Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Одоевский занялся ликантропом, а нас с Коршем попросили из дворца. Богемский принц, хоть будь он трижды упырём, в первую очередь иноземный аристократ, а значит, разбираться с ним должны министерство иностранных дел вместе с Тайным приказом и придворными чинами.

Что там происходило после, мне, естественно, никто не докладывал. Но хоть скандал во дворце и проходил за закрытыми дверями, слухи разлетелись по столице на следующий же день. Всё общество гудело, обсуждая удивительную новость: богемский принц Карл Фридрих Леопольд Виттельсбах оказался оборотнем! Государь отмёл любую возможность помолвки племянницы с ним, чем заслужил горячее одобрение, начиная от великосветских салонов и заканчивая простыми обывателями. Говорили, что Виттельсбах устроил безобразную сцену, обвиняя государя в варварской нетолерантности и едва ли не грозя собрать коалицию европейских стран против России.

— Коалиция? Прекрасно! — по слухам, ответил государь. — Пусть приходит — мои боевые маги застоялись в казармах и будут не прочь прогуляться до европейских столиц.

После чего повелел принцу немедленно покинуть пределы России и никогда здесь не появляться. А кое-кто из придворных, особенно рьяно заступавшийся за оборотня, лишился чинов.

«Как удачно сложилось! — радовался Захребетник. — И Елизавету спасли, и европейскую партию при дворе ослабили. Пусть присылают нам ещё нечисть, всех в дело пустим!»

Впрочем, после устранения угрозы помолвки, богемец был мне совершенно неинтересен. Хотелось увидеться с Елизаветой, но пока такой возможности не представлялось. Зато на службе было полно работы по организации работы отдела и разной бумажной волокиты.

Через пару дней ко мне снова заглянул старичок-генерал и радостно сообщил, что договорился со своим знакомым интендантом: завтра меня будут ждать на военном складе.

— Деньги с собой возьмите, — посоветовал он. — Понравится машина, так сразу купите. А будете раздумывать — её другие заберут.

Я поблагодарил соседа, с трудом сдерживая вздох. Похоже, от покупки броневика мне не отвертеться. Захребетник упёрся и настаивал, что нам такая машина необходима. Если он что-то решил, то переубедить его не получится никакими средствами. А попробуй я отказываться, то он перехватит управление и всё равно сделает по-своему. Остаётся только смириться и не тратить время на бесполезные уговоры.

На следующий день я добрался до управления и предупредил Корша, что буду отсутствовать. После некоторого размышления решил взять с собой Василису. Хотя лучшей компанией был бы Соболев, но оставлять управление только на молодёжь я пока не рискнул. А бывший поручик показал себя ответственным и обстоятельным, так что глупостей наделать не должен. Впрочем, девушку я захватил с умыслом: она всю жизнь общалась с военными и могла пригодиться в общении с интендантом. Так что мы погрузились в служебную пролётку и покатили смотреть броневик.

Если армия — это воплощение порядка, то армейские склады — это порядок в квадрате. Ровные ряды ангаров, дороги между ними будто прочерчены по линейке, бордюры побелены, кусты на редких клумбах подстрижены под кубы так, что не выбивается ни один листочек. Каждый клочок территории подметён, а бронзовые ручки на дверях начищены до блеска.

«А чем ещё солдат на складе занять? — объяснил мне Захребетник. — Если они бездельничать будут, то обязательно что-нибудь сотворят. Вот командиры их и мучают поддержанием идеального порядка».

Интендант встретил нас на пропускном пункте на склады. Дородный дядька под пятьдесят, с простым рязанским лицом. Но хитрыми и цепкими глазами: такому палец в рот не клади — откусит по плечо.

— Господин Скуратов. — Он пожал мне руку. — Тимофей Кузьмич Свечин, рад знакомству. Афанасий Степанович предупреждал о вашем приезде.

Тут он заметил Василису позади меня, и лицо его расплылось в улыбке.

— Василиса Петровна! Рад вас видеть! С каждым днём вы всё хорошеете и хорошеете. Какими судьбами в нашу скучную обитель?

— Я теперь служу у господина Скуратова. — Она подала руку для поцелуя. — В Коллегии Государевой Магической Безопасности.

— О! Достойное ведомство. Полагаю, Афанасий Степанович счастлив такому обороту. — Свечин поцеловал руку и посмотрел на меня с новым, уважительным интересом. — Чаю не желаете с дороги?

— Благодарю, Тимофей Кузьмич, но лучше сразу перейдём к делу.

— Дело так дело, — легко согласился он. — Прошу за мной.

Мы двинулись вдоль ангаров, и всю дорогу интендант расписывал достоинства броневиков:

— Машины, доложу я вам, отменные. Балашихинской сборки с магическим контуром от мастерских Аверина. Двигатель — зверь: жрёт что дадите, хоть малахириум, хоть бензин, хоть спирт технический. Хотя спирт, конечно, жалко. — Он вздохнул с неподдельной скорбью. — А комиссия их забраковала. И знаете почему? Потому что все на французские машинки кинулись. Мода-с! У француза и рессоры мягче, и салон кожей обит. А что он от первого смертного заклятия насквозь прогорает — про то в рекламных проспектах не пишут.

У дальнего ангара Свечин остановился, снял с пояса ключ размером с добрый пистолет и отпер амбарный замок. Тяжёлая дверь с гулом поехала в сторону.

— Прошу!

В полумраке ангара стоял ряд броневиков. Тёмно-серые, приземистые, со скошенными бронеплитами. Широкие колёса, узкие смотровые щели, закрытые зеленоватым стеклом, на крыше круглые башенки с торчащими пулемётными стволами. Мне броневики напомнили хищных зверей, замерших перед прыжком на добычу.

— Ваш вот этот, — Свечин подвёл нас к третьей по счёту машине.

Дверь броневика открывалась не как у обычных машин, а сдвигалась вдоль корпуса на узких рельсах.

Я заглянул внутрь: отделка и впрямь была штабная — кожаные сиденья, полированное дерево, бронзовые ручки. Пожалуй, возить в таком обычных арестантов будет перебором. Проведя ладонью по броне, я ощутил лёгкое покалывание — металл был прошит защитными плетениями, ровными и плотными, как хорошая кольчуга. Такую броню не то что пуля — не всякое смертное заклятие возьмёт.

«Пожалуй, на этом красавце можно было бы через эксплозию в Люберцах насквозь проехать, — заметил Захребетник. — И даже краска бы не облупилась. Берём, Миша. Даже не думай».

А я и не собирался отказываться. Если по дороге сюда мне в голову лезли аргументы, чтобы отговорить Захребетника от покупки, то сейчас они исчезли все до одного. Едва увидев броневик, я понял, что уеду отсюда только на нём — идеальном транспорте для боевого отдела.

Мы с Василисой облазили броневик от водительского места до распахивающихся дверей в корме. Проверили защитные контуры, осмотрели двигатель и броню.

— Берём, — вынес я вердикт. — Прямо сейчас. Где у вас касса, чтобы внести деньги?

— Зачем же касса? — удивился Свечин. — Мне отдадите, я сам всё оформлю и пришлю вам документы. Сейчас только башню с пулемётом демонтируем, наварим сверху стальной лист, и забирайте.

«Что⁈ Какой ещё лист⁈» — взвился Захребетник и перехватил управление.

— Башня нам нужна, — заявил он тоном, не терпящим возражений.

— Не положено, — также твёрдо ответил интендант, и хитрые глаза его сделались казёнными, как гербовая печать. — Вооружение гражданским ведомствам не отпускается. Циркуляр военного министерства.

— Коллегия — не гражданское ведомство!

— Но и не военное-с.

Почти четверть часа Захребетник препирался со Свечиным, требуя не трогать броневик. Но тот упёрся и не желал ничего слышать.

Положение спасла Василиса.

— Тимофей Кузьмич, — сказала она мягко, — а ведь если башню снять, ослабнет весь защитный контур. Броня сверху получит критическую уязвимость, которую стальным листом не починишь. А Коллегия работает, почитай, в боевых условиях. Колдуны, знаете ли, циркуляров не читают и с удовольствием поджарят всех внутри машины.

— Василиса Петровна…

— И мне ведь тоже на этой машине ездить. — Она посмотрела на него печальным взглядом. — Дедушка очень огорчится, когда о таком конфузе узнает.

Интендант крякнул. По его лицу скользнула мрачная тень: похоже, он представил, что скажет ему генерал.

— Василиса Петровна, милая моя! Так ведь если я оружие вам отдам, меня самого под трибунал отправят! Так что башню…

— А разве пулемёт обязательно с башней убирать?

Свечин сделал кислое лицо.

— Так в башню вы в любой момент можете хоть пушку поставить. А следовательно…

— Но это уже будет броневик Коллегии, и отвечать за него будем мы. Тем более нам пулемёт не требуется — мы магией работаем.

Вздохнув ещё раз, Свечин пожевал губами и заявил:

— С башней цена будет выше. Мы обязаны сдать их на утилизацию, и придётся закупать железный лом, дабы заместить недостачу.

Когда он назвал новую цену, Захребетник аж закашлялся от возмущения.

«Он что, серебряный лом собирается сдавать⁈ Инкрустированный в мастерской Фаберже? Ну-ка, пусти меня, Миша, я сейчас ему выскажу!»

«Тихо! Тебе жалко, что ли? Пусть заработает человек, а мы получим башню, раз она тебе так нравится. Деньги у нас есть, всё равно мне их за всю жизнь не потратить».

Захребетник раздражённо засопел, но возражать не стал.

— Договорились, — кивнул я. — Но мы хотим получить машину сегодня.

Меньше чем через час мы выехали со складов. Броневик басовито рычал двигателем, как огромная кошка, и мягко катился в сторону Москвы. Захребетник отобрал у меня управление и сам вёл машину. И излучал такое счастье, будто его только что короновали на трон.

«А пулемёт мы свой поставим, — заявил мне он. — Когда придёт время, нам он обязательно пригодится».

Появление броневика у входа в управление стало сенсацией. В течение часа все служащие побывали возле него, начиная от начальников отделов и заканчивая уборщицами. Даже Привалов выполз из подвала и долго осматривал машину, одобрительно цокая языком. И только появление Корша заставило толпу разойтись.

Иван Карлович не стал отказывать себе в удовольствии и тоже устроил осмотр броневика. Только в отличие от остальных я впустил его внутрь. Где он посидел на месте водителя, покрутил башню и проверил наложенные защитные плетения.

— Замечательно, — одобрил он. — Пожалуй, стоит приобрести для Коллегии ещё парочку таких же, для поднятия авторитета нашего ведомства.

Корш сделал мне знак следовать за ним и пошёл в управление. Я отдал ключи от броневика Василисе и поспешил за начальником.

В его приёмной сидел подполковник в чёрной форме Тайного приказа. Лицо его, с резкими чертами и кудрявой рыжей бородой, было мне незнакомо. Корш знаком позвал его за собой в кабинет.

«Чувствую, по твою душу этот господин прибыл, — хмыкнул Захребетник. — Заметил, как он пристально тебя разглядывает?»

— Знакомьтесь, — Корш опустился в своё кресло, не предлагая сесть ни мне, ни подполковнику. — Михаил Дмитриевич Скуратов, надворный советник. Андрей Христофорович Кинокефальский, подполковник Тайного приказа.

Мы с подполковником встретились взглядами, одновременно кивнули и пожали друг другу руки.

— Михаил Дмитриевич, — официальным тоном продолжил Корш, — из Тайного приказа поступила просьба временно прикомандировать вас к их группе, работающей над особым заданием. На неделю, верно, Андрей Христофорович?

— Так точно, ваше превосходительство!

— Увы, я не могу выполнить вашу просьбу в полном объёме. — В голосе Корша мне послышалась мстительная нотка. — Михаил Дмитриевич загружен делами нашего ведомства и не может уделить вам столько времени.

— Но…

— Три дня, — вынес вердикт Корш. — У вас есть три дня, чтобы решить все вопросы. Михаил Дмитриевич, поступаете в распоряжение Андрея Христофоровича. В пятницу жду вас в управлении на совещании начальников отделов.

Когда мы вышли из кабинета Корша, подполковник вздохнул и обратился ко мне:

— Михаил Дмитриевич, вы обедали? Нет? Отлично, я тоже. Не желаете прогуляться до ресторации? Заодно я расскажу вам о предстоящем деле.

Я кивнул, несколько расстроенный таким поворотом. Вот уж не ожидал, что Корш меня сдаст в аренду Тайному приказу.

«Не бери в голову, — фыркнул Захребетник. — Корш знает, что делает. А вот Христофорович мне подозрителен. Что-то в нём не так, только не могу разобрать, что именно».

В ресторации подполковник попросил отдельный кабинет, чтобы поговорить без случайных свидетелей. Мы сделали заказ, но он не торопился переходить к делу.

— Сначала поедим, — улыбнулся он, — чтобы не портить аппетит служебными тайнами.

Ел он торопливо, почти с жадностью, словно в Тайном приказе его морили голодом. А среди заказанных им блюд было только мясо, к хлебу же он не притронулся вовсе. Неожиданно Захребетник перехватил управление и взял в руку столовый серебряный нож.

— Андрей Христофорович, позвольте вопрос.

— М? — подполковник оторвался от тарелки.

— Скажите, пожалуйста, а с каких это пор в Тайном приказе служат ликантропы?

Захребетник крутанул в пальцах нож, разглядывая зрачки Кинокефальского, которые всё явственнее становились вертикальными.

Подполковник обиженно поджал губы, словно Захребетник матерно его обозвал.

— Во-первых, попрошу не путать: я не ликантроп, а волколак. Хотя правильно название нашего народа звучит как воурколак.

— А есть разница?

Захребетник не прекращал крутить серебряный столовый нож, словно собирался метнуть его в подполковника.

— Это другое! — возмутился тот. — Ликантропы и волколаки — разные виды, не имеющие родства. Сравнивать наш древний народ и этих мутантов, выведенных магией, оскорбительно!

— Предположим, — Захребетник усмехнулся.

— Во-вторых, — продолжал подполковник, демонстрируя обиду, — почему вы отказываете волколаку в праве служить государю? Я такой же его подданный, как вы. И чина своего удостоился за беспорочную службу на благо родины. Да-с! И ордена получал не за чих собачий, а за ранения и участие в боевых операциях. Я вот вас не спрашиваю, с каких это пор природный боярин служит в Коллегии, а не властвует в своей вотчине, как ему положено от века.

Хмыкнув, Захребетник положил нож на стол и вернул мне управление.

«Сам с ним разбирайся, раз драки не будет».

— Если я обидел вас своим вопросом, Андрей Христофорович, то прошу прощения. — Я решил не идти на конфликт. — Слишком уж подозрительной оказалось ваша принадлежность к волколакам. Особенно в свете последних неожиданных событий при дворе.

Кинокефальский раздражённо передёрнул плечами.

— Будьте уверены, эти «события» и для меня оказались неожиданными. Каков подлец этот богемчик! Зелье специальное пил, чтобы я его не почуял. — Подполковник посмотрел на меня насмешливым взглядом. — Но и вы хороши, Михаил Дмитриевич! Смогли меня удивить не меньше принца.

— Я?

— А разве не вы воспроизвели «охотничий вой», спровоцировав принца?

— Вы что-то путаете, Андрей Христофорович. Никогда в жизни до событий во дворце я не имел дела ни с ликантропами, ни с волколаками. И уж тем более не знаю, что такое ваш «охотничий вой».

— Бросьте, Михаил Дмитриевич! Ваша провокация сработала на отлично, меня чуть самого не «перевернуло», я лишь чудом удержался на грани. Вот только приём мог обмануть обычных людей, но не природного оборотня. Вибрации однозначно указывали на вас. Чтобы вы знали: «охотничий вой» не просто звук, а заклятие, собирающее оборотней вокруг вожака. И оно чётко обозначает, кто призывает стаю.

Он широко улыбнулся и посмотрел на меня с лёгкой ехидцей. Мол, отпираться бесполезно, я всё знаю.

— Вы для этого оторвали меня от работы? Чтобы сообщить о своих подозрениях?

— Не совсем, Михаил Дмитриевич. Это была лишь подводка к главной новости. Дело в том, что Виттельсбах тоже понял, кто подставил его перед государем.

Я пожал плечами.

— Да и пусть себе. Насколько я слышал, он уже покинул Россию и въезд ему запрещён.

— Покинул, — кивнул Кинокефальский. — Но свита принца остановилась в приграничном городе, и его самого никто больше не видел.

Он подался вперёд и, глядя мне в глаза, тихо сказал:

— Виттельсбах тайно вернулся, чтобы убить вас. Ликантропы злопамятны до крайности: они преследуют жертву, пока не вкусят её крови, одержимые только мыслью о мести. В истории был случай, когда ликантроп караулил своего обидчика возле замка десять лет, пока тот не потерял бдительность.

— С чего вы взяли, что он вернулся именно за мной?

— Есть две причины, Михаил Дмитриевич. Первая — то, что вы «охотничьим воем» бросили ему вызов как вожаку. Ликантропы, впрочем как и волколаки, не прощают такого. А вторая, — он усмехнулся, — это свежие ликантропские охотничьи метки вокруг вашего жилища.

— Вы следили за моим домом?

— Нет, шёл по следу Виттельсбаха. Увы, я не сумел его нагнать, — подполковник развёл руками. — Оборотень успел залечь в засаду, и теперь его невозможно обнаружить, пока он сам не вылезет.

— Я так полагаю, именно с этим и связана моя командировка к вам? Вы хотите, чтобы я нашёл его, так?

Кинокефальский рассмеялся.

— Нет, Михаил Дмитриевич! Я не сомневаюсь в ваших способностях мага, но вы не сможете его отыскать при всём желании. Даже мне не удалось взять его след. Это опытный ликантроп, которого невозможно обнаружить, когда он затаился. Будьте уверены — этот старый зверь умеет прятаться.

— Старый? Мне он не показался стариком.

— Ему лет сто, самое малое. Ликантропы живут очень долго, по человеческим меркам.

— И всё-таки, что вы хотите, Андрей Христофорович? Для чего вы затребовали меня по официальным каналам?

— Я хочу выманить на вас Виттельсбаха.

— Серьёзно? Я так похож на кролика, чтобы использовать меня в качестве приманки?

— Ни на кого вы не похожи. Но он пришёл за вами и не успокоится, пока не убьёт.

— Пусть попробует, — я усмехнулся. — Справлюсь с ним как-нибудь. Один раз я скрутил его, смогу и второй. А если вам так хочется поохотиться, можете тоже сесть в засаде возле моего дома.

— Да поймите, он не будет нападать на вас в городе. Ему непривычно охотиться на улицах, зато в сельской местности он умеет это делать отлично. Так что он дождётся, когда вы выедете из столицы, и нападёт.

— Ещё проще! Как соберусь за город, могу взять вас с собой.

Кинокефальский хмуро на меня посмотрел.

— Михаил Дмитриевич, вы превратно меня поняли. Скажу честно, я не жажду гоняться за ликантропом, при всей моей нелюбви к ним. И добиваться вашего прикомандирования было не слишком приятно и стоило мне порядочно нервов и сил. Сами знаете, в каких сложных отношениях наше начальство. И всё же я обязан поймать Виттельсбаха, чего бы это ни стоило.

Он вытащил из кармана стопку фотокарточек и протянул мне.

— Посмотрите, они сделаны сегодня ночью. Ликантропу требуется пища, и обычные люди вполне для этого подходят.

На снимках было растерзанное тело молодой девушки, судя по всему, горничной из богатого дома. Следы когтей, зубов и вырванное из груди сердце.

— Он любит кровь молодых женщин, — мрачно сообщил Кинокефальский. — Это уже вторая жертва, и он будет убивать всё время, пока караулит вас. Они лёгкая добыча, в отличие от вас. Его необходимо поймать как можно быстрее! Если бы можно было сделать это без вашей помощи, я так бы и поступил, уж поверьте.

«Скотина какая, — рыкнул Захребетник, посмотрев фотокарточки. — Миша, соглашайся, будем брать эту сволочь».

— Как вы хотите его ловить?

— Очень просто, — Кинокефальский оскалился. — В городе он не посмеет атаковать, а значит, вам нужно куда-нибудь поехать. Как вы посмотрите на приглашение отправиться на рыбалку?

— Уверены, что он на это клюнет?

— Обязательно, Михаил Дмитриевич! Он ведь действует больше на инстинктах, а не разумом, и не сможет отказаться от такой возможности.

— Последний вопрос. Что вы собираетесь с ним делать?

Кинокефальский дёрнул щекой.

— Как сотрудник Тайного приказа, я обязан его арестовать и выдворить за границу. Но если он атакует вас, то я имею право использовать оружие. — Он многозначительно посмотрел на меня. — Можете быть уверены, я постараюсь, чтобы ликантроп получил по заслугам.

Договорились мы выехать сегодня же вечером на моей машине.

— Ночью он почует, что вы покинули город, и пойдёт следом, — рассуждал подполковник. — Виттельсбах не упустит такого шанса. Вы подберёте меня на окраине столицы, у Рогожской заставы — незачем ему видеть нас вместе раньше времени. Снасти я беру на себя, вам требуется только одеться соответствующе и взять оружие.

