Запах хвои, тихий звон стеклянных игрушек, сверкание гирлянд и ощущение чуда, которое приходит раз в году. Советская елка — это не просто украшение, а особый мир, в котором переплетаются детство, воспоминания и история. Через елочные игрушки автор рассказывает, как создавалось ощущение праздника и как маленькая игрушка отражала большой мир целого государства.
1.0
Радченко, Дарья
Советская елочная игрушка. Космические свершения, царица полей и образы из детства / Дарья Радченко. — Москва: МИФ, 2026.
ISBN 978-5-00250-255-4
© Радченко Д. А., 2026
© Оформление. ООО «МИФ», 2026
И когда на елке торжественно мерцает золотой шар, в последнем скептике оживают низвергнутые надежды и претендуют на законное место — так безгранично велика власть малой елочной игрушки над огрубевшим человеческим сердцем. Я каждый раз думаю совершенно серьезно — а под Новый год все думают исключительно серьезно, — что пробьет час и люди сумеют оценить ту важную роль, которую сыграла елочная игрушка в судьбе человечества[1].
Начну эту книгу с небольшой автобиографической виньетки: однажды, очень давно, наступил тот день, когда я стала жить отдельно от родителей, с мужем. Под Новый год перед нами встал серьезный вопрос: как быть с елкой? В моей семье свято берегли традицию покупать живое дерево и наряжать его игрушками, собранными за много лет. Как и многие другие, в декабре мы извлекали из фанерных посылочных ящиков и картонных коробок, одиннадцать месяцев скрывавшихся на антресолях, матово поблескивавшие игрушки, которые радовали в детстве бабушку и маму, и вешали их на елку. Все это сопровождалось чтением обрывков пожелтевших газет, в которые они были завернуты, и пересказом воспоминаний о том, как и когда появилась в доме та или иная вещица: «Звезда — немецкая, ее твой прадед привез из Эстонии! О, клубнички, это бабушкины. А шары я купила в восемьдесят шестом…» С помощью ящика с игрушками разыгрывался своего рода семейный ритуал памяти. Разумеется, в нашей с мужем молодой семье ничего подобного быть не могло, и в компании современных украшений без следов времени на глянцевой поверхности я чувствовала себя немного неуютно.
И тогда мы отправились на блошиный рынок в Измайлово — попробовать найти игрушки «как в детстве», чтобы создать на своей елке ощущение истории и традиции. Тот поход оказался удивительно увлекательным, и очень скоро я погрузилась в собирательство с головой: стала покупать старые игрушки везде, где только встречала, читать о них в книгах и в интернете, скупать каталоги, ходить на выставки — словом, пропала. Настоящим коллекционером я так и не стала: у меня никогда не было какой-либо программы, которая обязательна для серьезной коллекции, — я просто приобретала то, что мне нравилось и хотелось видеть на своей елке. Но, даже несмотря на это, игрушек у меня накопилось несколько сотен, и двух-трех елок, которые мне удается поместить в нашу крошечную квартиру в новогодние дни, не хватает, чтобы развесить их все.
Как специалисту в области культурных исследований мне было интересно не только разглядывать свою коллекцию, но и изучать контекст: кто и как производил эти игрушки, почему они так выглядят, из чего их делали и откуда брали идеи для создания и, главное, почему советская елочная игрушка оказалась такой необычной, совсем не похожей на то, что производили в традиционных центрах стеклодувного промысла за рубежом? В процессе выяснилось, что такие украшения могут многое рассказать об истории страны.
Приведенная в эпиграфе цитата из статьи искусствоведа И. П. Уваровой в журнале «Декоративное искусство СССР» за 1969 год не просто о личных новогодних переживаниях каждого из нас, а о том, как привычные повседневные предметы могут отражать эпоху, какие смыслы вкладывают в них отдельные люди и целые государства, как «прочитать» в них историю страны. Именно об этом книга, которую вы держите в руках. Она посвящена советской елочной игрушке, однако на самом деле мы поговорим не только о ней, но и о государственной культурной политике, о детстве в разные периоды СССР, о том, как на елочную игрушку влияли экономические реформы, а как — увлечение искусством авангарда или популярность мультфильмов.
Здесь нужно сделать оговорку. Когда мы говорим «советское», то на самом деле имеем в виду огромное разнообразие явлений. Во-первых, в семьдесят лет советской истории уместились очень разные периоды — каждый со своими вызовами, политическими и идеологическими задачами, экономическими условиями, эстетическими предпочтениями. Во-вторых, даже в одно и то же время, несмотря на все усилия по созданию единого советского культурного пространства, в разных уголках огромной страны жизнь была устроена совсем не одинаково. Однако эти эпохи и локальные особенности встречаются на елке: удачные игрушки иногда производили долгими десятилетиями, рассылали по городам от Балтийского моря до Японского и десятилетиями хранили в семьях.
Наконец, термин «советская елочная игрушка» мы будем применять не только и не столько к игрушке идеологического характера, а ко всему многообразию украшений, созданных в советский период. Дело в том, что, даже когда в елочную игрушку закладывалось совершенно определенное идеологическое содержание, это не означало, что его считывали обычные люди, особенно дети. Как показывает А. В. Голубев, исследователи советской материальности нередко фокусируются на потреблении в СССР прежде всего как на государственном проекте, хотя восприятие людьми этих объектов часто радикально отличалось от того смысла, который закладывала в них власть[2]. И наоборот, совершенно, казалось бы, политически нейтральная игрушка нередко несет на себе отпечаток «советскости». Создатели елочной игрушки не всегда сознательно делали ее «советской», но они жили и работали в определенной атмосфере, читали современные им прессу и книги, смотрели фильмы, ходили по улицам среди архитектурных сооружений определенного стиля и неосознанно транслировали эти ценности и впечатления в своем творчестве. Говоря о «советской елочной игрушке», я буду иметь в виду игрушки, созданные в советский период и так или иначе связанные с советским миром и визуальной культурой.
Книга, которую вы держите в руках, — не столько «хронология СССР в елочной игрушке», сколько путеводитель по эклектичной советской елке, помогающий ее понять и прочесть. Рассказать обо всех игрушках, конечно, не получится — их очень много, поэтому для этой книги выбраны самые интересные или распространенные (хотя здесь, конечно, тоже есть доля авторского произвола). В основном мы будем говорить о елочных украшениях, создававшихся в 1930–1960-х годах. Этот период можно считать золотым веком советской елочной игрушки. Во-первых, именно тогда сложились и основные технологии ее производства, и канон украшения елки, напрямую транслировавшийся из методичек 1930-х годов до последних лет существования СССР. Во-вторых, игрушки этого периода — самые детально проработанные, созданные с вложением огромного ручного труда, а многие из них и самые интересные с художественной точки зрения. В последующие два десятилетия стремление к автоматизации производства и мода на нефигуративные объекты (как мы увидим чуть позже) привели к упрощению елочных украшений, поэтому к 1980-м — началу 1990-х елки в советских семьях выглядели очень по-разному. Те, кто следовал моде (или у кого по той или иной причине не было старых игрушек), наряжали елку сверкающими легкими шарами, сосульками и серебряными гирляндами. Но были и семьи, где елочные игрушки собирали десятилетиями, передавали из поколения в поколение и где старенькие, иногда потрепанные или облупленные, но выразительные фигурки из довоенного и послевоенного детства родителей, бабушек и дедушек были не менее любимы, чем только что купленные прожекторы и шишки в сверкающей стеклянной обсыпке.
Из личного архива Д. Радченко
Все игрушки, фотографии которых вы найдете в книге, — из моей коллекции. Возможно, такие же есть и у вас дома. А если вам после прочтения захочется собирать елочные украшения, загляните в конец книги — там приводятся краткие советы для начинающего коллекционера, сформированные на основе моего скромного опыта.
Моя коллекция и эта книга не появились бы без участия множества людей, которым я бесконечно признательна. Прежде всего это мои родные и близкие, и особенно мои родители. Это мои коллеги и друзья — Никита Петров, Денис Сивков, Михаил Алексеевский и многие другие, — живой интерес и поддержка которых помогли мне превратить хобби в исследование. Моя особая благодарность — Валентине Летуновой, которая дала мне множество профессиональных советов при подготовке рукописи. И конечно, спасибо сотрудникам издательства, которые вложили в эту книгу свои знания и труд.
История рождения советской елки и елочной игрушки напрямую связана с антирелигиозной политикой. С первых лет советской власти в стране была развернута атеистическая пропаганда, включавшая среди прочего и борьбу с религиозными праздниками. Но, несмотря на это, в период военного коммунизма и НЭПа рождественскую елку власти старались не замечать, хотя игрушки на ней были «старорежимными»: все те же ангелочки, звездочки, мишура и другие кустарные украшения[3].
Однако в 1928 году, с переходом к индустриализации и началом первой пятилетки, антиелочная кампания развернулась на полную мощность. В 1928–1929 годах возник негласный запрет на устроение елок. В официальном постановлении говорилось о преследовании за порубку, а не за установку дерева дома, и все же человек, который, несмотря ни на что, нарядил «рождественскую» елочку, мог столкнуться с неприятными последствиями. С елкой боролись не только как с «пережитком» старого режима и «мещанством», но и как со скрытым проявлением религиозности. Елка дома считалась свидетельством празднования Рождества, а после введения непрерывной недели[4] оно, в свою очередь, означало праздничное безделье, прогулы, простои и в целом несоответствие жизни семьи политической повестке. Неформальный девиз для школьников звучал так: «Не надо нам елку, а лучше книжек полку».
Елочные игрушки изымали из магазинов и кооперативных лавок. Под предлогом сохранения лесов прекратились и елочные базары, а самостоятельную вырубку елок в лесу запретили. В газетах была развернута агитация против «чужого», «капиталистического», «отжившего» праздника. Детей, которые мечтали о елке, высмеивали, а в редакцию атеистической газеты «Безбожник» посыпались письма читателей: «Предлагаю… широко оповестить культ[5] учреждения — школы, детсады, очаги и т. д. о недопустимости устройств “елок с ангелами” как это было в прошлые годы под лозунгом “Праздника Зимы”»[6].
Елки, впрочем, все же наряжали, причем не только в семьях, но и порой в детских учреждениях. Иногда в ее роли могло выступить какое-то другое, даже комнатное растение. По этому поводу возникали шутки, связанные с тем, что елкой называли не только дерево, но и весь праздник. В моей коллекции хранится отпечатанное на машинке приглашение на домашний новогодний вечер, иронически имитирующее язык бюрократического документа своего времени: «Всем. Всем. Всем. Ввиду того, что ЕЛКА окончательно признана буржуазным предрассудком, Л*** С-ва приглашает вас на СОСНУ… <…> Ввиду того, что сосна будет украшена оными подарками, /не гостями/, РЕКОМЕНДУЕТСЯ в целях эстетики придать упаковке соответствующую физиономию».
Казалось, что елка навсегда исчезла или как минимум ушла в подполье. Однако спустя несколько лет совершенно неожиданно для всех в газете «Правда» от 28 декабря 1935 года появилась небольшая заметка за подписью члена ЦК ВКП(б) Павла Петровича Постышева с названием «Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку!». В ней политик вспоминал о том, что до революции елка была доступна только буржуазии и чиновникам, и утверждал, что пришло время подарить ее детям рабочих: «Какие-то, не иначе как “левые” загибщики ославили это детское развлечение как буржуазную затею. Следует этому неправильному осуждению елки, которая является прекрасным развлечением для детей, положить конец. Комсомольцы, пионер-работники должны под Новый год устроить коллективные елки для детей»[7]. По легенде, на эту мысль его натолкнули и собственные воспоминания, и забота о заболевшем маленьком сыне Леониде, которому он привез из Москвы с пленума маленькую искусственную елочку[8]. Именно с этого момента начинается история собственно советской елки в целом и елочной игрушки в частности — не повторяющей дореволюционную, а системно создающей облик нового, социалистического праздника.
Статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. По всей стране стали спешно организовываться праздничные торжества, а газета «Правда» ежедневно рапортовала о том, как идет подготовка, как заготавливаются в лесах елки, как продаются игрушки в магазинах и как планируют проводить новогодние мероприятия в домах пионеров, кинотеатрах и на катках. Вся страна радостно окунулась в то, что еще вчера казалось запрещенным навсегда: «К Новому Году — две радости: одна — бытовая, другая — политическая. Разрешена и даже рекомендована елка, и везде, повсюду — елочный энтузиазм, елочная вакханалия. В срочном, срочнейшем порядке мастерятся украшения, в “Детском мире” за ними густые очереди, в магазинных витринах сверкают отлично убранные елки, повсюду веселые разговоры на соответствующие темы, — прекрасно!»[9]
Уже в январе 1936 года журнал «Огонек» поместил на обложку фото новогоднего карнавала в 25-й образцовой школе Октябрьского района в Москве. На снимке на фоне нарядной елки стоят обнявшись трое школьников: девочка в народном русском наряде с кокошником, ее подруга в «летных» очках, с бумажными самолетами на платье, и мальчик в костюме клоуна. Запомним этот набор костюмов, символизирующих единство советских народов, технические достижения и веселье циркового представления: еще много лет они будут воспроизводиться в елочной игрушке.
Несмотря на всю неожиданность, возвращение елки вполне вписывается в коренной поворот, начавшийся в культурной политике СССР еще в 1934 году. Одним из важнейших столпов идеологии второй половины 1930-х годов стало благополучие граждан — вполне приземленное и материальное. Так, 1 января 1935 года были отменены карточки на хлеб, 1 октября — на другие продукты, а вслед за ними и на промтовары. А 17 ноября 1935 года на Первом Всесоюзном совещании стахановцев прозвучала знаменитая фраза И. В. Сталина: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее». Для того чтобы мотивировать людей больше работать, Советское государство обратилось к материальным способам поощрения. В результате именно стахановцы стали образцом «новой элиты», которая трудится в полную силу, а потому имеет возможность хорошо питаться и одеваться, отдыхать в санаториях Крыма и Кавказа, покупать дорогие бытовые приборы. Образы изобилия начали чаще встречаться на плакатах, в книгах, фильмах, архитектурном декоре, в частности на станциях метро[10].
Неслучайно в течение следующих десятилетий распространение елочных игрушек (предметов относительно дорогих и не самых необходимых для выживания) стало служить свидетельством не только роста благосостояния и благополучия граждан, но и развития советской промышленности. О технологических достижениях в производстве игрушек, количестве выпущенных в продажу украшений и новинках активно писали газеты — иногда даже на первых полосах, где традиционно размещаются самые важные новости. Именно так граждане узнавали, что в продажу поступили новые стеклянные зайчики на прищепках, деды-морозы, от маленьких до огромных, фигурки по мотивам сказок Александра Пушкина и наборы украшений для миниатюрной елки — сегодня бы мы назвали это «нативной рекламой»[11].
Дело тут, конечно, не только в увеличении доходов населения. В 1930-х годах государство обратилось к таким ценностям, как семья, карьера, потребление, — иными словами, реабилитировалась та самая повседневность, с которой раньше боролись как с проявлением «мещанства». Теперь она была призвана продемонстрировать улучшение, в том числе материальное, положения советских граждан по сравнению с дореволюционным периодом, а также наличие у массового потребителя доступа к благам, которыми раньше могли пользоваться лишь зажиточные слои населения. В их число вошла и новогодняя елка. Такой поворот стал следствием урбанизации: не только разрастания городов и увеличения доли городского населения, но и целенаправленного противостояния власти «окрестьяниванию города»[12]. Требовалось буквально научить вчерашнего крестьянина быть горожанином, заполнить его свободное время чем-то продуктивным, привить ему навыки полезной деятельности в виде «культурного досуга»[13]. Одним из важных инструментов этого «окультуривания» стали предметы быта, «малое искусство»: будучи частью повседневности, они исподволь вносили в сознание людей новые идеи. Среди таких объектов встречались, конечно, и игрушки, в том числе елочные.
Коммунистическая идеология подразумевала создание не только новых производственных отношений, но и нового человека, ориентированного на коллектив. В 1928 году такую модель коллектива предлагал первый нарком просвещения РСФСР А. В. Луначарский: «Каждая молекула-человек бьется во все стороны, натыкается на всех своих соседей и хаотично, беспорядочно мечется. Сорганизовать эти молекулы, придать им единое направление, придать им целеустремленность, порядок — вот в чем заключается дело. И когда человеческие воли будут организованы в единство, будут действовать как согласованный пучок энергий, то, может быть, ничто не в состоянии будет им противостоять»[14]. Но если в 1920-х нового человека предлагали «создавать» с помощью спорта и гигиены, новой литературы, кино, изобразительного искусства и праздников, то в середине 1930-х на пьедестал вернулись и классические произведения, а в газетах, журналах и методических пособиях для культурных работников стали публиковать списки книг, которые должен был прочитать будущий коммунист.
Еще одно важное изменение 1930-х годов — поворот от идеологии интернационализма к национальному строительству, объединению советских граждан вокруг традиционных практик, в частности через новое отношение к праздникам. В противоположность началу 1920-х годов, отмеченных активным конструированием принципиально нового календаря, праздничных ритуалов и инверсий «старых» праздников (Красная Пасха, Красное Рождество), в 1930-х годах началось своего рода «приручение» традиционного праздничного календаря и ритуала: вместо кулича, который раньше пытались запретить, впервые предлагался «кекс весенний», а «рождественская» елка стала «новогодней» — «нашей», «советской». В рассказах о Ленине также начали упоминать елку[15].
Елка должна была воспитывать человека как гражданина Страны Советов, культурного горожанина и потребителя. Дети же становились не только самыми благодарными слушателями, но и первыми проводниками новых идей. Детство в 1920–1930-х годах ощущалось не как особый, автономный от взрослой жизни период (такой подход придет позже, с конца 1960-х), а как время подготовки к взрослой жизни и активного участия в ней[16]. Предполагалось, что дети должны с самого младшего возраста делать полезные дела на благо общества, а повзрослев, они продолжат строительство коммунизма. Их воспитание как будущих борцов за советские идеалы было делом первостепенным.
Поэтому в 1920–1930-х годах во всех областях культурной индустрии, ориентированной на детей, развернулись дебаты о том, что может считаться подлинно советским искусством для детей и как должны выглядеть воспитывающие маленького гражданина игрушки. В 1932-м в Загорске (ныне — Сергиев Посад) возник Научно-экспериментальный институт игрушки (НЭИИ), позже переименованный в НИИ Игрушки (НИИИ), основанный специально для того, чтобы разрабатывать советскую игрушку (в том числе елочные украшения). В 1935–1939 годах издавался и специальный журнал всесоюзного значения «Советская игрушка»[17] — на его страницах елочным украшениям также уделялось много внимания.
Из личного архива Д. Радченко
Елка должна была стать не только обучающим пособием, но и важной частью еще одной составляющей советской идеологии: концепции счастливого детства как одного из важнейших завоеваний революции[18]. Вспомним статью Постышева: советское беззаботное детство в ней противопоставлено полному лишений детству в дореволюционной России. На новогоднем базаре на Манежной площади в Москве в декабре 1936 года подножие елки опоясывал знаменитый лозунг «Спасибо Сталину за счастливое детство». Даже предисловие к узкопрофессиональной книге про технологию елочной игрушки начиналось с фразы: «Праздник новогодней елки запоминается на всю жизнь как праздник красоты и радости счастливого детства, созданного в нашей стране огромными заботами о детях партии, правительства и лично товарища Сталина»[19].
Как же должна была выглядеть советская елка? Прежде всего, конечно, актуальной, отражающей современную жизнь страны и ее достижения. Тем не менее почти никто не призывал к полному замещению нейтральных игрушек идеологическими. Единственное, что признавалось неприемлемым, — это украшения, «противоречащие принципам коммунистического воспитания детей»[20]: игрушки, связанные с религией (например, ангелы) и карикатурные изображения. Большинство участников полемики 1930-х годов настаивали на том, что образы зверей, птиц, сказочных героев должны сочетаться с актуальными сюжетами, посвященными авиации, обороне, народам СССР, покорению Арктики и т. д.[21] Тематика елочных игрушек должна была «отображать социалистическое строительство, оборонную мощь нашей родины, персонажи из сказок и из художественной литературы, оригинальные фигуры птиц, животных и типы людей»[22]. Фабрики и артели, которые начинали производить игрушки на актуальные темы, хвалили в профильной прессе: «Чего только нет на этих хрупких изящных шарах! Былинный эпос, сюжеты из народных сказок, персонажи из поэм Александра Пушкина, произведений Самуила Маршака и Корнея Чуковского. Особо следует отметить оперативность руководителей фабрики: дети получают к елке шары с изображением бойцов, одержавших блестящие победы на озере Хасан, самолета «Родина» и его славного экипажа»[23].
Но, конечно, елка не была исключительно детским развлечением. Более того, очень скоро она стала символом: увенчанное звездой, это дерево олицетворяло всю советскую страну.
В газетах и журналах достижения советского народа за год нередко изображались в виде «подарков» или игрушек на Всесоюзной елке. Например, в «Правде» от 31 декабря 1936 года помещен рисунок Константина Ротова, изображающий представителей разных профессий (от поваров и водолазов до шахматиста, многодетной матери и пограничника Карацупы, поймавшего нарушителя), несущих плоды своей деятельности для украшения новогодней елки, с таким комментарием: «Елка, которую изобразил художник К. Ротов, сверху донизу заполнена чудесными подарками, доставленными со всех концов нашей родины. Вершину елки прочно заняла наша славная авиация, добившаяся в этом году замечательных побед. Ниже на елке — автомашины, быстроходные корабли, вкусная снедь, выпускаемая тов. Микояном, и “дед-Мороз”, он же О. Ю. Шмидт, освоивший Арктику…» Своего рода советская инфографика: в виде елки были представлены главные итоги года.
Из личного архива Д. Радченко
Публиковались и сатирические изображения елок на разные актуальные темы. Во время Великой Отечественной войны в газетах печатали карикатуры, изображавшие елки, «украшенные» побежденными немцами. В новогоднем «Голубом огоньке» 1962/63 года показывали карикатуры художника В. А. Гальба с изображением Дедов Морозов с елками, украшенными сообразно их описанию. Это Дед Мороз — «рыболов-любитель», на чьей елке развешан улов, «дождеупорный» Дед Мороз с зонтиком вместо елки и даже «стильный» Дед Мороз, на елочке у которого «стиляжий» галстук с обезьяной, «фирменный лейбак» и магнитофон. На карикатурах периода холодной войны империалисты изображались рядом с елкой, увешанной бомбами и снарядами. А в журнале «Мурзилка» за 1980 год был опубликован смешной рассказ Эдуарда Успенского, где в рамках борьбы за экологию вместо елки по всем правилам нарядили товарища Помидорова: повесили на него лампочки, дождик и игрушки.
Из личного архива Д. Радченко
А еще елка оказалась одновременно символом домашнего уюта и преодоления трудностей, веселья и взаимопомощи. Во время войны в газетах публиковались фотографии наряжающих ее семей, взявших на воспитание детей-сирот, а после войны на фоне новогодней елки газетные фотографы снимали семьи вернувшихся фронтовиков и Героев Труда. Нарядная елка с ее хрупкими украшениями становилась олицетворением дома, заботы и мира.
Елки появлялись в детских домах и военных госпиталях, в столовых и министерствах — словом, повсеместно. Где бы ни оказывались советские люди — в окопах и землянках во время войны, на ледоколе, дрейфующей полярной станции в Арктике, на корабле в Тихом океане, в забое угольной шахты, в цехе огромного завода, на строительстве плотины в Африке, в автобусе, следующем по своему маршруту в новогоднюю ночь, и даже в космосе, — на Новый год старались нарядить хотя бы маленькую елочку. Она не только радовала, но и напоминала о том, что праздник — общий, как и ритуалы его проведения.
Даже если достать и нарядить елку оказывалось трудно, это все же не считалось поводом отказываться от главного новогоднего атрибута. Например, однажды гляциологи, зимующие на одном из ледников Памира, сделали ее сами. «…Без елки нельзя! — заявил Володя Смеянов и начал вытачивать из деревянного бруска ствол елочки. Вместо веток прицепил проволочки. Все мы азартно взялись красить зеленой тушью бумагу, прикреплять “иголки”. Украшали елку конфетными обертками, гирляндами»[24]. Потом, правда, выяснилось, что в контейнере с продуктами, которые сбросил зимовщикам самолет, была и маленькая коробочка с игрушечным дедом-морозом и настоящими бусами для елки. Это тоже очень показательный мотив: даже в самые удаленные уголки Родина доставляла советским людям вещи, необходимые для праздничного ритуала, — настолько важно было отпраздновать Новый год «вместе со всем советским народом», почувствовать свое единство со страной. Украшение елки становилось хотя и небольшим, но подвигом.
Популярность елочных игрушек воспринималась как свидетельство экономического роста: «Директор универмага № 1 т. Большаков сообщает интересные цифры: за последние 3 месяца игрушек продали больше, чем за первые три квартала, а за весь минувший год — вдвое больше, чем в 1956 году. Это один из маленьких штрихов большой и радостной картины роста благосостояния народа»[25].
Из личного архива Д. Радченко
К середине ХХ века елочные игрушки стали настолько востребованы, что даже суть денежной реформы 1961 года объясняли, в том числе, на их примере: «Фактически подешевеют многие игрушки и в том числе некоторые елочные украшения. Так, верхушка для елки в виде звезды со шпилем на конце, раскрашенная цветным лаком, вместо 5 руб. 25 коп. будет стоить 52 коп.»[26].
Итак, елка была и средством воспитания нового гражданина, и метафорой достижений страны (а также негативных явлений в остальном мире), и материальным свидетельством улучшения жизни и счастливого детства в Советском государстве.
Чем же украшали елку? Игрушек не хватало, и стоили они обычно довольно дорого, поэтому в семьях постепенно формировались коллекции самых разных украшений, которые хранили в течение многих лет. Считалось, что чем больше у людей игрушек и чем они разнообразнее — тем лучше. Такое смешение на елке самых разных украшений, от которых разбегались глаза, отразилось и в стихах для детей:
В известном стихотворении, принадлежащем перу С. Я. Маршака, на елке висят разноцветные шары, пряники, флаги, орехи в золотой бумаге: «Эти флаги и шары // Выросли сегодня // В честь советской детворы, // В праздник новогодний!»[28] Пестроту елки поддерживала и возможность купить готовый комплект. Например, Моспосылторг предлагал наборы, в которые входили: дед-мороз, хлопушки, бонбоньерки, корзиночки, ватные фигурки, фрукты и звери, флажки, стеклянные бусы и шары, золотые орехи и шишки, слюдяной снег, блестки, мишура, золотые и серебряные картонажи — звери или рыбки[29].
Многообразие, стилевой разнобой и перенасыщенность елки игрушками были заложены советским каноном, сложившимся в 1930-х годах и зафиксированным в многочисленных текстах для учителей и массовиков-затейников. Исследовательница Алла Сальникова в работе о советской елочной игрушке замечает, что елка «являла собой прямое отражение и воплощение властных политико-воспитательных канонов, норм и практик»[30]. Это, конечно, не означает, что советские граждане тщательно сверялись с методичками и памятками при украшении домашних елок. Дело в том, что дети 1930–1960-х годов, особенно живущие в селах, встречались с богато украшенной елкой прежде всего на празднике в детском саду, клубе, доме культуры или другом аналогичном учреждении. Таким мероприятиям уделялось большое внимание: как и прочие формы массового досуга, они ставили перед собой задачу воспитания человека, его социализации, обучения взаимодействию в коллективе — основе жизни в советском обществе. Домашняя же елка у многих либо существенно уступала общественной, либо же ее не наряжали вовсе, а когда все-таки начинали это делать — опирались на впечатления от елки, украшавшей массовый праздник, и на ее изображения в газетах, журналах и на открытках. Этот канон оказался необыкновенно устойчивым и воспроизводился долгими десятилетиями даже после того, как методички 1930-х годов оказались прочно забыты.
Основные требования к елке, закрепленные в педагогической литературе, были следующими: эффектность, разнообразие, яркость, блеск, богатство образов и, конечно, безопасность (игрушки не должны были падать и ломать своей тяжестью ветки). При этом нужно было учитывать самые разные свойства тех объектов, которые изображали елочные игрушки.
Во-первых, принималась во внимание их идеологическая иерархия: на вершину помещали красную звезду, приравнивая елку к ключевому объекту советского мира — кремлевской башне. Ее, правда, мог заменить и шпиль. Вот как, например, вспоминала о своих елочных игрушках актриса Татьяна Доронина: «Я достала со стола коробку с игрушками и опять стала их рассматривать. Их можно смотреть бесконечно. Когда я заболеваю, то всегда прошу маму достать елочные игрушки. Их тяжело доставать, они в диване, но мама достает, когда я болею, достает даже летом. Я беру шар и вижу в нем себя — широкую и смешную. Бегу к зеркалу — в зеркале я узкая и не смешная… Главное — не разбить шпиль, без шпиля елки не бывает, даже если не будет ни одной игрушки, а только будут елка и шпиль — все равно красиво»[31].
Во-вторых, учитывалась «правдоподобность» их размещения: наверху, как правило, располагали игрушки, семантически связанные с небом и полетом: авиатехнику, птиц, бабочек. Под елкой устанавливались крупные фигуры персонажей сказок или советской жизни (пионеров, пограничников и т. д.) из ваты высотой от 30 сантиметров до метра и даже выше. К 1950-м годам эти так называемые подставочные фигуры практически вышли из употребления, вместо них стали использовать обычные детские игрушки. Сохранились только деды-морозы и снегурочки, но даже их иногда старались укрепить на видном месте в центре елки.
В-третьих, нужно было помнить о предпочтениях и возможностях главного зрителя — ребенка. Например, фигурки людей и животных, технику и все игрушки, богатые деталями, следовало вешать на уровне глаз, чтобы детям удобно было их рассматривать.
Наконец, считалось, что общее впечатление от елки едва ли не приоритетнее разглядывания ее отдельных деталей, а сюжеты можно и нужно перемешивать, чтобы создать ощущение сказочности, необычности, в которой все не так, как в повседневной жизни. Именно поэтому на елке часто соединялись «реальные» и «сказочные» вещи: «Елка дает большой материал для творческой фантазии ребенка, для его воображения, для развития чувства красоты. Ведь елка так красива, когда на ней столько блеска, когда на ней сказочные вещи висят рядом с реальными, современными (аэропланчик, парашют, паровоз, пароход и т. д.) — все это необычно, интересно, радостно»[32].
Елки, где все игрушки были посвящены одной теме, считались скучными. Игрушки старались повесить так, чтобы на большом дереве приходилось отыскивать знакомых персонажей и находить целые сюжеты с их участием. Получался своего рода квест — отличный способ и развлекать детей, и одновременно просвещать. В сценариях новогоднего мероприятия отводили специальное время на то, чтобы маленькие гости праздника могли вдоволь поразглядывать елку, и только потом их звали танцевать, играть или смотреть спектакль.
Например, в методичке 1937 года сообщалось, что «огромное большинство детей всех возрастов радуются именно сказочному, необычайному сочетанию самых разнообразных вещей на елке. Это не значит, что следует совершенно отрицательно относиться к сюжетным элементам на елке. Наоборот, детей приятно радует, когда они среди самых разнообразных вещей находят избушку, из окна которой выглядывает петушок, и около — лисичку, подкарауливающую его, а недалеко — сидящего на ветке котика, готового каждую минуту броситься на помощь своему другу-петушку.
— Ой, сказка про кота, лису и петуха на елке! — восклицают с улыбкой дети, найдя знакомый сюжет»[33].
Интересно, что эта позиция сложилась не сразу. В том же 1937 году Комитет по игрушке отклонил набор «Конек-горбунок» как нецелесообразный именно потому, что на елке персонажи были бы разрознены[34]. Каждый елочный персонаж должен был быть самодостаточным и понятным — и уж точно на елке не мог висеть царь без пояснений о том, что в сказке он высмеивается. Впрочем, впоследствии тематические наборы стали активно разрабатываться и продаваться.
Кроме педагогической литературы, еще одним важным источником знаний о том, как украшать елку, служили ее изображения в печати: на новогодних открытках, в прессе, в том числе в детских журналах. Это были и рисунки, и фотографии огромных елок Колонного зала или Кремля. На этих иллюстрациях дерево обычно увенчано звездой, украшено бусами, гирляндами, «дождиком», флажками, а игрушки на нем развешаны в соответствии с методичками: дирижабли или спутники сверху, фигурки и шары — пониже.
Наконец, проводником елочного канона оказалась реклама. При оформлении новогодних базаров в крупных универмагах устанавливались елки, которые нередко наряжали теми же игрушками, которые были в продаже (или укрупненными декорациями, повторяющими их форму). Кроме того, розничные точки выпускали рекламные листовки о том, как следует наряжать елку. В этих памятках идеологическая составляющая полностью отсутствовала, зато правила противопожарной безопасности причудливо сочеталась с попытками воспитания вкуса: например, звезда в начале 1950-х предлагалась покупателям уже не потому, что она делает елку «советской» (как в 1930-х), а ради «эффектности», и ее легко можно было заменить на наконечник («шпиль», «макушка»), который позднее стал восприниматься как изображение стартующей ракеты.
Чтобы создавать ощущение праздника, елка должна была сиять. Игрушки из стекла или с фольговым покрытием, мишура из металла и дождик были так важны именно потому, что отражали свет свечей или электрических гирлянд. Об этом писал, например, журнал «Игрушка» в 1939 году: «Праздник обычно начинается с того, что елка предстает перед детьми в своем ярком убранстве. Первое впечатление — общий вид сверкающего, разубранного деревца. Восхищенные детские глаза замечают сначала наиболее яркие, блестящие украшения: шары, звезды, разноцветные флажки, струящийся золотой и серебряный дождь, гирлянды бус, светящиеся фонарики»[35]. Спустя несколько десятилетий, в конце 1970-х, это соображение педагогов подтвердили в своих первых стихах, присланных в «Пионерскую правду» две девочки из Воронежа, тоже заметившие не отдельные игрушки, а общий сверкающий вид елки: «Елка пышная стоит, // Блестками сияя, // Дед Мороз под ней сидит, // Новый год встречая»[36].
Привычные и доступные свечи, установленные на специальные подставки — прищепки, выглядели красиво, но создавали проблему: в сочетании с сухой хвоей, бумагой и ватой они были небезопасны в пожарном отношении. А поскольку самые большие елки ставили в детских учреждениях, где неизбежна толкотня и елку легко могли задеть или даже уронить, риск был очень велик. Уже в 1937 году несколькими профильными ведомствами при участии Управления пожарной охраны НКВД были разработаны новые технические требования к ватной игрушке[37], которую стали в обязательном порядке пропитывать противопожарным составом.
В течение всего советского периода представители пожарных служб, подразделения добровольного пожарного общества и даже универмаги выпускали к Новому году особые памятки о том, как снизить риск возгорания, сурово пересказывая конкретные случаи (с фамилиями и адресами!), когда несоблюдение правил безопасности заканчивались пожаром и материальным ущербом. В прессе об этом тоже писали; например, в 1967 году сотрудник пожарной охраны опубликовал в «Пионерской правде» заметку о том, как правильно устанавливать елку: не рекомендовалось обсыпать ее бертолетовой солью, обкладывать ватой и украшать свечами[38]. А в 1970–1980-е годы по причине пожароопасности исчезли из продажи хлопушки: потребители жаловались, что дети получают ожоги от содержащейся в них серы, а пожарную охрану беспокоили хоть и маленькие, но все равно небезопасные взрывы вблизи огня свечей и бенгальских огней.
Главной рекомендацией в этих памятках был отказ от открытого огня — свечей и бенгальских огней — в пользу электрогирлянд. Они производились на заводах электроприборов с 1930-х годов (к этому мы еще вернемся), но их постоянно не хватало.
«По свидетельству всех торгующих организаций, исключительно плохо обстоит дело с мишурными украшениями и гирляндами. А ведь без них елка, в значительной степени, потеряет свой блеск и яркость. Практика прошлых лет показала, что там, где есть электричество, лучше, да и в пожарном отношении безопаснее, отказаться от освещения елки свечами. Но сделать это можно только при одном непременном условии — наличии достаточного количества электрических гирлянд»[39].
Из личного архива Д. Радченко
Гирлянды обычно состояли из 12–15 ламп, к которым могли прилагаться 2–3 запасные. Особенно это было важно для нестандартных образцов. Так, в 1940–1950-х годах Московский электроламповый завод (МЭЛЗ) стал выпускать гирлянду с раскрашенными фигурными лампами, сделанными по моделям американских гирлянд 1900–1930-х: здесь были собаки, автомобили, цветы, фонарики, шишки, птицы, кукуруза, поросята, клоуны, дирижабли, орехи, овощи и даже дед-мороз — одним словом, светящиеся елочные игрушки[40]. Стоили они в то время до 69,5 рубля (даже после денежной реформы 1961 года их цена все равно осталась бы высокой — 6 рублей 95 копеек, но к тому времени их производство свернули). А в 1970–1980-х годах несколько заводов Украинской ССР стали выпускать гирлянду «Космос» из пластика: здесь лампочки были в виде звезд, планет и летящих к ним ракет. Такие необычные гирлянды, конечно, были дороже стандартных: «Космос» стоил 3 рубля, а простая гирлянда из одинаковых ламп — 1 рубль 80 копеек.
