихватить стоящий там тяжелый предмет. Но на глазах у гостей дойти через весь коридор до холодной комнаты в поисках канделябра, о существовании которого он знать не знал… Это допущение выглядит маловероятным, — не согласилась балерина.

— Но ему не нужно было идти через всю прихожую, — запротестовал Матвей. — Во всех квартирах, как мы знаем, были черные ходы, которые вели на лестницу как раз из этой холодной комнаты.

— Но в бабушкиной квартире эта дверь заделана, как, впрочем, и в твоей, — вздохнула Маша.

— Заделана, — согласилась Алтынгуль, — но при ремонте, который Алина делала уже после всей этой истории. В 1996 году дверь еще была, так что Матвей Ильич прав, воспользоваться ею могли. Шагнуть с лестницы в холодную после серьезного разговора с Бакаловым, прихватить тяжелый подсвечник и выйти обратно, чтобы ударить зазевавшегося Антона и раскроить ему череп.

— Папа, ты говорил, что слышал из туалета, как бабушка назначала Антону встречу на лестнице, — упавшим голосом сказала Маша. — Значит, это была все-таки она? Но тогда кто и почему его убил?

— Кто-то, кто так же, как и твой отец, слышал о назначенной встрече, мог воспользоваться этим. Заранее спрятаться в холодной комнате, приготовить орудие убийства, а уже после того шагнуть на лестницу и ударить с размаху, — тут же поправил первоначальную версию Матвей. — И кстати, теперь картина преступления выглядит более или менее ясно.

Мураталиева еще немного подумала, постукивая тонкими пальцами по краешку стола. Она выбивала какой-то знакомый ритм, и Маша не сразу поняла, какой именно. Ах да, «Болеро» Равеля.

— Да, это точно был кто-то из своих, — заключила она. — А раз так, то первым подозреваемым я бы предложила считать Гурова.

— Викешу? — удивилась Маша и тут же поправилась: — Викентия Аполлинарьевича?

— Да, его. Он нарочито, я бы даже сказала, напоказ ревновал Алину к Антону. И на почве этой ревности вполне мог убить.

— Он такой рафинированный, — с сомнением в голосе рассуждала Маша. — И бабушка говорила, что он слабый. Когда знакомила нас. Хотя нет, она сказала, что он не уверен в себе, а оттого ревнив.

— Ревнивый и неуверенный легко может убить, чтобы не допустить чужого превосходства над собой, а, следовательно, и унижения, — вздохнула балерина. — В общем, выбирая из всех, я бы остановилась на Гурове.

— А бабушку он убил, потому что приревновал ее ко мне? — скептически спросила Маша.

— Не тебя, а квартиру, — отрезала Мураталиева. — Между прочим до того, как она переписала завещание на тебя, ее наследником числился именно Гуров.

— Да? — неприятно удивилась Маша. — Я этого не знала.

— Что ж, начнем с Викеши, — мрачно заметил ее отец. — Все равно же надо с кого-то начинать. Так почему бы и не с него.

Пришедшая к десяти часам утра заплаканная Галина Ивановна, осмотрев квартиру, хмуро подтвердила, что в доме ничего не пропало.

— Я еще вчера полиции сказала, что на месте все. Уборкой займусь, — не глядя на Машу и ее отца, сказала она. — Вчера-то запретили они, да и не до того мне было.

Маша хотела сказать, что не надо уборки, мол, сама все уберу, но, глядя на «опрокинутое» лицо домработницы, промолчала. Понятно, что в ближайшее время от ее услуг придется отказаться. Зарплата библиотекаря не позволяет содержать домработницу, да и не нужна Маше помощница по хозяйству. Она и сама со всем прекрасно справится, как справлялась всю жизнь.

— Уволить меня хочешь? — проницательно спросила домработница. — Думаешь, тридцать с лишним годков я в этих стенах провела, но все когда-нибудь заканчивается? Пора и честь знать?

Маша тут же почувствовала себя неловко.

— Галина Ивановна, я понимаю, что очень вас подвожу. Но вы сами говорили, что у вас есть еще клиенты, у которых вы работаете. А мне не по карману такие расходы, не обессудьте.

Домработница фыркнула.

— Как же, не по карману. Ты уж, девка, говори да не заговаривайся. Думаешь, я не понимаю, почему ты от меня избавиться хочешь? Да ладно, я не в претензии. Вот только ничего у тебя не выйдет. Алина Аркадьевна, лебедушка моя, знала, что делает. Ей восемьдесят исполнилось, а мне на четверть века меньше, так что ясно было, что рано или поздно давать мне работу она не сможет. А приработки мои ты не считай. Они тебя не касаются. Так что я не пропаду, и не надейся. А вот врать не надо.

Маша совершенно растерялась. Врать? Но она совершенно не врет. Ни капельки.

— Что вы имеете в виду? — дрожащим голосом спросила Маша. — Почему я должна от вас избавляться, если не по финансовым соображениям? Ну, не позволяет моя зарплата, причем будущая, оплачивать ежедневную помощницу по хозяйству.

— Да причем тут твоя зарплата? — всплеснула руками Галина Ивановна. — Ты что, правда, не понимаешь? Или ты думаешь, Алина Аркадьевна, царствие ей небесное, из своей пенсии мне зарплату платила?

И то правда. Какие источники дохода позволяли актрисе Алине Стрельниковой жить на столь широкую ногу? Зарплата Галины Ивановны, приходящей пять раз в неделю. Недешевые продукты, которые приобретались в основном на рынке и в дорогих супермаркетах. Регулярные торжественные приемы гостей. Походы в театр оперы и балета, билеты в который стоят целое состояние.

И если бриллианты, которые бабушка надевала даже к завтраку, вполне могли быть куплены еще в те времена, когда был жив успешный адвокат Павел Стрельников, то дорогой ноутбук на столе в кабинете и современная модель смартфона, с момента официального релиза которой прошло всего несколько месяцев, приобретены явно недавно. Не на пенсию же.

— Галина Ивановна, а на какие средства жила моя бабушка? — осторожно спросила Маша.

Домработница снова громко фыркнула.

— Так на то, что ей муж покойный оставил, на какие же еще. Когда он преставился, царствие ему небесное, меня тут еще не было, но потом-то я все видела. Коллекцию его антикварную она продавала потихоньку. Вещи-то все качественные, дорогие. Вырученных с продажи одного предмета денег на пару месяцев хватало.

— Бабушка говорила, что продала канделябр, которым убили Бакалова, за две тысячи долларов, — вспомнила Маша. — Но я тогда решила, что это разовая акция. Что она просто избавилась от предмета, вызывавшего у нее плохие воспоминания. Оказывается, она жила на вырученные деньги.

— А на что ж ей было жить? — подбоченясь, спросила Галина Ивановна. — В девяностые годы что там, в театре, платили? Одни слезы. Не прокормиться даже, не говоря уже про все остальное. А сын-то, почитай, единственный кормилец, уехал в свой Новосибирск и даже не оглянулся.

Она бросила сердитый взгляд на Владимира Стрельникова. Тот усмехнулся.

— Это мамина была позиция, что я ее, оказывается, бросил на произвол судьбы, или твоя, Галя, вольная интерпретация?

— Ишь, Галя. Кому Галя, а кому Галина Ивановна.

— Так ты же сама разрешила так себя называть. И на «ты» мы сразу перешли. Не помнишь что ли? Когда я из Новосибирска приехал.

— Так это когда было. Алина Аркадьевна мне, конечно, ни разу не пожаловалась, — признала домработница нехотя. — Сначала, когда я только работать к ней пришла, и вовсе про тебя не вспоминала. Я от Гули знала, конечно, что у Алины Аркадьевны взрослый сын есть, но в душу с вопросами не лезла. Она сама рассказала, что ссора между вами вышла, но это когда уже Антоша появился.

— А ты хорошо его знала? — живо поинтересовался Стрельников.

— А как же. Он, почитай, больше полугода тут прожил. Все на моих глазах.

— И какой он был человек?

— Прекрасный. — Галина Ивановна вскинула голову. — Не тебе чета. И здоровался всегда, если дома был, когда я приходила, и сумки с продуктами помогал тащить, если на лестнице встречались. И кассеты свои давал слушать.

— Кассеты?

— Да. Он бардовскую песню любил. Высоцкий, Окуджава, Розенбаум, Митяев. Я-то их и не знала никого, а он мне включал, пока еду готовила, я и втянулась. Мне потом Алина Аркадьевна разрешила их себе забрать, вместе с его магнитофоном. Я их так и храню. Вот и не слушаю никогда, а рука не поднимается выбросить. А уж как он Алину Аркадьевну боготворил! Я даже не представляла, что можно так к женщине относиться. Не как к жене, не как к любовнице, не как к матери. Как к богине! А ты его убил! — с горечью сказала домработница.

— Я не убивал, — сообщил Стрельников.

— Да как же, — опешила Галина Ивановна. — Тебя осудили же. Как Алина Аркадьевна убивалась, что ее единственный сын — душегубец, так и не передать. Пока суд шел, почернела вся, с лица спала. Если бы не Викентий Аполлинарьевич, так того и гляди, руки бы на себя наложила с горя. Он к ней тогда, почитай, каждый день приходил. Все разговаривал, разговаривал. Вот она со временем и отошла. Но тебя, ты так и знай, не простила. До самой смерти не простила. Сначала говорила, что вообще все Викеше в завещании отпишет. И меня не забудет, конечно. И Артема.

— Артема? — встрепенулась Маша.

— Ну да, соседки Полины Григорьевны внука. Мы-то все старые уже, да бездетные. Что я, что Гуля, что Викентий Апполинарьевич. Нам богатства и квартиры ни к чему. На саване карманов нет, и на тот свет ничего не заберешь. А Артем — молодой. У него дети-внуки могут быть. Вот она и решила всем сестрам по серьгам раздать. Я Алинушке Аркадьевне и сказала как-то в сердцах, мол, негоже завещания на посторонних людей писать, когда у тебя самой родной сын имеется. А она как отрезала: «Не простила я его, Галя. И никогда не прощу за то, что он сделал». Вот как сердита на тебя была. А ты говоришь, не убивал.

— Не убивал, Галя.

— А кто ж тогда? — растерянно спросила она.

— А тот, кто и маму сейчас. Ты как ее нашла?

— А так. Я полиции уже все рассказала. — Галина Ивановна снова поджала губы. — Пришла утром, дверь открыла своим ключом, кричу из коридора, что, мол, я это. Доброе утро. Алина Аркадьевна всегда мне из кабинета отвечала. Она в это время за компьютером своим сидела. Пасьянс раскладывала или новости читала, а то и бумаги, от мужа оставшиеся. А тут молчок. Я разделась, сумку с продуктами разгрузила, чай ей заварила. Английский, с васильком. Приношу чашку в кабинет, как всегда, а она рядом со столом лежит. Я кинулась к ней, думала с сердцем плохо, смотрю, а на голове рана. И кровища вокруг. Я решила, что она, падая, об угол стола ударилась, а потом глянь, рядом чернильница валяется вся в крови, а стол-то, наоборот, чистый.

— И ты вызвала полицию?

— Нет, я к Алтынгуль побежала.

— К Гуле?

— Ну да. Она, к счастью, дома оказалась. Поднялась со мной, увидела все, побледнела как смерть, а потом сама позвонила в полицию и в скорую. Хотя какая тут скорая. — Галина Ивановна махнула рукой. — В общем, все приехали, эта чехарда и завертелась. Полиция стала меня спрашивать, кто в квартире еще живет. Я про Машеньку-то и сказала. И что дома ее нет, тоже сказала. Я ж понятия не имела, что она уехала. Ну, нет дома, и нет. Девочка-то все время по городу ходит целыми днями. А Алиночка Аркадьевна и словом не обмолвилась, что размолвка вышла. Это между вами, значит.

Домработница повернулась к Маше, лицо у нее сморщилось, и она не удержалась, заплакала.

— Полиция стала спрашивать, как с тобой связаться. Я хватилась, а телефона-то твоего у меня и нет. И у Гули нет. Вот тогда я Викентию Аполлинарьевичу позвонила. Он-то, сердешный, и не знал, что такая беда приключилась. Чуть замертво не упал, как я ему сообщила. Хорошо, Люба рядом была. Лекарство ему накапала.

— Люба?

— Его домработница. Не сам же он квартиру убирал и еду готовил. Одинокому мужчине, ясное дело, помощь по хозяйству нужна.

— Ну, не знаю, я сам справляюсь, — заметил Стрельников.

Галина Ивановна скептически посмотрела на него.

— Что с тебя взять-то, с бывшего зэка. А Викентий Аполлинарьевич — адвокат, белая кость. Люба у него работает, почитай, еще дольше, чем я у Алины Аркадьевны. Она-то ему предлагала, чтобы я и у него прибиралась. Люба-то — его ровесница, а я помоложе да порасторопнее буду. Но он ни в какую. Мол, я слишком стар, чтобы менять свои привычки. В общем, Люба ему лекарство накапала, он выпил, вскочил в такси и сразу сюда. А Алину Аркадьевну еще не увезли к тому времени. Он, как увидел ее на полу, так ему снова плохо стало. Пришлось уже мне его лекарством отпаивать. Хотела скорую вызвать, первая-то уже уехала. А он ни в какую. Как пришел в себя, на все вопросы полиции ответил. Вот только твоего, Машенька, телефона у него тоже не оказалось. Никому ты, девочка, его не дала.

— Да как же никому, если Алине, — удивилась Маша. — В смысле, бабушке. Почему вы в ее телефоне не посмотрели, Галина Ивановна? Или полиция.

Домработница посмотрела на нее как-то странно.

— Да потому что ее телефон разбили, вот почему.

— Что значит разбили? Как?

— Так и разбили. Специально. Пресс-папье. В столе лежало, мраморное такое.

— Да, знаю, — кивнула Маша. — На нем еще тоже мои отпечатки пальцев нашли.

— Нашли. — Галина Ивановна смотрела странно: сердито и виновато одновременно. — Как выяснилось, что Алиночка Аркадьевна убита, телефон разбит, а ты пропала, так сразу у меня спросили, с чего можно образец твоих пальцев снять. Я их в твою комнату проводила, они бутылку забрали, что на столике у кровати стояла. Но я ни минуту не верила, что это ты. Ни минуточки.

Их разговор прервал очередной звонок в дверь. Отчего-то Маша решила, что это пришел Матвей, и очень обрадовалась. Сегодня же суббота, занятий в университете нет, и времени уже половина одиннадцатого. Вот он выспался и пришел, чтобы продолжить их расследование.

Однако за дверью обнаружился Викентий Аполлинарьевич, и у Маши мгновенно испортилось настроение. Не потому что ей не нравился бабушкин старый поклонник, нет. И не потому, что она считала его убийцей. Просто она ожидала увидеть в дверях совсем другого человека, а пришел Гуров.

— Проходите, — сухо пригласила она, посторонившись.

— Мария? — Похоже, старый адвокат тоже не ожидал ее увидеть. — Ты?

— А чему вы так удивляетесь, собственно. — Из-за Машиной спины выдвинулся отец. — Маша здесь живет, как вы знаете. Или вы не ожидали ее увидеть? Думали, что она арестована?

— Помилуй, Владимир, что за тон? — возмутился Викентий Аполлинарьевич. — Во-первых, здравствуй. А во-вторых, уж кого я точно не ожидал увидеть, так это тебя. После того, что ты сделал, после того, что пережила твоя мать, после всех этих лет ты стоишь здесь как ни в чем не бывало?

— И вам не хворать, — кивнул Стрелецкий. — Во-первых, я нахожусь в квартире моей матери, вероломно убитой каким-то негодяем. Во-вторых, я приехал сюда, когда узнал об этом. А еще о том, что мою дочь считают подозреваемой в убийстве, которого она не совершала. Точно, как я когда-то.

Гуров начал хватать ртом воздух. Маше его даже жалко стало. Все-таки немолодой уже человек, как бы его удар не хватил.

— Что значит, «как ты»? Ты что, считаешь себя невинно осужденным?

— Я с самого начала знал, что осужден облыжно. Видимо, пришло время, чтобы об этом узнали и все остальные. По крайней мере, причины молчать у меня больше нет.

Теперь Викентий Аполлинарьевич выглядел озадаченным и сосредоточенным, словно решал в уме какую-то сложную математическую задачу.

— Постой-постой, — наконец сказал он. — Ты что, хочешь убедить меня в том, что этого проходимца Бакалова убила Алина? Потому что иначе я не понимаю, как расценивать твои слова.

— Не скрою, все эти годы я именно так и считал. И только сейчас, после ее смерти, понимаю, как сильно ошибался. Не люблю ходить вокруг да около. Жизнь приучила меня к прямолинейности, поэтому спрошу без обиняков. Викентий Аполлинарьевич, это вы убили Антона и мою мать?

Вот сейчас Маша реально испугалась, что старика хватит удар. Вся его лощеность исчезла без следа. Перед ними стоял старый человек, на лице которого отпечатались все его семьдесят семь лет.

— Владимир, я надеюсь, это шутка? Хотя должен признать, что крайне неудачная.

— Да бог с вами, Викентий Аполлинарьевич, какие могут быть шутки. Я абсолютно серьезен.

— Мария, Галина Ивановна, вы только послушайте, что он несет! Владимир, я много лет был лучшим другом твоего отца, а потом еще более долгое время верным другом твоей матери. Нет! Все эти годы я искренне ее любил и был рядом в трудное для нее время. Скажи, чем я заслужил подобное оскорбление? Я убил Алину?! Да я на нее надышаться не мог! И этот мальчишка… Ничтожество, которое она пригрела на груди. Из-за тебя, между прочим, пригрела, Владимир. Ты сбежал в Новосибирск, бросил ее одну после смерти мужа.

— Ну, одна она оставалась недолго, — огрызнулся Стрельников.

— Не смей ее винить! — взвизгнул Гуров. — Ты сбежал за какой-то юбкой, а я был рядом. И она реализовывала свой материнский инстинкт, подобрав этого Бакалова. Возилась с ним, твердила, что он — гений, заставила Новицкого носиться с этим бездарным актеришкой.

— Какая экспрессия, — заметил Стрельников. — Вы до сих пор испытываете столько эмоций по отношению к ничтожеству, погибшему тридцать лет назад. Так, может, из-за ревности вы его и убили? А сейчас, узнав, что Маша собирается разыскать меня, испугались, что правда выплывет наружу?

— И поэтому убил еще и Алину? — Гуров устало потер лоб. — Володя, заклинаю тебя именем твоего отца, не делай ты поспешных, а главное, глупых выводов. Я никогда не ревновал Алину к Бакалову. Да, мне не нравилось, что он у нее живет и она носится с ним как с писаной торбой. Но не более того. Я знал, что она относится к нему как к сыну, а не как к возлюбленному. Мое место в ее жизни он занять никак не мог. Так что поводов его убивать у меня не было, уж поверь мне. А что касается смерти Алины… Боже мой, мне самому не верится, что я произношу это вслух, но я скажу не как любящий мужчина, а как адвокат. Мальчик мой, мне совершенно невыгодна ее смерть. Вот еще полтора месяца назад была выгодна, а сейчас нет. Более того, гибель Алины ставит меня на край выживания.

Маша совершенно ничего не понимала. Судя по лицу папы, он чувствовал то же самое, а вот Галина Ивановна, похоже, была в курсе, о чем идет речь, потому что, усмехнувшись, ушла в ванную комнату, загремела там ведром, включила воду. Решила заканчивать с разговорами и приступить к уборке.

— Что вы имеете в виду? — спросила Маша, потому что папа молчал.

— Ее завещание, — торжествующе сказал Гуров. — Я думаю, ты уже в курсе, Машенька, что до того, как оставить квартиру тебе, твоя бабушка была полна решимости завещать свое имущество нам: Галине Ивановне, Артему Басицкого и вашему покорному слуге, то есть мне. Каждому из нас была отведена вполне определенная роль. Квартира отходила Артему Басицкому, как самому молодому из нас, при условии, что он полностью организует и оплатит Алинины похороны, а также обязуется выплачивать Галочке пожизненное содержание в размере ее месячной зарплаты.

Маша посмотрела на отца. Будучи стопроцентным гуманитарием, считала она плохо, особенно в уме.

— Сколько платила Галине моя мать? — спросил тот.

— Пятьдесят тысяч рублей.

— За тридцать лет выходит порядка восемнадцати миллионов рублей. Немало.

— Да, но эта квартира стоит гораздо больше. Алина, когда переписывала завещание, оценивала ее у риелтора. Разброс цен, конечно, весьма велик, но выставить ее на продажу можно миллионов за сто десять — сто двадцать, а продать — не меньше чем за восемьдесят. После обеспечения Галочки оставалось немало.

— А вы? Что оставалось вам?

— Все имеющееся в квартире имущество, включая антиквариат. Точнее то, что от него осталось.

— Галина Ивановна сказала, что бабушка жила, продавая ценные предметы из коллекции мужа.

— Да, так и было. После того как Малинка решила переписать завещание в пользу своей внучки, то есть тебя, Машенька, мы потеряли все наши бонусы. Галочка пострадала меньше всего. Насколько я знаю, в завещании написано, что ты обязана оставить ее домработницей на ближайшие десять лет с сохранением заработной платы, после чего до конца жизни выплачивать пенсию в размере половины ее заработка. Видишь, для тебя условия оказались гораздо мягче, чем для Артема.

Пятьдесят тысяч в месяц на протяжении десяти лет и двадцать пять во все оставшееся время. Маша содрогнулась, потому что взять такие деньги ей было совершенно негде, о чем она и сказала.

— Да, но именно поэтому Малинка оставила тебе и все остальное имущество. Ты можешь продолжать продавать антикварные вещи и безбедно жить на эти деньги, в том числе и выплачивая необходимую сумму Галине.

Так вот чем объяснялась странная фраза, которую бросила Маше домработница какой-то час назад. Она знала о том, что написано в завещании. И о том, что увольнение ей не грозит, тоже.

— Так что Галина не пострадала. Артем про завещание не знал. Только Полина была в курсе, а она так воспитана, что чужие деньги считать ни за что не станет. А вот я оказался вычеркнутым из завещания полностью. В новом обо мне ни строчки, ни слова.

— Так, может, вы за то бабушку и убили? — не удержалась Маша.

Кажется, Гуров начал сердиться.

— Да как же ты не понимаешь, — проскрежетал он. — Смерть твоей бабушки мне экономически невыгодна. Я не получу ничего из того, что здесь есть. — Он сделал жест рукой, обводя квартиру взглядом. — И потеряю то, что имел сейчас.

— А что вы имели сейчас? — непонимающе спросила Маша.

Гуров вздохнул.

— Мы с Малинкой продавали оставшийся от Павла антиквариат вместе. И вместе жили на вырученные деньги. Точнее, я находил покупателей и оформлял сделки, а она оставляла мне комиссию в сорок процентов.

— Нехило, — присвистнул Стрельников. — Ни в одном антикварном салоне такого не встретишь. А уж если еще и учесть, что вы могли занижать цену и получать комиссию еще и со стороны покупателя, так и вовсе даже жирно. Вы, оказывается, альфонс, Викентий Аполлинарьевич. Столько лет жили за счет женщины…

— Вас это совершенно не касается! — закричал Гуров срывающимся голосом. — Это были наши с Алиной дела. Наши договоренности. Я и без нее не бедствовал, знаете ли. Пока работал, а дела я вел до шестидесяти шести лет. И только последние двенадцать живу на пенсию. Сами понимаете, что это совершенно невозможно. И я не вижу ничего плохого в том, что Алина протягивала мне руку помощи. Мы с ней фактически были одной семьей. И я никогда бы не рассказал бы вам об этом, если бы ты, Владимир, не обвинил меня в убийстве твоей матери. Мне не за что было ее убивать, и кроме того, с ее смертью я потерял единственный источник дохода.

Судя по жалкому виду, говорил он правду. Бедный Викентий Аполлинарьевич. Вот кому придется теперь урезать свои расходы. И даже увольнять свою престарелую домработницу. На пенсию действительно не зашикуешь.

— Вот что, — заговорил снова Гуров, заметно успокаиваясь. Признание далось ему нелегко, но теперь оно было позади, и к нему на глазах возвращалась его утонченная элегантность. — Алину действительно убили. Это факт, и он не подлежит сомнению. Раз никто из нас этого не делал, значит, убийца — кто-то другой. Вы упомянули ревность. Так вот был еще один человек, который ужасно-ужасно-ужасно, просто смертельно ревновал к Алине Антона и не только его. Эта ревность касалась не исключительно Бакалова, но и театра, сцены, жизни, всего мира. Это была убийственная ревность. У-бий-ствен-на-я!

— Кого вы имеете в виду? — спросила Маша и услышала ответ, который ожидала.

— Разумеется, Клару. Кстати, в тот последний вечер я разговаривал с Алиной незадолго до ее смерти. Я всегда звонил ей ровно в девять. Такая у нас была традиция, — разумеется, если мы не выходили в свет. Так вот я звонил ей двадцать первого января в девять часов вечера. И у Алины в гостях была Клара.

— Откуда вы это знаете? — подался вперед Стрельников.

