Комплекс большой, но мы подъехали к храму Николая Чудотворца. Ага, как раз напротив Чудова монастыря. Этот храм для дворянского сословия, и, по словам крёстной, крутой. С историей. Сюда вести гостей престижно. Фейс-контроля нет, но местные живут в сословном обществе с рождения и куда можно ходить, а куда не стоит, у всех в крови, и убейте — не объясню, почему так. Мы еле выползли из машин — мешали флаги и леди Ди на коленях. Но выползли, пусть даже и уронив леди в снег (девчонки просто выпендривались, ничего эдакого). Княжны подъехали следом, но пока мы вылезали, уже десантировались и встречали нас. Обе красавицы, румяные на морозе, и тоже так и пышат молодостью и невинной красотой. И Наинка с ними — восточный колорит, для морозно-снежной Москвы чужд, но лишь мне, выходцу из того мира. Для остальных всё в норме, и, если честно, у меня у единственного возник вопрос: «Наин, а тебе можно в наш храм, ты ж мусульманка?» «Последствия травмы! Он многое не помнит и не понимает», — отмазала меня Маша, и все успокоились. То есть, и в мыслях ни у кого не возникло, что может быть нельзя, или это плохо. Как и мыслей насчёт наших протестантских гостий.

— Так, народ, подтягиваемся! — подозвал я стаю, чуть отойдя в сторонку, пока Маша помогала англичанкам оправиться и отряхнуться (леди Ди, вылезая, шмякнулась в сугроб, а Бес на неё свалилась сверху). — Так, народ, текущие ценные указания! Первое. Платки на голову. Это церковь, причём один из самых видных храмов города. Нам, парням, входить с непокрытой головой, а вот вы, девчонки… Мы их тупо не взяли — забыли.

— Ай, а мне не надо платок! — подняла руку Даша. — Я ещё не спала с мужчиной, мне можно и с непокрытой головой стоять.

Чего она так сияет? Гордится девственностью? Мне не понять, а так бог с ним, пусть гордится.

— Хорошо. Тебе не надо, но вот Ленке, Кате и Ане точно надо, и нашим английским гостьям — сто пудово. И Маше надо — она тоже не спала с мужчиной, но ей по статусу царевны необходимо все традиции соблюдать. Посчитайте, кому нужно, и раздобудьте нужное количество платков.

— Да где мы их возьмём? — фыркнула Даша.

— Ва-арь? — посмотрел я на Вяземскую.

Лидер стаи картинно заозиралась вокруг, и решение нашла пусть не идеальное, спорное, но грамотное, не опустив своё реноме на ровном месте:

— Даш, я сомневаюсь, что большинство из этих людей откажется продать свой платок за хорошее вознаграждение. Нужно их просто купить у тех, у кого есть.

Все вокруг зашептались от её мудрости, а я улыбнулся.

— Да? А сколько предложить? — растерялась Дашуля, но видел, мысленно решение одобрила. Найдут местные, как выкрутиться. Может при храмах можно купить оные задёшево, просто нам это выяснять некогда. Статус.

— Да бог его знает! — Варя пожала плечами. — Ну, рублей сто предложи. За каждый. Чтоб не позориться и не торговаться, как на базаре. Мы потом скинемся.

— Поняла. — Долгорукая пошла выполнять задание.

— Теперь второе, — продолжил я. — Девочки, охрана-охраной, но они — внешнее кольцо, а нам… ВАМ нужно сделать ещё одно — непосредственно вокруг нас. В храме толкучка, людей много, лишним не будет. Потому обступаем нас с высочествами и держим периметр. Чего бы это ни стоило, держим, вплоть до применения фигур! Да, церковь. Но это — наследница нашего потенциального союзника, иностранной сверхдержавы. Варь, расставишь девчат как можно плотнее, а далее по ситуации, внутри я не помощник. Задача ясна?

— Да, — кивнула та.

— Третье. Геннадий! Гена, подойди, — обратился я к Мстиславскому. — Ма-аш, тоже подойдите. — Сестрёнка с гостьями подошли ближе. — Транслируй им синхронный перевод. Эти чурки немецкие языка не знают.

Мои все усмехнулись, но не зло, и слава богу, что гостьи не понимают.

А далее под синхронный перевод Маши, пафосно взял наш, русский флаг и ещё более пафосно произнёс:

— Геннадий, на колено!

Поняв, что это такой прикол, княжич опустился на оное колено, придав себе до боли напыщенный вид.

— Геннадий, — продолжил я, — от имени государства Российского, ты, на время посещения высокой делегации, включающей принцев двух держав, на торжественные мероприятия по случаю Рождества Иисуса Иосифовича из славного города Назарета, назначаешься прапорщиком… То есть флагоносцем. Твоя обязанность всё время церемонии находиться за спиной царевны Марьи и демонстрировать величие Русского царства. Тебе оказана высокая честь, Геннадий, гордись!

— Служу стране и царице! — Гена склонил голову, принял у меня флаг и поднялся на обе ноги, держа оный, как… Полковое знамя! С трепетом и достоинством. Разумеется, это шутка. Вот только, блин, не шутка это! И за смешинками в глазах, стая это понимала. И Гена понимал. И все мы отдавали отчёт, что за косяк с государственными символами прилетит так, что лучше бежать из страны, пока не поймали. И ссылка на Аляску не поможет.

— Ой, я тоже должна назначить знаменосца! — воскликнула Бес по-английски.

— Разумеется, — заулыбался я. — А как иначе?

Её высочество оглядела обеих своих ближниц. Приняла решение.

— Леди Диана Бэкингем! На колено! — не менее пафосно, чем я до этого, произнесла она.

— А почему не я? — округлила глаза Спенсер.

— Ты едешь со мной в одной машине — будешь телохранителем. А ей доверяю быть почётным знаменосцем.

— Служу Британии, ваше высочество! — склонила голову вторая Ди, ехавшая до этого с княжнами. — Я оправдаю оказанное доверие.

Блин, и как понять этих лайми, когда они шутят, а когда их пафос серьёзный?

— Назначаю тебя почётным знаменосцем Британской империи для церемонии…

Люди вокруг стояли и смотрели на стаю детворы с государственными символами, пытающуюся шутить… Но смешно никому не было. Весело — да, но отнюдь не смешно. Ибо все чувствовали, что в данный момент происходит медленное, но неумолимое прокручивание шестерёнок колеса истории. И обратного направления вращения у него нет.

Это был мой Самый Лучший концерт!

Вот именно так, большими буквами. Сравниться с кайфом от него может, наверное, только Последний, Самый Последний концерт, на Красной площади, в тандеме с первым космонавтом Земли Варенькой Лопухиной, под прицелом абсолютно всех мировых информационных агентств; концерт, который смотрели более миллиарда землян… Но это будет СЛИШКОМ не скоро. Да и смысл, как и кайф в том исполнении песен был совершенно другой. А пока здесь и сейчас, в приюте волжского города на впадении Оки, на заре своей попаданческой карьеры я молод, полон сил, энергии; пока ещё полон радужных надежд и не огорчён разочарованиями, а главное, уже начал прорабатывать план на будущее. Даже так: План. Ага, куча слов прописными буквами, но если иначе не передашь эмоциональный окрас?

Как только прилетел последний борт, и детвора потопала играть перед сном / учить уроки (какие уроки после такой встряски, как полёт на «вертушке», но как бы надо, а значит надо), отозвал воеводу, прилетевшую с Машкой «всё проверить, чтобы точно всё было в порядке» и тётку Настасью:

— В общем, уважаемые взрослые, мысль такая. Как насчёт устроить небольшое представление для местного служилого сословия? — И кратко рассказал задумку.

— Будет прикольно! — заулыбалась Маша и посмотрела на меня с уважением. Ну да, она за любой движ, а тут я предлагаю конкретно покуражиться.

— Так-то да, но какой в этом смысл? — хмурилась воевода.

— Смысл в том, что это чистая академическая психология, — пояснил я. — Если у человека что-то забрать, или сделать ему что-то плохое — он обидится, будет всех вокруг винить, какие нехорошие. Но если ему сделать гораздо хуже, а потом наказание чуть сбавить до приемлемого — человек будет тебе ноги от счастья целовать, что «пронесло». И Машу будет хвалить за доброту, подол платья облобызать попытается.

— Она — личная дворянка, Саш, — покачала головой тётка Настасья. — Если мы с дворянами начнём так поступать…

— А кто узнает?

Пауза. Подыскивание слов. Попытка парировать:

— Саш, ты прав, операция боевая, и судить её мы как бы теоретически можем. Но царица в жизни не станет на ночь глядя подписывать какое-то помилование какой-то проворовавшейся шеф-поварихе зачуханного приюта в другом городе! А более никто права не имеет.

— А кто об этом знает? — усмехнулся я. — Если ты — юрист, шаришь в документах, правах и обязанностях — это одно. Вот та же Глебова на подобное не купится. А это — повар, бывший сержант строевой части. Она давно «огражданилась», и её работа — следить, как подчинённые есть готовят. Оно ей надо, какие права у царицы, а какие у принцев? Маша выйдет, зачитает помилование, как «дочь и спецпредставитель» государыни, какую-нибудь бумагу напишем ночью — потрясёт ею. Всё. И все в итоге будут довольны. А что «тройка» приговор вынесет — так и пускай выносит. Но утром к делу подошьём только то, что полицейки нарыли «по гражданке», и «по-гражданке» же дело передадим в стражу, как и задумали, как правильно.

— Хорошо, пока оставим это, — вижу, ещё чуть и додавлю, но пока не надо торопиться. — Второй вопрос, — продолжала наставница, — повесить её не получится. Дворян нельзя вешать. Или обезглавливание, или расстрел. Обезглавливание — сразу нет, у нас в стране уже более ста лет это делает исключительно машина. Предлагаешь мне и девочкам быть в расстрельной команде?

— Ну, так все же в этой команде будут знать, что это понарошку? Почему нет?

Тётка замялась. Я же переключился на воеводу.

— А с вашей стороны что? Получится на ночь глядя организовать «тройку» из представителей разных сословий с юридическим образованием? Чтобы за ночь приняли решение и вынесли приговор?

— Это очень трудно, — покачала та головой. Но знаешь… Давай снимем это на камеру местного телевидения, и после я запущу данный эпизод, как поучительный: «Что может с вами случиться, если будете делать так-то и так-то». Если подходить с точки зрения педагогики, и делать ради неё, а не чтобы молодецкую удаль потешить — людей найду.

— Ох, боярыня, — картинно вздохнул я. — Что ж ты меня так не любишь? Я о государстве забочусь, об имидже власти, а ты «удаль молодецкая».

— Ну, люди разные, — пошла она на попятную. — И тебя я пока ещё не сильно долго знаю.

Ладно, отмаз засчитан.

— Хорошо, как ты и просишь, сделаю, — сдалась она. — От дворянского собрания региона будет кто-то, от купеческих гильдий и кто-то из мещан. Или из адвокатов, или директор какой-нибудь маленькой фирмы. Сразу говорю, они будут знать итог, что девку не расстреляют, а потому будут строгими — если почувствуют, что доказательств не достаточно, могут и оправдательный приговор вынести. Ибо если педагогика — так педагогика, никто не должен подкопаться к верности их решения. Все сомнения будут трактоваться в пользу обвиняемой. И после этого в гражданский суд вы это дело уже не впихнёте, ваши высочества, ибо как, если военный трибунал по месту свершения преступления оправдал? Готовы рискнуть?

Я посмотрел на сестру. Та смутилась, но кивнула:

— Думаю, ребята справятся. Там слишком много вскрылось, есть подписи понятых, показания стражниц.

Я повернулся к Гусевой:

— Боярыня, действуем. Собирай трибунал.

О чём это я? О том, что у нас ВОЕННАЯ операция. И это на самом деле так, все документы нам выписали, как на оную, с боевыми выплатами без кавычек личному составу, и износ вертолётов также будет списываться по статье «участия». А на войне вместо суда у нас что? Правильно, военно-полевой суд! С упрощённой системой судопроизводства. Только сегодня, только в пределах изгороди приюта мы можем осудить шеф-повара, двигавшего мясо и прочие продукты «налево» и частично себе домой, военно-полевым судом, как мародёра, обиравшего в зоне боевых действий гражданское население.

Очень скользкий момент, ибо военно-полевой суд должен состоять из военных, в нашем случае — хотя бы офицеров дружины. И захоти мы реально расстрелять с его помощью кого-то — потом проблем не оберёшься — заморишься доказывать, что право имели, и, разумеется, никакой гражданской «тройки» быть не может. Но я решил попробовать скрестить ужа и ежа, гражданскую «тройку» для веса, работающую по законам военного времени. Задача не наказать, а попугать. В условиях феодального права, с учётом того, что мы — мажоры, которые могут зарваться, может сработать. Нас потом поругают за превышение, но человека жизни к тому моменту уже лишим — почему нет? Нам, как принцам, и не будет в итоге ничего, кроме ругани, максимум временной ссылки. Я б на месте того, кому зачитывают приговор о расстреле, напрягся бы. А потому да, куча нарушений, да, так нельзя делать, но мы и не собираемся доигрывать до конца, и в прекрасный момент закруглим фарс и передадим дело гражданскому ведомству, которое полностью процесс контролирует, ибо возглавляло по нему сбор всех данных. Раскусят нас журналисты? Да и пофиг! Преступление есть? Есть. Дело у стражи? У стражи, где и должно быть. Судить обвиняемую будет уездный суд? Так точно! А что там детвора устроила за забором приюта… А кого это трогает! Куражились царевичи, игры играют. Там, за территорией, юридически зона боевых действий, право имеют. А вот зрители, смотрящие репортаж о таких проделках юных принцев, сто раз подумают, а точно ли то была игра? А вдруг в следующий раз окрика на шмакодявок не будет — не успеют окрикнуть, и конкретно ты, попавший под жернова, жизни в такой же ситуации лишишься? Я б струхнул.

Самый лучший концерт в моей жизни начался утром, с посадки в винтокрылую машину в Кремле, и, закономерно, подходил к концу. Самая суетная — организационная его часть осталась позади, теперь нас ждёт отдыхательная. Самое приятное во всём этом движе. Но сначала небольшая корректировка планов на завтра.

— Нет, Алин. С утра прилететь не сможем. Ты видела в новостях, какой тут трындец — вот это всё разгребаем.

— Видела. Вся страна увидела. — Троекурова тяжело вздохнула и помолчала. — Саш, уж очень хотелось, чтобы вы присутствовали!

— Прости.

Пауза. И как вариант:

— Может договоримся и перенесём время регистрации? У нас начало в десять, попросим передвинуть на одиннадцать? Плюс венчание — ещё час, и… Может хотя бы на венчание успеете?