Советские гирлянды, как правило, представляли собой электрическую цепь с последовательным соединением. Поэтому если перегорала одна лампа, то потухали и все остальные. Достать новую на замену было сложно: лампы часто были нестандартными, и обычные просто не подходили к патрону. В инструкции к одной из позднесоветских гирлянд МЭЛЗа рекомендовалось после израсходования запасных ламп купить новые, предназначенные для этого типа гирлянды, вот только найти их в продаже было непросто, особенно если речь шла о фигурных лампочках.
Осветить елку пробовали и с помощью самих игрушек. Уже в 1938 году в продаже появились виноградные гроздья, звезды, шары, дирижабли, парашюты и навершия со светящимся порошком внутри (правда, светились они только зеленым светом)[41]. Однако выпуск этой новинки был приостановлен войной. После ее окончания в 1945 году фабрика № 2 Бауманского райпромтреста повторно начала выпуск таких игрушек — шаров, бус, фигурок. Для того чтобы они накапливали свет, нужна была — в идеале — кварцевая лампа со специальным светофильтром. Такие лампы в медицинских целях использовали и в детских учреждениях, так что «зарядить» шарики светом было вполне возможно.
В 1949 году в Политехническом музее была организована елка, демонстрирующая самые разные достижения советских осветителей: «Много хлопот сегодня у инженеров и техников Политехнического музея. В новый год здесь загорится необычная елка. Как разнообразно и необыкновенно она освещена! Здесь и разноцветные электрические лампочки и трубки с газом, лампы дневного света и игрушки, окрашенные специальной краской, которая излучает свет под действием ультрафиолетовых лучей»[42].
Из личного архива Д. Радченко
Еще один способ сделать елку сверкающей — развесить на ней блестящие металлизированные гирлянды и «дождик». Такие украшения были популярны уже в 1930-х годах — их производили из отходов меди на кабельных заводах. В 1968 году было запатентовано устройство для нарезания из фольги пушистых гирлянд[43], сразу сделавшее их гораздо более доступными. Однако пик любви пришелся на 1970–1980-е, когда тускловатый бумажный серпантин уступил в популярности блестящим серебряным нитям из синтетических материалов стоимостью всего в 12–15 копеек — примерно как батон хлеба. «Дождик», как и гирлянды, нередко производили на предприятиях, где игрушки не были профильным продуктом: например, ЛПО «Красный выборжец» в Ленинграде и Ленинградский завод по обработке цветных металлов поставляли цветной «Дождь», Куйбышевский кабельный завод — обычный, серебряный.
Кроме того, начиная с 1969 года производились игрушки из металлизированного лавсана (название «лавсан» происходит от сокращенного «Лаборатория ацетатных волокон Сибирского отделения Академии наук»). Легкие, блестящие, небьющиеся и дешевые, они быстро стали востребованы — прежде всего на общественных праздниках, где удачно заполняли своим декоративным узором и сверканием большую елку (кстати, именно такие игрушки, в сочетании с пушистыми гирляндами, шарами и «дождиком», висят на елке Нади в фильме «Ирония судьбы»). Также из лавсана делали вставки внутрь прозрачных стеклянных шаров. Например, один из них, который рекламировали в 1973 году, так и назывался — «Аквариум» (худ. Т. И. Сергеева): внутри шара колыхалась блестящая легкая рыбка из самого современного на тот момент материала.
Из триацетатной или лавсановой пленки, покрытой алюминием, производили даже «серебряные» искусственные елки, которые сверкали и без игрушек. В 1960-х годах их экспортировали из США, но позже выпуск таких елок освоили и отечественные производители. В 1965 году их впервые выпустил Московский завод стеклянных елочных украшений[44]. Изготовлялись они и непрофильными предприятиями, например Новгородским заводом конденсаторов и ПО «Пластик» в городе Узловое Тульской области. Некоторое время такие елки считались очень модными: одну из них можно заметить на праздничном столе в финале фильма «Чародеи» (реж. К. Л. Бромберг, 1982), и мимо такой же, только побольше, проходит Павел в фильме «Ирония судьбы, или С легким паром» (реж. Э. А. Рязанов, 1975). Они отлично сочетались и со стеклянными украшениями, и с лавсановыми игрушками.
Из личного архива Д. Радченко
Советские елки в 1930–1950-х — это прежде всего елки для толп детей: в детском саду, клубе, школе, Дворце пионеров. Образцом же для них неизменно служила главная елка страны, репортажи с которой расходились по всем газетам. Сначала это была елка в Колонном зале, с 1953 году — в Кремле, в Большом Кремлевском дворце, а позже — в Кремлевском дворце съездов. Для таких мероприятий игрушки, конечно, должны были быть огромными, заметными и соответствовать масштабам самих елок. В обиходе эти огромные шары, орехи, шишки, фрукты, часы, солнца так и стали называть — кремлевскими или «великанами»: каждая из них в длину достигала 20 сантиметров. Их производили на московской фабрике № 2 с 1937 года: на 14-метровую елку в Колонном зале повесили кукол, парашютистов на матерчатых парашютах и огромные шары, каких в то время не выдували больше нигде ни в СССР, ни за границей.
Из личного архива Д. Радченко
С 1960-х годов для детских коллективных елок и для украшения помещений стали выпускать крупные игрушки из бумаги (патент на подобные игрушки был получен еще в 1937-м[45], но распространение они получили позже). По технологии они напоминали китайские фонарики, которые использовали в елочном убранстве как минимум с конца XIX века: объем создается хитрым складыванием гармошкой и разворачиванием при раскладывании слоев нежной папиросной бумаги, очень подходили для заполнения любых больших пространств. Такие игрушки производила среди прочих фабрика карнавальных игрушек Мосгорсовнархоза. Стоили они совсем недорого (в среднем 5–10 копеек), были легкими, и, что удобно и для торговли, и для дома, хранить их можно было в сложенном виде. Среди таких «фонариков» были красавицы в пышных юбках, клоуны, звери и даже веселая кукуруза из мультфильма «Чудесница» (реж. А. Г. Иванов, 1957). Московский комбинат бумажных изделий, например, выпускал «Мальвину с бантом», «Царевну» и «Узбечку в тюбетейке», словно сошедших с детского рисунка, а Ленинградская типография № 2 — «Художника с трубкой и палитрой». Такие игрушки вешали на большие елки, на стены, под потолок, а некоторые можно было поставить на стол.
Из личного архива Д. Радченко
Но были в СССР и миниатюрные игрушки. Первыми на елочных базарах раскупали небольшие елочки: они стоили недорого и, главное, помещались даже на столе в комнате коммунальной квартиры. Именно поэтому первые искусственные елки были небольшими — от полуметра до метра в длину (или даже еще меньше). Сначала их делали из крашеных перьев или бумаги, а завод «Москабель» даже выпускал елочку из плющеной проволоки, уже на производстве оснащенную свечами. Однако советская промышленность на достигнутом не остановилась, и к концу 1950-х годов появились совсем крошечные елки, чуть выше спичечного коробка, но все же очень натуральные, с веточками и иголочками. Уже в 1949 году[46] фабрикой № 2 Бауманского райпромтреста по предложению главного инженера М. Григорьева и технического руководителя стеклодувного цеха А. Пожарнова был выпущен набор игрушек «Малютка». В нем было 49 украшений из стекла и папье-маше.
Наборы, помещенные в коробки, которые, как писали газеты, были «чуть больше портсигара», могли немного различаться по составу, но почти все игрушки были точными копиями полноразмерных, «взрослых»: крошечные деды-морозы и снегурочки, парашютисты, девочка с цветами, клоуны, груши, лимоны, огурцы, миниатюрные чайнички с крошечными носиками, грибочки, расписные шарики, прожекторы, шпили на верхушку, бусы, флажки с надписью «С Новым годом» морским кодом. Вот что писала «Вечорка» в 1955 году: «Мало кто знает, что миниатюрная бумажная елка требует очень кропотливой работы. А как же иначе? Ведь на стволе высотой в 30 сантиметров укреплено 116 маленьких ажурных веточек. Немало забот доставляют фабрике и украшения для этой елки. Разноцветные шары не превышают в диаметре 18 и 25 миллиметров. Все в этой елке как настоящее, но только в сильно уменьшенном размере: дед-мороз, снегурочка, мишки, цветы, звездочки, фонари, бусы»[47].
Позже, уже в 1960-х к этому набору добавились пластиковые овощи и фрукты, которыми дети с удовольствием играли «в магазин»: лошадки-качалки, ежик, пингвин, барашек и другие. Такие наборы выпускали и в Ленинграде — в один из них даже вошли фигурки персонажей из книги про Чиполлино. Были свои наборы и в Армении, и в Украинской ССР. Стоили они относительно недорого — чуть меньше двух рублей за комплект из более чем 60 малюсеньких игрушек.
Из личного архива Д. Радченко
Официально основной идеей, стоящей за этой изящной разработкой, была вовсе не экономия места. Предполагалось, что такие елки дети смогут наряжать самостоятельно и в процессе учиться тому, как правильно организовывать праздник. Но «Малютка» и маленькие елочки не только служили игрушками для детей. Их было очень удобно ставить на стол — будь то рабочий стол в государственном учреждении или праздничный стол дома или в клубе. Популярность мини-елочек особенно выросла после выхода фильма «Карнавальная ночь» (реж. Э. А. Рязанов, 1956), в котором они украшают каждый столик.
У «Малютки» есть интересная «экспедиционная» история. В 1937 году в детском журнале «Мурзилка» появился забавный текст о том, как «главный елковод» страны Мурзилки изобрел для встречающих Новый год на льдине папанинцев консервированную елку, которую можно доставить на полюс. Эта юмористическая выдумка для детей спустя двадцать лет стала реальностью: миниатюрную елочку привезли даже в Антарктиду, ведь и там у советских людей должен быть праздник. Вот как об этом пишут полярники в дневниках 1957 года: «Посередине стола стояла небольшая искусственная елка-малютка, на которую, кроме чудесного набора миниатюрных игрушек, мы повесили гирлянду маленьких электролампочек. Вместе с чудесными марочными винами “под елкой” находились южноафриканские ананасы, апельсины, лимоны, зернистая икра, крабы, анчоусы, сыр и другая снедь»[48]. В 1970-х «Малютку» так и рекламировали — как елку, которую можно взять с собой в дорогу, если придется встретить Новый год в самолете или поезде[49].
Для украшения елки традиционно, с давних времен, использовались лакомства. Среди них были конфеты с продетыми в фантик нитками, обернутые фольгой орехи и мандарины, и даже привязанные за черешок яблоки. Хотя со временем стали появляться и имитации продуктов из папье-маше, в 1930-е годы их не одобряли: «…нецелесообразно вешать на елку искусственные булочки, пирожные (вызовет разочарование у детей)»[50]. Прямого запрета, разумеется, не было, и на советских елках некоторое время встречались игрушки в виде хлеба и колбасы — например, такие производила «Касса взаимопомощи инвалидов труда».
Оставался вопрос: что вешать и как? В 1939 году журнал «Игрушка» писал: «На елку вешают яблоки, апельсины и другие фрукты; эти дары природы, конечно, не игрушечники вырабатывают. Но для фруктов нужны красивые подвески, и это уже прямое дело игрушечников, изготовляющих елочные украшения. <…> В этом разделе украшений большое поле деятельности и для кондитерских предприятий. От них требуются всевозможные «сладкие» фигурки, красивые маленькие коробочки с конфетами и многое другое. Напрасно забыты народные расписные пряники. На елке они бы очень радовали детей, особенно дошкольного возраста»[51].
Промышленность постепенно откликалась на этот запрос. В городе Горьком (ныне — Нижний Новгород) уже в 1936 году было постановлено: «Выработку пряничных и кондитерских елочных украшений организовать в артелях “Трудовик” и Городецкой “Пряничник”»[52].
Не всегда конфеты с елки съедали: особенно красивые могли положить в коробку с другими игрушками. Так во время Великой Отечественной войны и особенно во время блокады Ленинграда съедобные елочные игрушки спасали жизни. Например, вот выдержки из «блокадного» дневника тринадцатилетней ленинградки Люды: «Было тихо. Утром была тревога. Потом я перебирала елочные игрушки, наелись с Лелей грецких елочных орех. Потом старую конфету»[53]. В другом таком же тексте четырнадцатилетней Гали Зимницкой тоже упоминаются елочные конфеты: «…вдруг вспоминаю, что большие длинные конфеты, похожие на хлопушки, сохранились из-за яркой красочной обертки. Их уже года два-три вешали на елку. В обертках была пастила, поэтому конфеты были легкими и не оттягивали елочные лапки. И вот я осознала, что такое сокровище лежит в коробке с игрушками. С воплем “ура!” соскакиваю с постели, зажигаю коптилку, стаскиваю со шкафа коробку и добываю драгоценные конфеты. Их пятнадцать штук! Мама и бабушка радостно удивляются. Дядя Миша проснулся, но еще не понимает, что случилось. Я ему объясняю. Одеваемся и садимся за стол. Трофимовна отдает нам свой последний чай. Всем досталось по три конфеты!»[54]
После войны производство съедобных елочных игрушек продолжилось. В 1947 году «Вечерняя Москва» сообщала: «На фабрике “Красный Октябрь” изготовляются елочные украшения из шоколада — различной формы медали, устрицы, раковины, шишки, грецкие орехи. На фабрике имени Бабаева конфеты упаковывают в хлопушки»[55]. Постепенно от них отказались, но зато увеличилось производство специальных наборов сладостей, которые получали в подарок маленькие гости елок по всей стране.
Изготовление елочных украшений из бумаги и других подручных материалов было старинной традицией, сохранявшейся во многих семьях с дореволюционных лет. В 1930-х годах эта практика была продолжена, несмотря на некоторые изначальные сомнения: «Многие считают, что делать при ребятах елочные игрушки нельзя — это, дескать, ослабляет впечатление от елки. Думаю, что это неверно. Участвовать в приготовлении елочных самоделок, творить, фантазировать, создавать игрушки — большое и нужное дело для наших ребят»[56]. Создавая самодельные елочные украшения, дети становились не просто зрителями, а организаторами праздника.
По этой причине полиграфисты с середины 1930-х годов выпускали листы для создания самодельных игрушек — сборных картонажей, флажков для вырезания, вырубные картинки для украшения бонбоньерок. Перед художниками стояла задача сделать яркую, интересную и при этом максимально простую в изготовлении игрушку, которую ребенок сможет собрать без помощи взрослого. Многие из них могли использоваться и для украшения елки, и для самостоятельной игры: среди них были герои сказок, музыкальные инструменты, домики разных народов, военная техника, станции метро и клоуны, парашютные вышки и трамваи — и не только. Сборные игрушки помогали старшим детям в подготовке праздника для младших — например, пионеры наряжали елку для младшеклассников, школьники отправляли свои поделки в «подшефные» детсады. Такие игрушки обходились дешево (в 1937 году — по 10 копеек за штуку) и одновременно развивали интерес к труду и творчеству, а также служили развлечением. В течение всего советского периода елочные игрушки для вырезания и склеивания не только выпускали отдельными книжками, но и публиковали в детских журналах и календарях.
Из личного архива Д. Радченко
Кроме того, детей учили создавать игрушки и самостоятельно, без готовых выкроек, беря за основу приемы работы с бумагой и природными материалами — шишками, орехами, яичной скорлупой. Эти способы делать игрушки сложились еще до революции, но в советский период стали особенно популярны. Октябрята из Свердловска (ныне — Екатеринбург) в 1936 году с гордостью написали в «Пионерскую правду» о своей елке: «Украшения для елки мы сделали сами. Нарезали цепочки, флажки, сплели корзиночки, сделали из ваты большого деда-Мороза»[57]. Точно такие же игрушки из бумаги делали дошкольники и младшие школьники на протяжении всего советского периода и после него.
Самоделкам посвящали целые книжки. Например, вышедшая в 1939 году книга известного вятского художника и популяризатора дымковской игрушки А. И. Деньшина, которая так и называется «Елка», предлагала детям самим склеить аэросани и трамвай, дрейфующую полярную станцию, миноносец, зоопарк, почтовый ящик и туесок для сюрпризов, учила нанизывать на нитку гирлянды из самолетов, делать игрушки из шишек, ваты, бумаги, окрашивать их и декорировать блестками и золотой фольгой. Книга «Наша елка» (1938) рассказывала, как превратить в игрушку пробки от бутылок, орехи, спичечные коробки, сделать пингвина из яйца и деда из шишки, сшить из марли куклу, набитую конфетами, но можно было и использовать готовые приложенные к ней цветные картинки для вырезания[58]. Детям постарше «Пионерская правда» рассказывала уже не только о создании фонариков из сложенной бумаги и игрушек из орехов и шишек, но и о том, как своими руками собрать электрогирлянду и окрасить лампочки цапонлаком, — в 1950–1960-х годах, когда гирлянды стоили дорого, такие советы были очень полезны. Эта традиция рукодельных елочных украшений оказалась необычайно устойчивой и продержалась весь советский период: так, в новогоднем номере «Мурзилки» за 1987 год октябрятам предлагалось сделать из яичной скорлупы барана, павлина, сову и «Девочку-Колокольчик».
Такие навыки помогали взрослым и детям создавать праздник из подручных материалов в любых обстоятельствах. Вот как в своем дневнике описал елку в боевой части старшина А. А. Терехов: «За несколько дней до нового года занялись приготовлением елочных украшений. Иванов мастерком нарезал из консервных банок звезд, петухов, зайчиков, белок, из бумаги нарезали флажков, опушили елку ватой, электрофицировали и в ночь на 1 января, сидя за столом, за выпивкой и закуской осветили ее. Странным кажется, что взрослые люди столько времени и внимания уделили елке. И нужно сказать, что все от этого получили нравственное удовольствие и радовались, как дети»[59]. Сохранились фотографии, на которых фигурируют «боевые» елки, украшенные отстрелянными боеприпасами — от отдельных гильз до пулеметных лент.
Импровизированную елку для укрывающихся в землянках детей комсомолки смогли организовать даже в Сталинграде 1942 года: «Долго мы ломали голову над украшениями елки. Игрушек никаких, конечно, не было. Решили изготовить сами. Ребята стали собирать пустые патроны. Из обрезков лоскутов плотной бумаги девушки сделали фигурки животных. Правда, получились они не совсем важно, но все-таки елку убрали»[60].
В начале 1960-х годов была написана, поставлена в театре, а потом, в 1964 году, еще и записана на пластинку литературно-музыкальная композиция Наталии Сац по пьесе Н. Сац, Л. Аркадьева и С. Рунге под названием «Новогодние приключения трех маленьких москвичей»: в ней дети поют, что делают «сами, своими руками» «гирлянды, хлопушки, кометы, ракеты, но только не пушки». По сюжету эти самодельные елочные игрушки оживают, а серебряная ракета доставляет детей на Северный полюс, чтобы у их папы на полярной станции тоже была елка.
Елочная игрушка — не только двигатель идеологии, она еще и товар — материальный объект, который должен быть произведен и продан конечному потребителю. Поэтому на советскую елочную игрушку влияли и экономическая целесообразность производства, и покупательная способность населения, и набор доступных технологий, и свойства сырья, и, конечно, наличие кадров — мастеров, которые умели ее создавать.
После выхода знаменитой статьи П. П. Постышева игрушки потребовались вновь, а в достаточном количестве они мало у кого сохранились. Вот, например, забавная история из дневника художника-иллюстратора В. М. Голицына: «Вообще чудеса творятся. Взять, например, историю с елками. До 29 декабря сего года елка на Рождество считалась контрреволюцией. Здесь на канале некий Павлов, бывш. з/к, только на днях уговорил жену и дочку 12 л., что елка может повредить ему на службе. “Вы же понимаете, где я служу! И кем я был…” и т. д. 28 декабря все елочные украшения, сохранявшиеся столько лет, он уничтожил. Теперь его жена рвет и мечет»[61].
Тем более нарядить елку было нечем в детских учреждениях. В 1935 году всем пришлось оперативно выкручиваться, но после новогодних праздников за эту тему взялись уже системно. В протоколе производственно-технического совещания по игрушке, проходившего 23–26 апреля 1936 года в Загорске, было постановлено: «Производство елочных игрушек должно быть организовано во всех областях и краях»[62]. Нужно было найти старых кустарей, закупить старые штампы для картонажа и стеклянных игрушек, используя, сколько возможно, наследие прошлого и ставя его на службу современному запросу. Однако проще сказать, чем сделать: эта работа столкнулась с огромными трудностями. Уже в 1920-х годах многие артели стеклодувов испытывали трудности, приводившие к потере кадров, а следовательно — и к угасанию промысла[63]. В середине же 1930-х годов проблема приняла колоссальные масштабы.
Сейчас нам кажется, что запрет был совсем недолгим: в 1935 году елку вместе с игрушками не только «реабилитировали», но и сделали делом государственной важности. Однако в те дни люди считали, что запрет введен насовсем, и за семь лет многие мастера переквалифицировались или просто состарились и ушли из профессии: «В течение почти девяти лет рынок не требовал стеклодувных елочных украшений, и стеклодувы, объединенные в артели, переключились на изделия точной термометрии, лабораторное оборудование и т. д.»[64].
Например, в городе Горьком таких людей не нашлось совсем и пришлось приглашать работников из Сталинграда[65], а где-то старые мастера попросту не желали обучать конкурентов: «Русаков происходит из семьи мастеров елочных украшений, строго хранившей “секрет производства” как “священную” семейную традицию. Теперь “семейная тайна” раскрыта. Члены семьи Русаковых работают в разных елочных производствах. Но, к сожалению, не все они так сговорчивы, как Иван Андреевич. Брат его, руководящий производством елочных украшений в артели “Художественная игрушка”, скупее делится своим мастерством с молодыми рабочими»[66]. В артелях мастерство передавалось буквально от отца к сыну (или от матери к дочери). На некоторых предприятиях и в артелях работали целые династии — например, в Чисто-Перхурово и Данилово. Только перед Великой Отечественной войной стали появляться учебные заведения по подготовке стеклодувов.
Одним из немногих предприятий, которое смогло сохранить мастеров, была артель «Все для ребенка», организованная в 1921 году по распоряжению Наркомпроса. Ее консультантом стал искусствовед и знаток игрушки Николай Дмитриевич Бартрам, имя которого ныне носит созданный им в Сергиевом Посаде Музей игрушки. Здесь производились самые разные игрушки, не только елочные, и поэтому, когда елку запретили, рабочих легко «перебросили» на другие направления, а в 1935 году елочное дело вернулось.
Моделей и форм тоже не хватало. Кроме создания новых игрушек, перед производителями в 1930-х годах стояла задача разобраться в старом наследии: что возможно — поставить на службу советской игрушечной промышленности. Так, некоторые советские украшения, особенно ранние, легко перепутать с немецкими — и это не случайно. Немецкие (или сделанные на их основе) формы использовались российскими стеклодувами и картонажниками до революции, и, когда елку «вернули», мастерам пришлось сначала обратиться к этим формам, потому что других просто не было, да и ничего крамольного они не содержали: птицы, бабочки, зайцы в жилетках, клоуны — все это вполне охотно допускалось на советскую елку.
Тогда же, в 1930-х годах, начали производить и «монтажные» елочные игрушки — на манер чехословацких (точнее, австрийских: город Яблонец-над-Нисой до 1918 года входил в состав Австро-Венгрии, и именно тогда там и появились традиции производства таких игрушек). Эти украшения из стеклянных палочек — самолеты, велосипеды, качели — легко перепутать с продукцией Яблонца, по образцу которых они сделаны. Советским производителям их специально привозили из-за рубежа. Так, в 1938 году Центральный универмаг передал фабрике № 10 для освоения чехословацкие образцы[67].
После Великой Отечественной войны история повторилась: умельцев-игрушечников опять не хватало, сильно пострадала производственная база, в том числе пресс-формы. Например, артель в Карачеве Брянской области попала в оккупацию (правда, восстановила работу сразу после освобождения города в 1943 году). Некоторые артели полностью или частично перепрофилировались, чтобы производить товары для нужд города и фронта, и в помещениях, где еще недавно создавали праздничные украшения, теперь шили сумки и телогрейки или выдували из стекла медицинские принадлежности. Так, ленинградская «Культигрушка» в 1942 году перешла на изготовление госпитальной посуды, например ампул для консервации крови[68].
Пострадал и загорский НЭИИ: на время войны он был законсервирован, и за этот период оказались утрачены демонстрационный зал, фонд дубликатов, моделей и форм, а также техническая документация[69] и технологии производства части игрушек: из канители с целлофаном, из синельки. К 1945 году, по оценке НЭИИ, из двух тысяч наименований елочной игрушки осталось только 200. Наибольшие утраты были зафиксированы среди стеклянных и картонажных[70].
И все же елка не сдавалась. В Москве елочные игрушки продолжали производить и во время войны, правда, их все равно не хватало, а магазины Москультторга скупали у населения украшения, бывшие в употреблении. Ленинградская артель имени Рубена в войну шила ватники, маскхалаты, маскировочные сетки, но уже в 1944 году вернулась к выпуску дедов-морозов и снегурочек, картонажей, стеклянных орехов и грибов. В конце ноября победного 1945 года «Вечерняя Москва» рапортовала об изготовлении около 400 тысяч игрушек и заверяла читателей, что к концу декабря шаров, игрушек из бумаги, хлопушек, бус и других украшений будет полтора миллиона[71].
Еще одной постоянной проблемой была нехватка материала и инструментов. Артелям и цехам «побочного производства» было непросто добывать сырье[72]: например, они жаловались, что не могут получить необходимую для создания зеркального покрытия ляпис. В 1939 году журнал «Игрушка» писал про артель «Промполиграф»: «“Освоению новых игрушек мешает в основном отсутствие сырья”, — объясняют работники артели. Артель “Промполиграф” работает на отходах кабельной бумаги и оберточной бумаги, сама заготовляя сырье»[73]. В октябре 1936 года была создана артель по выработке елочных украшений и игрушек в городе Горьком (Нижний Новгород; сейчас фабрика, которая выросла из этой артели, носит название «Ариэль»). И чтобы она могла заработать, специальным постановлением президиума Горьковского крайпромсовета Строметростройстеклосоюз обязывался организовать на заводе «Труд» выработку полуфабриката — стеклянных дротов[74]. Даже в 1950-х годах некоторым производствам не хватало самых базовых вещей — например, кистей для росписи, которые заменяли импровизированными тампонами из ткани, фунтиками из бумаги и спичками[75].
За сырье все советские годы производителям елочной игрушки приходилось буквально биться: например, в 1973 году стеклодув Московского завода елочных украшений написал письмо в газету о том, что опытный завод Всесоюзного научно-исследовательского светотехнического института (ВНИСИ), поставлявший «игрушечникам» отходы — обрезки стеклянных дротов, — вдруг перестал это делать и просто вывез все отходы на свалку[76]. Письмо возымело успех, и ситуация наладилась — но было множество подобных случаев, о которых в прессе не писали.
Из личного архива Д. Радченко
Спрос на елочную игрушку был настолько большим, что цеха по производству украшений было рекомендовано открыть при многих заводах и фабриках. Задача состояла в том, чтобы не только эффективно использовать ресурсы, но и максимально сократить путь игрушки от производителя до потребителя, обеспечив производство елочных украшений «на местах» и тем самым снизив затраты на логистику: «Для организации производства игрушек совершенно недостаточно используются местные возможности. Из общей суммы продукции в 70 млн руб. огромную массу — на 55 млн руб. — производят Москва, Московская область и Ленинград. Снова подавляющая масса елочных украшений должна завозиться на места потребления из центра. Между тем несомненно, что почти все елочные игрушки с успехом могут делаться почти всюду, если только своевременно дать местам хорошие модели и точные технические указания»[77]. И действительно, в годы войны елочные украшения производились даже в мастерских или цехах товаров ширпотреба непосредственно при универмагах (например, в мастерских Москультторга). Некоторые из них потом стали отдельными производствами[78].
Конечно, не всегда фабрики охотно включались в этот процесс: организация производства требовала существенных усилий и ресурсов, а экономически елочная игрушка, по определению недорогая, была незаметна в структуре прибыли крупного производства. Вот такая история, например, произошла в Серпухове: «В апреле этого года [1936] по тресту “Гигровата” был издан приказ, в котором управляющий трестом тов. Аристархов, на основании директивы тов. Уханова, предлагал директорам фабрик организовать утильцехи и использовать отходы ваты для производства елочных игрушек. Этот приказ не сразу вызвал должный отклик со стороны руководителей фабрик. Нужно было преодолеть консерватизм, который особенно проявил директор серпуховской фабрики тов. Орлов. Передовиками оказались ленинградцы: уже в мае они представили образцы игрушек и были премированы. Это вызвало соревнование. Откликнулась Москва, а затем и Серпухов»[79].
Однако в итоге наличие спроса оказалось решающим: «Колоссальный спрос потребителя — лучший ответ на те споры и дискуссии, которые шли недавно в областном промсоюзе. Многие работники промсоюза решительно возражали против “увлечения мелочами”»[80]. Тем не менее такая «мелочь», как елочная игрушка, оказалась способна повысить выручку даже крупного предприятия, потому что буквально сметалась с полок.
Цеха елочных игрушек открывались при фабриках, связанных с химической промышленностью и производивших стеклянные товары, от посуды до зеркал, краски, лаки, предметы из пластмассы. Например, в Ленинградской области завод химической и технической посуды «Дружная горка», названный в честь поселка, где он находится и сейчас, наладил производство елочных игрушек — шариков, лодочек, звездочек — уже в 1936 году. Эта практика создания цехов елочной игрушки при стеклодувных и химических предприятиях оказалась очень устойчивой. В Актюбинске (ныне — Актобе, Казахстан) в начале 1970-х годов было создано химическое производственное объединение «Актюбхимпласт», и вскоре в нем появился цех елочных игрушек. Сырье туда поступало со стеклодувных предприятий Клина, а вот формы разрабатывались на месте, собственными художниками. «Актюбинские» елочные игрушки легко узнать по округлым формам, нежной «акварельной» окраске аэрографом и — иногда — приклеенным к игрушке фрагментам фольги. Производил елочные игрушки и Туймазинский завод медицинского стекла в Башкирии, открытый в 1958 году для обеспечения восточных районов страны пузырьками и ампулами.
Из личного архива Д. Радченко
Фабрики электротоваров «Москабель», «Севкабель», «Укркабель» с конца 1930-х годов выпускали десятки наименований игрушек из медной плющеной проволоки: мишуру, снежинки, скрученные из проволоки и украшенные канителью фигурки. Эти изящные украшения были очень популярны. О «Москабеле» «Вечерняя Москва» писала: «В редкой семье не хранится коробка с набором елочных игрушек, пополняемых из года в год. Там, вероятно, найдутся и искусно сделанные из тончайшей цветной проволоки бабочки, стрекозы, лодочки с парусами, румяные яблочки, отливающие золотом и серебром гирлянды. Это — продукция цеха ширпотреба завода»[81]. Словом, список заводов, для которых новогодние украшения были «побочным» сезонным товаром, можно продолжать довольно долго.
Себестоимость игрушки должна была быть максимально низкой, поэтому при ее изготовлении активно использовались остатки сырья, брак и отходы основного производства. Фабрики регенерации, которые заменяли спирали, очищали колбы и вакуумировали лампы, продлевая их жизнь (Московский электроламповый завод[82], фабрика «Регенерация электрических ламп», позже переименованная в завод «Сапфир», и многие другие), до войны и сразу после нее переделывали грушевидные «лампочки Ильича» в елочные игрушки. Невосстановимые или бракованные лампы побольше расписывали или украшали деколями — переводными картинками — и снабжали креплениями для подвешивания. Из совсем мелких лампочек собирали гроздья винограда. На других предприятиях из отходов жести производили елочные подсвечники, а из крошечных обрезков ткани (так называемых сверхотходов) — мягкие игрушки и одежду для ватных малышей. Даже перфокарты использовались в 1930-х годах для елочных украшений — артель имени Шаумяна делала из них крылья насекомых.
Из личного архива Д. Радченко
Таким состояние дел сохранилось и после войны. Например, артель «Кардо» производила золотошвейные товары, но в 1948 году сделала целых 37 видов новых елочных игрушек из мишуры — корзиночки, звезды, кометы[83]. Артель «Кооппроводник» выпускала корзиночки из галуна. На фабрике канцелярских принадлежностей «Союз» в Москве производились не только копирка и лента для пишущих машинок, но и елочные украшения и элементы детских костюмов для карнавалов — в 1945 году она обещала их выпустить на полмиллиона рублей[84].
Из личного архива Д. Радченко
На базе некоторых предприятий по производству игрушек с течением времени выросли фабрики, полностью специализирующиеся только на елочных украшениях. Например, в 1935 году была создана фабрика «Спортигрушка № 2 Бауманского райтреста». Спортивных игрушек там почти не производилось, в основном фабрика выпускала кукол и елочные украшения. После нескольких переименований в 1956 году она была названа Заводом стеклянной и оптической игрушки, поскольку здесь также выпускали линзы, которые устанавливались в фильмоскопы, фотоувеличители, детские микроскопы. В конце 1950-х годов произошло новое переименование — в Фабрику стеклянных елочных украшений. В детском журнале «Веселые картинки»[85] даже опубликовали комикс о том, как ее посещают Незнайка и его друзья. В 1973 году Московский завод елочных украшений выпустил больше 44 миллионов игрушек[86]. Он действует и в наши дни, только с 1990 года носит название «Иней».
Немецкий философ Вальтер Беньямин в 1920-х годах описывал создателей елочных украшений так: «Рано утром мы отправились на фабрику, на которой работает хозяйка Райха. <…> Большая часть рабочих — крестьянки, и среди них не много членов партии. У них нет единой рабочей одежды, нет даже рабочих фартуков, и они сидят на своих местах, словно занимаются домашней работой. Уютно и неторопливо склоняют они свои замотанные шерстяными платками головы над работой»[87]. Дело это было низкооплачиваемым, именно поэтому им занимались в основном женщины. Во время Великой Отечественной войны к ним добавились подростки. Кроме того, существовали целые артели и фабрики со штатом из людей с ограниченными возможностями, в том числе надомников. Они нередко производили дедов-морозов, искусственные елки и тому подобные аксессуары для Нового года[88], а незрячие люди собирали электрогирлянды.
Женщины и в последующие годы преобладали среди работников артелей и фабрик, которые производили елочные игрушки и украшения, дедов-морозов и снегурочек. Они выполняли любую работу: их можно было встретить и в стеклодувных цехах, и на серебрении, и в качестве разрисовщиц; исключительно женщины выполняли работу по сборке монтажной игрушки, низанию бус[89]. Благодаря газетам мы сегодня знаем имена некоторых из них.
Работа в цехах по производству елочной игрушки не требовала высокой квалификации, в том числе художественной, не предполагала подъема тяжестей. Однако она все равно была трудной и небезопасной: в стеклодувных цехах было очень жарко и шумно от работающих горелок, контакт с расплавленным стеклом мог привести к ожогу, а в цехах серебрения и окрашивания работники имели дело с сильно пахнущими красками. Неудивительно, что им давали молоко за вредность[90]. На Коркинском заводе в стеклодувном цеху, например, условия считались очень тяжелыми — даже пенсию рабочие получали раньше, по так называемому льготному стажу (надо было отработать семь с половиной лет, чтобы выйти на пенсию в 45-летнем возрасте). Поэтому в цеху надолго никто не задерживался — набрав стаж, люди переходили на более легкую и безопасную работу[91].
Самыми значимыми фигурами в создании елочного убранства были художники, разрабатывавшие новые образцы игрушек. В артелях, где не было своих художников или доступа к новым образцам, неизменно возникали проблемы. Например, некоторые украшения артели «Кооперативный труд» на художественно-техническом совете Министерства просвещения упрекали в том, что они выглядят как «рыночные вещи», «базарны»[92], а картонажи — что они скопированы «со старой немецкой открытки»[93].
Работа художника не всегда хорошо оплачивалась, но жестко контролировалась и оценивалась, потому что, как мы помним, одной из важнейших задач, поставленных перед елкой, было не просто развлечение детей, а развитие их вкуса, фантазии, знаний об окружающем мире — а это было возможно только путем создания новой советской игрушки, отвечающей задачам и эстетическим принципам эпохи.