— Она сама мне сказала, — пожал плечами Гуров. — Мол, некогда говорить, потому что мы с Кларой пьем чай. Я пожелал ей спокойной ночи и попрощался. Боже мой, тогда я даже представить себе не мог, что разговариваю с ней в последний раз.

Он замолчал. Маша видела, что старика-адвоката душат слезы. Он выпил сердечные капли, принесенные Галиной Ивановной, попрощался и ушел, перед этим оставив Маше телефон актрисы Клары Валуевой.

Несмотря на субботнее утро, актриса была в театре.

— Поговорить? — недоуменно переспросила она, услышав Машину просьбу. — О чем? Нет, разумеется, мы все в курсе того, что случилось. Театр скорбит и примет все необходимые меры по организации прощания и похорон. Вы ведь из-за этого позвонили? Но говорить об этом нужно не со мной, а с моим мужем.

— С Костиком? — Маша удивилась так сильно, что проявила несвойственную ей фамильярность.

— Ну, для кого с Костиком, а для вас — с Константином Алексеевичем. То, что ваша бабушка так его представила, не дает вам никакого права относиться к нему без должного уважения.

— Да, конечно, простите. Но почему я должна говорить о похоронах бабушки именно с ним?

— А с кем? — теперь удивилась Клара. — Он в настоящий момент художественный руководитель театра. Возглавил его, когда Новицкий наконец соизволил, уйти на покой. До восьмидесяти лет держался за свое кресло. Из-за старческих болячек неделями не появлялся в театре, Костик тащил на себе весь этот воз бесконечных проблем, но о фактическом назначении его на пост худрука и директора даже речи не шло. И только два года назад Комитет по управлению городским имуществом, который и является единственным учредителем театра, подписал приказ о назначении моего мужа на должность. Так что, девочка, вам к Константину Алексеевичу, не ко мне.

— Но я вовсе не по поводу бабушкин похорон. Полиция пока даже не может сказать, когда отдаст тело. Следственные действия еще не окончены.

Клара помолчала.

— Да-да, какой ужас, — наконец сказала она. — Такой страшный конец. Так о чем тогда вы хотите со мной поговорить, если не о похоронах?

Ну, не могла же Маша по телефону сказать немолодой актрисе, что подозревает ее в двух убийствах.

— Я бы хотела объяснить это при личной встрече. Видите ли, выяснились некоторые обстоятельства, связанные с бабушкой, и мне важно поговорить об этом с вами, как с ее … коллегой.

Она хотела сказать «дублером», но решила, что, пожалуй, Валуевой это может не понравиться. Эти актеры такие обидчивые.

— Вот что, — после некоторого раздумья решила Клара, — приезжайте в театр. Утренняя репетиция как раз закончится, а до вечернего спектакля у нас будет время. Потом мне нужно отдохнуть. Я всегда выделяю примерно час на сон перед спектаклем. В час вы уложитесь?

Маша заверила, что вполне.

Для того чтобы уложиться в предложенный актрисой тайминг, выезжать требовалось немедленно. И сама Маша, и папа были полностью готовы, но вот что делать с Матвеем Вересовым? С самого утра он не появлялся и не звонил, хотя несколько раз сказал, что собирается участвовать в их импровизированном расследовании. Не навязываться же ему? Он им ничего не должен, да и вообще это неприлично — навязываться мужчине.

Немного подумав, Маша приняла, как ей показалось, соломоново решение. Когда они с отцом спускались вниз, она нажала на кнопку звонка вересовской квартиры. Однако дверь никто не открыл. Профессора не было дома. И куда он мог податься? Всяко не в университет, ведь сегодня суббота.

Впрочем, по субботам в университете тоже могли быть пары. Сама Маша, будучи студенткой, всегда училась по субботам, так Вересов, возможно, ушел на занятия. Кроме того, он мог пойти по магазинам или на рынок, повезти белье в прачечную, отправиться в спортзал, бассейн, на ипподром. Да куда угодно. Имеет же он право на личную жизнь, наконец.

От мысли о личной жизни профессора Вересова настроение у Маши сильно испортилось. С каменным лицом она вышла из подъезда, то есть из парадной, села в отцовскую машину, сердито хлопнула дверью.

— Ты чего такая надутая? — спросил папа. — Жалеешь, что ввязалась в это все?

— Нет, — коротко ответила Маша, не собираясь делиться своими душевными переживаниями.

Да и что это за переживания на самом деле. Смех один. Дорога заняла около двадцати минут, — трафик, благодаря выходному дню, оказался не загруженным. Маша обратила внимание, насколько уверенно отец вел машину по питерским улицам, даже навигатор ему не требовался.

— Ты так хорошо помнишь дорогу? — не выдержала она. — Ты же тридцать лет тут не был.

— Поверь мне, за эти годы в центре не так уж многое изменилось, — усмехнулся отец. — Машутка, я в этом городе родился и вырос. Я в нем пройду и проеду с закрытыми глазами, потому что он у меня даже не в памяти, а в крови. Конечно, новые микрорайоны и развязки я не знаю, так что навигатором в таких случаях воспользоваться не побрезгую. Но уж на пути от дома до маминого театра я заплутать не могу.

Им повезло припарковаться практически перед входом, и Маша ненадолго замешкалась перед тем, как переступить порог старинного здания, о котором так много читала. Так странно знать, что бабушка служила здесь почти полвека. Служебный вход они не нашли. Как оказалось, он находился теперь с другой стороны здания, отец об этом не знал, а уж Маша и подавно. Тем не менее в гримерку к Кларе Валуевой их провели без промедления. Видимо, имя жены директора творило здесь чудеса.

Актриса сидела перед гримерным столиком, одетая в просторный пеньюар. На голове у нее красовалась повязка, удерживающая волосы. Без макияжа и грима она выглядела на свой возраст, все шестьдесят пять. Маша даже с трудом ее узнала, поскольку видела всего один раз — на злополучной вечеринке — и при «боевой» раскраске.

— Здравствуйте, — сказала Клара томно, кивнула Маше и с недоумением уставилась на Владимира Стрелецкого, явно не понимая, кто такой этот Машин сопровождающий.

— Здравствуй, Клара, — произнес тот. — Чешуя у щучки, щетина у чушки.

Маша с недоумением посмотрела на отца. Какая чешуя? Какая щетина? Однако актрисе, похоже, это вовсе не казалось абракадаброй.

— Боже мой, Володя! — воскликнула она, вскочила со своего кресла, с размаху кинулась Стрелецкому на шею, расцеловала в обе щеки, отстранилась, чтобы получше его разглядеть. — Володька! Господи, я бы ни за что тебя не узнала, если бы не эта старая поговорка, которой я тебя научила. — Был молодой мальчик, а стал…

— Старый дядька?

— Да нет, — медленно сказала Клара. — Ты вовсе не старый. Совсем не старый. Тебе сколько? Шестьдесят? Надо признать, что годы тебе идут. В отличие от меня.

Валуева горько вздохнула.

— Брось, Клара, ты всегда была красавицей и остаешься ею, — галантно ответил Стрельников.

Маша критически осмотрела актрису. Да, пожалуй, она действительно красива, несмотря на возраст. Правда, в ней нет утонченного изящества Алтынгуль Мураталиевой, но все же. А папа, получается, с этой Кларой знаком гораздо ближе, чем может показаться на первый взгляд.

Между этими двоими, находящимися сейчас в одной комнате, существовало что-то очень личное, даже интимное. Правда, Клара — ровесница Гули, то есть на пять лет старше папы, но, похоже, ей это не мешало. Маша терялась в догадках, к которым примешивалась изрядная доля ревности.

— Что же вы стоите, проходите, садитесь, — спохватилась актриса и жестом указала на стоящий в углу гримерки диван. — Володька, я же понятия не имела, что ты в Питере. И Алина мне ни слова не говорила, вот ведь скрытная.

— Меня здесь и не было, — покачал головой отец. — Маша меня нашла, и мы вместе вернулись в Питер уже после того, как мама… Как узнали о ее гибели.

— Ужасная история, просто ужасная. — Клара зябко повела плечами, сняла со спинки своего кресла шаль, накинула на плечи. — Володя, я уже сказала Маше, что Костик сделает все необходимое. Ты же помнишь Костика?

— Да, конечно. Он же много лет был маминым партнером по сцене. Но я не знал, что вы поженились.

Клара снова усмехнулась.

— Ну, в конце концов, он оказался единственным мужчиной, готовым на мне жениться. Все остальные только пользовались. Ты же тоже не захотел на мне жениться, Володенька.

Маша вздрогнула. Значит, она права, между папой и Кларой что-то было. Интересно, до женитьбы на маме или уже после?

— Клара была моей первой женщиной, — ответил на невысказанный ее вопрос папа. — Я поступил в институт, как раз бабушка умерла, я был вне себя от горя, потому что она фактически вырастила меня, ведь мамы никогда не было рядом. Репетиции, спектакли, гастроли… Папа тоже все время работал, так что весь наш дом держался на бабушке. Папиной маме.

— Да, я знаю. Мне Алтынгуль рассказывала, — кивнула Маша. — Что твоя бабушка преподавала русский язык и литературу в школе при Вагановском училище и звали ее Марией Аристарховной. Я только тогда поняла, что ты дал мне имя в ее честь.

— Да, так и есть, — кивнул папа. — Я очень любил бабушку; когда она умерла, страшно переживал. И Клара оказалась в тот момент рядом и очень меня поддержала. Мы встречались несколько лет, не постоянно, нет.

— Периодически он влюблялся в каких-то юных девиц, — со смешком поведала Клара. — А у меня, разумеется, были другие мужчины. А потом твой папа встретил твою маму и решил жениться на ней. Володенька, признайся. Ты же тогда сделал это, чтобы насолить Алине?

— Вовсе нет. Я действительно полюбил девушку, сделал ей предложение и женился, — покачал головой Стрельников.

— Меня это тогда задело, — призналась Клара. — Конечно, в первый раз я переспала с тобой только из-за просьбы Алины, но потом действительно к тебе привыкла и даже привязалась.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился отец. — Причем тут мама?

Клара расхохоталась звучным грудным смехом.

— Володя, милый, ну неужели ты забыл, как твоя мама во всем старалась тебя контролировать? Неужели ты решил, что она могла пустить на самотек такой важный момент, как утеря ее единственным сыночком девственности? Я сейчас признаюсь в одной некрасивой вещи, но прошло уже столько лет, что все это не имеет никакого значения. Я была молодая, глупая, и решила соблазнить твоего отца.

— Что-о-о-о?

— Да-да. Все вокруг твердили, какая они прекрасная пара. Твоя мать — талантливая и знаменитая — была верна своему мужу. В театральной среде вещь практически немыслимая. А он никогда не смотрел на других женщин. С тех пор как Павел Стрельников женился, для него перестали существовать другие женщины. А меня это раззадоривало, понимаешь? Алина во всем первая. А я лишь ее бледная тень, дублерша, которой доставались лишь объедки.

В голосе Клары вдруг зазвенел металл, он наполнился какой-то нечеловеческой, идущей изнутри силой, и Маша вдруг с изумлением поняла, что это сила ненависти. Клара Валуева всю жизнь ненавидела Алину Стрельникову и страшно ей завидовала.

— Мы были очень похожи. Тот же типаж. Собственно говоря, потому меня и вводили на все роли Алины, только вторым составом. Но при этом я владела преимуществом, которого никто не мог отнять. Я была на пятнадцать лет моложе. И это заставило меня поверить, что Павел не устоит перед моими чарами. А он… — голос Клары сорвался, — он просто высмеял меня. Мало того, он все рассказал Алине. И назавтра после моего позора она подошла ко мне в этой самой гримерке и сказала, что если уж меня так интересуют мужчины семейства Стрельниковых, то я могу переключиться со старшего на младшего. То есть на тебя. Мол, мальчику пора становиться мужчиной, и будет лучше, если это произойдет под присмотром. Твоя мать посчитала меня подходящей кандидатурой. — Она снова неприятно засмеялась.

— Я этого не знал, — покачал головой отец. — Признаюсь, мне всегда было непонятно, что нашла такая опытная и искушенная начинающая звезда в семнадцатилетнем студенте. Вокруг тебя крутились такие успешные и представительные мужчины, что я ни на минуту не мог поверить, что тебя вдруг обуяла неземная страсть. А ты, оказывается, всего лишь выполняла просьбу моей мамочки. А тебе-то это зачем было нужно?

— Да затем, что она сказала, что это мое искупление за то, что посмела тронуть то, что по праву принадлежит ей. Сказала, что если я откажусь, то она выбросит меня из театра и я в одночасье лишусь всего. Я побоялась рисковать, да и, признаться, не пожалела об этом. Ты всегда был чудо как хорош. И я действительно к тебе привязалась.

— Теперь ты понимаешь, почему я предпочел тайно жениться и уехать в Новосибирск? — спросил Стрельников у дочери.

Та кивнула.

— Понимаю.

— Меня раздосадовала твоя женитьба. Ах, как красиво мы оба могли отомстить Алине, если бы невзначай поженились.

— Клара, душа моя, ты была готова уехать за мной в Новосибирск? Понятно же, что, останься мы в Питере, мать житья бы нам все равно не дала. Впрочем, сейчас все это уже совершенно неважно.

— Да, — печально вздохнула Клара. — Все это было так давно, что уже замшело. Ты тогда женился и уехал, не появлялся тут пять лет, и я даже думать о тебе забыла.

— А потом появился Антон Бакалов, — влезла в этот вечер воспоминаний Маша. — Переспать с ним тоже было поручением моей бабушки?

— Антона я любила. — Клара провела рукой по лицу, словно отгоняя воспоминания. — Пожалуй, он был единственной настоящей моей любовью. Еще младше тебя, Володька, представляешь? Семь лет разницы… Меня они совершенно не смущали. Наверное, за это как раз стоило поблагодарить тебя. С тобой я всегда чувствовала себя ровесницей. А с Антоном нет. Рядом с ним я почему-то ощущала себя старухой, хотя он никогда не давал мне повода так думать. Более того, я довольно быстро поняла, что он действительно любит Алину, которой годился в сыновья. Искренне, истово, до разрыва аорты любит Алину. Вы знаете, я тогда была готова ее убить. Опять ей доставалось самое лучшее. Мало ей было премьер, оваций, цветов, восторженных рецензий… Мало верного мужа… Мало толкового красавца-сына. Ей досталось все, чего не было у меня. Но судьба отдала ей еще и Антона.

— Вы хотели убить бабушку, а убили его? — быстро спросила Маша.

Клара осеклась, прервал свой страстный монолог.

— Что ты несешь, девочка? Все знают, что Антона убил твой отец и отсидел за это. Впрочем, Володечка, я никогда не верила, что это сделал ты. У тебя не было ни малейшего повода для убийства. Не из-за матери же ты это сделал. И уж совершенно точно не из-за меня.

— Я его не убивал, — бесстрастно подтвердил Стрельников. — Клара, а вот ты как раз могла это сделать. Я слушал тебя сейчас, все, что ты говорила, и вдруг понял, что это не мамин голос я слышал тогда из туалета, а твой. Ты — ее дублерша, вы действительно были похожи. Режиссер требовал от тебя почти полного копирования ее образа, внешности, походки и голоса. Да-да, голоса. У тебя и сейчас сохранились мамины интонации. Из-за закрытой двери я тогда услышал приглушенный голос, который принял за мамин. А это была ты. Ты сказала: «Антон, нам надо поговорить». Тебе он ответил, что устал от разговоров и обсуждать вам больше нечего, потому что все уже давно сказано, но ты настаивала, и тогда он предложил выйти на лестницу. Маша, когда я ей рассказал об этом, заметила, что маме не имело никакого смысла вести разговор на лестнице. Она находилась у себя дома и могла уйти в кабинет или спальню. А ты нет.

Клара тяжело вздохнула. Лицо у нее стало бледное-бледное, почти белое, и Маша вдруг испугалась, что она сейчас упадет и умрет, а они так и не успеют все выяснить. Но падать актриса не собиралась, лишь растерла лицо руками и даже пощипала себя за щеки, возвращая на них легкую краску.

— Мы действительно выходили на лестницу и разговаривали. Дело в том, что накануне Антон сказал мне, что мы больше не будем встречаться. Мол, он любит другую. Была ужасная сцена, я кричала, плакала, вцепилась в него, волочилась по полу, унижалась так, что до сих пор стыдно вспоминать. За ночь я все обдумала и на лестнице сказала, что готова терпеть его идолопоклонничество. Что если он хочет любить Алину, то пусть любит. Только не бросает меня.

— А он?

— А он пытался мне объяснить, что чувствует себя ужасно оттого, что изменяет Алине. Не мне, когда думает о ней, а ей. Я засмеялась, потому что как можно изменить женщине, с которой никогда не спал. А он сказал, что это совершенно неважно, потому что он любит и боготворит Алину, и готов хоть монахом стать, потому что ни одна другая женщина ему не нужна. И что он, ложась со мной в постель, зажмуривается и представляет ее. Вы считаете, что существует женщина, способная такое простить?

— И за это ты его убила? Тогда, тридцать лет назад? — уточнил Стрельников. — А сейчас решила все-таки отомстить и моей матери?

— Володечка, не тупи, — вздохнула Клара и улыбнулась. На ее лицо полностью вернулись краски. Сейчас она уже не выглядела умирающим лебедем. — Ну с чего бы вдруг по прошествии такого количества времени вдруг начинать мстить? И Антона я не убивала. Я убежала от него в слезах, когда такое услышала. Вернулась в квартиру, заперлась в ванной, открыла воду и начала рыдать, и вышла уже после того, как Полина Григорьевна обнаружила тело.

— Ты тогда попала в психушку, потому что пыталась покончить с собой.

— И ты думаешь, что меня на это толкнули муки совести? Нет, дорогой мой, я просто не могла жить без Антона, и это не фигура речи, а медицинский факт.

— А потом?

— А что потом? Когда я вышла из больницы, суд над тобой уже закончился. Ты сидел в колонии, твоя мать отказывалась обсуждать случившееся, и нам всем в театре было строжайше запрещено поднимать эту тему. Я долгое время не могла выходить на сцену. Но постепенно начала оживать. Жизнь продолжалась, как бы банально это ни звучало. И ты знаешь, встать на ноги мне во многом помогла Алина. Она объяснила мне как-то, как тяжело переживала смерть мужа. Как болезненно привыкала к одиночеству. Но все равно выходила к зрителю, трансформируя свою боль в актерский талант. Я заметила, что у нее есть Викеша, который скрашивал ей одинокие вечера, и она парировала, что мне никто не мешает завести своего такого Викешу. И тогда я огляделась по сторонам и обнаружила Костика, за которого и вышла замуж.

— Потому что он был единственным, кто согласился на тебе жениться? — усмехнулся Стрельников. — Так себе причина, если честно.

— Нет, не поэтому, — покачала головой Клара. Лицо у нее вдруг стало странное, словно не лицо вовсе, а маска. — Я вышла замуж за человека, который так сильно меня любил, что смог ради меня убить.

— Что? — переспросила Маша, не веря собственным ушам.

— То, что слышите. Разве вы так и не поняли, что Антона убил Костик? Константин Алексеевич Захаров, мой муж.

Маша во все глаза смотрела на сидящую перед ней женщину. Немолодую, что называется — с остатками былой красоты, не лишенную таланта, но, безусловно, грешную. Ее поражало, с какой легкостью Клара Валуева призналась в том, что пыталась соблазнить верного мужа своей старой «заклятой подруги», а когда не вышло, переключилась на ее несовершеннолетнего тогда сына. Как всю жизнь завидовала Алине, более удачливой и везучей. Как пыталась получше устроиться, найдя себе богатого покровителя, а когда не вышло ни с деньгами, ни с любовью, согласилась выйти замуж за давнего поклонника только потому, что тот оказался способен на убийство.

Похоже, даже отец был шокирован столь циничным признанием. А уж кто-кто, а он немало повидал на своем горьком веку.

— Клара, ты понимаешь, что несешь? — спросил Стрельников. — Ты хочешь сказать, что вышла замуж за человека, потому что он оказался способен на убийство? И это при том, что он убил человека, которого ты, по твоим словам, так страстно любила? Я уж умолчу о такой малозначительной детали, как то, что я двенадцать лет провел в колонии по облыжному обвинению. Тебя это вообще не смущало?

— А почему меня должно это смущать? — огрызнулась Клара. — Ты бросил меня, женился на другой. Ты за последующие годы даже не вспомнил обо мне ни разу. Никто из вас за всю мою жизнь даже пальцем не пошевелил ради меня. Только Костик сделал все, чтобы я была счастлива. Он дал мне защиту, семью, роли. Да, он убил ради меня. А что касается тебя, то ты на суде, как помнится, молчал, словно тебе язык отрезали. Если ты не убивал, то почему не защищался? Ты безропотно пошел в тюрьму, потому что растерялся, не смог за себя постоять. Обиделся, что мамочка не бросилась на твою защиту, а сразу поверила, что это ты.

— Клара, но вы ведь любили Антона. Как вы могли выйти замуж за его убийцу? — пролепетала Маша.

Просто в голове не укладывается. Она никак не могла представить, что бы чувствовала, если бы оказалась в подобной ситуации. Каково это — испытывать сильную привязанность к человеку, который тебя отвергает? И не успевает притупиться боль неразделенной любви, как ты осознаёшь, что ради тебя на это убийство пошел другой мужчина. И ты принимаешь осознанное решение выйти за него замуж. Что происходит в душе в этот момент?

— Ну, разумеется, это произошло не сразу, — нервно и снисходительно пояснила Клара. — Сначала я испытывала такую боль от мысли, что Антона больше нет, что даже попыталась наложить на себя руки. Что это Костик его убил, я поняла лишь через несколько лет. Мы к тому моменту уже были вместе, но я мучила его, потому что все еще не любила. И как-то в момент особенно шумной ссоры он в отчаянии закричал, что я бы так себя не вела, если бы знала, ЧТО он ради меня сделал. Я стала думать, что могут означать его слова, и на меня снизошло озарение. Он слышал наш с Антоном разговор на лестнице и знал, как сильно тот меня обидел, а потому отомстил за меня.

— И ты обрадовалась? — с недоумением спросил отец.

— Я испытала странное чувство. Весь мой мир раскололся на «до» и «после». Образ Костика словно раздвоился в моем сознании. С одной стороны, я видела мягкого интеллигентного человека, хорошего актера, но слабого мужчину, не способного на поступок. Да, он давал мне чувство защищенности, стал опорой, но этого мне было мало. И тут я увидела другую сторону — того, кто переступил черту, отняв чужую жизнь, причем жизнь человека, который был для меня всем. Внутренний разлад постоянно заставлял меня метаться между двумя вопросами. Как я могу быть рядом с тем, кто сделал такое? Как нужно любить, чтобы сделать это из-за меня? Я прекратила поиск идеального мужчины, потому что поняла, что любить меня ТАК больше никто и никогда не сможет. И тогда я вышла за Костика замуж.

— В вечер нашего знакомства бабушка упомянула, что недавно вы отметили серебряную свадьбу. Клара, неужели за все эти годы вы ни разу не испытали сомнений? — воскликнула Маша.

— Сомнений? — переспросила Валуева. — Уверяю тебя, девочка, что комплекс испытываемых мной чувств весьма обширен. И, кстати, именно это позволило мне по-настоящему реализоваться в профессии. До этого моей игре не хватало глубины, но испытываемые вина, страх, признательность составляли такую термоядерную смесь, что позволили стать действительно хорошей актрисой. Костик, без сомнения, сделал меня. И за это я ему благодарна.

— Вина? Страх?

— Ну да. Я чувствовала себя виноватой перед Антоном, потому что, если бы не я, он остался бы жив. Я чувствовала себя виноватой перед Костиком, потому что из-за меня он стал убийцей. Вина невидимо, но постоянно съедала мою способность радоваться настоящему. И да, я испытывала страх. А что если однажды мой муж испытает ярость, которая обратится на меня? Способен ли он на насилие в принципе? Где граница между любовью и соучастием?

— То есть ты понимала, что стала невольной соучастницей в его преступлении? — уточнил Стрельников. — Когда ты поняла, что произошло на самом деле, срок давности еще не прошел. И ты вполне могла сделать так, чтобы я вышел на свободу.

— Предав Костика? Нет, я тогда впервые испытала к нему любовь. Это было не столько чувство, сколько стратегия выживания. Я уцепилась за него, потому что муж был единственной стабильной точкой в окружающем меня хаосе. Выйдя за него, я словно искупила его поступок, чтобы он не сорвался снова. И не смейте говорить, что мне было просто. Я любила Антона, но больше не могла горевать по нему открыто. Мой муж был живым свидетелем трагедии, а все окружающие ждали от меня роли верной и любящей супруги. И я блестяще справилась с этой ролью, пряча свою скорбь за бытовыми заботами.

— Простите, но я не понимаю, — жалобно сказала Маша.

— А что тут непонятного? — казалось, удивилась Клара. — Антон был сам виноват: если бы он не отверг меня, то я не была бы вынуждена жить с последствиями сделанного им выбора, за который поплатились мы оба. А Костик защищал мою честь. И мне оставалось только решить, чего я хочу. Стать призраком прошлого или жить дальше? Я выбрала жизнь. Ведь трагедия уже случилась, и ее нельзя отменить. Так почему бы и не вести тихую размеренную жизнь, рядом с мужем, готовым ради тебя на все.