— Алин, «вертушка» до Москвы летит примерно два двадцать, — пояснил я. — Даже чтобы успеть к одиннадцати, даже если будем десантироваться прямо возле храма, что вряд ли — там же всякие провода и прочие препятствия, и только если диспетчер посадку разрешит… Даже так надо вылетать не позднее девяти утра. А мы не успеем. У нас с утра казнь и пресс-конференция.

— Казнь? — всполошилась собеседница.

— Постановочная, — пояснил я. — Педагогическая. По просьбе местной воеводы, кстати. Но тем не менее казнь. В новостях всё увидишь.

— А-а-а-а… Ну, тогда ладно. — Снова вздох.

— Давай лучше будем плыть по течению, как на байдарке, и рулить от берега по ходу движения? — предложил я самый разумный выход. — Спешить не станем, пытаться заскочить в уходящий вагон — это и в вагон не попасть, и посмешищем себя выставить. Прилетим позже, но спокойно, без напрягов, сразу к банкетной части, где вас и поздравим. Места для нас зарезервируйте, не забудьте.

— Забыть? За вас? Скажешь тоже! — показная обида.

— Где, кстати, будет проходить банкет?

— В Измайловском.

Пауза, осмысление.

— Алин, по мне мало заметно, ибо я всеми силами стараюсь не демонстрировать этого, но тем не менее это так — я потерял память. И понятия не имею, о чём ты. Измайловский это парк? Ресторан? Дворец спорта? Стадион? О чём речь?

— Дворец торжеств, — пояснила она. — Как раз на случай подобных мероприятий, специализированное место. Свадьбы, юбилеи — организация мероприятий от сотни до пары тысяч человек, причём и кухня, и подбор официантов, и интерьер — всё по высшему разряду, для боярского сословия. У нас дом большой, но кроме семьи, триста пятьдесят человек приглашённых — все не поместимся.

— Да, понимаю, не так и много, — сама для себя воскликнула она, словно оправдываясь, хотя я её ни в чём не обвинял. — Но у нас и род так себе, с думными князьями не сравнить. Потому небольшой, но отдельный двухэтажный павильон Измайловского наш, до утра.

— Триста пятьдесят человек! — Я мысленно присвистнул, но с другой стороны хоть и маленький род, небогатый по меркам московских топеров, но они всё же бояре, владеющие шахтами, ГОКом и рыбоперерабатывающим заводом. И это только то, что я знаю, о чём мне говорили в лицо, а знаю я точно не всё. Так что может быть не так и много это.

— Солидно, — похвалил я. — И да, столько ни один дом не выдержит, правильное решение.

— Это, Саш… — продолжила Алинка. — В общем, мы не знали, как поступить, потому я приняла решение пригласить вообще всех, кто был в клубе у Сусловой. Включая мещан. Мещане будут сидеть за дальним столиком ближе к выходу, чтобы никого не смущать; гости дворянского и боярского сословия — за средним столиком; твоя официальная девушка Аня, а ещё Варя, Даша с братом и Гена с сёстрами — за первым. Извини, но Суслову посадим с другими боярами — невместно. Да, вы как бы встречаетесь, но для всех это просто твоя случайная связь — чтобы не раздражать и нервировать лишний раз народ, тем более с их родовой репутацией. Ну, а вы с Марьей — за нашим столом, сразу после наших с Никитой родителей. Нормально?

— Да, пойдёт. — Я кивнул, хотя она этого и не увидит. Нормальная раскладка, всех по сословиям. И что Суслика не выделяют — это замечательно, и надо сказать спасибо, что не задвигают. Обидеться за такую рассадку, что тебя не туда поместили, куда ты хочешь, может исключительно попаданец, вроде меня. Для местных сословность в крови. Так что с рацпредложениями вроде: «А давайте всей компанией дружно вместе сядем» на каком-нибудь мероприятии в будущем лучше не лезть. Не поймут.

— Единственные, кого не пригласила, это твои Зайки, — продолжила она. — Ты ж их так назвал? Теперь их все, вся наша тогдашняя компания так называет. На их маму вышла, пригласительные передала, но она сказала, что девочки не смогут, и она даже просить за них не рискнёт.

— И правильно сделает, — хмыкнул я. — Заек я сам попробовал «отмазать». В субботу тётьЛиде звонил. Но она упёрлась: «корпус — режимный объект, а не проходной двор». И она права на самом деле. Так что всё хорошо, я, когда буду говорить, просто передам вам от них поздравление. Нормально?

— Хорошо, Саш. — Троекурова на том конце снова глубоко вздохнула. — Ладно, давай плыть по течению, раз так получается. Будем ждать вас сразу на банкет.

— Нас трое! Не забывай! Ксёныш тоже будет.

— Да-да, конечно! Как можно забыть главную женщину твоей жизни? — Смех.

Меня аж передёрнуло! Но с другой стороны, мелкая сама об этом эпитете в клубе всем рассказала. Ага, сидя на моей шее. Народ просто запомнил, и теперь будет прикалываться. А я в общем-то не так, чтобы и злюсь, просто что-то глубоко внутри коробит, что это слишком личное, не для всех. Но раз ящик Пандоры открыт — играем с тем, что на руках.

Что самое сложное было в нашей поездке? Организация всего и вся, что упала на плечи? Несомненно, это трудно, но нет. Подготовка к съёмкам? Теплее. Ибо лучше десять раз решить вопрос организации табуна мелких представителей человечества, чем подготовить планы к съёмкам этого процесса, выполняя все пожелания операторов, специалистов по звуку и, собственно, самих корреспондентов. Но и это не самое страшное. Что же тогда? Брать на себя ответственность государственного уровня, вроде вопросов, каких боярынь чем накормить? У этих решений будут последствия; какие — вопрос тот, но точно будут! Но когда-то потом, не сейчас. Ответственность за то, кого приговорить к расстрелу и чем казнь заменить? Это важно, и маман за расстрел нам ещё ввалит, но тоже когда-то потом. А вот что действительно неподъёмно сложно прямо сейчас, это… Барабанная дробь… Встать с утра! Вылезти из тёплого спальника в ледяной (до костей пробирает) воздух салона «Сирина». Но ещё сложнее вылезти не просто так, а… На пробежку. Да-да, Марья — зверь! Проснулась будто по будильнику, вызвонила через рацию охрану Ксюши — попросила и её разбудить. Ксюшу уложили в спальном с остальными детьми-одногодками, как и Братиславскую, свободных кроватей там хватало, и там, в отличие от салона «вертушки», тепло. А после пинками разбудила меня. Ага, пинками, потому что по добру по здорову я вставать отказывался.

— А-а-а-а-ай! Больно же! Ненормальная!

— Вставай, сказала! Поднимайся, мать твою герой, бегом переодевайся и побежали за Ксюшей!

— Не надо про мою мать! — Кажется, я, наконец, пришёл в себя. — Она и твоя тоже. — Быстро-быстро, чтобы не отхватить от сестрёнки, вылез и принялся лихорадочно надевать протянутый камуфляж. Оказывается Маша, предусмотрительная девочка, взяла его с собой, положила в рюкзак — на всякий случай.

— Ты знала что ли, что мы на ночь останемся? — спросил я, выдыхая облачка пара.

— Нет, но предположила, что раз я в камуфляже — может и тебе такая форма одежды пригодиться. Для симметрии Он в рюкзаке много места не занимает, так что…

Сама она была уже переодетая. Часы показывали шесть-пятнадцать. Круто!

— Всё, готов! — доложился я, приплясывая. — Побежали.

— Быстро ты! — похвалила она. — Удивлена.

— Ага, как тут не сделаешь быстро, когда холодина несусветная…

Бросив спальники и вещи, открыли люк — посмотрел хоть, как это делается, и рванули в сторону бытового корпуса. А когда бежишь то вроде и ничего, не холодно, и облачко пара изо рта не мешает.

Ксюшину спальню нашли быстро, тихонько юркнули внутрь — дети ещё досматривали последние сны. Мелкая сидела на койке и ждала нас. Проскочив несколько рядов с кроватями, остановились рядом с нею, и Маша протянула свёрток со спортивкой.

— А это как ты умудрилась взять? — шёпотом спросил я. — Ладно мне камуфляж — раз ты в таком же. А она?

— А вдруг она б захотела с детьми поиграть? Активно, на улице, у пруда? Спортивка для страховки, на всякий случай, вдруг испачкается. А ещё мы сегодня на свадьбу летим, не забывай, я кроме всего нам ещё и одежду для праздника приготовила. Всем троим. Так что кинуть в комплект и спортивную форму было не сложно.

Ксюша даром что девочка, переоделась быстро… Хотя чего это я, как раз она — девочка, сильный пол, пример для мальчиков. А ещё мы — воинская аристократия, и она тем более должна подавать пример для окружающих. Потому даже мысль о том, что царевну должны одевать и раздевать, как бывало во времена какого-нибудь Луи Четырнадцатого того мира, в головы нашей семьи не придёт.

— Я готова! — прошептала мелкая… И мы побежали.

Ага, троица принцев в полседьмого утра наяривает круги вдоль забора по территории приюта святого Пантелеймона в пусть и крупном, но уездном городе вдали от столицы.

Периметр заведения оказался немаленький, но сильно меньше привычной домашней персональной крепости. А с обратной стороны озера не пройдёшь — пришлось мимо по берегу срезать, ещё укорачивая путь. Потому нарезали мы аж то ли семь, то ли восемь кругов, я сбился со счёта, закончив пробежку около семи, когда дети все встали. Поднялись с кроваток и смотрели в окна, как мы бегаем. Ага, это я узнал, когда уже вернулись… И в общем, всё правильно сделали — подали личный пример для молодёжи — нас воспетки весь следующий год вспоминали.

Потом переодевание обратно, в деловой костюм (без душа, вонять буду, ну да бог с ним, потом решу этот вопрос) и окунание с головой в текучку.

Огнями реклам

Неоновых ламп

Бьет город мне в спину, торопит меня.

А я не спешу,

Я этим дышу,

И то, что мое, ему не отнять.

30 сентября, Нижний Новгород

Ольга нажала на селектор:

— Пусть заходит.

Через полминуты вошла глава оперативной группы «смертников», ибо только так теперь называли команду, занимающуюся поиском серийного убийцы, маньячки, охотящейся исключительно на мужчин. Несмотря на зашкаливающее количество трупов, встать на след у них до сих пор не получилось. Не помогло ни приоритетное финансирование (любые их запросы выполнялись, даже такие опыты и исследования, очередь на которые в обычное время — месяцы), ни постановка их задач в приоритет всех остальных команд управления, ни сотрудничество с целым сонмом психологов, известнейших людей страны, профессоров с именем. Разыскиваемая тварь или слишком умная, или слишком везучая, а может и то и то, и совершенно точно знает их «кухню» изнутри, так как выпутывается из самых искуснейших ловушек и обрывает концы до того, как эксперты укажут, в какой стороне искать.

— В-ваше высочество. — Оперативница уважительно и немного уничижительно поклонилась, чувствуя вину, положила папку, что держала в руках, ей на край стола, не поднимая голову.

Ольга смотрела на неё со смешанными чувствами, но главное — изучение. Наверное это неправильно, такого чувства нет, и это даже не эмоция, но она старательно впитывала поведение подчинённой, анализировала, пытаясь понять, как устроены люди. Она не собиралась выгонять бедолагу — просто некем было её заменить. Никто на этом месте не справлялся, она несколько раз тасовала эту группу, и тасовать её ещё раз не было желания. Но сама «смертница» об этом не знала, и считала, что её десять лет безупречной службы, после боевого контракта, то есть то, про что говорят «карьера удалась», под угрозой, и у неё нет даже мыслей, как выпутаться. Ибо отставку её высочество у неё не примет, а рапорты с просьбой перевода куда угодно с понижением, хоть на Аляску, хоть в Гуантанамо, хоть в Форт-Росс, регулярно отклоняет.

— Мне сказали, ты вчера полдня просидела в приёмной — меня ждала.

— Д-да, — кивнула сотрудница.

— Ты же знаешь, это дело сейчас самое важное. Могла бы просто оставить материалы, я приехала бы и сразу глянула, что там.

— Я-а-а-а-а… Лучше лично в руки, ваше высочество, — поёжилась собеседница.

Ольга придвинула папку, после чего тяжело вздохнула и открыла. Что там какое-то дерьмо — не сомневалась; если б там не было дерьма, папка была бы ей передана в рабочем порядке.

Хм… Интересно. Лицо её наследного высочества вытянулось, глаза расширились. Она ещё раз перечитала первый лист из двух, находившихся здесь, затем второй. Снова первый, и снова второй. И ещё. И ещё.

— Да, ты правильно сделала, что занесла лично, — выдала она, наконец, вердикт. Подняла глаза. — Это может быть ошибкой? Грязью, попавшей в микроскоп? Неправильным отбором проб?

— Грязь — нет, они провели не три опыта, как положено протоколу, а пять, по каждого образца. Пробы с последнего и с предпоследнего мест преступлений. И все показали одинаковый результат.

Ольга сама прочла это в заключении, но и сотруднице нужно было выговориться, узнав такое, и ей послушать аудиально её выводы — тоже интересно. — Клетки эпителия не имеют чётко выраженных хромосом, — продолжала та. — Они «мёртвые», не делятся. Их подвергают специальному методу свёртывания ДНК. Если честно, я так и не поняла, что это. Как-то связано с излучениями и введением каких-то маркеров. Такое делают только в НИИ генетики РАМН, а это серьёзная организация. Сомневаюсь, что они позволят себе пренебрежительное отношение к пробам. Если сказано, что в обеих «игрек» — значит там на самом деле «игрек».

— НИИ генетики, это которое имени Вавиловой? — Ольга поёжилась — судя по складыванию обстоятельств, исследования будет оплачивать она, а это ОЧЕНЬ недешёвые исследования, особенно если во всей стране их делают только в одном месте. Да, сейчас их оплатили из бюджета Приказа, но чтобы потом в не было проблем с отчётом, точнее с его оглашением, проще «залить» свои деньги, тогда аудит «закрывает глаза» на любые траты согласно неформальной договорённости. Разбойный приказ это не Тайники с их неконтролируемым бюджетом, ей в Дворянском Собрании каждый рубль нужно обосновывать, а озвучивать ТАКОЕ… Если подтвердится — ни в жизнь! Впрочем, даже если не подтвердится, и это — грязь или мусор, скандал выйдет знатный, и лучше не выносить сор из избы.

Кивок сотрудницы:

— Оно самое. Серьёзные девочки. Но вот происхождение самого эпителия… Ваше высочество, это может быть кусочек чужой кожи. — Вот, и глава группы подтвердила её опасения. — Людей, с которым убийца контактировала. Может это её муж, или наоборот, непостоянные любовники, или сосед, с которым зажималась в лифте, идя на дело. И проверить, сравнить их, невозможно. Я узнала, в ближайшие пять лет прочитать ДНК не сможет никто в мире. Даже в Англии и Германии нет и вряд ли успеют создать такую технологию.