«Нормальный план, так и сделаем, — одобрил Захребетник. — Хоть псина и блохастая, а что-то соображает. Кстати, Миша, ты вообще рыбачил хоть раз в жизни?»

«Пару раз в детстве. Поймал трёх карасей и утопленный башмак».

«Ничего, если Виттельсбах не явится, я тебя поучу рыбачить».

Дома я первым делом озадачил квартирную хозяйку.

— Ирина Харитоновна, я на рыбалку ехать собрался. У вас не найдётся пара резиновых сапог?

— Отчего же не найтись? Если великоваты будут, шерстяные носки к ним дам. И перекусить вам соберу чего-нибудь.

Стоило ей выйти, как в гостиной появился Зубов.

— А куда это ты собрался, Мишаня?

— Знакомый на рыбалку пригласил.

— На рыбалку? — Зубов чуть не задохнулся от возмущения. — Без меня⁈

— Гриша…

— Нет, постой! Это как же понимать? Я тебя сколько раз выручал? К Грибохлёбову в нарды играть ездил! Устроил тебе встречу с боевыми магами! А как рыбалка — так без меня? Я, между прочим, рыбалку всей душой люблю. Даже секрет знаю, как леща на особую приманку брать!

— Гриша, это не ради рыбы затевается…

— Тем более! — гусар хлопнул себя ладонью по бедру. — Если рыбалка не ради рыбы, значит, ради компании. А какая же компания без меня?

«А давай возьмём, — хмыкнул Захребетник. — Должен же хоть кто-то с удочкой сидеть».

— Ладно, — сдался я, — собирайся. Только возьми, пожалуй, с собой револьвер.

Зубов удивлённо выгнул бровь, а его глаза загорелись восторгом пополам с подозрением.

— Револьвер? — переспросил он. — Это какую же рыбу вы ловить собрались с револьвером? И ты ещё без меня хотел ехать. Теперь я точно должен её увидеть!

И умчался собираться в свою комнату, где принялся греметь ящиками и напевать что-то бравурное.

«Вот как этого повесу можно не любить? — рассмеялся Захребетник. — Золотой человек. Скажи ему, что мы едем ловить кита в Яузе — поедет и гарпун прихватит».

Через час мы уже грузились в машину. Ирина Харитоновна собрала нам здоровенную корзинку: хлеб, варёные яйца, картошечку, зелёный лук, жареную курицу и свёрток с пирожками. В последний момент я решил взять с собой и Принцессу — она что-то заскучала, так что пусть развлечётся вместе с Зубовым на природе.

Принцесса устроилась рядом со мной на переднем сиденье, свернулась здоровенным клубком и тут же заснула. А Зубов с корзиной провизии и удочкой, невесть откуда добытой, разместился сзади.

— Хороша ночка, — блаженно сообщил он. — Луна, ветерок… Эх, сейчас бы ещё цыган!

— Обойдёмся, рыба шума не любит.

— Много ты понимаешь в рыбе, — снисходительно отозвался Зубов и через минуту уже мирно задремал, надвинув фуражку на нос.

У Рогожской заставы, возле тёмного пакгауза, меня поджидал Кинокефальский. В брезентовой куртке, высоких сапогах, со связкой удилищ за плечом и объёмистым мешком. В таком виде он окончательно потерял сходство с подполковником Тайного приказа и стал похож на зажиточного лавочника, сбежавшего от жены на выходные.

— Знакомьтесь, — сказал я, когда он забрался на заднее сиденье. — Андрей Христофорович, мой сослуживец. Григорий Зубов, штабс-ротмистр и мой добрый друг.

Зубов, мгновенно проснувшийся, пожал протянутую руку и весело сощурился:

— Стало быть, это вы, Андрей Христофорович, наш главный рыбак? И на кого же идём, позвольте узнать?

— На крупного зверя… то есть, простите, на крупную рыбу, — ровно ответил Кинокефальский. — Сом-с. Матёрый. Давно за ним охочусь.

А сам посмотрел на меня укоризненно и покачал головой. Я сделал вид, что не заметил, отвернулся и отпустил сцепление.

— Куда едем? — уточнил я.

— На Чёрные камни, — ответил Кинокефальский. — Место глухое, тихое, самое сомовье.

— На Чёрные камни? Тю! — подал голос Зубов. — Там клёва никогда нет! Лучше на Белую скалу, туда ближе, да и щуки здоровенные водятся. Мне ещё Крутицкий рассказывал — они там в запрошлом годе…

— На Белой скале неудобно будет, — отрезал Кинокефальский. — Берег открытый, народу шастает много. Всю рыбу нам распугают.

Зубов пожал плечами и полез в корзину проверять, хорошо ли Ирина Харитоновна завернула курицу.

К месту мы добрались, когда небо на востоке только-только начало светлеть. Дорога, давно превратившаяся в две колеи среди травы, вывела нас на высокий берег. Внизу в предрассветном тумане угадывалась река — широкая, неподвижная, цвета тёмного олова. У самой воды грудой лежали те самые чёрные валуны, давшие месту имя. Самая настоящая глушь. Ни огонька, ни собачьего лая, ни крика петуха — только лес за спиной да река впереди. Лучшего места, чтобы кого-нибудь съесть без свидетелей, нарочно не придумаешь.

«Место и впрямь сомовье, — одобрил Захребетник. — Кстати, я чувствую, что наш клиент мчит сюда на всех парах. Но время ещё есть, я скажу, как он будет рядом».

Я заглушил мотор, и на нас навалилась густая тишина.

— Прибыли, — объявил Кинокефальский и первым выбрался наружу.

Он с хрустом потянулся и повёл носом, раздувая ноздри.

— Хорошо-то как, господа. Туман, тишь… Клёв будет знатный.

Зубов вывалился следом, зевая так, что рисковал вывихнуть челюсть, и потащил из машины корзину и удочки. Я обошёл автомобиль и открыл дверцу Принцессе.

Собака выпрыгнула на траву, встряхнулась, фыркнула и замерла. Шерсть на её загривке медленно, волосок за волоском, поднялась дыбом. Собака повернулась к Кинокефальскому, стоявшему к нам спиной, и из её пасти раздалось утробное рычание. В следующий момент Принцесса с места прыгнула на волколака.

Принцесса и Кинокефальский покатились по траве, рыча на два голоса.

— Принцесса! Назад! — заорал я.

— Фу! — поддержал Зубов. — Не ешь его, тебе вредно!

Мы кинулись разнимать их, но не успели. Клубок из шерсти, лап и рук перекувыркнулся ещё раз, сверзился с обрыва и кубарем соскользнул по крутому склону к воде.

— Пусечка!

Зубов без раздумий ринулся следом, проскальзывая на песчаном склоне и съезжая чуть ли не на заднице.

«Дай сюда!» — рявкнул Захребетник.

Он перехватил управление и прыгнул с обрыва так, словно собирался перелететь через реку. У меня аж дух захватило, и на мгновение почудилось, что сейчас мы рухнем прямиком на чёрные валуны. Но Захребетник ловко крутанул в воздухе сальто и приземлился на ноги, мягко спружинив. Одновременно с нами на песчаный берег в облаке пыли скатился Зубов.

Спасать, как оказалось, никого уже не требовалось.

Кинокефальский лежал на спине, и лицо его в предрассветных сумерках показалось мне волчьей мордой — покрытой шерстью, с клыками и горящими жёлтым огнём глазами. Принцесса стояла над ним, упираясь лапами в грудь, и глухо рычала. А грозный подполковник Тайного приказа в ответ тихо, тоненько повизгивал, будто извинялся и заискивал.

— Пусечка! Фу!

Зубов подскочил к собаке, ухватил её за ошейник и потащил в сторону. Принцесса рыкнула напоследок и позволила себя увести, недоверчиво косясь на оборотня через плечо.

«Ну вот, сами разобрались, — разочарованно протянул Захребетник, возвращая мне контроль. — Зря только силу тратил, можно было и не вмешиваться».

Я подошёл к Кинокефальскому, не торопившемуся вставать, и протянул ему руку.

— Вы ведь специально это устроили, да? — Он сердито зыркнул на меня снизу вверх. — Чем я вам так досадил, что вы сюда волкодава приволокли?

Но руку мою принял и поднялся, скривившись и охнув.

— Был бы кобель — я бы его загрыз, — буркнул он, отряхивая брезентовую куртку. — А с дамой драться воспитание не позволяет.

— Прошу прощения. — Я развёл руками. — Совершенно упустил из головы, что у вас с собаками могут быть сложности. Опыта общения с волколаками у меня, как вы знаете, не было.

— Только это вас и извиняет. — Кинокефальский вздохнул и махнул рукой. — Ладно, забыли.

Наверх мы поднялись по-человечески, отыскав чуть в стороне тропинку, протоптанную рыбаками. Зубов всю дорогу косился на подполковника с подозрением, а у машины улучил момент и шепнул мне на ухо:

— Собака на хорошего человека зря не бросится. Ты присмотрись к нему, Мишань, пристальней. Может, есть внутри что-то гнилое?

— Нет, Гриш, нормально всё с ним, тут в другом дело. Он волка держит, вот Принцесса и почуяла его запах. Сам знаешь, она же у нас волкодав.

— А, — Зубов кивнул. — Понятно. Тогда пусть к Пусечке близко не подходит, чтобы она снова на него не кинулась.

Но беспокоился он зря. Принцесса демонстративно перестала замечать Кинокефальского. Проходила мимо, глядя сквозь него, будто оборотня и вовсе не существовало.

Единственным, кто действительно собирался рыбачить, оказался Зубов. Он с хозяйственным видом разобрал снасти и свои, и привезённые Кинокефальским, обошёл берег, выбрал лучшее место возле тихой заводи и закинул удочки. Пока он возился, я вполголоса спросил у подполковника:

— Андрей Христофорович, хотел поинтересоваться. Почему у вас армейское звание? Приказ ведь ведомство статское.

— А это исторический выверт, — усмехнулся Кинокефальский. — Лет сто назад к Тайному приказу прикомандировали гвардейскую роту — для охраны государя и силовых операций. Обратно её так и не отдали, а когда роту решили сделать официальным подразделением приказа, чины оставили армейские. И набирают к нам только из действующей армии. В общем, у нас так принято-с.

Он покосился на меня и как бы между делом добавил:

— Кстати. Не хотите к нам перейти? Нам очень нужны одарённые боевые маги. Жалованье, смею заверить, не чета вашему.

— Нет, благодарю. Мне и в Коллегии хорошо.

— Эй, господа! — шикнул на нас Зубов. — Вы рыбачить приехали или лясы точить? Всю рыбу мне распугаете!

«Клиент идёт по следу, я его чую, — доложил Захребетник. — Но время пока есть. Ты, давай, иди тоже с удочкой посиди, чтобы не спугнуть принца ненароком».

Я так и сделал. Присел рядом с Зубовым на бревно и принялся изображать, что увлечённо слежу за поплавком. Гусар покосился на меня, хмыкнул, с таинственным видом полез в свой мешок и вытащил стеклянную банку, обвязанную тряпицей и залитую по краю воском.

— Вот, — объявил он торжественно. — Та самая особая приманка. Секрет покойного деда. Лещ на неё идёт, как гусар на канкан. Рецепт я вам не открою, дед с меня клятву взял, скажу только, что выдерживается она в тепле три недели и…

Зубов сковырнул воск и снял тряпицу.

Что находилось в этой банке, я не знаю до сих пор. Но запах был такой, что у меня глаза заслезились. Принцесса чихнула и быстренько отбежала подальше.

А из кустов, куда за минуту до того удалился Кинокефальский, донёсся сдавленный не то кашель, не то вой. Подполковник вывалился обратно на берег, зажимая нос пальцами.

— Что это за химическая атака⁈ — просипел он. — Немедленно закройте!

— Это приманка, — обиделся Зубов. — На леща!

— Это боевое отравляющее вещество! У меня, к вашему сведению, нюх, — Кинокефальский осёкся, — очень чувствительный. Я теперь неделю ничего, кроме вашего деда, чуять не буду!

«Однозначно, надо вызнать рецепт, — заржал Захребетник. — Такая штука посильнее смертного колдовства будет, против неё ни один защитный купол не устоит».

Дело чуть не дошло до ссоры. Сошлись на компромиссе. Зубов отсел со своей банкой на дальний край заводи, по ветру. А Кинокефальский, оскорблённый в лучших нюхаческих чувствах, снова нырнул в кусты: то ли караулить ликантропа, то ли подальше от злосчастной банки.

— Чеснока туда, что ли, намешали? — спросил я вслед подполковнику.

— Предрассудки! — сердито отозвались кусты. — Чеснок нам безразличен. Просто воняет!

Я уселся на бревне возле оставленной Зубовым удочки. Хорошо-то как! Туман над водой таял, разбегаясь рваными клочьями. Река дышала прохладой, где-то в камышах изредка крякали утки, и на серой глади чуть покачивался поплавок. Тишина и спокойствие, как в управлении Коллегии во время обеда.

«Так, — не выдержал Захребетник. — Смотреть на это невозможно. Ты почему наживку не проверяешь? У тебя её объели уже давно».

— Откуда ты знаешь?

«Оттуда, что я рыбачил, когда твои предки ещё бересту вместо гербовой бумаги использовали. Я обещал тебя поучить? Обещал. Дай сюда».

Он перехватил управление, деловито вытащил снасть, насадил червя, зачем-то поплевал на крючок и закинул обратно. Не прошло и минуты, как поплавок задёргался, повёл в сторону, и Захребетник резким движением вытащил из воды крупного полосатого окуня.

— Ого! — донеслось с дальнего края заводи. Зубов привстал и ревниво прищурился. — Новичкам везёт!

Второй окунь последовал за первым через пять минут. Потом третий. Когда Захребетник, насвистывая, вытаскивал четвёртого, Зубов не выдержал, смотал свои удочки и перебрался ко мне вместе с банкой.

— Так, — сказал он голосом следователя. — А ну признавайся, Мишаня. Магичишь?

— Гриша, помилуй! Стал бы я такой ерундой заниматься

— Стал бы! — Зубов ткнул в меня пальцем. — Я тебя знаю! У тебя лицо сейчас хитрое, как у цыгана с ворованной лошадью. Колдовать на рыбалке — всё равно что в карты с краплёной колодой садиться!

От дальнейших разоблачений меня спас сам Зубов: у него клюнуло. Он подсёк и выдернул из воды плотвичку — крупную, с ладонь, засверкавшую серебром в первых лучах солнца.

— С почином! — Гусар мгновенно забыл все подозрения и потёр руки. — Ну, теперь пойдёт дело. Это тебе, брат, не магия, это приманка работает! Вот Крутицкий в запрошлом году на Белой скале щуку взял на двадцать два фунта. Тащил час, троих мужиков звал на подмогу, весло сломал! Правда, когда взвешивали, оказалось шесть фунтов, но там безмен был казённый, врал безбожно…

Клёв и впрямь пошёл. Даже я, вернув себе управление, вытащил пару окуней самостоятельно. Зубов же таскал плотву одну за другой, вёл вслух счёт и был совершенно счастлив.

«Не увлекайся, — вдруг посерьёзнел Захребетник. — Клиент уже где-то рядом».

— Мишаня, не спи! — азартно зашипел Зубов. — У тебя клюёт!

Подсечь я не успел.

Над рекой раскатился вой. Жуткий, тоскливый, пробирающий до самых печёнок. Утки в камышах взорвались паническим кряканьем и хлопаньем крыльев.

Я обернулся и увидел наверху, на кромке обрыва, огромного грязно-белого волка. Виттельсбах! С желтоватых клыков на песок тянулась слюна, а от всей его фигуры веяло дурной, гнилой магией — я чувствовал её даже без «регента». Горящие красным огнём глаза оборотня смотрели на меня. Только на меня.

— А ну, пшёл отсюда, блохастый! — рявкнул Зубов, не выпуская удочки. — У нас не охота, а рыбалка!

Кинокефальского нигде не было видно. Спрятался и готовится атаковать? Или ушёл в лес и пропустил появление оборотня? Неважно, буду действовать, будто его нет вовсе, и рассчитывать только на свои силы.

Оборотень наверху рявкнул, коротко и повелительно. И тут же из кустов с разных сторон вышли ещё два волка, поменьше и потемнее.

«Опа! Он не один явился, — обрадовался Захребетник. — То-то я думаю, след такой яркий!»

Без паузы младшие оборотни сорвались с места и бросились на нас с Зубовым.

В ту же секунду Принцесса молча бросилась на оборотней. Стрелой пронеслась по берегу и сшиблась с оборотнем, нёсшимся на меня. С рыком, воем и визгом они покатились по песку, так что во все стороны летели шерсть и комки грязи. Зубов, надо отдать ему должное, тоже не растерялся ни на секунду: револьвер оказался в его руке быстрее, чем я успел моргнуть, и грохот выстрелов разорвал пасторальную тишину.

Секундой позже присоединился и я, швырнув во второго волка шаровую молнию. Но хитрая бестия металась из стороны в сторону, стелясь над самой землёй, и ни я, ни Зубов не могли её задеть.

В этот момент Виттельсбах прыгнул с обрыва. Он нёсся ко мне огромными скачками, оставляя на песке глубокие следы. Я развернулся и вскинул руки, выстраивая плетение. Магическая клеть отлично подействовала на него в прошлый раз — сработает и теперь!

Достроить я не успел. Младший оборотень, увернувшийся от пуль, прыгнул на Зубова, сбил его с ног и рванул ко мне, заходя сбоку. Всё, мелькнуло у меня в голове, допрыгался, не успеть сбить обоих.

Но тут из кустов вылетел здоровенный серый волчара с чёрными ушами. Кинокефальский! Он врезался в Виттельсбаха на полном ходу, и берег огласился рычанием дерущихся оборотней.

Младшего оборотня, прыгнувшего на меня, я встретил ударом магии. Самый простой набор Глаголов и самый быстрый для создания. Тупой «шмяк» силой, будто кулачный удар, но он сработал. Да так, что хруст костей я услышал даже сквозь рёв дерущихся оборотней. Оборотня отбросило и швырнуло на мелководье, подняв целый фонтан брызг. Он попытался подняться, и тут грохнул револьвер Зубова. Пуля ударила точно в голову, и оборотень рухнул в воду, чтобы больше никогда не подняться.

Я оглянулся на Принцессу. Помощь ей не требовалась: она стояла над вторым волком, и по её окровавленной морде было понятно, что с оборотнями она умеет разбираться не хуже, чем с волками.

А вот у Кинокефальского дела шли скверно. Виттельсбах был старше, тяжелее и опытнее. Он подмял волколака под себя и рвал клыками, добираясь до горла. Серая шерсть подполковника побурела от крови, а движения становились всё медленнее.

«Моя очередь! — гаркнул Захребетник и перехватил управление. — Я тоже хочу ликантропов побить!»

Швыряться магией по дерущемуся клубку было безумием: накроешь обоих — и потом объясняйся с Тайным приказом, что случилось с их подполковником. Захребетник это отлично понимал и вместо хитрых плетений сотворил полыхающий нестерпимым светом кнут. Точно такой же, какой он использовал на дуэли с Лопухиным.

Щёлк!

Плеть просвистела в воздухе, и её кончик прочертил полосу на боку ликантропа. Будто нежно погладил, оставив только тонкий след. Но ликантропа буквально сорвало с противника и протащило по песку десяток шагов. Кинокефальский же остался лежать, слабо загребая лапами.

Виттельсбах вскочил на лапы и зарычал, глядя на меня, оскалив длинные клыки. Да он же саблезубый, честное слово! Настоящие кинжалы в пасти, а не зубы.

— Ну, что уставился, блоховоз? — Захребетник рассмеялся, поигрывая кнутом. — Боишься, шавка?

Красные глаза полыхнули бешенством. Оборотень вздыбил шерсть, и его фигуру окутало густое синеватое сияние.

Бах! Бах!

Пистолет Зубова выстрелил дважды, прежде чем дать осечку. Но и без того выстрелы ничего не дали — пули отлетали от защитного магического покрова.

Без паузы ударил и Захребетник. Плеть пропела в воздухе и щёлкнула прямо по морде зверя.

Ничего! Тот даже не шевельнулся, словно его коснулись лёгким пёрышком.

Ликантроп зарычал и изготовился к прыжку, целясь в меня.

Молчаливая тень ударила его сбоку. Точно туда, где шея переходит в загривок. Принцесса делала своё дело быстро, по-волкодавьи чётко, как веками поступали её предки. Вцепилась в горло оборотня, повалила и принялась трепать, елозя по песку и всё сильнее сжимая челюсти.

Оборотень рычал, дёргаясь всем телом и суча лапами. Синее свечение вокруг него стало затухать, а затем и вовсе пропало. А вот ошейник на Принцессе светился всё сильнее, будто выпивая чужую магию. Хриплым и срывающимся голосом ликантроп завыл, но тут же поперхнулся, и вой перешёл в булькающий кашель. И в самом конце, прежде чем красный огонь в глазах сменился белыми бельмами, страшный оборотень тонко заскулил. Чтобы в следующий момент испустить дух и затихнуть.

Принцесса ещё подержала его за горло, сдавила челюсти до хруста и лишь тогда отступила от бывшего богемского принца. Над рекой повисла оглушительная тишина. Только плескалась вода, да где-то далеко орала перепуганная утка.