— Клара, все выстроенные тобой конструкции хрупки, словно карточный домик, — покачал головой Стрельников. — Их может разрушить любое неосторожное слово или воспоминание. Но без них тебе еще страшнее. Ты заменила любовь привычкой и чувством долга. Хотя была ли твоя любовь к Бакалову настоящей, если ты смогла выйти замуж за его убийцу? И живешь, неся на себе груз сразу двух жизней, подсознательно каждый день ожидая новой беды. И вот она случилась. Убита моя мать. Это тоже сделал твой муж? Или все-таки ты? Ты же была у нее в тот вечер, когда это случилось.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Клара. — В вашем старомодном доме так и не удосужились поставить камеры.

— Мама сказала Гурову, что ты у нее в гостях.

— Точно. Старый придурок звонил в тот вечер, — безмятежно согласилась Клара.

— Что вы делали у Алины? — Маша начала терять терпение.

В душной гримерной ей становилось нехорошо. Кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Впрочем, такая реакция могла быть вызвана не спертым воздухом, а физиологическим отвращением, которое вызывала у нее Валуева. Та не успела ответить, потому что дверь гримерной открылась, и на пороге появился Константин Захаров.

Без пальто с меховым воротником он не походил на Шаляпина, да и парадного костюма, в котором он появился на бабушкином торжестве, на нем не было. Субботним днем худрук театра был одет в вельветовые брюки и тонкий кашемировый свитер. В свои семьдесят он выглядел стройным и подтянутым. И красивым, чего уж греха таить. Хотя папа красивее. Маша на всякий случай подошла поближе к отцу и взяла его за руку.

Тот тихонечко пожал ее ладошку, давая понять, что понял замысел, и успокаивая. Нет, не будет он кидаться на этого вальяжного человека, тридцать лет назад сломавшего ему жизнь. Не стоит этот Костик того, чтобы из-за него повторно отправляться в тюрьму. Слишком много чести.

— Маша? — удивился Захаров. — Вот так встреча. Какими судьбами вы очутились в нашем храме искусства? И да, приношу вам свои искренние соболезнования по поводу смерти вашей бабушки. Алина долгие годы была моим партнером и надежным другом. Нам всем будет ее не хватать. И такая ужасная кончина. Додержаться до восьмидесяти лет в полном здравии и ясности рассудка и стать жертвой какого-то грабителя… Ужасно! Ужасно!

— А мне вы не хотите высказать соболезнования, Константин Алексеевич?

Костик посмотрел на Стрельникова, слегка поправил сползающие очки на мясистом, немного крупноватом для его лица носу.

— Простите, не имею чести быть представленным.

— Костя, это Володя Стрельников, — слабым голосом пояснила Клара.

Захаров отступил на шаг.

— Володя? Сын Алины? Боже мой, столько лет прошло… Я и не думал…

— Вы не думали, что я выживу в тюрьме, в которой провел двенадцать лет за совершенное вами убийство? — ровным голосом спросил отец.

Маша снова сжала его ладонь. И снова он ответил успокаивающим пожатием. Мол, не волнуйся, девочка.

— Какое убийство? — заикаясь, спросил Захаров. — Володя, да, теперь я вас узнал. Это действительно вы. Но, ради всего святого, о чем вы говорите?

— Костя, я рассказала им правду. — Голос Клары звучал ровно, без эмоций. — Все равно срок давности вышел, так что угроза никакой, а они имеют право знать.

Ее муж недоуменно смотрел на нее.

— Что знать? О чем ты?

— Ваша жена утверждает, что именно вы тридцать лет назад убили Антона Бакалова, — пояснила Маша. — Она права в том, что срок давности по этому преступлению давно истек. Но ошибается, утверждая, что угрозы нет. Потому что убийство Антона и смерть бабушки — звенья одной цепи. И за второе точно придется отвечать.

— Вы с ума сошли? — осведомился Захаров. — Клара, душа моя, что она несет? Ты что, действительно сказала им, что я убил Антона?

— Да, — подтвердила актриса.

— Но зачем?

— Я же объяснила, зачем. — В голосе Клары появились железные нотки. — Они имеют право знать. А тебе это ничем не угрожает, потому что Алину ты не убивал.

— Разумеется, я не убивал Алину! — закричал Захаров, его роскошный бархатистый баритон сменился вдруг истеричным фальцетом. — Я вообще никого не убивал. Ни тогда, ни сейчас. Откуда вообще взялся весь этот бред?

— Костя, прекрати врать! — взвизгнула актриса.

Ее муж беспомощно посмотрел на Машу и ее отца.

— Ребята, я не знаю, что случилось и почему Клара так говорит. Но уверяю вас, что, разумеется, я никого не убивал. У меня никогда в жизни не получилось бы поднять руку на человека. В ночь смерти Алины мы с Кларой были дома. И у нас есть свидетели — внуки. Они ночевали у нас.

— Какие внуки? Я думала, у вас нет детей.

— Детей нет, но есть мои племянники, а у них свои дети. Мы считаем их внуками и с удовольствием проводим с ними время, когда их родителям нужно куда-то уйти. Вот и в этот раз Клара была у Алины, а я в театре. Детей привезли уже после того, как закончился вечерний спектакль. В театр привезли, а уже оттуда на такси я доставил их к нам в квартиру. Вскоре пришла Клара, было часов десять, не больше. И мы вчетвером еще ужинали вместе, а потом смотрели старый фильм по телевизору. Тоже вместе. И легли спать в районе полуночи. Квартиру перед сном я поставил на охрану. У нас стоит сигнализация, и я всегда включаю ее на ночь. Так вот снял я ее с охраны только утром, когда мы проснулись. Это вам в фирме, которая обеспечивает нашу защиту, подтвердят. Никто из нас не мог выйти ночью из квартиры. Понимаете?

— Именно поэтому я и сказала, что ты совершенно точно не убивал Алину, — нервно заламывая пальцы, проговорила Клара.

— Но Антона я тоже не убивал. — Голос Захарова снова стал ползти вверх. — Что за фантазия пришла тебе в голову?

— Фантазия? Да я четверть века живу с уверенностью, что ты это сделал. Ты же сам мне в этом признался.

— Боже мой, когда?

— Тогда, когда ты в последний раз сделал мне предложение, а я отказалась. Ты тогда закричал, что я даже не представляю, что именно ты совершил ради меня.

— И ты решила, что я имел в виду убийство? — Захаров выглядел потрясенным. — И на этом основании ты сейчас говоришь о моем признании? Клара, я не верю своим ушам.

— Нет, это я не верю своим ушам. А что ты тогда имел в виду?

— Только то, что я вытащил тебя из психушки. Я таскал тебя по частным врачам и потратил целое состояние на антидепрессанты и прочие лекарства. Я баюкал тебя, когда ты не могла уснуть. Я отпаивал тебя водой во время твоих ночных кошмаров. Я был твоим партнером по сцене, я убеждал Новицкого, что ты можешь играть. Я чуть не на коленях стоял, чтобы тебе дали второй шанс. Этого мало?

Клара молчала, словно пребывая в шоке. На ее лице читалось неверие. Мозг словно отказывался перерабатывать полученную информацию. Наверное, именно так выглядит человек, которому сообщили, что земля все-таки плоская. Маша вдруг испугалась, что немолодую актрису сейчас хватит удар. Пожалуй, она понимала, какие чувства та сейчас испытывает. Четверть века совместной жизни, выстроенные в ней роли, общая история строились на страшном поступке, на самом деле не совершенном.

Да, Маша сейчас верила, что Костик действительно не убивал Антона Бакалова. Точнее, это была не слепая вера, а логика. На убийство бабушки у Захарова имелось алиби, а его совершил тот же человек, что и первое преступление. То есть не Костик. Он никогда не лишал жизни соперника, а значит, все это время Клара жила с мифом, который сама же создала, ошибочно истолковав его слова. Двадцать пять лет ее внутренний мир держался на искаженной картине реальности, и сейчас она чувствует не облегчение, нет. Странно испытывать облегчение, когда происходит обрушение фундамента, на котором строилась твоя жизнь.

Лицо актрисы вдруг исказилось гневом. Она встала с кресла и начала наступать на мужа, выставив вперед указательный палец, словно обличающий перст. Костик даже попятился.

— Ты! Ты позволил мне жить с этим! Ты не опроверг мое заблуждение. Не признался, не объяснил. Ты позволил мне построить нашу совместную жизнь на лжи.

— Клара, душа моя, как я мог что-то опровергнуть, если я понятия не имел о том, какие чудовищные мысли роятся в твоей прекрасной голове.

— Господи, я верила тебе. Я верила, что ради меня ты способен на поступок. Двадцать пять лет я прожила с грузом тайной вины и страха. Я считала тебя трагическим героем, преступником, моим спасителем, а этот образ существовал лишь в моей голове. А на самом деле ты обычный слизняк, нытик и рефлексирующий интеллигент. Моя любовь, жалость, гордость, страх и преданность тебе оказались построены на песке. Господи, что же мне делать? Я любила не человека, а фантом.

Константин Захаров тоже выглядел потрясенным.

— Я жил ради тебя, — тихо сказал он. — А тебе, оказывается, надо, чтобы я ради тебя убил! Клара, да ты чудовище. Ты считала меня убийцей и из-за этого вышла за меня замуж? Ты хотя бы понимаешь, насколько это аморально? Ты аморальна! Ты жила с тайной, которую сама придумала. И все эти годы смотрела на меня сквозь призму преступления? Так его не было! Не было! Не было!

— Я не знаю, как доверять тебе теперь, — слабым голосом проговорила Клара. — Если основа нашего общего прошлого — ложь, то на чем нам строить будущее? Что еще в нашей истории неправда?

— Клара, я любил тебя все это время, — с болью в голосе сказал Захаров. — Я и сейчас тебя люблю. Наверное, тебе просто стоит узнать меня заново. Без той романтической тени и ореола преступления, которые ты видела за моей спиной. Ты можешь остаться и принять, что наш брак был построен на мифе. Научиться жить с человеком, которого ты, оказывается, по-настоящему так и не узнала. Ты можешь уйти и разрушить четвертьвековую иллюзию, но столкнуться с одиночеством и потерять привычный мир. Выбор за тобой.

Стрельников потянул дочь за руку.

— Пойдем, нам тут нечего делать. Эти двое — не тот, кого мы ищем. Пусть они разбираются друг с другом без нас. Мы тут ни при чем.

— Погоди, пап, — остановила его Маша. — Клара, ответьте только на один вопрос и мы уйдем. Что вы делали у Алины… У бабушки в тот вечер.

Актриса пожала плечами.

— Да ничего особенного я не делала. Мы периодически общались. Я забегала на чай, потому что Алине не терпелось узнать новые театральные сплетни. Она давно уже не выходила на сцену, но все равно жила театром. У Костика… У Константина Алексеевича был вечерний спектакль. Он ввел на главную роль новую актрису и не мог пропустить ее дебют. На мою роль. По понятным причинам я в театр в тот вечер идти не захотела, поэтому поехала к Алине. Ушла от нее где-то в начале десятого, вскоре после того, как ей действительно позвонил Викеша, чтобы пожелать спокойной ночи. Уверяю вас, что когда я уходила, она была жива.

Маша вслед за отцом шагнула к порогу.

— Постойте, — позвала ее Валуева. Маша оглянулась. — Постойте. Я вспомнила. Когда я уходила, то на лестнице столкнулась с Сашей.

— Каким Сашей? — не поняла Маша.

— С Сан Санычем Новицким. Нашим бывшим режиссером. Я спускалась вниз, а он поднимался мне навстречу. Я успела заметить, как он позвонил в дверь Алининой квартиры.

С самого утра Вересов чувствовал себя не в своей тарелке. Его субботний график оставался неизменным много лет. С утра он в обязательном порядке ехал к маме. У той за неделю накапливались разные дела, и Матвей выступал в роли добровольного водителя, колеся между банком, рынком, супермаркетом и химчисткой. Делал он это без малейшего напряга, потом что маму свою любил и время с ней проводил с удовольствием.

Затем они возвращались в небольшую и уютную мамину квартиру, Матвей затаскивал пакеты с покупками, мама разогревала приготовленную с вечера специально для него еду, и они обедали вдвоем, неспешно беседуя о том, что произошло у обоих за неделю. Матвей рассказывал об университете, студентах, необычных сюжетных ходах, которые он придумал для своих детективов. Мама — о больнице и пациентах, дрязгах коллег, новых методах лечения, о блестящих и остроумных комментариях главного врача на планерке.

С главным врачом у мамы был давний роман. Вересов об этом знал и ничего не имел против. После долгих лет вдовства, случившегося внезапно и свалившегося на них обоих как снег на голову, мама была достойна нового счастья. И то, что ее избранник женат, не имело для Матвея никакого значения. Пожалуй, он, наоборот, был бы недоволен, если бы в маминой квартире поселился бы вдруг какой-то чужой человек. Того и гляди, нарушился бы их еженедельный ритуал, а этого Вересов никак не хотел.

После обеда он возвращался домой и усаживался за работу. Именно субботними вечерами ему писалось особенно хорошо, и мало что в жизни Матвей ценил больше, чем это время, проведенное наедине со своими книжными героями.

Сегодня была суббота, поэтому, проснувшись в восемь утра, к девяти Вересов готовился выдвинуться из дома, но замешкался на пороге. Двумя этажами выше уже наверняка проснулись Маша Стрельникова и ее отец, а он обещал помочь этим двоим с их неожиданным, а от того еще более опасным расследованием.

То, что Маше угрожает опасность, Матвей чувствовал какими-то внутренними локаторами, который оказалось неожиданно много в его худощавом теле. По крайней мере, от томивших его предчувствий он весь покрывался гусиной кожей, и волоски на руках становились дыбом, словно он был ощетинившийся волк, а не профессор искусствоведения.

Может быть, позвонить маме и отменить сегодняшний визит? Она не обидится и все поймет, потому что у него «мировая мама», если воспользоваться знаменитой цитатой из «Иронии судьбы». Он почти уже решился набрать мамин номер, но в последний момент остановился. Для Матвея Вересова не было ничего страшнее, чем попасть в зависимость от женщины.

В конце концов, он вовсе не обещал сегодня с самого утра появиться на пороге стрельниковской квартиры, чтобы застыть там по стойке «смирно» и выполнять все Машины хотелки. У него есть своя жизнь, а в ней привычные правила и строгое расписание. Заниматься расследованием он не отказывается, конечно, но не в ущерб себе и своим делам. И уж тем более не в ущерб маме.

Именно поэтому Матвей не стал никуда звонить, а вышел из квартиры, сел в машину и поехал к маме, а потом по ее делам, стараясь поддерживать оживленный диалог и не показывать снедающее его волнение.

— Ты чего сегодня как на иголках? — У него была очень наблюдательная мама, читающая его, как открытую книгу. — Если у тебя есть какие-то другие дела, то ты вполне можешь мне об этом прямо сказать и не мучиться.

— Нет у меня никаких других дел, — упрямился Вересов, несмотря на грызущее изнутри беспокойство.

Он боялся, очень боялся, что без него Маша Стрельникова наделает каких-нибудь глупостей. Конечно, она с отцом, а он — взрослый, видавший такие виды, что Вересову и не снилось, мужик, но все же, все же… Лесоповал — это не аналитическая работа с материалами. Да и шестьдесят лет — не тридцать шесть.

На этом месте своих рассуждений Матвей вспомнил накачанное тело Стрельникова-старшего и усмехнулся. Честно говоря, в плане физической кондиции совершенно непонятно, кто кому должен давать фору. Да и в плане аналитических способностей, положа руку на сердце, тоже.

К трем часам дня он, наконец, освободился от сыновних обязанностей, чмокнул маму в щеку, сел в машину и достал из кармана телефон. Почему-то его задевало, что с утра Маша ни разу ему не позвонила. Дурацкое правило девочек — никогда не звонить первыми — в данном случае не работало. У них же общее дело, в конце концов. Конечно, он несколько раз порывался сам набрать ее номер, но откладывал. Не хотелось начинать разговор при маме. Не потому, что он стеснялся или боялся, вовсе нет.

Просто маме вовсе не нужно знать, что на этот раз ее единственный сын вмешался в расследование не кражи антиквариата или музейных ценностей, а настоящего убийства. Даже двух. Он знал, что мама обязательно будет волноваться, и не хотел этого. Сейчас, оставшись один, он быстро набрал номер Маши.

— Здравствуй, Матвей, — каким-то странным голосом сказала она. С одной стороны, он звучал радостно, а с другой — тревожно. — Как же здорово, что ты позвонил. У тебя все в порядке? Я почему-то волновалась.

— В полном, — заверил Вересов. — А как у вас? Чем вы с папой занимаетесь?

— Мы только что вышли из театра, — услышал он и обомлел. — Из бабушкиного театра. Мы встречались с Кларой Валуевой и ее мужем Константином Захаровым.

— Маша, — простонал Матвей, — почему вы поехали туда без меня? Это же опасно.

— Что может быть опасного в разгар дня в театре, стоящем в центре Питера? — логично заметила собеседница. — Мы, конечно, шокированы разговором, не без этого. Но по его итогу можно с уверенностью сказать, что ни Клара, ни Костик не совершали двух убийств.

— Расскажи, — попросил Матвей, откидываясь на спинку сиденья. Ему было приятно сидеть вот так и слушать ее голос.

Маша принялась излагать детали визита в театр. Надо признать, она являлась прекрасной рассказчицей, сказывалось филологическое образование и годы работы в библиотеке. Речь текла плавно и связно, внутренняя логика повествования не ломалась, и у Матвея возникло чувство, что он слушает увлекательную аудиокнигу, а не по телефону разговаривает. Даже наводящих вопросов задавать не требовалось.

В том месте рассказа, где Маша дошла до признания Клары, что Антона Бакалова убил ее муж, Вересов длинно присвистнул.

— Погоди, это еще не все, — быстро отреагировала она и продолжила рассказ.

— Как говорится, вечер перестает быть томным, — проговорил Матвей, когда Маша, наконец, закончила. — И что теперь? Как я понимаю, вы собираетесь заявиться к Новицкому?

— Мы уже почти приехали, — призналась она. — Я с тобой разговариваю, пока папа ведет машину.

Времени на раздумья у Матвея практически не оставалось. Можно удовлетвориться тем, что он знает, куда направились отец и дочь, а самому поехать домой и сесть за написание детектива. Сроки и так горят. Вряд ли восьмидесятидвухлетний старец может представлять физическую угрозу, да и Владимир Стрельников сможет постоять и за себя, и за вновь обретенную дочку. А вечером они все, закончив дела, соберутся на кухне стрельниковской квартиры, и Маша снова все расскажет, чтобы дать информацию для анализа. Для того чтобы быть блестящим аналитиком, совершенно необязательно самому мотаться по городу, откладывая работу и планы.

— Стойте, — теперь уже не попросил, а приказал он не терпящим возражения тоном. — Припаркуйтесь у парадной Новицких и сидите в машине. Ждите, пока я приеду. Диктуй адрес.

Новицкие жили не где-нибудь, а на Фонтанке. Вересов оценил местоположение их дома — в промежутке между Аничковым мостом и площадью Тургенева — по достоинству. Тут тебе и престиж, и тишина во дворе, и близость к театру, которым почтенный Александр Александрович до недавнего времени руководил.

Наверное, приятно пить утренний кофе, глядя, как неспешно течет река за окном, затем выходить на работу, раскланиваясь с соседями, сплошь артистами да профессорами консерватории, а потом совершать ежеутреннюю пятнадцатиминутную пешую прогулку до театра. И приятно, и для здоровья полезно.

Дом был, разумеется, еще дореволюционный, но после капитального ремонта. С парадной лестницей, лифтом и даже консьержем при входе. На Вересова и дождавшихся его приезда Стрельниковых консьерж посмотрел хмуро.

— Вы к кому?

— К Новицким.

— Договаривались? Хотя сегодня можно и без договоренности.

Последней фразы Матвей не понял, но предпочел не уточнять. Пропускают, и хорошо. Начнешь лезть с вопросами, глядишь, и передумают. Дверь им открыла Виктория. Со слов Маши, заранее введшей его в курс дела, он знал, что жена Новицкого — бывшая манекенщица, сейчас возглавляющая модельное агентство. В свои пятьдесят два года выглядела она превосходно, являя собой прекрасный образчик высококлассной пластической хирургии и дорогостоящей косметологии. Да и фигура у нее, признаться, выше всяческих похвал.

Лицо у нее было не злое и раздраженное, как помнила Маша, а скорее, расслабленно-довольное. Правда, при этом Виктория была пьяна. Не в стельку, так чтобы с трудом держаться на ногах, но все-таки довольно сильно.

— Оу, вы тоже хотите выразить? — спросила она, покачиваясь на каблуках.

Даже дома она ходила в туфлях, а не в тапочках. Да уж, точно говорится, что привычка — вторая натура.

— Что именно выразить? — осведомился Владимир Стрельников.

Виктория пьяно прищурилась, всматриваясь в него.

— А мы знакомы?

— Мы с вами виделись один раз, очень давно, и не в очень приятных обстоятельствах, — коротко ответил Стрельников.

— Неважно, — махнула рукой Виктория, повернулась и, покачиваясь, пошла куда-то, видимо, в сторону комнат. — Проходите. Хотя должна вам сказать, что вы не в моем вкусе. Я больше не смотрю на стариков. Нет уж, хватит, наелась на всю жизнь. Моему мужчине должно быть не больше сорока.

Она снова повернулась к ним, зашедшим в квартиру, но застывшим на пороге. Опять прищурилась, пристально рассматривая теперь Матвея.

— Вот вы можете меня заинтересовать. Если постараетесь, конечно. Кстати, вас я тоже не помню. Или мы тоже виделись много лет назад и при неприятных обстоятельствах?

— Мы не знакомы, — успокоил ее Матвей.

— Так давайте познакомимся. Что вы застыли, словно изваяния. Проходите в гостиную. Я налью вам выпить.

— Мы за рулем. — Матвей кивнул топчущейся на пороге Маше, которую Виктория, казалось, не замечала.

Что, мол, стоишь?

— Все? — пьяно удивилась Виктория.

— Кроме дамы.

Хозяйка квартиры, наконец, соизволила бросить взгляд на гостью.

— А тебя я знаю. Ты — внучка Алины Стрельниковой. Хорошенькая, молоденькая и беспородная. Хотя нет, порода в тебе должна быть врожденная. Просто бедная и неухоженная. Ненавижу таких.

Матвей даже оторопел от подобной беспардонности. Маша, впрочем, казалось, даже не заметила направленной на нее грубости.

— Да проходите вы. Что вы там застыли. Не видите, даме нужно выпить.

Она скрылась в гостиной, и все последовали ее примеру. Матвей оглядывался по сторонам с некоторым любопытством. Он любил рассматривать старые дома и квартиры в них. Они очень многое могли рассказать о своих хозяевах. Помимо гостиной и рабочего кабинета здесь имелось, как успел заметить Вересов, две спальни, одна мужская и одна женская, из чего он сделал вывод, что красавица Виктория уже давно спит со своим дряхлым мужем в разных комнатах. Матвей усмехнулся. Маша говорила, что бывшая модель своего старикана еле терпит. С таким трудом, что даже при людях не может скрыть рвущееся наружу раздражение.

Все комнаты сейчас были пустыми, кроме гостиной, где Виктория стояла у низкого столика и наливала виски в пузатый бокал со льдом. Интересно, а Новицкий где?

— Точно не будете? — Хозяйка приподняла бокал, салютуя им в сторону незваных гостей.

— Точно не будем, — заверил Матвей.

Она сделала неопределенный жест, видимо, означающий «как хотите», отхлебнула из своего бокала, покатала льдинки внутри.

— Ну, кто вы такие и чего вам надо? Если хотите сказать, что сочувствуете и все такое, то можете считать свою миссию выполненной и проваливайте. С вами даже выпить нельзя.

И вновь никто из пришедших не понял, почему увядающей красавице нужно сочувствовать.

— Виктория, я — Владимир Стрельников, сын Алины Аркадьевны и отец Маши. Мы виделись с вами в доме моей матери. Давно, тридцать лет назад. В тот вечер, когда там произошло убийство.

Пьяный взгляд стал чуть более осмысленным.

— Точно. А я-то все пыталась вспомнить, где я тебя видела. Хм, тогда ты казался мне красавчиком. Впрочем, ты и сейчас красавчик. Но! Ни-ка-ких ста-ри-ков, — отчеканила она. — Больше никогда.

— Да я и не навязываюсь, — усмехнулся Стрельников. — Мою дочь вы знаете, а это профессор Вересов, наш друг и сосед.

— Матвей Ильич, — представился он.

Во взгляде Виктории мелькнул интерес.

— Профессор? Ну, надо же. И все-таки чего вам надо?

— Мы бы хотели поговорить с Александром Александровичем.

Виктория покачала головой и сделала еще один большой глоток.

— Не получится, — сказала она и вдруг засмеялась. — У вас не получится. И у меня не получится. Господи, какое счастье. Я наконец-то отмучилась. Я свободна. Сво-бод-на!