Ольга откинулась на спинку кресла, подула на чёлку, сдувая волосы с лица. Закрыла глаза.

— Поднять материалы по всем остальным делам, где это возможно. Провести такие же исследования со ВСЕХ мест преступлений — если, конечно, там будет что-то найдено. После чего все образцы заморозить в криохранилище. Может через десять, или через двадцать лет способ расшифровки ДНК найдут, и мы поймём картину.

— Есть. — Сотрудница старательно записала указания в блокнотик.

— Как вы вообще додумались сделать это? — в сердцах произнесла она. — Заняться было больше нечем, кроме как хромосомы проверять?

— Вы ж сами сказали отрабатывать фантастические версии, — напомнила та, но Ольга и сама помнила.

— Я сказала это при брате. Чтобы потешить его эго. Всё же думала, у вас будет достаточно основной работы, чтобы ещё и на фантастику отвлекаться.

— Работы-то достаточно, — тяжело вздохнула «смертница». — Но это как переливание из пустого в порожнее — движение есть, а толка нет. А тут хоть какое-то разнообразие. И ведь шельмец оказался прав, пальцем в небо, случайно, но угадал! Там игрек хромосомы! А вдруг это не грязь, вдруг там и правда первый в истории одарённый мужчина?

— И сразу псих, который убивает себе подобных, других мужчин, — потянула Ольга, но сотрудница только расплылась в улыбке.

— Так ведь бог не любит простых решений. Он всегда если подкидывает какую-то милость, то обязательно вперемешку с гадостью. Так что как раз сходится — господь мог так пошутить.

— Мля! — Ольга сказала нечто более грубое, но не стоит цитировать её дословно. — Иди, если что — позову. И это… Ты сама всё понимаешь, но напомню — язык за зубами! Дай-то бог, чтобы это была грязь! Но даже так скандал прогремит на весь мир, и о нас не вытрет ноги только ленивый.

— Я всё понимаю, ваше высочество, — низко склонилась сотрудница.

30 сентября, Москва

Суслика, она шла навстречу, тоже смачно поцеловал — непривычно задирать голову и вставать на цыпочки, но такого отторжения, как не так давно назад, уже нет. Привыкаю. От моего демонстративного поцелуя девча разомлела, и я кожей почувствовал её самоуверенность. Всё-таки, несмотря на комету, в женщинах генетически прошито стремление найти лидер-самца, который способен её защитить, и спрятаться за его спину. Анюта нашла такого, спряталась, и теперь с полным правом смотрит на всех окружающих свысока, ехидно поплёвывая. Да, теперь к их роду на кривой козе не подъедешь — страшно просто затронуть в негативном ключе, не то, что гадость сделать. Правда, как будут обстоят дела, когда меня выдадут «замуж», тот ещё вопрос, но я уже говорил, что будем посмотреть, время заработать авторитет есть. Потискал и всех остальных девчонок, причём, что не понравилось — Строганова сама пыталась тискать меня. Неприятно. Ибо в моём понимании она — девушка Гены. Впрочем, этот момент тоже можно оставить на потом.

Затем сменил на танцполе Машу — она как раз закончила танец с дедом Никиты. Румяная и раскрасневшаяся (видимо от пошлых шуток), сестрёнка глупо, по-девчачьи хихикала, когда этот бравый гусар вёл её с танцпола. Я и не знал, что она так может, что такое есть в её функционале. Позже сестрёнка рассказала, что сеньор — единственный мальчик в семье потомственных на много поколений, его мать, бабушка и так далее — все служили, и он пошёл в армию, наравне с сёстрами, хотя мог и не ходить — как у потомственного, его дети всё равно были бы дворянами, на ком бы ни женился. Ой, не всё в нашем царстве-государстве таково, как кажется на беглый взгляд, и мужики не настолько забиты и задвинуты под шконку, как мне поначалу виделось. По крайней мере, не все, и «не всех» много.

— Ну, наконец, могу тебя поздравить лично, новобрачная! — это я Алинке, а на следующий танец меня безальтернативно заставили подойти к ней. Очень красноречивые взгляды кидали все её родственники в ближнем радиусе видения.

— Ох, Александр Карлович! — деланно покачала она головой. — Спасибо. Хоть так. А то принцы от меня отказываются, так хоть потомственные дворяне не брезгуют.

— Ох ты и язва! — Это я её похвалил, если что. Мне нравятся боевые сеньориты. — Я не отказывался. Нельзя отказаться от того, что тебе не принадлежит.

— Отказался от борьбы, — настаивала она. — Кому такое понравится, когда от неё, такой прекрасной, молодой и румяной, отворачиваются, не посчитав достойной даже попытки?

Я на мгновение потерялся — это я думаю, что она так шутит. А если у неё в голове что-то переклинило, и это сказано серьёзно? Хрен проссышь, что у этих баб на уме!

— Алин, я спросил тебя, ты любишь его? И ты ответила, что любишь. Фига мне там ловить, что-то пытаться?

— Я разве дала тебе ответ? — нахмурила новобрачная брови.

— Иногда ответом, куда более красноречивым, чем какие-то слова, служит их отсутствие.

На такое она не нашлась, что возразить, и какое-то время вёл её молча. Наконец, с приветствиями закончили:

— Так что вы там решили насчёт моего похищения?

— Официально воровать тебя будут Гена с Мишей при поддержке девчонок. Предупреди мужа. Мелькать в качестве связной будет Варя. Или Даша, — посмотрел я в сторону княжон. — Пока мы с Машкой не при делах. Но возвращать тебя, скорее всего, будем мы. И какой выкуп требовать — пока не придумал.

— Ладно, договорились.

— И всё же, какая ты сегодня ангельски красивая!.. — не мог не подтютюниться и не поддаться флирту я.

Ну, так и есть, все на расслабоне, никто не бегает, пропажу не ищут — а куда, блин, мы её денем, кроме как вернуть? Без вариантов же. В зале играла музыка, народ танцевал — пока ещё шёл блок условных бальных танцев, пришлось пару минут подождать окончания, чтобы не ломать людям кайф. Но как только танец закончился, уверенно вошёл в зал первым, остальные за мной, и двинулся к сцене. Группа хотела начать следующую композицию, но ведущий, увидев нас, повернулся к ним и сложил руки над головой косым крестом. Музыканты понимающе кивнули и отошли к стенке (кулисы и ширм тут нет), показывая нам на микрофон, дескать, «пионер Сидоров пост сдал».

Молчание в зале при виде нас можно назвать доброжелательно-весёлым. Все понимали, что это шутки, никто не напрягся, как я, если честно боялся, дескать царевичи вконец охамели, на святое покусились. Ибо мало ли, всё же воинская аристократия, вдруг у них принято не так веселиться как в мире Альтер-эго? Но нет, пока мы из тренда выбиваемся только инновациями, а не принципом.

— Уважаемые! — произнёс я в микрофон. Девчонки обступили полукругом. — Ваша кому невеста, кому-то дочь, кому сестра, невестка и так далее по списку, находится у нас, и вернём её только за выкуп. И даже не пытайтесь нас бить — её здоровье в заложниках.

Смешки — повеселил народ, ну прямо адски пытающийся что-то делать! — Если вы хотите получить свою невесту, дочь, сестру и по списку далее назад, мы требуем двадцать миллионов фунтов стерлингов мелкими купюрами, вертолёт и право свободного пролёта до государственной границы.

— Га-га-га!

— Гу-гу-гу!

— Гы-гы-гы!

Интересно, а в этом мире принято заложников брать, как в том? Всё же разные пути мы прошли по сравнению с ними, может статься, что тут и не помышляют о подобном, и терроризм ограничивается военными диверсиями? Надо будет уточнить. Но в любом случае людям заход понравился.

— А можно чеком? Ну, двадцать миллионов? Наличные менять долго! — Это кто-то из мам невесты.

— Не-а, по чеку нас легко будет отследить. Только налом! — отрезал я.

— А донесёте? — А это голос боярина. Веселится, чертяка. Хоть жёны на него и гундят, мне лично дядьГена понравился. Да, не эталон разумности, но и не говнюк, фу-фу, не стоило вспоминать всуе Сашу Шуйского. — Двадцать лямов англицких если в мелких — это даже не скажу навскидку сколько пудов!

— Постараемся! — совершенно искренне ответил я. — Нас тоже немало, ОПГ — то есть организованная преступная группа. А ещё, когда у тебя в руках чемоданчик с несколькими лямами вечнозелёных британцев, знаете, как сразу организм воодушевляется? Любые силы его нести сразу находятся!

Новый взрыв хохота. Мысль то верная! И каждый подсознательно её на себя примерил.

— А вертолёт вам с пилотом, или сами поведёте? — А это дедушка жениха. Позже узнал, что он как раз и служил в вертолётных войсках. Ага, пилотом — там нет необходимости применять фигуры, мужчин берут с охотой. — Если нет, давайте я вас куда надо подброшу? Куда, собственно, полетите?

— Это закрытая информация. — Покачал головой, стало неловко — легенду, пусть и для шутки, не до конца продумал. — У Соединённого королевства Ла-Платы нет с нами выдачи, но я пока не просчитал, как туда добраться с минимумом дозаправок. И пока считаем, с вас — собрать выкуп.

И снова ржачный смех.

— Да вы прям профессиональные похитители! — А это не понял, со стороны какой родни.

— Пока нет, это наше первое серьёзное дело, но мы стараемся, — признался я. Главное держать тональность предельно серьёзной — так смешнее заходит.

— А почему Алинку украли? Мы все за Никитой охотились, план составили, кто что и как делает, как кого отвлекать, а вы взяли, и на повороте обошли… — девчонка со столиков родни Алины.

— Ну, дык, — развёл руками, — сама сказала, вы все за женихом охотились. А как сказал один военачальник прошлого, всегда иди по самой трудной дороге, на ней ты не встретишь конкурентов. Вот мы и не встретили.

Данная философская мысль зашла. Мысленно оную обсосав, все пришли к выводу о её правомочности, дескать, мы не просто хитрые, но ещё и умные, и образованные — книжки умных людей читаем. Что авторство цитаты приписывают генералу де Голлю, жившему не в такие и доисторические времена и не здесь, говорить не буду. А ещё мы сами по себе красавцы, но это тем более опустим.

— Александр, — а это, собственно, боярыня, они ж давно ушли из курительной, так что и не подумаешь, что играют на моей стороне. — Александр, менять двадцать миллионов на английские деньги долго. Может давай мы отдадим по курсу в рублях? Я сейчас позвоню, закажу инкассаторский броневик?

— Не-а, только фунты! — подключилась к игре Маша, чуть оттеснив меня от микрофона. — Нам через Африку лететь, а там рубли не в ходу. Да и в Ла-Плате это экзотика. Как мы их на местные песо менять будем?

— В глаза всем бросимся, — поддержал я. — Где вы ещё в Аргентине найдёте дураков, пытающихся обменять такие деньжищи в экзотической валюте далёкой от них северной страны? Для них Россия это место, где скачут единороги и летают феи, примерно такое же расстояние.

Смех. А тут в точку, народ снова развеселился. А я про себя подумал, что пусть даже Россия здесь держава номер один по мощи, но и тут её деньги отстают от истинно торговых держав, опутавших сетями весь мир. Здешние мировые валюты это франки, фунты и рейхсмарки, остальные, на вторых и третьих ролях. И наш родной «деревянный»… Деревянный, блин! И надо это учитывать, когда начну строить планы покорения мира.

— Но так и быть! Если денег найти не можете… А вертолёт у нас и свой есть… — вступила в игру Маша, — тогда докажите, что невеста вам нужна, что вы её достойны, и что сможете защитить. Пройдите три испытания, и если докажете, что её стоит вам возвращать…

Гам, свист, веселье: «Вот с этого и надо было начинать!»

— Что за конкурсы? — выкрик со стороны дальних гостей.

— Не конкурсы! — отрезал я. — Конкурсы это там, где соревнуются между собой. У нас же — испытания. И первое будет для сестёр и подруг невесты, как родных, так и со стороны жениха. Ну-ка, молодые-сильные-красивые, кто смела и готова сразиться за Алиночку с этими негодяями-подлецами-канальями из царского рода и их коллегией? Выходи к сцене!

— А смысл сражаться с Марией Карловной? — А это со стороны столиков гостей жениха. — Есть на этой свадьбе хоть кто-то, кто с нею сравнится?

— Маша не будет сражаться. Она — страхует, — пояснил я. — Чтобы ваши фигуры дворец не разнесли. Но если думаете, что без неё мы сдадимся легко — то вы сильно ошибаетесь. Ну, не вижу, кто смелый? Что, совсем никто не хочет сразиться за сестру и невестку?

Завтрак был вкусный. Сусловы, конечно, сдали сильно по всем фронтам ещё до смерти последнего боярина, но костяк слуг у этого особняка сохранился. Из тех, кого называют потомственными, кто служит здесь не одно поколение хозяев, в смысле кто помнит боярина Михаила, бегающим под стол пешком мальчонкой. Это были три дамы (я насчитал трёх), все в возрасте — собственно, служанка, кухарка, и ещё одна, не знаю чем она от первой отличается, тоже служанка. Так вот кухарка готовила не просто вкусно — пальцы можно, зазевавшись, проглотить!

Аня, севшая во главе стола, с умным видом выслушала доклад одной из служанок, дескать, мама Лизавета уехала туда-то, будет тогда-то, мама Гульнара занимается тем-то, будет тогда-то, ей сегодня в лицей можно не ходить — отмажут, но нужно заехать к Дмитрию Анатольевичу с такими-то документами, чтобы сделать что-то там. Она теперь не хрен моржовый, а наследница, и с изменением статуса накладываются и обязанности, и такой отчёт — не дань традиции и уважения, не пыль в глаза передо мною, а реально отчёт, процесс обучения молодёжи искусству управления немаленьким хозяйством рода. Я слушал, вникал, как она это делает, какие эмоции выражает Анино лицо, и учился тоже. Ибо самому скоро подобное предстоит — участвовать в работе крупной промышленной империи… А после — просто империи, но об этом думать пока не хочу. Надо ж посмотреть, как работает у других? Поначалу мне тоже, как и Ане, серьёзное не доверят, но помогать по мелочи в процессе, постепенно окунаясь глубже и глубже, придётся точно также.