Художники, которые разрабатывали елочные игрушки, шли к ней разными путями. Кто-то из них посвящал этому себя целиком. Например, очень успешной «игрушечницей» была прожившая удивительно долгую жизнь Маргарита Димзе. Первые годы своей трудовой жизни она провела в НИИ художественной промышленности, принимая участие в возрождении народных керамических промыслов, а в 1950 году пришла работать в НИИИ. Там она придумала огромное количество популярных картонажей, которые выпускались сотнями тысяч экземпляров, а затем перешла на дедов-морозов и снегурочек, кукол, зверей. Среди ее «кукольных» работ есть такие известные и любимые детьми, как «Бравый солдат Швейк», «Непослушная Аленка», «Буратино».
Из личного архива Д. Радченко
Были и люди, которые игрушек касались только вскользь, и остальная их творческая биография была посвящена чему-то другому. Например, Вадим Курчевский поработал в НИИИ несколько лет после окончания факультета скульптуры Московского института декоративно-прикладного искусства, а потом занялся мультипликацией (именно он развивал в СССР кукольное анимационное кино) и детской иллюстрацией (он нарисовал картинки к «Айболиту», «Дяде Степе», «Теремку» и многим другим детским книгам). Самая известная среди его елочных игрушек — это набор с изображением героев стихотворения К. И. Чуковского «У меня зазвонил телефон». Чуковский, по собственному признанию, большой радости от этой сказки не получал, пока писал, и не получил, когда ее издали, — в прессе ее злобно критиковали за бессодержательность. Тем не менее сказка стала классикой детского чтения. А с художником вышла схожая история: его серию картонажей долго обсуждали в НИИИ и в конце концов выпустили только частично, хотя иллюстрации Курчевского очень нравились самому Корнею Ивановичу.
Иногда работники фабрик или артелей и сами создавали образцы игрушек. На производствах организовывали конкурсы на создание новых образцов, особенно на современную тематику. Например, именно так в 1938 году в артели «Елочная игрушка» появилась «Летчица». А в 1939 году на конкурсе в артели им. Шаумяна победили ватные фигурки «Турист», «Милиционер», «Медицинская сестра» и «Девочка-колхозница».
Всему, что связано с воспитанием детей (будь то литература, кино, игрушки), уделялось большое внимание. В 1930-е годы игрушки входили в сферу ответственности Народного комиссариата просвещения (Наркомпрос). В некоторых городах — например, в городе Горьком — образцы утверждались в Облоно[94]. В 1933 году был создан особый Комитет по игрушке, утверждавший все образцы, однако реальное влияние этого органа было ограничено. Некоторые артели выпускали игрушки вне зависимости от решений Комитета: например, в 1938 году он постановляет «сообщить в Мособлигрушсоюз о недопустимых действиях артели — выпуск запрещенной игрушки»[95]. В это время возник конфликт между требованиями идеологического контроля и возможностями производства — и за этим последовала ликвидация Комитета по игрушке[96].
Но все же контроль считался необходимым, и в системе народного образования были созданы художественно-технические советы (ХТС). В Москве такая комиссия появилась в 1946 году. Как пишет «Вечерняя Москва», «в нее вошли представители отдела народного образования, управлений промкооперации и местной промышленности, райздравотделов, работники внешкольных учреждений, а также художники и писатели»[97]. На свежесозданный московский ХТС сразу же попали стеклянные игрушки фабрики № 2 Бауманского райпромтреста, флажки и картонажи, разрезные листы для создания самоделок от полиграфистов Москворецкого и Краснопресненского районов. Аналогичные технические советы существовали в других городах и при НИИИ, а также имелся вышестоящий совет при Министерстве просвещения.
Именно из их протоколов мы сегодня получаем множество бесценных сведений о том, как создавалась и каким требованиям должна была отвечать советская елочная игрушка. Сначала ХТС утверждал авторские образцы, а потом, отдельно, промышленные, изготовленные производством: фабрикой или артелью. Иногда решения художественно-технической комиссии были продиктованы идеологическими соображениями — например, в Кирове в 1948 году было принято решение «снять [с производства] как чуждый образ» елочного гнома[98], — но в основном они носили скорее художественный характер (об этом мы подробно поговорим в разделе про визуальную культуру).
Устраивались и «потребительские просмотры». Например, в 1947 году в Городском доме пионеров такое мероприятие организовала редакция «Вечерней Москвы». Две елки нарядили игрушками фабрик треста местной промышленности Бауманского района, и одну — изделиями промкооперации, а затем предложили детям их оценить. «Вечорка» пишет, что особенно пионерам понравились большие шары с рисунками, изображающими Москву, деды-морозы, картонные и ватные игрушки[99].
Из личного архива Д. Радченко
Советские елочные игрушки, созданные в разных регионах, разные периоды и разными производителями, могли быть тем не менее очень похожи друг на друга. Но дело здесь вовсе не в стремлении к «уравниловке», а в том, что задачей игрушечной промышленности было создать как можно больше украшений, отвечающих технологическим, эстетическим и идеологическим требованиям эпохи. Когда такие разработки возникали, их перенимали самые разные производители.
Вот, например, как работала Всесоюзная торговая палата: «Образцы игрушек представляет также Павильон лучших образцов товаров ширпотреба Всесоюзной торговой палаты (Москва, ул. Куйбышева, д. 6) или его филиалы в гг. Ленинграде, Киеве, Харькове, Свердловске, Риге, Таллине. Павильон выдает образцы бесплатно при условии заключения с ним договора на освоение и массовый выпуск продукции по этим образцам»[100]. По образцам, разработанным художниками НИИИ, создавалось множество игрушек по всему СССР. С 1950-х годов институт бесплатно рассылал предприятиям каталоги новых моделей, и они могли приобрести понравившиеся формы, гипсовые модели, штампы, чертежи, технологические описания[101].
Был налажен и обмен штампами и образцами между отдельными производителями. Например, ленинградские артель «Промполиграф» и Первая картонажная фабрика производили почти одинаковых лис и котов: только промполиграфовский кот в сапогах шел с пустыми лапами и при сабле, а фабричный нес письмо; у промполиграфовской лисы была корзинка, а у фабричной — нет.
Внешний вид игрушки во многом зависит от того, из чего она сделана. Украшения в 1930–1950-х годах производились из самых разных материалов: ваты, ткани, стекла, картона, проволоки, жести, желофана[102], канители[103], галуна, синели[104], природных материалов, дерева, бумаги, прессованных опилок. С середины XX века к этому перечню добавились синтетические материалы. В этой книге речь пойдет только о самых распространенных.
Ватная игрушка производилась в СССР вплоть до конца 1950-х годов, причем в огромных объемах. В 1947 году одна лишь артель «Кооперативный труд» выпустила больше 600 тысяч таких украшений (и почти 300 тысяч картонажей). Почему же вата была так популярна в качестве материала для игрушки?
Из личного архива Д. Радченко
Для потребителя ватная игрушка была хороша тем, что она легкая и не бьется, а белая вата красиво выделяется на фоне еловой хвои. В то же время для производителя она была очень выгодна. Во-первых, вата — крайне пластичный материал. Из нее можно «вылепить» (а точнее, накрутить на проволочный каркас) почти любую форму. Во-вторых, она гигроскопична, а значит, легко подвергается глубокой и чистой окраске[105]. В-третьих, все производственные операции с ватой совсем не сложны и обучить им работника можно очень быстро, а это было важно для артелей, в которых работали вчерашние крестьянки, — именно поэтому ватную игрушку производили даже колхозы. Наконец, эти украшения отличались невысокой себестоимостью: их производили из низкосортной ваты или ватных отходов и украшали тоже отходами — лоскутами ткани, фрагментами гофрированной бумаги. На прилавке ватные игрушки в середине 1930-х годов стоили от 40 копеек до 1 рубля[106].
Из личного архива Д. Радченко
«Ватничков» очень любили дети разных возрастов, играя ими как обычными игрушками. Вот как об этом пишет в дневнике одна молодая мама: «Купили Иришеньке первые елочные украшения (коробку с игрушками). Елочку достать очень трудно, м[ожет] б[ыть] придется ограничиться игрушками. Из последних стала играть сделанными из картона барабаном и завернутой в конвертик кицей. Остальные — стеклянные»[107].
Из личного архива Д. Радченко
Единственную проблему представляла трудоемкость и сложность лепки мелких деталей, особенно лиц людей или мордочек животных. Поэтому вату приходилось комбинировать с другими материалами. Сначала, как и до революции, артели производили украшения с приклеенными к ватной фигурке бумажными напечатанными личиками[108], но от этой практики быстро отказались, потому что они мялись и быстро отваливались от ватной основы. Тогда «маски» стали делать из более прочных материалов — гипса, папье-маше, прессованных опилок, мастики, обтягивать тканью. Благодаря этому ватная игрушка стала долговечнее, но потеряла в реалистичности и приобрела более декоративный вид. Забавно, что мастика сильно темнеет со временем, и сегодня многих из таких «ватничков» иногда ошибочно принимают за негритят.
«Маски» использовались и отдельно: для производства «снежинок», напоминающих дореволюционных херувимов, лица из папье-маше наклеивали на бумажную основу. Такие украшения, например, производили в Украинской ССР.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одним массовым материалом для елочных украшений служило стекло. Их изготовление обходилось не слишком дорого: «Это производство не предъявляет особых качественных требований к сырью. Для него вполне пригодны отходы химического и простого стекла (стеклянные трубки — дроты) различной длины и диаметра»[109].
Основных способов работы со стеклом было (и остается) два, хотя принцип у них общий: дрот разогревается над горелкой, становится пластичным и, дуя в трубку, из него можно выдуть, например, шар. Первый способ — это так называемая «свободная выдувка», при которой не применяются формы — здесь все зависит от мастерства ремесленника. Стекло, как говорят стеклодувы, надо чувствовать руками: если недодержать дрот над горелкой до 800 градусов, оно не будет пластичным и пригодным для выдувания и лопнет; если передержать, стечет каплей. Чтобы создать шар строго определенного диаметра или основу для игрушки сложной формы, нужно не только поймать момент плавки стекла, но и выдуть нужный объем воздуха с определенной силой — то есть буквально дышать «в ритме стекла». Непросто и припаять к игрушке крошечные стеклянные ножки, носики, ручки. В первой половине XX века артели производили довольно много таких украшений: парадоксально, но человеческое мастерство обходилось небольшим производствам дешевле форм для выдувания, которые надо было закупать на стороне. В результате появлялись не только шары, шпили и бусы, но и самовары, чайники, кофейники, лампы, часы, животные, а позже — даже ракеты и спутники, созданные по той же старинной технологии.
Из личного архива Д. Радченко
Вторая техника — это формовочное дутье, при котором стекло выдувается в полую форму. Так можно создать очень детализированную игрушку — например, на 10-сантиметровой фигурке будут отлично видны и черты лица, и рельеф одежды, которые не только делают фигурку более выразительной и объемной, но и служат «направляющими» для росписи. Формовочное дутье оказалось выгодным для крупных производств: по сравнению со свободной выдувкой оно позволяло использовать менее квалифицированные кадры и сокращать время на обучение. Кроме того, так можно было достичь более точной стандартизации продукции[110]. Это было необходимо не для того, чтобы «стричь всех под одну гребенку», а чтобы точнее планировать работу, затраты времени и сырья, оплачивать труд рабочих и рассчитывать себестоимость для массовой торговли. И, что самое важное, формовое дутье занимает меньше времени, чем свободная выдувка (например, в 1968 году ударница-стеклодув Нина Дерябкина ежедневно выдувала около 300 формовых украшений[111]), а значит, позволяет производить больше игрушек.
Из личного архива Д. Радченко
Вот как газета «Комсомольская правда» описывает создание стеклянной формовой игрушки: «А вот и мастерица дедов-Морозов — Лида Лапшинова. Девушка обеими руками держит над пламенем длинную трубку. Сначала она нагревает один конец. Под действием высокой температуры стенки трубки сближаются. Лида легонько растягивает ее, и в месте нагрева образуется тонкий длинный ус. Так же обрабатывается и другой конец трубки. Полученная заготовка игрушки — пулька, в виде колбы с узкой горловиной, нагревается снова. Хрупкое и твердое стекло превращается в податливую полужидкую массу. Теперь надо пульку быстро внести в форму. Проходит еще две-три секунды, и вместо пульки в руках Лиды прозрачный дед-Мороз. Вслед за этим по схеме конвейера дед-Мороз поступит на серебрение к Наде Галкиной. Предварительно он побывает еще в нескольких ваннах. Потом Надя (на ее руках резиновые перчатки) возьмет “букет” таких дедов, заполнит их раствором азотнокислого серебра и тщательно искупает в горячей воде. Из прозрачного дед становится темным, потом светлеет и вот уже весь светится изнутри. Его осторожно обсушивают, обрезают ус, закрепляют колпачок с проволокой, на которой он подвешивается к елке. Последняя операция — разрисовка. Сотни дедов поступают в полное распоряжение Нади Васильевой. У нее коробка с нитролаками разных тонов. Прежде всего разрисовщица накидывает на деда яркую шубу — фиолетовую, красную, оранжевую… Потом — “соболью” шапку, белые варежки и валенки. Маша “расчесывает” кисточкой пышную седую бороду, румянит щеки, чернит брови и глаза… Наконец, все закончено. Блестящий, сверкающий дед-Мороз стоит на столе. Он невелик ростом — всего одиннадцать сантиметров. Но сколько человек работало над изготовлением этой елочной игрушки!»[112]
Лапковский В. М., Овешкова Ф. И., Данилевский В. Г. Елочная игрушка. М.: Всесоюзное кооперативное объединенное издательство, 1944.
Отдельным типом украшений были монтажные елочные игрушки, которые были переняты советскими фабриками у чешских производителей. Такие украшения собирали из стеклянных бус и кусочков дрота на нитку или проволоку, а иногда украшали синелью и бисером или комбинировали с выдувными фигурками. Монтажные игрушки кажутся очень простыми, но на самом деле выдувка элементов для них требовала высокого мастерства: имитации бус на дроте выдуваются в форму длиной 12 сантиметров и более, с которой способен справиться только опытный стеклодув.
Монтажные игрушки, напоминающие детский конструктор, часто изображают технику: самолеты, парашюты, мельницы, велосипеды, качели, люстры, воздушные шары. Изготавливались из таких элементов и звезды: как в виде подвесок, так и в виде наверший.
Из личного архива Д. Радченко
Еще один важный материал производства елочных игрушек — это картон. Из него по технологии, разработанной еще в XIX веке в Германии, изготавливали так называемые дрезденские картонажи — объемные украшения, созданные методом фигурной вырубки с одновременным тиснением рельефа, а потом покрытые золотой или серебряной фольгой и раскрашенные методом хромолитографии или вручную — обычно кистью или тампонами[113]. В основном советские картонажи (в отличие от «дрезденских») были плоскими и состояли из двух элементов, вытисненных зеркальными штампами. В зависимости от возможностей производства к ним применялся холодный или горячий метод тиснения (во втором случае картон нужно было промазывать специальным составом и нагревать до 150–180 градусов, чтобы он стал пластичным, но зато в результате получались игрушки с высоким рельефом)[114].
Из личного архива Д. Радченко
По большей части производство картонажей старались организовывать на базе полиграфических предприятий, чтобы использовать отходы бумаги и картона. Часто для их создания, особенно в 1930 годах, использовались старые, еще дореволюционные штампы. Однако от частого использования они быстро изнашивались — и по «замыленному» рельефу игрушки нередко можно было понять, насколько долго был в работе штамп. Штампы стоили дорого (например, в 1930-х годах до 1000 рублей при стоимости одной игрушки в 20–40 копеек), и не все артели могли их себе позволить. Однако некоторые сумели сделать штампы самостоятельно — артель «Кооперигрушка» именно так стала выпускать звезды, самолеты и дирижабли.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одну проблему составляло несоответствие между амбициями художников и возможностями производств. Технология изготовления картонажа позволяла создавать очень детализированные и натуралистичные игрушки, но и у него были свои ограничения. Например, в 1953 году художникам попеняли, что они не учитывают технологические условия: «Необходимо, чтобы художники, создавая модели на елочные украшения для игрушек из картонажа, учитывали технологию производства; делали по рельефу переходы в модели более плавно, чтобы картон не рвался. Часто по скульптуре бывают хорошие образцы с художественной стороны, но они непроизводственны»[115].
В итоге большими тиражами нередко выпускались не самые интересные картонажи, а простые в производстве, дававшие низкий объем брака и имевшие низкую себестоимость (в том числе за счет сокращения доли ручного труда). Самые массовые позднесоветские картонажи были сделаны вообще из одного элемента (то есть не требовали ни двух зеркальных штампов, ни склейки) и продавались без нитки — было только намечено место для отверстия под нее. Только в серии картонажей с изображением исторических кораблей это оказалось оправдано художественной задачей: надутые ветром паруса и должны быть выпуклыми только с одной стороны. Это редкий случай, когда экономика помогает художественному замыслу, а не мешает его реализовать.
Обаяние елочных игрушек 1930–1950-х годов во многом связано с тем, что их почти всегда создавали и расписывали вручную. А вот начиная со второй половины XX века игрушки постепенно стандартизировались, роспись становилась все более условной, а иногда и вовсе заменялась на машинную задувку краской. Над елочной игрушкой постоянно висело требование снижения себестоимости, а одним из самых очевидных способов достичь этого снижения была автоматизация.
Из личного архива Д. Радченко
До войны ручной труд был дешев, особенно когда речь шла о людях с ограниченными возможностями и женщинах. Немецкий философ Вальтер Беньямин, живший в Москве зимой 1926/27 года, написал в своем дневнике: «Изготовление более тонких елочных украшений — полностью ручная работа. В светлой мастерской сидят три работницы, одна нарезает посеребренные нити на короткие кусочки, собирает в пучок и связывает проволочкой, сматывающейся с катушки. Она пропускает эту проволоку сквозь свои зубы как через прорезь. Потом она распушивает блестящие связки в звездочки и отдает их в таком виде напарнице, которая приклеивает к ним бумажных бабочек, птичек или дедов-морозов. В другом углу этого помещения сидит еще одна женщина, делающая кресты из канители, по одному в минуту, подобным же образом»[116].
Можно смело сказать, что советская елочная игрушка, созданная до 1970-х годов, — это почти целиком «крафт», произведение теплых человеческих рук. Даже в 1964 году на Решетниковской фабрике ручной труд составлял 95%[117], а на Московском заводе стеклянных елочных украшений в конце 1960-х — около 80%[118]. В 1970-х годах доля ручного труда снизилась, но все равно он играл огромную роль. Например, маленькие и формовые игрушки производили полуавтоматическим способом, но большие шары и верхушки выдували точно так же, как и сто лет назад, без помощи машин. Роспись и оформление елочных украшений тоже делалась почти исключительно вручную. Неслучайно и сейчас некоторые фабрики елочных игрушек (например, «Елочка») имеют статус «народного художественного промысла»: он подразумевает, что их деятельность, согласно закону, осуществляется «в процессе творческого ручного труда и (или) ручного труда с использованием средств механизации»[119].
Из личного архива Д. Радченко
Однако чем сложнее игрушка — тем больше операций надо с ней проделать и больше времени потратить — а это означает невозможность повысить планы производства. Например, личико (или, как еще говорили, «маску») ватной фигурки работница разрисовывала всего за минуту. Из отдельных масок и тел за смену монтировалось до 500 игрушек[120]. Но даже при такой скорости ручная работа была «бутылочным горлышком», которое не позволяло удовлетворить растущий спрос. На выручку в таких случаях приходили игрушки попроще: например, хотя ватные украшения в виде овощей и фруктов часто критиковали за примитивный и непривлекательный внешний вид, они были просты в исполнении и поэтому помогали артелям выполнять план[121]. Кроме того, производства внедряли всяческие инновации. В артели имени Шаумяна визитной карточкой стала новая технология работы с ватой — горячая штамповка и формовка. Благодаря ей можно было не накручивать слои ваты на каркас вручную, а закладывать ее в форму. Это выходило быстрее, да и игрушка получалась более прочной, долговечной и удобной для окрашивания нитролаками. Еще одна инновация — веретенная намотка ваты на станке, похожем на токарный. Так можно было очень быстро делать симметричные фигурки: фрукты, ягоды из ваты, тела для ватных птиц.
Из личного архива Д. Радченко
Картонаж тоже стремились упростить. Например, до войны ленинградский «Промполиграф» производил сборные фигурки с высоким рельефом и накладными элементами по принципу дрезденского. Среди них были ласточка, голубь, орел, страус. Эти игрушки были проще старинных дрезденских картонажей, но все же состояли из двух-трех отдельных элементов, которые нужно было собрать и склеить. После войны от них отказались: они требовали слишком много ручного труда. Также затраты сокращали путем упрощения форм, снижения их рельефности. В 1952 году участник ХТС Ершова сетовала: «Я не согласна с тем, что нельзя сделать более глубокие рельефы. До войны “Кооперартель” делала игрушки с очень глубокими рельефами. Это зависит от сорта картона. Сделать можно, но производственники стремятся сделать лепешки, потому что это легче»[122].
Для решения проблемы себестоимости (и в общем русле развития плановой экономики) с середины 1950-х годов артели и мастерские постепенно укрупнялись и превращались в фабрики. Это было выгодно экономически, но при этом запрещалась работа на дому и сокращались штаты — так что многие мастера были вынуждены уходить с фабрик[123]. В 1960 году была упразднена промысловая кооперация, а предприятия передали в ведение государственных органов. Следующим шагом стали экономические реформы конца 1965 года. Во-первых, они предполагали дальнейшее укрупнение производств и организаций: в рамках реформы стали сокращать производства, в которых работало менее 100 сотрудников[124]. Во-вторых, они смещали фокус производства с административных на экономические методы планирования: теперь работа предприятий оценивалась по объему и суммарной стоимости отгруженной продукции и рентабельности[125].
Соответственно предприятиям было необходимо увеличить выпуск и снизить себестоимость продукции[126] за счет оптимизации труда, внедрения новых технологий и пересмотра норм расхода материалов. Например, себестоимость стеклянных украшений сложной формы была слишком высокой из-за неизбежного брака, большого объема ручного труда, требуемого для их выдувания, росписи, производства и сборки крепления типа прищепки, а также разнообразия ассортимента, требовавшего от сотрудников больше времени для освоения производственных операций. Однако стеклянные формовые игрушки или простые шары делаются быстрее, чем игрушки, создаваемые методом свободного выдувания с припайными элементами[127], и в середине 1960-х годов последние начали исчезать из ассортимента — хотя некоторые (например, самовары) производятся и сейчас. Постепенно стали вводиться механизированные или полуавтоматические стеклодувные линии. Вот как их описывает «Пионерская правда» в 1973 году: «Сверкают стеклянные трубки. Под ними — сине-желтые языки газовых горелок. Падает вниз большущая капля. Расплавленное стекло, проходя через форму, превращается в прозрачную колбочку. Это заготовка — будущий шарик. Их делают колбовыдувные полуавтоматы»[128]. Произведенные таким образом игрушки были строго регламентированы по высоте, были более толстостенными и имели обтекаемые упрощенные формы. Кроме того, украшения стали окрашивать анилиновой краской с помощью пульверизатора. Это помогло сделать игрушку дешевле: «После решений XX съезда партии[129] мы провели работу по улучшению качества продукции; проведена полная механизация окраски картонажных игрушек, что способствовало снижению цен с 54 коп. на 22 коп.»[130].
Из личного архива Д. Радченко
Этот переход сопровождался взрывным расширением ассортимента[131]. Но укрупнение производств и жесткие условия постоянно растущего плана привели к стандартизации производства, упрощению форм и росписи. Кроме улучшения экономических показателей, автоматизация позволила снизить уровень брака, но сделала позднесоветские игрушки менее индивидуальными и выразительными.
Материалы для производства елочных игрушек в советский период по большей части оставались теми же, что и до революции: стекло, картон, вата — да и технологии работы с ними, несмотря на автоматизацию, тоже в целом сохранялись. Однако новые изобретения все же внедрялись — и среди них были химические инновации.
Без химических технологий елочные игрушки, даже самые традиционные, невозможны: создание стеклянных дротов, серебрение ляписом или алюминием, изготовление красок и составов для пропитки ваты — все это достижения своего времени. Во второй же половине XX века стало бурно развиваться производство синтетических материалов, которые все больше влияли на повседневную жизнь людей.
Показательно, что XIX съезд ВКП(б) — КПСС 1952 года постановил среди прочего: «Увеличить производство пластических масс, красителей, сырья для искусственного шелка и ассортимент других химических продуктов. Развить производство синтетических материалов — заменителей цветных металлов». В этот период в СССР было начато производство капрона, лавсана, кримплена, которые сначала в основном использовались для технических и военных нужд, а чуть позже, к 1960–1970-м годам, стали модными тканями. С 1965 года стал выходить знаменитый журнал «Химия и жизнь», который не только предлагал читателям научно-популярные материалы, но и популяризировал «синтетику».
Потребность в новых материалах оказалась высока, и перед промышленностью с конца 1950-х годов была поставлена амбициозная задача[132]: «перевести» на синтетические материалы как можно больше отраслей. Причиной этого запроса был дефицит натурального, в том числе сельскохозяйственного, сырья и трудности, связанные с его обработкой.
Из синтетических материалов стали производить самые разные вещи. Пластмассы воспринимались как материал будущего — красивый, прочный, яркий, пластичный. Их активно продвигали как сырье для создания самых разных предметов обихода — от посуды до абажуров и мебели. Живые елки в духе времени тоже предполагалось заменить искусственными, которые в это время стали производить по всему Советскому Союзу. В конце 1970-х — начале 1980-х годов в детских журналах даже прошла целая кампания против порубки елок. О том, что рубить живые елки — варварство и преступление против природы, в рассказах и повестях для детей говорили самые разные герои: от обычных школьников до инопланетян[133].
Производители елочных игрушек не отставали и гордились «вторжением химии»[134] в традиционный промысел. На Фабрике стеклянных елочных украшений в Москве в 1961 году придумали и утвердили игрушки из стекла с поролоном[135] — еще одним новым материалом, который именно в это время стал впервые производиться в СССР. На прилавках появились матрешки в поролоновых платочках, котики с поролоновыми ушками, цыплята с поролоновыми гребешками и даже набор «В космос», где тоже использовался поролон. А в 1962 году художница этого завода Т. И. Сергеева предложила производить прозрачные шары с поролоновыми фигурками внутри[136]. Увы, эти игрушки дожили до нашего времени в довольно неприглядном виде: ранний советский поролон на основе сложных полиэфиров, где пористость получали путем обработки раствором щелочи, оказался очень хрупким и довольно быстро разрушался от действия воздуха.
Параллельно на фабриках создавали полимерные украшения. Их производили путем горячего литья в пресс-формы, которое существенно быстрее стеклодувного производства и почти не требует ручного труда. На конференции в 1967 году одна из фабрик сообщала: «Изделия из стекла, которые не подвергались серебрению или алюминированию, а изготовлялись из голья с последующей окраской нитролаками, выпускаются теперь из пластмасс. По внешнему виду они не уступают стеклянным, но менее трудоемки в изготовлении. Фабрика начинает выпуск набора “Космос”, в который входят 12 крупных пластмассовых украшений»[137]. В конце 1960-х — начале 1970-х годов такие пластмассовые игрушки, покрытые алюминием или сделанные из цветных пластиков, стали производиться по всему Советскому Союзу.
В основном они были плоскими, двухмерными — например, медведь с гармоникой, сани со смешными животными, Лиса Патрикеевна из сказки, рыбки и полиэтиленовые снежинки. Среди немногочисленных объемных пластиковых игрушек были шары, шишки и, конечно, деды-морозы и снегурочки. Украшения из искусственных материалов были очень удобны для производства и торговли: они не требовали сложного ручного труда стеклодувов и не бились, а это имело большое значение для продукции, которой предстояло путешествовать в самые отдаленные области страны (да и для семей с маленькими детьми тоже!).
Из личного архива Д. Радченко
Еще одним новым материалом стал твердый пенопласт (вернее, пенополистирол). Легкий, небьющийся и устойчивый к влаге, он отлично подходил для создания украшений, особенно для елок в детских учреждениях. В отличие от так называемого «колкого пластика», который часто применялся для производства плоских игрушек или плафонов для лампочек в электрогирляндах, из пенополистирола производили объемные фигурки: различных животных и птиц, фрукты, овощи, серии «Цирк» и «Север» и даже избушку на курьих ножках. Среди пенопластовых игрушек были и такие, которые почти досконально повторяли облик стеклянных, — например, фигуры из набора «Карнавал», «Серая шейка», «Куропатка» и др.
Из личного архива Д. Радченко
Для создания таких украшений гранулы пенополистирола нагревали на водяной бане в алюминиевой форме, и, увеличиваясь в размере при нагревании, они заполняли весь ее объем[138]. Работать с ним было очень удобно — за смену создавали на 50% больше игрушек, чем с помощью выдувания из стекла[139]. Правда, оказалось, что пенополистирол довольно сложно покрасить так, чтобы окраска лежала устойчиво, а посеребрить и вовсе практически невозможно, поэтому игрушки из него, несмотря на доступность, не стали особенно популярными.
В начале периода запрета на елки, несмотря на пропаганду, они какое-то время продолжали продаваться: они постоянно пользовались спросом и поэтому не только выставлялись в витринах магазинов, но и рекламировались. Об этом пишет возмущенный читатель атеистической газеты «Безбожник» в 1928 году: «Но как раз в тот день, когда в “Безбожнике” появилась эта статья в “Правде” появилось объявление такого-же рода. Вот полюбуйтесь. Государственное предприятие “Универпочт” снабжает всех желающих наборами елочных украшений. Это уж двойное преступление. К лицу-ли государственному предприятию “Универпочт” заниматься распространением таких вещей как елочные украшения. И не стыдно-ли “Правде” помещать у себя такие объявления, да еще и с елочкой»[140].
Однако к 1935 году, когда елка внезапно была реабилитирована, магазины оказались в сложной ситуации: наладить продажу елочных украшений требовалось буквально за несколько часов, в условиях отсутствия и самих украшений, и каких-либо витринных декораций. Вот как писал об этом журнал «Советская игрушка» в январе 1936 года: «Буквально каждый покупатель требовал елочных украшений: хлопушек, фонариков, свечей, подсвечников, канитель, дождь, льдинки и всевозможную мишуру. Все это заменялось гуттаперчевыми лебедями, утками, целлулоидными мальчиками, цветными шариками из материи, деревянными раскрашенными шариками, парашютистами, картинками, разной мелкой деревянной игрушкой, маленькими медвежатами»[141]. К следующему новогоднему сезону ситуация изменилась: появились и игрушки, и приемы торговли ими.
Специализированных магазинов не существовало: поскольку товар сезонный, держать его на прилавках и складах круглый год было нерентабельно. И все-таки непродолжительный период работы такой торговой точки в истории зафиксирован: в парке Горького в Москве весной 1936 года[142] открылся магазин «Веселье», который очень быстро даже в газетах стали называть «Магазином веселья». Там клубным работникам и обычным гражданам можно было круглый год купить абсолютно все необходимое для праздников — а праздники вроде того летнего карнавала, который показан в фильме «Новая Москва» (реж. А. Медведкин, 1938), проводились часто: в честь Первомая, праздника стахановского движения, начала учебы, Нового года — да и просто так. В «Магазине веселья» продавались конфетти, маски, смешные накладные уши и носы, хлопушки, серпантин и мелкая пиротехника, настольные игры и, конечно, елочные игрушки к новогодним елкам[143]. Их можно было купить прямо рядом с главным входом в парк по адресу Крымский Вал, дом 9, или заказать с доставкой, даже в другие города.
Проследим, какой путь проходила елочная игрушка от артельной мастерской до домашней или публичной елки. Продажа украшений начиналась с прейскурантов и каталогов, которые издавали как крупные предприятия, так и объединения артелей и которые были предназначены для оптовых и крупных покупателей. Хотя «на местах» были и свои производители, многие магазины заказывали игрушки в Москве и Ленинграде. Для конечного потребителя публиковались объявления в газете, предлагавшие выписать наборы игрушек по почте.
Из личного архива Д. Радченко
Там, куда не дотягивалась торговая система, приходили на выручку предприятия и тресты, приобретавшие украшения оптом для своих сотрудников. Например, в 1937 году «трест “Цветметзолото” закупил здесь елочных игрушек и украшений на 65 тысяч рублей. Они отправлены в города Дальнего Востока, Урала и Восточной Сибири для рабочих приисков и рудников. В отдаленные районы товары “Магазина веселья” отправляются самолетами»[144]. А в декабре 1950 года собкор «Известий» из Владивостока сообщал, что тихоокеанские моряки отправили елки, елочные украшения и подарки детям из Анадыря, бухты Провидения, Курил[145]. Даже в самом далеком районе дети должны были иметь право на новогоднее веселье, и рассказы из газет описывали транспортировку елочных игрушек как подвиг взрослых ради счастливого детства советских малышей.
Существовали и аналоги современных промышленных выставок. Их организовывали заранее, чтобы оптовые предприятия могли ознакомиться с новинками летом или осенью и успели закупить и довезти необходимые партии до самых дальних уголков страны к открытию новогодних базаров (в реальности это получалось не всегда). Это делали разные организации, в основном торговые, но не только. Например, в 1948 году просмотр изделий организовали Главное управление художественных промыслов и НИИ игрушки[146], а в 1950-м такую выставку образцов организовали на базе № 2 Мосоптпромторга: «Фабрики райпромтрестов, артели промкооперации, предприятия государственной промышленности представили свыше 400 видов елочных украшений»[147].
Елочных игрушек большой стране требовалось очень много. Например, московская Фабрика елочных игрушек в 1956 году обещала выпустить 10 миллионов украшений — шаров, бус, фигурок, елок-малюток и игрушек для кремлевской елки[148]. Цифра кажется большой, но в пересчете это составило бы всего по две игрушки на каждого москвича[149], так что их нехватка неудивительна.
GUM December 1975.jpg // Wikimedia Commons. Изображение Главархива Москвы; фото Ю. Королёва, декабрь 1975 г. Лицензия: CC BY4.0
Продажа елочных игрушек считалась настолько серьезным делом, что они попали на страницы «Товарного словаря»[150], а в 1954 году Госторгиздат выпустил даже специальную брошюру «Новогодняя торговля елочными игрушками и украшениями», в которой были собраны лучшие практики оформления новогодних прилавков, рекламы и прочих торговых приемов со всего Советского Союза. Например, в знаменитом «Доме ленинградской торговли» (ДЛТ) «были установлены большие нарядные елки, увенчанные яркими звездами. Вверху, под куполом здания, “парил” серебристый самолет с яркой надписью на крыльях “1954 год” и множество разноцветных парашютов, рекламирующих товары для детей»[151]. В Чкаловском универмаге поставили вращающуюся елку, а в Красноярске купленные елочные украшения и подарки доставляли покупателям на дом едущие в санях Дед Мороз и Снегурочка — попутно они раздавали рекламу елочного базара. Интересно, что с 1950-х годов продавщицы в костюмах Снегурочек стали привычным элементом предновогоднего городского пейзажа. Вплоть до конца 1980-х годов в магазинах, даже небольших, старались по-новогоднему украсить витрины, поставить елку, повесить под потолок торгового зала гирлянды и мишуру, декорировать полки блестящим «дождиком», нарядить продавщиц в кокошники.
Кроме универмагов и магазинов детских товаров, елочные игрушки в сезон можно было приобрести и в других местах. Например, в 1920-х годах они продавались через магазины кустарно-промысловых союзов. В 1940–1950-е годы действовали магазины Мосгорхудожпромсоюза (Московский городской союз художественно-промысловых артелей), который также занимался производством мебели, предметов интерьера, декоративно-прикладных товаров. А с 1950-х годов елочные игрушки можно было купить в магазинах Москультторга — здесь помимо всего прочего продавали фотоаппаратуру, радиотовары, музыкальные инструменты, часы, канцтовары и прочие «культтовары». И вот что особенно интересно: елка и все связанное с празднованием Нового года были окончательно помещены в категорию «культурный досуг». Предполагалось, что советский гражданин слушает радио, играет на гитаре и в шашки, пишет стихи, рисует или фотографирует — а в конце декабря обязательно ставит дома для своих детей елку. Неслучайно в советской прессе официальные фотографии ударников труда или новоселов, если дело было в декабре, нередко включали изображение семьи у новогодней елки. Она стала уже не только символом праздника, но и признаком обеспеченности и «культурности».
С конца 1930-х годов почти во всех крупных городах в конце ноября — декабре разворачивались специализированные елочные базары, где продавались и игрушки. Это могли быть прилавки или целые отделы в магазине, или специально построенные и оформленные в зимней или сказочной тематике киоски на площади, где поблизости располагалась и елка и организовывались другие зимние развлечения.
Елочный базар должен был создавать сказочную предновогоднюю атмосферу. Вот описание московского базара в 1946 году: «Москвичи полюбили эти сказочные городки, вырастающие в течение нескольких дней на площадях столицы: палатки — словно крошечные древние теремки, ларьки — расписанные узорами всех цветов и причудливыми рисунками, веселый шум праздничных базаров. <…> И каждый киоск и каждая палатка сами по себе — забавные игрушки: с белыми медведями, уютно усевшимися на покатой плоскости крыш, с “дедом-морозом”, скользящим с вершины ларька на лыжах. <…> Карусели на вершинах киосков — скользят в салазках лукавые лисы, длинноухие зайчата»[152].