Матвей опять ничего не понял. Новицкий, что, бросил свою жену? Или в этом случае правильнее говорить «отпустил»?

Виктория оборвала смех.

— У вас такие глупые лица, — заметила она. — Нет, я не сошла с ума от радости, уверяю вас. Хотя и могла бы. Видите ли, вы не сможете поговорить с моим мужем, потому что его больше нет.

— Как это нет? — спросила Маша. — Александр Александрович… умер?

— Умер! — радостно подтвердила хозяйка квартиры. — Умер. Отбросил коньки. Скопытился. Позвольте представиться. Я теперь вдова Виктория Новицкая. И вы даже представить себе не можете, как сильно я ждала этого нового статуса.

Неприкрытый цинизм шокировал даже ко многому привыкшего Стрельникова. Матвей видел это по его лицу.

— Когда умер? От чего? — спросила Маша.

С точки зрения Матвея, это были ничего не значащие подробности. Для них не значащие. Какая разница, отчего умирает человек в восемьдесят два года. Инсульт? Сердечная недостаточность? Просто тихая смерть во сне? Если это Новицкий убил Антона Бакалова и Алину Стрельникову, то отвечать ему теперь придется только на высшем суде. А они так и не узнают, зачем он приходил к Машиной бабушке в тот вечер и что между ними произошло.

Однако ответ Виктории заставил Вересова похолодеть.

— Его убили, — чуть ли не ликующим голосом ответила Виктория.

— Господи, кто?

— Если бы я знала, кто, я бы земные поклоны била этому избавителю. Господи, вы не знаете, как я мечтала, чтобы он, наконец, умер. Избавил меня от своего кряхтения, старческого шаркания тапочками, бесконечных жалоб на болячки, запаха дряхлого тела. Мне невыносимо было находиться с ним под одной крышей. Вдыхать тот же затхлый воздух. Он же ни одной форточки в доме не давал открыть.

Только сейчас Вересов заметил, что по ногам ощутимо дует, потому что форточка в гостиной распахнута настежь. В комнату врывался холодный ветер свободы. Он поежился.

— Виктория, как это случилось? — Стрельников подошел и жестко тряхнул Викторию за плечи. — Говорите же.

Она отставила стакан, села на широкий удобный диван, обхватила себя за плечи.

— Саша в последнее время редко выходил из дома. Я же говорила, он постоянно ныл и жаловался. У него каждый день болело в новом месте. Хотя по всем анализам он был совершенно здоров. У него даже давление ни разу в жизни не поднималось. Какое-то время тому назад я начала всерьез бояться, что он еще меня переживет. Это было невыносимо. Невыносимо.

— Что произошло? — гаркнул Стрельников.

— В последнее время он, наоборот, вдруг начал куда-то таскаться. И даже не говорил мне, куда. Коротко бросал, что по делам. И чаще обычного ходил к Алине. Без меня, разумеется. Я и не настаивала. Использовала это время, чтобы продышаться от запаха нафталина. В среду вечером он тоже ушел к ней. А в четверг стало известно, что ее убили. Саша разволновался. Долго ходил из угла в угол, бормотал что-то непонятное.

— Что именно? — уточнил Матвей.

— Что это уже перебор. Что нельзя так просто это оставлять.

— То есть вы хотите сказать, что Александр Александрович был в курсе, за что убили бабушку? — напряженно спросила Маша. — Зачем он к ней ходил? Что́ нельзя просто так оставлять?

— Ах, да не знаю я, — чуть ли не простонала Виктория. — Он сначала был не в себе до самого вечера. И вчера тоже, а потом ему кто-то позвонил.

— Кто позвонил?

— Я не знаю, боже мой. Мы в последнее время жили совсем разными жизнями. Я не интересовалась его делами. Кажется, ему назначили встречу на сегодняшнее утро. В последнее время Саша вставал поздно. Спал до десяти, а потом еще час валялся в постели. Но сегодня он поставил будильник и встал в семь утра. Я сквозь сон услышала его шаги, посмотрела на часы, удивилась и снова заснула. Потом хлопнула дверь, а потом, примерно через полчаса, прибежал наш консьерж и сказал, что Саша лежит на лестнице. Я пошла туда. Сначала мы оба были уверены, что Саше просто стало плохо и он упал с лестницы. Вызвали скорую, конечно. А врачи — полицию. Потому что оказалось, что Сашу ударили по голове. Какой-то палкой. Меня допрашивали все утро, только пару часов назад оставили в покое. И вот. — Она снова схватила свой бокал. — Я праздную свое освобождение.

— А камеры? — осторожно спросил Стрельников. — В вашей парадной их нет?

— Так же, как и в вашей, — фыркнула Виктория. — Эти старомодные деды и бабки, составляющие бо́льшую часть жильцов, выглядят вальяжными и полными значимости, но в современных реалиях ничего не понимают. Они уверяли, что нам не нужны камеры, потому что есть консьерж.

— Ну да. У вас есть консьерж. Он что говорит?

— Да ничего он не говорит. Ему виден только парадный вход, а есть еще черный. Он, правда, с незапамятных времен заперт и открыть его можно только ключом, хранящимся у того же консьержа, но мало ли у кого может быть дубликат.

— То есть убийцу опять никто не видел, — задумчиво подытожил Вересов. — И Новицкий стал его третьей жертвой. Или все-таки это случайность? Совпадение?

— Вика, что вы помните о том вечере, когда убили Антона Бакалова? — спросил он у новоиспеченной вдовы.

Та встала, налила себе еще виски. Если так пойдет, то она скоро упадет. Впрочем, пусть ответит на их вопросы, а что будет дальше, Матвея совершенно не интересовало. Из-за таких женщин, как Виктория Новицкая, он в свои тридцать шесть лет оставался холостяком. Красивые, но холодные и циничные хищницы его пугали, а других не было. По крайней мере, ему так казалось. Раньше, до встречи с Машей Стрельниковой.

— Да ничего я не помню, — сказала она устало. — Столько лет прошло. Когда мы пришли, Саша поссорился с Антоном. Но не сильно.

— На какой почве возникла ссора?

Виктория помолчала, а потом махнула рукой.

— Теперь уж какая разница. Можно и рассказать. Из всех участников этой истории жива только я. В свое время я много сил потратила на то, чтобы увести Новицкого из семьи. Как-то пришла с Кларой в театр, а он увидел меня и пропал.

— А Клару вы откуда знали?

— Встретились случайно у какой-то гадалки. Это неважно, на самом деле. В общем, Саша пригласил меня на ужин, в ту же ночь остался у меня ночевать, и за пару месяцев я сделала так, чтобы выйти за него замуж. Этот брак давал мне стабильность. У моделей полно спонсоров и просто покровителей, но замуж нас никто брать особенно не стремится. Да и зачем мне нищий муж? У меня всегда были запросы, а Александр Новицкий — это имя!

— Давайте ближе к делу, — попросил Стрельников.

— Володечка, поверь, я важное рассказываю. Я вышла замуж за Новицкого в двадцать пять лет. Разумеется, я собиралась быть ему верной женой. Не хотела рисковать. И тут в театре появился Антон. Клара мне о нем рассказала. Она влюбилась в него, как кошка. Была готова на все, что бы его заполучить. А он спал с ней, но еле терпел. Говорил открыто, что любит другую. Как-то я пришла к Кларе в гости, а Антон был у нее. И я тоже в него влюбилась.

— Вы? В Бакалова?

— Ну, не то чтобы влюбилась. Испытала интерес, скажем так. Я предложила ему встретиться наедине. Любой мужчина сошел бы с ума от счастья, получив от меня подобное предложение, а Антон меня отверг. Меня! Представляете?

Стрельников сказал, что вполне представляет, и Матвей рассмеялся, настолько недвусмысленно это прозвучало.

— В общем, Антон отказал мне, и это было так унизительно, что я рассвирепела и решила, что он должен понести наказание. Я рассказала Саше, что Бакалов меня домогался. А Саша ревновал меня к каждому столбу. Все боялся, что меня уведут. И, разумеется, пообещал Бакалова уволить. Он вывалил на него это прямо с порога. А Антон посмотрел на него с жалостью и сказал, что все не так, из театра он не уйдет, а до меня ему нет никакого дела и он может поклясться своей жизнью, что никогда ко мне не подойдет ближе чем на три метра, потому что любит совсем другую женщину. Саша поверил. Он вообще вспыльчивый, но отходчивый. Был.

Она залпом допила все, что у нее оставалось в бокале.

— Виктория, а мог ваш муж из ревности убить Антона? — спросила Маша.

— Да что ты, деточка. Для этого нужно быть хоть капельку мужиком, а мой муж — тряпка. Единственный поступок, на который он оказался способен, — это уйти из семьи ко мне. Так и то он страдал от собственной непорядочности всю жизнь. Поедом себя ел, что бросил жену и детей. Нет, не мог он убить. Да и за что? Он был в курсе, что Антон безумно любит Алину и спит с Кларой.

— Новицкий был сплетником? — удивился Матвей.

— Творческие люди все сплетники, — философски заметила Виктория. — Но Саша действительно всегда болезненно интересовался, кто с кем спит. До моего появления он являл из себя примерного семьянина и вел довольно скучный образ жизни, так что сплетнями компенсировал собственную несостоятельность в этой сфере. К примеру, он говорил, что Викентий Гуров был ужасным бабником. Волочился за каждой юбкой. А потом они поменялись ролями. Саша встретил меня и потерял голову, а развратник Викеша вдруг стал проявлять чудеса моногамии.

— Из-за того, что после смерти моего отца стал любовником матери? — задумчиво уточнил Стрельников.

Новицкая опять усмехнулась.

— Я тоже так думала. Но Саша высмеял меня, сказав, что я крайне наивна. Мол, Алина для Гурова лишь пропуск в высшее общество, счастливый лотерейный билет, а любит он совсем другую женщину. Нежно и истово любит, хотя и не женат.

— И кто эта женщина? — Вересов спросил ради расследования, потому что, в отличие от режиссера Новицкого, никогда не сплетничал.

— Понятия не имею, — покачала головой Виктория. — Этот разговор был один раз и очень давно. И вспомнила я об этом только потому, что попыталась вам объяснить, что Саша никак не мог убить Антона. И Алину тем более, потому что даже ходил с трудом. Он давно превратился в жалкую развалину.

— А может, тогда вы могли убить? — прищурившись, спросил Стрельников. — Антона за то, что он вас отверг. Алину за то, что ваш муж мог рассказать что-то компрометирующее вас. Зачем-то он ходил к моей матери, да еще несколько раз подряд. А теперь вы еще и мужа убили.

Вдова задумчиво посмотрела на троицу незваных гостей, словно оценивала. Потом вздохнула.

— Богатая у вас фантазия. Я не убивала Бакалова, потому что он того не стоил. Я не убивала мужа, хотя иногда мне ужасно хотелось это сделать. И я не убивала Алину, потому что на ночь ее смерти у меня есть алиби.

— И кто ваше алиби? Новицкий уже не сможет подтвердить, что вы были дома всю ночь.

— А это и неважно, — с вызовом сказала Виктория. — Потому что дома меня не было. Вы же не думаете, что здоровая пятидесятилетняя женщина может похоронить себя заживо рядом с развалиной, в которую уже давно пре-вратился мой муж? Разумеется, на протяжении пятнадцати лет у меня есть любовники. Я их меняю периодически, каждый раз выбирая моложе. Ночь убийства Алины я провела в квартире, которую снимаю для своего последнего любовника. Он мой тренер по фитнесу. Я уехала вместе с ним, когда Саша еще был у Алины, а домой он меня завез только утром. Спросите, он подтвердит. Вы точно не хотите выпить?

Она вылила в бокал остатки виски из бутылки, даже не добавляя льда. Вересов, Стрельников и Маша, не прощаясь, вышли из квартиры Новицких, спустились по лестнице, очутились на улице, жадно вдыхая влажный от реки воздух.

— У меня такое чувство, что я наелась червей, — пожаловалась Маша. — Это какой-то новый, неведомый мне мир. Я никогда не смогу к нему привыкнуть.

— Да тебе и не надо к нему привыкать, — буркнул ее отец. — Но я вполне тебя понимаю. Именно из этого мира я когда-то и сбежал в Новосибирск.

Маша вернулась домой совсем без сил. Оттого, что квартиру Алины Стрельниковой, которую совсем недавно ее язык не поворачивался назвать бабушкой, она так легко обозначила словом «дом», у нее даже настроение испортилось. Хотя да, это теперь ее дом, о котором предстоит заботиться. Или забота о квартире останется лежать на плечах Галины Ивановны, а задачей Маши, согласно воле бабушки, останется лишь забота о самой домработнице?

Той в квартире уже не было, зато на кухне обнаружилась приготовленная ею еда. Маша так устала, что есть была не в состоянии, однако Матвей чуть ли не силой усадил ее за стол, разогрел жаркое с мясом, нарезал хлеб и помидоры. Отец разложил приборы, расставил тарелки. Маша, привалившись к стене, как сквозь вату наблюдала, как спокойно и без суеты хлопочут на кухне ее мужчины.

Еще две недели назад ни того, ни другого не было в ее жизни, а теперь Владимир Стрельников и Матвей Вересов в четыре руки накрывали на стол, собираясь ее кормить.

— Вино есть? — деловито спросил Матвей. — А то я могу спуститься к себе, принести.

— У мамы всегда были запасы, которые могли бы составить честь неплохому винному погребку, — усмехнулся отец. — Не думаю, что с годами что-то сильно поменялось. Сейчас посмотрю.

На столе действительно появилась бутылка красного сухого вина. Матвей вытащил пробку штопором, нашедшимся в ящике стола, папа принес из буфета в гостиной три пузатых бокала, разлил рубиновую жидкость, протянул бокал Маше.

— На, тебе сейчас нужно.

Да, ей действительно сейчас это нужно. Холодный ком стоял в горле, мешая есть, дышать и разговаривать. Два убийства. Две жертвы. А с учетом Антона Бакалова даже три. А еще папина разрушенная жизнь. И их с мамой тоже. Да, мама вышла замуж во второй раз и была счастлива все эти годы с Иваном Петровичем, и в результате этого брака появился на свет Петька. Вот только все это время мама думала, что развелась с преступником, убийцей. Что она почувствует, когда узнает, что бросила облыжно обвиненного человека? Стыд? Боль? Сожаление?

Матвей Вересов поднял свой бокал.

— Ну, что? — сказал он. — Выпьем за то, что наша первая гипотеза не подтвердилась?

— Какая гипотеза? — устало спросила Маша.

— Ну, как же. Мы считали, что тридцать лет назад Бакалова убили из ревности. Потенциальных ревнивцев оказалось несколько. Клара Валуева, ее муж Константин Захаров, режиссер Александр Новицкий и его жена Виктория. Всю эту четверку можно смело вычеркивать из списка подозреваемых. А версию списывать в утиль как несостоявшуюся.

— Но это же означает, что мы зашли в тупик. И так и не узнаем, кто всех убил, — вздохнула Маша.

— Вовсе нет. Это означает только то, что нам нужна новая версия.

— Правильно, — согласился папа. — Тем более что с ревностью мы, честно говоря, изначально сели в лужу.

— Поясните, — попросил Вересов.

— Поясняю, — начал отец. — Если Антона Бакалова убили из-за ревности, то убийство моей мамы и Сан Саныча совершенно теряет смысл.

— Почему? — не поняла Маша.

— Да потому что такова логика событий. Я все время думал над словами следователя, который с нами разговаривал. Вспомните. Когда я рассказывал ему про Антона, то Миронов усомнился в том, что убийца испугался того, что может вскрыться его вина в преступлении, совершенном тридцать лет назад. Действительно, зачем убивать маму, если срок давности по предыдущему преступлению давно истек?

— Маша начала искать вас. Вы могли вернуться и выяснить, что вы с Алиной Аркадьевной напрасно подозревали друг друга. В результате она могла догадаться, кто настоящий убийца. — Матвей повторил то, что уже как-то говорил Маше.

Отец кивнул.

— Хорошо. И что дальше? Что именно ему угрожало в случае разоблачения? Допустим, мама узнала правду. И даже рассказала всем окружающим. И что? Ну, отказала бы она ему от дома. Все знакомые от него бы отвернулись. Ну, прокляла бы она его. Суд и тюрьма ему не угрожают. Убивать его за то, что у меня из-за него рухнула жизнь, я бы точно не стал. Максимум морду набил бы. Тогда зачем идти на такой риск, как второе, а теперь еще и третье убийство? Следователь прав, нет никакой уверенности в том, что новые преступления сойдут с рук так же, как первое. Ради чего он так рисковал?

— И ради чего, по-вашему? — спросил Матвей.

Глаза у него блестели, видимо, от сыщицкого азарта.

— Я не знаю, — вздохнул папа. — Если бы я понимал мотивы убийцы, то и имя бы его мог назвать сходу, а я не могу. Но ясно одно — дело не в возможности огласки, а в чем-то более важном. Настолько важном, что тридцать лет назад этот человек убил Антона, а сейчас еще двоих.

— И как же нам понять, что это? — Голос Маши звучал жалобно. — Мой приезд? Новое завещание? Квартира? Ценности, которые бабушка не успела продать?

— Нам нужно понять, из-за чего Алина Аркадьевна изменила свое завещание, — сказал Матвей. — Ты уж прости, Маша, но в то, что в ней вдруг проснулись родственные чувства, я не верю. Тридцать лет она не думала о том, что где-то растет ее единственная внучка, а тут вдруг решила отписать тебе все свое имущество. Что-то должно было повлиять на ее внезапное решение. Если мы выясним, что именно, то поймем и все остальное.

Маша сделала глоток вина. Оно было бархатистое, обволакивающее, с долгим пряно-фруктовым послевкусием, присущим, как она знала, именно этому сорту вина аргентинского происхождения. Она почувствовала ноты темной сливы и молочного шоколада, вишни, ежевики и черной смородины, цветочный оттенок фиалки, а еще пряности: ваниль, корицу и черный перец. Да, бывший муж научил ее хорошо разбираться в вине. Как жаль, что не в жизни.

— Я кое-что вспомнила, — медленно сказала она и отставила бокал. — Точно. Это может оказаться важным.

Папа и Матвей внимательно смотрели на нее. Ждали.

— Когда я уходила из квартиры в тот самый день, когда заявила Алине… бабушке, что еду на поиски папы, я слышала, как она сразу начала звонить кому-то по телефону.

— Кому? — подался вперед отец.

— Я не знаю. Я же не собиралась подслушивать. Надела ботинки и куртку и выскочила за дверь. Но я услышала только одну фразу. Бабушка сказала: «Мне надо с тобой поговорить. Я давно хотела, а теперь девочка все знает, так что откладывать больше некуда». Вот что она сказала, но я понятия не имею, что это может значить.

— Ты молодчина, что вспомнила! — с жаром похвалил ее Матвей. — Это важно, потому что иначе убийца не разбил бы телефон Алины Аркадьевны. Но он не учел, что перечень звонков можно узнать у оператора связи. Делаем вот что. Звоним следователю и просим проверить распечатку. Выскочив из квартиры, ты спустилась на второй этаж, позвонила в дверь Алтынгуль, убедилась, что ее нет дома. Какое-то время тебе потребовалось, чтобы принять решение, что делать дальше, а потом ты обратилась за помощью ко мне. В моей квартире ты появилась в восемь часов семнадцать минут. Я запомнил, потому что всегда обращаю внимание на такие мелочи. Значит, надо посмотреть, кому звонила твоя бабушка, с восьми часов утра и до этого времени.

Выслушав Вересова, следователь сухо сообщил, что распечатку звонков погибшей Алины Стрельниковой запросили в первый же день расследования. Какое-то время он отказывался сообщать необходимые данные Матвею, ссылаясь на тайну следствия, но тот был настойчив, да и не являлась эта информация тайной. Раздобыть нужную информацию через хакеров — дело нескольких часов. Просто не хотелось их тратить.

Вздохнув, Миронов согласился с такой постановкой вопроса, сообщил необходимую информацию и отключился, велев не проявлять самодеятельность.

— В интересующее нас время Алина Аркадьевна сделала три звонка, — доложил Матвей, закончив разговор. — Первым, который ты, Маша, скорее всего и слышала, был звонок Александру Новицкому. То есть фраза про то, что ты все знаешь и откладывать больше нельзя, относилась к нему. Поговорив с ним, твоя бабушка тут же снова позвонила, и этот звонок был адресован Викентию Аполлинарьевичу Гурову. Ну, и третьим получателем звонка оказалась Алтынгуль Мураталиева.

— Гуля? — воскликнул папа.

Маша в растерянности молчала. В памяти всплывали мелкие детали, которым она до этого не придавала значения. Алтынгуль с детства бывала в доме Стрельниковых, а потому могла хорошо знать, что там хранится что-то ценное. Вдруг она украла это что-то, а Антон Бакалов застукал ее за этим занятием, обещал все рассказать, и за это она его убила?

Убийца вышел на лестничную площадку через запасной выход. Алтынгуль хорошо знала, где он расположен, а еще, Маша недавно обратила на это внимание, она ходит совершенно бесшумно, так что ей ничего не стоило подкрасться к Бакалову так, чтобы он не заметил опасности.

Она как никто другой заинтересована в том, чтобы Алина Стрельникова и ее сын никогда не встретились, чтобы не всплыла правда. Узнав, что Маша собирается найти отца, она могла убить Алину, чтобы предотвратить ее встречу с сыном. Срок давности — это одно, а вот допустить, чтобы папа все узнал — совершенно другое.

Девочка из простой киргизской семьи, в юном возрасте приехавшая в совершенно чужой город и достигшая там высот балетной карьеры, полагаясь при этом только на себя. Для этого нужен характер и воля. И эти же качества необходимы, чтобы спланировать и совершить убийство, в совершении которого тебя никто не заподозрит.

Все эти мысли Маша изложила отцу и Матвею. Разумеется, папа пришел в негодование.

— Это всё глупости, — решительно завил он. — Гуля не способна на убийство. Она прекрасный человек. Добрый, чуткий и очень ранимый. Все эти годы она оставалась моим единственным другом.

— На что она купила квартиру в этом доме? Почему все это время крутилась вокруг бабушки? Почему, в отличие от Антона, не уговаривала ту помириться с тобой? Папа, она выглядит очень подозрительно. Неужели ты сам этого не видишь?

Матвей молчал, уставившись в свой телефон, куда пришло какое-то сообщение. Пролистав его, он поднял голову и мрачно посмотрел на семейство Стрельниковых.

— Это еще не все, — спокойно сказал он. — Пока я ехал сюда, позвонил одному своему знакомому. Он работает в правоохранительных органах. Мы сталкивались при расследовании некоторых преступлении. Так вот, по моей просьбе он отсмотрел камеры, установленные на Фонтанке и в округе. В доме Новицких их нет, но на улицах-то есть. Я подумал, вдруг на них найдется что-то важное.

— И что? — напряженно спросил Владимир Стрельников, теряя терпение и махнув рукой на политес. — Я так понимаю, что важное действительно нашлось. Иначе ты, парень, нам об этом сейчас бы не рассказывал.

— Вот, смотрите. — Вересов развернул телефон так, чтобы и Маша, и ее отец могли видеть экран.

На нем была запечатлена набережная Фонтанки, а на ней шагающий человек. И этим человеком была Алтынгуль Мураталиева. На снимке было отчетливо видны дата и время. Сегодняшняя суббота, восемь двадцать утра.

— Это в том же квартале, что и дом Новицких, — уточнил Матвей.

— Вижу, — согласился отец. — Только это ни о чем не говорит. Мало ли что Гуля могла делать на Фонтанке в это время.

— Не доказательство, — согласился Матвей. — Но совпадение нехорошее.

Маша отставила в сторону недопитый бокал. Терпкое и сочное вино вдруг показалось ей горьким и кислым, совершенно невкусным. Ей нравилась Алтынгуль Мураталиева. И отца невыносимо жалко. Нет ничего больнее, чем расставаться с иллюзиями. И все-таки сделать это необходимо.

— Пойдемте, — сказала она, вставая. — Мы должны сейчас же все у нее узнать. Папа, Матвей, что вы сидите. Нам нужно всего лишь спуститься на два этажа и спросить у Алтынгуль. Не боимся же мы ее, на самом деле.

Хрупкая балерина, даже способная на три убийства, вряд ли справится с двумя мужчинами и Машей в придачу.

— Пойдемте, — согласился отец, вставая. — Я уверен, что Гуля ни в чем не виновата, так что пусть это выяснится как можно скорее.

Алтынгуль, к счастью, оказалась дома, хотя субботним вечером могла быть где угодно.

— Знала, что вы зайдете, — улыбнулась она, открыв дверь. — Точнее, надеялась. А потому приготовила бешбармак. Володька, ты же помнишь, как любил мой бешбармак?

— Помню, — кивнул Стрельников. — И никогда в жизни его нигде больше не ел. У тебя с кониной?

— Ну что ты. Где я в Питере возьму качественную конину. С бараниной, — засмеялась Алтынгуль. — Но лапшу я сама делала. Все утро возилась, не поленилась.

— Алтынгуль Мирлановна, мы сыты, — довольно жестко сказал Матвей. — Мы поговорить пришли.