— Господа, я решительно заявляю, — сипло произнёс Зубов, пытаясь подняться, — сомы у вас какие-то неправильные!

Кинокефальского так и пришлось приводить в чувства в волчьей ипостаси.

— Держи его, Гриша!

Открыв глаза, в первый момент волколак попытался сбежать, но мы не дали ему этого сделать. А через несколько секунд шкура под нашими руками «потекла», превращаясь в человеческое тело. Обнажённое, правда, но так даже лучше — нам его всё равно требовалось перевязать.

— Шпашибо, — проплямкал он разбитыми губами.

— Руку подними, — шикнул Зубов, бинтуя ему бок. — Да, дружище, не скоро ты на службу выйдешь.

— Ерунда, — отмахнулся он. — Жаживёт как на шобаке.

Перевязанный, он оделся и сразу же пошёл осматривать трупы ликантропов. Стащил их вместе, разложил рядком, притащил из автомобиля фотоаппарат и несколько раз снял покойников, ярко полыхнув вспышкой. Тело мёртвого Виттельсбаха медленно трансформировалось, превратившись в помесь человечьих и волчьих черт. Отвратительный «мутант», как сказал Захребетник, будто сбежавший из кунсткамеры государя Петра Юрьевича.Тела его подручных претерпели сходные изменения, став похожими на жуткие чучела неумелого таксидермиста.

Пока Кинокефальский накладывал на тела какие-то Глаголы, а потом, отказавшись от помощи, сам закапывал их под обрывом, Зубов занялся уловом. Развёл костёр и с видом священнодействующего жреца стал варить уху.

— Раз уж приехали на рыбалку, — заявил он, — обязаны отобедать ушицей. А не то удачи на десять лет не будет, примета такая.

В котелке забулькало, и над пляжем поплыл вкуснейший запах, смешанный с дымком.

— Прошу к столу, господа! — Наконец всё было готово, и Зубов разлил уху по мискам. — Сейчас ещё курочку Ирины Харитоновны разложим, и будет у нас не обед, а натуральный банкет. Какая же уха без петуха?

Он полез в корзинку со снедью. Пошарил в ней рукой и вытащил только обглоданную кость и обрывок промасленной бумаги.

— А где курица?

Принцесса услышала возмущённый возглас и отвернулась, разглядывая ближайшие кусты.

— Пуся, это ты её съела⁈

Собака обернулась и посмотрела на гусара усталым снисходительным взглядом королевы, обвинённой в воровстве с собственной кухни.

— Ну, съела и съела, — вмешался Кинокефальский. — Значит, голодна была. И вообще, после сегодняшнего подвига она может хоть у меня порцию забрать.

Волколак посмотрел на волкодава самым нежным взглядом, как смотрят на любимую родную сестру. Принцесса в ответ показала зубы и отвернулась, словно говоря, что вопрос с курицей закрыт. Зубов вздохнул, пожал плечами и взял свою миску.

Ушица и в самом деле вышла на славу. Наваристая, потрясающе пахнущая, с плавающим мелко нарезанным зелёным луком. Объедение!

— Нет, вы мне всё-таки объясните, господа. — Зубов с миской в руках уселся на бревно. — Я всё понимаю: служба, тайны, государево дело. Но какого лешего вы не сказали мне, что мы едем на волков? Я бы двустволку взял! Самое то против серых, особенно если жаканы зарядить с нашей фамильной насечкой.

— Не могли, — буркнул Кинокефальский. — Во-первых, простой пулей ликантропа не возьмёшь, нужны серебряные с малахириумным сердечником. Ваше счастье, что Михаил Дмитриевич сломал защиту младшего оборотня, и вы смогли его застрелить. Во-вторых, это была операция Тайного приказа под грифом «совершенно секретно».

— Секретно! — фыркнул гусар. — От кого секретно? От Пусечки, что ли? Так она раньше вас всех разобралась, кто тут овца, а кто серый. — Он подул на ложку и вдруг расплылся в совершенно счастливой улыбке. — А всё-таки признайтесь: без меня бы вы пропали. Кто волколака уложил? А⁉ Кто уху сварил? Я же говорил — какая без меня рыбалка!

В Москву мы вернулись уже под вечер. Уставшие, но вполне довольные удачной «рыбалкой». Я высадил Кинокефальского, у которого синяки с лица уже пропали, возле Сухаревской башни и напоследок сказал:

— Полагаю, Андрей Христофорович, на этом моя командировка в Тайный приказ закончена.

— С чего это вдруг? — он удивлённо поднял брови. — Иван Карлович отдал вас на три дня, если вы забыли.

— А у вас что, ещё один богемский принц имеется?

— У меня есть вагон работы для мага вашей категории, — проворчал он. — Но портить с вами отношение я не хочу. Давайте ни вам, ни мне? Завтра мы с вами встретимся, потолкуем, и можете возвращаться в свою Коллегию.

— Согласен. Когда и где?

— Ммм… — Он на секунду задумался. — Я сам за вами заеду. Где-то после трёх часов, хорошо? Как раз успеете отдохнуть после сегодняшней поездки. Кстати, — подполковник обернулся к Зубову, — вы, Григорий Николаевич, тоже поедете с нами.

— С чего это? — возмутился гусар. — Меня в ваше ведомство не командировали.

— С того! — рыкнул Кинокефальский. — После сегодняшнего я обязан взять с вас подписку о неразглашении. Или желаете, чтобы я сделал это через вашего полкового командира?

— Нет-нет, — тут же дал заднюю Зубов. — Не стоит его утруждать. Завтра буду дома, раз требуется.

— Вот и отлично! За сим позвольте откланяться, господа.

На следующий день Кинокефальский приехал часов в пять и пригласил нас в свой экипаж.

— Тут недалеко, всего десять минут.

Как оказалось, подполковник вёз нас в тихую ресторацию в Селивёрстовом переулке. Швейцар проводил нашу компанию в отдельный кабинет, где первым делом Зубову пришлось подписать несколько бумаг: что он ничего не видел, ничего не знает и никому ничего не скажет.

— Ну а теперь можно и покутить! — потёр ладони Кинокефальский. — Отметить, так сказать, успешное завершение операции.

Могу сказать, что мы неплохо посидели на троих. Кормили в ресторации отлично, а подполковник оказался недурным собеседником и весьма компанейским человеком. Даже Зубов отбросил лёгкую обиду и общался с ним как с давним знакомым.

— Михаил Дмитриевич, — уже под конец вечера сказал мне Кинокефальский, — а ведь я перед вами в долгу. Если бы не ваша плеть — лежать бы мне там, у камней. Старый зверь был сильнее меня, что уж скрывать.

— Сочтёмся, Андрей Христофорович, — махнул я рукой. — Думаю, ещё встретимся по службе.

— Обязательно, — кивнул подполковник. — У нас с вами одна задача — беречь столицу и государя. Так что нам неизбежно придётся работать вместе.

Уже выйдя из ресторации, Зубов решительно предложил поехать к цыганам. Мол, для полноценного кутежа нам не хватает музыки, танцев и весёленьких певичек. Я категорически отказался, зная, каким похмельем заканчиваются ночные поездки с гусаром по злачным местам. А Кинокефальский, наоборот, с радостью согласился, и эта парочка отправилась в ночь на поиски приключения. Я же взял извозчика и поехал домой: мне завтра на службу, а там надо с броневиком разбираться, шофёра искать, и вообще, куча дел.

«Нудный ты, Миша, — вздохнул Захребетник, — и слишком правильный. Нет чтобы тоже в загул уйти, раз тебя завтра в управлении не ждут. Вот помяни моё слово, будешь потом в старости жалеть, что в молодости не догулял».

— Зато ты слишком весёлый. Кстати, у меня к тебе вопрос есть: а что там с Бельскими?

«В работе, — буркнул он. — Раз обещал, то сделаю».

Он замолчал и до следующего утра со мной не разговаривал.

Больше всех в управлении броневик, пригнанный нами с военного склада, заинтересовал охранников, дежурящих у дверей. Покидать пост они не имели права, поедали чудо техники жадными взглядами издали. Но как только сменились, побежали в гараж рассматривать в подробностях — об этом мне со смехом доложил за обедом Ловчинский. Володя славился тем, что знал в управлении всё обо всём.

— Шофёр-то есть у тебя? — спросил он.

Я покачал головой.

— Пока нет. Соболев обещал поднять свои связи среди военных, жду. Работа это такая, что человека с улицы не возьмёшь, сам понимаешь.

— Да понимаю, конечно. Тоже попробую разузнать. И Колобку передам.

Закончив обед, мы возвращались к себе, когда меня окликнул охранник.

— Ваше высокоблагородие, Михаил Дмитриевич!

Я остановился и вопросительно посмотрел на него. Ловчинский, кивнув мне на прощание, ушёл.

— Прощения просим. — Охранник выглядел несколько смущённым. — Слухи ходят, что вы на свою чудо-машину шофёра ищете?

— Верно, — подтвердил я.

— Есть шофёр! Жены моей родной дядька.

— Вот как, — заинтересовался я. — Что за человек? Он военный?

— Нет, — охранник, как мне показалось, смутился ещё больше. — Человек сугубо гражданский, но в автомобили до того влюблённый, что ему ни пить ни есть не надо, только бы баранку крутить. Вот вам крест, Михаил Дмитриевич, — шофёр от бога! Поглядите?

— Ну… Коли так нахваливаешь, давай погляжу. Пусть приходит завтра.

— Спасибо, ваше высокоблагородие! А обязательно завтра? А то он уже сейчас тут.

— Где — тут? — взглянув на пустые кресла для ожидающих, удивился я.

— Дак, на улице. Пустить-то я его не могу, здесь у нас сидеть кому попало не положено.

— Ну, зови, — кивнул я.

Охранник выскочил за дверь и через минуту вернулся, ведя с собой плотного, степенного мужчину лет пятидесяти. При виде меня он снял соломенную шляпу канотье, пригладил пышные усы и поклонился.

— Разрешите представиться: Казимир Адамович Овечкин.

— Здравствуйте, — стараясь не показать своей растерянности, кивнул я.

Казимир Адамович выглядел настолько благодушно, что представить его за рулём броневика у меня не получилось ни с первой, ни с десятой попытки.

— Идёмте? — спросил Казимир Адамович. — Поглядим, что у вас за зверь!

— У нас нет зверей. — Я вопросительно взглянул на охранника. — Твой родственник точно прибыл туда, куда хотел? Здесь не зверинец и не ветеринарная лечебница.

— Это дядя Казимир автомобили так называет, — поспешно пояснил тот. — Вы, Михаил Дмитриевич, машинку ему покажите, и вам сразу всё понятно станет.

— Хм-м. — Терять время мне не хотелось, но и прогонять светящегося надеждой Казимира рука не поднялась. Ладно. Увидит машину — глядишь, сам убежит со страху. — Ну что ж, идёмте.

Ключи от броневика были у меня с собой, однако попасть в гараж оказалось не так-то просто. Самому мне разрешили войти без проблем, а на Казимира затребовали пропуск.

При мысли о том, что придётся возвращаться в управление и проходить сквозь сорок кругов ада в канцелярии, я беззвучно застонал.

— Подождите на улице, — сказал я Казимиру. — Сейчас.

Я сел за руль броневика и выкатил машину из гаража. За реакцией Казимира наблюдал с любопытством. Бежать при виде броневика, как я рассчитывал, он и не подумал.

— Серьёзный зверь, — уважительно объявил Овечкин.

И, цокая языком на разные лады, пошёл вокруг машины.

Он постучал по всем шести колёсам и листам брони, закрывающим корпус. Последовательно отодвинул и задвинул каждую дверь. На башню для пулемёта на крыше посмотрел с интересом, но вопросов задавать не стал. Присел на корточки и внимательно рассмотрел фары. После чего скинул пиджак, отдал его мне со словами: «Подержите, будьте любезны», — улёгся на землю и заглянул под машину.

— Так я и знал! — прозвучал оттуда недовольный голос. — Поверху железа налепили, а про то, чтобы дно прикрыть, даже не подумали. Защиту надо ставить, — объявил Казимир, встав на ноги.

Он поднял крышку капота и долго рассматривал потроха автомобиля. Лишь после этого, оставив капот открытым, Казимир Адамович сел за руль. Завёл машину и вздохнул.

— Ну и что это за безобразие? — строго спросил он у меня. — Схватывает не сразу, искра идёт с запозданием! Хотя свечи новые стоят.

Я пожал плечами.

— Здесь всё должно быть новое, машина в эксплуатации не была. Но это экспериментальная модель, потому, возможно…

— Ай, я вас умоляю, — перебил меня Казимир, поморщившись, как от зубной боли. — Экспериментальная не экспериментальная — какая разница? Всякому зверю нужен надлежащий уход! — Он строго поднял палец. — Двигатель — слышите?

— Что?

— Гудит не ровно. Но это ладно, это мы мигом…

Казимир заглушил мотор, вылез из машины и снова склонился над её потрохами. Я подошёл ближе. А в следующую секунду схватил Овечкина за руку.

— Это ещё что⁈

Я отобрал у него странный предмет. На вид — обычная отвёртка, но жало светилось магией.

— С вашего позволения… Отвёртка, — удивился и, как мне показалось, обиделся Овечкин.

— Но она магическая!

— Разумеется, магическая! Ещё бы за те деньги, что я за неё отдал, была не магическая. Хотя, доложу вам, жаловаться грех, покупка весьма удачная. С её помощью что угодно можно открутить, усилие многократно увеличивается. Если вы отпустите мои руки, я покажу.

— Любезный, — вздохнул я. — Племянник вам, видимо, плохо объяснил, где работает. Здесь — Коллегия Государевой Магической Безопасности! Волшба на нашей территории строго регламентирована. Если бы я знал, что у вас при себе магический артефакт, шагу лишнего вам сделать не разрешил бы! В управление пройти вы бы не смогли, вас бы задержала арка. И ваш племянник имел бы чрезвычайно бледный вид.

— Но почему? — расстроился Казимир. — Отвёртка приобретена законным способом, я документ показать могу! Вот, взгляните, как с её помощью…

— Нет, — отрезал я и положил артефакт в карман. — Верну, когда будете уходить. Кстати говоря, мне кажется, вам пора.

— Да как же пора? — ахнул Овечкин. — А двигатель? Ладно, не разрешаете инструмент применять — дело ваше. Справлюсь и так.

Он нырнул в потроха автомобиля и принялся в них ковыряться. Я тщательно осмотрел Овечкина с помощью «регента», но других магических предметов у него с собой не оказалось.

— Вот, — сказал Овечкин, вынырнув. — Заведите машину, будьте добры. У меня руки грязные.

Я крутанул ключ в зажигании. В этот раз мотор и впрямь загудел по-другому, ровнее и спокойнее.

«И впрямь соображает, ишь! — восхитился Захребетник. — Такого умельца надо брать. Если не за руль, то хоть в гараж механиком. А то знаем мы, что такое экспериментальные модели».

— Где тут руки помыть, Михаил Дмитриевич? — осведомился Овечкин. — Скажите да ступайте себе спокойно, дальше я тут сам займусь.

Судя по всему, Казимир считал, что он уже принят на службу.

— Гхм. — Я откашлялся. — Не знаю, Казимир Адамович, предупреждал вас родственник или нет, но мне нужен не механик, а шофёр.

— Так за чем же дело стало? — удивился Овечкин. — Неужто вы полагаете, что мы с вашим животным не поладим?

Он ласково посмотрел на броневик.

— Нет-нет, дело не в этом. Просто наша служба… Ну, если в двух словах, то иногда придётся ездить довольно быстро. И при этом отстреливаться.

— Так отстреливайтесь на здоровье, — удивился Казимир. — Кто же вам не даёт? А быстро ездить такому буйволу только в радость будет! О, вот, кстати, и имя для него подходящее. Бешеный буйвол! Как вам?

Захребетник заржал.

«Не, Миша, ну надо брать! Хороший дядька».

«Хороший дядька — не профессия, — буркнул я. — Он гражданский до мозга костей! На операциях что мы с ним делать будем?»

«Так ты же его не в оперативники берёшь. Шофёрское дело — баранку крутить. А этот ещё машину слышит и починить её может чуть ли не на ходу».

— Ладно, Казимир Адамович. Будем считать, что я принял вас на испытательный срок, — сказал я. — Пойдёмте в канцелярию, оформитесь, завтра съездим на полигон. И тогда уж я приму окончательное решение.

По дороге в канцелярию я расспросил Овечкина о его жизни. Биография Казимира оказалась пёстрой. В Москву он прибыл несколько дней назад из Одессы, где занимался частным извозом. У него был чудесный автомобиль, «Быстроногая газель». Но случилось так, что в компании трёх каких-то сомнительных личностей Казимир на этом автомобиле отправился разыскивать сокровища.

Стоит ли говорить, что мероприятие прогорело. Казимир лишился «Быстроногой газели», а вместе с ней заработка.

«А также репутации в городе, где его каждая собака знает, — отметил про себя я. — Вот и подался в многолюдную столицу».

Рассказ Казимира о связи с мошенниками звучал так откровенно и простодушно, как будто я был его соседом, а он делился досадой по поводу лопнувшей трубы.

— И после этого вы вот так спокойно пришли устраиваться на службу в Государеву Коллегию? — не выдержал я. — Вы ведь понимаете, что разговариваете сейчас со своим потенциальным начальником?

— Ну… — Овечкин пожал плечами. — Понимаю, чего же тут непонятного? Мне нужна хорошая работа, а вам хороший шофёр. Так почему бы хорошим людям не помочь друг другу?

«Действительно, — заржал Захребетник. — Нет, Миша, ты как хочешь, а мне он нравится!»

О поиске сокровищ Казимир, вздыхая, рассказал, что мошенниками было обещано: если дело выгорит, он сможет купить новую машину. И не придётся больше шесть дней в неделю из семи проводить лёжа под «Быстроногой газелью».

— Любую, представляете? — горько говорил он мне. — Так и сказали. Мол, сможешь купить какую только захочешь!

Поиск сокровищ как таковой Овечкина не интересовал. Он даже не особенно понимал, что конкретно они тогда искали.

— Ясно, — сказал я. — Что ж, Казимир Адамович, вы оформляйтесь, а потом поднимитесь на третий этаж. Я познакомлю вас с сотрудниками.

На этом мы с Казимиром расстались. Он остался в канцелярии, я пошёл к себе.

Мои все были на месте. Я рассказал, что взял на испытательный срок шофёра, скоро он придёт знакомиться. Сотрудники встретили новость с энтузиазмом, но быстро вернулись к текущим делам.

Колобков и Ловчинский по распоряжению Корша передали нашему отделу всю информацию, касающуюся нефрита. Из чего я сделал вывод, что, несмотря на переход дела о взрыве в Госуправление, сам Корш эту тему бросать не собирается. Сказать, что информации по нефриту накопилось немало, — ничего не сказать, я уныло подумал, что в ближайшие несколько недель моим людям придётся разгребать бумаги с утра до ночи.

Через час в дверь кабинета постучали — появился Овечкин.

Я познакомил его с сотрудниками и предложил приходить завтра. Сейчас рабочий день уже к концу, толком ничего не успеем. И тут зазвонил телефон.

— Ваше высокоблагородие, Михал Дмитрич! — проорал охранник. — В конце Тверской, на выезде из города, бензоколонку захватили! Магией пуляют. Городовой аж визжит, просит поскорее приехать. Потому как ежели оно рванёт…

— Понял. Выезжаем. — Я повесил трубку и сказал своим: — В конце Тверской на бензоколонке магией палят, едем срочно! А вас, Казимир Адамович, поздравляю с первым рабочим днём.

Автомобили в столице, в отличие от провинциальных городов, диковиной быть давно перестали. Я прекрасно помнил, как во времена моего детства на автомобиль, появившийся у губернатора, поглазеть ходил весь город. А оказавшись десять лет спустя на московских улицах, увидел, что здесь машины уже никого не удивляют. Прохожие и извозчики к ним привыкли, и даже лошади не шарахались от шума моторов.

Автомобили вроде моего, с мощным и бездымным двигателем на малахириуме, встречались нечасто. Такое могли себе позволить только богатые и родовитые люди, вроде моих приятелей-гонщиков. В большинстве своём — бояре, они имели возможность запитывать малахириум от собственных истоков.

Бензиновые двигатели были намного слабее. Они нещадно дымили и оглушительно тарахтели, зато стоили дешевле и не требовали малахириума. Такой экипаж тоже, конечно, мог позволить себе далеко не каждый. Но тем не менее автомобилей в столице — городе, где каждый уважающий себя купец стремился перещеголять соседа, — с каждым годом становилось всё больше. А вместе с количеством машин росло и количество заправочных станций. Та, что на Тверской, открылась около полугода назад.

Овечкина нам пришлось ждать: нестись по лестнице с той же скоростью, с которой спускались мы, ему было непривычно. Броневик из гаража я выкатил сам.

После этого запыхавшийся Овечкин сел за руль, я — в пассажирское кресло рядом с ним, остальные расселись сзади.

— Куда едем? — спросил Овечкин.

— На Тверскую.

Овечкин покачал головой.

— Не знаю такой. Я, видите ли, в Москве недавно.

Пришлось показывать дорогу. Соболев за моей спиной недоуменно переглянулся с близнецами и Василисой.