— Кстати, не забыть купить зубную щётку, — сам себе вслух произнёс я, когда мы остались трапезничать втроём, в одиночестве. В этом доме не принято, как в фильмах, чтобы слуги стояли за спиной и подкладывали тебе в тарелку, или подливали, и мне это импонирует. У нас в семье тоже такого нет, но там иная причина — мы за завтракам можем вести разговоры, которые для посторонних под грифом «секретно», нефиг подслушивать. А у Сусловых просто не принято.

— Зачем?

— Зачем тебе зубная щётка? — не поняли девчонки.

— Сюда нужно свою щётку зубную принести, — пояснил я, постучав по столу, имея в виду этот дом. — Ибо чую, это далеко не последний раз, когда здесь просыпаюсь.

Суслова зарделась, мои слова приятно согрели ей душу. Голицына же нахмурилась, но мысленно с аргументом согласилась. Впрочем, её мысли ускакали куда-то дальше:

— Зачем покупать? Из дома принеси. У вас во дворце нет службы обеспечения? Там же у тебя есть щётка, и она откуда-то берётся?

Язва.

— Если честно, я не знаю, откуда она там берётся, — пожал я плечами. — Она просто появляется, как и всё остальное. И я не принимаю участия в выборе. Потому и предлагаю заехать сегодня в любой магазин, посмотреть что-то, что по душе лично тебе, а не службе закупки рода. Ты ведь тоже не последний раз тут ночуешь.

Теперь покраснела и Голицына.

— Саш, вот знаешь, что мне в тебе понравилось с первого взгляда и жеста? Твоя пробивная самоуверенность. Даже если ты говоришь и творишь дичь, ты говоришь и творишь её ТАК, что все понимают, что иначе просто не получится. Ты как железобетонный таран, сметающий всё на пути, и плевать, кто что и как о тебе думает.

— Комета изменила вас, — усмехнулся я, — сделала сильнее нас. Но тысячелетия эволюции не обманешь, и каждая из вас, невзирая на силу, мечтает встретить самца, который решает за неё, за которого можно спрятаться. Да, Ань? — Подмигнул ей, Голицына снова зарделась. — Юркнуть за спину своего мужчины, и пусть он принимает решения. А ты, как вторая половинка, обеспечишь ему тыл. Ты увидела такого во мне, разомлела, почувствовала кайф. Но вокруг нас изменённая мораль, в которой моё поведение кажется девиантным, и в твоей голове замыкание: как так, вроде всё хорошо, но и одновременно мир вокруг не поймёт. Я правильно оцениваю происходящее?

Голицына опустила голову, позабыв о тарелке, приборах и завтраке. Покраснела ещё больше.

— А меня всё устраивает! — радостно воскликнула Суслова. — Я никогда не была сильной одарённой, одна из многих. И княжеским мой род назвать мягко говоря нельзя, даже если хорошо пофантазировать. Мамы не учили меня, что надо доминировать над мужчиной, наоборот, они всегда говорили, что будут рады, если хоть какого-нибудь отхвачу, даже не первой женой. А потом у меня был папа Миша, потомственный боярин, в отличие от мещанок мам… — Сбилась. Я поправил полёт мысли:

— Для тебя семья, где мужчина главнее жён — не нонсенс.

— Ага, — снова радостно заулыбалась она. — Я готова быть прилежной женой в эволюционном смысле, сидеть за твоей спиной и обеспечивать тыл.

— Моя ты хорошая! — Протянул руку и погладил её ладонь — дальше из-за размеров стола не дотягивался. — Хороший Суслик. А ну помурчи?

— Она помурчала, прям как кошечка. Голицына, глядя на это, тяжело, но облегчённо вздохнула.

— С ума тут с вами сойдёшь! — Взяла вилку и ножик, принялась отрезать кусочек от котлеты. — Саш, я ведь тоже как бы… Не против. Тем более, хоть я и княжна, но не главная ветвь, а ты — царевич, из главной. Я про то, что ты в принципе «кладёшь болт» на всё. Ну… Например, на законы. Я ведь права, что вы с Машей полетели в Нижний, не имея железных поводов для ареста той мымры? Да и атаку на издательство этой жёлтой газеты тоже не назовёшь железно обоснованным, и без вашего статуса ничего б у вас не вышло, и там явно не Маша застрельщица. Теперь дом Ани… Тебе открытым текстом сказали, что нельзя тебе тут ночевать, а ты собрался зубную щётку покупать, да ещё и сам, теперь уже «положив прибор» на дворцовую службу поставок, которая тебе всё должна покупать и приносить в готовом виде. И я уверена на двести процентов, тебе родные прополощут мозги за такой финт, как сегодня, ты прилежно покиваешь… А после всё равно всё будет по твоему — они устанут и махнут рукой. Правда?

Я довольно улыбнулся и пожал плечами.

— Я не про то, что ты царевич, — продолжала доносить мысль она, и это важная мысль, ибо объясняет, почему она со мной. — С твоей сестрой у нас как бы были отношения, и нам уже исполнилось к тому моменту по восемнадцать. Но мы и близко не позволяли себе такого поведения, как ты вчера, сегодня, и вообще. А тебе четырнадцать. Я вздыхаю не потому, что ты будешь в нашей ячейке главным, несмотря на четыре года разницы со мной, и два с Аней. Я… Саш, как так-то⁈

Ответа на этот вопрос не требовалось, и я, мило улыбнувшись, продолжил завтрак — котлеты сами себя не съедят, да и макарошки зачётные — что-то тонкое, итальянское, а Альтер-эго в видах пасты не разбирался.

— И да, я тоже готова сидеть за твоей спиной, обеспечивать тыл, как и Аня, — закончила она. Обе Ани встретились взглядами, и кроме соперничества (куда блин от него деться) в них читалось и уважение друг к другу, сотрудничество. А это хороший знак, мудрые девочки.

— Так что, рыцарь, принимай решения, мы сделаем всё, что будет на пользу нашей ячейке общества. И, конечно, давай заедем где-нибудь по дороге за зубными щётками?

Сильно сказала! Ну, про ячейку общества, ибо мы не СЕМЬЯ в классическом смысле, но оную будем всячески косплеить. Я проникся.

Следственный изолятор Разбойного приказа «Матросская тишина»

Ничего не решено, ничего не понятно. Железных улик — ноль. План один: прилететь и надрать всем задницы с помощью напора и не совсем законных способов воздействия, надеясь, что сработает и клиенты «поплывут». А это пи… Фиаско! «Это фиаско, братан!»

Поскольку я предварительно созвонился, причём мама взяла трубу у старшей охраны и ответила лично, внизу меня ждали. Девочка-провожающая из местных (у Соляного приказа, интересно, есть собственная служба протокола, или кого-то из секретариата послали?) и одна из дружинниц матери. Провели меня на третий этаж, в отдалённую, но тихую часть здания. Провожатая в приёмной свинтила, а охранница вошла в собственно кабинет дьяка, она же министр, благо, в приёмной оставалось ещё две дружинницы, ибо мама — внутри.

— Ваше высочество, прошу! — кивнула мне, сделав доклад, выходя назад в приёмную.

Я зашёл, прикрыл за собой тяжеленную дверь с колоссальной инерцией. Ага, как и думал, стол, длинный. Во главе сидят три женщины лет сорока-пятидесяти, одна из них, первая за приставным столиком справа от начальницы — мама. Ту, которая за тем же столиком слева, напротив неё, как и хозяйку кабинета, я не знал.

— О, Сашенька, заходи милый! — Мама была СЛИШКОМ учтива и показательно добра. Значит, игра, и мне ни в коем случае не стоит её портить.

— Александр… Можно просто по имени? — Это не глава кабинета, а третья женщина. Самая старшая на вид, полтинник ей минимум, несмотря на чудеса косметологии при её материальном достатке.

— К-конечно. — Подошёл ближе. — А вы кто?

— Правда, амнезия. Надо же! — произнесла женщина, сощурив глаза, внимательно меня осматривая. — А я всё не верила. Не до конца, скажем так. Надеялась, вы врёте, что-то выкручиваете.

— Эх, Галь, если бы! — грустно вздохнула мать, и грусть была искренней.

— Мы были знакомы, — всё ещё разглядывая меня через прищур, произнесла женщина. — Я часто бывала в Большом на приёмах. Да и так…

— Что ты за принц, если не знаешь ключевых персонажей политикума своей страны? — кратко сформулировал я требуемую мысль.

— В точку! — воскликнула она. — Галина Фёдоровна Стародубская, глава рода Стародубских. — Величественно склонила голову.

— Владычица Южного Урала? — вырвалось до того, как успел подумать.

— Ну, я бы не стала употреблять слово «владычица», — показно замялась княгиня, но ей было приятно, что так её назвал. Передо мной сидела одна из ключевых фигур в нашей Боярской Думе. Та, без кого любое решение этого органа — не решение, а декларация о намерениях. А её сестрица — глава Соляного… Которая и сидит во главе стола, правда, ключевыми персонажами их беседы являются глава рода и мама, она тут сегодня пристяжная.

— Сашенька, присаживайся, — положила руку на соседний стул мама, и я последовал приглашению.

— Чай? Кофе? — спросила глава приказа.

— Кофе, пожалуйста. Без сахара, с молоком.

— Сию минуту. — Она отдала указание секретарю по селектору. — Сейчас принесут.

— Нет, Анна Германовна, это у меня складывается впечатление, что это ВЫ целенаправленно меня «не понимаете». Что для человека вашего положения, я имею в виду пост главного редактора нашей родовой газеты, крайняя степень легкомыслия.

Тяжёлый вздох тётки за столом:

— Помилуйте, Александр Карлович! Я прекрасно осознаю ваше положение, и симпатию к вам членов вашей семьи. И положение членов вашей семьи. И что вы хорошо справились с недавним заданием матери, проведя по итогу командировки уверенную пресс-конференцию, в деле организации которой не имели никакого опыта, что выставляет вас в крайне положительном свете. Но всё это не делает вас не то, что экспертом, но даже специалистом информационного фронта! Мне не жаль выделить отдельную колонку для вашей протеже — всё же газета принадлежит нашему роду, и все потенциальные убытки от этого шага скажутся в первую очередь на вас, сыне главы рода. Это просто забота; мне будет искренне жаль вас потом, позже, когда вы поймёте, что ваши мечты и чаяния далеки от реальности, а мир вокруг отнюдь не в розовом цвете.

Эта змеюка умеет мило улыбаться, как и положено змеюкам, а кого ещё можно посадить на место главного редактора? Уважаю, хоть в этом она профессионал.

— И всё же, Анна Германовна, я настаиваю именно на моей трактовки грядущих событий. Под мою полную ответственность. Вы выделяете госпоже Тулиной отдельную колонку, в которой она пишет на те темы, какие хочет, так, как хочет, пусть это даже выбивается из редакционной политики, и, кроме корректуры, её статьи выходят в первозданном, так сказать, виде, без ваших правок как стилистических, так и, тем более бог вас упаси, аналитических. То есть ни стиль подачи, ни закладываемые в статьи идеи вами корректироваться не будут. Данный вопрос мною обсуждался в кругу семьи, Ирина Борисовна дала добро, о чём вам должна была сообщить царевна Ольга. Да, вы — Годунова, часть нашего рода, я не могу приказать вам, как сделал бы с вольнонаёмной работницей, но и вы не сможете настоять на своём. Давайте лучше договоримся мирно, полюбовно.

— Саш, да как ты не понимаешь! — не выдержала политеса и сорвалась тётка. — Если рейтинги у газеты упадут, снизится читаемость… Из-за ЭТОЙ… — Видимо она хотела припечатать Тулину, но не стала. — Пострадает не ваша семья, и не род Годуновых — как ты правильно заметил, членом которого я тоже являюсь. Пострадает… ВСЁ! Царская власть! Мы — рупор монархизма! А ты…

— Вы хреновый рупор, Анна Германовна!!! — не выдержал и зарычал я. — Ваши статейки, с вашей подачей — их только в курятнике вывешивать! Да и это вредно — куры почитают и от смеха или сдохнут, или нестись перестанут!

Кажется, я её, наконец, озадачил, ибо открыв рот возразить, она тут же его закрыла, не смогла парировать, и уставилась, с интересом ожидая продолжения.

— Кому и что вы хотите доказать своими скупыми отчётами? — слегка завёл себя я для убедительности. — Читателя надо удивлять! Постоянно! Подачей, интерпретацией! Придумывать что-то новое! А у вас… «Вчера в Зажопинске-Сибирском произошло открытие новой свинофермы. Ферма построена боярами Подробиловыми с целью обеспечения работой местного населения. Присутствующая на открытии воевода заявила: 'Открытие данного предприятия улучшит социальную обстановку во вверенном регионе». Где конфликт, Анна Германовна? Где стержень, вокруг которого должен строиться сюжет? ЛЮБОЙ сюжет, а статья в газете принципиально мало чем отличается от коммерческой литературы? Я не могу указывать вам, как писать, хотя, на мой взгляд, вас надо гнать в шею и искать новые, более креативные кадры, но хотя бы не лезьте и не мешайте моей попытке хоть что-то сделать иначе.

Ох и взгляд! Убила бы. Но тётка адекватная в том смысле, что понимает своё место в пищевой цепи, просто пыталась меня построить, как малолетку, настоять на своём видении и своей итоговой корректуре и редактуре. Так-то оно как бы и должно быть по идее, редактор в любом СМИ царь и бог. Но тогда теряется смысл моего соло-проекта, моих попыток внедрения новаций, и с этим смириться я не мог. Так что пусть лучше ручное управление — с одной единственной журналисткой как-нибудь справлюсь.

— Да, давайте начистоту, раз начали, — продолжил я, — вы — человек мамы, и только ей решать по вам. А потому вы просто даёте мне колонку! Одну! Для пробы! Тестирования, если говорить по-немчурски! Я делаю новости так, как вижу, как хочу, привлекая тех журналистов, какие мне по душе. И вы не лезете, не мешаете, не вставляете палки в колёса. Я — отчитываюсь перед мамой за своё, вы — за своё, мы не пересекаемся, любим друг друга, ценим, уважаем, и главное, живём мирно. Если лопухнусь — то лопухнусь, меня закроют. Но это будет решение мамы, а не ваше. Если же у меня получится… Что-нибудь придумаем. Я ведь не собираюсь входить в этот бизнес, мне даром ваша газетёнка не нужна. Мне всего лишь нужна собственная точка вброса информации в массы. Всё. Ну так как, Анна Германовна, мы живём мирно, или вы и дальше сочиняете сказки про белого бычка и мешаете работать?

Редактор главной маминой газеты молчала долго. Затем покачала головой.

— Да, дети растут быстро.

На такое я лишь мило улыбнулся.

— Что ж, если Ирина Борисовна согласилась на эксперимент — кто я такая, чтобы мешать царице-матушке. — Наигранный вздох. — Но, даже несмотря на независимую отчётность, Александр, я всё же попрошу тебя соблюдать ряд правил. Я не про подачу, а… Скажем, общие вопросы.