— Ну, хороший бешбармак еще ни одному разговору не помешал, — пожала плечами балерина. — Но как скажете. Володя, ты точно не будешь?

— Попозже, — с сожалением в голосе сказал отец, Маша расслышала. — Мы правда только поели. Весь день по городу ездили, проголодались, а Галя еды наготовила, как на роту. Гуль, ты сказала, что с утра лапшу делала, так, получается, и из дома не выходила?

— Почему не выходила? — удивилась балерина. — С утра к портнихе своей съездила, отрез ткани отвезти. Войлочная, для модной куртки, мне из Киргизии прислали. Цвета такого красивого, василькового. Глаз не оторвать. А оттуда еще до Михайловского театра прогулялась. Там одну мою ученицу в постановку вводят, а у нее работа над ролью застопорилась, попросила посмотреть. А уж как освободилась, так на такси домой приехала и тесто на лапшу замесила. А с чего ты интересуешься, Володя. Случилось что?

— Случилось, — вздохнул отец. — Гуля, сегодня утром убили Новицкого.

Алтынгуль пошатнулась, приложила ладонь к груди.

— Боже мой. Как так? Где? Когда?

— На лестнице собственного дома. Ему размозжили голову. Так же, как до этого маме, а еще раньше Антону.

— Зло порождает зло, — проговорила Алтынгуль с отчаянием в голосе. — Это закон природы.

— Да нет, тут работает другой закон, — жестко усмехнулся Стрельников, — особо извращенное зло формируется из безнаказанности. Когда человек совершает его и не сталкивается с последствиями, у него формируется чувство вседозволенности и он начинает ощущать себя богом. Как результат, у него снижается чувствительность к моральным нормам, внутренние тормоза отказывают напрочь, а эгоцентризм «улетает в космос». Психолог Дачер Келтнер, есть такой американский профессор, сравнивал подобное состояние «с повреждением орбитофронтальной коры головного мозга, которое делает человека импульсивным и бесчувственным по отношению к другим», — процитировал он по памяти из какой-то явно научной статьи.

— Господи, папа, откуда ты это знаешь? — поразилась Маша.

— Времени было много, а потому читал все, что мог найти, — усмехнулся отец. — Надо же было чем-то голову занимать, а не только руки.

— Я с психологией не очень знакома, но в литературе есть примеры того, что безнаказанность порождает внутренний конфликт между представлением о себе как о хорошем человеке и собственно фактом преступления. Например, Родион Раскольников, совершив убийство и оставшись безнаказанным, погружается в глубокий моральный кризис. Собственно, весь роман про то, как внутренние страдания толкают его на новые пороки. В литературе все есть, — согласилась Маша.

Ей показалось, или Матвей Вересов посмотрел на нее с нежностью? Она поежилась. И когда она отучится сразу бросаться находить в литературе примеры на все случаи жизни? Понятно, что они там есть, но из-за этой привычки она выглядит наивно. Глупо выглядит, по правде.

— Бедный Саша. — Голос Алтынгуль сместил фокус с внутренних переживаний на актуальную «повестку дня». — Кому же он мог помешать, кроме Виктории? То, что он страшно мешал своей жене самим фактом своего существования, очевидно, но не она же его убила.

— Технически могла, — сообщил Вересов. — Выйти из квартиры вслед за мужем, нанести ему удар по голове, вернуться с квартиру и спокойно лечь в постель в ожидании, пока его найдут. Но при таком раскладе орудие убийства обнаружили бы в квартире, а его там не оказалось. Да и понятно, что убийство Новицкого связано с двумя предыдущими. А на ночь гибели Алины Аркадьевны у Виктории бесспорное алиби.

— Кстати, Клара и Костик тоже ни при чем, — быстро сообщила Маша. — Мы с утра встретились с ними, они не совершали этих преступлений.

— Список подозреваемых сужается, — медленно сказала Алтынгуль, — и я так понимаю, что раз вы пришли ко мне, я следующая на очереди.

— Гуля, никто так не считает, — запротестовал папа, но Матвей остановил его.

Как ни странно, Стрельников послушался, словно признавал главенство невысокого профессора в очках.

— Алтынгуль Мирлановна, что вы делали у дома Новицких сегодня утром? — жестко спросил Вересов. — И не говорите, что вас там не было. Вы отлично видны на уличных камерах, записи с которых оказались в нашем распоряжении.

— У дома Новицких меня не было, — снова пожала плечами балерина.

— То есть вы знаете, где они живут?

— Разумеется. Мы никогда особо не дружили и встречались в основном у Алины. Но как-то раз я была у них дома. Много лет назад. А сегодня просто шла мимо. Я же сказала, что приезжала к своей портнихе, она живет на Фонтанке, за два дома от Новицких. Туда я приехала на такси, а оттуда пошла до Михайловского театра пешком. У меня было свободное время и хотелось прогуляться. К Саше с Викой я не заходила.

— И ваша портниха это подтвердит? Если следствие спросит.

— Думаю, что да. Ей нечего скрывать. — Балерина повернулась к Стрельникову. — Володя, ну ты же не можешь считать, что злодеем, спустя тридцать лет снова вышедшим на охоту, могу быть я.

— Я так и не считаю, — решительно заявил папа.

— А раз так, то давайте есть бешбармак. — Алтынгуль улыбнулась. — Маша, Матвей Ильич, поверьте, у меня нет никаких причин убивать Антона, Алину и Сашу. Никто из них не сделал мне ничего плохого.

— Зачем бабушка звонила вам тем утром? — спросила Маша, вздохнув.

— Каким утром? — не поняла балерина.

— Утром того дня, когда ее убили. Я ушла из дома, побежала к вам, но не застала, поэтому осталась у Матвея. — Она кивнула в сторону профессора. — А бабушка зачем-то позвонила Александру Александровичу, Викентию Аполлинарьевичу и вам. Первый звонок она сделала Новицкому, я частично слышала его. Она сказала, что я все знаю и им надо поговорить. Что я знаю, Алтынгуль?

— Понятия не имею, — покачала головой хозяйка дома. — Ты же сама говоришь, что слышала ее разговор с Сашей, а не со мной.

— Да, и, видимо, это было что-то очень важное, потому что тем же вечером Александр Александрович приехал к бабушке. У нее была в гостях Клара, и они столкнулись на лестнице. В тот вечер Новицкий мог видеть убийцу.

— Но я не в курсе, о чем они говорили! — воскликнула Мураталиева.

— Зачем вам звонила моя бабушка? — Если надо, Маша тоже, оказывается, умела быть жесткой.

— Она отругала меня за то, что я дала тебе Володин адрес, не посоветовавшись с ней. Мы поговорили на повышенных тонах, потому что я уже давно вышла из того возраста, в котором позволительно читать мне нотации. Да и вообще я всегда считала, что глупая распря между Алиной и ее сыном — вещь недостойная. И я сказала, что если у нее не хватает житейской мудрости помириться с Володей, то пусть хотя бы у тебя это получится. И никто из нас троих при этом не должен спрашивать ее разрешения, поскольку мы все совершеннолетние.

Маша видела, что балерина говорит правду. Что ж, в одном она права: список подозреваемых действительно становится все короче. И среди тех, кто остался, самые большие сомнения у Маши вызывал многолетний бабушкин любовник Викентий Аполлинарьевич Гуров.

Да, мотив ревности можно было смело отметать. Особенно после того, что сыщикам-любителям сказала Виктория Новицкая. Бабник и прожигатель жизни Гуров всерьез влюбился много лет назад, и этой женщиной была не Алина Стрельникова. Но он много лет был вхож в дом, мог знать о ценностях, которые оставил бабушке ее муж, а потому разыгрывал страсть, чтобы оказаться поближе к этим ценностям.

А убийства? Кто знает, может, Антон Бакалов узнал про планы Гурова ограбить Алину, за что и поплатился. А сейчас эти планы стали известны и самой Стрельниковой, и ее другу Александру Новицкому. И их тоже пришлось убить. Маша поспешила поделиться своими мыслями со всеми остальными.

— Дочь, тридцать лет прошло. Даже если все так и было, за столько лет вполне можно было ободрать маму до нитки и свалить в туман, — заметил отец. — Зачем три десятилетия изображать отношения с женщиной, которую ты не любишь? Ради чего?

— Ради наследства. Бабушка собиралась оставить Викентию Аполлинарьевичу весь свой антиквариат.

— Да, а потом передумала и переписала все на тебя. Ее имело смысл убивать до того, как она изменила завещание, но никак не после, — не успокаивался отец.

— Ни одно убийство не может иметь смысла, — печально сказала Алтынгуль. — Ни одно. Никогда. Никакая ценность этого не стоит.

— И все-таки к этому Викеше есть вопросы, — вздохнул отец. — Съездим к нему? Гуля, ты знаешь, где он живет?

— Знаю. Иногда бывала у него с Алиной. Но мне не кажется это хорошей идеей, сваливаться ему как снег на голову.

— А давайте я ему позвоню и попрошу разрешения прийти, — предложила Маша. — Скажу, что мне нужен его совет. И что вообще мне очень страшно после того, как стало известно о смерти Новицкого.

— А что, хорошая идея, — одобрил Матвей. — Звони, заодно послушаем, что скажет. И в зависимости от этого примем решение, что делать дальше.

Маша позвонила на мобильный номер, который ей давал сам Гуров, но тот не брал трубку. В записной книжке Алтынгуль обнаружился номер стационарного телефона. Там тоже долго не отвечали, и Маша уже собиралась нажать на отбой, как на линии щелкнуло и послышался недовольный женский голос.

— Да, алло. Слушаю вас.

Женщина? Признаться, Маша этого не ожидала. Со слов бабушки она была уверена, что бывший адвокат живет один.

— Говорите, вас не слышно.

— Здравствуйте, — решилась Маша. — Меня зовут Мария Стрельникова, я — внучка хорошей знакомой Викентия Аполлинарьевича. Могу я его услышать?

— Нет, не можете, — устало сказал голос в трубке.

— Но мне он очень нужен. Простите, а как к вам обращаться?

— Любовь Александровна.

Кажется, Галина Ивановна говорила, что у Гурова есть домработница по имени Люба. Получается, это она?

— Простите, Любовь Александровна, я правильно понимаю, что вы ведете хозяйство у Викентия Аполлинарьевича? Вы — его домработница?

— Я — его жена. — В голосе собеседницы послышались слезы. — Слышите вы? Я его жена, пусть и не перед людьми, а только перед Богом. Да, он представлял меня всем как свою домработницу, чтобы ни у кого не возникало вопросов. Но на самом деле мы жили вместе все эти годы. Он любил меня. Слышишь, ты, Мария Стрельникова? Он любил меня, а не твою проклятую бабку, которая вцепилась в Викешу мертвой хваткой сразу после смерти мужа. Она же всю кровь из него выпила за эти годы. Из-за нее мы так и не поженились, потому что внешне все должно было выглядеть так, что он принадлежит только ей. Алина Стрельникова поработила его. Она разрушила его жизнь. И мою жизнь тоже. Я счастлива, что она наконец умерла. Слышишь?

— Зачем все эти сложности? — осторожно спросила Маша. — Почему Викентий Аполлинарьевич не мог просто сказать моей бабушке, что любит другую женщину?

— Да потому что он жил на ее деньги! — выпалила собеседница на другом конце провода. — Она держала его своими деньгами. Он распродавал наследство ее мужа и брал себе процент, которого лишился бы, если бы она все узнала.

— Любовь Александровна, вы так ненавидите мою бабушку. Может быть, это вы ее убили? Или все-таки Гуров?

— Я никого не убивала! — завизжал голос в трубке. — Никогда и никого. И Викеша тоже. Я уже сказала в полиции, что в ночь убийства этой старой суки он был дома. В постели. Рядом со мной. Где ему и положено быть. Да и невыгодно ему было убивать курицу, несущую золотые яйца. Стрельникова изменила завещание, и в случае ее смерти Викеша остался бы на бобах. Меня это, разумеется, не смущало. Я знала, что, пока старуха жива, она мне его не отдаст. Но он очень переживал, что потеряет уровень жизни. А я ради него и дальше собиралась терпеть это унизительное положение. Тридцать с лишним лет терпела, так и впредь бы смогла.

— Любовь Александровна, и все-таки мне бы хотелось поговорить с Викентием Аполлинарьевичем лично, — сказала Маша, добавив в голос настойчивости. — Если это удобно, то мы бы сейчас приехали.

— Кто это мы? — с подозрением в голосе уточнила собеседница.

— Мой отец Владимир Стрельников и мой… друг, — пауза была совсем незаметной, честное слово, — профессор Матвей Вересов. Он специализируется на антиквариате, — зачем-то добавила Маша.

— Господи, на каком антиквариате, у нас его нет и никогда не имелось, — вздохнула Любовь Александровна. — Викеша никогда не был так богат, как муж Алины. Это Павел Стрельников купался в роскоши и буквально ел с золота.

— Так мы можем у вас подождать, пока Викентий Апполинарьевич вернется? — прервала поток желчи Маша.

Признаться, от черных эмоций бабушкиного окружения она страшно устала и чувствовала себя вымазанной в грязи. Ей, как папе когда-то, тоже очень хотелось уехать в Новосибирск. Точнее, хотелось бы, если б не Матвей. Он примирял Марию Стрельникову с окружающей действительностью.

— Он не вернется, — тихо сказала Любовь Александровна. — По крайней мере, сегодня точно. И завтра тоже.

Гуров что, сбежал? Уехал? Исчез? Пожалуй, это можно расценить как фактическое признание вины. Маша почувствовала неожиданный азарт, бросила взгляд на остальных. Глаза Матвея горели, отец усмехался, Алтынгуль стояла бледная, приложив ладони к худым щекам.

— А когда он вернется? — спросила Маша настойчиво.

— Я не знаю. — Голос в трубке упал почти до шепота. — Врачи пока не дают прогнозов.

Врачи? Маша ничего не понимала и чувствовала себя сбитой с толку. При чем тут врачи?

— Какие врачи? — спросила она, чувствуя, что теряет терпение.

— Больницы скорой помощи имени Джанелидзе, — услышала она в ответ. — Дело в том, что сегодня днем на Викешу совершили покушение.

В воскресенье Маша проснулась неожиданно поздно, в половину одиннадцатого. Видимо, сказалось напряжение последних дней, но спала она как убитая. Даже не снилось ничего. В квартире она была одна. Папа остался на ночь у Алтынгуль. На общем совете они вчера постановили, что той угрожает опасность.

Покушение на Викентия Гурова, к счастью, не удалось. Бывший адвокат отделался лишь легким сотрясением мозга, и в больницу его оставили, скорее, для перестраховки, чем по необходимости. Однако он был уже третьей жертвой неизвестного преступника, и все они оказались из числа участников вечеринки, которую актриса Алина Стрельникова затеяла в честь приезда своей внучки почти две недели назад.

Истинные мотивы, по которым бабушка устроила званый вечер, да и в целом организовала Машин приезд из Новосибирска, пока так и оставались скрыты завесой тайны. Однако самой бабушки и режиссера Новицкого уже нет в живых, а Викентий Гуров с шишкой на лбу проводил ночь в больнице. Вряд ли эти события можно считать случайными совпадениями. Маша, ее отец и Матвей Вересов и не считали.

Алтынгуль, как непосредственная участница событий, осталась под папиной защитой, а безопасность Маши, которая, как ни крути, а на злополучном вечере тоже была, доверили профессору Вересову. Точнее, тот сам вызвался за ней присмотреть, хотя Маша и не считала это необходимым. Она была уверена, что сможет за себя постоять, ведь предупрежден — значит, вооружен, но Матвей и отец даже слышать об этом не хотели.

— Одно из двух, — сказал Вересов в ответ на Машины робкие попытки возразить, — либо я остаюсь ночевать в твоей квартире, либо ты в моей. Признаюсь, первое мне не очень удобно. Я сегодня не выполнил одно важное дело, а потому должен завтра встать пораньше и поработать. У тебя мне будет это сделать затруднительно, а у себя я смогу сесть за письменный стол, пока ты будешь досматривать утренние сны. Но если тебе неудобно, то хорошо. Я останусь у тебя.

Маше тут же стало стыдно, что она так сильно его обременяет.

— Есть еще третий вариант, — заметила Алтынгуль, увидев ее взволнованное лицо. — Ты, девочка, тоже остаешься у меня. Правда, спальных мест в моей квартире немного, так что тебе придется вместе с твоим отцом довольствоваться диваном в гостиной. Но он большой, места точно хватит.

Нет, ночевать на одном диване с папой, которого она не видела тридцать лет, Маша была не готова.

— В понедельник мы поменяем в твоей квартире замки и поставим ее на охрану, — сказал Матвей деловито, — а до этого времени тебе придется пожить у меня. Так безопаснее, поверь.

Почему-то то, что его предложение вызвано соображениями безопасности, Машу расстроило. Однако, согласившись провести ночь в гостиной вересовской квартиры, она не могла уже ни о чем думать и заснула сразу, как только голова ее коснулась подушки. Было это в районе половины двенадцатого, и вот она проснулась спустя одиннадцать часов, чего никогда не случалось ранее. Маша Стрельникова считала себя ранней пташкой.

Открыв глаза и осознав, который час, она прислушалась к звукам в чужой квартире. Из-за плотно закрытых дверей доносился легкий цокот клавиш клавиатуры компьютера. Значит, Матвей действительно работает. Ладно, мешать ему она не станет. Маша снова откинулась на выданные ей подушки, размышляя, что делать. Ей нужно в туалет, почистить зубы и еще в душ и вымыть голову, из-за поездки в Никольск и последующих событий выглядящую крайне непрезентабельно.

И переодеться в чистую одежду. И выпить чашку кофе. И съесть что-нибудь. Несмотря на творящиеся вокруг Содом и Гоморру, аппетит у Маши оставался отменным. Не может же она заниматься всем этим в чужой квартире, пока ее хозяин работает за закрытыми дверями кабинета.

Маша встала, сложила выданную ей постель аккуратной стопкой. Нет, вторую ночь подряд она здесь ночевать не станет. Даже если с постановкой на охрану придется ждать до начала рабочей недели, поменять замок во входной двери ее отец точно в состоянии, так что в следующую ночь она сможет провести в своей кровати. Да и Галину Ивановну, наверное, можно попросить пару ночей провести у нее. Вряд ли домработница откажется. Придя к такому выводу, Маша заметно приободрилась.

Ей удалось покинуть квартиру Вересова незаметно, не отвлекая того от работы. По крайней мере, когда она тихонечко повернула задвижку замка, открыла дверь и притворила ее за собой, стрекот клавиш не стих ни на мгновение. Интересно, над чем таким работает профессор искусствоведения? Над научной статьей? Над лекцией для студентов?

Дома Маша с наслаждением приняла горячий душ и вымыла свою многострадальную голову, затем завернулась в тяжелый банный халат, висящий в ванной, скорее всего бабушкин, накрутила тюрбан из пушистого полотенца, на скорую руку сделала себе два больших и толстых бутерброда с сыром, сварила кофе и с ногами забралась на стул в кухне, размышляя, как с чувством, толком и расстановкой провести сегодняшний день.

Наверное, нужно проведать в больнице Викентия Гурова. Этот человек тридцать с лишним лет вел двойную жизнь, из-за личной выгоды оставаясь любовником актрисы Стрельниковой, будучи при этом фактически женатым человеком. То, что Викеша выдавал свою гражданскую жену Любу за домработницу, казалось Маше особенно омерзительным, но не удивляло. Она давно уяснила, что ради денег люди способны на любую подлость. Да, Гурова нужно проведать. Возможно, он успел разглядеть нападавшего, а если и нет, то все равно способен пролить хоть какой-то свет на происходящее.

Доев бутерброды, Маша сварила вторую чашку кофе и начала медленный обход бабушкиной квартиры, разглядывая антикварные предметы и картины на стенах. Ради чего все эти сложности? Что такого страшного они могли узнать — тридцать лет назад Антон Бакалов, а сейчас бабушка? Узнала и поделилась с бедным Сан Санычем, тем самым подставив его под удар. И Викешу, который тоже мог что-то знать.

Она добрела до бабушкиной спальни, опять замерев на пороге. Старый детский запрет входить в эту комнату въелся сильно, так просто и не вытравишь. Маша помотала головой и переступила порог. Это теперь ее квартира, а значит, она на правах хозяйки может делать тут все, что считает нужным. Висящая над широкой кроватью картина притянула ее взгляд.

«Концерт» Вермеера. Пожалуй, самая дорогая вещь во всем бабушкином наследстве. Матвей говорил, что ее нынешняя цена составляет двести пятьдесят миллионов долларов. За это точно можно убить. Вот только тот же Матвей уверяет, что это подделка, потому что настоящий «Концерт», украденный в 1990 году из какого-то американского музея, никак не может висеть в квартире Алины Стрельниковой.

А что, если профессор Вересов ошибается? А что, если он специально говорит, что картина ненастоящая? Маша помотала головой, прогоняя непрошеные мысли. Нельзя же совсем никому не доверять. В конце концов, Матвей точно не мог убить Антона Бакалова, поскольку тогда был еще дошкольником и вообще не жил в этом доме. Нет, его невиновность будем принимать за аксиому и сосредоточимся на других подозреваемых.

Из всех, кто был в бабушкином доме перед обеими трагедиями, непроверенными оставались лишь благо-образная старушенция Полина Григорьевна и ее внук Артем Басицкий. Конечно, тридцать лет назад сам Артем тоже был еще ребенком, но в вечер гибели Антона Полина Григорьевна пришла в гости со своим мужем. Так, может быть, Антона убил именно он, а сейчас внук просто заметает следы?

В мозгу у Маши что-то щелкнуло, да так резко, что ей даже показалось, что она расслышала четкий щелчок. Артем. Вермеер. Картина. Что-то важное крылось в перечислении этих слов. Попробуем еще раз. Картина. Вермеер. Артем. Маша опрометью бросилась в свою комнату, где с вечера оставался брошенным на кровать ее рюкзачок. Снова вытащила из него книжку.

Да. Вот оно. «Тень Вермеера», автор Артем Воронцов. И главный герой, словно списанный с Матвея Вересова. И одна из героинь, как две капли воды похожая на Полину Григорьевну. Нет, таких совпадений не бывает. Это Артем Басицкий, так понравившийся Маше при их первой встрече, является таинственным автором детективов, которыми зачитывается вся страна. И свою первую книгу он написал, как говорится, основываясь на реальных событиях.

От своей бабушки он мог знать про краденую картину Вермеера, купленную адвокатом Павлом Стрельниковым, которого ничуть не смутил сомнительный провенанс. Муж Полины Григорьевны, или она сама, или они вдвоем могли решиться завладеть бесценным сокровищем после смерти Стрельникова и подменить картину. Ну да. Подменить. Иначе бы сейчас в бабушкиной спальне висела бы не подделка, а подлинник. Так, так, так. Кажется, уже горячо.

Маша вернулась в спальню, села на расстеленный на полу ковер, уставилась на «Концерт», словно под слоем лака и краски могли выступить слова, разъясняющие, что именно случилось тридцать лет назад. «Мене, текел, фарес», то есть «исчислен, взвешен, разделен». Согласно ветхозаветной Книге пророка Даниила, именно эти слова были начертаны таинственной рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара. Как известно, вскоре после этого Валтасара убили. Как и бабушку. Как и Александра Александровича. Как и Антона.

Да. Бакалов мог понять, что Басицкие подменили картину. И начать, к примеру, шантажировать их тем, что все расскажет Алине. Хотя нет. По рассказам всех очевидцев тех событий, Антон был исключительно порядочным человеком, к тому же беззаветно любившим Алину Стрельникову. Вряд ли он предал ее ради денег, хотя четверть миллиарда долларов — вполне достаточная сумма, чтобы соблазнить кого угодно.

Ладно, пока оставим мотивы, которыми руководствовался Бакалов. Сосредоточимся на том, что он просто сказал Басицким, что знает об их поступке. И что? Полина Григорьевна и ее муж знали о существовании черного хода и могли воспользоваться им. И история про забытый дома холодец вполне могла оказаться выдуманной для отвода глаз, а на самом деле они не просто обнаружили тело Бакалова, а сами и убили его.

Вряд ли они ожидали, что за их преступление ответит Владимир Стрельников. Ответит только потому, что сочтет виновной в убийстве свою мать. Скорее всего, они просто совершили убийство на эмоциях, надеясь, что затеряются в числе подозреваемых. И даже не надеялись, что им так крупно повезет и сын Алины не станет защищаться на суде.

Так, с событиями тридцатилетней давности картина складывается достаточно ясная, а что произошло сейчас? Долгое время Артем Басицкий, внук милейшей старушки Полины Григорьевны, считался основным наследником Алины Стрельниковой. По крайней мере, именно ему была завещана бабушкина квартира. Могло ему не понравиться появление нового выгодоприобретателя в Машином лице? Вполне.

Но бабушку убили не из-за квартиры. В конце концов, на стоимость «Концерта» можно приобрести двести пятьдесят таких квартир. Нет, когда узнали, что бабушка изменила завещание, убивать ее не стали. Это произошло позднее. В тот момент, когда из-за Машиной попытки найти Владимира Стрельникова стало ясно, что Алина Аркадьевна и ее сын вот-вот выяснят взаимную непричастность к старому преступлению.