— Всё, теперь уже только прямо, — выведя Овечкина на Тверскую, сказал я. — Давай, жми! Где остановиться, я скажу.

Овечкин чуть прибавил скорости.

— И это всё? — саркастически приподняв очки, поинтересовался то ли Борис, то ли Леонид.

— А чего же вы хотите, — обиделся Овечкин. — Автомобиль новый, детали друг к другу ещё не притёрлись. Быстро ехать сейчас для него вредно, обождать надо. Вот пройдёт вёрст хотя бы тысячу, тогда…

— Сколько⁈ — взвыли в один голос все мои сотрудники.

— Вот что, Казимир Адамович, — сказал я. — Рассуждать, что для автомобиля вредно, а что полезно, мы с вами будем в свободное от работы время. А сейчас включайте максимальную скорость и езжайте быстро, как только можно! Каждая секунда вашего промедления чревата чьей-то гибелью. Вам понятно?

Овечкин взглянул на меня так, будто хотел убедиться, что я не шучу. После чего вцепился в руль и дал по газам. Меня аж в кресло вдавило.

— Ну вот! Другое дело, — одобрительно пробормотал Соболев.

Да уж. Так лихо обходить на тяжёлом броневике машины и конные экипажи, идущие впереди, сам я, пожалуй, не сумел бы. Притом, что сейчас мы едем по Тверской, прямой и широкой. А в узких московских переулках такой шофёр вовсе подарок судьбы.

«А я тебе что говорил! — немедленно встрял Захребетник. — Подумаешь, с мошенниками якшался. Зато как едет!»

— Сирена, — напомнила Василиса.

— Да, — кивнул я.

И показал Овечкину, как включить воющую сирену.

Это ободрило Казимира ещё больше, в его глазах загорелся уже настоящий азарт. К бензоколонке мы не подъехали, а подлетели. На подъезде, правда, сирену пришлось выключить — я не собирался сообщать бандитам о прибытии отряда боевых магов.

Выйдя из броневика, который мы оставили на удалении от бензоколонки, я оценил диспозицию. Перед пустой заправочной станцией возле жидкого куста сирени стояли двое людей, в которых я не без некоторого удивления узнал сотрудников Щеглова. Тут же, у колонок, скучали автомобили. Один, видимо, принадлежал сыскным, другой бандитам, а третий кому-то постороннему.

Щегловским ребятам надо отдать должное: наше появление они заметили сразу, но виду не подали. Должно быть, по требованию бандитов стояли у них на виду.

Один из сыскных что-то сказал товарищу, сунул руки в карманы и деловой походкой отошёл в сторону. Скрывшись из поля зрения бандитов, он прибавил шагу и ко мне почти подбежал.

— Здравия желаю, господин Скуратов!

— Здравствуй, Зотов. Городовой и вам позвонил, что ли? Быстро вы приехали.

— Да мы не приезжали, — Зотов махнул рукой. — Ох, ваше высокоблагородие, тут такое случилось — не поверите!

История и впрямь оказалась из разряда «нарочно не придумаешь».

Люди Щеглова вот уже год охотились за шайкой квартирных воров. Шайкой «гнилой», как выразился Зотов: не чурающейся грабежами и убийствами. Поймать бандитов не удавалось, следы они заметали хорошо. Но надо же было случиться, что шайка, по всем приметам собирающаяся покидать город, столкнулась на бензоколонке с людьми Щеглова, которые возвращались с задания!

Сыскных было двое. Они попытались обезвредить шайку, но не преуспели. Бандиты в количестве четырёх человек закрылись внутри заправочной станции — небольшом строении, где принимали оплату за бензин и торговали всякой мелочью.

Продавщицу и автовладельца, которому не повезло оказаться рядом, банда взяла в заложники. Они требовали подать им заправленный автомобиль и десять тысяч рублей золотом, тогда продавщица и автовладелец не пострадают. В противном случае бандиты угрожали жестокой расправой.

— Вот такие дела, Михаил Дмитриевич, — закончил Зотов. — Мы попытались было сунуться, а они магией шибанули! — Он ткнул пальцем в оплавившийся асфальт — след от шаровой молнии. — Чёрт их знает, что у них там ещё в запасе, месяц назад они лавку обнесли, в которой магическими артефактами торговали. По описи вроде ничего такого, а по факту — чёрт его знает, как они эту магию применить могут. А тут ещё бензин кругом! На обычный-то огнестрел нарваться боязно. Вот я и приказал городовому вам звонить.

— Правильно сделал, — кивнул я.

— Эй, сыскной! Ты куда делся? — долетел от заправочной станции настороженный голос. — Сказано вам: на глазах у нас быть!

— Начальству звонить побёг, — сварливо отозвался вместо Зотова его напарник. — Где мы тебе десять тысяч золотом возьмём — из кармана вынем?

— Правильно себя ведёте, — похвалил я. — Молодцы, сориентировались! Так. Значит, говоришь, бандиты магическую лавку обнесли? И где это добро?

— С собой у них, — Зотов кивнул на заправку. — Они когда закрылись, баул притащили. Остальное барахло в машине бросили, а его взяли! Видать, самое ценное там.

— Ясно, — кивнул я. — Тогда вспоминай: что конкретно вынесли бандиты из лавки с артефактами?

Зотов ненадолго задумался, потом принялся перечислять.

— Значится, больше всего всякой бабской ерунды. Оно ж крошечное, а ценность имеет немалую. Для лица, для причёски, для пышности бюста, ещё там разное. Я и знать не знал, что столько всего бывает! Потом, значится, охранные амулеты разной мощности. От запоров на шкатулки до дверных замков.

Соболев присвистнул.

— Охранных, говоришь? Вон оно что! А я гляжу, понять не могу — откуда на дверях и окнах такие заклятия? Думаю, вот это хозяин заправки разорился!

— Охрана мощная, верно, — подтвердил я. Сам заметил это сразу — «регента» надел, как только вышел из броневика. — Значит, бандиты нам попались не дурные, в охранных артефактах толк знают.

— Знают, — буркнул Зотов. — Я ж и говорю: гнилая банда, даже убийствами не гнушаются. Продавщицу и господина, что там оказались, жизни лишат — не задумаются.

— Ясно. Дальше! Что ещё они из магической лавки вынесли?

Зотов развёл руками.

— Больше вроде ничего. Обереги всякие, привороты на любовь да на богатство — мелочь. Серьёзного не припомню.

— Ясно. Ну всё, ступай, Зотов. Бандитам скажи, что начальству позвонил. Заложников не трогать! Не дай бог с них хоть волос упадёт. Тогда будет и автомобиль, и деньги. А дальше не лезь, дальше уже мы работать будем.

— Понял, Михаил Дмитриевич.

Зотов кивнул и удалился, чтобы присоединиться к напарнику.

— Какие будут соображения? — задал я вопрос команде.

— Привороты и прочая ерунда — чёрт с ними, — с досадой проговорил Соболев. — А вот охрана на дверях — нехорошо. Бесшумно этих выродков, выходит, не взять.

— Охранные амулеты я могу разрядить, — подала голос Василиса.

— А толку? — вздохнул один из близнецов. — Павел Артемьевич верно говорит. Здесь одной шальной пули хватит, чтобы всё на воздух взлетело. Вон в том резервуаре бензин хранят, — он кивнул на большую металлическую цистерну, выкрашенную в красный цвет с белой надписью: «ОГНЕОПАСНО!».

— И сами эти колонки, из которых бензин разливают, тоже рванут — мало не покажется, — согласился второй близнец.

— Рисковать нельзя, — подвёл итог я. — Банду брать нужно аккуратно, нельзя позволить им стрелять или бить магией. Если ударить по охранному заклятию — этот домишко может на воздух взлететь.

— Что же делать? — пробормотала Василиса.

— Нужно выманить оттуда бандитов. Они просили автомобиль — будет им автомобиль.

— Где же мы его возьмём? — удивился то ли Борис, то ли Леонид.

— Вот это как раз очень просто. Вон там, — я кивнул в сторону переулка, где сидел в броневике Овечкин. — Зотов скажет бандитам, что их требование удовлетворено. Вот вам автомобиль, пожалуйста. За руль вместо Овечкина сяду я. Мундир сниму, надену его пиджак. Вряд ли они догадаются, что я сотрудник Коллегии.

— Ну, допустим, сядут бандиты в автомобиль вместе с заложниками, — недоуменно проговорил Соболев. — А дальше-то? Вас-то, ваше высокоблагородие, они внутри не оставят, велят выйти. А после по газам — да поминай как звали.

— Верно говоришь! Поэтому действовать мы должны очень быстро. Штука в том, чтобы освободить заложников и обезвредить бандитов до того, как они сядут в автомобиль. Вот, смотрите.

Я вынул из кармана блокнот и принялся набрасывать план.

— Это — наш броневик, тут за рулём сижу я. Это — заправочная станция. Бандитов четверо. Прежде всего главарь отправит кого-то, чтобы он осмотрел машину и проверил, есть ли там деньги. Вместе с ним, скорее всего, выйдут двое, ведущие заложников. Главарь пойдёт последним.

— Разумно, — согласилась Василиса. — Я думаю, что он и баул с артефактами сам потащит.

— Допустим, первый бандит заглядывает в автомобиль, — подхватил Соболев. — Осматривается, убеждается, что внутри нет никого, кроме вас, Михаил Дмитриевич. Требует показать деньги…

— … Я вступлю с ним в разговор, — продолжил я. — Ткну пальцем в ящик с инструментами, скажу, что деньги внутри. Убедиться, что их там нет, бандит не успеет.

— … А мы с Борькой в это время обезоружим тех, кто поведёт заложников, — закончил, по-видимому, Леонид.

— Как вы это сделаете?

Я посмотрел на него. Близнецы переглянулись. В ту же секунду Борис подскочил к Василисе, схватил её шею в захват и приставил к виску револьвер. А Леонид сотворил заклинание.

Локоть Бориса охватила петля магического аркана. Его руку с револьвером вывернуло, и в следующую секунду бандит, которого изображал Борис, уткнулся бы носом в землю. Распашный-то на ногах устоял.

— Изящно, — одобрил я. — Но не стоит забывать, что кто-то из двух бандитов, а то и оба, может успеть выстрелить. И куда уйдёт пуля — бог весть.

— Не уйдёт, — пообещал Соболев. — Тут я парней подстрахую, поставлю щиты.

— Того, кто будет в автомобиле, я беру на себя, — кивнул я. — Остаётся главарь.

Мы все трое посмотрели на Василису.

— Так нечестно, господа! — возмутилась она. — Главарь — это же самое простое! Я накрою его сетью, и всё. Он даже опомниться не успеет, ничего интересного.

— Вы на службе, Василиса Петровна, — строго сказал я. — Извольте нести её не сообразно собственным предпочтениям, а в соответствии с распоряжениями старшего по званию.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — опомнилась Василиса.

— Кроме того, не забывайте: вам предстоит разрядить охранные амулеты, и сил у вас, полагаю, уйдёт изрядно. В связи с чем прошу Павла Артемьевича вас подстраховать.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — Соболев кивнул.

— Что ж, господа. Если всем всё ясно и вопросов нет, предлагаю решить, кто где будет находиться. До поры до времени в поле зрения бандитов не следует попадать никому, кроме меня.

С этим вопросом мы разобрались быстро. Каждый выбрал себе наиболее удобную позицию.

— Приступаем к операции! — скомандовал я.

— Машина перед крыльцом, — крикнул Зотов бандитам. — Деньги внутри. Выходите и отпускайте заложников!

Некоторое время не происходило ничего. Потом дверь заправочной станции открылась. На крыльцо вышел угрюмый детина, одной рукой прижимающий к себе перепуганную девицу, а другой держащий у её виска револьвер.

— Ежели ты, сыскной, наврал, заложников пристрелим! — пригрозил из нутра станции голос, который вёл переговоры с Зотовым.

Голос, очевидно, принадлежал главарю — который, как я и предполагал, выходить не спешил.

— Много чести — врать тебе, — проворчал Зотов. — Барышню вижу, теперь второго покажи, что живой!

Вышел второй бандит, ведущий в захвате тщедушного лысоватого мужчину. Они остановились на крыльце, настороженно глядя по сторонам. Но никого из моих людей не заметили.

Из дверей выскочил третий бандит, молодой шустрый парень. Он с револьвером в руке добежал до броневика и заглянул внутрь.

За рулём сидел я, одетый в клетчатый пиджак Казимира Адамовича. На меня уставилось дуло револьвера.

— Деньги где?

— Там. — Я, обернувшись, махнул рукой на задний ряд сидений.

Металлический ящик для инструментов солидно поблёскивал боками.

— Открой и покажь, — потребовал бандит.

— Может, посчитать ещё? — огрызнулся я. — Мне начальством велено с места не двигаться, покуда вы людей не отпустите! Сам открывай.

Бандит скривился от злости и собрался, кажется, сунуть револьвер мне в лицо, но не успел. В игру, как мы и договаривались, вступили близнецы.

Каким образом они ухитрились закрепиться и держаться на ходу под дном броневика, не могу сказать, для этого нужно было быть Распашными. Борис и Леонид, помимо виртуозного владения боевой магией, обладали ещё и ловкостью цирковых гимнастов.

Ошалевшие бандиты, удерживающие заложников, даже сообразить не успели, откуда их атакуют. Руки с револьверами обвили магические арканы. Бандиты полетели наземь. Выстрелить один из них действительно успел — хотя, скорее всего, у него просто дрогнул палец.

Пуля ушла в сторону, не задев заложника. А вот заправочную колонку могла бы задеть, если бы не выставленный Соболевым щит.

Соболев забрался на крышу станции, диспозиция у него была как на ладони.

Бандита, залезшего в броневик, я ударил магией. Его отшвырнуло на заднее сиденье, бандит ударился головой о сундук и обмяк.

— А я тебе сразу сказал — считай сам, — буркнул я, выскакивая с водительского сиденья.

Близнецам помощь не требовалась. На бандитов, удерживавших заложников, уже надевали наручники. А крыша станции с треском проломилась. Изнутри донеслись суматошные выстрелы.

Соболев, уже спрыгнувший с крыши на землю, резко развернулся и выбил дверь — которую главарь, увидев, как вяжут его подельников, поспешил захлопнуть. Но оказалось, что это лишнее. На крыльцо вышла торжествующая Василиса, ведущая перед собой согбенного главаря.

— Когда этот негодяй увидел меня, он начал стрелять по двери и окнам! — возмущенно сказала она. — Рассчитывал, что сработает охранная магия, произойдёт взрыв, а он удерёт. Не знал ведь, что амулеты обезврежены!

— Отличная работа, — похвалил я Василису и всех остальных. — Зотов! Где ты там? Принимай клиентов.

— И часто у вас такое? — обалдело спросил Овечкин, глядя, как близнецы заталкивают в броневик закованных в наручники бандитов.

Доставить их в сыскное попросил Зотов. Самому ему нужно было собрать улики, да и места в автомобиле немного, вся четвёрка не поместилась бы.

— Регулярно! — звонко ответила Василиса и рассмеялась.

— Если вы откажетесь от службы, Казимир Адамович, я приму ваше решение с пониманием и без обид, — сказал я. — Я предупреждал, что ремесло у нас не простое, а временами опасное. И сегодня вы лично в этом убедились.

— О, да-а! — уважительно протянул Овечкин. — Как вы это лихо — бац, бац! Я и понять толком ничего не успел, а эти добрые молодцы уже бандитов вяжут.

Овечкину в целях безопасности я приказал стоять в отдалении на другой стороне улицы, но он, видимо, нашёл способ наблюдать за происходящим.

— Куда прикажете ехать, Михаил Дмитриевич? — усаживаясь за руль, спросил он.

— В Малый Гнездиковский переулок, в сыскное управление. Бандитов нужно сдать куда полагается.

— Слушаюсь. Только, будьте любезны, подскажите, как ехать. Обещаю всё свободное время посвятить изучению карты и езде по городу! — Овечкин прижал руку к груди. — Через два дня, ну, в крайнем случае — три, я уж таких вопросов задавать не буду.

— То есть от службы вы не отказываетесь? — уточнил я.

Овечкин ахнул от обиды.

— Что вы, господин Скуратов, как можно! Это же мечта, а не служба!

— Наш человек, — усмехнулся Соболев. — Ну, ежели у вас такое рвение, то я готов поездить с вами. Я в Москве родился и вырос, город хорошо знаю. Мне и карта не нужна.

— Буду премного благодарен, — обрадовался Овечкин.

Возня с бандитами заняла у нас остаток рабочего дня и даже сверх того. Сдав преступников в сыскное, мы разъехались по домам, я даже за машиной возвращаться не стал.

А следующее утро в управлении началось с визита Софьи Андреевны — меня вызывал Корш.

Когда я, постучавшись, вошёл к нему в кабинет, Корш положил на рычаг телефонную трубку.

— Здравствуй, Михаил! А я вот закончил с Щегловым разговаривать. Глеб Егорович звонил выразить благодарность твоему отделу. Сработали вы, говорит, без сучка и задоринки. На заложниках — ни царапины, бандиты живы и готовы предстать перед судом. Даже все бани в округе целы! Не говоря уж о курах.

— Да будет вам старое поминать, Иван Карлович, — улыбнулся я.

— Шучу. Приятно, знаешь ли, слушать комплименты в адрес сотрудников, настроение поднимается. Так что можешь вынести отделу заслуженную благодарность… По текущим делам у тебя что? Шофёра нашёл?

— Так точно. Взял человека на испытательный срок, пока обвыкается. Но думаю, что оставлю его.

— Хорошо.

Корш бросил быстрый взгляд на дверь кабинета. Я давно приметил у него эту привычку — перед тем как начать серьёзный разговор, убедиться, что за дверью никто не стоит и не подслушивает.

Скорее всего, Корш делал это машинально. Хотя, с другой стороны — кто его знает. Мы знакомы уже больше года, но начальник для меня по-прежнему полон загадок. Не удивлюсь, если узнаю, что он действительно умеет смотреть сквозь дверь.

— Вот что, Миша. Текущие дела — текущими делами. Отдел сформирован, работает отлично. Поручаю тебе новое задание: нужно провести расследование по нефриту, который ты вытащил из вагона в Люберцах. Целиком, от и до. Откуда он взялся, куда следовал, почему взорвался, и так далее.

— Слушаюсь, Иван Карлович, — с некоторым недоумением проговорил я. — Приступлю незамедлительно. Госуправление вернуло это дело нам?

— Нет. Не вернуло.

— Но…

— Но я тебя прошу провести расследование, — глядя на меня, с нажимом повторил Корш. — И крайне желательно — сделать это так, чтобы информация о его проведении не распространялась дальше тебя. В крайнем случае можешь задействовать кого-то из своих людей, но и только. Никаких сторонних контактов. Ты меня понял?

«Ого, — прокомментировал Захребетник. — Подгнило что-то в датском королевстве! Госуправлению Корш, выходит, не доверяет».

— Понял, Иван Карлович, — медленно проговорил я.

Корш прищурился.

— Точно понял? Госусправление — большая, разветвлённая структура. А чем крупнее организация, тем она неповоротливее. Я опасаюсь, что там это дело увязнет — такого рода прецеденты, к сожалению, случались. Вот и хочу подстраховаться. А дабы не возбуждать у смежного ведомства ревности и обид, прошу тебя проделать работу негласно.

— Есть проделать работу негласно.

— Ну вот и отлично, — Корш кивнул. — Можешь приступать. О результатах докладывать лично мне, больше никому.

— Есть!

— Это всё, Миша. Ступай.

Корш снял трубку с телефонного аппарата. Я поклонился и вышел.

«Дабы не возбуждать ревности и обид, — проворчал Захребетник. — Конечно, держи карман! Можно подумать, в Госуправлении барышни из института благородных девиц сидят… Мутное дело — этот нефрит. Очень мутное».

«Ты думаешь, Корш подозревает кого-то из Госуправления? Считает, что этот кто-то может сознательно замять расследование?»

«Ну а почему нет? Если уж у самого трона под носом государя чёрт-те что творится, чего ждать от других структур? А Госуправление — это огромная власть и огромные деньги. Соблазн велик, а люди слабы».

«Ерунда, — подумав, решил я. — Такого человека уже давным-давно вывели бы на чистую воду».

«А если этот человек действует не один? Если их там целая шайка и все друг друга покрывают? Молодец Корш, правильно решил. Нужно самим во всём разобраться».

«С этим я не спорю».

Меня и самого чрезвычайно интересовало, откуда в вагоне взялся нефрит. Когда дело передали Госуправлению, я огорчился. И вот, пожалуйста! На ловца и зверь бежит.

Я решил приступить к расследованию незамедлительно, пока не навалились какие-нибудь срочные дела.

Заглянув к себе в кабинет, я сказал, что в ближайшие несколько часов буду отсутствовать, за старшего остаётся Соболев. Сел в машину и поехал в железнодорожное ведомство.

Как верно заметил Корш, чем крупнее и разветвленнее организация, тем она неповоротливее. В управлении железных дорог у меня битый час ушёл на то, чтобы выяснить, к кому вообще обращаться с моим вопросом.