В 1960–1980-х годах традиция оформлять киоски елочных базаров в виде избушек продолжилась. Именно на фоне таких новогодних избушек разворачивается действие фильма «Зигзаг удачи» (реж. Э. А. Рязанов, 1968). В палатках можно было купить и елочные игрушки, и дедов-морозов разных размеров, и искусственные елки, а иногда — и подарок под елку. В Москве в конце 1980-х годов предновогодние ярмарки в разных районах города — с игрушками, подарками, продажей сладостей, разнообразных продуктов и сбитнем из самовара — бывали очень масштабными. Одна из них занимала большую часть Калининского проспекта (ныне — улица Новый Арбат), и про нее даже делали репортажи на телевидении, в «Московских новостях».
Мы привыкли ассоциировать советскую легкую промышленность с отсутствием какой бы то ни было реакции на потребительский спрос. Действительно, она часто производила товары, которые не привлекали покупателей, медленно реагировала на изменения моды. Но если мы посмотрим на елочные игрушки, то увидим, что мнение покупателей все же учитывалось.
После разрешения елки игрушек не хватало и люди скупали буквально все. В городе Горьком сообщали: «Продукцию артели расхватывают моментально, “Детский мир” и магазины Культснаба не дают буквально высохнуть краскам: игрушки забирают прямо из-под рук мастера. <…> За игрушками идут не только из магазинов. Приходят делегации школ, представители организаций, завкомов»[153].
Вдруг возникла проблема организации торговли: оптовики не спешили заключать договоры с производителями до подведения итогов предыдущего сезона новогодней торговли. В результате некоторые артели по кварталу и больше были вынуждены обходиться почти без оборотных средств: не хватало денег на закупку сырья, задерживались зарплаты[154], и в итоге игрушек снова производили недостаточно. А в 1939 году с артелью «Промполиграф» произошел противоположный казус: «С 1 декабря торгующие организации прекратили закупку, и на складах “Промполиграфа” скопилось почти на полмиллиона рублей готовых игрушек. Между тем во многих городах Ленинградской, да и других областей, игрушек почти не было в продаже»[155].
Сложившийся дефицит стал питательной средой для производства посредственных украшений, ведь раскупалось абсолютно все. Например, на совещании Всекопромсовета 14 ноября 1937 года человек, ответственный за эту работу, утверждал, что какие бы по тематике и качеству игрушки ни произвела бы артель, они все будут проданы, а план выполнен — и поэтому нет стимула бороться за качество: «Артель “Все для ребенка” делает жуткий ассортимент потому, что торгующие организации говорят: давайте. Если мне надо сделать елочной игрушки на 200–300 млн и если бы мы сделали одних Дедов-Морозов, то все равно бы их выбрали на эту сумму»[156].
Однако потребительский спрос все равно влиял на то, какие игрушки будут производиться и как они будут выглядеть. В 1939 году, например, артели «Елочная игрушка» сделали замечание за неестественно желтые волосы у ватной пионерки. Представители артели возразили, что первоначально они предлагали сделать волосы каштановыми, но Союзкультторг отказался от шатенки в пользу блондинки[157].
Технологические особенности елочной игрушки тоже не в последнюю очередь управлялись спросом. Многие считали, что советские стеклянные игрушки по качеству хуже, чем дореволюционные или немецкие: стекло тяжелое, толстое, и поэтому формы грубоваты. Но так вышло не случайно: среди ранних игрушек были сделанные из тонкого стекла[158], и покупатели их критиковали. Во-первых, они были слишком дорогими для большинства покупателей, а во-вторых, тонкое стекло легко билось, что затрудняло его транспортировку, и в конечную точку приходило много разбитых украшений. К тому же для организаций, устраивавших массовые праздники (а именно они были крупнейшими покупателями), хрупкая игрушка, которую легко может разбить ребенок, была небезопасна и неприемлема. Поэтому производители постепенно перешли на более прочные игрушки из толстостенного стекла.
Некоторые игрушки, несмотря на художественные достоинства, так и не были выпущены или были выведены из ассортимента из-за высокой себестоимости и, соответственно, цены для конечного потребителя[159]. В середине 1960-х годов производство стеклянных игрушек на прищепках также сократилось именно потому, что снизился спрос. Производители отметили, что наиболее интересные в художественном плане объекты для потребителей слишком дороги, и запрос на формовые игрушки на прищепках снизился в пользу шаров, «абстрактных» подвесок, бус и т. д.[160], которые в тот момент приобрели огромную популярность[161]: мода на минималистичные, графичные интерьеры диктовала совсем новое убранство елки. Кроме того, такие фигурки плохо держались на ветках и легко бились. Несмотря на это, «прищепки» продолжали утверждать и в 1960-е годы, но выпускалось их все меньше.
Елочное украшение — удивительный и парадоксальный объект. Формально это игрушка, но предназначенная не для детской игры (хотя ватные или картонные елочные украшения все же часто становились ее участниками, особенно когда других игрушек не хватало). А еще это скульптура, создание которой сопряжено с монументальными художественными задачами, характерными для этого вида искусства, но очень маленькая, хрупкая и уязвимая. Это и предмет искусства, предназначенный для домашней короткой «выставки» один раз в год, но теряющий большую часть обаяния, если снять его с елки и поместить в витрину. Это авторская работа, воспроизведенная тысячами и сотнями тысяч экземпляров.
Как и любой предмет дизайна, елочная игрушка тесно связана со стилем своей эпохи, ее «визуальным словарем». Среди советских елочных игрушек много как очень реалистичных, так и тех, которые вообще ни на что не похожи (по поводу одного медальона коллекционеры так и не пришли к общему мнению, изображает ли он сову или сома). Почему так получилось? И как в стране, где доминирующим художественным течением был социалистический реализм, в игрушке допускалась существенная доля условности и обобщения?
Дискуссия о правдоподобности елочных игрушек напрямую связана с более широким обсуждением допустимости фантастического и сказочного в детской литературе. В 1920-х годах предполагалось, что тексты для детей должны быть прежде всего образовательными: педагоги и литературные критики настаивали на том, что реальность настолько разнообразна и увлекательна, а новые технологии и достижения настолько превосходят любую выдумку, что никакой нужды в сказке нет и, более того, она лишь сбивает с толку и мешает воспитанию советского ребенка[162]. Целый шквал критики обрушился на антропоморфизм, когда зверям приписываются свойства человека. Например, популярнейшего детского писателя Корнея Чуковского упрекали за то, что дети принимают за правду его «дикие рассказы о животных» и потому эти тексты вредны[163]. Тем не менее уже в середине 1930-х годов политика детской литературы сделала «поворот к фантастическому», в том числе к сказке. Максим Горький, уделявший этому большое внимание, заявил, что для решения воспитательных задач с ребенком надо говорить интересно — а что может быть интереснее фантазии? Отразилось это и в игрушке — «сказочность» и «необычность» стали достоинствами, а не недостатками.
Однако дискуссия не прекращалась. Например, в 1951 году во время очередного обсуждения авторских образцов елочной игрушки сторонники реализма столкнулись со сторонниками стилизации: «Т. Розов считает, что “Голубя” в таком символическом решении давать нельзя, он по форме близок к эмблеме. В “Лебеде” стилизация деталей лебедя сильно снижает его качество. Тенденция стилизаторства в игрушке вредна, и с ней надо бороться. Единственный правильный путь — это реализм, а не выдуманное стилизаторство. Стиль должен идти от материала, его свойств… т. Лабунская считает, что нельзя всякую попытку дать декоративность называть стилизаторством. Не все игрушки по их свойству могут быть целиком реалистичны. <…> В этом образе должна быть сказочность, как и все украшения к елке»[164].
Из личного архива Д. Радченко
На заседании секции ХТС при Министерстве просвещения от 1 сентября 1956 была высказана мысль об условности елочной игрушки: «Что такое елочное украшение? Это украшение, первую роль в котором играет декоративное оформление, а все остальное и даже содержание играет второстепенную роль. А что мы имеем в картонажном елочном украшении? Большинство просмотренных нами образцов представляют собой точные копии рисунков животных и птиц Брема. <…> Это не елочные украшения, не игрушки, это пособие, справочник по зоологии»[165]. В 1950-х годах произошло даже настоящее противостояние москвичей и ленинградцев: «…скульпторы Ленинграда или отправляются от устаревшего канона международной куклы… или же в поисках жизненной правды, впадают в натурализм, в жанр. Молодые московские скульпторы… стремятся отразить в художественном образе типические черты советского ребенка»[166].
Причина таких бесконечных дискуссий о том, должна ли игрушка быть правдоподобной или декоративной, заключается в разных функциях елки, которая, как мы помним, одновременно должна была и обучать, рассказывая о реальной жизни, и развивать воображение, и просто развлекать. Следуя первой из этих задач, контролирующие органы боролись за реалистичность. Например, за «нежизненный образ» и искажение форм сняли с производства елочные украшения кировской артели «Игрушка»: картонажи «Девочка в жабо», «Клоун в жабо», почтовый ящик[167]. Хотя стилизация сама по себе допускалась даже самыми ярыми сторонниками реализма, смешивать в одной игрушке натуралистичные и условные черты не рекомендовалось. Например, в 1937 году Комитет по игрушке отклонил ватную девочку в розовом платье «за неудачное сочетание реалистической маски с нарочито условным оформлением рук»[168].
По поводу пропорций разворачивались целые дискуссии. Особенно это касалось фигурок и картонажей, изображающих животных. Вот что пишет руководство «Елочная игрушка», выпущенное НИИИ: «Все рыбки, птички должны быть подвешены за спинку и висеть в естественном положении. <…> …Ширина рыбок, орехов, шишек и птичек должна отвечать естественному отношению ширины к длине»[169]. В 1956 году за недостоверность критикуют лису: «Морда совсем не лисья, передние лапы несообразно длинны. Отсутствует необходимый для лисы черный цвет на лапах»[170]. Маргарита Димзе после замечаний ХТС о нереалистичности картонажей, изображающих животных, даже работала с натуры, в зоопарке[171].
Из личного архива Д. Радченко
Существенной считалась и сомасштабность игрушек друг другу. Поэтому, например, в 1947 году артели «Кооперигрушка» указали, что в игрушке «Лягушка на улитке» лягушка должна быть больше улитки[172]. А в 1952 году за эту же проблему ругали московскую фабрику «Игрушка»: «И вот мне кажется, что весь ассортимент картонажей находится в таком состоянии, что ни одна фигура в масштабе не угадана… медведь меньше и бабочки, и цыпленка»[173].
На ХТС, обсуждая картонажи, могли отметить не только облик, но и особенности поведения животных: например, что глухарь чаще токует на суку, чем на траве, а дятел упирается хвостом в ствол дерева, а не сидит на нем, «поднявши хвост». Поскольку игрушка должна была быть прежде всего понятна и интересна детям, в обсуждениях ссылались и на мнение маленьких потребителей, которые участвовали в публичных просмотрах продукции артелей: «Ученица 4-го класса 613-й школы Куйбышевского района Ира Андрианова поблагодарила художников и работников артели от имени всех ребят за красивые елочные украшения. — Но зачем же вы положили под елку лягушку? — с недоумением спросила девочка. — Разве лягушки по снегу прыгают?»[174]
Ориентация на мнение детей может показаться формальной, но на самом деле она была очень важна. Для того чтобы успешно пройти комиссию, образец елочной игрушки должен был быть не столько похож на настоящее животное, сколько соответствовать привычным внешним признакам этого животного, быть узнаваемым. Например, при обсуждении набора «Золотой ключик» участники долго выясняли, допустимо ли филина сделать крупнее, чем бульдога. Художница даже получила экспертное мнение, что филин вполне может быть крупнее собаки этой породы, но аргумент не был принят во внимание: в этом случае соображения о том, как будут реагировать на игрушки дети, оказались важнее фактов. Белка в картонаже всегда изображалась только в профиль, иногда с орехом в передних лапках. С такой белкой дети уже были знакомы не только по иллюстрациям к «Сказке о царе Салтане», но и по конфетам «Грильяж» и «Белочка».
Из личного архива Д. Радченко
В то же самое время специалисты ратовали и за известную условность елочной игрушки. Во-первых, потому, что она развивает фантазию ребенка: «Поскольку это игрушка, к особому движению стремиться не нужно, ребенок сам доиграет»[175]. Во-вторых, потому, что елка должна прежде всего выглядеть ярко и нарядно. Вот, например, такая дискуссия вышла по поводу картонажа с изображением клеста, который упрекали в том, что он получился «не симпатичный». Защищая свою работу, художница Т. А. Рабатюшкова сказала, что зато игрушка познавательная, потому что клест — одна из самых зимних птиц: питается шишками, выводит зимой птенцов. Но на это она получила следующее возражение: «Для елки больше нужна декоративность, а не познавательность». Соответствие цвета игрушки цвету реального прототипа не считалось строго обязательным: «Основные требования, предъявляемые к елочным игрушкам, сводятся к тому, чтобы они были яркими, красочными, художественными, придавали елке праздничный вид. <…> Даже самые обыденные вещи — саночки или стульчик — могут иметь не существующие в действительности декоративные расцветки»[176]. Например, в 1951 году набор картонажей упрекали за «злоупотребление зеленым цветом», который не виден на елке[177]. Задачей было делать разноцветные, яркие игрушки, привлекающие внимание ребенка.
Впрочем, как-то раз в 1952 году на художественно-техническом совете вышел спор из-за цвета шубы деда-мороза. Одни участники предлагали сделать ему похожий на «жизненную правду» (как будто кто-то видел настоящего Деда Мороза!) оранжевый тулуп, потому что голубой цвет слишком «сентиментальный». Другие же утверждали, что «Дед Мороз не ямщик, а сказочный персонаж, голубой цвет — цвет льда, неба, отсвет снега, это один из основных цветов зимней природы и нельзя накладывать марку сентиментальности на природу, сказку и праздник»[178]. Договориться противникам так и не удалось, и в итоге для производства утвердили оба оттенка.
Из личного архива Д. Радченко
Кроме того, художникам приходилось учитывать особенности материала и технологий массового производства. Иногда на голове у формовой стеклянной фигурки на прищепке оставался «хвостик» от выдувки, но его могли обыграть — например, у пингвина этот хвостик покрасили в яркий выделяющийся цвет. В природе никакого хохолка на голове у императорского пингвина нет, а сугубо технологические особенности производства подарили людям новый вид этих птиц, обитающий только на новогодней елке.
Кроме того, технология выдувания из стекла предполагает округлость игрушки и ее «столбикообразность», как выражались участники дискуссий, «зализывает форму», и реалистичные фигурки выглядят искаженными[179]. Так, для украшений, изображающих предметы техники (танки, автомобили и т. д.), которые производились с 1930-х годов, вполне приемлемым считалось, что «формы у них довольно условны, что связано с особенностью материала»[180]. Та же самая проблема существовала и в области ватных игрушек: многие художники считали, что реалистичной фигурки из ваты не вылепить, поэтому сам материал требует обобщения[181].
Интересно, что технологические ограничения связывали с достижениями советского производства: «Заграничные игрушки не фабричные, а кустарные. В Советском Союзе, благодаря тому, что елочные игрушки производятся фабричным способом и вообще благодаря росту производства этой игрушки, она стала формовой, и форма мешает дать ей содержание. Фигурки московской игрушки имеют руки по швам, имеют упрощенную форму»[182].
По этой причине в ватной и особенно стеклянной игрушке сходство с изображаемым предметом достигалось за счет отдельных деталей. Они должны были отражать «черты близкие и понятные советским детям»[183].
Поиск баланса между детализацией и обобщением образа был и художественной задачей, и идеологической, и технологической, и педагогической. Особенно интересно, как художественное обобщение работало при создании игрушек, изображающих технику: какие детали теряются при создании обобщенного образа, а какие сохраняются, несмотря ни на что, потому что кажутся создателям принципиально важными. Например, картонажная елочная игрушка «парашютист»: у нее был всего один цвет (правда, очень красивый), низкий рельеф — выразительных средств минимум. Но две вещи все равно обозначались: была воспроизведена подвесная система и показано, что парашютист держится за стропы — то есть управляет полетом, а не падает куда придется. Другой парашютист из набора «Малютка», совсем крошечный, тоже выполнял прыжок правильно: тело собрано, колени согнуты.
Из личного архива Д. Радченко
Индивидуализация персонажей достигалась в духе средневековой религиозной живописи — с помощью атрибутов. Они должны были быть достаточно яркими для того, чтобы его мог узнать главный потребитель елки — ребенок. Так, сестра-повариха из «Сказки о царе Салтане» держит в руках огромный половник, у Царевны Лебеди за спиной есть крылья и т. д. Эта система опознавания была очень устойчивой: ее поддерживали и детская иллюстрация, и фильмы, и анимация. Кроме того, существовала целая категория игр и загадок, которые тренировали малышей узнавать сказочных персонажей. Ребенку предлагалось узнать героя сказки по атрибуту, найти перепутанные предметы или узнать сказку по ее главному герою. Такие игры не только развивали внимательность, но и создавали общий для всех советских детей канон, набор изобразительных цитат и отсылок, понятных абсолютно каждому.
Из личного архива Д. Радченко
Именно поэтому при обсуждении серии картонажей В. Курчевского «Телефон» в 1953 году один из участников указал: «Все-таки у большинства зверей не хватает характерных атрибутов. Например, крокодил, не догадаешься, что он в болоте, крокодил просит калоши. Самый смак этой сказки не доходит. Раз даются пожелания автору, может быть добавить, чтобы к зверушкам добавить не только телефон, но и атрибуты»[184].
Из личного архива Д. Радченко
В целом советская елочная игрушка двигалась скорее по пути стилизации. Именно поэтому среди елочных украшений редко встречались портретные образцы, изображающие конкретных людей. В масштабе 10-сантиметровой фигурки и в условиях массового производства воспроизвести черты конкретного человека довольно сложно. Даже клоуны Вяткин и Карандаш — люди вполне конкретные — опознаются не столько за счет портретных особенностей, сколько благодаря деталям костюма. Несмотря на то что имена и портреты участников полярных экспедиций, знаменитых деятелей искусства, героев космоса (не говоря уж о политических лидерах!) были прекрасно известны всей стране, производители игрушки не стремились запечатлеть их в украшениях; даже на новогодних открытках и елочных флажках, которые позволяют широкий спектр изобразительных возможностей, лиц конкретных героев нет. Иногда доходило до смешного. Например, в фильме «Скульптор Лев Разумовский» Лев Сморгон пересказывает, как формовщик «Ленигрушки» переделывал дедов-морозов из бюста Горького, а Разумовский смеялся: «Ну, так вот, чего ты взял Горького? Взял бы Карла Маркса, и бороду не надо было бы делать»[185].
Кроме педагогических задач и технологических особенностей, на внешний вид елочных игрушек влиял и общий стиль того времени, когда они производились. Детализированные картонажи 1930-х годов и стеклянные елочные игрушки 1950-х непосредственно связаны со сталинским «большим стилем». Такие же реалистичные, серьезные и монументальные скульптуры, витражи, фрески, рисунки заполняли городские ландшафты и общественные здания. Социалистический реализм в изобразительном искусстве и так называемый «сталинский монументальный классицизм» в архитектуре во многом опирались на классические образцы античности и его ренессансные и ампирные переосмысления. С 1930-х годов в советской культуре началось освоение мирового художественного наследия, а после войны произошел поворот к переосмыслению прошлого России, также наложивший отпечаток на изобразительный канон этого периода[186]. Даже те игрушки, которые были созданы спустя несколько лет после смерти Сталина, носят на себе отпечаток этого стиля — не обязательно потому, что стиль был продиктован им «сверху», а еще и потому, что художников, создававших елочные украшения, вдохновляла и питала окружающая их визуальная среда.
Однако с середины 1950-х годов стилевые принципы изменились. В 1960-х произошел возврат интереса к идеалам революции 1917 года. В архитектуре большое влияние на смену эстетики оказало постановление «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве» (1955), нацеленное на экономию средств в массовом строительстве, еще и удачно совпавшее с запросом населения. Пресса, в свою очередь, боролась с «мещанством», «купечеством», «аляповатостью» в быту[187].
Из личного архива Д. Радченко
Дизайн и архитектура того времени одинаково лапидарны, с большими светлыми поверхностями, пропускающими свет материалами, ориентированы на солнце и воздух как оппозицию сталинской «пыльной роскоши» из мрамора, плюша, темного дерева, с барочными завитушками и золотом. В моду вошел футуристический минимализм: абстрактные формы, обобщенные образы без отвлекающих внимание деталей, ставка на материалы, обеспечивающие максимум света и прозрачности, — стекло, металл, пластик. Обращение к модернизму в архитектуре было, по сути, созданием новой темпоральной модели, обращенной в коммунистическое будущее вместо «сталинского» торжественного историзма с его псевдоклассическими скульптурами и ордерами и опорой на прошлое[188]. Будущее само по себе было модным: футуристические художественные формы отсылали к завоеваниям физиков, программистов, космическим полетам и свершениям завтрашнего дня.
Неудивительно, что те же формы оказались востребованы и в промышленном дизайне предметов повседневного быта. Этот отказ от «украшательства» удачно совпал с волной популярности модернизма в западных странах[189]. В интерьере жилья, дизайне предметов домашнего обихода появилось больше геометрических форм и цветовых пятен в противовес изобразительности и детализации. Вот как, например, описывался идеальный интерьер: «Скромная малогабаритная мебель. Яркие, радостные пятна очаровательной майолики. Новые, современные рисунки декоративных тканей. Однотонные ковры. Элегантные светильники»[190] — все в соответствии с призывом Хрущева на XXII съезде: бороться с безвкусицей в искусстве и быту.
Сдвиг в архитектуре и дизайне во многом опирался на растущую популярность модернистского искусства — кубизма, конструктивизма, абстракционизма и других течений. В 1950-х годах прошло несколько важнейших для искусства оттепели событий. Первым из них была выставка члена французской коммунистической партии Пабло Пикассо в 1956 году, которая собрала огромные очереди и открыла путь к «реабилитации» русского авангарда и «легализации» коллекций абстрактного искусства Эрмитажа и Пушкинского музея, которые в сталинский период не демонстрировались. Затем в 1959 году в Сокольниках прошла так называемая Американская выставка, на которой, помимо товаров массового потребления, были представлены и работы американских художников — Джексона Поллока, Марка Ротко, Виллема де Кунинга. У части посетителей они вызвали отторжение и возмущение, а часть приветствовала их как воплощение современного мира. После этого выставки зарубежных художников — Р. Гуттузо, Ф. Леже, П. Пикассо — стали регулярным явлением, а окончательно статус абстракционизма закрепила выставка «Москва — Париж», состоявшаяся в 1981 году. В результате этих процессов абстрактное, нефигуративное искусство постепенно вошло в моду, а его принципы воспроизводились не только в живописи или ее репродукциях в интерьере, но и в дизайне занавесок, мебели, одежды.
Кроме того, в 1960-х годах начал расти интерес к народным орнаментам, плоскостным изображениям, условности объектов, созданных народными промыслами в русле общего увлечения этническим наследием. Так, в 1968 году состоялась всесоюзная выставка декоративно-прикладного искусства, свидетельствовавшая о востребованности орнаментальности и взлете декоративности, и вызвала активные дискуссии — кому-то из посетителей она очень понравилась, а кто-то воспринял ее как «бедную» и «однообразную»[191].
Среда, которая сформировалась в конце 1950-х — середине 1960-х, предполагала елочную игрушку, непохожую на детализированные и реалистичные украшения предыдущего периода. От нее требовали быть элементом современного интерьера, воплощением «благополучия без стяжательства»[192]. Научно-технический прогресс и будущее в целом теперь воплощались не столько с помощью реалистичного изображения достижений машиностроения и космической промышленности, сколько через оптические эффекты и сверкание нефигуративных елочных украшений. Образцы 1960–1970-х годов отличают обобщенные, геометризованные формы и орнамент, упрощенная раскраска, а также большее внимание к абстрактным рельефным подвескам, шарам, «прожекторам». Газета «Известия» в 1964 году сообщает: «В “моде” сейчас шары, различные геометрические фигурки»[193]. Для производителя эти игрушки были выгодны: шары или сосульки требовали меньше времени на раскраску, а стоили в продаже столько же, сколько сложные фигурки. Игра света на сложных плоскостях невесомых игрушек, колеблющихся от любого движения воздуха, создавала ощущение таинственности и чуда.
Из личного архива Д. Радченко
Интерес к абстрактным формам среди покупателей привел к неожиданным последствиям. На предприятиях Московской области в 1960–1980-х годах резко выросло мастерство ручного многоступенчатого выдувания, которая требовалась для создания сложных тонкостенных украшений крупного размера[194]. Так что не только технологические ограничения влияли на облик елочной игрушки, но и, наоборот, эстетические трансформации стимулировали развитие технологий.
Следующий после 1960-х пик моды на однотонные и узорчатые шары пришелся на середину 1980-х годов[195] (а потом вновь она вернулась уже в постсоветские годы, с приходом в страну иностранных товарных каталогов и интерьерных журналов). Именно такие сверкающие, иногда очень сложные по форме, но все же абстрактные игрушки стали олицетворением Нового года на фотооткрытках этого периода. Часто они продавались готовыми наборами из одинаковых подвесок, отличающихся только цветом. Востребованными стали блестящие, легкие и декоративные лавсановые украшения и мишура, задающие елке современные геометрические ритмы и превращающие ее из набора разнородных вещей в единый дизайнерский объект.
Игрушки: каталог лучших изделий предприятий местной промышленности РСФСР. Вып. 2 / Министерство местной промышленности РСФСР. — М.: Центральное бюро научно-технической информации, 1971
Пестрые бумажные флажки остались только на детсадовских елках, а место игрушек, плотно окрашенных «по голью» или поверх серебрения, и шаров, украшенных наклейками, заняли подвески из цветного и бесцветного прозрачного стекла. Характерный пример игрушки этого периода — шары и сосульки в технике «глинка» или «каустик», окрашенные цветным лаком с просветами[196], с металлизированным блеском. Эти легкие украшения выпускались на клинских производствах с 1965 года.
Из личного архива Д. Радченко
Одним из неформальных символов периода оттепели в СССР была береза, с ее светлым графичным стволом, ритмичным рисунком на коре и прозрачной легкой кроной. Созданные по мотивам ее образа узоры украшали одежду, шторы, фарфор. В 1960-х годах был введен и летний «Праздник русской березки», призванный заменить троицкие гуляния. Неудивительно, что появились и елочные игрушки на эту тему. Одна из них, выпускавшаяся в начале 1970-х годов, называлась «Березка», изображает девушку в платочке и сарафане с «березовым» орнаментом, созданным как раз в технике «глинка».
Новые образцы игрушек: каталог / Научно-исследовательский институт игрушки. — М.: Госбытиздат, 1963
Этот сдвиг в сторону упрощения оказался очень резким и быстрым. Например, по мотивам «Сказки о золотом петушке» в 1952–1957 годах выходили очень реалистичные игрушки художниц Павловой и Кузьминой. А уже в 1960 году появился еще один набор елочных украшений по той же сказке, но совершенно в другом стиле: с очень обобщенными, геометричными фигурками с детализированной росписью лиц, созданный художницей Пихтеревой. В то же время художница Филимонова разработала набор по сказке «Конек-горбунок», где почти абстрактными выглядели не только абрисы фигур, но и черты лиц. А настоящим воплощением 1960-х стал набор елочных игрушек «Карнавал» (1963), разработанный Зиновьевой. В него вошло десять обобщенных фигурок на прищепках[197] — дед-мороз, снегурочка, снеговик, девочка-колокольчик, звездочет, клоун, якут, старик Хоттабыч, космонавт, девочка в русском костюме. Все фигурки очень простые по форме и раскраске, а вместо сложной росписи лица, как было на игрушках 1950-х годов, на лицах просто стоят три точки: два глаза и рот.
Из личного архива Д. Радченко
А вот в постсоветскую эпоху игрушки стали напоминать скорее диснеевских персонажей с огромными глазами — но это уже совершенно другая история. Например, серия украшений «Золушка», разработанная Лариной (Оконишниковой) в 1980-х годах и производившаяся на Клинском заводе елочных игрушек, представляет собой фигурки с характерными глазами-точками, мягкой окраской и трафаретным нанесением блесток, а набор, который выпускается в основном по тем же формам в 2020-х в росписи художницы Большаковой (Шуршаковой), уже отличается четкими контурами, яркими простыми цветами окраски и детализированной рисовкой лица с большими глазами[198].
По елочной игрушке очень хорошо видно, как на ее облик одновременно влияли два процесса: экономические принципы автоматизации и оптимизации производства, а также смена эстетических предпочтений. Проблема, однако, заключалась в том, что игрушка, как и многие другие продукты советской легкой промышленности, постоянно запаздывала по отношению к моде и текущей повестке. Причина состояла в очень долгом цикле разработки и производства. Время, которое требовалось на создание образца, его утверждение и вывод в тираж, а также стремление производств пользоваться штампами до их полного истирания постоянно играли против елочных украшений. Например, картонаж с космонавтом на луне был создан только в 1969 году, когда после провала советской лунной программы и утраты первенства в космосе космическая тематика сильно потеряла в популярности. Игрушки «большого стиля» производились вплоть до середины 1960-х годов (хотя их выручала любимая людьми реалистичность образов), а многие стилизованные украшения «оттепельного» упрощенного стиля и сплошной окраски поступили на прилавки только к середине 1970-х годов, когда, наоборот, возник довольно выраженный запрос на детализированность и декоративность.
Одной из проблем ранней елочной игрушки был дефицит художников, которые разрабатывали образцы. В основном она рождалась внутри артелей, и придумывали ее люди, не имевшие художественного образования. Поэтому в 1938 году Комитет по игрушке РСФСР, комментируя игрушки харьковской артели, призывает: «Художественное разрешение образцов требует в дальнейшем доработки. При оформлении шаржированных типажей необходимо использовать рисунки наших мультфильмов и известных карикатуристов, рисующих для детей»[199].
Из личного архива Д. Радченко
Такой подход воплощался на практике: источником вдохновения для художников часто была книжная иллюстрация. Например, рельефный картонаж «Кот в сапогах», который производила ленинградская артель «Промполиграф», буквально скопирован с иллюстрации Г. Доре середины XIX века, которая была перепечатана, например, в сборнике сказок Ш. Перро 1948 года. Кот на ней изображен в шляпе с пером, в плаще и при охотничьем поясе. Впрочем, по мере того, как популярность сказок Перро росла, с ним происходила забавная трансформация. Кот стал и маской, и героем карнавалов, и даже участником балета Чайковского «Спящая красавица». А антропоморфный персонаж, и тем более человек в роли кота, не может быть «голым»! Поэтому его начали одевать. Дошло до того, что из кошачьих черт у кота остались только мордочка и хвост — именно так чаще всего Кот в сапогах и фигурировал на советской елке.
Другой пример — «Колобок», знакомый советским детям в пересказе К. Ушинского или А. Толстого. Эту сказку многократно переиздавали, но в дореволюционных изданиях звери обычно были нарисованы в своем естественном виде, а советские иллюстраторы чаще наряжали зайца, волка, медведя и лису в народные костюмы. Очень популярной оказалась версия с иллюстрациями анималиста Е. М. Рачёва середины 1950-х годов: заяц нарисован в портах, медведь — в армяке, лиса — в сарафане, волк — в кафтане XVII века (как его представлял себе автор). Именно по мотивам этих иллюстраций художник Л. А. Чистяков в 1957 году создал серию картонажей. Хотя и с легкой переработкой, рачевские композиция, стиль и позы зверей в целом сохранены.
Иногда книжная иллюстрация буквально создавала елочных персонажей. Например, лисы с балалайкой в сказках нет: лиса в них поет без аккомпанемента. Но уже упомянутый художник Е. М. Рачёв нарисовал лису из сказки «Кот, лиса и петух» с балалайкой, которая и послужила основой для позднесоветской стеклянной игрушки. Выпускались и игрушки, изображающие сквозных персонажей детских журналов — «Веселые человечки» и «Мурзилка» (игрушка выпущена в 1969 году).
Из личного архива Д. Радченко
Кино также было важнейшим источником визуальных образов и для художников, и для покупателей. Именно по фильмам многие судили о том, как следует выглядеть сказочным персонажам. Во время критического обсуждения набора «Золотой ключик» на художественно-техническом совете в 1959 году художница Таллако сказала: «Набор побывал в руках у трех детей младших школьников. <… > …Фигурки им понравились, но потом, когда они разглядели, что это набор по сюжету “Золотой ключик”, и сравнив его с недавно шедшим на экране “Золотым ключиком”[200], раскритиковали его»[201].
Одним из важных «новогодних» сюжетов была повесть Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством». Ее экранизировали много раз: в 1944 году вышел фильм-опера «Черевички» (реж. М. Г. Шапиро и Н. Н. Кошеверова), в 1951-м — мультфильм «Ночь перед Рождеством» (реж. В. С. и З. С. Брумберг), а в 1961-м — фильм «Вечера на хуторе близ Диканьки» (реж. А. А. Роу). Во многом именно этим кинокартинам обязаны своей популярностью и ватные елочные игрушки 1950-х годов, изображающие украинских мальчиков и девочек. В массовой культуре середины XX века украинец — это либо селянин в капелюхе и селянка в плахте и венке с лентами, либо казак с чубом и в синих шароварах. Именно так выглядят и изображающие их елочные игрушки.
Еще одна интересная игрушка, созданная с опорой на визуальные тексты, — Ата (казах. «Дедушка»). Она входила в набор «Казахские мотивы», который выпускался в 1980-х годах на заводе «Актюбхимпласт» в казахском городе Актюбинске, состоявший из нескольких фигур: Дедушка, Бабушка, юрта и барашки. Фигура Дедушки очень интересна: репрезентация этничности в советской новогодней атрибутике обычно сводилась либо только к костюму, либо к костюму и музыкальной культуре (инструментам и характерным танцевальным па). И только в этом наборе домбра в руках у Дедушки не отсылает к веселью карнавала. Центральная фигура «Казахских мотивов» — акын, который на степном празднике то ли поет эпос, то ли насмехается над гостями праздника. Самым знаменитым акыном СССР был казах Джамбул Джабаев, чьи тексты в переводе на русский язык печатались на страницах центральных газет. Апа (Бабушка), второй персонаж набора, — тоже не просто бабушка, а знаменитая кюйши[202], Дина Нурпеисова. Возможно, создатели набора «Кавказские мотивы» вдохновлялись растиражированной картиной А. Черкасского «Жамбыл [Джамбул Джабаев] и Дина Нурпеисова» (1946) и фильмом «Джамбул» (реж. Е. Дзиган, 1952). Есть, правда, нюанс: на канонических картине и фотографиях с домброй в руках сидит как раз Дина Нурпеисова, а Жамбыл слушает, но у игрушек все наоборот.
Из личного архива Д. Радченко
Одних и тех же «елочных» персонажей могли даже называть по-разному, в зависимости от того, с какими фильмами были знакомы работавшие с ними люди. Например, как заметила исследовательница С. В. Горожанина, фигурки из набора «Морозко» (1959) изначально называли в соответствии со сказкой: «Дочка», «Морозко», «Старик», «Марфуша», «Баба». А в документах Клинской фабрики стеклянных елочных украшений 1964–1965 годов они уже назывались так же, как в популярном одноименном фильме режиссера А. Роу, вышедшем как раз в это время: «Дед Мороз», «Машенька», «Дашенька», «Баба», «Извозчик»[203]. Похожей оказалась история про Снегурочку: к середине XX века дети были знакомы с ней уже не столько по фольклорным текстам, сколько по одноименной пьесе А. Н. Островского по мотивам сборника сказок А. Афанасьева, а также по опере Н. А. Римского-Корсакова. Поэтому в набор стеклянных игрушек 1950-х годов по мотивам этой сказки входят не только сама Снегурочка, но и персонажи пьесы Мизгирь и Купава.
Как ни парадоксально, в СССР были даже елочные игрушки, основанные на диснеевских мультфильмах. На первом Московском международном кинофестивале 1935 года были показаны мультфильмы студии Disney: «Три поросенка», «Необычные пингвины» и «Микки-дирижер». Все они имели огромный успех. Но особенно яркое впечатление произвел фильм «Три поросенка», во многом потому, что сказка и ее герои были хорошо знакомы советским зрителям. Пресса писала о том, что это «лучший фильм Диснея, завоевавший себе мировую славу, пользующийся колоссальным успехом»[204]. На волне этого успеха в 1930–1950-х годах были выпущены картонажи, стеклянные игрушки и елочные шары с изображением узнаваемых веселых диснеевских поросят.