И что дальше? А вот что. Бабушка и ее близкие друзья должны были проделать тот же путь в расследовании, которым сейчас идут Маша, отец и Матвей. Для начала бы они все начали подозревать друг друга, но рано или поздно выяснилась бы непричастность Клары и Костика, а также четы Новицких и Гурова к убийству Антона. И тогда круг подозреваемых неминуемо сузился бы до Алтынгуль Мураталиевой и Полины Григорьевны.

Дойдя до этого места своих логических рассуждений, Маша вдруг почувствовала, что устала. Как же это трудно — выстраивать аналитические цепочки. И как только у таких, как Матвей Вересов, профессионалов это получается? Так, немного подышим и идем дальше. Итак, если бы выяснилось, что Антона убили Басицкие, неминуемо встал бы вопрос: за что? В данном случае на ревность никак не спишешь. А значит, рано или поздно бабушка могла догадаться, что Антон стал свидетелем другого преступления, совершенного в ее квартире? Какого? Только кражи!

Да. Все сходится. Либо сама Полина Григорьевна, либо ее внук, явно посвященный в происходящее, не могли не понимать, что тайна, которую они хранили столько лет, вот-вот выплывет наружу. И сделали все, чтобы этого не произошло. Как результат — бабушка убита, Новицкий, которому она могла рассказать о случившемся, тоже, а Викеша в больнице. И да, теперь основная опасность подстерегает именно Алтынгуль, на которую Басицким неминуемо нужно «повесить» все свои преступления, чтобы выйти сухими из воды. А как? Например, заставить написать признание, а потом убить.

Маша просто физически ощущала какие-то логические нестыковки в своих умозаключениях. Нет, ей нужно срочно поделиться ими с кем-то еще. И не с папой, который сейчас все еще в квартире своей ненаглядной подруги Гули, а с Матвеем Вересовым, обладающим прекрасным аналитическим складом ума, а еще эмоционально не вовлеченным во всю эту историю. Он, конечно, проводит воскресное утро за рабочим столом, но дело слишком важное и не терпит отлагательств.

Быстро переодевшись в чистые джинсы и свитер, Маша собрала влажные волосы в хвост, схватила телефон и ключи, выскочила из квартиры и практически бегом спустилась на второй этаж. Матвей открыл не сразу — видимо, ему понадобилось время, чтобы вынырнуть из своей работы. При виде Маши на лице его отразилось изумление.

— Ты откуда здесь? Я был уверен, что ты еще спишь.

— Так ведь время к полудню. Я не могу спать так долго. Я проснулась и сходила домой, переодеться и привести себя в порядок. Заодно позавтракала.

— Позавтракать можно было и у меня, — заметил Матвей. — Мы же вчера договорились, что одной находиться дома небезопасно. Проходи, чего застыла на пороге.

Он был в светлых, застиранных чуть ли до белизны джинсах, мягком кашемировом свитере, но другом, не том, что Маша уже видела, и босиком. Почему-то выглядело это так сексуально, что Маша сглотнула. И почему она не сразу поняла, каким потрясающим магнетизмом обладает этот мужчина? Как при первой их встрече могла выделить Артема Басицкого?

Внешность Матвея была гораздо более утонченной, а еще особую одухотворенность его лицу выдавали потрясающие глаза, глубокие, серые, с дымкой. Они манили, обещая что-то особенное. Она попыталась вспомнить цвет глаз Артема и не смогла. Не интересовал ее никакой Артем. Точнее, интересовал, но только как потенциальный преступник, которого нужно было вычислить и обезвредить.

— Ты очень занят? — спросила Маша, войдя в квартиру. — Мне тут в голову пришла одна мысль. Хочу обсудить. Ты скоро освободишься?

Матвей машинально вскинул руку, посмотрел на часы. На лице его отразилось то ли сомнение, то ли борьба, которую он вел с собой.

— Давай сделаем так, — сказал он, видимо, приняв решение, — мне нужен еще час, чтобы нагнать отставание от вчерашнего графика. Ты можешь пока подождать в гостиной? Только не уходи, чтобы я не волновался, зная, что с тобой все в порядке. Через час мы с тобой все обсудим. За обедом. Идет?

— Я тогда приготовлю обед, — предложила Маша. — Мне все равно надо занять чем-то руки и голову.

— Договорились, — кивнул Матвей и снова скрылся за дверями своего кабинета.

Маша прошла на кухню, открыла холодильник, задумчиво уставилась в его недра, чтобы прикинуть, что можно приготовить из имеющегося запаса продуктов. Впрочем, запас был вполне приличным. Ну да, накануне Матвей как раз вынимал из машины пакеты из супермаркета. Видимо, субботнее утро у него отводилось на поездки по магазинам.

Она встала к плите, невольно радуясь, что может снова блеснуть своими талантами, отшлифованными Марфой Васильевной. Что ж, пельмени, уху и строганину сейчас не приготовить, да и для фирменного карпа в сметане не хватает самого главного — карпа, зато пироги с капустой и яйцом точно испечешь.

Маша завела тесто, а заодно поставила вариться бульон из найденной в холодильнике курицы. Куриный бульон с пирогами — прекрасная еда, а готовит она их великолепно. Матвею понравится. За час она, конечно, не успела закончить задуманное, но и Матвей к указанному сроку не вышел из своего кабинета. Из-за двери продолжался стрекот клавиш, И Маше опять стало интересно, над чем же таким глобальным он работает?

Освободился профессор Вересов в районе двух часов дня, как раз к тому моменту, как Маша выключила духовку и достала из нее два румяных пирога.

— Ого, — искренне поразился он, входя в кухню. — Красиво. И пахнет потрясающе.

— На вкус тоже ничего, — засмеялась Маша. — Садись, буду тебя кормить и рассказывать.

Пока он уплетал пироги, запивая их ароматным бульоном, Маша толково и подробно излагала результаты своих утренних размышлений. Когда она упомянула роман «Тень Вермеера», события в котором явно имели отношение к случившемуся двумя этажами выше, Матвей вдруг подавился, закашлялся, пустив небольшой бульонный фонтанчик. Маша похлопала его по спине.

— Осторожнее!

— Я же тебе уже говорил, что эта книга не имеет никакого отношения к делу, — укоризненно сказал он, отдышавшись.

— Но там речь идет именно о той картине Вермеера, которая висит в бабушкиной спальне.

— Маша, это всего-навсего совпадение.

— Я так не думаю, — упрямо настаивала Маша. — Ты дослушай сначала, а потом уже делай выводы.

Он продолжал машинально есть, пока она излагала свои логические выкладки, но делал это без всякого аппетита, словно не понимая, что именно ест. Неужели Артем Басицкий так много для него значит? Маша прекрасно осознавала, что влезает сейчас в мужскую дружбу, к которой принято относиться серьезно. А что, если Матвей встанет на сторону Басицкого и решит его выгородить? Или, что еще хуже, просто ей не поверит?

К концу рассказа Машин пыл почти совсем угас. Логичная версия уже ей самой казалась притянутой за уши, бездоказательной и смешной. Но все же совсем сдаваться она была не намерена. Матвей молчал, задумчиво дожевывая пирог.

— Скажи что-нибудь, — попросила Маша. — Я обещаю, что не обижусь, даже если ты скажешь, что я придумала глупости.

— Не в этом дело, — с непонятной Маше досадой ответил он. — И это не глупости. Я думаю, что в причинах преступлений, как старого, так и нынешнего, ты разобралась правильно. Просто не уверен, что дело именно в картине.

— А в чем еще? — Нет, сдаваться без боя она не будет. — Понимаешь, если я правильно все услышала про своего деда, то он никогда бы не купил фальшивку. Он вкладывал деньги в предметы антиквариата, которые можно было считать инвестициями. Фальшивый Вермеер никак нельзя так назвать.

— Твоего деда могли обмануть. Он считал, что покупает оригинал, — вяло парировал Матвей.

— Нет, мой дед был очень вдумчивым и серьезным человеком, он бы все проверил перед заключением сделки. Нет, Вермеер был подлинным, хоть и краденым. После ограбления музея в Бостоне его вывезли в Россию и продали в частную коллекцию. Скорее всего, с большим дисконтом. А дед его купил. И раз ты заверяешь, что картина, которая сейчас висит в бабушкиной спальне, подделка…

— Без вариантов.

— Значит, ее подменили!

— Это-то мы как раз легко выясним, — задумчиво сказал Матвей. — В Питере не так много специалистов, к которым могли обратиться по поводу подлинного Вермеера. И хотя прошло много лет, шанс выяснить, кто это, все же есть.

— Здорово, — обрадовалась Маша. — То есть ты согласен, что все дело в картине? А значит, Артем Басицкий и есть писатель Воронцов. А еще убийца.

— Маша. — Голос профессора Вересова звучал очень торжественно и чуточку печально. Словно он принял какое-то важное решение и сейчас огласит его ей. — Артем Басицкий не мог никого убить. Ты совершенно его не знаешь, поэтому тебе простительно подозревать его в страшных преступлениях, но это один из самых порядочных людей, которых я встречал в жизни. И Полина Григорьевна, его бабушка, — милейшее и добрейшее существо, неспособное на кражи картин и убийство.

— Но в романе, который я прочитала, одна из героинь просто списана с нее, — продолжала спорить Маша.

Матвей снова вздохнул.

— Героиня действительно списана с Полины Григорьевны Басицкой, — сказал он смущенно. — Только ее внук тут совершенно ни при чем. Я это точно знаю, потому что писатель Артем Воронцов — это я.

Вересову было неуютно. Только что он посвятил Машу Стрельникову в тайну, которую хранил много лет. Раскрылся практически постороннему человеку, которого знает меньше двух недель. А кажется, что всю жизнь, вот ведь какая штука. Прислушиваясь к собственным ощущениям, он словно со стороны наблюдал за сложной гаммой чувств, отражающихся на ее лице. Изумление? Шок? Возмущение? Испуг? Кажется, он не мог правильно идентифицировать ни одно из них.

— Почему ты мне сразу не сказал? — тихо спросила она.

— Потому что я никому об этом не говорю, — признался Вересов. — О том, что я пишу детективные романы, знает только мой издатель. Ну, и еще мама. Даже Артем не в курсе, хотя он — мой близкий друг, и для псевдонима я воспользовался его именем.

— Но почему? К чему такая таинственность?

Вересов пожал плечами.

— Если честно, сам не знаю. Сначала было страшно опозориться перед знакомыми. Я не был уверен, что пишу достаточно хорошо. А потом, когда пришел относительный успех, было уже поздно признаваться. Пришлось бы объяснять, почему я не сделал этого раньше. А я вряд ли мог быть убедительным. Вот ты сейчас спросила, а у меня нет ответа. Маша, просто поверь, что ты — третий человек на земле, который посвящен в эту мою тайну.

— Я польщена, — сухо сказала Маша. — Значит, сегодня утром ты писал очередную книгу?

— Да. Я всегда посвящаю этому занятию вторую половину субботы, но вчера я пропустил время, вот и наверстывал норму знаков, положенную на эту неделю.

О том, что вчера он не подходил к письменному столу из-за семейства Стрельниковых и их дел, он умолчал, но Маша считала эту мысль и без ее озвучивания.

— Я польщена, — повторила она еще суше. — Впрочем, вопросы организации работ на литературной ниве меня сейчас волнуют меньше всего. Если ты — Артем Воронцов, и «Тень Вермеера» — твоя книга, то объясни мне, почему в центре сюжета картина, висящая в квартире моей бабушки? Ты же уверял, что раньше никогда там не был.

— Маша, я тебе уже говорил, что это всего-навсего совпадение, — терпеливо объяснил Вересов. — «Тень Вермеера» — мой первый роман, я написал его только потому, что меня заинтересовала кража из музея Изабеллы Стюарт Гарднер. Я понятия не имел, что двумя этажами выше висит то ли подлинник, то ли копия «Концерта».

— И я должна этому верить? — скептически спросила Маша.

— Если хочешь, не верь, но другого объяснения у меня нет.

— А с Артемом Басицким ты это обсуждал?

Вересов снова покачал головой и попробовал ее обнять. Маша высвободилась, да так стремительно, что чуть не упала. То, что она шарахается от его прикосновений, его расстроило. Впервые за много лет Матвею Вересову действительно всерьез понравилась женщина, и вот он, кажется, теряет ее из-за Артема Воронцова.

— Мы никогда не обсуждали с Артемом содержание моих книг, потому что он, повторюсь, не в курсе, что я их пишу. А на любителя детективного жанра он не похож. И о том, что происходит внутри квартиры твоей бабушки, он мне тоже никогда не рассказывал. В этом просто не было никакой нужды. Он иногда сопровождал в гости Полину Григорьевну. И все. Артем — прекрасный специалист в области музыкознания, и у него вообще врожденное чувство прекрасного, но в живописи он разбирается на уровне интеллигентного, но простого пользователя, так что про «Концерт» мог и не знать. Да и вряд ли ему доводилось бывать в спальне твоей бабушки.

— Мы должны у него спросить. — Маша упрямо выпятила нижнюю губу.

Она всегда так делала, когда впадала в состояние ослиного упрямства. Именно так это называла ее мама. Про маму Матвей не знал, но своевольную нижнюю губу успел заметить. Губа его умиляла.

— О чем спросить? — уточнил он, любуясь этой пухлой губой, которую неожиданно захотелось поцеловать.

Так сильно захотелось, что Вересов сжал руку в кулак, с размаху вонзая в ладонь собственные ногти. Боль немного отрезвила его. Нашел время, ей-богу.

— Обо всем! — туманно пояснила Маша.

Ему почему-то хотелось выполнять абсолютно все ее просьбы, поэтому он послушно кинулся звонить Басицкому. К счастью, воскресным днем Артем оказался дома и пообещал спуститься минут через десять. Матвей понимающе усмехнулся. Не то чтобы Басицкий был известным «ходоком», просто после недавнего довольно тяжелого развода отвлекался в объятиях прекрасных дам. Значит, эту ночь друг провел у очередной подруги и домой вернулся только под утро.

Он никогда не оставался у любовниц ночевать, предпочитая спать в своей постели. Вересов не сомневался, что разбудил друга своим звонком, но не испытывал по этому поводу никого смущения. Артем — не ребенок, успеет выспаться. Сейчас действительно есть дела поважнее.

Появился он, впрочем, не через десять минут, а через полчаса, когда Маша уже озвучила предположение, что Басицкий пытается скрыться. Матвея подобное допущение смешило и злило одновременно. Ну как доказать, что его друг — не преступник, а потому скрываться ему не нужно?

— Привет, — сказал Артем, наконец, переступив порог квартиры. — Прости, что задержался, пришлось бабушку успокаивать. Я, оказывается, все на свете проспал. Вчера убили ее знакомого, друга Алины Стрельниковой, режиссера Новицкого, — впрочем, ты его не знаешь.

— Кто в Питере не знает режиссера Новицкого? — покачал головой Вересов. — Впрочем, ты прав. Лично мы были мало знакомы. Но про его убийство я в курсе. Проходи.

Он провел Басицкого на кухню, где за столом сидела Маша Стрельникова. При виде молодой женщины друг удивился. Он явно не ожидал здесь ее увидеть.

— О, соседка. Здравствуйте. А вы здесь что делаете?

— Она здесь живет, — пояснил Матвей. Маша от этих его слов чуть со стула не свалилась. — А еще она считает тебя убийцей.

— Убийцей кого? — удивился Артем. — Новицкого?

— Новицкого. И Алины Стрельниковой, — жестко сказала Маша.

Артем растер лицо руками.

— Одна новость круче другой, — простонал он жалобно. — Милая девушка, а за что мне было убивать вашу бабушку? Да и Новицкого, к слову, тоже.

— За картину Вермеера «Концерт». Слышали о такой?

Вересов глазам своим не поверил, но Артем дернулся, словно неожиданный вопрос застал его врасплох.

— Да, но при чем тут картина? Не хотите же вы сказать, что Сан Саныча убили из-за нее?

— Вообще-то очень похоже, — мягко сказал Матвей. — Темка, ты что, правда что-то знаешь про «Концерт»?

— Только то, что в тот вечер, когда мы были в гостях у Алины Аркадьевны, Сан Саныч отвел меня в сторону и попросил свести с кем-нибудь из искусствоведов, способных оценить подлинность картины Вермеера. Он даже завел меня в комнату, где она висела, и показал ее, сказав и название: «Концерт».

— Новицкий объяснил тебе, зачем ему это?

Артем покачал головой:

— Нет, а я не спросил. Если картина принадлежала Алине Аркадьевне, то она вполне могла захотеть ее продать, а для этого нужно понимать, подлинная ли она. Что тут странного? Правда, Сан Саныч упомянул, что муж Алины Аркадьевны проводил экспертизу перед покупкой полотна, но ее надо повторить.

Что странного? Пожалуй, Вересов мог сходу ответить на этот вопрос.

— Темыч, — проникновенно сказал он, — к тебе обращается старинный знакомый твоей бабушки с просьбой оценить подлинность полотна семнадцатого века. Объясни, почему ты не направил его ко мне? Ты же знаешь, что я специализируюсь именно на атрибуции картин XVII–XVIII веков.

— Ты чего, белены объелся? — осведомился Басицкий. Впрочем, разговаривал он не нервно, а скорее просто удивленно. — Всем известно, что ты не берешь заказы и вообще не занимаешься частной экспертизой. Мне даже в голову не пришло посоветовать Сан Санычу тебя.

— И куда ты его отправил?

— Я сразу же позвонил Ваньке Мельникову, и тот в течение получаса решил вопрос, выдав телефон какого-то старичка-эксперта, специализирующегося именно на Вермеере.

Иваном Мельниковым звали их общего друга, трудившегося хранителем Отдела западноевропейской живописи в Эрмитаже. Ну да, в принятом решении странного ничего не наблюдалось. Мельников мог дать совет ничуть не хуже, чем сам Вересов, да и связи среди экспертов у него получше. Профессор Вересов все-таки был теоретиком, в то время как Ванька — практиком. Ну да. Нормальный совет.

— И что было дальше? Что сказал этот эксперт?

Артем пожал плечами.

— Понятия не имею. Я даже не в курсе, дошел до него Сан Саныч или нет. Меня попросили об услуге, я ее выполнил и забыл. Дальнейшее меня не касалось.

— Координаты старичка у тебя остались?

— Да, Ванька скинул в мессенджере, а я переписал для Сан Саныча на бумажку. Сейчас. Слушай, ты мне вообще можешь объяснить, в чем дело?

— Не сейчас, — честно признался Вересов. — Тем, позже я тебе обязательно все объясню. Когда сам пойму, что к чему.

Переслав искомый номер телефона эксперта, Басицкий ушел домой, сказав, что не хочет надолго оставлять Полину Григорьевну.

— Что будем делать? — спросила Маша, когда они снова остались одни.

Вместо ответа Вересов набрал телефонный номер эксперта и договорился о встрече через час.

— Здесь меня подождешь? — спросил он у Маши. — Домой я тебя одну не отпущу. Так и знай.

— К Алтынгуль пойду, — отказалась от его предложения она. — Они там с папой затихарились, с самого утра не объявляются. Папа, правда, сообщение прислал, что все в порядке, так что я не волнуюсь. Понимаю, что им нужно о многом поговорить. Но временно отвлеку. Надо же рассказать, до чего мы с тобой додумались.

Матвей проводил ее до соседской двери, сдал с рук на руки отцу и поехал на назначенную встречу.

Эксперт, которого звали Игнатием Сергеевичем Ковалевым, действительно оказался старичком, недавно отметившим семидесятипятилетний юбилей. Когда-то давно он работал в серьезных государственных музеях, а сейчас, будучи пенсионером, отошел от дел, однако по-прежнему иногда давал частные консультации. «Баловался», как он сам это обозначил.

Матвея он выслушал с искренним интересом.

— Наслышан про вас, молодой человек, — сказал он, когда Вересов закончил излагать цель своего визита. — Новое время рождает новых героев. Читал некоторые ваши работы. Впечатлен. И вижу, в свободное от преподавания наук время тоже подрабатываете экспертизой.

— Нет, не подрабатываю, — покачал головой Вересов. — По мере скромных возможностей консультирую правоохранительные органы по вопросам искусствоведения. Но вы не волнуйтесь. К вам меня привело дело исключительно частного порядка. Если вы захотите, результатами нашего разговора я с правоохранительными органами не поделюсь.

Ковалев усмехнулся.

— Мне совершенно нечего скрывать, молодой человек. Те времена, когда меня привлекали для оценки предметов с сомнительным происхождением, давно позади. Как я понял, вас интересует Вермеер.

Матвей подтвердил, что Вермеер его действительно интересует.

— Что ж, с ним действительно связана одна загадка, вот только разгадать я ее вам не помогу.

— Вы мне просто расскажите все, что знаете, — попросил Матвей.

Старичку хотелось поговорить, и он охотно начал свой рассказ.

Впервые с просьбой провести экспертизу картины Вермеера к нему обратился известный в городе адвокат Павел Стрельников. Было это в самом начале одна тысяча девятьсот девяносто первого года, когда Стрельникову предложили купить знаменитый «Концерт» кисти Вермеера. Перед сделкой он по надежной рекомендации и пришел к Ковалеву. Тот оценил полотно и постановил, что картина подлинная.

— Простите, но вы в этом уверены? — прервал старичка Вересов.

— В чем? — не понял Ковалев.

— В том, что полотно, принесенное вам адвокатом Стрельниковым, было подлинником?

— Молодой человек, — с укоризной посмотрел на него старик, — я профессионал своего дела. Мои экспертизы никто и никогда не подвергал сомнению. Мое заключение всегда принималось в качестве твердой гарантии чистоты сделки. Конечно, это был подлинный «Концерт», в чем я и заверил заказчика, который после этого картину купил.

— Игнатий Сергеевич, простите, но вы ведь не могли не знать, что картина краденая.

— Разумеется, я это знал, — кивнул Ковалев. — Еще раз повторюсь, что я — профессионал, поэтому провенанс работы установил тоже. Да, незадолго до того, как мне ее принесли, «Концерт» украли из одной частной американской галереи. Впрочем, вы и без меня это знаете.

— И что, вы скрыли это от Стрельникова?

— Ни в коей мере. В моем заключении значился весь путь картины, в том числе и ограбление музея. Но Стрельникова это не смущало. Он и без меня знал, что Вермеер краденый.

— И вы никому не сказали, что видели краденое полотно?

— А кому я должен был об этом сказать? — изумился Ковалев. — Я оценивал картину частным образом. К моим служебным обязанностям это отношения не имело. Полотно украли не из государственного музея, более того, ограбление произошло вообще не в России.

— Но картину разыскивал Интерпол.

— Ну и что? Я не сотрудничал с этой организацией и не был им ничего должен.

Что ж, подобная точка зрения Вересова не удивляла. Он прекрасно знал, что в 90-е годы прошлого века в России вовсю использовали частные искусствоведческие экспертизы для легализации краденых или поддельных произведений искусства. Ситуация на арт-рынке выглядела совершенно хаотичной, а отсутствие строгого регулирования вкупе с высоким спросом на произведения искусства создавали почву для мошенничества.

Нестабильность экономики и ослабление контроля за культурными ценностями привели к всплеску арт-преступлений. По некоторым оценкам, до 90 % картин русских художников на рынке в то время могли быть подделками. При этом мошенники прибегали к услугам экспертов, чтобы получить заключения о подлинности работ, даже если те были украдены или фальсифицированы. Это позволяло легализовать полотна и продавать их за значительные суммы.

Похоже, примерно этим и занимался тридцать с лишним лет назад господин Ковалев. Вот только можно ли доверять выданному им тогда заключению? Экспертные организации тогда не всегда могли гарантировать достоверность. Даже авторитетные учреждения, такие как Всероссийский художественный научно-реставрационный центр имени Грабаря, иногда выдавали ошибочные заключения, что подрывало доверие к экспертизам.

— Игнатий Сергеевич, не поймите меня превратно, но от того, насколько подлинным был «Концерт», зависит расследование трех убийств, — сказал Вересов. — Поэтому еще раз повторюсь. Вы уверены в том, что та картина, которую приносил вам Стрельников, действительно принадлежала Вермееру?

— Я понимаю ваши сомнения, молодой человек. — Старик улыбнулся. — Уверяю вас, что речь не шла о «перелицовке».

Матвей знал этот термин. Одна из распространенных в девяностые годы схем заключалась в том, что картины малоизвестных европейских художников покупали за рубежом, ввозили в Россию, дорисовывали элементы, подделывали подписи и с помощью экспертиз выдавали за оригинальные работы. Такие подделки проходили проверку в экспертных центрах, что позволяло продавать их коллекционерам.

В результате нескольких громких скандалов и возник запрет на коммерческие экспертизы для государственных музеев. В 2007–2009 годах выпускали тома каталога с примерами поддельных работ, где публиковались пары картин — до и после переделки. Началось обсуждение необходимости лицензирования экспертов, что позже и реализовали.

— Игнатий Сергеевич, в девяностые годы не существовало жестких регламентов для проведения экспертиз, да и некоторые методы, к примеру, рентген и химический анализ красок, хоть и применялись, но не внедряли повсеместно.