— Например?

— Например, отсутствие обсцентной лексики. Даже на грани — не надо по граням ходить. Не у нас.

— Принимается, — быстро-быстро закивал я.

— Никакой «чернухи» и сплетен про лиц царской семьи. И семей самых значимых на Олимпе людей страны. Да и вообще полегче с «чернухой».

— Принимается, — повторился я.

— Никаких голословных обвинений кого бы то ни было. Если что-то не подкреплено реальными фактами — не печатаем. Если вы выдаёте ваши домыслы — это должно быть обозначено, как домыслы. Но даже они не могут появиться без причины, а потому даже мысли вы вырисовываете в качестве итоговых выводов логической цепочки, в которой обосновываете право оных на существование.

— Например, нельзя написать: «Боярыня Сухофруктская — дура». Можно только так: «Мы считаем, что данная боярыня является альтернативно одарённой женщиной, потому, что совершила ряд поступков, которые характеризуются, как… Альтернативно одарённые». Как-то так?

— Как-то так, — согласилась редактор и… Немного расслабилась. — Если честно, приятно разговаривать с понимающим человеком. Тебе, Александр Карлович, не дашь столько ума, на сколько ты выглядишь. Но даже и тут я остерегу: в твоём возрасте кажется, что ты — малолетний гений, и что-то, некий предмет разговора, понимаешь лучше других, лучше «этих древних развалин, живущих позапрошлым веком». Поверь, Саш, это не так, и за консерватизмом старшего поколения отнюдь не только брюзжание и нежелание ничего менять из принципа или лени. Мир чуть сложнее, чем кажется юным и нетерпеливым. А потому не кидайся на амбразуры в своей гениальности, или рано или поздно сядешь в лужу, встретив более… Способного человека, который тебя туда макнёт. И мир будет не на твоей стороне — ты сам против себя всех настроишь.

— А вот тут спасибо за мудрость. — Мне не жалко, уважительно склонил голову, ибо тётка реально дельную вещь сказала. Я на волне, считаю (благодаря опыту и знаниям Альтер-эго) себя круче, чем аборигены. Расслаблюсь на волне эйфории, пропущу удар… И местные меня закопают. Да, я знаю некоторые иные методы работы. Но они в совершенстве плавают в этом времени, этой эпохе, лучше знают предмет, законы местного общества, и главное, чаяния своего читателя. Да, не стоит слишком сильно выделяться, дескать, я — уникум, а вы — лохи. Дурную шутку это сыграет.

— Что ж, если договорились — веди сюда свою… Кралю. — Она снова хотела сказать грубее, но не стала. Не любят здесь Тулину; она идеологический противник, с которым наша газета вступала в смертный бой на полях информационной войны, и не раз. Только последний её бой, после статьи с поцелуем, они пропустили, да и то мама (под моим давлением) приказала не лезть. А сколько Милославские и иные оппы били по царице и царской семье через инфополе до этого? И кто грудью вставал на защиту? Она! Сидящая передо мной женщина из одной из далёких младших ветвей нашей фамилии. Да, в «Вѣдомостях» не самые умелые журналисты, но для местной эпохи и не худшие, и до сего дня как-то свою работу выполняли. Мне нельзя ссориться с ней, нельзя хлопать дверью, заставлять или ставить перед фактом. Вонзит нож в спину и не почешется. И сможет, вот что главное! Так что Тулина за дверью, ждёт, а мы договариваемся, договариваемся и ещё раз договариваемся! И, кажется, получается.

— Знаешь, Саш, я, наверное, всё-таки сделаю это, — неожиданно произнесла мама за завтраком. Напомню, завтрак это единственное время в нашей семье, когда мы все собираемся вместе. Пока — за исключением самой младшей, но это временно. Мы перед этим весело общались с сёстрами, и даже отец в начале завтрака что-то рассказал интересное — пытается влиться в коллектив обратно. Только мама сидела задумчивая, смотрела то на меня, то на дочерей, о чём-то думая. Поскольку с её работой это норма, никто на такое поведение не обратил внимания, наоборот, раз «на волне» — не стоит её дёргать. Жахнет с психу по мозгам, причём нецеленаправленно, прорыв эмоций — вой потом.

— А-а-а-а-а? — «завис» я, пытаясь врубиться, о чём она. Нет, пока безуспешно.

— Я говорю, сын, немного грешна перед тобой. — Опа, а вот таких слов от родительницы вообще не ждал. — Но решила не идти до конца и признаться. Чтобы ты после не держал зла.

— Да-а? — Надеюсь я не слишком смешон, когда застываю с раскрытым от изумления ртом. — И что ж такого ты натворила?

— Пока ещё не натворила, но хотела. Я ещё позавчера подписала исполнение смертного приговора Братиславской старшей. — Оп-па, удивила! Капец удивила! О мелкой представительнице этого семейства думаю каждый день, помогаю своей Ксюше с обустройством её новой пациентки и подруги, организовываю досуг, а о её маме и забыл совсем. Хотя именно она должна «дать» мне блокнот, и это нужно продемонстрировать на всю страну. Ибо за мной уже наблюдают, а будут наблюдать ещё серьёзнее, и раскопают каждый мой шаг за эти дни, каждый отскок влево или вправо.

— И когда исполнение? — Настроение оказалось испорчено, хорошо хоть почти доел.

— Сегодня. В три.

-@#$%^)(*^#@!

— Алекс! — А это вдруг рыкнул батя. Да, на немецком, но он знает русский, изучал много лет, а все иностранцы всегда отчего-то в первую очередь выучивают матерный вариант Великого и Могучего, и только после всё остальное. Почему так — фиг знает. То есть понимать он меня понимал прекрасно. — Принцу не подобает говорить такие слова! Немедленно извинись!

— Прошу прощения, отец. — Склонил голову. Так надо, да и от Саши остался жест — на автомате. Да и не комплексую, если честно. Отец есть отец, и хорошо, что он просыпается. — И ты, мам… Просто… А когда ты планировала сказать?

— Завтра. — А вот Ирина Борисовка, излив душу, словно почувствовала облегчение, преобразилась и с энтузиазмом принялась за еду. Ну да, мы с нею поменялись ролями за столом, ибо я наоборот, отодвинул тарелку в сторону.

— Мама той девочки? — оживилась Женя. Царица кивнула.

— Значит, не стала её миловать? — А это сдвинула брови Маша.

— Маш, если я её помилую — возникнут вопросы. Например, почему её — да, а кого бы то ни было другого — нет? И почему бы мне впредь не миловать других с тяжёлыми статьями? Думные боярыни мне мигом список составят. Да и если честно… — Она нахмурилась, но выдала новую порцию правды. — Если честно, это я сама себе оправдания ищу. А правда такова, что я не хотела и не хочу её миловать. Не за «Стимулятор-Б». Несмотря на все аргументы «за», которые привёл Саша, причём, ссылаясь в том числе на твою подачу.

Оля, видимо, тоже поняла, что аппетит испорчен и отодвинула свою тарелку.

— Мам, я не против её казни. Она виновна. Я против игр с Сашей. А он… Это он её нашёл, это он решил спасти её дочь, он имел право участвовать с самого начала. То есть встретиться, всё-всё рассказать, показать фотографии. А может даже привезти девочку — думаю, мы нашли бы лазейку.

— Именно поэтому, Оль, я и открылась. Лучше позже, чем никогда. До момента, пока душа человека не отлетит от тела, можно что-то сделать, или хотя бы попытаться. Пытаться что-то сделать, когда твоё собеседник труп — невозможно. Да, времени мало, это произойдёт сегодня, но встретиться с нею перед казнью и поговорить он успеет.

— Она хотела бы увидеть дочь перед казнью? Или не хочет её травмировать этой встречей? — задал я, пожалуй, главный вопрос.

— Саш, этого не знаю! — Царица сложила руки перед грудью в отрицающем жесте. — Данным делом занимается Людмила Анатольевна. Свяжись с нею… Точнее, она после завтрака сама позвонит — я попросила. И всё тебе расскажет.

— Понятно.

Я насупился, и выпил чай в молчании. Уже под занавес мероприятия, вклинившись в обсуждение всей женской части семьи какого-то модного певца с новой песней, спросил:

— Мам, почему?

Девочки замолчали, давая ей ответить.

Сегодня просто праздник какой-то, ибо мама снова ответила честно:

— Саш, я не хотела, чтобы мой сын стал убийцей. Да, цари и короли держат огромную ответственность на плечах, возможно, ты будешь убивать десятками, сотнями и даже тысячами. Со временем. Но — росчерком пера. Лично нож в спину или шокер в грудь — это удел палачей, а не королей.

Ну, всё понятно, и даже претензии не предъявить. Сам дурак. Изначально.

— Я как бы… И не планировал её лично убивать. Передумал.

— А я об этом знала? — картинно выпучила царица глаза.

Всё верно, сам дурак. Ну, хоть так. Действительно, пока человека не накрыли крышкой гроба, ты ещё можешь что-то сделать. И она мне сделать таки дала.

— Мам, ещё хотел попросить. — Ладно, этот момент проедем и двинемся дальше, а там у меня и кроме Братиславской дела есть. И этот вопрос, после долгих размышлений, решил рискнуть и проработать. — Можешь помочь мне встретиться с Варварой Вяземской?

Мама нахмурилась.

— Я правильно понимаю, что если бы ты говорил о своей подруге, ты назвал бы её просто «Варя», и у меня бы не спрашивал?

— Правильно. — Кивнул. — Мне бы хотелось пообщаться с мамой Варвары Варваровны. Просто у меня предчувствие, что если я сам начну названивать в приёмную или к ней домой, ко мне не отнесутся серьёзно. Не хочу наступать на грабли там, где могу обойти.

На её лице промелькнуло какое-то удовлетворение. Я в её понимании усвоил некий важный урок. Хотя какой, если вокруг всё очевидно — фиг знает.

— Хорошо, я позвоню ей. Будь во дворце — она тебе перезвонит, назначит время.

После завтрака меня попросила задержаться Оля, жестами обозначив остальным сёстрам, мол, идите. Учитывая, что предки свалили первыми, Маша с Женей лишь послушно кивнули.

— Сейчас передам тебе досье, — проговорила старшая сестрёнка, прожигая взглядом. — Оно у меня в комнате — вчера забрала с собой. Совсем небольшое, мало было времени копать подробно, потому сразу начну с комментариев. Это мужчина, что для учёных нормально — там мужчин количественно кратно больше женщин. Как и мы, наполовину немец, причём, как и у нас, отец не из наших прибалтийских, а из Северной Германии. Правда, не по обмену, а по любви.

— Немец, мужчина, по любви эмигрировал в страну, где живут унтерменши? — неверяще скривился я.

— Угу. — Ольга аж засияла — я «рубил» в жизни больше, чем она надеялась. — Особенно это актуально, если твой род перешёл дорогу курфюсту Мекленбургскому. Тут можно и эмигрировать «по любви», не ожидая, когда «прилетит», не находишь?

— М-да-а-а… — потянул я. Внутренняя политика СРИ, или как её называют лаконично, просто Империи, тот ещё паучатник. Совсем не наш уровень — у нас централизованное государство, и власть царицы хоть и не абсолютна, но огромна. А там каждый суслик — агроном на своём поле, со всеми вытекающими. И если там попасть одному из таких агрономов под раздачу…

— Мать из младшей ветви потомственных, потому взяла фамилию мужа. Он тоже потомственный, только тамошний, урона чести нет. Так что по фамилии он Шмидт, хотя именно мать у него наша, а национальность, как ты знаешь, передаётся по матери.

Это да, мир «подрезал» данную тему у евреев не сразу после кометы, чуть спустя, но объективно это не могло не произойти. Конечно, исторически у нас до сих пор ставится отчество, а не матчество, и по наличию первого и отсутствию второго люди с первого звука определяют, из какой ты семьи, но национальность всё же считается от родившей тебя женщины. Если вообще считается — феодальному обществу плевать на национальность, это изобретение капиталистического общества, просто у нас мир застыл в переходном периоде.

— Шмидт… Часом не Отто Юрьевич? — усмехнулся я. Оля же на эти слова посерьёзнела и выпучила глаза:

— Откуда информация? Кто «обрадовал»?

Я от её взгляда аж отшатнулся, чуть со стула не упал:

— Ниоткуда! Оттуда! ТАМ был такой персонаж, Отто Юрьевич Шмидт. Исследователь-полярник. После по стране ещё ходили мошенники, выдававшие себя за его детей. — Так, а тут меня уже понесло, непорядок. Отставить про детей Шмидта, тем более, это уже другой Шмидт, лейтенант.

Оля чуть успокоилась, но до конца напряжение её не спало.

— Юлий Оттович он. Почти попал. И, Саш, ЮЛий, через букву «Л». Так что всё же мимо.

— Юлик! — произнёс я с весельем в голосе и хмыкнул. — Чё, нормальное имя. И что не так с этим Юликом, что ты не молча передала досье, а предупреждаешь?

— Он бухает, Саш. — Ольга вздохнула и опустила голову. — Я его помню — был у меня на приёме. Ага, добрался аж до матери, но та поставила резолюцию — переадресовала вопрос мне. Она часто так делает — не представляешь, сколько сотен и даже тысяч людей у неё в очереди на приём. И если к тебе стучится учёный с мировым именем, или ещё какой достойный её внимания человек, а времени нет — сбагривает потенциальных посетителей по другим инстанциям. Так вот, я помню молодого человека, чуть нет тридцати, с горящими глазами, доказывающего, что если мы не станем финансировать разработку ракеты, если не полетим в космос — безнадёжно отстанем, и вообще будет конец нашей цивилизации.

— Я вчера сказал примерно то же самое, — криво усмехнулся я.

— Саш, разница есть. — Ольга не выдержала и всё же отвела глаза. — Когда перед тобой фанатик с безумными глазами — ты понимаешь, что он продерётся сквозь любые тернии, но пройдёт свою дорогу, ему это по силам. Такого ничто не остановит, никакая трудность, но вопрос в том, что его дорога в конце может оказаться тупиком. Он сам не знает, что ждёт впереди, он готов лишь действовать, рвя на груди рубаху. Но ты, выделяя ресурсы, обязана думать и о результате. О соотношении затрат и оного результата, что вас ждёт как в том, так и в ином случае. И в его случае результат был не то, что не гарантирован, но… Мне показалось, деньги могут улететь в пустоту. А поверь, в нашем многострадальном государстве есть куда потратить такие огромные средства. У нас, мать их, этих боярынь, до сих пор не приняты положения о строительстве гидростанций! Энергии не хватает, страна задыхается, большие города в угольном дыму, а эти клуши одеяло на себя тянут! И тут этот Шмидт, а запрашиваемые им средства сравнимы с возведением плотины ГЭС. Без какой-либо гарантии, что отобьются даже в далёкой перспективе.