Спустя 20 лет на советские экраны вышел полнометражный диснеевский мультфильм «Белоснежка и семь гномов» (1937), попавший в СССР после войны в качестве «трофейного» фильма. Его активно показывали в прокате с 1955 по 1959 год, но иногда он демонстрировался и позже. Но только в 1969 году по мотивам этого мультфильма художница М. П. Таллако придумала набор гномов, а уже в позднесоветский период персонажи стали появляться и в ассортименте региональных фабрик.
Еще один поворот в сфере елочной игрушки произошел в 1970–1980-х годах. В 1960-х годах среди советских семей распространились телевизоры, в том числе цветные, — один из самых удобных способов передавать и смотреть короткометражную анимацию. Мультфильмы стали обязательной частью главной детской передачи, транслировавшейся с 1964 года, — «Спокойной ночи, малыши!». К концу 1960-х эта возможность в сочетании со стилевыми поисками привела к расцвету советской мультипликации. Новые мультики стали культовыми. Постепенно фабрики начали выпускать елочные игрушки, изображающие героев советских мультфильмов. По их истории можно проследить, за какой срок культурный герой набирал достаточную популярность, чтобы заинтересовать не только «елочных» художников, но и обеспокоенные уровнем продаж фабрики, и успеть выйти в массовое производство с учетом всех сложностей советской бюрократии и производственных отношений. Например, на Клинской фабрике елочных украшений выпускали игрушки «Лев Бонифаций» (мультфильм вышел в 1965 году, игрушка — только в 1977-м), «Винни-Пух» (мультфильм 1968 года, игрушка — 1976-го), «Крокодил Гена» (мультфильм выпущен в 1969 году, игрушка — в 1987-м). Однако они не воспроизводили образы из мультфильмов буквально, а были скорее вариациями на их тему.
Восстановление елки в правах во второй половине 1930-х — часть процесса, связанного с поворотом от идеалов интернационализма к национальным образам и смыслам. На новой елке отразились две важные советские идеи: во-первых, идея дружбы народов и их разнообразия; во-вторых, концепция единого советского народа, объединенного не только территорией и идеологией, но и общими символами, общим русским языком и едиными праздничными ритуалами.
Одни из самых заметных «советских» игрушек на елке — это, конечно, символы СССР.
Звезды, украшавшие верхушки елок, — прямые наследницы «вифлеемских» на дореволюционных елках — приравнивались к звездам на вершинах кремлевских башен. А те, конечно, были главными светилами Нового года. Вот как об этом написал Юрий Яковлев на первой странице новогоднего выпуска «Пионерки»: «И светится всегда // В просторе небосвода // Кремлевская звезда — // Сигнал к началу года!»[205]
Со второй половины 1950-х годов по мере развития космической программы кремлевская звезда (а вслед за ней и елочная верхушка) приобрела дополнительный смысл: теперь она стала космическим светилом, «осью» уже не только Советской страны, но и всего мироздания — что на башне Кремля, что на новогодней елке. Вот, например, как в «Пионерской правде» описывалась идея по созданию «космической» елочной гирлянды: «Как в Космосе, будет красная пятиконечная звезда над елкой, когда ее лучи озарят модели “спутников”, межпланетных ракет и серебристый диск Луны с вымпелом Советского Союза. Такие модели вы можете сделать из проволоки, бумаги и целлофана. Вокруг звезды развесьте их так, как показано на рисунке. В каждой из этих моделей советую поместить по одной мигающей лампочке гирлянды. Красиво будет!»[206] Кроме того, на рисованных новогодних открытках 1960–1980-х годов елку часто «помещали» в космос, причем ее верхушкой становилась настоящая звезда.
Выпускалась и елочная игрушка в виде кремлевской башни. Так, В. В. Маяковский написал в детском стихотворении «Прочти и катай в Париж и в Китай»: «Начинается земля, // как известно, от Кремля». А Новый год в СССР начинался с боя кремлевских курантов — даже когда он был записан на пленку для жителей других часовых поясов. Кремлевские куранты были одним из важнейших атрибутов праздника, создававшими его узнаваемый звуковой ландшафт. Антрополог Светлана Адоньева отмечает: «Я, разумеется, утрирую, но тем не менее: нет общности “советский народ”, если нет кремлевских курантов в двенадцать ночи, главного Деда Мороза и салата оливье»[207]. Даже на страницах детского журнала «Мурзилка» бой главных часов страны был ключевым символом праздника: «Двенадцать раз куранты бьют // В полночной тишине. // Их звон — торжественный салют // Всей праздничной стране!»[208]
Из личного архива Д. Радченко
Но была в этой игрушке интересная особенность: на елочной кремлевской башне самих часов-курантов нет. Да и башня — не Спасская, на которой расположены куранты, а круглая, потому что квадратное сечение реализовать в стеклянной игрушке не так-то просто. Но, кроме технологического, есть и другое объяснение: если мы посмотрим на изображения Кремля — в том числе и новогодние, — то увидим ракурсы, с которых его запечатлели. Основной — конечно, вид с Красной площади, но также пользовались популярностью и виды с Каменного и Москворецкого мостов. В обоих случаях самой заметной оказывалась круглая угловая башня, и башня не простая: это Водовзводная, одна из пяти с рубиновой звездой. В игрушке воплощена именно она. Это украшение выпускалось в двух вариантах: в одном варианте башня укреплена на прищепке, а во втором башня играет роль елочной верхушки и даже увенчана звездой.
Из личного архива Д. Радченко
Такая сложная игрушка была довольно дорогой и поэтому редкой, а вот небольшие шарики и медальоны с советской символикой производились массовыми тиражами. Официальный и так называемый малый герб СССР в виде скрещенных серпа и молота был создан в 1918 году, а в 1923 году появился на флаге СССР. Именно так он и описан в Конституции СССР 1924 года: «Государственный флаг Союза Советских Социалистических Республик состоит из красного или алого полотнища, с изображением на его верхнем углу у древка золотых серпа и молота и над ними красной пятиконечной звезды, обрамленной золотой каймой». С 1930-х годов на елке тоже появились изображения серпа и молота: нарисованные на шарах, рельефные и даже выдутые из стекла — именно таково одно из редких наверший на елку.
Новый год был одним из праздников, призванных объединить советский народ и физически — во время массовых демонстраций, шествий и других мероприятий, — и символически: наблюдая толпы единодушных сограждан на фотографиях в газетах или на пленках кинохроник и выполняя одни и те же ритуалы[209]. Но, кроме регулярных календарных торжеств, таких как День солидарности трудящихся или День Великой Октябрьской социалистической революции, той же цели служили и мероприятия, которые не повторялись — многочисленные годовщины и юбилеи самых разных событий, от основания ВЛКСМ до дня смерти А. С. Пушкина. К этим событиям готовились заранее, они широко обсуждались в СМИ, им посвящались целые выпуски журналов, производились многочисленные сувениры и другие памятные объекты, которые должны были внести память о юбилее буквально в каждый дом, в повседневный быт советского человека. К таким объектам относились и елочные игрушки.
Например, в 1947 году торжественно отмечался юбилей советской столицы: Москве исполнилось 800 лет. Отсчет возраста города велся от первого упоминания Москвы в летописях, хотя крепость — собственно «город» — был, как считается, построен на несколько лет позже. Это было необходимо для укрепления статуса послевоенной столицы, города-героя и победителя. Юбилей праздновали с размахом: состоялись массовые мероприятия и торжества, были выпущены книги, марки, сувениры (например, портсигары с палехской росписью) и даже шоколад, поставлен памятник 800-летию в Нескучном саду (не говоря уж о приуроченной к празднованиям программе жилищного строительства и закладке фундаментов московских «высоток»). Неудивительно, что не остались в стороне и производители елочной игрушки, выпустившие серию «юбилейных» шаров с надписью «1147–1947» и главными достопримечательностями Москвы: колоннадой Большого театра, памятником Минину и Пожарскому, Царь-пушкой[210]. Были выпущены елочные украшения и с другими достопримечательностями столицы: шары с изображением памятниками Бауману и первопечатнику Ивану Федорову, Кремлем, Колонным залом, Северным речным вокзалом.
Из личного архива Д. Радченко
В середине 1960-х к празднованиям годовщины Октября добавились торжества в честь юбилея Победы в Великой Отечественной войне. Л. И. Брежнев, в отличие от предыдущих руководителей, активно продвигал память о войне, которая укрепляла среди прочего и его авторитет: неслучайно написанные им мемуары о боевых действиях в Великую Отечественную войну «Малая земля» печатались огромными тиражами. Иногда брежневскую эпоху даже неформально называют «эпохой великих юбилеев»: отмечались юбилеи всего, что было создано в первые годы советской власти, — пятьдесят лет в это время исполнялось ВЛКСМ, Советской армии, Конституции СССР и т. д.
Из личного архива Д. Радченко
В честь этих событий выпускали и елочные украшения, например шары в память 30-летия Победы и в память 50-летия Октября. Еще одна интересная игрушка — факел Победы (который иногда еще называют «олимпийским», но это не совсем верно). Факел стал символом Победы с мая 1967 года, когда знаменитый летчик А. П. Маресьев пронес факел с частицей огня Марсова поля и передал его генеральному секретарю Л. И. Брежневу, а тот зажег им Вечный огонь под Кремлевской стеной. Но большим спросом игрушки с юбилейной символикой не пользовались — да и выпускали их не очень много.
Переломный момент в истории игрушек наступил уже на излете советской истории — в конце 1970-х — середине 1980-х годов, когда в связи с очередными юбилеями произошел новый виток романтизации двух ключевых для советского государства событий: Октябрьской революции и Гражданской войны, а также Великой Отечественной войны. Например, художник В. А. Грошков разработал несколько елочных фигурок: «Гусарик», «Казачок» (1978), «Буденновец», «Санитарка» (1986) и «Сын полка Ваня Солнцев»[211], огромные тиражи которых охотно раскупали. Несмотря на характерную для стиля этого периода упрощенность облика, фигурки вполне узнаваемы: например, «Буденновец» почти буквально «срисован» с финальных кадров популярного фильма «Неуловимые мстители» (1966). А Московский завод елочных игрушек выпустил фигурку, изображающую главного героя сказки Аркадия Гайдара «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове». Хотя на иллюстрациях и в диафильмах Мальчиш обычно представал в буденовке и косоворотке, его елочное воплощение одето в шинель с характерными клапанами — как в фильме по мотивам сказки, снятом в 1964 году.
Из личного архива Д. Радченко
«Гусарик» в этом наборе кажется случайным, но только на первый взгляд. Память об Отечественной войне 1812 года поддерживалась в течение всего советского периода, потому что служила исторической рифмой к Великой Отечественной. Акцентировалась при этом, конечно, прежде всего роль народа, давшего отпор иноземным захватчикам. Так, в 1962 году были запланированы торжества в честь 150-летия Бородинской битвы, именно к ним была приурочена премьера фильма «Гусарская баллада» (реж. Э. А. Рязанов). К следующему юбилею на экраны вышло эпическое полотно С. Бондарчука «Война и мир» (1967). Тема войны 1812 года в результате стала не только политически значимой, но и очень популярной. Попутно в фильмах была показана симпатия к российскому дворянству — к тем самым гусарам и кирасирам, которые сражались с Наполеоном, — допустимая для советского человека. С 1982 года на Бородинском поле стал проходить костюмированный военно-исторический праздник День Бородина, который был вдохновлен этими фильмами, а со временем превратился в огромный фестиваль исторической реконструкции с пушечными залпами и кавалерийскими атаками. Поэтому елочная игрушка «Гусарик», как и остальные из этой серии, оказалась, с одной стороны, очень узнаваемой, а с другой — востребованной.
Одна из важнейших идей советского государства — концепция единства народов, объединенных общей политической целью. В новогоднее время эта идея приобретала особое значение не только потому, что Новый год был общим праздником для всей страны, но и потому, что накануне Нового года отмечали еще одно важное событие — годовщину создания Советского Союза: 30 декабря 1922 года на Первом Всесоюзном съезде Советов был утвержден Договор об образовании СССР. Об этом напоминали новогодние выпуски даже детских журналов. Особенно широко праздновались 50-летний и 60-летний юбилеи создания СССР в 1972 и 1982 годах. Например, в журнале «Мурзилка» за декабрь 1982 года изображены 15 флагов союзных республик и написано, что «народы объединились в одно государство» — Союз Советских Социалистических Республик — именно 30 декабря 1922 года. Исторически дело обстояло значительно сложнее: договор 1922 года был формально подписан лишь четырьмя республиками и федеративными образованиями (из некоторых из них позже выделились так называемые национальные республики), но на страницах детской прессы и на ветвях елки Союз выглядел вневременным и нерушимым объединением, созданным разными народами в едином порыве.
Для изображения не просто общности, а именно единства народов советские художники обычно прибегали к одному из двух приемов. В первом варианте союзные республики изображались флагами, которые вместе помещались на одну елку. Это выглядело довольно формально и не подходило для детских книг и игрушек — а ведь именно до детей нужно было в первую очередь донести идею дружбы народов. Второй вариант — изображение народов в виде их представителей в национальных (а вернее, стилизованных этнических) костюмах. Такой подход этнографического «театра народов» использовался и в Российской империи (можно вспомнить, например, знаменитые фигурки из серии «Народы России», созданные Императорским фарфоровым заводом при Екатерине II, или аналогичную серию, выпущенную к 300-летию дома Романовых). Устойчивый канон изображения народов союзных республик в СССР означал, конечно, не просто объединение представителей разных этносов под общей властью, а их равноправие и единство деятельности. На советских плакатах представителей советских народов обычно изображали идущими в единой шеренге, но на новогодних открытках и иллюстрациях их объединяли в веселый хоровод вокруг общей елки с кремлевской звездой на макушке.
В зависимости от политической ситуации, к 15 основным персонажам могли добавить кого-то из автономных союзных республик: карела, ненца, татарина. По игрушкам можно даже проследить изменение административного деления СССР: например, в 1947 году на конкурс игрушек, организованный Управлением промкооперации РСФСР, поступил — и был премирован — набор ватных игрушек веретенной намотки, созданных художницами Е. В. Голендер и В. Н. Гаворской из Владимирской артели имени К. Е. Ворошилова, под названием «Фигуры национальностей Советского Союза», и в него входило 16 фигур. Дело в том, что в этот период существовала отдельная Карело-Финская ССР. А в 1956 году она была включена в состав РСФСР со статусом автономной республики. И тогда набор стал выпускаться в сокращенном варианте — только 15 игрушек.
Народы СССР могли быть представлены на елке самыми разными игрушками: стеклянными, ватными, а также несколькими наборами флажков. На флажках 1950–1980-х годов представители советских этносов нарисованы танцующими и поющими, и эта традиция возникла не просто так. Во-первых, подразумевалось, что в Советской стране все ее народы живут счастливо, а танец оказался самым простым символом радости. Во-вторых, на флажках изображался Новый год — время праздника и радости. В-третьих, национальные костюмы и задолго до Октябрьской революции и спустя много лет после нее использовались в качестве маскарадных: нарядиться украинцем, татаркой, грузином, а то и негром или японкой было совершенно обычным делом. Поэтому в игрушке, изображающей, например, эстонку, могла узнать себя совсем не только девочка из Эстонской ССР, но и любая советская девочка, которая участвовала в новогоднем карнавале.
Самый известный набор елочных игрушек на прищепках с народами СССР создавался на рубеже 1950–1960-х годов. Их придумал художник Л. А. Чистяков, работавший в НИИИ. Еще два набора, для Решетниковской и Клинской фабрик, разработала М. П. Таллако в 1963–1964 годы[212]. Среди фигурок — русская, эстонская и белорусская девочки, две узбечки (хотя одна из них может быть и таджичкой), кавказец, якут, туркмен.
При обсуждении набора М. П. Таллако было решено, что «название “Народы мира” условное, в этом наборе нет этнографического акцента. Акцент сделан на декоративность»[213]. И действительно, в елочных игрушках распознать, кто есть кто, не всегда возможно. Но все-таки в основном фигуры вполне узнаваемы. Например, у туркмена на голове шапка телпек из овчины, которая является едва ли не основным символом туркменского костюма. На рисунках для детей она гипертрофировалась и стала в итоге размером чуть ли не с половину хозяина.
Из личного архива Д. Радченко
Условно узбекских девочек среди этих игрушек две. Одна из них одета в народный, но не совсем традиционный наряд. Это вариация на тему платья
Другая маленькая «узбечка», выпущенная артелью «Культигрушка» в Ленинграде, — в платье из пестрого хан-атласа. И конечно, чтобы фигурка стала совсем узнаваемой, у нее множество косичек, как в стихотворении Агнии Барто: «У москвички — две косички, // У узбечки — двадцать пять»[214]. Такие косички с нитью
А вот «Кавказец» — очень загадочная фигура. Он выглядит довольно этнографично: на нем черкеска с газырями и характерными широкими рукавами (узкие делали только для стариков), башлык, кинжал, заправленные в сапоги штаны и папаха. Интересно, что в одном из каталогов елочной игрушки этот мальчик обозначен как осетин. И вроде бы есть основания: белая черкеска скорее характерна для осетинского костюма (кстати, у черкесов она была признаком достатка и чуть ли не принадлежности к княжескому роду), а папаха с красным верхом и крестом — казачья кубанка. Но если посмотреть на то, как изображали народы Кавказа в детской иллюстрации, окажется, что и на азербайджанца мальчик похож, и на лезгина, и на грузина. В общем, ситуация совсем как с елочным «якутом», который к якутам тоже вряд ли имеет отношение. Национальный костюм в елочной игрушке (как и в других визуальных материалах, от фарфоровых статуэток до сценического воплощения) превращается в упрощенный знак не только конкретных этнических групп, но и пестрого разнообразия всеобъемлющей и все в себя вбирающей Страны Советов.
Интересно, что РСФСР в елочной игрушке представлена фигуркой не мальчика, а девочки. Идея того, что русский — «старший брат» в семье советских народов, отразилась и в изобразительной культуре. Самые яркие картинки 1930–1950-х годов помещали в центр композиции с народами СССР мужчину, причем часто в современной, а не народной одежде, нередко ассоциирующейся с сельским традиционным образом жизни, а русский должен был быть воплощением современности и силы. Русская девушка в сарафане могла быть главным персонажем, только если она была изображена в качестве «колхозницы» (в паре с мужчиной-рабочим или просто со снопом пшеницы в руках) или если все участники композиции — женщины (как, например, фигуры фонтана «Дружба народов» на ВДНХ в Москве).
Однако на рубеже 1950–1960-х годов в этой системе произошел тектонический сдвиг: РСФСР стала все чаще олицетворять женщина или девочка (особенно если символами республик выступали дети). Здесь, конечно, сказалась популярность хореографического ансамбля «Березка»: во многом благодаря ему женщина в сарафане стала «официальным» олицетворением всего русского. Он был создан в 1948 году и изначально (до 1959 года) был исключительно женским. Его выступления имели невероятный успех и в СССР, и за рубежом, так что неудивительно, что он отразился и в елочной игрушке. В самом известном наборе «Березка» было пять фигур: «гармонист» и «пляшущие девушки». Другой набор с тем же названием в позднесоветский период был выпущен в Ленинграде — семь одинаковых по форме подвесных «матрешек» с разной росписью сарафанчиков[215].
Русская культура на елке воплощалась не только в фигурках людей, но и в изделиях народных художественных промыслов. С конца 1950-х годов в обществе стал расти интерес к наследию, в том числе к этнической культуре, а к концу 1960-х он стал массовым: неслучайно во многих фильмах и сериалах этого периода (от «Бриллиантовой руки» до «Следствие ведут знатоки») в квартирах у материально благополучных и пекущихся о моде персонажей нередко есть прялка, туесок или расписанная хохломскими узорами посуда.
Из личного архива Д. Радченко
Этот интерес нашел отражение и на елке. Среди украшений такого рода чаще всего, конечно, встречались матрешки: упомянем хотя бы матрешку на прищепке, набор «Русская матрешка» (г. Лисичанск) из пяти подвесных фигур, матрешку в платке из поролона. В 1958 году художница Е. Е. Борисова предложила пару «дымковских» игрушек — «кавалера» и «даму».
В некоторых других украшениях эта образность могла присутствовать не настолько явно. В 1951 году в рецензии на елочные шары 2-й Бауманской фабрики художник и конструктор Н. А. Леман пишет: «Естественно пожелать, чтобы фабрика откликнулась на современную задачу включения в наш быт декоративно-орнаментальных мотивов народной орнаментики»[216]. И это пожелание постепенно начало внедряться в жизнь — именно таков, например, набор «Конек-горбунок» (худ. Филимонова, 1960), который отсылает к народной игрушке[217]. Также выпускались стеклянные «пряники» и «медальоны» со стилизованными под народное искусство рельефами, а Клинская фабрика в 1972–1975 годах производила шары с жар-птицами в духе народной росписи[218]. А в конце 1970-х — 1980-х годах художник Ю. В. Кулыгин, работавший в Клинском производственном объединении, создал на основе мотивов народного искусства оригинальный декоративно-орнаментальный стиль росписи елочных украшений[219].
Неожиданное и неочевидное сходство с народным промыслом нашлось даже в технологии создания ватной игрушки веретенной намотки: «Чтобы выполнить эти требования, нужно обратиться к традициям народных мастеров вятской глиняной игрушки, бабенской и загорской токарной игрушки. Техника токарного станка и станка-веретена сходна. Она позволяет создавать изделия только сферической формы с очень скупыми линиями»[220].
Хотя главное внимание при оформлении на елки уделялось советским народам, не забывали и про международные связи. Именно поэтому среди ватных елочных игрушек есть несколько фигур, изображающих чернокожих: девочку в платье и шляпке, мальчика в широкополой соломенной шляпе и коротких штанишках, а также девушку в косынке и фартуке, заложившую руки в карманы. Негры на елке были и в досоветский период, однако они представляли собой совершенно других персонажей — экзотических «туземцев» немецких картонажей, в то время как на советской елке фигурки были облачены в современную одежду. И это не случайно.
Они часть большой истории интернационального рабочего движения. Дело в том, что Советскому Союзу нужны были сторонники за рубежом, и темнокожие жители Африки и США подходили на эту роль как нельзя лучше, поскольку считались жертвами расизма и эксплуатации, а значит, должны были быть заинтересованы в борьбе с империализмом[221]. Наряду с китайцами и индусами они выступали в качестве символа угнетенных людей со всего мира, борющихся за свои права.
Чернокожие были хорошо знакомы советским гражданам: с 1920-х годов СССР посещали афроамериканцы-коммунисты, некоторые во время Великой депрессии даже перебирались в Советский Союз, и об этих визитах постоянно писала пресса, часто иллюстрируя статьи фотографиями. А в кинотеатрах показывали «Хижину дяди Тома» (реж. Г. А. Поллард, 1927), рассказывающую историю американского рабовладения, «Красных дьяволят» (реж. И. Н. Перестиани, 1923), где за советскую власть рука об руку с детьми украинского железнодорожника сражается молодой негр — цирковой акробат Том Джексон, и «Цирк» (реж. Г. В. Александров, 1936), в котором у главной героини, американской артистки, темнокожий ребенок. О расизме, прежде всего американском, и борьбе с ним писали и в детских книжках. Например, в знаменитом стихотворении С. Я. Маршака «Мистер Твистер» (1932–1933) американский миллионер, приехавший в СССР туристом, на каждом шагу сталкивался с ненавистными ему «цветными» и в итоге перевоспитался. Даже в театре кукол под руководством Сергея Образцова была очень популярна пьеса о приключениях маленького негритенка Джима и его собаки Доллара. Благодаря этим фильмам, фотографиям, открыткам, книжной иллюстрации 1920–1930-х годов и сложился образ негритянки в косынке и негритенка в соломенной шляпе.
Из личного архива Д. Радченко
Несколько елочных игрушек 1940-х — начала 1950-х годов были посвящены и дружбе с Китаем. Как раз когда в СССР с официальным визитом приехал председатель Китайской коммунистической партии и глава страны Мао Цзэдун, в Большом театре восстановили первый советский балет «Красный мак» о девушке Тао Хоа, в котором солировали и Галина Уланова, и Ольга Лепешинская, а в советской прессе регулярно появлялись изображения китайских крестьян и рабочих. Вот и на елке появились стеклянные китайские девочки и мальчики с букетами цветов и флагами, а еще китайский фонарик с надписью «Пекин». Правда, когда в 1960-х отношения между странами охладели, елочных «китайцев» производить перестали.
Из личного архива Д. Радченко
А в середине 1980-х московский завод елочных украшений (ныне — «Иней») выпустил наборы «Фестиваль» и «Фестиваль-2» в честь Всемирного фестиваля молодежи и студентов, состоявшегося в 1985-м в Москве впервые с 1957 года. В фестивале приняли участие гости из 157 стран мира, но в набор вошло лишь несколько фигур, олицетворяющих СССР, страны Азии, Америки и Африки: негр, индианка, украинка, русская, индеец, латышка, японка. Несмотря на обобщенность, они довольно узнаваемы: у индианки цветы в прическе и точка бинди на лбу, индеец — в пончо и с пером, русская — в кокошнике, а украинка — в венке и с бусами.
Общность людей во многом основана на наборе текстов, с которыми они знакомы, — определенном круге чтения, считающемся обязательным или по крайней мере очень желательным. Эти тексты обычно называют литературным каноном, и именно они служат важнейшими источниками образов и цитат, которые знают почти все. Сила канона — в его способности формировать общий язык (как в буквальном, развивая конструкции и словарь литературного языка, так и в переносном смысле) и общие морально-этические установки даже очень больших групп людей.
В советский период литературный и художественный каноны поддерживались институционально. Во-первых, книги авторов, которые считались ключевыми, издавались миллионными тиражами и продавались по всему Союзу. Во-вторых, они включались в школьные программы и хрестоматии. В-третьих, создавались списки текстов, которые должен был прочитать «каждый культурный человек» — от младшего дошкольника до рабочего, а в журналах публиковались каверзные вопросы «для самопроверки» на знание и понимание этих книг (и других важных областей знания) под заголовками вроде «Культурный ли вы человек?»[222]. И наконец, советского человека окружали визуальные образы, отсылающие к этому канону, — от памятников писателям и их портретов на фасадах школ до открыток и предметов обихода с иллюстрациями к «каноническим» текстам — и, конечно, к кинофильмам, мультфильмам, диафильмам по мотивам любимых книг. Вот как в 1949 году газета «Известия» описывает елочные базары Украины: «Многие магазины, ларьки, киоски в столице Украины и в крупнейших городах республики — Харькове, Сталино, Ворошиловграде, Одессе — художественно оформлены на темы русских и украинских народных сказов, произведений Пушкина, Крылова, Гоголя и современных детских писателей»[223]. Такие изображения буквально «цементировали» общность советских граждан. Вне зависимости от национальной принадлежности и места проживания, все советские дети читали сказки Пушкина и басни Крылова и, конечно, разглядывали иллюстрации к ним.
Елочная игрушка тоже была одновременно продуктом и проводником этого канона. Она должна была быть узнаваема для ребенка, чтобы он с интересом находил на елке не просто людей и животных, а знакомых ему персонажей из сказок и детских книг. В прессе так и писали: «Хороша елка, когда она украшена различными фигурками персонажей из русских народных сказок и басен»[224].
Иногда книги даже висели на елке — конечно, не настоящие. С 1930-х годов в Ленинграде стали делать сюрпризницы[225] в виде книг. Их набор ярко отражает канон детского и школьного чтения: народные сказки (например, «Три медведя»), сказки и поэмы Пушкина, книги Лермонтова и Грибоедова, басни Крылова, сказки Андерсена и Бажова, детские стихи Чуковского и Маршака.
Из личного архива Д. Радченко
С народными сказками советский ребенок в основном сталкивался в литературной обработке. Алексей Толстой (как и многие иные писатели — от Ремизова до Тэффи и Саши Чёрного) в 1910–1920-х годах увлекался жанром авторской сказки, слегка стилизованной под народную. В конце 1937 года Толстой стал депутатом Верховного Совета СССР и уже в этом качестве в следующем, 1938 году поддержал инициативу исследователей А. Н. Нечаева и Г. А. Гуковского издать два свода русских сказок — академический и детский, адаптированный. Это было очень своевременно: фольклор в этот период воспринимался как актуальный политический инструмент для консолидации страны. Тем не менее академический двадцатитомник так и не вышел, а вот сборник «Русские сказки» в пересказе Толстого был опубликован в 1940-м. Конечно, истории в нем были далеки от оригинальных фольклорных записей. «Я поступаю так, — писал Алексей Толстой в предисловии к большому сборнику, — из многочисленных вариантов народной сказки выбираю наиболее интересный, коренной и обогащаю его из других вариантов яркими языковыми оборотами и сюжетными подробностями»[226]. Не в последнюю очередь благодаря работе Толстого народные сказки попали к советским детям в качестве основного чтения для дошкольников и младших школьников. А затем эти знакомые образы — от Колобка до Иванушки из сказки «Гуси-лебеди» — стали елочными игрушками. Выходили украшения и по сказкам «Теремок», «Царевна-лягушка», «Репка» и многим другим.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одна важная группа литературных сказок на елке — сказы Бажова (наборы «Каменный цветок», созданный З. З. Мартиросовой в 1955 году и «Серебряное копытце» художницы В. А. Ивановой 1956 года). Эта история началась с того, что 1935 году было принято решение выпустить сборник уральского фольклора, но оказалось, что от рабочих — не только определяющей для этого региона группы, но и ведущего класса Советского государства в целом — ни одного текста нет. Неудивительно — многие годы за настоящим фольклором, сказками и песнями (чем архаичнее, тем лучше), было принято ездить по селам, а частушки и побасенки заводских не считались аутентичным фольклором и почти не записывались. Именно тогда были опубликованы авторские литературные тексты Бажова, созданные на основе фольклорного материала. К середине 1950-х годов они были изданы и проиллюстрированы множество раз, и в итоге сложился канонический образ его героев. Однако елочные фигурки от него немного отступают. Например, в наборе «Серебряное копытце» с шапкой, полной самоцветов, стоит не Кокованя, а Дарёнка, кошка Мурёнка не «бурая», а белая, да и козлик из сказа, конечно, самец косули, а не детеныш домашней козы (за эту ошибку еще сам Бажов ругал художников).
Из личного архива Д. Радченко
Кстати, о животных: одним из источников вдохновения для авторов игрушек, изображающих лесных зверей, были «Лесная газета» и сказки В. В. Бианки. Самый характерный пример — сказка «Дед Мороз и Весна», где фигурируют такие постоянные спутники главного новогоднего персонажа, как заяц и медведь. Они — а еще белки, олени и лиса — сопровождают деда и на советских новогодних открытках, и на страницах детских журналов.
Еще одним ярким примером детской литературы на елке были, конечно, сказки А. С. Пушкина. Начиная с 1930-х годов актуализация культа Пушкина, определение его текстов как канонических для русской литературы (и даже празднование юбилея его гибели в 1937 году) было частью и симптомом смены национальной политики СССР. Курс на интернационализм, на преодоление «великорусского шовинизма» и на развитие языков и культур отдельных этнических групп сменился концепцией «дружбы народов», в которой РСФСР была отведена центральная роль[227]. Пушкин в советском каноне считался тем автором, который, по сути, создал литературный (и государственный!) русский язык, а его произведения сопровождали человека с колыбели. После Великой Отечественной войны культ Пушкина продолжал укрепляться, в частности масштабным празднованием в 1949 году 150-летнего юбилея со дня его рождения.
Выпуск елочных игрушек по мотивам сказок Пушкина не был приурочен именно к этим юбилейным празднованиям, но их герои оказались на елке одними из самых широко представленных литературных персонажей. Картонажные игрушки с ними появились еще до войны, а стеклянные были впервые выпущены в 1950-х годах. Об этом даже сообщалось в печати: «В нынешнем году фабрика выпускает новые игрушки. Среди них — фигурки персонажей пушкинских сказок о рыбаке и рыбке, о царе Салтане»[228]. Кроме того, создавали стеклянные игрушки по мотивам «Руслана и Людмилы» и «Золотого петушка».
Из личного архива Д. Радченко
Особенно яркие наборы были созданы по «Сказке о царе Салтане». Среди фигурок можно было найти Гвидона, Царевну Лебедь, остров Буян, царя, царицу, Ткачиху, Повариху и сватью бабу Бабариху. Каждый из этих персонажей заслуживает отдельного рассказа. Например, Повариха: аналогичный этой елочной игрушке образ среди иллюстраций к сказке найти невозможно. Все художники изображали ее в кокошнике (что логично — Пушкин нигде не пишет, что сестры царицы были замужем, следовательно, женский головной убор им не был положен) и безо всяких атрибутов. Но елочная «Повариха» изображена так, будто только что вышла из кухни в заводской столовой: с закатанными рукавами, гигантским половником и в гигиеничной косыночке или чепчике с вышивкой (хотя в каталоге есть варианты той же фигурки 1955 года в кокошнике). Неудивительно, что в рецензии Художественно-технического совета этот яркий образ был горячо одобрен[229]. Другая очень любопытная игрушка этой серии — «Царица», которая выпускалась в двух вариантах. Небольшое изменение стеклодувной формы привело к тому, что в одном варианте Царица была изображена в кокошнике, видимо перед свадьбой с царем, а в другом — в платке, уже замужней. «Князь Гвидон» тоже вышел в двух версиях. Первый, созданный в 1954 году по разработке художницы Е. Е. Борисовой, в длинном кафтане XVII века и наброшенном на плечо плаще, стоит по колено в морской волне. А второй, придуманный Ю. Н. Кузьминой в 1955-м, — уже в коротком одеянии, как на иллюстрации В. Н. Курдюмова.
Из личного архива Д. Радченко
Был и еще один персонаж — «Богатырь», или «Дядька Черномор». Богатырь был не просто героем эпических сказаний, а и важным персонажем советского национального дискурса: неслучайно он часто фигурировал на открытках в честь Дня Победы или Октябрьской революции, на советских плакатах и в политической сатире. Подразумевалось, что он одновременно воюет на двух фронтах: международном (против человеческих врагов) и идеологическом. Фигурка елочного богатыря проработана довольно детально: виден бахтерец (кольчато-пластинчатый доспех) с длинным подолом, шлем с ребрами жесткости и стрелкой-наносником, меч, красные сапоги и красные же штаны и рубаха. Этот собирательный образ, где разные элементы принадлежат периодам от XIV до XVI века, сложился благодаря императорским оружейным коллекциям, художникам В. М. Васнецову, И. Я. Билибину, создателям оперных костюмов, многочисленным иллюстраторам и, конечно, кино: характерный пример такого рода — фильм «Илья Муромец» (реж. А. Л. Птушко, 1956). Именно таким Богатырь воспроизводился в советском изобразительном каноне.
Еще один важный источник елочных образов — басни И. А. Крылова, с детства знакомые советским школьникам. Но из более чем двухсот его басен игрушками проиллюстрированы только несколько: «Обезьяна и очки», «Квартет», «Кот и Повар», «Волк и ягненок». «Квартет», например, был очень популярен в массовой культуре и изображался не только в детских книжках, но и в статуэтках и даже на прикроватных настенных ковриках. Картонажи, где персонажи больше всего похожи на знаменитые рисунки В. А. Серова, выпускала ленинградская артель «Промполиграф» с 1939 года[230] — осел и мартышка со скрипками, козел с альтом, медведь с контрабасом и березка, на которой сидит Соловей (хотя в басне упоминается не березка, а липка). У этих детально раскрашенных картонных игрушек была подставка — их можно было и повесить на елку, и разыграть с ними басню на столе.
Еще интереснее история «Кота и Повара». Кажется, одной из причин ее востребованности был интерес к этой басне Плеханова и Ленина, которые цитировали ее в обсуждениях воспитания масс после прихода к власти: «Чем больше в практической части нашей программы проявляем мы “доброты” к мелкому производителю (напр[имер], к крестьянину), тем “строже” должны быть к этим ненадежным и двуличным социальным элементам в принципиальной части программы, ни на йоту не поступаясь своей точкой зрения. Вот, дескать, ежели примешь эту, нашу, точку зрения, — тогда тебе и “доброта” всякая будет, а не примешь, — ну, тогда уже не прогневайся! Тогда мы при “диктатуре” скажем про тебя: там нечего слов тратить по-пустому, где надо власть употребить…»[231] В ходе Великой Отечественной войны вспомнили и о втором, патриотическом, смысле басни, которая, как считается, высмеивала попытку Александра I отговорить Наполеона от войны. Тут речь зашла о необходимости «энергичных действий против вторгшегося врага»[232] вместо попыток его увещевать. Так Повар и его кот Васька стали постоянным забавным напоминанием о том, как советский человек должен относиться к врагам и вредителям — внешним и внутренним. Этих персонажей тоже изображали на самых разных предметах обихода: статуэтках, спичечных коробках, обертках шоколада, но на художественное решение картонажа повлиял, скорее всего, выпущенный в 1949 году диафильм «Басни».