— И все-таки тогда это был именно Вермеер, молодой человек, — улыбнулся Ковалев. — Проведя эту частную искусствоведческую экспертизу, я стал инструментом сокрытия кражи этого полотна. Наверное, мне должно быть стыдно, но в силу давности лет это уже не имеет никакого значения.

Профессор Вересов умел вычленять главное из услышанного.

— Вы сказали «тогда». Значит, сейчас, когда к вам обратился Александр Александрович Новицкий, это был уже не Вермеер?

— Совершенно верно, — подтвердил Ковалев.

Режиссер Александр Новицкий позвонил старику-искусствоведу десять дней назад и попросил оказать частную консультацию, для которой необходимо приехать в дом актрисы Алины Стрельниковой. Ковалев хотел отказаться, но фамилия актрисы, а также упоминание Вермеера напомнили ему об экспертизе тридцатилетней давности, и он честно признался Новицкому, что уже видел указанную картину и может подтвердить, что муж актрисы когда-то приобрел подлинник.

Однако Новицкому этого заверения оказалось мало. Он настаивал, чтобы Ковалев осмотрел полотно еще раз, потому что считал, что картину могли подменить. На этом месте рассказа Вересов почувствовал, как по спине у него побежал холодок. Маша была права, когда заподозрила такой ход событий. Дело все-таки в картине.

Ковалев заинтересовался настолько, что согласился приехать. В квартире Стрельниковой он побывал утром того дня, когда ее убили, и засвидетельствовал, что на стене в спальне актрисы висит подделка.

— Это была совершенно не та картина, которую мне приносил адвокат, — поделился Игнатий Сергеевич. — Подделка, и даже не очень искусная. Кроме внешнего сходства, ничего общего.

— И как отреагировала вдова адвоката?

— Она была ошарашена. Вернее, я бы использовал более яркий термин. Она была раздавлена. Убита.

— В тот же день ее действительно убили, — мрачно подтвердил Матвей.

Старик-эксперт схватился за сердце.

— Боже мой, кто? За что?

— Ответ на вопрос «Кто?» я ищу, — признался Матвей. — Вместе с полицией, конечно. А вот ответ на вопрос «За что?» у меня есть. За то, что Алина Аркадьевна догадалась, кто мог подменить картину. А еще она догадалась, что тридцать лет назад о подмене узнал близкий ей человек, за что его тоже убили.

— Надо же, какие страсти, — поежился Ковалев. — На-деюсь, мне не грозит опасность?

— Если честно, не знаю, — признался Матвей. — Режиссера Новицкого, который был в курсе результатов вашей экспертизы, убили вчера утром. А спустя пару часов напали на еще одного человека, близкого Алине Стрельниковой. Так что на вашем месте я бы озаботился вопросами собственной безопасности.

— Я так и сделаю. — Игнатий Сергеевич снова приложил руку к сердцу. — Спасибо, что вы меня предупредили.

Когда Маша очутилась в квартире Мураталиевой, она сначала глазам своим не поверила. Папа… Ее отец за эту ночь словно помолодел на десять лет. Да и Алтынгуль выглядела совсем иначе. Счастливой она выглядела, вот что. Очевидно, что между этими двумя что-то произошло. И это «что-то» было хорошим, правильным, счастливым. Маша радостно засмеялась.

— Не осуждаешь? — спросила ее балерина.

— Радуюсь, — призналась Маша. — Честно. И за вас, и за папу. Только как же дружба между мужчиной и женщиной?

Последний вопрос она задала с изрядной долей лукавства в голосе.

— Она существует, — с таким же лукавством засмеялась Мураталиева. — Но никто не говорил, что после многих лет верная дружба не может смениться любовью. Я одна, Володя один, и мы так хорошо знаем болевые точки друг друга, что просто не можем причинить друг другу страдания. По-моему, мы заслужили немного счастья на старости лет, — правда, произошло это немного не вовремя.

— Счастье не может быть не вовремя, — заверила ее Маша.

— Ребенок, мы тебя со вчерашнего дня немного бросили, — чуть смущенно сказал отец.

— Пап, я уже взрослая, — успокоила его Маша. — Да и рядом со мной все это время оставался Матвей, так что я провела время в полной безопасности.

— И больше ничего не произошло? — заговорщическим тоном спросила Алтынгуль.

Маша вспыхнула от неловкости. Конечно, судя по всему, дело идет к тому, что балерина станет ее мачехой, но такие интимные вещи Маша даже с мамой никогда не обсуждала. С другой стороны, так хочется выплеснуть ту тяжесть, что висит на душе с минувшей ночи. Тяжесть, в которой неловко признаться даже самой себе.

— Нет, — с горечью признала она. — Мы целомудренно провели ночь по разным комнатам. И весь сегодняшний день тоже. Правда, после обеда продолжили совместное расследование.

— А тебе бы хотелось, чтобы в ваших отношениях стало меньше целомудрия? — проницательно спросила балерина.

Маша прислушалась к своим внутренним ощущениям. Хотелось бы ей провести минувшую ночь иначе? Одно-значно да. Расстраивает ли ее равнодушие Матвея Вересова? Тоже да. Готова она проявить инициативу? Нет, нет и еще раз нет. Маша Стрельникова никогда не бегала за мужчинами и содрогалась только от одной мысли, что ее могут заподозрить в подобном.

— Да, но не могу же я ему об этом сказать, — уныло призналась она.

Алтынгуль неожиданно развеселилась.

— Тогда сиди и жди, — усмехнулась она. — Я же вижу, как он на тебя смотрит. Просто тоже боится. Мужчины, скажу я тебе, такие ужасные трусы.

— А как он на меня смотрит?

— Как кот на сметану. Ты ему нравишься, девочка, очень нравишься. Но Матвей Ильич у нас человек осторожный. И, как все ученые, немного занудный. Не торопи события. Все у вас будет.

— Откуда вы знаете?

Мураталиева неожиданно погладила ее по голове.

— Я жизнь прожила. Сейчас-то он где?

— Поехал к эксперту, к которому обращался Александр Александрович, чтобы установить, подлинный ли Вермеер висит в спальне моей бабушки. Скоро обещал быть и все нам рассказать.

— Я скучаю по Алине, — задумчиво призналась Алтынгуль. — И это несмотря на то что подругами мы никогда не были. Сказывалась разница и в возрасте, и в мировоззрении. Я никогда не одобряла волчий эгоизм, который был ей присущ. Алина всю жизнь считала, что мир крутится исключительно вокруг нее. Все и всегда обязаны были жить по ее правилам. Поэтому бунт твоего отца она восприняла так болезненно. И при этом она неохотно пускала новых людей в свою жизнь. Появление в ней Антона стало, скорее, исключением. Алина годами вращалась в одном круге общения, и очень закрытым круге. Она с опаской относилась к новым людям.

В мозгу Маши вдруг что-то снова оглушительно щелкнуло. Что-то подобное она уже слышала раньше. От бабушки. Что-то о том, что Алина Стрельникова всегда крайне избирательно относилась к тому, кого впускать в дом. Да. Точно. Рассказывая, что произошло между нею и Бакаловым в день его убийства, она вспомнила, что они сильно поссорились из-за того, что, вернувшись домой, бабушка застала Антона провожающим какого-то своего друга. И рассердилась, что ее жилец посмел привести кого-то в квартиру.

Получается, что к Бакалову кто-то приходил? Причем это был не посторонний человек, а как минимум приятель. Но при этом незнакомый Алине Стрельниковой, а значит, не человек из театра. Тогда кого Бакалов мог пригласить к себе, да еще зная, что его обожаемая Алина Аркадьевна негативно к этому относится? Одноклассника? Однокурсника?

И что произошло потом? Во время последовавшей за уходом друга ссоры Антон говорил, что должен открыть бабушке глаза, что в ее окружении есть подлец, который ее обманывает, что она достойна самого лучшего, а он хочет ее защитить. О чем это говорит? Да только о том, что незнакомец, который приходил в квартиру в тот день, мог провести оценку «Концерта» и подтвердить Антону, что картина является подделкой.

О своих догадках Маша тут же рассказала Алтынгуль и отцу, но те, так же, как и она, понятия не имели, что делать дальше. Как спустя тридцать лет подтвердить эту версию? Вернувшийся со встречи Матвей знал ответ на этот вопрос.

— Мы сейчас позвоним следователю Миронову, — спокойно заявил он. — И попросим его на основании имеющейся у нас информации поднять материалы уголовного дела по поводу убийства Бакалова. Там наверняка есть координаты людей, с которыми общался Антон.

Следователь приехал к ним в течение часа. Они вместе поднялись в квартиру Стрельниковых, чтобы осмотреть злополучный «Концерт». Матвей четко и последовательно изложил все известные им факты, включая те, что сообщил ему эксперт Ковалев. И на этот раз отмахиваться от их версии следователь не стал. Видимо, больше не считал ее бредовой.

Покинув их дружную компанию, он перезвонил через час. В уголовном деле действительно имелся список немногочисленных друзей Антона Бакалова, с которыми тот поддерживал отношения, переехав в Питер. В ходе следствия их не опрашивали, потому что вина Владимира Стрельникова была очевидна и не подлежала сомнению. Миронов переслал список Матвею на почту. Изучив его, профессор Вересов подчеркнул ручкой третью по счету фамилию. Это был одноклассник Антона, работавший на тот момент в Русском музее. Звали его Тимур Веденеев.

— И что нам это дает? — удрученно спросила Маша. — Как нам его найти?

— Спокойствие, только спокойствие, — провозгласил Матвей. — Один из моих друзей работает реставратором в Русском музее. Возможно, он ответит нам на этот вопрос.

Действительно, уже через десять минут они держали в руках листок, на котором был записан телефон Веденеева, а еще через пять минут разговаривали с самим Тимуром Юрьевичем. Тот действительно оказался одноклассником, а значит ровесником погибшего Антона Бакалова, и в свои пятьдесят восемь лет продолжал работать все в том же Русском музее, в который пришел сразу после окончания института.

О профессоре Вересове Веденеев слышал и относился к нему с уважением, поэтому ответить на вопросы Матвея согласился. О просьбе своего одноклассника посмотреть одну работу он тоже вспомнил сразу. Да, Веденеев приходил в дом на пятой линии Васильевского острова утром того дня, когда Бакалова убили. Там Антон показал ему довольно качественную, хотя и с заметными огрехами сделанную копию картины Вермеера «Концерт».

— Точно копия? — уточнил Матвей. — Поверьте, это очень важно.

— Совершенно точно, — заверил его Веденеев. — Матвей Ильич, вы же знаете, что в России нет ни одного оригинала Яна Вермеера. Ни в государственных, ни в частных коллекциях. Да, в девятнадцатом веке несколько работ художника временно находились в России, но потом их продали за рубеж. Например, «Географ» принадлежал промышленнику и меценату Павлу Демидову, но через три года после покупки, в середине 1880-х годов, картину продали и сейчас она хранится в музее Штедель во Франкфурте. Полотно «Офицер и смеющаяся девушка» также входило в коллекцию Демидовых, но в 1911 году его продали американскому коллекционеру Генри Фрику. Картина «Хозяйка и служанка» украшала особняк Половцова на Большой Морской, но в 1919 году тоже ее продали тому же Фрику.

— А «Аллегорию веры» приобрел московский купец Щукин, который показал картину известному коллекционеру и по совместительству художнику Илье Остроухову, и тот посоветовал продать это ничем не выдающееся произведение, — мягко прервал лекцию Матвей. Маша, читавшая «Тень Вермеера», улыбнулась про себя. Писатель Артем Воронцов, он же профессор Матвей Вересов, совершенно точно знал о Вермеере все. — В результате Щукин продал полотно нидерландскому знатоку Абрахаму Бредиусу, а тот доказал авторство Вермеера и сказочно разбогател. Эта картина сейчас в музее «Метрополитен», и я вас прошу, давайте вернемся к «Концерту». Его украли в 1990 году, и он мог очутиться в частной коллекции в России. Точнее, очутился, и это доказанный факт.

— Не может быть, — опешил Веденеев. — Подобная информация нигде не появлялась.

— Да, потому что краденую картину подпольно купил адвокат Павел Стрельников. Разумеется, подтвердив ее провенанс. Так что по состоянию на начало 1991 года в спальне квартиры Стрельниковых совершенно точно висел подлинник «Концерта», а в 1996 году вы уже видели ее копию. Именно поэтому я и уточняю, уверены ли вы в своем заключении?

— Абсолютно уверен, — после некоторой паузы заверил его Веденеев.

— Что ж, эта копия и сейчас висит на своем месте. Значит, оригинал подменили и он пропал между 1991 и 1996 годами. И ваш одноклассник Антон, видимо, стал свидетелем этого преступления, за что и поплатился жизнью.

Матвей поблагодарил Веденеева за помощь и распрощался. Некоторое время он молчал, в задумчивости постукивая телефоном по губам.

— Бакалов знал, кто подменил картину, — наконец сказал он. — Думаю, что на вечеринке, которая состоялась в тот же день, когда одноклассник-эксперт подтвердил его опасения, он потребовал у этого человека, чтобы тот вернул оригинал Вермеера, пригрозив, что в противном случае все расскажет Алине Аркадьевне.

— И этот негодяй его убил! — воскликнула Алтынгуль.

— Да. А спустя тридцать лет, когда мама заподозрила неладное и обратилась к Новицкому с просьбой оценить картину, он снова убил. Их обоих, — мрачно подтвердил Владимир Стрельников.

— Но как нам узнать, кто он? — напряженно спросила Маша.

Матвей с жалостью посмотрел на нее.

— По-моему, это очевидно. Неужели ты сама не видишь?

Что она должна была видеть? Кто этот человек, ради какой-то картины убивший троих и совершивший нападение на четвертого? Практически у всех людей из окружения Алины Стрельниковой есть алиби на момент ее убийства или нападения на Новицкого. Исключение составляют лишь Галина Ивановна и… Алтынгуль Мураталиева. Нет, только не это. Папа не заслуживает такого удара после всего, что он перенес.

Видимо, на лице Маши отразилась вся гамма переживаемых ею чувств. Балерина снова ласково погладила ее по голове.

— Машенька, ну, разумеется, это не я.

— Тогда Галина Ивановна? Больше никого не остается.

— Маша, ну, попробуй подключить логику, — мягко подсказал Матвей. — Рядом с твоей бабушкой тридцать лет был человек, к которому она обращалась за решением всех текущих проблем. Конечно, он обманывал ее, потому что все эти годы любил совсем другую женщину, но она же этого не знала, а потому полностью доверяла ему свою жизнь. Именно он продавал ее антиквариат. Тебе не кажется странным, что, заподозрив неладное с картиной Вермеера, Алина Аркадьевна обратилась не к нему, а к Новицкому? Никогда до этого не обращалась с подобными просьбами, а тут на тебе.

— Викеша? — недоуменно переспросила Маша. — Ты хочешь сказать, что в трех убийствах виноват Гуров? Но как же это может быть? Он же сам пострадал. И в ночь убийства Алины он был дома.

— Это мы знаем со слов его сожительницы, — вздохнул отец. — А она пойдет на все, лишь бы создать ему ложное алиби. А что касается нападения, так он, в отличие от всех остальных, жив и почти невредим. Небольшая шишка на голове не в счет. Разумеется, это он. Больше просто некому.

— Но если он подменил картину тридцать лет назад, то зачем все это время оставался рядом с бабушкой? Он же на вырученные деньги мог уехать в любую страну мира и безбедно жить там, женившись на своей драгоценной Любе.

— А ты думаешь, так просто продать украденного из музея Вермеера? — усмехнулся Матвей. — Заключить выгодную сделку по картине, которая находится в розыске Интерпола, сложная задача даже для тех, кто всю жизнь торгует крадеными предметами искусства. А у этого Викеши такого навыка нет. Я думаю, что он все эти тридцать лет безрезультатно искал покупателя и при этом отчаянно трясся, что его преступление вскроется. И все это время он находился рядом с Алиной Аркадьевной, чтобы, во-первых, быть в курсе, если она случайно узнает правду. А во-вторых, продолжать жить за ее счет. Вермеера-то он так и не продал.

— Все это хорошо, конечно, — мрачно подал голос Стрельников. — Но проблема в том, что все это беллетристика чистой воды и мы никак не можем всего этого доказать. Ни того, что нападение фальшивое и алиби тоже, ни того, что он подменил Вермеера, ни того, что убил трех человек.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем, — успокоил всех Матвей. Он сказал это так, что Маша сразу ему поверила. — Но завтра. А сейчас нужно ложиться, поздно уже.

Часы действительно показывали начало двенадцатого. Пожелав Алтынгуль и остающемуся у нее Стрельникову спокойной ночи, Маша и Матвей вышли на лестничную площадку. Он подошел к дверям своей квартиры, собираясь отпирать дверь, а она застыла в нерешительности, словно не зная, куда идти.

— Ты чего? — повернулся к ней Матвей. — Проходи, давай.

— Может, я к себе пойду? — промямлила она.

— Маша, давай мы не будем возвращаться к этому вопросу, — поморщился Матвей. — День сегодня был не самый простой, а завтра начинается новая рабочая неделя. Не заставляй меня волноваться о тебе.

— Надо поменять замок в моей двери, — упрямо гнула свое Маша. — Сегодня папе было не до того, но завтра я ему напомню. А ты пообещал поставить квартиру на охрану.

— Поставлю, раз обещал. Правда не понимаю, чем тебе у меня плохо.

— Правда не понимаешь? — вызверилась вдруг Маша. — Мне не плохо, но неудобно. Мне нужна чистая одежда, свой шампунь, возможность стоять под душем столько, сколько я захочу.

— Давай поднимемся к тебе, возьмем твою одежду и шампунь. И под душем стой сколько угодно. Хоть до утра.

— Да разве дело в этом? — воскликнула она жалобно.

Нет, не видит он в ней никого, кроме попавшей в беду соседки. Да и помогает, скорее всего, только потому, что ему интересно участвовать в расследовании. Не больше.

— Детектив потом напишешь? — мрачно спросила Маша. — Материал собираешь, да?

Он взял ее за руку и чуть ли не силой втащил в свою квартиру.

— Маня, хватит страдать, — сказал он. — Совершенно не о чем. А детектив, посвященный «Концерту» Вермеера, у меня уже есть. Забыла? Ты же его читала. Чайник поставь, пожалуйста. У нас остались твои пироги?

Маша поплелась на кухню. Матвей скрылся в своей спальне, вышел оттуда, снова переодевшись в домашнюю одежду, так смущавшую Машу своей элегантной небрежностью. Оперся спиной на подоконник, наблюдая, как гостья молча накрывает на стол. Вдруг притянул ее к себе, да так внезапно, что Маша пискнула и от неожиданности выставила руки, уткнулась ими в его грудь. Он, почувствовав сопротивление, тут же разжал объятия, отпустил ее, и оттого, что Матвей даже не попытался ее удержать, она чуть не заплакала. Да что же это такое, неужели они так и будут ходить вокруг да около.

— Послушай, — начал Матвей. Голос его звучал напряженно. — Я не хочу пользоваться ситуацией. Мне бы не хотелось, чтобы ты решила, будто что-то мне должна только на том основании, что я тебе помогаю. Я тебе обещаю, что в любой ситуации ты сможешь делать только то, что сама захочешь.

Признаться, Маша ничего не поняла. О чем это он? Но если она может делать то, что хочет, значит, так тому и быть. И тогда Маша Стрельникова взяла и поцеловала Матвея Вересова первая. А он ответил на ее поцелуй.

В понедельник с утра между ними вышла ссора. Маша проснулась от бряканья посуды на кухне, к которой тут же добавился шум кофемашины. Повернула голову в сторону соседней подушки. Та оказалась пуста. Значит, Матвей уже встал. Маша взяла с прикроватной тумбочки телефон. Семь пятнадцать, а он говорил, что по будням встает в семь. И еще, что ему стараются не ставить первые пары, потому что он — сова, и ему физически трудно просыпаться раньше семи утра.

Маша даже немного расстроилась от того, что в вопросах ранних подъемов они не совпадали. Ей хотелось совпадать с Матвеем Вересовым абсолютно во всем, даже в таких мелочах, как время утреннего пробуждения. Впрочем, сегодня он встал раньше нее, в то время как она даже не услышала звонка будильника.

Маша вспомнила, как провела минувшую ночь, и глупо хихикнула, чувствуя, как вспыхнули алым огнем щеки. Оказывается, занятие любовью так же отличается от занятия сексом, как молитва от скороговорки. Как творчество от ремесла. Как поэзия от графоманства. Как родниковая вода от воды в пластиковой бутылке. Как…

Нет, звуки, доносящиеся из кухни, определенно отвлекали ее от неожиданных философских мыслей. Надо вставать. Нечего предаваться воспоминаниям о прошедшей ночи. Ночь была чудесная, и таких впереди будет еще много-много, в этом она уверена.

Она встала с большой двуспальной кровати, на которой провела эту ночь, в отличие от предыдущей, которую пришлось коротать на гостевом диване. Легонько погладила рукой матрас и тут же устыдилась этого нелепого жеста. Остановилась в нерешительности, не зная, что надеть. В свою, то есть бабушкину квартиру она вечером подняться так и не успела. Неожиданный и смелый ее поцелуй тут же заимел необратимые последствия, так что стало не до свежей одежды или халата.

На стуле в углу валялся небрежно брошенный Матвеем его домашний пуловер, тот самый, из мягкого кашемира, который так ей нравился, и Маша натянула его прямо на голое тело, чувствуя ласковую гладкость ткани. Возникло ощущение, что Матвей снова обнимает ее, и Маша улыбнулась причудам своего восприятия действительности. Надо же, как крепко она проросла в этого мужчину. Сегодня всего две недели, как она приехала в Питер, с Вересовым они знакомы и того меньше, а такое чувство, будто она знает его всю жизнь.

Маша прошлепала босыми ногами в сторону кухни, чуть ежась от холода паркета под ногами. Да, зимой в Питере особо босиком не походишь. При звуке ее шагов Матвей, стоящий у плиты, повернулся. На сковородке у него что-то фыркало и шкворчало.

— Привет, я все-таки тебя разбудил? Старался потише, но навык утерян. Привык один.

Наверняка он не вкладывал в свои слова ничего, кроме простой констатации факта, но Маша тут же расстроилась, что ее присутствие мешает ему привычно собираться на работу. Понедельник и так, как известно, день тяжелый. А тут еще Мария Стрельникова путается под ногами.

— Я сама проснулась, — быстро сказала она. — Я рано встаю. Еще сегодня заспалась.

— То есть ты жаворонок. А я — классическая сова, которая всю жизнь мучается из-за жизни в социуме, — засмеялся Матвей, даже не догадываясь, что бьет по больному. По их разнице в циркадных ритмах. — Садись за стол, я тебя накормлю своей фирменной яичницей. Вообще-то это чирбули по-грузински. В составе грецкие орехи, много помидоров и кинза. Ты все это ешь?

Маша подтвердила, что ест.

— Но можно я сначала сварю кофе? — чуть напряженно спросила она.

Утренняя неловкость не отпускала. То, что случилось между ними ночью, уходило куда-то, размываясь тенями от бьющего в окно уличного фонаря. А вдруг он уже жалеет, что поддался соблазну? А вдруг для него это всего-навсего «физиология» со всеми вытекающими из этого последствиями?

В конце концов, мужчина, который к тридцати шести годам ни разу не был женат, явно боится серьезных отношений и избегает их. Если профессор Вересов начнет ее избегать, Маша этого не переживет. Хотя переживет, конечно. Куда денется. Будет пробегать мимо его квартиры на втором этаже, низко склонив голову и максимально ускорив шаг. Вот и все.

— Кофе я тебе сейчас сам сварю, вот только с чирбули закончу. Но вообще осваивай кофемашину, тебе с ней тут жить.

На этих словах Маша немного приободрилась. Кажется, Матвей не собирается ее выгонять прямо после завтрака.

— Значит так, план на сегодня такой, — командовал он, ставя перед ней тарелку с умопомрачительно пахнущей яичницей и чашку с кофе. Принес вторую тарелку и чашку, сел напротив. — Я сейчас завтракаю и уезжаю в университет. Ты остаешься дома. Можешь читать, смотреть кино, готовить ужин. Если нужны продукты, закажи доставку. Но из дома не выходи. Мы не знаем, что в голове у Гурова и на что он способен. В крайнем случае, можешь отправиться к Алтынгуль и своему отцу. Если вы будете держаться вместе, то вам вряд ли что-то угрожает.

— Но мне надо домой, — возразила Маша. — Матвей, мы вчера это уже обсуждали. Мне нужно в душ, вымыть голову, переодеться. К тому же папа пообещал врезать мне новый замок. Да и вообще. Зачем мне ждать тебя в чужой квартире, если я могу ждать в своей.

— Это не чужая квартира, а моя! — вспылил Матвей. — А порог той, что ты называешь своей, ты впервые переступила не намного раньше.

Вот тут-то они и поссорились, потому что Маша не терпела, когда ей указывают, что делать. До тридцати пяти лет дожила, самостоятельно принимая решения, и дальше как-нибудь справится. У нее есть своя жизнь и свои дела, так она Матвею и сказала. И прятаться у него в доме она не намерена. И вообще, ей через неделю на работу выходить. Не будет же он ее отвозить и забирать, лишь бы она на улицу не вышла.