Каждый кивал на каждого до тех пор, пока я не пригрозил, что сейчас уйду, но лишь для того, чтобы вызвать начальника управления в Государеву Коллегию повесткой. После этого его многочисленные подчинённые наконец зашевелились, и меня проводили в кабинет начальницы делопроизводителей — строгой некрасивой дамы лет сорока, на шее которой висели очки на серебряной цепочке.

— Государева Коллегия? — удивилась дама. — Снова проверка?

На моё счастье, она представления не имела, что существует разница между Государственным и Московским отделениями Коллегии. Решила, видимо, что те, кто приходил до меня, и я принадлежим одному ведомству.

— Увы, — я развёл руками. — Я недавно занял эту должность, имею распоряжение руководства проверить заново все текущие дела. А когда к вам приходили мои коллеги?

Дама нахмурила брови, вспоминая.

— Около двух недель назад. Точнее можно посмотреть в журнале посещений. Но та проверка, насколько мне известно, результатов не дала. Честно говоря, не понимаю, на что рассчитываете вы. Всё, что я могу предоставить, — те же самые документы, ничего нового.

— Именно это мне и нужно, — важно кивнул я. — В том и суть повторной проверки! Если мои коллеги уже были здесь, вы, полагаю, знаете, какой поезд меня интересует.

— Да, разумеется. Тот, где в багажном вагоне произошёл взрыв.

— Именно! Скажите, пожалуйста, откуда шёл этот поезд и куда направлялся?

— Он шёл из Самары в Москву.

— А напомните, пожалуйста, какие документы запрашивали мои коллеги в прошлый раз?

— Одну минуточку.

Дама открыла бухгалтерскую книгу в картонном переплёте и перелистнула исписанные страницы.

— Они запрашивали опись предметов, сданных в багаж, и списки пассажиров.

— Покажите, пожалуйста, эти списки.

Дама принесла картонные папки и нашла нужные документы.

На третьей строчке описи предметов, сданных в багаж, мне захотелось схватиться за голову. Чего только не возят с собой люди!

Чемоданы, саквояжи, баулы, корзины, ящики, граммофоны, футляры с музыкальными инструментами. Кто-то перевозил горшок с пальмой. Кто-то клетку с морской свинкой. Мебель, ковры, картины, статуи, велосипеды, напольные вазы, а также пляжный зонтик, два пчелиных улья и некий загадочный «набор предметов для производства мыла в домашних условиях».

«Н-да, — прокомментировал Захребетник. — Ну, велосипеды и пляжный зонтик, допустим, можно исключить. В них нефрит не засунешь — некуда. А вот всё остальное, включая пальму и морскую свинку, выглядит одинаково подозрительно. У горшка с пальмой запросто может быть двойное дно, как и у клетки. Контейнер с нефритом защитили охранным заклинанием, экранирующим магию, и спрятали. Если не знать, что он едет в этом вагоне и просто в штатном режиме принимать багаж на перевозку — ничего ты не найдёшь. И никаких примет, которые могли бы указать, где именно находился нефрит, у нас нет».

Я вспомнил, как собирал в развороченном вагоне нефрит, и вздохнул. Взрыв был таким мощным, что весь багаж разметало и перемололо в труху. Перед глазами всплыла картинка: горка искорёженного нефрита на толстом слое пепла. Это было всё, что осталось от дорогих чемоданов, картин и шёлковых ковров.

«Согласен, — вздохнул я. — Нефрит мог находиться где угодно, в любом из саквояжей или ящиков».

Я взглянул на список пассажиров, сдававших багаж, и скис окончательно. Сто сорок две фамилии! А ещё, как выяснилось, треть вагона была отведена под почтовое отделение. Помимо багажа в нём везли письма и посылки — любая из которых также могла содержать нефрит.

— Я могу взять эти документы с собой? — спросил я у железнодорожной распорядительницы.

— Что вы, ни в коем случае! Но я прикажу машинистке сделать для вас копии.

— Будьте любезны.

В ожидании, пока машинистка перепечатает списки, я сидел в кабинете распорядительницы и пил чай из стакана в металлическом подстаканнике с вычеканенным на нём паровозом и переплетёнными красивыми буквами «РЖД».

К чаю мне предложили печенье и сахар рафинад. Не кубики, а плоские плиточки в цветной обёртке — опять же, с изображением паровоза. Я развернул обёртку и задумчиво посмотрел на сахарную плитку.

Это моё состояние мне было хорошо знакомо. Я что-то упускал. Что-то очевидное! В голове мелькали обрывки мыслей, но ухватить не удавалось ни одну.

— Любите путешествовать? — благосклонно спросила железнодорожная дама, глядя, как я в задумчивости разглаживаю фантик.

— О, да. Обожаю.

Я опустил сахарную плитку в стакан с чаем и взял ещё одну. Принялся разворачивать обёртку. И тут меня осенило.

Я вспомнил, как собирал кубики нефрита, рассыпающиеся от невыносимого жара! Похожие на размокший сахар-рафинад…

Да, в багажном вагоне не осталось ни единого целого предмета. Всё, что там везли, обратилось в пепел. Но очертания вагона сохранились! И я отчётливо помнил, где именно нашёл нефрит.

Я отодвинул стакан, достал из кармана блокнот и карандаш.

Так! Вот это, допустим, станция. Вот тут находился состав, я его увидел сразу, как только вышел к путям. Багажный вагон — последний в поезде. Я шёл от головы. Следовательно, если смотреть на вагон со стороны двери, то нефрит лежит вот здесь!

Я изобразил в левом дальнем углу прямоугольника россыпь мелких квадратиков.

Железнодорожная дама смотрела на меня заинтересованно, но ни о чём не спрашивала.

«Ну и что это тебе даст?» — угрюмо спросил Захребетник.

«Сейчас узнаешь».

— Скажите, пожалуйста. — Я повернулся к даме. — Если представить, что вот это — багажный вагон. Вы можете показать, куда обычно складывают почту?

— Да, конечно. — Женщина взяла у меня карандаш и обвела часть вагона. — Вот это отделение оборудуется специально для перевозки почты.

— Оно находится в начале вагона, правильно я понимаю? То есть сначала грузят почту, а потом — багаж пассажиров?

— Да, верно. Порядок таков.

— Благодарю вас. А как составляется список багажа? По мере сдачи?

— Да, по номерам квитанций.

— То есть багаж, номер которого условно «один», будет лежать вот здесь? — Я показал карандашом. — Номер два — здесь, и так далее. Верно?

— Не совсем. Некоторые люди не сразу, как только получают квитанцию, идут сдавать багаж. И номер пятый, например, могут сдать после номера десятого. Но в целом вы правы, картина примерно такая.

«Видишь! — обратился я к Захребетнику. — Почту мы отбрасываем сразу, она находилась в другой части вагона. Об этом можно вообще не думать. И исключить как минимум половину пассажиров — тех, что сдавали багаж первыми. Нас интересуют те, кто его сдал в числе последних».

«Ну-ну», — пробормотал Захребетник.

Впрочем, скепсиса в его бормотании не чувствовалось. Вскоре подошла машинистка с перепечатанными листами.

— Вот, — показала мне железнодорожная дама. — Это список пассажиров с номерами квитанций. Как видите, номера идут подряд. А это опись предметов багажа по каждой из квитанций.

— Спасибо! — от души поблагодарил я. — Приятно видеть такой образцовый порядок.

Дама польщено улыбнулась и пригласила заходить ещё.

«Возиться с этой канителью всё равно придётся долго, — заметил Захребетник, когда мы возвращались в управление. — Даже если хотя бы десять человек из списка взять. Про каждого же надо разузнать, кто да что. А уж с учётом того, что все они теперь покойники и допросить никого нельзя…»

«Ничего. Подключим Привалова с его машиной. Тогда, возможно, не только адреса этих людей, но и что-то ещё полезное удастся выудить».

«Соображаешь», — признал Захребетник.

«Да я-то соображаю. А вот мои коллеги из Госуправления — нет».

«Почему это? То, что они не доложились о результатах этой тётке с железной дороги, не означает, что у них нет результатов».

«Не означает. Но сам подумай — где лежал нефрит, видел только я. Я собрал его остатки и унёс, после меня в вагоне уже никаких следов не осталось. В Госуправлении знают, что нефрит забрали мы. Им известна моя фамилия. Но с вопросами ко мне не обращался никто — хотя, по логике, это первое, что нужно было сделать».

Захребетник обрадовался.

«Вот! А я тебе сразу сказал, что Корш неспроста затеял расследование. Ух, чую, полетят головы в этом их управлении!»

Кого из моих сотрудников привлечь для помощи, я долго не думал. Соболев и близнецы хороши для выполнения боевых задач, а возня с документами нагоняла на них скуку. Иное дело — Василиса. Когда по распоряжению Корша Колобок и Ловчинский передали нам наработки по нефриту, она погрузилась в изучение бумаг с неподдельным интересом.

— Михаил Дмитриевич! Разрешите доложить, — встретила меня Василиса, когда я вернулся в отдел. — При изучении документов по нефриту я обратила внимание на один любопытный факт!

— Охотно вас выслушаю, Василиса Петровна, — кивнул я и показал планшет, в котором лежали бумаги, полученные в управлении железных дорог. — Тем более что у меня появилась дополнительная информация по этому делу. Прошу вас пройти со мной в архив.

Василиса с готовностью вскочила с места и пошла за мной. Но далеко мы не ушли: я остановился перед одной из переговорных комнат и распахнул дверь.

— Сюда, пожалуйста.

— Сюда? — удивилась Василиса. — Но вы ведь сказали — в архив?

— В архив мы пойдём чуть позже. Мне нужно переговорить с вами с глазу на глаз. Садитесь, прошу вас.

Василиса пожала плечами и, недоумевая, присела к переговорному столу. Я плотно закрыл дверь.

— Вот что, Василиса Петровна. Как вам известно, в нашем управлении существует несколько уровней секретности, присваиваемых тому или иному документу.

— Так точно, Михаил Дмитриевич. Меня предупреждали, что существуют различные грифы, и при приёме на службу я подписывала документ о неразглашении.

— Так вот. Информация, которую я собираюсь вам передать, проходит по грифу «Совершенно секретно». Вы помните, что это означает?

— Гриф «Совершенно секретно» присваивается сведениям, разглашение которых может нанести ущерб интересам государственных ведомств или определенной отрасли экономики, — отбарабанила Василиса.

— Верно. А с кем вы можете делиться этими сведениями?

— Информация по делу с грифом «Совершенно секретно» может обсуждаться только в кругу лиц… — так же бодро начала Василиса и вдруг замолчала. — Но постойте, Михаил Дмитриевич! Ведь этот гриф означает, что полученную информацию я могу обсуждать только с вами? Я не имею права сообщать о ней даже Павлу Артемьевичу и Борису с Леонидом?

— Именно. Если я не сочту нужным привлечь их к расследованию — такого права вы не имеете. Поэтому мы сейчас здесь, а не у себя в кабинете. Скажите, могу я рассчитывать на вас?

— Разумеется, Михаил Дмитриевич!

Я кивнул.

— Не сомневался в этом, но всё же решил лишний раз напомнить. Итак, то, о чём я вам расскажу, не должно стать достоянием никого другого. Все вопросы по этому делу вы будете обсуждать со мной и только со мной. По крайней мере, до тех пор, пока я не сообщу вам, что ситуация изменилась. Это ясно?

— Ясно, Михаил Дмитриевич.

— Рад, что мы друг друга поняли. Слушайте.

Я вытащил из планшета документы. Рассказал о своём посещении управления железных дорог и о выводах, которые сделал.

— Как вы понимаете, все эти люди мертвы. — Я положил ладонь на список пассажиров. — Это существенно усложняет задачу, однако есть и хорошая новость. В архиве, как вам известно, установлена машина различий Беббиджа. Сотрудник архива Александр Иванович Привалов день за днём скармливает ей новую информацию. И сейчас, насколько я знаю, в памяти этой машины содержится информация обо всех хоть сколь-нибудь заметных гражданах России. Имеющих счета в банках, регулярно приобретающих билеты на поезда и пароходы, выезжающих за границу и прочее. Ваша задача — тщательнейшим образом проверить список пассажиров поезда. Начните с конца. Фамилий пятьдесят, полагаю, будет достаточно. Отберите тех, о ком есть информация в машине Привалова. И внимательно изучите каждого! Обращайте внимание на всё: пол, возраст, образование, род занятий, общественное положение, родственные связи. Нас интересует человек, который может быть связан с контрабандой нефрита.

— Поняла, Михаил Дмитриевич. — Василиса кивнула. — Разрешите добавить? Я не успела доложить, вы увели меня сюда.

— Слушаю.

— Поезд с нефритом шёл из Самары. Я задала себе вопрос, откуда в Самаре мог взяться нефрит? Не добывают ведь его там! Я взглянула на карту, и всё сразу стало ясно. Самара — крупный железнодорожный узел. Туда приходят поезда Оренбургского направления, а в Оренбург они идут через Казахстан из Китая. Вторая ветка, приходящая в Самару, — южного направления, из Самарканда.

— Самарканд? — Я задумался. — Сомневаюсь. Я бы скорее интересовался Оренбургом.

«Да ты чего, Миша! — влез Захребетник. — В Средней Азии сейчас такие дела творятся, что сбрасывать их со счетов никак нельзя. Про Большую игру слыхал?»

«Нет».

«А, ну да. Это название позже придумают. И, кажется, не у вас… Но неважно! Суть та, что смотреть надо не только на Оренбург. Самарканд для нас не менее интересен».

— Самарканд из расследования не исключайте, — строго сказал Захребетник Василисе. — Пассажиров с этого направления тоже обязательно надо проверить!

— Слушаюсь, господин Скуратов.

Я кивнул.

— Это всё, что я хотел вам сказать. А теперь идёмте в архив, познакомлю вас с Приваловым.

В архиве я разъяснил Привалову задачу: собрать всю информацию на каждого человека из списка, который предоставит Василиса, и далее действовать в соответствии с её распоряжениями.

Привалов с удовольствием кивнул — он любил получать задачи от нас, это было куда интереснее, чем загружать в машину бесконечные бухгалтерские документы.

— Будет сделано, Михаил Дмитриевич. Завтра с утра и приступим.

Служебная круговерть ураганом подхватила меня и волоком потащила через докладные, рапорты и аналитические записки. Задержания и боевые операции? Забудь! Отчётность и ещё раз отчётность — вот для чего меня поставили начальником отдела. Надо было брать пример с Ловчинского и просить Корша назначить меня замом, чтобы не возиться с бумагами. Но коли не сообразил, то сиди и разгребай документы. А лето, между прочим, скоро закончится! И останется только жалеть, что никуда не съездил и потратил его в душном кабинете.

«Миша, не бухти, — не выдержал Захребетник, подслушивающий мои мысли. — Во-первых, тебе рано про отпуска думать. Сначала построй карьеру, добейся положения, а потом уже и на воды катайся. Во-вторых, Елизавета тоже из Москвы никуда не уезжала, и вы с ней хоть редко, но видитесь. И в-третьих, как это ты нигде не был? А в усадьбе Зубовых кто отдыхал? А на рыбалке кто развлекался?»

— Рыбалка это не отдых, а служебная командировка, — огрызнулся я. — А у Зубовых пришлось ловить аферистку, если ты забыл.

Захребетник мысленно закатил глаза.

«До чего ты нудный, а! Занимаешься интересным делом, чины получаешь, за которые людям приходится годами впахивать как проклятым, любовь с великой княжной крутишь. И всё тебе мало! Отпуск тебе подавай? Поездок тебе не хватает по достопримечательностям? Помяни моё слово: тебя услышат и дадут чего ты хочешь. Только потом не жалуйся, что устал от разъездов и хочешь обратно».

Тут нам пришлось прервать пикировку, ставшую уже привычной. Я как раз подошёл к входу в Коллегию, и в этот момент из дверей выскочил Ловчинский, едва не сбив меня с ног.

— О, Миша! Доброе утро! Чего ты так рано? Дела всё? А меня, представляешь, дёрнули с утра пораньше из полиции. Щеглов говорит, убийство, прям жуть страшная. И вокруг следы магии, аж светится всё. Им же «регентов» закупили, слышал? Вот они и проверяют, чтобы Коллегию вызывать сразу. Мол, по вашему ведомству, только мы уже убийцу поймали, прямо на месте преступления. Забирайте, говорит, дело. Специально, чуешь? Чтобы оформление на нас свалить. А вот кукиш им! Без бумаг ничего брать не буду, так и скажу: не имею права, пока всё не задокументируете.

Ловчинский вывалил на меня эту речь скороговоркой на одном дыхании, не давая даже слова вставить.

— Слушай, у меня как раз к тебе просьба. Можешь дать ключи от вашего монстра?

— От кого?

— От броневика, — Ловчинский подмигнул мне. — Твоего водителя ещё нет, а мне только туда и обратно съездить. Арестованного забрать и сюда привезти, а то на пролётке жутко неудобно. В прошлый раз я на ней намаялся, пока привёз сюда задержанного — всю дорогу сбежать пытался.

Я хмыкнул, с удивлением глядя на него. Броневик, значит? Съездить за арестованным? Однако, быстро Ловчинский сориентировался. Нет, мы с ним в приятельских отношениях, но броневик не служебный транспорт, а куплен на мои средства и нужен для срочных выездов моего отдела на вызовы.

— По-дружески, Миш. Вот ей-ей, не просил бы, если бы не нужда. Твоих всё равно ещё нет, а там дел на полчаса всего.

Судя по лицу Ловчинского, дело было вовсе не в нужде, а он просто нашёл повод покататься на броневичке. А тут такой удобный случай, что я пришёл в управление пораньше и попался ему навстречу.

— Ты управлять-то машиной умеешь?

— А как же. Мне Маша пару уроков дала, я с ней три вёрсты проехал. — Под моим взглядом он слегка стушевался и добавил: — За городом.

Вытащив из кармана часы, я отщёлкнул крышку и взглянул на циферблат.

— Сам тебя отвезу. — Я улыбнулся. — Полчаса у меня есть!

— Спасибо, Миш! Прямо выручил, — уже на ходу бросил он, торопливо направившись к гаражу.

Однозначно, я был прав в своей догадке. Глядя, как Ловчинский со счастливым видом устраивается на сиденье, сомнений у меня не осталось — он просто хотел покататься.

«Наш человек! — Захребетник мысленно потёр руки. — Будут ему покатушки. Ну-ка, Миша, дай мне».

Он перехватил управление, взялся за руль и устроил заезд по улицам утренней столицы как по гоночному треку.

— Потрясающе! — Ловчинский оценил скорость по достоинству. — До чего здорово! Надо будет потрясти Колобка, чтобы нам в отдел такой броневичок купили. А то что мы как бедные родственники на старых пролётках ездим.

Впрочем, кататься нам пришлось недолго. Мы подъехали к Хитровке, свернули в переулок и остановились возле полицейского оцепления. Городовые смотрели на наш броневичок с уважением и плохо скрываемой завистью. А к нам тут же подбежал Зотов.

— Доброе утро, Владимир Сергеевич. О, и вы здесь, Михаил Дмитриевич! Рад видеть.

— Показывай, — махнул рукой Ловчинский, — что у вас тут.

— Идёмте, — Зотов вздохнул. — Но зрелище не для слабонервных.

Он провёл нас в узкий тупик между двух глухих стен без единого окна. Под ногами чавкал слой мусора, а в воздухе ощутимо пованивало. Но это было пустяком по сравнению с тем, что лежало в глубине тупика.

— Незамужняя девица Мария Свонкина, — глухим голосом пояснил Зотов, стараясь не смотреть на труп. — Из мещан, в столицу приехала несколько месяцев назад.

Я почувствовал, как Захребетник пристально смотрит моими глазами. А мне хотелось отвернуться и не видеть растерзанного тела. Его словно пожевало неизвестное чудовище и выплюнуло, сочтя не слишком вкусным. А вокруг мёртвой девушки было разлито облачко остаточной магии, вперемежку с «юшкой».

Брезгливо приподняв полы мундира, чтобы не испачкать в грязи, Ловчинский присел на корточки возле тела. Внимательно осмотрел мёртвую девушку, а затем нацепил «регента».

— Экспертов вызвали? — бросил он полицейским.

— Зачем? — Зотов пожал плечами. — Убийца арестован прямо на месте преступления, не вижу особого смысла.

— Нет уж, любезный, никаких отступлений от процедуры. — Ловчинский поднялся и строго посмотрел на сыскного. — Извольте сделать всё по инструкции: эксперты, протокол осмотра, фотографические снимки. Магическое убийство — это вам не пьяная поножовщина в кабаке.

«Ишь ты, — одобрительно хмыкнул Захребетник. — А у Володи-то прорезались начальственные нотки. Растёт, однако».

«Ты лучше на магию посмотри. Можешь что-то по ней определить?»

«Сложно сказать, Миш. Эманации слабые, следов Глаголов не видно, так, муть одна».

Ловчинский дождался кивка Зотова и продолжил:

— Показывайте, кого вы там арестовали.

Мы вышли из тупика, и Зотов провёл нас через оцепление к полицейской пролётке, стоящей поперёк переулка. Вокруг которой топтались двое городовых с таким видом, будто сторожили опасного беглого каторжника.