Из личного архива Д. Радченко
В елочных игрушках было воплощено и множество персонажей из произведений Корнея Чуковского. Самый занятный среди этих героев — Крокодил Крокодилович. Он появился не на пустом месте: песенку про большую крокодилу (которая «по улицам ходила, увидела француза и хвать его за пузо») распевали десятилетиями. Песенку на стихи Н. Агнивцева («Удивительно мил // Жил да был крокодил — // так в четыре аршина, не более!») тоже очень любили. А уж строки Чуковского про Крокодила Крокодиловича были культовыми: их в 1920-е знали абсолютно все дети, от пионеров до беспризорников, и многие взрослые. В 1927 году даже вышел мультфильм «Сенька Африканец», где главным героем был все тот же в целом корректный, но вспыльчивый Крокодил, которому мальчик Сенька со множеством приключений помогал добраться до дома, до Африки.
Интересно, что Крокодил Крокодилович — самый «елочный» персонаж после Деда Мороза. Дело в том, что сказку о нем в 1928 году «репрессировали» одновременно с елкой, в частности именно из-за того, что она там упоминается в качестве подарка от Крокодила его крокодилятам: «Вот вам елочка душистая, зеленая // Из далекой из России привезенная, // Вся чудесными увешана игрушками, // Золочеными орешками, хлопушками»[233]. Чуковский пытался оправдаться, утверждая, что елка главного героя и его детей — это воплощение веселья и религиозного содержания в ней нет, но все было тщетно. И только в 1935 году (и снова почти одновременно с елкой!) Крокодила реабилитировали.
Из личного архива Д. Радченко
Вторая поэма Чуковского, которая оказалась представлена на елке во множестве вариантов — в виде и ватных игрушек, и стеклянных, и картонажей, — это «Айболит». Такой набор выпускали на нескольких фабриках, но самым известным был созданный художницей Ю. Н. Кузьминой в 1956 году. В него входили сам Айболит, попугай Карудо с ватой, сова Бумба с микстурой, утка Кика с рыбьим жиром и безымянный зайчик. Примечательно, что в самой поэме Чуковского всех этих зверей нет — они появились только в фильме 1938 года режиссера В. Немоляева. Круглые очки Айболита появились благодаря ему же (как и в мультипликационной трилогии Л. Амальрика и В. Полковникова).
Из личного архива Д. Радченко
А что же зарубежные авторы? Например, творчество французского литератора Шарля Перро было представлено на елке несколькими игрушками по мотивам обработанных им народных сказок: во-первых, украинские фабрики выпускали «Золушку». Во-вторых, в течение всего советского периода выходило огромное количество ватных, стеклянных и картонных украшений, изображавших Кота в сапогах (о чем уже говорилось выше), не в последнюю очередь потому, что его костюм был очень востребован на новогодних карнавалах и он стал ассоциироваться с елками.
А еще в течение долгого периода выпускалась «Красная Шапочка» Л. А. Чистякова, созданная не позднее 1956 года. У этой игрушки была особенность: дело в том, что народную сказку пересказывали и Перро, и братья Гримм, но на иллюстрациях советских художников платьице и собственно шапочка у девочки скорее немецкие (во французской версии на иллюстрациях у нее не шапочка, а красный плащ с капюшоном). В мультфильме «Петя и Красная Шапочка» (реж. Е. Н. Райковский, Б. П. Степанцев, 1958) пионер виртуозно имитирует этот устойчивый и знакомый всем образ, чтобы провести волка. Именно так выглядели и детские карнавальные костюмы Красной Шапочки, поэтому в елочной игрушке советская девочка могла легко узнать не только героиню сказки, но и саму себя.
Из личного архива Д. Радченко
Наконец, еще один очень «елочный» автор — это Джанни Родари. Италия в то время, когда создавался блок соцстран, рассматривалась в Союзе как потенциальный форпост советских идей в буржуазном окружении. В 1952 году Родари в составе итальянской коммунистической делегации приехал в СССР и познакомился с Маршаком, а тот увидел в нем автора, которого давно искал. Маршак любил Италию и ее народное творчество и мечтал о тексте для детей, который использовал бы этот потенциал, поэтому Родари, с его изумительным слогом, фантазией и коммунистической моралью оказался очень кстати. Маршак не ошибся: книжка была одобрена властями и стала востребована многими поколениями детей. В 1950-е годы она приобрела оглушительную популярность: книгу про Чиполлино читали почти все дети, а в честь Джанни Родари называли пионерские отряды. В «Пионерской правде» за 15 декабря 1959 года именно этот персонаж зажигает звезду на елке.
Чиполлино вместе с друзьями в виде стеклянных игрушек попали и на советскую елку. Самые ранние и самые известные игрушки по мотивам сказки Родари, созданные в 1957 году для ленинградской артели «Культигрушка» художницами К. А. Воиновой, Н. А. Барышевой, Т. И. и Е. В. Королевыми, продавались и набором, и поштучно, поэтому одни из них оказались более массовыми, а другие — более редкими. Среди персонажей были представлены сам Чиполлино, а также Вишенка, синьор Помидор, доктор Мухомор, пес Мастино, полицейский Лимончик, профессор Груша, барон Апельсин, Крот, Тюлень, сапожник Виноград, адвокат Горошек, Земляничка, Редисочка, мистер Моркоу, Лук Порей, Фасолинка, доктор Каштан, собака Держи-Хватай, Мышь-Долгохвост, Чиполлоне и Медведь.
Из личного архива Д. Радченко
Визуально эти игрушки отчасти опирались на рисунки В. Сутеева в первом издании сказки на русском языке (1955). Совершенно так же, как в книжке, выглядели, например, полицейский Лимон в остроконечной шапке и зубоскал Тюлень. Сам Чиполлино тоже был срисован с сутеевского образа почти «дословно», вплоть до синего цвета штанов (для сравнения, на открытках по мотивам сказки, созданных Е. Галеем, Чиполлино одет в штаны из листьев). Однако в этой фигурке есть забавная особенность: на рисунке Сутеева у Чиполлино длинные штаны на помочах, скорее даже рабочий комбинезон, а вот елочную версию нарядили в короткие штанишки, подчеркнув тем самым, что он еще ребенок (такая одежда в 1950-х была характерным признаком дошкольника и даже младшего школьника). В Чиполлино, как и в других елочных персонажах, ребенок должен был узнавать самого себя.
Елочные украшения, изображающие современную технику и персонажей, появились не в СССР, а гораздо раньше. Cохранились, например, дрезденские картонажи конца XIX — начала XX века в виде очень детализированных дирижаблей, паровозов и паровых катеров. Неудивительно, что, как только елка была «легализована» в Советском Союзе и перед ней были поставлены важные задачи по воспитанию детей и созданию образа не просто счастливого, а именно советского детства, возник запрос и на игрушки, которые не отсылали бы к прошлому, а рассказывали о сегодняшнем дне Страны Советов, готовя ее маленьких граждан ко взрослой жизни. Вот, например, журнал «Игрушка» сетует в 1937 году: «Вата и картонаж использованы совершенно недостаточно. Разве нельзя было дать наши прославившиеся пароходы, ледоколы и исторические самолеты из картона, красноармейца, краснофлотца, пограничника, летчика, милиционера, северную станцию и многое другое из ваты? Жизнь Красной армии и колхозов, их техника и достижения — это ли не благодарные темы? К сожалению, они остались неиспользованными. Консерватизм наших игрушечников (производственников и торговцев) приводит к вопиющему противоречию с теми задачами, которые на этих людей возложены»[234]. В зависимости от задач конкретного периода, елочные игрушки рассказывали о военном деле или борьбе за мир, покорении Арктики и космоса, успехах сельского хозяйства и спорта, развитии транспорта, профессиях советских людей.
В этом перечне, пожалуй, больше всего бросаются в глаза игрушки на военную тематику. На протяжении десятилетий именно на них прежде всего обращали внимание и иностранные наблюдатели: от американской разведки, которая в 1940-е годы писала о том, что на советских елках висят пушки и пистолеты, до коллекционерки Ким Балашак, которая в 1990-х стала собирать советскую елочную игрушку, потому что заметила ее идеологическую составляющую. Такие украшения действительно стали появляться в 1930-х годах. В этот период СССР активно готовился к войне, а в задачи педагогов входило воспитание будущих солдат: «Задача оборонной игрушки — заинтересовать ребенка делом защиты Советского Союза, укрепить и развить в нем любовь к военному делу, к нашей героической Красной армии»[235].
В положении о конкурсе Мосгоркультигрушсоюза указывалось, что «оборонная игрушка… должна отражать современные виды вооружений; желательно иметь отзывы военных специалистов»[236], поэтому такие фигурки, как правило, были довольно реалистичны. Того же самого требовал в одном из выпусков журнал «Игрушка»: «Производственники должны учесть интерес советских детей к авиации и дать им технически грамотные игрушечные самолеты всех основных классов… <…> Каждую такую авиационную игрушку следует выпускать с соответствующим “вооружением”, памятуя о том, что военный самолет предназначен решать определенные огневые задачи, а не просто летать для собственного удовольствия»[237].
Из личного архива Д. Радченко
Елочных игрушек в виде техники, военной и не только, производилось довольно много: артели снабжали елочные базары танками, бронеавтомобилями, пулеметами, пистолетами, а также тракторами, паровозами, легковыми машинами. В основном это оказывались картонажи: во-первых, они были легче в производстве и логистике, а во-вторых, позволяли создать высокий уровень детализации и таким образом изобразить не «машину вообще», а конкретную модель техники. Например, на картонажном паровозе «Иосиф Сталин» хорошо видны расположение дисковых колес (осевая схема 1–4–2) и оформление корпуса. Именно такие паровозы строили на Ворошиловградском заводе в 1937–1939 годах.
Как ни странно, самолеты для елки выпускались редко, и те — крайне обобщенные (например, это могли быть деревянные модели или монтажные игрушки из стеклянных бус). А вот дирижаблей на елке было очень много — и не случайно: их эпоха длилась целых сорок лет. В 1924 году Ленин сказал: «У нас будут свои дирижабли», и эта фраза стала руководством к действию: дирижабли в СССР действительно появились. Однако массовый расцвет интереса к дирижаблям пришелся на конец 1920-х — начало 1930-х. В этот период произошло сразу несколько значимых событий. В 1928 году — спасение советским ледоколом «Красин» потерпевшей крушение в Арктике экспедиции Нобиле, которая планировала добраться до полюса на дирижабле «Италия». А в 1930-м в Москву прилетел гигантский немецкий дирижабль «Граф Цеппелин», годом ранее совершивший кругосветное путешествие. Автор стихотворений для детей Нина Саконская посвятила этому визиту поэму «Песнь о дирижабле», в которой были такие строки: «Мы сами построим точно такой же // А может, и лучший // Свой дирижабль!»[238] Они оказались пророческими: в 1931 году было создано предприятие «Дирижаблестрой», которое стало системно выпускать мягкие и полужесткие дирижабли «СССР-В6». Наконец, в 1937 году советский дирижабль совершил рекорд беспосадочного перелета.
Конечно, газеты, публицистика, картины знаменитых художников и детская литература тут же запестрели изображениями этих огромных воздушных судов. Появились они и на елке в виде стеклянных игрушек и картонажей ленинградских производителей — артели «Промполиграф» и Первой картонажной фабрики. Чтобы подчеркнуть советское происхождение дирижаблей, на елочных игрушках присутствовала звезда и надпись «СССР». Хотя сами дирижабли несколько утратили популярность после крушения 1938 года, когда дирижабль «СССР-В6», спешивший на помощь папанинцам, врезался в поверхность земли недалеко от Кандалакши, такие елочные игрушки продолжали выпускать даже после Великой Отечественной войны. Этому способствовала и форма дирижабля — технологически выдуть его из стекла проще, чем, например, танк.
Среди военных или милитаризованных персонажей самыми заметными на елке были красноармейцы и парашютисты из картона и ваты. Пропаганда и развитие парашютного спорта как армейского резерва с 1931 года поддерживались на государственном уровне. Чтобы привлечь к нему молодежь, по всей стране создавались авиаклубы и специальные станции, и даже в московском ЦПКиО стояла вышка, с которой можно было прыгнуть с парашютом. Они изображались на полотнах художников, плакатах, марках, открытках и, конечно, воплощались в елочных игрушках.
Они были очень разными — от крупных, которыми можно было даже играть, до крошечных, с ноготь, парашютистов для елки-«малютки», от детализированных картонажей, на которых видно каждую стропу, до обобщенных фигурок из синельки или ваты; среди последних было почти портретное изображение женщины-парашютистки. Парашютный спорт на елке пропагандировали и звери: медведь, белка и лиса с парашютами.
Одним из военных персонажей на елке был знаменитый пограничник Никита Карацупа, задержавший вместе со своей собакой Индусом (по политическим соображениям переименованным в Ингуса) сотни нарушителей государственной границы. Эту игрушку выпустила в 1938 году московская Фабрика настольных игр и елочных украшений № 10, правда, в печати она называлась просто «пограничник с собакой». В советской пропаганде Карацупа был воплощением погранслужбы: о нем писали, его изображали в газетах и журналах, на плакатах, в книгах для детей, в скульптуре, фильмах и не только. Считается, что даже фигура пограничника на станции метро «Площадь Революции» в Москве (открыта в 1938 году) изображает как раз Карацупу и Ингуса.
Ингус был не единственным «военным» животным среди елочных игрушек — кроме него, выпускалась и собака-санитар. В войсках собак стали использовать для поиска и переноски раненых еще в XIX веке, но, кажется, только в СССР сложилась практика воспитания служебных псов гражданскими лицами, в том числе школьниками, — это было буквально всенародное дело. Обычно на такую роль выбирали овчарок: сильных, выносливых, обучаемых, ставящих работу выше своих собачьих потребностей. Вот такими они и вошли в пантеон елочных героев: с санитарной сумкой на спине, готовые спасать и защищать раненых.
Из личного архива Д. Радченко
Были на елке и представители совершенно обычных, мирных профессий. Так, в 1930–1950-х годах среди них оказались медсестра, официантка, работница фермы, свинарка. Проблема с их изображением заключалась в том, что многие просто не имели однозначно опознаваемых атрибутов. Если врача и медсестру было достаточно пометить красным крестом, а колхознице дать в руки поросенка или бидон для молока, то создать водителя, строителя или инженера оказалось довольно сложно. В итоге «военные» елочные игрушки остались самыми выразительными.
Голубь — одна из самых интересных птиц на елке, потому что представляет собой еще и символ борьбы за мир. В СССР почти в каждом дворе была голубятня, разведением птиц увлекались и дети и взрослые, и государство их поддерживало. Это было не просто хобби: до и во время Великой Отечественной войны голуби рассматривались как эффективная резервная система связи. В 1941-м московские подростки и взрослые сдавали почтовых голубей из своих голубятен на нужды армии. Так что голубятники в Советском Союзе, с одной стороны, воспринимались как чудаковатые бездельники, которые только и делают, что «гоняют голубей», а с другой — как люди, ведущие стратегически важную работу.
После войны голуби стали востребованы в символических праздничных ритуалах. История эта началась в 1949 году, когда в Париже и Праге прошел Первый Международный конгресс сторонников мира. На нем был принят манифест, призывавший к борьбе за мир, а по его следам создали Всемирный совет мира. Целью движения было предотвращение Третьей мировой войны и разоружение, а его символом стал голубь с оливковой ветвью в клюве, нарисованный Пабло Пикассо. Призывом «Мир миру!» писатель Илья Эренбург закончил свое выступление на конгрессе, а с мая 1951 года в советской печати лозунг появился в форме «Миру — мир!».
Самый яркий выпуск голубей состоялся во время Фестиваля молодежи и студентов. К нему готовились всем Союзом; голубеводы разного возраста — от пионеров до сотрудников предприятий и институтов — выращивали и тренировали птиц. Как пишет Алексей Козлов, во время фестиваля «вся Москва была завешана эмблемами, плакатами, лозунгами, изображениями Голубя Мира Пабло Пикассо, гирляндами, иллюминацией»[239]. А на открытии фестиваля на Центральном стадионе имени Ленина в Лужниках было выпущено 40 тысяч белоснежных красавцев. Впоследствии голубей стали выпускать в небо по самым разным поводам — в честь Олимпиады, выпускного, других праздников.
В результате голубь стал самой узнаваемой эмблемой мира — самого важного новогоднего пожелания периода холодной войны. Вот, например, в стихотворении из «Пионерской правды»: «Новый год // Влетает в зал с разбега, // Щурится в прожекторном луче. // И сидит // живым комочком снега // Голубь мира // На его плече!»[240] А в виде елочной игрушки он встречается и сам по себе, и как символ мирного неба: на фоне земного шара, с надписью «Миру мир».
Из личного архива Д. Радченко
Самый зимний праздник, конечно, ассоциировался в СССР не только с елкой и мандаринами, но и с холодом и снегом — а где может быть холоднее, чем на севере? Такая ассоциация в советской елочной игрушке оказалась удачно поддержана государственной политикой освоения Арктики, а позже — Антарктики. Стратегические военные, промышленные и торговые интересы страны предполагали покорение высоких широт, поэтому уже в 1920-х годах Советский Союз вернулся к прерванным во время революции и Гражданской войны исследованиям: в 1925 году был создан Научный институт исследования Севера. В Арктику постоянно отправлялись длительные экспедиции, шла колонизация острова Врангеля и Земли Франца-Иосифа, куда почти каждый год совершались рискованные перелеты и зимовки, которые широко освещали в печати. В 1932 году знаменитый полярник О. Ю. Шмидт прошел за одну навигацию Северный морской путь, а в 1934 году произошло знаменитое спасение экипажа и пассажиров затертого во льдах парохода «Челюскин». В 1937-м первый в мире беспосадочный перелет через Северный полюс совершили советские летчики В. Чкалов и М. Громов, и в том же году открылась первая в мире дрейфующая исследовательская полярная станция «Северный полюс» под руководством Ивана Папанина. Параллельно шли и менее громкие открытия месторождений, экспедиции, строительство поселков и городов в Арктике, тоже овеянные героической романтикой. Для человека 1930-х годов Арктика была почти тем же, чем для человека 1950–1960-х — космос: далекое, суровое, но стратегически важное ледяное и безжизненное пространство, покоренное советским летчиком.
Портреты полярников, маршруты их переходов, истории зимовок наполняли страницы газет и журналов, а чествования героев-«челюскинцев» и «папанинцев» шли по всей стране. Даже дети играли в полярников. Например, в марте 1937 года газета «Пионерская правда» объявила конкурс-игру «По Северному морскому пути»: нужно было придумать себе ледокол и стать его «капитаном», а потом день за днем вести его вахтенный журнал и карты, как если бы ледокол шел по Севморпути. Игра длилась более полугода, и свои работы на конкурс прислали свыше 7000 человек[241].
Неудивительно, что артели стали создавать елочные игрушки на тему освоения Арктики. Сегодня самая известная из них и достаточно редкая — это ватная игрушка «Дрейфующая станция “Северный полюс”», разработанная Л. В. Старовойт (артель «Елочная игрушка»). Она очень точно воспроизводит знакомый по газетным фотографиям и зарисовкам облик полярной станции, и тем не менее при создании подверглась жесткой критике за несобранность и грубость художественного решения[242].
Из личного архива Д. Радченко
Еще одна знаменитая игрушка — шар с изображением ледокола «Красин». Его тоже знали все: в 1928 году он спасал потерпевшую крушение в Арктике экспедицию Умберто Нобиле, а его силуэт оказался растиражирован буквально на весь мир. Из всех пошедших на помощь участникам экспедиции на дирижабле «Италия» кораблей только «Красин» смог пройти через тяжелые льды и в итоге принять команду Нобиле на борт. Для СССР экспедиция, впрочем, была не просто гуманитарной — это был еще и способ заявить о правах на торговые пути Арктики. Менее известно, что на обратном пути «Красин» принял участие в еще одной спасательной операции, придя на выручку немецкому океанскому лайнеру Monte Cervantes, который потерпел крушение не из-за штормов и ураганов, а из-за простого человеческого любопытства: этот огромный корабль получил пробоины, потому что пассажиры уговорили капитана подойти поближе к Шпицбергену, чтобы понаблюдать за спасением Нобиле и в итоге лично познакомились с героической командой «Красина».
Тему полюса и фронтира продолжает одна из самых героизированных фигур 1930-х — 1950-х годов — полярный летчик (он же «Зимовщик») из набора «Арктика» (худ. Ю. Н. Кузьмина, 1958). Именно пилоты были главными героями освоения Арктики в 1930-х годах. А потом началась война, и полярные летчики опять оказались на передовой. После Великой Отечественной войны стратегическое военное значение полярной авиации упало из-за развития ракетного вооружения, зато повысилось хозяйственное: именно самолеты снабжали северные поселения необходимыми запасами. Благодаря постоянной востребованности в фотографиях, иллюстрациях и кино потихоньку выкристаллизовался образ полярного летчика: летный шлем или шапка с длиннейшими ушами, теплая куртка, унты, героическая стать. Любопытно, что реальные герои оказались здесь плечом к плечу с вымышленными: Саня Григорьев из приключенческого романа Вениамина Каверина «Два капитана» был, пожалуй, не менее знаменит, чем иные герои Арктики, а Иван Мартынов из фильма «Цирк» — чем сам Иван Папанин.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одним воплощением Арктики и Приполярья были северные народы — прежде всего ненцы, с которыми по мере изучения природных ресурсов этой территории и строительства городов в 1950-е годы сталкивались все чаще. Они олицетворяли Север и на открытках, и в елочной игрушке, причем и ватной, и стеклянной. Местные народы, наряду с оленями, северным сиянием, чумами или ярангами, символизировали не только «северность». Одна из важных идей государства заключалась в вовлечении северных народов в общий советский контекст, во внедрении в тундру прогресса и образования. Поэтому на открытках представителей северных народов часто изображали на фоне строящихся арктических городов, нефтяных вышек и даже перекликающимися с космонавтом на Луне: традиционный уклад кочевников сопоставлялся с достижениями советских технологий.
Одним из посланников социализма оказалась и сама елка. В «Пионерской правде» от 27 декабря 1955 года был опубликован рассказ-воспоминание о том, как много лет назад русский учитель и ненецкий школьник поехали на оленях за «первой ненецкой новогодней елкой». Елку благополучно доставили, несмотря на все трудности, и украсили самодельными игрушками из цветной глины и других подручных материалов: «С детским любопытством смотрели старые ненцы на маленьких оленей, собак и куропаток, сделанных из липкой оттаявшей глины, на блестящие медные пуговицы, на большую красную бумажную звезду»[243].
Из личного архива Д. Радченко
Конечно, на советской елке присутствовал и животный мир высоких широт. С самым большим сухопутным хищником Арктики, белым медведем, люди сталкивались издавна, но во время активного освоения северного фронтира при советской власти эти встречи происходили куда чаще. Неудивительно, что это животное стало еще одним воплощением севера: поначалу — грозного и опасного, позже — освоенного и потому не страшного, а дальше и вовсе привычного и свойского. В изобразительном искусстве эта динамика отразилась изменением его образа: натуралистичные выразительные профили хищника потеснились, уступив место смешным антропоморфным медведям на задних лапах. Мишка стал воображаемым брутальным другом не менее брутального моряка и летчика. Так, одна из популярных елочных игрушек 1930-х годов изображает белого медведя на лыжах, несущего ранец с надписью «Полярная почта».
На концерте в честь встречи папанинцев Сергей Образцов выступил с куклой — белой медведицей, которая уже совсем трогательно пела романс, прощаясь с покинувшим льдину Папаниным: «Вернись, я все прощу, Па-па-па-па-папанин! // Мне холодно на льдине без тебя!!!»[244] А отсюда было недалеко и до совсем безобидных милых медвежат — в 1969 и 1970 годах вышли мультфильмы «Умка» и «Умка ищет друга», которые окончательно закрепили представление о белом медведе как о симпатичном и умном животном. Уже в позднесоветский период орловская фабрика елочных игрушек выпустила набор «Мишки» из пенополистирола, где была представлена целая компания белых медведей с музыкальными инструментами и не только.
Из личного архива Д. Радченко
Пингвины на елке тоже завелись неспроста. До войны их, как ни странно, изображали в журнальных иллюстрациях не только на Южном, но и на Северном полюсе, рядом с моржами и белыми медведями — в массовом сознании они устойчиво ассоциировались со снегом и холодом высоких широт. Пингвин воспринимался как существо забавное и доброе — в СССР был очень популярен диснеевский мультфильм «Странные пингвины» (1934), один из немногих, которые попали на советский экран. А с 1950-х годов эта птица оказалась еще и воплощением новой победы СССР над неприветливым, пустынным, ледяным простором, только на сей раз Антарктики. В феврале 1956 года была торжественно открыта первая советская антарктическая станция «Мирный», а прямо рядом с ней располагалась колония императорских пингвинов.
В итоге у ледяного фронтира 1960-х годов оказалось на редкость дружелюбное пингвинье «лицо»: про их взаимодействие с людьми писали книжки, рисовали карикатуры. В 1964 году даже появилась вот такая песня про цивилизационную силу полярных станций (музыка В. В. Купревича, слова А. С. Горохова):
Словом, в Антарктиде пингвины, за неимением других местных жителей, выполняли классическую колониальную роль «дружелюбных туземцев», которые с удовольствием поздравляют советских товарищей с Новым годом и учатся у них модным практикам. Конечно, они немедленно появились и на елке, и на новогодних открытках, где эстафету им передал белый медведь — символ арктического фронтира 1930-х и географический антипод. Самые известные и распространенные елочные пингвины на прищепках были созданы как раз в начале 1960-х, когда антарктические экспедиции оказались на гребне общественного интереса.
Из личного архива Д. Радченко
Новый год — праздник радостного ожидания будущего, поэтому новогоднее украшение должно было демонстрировать соприкасающиеся в праздновании временные слои[246]: сакральное прошлое (выраженное, например, в игрушках на тему литературной классики), настоящее (в виде современной техники) и будущее. С конца 1950-х годов таким воплощением будущего стало завоевание Советским Союзом космоса, происходившее фантастическими темпами. В 1957 году весь мир следил за полетом первого искусственного спутника Земли. Спустя ровно месяц на орбиту впервые вышел спутник с живым существом на борту — собакой Лайкой, чьи портреты наводнили газеты и журналы. В 1959-м на орбите оказалась уже автоматическая космическая станция, были совершены беспилотное приземление на Луну и ее облет, впервые позволивший землянам увидеть обратную сторону. В 1960 году успешно приземлились после полета в космос четвероногие космонавты Белка и Стрелка, а в 1961-м космос наконец был покорен человеком — состоялся знаменитый 108-минутный полет Юрия Гагарина. В 1963 году в космосе впервые оказалась женщина, Валентина Терешкова, а в 1965 году советский космонавт Алексей Леонов вышел в безвоздушное пространство. Каждое из этих достижений транслировалось через все доступные средства информации — от радиопередач и киножурналов до детских книжек. Выпускалось огромное количество товаров космической тематики: лампы, шкатулки, галстучные зажимы, духи, конфеты и многое другое. Даже знаменитое кафе-мороженое на улице Горького в Москве (ныне — Тверская) переименовали в «Космос», и оно стало предлагать ассортимент с соответствующими названиями. Костюмы космонавтов стали привычными на детсадовских и школьных карнавалах. Казалось, что не сегодня-завтра на Луне будут построены не только станции, но и целые города и, как пелось в фильме «Мечте навстречу» (реж. М. Ф. Карюков, О. Л. Коберидзе, 1963), «на Марсе будут яблони цвести»[247].
На елке космическая тематика, с ее уникальным сочетанием культа научно-технической рациональности и надежды на чудо полета к звездам, оказалась как нельзя более кстати. В ассортименте елочных игрушек появились фигурки, изображающие космическую технику, а позже и космонавтов. Не оставались в стороне и детские журналы: например, в 1962 году декабрьский выпуск «Мурзилки» предложил своим подписчикам-октябрятам украсить елку самодельными игрушками в виде солнца, планет Солнечной системы и главное — склеенной по предложенной выкройке ракетой, «населенной» представителями всех пятнадцати союзных республик.
Из личного архива Д. Радченко
Сложность заключалась в том, что космическая тематика потребовала от игрушки — объекта в известной степени рукодельного и традиционного — изображения максимально передовых технологий: «Вот это уже пахнет космосом. Я бы внес предложение: игрушки, посвященные космосу, утвердить с одобрением. Сделано художественно, декоративно, это находка, и кроме того, применена технологическая новинка — формовые элементы представляют монтажную игрушку»[248]. Поэтому на елке космические аппараты, как правило, представляют собой округлые обтекаемые объекты в технике формовки или свободной выдувки, иногда с добавлением монтажных элементов. Сверкание стекла елочных ракет, особенно посеребренного, создавало ассоциации с техническими объектами из металла и, что особенно интересно, с техникой будущего — в фантастических фильмах этого периода именно так изображали предметный мир завтрашнего дня.
Из личного архива Д. Радченко
Большое количество образцов было предложено сотрудницей НИИИ Л. Г. Зиновьевой. Уже в 1961 году она вынесла на обсуждение игрушки «Спутник-1», «Спутник-2», «Спутник-3», «Ракета» для большой елки[249]. В 1969-м получила одобрение и поступила на производство серия картонажей, разработанная ею для Осташёвской фабрики игрушек, в которую входили среди прочего космонавт с флагом на Луне и космическая станция «Союз»[250]. Для той же фабрики художницей были разработаны картонажи «Солнце», «Земной шар», «Сатурн», «Спутник-1», «Спутник-2» с собакой, «Спутник-3», «Космонавт в ракете», «Космонавт на Луне». Интересно, что, несмотря на провал программы лунного первенства (американские астронавты высадились на Луне в июле 1969 года), в коллекцию вошли два изображения космонавтов на Луне: один — приветственно машущий рукой, а второй — с Красным Знаменем. Луну как физический объект в этих картонажах замещал традиционный сказочный месяц. Московский завод елочных украшений выпускал по эскизам Зиновьевой набор шаров «Космос-2» с изображениями звезд и комет[251]. В 1960–1970-е гг. фабрики производили цветной картонаж с двумя формами ракет (с космонавтом в иллюминаторе и без) и фигурой космонавта, а также большое количество выдувных и монтажных спутников и ракет, фигурок космонавтов самых разных размеров на прищепках и подвесах.
Из личного архива Д. Радченко
Отдельную группу елочных украшений составляли изображения небесных тел. В 1930-х годах производились в основном картонажи в виде месяца или луны с человеческими лицами. Это был очень традиционный прием, почерпнутый художниками со старинных открыток (а иногда, по-видимому, и дореволюционных штампов). К 1960-м годам в елочной игрушке сложилось два варианта представления далекого космоса. Во-первых, планеты и звезды продолжали изображать в антропоморфном виде. Чаще всего это были сказочные Солнце и Месяц Месяцович, будто срисованные с русского лубка. Но присутствовал среди них и замечательный картонаж, изображающий улыбчивую Землю в веселенькой косыночке: благодаря космическим технологиям и сделанным со спутников и космических станций снимкам наша планета впервые в истории человечества стала ощущаться как маленькая, обозримая и такая «домашняя» на фоне бескрайних просторов Вселенной.
Из личного архива Д. Радченко
Во-вторых, производились абстрактные, но все же узнаваемые за счет дополнительных знаковых элементов украшения с изображением планет (Сатурн обозначался кольцами, Земля — сеткой меридианов и параллелей). А в одной интересной стеклянной игрушке, изображающей Луну, сочетались сразу два «лунных» образа — традиционный и «космический». Она представляла собой изображение испещренного кратерами планетоида, на который нанесен шестиугольник, и в этот же объем было вписано традиционное изображение полумесяца. Но что же это за загадочный шестиугольник? В тот период его узнавали все: это один из 72 фрагментов шарообразного вымпела с изображением герба СССР, запущенного на Луну в ракете «Луна-1» в 1959 году. Эти фрагменты, разлетевшиеся по лунной поверхности, были призваны обозначить права Советского Союза на Луну, и поэтому изображения спутника Земли, украшенного такими шестиугольниками, наводнили открытки и журналы.
Наконец, в 1991 году фабрика «Иней» выпустила набор шаров «Знаки зодиака». В СССР зодиак был востребован в качестве новогоднего символа с середины 1970-х годов как изображение круга всего года — например, на открытках. Примерно в то же время появились кустарные календарики и открытки с гороскопами, а вернее, с описанием характеристик людей, которые под теми или иными знаками родились. Поэтому изображения зодиакальных символов постепенно стали знакомы и близки большому количеству людей и из символа космоса превратились в способ описания личности.
Поскольку космос ассоциировался со светом далеких планет и звезд, это не могло не привести к появлению тематических электрогирлянд. В конце 1960-х — конце 1980-х годов на заводах УССР (Киевский кабельный завод «Укркабель», завод «Красный Октябрь» в Одессе) выпускалась электрическая гирлянда «Космос», лампочки которой были заключены в плафоны из цветного полистирола, изображающие космические объекты: летательные аппараты (ракетоплан, «Спутник-1», «Спутник-3», спутник «Луна-3», космический корабль «Восток-1»), планеты и звезды (Солнце, Земля, Сатурн, Луна, опознаваемая по упомянутым фрагментам спутника)[252]. Набор деталей мог различаться в зависимости от производителя и даты выпуска (обычно на одной гирлянде из 18–20 лампочек было 5–6 разных плафонов), но само сочетание светящихся изнутри искусственных и естественных «небесных тел» сохранялось всегда. «Космические» названия имели и гирлянды «Астероид-М» и «Метеорит» с одинаковыми абстрактными «звездоподобными» плафонами.
Вопреки распространенному представлению о том, что елочные игрушки в виде кукурузы появились на елке как отражение кампании Н. С. Хрущева по внедрению «царицы полей» в сельское хозяйство, эта игрушка фигурировала на елке и до и после. Например, в 1941 году «кукурузу серебреную раскрашенную» выпускал колхоз «Новая жизнь»[253].
Самые интересные и необычные игрушки в виде кукурузы появились, конечно, на рубеже 1950–1960-х годов. Их немного: фигурка украинских производителей — ребенок с огромным початком в руках, две стеклянные кукурузины с человеческими личиками и одна такая же бумажная раскладная, изображающая кукурузу — героиню мультфильма «Чудесница». Откуда же взялся этот антропоморфный образ королевы (а позднее — «царицы») полей?
Удивительно, но его источником были Соединенные Штаты, откуда Хрущев, собственно, и почерпнул саму идею распространения этой культуры, причем даже в местах, совершенно для нее непригодных. В Америке образ антропоморфного «Короля-Кукурузы» (King Corn) появился в 1860-х годах и имел сугубо политический смысл: он «сместил» хлопок как основную сельскохозяйственную культуру во времена Гражданской войны и стал олицетворением победы северных штатов. Однако истоки этого образа сложились задолго до Войны Севера и Юга. Кукуруза в облике человека появилась в популярнейшей поэме Генри Лонгфелло «Гайавата», где герой борется с божеством, превращающимся после смерти в маис. Поэтому во второй половине XIX — начале ХХ века в США человекообразная кукуруза (в виде короля или индейского вождя) фигурировала и в карикатурах, и в рекламе. А на старинных фотографиях были запечатлены дети в карнавальных костюмах кукурузы.
Из личного архива Д. Радченко
В СССР такие рисунки тоже стали появляться в печати, на открытках и в книжной иллюстрации, с самого начала кукурузной кампании. А в 1957 году вышел мультфильм «Чудесница» о том, как кукуруза путешествует с юга на север. Там кукуруза пляшет и поет: «Я культура хлебная, я и ширпотребная!» Над увлечением кукурузой и ее «очеловечиванием» шутит и фильм «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен» (реж. Э. Г. Климов, 1964). Параллельно промышленность стала выпускать игрушки, напитки и даже одеколон под брендом «Королева полей». Также частью этой кампании стали девочки-кукурузы на советской елке.
Талисман XXII летних Олимпийских игр, проходивших в Москве, — Мишку — нарисовал один из самых известных советских художников-иллюстраторов Виктор Чижиков. Олимпийский Мишка стал звездой рубежа 1970–1980-х годов: его изображали на иллюстрациях в журналах, на плакатах, открытках, посуде, тканях, одежде и марках, продавали в виде статуэток и игрушек, в продаже появились даже формы для выпечки в виде олимпийского символа. Мишка стал героем мультфильмов — например, «Баба-яга против» (1979–1980). Мишка был очень любим, особенно детьми, но, конечно, ходили и анекдоты: «Отгадкой загадки “Где эта рожа появляется, там цены поднимаются” был ни в чем не повинный олимпийский символ»[254]. Чижиков, впрочем, никаких отчислений за тиражирование образа не получал, а на открытках художники и вовсе перерисовывали Мишку кто во что горазд.
Олимпийский Мишка прекрасно вписался в и новогоднюю символику. С одной стороны, он символизировал советские достижения (на этот раз спортивные), международный статус СССР как хозяина Олимпиады и олимпийскую дружбу людей всего мира. С другой, Мишка выглядел как ребенок с большой головой и большими глазами, не важный грозный медведь, а милый и домашний медвежонок, такое же воплощение будущего, как дети-космонавты. Чижиков даже нарисовал специально для «Пионерской правды» Мишку-космонавта — на фоне космической станции «Союз», в скафандре и с елочкой из звезд в лапе[255].