— Октавиан Август не начинал войн, если прибыль от них не гарантировала отбитие вложенных средств, — блеснул я интеллектом, и, кажется, это от Альтер-эго.

— Именно! — воодушевлённо воскликнула сестра — тоже поняла, откуда инфа, но уже привыкла и не реагировала на это. — Я решила, что этот проект подождёт, тем более, ни Англия, ни Франция, ни Германия к такому тоже пока не приступали. — Помолчала, молчал и я. — Саш, он дошёл до императрицы. До кайзера. Анна Вильгельмина его приняла — эта информация от разведки легла мне на стол с пометкой «Молния». Но результат их беседы, видимо, был даже хуже, чем со мной, ибо после этого Юлий Оттович ушёл себя, а после — в запой. С тех пор не было более ни одной его публикации, ни одного его выступления на конференциях, а их у нас проводится немало — то, что не выделяются деньги на практическую часть, не значит, что мы мешаем теоретикам обсуждать и делать расчёты. Так вот, вчера девочки были у него дома — они живут в московской квартире, за два года его жёны не решились уехать в имение, видимо, надеются, что он ещё придёт в себя и вернётся. Но пообщаться с ним не вышло — он бухал и даже не понял, кто и зачем к нему пришёл.

— Прям бухал? — хмыкнул я.

— Да. Ты знаешь, я не люблю не то, что обсцентной лексики, но даже пограничных выражений. И если говорю «бухает» — это значит не «пьёт», не «заливает за воротник», не «квасит», а именно бухает. По-чёрному. Надеюсь, в памяти твоего вселенца понимание этого термина достаточно подробно.

— Более чем, — грустно хмыкнул я. — К сожалению, в том мире с пьянством не то, что не лучше, а сильно хуже.

— Понятно. — Из её груди вырвался тяжёлый вздох. — У него две жены и трое детей, Саш. Жёны работают, что-то делают, следят за детьми и хозяйством, а он пьёт. Возможно, его сморчок пока ещё встаёт — вот пока и не отчаялись дамочки, но и это, скорее всего, не надолго. Потенция у таких людей тоже со временем исчезает. И что с ним будет после — бог весть.

— Вот такой контингент, Саш, — закончила она. — Не знаю, стоит ли тебе с ним связываться, но я вспомнила его горящие огнём глаза, потому приказала проработать первым. Я знаю, ты захочешь встретиться, посмотреть на этого человека сам, а потому пока не отдавала приказа на новые поиски — жду твоего решения. И, чисто по-сестрински, советую не связываться с алкоголиками. Да, у меня не так много пока опыта, но он есть — это чревато крушением всего, чего ты достигнешь на момент его срыва. А он рано или поздно сорвётся, и тут мне бы лично хотелось, чтобы рано.

— Спасибо, Оль. Если он встречался с императрицей СРИ, значит, учёный и правда с мировым именем, это в любом случае классный подгон. И ты права, пока не посмотрю сам — не надо никаких телодвижений. Уж извини, теперь я такой. — Развёл руками.

Оля потянулась через стол и потрепала волосы на макушке.

— Да ты и раньше в самостоятельность играл где только можно.

Боярыня Толстая дисциплинировано позвонила ровно в девять. Разговор вышел без эмоций, чётко и по делу — она не мама, и таких, как я, пачками на завтрак ест. Да я и не выпендривался — в отличие от родительнцы, на которую могу наехать по праву сына, Людмила Анатольевна — человек подневольный, выполняющий приказ руководства.

Так что итоги. Казнь в три. Сразу после — похороны; и правда, чего тянуть?

Поскольку хоть Анфиса Мариевна и оступилась, но не перестала быть дворянкой, дворянское собрание Москвы (это которое клуб по интересам, а не всероссийский парламент) выделило по её просьбе (читай, маминой, но все понимают, что вслух такое не надо произносить) ей землю на кладбище, из резерва оного дворянства. На самом деле, по хорошему, землю ей должны были дать в дворянском собрании Ардатовского уезда, в который входит посёлок Кулебаки Нижегородского воеводства, куда должны были перевезти тело по месту прописки. Она же уволилась со службы, на момент преступления не являлась инструктором учебного центра, а значит это дело уездных властей и уездного дворянского собрания, а не армии. Но прошение от имени мамы открывает даже те двери, которые никогда иначе не откроются. И даже без мзды на лапу.

Конечно, как чужой, землю Братиславской дали на Ваганьковском кладбище. Не знаю, чем оно провинилось, но отчего-то считается не престижным. Но мне всё равно — лишь бы было где; на её могилу после похорон я точно никогда не приду — объективно себя оцениваю, а пойдёт ли её Ксюша… Посмотрим. Но главное…

— Саш, я уже всё организовала. Прощание с отпеванием состоится в ритуальном зале Матросской Тишины — там всегда устраивают для своих «клиентов», если тем больше негде. Потом сразу повезут хоронить. Бригада, кто будет нести гроб и закапывать, ожидает, задаток получили, и это ответственные люди — тоже по рекомендации дворянского собрания Москвы. Собственно, от тебя кроме присутствия, ничего не требуется. Думаю, даже венок не надо — не тот у вас был уровень общения. Верно?

— Истинно, Людмила Анатольевна. Я её всего один раз в жизни видел, десять-пятнадцать минут.

— Вот-вот. По поводу её дочери… Знаешь, она сказала, что не хочет девочку травмировать. Но я, как мать, поставила себя на её место… В общем, думаю, она не будет злиться, если ты нарушишь запрет. Какой бы эта стерва преступницей ни стала, увидеть девочку на прощание — главная её мечта… После той, где вы её спасаете от смерти, конечно. Так что решай сам, своё слово я сказала.

В четверть десятого меня набрала мама — она находилась в Теремном, в кабинете, но звать к себе не посчитала достаточным поводом:

— Саш, по Вяземской — информацию ей передала. Звони в приёмную в любое время, она уже на работе, тебе ответят… Достаточно серьёзно. На этом от меня пока всё?

— Да… То есть нет! — спохватился я. — Мам, Ксюша когда-нибудь видела смерть?

Мама задумалась.

— Так вроде бы нет. Но концепцию понимает. Она же целитель, её готовят, с нею занимаются. Она ещё читать не умеет, только-только буквы выучила, но уже в совершенстве расскажет всё и по кровеносной системе, и мышечной, и дыхательной, и… Какие они там ещё существуют? Но на трупы, как студентов медиков, её не водили. А ещё она видела тебя под аппаратами, пока ты не пришёл в себя. И тебя же во время клинической смерти выхаживала. Хочешь взять её с собой на похороны?

— Да. И, мам, не ругай. Я хочу взять Братиславскую — повидается с матерью перед казнью, а после будут похороны — соответственно, останемся. Но я боюсь, что её опять накроет приступ, а без Ксюши… Алла не справилась в Нижнем. Выложилась на полную, сама чуть не откинулась, то есть как бы приступ купировала, но тут же бегом повезла её назад, где есть медикаменты и опытный персонал. Не потянет она, случись что, как и любой другой целитель её уровня. А Ксюша потянет.

Пауза на размышление, и быстрый вердикт:

— Зерно истины есть. И я как мать на её месте отдала бы всё, чтобы проститься с единственным ребёнком. Хорошо, Саш, я свяжусь с Поликарпом Людмиловичем, попрошу дать девочкам в сопровождение кого-то из целителей, кто сегодня дежурит, или кого он сам найдёт. Ксюша сильная, но не опытная, чтобы тоже не выложилась как не надо.

— Понял! Мудро! Я о таком не подумал! — повеселел я.

— Да и… Думаю, при её будущей профессии, Ксении будет полезно познакомиться с мёртвыми людьми не как с концепцией, а вживую. Пусть лучше так, в траурной церемонии, в сопровождении старших брата и сестры и наставницы, а не в морге с номерочками на ногах.

— А ты и Машу тоже отпустишь? — А вот про старшую сестру откровение. Ибо Марью озадачили на сегодня занятиями до самого вечера. Всё верно, она же не собиралась мне говорить, а значит со спокойной совестью нагрузила дочурку под завязку. А я и без занятий «подзавязан» — не знаю, за что хвататься.

— Придётся, — вздохнула на том конце царица. — Но только ближе к церемонии. Утренние дела решай сам, у тебя несколько часов до казни. Всё, давай, Саш, у меня скоро важная встреча.

— Понял. И, мам… Спасибо.

Снова Хамовники. Везёт мне на них. Дом статусом повыше социального жилья, вроде того, что у Романовских, но те же четыре этажа, тот же зелёный двор, да и внешне похожи. Но на фасаде здесь пусть облупившиеся, но всё ещё грозные древнегреческие атланты, держащие вместо неба балконы первого этажа и козырьки крыш над подъездами. Лепнина по контуру окон. И следы яркой краски, впрочем, выгоревшей не до конца. Нормальный обычный дом этой Москвы, место выше среднего, но до статусного далеко. Самое то для проживания учёного с мировым именем, ушедшего пару лет назад в запой, да так из него и не вышедшего.

Вру, наверное. Нельзя два года провести в алкогольном угаре. Да ещё жёны под боком — точно не дали бы так куролесить. Но, тем не менее, ни одной опубликованной работы за это время, ни одного открытия. Хорошо, что у них есть вотчина, и какой-никакой доход с неё капает — по миру не пойдут. Но ввиду отсутствия перспектив, то бишь крушения хрустальной мечты, после выходов из оного запоя, просуществовав какое-то время, снова и снова осознав тщетность бытия, человек, видимо, опять и опять скатывался в бутылку. Замкнутый круг.

Как мне относиться к таким людям? Не знаю. Слабак? Да. Получил от мироздания по щам, и лапки кверху — а кто ещё, блин? Но он — творческая личность, а они в принципе куда более ранимы, чем остальные. Да ещё мужчинка, воспитанный бабьём — местные мужчины в среднем по больнице сильно-сильно не дотягивают до мужчин мира Альтер-эго. Нет, не буду его судить, хотя самому себе признаюсь, мне такие люди мягко говоря не импонируют.

…Но использовать его — буду! А значит строить его надо жёстко, без скидок. Не потянет — за ворота, и adios, amigo! Hasta la vista, baby!

Сегодня со мной Малышева. Ехала в другой машине, потому вопрос получилось задать только уже здесь, у подъезда, на выходе:

— Рад, что тебя вернули.

— Вернули? — не понял она.

— А тебя не отстраняли?

— За что? — Тут по её лбу пробежала морщинка понимания. — А, ты про случай в училище? — Рассмеялась. — Саш, я боевую задачу выполнила? Выполнила. Ты остался цел и невредим? Остался. А что командование видело процесс исполнения немного иным — бывает. — Пожала плечами. — Главное результат, запомни эту аксиому. Для вооружённых сил, любого разлива, она определяющая.

С уважением кивнул — со мной делятся мудростью, и, даже если таковая мне известна, нужно поблагодарить за участие в своей жизни как минимум.

— Конечно, поорала безбожно, не без этого. Царица такое умеет. — Ротмистр Малышева, она же оперативная дежурная кремлёвской дружины на сегодня, поёжилась. — Да ты и сам знаешь, какова твоя мать в гневе. Ментальным прессом так приложит, что… — Сбилась, снова скривилась — негативные воспоминания. — Но в целом всё хорошо, Саш. Просто домой ездила, в Архангельск.

— Так ты с Северов, значит?

— Угу. У нас кто только ни откуда! Вся страна представлена.

Тем временем девочки, поднявшиеся наверх, доложились, что всё нормально, можно подниматься. И мы пошли.

Одна из дружинниц заняла пост между вторым и третьим этажом, одна в квартире, и выйдет, оставшись на площадке, когда мы войдём. Третья встанет у входа в подъезд. Госпожа ротмистр со мной, и водитель в резерве. Вот и вся группа. Много? Мало? Фиг знает. Путина точно лучше охраняют, так и у нас царицу стерегут совсем не так, как меня.

Вошли, приняв пост у первой дружинницы, проверившей тут всё и доложившей о готовности. Нас встречала женщина, невысокая брюнетка лет тридцати, беременная. Живот еле-еле, но уже виден. Более никого дома не было — дети кто в садике, кто в школе — время ближе к обеду, не пришли ещё. А вторая жена нашего клиента, наверное, работает. Деньги зарабатывает. Лев из прайда этот Юлик, мать его за ногу!

Встречающая окинула нас с Ксюшей внимательным взглядом, после чего, видно, узрев не брутальных, могущих тебе навредить людей, а детей, расслабилась.

— Приветствую, сеньора, — обратился к ней. — Где?

— Там, — указала женщина на комнату дальше по коридору. — Он уже три дня пьёт. Я не знаю, что делать.

— Справимся. Ксюш, справимся? — обратился к мелкой. Та довольно заулыбалась:

— Ага!

Госпожа ротмистр прошла в дальнюю комнату первой, затем мы. Экскурсию по квартире делать не стал — незачем.

А вот и искомый объект. Он же Юлик. Он же Юлий Оттович Шмидт, учёный физик, лауреат премии Миллера (аналог той Нобелевской, но только в одной сфере, собственно, в естественных науках) за работы в области ракетных технологий, обладатель нескольких патентов. С мировым именем чел. И этот чел лежал на грязном диване захламлённой комнаты и «пускал пузыри», это я образно.

— Чо-о-о-о н-н-нада?.. — подорвался нам навстречу, но вяло. Похоже, полноценно встать без посторонней помощи он сейчас не мог.

Ненавижу пьяных. А он был не просто пьяный, а, как правильно выразилась Ольга, бухой. Соответствующий баш перегара на всю комнату, которая, окинул её взглядом, напрашивалась на термин «как после Мамая». Когда-то это был рабочий кабинет, и на столе всё ещё можно увидеть некоторое количество бумаг, папок и толстых книг. Но многие бумаги разбросаны/раскиданы, смяты. Также разбросаны вещи — вон, треники, вон, спортивка, там грязная майка «алкоголичка», да, в нашем мире такие тоже придуманы и пользуются популярностью. Вон ботинок в углу, вверх ногами, причём один. Под ногами хрустят бумажки из под конфет и золотинки фольги от плавленого сыра — хорошо, что мы не разувались. Ага, что-то вроде тамошнего сырка «Дружба» — у нас тоже очень популярен, как закусон. А ещё пробки из под вина и водки. Свинья ты Юлик!

— Чо-о-о-о-о припёр-рлись? Нах идите! — Тело продолжало пытаться подняться, Малышева быстрым шагом переместилась на линию между нами и ним. — Я уже всё сказал! Идите… Л-лесом! Во!