Арестованный сидел на земле, привалившись спиной к колесу. Парень, черноволосый, скуластый, в простой рубахе, порванной на плече. Руки, закованные в наручники, перепачканы бурыми разводами крови. Взгляд у него был нехороший — затравленный и сумасшедший разом. Будто у зверя, загнанного в угол: то ли он сейчас упадёт на землю и будет скулить, вымаливая пощаду, то ли бросится в безумной попытке вырваться.

— Яков Чернов, — доложил Зотов, сверившись с записной книжкой. — Двадцать лет, из крестьян Томской губернии. В Москве недавно, документы в порядке. Задержан на месте преступления: сидел над телом и выл так, что за версту слышно было. Дворник его увидал и свистнул городового.

— Я не убивал Марию! — парень вскинув голову. — Не убивал! Я её с детства знаю!

— Все вы не убивали, — устало отозвался Зотов. — А кровь на руках откуда?

— Поднять её хотел! Думал, живая ещё.

«Миша, — вдруг вылез Захребетник. — А ну, сделай пару шагов назад. Только медленно».

«Что такое?»

«У парня сейчас нервы лопнут. А нервы у него, чую, нечеловеческие».

— Везите его в допросную, — скомандовал Зотов и кивнул городовому. — Там показания с него снимем.

Полицейский шагнул к арестованному и взял его за плечо. От прикосновения парень вздрогнул, и в нём будто сорвалась взведённая до предела пружина.

Он задрал голову и завыл. Тоскливо и надрывно, так что у меня по спине побежали ледяные мурашки. И тут же со звоном лопнули наручники на его руках, рубаха расползлась по швам, а черты лица потекли, вытягиваясь в звериную морду. Тело выгнулось, покрываясь бурой шерстью, и через мгновение на месте парня стоял волк. Поджарый, с чёрной полосой по хребту и загнутым колечком хвостом.

Городовые шарахнулись в стороны, а один поскользнулся и рухнул навзничь в лужу.

— Мать честная!

Зотов дёрнулся и суетно попытался вытащить револьвер из кобуры на поясе. А Ловчинский отскочил на пару шагов назад и полез во внутренний карман за малахириумом.

Только Захребетник среагировал мгновенно. Перехватил управление, вскинул руки и шибанул по оборотню сгустком силы.

Шмяк!

Волка отбросило в сторону и приложило боком о стену дома.

— Стоять! — Зотов всё дёргал и дёргал револьвер, зацепившийся за кобуру.

Оборотень, рухнувший на мостовую, вскочил и стремглав кинулся прочь.

Бац!

С руки Ловчинского сорвалась ослепительная молния. Мимо! Только меня на мгновение ослепило, а оборотень так и мчался прочь, высекая когтями искры из каменной мостовой.

— Живьём брать! — заорал Захребетник и кинулся за волком.

Бух! Бух!

Зотов всё же справился с револьвером и дважды успел нажать на спусковой крючок. Но выстрелы ушли в молоко, а оборотень даже не обернулся. С заносом вошёл в поворот и юркнул в подворотню.

— За ним! — Ловчинский бросился следом, подняв руку для следующего «выстрела».

А следом побежал и Зотов с городовыми.

Захребетник же развернулся и длинными прыжками помчался в другую сторону.

«Куда⁈ Они же его не догонят!»

«Вот именно, Миша, вот именно. Взрослые мужчины, даже в лучшей форме, ни за что не загонят молодого волка, а уж оборотня тем более. Да и мне бегать за ним не хочется. Так что будем перехватывать».

Где-то позади грохнули выстрелы и громко пшикнуло магией. Не обращая на этот шум внимания, Захребетник нырнул за угол, обежал дом и выскочил в переулок. Куда через секунду из узкого прохода выбежал и оборотень.

— Замри! — гаркнул Захребетник. — А то тебе не жить!

Оборотень тявкнул, скорее жалобно, чем угрожающе, и рванул прочь. Но просто так уйти от Захребетника ещё никому не удавалось.

Фух!

Облако синеватого тумана сорвалось с его ладони, настигло волка и окутало его лапы. Оборотня развернуло, будто он поскользнулся. Когти зашкрябали по камням, но без толку — волк опрокинулся набок и проехал ещё десяток шагов, словно по льду. А следом уже летела магическая «клеть», через секунду накрывшая его колпаком. Взвизгивая, оборотень вскочил и заметался внутри ловушки, но было уже поздно.

— Обращайся. — Захребетник встал перед «клетью», разглядывая добычу. — Или тебя придётся везти с завязанной пастью.

Оборотень ответил тоскливым взглядом, бессильно тявкнул и начал возвращаться в человеческий образ. Когда в переулок вбежал Ловчинский с Зотовым и городовыми, на мостовой уже сидел голый всхлипывающий парень. Он старался не поднимать взгляда и не смотреть на меня.

Надо отдать должное полицейским: действовали они быстро и профессионально. Скрутили парнишку, заломив ему руки за спину, и защёлкнули на запястьях специальные наручники, выданные Ловчинским.

— Миша, — тихо спросил он меня, глядя, как пакуют нашего клиента, — это же то, что я думаю? Ликантроп?

— Да нет, Володя, это волколак, — усмехнулся я. — Оборотень отечественного, так сказать, разлива.

Ловчинский цокнул языком, покачал головой и приказал городовым:

— Дайте ему чем прикрыться. Не хватало ещё, чтобы газетчики растрезвонили, что мы людей голяком арестовываем.

— И грузите в броневик, — скомандовал я и обернулся к Зотову. — Голубчик, дай в сопровождение нам пару человек, а то вдвоём его несподручно везти будет.

— Хоть всех берите, — нервно усмехнулся он. — Главное, меня не просите — этот оборотень мне теперь в кошмарах сниться будет. И откуда такая пакость взялась на нашу голову?

«Щенок ещё, — задумчиво протянул Захребетник. — Как-то не тянет он на убийцу, Миша. Перекинулся с перепугу, драться не стал, сразу в бега кинулся. И уж тем более не мог он магией вокруг трупа наследить. Не сходится у меня арифметика».

«Разберёмся. Вот посадим его в нашу допросную и разберёмся».

До управления мы добрались без приключений. Оборотень сидел на заднем сиденье броневика, зажатый с двух сторон дюжими городовыми, и больше не пытался перекинуться. Только вздрагивал временами и не поднимал голову. Ловчинский, сидевший напротив парнишки, всю дорогу смотрел на него убийственным взглядом и молча перекатывал в ладони кубик малахириума.

После достопамятного пожара в управлении отремонтировали не только сгоревшие этажи, но и привели в порядок подвал. Обновили зал машины Бэббиджа, сделали новые лаборатории для отдела экспертизы и перестроили блок временного содержания. Стены камер, решётки и запоры Корш зачаровал лично, никому не доверив такую важную работу. По слухам, он потратил почти три фунта малахириума, чуть не доведя до инфаркта Кондратия Степановича. Зато теперь внутри камер использовать магию было почти невозможно, и ни один колдун не смог бы оттуда выбраться. Вот там мы и заперли Чернова, выдав ему полосатую арестантскую робу.

Ловчинский убежал оформлять документы, а я серьёзно задумался, стоит ли мне влезать в это дело. Цаплин, явившийся на шум, долго рассматривал оборотня через «регента» и качал головой.

— Молодой, — сказал он наконец. — Очень молодой. И перепуганный до полусмерти. Михаил Дмитриевич, вы уверены, что он убийца?

— Я ни в чём не уверен, Игорь Владимирович. Но на месте преступления был он, и магии вокруг — хоть отбавляй. Будем разбираться. У вас же в лаборатории телефон есть? Разрешите воспользоваться на минуточку.

— Конечно, Миша, можете из моего кабинета позвонить.

Я зашёл к Цаплину и первым делом позвонил в кабинет Корша. Иван Карлович выслушал доклад по оборотню и мои соображения по этому делу, минуту подумал и одобрил предложение:

— Пожалуй, ты прав, Михаил, участие нашего знакомого будет очень кстати. Если получится, постарайся спихнуть арестованного и дело на него — Коллегии сейчас только этой ерунды не хватает.

Он положил трубку, и я принялся звонить в Тайный приказ. Минут через пять мне удалось вызвать к телефону Кинокефальского.

— Андрей Христофорович? Скуратов беспокоит.

Он недовольно буркнул в трубку, что сейчас занят и не может уделить мне время.

— Я хотел вас уведомить: у нас в камере временного содержания сидит ваш, как бы это сказать, соотечественник.

В телефоне даже треск прекратился, и меня окатило глухим молчанием.

— Он задержан по подозрению в убийстве. И мне кажется, ваше присутствие здесь было бы нелишним.

— Ничего не предпринимайте без меня, — хрипло каркнул Кинокефальский. — Я немедленно выезжаю.

И бросил трубку. Я усмехнулся и пошёл к Игорю Владимировичу пить чай.

Кинокефальский прибыл через сорок минут. Я как раз успел выпить чаю с Цаплиным и подняться в наш кабинет. Подполковник влетел туда, на ходу стягивая перчатки, и с порога заявил:

— Быть этого не может, Михаил Дмитриевич! Наши все на учёте и строго соблюдают правила. Каждый волколак в Москве мне известен поимённо, и ни один…

— Ещё раз здравствуйте, Андрей Христофорович. Идёмте, сейчас сами всё увидите.

Под его раздражённое сопение мы спустились на лифте в подвал, и я провёл его в блок временного содержания. Стоило подполковнику увидеть арестованного, как с его лица разом сошло казённое выражение, и он и замер перед камерой, комкая в руках перчатки.

— Яшка, — выдохнул он.

Парень поднял взгляд, увидел Кинокефальского и тут же вскочил. На его лице по очереди промелькнули страх, стыд и надежда.

— Дядя Андрей, я не убивал! — он подлетел к решётке и вцепился в стальные прутья. — Христом богом клянусь, не убивал я Машу!

— Тихо, Яков, я разберусь.

Кинокефальский обернулся ко мне, и я заметил у него на лице лёгкую растерянность.

— Михаил Дмитриевич, это мой родственник, троюродный племянник из томской родни. — Он бросил короткий взгляд на парня. — Не возражаете, если я побеседую с ним наедине? Хочу услышать сначала его версию произошедшего.

Я кивнул и вышел, оставив их вдвоём. Да пожалуйста, пусть разговаривают сколько хотят. В идеале, хорошо бы спихнуть ему дело и пусть с убийством разбирается Тайный приказ. Во-первых, парнишка, скорее всего, невиновен, слишком уж не вяжутся обстоятельства убийства. Во-вторых, у Корша есть политические причины сделать Тайный приказ и лично Кинокефальского нам должными.

«Это мелочи, Миша, — вздохнул Захребетник. — Гораздо важнее не сделать врагами общины волколаков. Мои предчувствия говорят, что в грядущем они могут сыграть важную роль. Так что я не отдавал бы дело, а сам отыскал настоящего убийцу».

Обсудить эту тему я не успел. Кинокефальский вышел из блока временного содержания и решительным шагом направился ко мне.

— Михаил Дмитриевич, мне необходимо переговорить с Иваном Карловичем. И желательно в вашем присутствии.

Я кивнул, и мы поднялись в приёмную Корша. Нам пришлось подождать, пока у него закончится совещание, и всё это время подполковник нервно вышагивал из угла в угол. Наконец Корш освободился и вызвал нас в кабинет. Кинокефальский расшаркался, будто на аудиенции у государя, и попросил назначить меня расследовать дело об убийстве. Честно говоря, мы с Коршем слегка обалдели от такого поворота.

— Почему вы просто не заберёте дело в Тайный приказ?

Подполковник вздохнул.

— Увы, но это было бы крайне нежелательно. Я уверен в невиновности Якова, но не могу допустить, чтобы на репутацию приказа легла тень. Даже слухи, что я использую служебное положение, дабы вытащить родственника, непозволительны. А в Михаиле Дмитриевиче я полностью уверен, он человек чести и установит настоящего убийцу. Тем более что это расследование ещё и политически важно.

— Политически? — Корш удивлённо поднял бровь.

— Так точно, ваше превосходительство. За последние годы государь сделал многое, дабы интегрировать сибирские общины волколаков в общество. Дело двигалось с трудом, и было положено много усилий, дабы стереть старую вражду. Боюсь, в случае осуждения Якова за убийство некоторые силы воспользуются этим для раскачивания ситуации. А зная своих соплеменников, — Кинокефальский горько усмехнулся, — может дойти и до бунта.

Корш забарабанил пальцами по столу. Бросил взгляд на меня и кивнул.

— Расследование будет вести Владимир Сергеевич Ловчинский, как заместитель начальника следственного отдела, — сказал он наконец. — А Михаил Дмитриевич окажет ему помощь в связи со сложностью дела.

— Благодарю, ваше превосходительство. — Кинокефальский поклонился. — Будьте уверены, я не забуду вашего расположения.

«Ну вот, — довольно осклабился Захребетник, когда мы проводили подполковника. — А ты ныл, что тебя отчётность замучила. Получи и распишись: загадочное убийство. Теперь тебе точно скучно не будет!»

О том, что судьбой арестованного Якова Чернова интересуется Тайный приказ, сообщать Ловчинскому я, в соответствии с распоряжением Корша, не стал. Просто сказал, что Иван Карлович просит уделить этому расследованию особое внимание, всё-таки не каждый день у нас прямо на улицах волколаки перекидываются. В связи с чем начальник попросил подключиться меня.

Ловчинский обрадовался.

— Что, Миша, — ухмыльнулся он. — Давненько мы не работали вместе?

— Да не говори, — покачал головой я. — В последнее время всё, что успеваем, — поздороваться на бегу. Расскажи хоть, как дела у тебя? Как Мария?

— О, вот уж у кого жизнь ключом бьёт, — рассмеялся Ловчинский. — Да так, что и по мне прилетает. Она роман писать затеяла, представляешь?

— Да что ты говоришь! И о чём же?

Ловчинский поморщился.

— Да муть какая-то. Что-то там про бедную учительницу. Как она, сиротка, росла сперва у родственников, потом в пансионе, и все её обижали. А потом устроилась на службу к какому-то боярину. И в усадьбе этого боярина черт-те что творится. То вопли по ночам, то двери хлопают, то служанка подозрительная туда-сюда шастает. Оно бы ничего, сочиняй да сочиняй, коли охота. Но ты понимаешь — привычку завела меня заставлять слушать то, что написала! А меня, хоть убей, больше чем на десять минут не хватает, засыпать начинаю. Она, конечно, обижается. Вот у Колобка пару уроков думаю взять. Он умеет дрыхнуть незаметно и храпеть неслышно…

Болтая, мы спускались из своего кабинета в подвал. Володя наконец закончил возню с документами по передаче дела Якова Чернова из полиции нам.

Чернов, взъерошенный и угрюмый, был похож на кого угодно, только не на опасного преступника. Он сидел на узкой кровати, прислонившись к стене и подтянув колени к подбородку. Смотрел в одну точку перед собой и мыслями был где-то далеко.

— Тук-тук, — негромко окликнул Ловчинский.

Мы с ним подошли к решётке, отгораживающей камеру. Чернов на кровати вздрогнул и обернулся.

— Куда меня? — глядя на нас, горько спросил он. — На каторгу? Или?.. — Он обвёл пальцем шею, изображая верёвку.

— Не дождёшься, — буркнул Ловчинский. — Ишь, разбежался!

Он, гремя ключами, отпер дверь. Вошёл и сел на единственный табурет. Я прислонился к стене позади него.

— Экий ты, Чернов, скорый! — продолжил Володя. — К твоему сведению, на каторгу, а тем более на виселицу, за здорово живёшь не отправляют. Сначала следствие должно пройти, потом суд.

— Да чего меня судить? — скривился Чернов. — Зачем время тратить? Я — оборотень, волколак! Когда переметнусь, себя не контролирую. Ну и, стало быть, это я… Машу.

Голос у него дрогнул. Парень закрыл лицо руками.

— Повесьте меня, и всё! — сдавленно прохрипел он. — Зачем сюда посадили, чего жилы тянете⁈

— А ну, прекрати истерику, — холодно сказал я. — Ты что, не услышал Владимира Сергеевича? Ты здесь сидишь потому, что идёт следствие. Его цель — отыскать преступника. Ты не обвиняемый, ты — подозреваемый! А для того чтобы снять с тебя подозрения, нам нужно во всём разобраться.

Чернов недоверчиво посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Ловчинского.

— А вы не врёте? Правда хотите разобраться?

Ловчинский вздохнул.

— Вот что, братец мой. Если ты думаешь, что у нас с Михаилом Дмитриевичем других дел нет, кроме как глупых мальчишек уговаривать, глубоко заблуждаешься. Один раз я тебе скажу, больше говорить не буду. Да, правда! И чем точнее ты сейчас ответишь на наши вопросы, чем подробнее всё расскажешь, тем лучше. Уяснил?

Чернов шмыгнул носом, отёр проступившие слёзы и кивнул.

— Поехали, — начал Ловчинский. — Ты был знаком с убитой, верно?

— Да. — Чернов опустил голову. — Мы на заимке жили, у отца моего лесопилка там. Мы — это наша семья, — пояснил он. — А Маша — в селе, где обычные люди. Вы не подумайте, мы не какие-то там! Мы с людьми дружно живём. В село в лавку ходим, в церковь. Дети — в школу, чтобы читать-считать учиться. А люди к нам на лесопилку приезжают, у отца хороший лес. С Машей мы дружили, ещё когда малые были. Потом, как подросли, я за ней ухаживать пытался, но Машка нос высоко задирала. Не потому, что я такой, просто она к себе парней вообще не подпускала. Говорила, что наша глушь — не для неё; её, мол, столица ждёт. Семья у них большая, но папаша помер три года назад. А мать, как Машка в Москву сбежала, перекрестилась — одним ртом меньше. А если в Москве хорошо устроится, то, глядишь, и помогать будет. Когда она сбежала, я хотел следом ехать, да батя не отпустил.

— Когда уехала Мария? — спросил я.

— Давненько уж. Ещё зимой, после Рождества. А я только весной выбраться сумел, Маша к тому времени уже два письма матери прислала. Писала, что нашла хорошее место в прачечной, на гладильной машине. Посылка от неё пришла: мамке платок, меньшим братьям-сёстрам пряники. А я на конверте обратный адрес подглядел, откуда писано. И когда в Москву приехал, знал, где её искать.

— То есть отпустил тебя батя? — уточнил Ловчинский.

— Не, — Чернов вздохнул. — Он у меня строгий, не уломаешь. Я тайком сбежал. Он поначалу на меня в письмах ух ругался! После-то уж, как понял, что всё равно не вернусь, перестал.

— Где ты работаешь?

— На бойне у купца Саврасова. Приказчик на меня не нарадуется. — Чернов невесело усмехнулся. — Силы много, туши разделывать могу хоть с закрытыми глазами. И мне хорошо, обрезками всегда сыт.

— Хозяин знает, кто ты?

Чернов набычился.

— Шутить изволите, ваше благородие? Конечно, нет. Я здесь с весны живу, понял уж, что Москва — не наше село. Там-то люди к нашему брату привычные. А здесь чуть что — давай городового звать.

— Действительно, — фыркнул Ловчинский. — Подумаешь, большое дело — перекинувшийся волколак! А живёшь ты где?

— Там, — Чернов неопределённо махнул рукой. — Неподалёку от Маши. Я как в Москву приехал, первым делом её отыскал.

— Вы встречались? — спросил я.

Чернов понуро вздохнул.

— Не… То есть я-то к ней ходил. Цветы дарил, подарки на праздники. То так, то сяк её уговорить пытался со мной гулять. А она — ни в какую! Отстань, говорит, не для того я в Москву сбегала, чтобы за своего деревенского замуж выходить.

— Но тем не менее надежды ты не терял, — сказал Ловчинский.

Чернов шмыгнул носом.

— Ну да. Думал, рано или поздно должна у неё эта дурь пройти. И вчера вот тоже… С цветами к ней шёл.

— С цветами? — удивился я. — Я думал, вас раздражают запахи.

Чернов покачал головой.

— Не все. Которые не сильные — ромашки там, колокольчики, — ничего.

— Ясно. Во сколько ты пришёл к Марии?

— Рано утром. Хотел застать до того, как на работу уйдёт. И в воскресенье позвать на Девичку на каруселях кататься. Пришёл, а хозяйка говорит: нету её. Дома сегодня не ночевала. Как ушла, говорит, вчера, так и не приходила. Я спрашиваю — где ж пропала-то, а хозяйка говорит: моё какое дело, я за жильцами не слежу. Ступай, говорит, покуда городового не позвала, ходют тут всякие! Ну и вытолкала меня. Я ушёл. Думаю, пойду той дорогой, которой Маша на работу ходит, вдруг столкнёмся.

— Она так и работала в прачечной? — спросил я.

— Ага. Нравилось ей место, платили хорошо. И вот я, значит, шёл и вдруг запах почувствовал.

— Что за запах? — быстро спросил я.

— Её. — Чернов опустил голову. — Маши… Ни с кем бы не спутал. Думаю — где-то рядом она! Бросился в переулок, за угол свернул. А там… — Он отвернулся. Справившись с собой, глухо проговорил: — Вы ж поймите! Я ведь, когда к ней кинулся, ещё не знал ничего! Думал, она жива. Схватил Машу, разглядывать начал, дыхание слушать. А когда понял, что всё, не помочь уже — завыл. На мой крик люди и прибежали. Видят — я на земле сижу, а на коленях у меня мёртвая девушка. Ну и давай орать: «Убил, убил!» Городового позвали… А дальше вы знаете.