Другие художники не отставали. Медведи той или иной степени сказочности традиционно изображались на открытках как упряжка Деда Мороза или его друзья. В русле этой традиции Олимпийский Мишка стал спутником Деда Мороза (как до него космонавт), а иногда и основным персонажем открыток, со всей атрибутикой, которая обычно выдавалась Деду Морозу или мальчику Годовику: автомобилем, лыжами, елкой, подарками. А на одной открытке и вовсе была изображена символика новогодних поздравлений начала ХХ века: Мишка с рогом изобилия, из которого сыплются медали, летит на воздушном шаре. Конечно, появились и елочные игрушки — несколько вариантов из стекла и пенополистирола.
В одной из первых глав мы сказали, что елка — это несущая конструкция идеи счастливого советского детства: тема веселья была организующей концепцией советской жизни вообще и детства в частности. Поэтому на советской елке очень много игрушек, изображающих детей в самых разных обстоятельствах: от грудничка в одеяльце до пионера; от детей, которые катаются на санках, лыжах и коньках, до девочек со скакалками и на качелях.
Кроме того, и другие елочные персонажи часто изображались в виде детей: это были малыши в национальных костюмах, космонавты, бойцы Красной армии. Глядя на елку, ребенок должен был узнавать себя в героях, испытывать к ним симпатию и стремиться быть таким же, как они. Неслучайно художественно-технические комиссии часто требовали от художников, предлагавших елочные фигурки, «дать детское выражение» или «дать более детский типаж лица»[256]. Как пишет Алла Сальникова о детях на елке, «в елочной иерархии они занимали самые почетные места, потеснив и вытеснив оттуда взрослых… елочные дети и младенцы, с одной стороны, воплощали собой миф об уже существующем идеально счастливом советском детстве, а с другой, представляли собой некие показательные образцы, на которые следовало равняться и которым следовало подражать»[257].
Из личного архива Д. Радченко
Например, елочные космонавты (а какой советский ребенок не мечтал стать космонавтом!) по пропорциям напоминают детей: шлем создает иллюзию непропорционально большой головы, а скафандр — младенческой пухлости тела (такой облик еще называют неотеничным). Неслучайно потребители нередко принимали и принимают елочных космонавтов за детей в зимних комбинезонах с капюшоном. Однако некоторые елочные игрушки-космонавты и впрямь изображали детей. Так, в 1963 году вышел набор елочных украшений «Карнавал», разработанный Ларисой Зиновьевой. Среди других персонажей советского костюмированного бала (Чародей, Клоун, Снеговик) в его состав входил и малыш в костюме космонавта.
Из личного архива Д. Радченко
Успешное включение ребенка-космонавта в новогоднюю образность (и, соответственно, в ассортимент елочных украшений) связан с устойчивой идеей детства как обновления и будущего. В новогодних открытках как минимум с рубежа XIX — ХХ веков использовалось метафорическое противопоставление «старого» и «нового» годов при помощи изображения старика и молодого человека или маленького мальчика (хотя изредка их места занимали старуха и девочка). Обычно у них на одежде писали номер года — уходящего и наступающего. Эти два персонажа (буквально «старый» и «новый» год) наследовали рождественским образам святого Николая и младенца Иисуса, которые традиционно выступают источниками праздничных чудес и подарков[258].
Идею изображать Новый год в образе ребенка подхватила и советская визуальная культура. Малыш с номером года на груди, так называемый Годовик (это не значит, что его возраст составляет один год!), обычно фигурировал на открытках в паре с Дедом Морозом. Существовала и стеклянная елочная игрушка 1950–1960-х годов в виде Годовика в красном комбинезоне. Так, лозунг «Дети — наше будущее» буквально воспроизводился в новогодней атрибутике.
Начиная с 1960-х годов, когда космонавт стал главным культурным героем, в открытке, плакате и других визуальных материалах Годовика постепенно начал заменять ребенок в костюме космонавта, связывающий образы детства, социализма и космоса: ведь все они — «проекты будущего»[259]. Это сочетание Нового года, детства и космоса в советском дискурсе было довольно устойчивым и проявлялось в самых разных сферах: от анимации до карнавалов и массовых шествий. Наряду со Снегурочкой, малыш-космонавт стал постоянным спутником ключевого новогоднего персонажа на карнавалах и елках. Он не только противопоставлялся Деду Морозу как юное старому и как прогресс традиции, но и поддерживал его; персонажи «новогодней тройки» выступали как идеальная команда, связывающая традицию с новацией, старшее поколение с младшим, мужское «зимнее» начало с женским «весенним», а «земное/лесное» с «небесным/космическим»: «наиболее успешными (в новогодней сказке. —
Кроме «детского лица», малышей на елке можно было узнать по игрушкам: погремушке, лопатке, флажку, санкам, кукле — или по одежде, очень точно отражавшей детскую моду 1930–1950-х годов. Целый набор «Зима» придумала в 1960 году художница М. П. Таллако: тут были дети с лопатками и со снежными комьями, малыши в шапочках и колпачках, мальчик постарше в ушанке и девочка в платке, а также снеговик. На елке дети изображались прежде всего одетыми для прогулок, игр и подвижного отдыха на зимней улице, и это неслучайно. Строительство нового, здорового советского тела и борьба с младенческой смертностью были делом государственным. Обязательные прогулки даже в холодное время года считались чуть ли ни единственным способом на время вывести ребенка из душного, тесного и не всегда гигиеничного жилья, поэтому в литературе для матерей прогулкам уделялось особое внимание: как одеть малыша, как не перекутать, как дать ему возможность шевелить ручками, а детям постарше — подвигаться и побегать. Так и «елочные дети» пропагандировали развлечения на свежем воздухе.
Из личного архива Д. Радченко
Например, ватный малыш был одет так, как полагается 5–6-месячному ребенку на прогулке: двойная шапочка, пальтишко с зашитыми рукавами, повязанное лентой одеяло, укрывающее его до пояса. А у стеклянного ребеночка с погремушкой (худ. Ю. Н. Кузьмина, 1954) на голове была трогательная вязаная шапочка, как и у любого советского младенца такого возраста. Младшие дети часто изображались в широких шубках или пальтишках. В течение нескольких десятилетий отсутствие пояса (или хотя бы выраженной талии) на расширяющейся книзу верхней одежде воспринималось именно как признак ребенка дошкольного, а то и ясельного возраста — особенно в сочетании с капюшоном; старший дошкольник — уже серьезный человек, ему полагаются шапка и пояс. Еще один признак возраста ребенка — шарфик: у младших детей он был завязан сзади, а у детей постарше — спереди, потому что к этому возрасту они уже делали это самостоятельно. На елочных детях обычно были надеты валенки, как на большинстве советских малышей зимой, а «ватные девочки» ленинградской артели могли похвастаться черными ботиночками или сапожками.
Из личного архива Д. Радченко
Большой популярностью пользовалась игрушка на прищепке «Девочка в платке» (худ. Н. М. Кочетова, 1959), изображающая девочку в пальтишке, крест-накрест повязанную большим пуховым платком. НИИИ предлагал выпускать ее в двух вариантах — с обычной окраской или с оформлением платка с помощью стеклянной крошки («снежка»), чтобы придать ему фактурность. А вот у игрушки в виде мальчика постарше (1952) нет шарфа, это уже явно школьник: пальто на пуговицах, с воротником и карманами, шаровары, шапка с ушами.
Иногда привычка изображать современную моду могла сыграть с елочными художниками шутку. Возьмем, например, «мужичка с ноготок» на прищепке. Игрушка точно соответствует хрестоматийному некрасовскому тексту «Крестьянские дети»: мальчик изображен в больших сапогах, в овчинном полушубке, в больших рукавицах. Однако она была создана в 1953 году, и если приглядеться, то мы увидим элементы детской моды середины ХХ века! Некрасовский Влас — мальчик самостоятельный, «мужик», сам водит свою лошадку в лес и возит дрова. А шарфик у него завязан сзади, как у нормального советского малыша, даже не шестилетки, а помладше, ясельного возраста. В иллюстрациях к стихотворению Некрасова мы такого не увидим, там и самого шарфика нет, да и вряд ли он мог быть в гардеробе крестьянского мальчишки.
Из личного архива Д. Радченко
А вот школьники и пионеры, в отличие от дошколят, на елке встречались не очень часто — было выпущено буквально несколько фигур. Вот, например, очень детально проработанная картонажная девочка со знаменем, идеальное воплощение пионера 1930-х годов: на ней галстук и форма с гольфами, а на знамени — один из первых символов организации (серп, молот, пионерский костер из пяти поленьев и трех языков пламени). Этот символ — датирующий признак елочной игрушки: в 1937 году воспитанные на рассказах о происках врагов народа школьники разглядели в нем буквы «Т» и «З» (которых там, конечно, не было) и заподозрили, что это тайное обозначение репрессированных политиков Л. Троцкого и Г. Зиновьева. В результате пионеры стали отказываться носить зажимы с этим символом; через несколько лет символ пионерии заменили. Форма, кстати, до войны была не у всех пионеров: как правило, в ячейках при богатых промышленных предприятиях, а остальные ходили «в своем». В романе «Кортик» А. Рыбакова приводится такое описание: «Все пионеры были в новенькой форме защитного цвета. Костюмы им выдала дирекция фабрики, когда пионеры давали торжественное обещание. Отряду тогда вручили знамя, барабан и горн»[261]. Только в 1960-х годах пионерская форма в виде белой рубашки с синими брюками для мальчиков и юбкой для девочек стала обязательной, но на елочных игрушках так и не появилась.
Вопросы, связанные с воспитанием детей, были настолько значимыми, что, например, зимним школьным каникулам «Комсомольская правда» в 1949 году посвятила целую передовицу. Там говорилось: «Советское правительство, партия большевиков и лично товарищ Сталин проявляют о школьниках огромную заботу. Учащимся для здорового отдыха у нас созданы все необходимые условия. В каникулы в их распоряжение предоставляются в бесплатное пользование стадионы, парки, спортивные площадки, бассейны, катки, лыжные станции»[262]. Здоровье ребенка, его закалка, выносливость, умение владеть телом — все это было важной инвестицией в будущие рабочие кадры — и, конечно, в военный потенциал страны. Спортсмены-чемпионы были примером для подражания, а ленивцев, взрослых и маленьких, не включающихся в зимний активный отдых, с удовольствием «продергивали» в прессе. Поэтому спорт — зимний и не только — активно изображался и в елочных игрушках.
Например, в 1956 году советские конькобежцы впервые приехали на зимнюю Олимпиаду и собрали там семь медалей, из них четыре золота. А в 1959 среди елочных украшений появился мальчик с коньками, в ушанке и спортивном костюме. Существовали и более ранние ватные версии — мальчик на коньках, заложивший руки за спину во время катания, мальчик в хоккейной форме и с клюшкой. Конькобежный спорт, фигурное катание, хоккей и просто посещение катка были частью зимнего досуга множества советских граждан, детей и взрослых.
Начиная с 1920–1930-х годов, когда лыжи вошли в программу подготовки бойцов Красной армии, а оттуда в нормы ГТО и школьные уроки физкультуры, они стали, пожалуй, самым массовым видом спорта в Советском Союзе, а в конце 1950-х — начале 1960-х — еще и очень модным. Тут сошлось многое: и бешеная популярность активного отдыха на природе, и расширение круга технической и не только интеллигенции, которая эту популярность поддерживала (после целого дня сидячей работы тяга к физической активности неудивительна), и появление в первое послевоенное десятилетие средств у рабочих на относительно незатратный спорт, и пропаганда, и победы СССР на лыжных соревнованиях, и даже тот факт, что для женщин брюки в это время допускались почти исключительно в составе спортивного костюма, а пощеголять в них дамам хотелось. В итоге лыжи стали формой досуга миллионов советских людей, а силуэт лыжника — привычной частью зимнего пейзажа. На многих елках страны висели и шары с изображением лыжников, и фигурки детей с лыжами.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одним важным видом спорта в СССР считался футбол. Роль его была неоднозначной. С одной стороны, в него серьезно вкладывались на государственном уровне: это ведь не просто политически важный вид спорта, а одно из самых массовых и популярных зрелищ, место легального выплеска эмоций, несравнимое с «болением» ни за хоккей, ни за лыжи. Лица и имена футбольных легенд знали все. С другой стороны, «излишнее» увлечение никаким другим видом активного досуга не осуждалось так резко, как увлечение футболом. Правда, только в одном случае — если речь шла о детях. Словосочетание «гонять в футбол» ассоциировалось с проведением времени во дворе без присмотра, разбитыми в порыве футбольных страстей окнами, балбесничанием, низкой успеваемостью и даже — парадоксальным образом — нездоровьем. Советский школьник должен был с детства учиться управлять телом и эмоциями, а также правильно распределять время между трудом и отдыхом, спортом и уроками. Футбольный мяч в этом деле выступал в двоякой роли: и как помощник, и как искуситель.
Из личного архива Д. Радченко
В результате на елке присутствовали и сами мячи, и мальчики в костюмах футболистов, и даже шар в виде эмблемы болельщиков — футбольного мяча в кепке, — которая в 1970–1980-х годах была выпущена в качестве нагрудного значка и продавалась на матчах. В отличие от более ранних игрушек, эта изображает современный вариант мяча — из пятиугольных и шестиугольных элементов. Такой мяч был создан только в 1970 году для чемпионата мира в Мексике и быстро завоевал признание спортсменов.
Что касается ватных девочек, то они, в белых развевающихся платьях, на елке качались на качелях и прыгали через скакалку. Такая игрушка сама по себе выигрышно и ярко смотрелась на фоне зеленой ветки и, кроме того, напоминала об одной из самых традиционных и любимых активных девчачьих забав: благородные девицы прыгали через скакалку уже как минимум в начале XIX века. Об этом упоминается в дневнике Чуковского за 1926 год: «Сейчас вбежала ко мне Мурочка. Она учится прыгать через скакалку. Я даю ей уроки — теорию и практику этого дела»[263]. Популярность прыганья через скакалку — и самостоятельно, и в компании других девочек — была огромной. Даже Агния Барто написала об этом в 1940 году стихотворение «Веревочка», в котором девочка Лида после долгих упражнений научилась прыгать «и прямо, и боком, с поворотом и с прискоком» и еще множеством разных способов. Скакалка (постепенно переименованная в «прыгалки») держалась в обязательном дворовом репертуаре дошкольниц и младших школьниц до середины 1970-х годов, пока кто-то не научил советских девочек «чешским прыгалкам» (которые на самом деле пришли из Юго-Восточной Азии), также известным в 1980-х как «резиночки». К сожалению, такая елочная игрушка не появилась.
Детство в СССР середины ХХ века подразумевало не только учебу, спорт и праздники, но и разнообразные внешкольные занятия. Одни из них считались легкими увлечениями, пусть даже и знакомящими ребенка с его возможной будущей профессией (например, судомоделизм или работа на детской железной дороге), а другие были буквально делом государственной важности. Например, юные натуралисты из числа пионеров и школьников могли выполнять какие-то задачи по поддержке народного хозяйства. И все это отражалось даже в елочной игрушке!
Из личного архива Д. Радченко
Например, кролик на елке сразу напоминал о своих пушистых собратьях в живых уголках юных натуралистов. Но там они не всегда были только «учебным пособием». В 1950-х годах в советские школы пришла так называемая политехнизация, подразумевавшая приучение детей к труду через реальную деятельность — работу на производстве, в сельском хозяйстве и т. д. Это благое намерение было реализовано в директивном порядке: каждый школьник, в зависимости от развитости воображения местного начальства, должен был сдать государству определенное количество не только макулатуры, но и яиц, птицы и даже кроликов. Вот история женщины из Луховиц, рассказывающей, как она училась в местной школе: «Мы что только не выращивали! Кролики у нас были. <…> Директор школы жил в школе, и они разводили кроликов. Вот, они здесь жили и разводили кроликов. И мы участвовали в этом: носили траву разную, морковку нарезали, клетки у нас были»[264]. Потом политехнизацию отменили, но юннаты в школах остались. Да и на елке кролики тоже сохранились.
Еще один пример такого рода — елочная игрушка в виде скворечника. С первой половины ХХ века в среде школьников активно продвигалась кампания по охране птиц. До этого дети, особенно в сельской местности, часто ловили их или разоряли гнезда ради забавы. Однако птицы были крайне важны для народного хозяйства: они уничтожали насекомых-вредителей на полях, особенно в районе гнездования, потому что птенцам требовалось очень много пищи. В результате посевы сохранялись нетронутыми. В городе это, конечно, было ни к чему, однако скворечники делали и там, ведь птицы едят мух — а это уже борьба с заразными болезнями, тоже дело политически важное. Поэтому октябрята и пионеры должны были брать пернатых под свою защиту, в том числе строить для них домики и кормушки. В детских журналах весной нередко печатались инструкции, как сколотить скворечник.
С 1926 года 1 апреля в СССР ежегодно отмечался День птиц. В этот день построенные за зиму скворечники развешивали по деревьям, что само по себе было довольно веселым занятием, а также сопровождали это мероприятие концертами и карнавалами. К середине 1950-х в празднике участвовали миллионы школьников, поэтому скворечники детям были хорошо знакомы. К 1970-м отсутствие хозяйственного значения этой затеи для города, распространение агрохимии в селе и развитие современных медикаментов практически свели идею Дня птиц как массового праздника на нет, но скворечники вешать не перестали — и настоящие, и елочные.
Одним из любимых развлечений советских детей (да и не только детей!) был цирк: с акробатами, клоунами, нарядными лошадьми и дрессированными хищниками. Неслучайно про него было снято несколько знаменитых фильмов — от одноименной ленты 1936 года до «Укротительницы тигров» (1956). Однако цирк в СССР служил не только развлечением, но и важным средством воспитания граждан.
Цирки были национализированы в 1919 году и, наряду с театрами и кино, вошли в систему Наркомпроса. В декрете «Об объединении театрального дела», подписанного в свое время Лениным, они характеризовались как самые демократичные по посещающей их публике досуговые предприятия, а потому «особенно нуждающиеся в очищении от нездоровых элементов и в художественном подъеме их программ»[265]. В том же году вышла статья народного комиссара просвещения А. В. Луначарского «Задачи обновленного цирка», в которой он обратил внимание на три важнейшие составляющие этого вида искусства для Советского государства. Во-первых, это демонстрация физических возможностей человеческого тела, продвижение идеи здоровья, красоты, героизма и преодоления — от акробатов до дрессировщиков. Во-вторых — арена для сатиры: клоун должен быть, с точки зрения Луначарского, не просто комиком, а публицистом, поднимающим важные вопросы современности. И в-третьих, цирк — это карнавал, веселье, выражение радости жизни.
Из личного архива Д. Радченко
Благодаря гастролям шапито и красочным фильмам, большинство детей в СССР с цирком были знакомы. Самым узнаваемым цирковым персонажем среди елочных игрушек стал клоун в весьма архаичном костюме. Этот костюм выработался в конце XVIII — середине XIX века на основе наряда персонажа комедии дель арте и к концу того же века перебрался в Россию, где «ситцевый балахон» клоуна (непременно с колпачком!) стал использоваться повсеместно. Однако уже в начале ХХ века от него понемногу отказались (вспомним хотя бы братьев Дуровых). После шквала отрицательных выпадов в прессе в 1927 году постепенно исчезла буффонадная клоунада с присущей ей атрибутикой, и к 1940-м остались буквально последние из могикан, стремившиеся сохранить приверженность жабо, балахону и нехитрым шуткам. Тем не менее в течение 1930–1950-х годов из популярной культуры этот образ никуда не делся, а, наоборот, продолжил тиражироваться в куклах, оформлении детских учреждений, карнавальных костюмах и елочных игрушках. Традиционных клоунов и клоунские головы в колпачках из стекла, ваты или картона, в частности созданных по российским и немецким образцам начала ХХ века, выпускали в течение всего советского периода.
Из личного архива Д. Радченко
А вот в 1950-х артели и фабрики СССР стали выпускать портретные елочные игрушки с изображением совершенно конкретных, узнаваемых клоунов — Бориса Вяткина, Олега Попова и Михаила Румянцева. «Постоянный спутник цирков — Карандаш» — так аттестовал Михаила Румянцева в своем дневнике 1948 года один из зрителей, некто Филоненко[266]. И действительно, Карандаша знали все: он выступал целых 55 лет, гастролируя по всей стране и неизменно собирая кассу, снимался в кино — начиная с фильмов «Веселые артисты» и «Новая Москва» (1938). Так что неслучайно он, один из очень немногих, удостоился портретной елочной игрушки. Благодаря афишам, объявлениям и кинообраз Карандаша выкристаллизовался в изобразительной культуре уже к 1940-м, а к концу 1950-х сложился окончательно. Достаточно было беглого росчерка, чтобы клоун стал узнаваем: шляпа, галстучек и верный спутник — собака Клякса. Именно так он и выглядел на картонаже.
Как ни странно, игрушек, изображающих воздушных гимнастов (если не считать клоунов на трапеции), на советской елке не было, несмотря на всю популярность воздушных аттракционов и книги Ю. Олеши «Три толстяка», главный положительный герой которой — акробат. Зато на елке были цирковые балерины. Всякий, кто смотрел «Цирк» или «Укротительницу тигров», помнит, что эти фильмы буквально переполнены кордебалетом. Даже соперница укротительницы тигров, легкомысленная балованная Олечка, и та скакала на манеже в розовой пачке. А знаменитые сестры Кох на пуантах поднимались под самый купол и там крутили рискованные номера. Но, конечно, на елке было множество и обычных, театральных балерин.
Из личного архива Д. Радченко
Другое дело — дрессированные животные, например слоны. Уже в середине XIX века эти серые гиганты балансировали на тумбах, шарах, задних ногах и даже на голове[267]. Неудивительно, что слон на шаре стал воплощением циркового чуда, даже на елке. Были и другие: поросенок в клоунском костюме, ватная собака-акробат, обезьянка в обруче, медведь с гармошкой, картонажная лошадка в цирковой сбруе. А в 1970-х выпустили целый набор «Цирк» из пенополистирола — с медведем на колесе, слоном на шаре и девочкой-укротительницей. Невероятные трюки, которые проделывали цирковые животные, создавали ощущение сказочности, чуда, а именно это и ожидалось от елки.
На советской елке были, конечно, игрушки и в виде повседневных вещей, совершенно негероические и не волшебные: предметы быта, продукты, транспорт, животные и птицы. И до советской власти, и в постсоветский период елочная игрушка часто бывала «злободневной», изображавшей узнаваемые предметы повседневного обихода. В советский же период эта черта приобрела воспитательное и даже идеологическое значение: маленький гражданин СССР должен был видеть на елке не только сказочных персонажей, но и знакомиться с достижениями науки и техники, встречать представителей современных профессий, находить изображенные в картоне и стекле знакомые ему реальные предметы. Но если разобраться, за многими из них тоже стояла изобразительная традиция.
Одни из самых старых «бытовых» игрушек на елке связаны с чаепитием. Это украшения, созданные в технике «свободной выдувки» с припайными элементами: чайнички и кофейнички с тончайшими носиками, чашечки и, конечно, самовары — воплощение уюта. Немецкий философ Вальтер Беньямин, которого мы уже не раз упоминали в этой книге, писал в своем дневнике в середине 1920-х годов: «Потом после долгого ожидания все же появился самовар — сперва, сколько мы ни просили дать нам его, нам отвечали, будто все самовары в одной комнате, а хозяин ушел — когда его пение впервые наполнило для меня русскую комнату и я мог видеть вблизи лицо Аси, лежавшей напротив, впервые за многие годы у елки в горшке, в сочельник ко мне пришло ощущение защищенности и покоя»[268]. Неудивительно, что он хотел купить себе елочную игрушку в виде самовара — и в конце концов нашел его в рядах Сухаревского рынка. Эти игрушки производились в течение нескольких десятилетий. А под конец 1980-х Клинское объединение «Елочка» даже выпустило вариант, расписанный «под хохлому» (автор образца Ю. В. Кулыгин). К этому времени самовар в обиходе уже почти всегда был электрическим и скорее являлся объектом ностальгии и моды на прошлое, чем необходимостью, что отразилось и в елочной игрушке.
Из личного архива Д. Радченко
Такая привычная вещь, как настольная лампа, особенно электрическая, тоже много значила в первой трети — середине ХХ века. Во-первых, она воспринималась как символ прогресса, в буквальном смысле света, который советская власть принесла в дома простых людей. Этот свет, пожалуй, был самой наглядной рекламой культа технологии и победы над природой. Во-вторых, настольная лампа являлась непременным знаком того, что в доме ведутся «умственные занятия»: кто-то учит уроки, читает газеты, обкладывается книгами для научных трудов. В книге «Домоводство», выпущенной в 1956 году и рассчитанной в основном на сельских жительниц, специально отмечалось: «Если в семье есть школьники… лампу во время вечерних занятий тоже ставят слева. Обязательно нужен абажур, предохраняющий глаза от прямого попадания световых лучей»[269]. Этот прибор был признаком как минимум, грамотности, как максимум — престижного интеллектуального труда, а ролевой моделью этого интеллектуального труда для советских детей был сам Ленин с его знаменитой зеленой лампой, подарком Надежды Константиновны: «Она везла эту лампу из Москвы 10 суток в поезде. Потом на пароходе. Потом на тряской телеге. Крепко держала в руках. Боялась, не довезет зеленую лампу до Шушенского! Вот, довезла»[270]. Та лампа, конечно, была еще керосиновой, но именно из-за нее сложилось общее мнение, что без настольного освещения работать не просто неудобно — а как-то даже и не по-советски.
Из личного архива Д. Радченко
Еще один привычный предмет на елке — это часы. Такие елочные игрушки выпускались во множестве вариантов: и карманные, и командирские, и будильники на тонких стеклянных ножках, и подвесные; и небольшие, и огромные, так называемые кремлевские. Новогодний праздник связан с идеей перехода во времени, и отслеживание его наступления по домашним часам и бою кремлевских курантов (по радио, телевизору и даже просто находясь рядом с ними) фиксировалось как минимум с 1930-х годов. Очень быстро официальные праздничные практики дополнились «народными» — например, загадыванием желания ровно в полночь.
Из личного архива Д. Радченко
«Перед тем, как сесть за стол, мы все сфотографировались. Время стало приближаться к 12 часам. Бравурную музыку сменила праздничная речь-тост из Кремля… С первым ударом Кремлевских курантов вверх взлетела пластмассовая пробка из бутылки с шампанским, и оно запенилось в стаканах. Мы чокнулись, поздравили друг друга… пожелали всем счастья и здоровья и принялись за снедь», — пишет в своем дневнике Борис Вронский[271]. Считалось, что без пяти двенадцать все и всё должно быть готово к встрече Нового года, — и часы для этого были совершенно необходимы. Указывающие стрелками на это время, они присутствовали в новогодней атрибутике и до фильма «Карнавальная ночь» (реж. Э. А. Рязанов, 1956), но после его выхода на экраны и благодаря огромной популярности прозвучавшей в нем песни «Пять минут» стали едва ли не обязательным елочным украшением.
«Нарядная, пушистая новогодняя гостья. На ее зеленых иголках румяные яблоки, сочные груши, аппетитные грозди винограда. Каких только фруктов и овощей не увидишь здесь! Большой “урожай” собрал к празднику нового года коллектив завода стеклянных елочных украшений и оптических изделий»[272], — писала о подготовке к встрече 1962 года «Вечерняя Москва». Образ советской жизни, которая «стала лучше и веселее», всегда был сопряжен с идеей изобилия, прежде всего продуктового. Не только в кулинарных книгах, но и на барельефах в метро изображались груды и гроздья овощей и фруктов. Неслучайно и на елке их было очень много: ватные яблоки и груши, вишни из медной проволоки, гроздья винограда из лампочек, стеклянные баклажаны, огурцы, клубника и даже ананасы. Виноград как визуальная метафора изобилия, разумеется, не советское изобретение, но для сталинской изобразительной культуры этот образ подошел как нельзя лучше. Гроздь винограда символизировала и обильный урожай, и оттенок роскоши — одним словом, праздник, поэтому виноград прочно и надолго прописался в каноне советского торжественного застолья.
Из личного архива Д. Радченко
Похожая история произошла и с лимонами. С одной стороны, их выращивали в горшках: небольшой веселый цитрус на ветке деревца в кадке среди снежной зимы был своего рода символом победы человека над природой. С другой, он представлял собой предмет некоторой роскоши и дефицита. Многие наверняка помнят, как нарезали лимон к праздничному чаю тоненько-тоненько, чтоб на всех гостей хватило. Лимон часто упоминали в дневниках как ценный подарок и важную часть застолья — вот какое значение имел этот фрукт. Кроме того, богатый витаминами, он мог послужить и лекарством, особенно в зимнее время. Например, советские врачи прописывали Брежневу и Пришвину есть по пять лимонов в день. Словом, лимон на елке знаменовал праздник, изобилие, здоровье.
Из личного архива Д. Радченко
И конечно, самым новогодним фруктом были мандарины. В Абхазии и Грузии они созревают именно в ноябре — декабре (это самые северные в мире регионы выращивания мандаринов), и поэтому перед Новым годом на прилавки эти фрукты попадают именно оттуда. Яркие и сладкие, они не только украшали стол — их могли и повесить на елку, продев через прокол в шкурке прочную нить, или обвязав ею весь мандарин, или, как в дореволюционных богатых семьях, завернув цитрус в серебряную фольгу. Поэтому перед Новым годом на них шла настоящая охота. В 1945 году «Вечерняя Москва» писала: «За последние дни значительно усилился завоз в Москву цитрусовых плодов нового урожая… <…> Уже доставлено в столицу больше 80 вагонов мандаринов и лимонов»[273]. Правда, в этот послевоенный год они предназначались прежде всего для больниц и детских учреждений, но в последующие, когда были налажены массовые поставки мандаринов из Марокко, эти фрукты стали настоящим символом Нового года. В знаменитом стихотворении «В Рождество все немного волхвы», написанном в 1972 году, Иосиф Бродский упоминает их, перечисляя запахи предновогодней добычи советских людей, готовящихся к празднику: «Запах водки, хвои и трески, // мандаринов, корицы и яблок».
Начиная с 1930-х годов и бурной индустриализации, города СССР стали резко увеличиваться в размере и количестве населения. А в 1960-х, с развитием массового строительства, урбанизация совершила еще один скачок, и городскими жителями стали сотни тысяч вчерашних колхозников. Этот процесс отразился на елке очень неожиданным образом.
Из личного архива Д. Радченко
Как мы уже обсуждали в одной из предыдущих глав, изображать транспорт в виде елочной игрушки непросто. И если картонажные профили легковых автомашин, грузовиков и мотоциклов (и даже станции метро!) за счет деталей вполне опознаваемы и потому охотно производились, особенно до войны, то в стеклянной игрушке они имели очень обобщенную форму. Зато вполне узнаваемыми (и тиражируемыми) оказались светофоры. Они впервые появились в советских городах в 1930-х годах, а массовым явлением стали только к 1960-м.
Из личного архива Д. Радченко
Развитие городов и усиление транспортного потока в них требовало обучать детей — и взрослых, многие из которых совсем недавно переехали в город, — правилам дорожного движения, поэтому изображения светофоров и пояснения к ним в детских книжках, на плакатах, спичечных коробках, значках встречались довольно часто. А в 1967 году «Пионерская правда» организовала конкурс «Светофор», причем дружине-победительнице в качестве приза был обещан автомобиль «Запорожец-966»! Даже на новогодних открытках Дед Мороз выступал в качестве регулировщика, а мальчик Новый Год пролетал в будущее на ракете не просто так, а на зеленый сигнал светофора. Поэтому и на елке светофоры встречались в течение нескольких десятилетий, не теряя актуальности.
А вот типовых городских домов на елке не было (в отличие, например, от новогодней открытки, где они стали символом новой и светлой жизни). Зато производилось очень много игрушечных избушек, особенно во второй половине ХХ века: деревенский дом стал «уходящей натурой», вызывающей ностальгию и ощущение сказочности, — а ведь именно этого люди обычно и ждут от Нового года. Новый год преподносился не только как переход в будущее, но и как взгляд в прошлое.
Когда я начинала писать эту книжку, то обещала, что она не будет хронологически выстроенным «учебником по истории СССР». Но все же в некоторой степени она может стать для вас путеводителем. Если на домашних антресолях сохранились старые игрушки ваших родителей, бабушек и дедушек, вы можете просто взять их в руки и увидеть перемены, происходившие в стране в течение нескольких десятилетий (а если дома таких игрушек нет — можно сходить в музей или на новогоднюю выставку и сделать то же самое).
История советской елочной игрушки удивительна, нелинейна и подчас противоречива. В ней экономическая эффективность то боролась с педагогическими задачами, то их поддерживала. Это маленькое хрупкое создание должно было быть сказочным, но реалистичным, небольшим по размеру, но рассказывать истории государственного масштаба.
Уникальность таких украшений состоит именно в этом. Казалось бы, эфемерная и хрупкая вещь, предмет совершенно не первой необходимости, незаметно вносила в праздничный ритуал множество важнейших составляющих советской идеологии. Елка, увенчанная звездой, выступала в качестве символа кремлевских башен, символа всей страны, и поэтому на ней размещали игрушки, изображающие достижения СССР.
Поскольку елочная игрушка была символом счастья и изобилия в жизни советских людей (и одновременно педагогическим инструментом), она должна была прежде всего быть привлекательной: яркой, детализированной и сверкающей. Несмотря на доминирование в СССР одной изобразительной традиции, вокруг елочной игрушки шли жаркие дискуссии о том, что в ней главное — реалистичное изображение окружающего мира или декоративность, и, в зависимости от того, какие стили входили в моду, елочные игрушки становились очень детализированными (в 1950-х), орнаментальными (в 1960–1970-х) или декоративно-условными (в 1970–1990-х). Поэтому сейчас советские игрушки — такие же материальные свидетельства модного дизайна, как одежда, мебель, посуда и даже архитектура.
Однако создание украшений для елки неизбежно наталкивалось на ограничения технологического и экономического свойства. Когда после почти десяти лет ограничений елку объявили не только допустимой, но и желательной гостьей на новогодних торжествах, производителям не хватало ни мастеров, которые могли создавать игрушки, ни сырья, ни художественных образцов — все это приходилось нарабатывать годами.
Говоря о советской елочной игрушке, многие авторы сосредоточиваются на ее политическом характере. Однако на самом деле шары с красными звездами и изображения красноармейцев составляли совсем небольшую долю всех украшений, которые производились в СССР. Самыми популярными во все годы существования Советского Союза были фигурки детей и сказочных персонажей, изображения зверей и птиц, стеклянные или ватные фрукты и овощи, домики и корзинки с цветами. Но даже такие, казалось бы, нейтральные игрушки определенным образом отражали свое время.
За все советские годы были созданы тысячи разных игрушек, выпущенных миллионными тиражами. Но все же главное, что объединяет елочные украшения в любой технике и на любую тему, — это их крафтовость. По мере того как в разных областях и республиках огромной страны создавались собственные предприятия, выпускавшие елочную игрушку, она все больше приобретала локальный характер, появлялись местные художники и стили, благодаря чему елка в Норильске и елка в Нижнем Новгороде выглядела похоже, но все-таки неодинаково. И даже в самые простые игрушки, созданные на полуавтоматических линиях по массовым образцам, вложено очень много ручного труда, тепла, искусства и любви.
И видимо, поэтому сверкающие шары и фигурки для многих советских людей стали не просто праздничным декором. Стеклянные елочные игрушки клали в серванты среди престижных хрустальных салатников и ваз, на вату между рам в частных домах, украшая ими жилье круглый год. А ватные и картонные игрушки становились участниками детских игр и любимыми друзьями малышей.
По сравнению с современными, яркими, крупными, хорошо детализированными игрушками советские елочные украшения, часто облупившиеся или потускневшие за десятилетия, могут казаться невыразительными. Но за ними стоит память большой страны и миллионов ее жителей. В картонных ящиках, переложенные старыми газетами, лежат и ждут Нового года хрупкие и нежные свидетели жизни нескольких поколений каждой семьи. Давайте откроем их, бережно возьмем в руки старенькую, но все еще сверкающую игрушку, которая, может статься, приближается к столетнему возрасту, и услышим ее тихую историю.
Если вы заинтересовались советской елочной игрушкой и хотите начать ее собирать — для коллекции или чтобы украсить семейную елку, — вот несколько советов.
1. Где узнать о советской елочной игрушке больше?
Выпущен целый ряд каталогов елочных игрушек (самые известные перечислены в разделе «Избранная библиография»). Обратите внимание на то, что даже там сведения не всегда точны и полны: исследования продолжаются, обнаруживаются новые документы и даже новые модели. Также не стоит слишком доверять указанным там ценам: это скорее ориентир для того, чтобы понять, какие игрушки более редкие, а какие — более распространенные.