— Если понадобится, то буду! — заорал в ответ Матвей. — Я не хочу, чтобы тебя тоже ударили по голове каким-то пресс-папье, канделябром или какой-нибудь палкой.

Слово «палка» опять заставило Машин мозг включиться. Палка. Жезл. Посох. Трость. В день вечеринки Гуров пришел в дом бабушки с элегантной тростью, рукоять которой представляла собой резной набалдашник. В виде головы то ли собаки, то ли льва, Маша тогда не разглядела. И когда Алина Стрельникова и ее друг сердца, оказавшийся лютым врагом, уходили в театр, Викентий Аполлинарьевич тоже был с тростью. То есть он ходил с ней постоянно. И она никого в его окружении не удивляла и не напрягала. А что, если смертельный удар Новицкому нанесен именно ею?

— Трость, — сказала Маша. Матвей удивленно посмотрел на нее. — Не палка, трость. Гуров убил Александра Александровича своей тростью. Надо сказать полиции. Вдруг это доказательство, которого нам так не хватает. Он, конечно, наверняка вымыл ее, но на резной поверхности набалдашника какие-то частицы могли и остаться. Как ты думаешь?

— Я думаю, что тебе нельзя домой, — упрямо буркнул Матвей. — У меня пары до четырнадцати часов. Потом я постараюсь сразу уехать. В охранную фирму позвоню на перемене, попрошу, чтобы они прислали мастера по установке сигнализации прямо сегодня, максимум завтра. И тогда под охраной делай что хочешь.

В дверь позвонили. Матвей пошел открывать, на всякий случай задвинув Машу за спину. Но за дверью оказался переминающийся с ноги на ногу отец, выглядевший еще более смущенным и счастливым, чем накануне. Видимо, дела у них с Алтынгуль обстояли так же хорошо, как и у Маши с Матвеем. Балерина маячила на лестничной площадке за его спиной. Запирала свою дверь.

— Машутка, я отвезу Алтынгуль по делам. Ей нужно в театр и в училище. У нее сегодня занятия, а я, сама понимаешь, не могу в нынешней ситуации отпустить ее одну. Ты как, справишься сама?

— Справлюсь, пап, — кивнула Маша из-за плеча Матвея. — Поезжайте, конечно. Матвей сейчас уедет на работу. А я дождусь десяти часов и, как только придет Галина Ивановна, поднимусь домой. Мы с ней будем очень осторожны. Обещаю.

Матвей тяжело вздохнул, но спорить не стал. Попросил только ни в коем случае не подниматься на четвертый этаж до прихода домработницы. Галину Ивановну Маша подкарауливала у окна, чтобы не пропустить. Появилась она без трех минут десять. Пунктуальность высшего уровня, ничего не скажешь. В руках, помимо привычной дамской сумки, дешевой и старомодной, она держала еще довольно объемную авоську. Видимо, зашла по дороге в магазин или на рынок.

Маша пулей выскочила из квартиры, чтобы перехватить Галину Ивановну в подъезде. То есть в парадной.

— Ой, девочка, — сказала та. — Ты тут откуда?

— У Алтынгуль была, — соврала Маша и покраснела от неловкости.

Она обычно избегала неправды, но не признаваться же, что ночует в квартире чужого мужчины.

— Не можешь одна в квартире Алины Аркадьевны находиться. — Домработница поняла ее слова по-своему. — Но это хорошо, что я тебя застала. Мне тебе показать кое-что надо.

Они поднялись в квартиру Стрельниковых, выглядящую пустынной и какой-то притихшей. Маша пошла в свою комнату, чтобы переодеться. Первым делом она вымоет голову. Женщина с грязной головой не может чувствовать себя уверенной. Когда Маша вышла из ванной, переодевшаяся в рабочую одежду Галина Ивановна сидела за кухонным столом и нервно крутила в руках чашку с кофе.

— Что-то случилось? — спросила у нее Маша осторожно.

Уж слишком встревоженной выглядела домработница.

— Да вот не знаю, что и думать, — тяжело вздохнула та. — Все как-то наперекосяк пошло. После твоего, кстати, девка, приезда. Жили-были столько лет мирно, а теперь все перепуталось. С ног на голову встало. Свои получаются чужие? И как жить с этим?

Маша ничего не понимала. Вот ничегошеньки.

— Галина Ивановна, вы о чем? — уточнила она. — Что с ног на голову? И при чем тут я?

— Да не знаю, при чем тут ты, — горестно подперла голову рукой домработница. — Алиночка Аркадьевна в людях хорошо разбиралась. Хвасталась всегда, что интуиция у нее. Я-то думала, что ее, может, из-за тебя убили. До этого ведь не трогали, а как ты появилась, так, пожалуйста, беда за бедой. А потом кассету послушала, и выходит, ты не виновата?

Маша почувствовала, что голова у нее идет кругом, как будто это Маша встала на нее, перестав крепко стоять на ногах.

— Какую кассету? — жалобно спросила она.

— Да такую, — снова вздохнула Галина Ивановна. — Я ж вам рассказывала, что мне Алина Аркадьевна отдала кассеты Антошины, на которых он записи бардов хранил. Любил он авторскую песню и мне слушать давал.

Да, что-то такое бабушкина помощница по дому действительно говорила. Антон Бакалов собирал кассеты с записями Окуджавы, Галича, Высоцкого и других бардов. И после его смерти бабушка разрешила Галине Ивановне забрать его кассеты и магнитофон. И что с того?

— Я как вам про это рассказала, так про кассеты и вспомнила. Тридцать лет без дела лежали. Сначала жутко мне было их слушать, все равно что с покойником разговаривать. А потом забыла я про них. Как комнату купила, так на антресоль сложила и забыла. Потом как-то наткнулась, лет через десять, а то и больше, выкинуть рука не поднялась, а слушать вроде и неинтересно уже. А тут с вами поговорила и думаю, надо хоть разобрать их, что ли. Какие мне нравились в молодости, оставить, а какие нет, так и вынести на помойку.

Маша слушала все внимательнее. Почему-то ей казалось, что сейчас произойдет что-то важное.

— В общем, достала я их вчера. И магнитофон достала. Думала, не работает он, а нет, включила — запело. Я сначала по обложке разбирала. Высоцкого в сторону, его послушаю. Галича не буду, он мне и раньше не заходил. Не понимаю я его. Окуджава — да. Розенбаум — нет. А потом глянь, а одна кассета без обложки. Внутри не знаю что. Вот я ее в магнитофон-то и вставила. А там…

Галина Ивановна замолчала, тяжело дыша.

— И что там? — в нетерпении спросила Маша.

— А там голос Антоши, — чуть ли не шепотом сказала собеседница. — Он эту кассету записал. Для Алиночки Аркадьевны, значит.

Голос Галины Ивановны задрожал.

— Я как услышала его слова, так у меня чуть сердце не выскочило.

— Что там?!

— Да вот я тебе, девка, сейчас включу. Сама услышишь.

Она вытащила из авоськи обычный кассетный магнитофон. Маша с раннего детства таких не видела. Подключила к розетке, вставила кассету. Поколдовала над клавишами, нажала одну из них. По кухне сквозь треск и шорох высохшей за тридцать лет пленки поплыл незнакомый Маше мужской голос, начитывающий посмертное письмо Антона Бакалова.

Звуковое послание действительно было адресовано Алине Стрельниковой. Антон подробно и обстоятельно рассказывал о том, как застал Гурова перевешивающим картину Вермеера. Точнее, Антон видел, как Викеша вешал картину на стену, объяснив это тем, что просто рассматривал обратную сторону холста. Однако когда тот ушел (через парадную дверь и не держа ничего в руках), Антон заметил через окно, что Гуров вышел из парадной с продолговатым свертком в руках. Антон догадался, что, подменив полотно, Гуров оставил оригинал в холодной комнате, а потом зашел туда уже с лестницы и забрал «Концерт». Или он вынес что-то другое?

Бакалову не хотелось верить, что кражу можно совершить так дерзко, практически на глазах. Он так и сяк осматривал полотно на стене, но недостаточно разбирался в живописи, чтобы понять, подделка это или подлинник. Смущать обожаемую Алину своими подозрениями Антон не хотел. Стрельникова знала, что он ненавидит Викешу, а потому все равно не поверила бы, решив, что Бакалов оговаривает того из ревности.

Он несколько раз пытался приступить к важному разговору, но отступал. Кроме того, к Алине приехал сын, с которым она была в длительной ссоре, и Антон решил поговорить с Владимиром Стрельниковым. Однако для этого разговора ему требовались неопровержимые доказательства, и тогда актер вспомнил про своего одноклассника, работающего в Русском музее.

Тимур Веденеев однозначно заключил, что на стене в спальне Алины висит подделка. Однако рассказать об этом Алине или Владимиру Антон не успел. Они поссорились в тот день. Стрельников-младший высказал актеру все, что он думает о жиголо и альфонсе, которым счел Бакалова, а Алина и вовсе отвергла его любовь, доведя до сердечного приступа.

Отлеживаясь в своей комнате в ожидании гостей, Антон принял решение переговорить с Викешей и под угрозой разоблачения заставить того вернуть «Концерт» на место. В те самые минуты, когда Алина Стрельникова делала запись в своем дневнике, по-своему переживая размолвку со своим подопечным, а Галина Ивановна накрывала на стол, снуя между гостиной и кухней, Антон и записал свое звуковое письмо на тот случай, если разговор с Викешей не даст результата.

Заканчивая свое послание, он признался, что вряд ли решится снова на разговор глаза в глаза. Мол, опасается, что Алина и слушать его не станет, а то и выгонит подобру-поздорову, и отдать кассету в случае провала его миссии ему будет легче и проще.

— Значит, мы правильно его вычислили, — проговорила Маша, когда запись закончилась. — Это Гуров всех убил. И Антона, и бабушку, и Сан Саныча. И все это из-за картины. Какая мерзость. Надо срочно позвонить Матвею и рассказать ему про кассету.

Однако сделать это Маша не успела. Мягко повернулся ключ в замке, щелкнула, открываясь, входная дверь. Видимо, папа пришел. Проводил Алтынгуль и вернулся, чтобы сменить замок.

— Папа, мы на кухне! — крикнула Маша. — Иди сюда. Галина Ивановна нашла кассету, которую наговорил для бабушки Антон Бакалов.

— Я пришел, — услышала она уже с порога кухни и вздрогнула.

В дверях, хищно улыбаясь, стоял Викентий Аполлинарьевич. В руках он держал трость с резным набалдашником. Маше и сейчас не удалось разглядеть, чья это была голова, льва или собаки.

— Чего ж тебе на месте-то не сиделось, девонька? — спросил он ласково до приторности. — В своем поганом Новосибирске. Приехала за халявной квартирой. И папашку своего со свалки истории вытащила.

— Даже если бы я не приехала, это ничего бы не изменило, — сказала Маша. Ее душила ненависть к старому негодяю. — Бабушка все равно догадалась, что это вы убили Антона и произошло это из-за картины Вермеера. Она заподозрила что-то и именно поэтому изменила завещание. Лишила вас своей доли наследства, в которое входил и Вермеер.

— Старая кляча. — В голосе Гурова теперь тоже звучала неприкрытая ненависть. — Тридцать с лишним лет я потратил на то, чтобы ее ублажать. Сумасшедшая старуха. Эгоистичная тварь. Я заслужил, чтобы все это стало моим после стольких лет служения ей. На пороге смерти она вдруг заподозрила, что ее драгоценный сыночек не совершал убийство, за которое она его прокляла. И начала развлекаться, подозревая нас всех, ее друзей. Ревнивицу Клару, слюнтяя Костика, размазню Новицкого, потаскуху Вику. Когда дошла очередь подозревать меня, она смекнула, что щенок Бакалов мог поймать меня на чем-то нехорошем. У нее была потрясающая интуиция. Я понятия не имею, как она решила проверить подлинность «Концерта», но она обратилась к Шурику Новицкому, чтобы он нашел ей эксперта.

— Бабушка узнала, что картина, висящая в ее спальне, подделка, но до конца не была уверена, что ее подменили вы? Что произошло в ночь ее убийства? — спросила Маша.

Ей было страшно, но она старалась, чтобы голос не дрожал.

— Когда ты отправилась на поиски своего отца, Алина позвонила мне, чтобы сказать, что нам нужно поговорить. Она сказала «Обсудим „Концерт”», и я сразу все понял. Я сказал, что сейчас же приеду, но она ответила, что вечером к ней придет Шурик, оказавшийся более честным другом, чем я. Разумеется, я не мог ждать и поехал на Васильевский. Я видел, как приезжал эксперт. Я сразу его узнал, потому что видел в адвокатской конторе, когда он приходил к Павлу. Потом приперлась эта дура Клара. Потом приехал Новицкий. Я сначала хотел покончить с ними обоими разом, но побоялся, что не сдюжу. Поэтому я стоял и мерз, ожидая, пока Шурик уйдет.

— Викентий Аполлинарьевич, зачем вы их убили? — тихо спросила Маша. — Ну, узнала бабушка, что вы украли «Концерт» и убили Антона, и что? Срок давности за это преступление давно истек. Максимум, что вам угрожало, это публичное осуждение. Бабушка отказала бы вам от дома. И все.

— Нет, так просто она бы не успокоилась, старая сука, — проскрипел Гуров. — Когда я пришел к ней той ночью, она спокойно высказала мне, что все знает. И я понял, что она не остановится. Она ненавидела меня не из-за картины, не из-за Антона, а из-за того, что по моей вине потеряла сына.

— Ну и что?! — закричала Маша. — Ну, помирилась бы она с папой. Ну, поняли бы они, что напрасно подозревали друг друга. Чем это угрожало вам? Помимо презрения.

— Дура малолетняя. Ты ничего не понимаешь. — Голос Гурова сорвался на фальцет. — Все дело в «Концерте». Я не мог позволить, чтобы вы все — Алина, ты, твой папаша — заставили меня его вернуть. Я заболел этим полотном, как только впервые его увидел. Паша, старый друг, удачливая и хитрая сволочь, которая всегда была на шаг впереди меня, похвастался, что купил подлинник Вермеера, украденный из американского музея. Его, юриста, вообще не смущало, что картина краденая! Он так кичился этим приобретением, что показал его мне. А я увидел картину и пропал. Я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что этот шедевр должен принадлежать мне. Я рассказал об этом Любе. Моей Любушке. Единственной женщине, которая мне когда-либо была нужна. Это она придумала после Пашиной смерти, чтобы я подкатил шары к его вдове, втерся в дом и подменил полотно.

— Ваша гражданская жена согласилась на то, чтобы вы стали любовником моей бабушки? — Маша ушам своим не верила.

Галина Ивановна по-прежнему сидела тихо-тихо, лицо ее было бледно как мел. А еще с того края стола, на котором она сидела, слышалось какое-то слабое шуршание. Такое тихое, что Маша ни за что бы его не услышала, если бы ее органы чувств не обострились сейчас до предела. Она перевела взгляд. На магнитофоне Антона Бакалова были нажаты две кнопки. «Пуск» и «Запись». Это шуршала пленка, фиксирующая все, что говорил сейчас в запале ненависти Гуров. Молодец Галина Ивановна, догадалась включить магнитофон. Маша вот не догадалась.

— Люба хотела красиво жить. Она мечтала уехать за границу.

— Но вы же так никуда и не уехали.

— Я не смог продать «Концерт». И потому, что это оказалось чертовски трудно сделать. Сначала мы решили выждать десять лет, пока не утихнет шумиха. Потом оказалось, что картина до сих пор в базе Интерпола и несколько посредников отказались искать покупателей. Да я и не настаивал. Я не мог отказаться от обладания «Концертом». Не мог. Я не мог повесить ее открыто в своем доме, но мог часами вглядываться в изображение.

— И все это время вы продолжали жить на деньги Алины.

— Я спал с ней, это были честно заработанные деньги.

— И что вы собираетесь делать теперь? — спросила Маша. — Теперь, когда правда про «Концерт» и убийства вышла наружу. Не можете же вы убить всех носителей этой правды.

— Для начала я убью вас обеих, — деловито заявил Гуров; огонь сумасшествия горел в его глазах. Маше вдруг стало страшно. Говорят, психически больные люди обретают недюжинной силой и легко могут справиться с двумя слабыми женщинами. — Убью. И заберу кассету. Нет мотива, нет преступления. А на момент убийства Алины и Шурика у меня есть алиби. И на момент вашей смерти, уверяю вас, тоже.

Он размахнулся своей палкой, и Маша закрыла глаза. Выход из кухни перекрыт, так что выскочить в коридор, а оттуда на лестницу, она не успеет. И Галина Ивановна тоже. Конечно, Гурова поймают, вот только им это уже не поможет. Жалко. Папа расстроится. И мама. И Алтынгуль Мураталиева. И писатель Артем Воронцов, он же профессор Матвей Вересов тоже. По крайней мере, так хочется в это верить.

Послышался какой-то шум, вернее, стук входной двери, быстрые шаги, практически бег по коридору, короткий вскрик, удар, а потом вой. Маша опасливо открыла глаза. Гуров со скрученными за спину руками лежал лицом вниз, прижатый к полу профессором, о котором Маша только что думала.

— Что смотришь, — прикрикнул Матвей. — Миронову звони. У него появится отличная возможность изъять на экспертизу эту чертову трость.

Маша стояла у окна и задумчиво смотрела на улицу. Там, за стеклом шел дождь, смывающий последствия снегопада, который свалился на Питер несколькими днями ранее. Улицы оказались покрыты тонким слоем льда, точно слюдой, на которой прохожие с трудом держались на ногах. Надо же, даже не верится, что завтра уже весна.

За февраль жизнь устоялась и вошла в привычную колею. Второго февраля Маша, как и собиралась, вышла на работу. В новый коллектив влилась легко и безболезненно. Коллеги по достоинству оценили как профессионализм Марии Стрельниковой, так и ее житейскую ситуацию. Библиотекари тоже любят детективы, а в повседневной жизни они, к счастью, случаются нечасто.

Маша тихонько улыбнулась про себя. Вот если бы в библиотеке еще узнали, что новая сотрудница знакома с самим Артемом Воронцовым! Да не просто знакома, а живет вместе с ним и собирается за него замуж! Просто замучили бы вопросами. Но тайну писателя Маша хранила свято. В конце концов, ее будущая свекровь Ирина Николаевна Вересова тоже никому не рассказывает, что приходится САМОМУ Воронцову родной матерью. Вот и Маша молчит. Ждет, пока ее будущий муж сам решит прекратить свое добровольное инкогнито.

С Ириной Николаевной отношения у Маши сложились сразу. Мама Матвея оказалась замечательной женщиной: доброй, умной, внимательной, доброжелательной и искренне радующейся тому, что ее сын наконец-то собрался жениться.

— Машенька, как же я благодарна тебе, что ты приручила этого бирюка, — искренне поделилась она, когда Матвей сделал Маше официальное предложение. — Я уж не верила, что найдется женщина, способная вытащить его из раковины, в которую он себя добровольно заточил.

Матвей официально попросил руки дочери у Владимира Стрельникова, и папа, разумеется, благословил их брак. И своевременно, потому что назавтра после того, как они подали заявление в ЗАГС, папа вместе с Алтынгуль уехал в Никольск.

— Ты не хочешь вернуться в Питер? — спросила его Маша. — Теперь же тебе ничего не мешает.

— Мы с Гулей решили, что будем жить на два города, — ответил отец. — У меня есть работа, и выходить на пенсию я пока не планирую. У нее тоже есть свои обязательства, так что будем ездить туда-сюда. Но ты не переживай, тебе я не помешаю. Когда мы в Питере, буду у Гули жить. А вы с Матвеем ко мне приезжайте. Дом ты видела. Места всем хватит.

— Я и не переживаю, — возмутилась Маша. — Папа, как ты мог такое обо мне подумать.

— Я о тебе думаю только хорошее, — улыбнулся отец. — Например, что ты оказалась первым человеком в нашей семье, который способен задавать вопросы вместо того, чтобы додумывать. Все Стрельниковы немного потерялись во времени и пространстве, и только ты нас собрала и примирила. Ты молодец, Машутка.

На один день февраля в Питер прилетала мама. Маша вместе с Матвеем встречала ее в аэропорту и видела, как сильно нервничает мама перед встречей с первым мужем. Отчим остался дома, как и Петька, и маме нелегко было впервые за много лет остаться без надежной поддержки своих мужчин. А вот папа и Гуля выглядели спокойными и безмятежными. Они вообще все время так выглядели, купаясь в своем позднем и достаточно неожиданном счастье.

Мама при виде этого счастья заметно расслабилась. Перестала выглядеть как натянутая тетива.

— Володя, ты сердишься на меня? — тихо спросила она у отца при первой встрече.

— За что? За то, что ты развелась с зэком, осужденным на двенадцать лет, и построила свою новую жизнь? Нет, не сержусь. Твой новый муж — достойный человек, и я благодарен ему за то, что он вырастил Машу как родную дочь.

— Нет, не за это. — В голосе мамы послышались слезы. — За то, что я безоговорочно поверила в твою виновность. Я прожила рядом с тобой шесть лет и не усомнилась, что ты можешь убить человека. Вот за что я себя не могу простить.

— Брось, — улыбнулся папа. — Моя мать тоже поверила, что я могу убить. А я поверил, что убийца она. Так что мы все способны на неправильные выводы и с легкостью обвиняем других. Кроме нашей дочери.

— Да, кроме нашей дочери, — согласилась мама.

На следующий день она улетела обратно в Новосибирск, уехали папа с Алтынгуль, и Маша с Матвеем остались вдвоем. Жить свою счастливую жизнь и готовиться к назначенной на лето свадьбе, на которую, разумеется, снова должны были слететься родители.

А еще папа ждал решения суда о своей реабилитации. Все документы после установления его невиновности в убийстве Антона Бакалова в связи с выявлением настоящего преступника были поданы. Следствие по делу об убийстве Алины Стрельниковой и Александра Новицкого тоже подходило к концу. Вина подозреваемого Викентия Гурова во втором преступлении неопровержимо доказывалась экспертизой его трости. Впрочем, Гуров и не думал упираться, сознавшись в обоих убийствах после того, как при обыске в его квартире нашли «Концерт» кисти Вермеера. Уже вмешался Интерпол, и после того, как дело передадут в суд, картина вернется в музей, из которого ее похитили тридцать шесть лет назад.

Маша отошла от окна и вернулась к столу, за которым неспешно пили красное вино Матвей Вересов и зашедший «на огонек» Артем Басицкий.

— И опять в России не останется ни одного подлинника великого голландца, — заметил Матвей.

— Ты об этом жалеешь? — поинтересовался Артем.

— Нет, — покачал головой Матвей. — Все тайное становится явным рано или поздно. С «Концертом» вышло именно так.

— Объясни хоть, как ты успел вовремя, чтобы спасти Машу? — спросил Басицкий.

Да, это был первый вопрос, ответа на который Маша потребовала у профессора после того, как Викентия Аполлинарьевича увезла полиция. Оказалось, что все утро Матвея снедала тревога. Вересов всей кожей ощущал, что что-то должно случиться. Как на грех, накануне он не поставил на зарядку телефон — впав в любовную горячку, забыл обо всем на свете, и перед самым началом лекции обнаружил, что аппарат выключился, а значит, случись что, Маша не сможет до него дозвониться. Профессор срочно отменил лекцию и рванул домой. И успел вовремя, чтобы скрутить обезумевшего Гурова. Об этом Матвей и рассказал сейчас Басицкому.

— Да, страшно даже представить, чтобы могло случиться, заряди ты телефон вовремя, — заметил тот. — От каких, в сущности, мелочей зависит временами наша жизнь. Не перестаю удивляться ее хрупкости.

Он ушел домой, к Полине Григорьевне, которая в силу возраста не очень хорошо себя чувствовала. Маша и Матвей снова остались одни, и это время, принадлежащее им двоим, было самым лучшим временем в сутках. Матвей ушел в свой кабинет, чтобы добрать положенную норму знаков. Маша вымыла посуду и пришла туда же, тихонько встала за его спиной.

— Какой из твоих романов будем воплощать в жизнь следующим? — спросила она и, наклонившись, поцеловала Вересова в теплую и лохматую макушку. — «Ключ Боттичелли», «Проклятие Медичи», «Шепот гобеленов» или «Последний эскиз Карла Брюллова»?

— У меня еще есть «Зеркало Караваджо», «Тайна палитры Эль Греко», «Шепот фресок Рафаэля», «Отражение в зеркале Веласкеса» и «Забытый эскиз Тициана», — сообщил он. — Тебе читать не перечитать. Но вряд ли в квартире твоей бабушки есть что-то из перечисленных художников. Твой дед купил только один шедевр мирового искусства. Думаю, что к нашему счастью.

— Ладно, прочитаю, — легко согласилась Маша. — Писатель Артем Воронцов мне нравится. У него легкий стиль и интересные сюжетные линии. Вот только пообещай мне, что за это выполнишь одну мою просьбу.

— Я выполню все твои просьбы, — серьезно сказал Матвей.

— Пока достаточно одной. Научи меня играть на фисгармонии.