— Ксю-уш? — посмотрел я внимательно на мелкую. Та, тоже стоявшая и морщившаяся, моментально просияла.

— Сейчас.

— Ксюш, я буду держать дядю, чтобы он ни тебя не ударил, ни сам не поранился, — посмотрела в её сторону Малышева, после чего одной рукой схватила тело за горло и посадила его на оный диван (успел привстать) обратно.

— Давай.

Ксёныш подошла к «дяде» и положила руку на его голое предплечье. Тот попытался дёрнуться, освободиться, но госпожа ротмистр второй рукой схватила зафиксировала место контакта.

Я не видел магию, она происходила внутри организма учёного, но ощущал, и ощущал здорово. Ибо кожа покрылась мурашками даже несмотря на то, что нас разделяло полтора метра. Круть!

— А-а-а-а! Ы-ы-ы-ы-ы! Хр-хр-хр! — пытался дёргаться Юлик, но у госпожи ротмистра не забалуешь. Она тоже не голыми руками его держала, а активно использовала поддерживающие фигуры, фиксирующие «клиента» в той позе, какая ей нужна.

Работала сестрёнка минуты с две. И очень устала по итогу. Но работу сделала. Отпустила бедолагу, отошла на пару шагов назад и вымученно улыбнулась.

— Всё. Сейчас будет львота, после — активная л-л-лабота почек. А потом можно будет с дядей лазговаливать.

Обожаю детей! Выполнила поставленную задачу, решила сложный вопрос и сияет! Но я — её старший брат, который при такой сестре обязан быть прагматиком до мозга костей. Потому форсировал события, и у меня даже получилось предвосхитить самый негативный сценарий:

— Мужик, бегом в туалет! Пока не обрыгал и не обоссал тут всё!

Дошло сразу.

— А-а-а-а-а… — Выпучил наш клиент глаза и метеором кинулся к двери вон из комнаты.

Без Ольги внутрь Матросской Тишины нас не пустили. Впрочем, не пустили и кортеж Машки — обе её машины стояли у главного входа, и рядом с ними прохлаждалась одна из дружинниц. Вошли на КПП как все остальные посетители, но, слава богу, тут проблем не возникло — пропуска уже нас ждали. После чего другая из наших дружинниц из Машкиной группы проводила к корпусу смертников — специально стояла тут для этого. Местные не сопровождали, но этого и не потребовалось — тут всё так устроено, что куда-то не туда не свернёшь, куда не надо не пустят, развернут и укажут, в какую сторону тебе идти. Хорошо устроено!

Главный ритуальный зал. Что это он так называется, сказала боярыня Толстая, встретившая нас здесь. Также тут находилась и Маша, бросившаяся мне на шею:

— Саш, я думала вы всё, не успеете! Ты на время смотришь?

Ну да, до казни сорок пять минут… Уже тридцать пять. Задержался я. То с Вяземской демагогии разводил, то Юлика на понт брал, описывая ему Нью-Васюки, ибо на что-то меньшее, подозревал, он может и купится, но не с такой внутренней энергией.

— Александр, за мной! — скомандовала Людмила Анатольевна… И мы с нею, оставив Ксёныша Маше, пошли.

Теперь уже в сопровождении местных. Одна мадама брутальной комплекции довела нас до некого помещения, внутри которого её сменила другая мадама, точная копия, которая и провела по тёмным пыльным коридорам куда-то глубоко вниз, под землю. Не «свиданка», что-то другое. С мощными запорами и кремальерой на двери камеры, как в Лефортово. Ну, типа да, смертники же, им терять нечего.

— Тебя только за смертью посылать. Я же попросила в два уже быть здесь. Тут же всё поминутно расписано, — попеняла мне боярыня. — Хорошо, хоть Маша не подвела — привезла её дочку. Ответственная девочка. Будет Братиславской последняя радость в жизни — общение на прощание не положенные четверть часа, а в три раза больше. Но тебя это не извиняет.

Что на такое возразить я не знал, потому просто помолчал.

— Целитель с ними — на всякий случай, — просвещала боярыня. — Завещание она написала, последние письма и видеообращение ко взрослой дочери — написала, последнее её желание выполнили. Остался только ты, и без тебя, и ты это знаешь, не начнём.

Ну да, не начнём. Я же не просто так туда иду, а «за блокнотом». Опоздай я, боярыня и казнь вправе отменить. В смысле перенести, волей царицы, её полномочий для этого должно хватить. Ибо когда в деле глава государства, на процедуры и протоколы исполнения просто плевать; преступницу казнят сегодня не потому, что «суд решил», а исключительно по воле монарха. Так что воля боярыни и концертную деятельность прекратить и вернуть всё как было, но в этом случае попадос уже для меня, мама после такого залёта вашего покорного слугу за серьёзного человека долго воспринимать не будет. А я и правда, заговорив о космосе, как в родную стихию попал, и за время, действительно, забыл.

— Ваше высочество, техника безопасности, — начала что-то говорить сопровождающая мадама перед камерой, и являющейся нашей целью. — Внутри — осуждённая на смертную казнь преступница, которой терять нечего. Потому внутри строго соблюдать следующие…

Но боярыня пресекла, вскинув руку в останавливающем жесте:

— Он всё знает! Некогда. Открывай.

Надзиратель тяжко вздохнула, но склонилась к мысли, что в случае чего ответственность не её, и закрутила кремальеру против часовой, отворяя бронированную створку.

Вот я внутри. Допросная, только чуть другая, отличается от той, что в Лефортово. На стуле, одном из двух в помещении, сидит Братиславская старшая, на колене у неё — обнимающая её дочка, у обеих глаза на мокром месте, но плакать уже перестали — я ж к концовке пришёл. В ближнем углу стоит Алла и делает вид, что она — мебель.

— Свидание окончено, — объявила сопровождающая. — Посторонним покинуть камеру.

Анфиса Мариевна при этих словах всхлипнула, притянула девочку к себе и поцеловала в лоб.

— Ксюш, пора. Я очень люблю тебя. Всегда помни и знай, ты — самое светлое и лучшее, что у меня… Было. И я всегда буду рядом, маленьким невидимым облачком, всегда незримо поддержу тебя в трудную минуту.

— Ма-ам…

— Слушайся Александра Кар… — беглый взгляд на меня —.. Сашу. Да, котёнок, слушайся его, как старшего брата. Теперь за тебя отвечает он.

— И Маша, — пискнула мелкая.

— И Маша, — согласно кивнула женщина. Слушайся Сашу и Машу. Они теперь тебе будут как старшие брат и сестра. — Умоляющий взгляд на меня, но я и не думал на такое обижаться или протестовать.

— И Алла, — добавила мелкая.

— И Алла… — новый вздох нашей клиентки, на сей раз облегчённый. Если её кровиночка столько людей считает своими без кавычек — это хороший, просто отличный знак. Сама же Алла, стоявшая до этого в дальнем углу и вставшая рядом с нами, грустно заулыбалась.

— Мам, я не хочу, чтобы ты уходила… Не уходи, пожалуйста…

— Это не я решаю. Не могу, котёнок. Всё, мне пора. Я люблю тебя.

— Алл, ждите нас, мы скоро, — бросил я целительнице, которая в ответ скупо кивнула. Ни слова не произнесла — не то настроение.

— Не «нас», его! — поправила боярыня. — Я задержусь.

Целительница снова кивнула, и, взяв слабо сопротивляющуюся младшую Братиславскую за руку, повела прочь.

Плакала девочка тихо, но слёзы комом стояли в ушах и на душе, отчего сделалось дурно. Но роль доигрывать надо, и пусть лучше так, чем через десять лет она спросит, какого икса ей не дали проститься с мамой?

Мама же её после ухода и выхода из камеры надзирательницы, опустилась на стул и разрыдалась. Как-то успокаивать её не стал — а что скажу?

— С-спасибо, царевич! Дай бог тебе всего-всего, самого-самого!.. — пробормотала она сквозь мокроту. — Я ведь и не надеялась её увидеть. Вообще. И не знала, кто из нас быстрее там окажется, — палец в потолок. — Молилась, чтобы я. А оно… А ты…

— Так, молодые люди! — обратила на себя внимание Людмила Анатольевна. — У нас мало времени. — Подошла к столу, выставила на него некий прибор, электронную штуковину. — Камера проверена, Саш. — Это мне, не поворачивая головы. — «Жучков» нет. Находитесь под землёй, стены толстые, камень. Подслушать с помощью радиоэлектронных средств если и возможно, то только спецурой архиуровня, вряд ли такая сейчас тобой интересуется.

Я кивнул — намёк понял. От серьёзной конторы меры защиты не спасут, но от наших родных кланов — должно хватить.

— Это «трещётка», — пояснила она на установленный предмет. — Издаёт неприятные звуки, которые очень трудно записать на плёнку. Будет немного не комфортно разговаривать, но потерпите. Зато вас невозможно подслушать в акустическом диапазоне. — И включила эту штуку.

Бли-ин! Как по мозгам! Пик-пик-пик… А частота у прибора такая, что внутри уха режет. Как будто пенопласт скрипит. Не до такой степени, конечно, пенопласт всё же покруче, но конкуренция достойная. Ладно, пару минут потерплю — для дела же надо.

— Всё, я пошла. У вас десять минут — и так со свиданкой затянули, местные ругаются.

И ей, и нам было плевать на местных. Потерпят. Но такое — не вслух.

Боярыня вышла, с той стороны раздался скрип запирающей нас наедине кремальеры.

— Ц-царевич… С-саша… Александр… — попыталась что-то сказать мне Братиславская, но я поднял руку в останавливающем жесте.

— Анфиса, я сделал всё, что мог. Но я не всемогущ. Прости. Царица в нашем государстве всё же мама, как бы крут я ни был.

— Ты сделал куда больше, чем я надеялась в самых сладких снах, — покачала она головой. — А что царица не помиловала… А она и не должна была. — Пауза, и с жаром:

— Да, я дура. Ты и сам это понял. Отчаявшаяся дура. Но я действительно решилась на этот шаг, а значит нет мне прощения. В голове как туман был. И они ведь так сладко пели, дескать, я не при чём, я всего лишь отнесу «товар» из точки «А» в точку «Б». А те, кто его принимают — дуры набитые и сами себе козы. Вот как отрубило критическое мышление! Там, под Харбином — не отключало, а тут будто тумблером щёлкнули. — Тяжёлый вздох. — Я не знаю, к чему такие меры предосторожности, — кивок на прибор. — Что такого ты можешь мне сказать, чего самой про себя неизвестно? Но… Ты ведь не исполнить приговор пришёл, нет?

Ей было всё равно. Достану я сейчас шокер, жахну её, или вертухаи поведут на казнь — всё едино. Она себя списала и рыпаться не будет.

— Нет. Я пришёл у тебя кое-что взять. Кое-что, чего у тебя нет, но об этом никто не знает, — витиевато сформулировал я, ибо объяснять что-то человеку, которого через полчаса не станет, глупо. — И нет, тебе это ничего не стоит и на моём отношении к Ксюше не скажется. Я тебе торжественно обещаю, что буду участвовать в её взрослении. Если не найдём ей достойную маму — будет жить с нами, фрейлиной моей младшей сестры, и до её совершеннолетия… В общем… Буду помогать и всё делать. А там она вырастет и найдёт свой жизненный путь. Если надо — оплачу учёбу, и на приданное подкину.

Кивок Анфисы. Она мысленно и предполагала, что примерно так будет. Я читаюсь как раскрытая книга. И не скажу, что это плохо.

— Ваши игры, шпионство… — Нахмурилась. — Раз уж на меня можно повесить какие-то «косяки» — почему б и не повесить? — понимающий жест в сторону глушилки. — Мен не будет ни холодно, ни жарко.

— Спасибо! — искренне поблагодарил я, и только тут сам осознал, что чувствовал в её адрес от игры в «блокнот» неловкость.

— Саш… Ничего, что я так фамильярно? — посмотрела она мне в глаза.

— Сейчас — плевать, — хмыкнул я. — Тебе сейчас вообще всё можно.

— Это точно. — Грустный вздох. — Саш, я прожила плохую жизнь. И не спорь, всё же глазами видно. У меня казнь, похороны… А рядом ни одного знакомого лица, ни одного близкого или родного человека. В жизни я знала и считала не чужими множество людей, но никто из них не посчитал себя достаточно близким, чтоб проводить. Сейчас, глядя вокруг, понимаю, что жила как-то не правильно. Вела себя неправильно. Нельзя так жить. Совершенно чужие люди вытащили из лап костлявой дочку, пришли проводить ТУДА, а как бы близкие и друзья… Нельзя так жить, — повторилась она. — Саш, воспитай её так, чтобы она не совершила моей ошибки. Я не знаю как, но донеси до неё. Объясни.

— Мы в ответе за тех, кого приручаем, — блеснул я интеллектом, хотя здесь Антуана де Сент-Экзюпери не случилось, и про Маленького Принца никто не знает.

— Да. Ты ещё юн и молод, но на самом деле ты куда старше, чем кажешься. Потому и прошу: сделай так, чтобы она стала лучше меня. Объясни, как надо ценить людей, и как оценивать их правильно.

— Не обещаю, — покачал я головой, — ибо ты права, я слишком юн, и местами понятия не имею, как это сделать — различать людей. Сам страдаю. Но одно могу пообещать от чистого сердца — все силы для этого приложу.

— Спасибо.

Я подошёл к столу, взял в руки глушилку, осмотрел. Ага, всё просто, тумблер «вкл» и «выкл». Выключил, постучал по двери. Кремальера сразу заскрипела, и через полминуты внутрь вошли две охранницы и Людмила Анатольевна.

— Всё хорошо, Саш?

Только сейчас до меня дошло, что она оставила царевича, слабого мальчика, наедине с осуждённой, бывшей военной, умеющей убивать. А-а-а-а-а!!! Вот это у тётки нервы!

— Да. Всё отлично. Мы закончили.

— Нет, мальчик будет присутствовать. Это моё слово, и это слово царицы.

Да, меня пустили на казнь. Сам в шоке.

— Саш, ты хотел увидеть смерть. Мама против того, чтобы ты убивал, но я считаю, лично я, что если у человека появилась внутренняя потребность в рамках изучения мира посмотреть, как это выглядит — нужно дать ему такую возможность. Всё же от твоих решений будут зависеть миллионы жизней, а значит ты должен осознавать лежащий на тебе груз. И для начала увидеть, как это в единичном исполнении.

— Мне ничего не говорить маме? — нахмурился я, ибо как бы… Уже и не хотел ни убивать, ни присутствовать. Но сдать назад уже не мог. Не поймут-с.

— Она всё равно узнает, — усмехнулась боярыня Толстая. — Нет, говори. А перед нею я сама за себя отвечу. Просто скажи, хочешь или нет. А я накручу местных как надо.