2. От чего зависит цена?
Цены на игрушки меняются со временем (и, в общем-то, только растут). Они зависят от нескольких факторов. Во-первых, это редкость: если украшение мало производили или его почти не сохранилось — цена будет выше. Поэтому, например, игрушки на прищепках обычно дороже игрушек на подвесе: «ножки» у них очень уязвимы и чаще бьются. Ватные игрушки могут стоить очень дорого потому, что тоже крайне хрупки: их нередко использовали в качестве детских игрушек, они пылились и пачкались, и в результате потерявшие привлекательность вещи просто выбрасывали. Бывали и печальные истории возгорания елки из-за упавшей свечи — вместе с ней сгорали и «ватнички». Позднесоветские игрушки, которых производилось больше, в частности, за счет механизированного производства, дешевле, чем игрушки 1930-х — 1950-х годов.
Во-вторых, важна сохранность: если на ней цел красочный слой, нет трещин и сколов, нет утраченных элементов, вата не пахнет плесенью, не грязная и не растрепалась — такая игрушка будет стоить дороже. Будьте внимательны: если, например, стеклянная игрушка выглядит подозрительно новой, это значит, что она может быть перекрашена (то есть красочный слой на ней не подлинный). Для украшения елки так, может быть, даже лучше, но для коллекции не годится.
И в-третьих, есть фактор спроса и коллекционерской моды: если за какими-то игрушками охотятся все, то и цена на них растет. Например, еще недавно игрушки в технике «глинка» были относительно дешевыми, а потом, когда их описали и открыли заново как предмет собирательства, цена увеличилась.
3. Бывают ли подделки и как их распознать?
Фальшивые елочные игрушки, которые, в соответствии со старым анекдотом, выглядят как настоящие, но радости не приносят никакой, — это печальная реальность. Как только люди стали их собирать и цены выросли, появились подделки. Проще всего подделать ватную игрушку: обычно для этого берут старую советскую вату или вату из растрепавшегося старого деда-мороза, чтобы она выглядела и пахла как настоящая, нередко даже специально пачкают. Иногда в подделки вставляют личики от настоящих винтажных игрушек, не подлежащих реставрации, что делает задачу поиска еще сложнее. Бывает, что подделывают и стеклянные игрушки, снимая с них форму, отливая из пластика и раскрашивая. На волне ностальгии некоторые фабрики также стали производить копии советских дирижаблей и початков кукурузы — такие игрушки вам тоже могут попасться под видом советских. Подделывают даже картонажи. Как же быть?
Коллекционеру, который только набирается опыта, безопаснее начинать с недорогих стеклянных игрушек — они почти всегда подлинные. Со временем вы начнете примечать оригинальные формы, цвет подвесов и прищепочных креплений (они имеют цвет серого металла, иногда немного ржавого), оттенки красок, характер штриха, которым рисовали глазки персонажам, вес стекла игрушек разных периодов и даже запах вещей, годы пролежавших в ящиках переложенные газетами и старой ватой, — да, у стекла тоже есть запах! Также стоит обзавестись каталогами и сверяться с ними: как должна выглядеть интересующая вас игрушка? Какого она размера? Сколько примерно стоит? Чтобы узнать актуальные цены, можно сверяться с маркетплейсами.
Стоит насторожиться, если игрушка, которую вы хотите приобрести, подозрительно дешевая или сильно отличается от каталожных образцов по виду или размеру. Удача в виде выгодной покупки очень редких игрушек, не представленных в каталогах, конечно, иногда случается, но, как правило, продавцы хорошо ориентируются в рынке, поэтому надеяться на это не стоит. Вы же не рассчитываете купить подлинную картину Репина на блошином рынке? Вот и с игрушками та же история.
И еще несколько признаков того, что перед вами, скорее всего (хоть и не обязательно), подделка или «перекрас»:
• Игрушка расписана «немного коряво». Мастерицы в артелях и фабриках разрисовывали игрушки десятками и сотнями ежедневно, рука у них была хорошо набита, и штрих они клали уверенно и точно.
• Видны «заплатки» из краски. Старая краска имеет неприятное свойство облетать, и продавцы часто подкрашивают стеклянные игрушки (раньше для этого использовали даже лаки для ногтей, сейчас — акриловые краски). Особое внимание обращайте на личики — с них краска сходит легко, и именно их часто подкрашивают, чтобы придать товарный вид.
• Крепления золотого цвета или ярко-алюминиевые, нитка вместо веревочки на ватной или картонажной игрушке — это может быть просто замена утраченного крепления, а может быть и признак подделки.
• Ватная елочная игрушка пахнет свежим клеем — в ней точно что-то недавно меняли. Если это игрушка, украшенная бумагой (например, фабрики «Парижская коммуна»), — посмотрите на нее внимательно: если она слишком чистая и жесткая, это может быть признаком «новодела».
Но если вы вдруг купили игрушку, а потом засомневались в подлинности — расстраиваться не стоит: такое случается даже с опытными коллекционерами, а в профильных группах в соцсетях вокруг аутентичности украшений иногда разворачиваются целые баталии. В конце концов, важнее всего, чтобы вещь вам нравилась.
4. Где купить старую елочную игрушку?
Елочную игрушку перед покупкой, конечно, хорошо бы подержать в руках, чтобы оценить ее сохранность и подлинность. Такая возможность есть, например, в антикварных магазинах. Как правило, кроме новогоднего периода, игрушки в таких местах не лежат на витрине, поэтому спрашивайте продавцов о наличии. Еще имеет смысл сходить на блошиный рынок: массовую игрушку купить там можно почти всегда, а вот за чем-то подороже придется охотиться и сводить знакомства с продавцами. Многие из них готовы отложить вам интересные вещи и даже написать или позвонить, когда они появятся. Блошиные рынки бывают разными: в туристических местах со стационарными палатками и профессиональными продавцами цены будут выше, шанс найти дорогую игрушку — тоже. Если это классическая «блошка», где люди продают свои старые вещи с расстеленных на земле клеенок, то на ней можно оказаться что-то неожиданно дешевое. Общий совет: на блошиные рынки стоит приезжать рано, почти к открытию. Если вы опоздаете, велик шанс, что все лучшие трофеи уже будут перехвачены перекупщиками.
Еще один удобный источник — маркетплейсы и соцсети. На крупных сайтах игрушки часто продаются по завышенной стоимости, потому что продавцы делают большие отчисления площадке. Там, где перепродают подержанные вещи, можно купить что-то недорого, но высок риск подделки или прямого обмана (например, бывают случаи, когда продавец выставляет фото игрушки, которая ему не принадлежит). Более надежный источник — специализированные группы в социальных сетях, где игрушки перепродают коллекционеры, но искать что-то прицельно там неудобно. Есть еще отдельные страницы продавцов игрушек в соцсетях — здесь, как правило, наоборот, дороже. Наконец, еще один тип площадок — онлайн-аукционы. Там, как правило, продавцы ценят свою репутацию и честно оговаривают все недочеты — например, что игрушка прошла реставрацию (хотя случаи обмана тоже бывают), — а еще у них удобно искать именно ту игрушку, которая вам нужна. Главный риск онлайн-аукционов — переплатить на волне азарта, когда идут торги за востребованное украшение, поэтому, прежде чем принимать решение о покупке, имеет смысл сопоставить цены у разных продавцов.
5. Как собрать коллекцию?
В основе любой коллекции лежит какая-то идея. Конечно, можно покупать любые игрушки, которые вам нравятся, но лучше всего придумать концепцию. Есть коллекционеры, собирающие только игрушки, созданные по какой-то технологии (например, из канители или прессованного картонажа), есть те, кто подбирает все возможные «окрасы» массовых игрушек или ищет украшения определенного производителя или периода. Еще можно собирать наборы (например, охотиться за фигурками из «Чиполлино» или очень редкого «Золотого ключика» 1950-х годов), комплектовать «Малюток», объединять какие-то темы — здесь все зависит только от ваших желаний и возможностей (и собирательской удачи, конечно).
Елка. Россия — СССР / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. М., 2025.
Елочные украшения. 1900–1970. Гид для коллекционера. СПб.: ООО «Арт-СПБ», 2004.
Елочные украшения. 1936–1970 гг. Гид-каталог / Е. Балашова, А. Прибытков, С. Белоглазов. СПб.: ООО «Арт-СПб», 2010.
Коллекционные елочные украшения и открытки: прайс-каталог. СПб.: ИП Белоглазов С. Н.; ДЕАН, 2019.
Крайнов-Рытов Л. Л. Рождественское чудо из картона. Елочные украшения из бумаги и картона, изготовленные в Германии в середине XIX — начале XX века и в СССР. Каталог предметного раздела выставки «Чудесное дерево» с демонстрацией старинных немецких елочных украшений из картона. Н. Новгород, 2015.
Советские стеклянные елочные украшения: каталог. Т. 1 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2021.
Советские елочные украшения: каталог. Т. 2 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. М., 2020.
Советские елочные игрушки: каталог. Т. 3 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. М., 2021.
Советские елочные украшения РСФСР. 1970–90-е годы: каталог. Т. 4 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. М., 2024.
Криволапов Д. В. Производство игрушек из ваты. М.; Л.: Всесоюзное кооперативное объединенное издательство, 1937.
Лапковский В. М., Овешкова Ф. И., Данилевский В. Г. Елочная игрушка. М.: Всесоюзное объединенное кооперативное издательство, 1944.
Парпаров Е. М. Производство стеклянных елочных украшений. М.: КОИЗ, 1957.
Адоньева С. Б. История о елке // Адоньева С. Б. Дух народа и другие духи. СПб.: Амфора. ТИД «Амфора», 2009. С. 168–193.
Адоньева С. Б. История советской новогодней традиции // Категория ненастоящего времени: (антропологические очерки). СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. С. 44–62.
Галеева О. Первые советские елочные украшения, 1936–1940 гг. М., 2021.
Горожанина С. В. Сказка стекла. История клинской елочной игрушки. М.: Мир детства, 2021.
Душечкина Е. В. Русская елка: История, мифология, литература. М.: Норинт, 2002.
Душечкина Е. В. «Только тот, кто друг попов, елку праздновать готов». К истории рождественской елки // Родина. 1996. № 1. C. 96–100.
Душечкина Е. В. История и мифология русской новогодней елки // Живая старина. 1999. № 1 (21). C. 14–15.
Ковалева Т. И. «Детская игрушка»: будни военных лет. Страницы истории артели в экспозиции фабричного музея. Н. Новгород: Ариэль, 2021.
Ковалева Т. И. Как вернули елку… // Нижегородский музей. 2013. № 26. С. 172–216.
Круглова Н. Г., Саврас Н. В. Новый год как праздничный ритуал советской эпохи // Известия Уральского государственного университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2010. Т. 76, № 2. C. 5–14.
Радченко Д. А. Спутник на елке: советский Новый год между идеологией и семейной памятью // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2023. № 4 (150). С. 35–58.
Сальникова А. А. Советская елочная игрушка как невербальный текст: проблемы «написания» // Исторический источник и проблемы российской истории: сборник научных статей / сост., отв. ред. А. Л. Литвин. Кaзань: Казанский университет, 2011.
Сальникова А. А. История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку. М.: Новое литературное обозрение, 2011.
Хрупкое чудо на новогодней елке (к 130-летнему юбилею клинского стеклодувного промысла): сборник статей / сост.: Н. В. Полонникова, С. В. Горожанина. Клин: МГОИМЗ ОАО «Елочка», 2017.
Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter
Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture
Руководитель редакционной группы
Шеф-редактор
Ответственный редактор
Литературный редактор
Арт-директор
Иллюстрация на обложке
Фотограф
Бильдредактор
Цветокорректор
Корректоры
ООО «МИФ»
Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026
Уварова И. Все елки на свете // Декоративное искусство СССР. 1969. № 1 (134). С. 2.
Голубев А. Вещная жизнь: материальность позднего социализма. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 31.
Сальникова А. А. История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 79.
Здесь и далее при цитировании источников сохранена орфография и пунктуация оригинала.
Письмо в газету «Безбожник» // ГАРФ Ф. 5407. О. 2. Д. 75. Л. 2–3.
Постышев П. П. Давайте организуем к новому году детям хорошую елку! // Правда. 1935. 28 декабря. № 357 (6603). С. 3.
Душечкина Е. В. Легенда о человеке, подарившем елку советским детям // Отечественные записки. 2003. № 1. URL: https://magazines.gorky.media/oz/2003/1/legenda-o-cheloveke-podarivshem-elku-sovetskim-detyam.html.
Устрялов Н. Дневник. 31 декабря 1935. URL: https://corpus.prozhito.org/note/21395.
Глущенко И. В. Общество советского потребления // Оттепель. М.: ГТГ, 2017. С. 408–419.
Волков В. В. Концепция культурности, 1935–1938 годы: советская цивилизация и повседневность сталинского времени // Социологический журнал. 1996. № 1–2. С. 194–213.
Кринко Е. Ф., Хлынина Т. П., Тажидинова И. Г. Повседневный мир советского человека 1920–1940-х гг.: жизнь в условиях социальных трансформаций. Ростов н/Д.: Изд-во ЮНЦ РАН, 2011. С. 207.
Луначарский А. В. Воспитание нового человека (Обработанная стенограмма лекции, прочитанной 23 мая 1928 г. в Ленинграде). Л.: Прибой, 1928. С. 22–23.
Богданов К. А. Самый человечный человечек // Веселые человечки: культурные герои советского детства / сост., ред.: И. Куклин, М. Липовецкий. М.: Майофис; Новое литературное обозрение, 2008. С. 61–101.
Ушакин С. Мы в город изумрудный идем дорогой трудной»: маленькие радости веселых человечков // Веселые человечки: культурные герои советского детства… С. 9–60.
Сальникова А. А., Хамитова Ж. А. Журнал «Советская игрушка» как источник по истории советского детства 30-х годов XX века // Ученые записки Казанского университета. Серия: Гуманитарные науки. 2013. Т. 155, № 3–1. С. 200–211.
Душечкина Е. В. Русская елка. История, мифология, литература. СПб.: Норинт, 2002.
Лапковский В. М., Овешкова Ф. И., Данилевский В. Г. Елочная игрушка. М.: Всесоюзное объединенное кооперативное изд-во, 1944. С. 2.
Ершова О. Г., Райкин Л. А. Игрушки. М.: Изд-во Центросоюза, 1950. С. 55.
Елка: сборник статей о проведении елки / под ред. Е. А. Флериной, С. С. Базыкина. М.: Учпедгиз, 1936.
Положение о конкурсе на лучшие высококачественные и высокохудожественные образцы изделий культтоваров и различных игрушек, проводимого внутри системы Мосгоркультигрушсоюза. М., 1939. С. 9.
Дмитриева Н. Новинки к елке (по московским предприятиям) // Игрушка. 1938. № 11. С. 23.
Ноздрюхин В. Елка на леднике // Пионерская правда. 1965. № 104 (4959). С. 2. 31 декабря.
Воройская Г. Хороша, богата елка! // Слава Севастополя. 1958. № 1 (9958). 1 января. С. 2.
Хвалынский В. Когда получите новые деньги… По прейскурантам 1961 года // Известия. 1960. № 239 (13475). 7 октября. С. 6.
Тараховская Е. Елка, елка, елочка // Елка в детском саду. М.: Учпедгиз, 1937. С. 58.
Маршак С. Я. Елка // Затейник. 1940. № 11. С. 11. В последующих изданиях текст был изменен автором, а стихотворение стало называться «Песня о елке».
Советские елочные игрушки: каталог. Т. 3 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. М., 2021. С. 71.
Сальникова А. А. Советская елочная игрушка как невербальный текст: проблемы «написания» // Исторический источник и проблемы российской истории: сборник научных статей / сост. и отв. ред. А. Л. Литвин. Кaзань: Казанский университет, 2011. С. 146–154.
Доронина Т. В. Дневник актрисы. Воспоминания. М.: Вагриус, 1998. Цит. по: URL: https://corpus.prozhito.org/note/46478.
Новогодняя елка // Елка в детском саду. М.: Учпедгиз, 1937. С. 3.
Как украсить елку // Елка в детском саду. М.: Учпедгиз, 1937. С. 9.
Советские елочные украшения: каталог. Т. 2 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. М., 2020. С. 331.
В помощь игрушечникам // Игрушка. 1939. № 10. С. 27.
Коновалова Е., Веретенникова Г. Новый год // Пионерская правда. 1976. № 104 (6103). 31 декабря. С. 4.
Галеева О. Первые советские елочные украшения, 1936–1940 гг. М., 2021. С. 69.
Расчетин Г. Веселись, но… // Пионерская правда. 1967. № 102 (5165). 22 декабря. С. 4.
Накануне новогодней елки // Игрушка. 1937. № 10.
В этих же формах выпускали и обычные елочные игрушки, на прищепке или на подвесе.
Дмитриева Н. Новинки к елке… С. 23.
Начинаются зимние каникулы // Вечерняя Москва. 1949. № 307 (7899). 29 декабря. С. 1.
Неелов М. П., Яковлев В. Описание изобретения к авторскому свидетельству СССР. № 207772. 20 декабря 1967 г. URL: https://new.fips.ru/registers-doc-view/fips_servlet?DB=RUPAT&DocNumber=207772&TypeFile=html.
Коноплева К. Прирученные звезды // Вечерняя Москва. 1965. № 296 (12806). 16 декабря. С. 2.
Кожухова-Ефименко Е. Д., Рабатюшкова Т. А. Описание изобретения к авторскому свидетельству СССР. № 53269. 16 ноября 1937 г. URL: https://new.fips.ru/registers-doc-view/fips_servlet?DB=RUPAT&docnumber=53269&typefile=html.
Для елки-малютки // Вечерняя Москва. 1949. № 305 (7897). 27 декабря. С. 1.
Скоро елка! // Вечерняя Москва. 1955. № 293 (9733). 14 декабря. С. 2.
Русин Н. Дневник. 4 января 1957. URL: https://corpus.prozhito.org/note/474523.
Советские стеклянные елочные украшения: каталог. Т. 1 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. 2-е изд., доп., перераб. М., 2021. С. 472.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 287.
В помощь игрушечникам // Игрушка 1939. № 10. С. 28.
Ковалева Т. И. «Детская игрушка»: будни военных лет. Страницы истории артели в экспозиции фабричного музея. Н. Новгород: Ариэль, 2021. С. 3.
Скороходова Л. Дневник. 11 ноября 1941. URL: https://corpus.prozhito.org/person/7139.
Зимницкая Г. Дневник. 31 декабря 1941. URL: https://corpus.prozhito.org/note/77056.
Подарки детям // Вечерняя Москва. 1947. № 302 (7278). 25 декабря. С. 2.
Смирнова А. Наши игрушки // Игрушка. 1937. № 10. C. 19.
Будет весело у новогодней елки // Пионерская правда. 1936. № 176 (1818). 30 декабря. С. 1.
Гринберг В. Д. Наша елка. М.: Труд и знание, 1938.
Терехов А. Дневник. 3 января 1945. URL: https://corpus.prozhito.org/person/2107.
Шейнин А. Сталинградская елка // Комсомольская правда. 1944. № 307 (6018). 29 декабря. С. 3.
Голицын В. Дневник. 30 декабря 1935. URL: https://corpus.prozhito.org/person/827.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 11.
Горожанина С. В. Сказка стекла. История клинской елочной игрушки. М.: Мир детства, 2021. С. 82.
Новожилов М. Стеклодувные елочные украшения // Советская игрушка. 1936. № 6. Цит по: Стеклянные елочные украшения РСФСР. 1970–90-е годы: каталог. Т. 4 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков. М., 2024. С. 129.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 378.
О перспективах елочного сезона // Игрушка. 1936. № 9–10. Цит. по: Советские елочные украшения. Т. 2. С. 431.
Дмитриева Н. Новинки к елке… С. 23.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 408.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 151.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 152.
Новогодняя елка в Доме Союзов // Вечерняя Москва. 1945. № 279 (6644). 28 ноября. С. 2.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 116.
Советские елочные игрушки: каталог. Т. 3 / Е. А. Балашова, А. А. Прибыткова, В. В. Балашов, Д. В. Прибытков М.: ИП Прибытков Д. В., 2021. С. 364.
Ковалева Т. И. «Детская игрушка»: будни военных лет. Страницы истории артели в экспозиции фабричного музея. Н. Новгород: Ариэль, 2021. С. 2.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 141.
«Ни вам, ни нам, ни государству» // Московская правда. 1973. № 87. 13 апреля.
Росинский Т. Что сделано за год // Игрушка. 1937. № 10. С. 14.
Кабанов С. Сделано в мастерских магазина // Вечерняя Москва. 1945. № 65 (6430). 19 марта. С. 2.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 367.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 379.
Никитин П. В цехах завода «Москабель» // Вечерняя Москва. 1953. № 277 (9099). 24 ноября. С. 1.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 383–385.
Какой будет новогодняя елка // Вечерняя Москва. 1948. 26 октября. № 254 (7536). С. 1.
Тетради, конверты, обои // Вечерняя Москва. 1945. 4 октября. № 234 (6599). С. 1.
Будет наша елочка самая нарядная! // Веселые картинки. 1960. № 1. C. 3.
Морозова В. На заводе елочных украшений // Пионерская правда. 1973. 18 декабря. № 101 (5788). C. 1.
Беньямин В. Московский дневник. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012. C. 99–100.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 297.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 137.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 380.
Стеклянные елочные украшения РСФСР… Т. 4. С. 374.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 315–316.
Советские елочные украшения. Т. 3. С. 431.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 378.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 83.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 13.
Подарки детям. Здесь утверждают образцы игрушек // Вечерняя Москва. 1946. № 273 (6944). 22 ноября. С. 2.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 388.
Встреча у елок // Вечерняя Москва. 1947. № 283 (7259). 3 декабря. С. 4.
Ершова О. Г., Райкин Л. А. Игрушки. С. 94.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 146–147.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 431.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 285.
Евлахова Э. Дневник. 30 декабря 1940 г. URL: https://corpus.prozhito.org/note/414250.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 33. Такие личики из глянцевой «вырубной» бумаги с легким тисненым рельефом можно купить и сегодня.
Новожилов М. Стеклодувные елочные украшения // Советская игрушка. 1936. № 6. Цит. по: Стеклянные елочные украшения РСФСР… Т. 4. С. 129.
Новожилов М. Стеклодувные елочные украшения // Советская игрушка. 1936. № 6. Цит по: Стеклянные елочные украшения РСФСР… Т. 4. С. 129.
Веледницкий А. Новогодний конвейер // Московская правда. 1968. № 299. 24 декабря. С. 1.
Владимирова Г. На конвейере — дед-Мороз // Комсомольская правда. 1950. 28 декабря. С. 3.
Рождественское чудо из картона // Елочные украшения из бумаги и картона, изготовленные в Германии в середине XIX — начале XX веков и в СССР: каталог раздела выставки «Чудесное дерево» с демонстрацией старинных немецких елочных украшений из картона / МКУК ЦБС Приокского р-на; авт. — сост.; вступ. ст. Л. Л. Крайнов-Рытов. Н. Новгород, 2015.
См.: Лапковский В. М., Овешкова Ф. И., Данилевский В. Г. Елочная игрушка.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 415.
Беньямин В. Московский дневник. C. 100.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 172.
Материалы всесоюзной технической конференции по обмену опытом в производстве стеклянных елочных украшений. Декабрь, 1967. М.: ВНИИИ, 1968. С. 9.
О народных художественных промыслах: федер. закон от 06.01.1999 № 7-ФЗ (ред. от 12.12.2023). Ст. 3.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 85, 88.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 70.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 405.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 82, 172.
Митрохин Н.◊ Очерки советской экономической политики в 1965–1989 годах. Т. 1. М.: Новое литературное обозрение. 2023. С. 174. (◊ Признан Минюстом РФ физическим лицом — иностранным агентом.
Гизатуллина Э. Ф. Сентябрьский (1965 год) Пленум ЦК КПСС как поворотный пункт в методах реализации государством функции управления советской экономикой // Общество и право. 2017. Т. 60, № 2. С. 235–239.
Федосеев Л. С. Опыт работы Высоковской фабрики елочных украшений в новых условиях планирования и экономического стимулирования // Материалы Всесоюзной технической конференции по обмену опытом в производстве стеклянных елочных украшений. Декабрь, 1967. М.: ВНИИИ, 1968. С. 3.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 100.
Морозова В. На заводе елочных украшений // Пионерская правда. 1973. № 101 (5788). 18 декабря. С. 1.
На XX съезде КПСС, помимо прочих решений, был утвержден 6-й пятилетний план развития народного хозяйства, намечен ряд реформ управления экономикой.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 326.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 180.
На майском Пленуме ЦК КПСС 1958 года было принято особое постановление «Об ускорении развития химической промышленности и особенно производства синтетических материалов и изделий из них для удовлетворения потребностей населения и нужд народного хозяйства».
Хлебников А. Десант // Костер. 1978. № 12. С. 40–41.
Лялин С. В блеске елочных огней… // Московская правда. 1969. № 297 (15177). 21 декабря. С. 3.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 402.
Сергеева Т. И. Металлизированное стеклоизделие. Описание изобретения к авторскому свидетельству СССР. № 149863. 13 декабря 1961. URL: https://new.fips.ru/registers-doc-view/fips_servlet?DB=RUPAT&DocNumber=149863&TypeFile=html.
Шуляк М. И. Применение полимерных материалов в производстве елочных украшений // Материалы Всесоюзной технической конференции по обмену опытом в производстве стеклянных елочных украшений. Декабрь 1967. М.: ВНИИИ, 1968. С. 15.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 167–169.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 198.
Письмо в газету «Безбожник» // ГАРФ. Ф. 5407. О. 2. Д. 75. Л. 1.
Советская игрушка. 1936. № 1. Цит. по: Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 170.
Магазин «Веселье» // Вечерняя Москва. 1936. № 68 (3698). 23 марта. С. 2.
«Магазин веселья» // Вечерняя Москва. 1936. № 15 (3645). 19 января. С. 2.
Самолеты везут елочные игрушки // Вечерняя Москва. 1937. № 288 (4219). 19 декабря. С. 3.
Новогодний подарок детям Чукотки // Известия. 1950. № 301 (10450). 22 декабря. С. 2.
Какой будет новогодняя елка // Вечерняя Москва. 1948. № 254 (7536). 26 октября. С. 1.
Елочные украшения // Вечерняя Москва. 1950. № 278 (8179). 25 ноября. С. 2.
Десять миллионов елочных игрушек // Вечерняя Москва. 1956. № 288 (10036). 7 декабря. С. 1.
В 1956 году население Москвы составляло 4,8 миллиона человек.
Товарный словарь / И. А. Пугачев. М.: Государственное издательство торговой литературы (Госторгиздат), 1956–1961.
Новогодняя торговля елочными игрушками и украшениями. М.: Госторгиздат, 1954. С. 4.
Семенов Т. Новогодние базары открыты // Вечерняя Москва. 1946. № 298 (6969). 23 декабря. С. 2.
Дед мороз и скептики // Горьковская коммуна. 1936. 26 декабря. С. 3. Цит. по: Советские елочные украшения. Т. 2. С. 379.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 305.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 364.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 287.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 307.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 24.
Катюхина Е. М. Новые методы оформления стеклянно-елочных украшений // Материалы Всесоюзной технической конференции по обмену опытом в производстве стеклянных елочных украшений. Декабрь, 1967. М.: ВНИИИ, 1968. С. 24.
Коссаковская Е. А. О состоянии производства игрушек в СССР в 1964 г. Цит. по: Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 297.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 463.
Леонтьева С. Г. Мюнхгаузен в 1920-е гг.: к истории авантюрности в детской литературе // Вестник СПбГУКИ. 2010. № 136. Декабрь. С. 135–142.
Платт К. М. Ф. Доктор Дулиттл и доктор Айболит на приеме в отделении травмы // Веселые человечки… С. 111.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 346.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 296–297.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 413.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 386.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 412.
Лапковский В. М., Овешкова Ф. И., Данилевский В. Г. Елочная игрушка. С. 22–23.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 437.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 400.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 325.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 299.
Встреча у елок… С. 4.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 429.
Ершова О. Г., Райкин Л. А. Игрушки. С. 55.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 344.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 415.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 426.
Ершова О. Г., Райкин Л. А. Игрушки. С. 55.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 417.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 425.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 415.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 416.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 438.
Паперный В. Культура Два. М.: НЛО, 1996. С. 49–51.
Глущенко И. В. Общество советского потребления // Оттепель. М.: ГТГ, 2017. С. 408–419.
Кавтарадзе С. Ю. «Идеальный город» в годы оттепели. Научные поселения конца 1950-х — начала 1960-х годов в СССР // Оттепель. М.: ГТГ, 2017. С. 550–563.
Лаврентьев А. Н., Сазиков А. В. Мечты и реальность дизайна времен оттепели // Оттепель. М.: ГТГ, 2017. С. 420–492.
Гордеев М. Пошлость из анодированного алюминия // Декоративное искусство СССР. 1962. № 1. С. 44.
Крамаренко Л. Всесоюзная юбилейная выставка «Декоративное искусство СССР». Праздник вокруг тебя // Декоративное искусство СССР. 1969. № 1. С. 4.
Вайль П., Генис В. 60-е. Мир советского человека. М.: АСТ, 2001. С. 14.
Елки зажигают огни // Известия. 1964. № 287 (14757). 1 декабря. С. 4.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 201.
Варшавская Е. А что такое хлопушка? // Московская правда. 1988. № 293 (20911). 22 декабря. С. 4.
Стеклянные елочные украшения РСФСР… Т. 4. С. 150.
Позже фигуры стали выпускаться на подвесе, и не только из стекла, но и из пенопласта.
См. илл. в: Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 217.
Советские елочные украшения. Т. 2. С. 406.
Речь идет о фильме «Золотой ключик» 1939 года (реж. А. Л. Птушко), переозвученном и вновь выпущенном в прокат в 1959 году.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 424.
Исполнитель инструментальных пьес на традиционных казахских музыкальных инструментах.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 160.
Карпов А., Кравченко Ф. Графическая мультипликация и ее недостатки // Искусство кино. 1940. № 6. С. 57.
Яковлев Ю. С новым годом, ребята! // Пионерская правда. 1963. № 104 (4751). 31 декабря. С. 1.
Автомат на елке // Пионерская правда. 1959. № 100 (4331). 15 декабря. С. 4.
Адоньева С. Б. История о елке // Дух народа и другие духи. СПб.: Амфора. ТИД «Амфора», 2009. С. 191.
С Новым годом! // Мурзилка. 1978. № 12. С. 2.
Платт Дж. Здравствуй, Пушкин! Сталинская культурная политика и русский национальный поэт. СПб.: Изд-во ЕУСПб, 2017. C. 8.
Встреча у елок… С. 4.
Стеклянные елочные украшения РСФСР… Т. 4. С. 168.
Один из наборов был представлен на прилавках в двух видах — и как елочная игрушка, и как игровые пластиковые фигурки.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 465.
Барто А. Твой праздник. Рига: Латгосиздат, 1947.
Стеклянные елочные украшения РСФСР… Т. 4. С. 283.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 398.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 58.
Стеклянные елочные украшения РСФСР… Т. 4. С. 213.
Горожанина С. В. Сказка стекла… С. 223.
Овешкова Ф. И., Данилевский В. Г. Производство елочных украшений из ваты. М.: Всесоюзное кооперативное изд-во, 1950.
Богданов К. А. Негры в СССР. Этнография мнимой диаспоры // Антропологический форум. 2014. № 22. С. 111.
Культурный ли вы человек? // Огонек. 1936. № 1.
Зимние каникулы школьников // Известия. 1949. № 309 (10149). 31 декабря. С. 1.
Творчество взрослых на радость детям // Вперед. 27 марта. Цит. по: Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 455.
Толстой А. Н. Предисловие // Толстой А. Н. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 8. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. С. 320.
Платт Дж. Здравствуй, Пушкин!.. С. 11.
Елочные игрушки // Вечерняя Москва. 1952. № 292 (8806). 12 декабря. С. 1.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 49.
Ленин В. И. Замечания на второй проект программы Плеханова. 1902.
Благой Л. Великий баснописец // Смена. 1944. № 419–420. URL: https://smena-online.ru/stories/velikii-basnopisets.
Чуковский К. Крокодил. М.: Круг, 1927.
Накануне новогодней елки // Игрушка. 1937. № 10. C. 4.
Браун-Гербо А. Новые оборонные игрушки // Игрушка. 1938. № 6. С. 19.
Положение о конкурсе на лучшие высококачественные и высокохудожественные образцы изделий культтоваров и различных игрушек, проводимого внутри системы Мосгоркультигрушсоюза. М.: Мосгоркультигрушсоюз, 1939.
Скворцов М. Заказ будущих летчиков // Игрушка. 1937. № 10. С. 22.
Саконская Н. Песнь о дирижабле. М.: Молодая гвардия, 1931.
Козлов А. Козел на саксе. URL: https://www.lib.ru/CULTURE/MUSIC/KOZLOV/kozel_na_saxe.txt_with-big-pictures.html.
Смирнов С. Бьют часы двенадцать раз… // Пионерская правда. 1950. № 104 (3399). 29 декабря. С. 1.
Филин П. А. Почему все дети в 1930-х хотели стать полярниками? Опыт всесоюзной игры «По Северному морскому пути» // Кунсткамера. 2025. № 2 (28). С. 102–119.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 79.
Бездудный Ф. Варга Хатанзеев поведет аэросани // Пионерская правда. 1955. № 103 (3918). 27 декабря. С. 2.
Образцов С. Моя профессия. М.: Азбука, 2025.
Купревич В., Горохов А. Пингвины (текст песни). ВИА «Аккорд».
Круглова Н. Г., Саврас Н. В. Новый год как праздничный ритуал советской эпохи // Известия Уральского государственного университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2010. Т. 76, № 2. С. 8.
Долматовский Е. И на Марсе будут яблони цвести (текст песни). 1962.
Выступление главного инженера завода стеклянных елочных игрушек М. Григорьева на обсуждении игрушек Ларисы Зиновьевой, 1961. Цит. по: Советские стеклянные елочные игрушки. Т. 1. С. 447.
Советские стеклянные елочные игрушки. Т. 1. С. 447.
Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 388.
Советские стеклянные елочные игрушки. Т. 1. С. 451.
См. напр.: Сорокин О. Справочник по елочным электрогирляндам Советской Украины. URL: https://anatolich-autum.livejournal.com/26539.html.
Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 385.
Орлов И. Б., Попов А. Д. Олимпийский переполох. Забытая советская модернизация. М.: ИД ВШЭ, 2020. С. 32.
Как Мишка оторвался от земного притяжения // Пионерская правда. 1978. № 104 (6311). 29 декабря. С. 3.
Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 80.
Сальникова А. А. Советская елочная игрушка как невербальный текст… С. 146–154.
Miller D. Christmas: An anthropological lens // HAU: Journal of Ethnographic Theory. 2017. Vol. 7, № 3. P. 415.
Рютерс М. Детство, космос и потребление в мире советских изображений 1960-х гг.: к вопросу о воспитании оптимизма в отношении будущего // Очевидная история. Проблемы визуальной истории России XX столетия: сборник статей / ред. И. В. Нарский [и др.]. Челябинск: Каменный пояс, 2008. С. 451–472.
Круглова Н. Г., Саврас Н. В. Новый год как праздничный ритуал советской эпохи. С. 12.
Рыбаков А. Кортик. М.: Детгиз, 1948.
Позаботимся о веселом и здоровом отдыхе детей // Комсомольская правда. 1949. № 157 (1170). 29 декабря. С. 1.
Чуковский К. И. Дневник: в 3 т. / сост., подг. текста, коммент. Е. Ц. Чуковской. М.: ПРОЗАиК, 2011. Цит. по: https://corpus.prozhito.org/person/215.
Христофорова О. Б. «Есть на свете три столицы…»: история и «городской текст» Луховиц в рассказах горожан // Фольклор и антропология города. 2021. № IV (1–2). С. 112.
Декрет Совета народных комиссаров РСФСР от 26.08.1919 «Об объединении театрального дела».
Филоненко К. Дневник. Запись 20 июля 1948 г. URL: https://corpus.prozhito.org/person/832.
Кобер. О цирковых слонах // Цирк и эстрада. 1929. № 8. С. 5.
Беньямин В. Московский дневник. С. 68.
Домоводство. М.: Гос. изд-во сельскохозяйственной литературы, 1956. С. 4.
Прилежаева М. П. Жизнь Ленина. 1970.
Вронский Б. Дневник. 1 января 1966. URL: https://corpus.prozhito.org/note/565849.
Для кремлевской елки // Вечерняя Москва. 1961. № 297. 19 декабря. С. 2.
Усилился завоз мандаринов // Вечерняя Москва. 1945. № 305 (6670). 29 декабря. C. 2.