— Знаем, — подтвердил Ловчинский. — Но скажи мне сам: как можно было тебя не арестовать? Если ты сидишь над растерзанным телом, с руками по локоть в крови?

— Не был я по локоть в крови, — огрызнулся Чернов.

— Как это — «не был»? — удивился я. — Мы тебя своими глазами видели! И ты ведь сам говоришь, что схватил убитую?

— Ну, схватил! Но крови там почти не было, я самую малость запачкался. Тогда внимания не обратил, а сейчас, как вы сказали, вспомнил.

Мы с Ловчинским переглянулись.

— А мы ведь место преступления толком не осматривали, — негромко заметил я. — И убитую тоже. Когда этот дурень перекинулся, не до того стало.

— Угу, — кивнул Ловчинский. — Сейчас займёмся. Всё отработаем, как по циркуляру положено. А ты вот что, Чернов! Коли говоришь, что грамотный, сейчас тебе принесут карандаш с бумагой. И давай-ка: пиши во всех подробностях то, что нам рассказал. Если ещё какие детали вспомнишь, тоже пиши. Торопиться тебе некуда, излагай чётко и последовательно. Понял?

— Понял. Вы найдёте того, кто убил Машу? — Чернов мягко, по-звериному спрыгнул с кровати на ноги и подошёл к нам. — Я бы сам отыскал, да меня здесь держат!

Я вздохнул.

— Ну чего ты несёшь? Как бы ты его отыскал? Даже с твоим нюхом, даже по свежему следу — в таком огромном городе это нереально.

— Искать — наша работа, — добавил Ловчинский. — Найдём! И не таких находили.

Первым мы посетили паталогоанатома.

— Что скажешь, Самуил Рудольфович? — спросил Ловчинский крошечного сухонького старичка в огромных очках.

Тело убитой, накрытое простынёй, лежало на металлическом столе. Старичок сидел за письменным столом у окна и заполнял бумаги.

— Скажу, Володечка, что случай весьма любопытный.

Самуил Рудольфович оторвался от своего занятия. Он положил ручку на подставку, поправил очки и посмотрел на нас.

— Тело почти обескровлено, но выглядит на удивление опрятно. Кожа девушки чистая, почти без следов крови. Раны, нанесённые жертве, безусловно, несовместимы с жизнью, и убийца пытался убедить нас, что умерла она из-за них. Однако если бы девушку действительно растерзали, картина была бы иной, уж поверьте моему опыту.

Мы с Ловчинским переглянулись.

— Убийца знал, что за жертвой ухаживает волколак, и попытался свалить убийство на него? — сказал я.

Ловчинский пожал плечами.

— Может быть и так.

— Кроме того, — продолжил Самуил Рудольфович, — в теле присутствуют остаточные признаки магии.

— Вы, наверное, хотели сказать «на теле»? — поправил я.

— Я, Михаил Дмитриевич, всегда говорю только то, что хочу сказать, — обиделся старик. — Неточности формулировок не допускаю. Нет, именно внутри тела! Если вы приглядитесь как следует, увидите сами. Следы пока не исчезли, время у вас есть.

Мы с Ловчинским вооружились «регентами».

— Что за ерунда? — обескуражено пробормотал Ловчинский.

Я испытал схожие чувства. Сквозь «регента» видел, что тело девушки едва заметно светится. Но…

— Да, и впрямь очень странно! Если бы Свонкина владела магией и использовала её незадолго до смерти, свечение выглядело бы иначе. Оно было бы сосредоточено на руках, а не разлито по всему телу — это во-первых.

— А во-вторых, здесь какая-то неочевидная магия, — проворчал Ловчинский.

Это я тоже заметил. Спросил у Захребетника:

«А ты чего молчишь?»

«Фу, — брезгливо прокомментировал он. — Ну и дрянь!»

«О чём ты?»

«О магии, которой её пропитали. Редкостная пакость, аж с души воротит».

«Пропитали? — переспросил я. — Как это?»

«Да откуда я знаю как? Может, кормили. Может, в ванне замачивали. Фантазии вашему брату не занимать».

«А зачем это делали?»

«Понятия не имею. Я не человек».

Захребетник обиженно замолчал.

— Что, Володечка, удивил я вас? — спросил патологоанатом.

— Удивили, — признал Ловчинский. — А схожих случаев вы не припомните? У вас же большой опыт!

— Увы, — Самуил Рудольфович развёл руками. — Ничего похожего встречать не доводилось.

— Жаль. Ну что ж, спасибо и на том. Отчёта от вас ждём, как обычно. А если заметите что-то ещё…

— Непременно сообщу. Хотя вряд ли, конечно. Если я не буду знать, что искать. — Самуил Рудольфович посмотрел на нас так, будто пытался на что-то намекнуть. — Вот если бы мне было позволено… Хотя бы в исключительных случаях…

— Нет, и не думайте, — отрезал Ловчинский. — Самуил Рудольфович, ну сколько можно! Сколько уж вы прошений писали, и каждый раз вам отказывают. А я в таких делах вообще ничего не решаю, моё дело маленькое.

— Так-таки и маленькое? — Самуил Рудольфович хитро прищурился и посмотрел на меня. — А быть может, Михаил Дмитриевич за меня замолвит словечко? Он начальник боевого отдела, многократно отличавшийся при исполнении служебного долга. Господин Корш должен прислушаться. А, Михаил Дмитриевич?

Я пожал плечами.

— Не понимаю, простите. О чём речь?

— Идём, Миша! — решительно оборвал беседу Ловчинский.

Он взял меня за рукав и потащил к выходу.

— Подумайте над моим предложением, Михаил Дмитриевич! — высунувшись из кабинета в коридор, прокричал нам вслед Самуил Рудольфович. — Вы не пожалеете, уверяю вас!

— Чего он от нас хочет? — недоуменно спросил я Ловчинского, когда мы поднимались по лестнице.

— Да ну его, — буркнул Володя. — Он не только от нас, ко всем лезет. Пытается выбить из начальства согласие на оживление мертвецов.

— Чего⁈ — изумился я.

— Чего, чего… Рудольфыч — танатолог, — проворчал Ловчинский. — Сам себя так называет, мы уж даже слово выучили. Он бывший университетский профессор, медицину преподавал. Куча научных статей у него, книги писал, эксперименты ставил. И однажды до того доэкспериментировался, что научился покойников поднимать. Ненадолго вроде, но всё же. Ну и, понятное дело, кто-то бдительный донос накатал. Это давно было, я тогда ещё в Коллегию не пришёл, мне Цаплин рассказывал. Он это дело и расследовал. Выяснил, что Рудольфыч работал без жертвоприношений и прочей дряни, корыстных целей не имел — чисто научный интерес. В общем, от каторги профессора отбил, условно ему дали. Но с университетской кафедры попёрли, конечно. И Цаплин уговорил Афанасия Архиповича, чтобы Рудольфыча к нам взять. С тех пор работает, нареканий нет. Даже магичить ему разрешили, хоть и с ограничениями. А он, вишь, не угомонится никак. Всё рассказать пытается, как бы мы тут все хорошо зажили, кабы ему позволили покойников поднимать. Какая, мол, польза была бы в нелёгком дознавательском деле! Каждый месяц начальству прошения подаёт.

— Н-да, — только и сказал я.

«Ну вот, Миша, — загоготал Захребетник. — А ты Овечкина на службу брать не хотел! Цаплин, вон, некроманта — и того к делу пристроил. У нас ничего не пропадает!»

— А вот тебе и ещё одно подтверждение, что мальчишка сказал правду, — проговорил я, когда мы прибыли на место преступления.

Здесь ничего не изменилось. Та же грязь, те же обшарпанные стены и слежавшийся мусор. У дальней стены что-то белело. Подойдя ближе, я увидел затоптанные в землю ромашки.

Сердце кольнуло. Я стиснул зубы. Постарался отогнать от себя воспоминание о том, с каким отчаянием бросился к нам Чернов. Эмоции сейчас — лишнее. Сейчас надо сосредоточиться на деле.

— Крови действительно почти нет. Патологоанатом прав: при тех ранах, которые нанесли девушке, её должно быть гораздо больше.

Ловчинский приподнял брови:

— Хочешь сказать, что её убили не здесь?

— Вероятнее всего. Хотел бы я знать, что за нечисть к этому руку приложила!

Ловчинский покачал головой.

— Не спеши судить, Миша. Велика вероятность, что первое решение было верным, и эта нечисть сейчас сидит у нас в подвале.

— То есть ты Чернову не поверил? Ты думаешь, он врёт?

Ловчинский вздохнул.

— Ох, Миша… Пойми: как бы ни был Чернов похож на нас с тобой, он всё же не человек. Он оборотень. А что происходит с оборотнями, когда перекидываются, — на этот вопрос самые лучшие из них, самые зрелые и здравомыслящие ответить не могут. Просто потому, что не помнят, они в этот момент в другое существо превращаются. А Чернов — пацан зелёный. Он может самым искренним образом верить в то, что говорит правду. А на деле — отшила его девка, он взбесился, перекинулся и её разорвал. Когда пришёл в себя, увидел, что над телом сидит. В башке с горя щёлкнуло, и он просто забыл, что перекидывался. Вот тебе и вся история. Старая как мир, ничего нового.

Я покачал головой:

— Не сходится. Если бы Чернов Свонкину разорвал, в крови тут было бы всё. Земля, стены, сам оборотень, в конце концов! А у него только руки запачканы были, и то несильно. И здесь крови почти нет.

— Ну вот это главная загвоздка, согласен, — буркнул Ловчинский. — И зацепиться не за что. Магические следы убийцы, получается — только те, что на теле Свонкиной. Здесь если и было что-то, сейчас уже ничего не осталось.

— Значит, зацепки искать надо не здесь, — подвёл итог я. — Давай начнём с мотива. Почему убили Свонкину? Твою версию — убил Чернов на почве ревности — пока отложим. Грабёж тоже исключается, брать у неё нечего. Остаётся кто-то, преследовавший цели, для нас пока не очевидные. Но я думаю, что убийца девушку знал.

Ловчинский кивнул.

— Согласен. Идём опрашивать домашних. Глядишь, прояснится что-то.

Место, где проживала покойная Мария Свонкина, представляло собой дешёвый доходный дом. Полы в доме скрипели, окна не мыли, кажется, ни разу со дня постройки, электрического освещения не было, пахло нищетой и затхлостью. Я подумал, что зимой тут, должно быть, ещё и холодно.

— Девица была с виду вроде приличная, — бухтела хозяйка дома, карабкаясь с нами по грязной лестнице на второй этаж, где снимала комнату Мария Свонкина. — Вина не пила, мужиков не водила, оплату если и задерживала, то ненадолго. Хотя, с другой стороны, кто их, нынешних, разберёт? Кавалер ейный, который её убил, тоже с виду парень как парень. День-деньской тут рядом с домом ошивался, я бы и не подумала никогда! А он, вишь, чудовищем оказался. В клочья её порвал.

— Это пока всего лишь предположение, — сухо сказал я. — Убийства никто не видел, вина Чернова не доказана.

Хозяйка всплеснула руками.

— Да чего же доказывать? И так всё ясно. Приревновал да убил.

— Приревновал? — быстро спросил Ловчинский. — К кому?

Мы вошли в комнату. Н-да. Дом Дюдюкиной в Туле по сравнению с этими апартаментами — царский дворец. Всё, что влезло в тесную комнатушку, — кровать, сундук для одежды, колченогий стул да табурет с тазиком для умывания.

На окошке висела кисейная занавеска. Стены украшали картинки, вырезанные из журналов. Мария Свонкина всеми силами пыталась создать в своём убогом жилище подобие уюта.

— Да вроде был у неё какой-то. — Хозяйка грузно плюхнулась на кровать и наблюдала оттуда, как мы осматриваем комнату. — В последние дни она радостная ходила. И мне сказала: ищите, мол, Ненила Спиридоновна, нового жильца. Я, мол, до конца месяца отсюда съеду.

— И что же вы? Начали искать? — спросил я.

Хозяйка махнула рукой.

— Да вот ещё. Я чай не девка, чтобы в сказки верить. Рассказать вам, сколько их тут таких побывало — которым кавалеры обещали золотые горы и луну с неба в придачу?

— А что это за кавалер-то был? Вы его видели?

— Нет, — досадливо сказала хозяйка. — Не видала. Она говорила, что богатый и чуть ли не с титулом, сюда ему ходить невместно.

— Ясно, — буркнул Ловчинский.

Осмотр комнаты ничего не дал. Соседи Свонкиной, опрошенные нами, о её загадочном кавалере, как и квартирная хозяйка — слышать слышали, но видеть ни разу не видели.

— Значит, он специально тут не мелькал, — сказал я. — Если бы мелькал, о его существовании знали бы не только домашние, но и Чернов. И уж этот нам про соперника непременно рассказал бы.

— А может, этот так называемый кавалер потому здесь не мелькал, что он плод воображения Свонкиной, — проворчал Ловчинский. — Молодые дурочки любят себе богатых женихов выдумывать. И чтобы непременно с титулом.

Я вздохнул.

— Ладно. Идём в прачечную, где она работала. Может, там что-то узнаем.

Но в прачечной нас ждал сюрприз. Хозяин, пожилой опрятный дядька в белом фартуке, фамилию Марии Свонкиной вспомнил не сразу. Потом, наморщив лоб и почесав в затылке, сказал, что да — работала у него такая. Но давно, еще зимой. И недолго. Месяца не проработала — уволилась.

— Почему? — спросил я.

Хозяин развёл руками.

— Да откуда же мне знать? Просто пришла да попросила: рассчитайте, мол.

Мы с Ловчинским переглянулись.

Очень интересно! Получается, что из прачечной Свонкина уволилась полгода назад, но никому об этом не сказала.

Мы беседовали с хозяином в небольшом помещении, где две девушки, глядя на пришитые в уголках метки, раскладывали по стопкам выглаженное бельё.

— Да как же вы её не помните, Федот Евсеевич, — влезла в разговор одна из девушек, подвижная востроглазая толстушка. — Маша Свонкина — это ведь та, которую давеча на Хитровке убили! У нас Бокова Анфиска там неподалеку живёт, рассказала. Жених Машкин оборотнем оказался. Представляете, страсть какая?

— А ну, не болтай, — прикрикнул на девушку хозяин. — Вам бы только языки чесать!.. Ничего я вам сказать не могу, господа хорошие, — поворачиваясь к нам, закончил он. — Даже не помню толком эту Свонкину. Девка как девка, ничего особенного.

— А с тех пор, как Свонкина уволилась, вы её не встречали?

Хозяин покачал головой.

— Нет. Хотя если бы и встречал, вряд ли бы запомнил.

— Вот что я тебе скажу, Миша. Пообедать нам надо, — объявил Ловчинский, когда мы с ним несолоно хлебавши вышли из прачечной. — Во время еды всегда умные мысли приходят.

— И ты наверняка знаешь где-нибудь неподалеку отличную ресторацию, — усмехнулся я. — Угадал?

— Ох, господин Скуратов, ничего-то от вас не скроешь! Не то чтобы неподалеку, на Хитровке приличных заведений не водится. Но ты ведь на автомобиле, быстро доедем.

Ответить я не успел.

— Господа! Постойте, господа!

Мы обернулись. За нами бежала толстушка из прачечной.

— Ох, — остановившись, девушка выдохнула и вытерла лицо уголком косынки. — Как вы быстро ходите, насилу догнала! Я при хозяине говорить не хотела. Он у нас строгий, не любит, когда болтают.

— Ничего. Зато мы очень любим, — ободрил девушку Ловчинский. — А в некоторых случаях за болтовню ещё и платим. Что ты хотела рассказать?

— Про Машу Свонкину. Это правда, что её жених убил? — девушка впилась в нас любопытным взглядом.

— Пока неясно, ведётся следствие. А что?

— Да интересно же! Чай не каждый день твоих подружек убивают.

— А вы дружили со Свонкиной? — спросил я.

— Ну, так… — Девушка помялась. — Она хорошая была, но толком мы не успели подружиться. Маша быстро уволилась. По секрету мне сказала, что хорошее место нашла, горничной в богатом доме. И хозяин уж такой красавчик, просто чудо! И на неё, кажется, глаз положил.

— А почему это был секрет? — удивился я. — Почему Маша никому, кроме тебя, об этом не рассказала?

— Ну… — Девушка задумалась. — Чтобы не завидовали, наверное. Не сглазили… Не знаю, я тогда не спросила. А в другой раз Машу уже только весной увидела.

— Весной? — переспросил Ловчинский. — Когда именно? В начале весны, в конце?

— После Пасхи, тепло уже было.

— А где ты её встретила?

— То-то и оно! Вон там, — толстушка махнула рукой в сторону.

Мы с Ловчинским одновременно обернулись. Девушка указывала на двухэтажный каменный особняк, стоящий поодаль. За этим домом переулок заканчивался, дальше начинался пустырь.

— Там? — Ловчинский с удивлением присмотрелся. — В этом доме?

— Нет, что вы! Этот дом заколоченным стоит уж сколько лет. Я оттого и удивилась. Задержалась в прачечной, после праздника у нас всегда работы много. Степан Евсеевич, правда, не обижает, сверхурочные платит как договорено. А у меня мать больная, каждая копейка на счету. И вышла я с работы уже чуть ли не за полночь. Хоть и май, ночи не такие тёмные, а идти всё равно боязно. И я чуть не бегом бежала, чтобы поскорее из переулка выбраться да на улице оказаться. И вдруг вижу: навстречу кто-то идёт! У меня аж сердце заколотилось. Кто тут, думаю, по ночам бродить может? Все добрые люди об эту пору спят! Собралась было назад в прачечную бежать, и вдруг песню услыхала.

— Песню? — уточнил я.

— Да-да! Этот, который идёт, напевает. И голос не мужской, а девичий. Тут у меня от сердца отлегло. Бежать передумала, а скоро и голос узнала. Маша Свонкина! Идёт мне навстречу, будто не замечает. И так идёт беспечно, словно не ночь-полночь кругом, а светлый день — ни воров, ни хулиганов не боится. Поёт себе да поёт, будто на гулянье собралась. Я говорю: здравствуй, Маша! Ты что тут делаешь в такой час? А она мне даже не удивилась, хотя мы уж сколько не видались. Здравствуй, говорит, Дуня. Кошку ищу. Кошка у меня пропала. Рыжая с белым пятнышком, не встречала ты? Я говорю: нет, не встречала. И зачем же ты её ночью ищешь? Их, кошек, ежели где схоронятся, то днём-то поди найди! А она засмеялась и говорит: ничего, мол, моя кошка такая, что непременно найдётся. И дальше пошла, будто мы каждый день видимся и разговаривать нам не о чем! Я даже обиделась маленько. Спросила вслед: как живёшь-то, Маша? Что там твой красавчик из богатого дома? А она обернулась и говорит: хорошо живу. Ты вот, Дуня, даже знать не знаешь, как бывает на свете жить хорошо! И снова смеётся. И видно, что не обманывает, ей и вправду хорошо, да только я от этих слов струхнула. В тот момент как раз луна вышла, светит на Машу. А лицо у неё бледное-бледное, как у покойницы. А платье белое, будто под венец собралась, и от этого почему-то ещё страшнее. И смех такой… Словно у помешанной. Я потом уж подумала, что, должно быть, выпила она. А что вином не пахло — так ветер в другую сторону, вот я и не почувствовала. Потому что, господа хорошие, где же это видано, чтобы по ночам кошек искать?

— Нигде не видано, — согласился я. — Маша, ты говоришь, шла тебе навстречу?

— Ну да. Я почему и удивилась. В прачечной нет никого, все давно разошлись. Особняк Калюжных заколоченный стоял, ещё когда моя мамка молодой была. А дальше пустырь, там вовсе делать нечего.

— Угу. А Маша с пустыми руками шла? Или, может, несла что-то?

Дуня задумалась.

— Корзинка у ней была.

— Большая? — спросил Ловчинский. — Плетёнка, с какими на базар ходят?

— Нет-нет, — Дуня помотала головой. — Махонькая такая корзиночка, с цветочный горшок. А ручка высокая.

— А что в корзинке лежало, ты не видела?

Я спросил без особой надежды на ответ, но Дуня отрапортовала бодро:

— Приметила. Пузырёк оттуда торчал. Другого ничего не видала, а пузырёк хорошо запомнила. Знаете, как в аптеках микстуру продают: горлышко холстиной замотано и бечёвкой перевязано. Я ещё спросить хотела — болен, что ли, кто? — да не успела. Маша быстро ушла, мы и не разговаривали толком.

Мы с Ловчинским расспрашивали словоохотливую девушку ещё с четверть часа, но больше никаких подробностей она не вспомнила. Получив от нас честно заработанный рубль и обещание непременно поймать убийцу, Дуня убежала.

— Интересные дела, — проворчал Ловчинский. — То у этой Свонкиной жених из богатого дома, то она по ночам шляется с аптекарской корзинкой…

— Корзинку, кстати, надо взять на заметку, — сказал я. — И окрестные аптеки опросить. После Пасхи не так уж много времени прошло, вдруг кто-то вспомнит Свонкину.