— Хочу. В рамках познания мира. — Поёжился. Ибо смерть всегда смерть. Да, на конкретно этот процесс лишения жизни я повлиять не могу, он так и так произойдёт, но целенаправленно отвернуться и закрыть глаза: «Я в домике» — что может быть глупее? Лучше уж видеть и знать. Потом, значительно позже будет легче. Чай, не мальчик, и в ВДВ служил.

Помещение небольшое, метров тридцать на десять. В противоположном от нас конце сооружение выше человеческого роста, по сути рама, между которой… Косое лезвие. Мать его, гильотина! Самая банальная гильотина! В нашем мире не было Великой Французской Революции, а потому данное изобретение не относят на счёт французов; появилось оно повсеместно (все друг у друга идею «подрезали») и одновременно, веке в девятнадцатом, и служит для банальной цели — исполнения казней. Просто казней, а не МАССОВЫХ казней, как в мире Альтер-эго. Причём исключительно для дворян — простонародье почти везде вешают.

В помещении, кроме двух палачей в масках с прорезью для глаз, присутствовало пять человек; четыре дамы в возрасте, две из них в форме, и одна лет тридцать, не более, по виду — клерк при исполнении. Последняя сидела за столом и что-то писала, или заполняла, остальные стояли рядом кружочком и неторопливо общались.

Меня подвели к ним и по очереди представили каждую.

— Это… — имена прошли мимо моих ушей, не запомнил, — представитель дворянского собрания Москвы, — назвала мне первую тётку Людмила Анатольевна. — Её задача — следить, чтобы права преступницы не были нарушены.

— Она преступник, но она — дворянка? — понял я.

— Именно. — Названная представительница величественно кивнула.

— Это… — представила вторую женщину. — Нотариус.

— Нотариус?

— Требуется для фиксации смерти.

— Зачем? — не понял я, нотариус на это улыбнулась:

— Как правило, те, кого казнят, имеют какую-то собственность. И после их смерти наследники вступают в баталии за оную. Моя задача — предложить написать завещание перед казнью, а после — зафиксировать смерть, поставить подпись в протоколе, после чего и возникает право наследования. И да, Анфиса Мариевна продиктовала завещание, я оглашу его после казни в ритуальном зале. Почему — поймёте после оглашения.

На такое молча кивнул. Что тут скажешь, своеобразный мир, своеобразные законы, но смерть и в мире Альтер-эго фиксируется соответствующими подписями соответствующих людей. А как иначе?

— Это… начальник смены изолятора, — представила третью женщину. — А это… комиссия по надзору за исполнением наказаний.

— У нас и такая есть?

— А как ей не быть? — усмехнулась последняя названная. — Александр Карлович, знали бы вы сколько совершается преступлений на почве… Попыток осуждённых из представителей сильных мира сего избежать справедливого наказания. Или хотя бы уменьшить лично для себя степень его воздействия. Без нас — никуда.

— Понимаю. — Это да, по здравому размышлению, контора нужная. Особенно, если там работают бессребреники. В чём сомневаюсь, но это как минимум в разы увеличивает стоимость «отмаза», что уже неплохо, да и нельзя уж слишком сильно «забивать» на закон, ибо мзда — мздою, но каждая из тёток, если подопечные совсем оборзеют, лишится как минимум тёплой должности, а то и свободы. Феодализм такой феодализм, штука суровая и беспощадная к оступившимся. — В нашем случае, кажется, ваша работа не сильно требуется, дело под наблюдением царицы, — лёгким кивком указал боярыню Толстую.

— Что вы, Александр Карлович, как раз наоборот! — заулыбалась тётка. — Царица далеко и в мелочи вникать не будет, а у осуждённой есть… Хорошие знакомые вплоть до уровня членов царской семьи. Которые могут попытаться как-то повлиять на исполнение наказания, смягчив условия. Как раз в этом случае моя работа необходима.

— Так я ж не спорю! — воздел я руки в защитном жесте. — Надо — значит надо. И нет, не собираюсь лезть в вопросы правосудия. Что мог я сделал, а дёргать тигра за усы глупо. Анфиса Мариевна отдаёт себе отчёт, что добровольно и осознанно пошла на преступление, признаёт вину и смирилась с наказанием. Кто я такой чтобы что-то менять? Другое дело если бы она была осуждена безвинно, по навету, там, или подлогу улик. Но это к счастью не наш случай.

Тётку аж перекосило, когда намекнул ей, что в этом случае плевал бы на неё, да и на всех здесь, в поисках правды. Но давайте жить в текущем мире, а не в условном наклонении, а в данный момент я и правда ничего не собирался делать. Это не моя война.

Из боковой двери две надзирательницы вывели осуждённую. Поставили перед нами, точнее перед комиссией, прошедшей и севшей за центральный стол перед гильотиной. Мы с боярыней Толстой встали поодаль, в углу. Видели спины комиссии, но осуждённой смотрели в лицо. А ещё помещение хоть и немаленькое, но акустика хорошая, всё-всё слышно.

— Братиславская Анфиса Мариевна, — начала читать секретарь, которую, закономерно, мне не представили, ибо она — функция, а не субъект. — … года рождения,.…. — Секретарь что-то говорила и говорила, перечисляла, тут тоже не вслушивался. — Верховным Уголовным судом русского царства вы приговорены к смертной казни. Как представителю дворянского сословия, вам назначена казнь в виде отрубания головы с помощью специализированной машины. Вы согласны с данным исполнением, или есть возражения по сути исполнения?

— Нет возражений. — Анфиса держалась чётко, бодро. Я бы назвал её настроение хорошим, если б не знал, какая в её душе буря.

— У вас есть жалобы на условия содержания? Обращение? Вы можете заявить протест комиссии.

— У меня нет жалоб, — покачала Анфиса головой. — Обращение сносное, в рамках совершённого мной преступления, без превышения служебных полномочий.

Секретарь записала её слова в протокол.

— Вами предварительно было озвучено последнее желание — выкурить сигареты «Виргинские мягкие». Московское дворянское собрание смогло предоставить пачку сигарет «Верблюд» производства государства Виргиния Североамериканского Содружества. К сожалению, фирменных «Виргинских мягких» за отведённое время не нашли, только европейская перепаковка, но можем осуществить замену.

— Меня устраивает марка «Верблюд», — почти без эмоций ответила осужденная.

— В таком случае вам предоставляется право последнего слова, если вам есть что сказать комиссии. Ваши слова будут занесены в протокол и преданы в архив, где их смогут изучить родственники или надзорные органы, если в вашем досье потребуется необходимость.

Анфиса задумалась, нахмурилась.

— Я сказала уже всё, что хотела и могла. Давайте приступим?

Ей передали пачку «Кэмела». Ага, сам в шоке, и тут такая марка сигарет есть. Следующие пять минут она курила, в глубокий затяг, выкурив три сигареты одну за одной. Но перед смертью не накуришься, и почти полная пачка была передана назад, комиссии.

Боярыня взяла меня за руку, то ли думая, что я отрефлексирую и заистерю, то ли кинусь её спасать, то ли в обморок грохнусь — фиг знает. Я не сопротивлялся, держит — и держит. Осуждённую отвели к раме, завели за собственно конструкцию. Рама большая, на момент Братиславская скрылась из вида, но держащие её вертухайки были настолько большими, что из кадра выпасть не могли. Ожидавшие процесса две палачихи, или как назвать феминитив от слова «палач», обошли конструкцию со своей стороны и что-то делали с осуждённой. Что — понял, когда её голову просунули в створ между направляющими, вывалив волосы вперёд — чтобы не закрывали шею. Ну, правильно, какая бы тяжёлая и острая плита ни была, посторонний предмет может значительно осложнить процесс отрубания, и в первую очередь доставить муки самой казнимой. Вроде как в Средние века шею даже брили перед казнью. А может и сейчас бреют, просто я не в курсе. Осторожно положили голову Анфисы на специальное ложе, зафиксировали. Параллельно зафиксировали её руки сбоку — они выглядывали из-за рамы, фактически расставлены в стороны под прямым углом — чтобы уж точно не смогла освободиться и убежать.

Анфиса приняла участь, и держалась молодцом, ибо за всё это время не проронила ни слова. Но чего я хотел, дворянство ведь дают не просто так. Она воевала, в спецназе комитатов, а в спецназ абы кого в принципе не берут. Была ранена, списана по ранению, а её рота почти полностью полегла на одной из сопок в той далёкой земле. Она достаточно видела, чтобы не истерить и не колотиться в припадке. Чтобы достойно и спокойно принять неизбежное.

Наконец, палачи отошли в стороны, вертухайки вообще слиняли как можно подальше от смертельной конструкции. Одна из палачей открыла щиток сбоку гильотины и нажала в нём какую-то кнопку. До нас донёсся еле слышный мерный гул электромотора, и лезвие поползло внутри рамы по направляющим вверх. Как только оно достигло верхней точки, вторая палач вручную вытащила стопор, державший стальное полотно, не дававший ему упасть до конца. После чего первая палач нажала на этом же щитке большую кнопку (вид был сбоку, но такие кнопки не бывают маленькими), и полотно, утяжелённое на обратном конце металлической тяжёлой блямбой, полетело вниз.

Я отвернулся. Не смог. Пропустил момент удара и отсечения головы. Но боковым зрением увидел, как оная голова покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Кровь не хлестала из тела, как в дурацком фильме «Убить Билла» из того мира, отнюдь. И не сказать, что её было много. Но всё равно ничего приятного!

— Держись! — боярыня сжимала мне запястье, я же, отвернувшись, из последних сил боролся, чтобы не вывалить наружу то, что осталось непереваренным с завтрака. Спасло то, что завтрак был давно, а пообедать я не успел — блевать было просто нечем.

— Саш, всё хорошо? — протянула мне платок. А ещё ко мне бежала, видимо, срочно вызванная, но находившаяся за дверью врач. Из местных. Меня усадили на откуда-то взявшийся стул (встал кто-то из комиссии), кто-то начал меня обмахивать, а врач сунула под нос ватку с запахом аммиака.

Нашатырь привёл в чувство. Я смог собраться, сложил мысли в кучу, огляделся. Голова всё ещё лежала на полу, в луже крови. Тело всё ещё было закреплено на раме, но место среза, слава богу, закрыто стальной пластиной лезвия. Голова лежала так, что её накрыли измазанные в красном волосы, лица не видно, и слава богу. Ибо… Да, слабак я ещё.

— Спасибо, мне уже лучше, — произнёс для окруживших меня заботой квочек. Все женщины — матери, у них дома свои «саши» есть, они экстраполируют моё поведение на своих детей, вот и пытаются помочь. Мужчины не такие. Всё же есть что-то хорошее в мире женской боярки.

— Уважаемая комиссия, прошу поставить росписи в протоколе приведения исполнения, — вернула всех на грешную землю секретарь, и тётки одна за одной пошли к столу и расписались.

— Пойдём, Саш. Всё самое интересное кончилось, — снова взяла меня за руку боярыня. — Сейчас её приведут в порядок, — кивок в сторону трупа, — и на полчаса выставят в ритуальном зале.

— Там… Дети! — произнёс я, в животе поселился холодок. — Они не испугаются… ТАКОГО трупа?

— Саш, тут профессионалы. — Она поддерживающе улыбнулась. — Это не первое, и даже не двадцать первое их приведение в исполнение. Сделают в лучшем виде, а место среза будет замотано специальным шарфом. Если никто не подойдёт и не ткнёт в него или в голову, всё будет хорошо.

— Да, Людмила Анатольевна, вы правы. Пойдёмте. — И, стараясь не глядеть на труп, быстро вышел.

И только за дверью обнаружил, что держу в руках кем-то сунутую мне в ладонь начатую пачку «Кэмела».

— Уважаемые! Все здесь? — это спросила нотариус, присутствовавшая на казни. Как и обещала.

— Все, кто хотел проститься — да, — ответил я, ибо остальные, взрослые и умудренные, молчали.

— Властью, данной мне законом, я записала и зафиксировала последнюю волю усопшей… Теперь уже усопшей. — Грустный вздох, причём, о чудо, в отличие от распорядительницы, искренний. — Анфиса Мариевна попросила обнародовать завещание сразу после её смерти, в вашем присутствии, — кивок на меня. Я подумал, что неплохо бы смутиться, но не стал. — Исполняю её волю… Тем более, что она оставила очень короткое завещание.

Тётка раскрыла папку, которую держала в руках, и громко зачитала:

— Я, личная дворянка Братиславская Анфиса Мариевна… — год рождения, паспортные данные, звание в отставке… — Находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю всё своё имущество Годунову Александру Карловичу, сыну Годуновой Ирины Борисовны, матушки-царицы.

Она видно ждала после этих слов удивлённого перешёптывания среди собравшихся, но их не было. Только сожительница посмотрела в мою сторону как-то косо… Вот только нет у Анфисы собственности, которую можно прибрать по праву наследования! Исключительно личные вещи, которые, пока она чалилась в тюрьме, подчистую раздерибанили, в том числе и она сама — оставила себе всё, что было в её квартире в Кулебаках. Зато в качестве придатка к собственности идёт смертельно больная девочка, которую тётка точно не потянет, так что нечего роток разевать.

— Также даю благословление, — продолжила нотариус, — на удочерение Александром Карловичем Годуновым моей дочери, Ксении Анфисовны Братиславской либо лично, либо достойными людьми по его выбору и с его согласия. — Подняла глаза на меня. — Александр Карлович, как правило, в таких бумагах нужно указывать номер документа, удостоверяющего личность. Но Анфиса Мариевна не смогла предоставить такой относительно вас. Однако учитывая, что в нашей стране всего один Александр Карлович Годунов, сын царицы Ирины Борисовны, экспертизу с доказательством, что речь о вас, проводить не требуется. Но если вы не желаете вступать в это наследство, вам достаточно не подавать заявления о вступлении, и на этом основании наследство сможет оспорить иной кандидат, в случае, если таковой возникнет.

— Я вступаю в наследование! — твёрдо и уверенно заявил ей, и сам поразился стали в голосе. — Я забираю Ксюшу, вылечу её и найду ей родителей! И позабочусь о её приданном в будущем… Как и образовании. — Посмотрел на мелкую, которую чуть приобняла моя Ксюша. По лицу мелкой текли слёзы, хотя чего б она во взрослых вещах понимала?

— Прошу подготовить заявление о вступлении в наследство, которое требуется подписать Александру Карловичу и его официальному представителю, — выступила вперёд боярыня Толстая, — я лично займусь этим вопросом.

Нотариус кивнула… И на этом всё закончилось. Начало положено, я — наследник Братиславской, как материальный (её собственности), так и духовный (имею право на все её нематериальные активы, включая известную ей при жизни информацию). И никто этого более не оспорит.