— Это непременно, — кивнул Ловчинский. — А сейчас понять бы, какого чёрта она тут делала ночью? Не в самом же деле кошку искала.

Мы подошли к заколоченному особняку. Каменный, крепкий, он и сейчас смотрелся внушительно — хотя выглядел давно заброшенным.

Забор соседи растащили на дрова, остались только железные столбы. Краска на фронтоне и колоннах облупилась, ступени крыльца прогнили, даже замок на двери проржавел. Палисадник зарос крапивой и бурьяном.

— Ты знаешь что-нибудь про этот дом? — спросил я.

— Калюжных? — Ловчинский пожал плечами. — Знаю то же, что и все. Когда-то богатое семейство было — хотя, по слухам, не самые милые люди. Чайную мануфактуру они держали. А потом отчего-то дела кувырком пошли. Последний хозяин то ли застрелился, то ли повесился, наследников не осталось. После этого дом вроде бы государевой казне отошёл. Но тут уж, сам понимаешь, не поручусь, проверять надо. А что? Неужели ты думаешь, что Свонкина для чего-то пробиралась в этот дом?

— Я думаю, что все, кто её знал, были абсолютно уверены, что она продолжает работать в прачечной, — глядя на заколоченную дверь, медленно проговорил я. — А это значит — что? Это значит, что Свонкина каждый будний день с самого утра уходила куда-то сюда. Я думаю, что Чернов не раз провожал её чуть ли не до дверей, и если бы она ходила куда-то ещё, об этом знал бы. Но Чернов абсолютно уверен, что Свонкина работала в прачечной. Хотя там она не появлялась с зимы, и никто из девушек, кроме этой Дуни, на которую наткнулась случайно, её не видел… Хм-м! А ну, идём.

Я, а за мной недоумевающий Ловчинский, вернулись к прачечной. Просторный двор перед ней и справа от неё был весь завешан бельём — так, что даже самого строения не разглядеть.

— Смотри, — показал я. — Допустим, что Свонкина сюда действительно приходила. Но шла она дальше в прачечную или нет — с дороги не видно, всё загораживает бельё. Ты ведь меня не видишь?

Говоря, я на ходу скрылся за развешанными простынями.

— Нет, — откликнулся Ловчинский, оставшийся на дороге. — Но куда же она, по-твоему, шла?

Я, остановившись, присвистнул.

— Иди сюда. Покажу.

— Ого, — обронил Ловчинский.

Площадка рядом с прачечной — та, где развешивали бельё, — была утоптана, земля под ногами казалась почти каменной. А позади площадки двор зарос сорной травой — выкашивать её, видимо, необходимости не было.

От владений Калюжных прачечную отделяла цепочка железных столбов. Досок между ними, как и в заборе перед особняком, почти не осталось.

Дом Калюжных когда-то окружал сад. Сейчас часть деревьев померзла и высохла, часть обросла побегами и одичала. Между старыми яблонями и вишнями росли бурьян и крапива в человеческий рост.

Для того чтобы увидеть едва заметную тропку, протоптанную от задов прачечной к дому Калюжных, нужно было приглядываться очень внимательно.

— Вот тут наша Свонкина и исчезала, — сказал я. — Приходила вроде бы в прачечную, а сама сворачивала сюда. Рабочие часы прачечной она знала и приходила так, чтобы никому не попадаться на глаза.

— Два месяца прошло, — с сомнением обронил Ловчинский. — Раньше тропинка была заметнее.

— Ну и что? — Я пожал плечами. — Если работницы её и замечали, решили, должно быть, что собаки вытоптали. Кому ещё нужно ходить к дому, заколоченному десятки лет назад?

— А Свонкиной зачем туда ходить?

— Да вот пока не знаю, самому интересно. Как думаешь, использование защитного купола, чтобы не обжечься крапивой, — это целесообразное расходование малахириума?

Я посмотрел на бурные заросли.

— Целесообразней не придумаешь, — категорически объявил Ловчинский. — В гробу я видал крапивой жечься!

Тропинка среди бурьяна и крапивы едва просматривалась, но нам быстро стало ясно, что ведёт она действительно к заколоченному дому. Только не к парадным его дверям, выходящим на улицу, а к чёрному ходу.

Здесь на двери тоже висел проржавевший замок.

— Интересно, — пробормотал Ловчинский, положив на него руку.

— Что?

— Защита стоит. А у Свонкиной, получается, был ключ.

Я рассмотрел плетение на замке, но знакомого рисунка не увидел. Мы вошли внутрь.

— Ничего не понимаю, — объявил Ловчинский час спустя, когда мы обшарили весь дом.

Всё, что нам удалось обнаружить, — следы девичьих башмачков в пыли у порога. Все они сосредоточились на крошечном пятачке, а дальше Мария Свонкина не ходила. Все прочие поверхности заброшенного дома были покрыты таким толстым слоем пыли, что сомнений не оставалось: ни одна живая душа не заглядывала сюда уже очень давно.

Осмотр помещения с помощью «регента» также ничего не дал. Захребетник кряхтел, сопел и в конце концов объявил: что-то с этим домом нечисто. Но что именно — с налёта не скажешь, а ковырять глубже он опасается, как бы тут всё на воздух не взлетело.

— Ну, делать нечего, — вздохнул Ловчинский. — Пойду соседей опрашивать. Может, кто-то из них тоже видел Свонкину, она ведь сюда, получается, не один месяц ходила. И есть вероятность, что видели её не одну.

Я кивнул.

— Правильно. И про аптеки не забудь, продавцов опросить тоже надо.

Пообедав, мы приступили к опросам. Обходили соседей до самого вечера, но ничего нового не выяснили. Свонкину никто не видел.

— Ладно, Миша, — почесав в затылке, сказал Ловчинский. — Давай уж завтра занимайся своими делами. Остальные опросы я без тебя проведу.

На другое утро я шёл на службу, прикидывая, с чего начать. Что-то мне подсказывало, что передышка, предоставленная Ловчинским, долго не продлится, и к делу Якова Чернова я вернусь довольно скоро.

Мои сомнения разрешились быстро: у входа в управление меня перехватила Василиса.

— Здравствуйте, Михаил Дмитриевич! Есть информация по делу, которое вы мне поручили. Где удобнее вам доложить?

— Здравствуйте, Василиса Петровна. Давайте заглянем в наш кабинет, покажемся коллегам, а потом сразу пойдём в переговорную.

В переговорной Василиса положила перед собой папку с документами и вздохнула.

— Времени, к сожалению, у меня ушло больше, чем планировалось. Но смею надеяться, что я учла все детали. По итогу мои подозрения сосредоточились вокруг трёх пассажиров. Первая и самая, на мой взгляд, подозрительная дама: Матильда Августовна Вишневская. Тридцать один год, в графе о происхождении указывала «дворянка», но есть основания полагать, что это не так. Шесть лет назад скоропостижно скончался её супруг, который был тридцатью годами старше. Он оставил ей небольшое наследство, и госпожа Вишневская завела привычку путешествовать. Каждые полгода она посещала Китай. И если поначалу ездила во втором классе, то в последнее время стала брать самые дорогие билеты и останавливаться в самых дорогих гостиницах.

— То есть после смерти мужа дама разбогатела?

— Именно. Притом что нет никаких сведений, каким образом это произошло. А самое подозрительное: везде, куда бы ни направлялась, дама возила с собой коллекцию камней.

— Вот как?

— Да-да. На границе эту коллекцию, разумеется, регулярно досматривали, но ничего противозаконного не находили. Обычные поделочные камни не самой высокой стоимости.

«Авантюристка обыкновенная, — прокомментировал Захребетник. — Ухайдокала муженька, получила какие-никакие деньги и рванула высматривать нового кандидата в супруги. Судя по тому, что благосостояние её выросло, нашла не мужа, а женатого любовника. Тоже неплохой вариант».

«Либо же эта дама сама прирастила своё благосостояние, согласившись таскать через границу нефрит, — проворчал я. — Коллекция камней — отличное прикрытие. Лучший тайник, как известно, — тот, что на виду».

Вслух я проговорил:

— И впрямь любопытная дама. Отличная работа, Василиса Петровна! А дальше? Вы сказали, подозреваемых трое.

— Дальше Ксаверий Платонович Синицын. Тридцать шесть лет, горный инженер. Он, как и Вишневская, прибыл в Самару из Оренбурга. И провёл в городе две недели — притом что его срочно ждали в Москве на службе. В Самаре он задержался якобы в связи с болезнью: так говорилось в телеграмме, которую отправил начальству.

— Якобы? — переспросил я.

— Да. Я узнала, в какой гостинице он остановился. На мой запрос управляющий ответил, что не припомнит, чтобы к Синицыну приходил врач. Выглядел этот человек совершенно здоровым. И в городские больницы Синицын также не обращался, я проверила все.

— Отлично! — снова похвалил я. — Подозрительное поведение.

«Тоже мне нашёл тоже подозрительное, — проворчал Захребетник. — Запил мужик или интрижку завёл, подумаешь! Дело житейское».

«Или же он дожидался курьера, который должен был передать нефрит, — парировал я. — День встречи согласовали заранее, но на той стороне что-то пошло не так. Если бы Синицын пил или встречался в гостинице с женщиной, управляющий бы об этом знал».

— А третий пассажир? — спросил у Василисы я.

Она немного замялась.

— Тут, видите ли, Михаил Дмитриевич… Третий пассажир — купец первой гильдии, уважаемый человек. Мне его как-то даже подозревать неловко.

Я вздохнул.

— Понимаю вас, Василиса Петровна. Когда я начинал, сам испытывал похожие чувства. Но чем дольше я нахожусь на этой службе, тем отчётливее понимаю: всё, что может освободить человека от подозрений, — это непреложное алиби. Ни высокий социальный статус, ни общественное положение от них не освобождают. Когда мы ведём следствие, перед нами все равны. И чем раньше вы привыкнете к этой мысли, тем лучше… Итак? Кто у нас третий?

— Третий — Рахимов Муса Анварович, — выпрямившись на стуле, отрапортовала Василиса. — Пятьдесят восемь лет, купец первой гильдии. Уважаемый человек, поставщик двора Его Величества.

— Н-да, — кивнул я. — Тем более понимаю ваши сомнения. А что у него за товар? Что он поставлял царскому двору?

— Н-ну, не совсем двору, — поправилась Василиса. — Рахимов поставлял драгоценные камни и металлы придворному ювелиру.

— Что⁈ — в один голос взвились мы с Захребетником. — Кому конкретно? Фамилия ювелира!

— Одну секунду. — Василиса вытащила из папки нужные листы. — Господин Густав фон Розенкранц.

— Есть! — Я хлопнул ладонью по столу. — Вот он, наш красавчик! Василиса Петровна, с этого места, пожалуйста, максимально подробно. Откуда Рахимов прибыл в Самару? Тоже из Оренбурга?

— Никак нет. Из Самарканда. Он прибыл утренним поездом и вечером того же дня сел на поезд, идущий в Москву.

— Багаж? Что у него было в багаже?

— Насколько я помню, ничего подозрительного. — Василиса открыла папку и нашла нужный лист. — Да, так и есть. Два чемодана да ящик с книгами, больше ничего.

— Ящик с книгами, — повторил я. — Тяжёлый по определению… Очень удобно.

«А я тебе говорил! — встрял Захребетник. — Самарканд, Миша! Са-мар-канд!»

Захребетник настаивал на том, чтобы я бежал с добытыми сведениями к Коршу немедленно, но я охладил его пыл.

То, что Рахимов был связан с Розенкранцем, само по себе ещё ничего не доказывает. Мало ли у придворного ювелира было поставщиков? Может статься, что Рахимов ни при чём, и мы оболжём порядочного человека. Да к тому же покойного, не имеющего возможности оправдаться! Нет, такого допускать нельзя. Сначала надо убедиться, что подозрения верны.

— Где постоянно проживал Рахимов? — спросил я у Василисы. — В Москве?

— Да.

Василиса назвала адрес: собственный дом на Ордынке.

— Я поеду туда, — сказал я. — Благодарю за службу, Василиса Петровна, вы можете…

— Михаил Дмитриевич! — взмолилась Василиса. — Пожалуйста, возьмите меня с собой! Вы ведь будете опрашивать его домашних, верно?

— Да, но вам совершенно не обязательно в этом участвовать. Не самое приятное занятие, уж поверьте.

— Я понимаю, но мне ужасно интересно! И очень хочется посмотреть, как вы работаете.

«Девочка не помешает, — заметил Захребетник. — А может, даже и пригодится. Толковая, и глаз у неё острый».

«Ну… Может, и пригодится», — согласился я.

— Что ж, если вы так настаиваете — милости прошу. Только вот что, Василиса Петровна. Мы идём к Рахимову не устраивать официальный обыск — по крайней мере, пока. Нам совершенно не нужно распространение слухов, что Рахимов — наш главный подозреваемый. Мы просто навестим его дом. Опросим жену, прислугу — будем искать зацепки. Ну и, разумеется, если в доме хранится нефрит, или хранился до недавнего времени, — след мы обнаружим. Задача вам ясна?

— Ясна, Михаил Дмитриевич! — Василиса вскочила. — Спасибо, что согласились.

Жена Рахимова, угрюмая женщина в трауре в возрасте за пятьдесят, по-русски говорила плохо и на вопросы отвечала неохотно.

— Умер Муса. Чего ещё?

— Примите мои соболезнования. Но смею напомнить, что умер не только ваш муж. Погибли все, кто ехал в поезде — в связи с чем Государева Коллегия проводит расследование. Это не наша прихоть, мы опрашиваем родственников всех погибших. Скажите, вам знаком этот человек?

Я показал жене Рахимова фотокарточку Розенкранца, позаимствованную у Софьи Андреевны.

— Нет, — едва взглянув на фото, равнодушно ответила она.

— А этот?

Я показал фотографию Совинова. И встретил такой же равнодушный взгляд.

— Нет. Муж — свои дела. Не знаю.

«Непохоже, что врёт», — заметил Захребетник.

«Непохоже, — согласился я. — Мои вопросы её, кажется, вообще не трогают, она просто ждёт, пока мы уйдём. И присутствие нефрита, я так понимаю, ты не чувствуешь?»

«Пока нет. Тяни время, мне надо оглядеться как следует».

Захребетник исчез.

— Это ваш муж? — спросила Василиса, глядя на портрет на стене.

Жена Рахимова оглянулась — всё так же равнодушно.

— Муж. Да.

— Какой красивый, — похвалила Василиса.

И вот тут лицо жены Рахимова вдруг исказила злость.

— Красивый. Да, — с непонятной злобой произнесла она.

— Вы можете проводить нас в его кабинет? — спросил я.

Женщина насторожилась — впервые за то время, что я вёл допрос.

— Зачем кабинет?

— Так положено. В предписании сказано, — я взмахнул планшетом с бумагами. — Показать вам предписание?

Рахимова насупленно промолчала. Читать по-русски, видимо, не умела.

— Там, — махнула рукой она.

Мы прошли в кабинет.

— Ой, — пробормотала Василиса, остановившись на пороге.

На большом письменном столе стояла игрушечная железная дорога. С ней, забравшись ногами на кресло, возился мальчик лет семи.

— Паровоз — у-у-у! — увлеченно комментировал он. — А тут мост. Впереди семафор! Ту-ту-у-у!

— Внук, — мрачно пояснила Рахимова. — Играет.

— Вижу, — обронил я.

На полу кабинета были рассыпаны кубики. На диване, стоящем в углу, лежали другие игрушки и яркие детские книжки. Стоит ли говорить, что никаким нефритом в помещении не пахло.

Я аккуратно закрыл дверь.

— Вот что, госпожа Рахимова. Вы нас очень обяжете, если скажете сами, где в действительности проживал в последнее время ваш супруг. Я могу получить информацию и без вас, но в этом случае ваши действия будут рассмотрены как уклонение от оказания помощи следствию.

— Браво, Михаил Дмитриевич! — восхищенно сказала Василиса, когда мы с ней сели в машину и выдвинулись по новому адресу. — Как вы догадались, что Рахимов там не живёт?

Я пожал плечами.

— Ну, то, что теплоты в их отношениях с женой нет, сразу было ясно. А железная дорога в кабинете пояснила подробности. Официально Рахимов с супругой не разводился, но и жить в собственном доме перестал так давно, что внук успел превратить его кабинет в игровую комнату. А по новому адресу Рахимов проживал, судя по реакции законной супруги, с содержанкой.

— Сейчас узнаем, — вздохнула Василиса.

Однако прибыв по адресу, указанному Рахимовой, мы увидели на двери двухэтажного особняка навесной замок.

— Съехала мадамочка, — рассказал нам словоохотливый дворник. — Как только узнала, что господин Рахимов погибший, так сразу и съехала. Дом-то ведь не его, в аренду взят у купца Смирнова. Теперь, как господина Рахимова не стало, мадамочке такое жильё не по карману.

— Ясно. Спасибо, любезный.

Я сунул дворнику гривенник и негромко сказал Василисе:

— Надо обойти особняк с другой стороны. Войдём через чёрный ход.

Василиса азартно кивнула.

За тем, как я открываю замок магией, положив на него руку, она наблюдала с профессиональным интересом.

— Вы научите меня этому заклинанию, Михаил Дмитриевич?

— Научу, там ничего сложного. Проходите быстрее.

Я впустил Василису в дом, вошёл сам и поспешно прикрыл за собой дверь. Ни к чему соседям знать, что дом, где проживал Рахимов, обыскивает Государева Коллегия.

— Начнём с кабинета и спальни, — проинструктировал Василису я. — Всё важное люди хранят, как правило, в этих комнатах. Ищем следы хранения нефрита. Ну и в целом что угодно, что может подтвердить связь Рахимова с контрабандистами.

Василиса кивнула и отправилась обследовать спальню. А я по дороге в кабинет заглянул в гостиную.

И понял, что больше ничего обыскивать не нужно. На каминной полке сидела трёхлапая золотая жаба с рубиновыми глазами и монеткой во рту.

Когда мы с Василисой подходили к моей машине, на другой стороне Пятницкой возле модной кондитерской остановился знакомый алый автомобиль.

— Ух ты! Кого я вижу! — обрадовался Серж.

Он вышел из машины и протянул мне руку.

— Значит, Миша, когда я тебя куда-то зову, ты неизменно оказываешься занят службой. Но для кого-то, как вижу, делаешь исключение, — шутливо проговорил Серж, глядя на Василису. — Хотя видит бог, сударыня, последний, кто осудит господина Скуратов за такой выбор, — ваш покорный слуга!

Серж почтительно поклонился.

— Не поверишь, но я и сейчас на службе, — усмехнулся я. — Разреши представить: коллежский регистратор Василиса Петровна Азарова, моя сотрудница. А это мой друг, князь Сергей Павлович Трубецкой. Великосветский бездельник.

— Но-но, — погрозил мне пальцем Серж. Глядя при этом не на меня, а на Василису. — Я не ослышался, Василиса Петровна? Вы действительно служите в Коллегии?

Он почтительно склонился и поцеловал даме руку.

— Приглядитесь внимательнее, сударь, — строго сказала Василиса. — На мне форма Государевой Коллегии. Это ли не признак принадлежности к ней?

— Не заметил. — Серж прижал руку к груди. — Я так ослеплён вашей красотой, что, право слово, совершенно не обратил внимания на незначительные детали!

«Ну да, конечно, — мысленно усмехнулся я. — Форма Василисе очень к лицу. И ещё бы такой сердцеед, как ты, этого не заметил».

— Фи, какая неуклюжая лесть. — Василиса порозовела. — К вашему сведению, мы с Михаилом Дмитриевичем оказались здесь по делам.

— Прекрати смущать мою сотрудницу, Серж, — поддержал Василису я. — Мы и в самом деле на службе. Торопимся, прости.

— Сергей Павлович! — долетел от автомобиля Сержа недовольный женский голос. Спутница Трубецкого вышла из машины и стояла рядом с ней, обмахиваясь веером. — Вы, кажется, забыли обо мне?

— Бегу, моя радость, — не оборачиваясь, отмахнулся Серж. И спросил, понизив голос: — Кстати, Миша. Ты слышал последние светские новости?

Василиса понятливо отошла и села в машину.

— Нет, — покачал головой я. — Где бы я мог их слышать?

— Её Величество вдовствующая государыня в сопровождении великого князя Владимира Алексеевича и всех своих приближённых отбыла в Кисловодск, — ухмыльнулся Серж. — По официальной версии для поправки здоровья. В монастырь, видишь ли, в наше просвещённое время ссылать не принято. Хотя по факту замена вполне равнозначна.

— Надо же. Как интересно, — протянул я.

— Ага. — Серж подмигнул. — Не буду напоминать, кто приложил руку к тому, чтобы сие замечательное событие состоялось… Ладно, Миша, езжай. Я вижу, что ты и впрямь торопишься. Будет время — заглядывай, всегда тебе рад.

Мы попрощались.

Я сел за руль. Глядя в зеркало заднего вида, заметил, что Серж подошёл к своей спутнице и что-то ей говорит, но смотрит при этом вслед моему автомобилю.

— Нефрита в доме Рахимова нет, — доложил я Коршу, вернувшись в управление. — Но следы его хранения видны отчётливо. Тайник использовался один и тот же, в книжном шкафу в кабинете. Эманациями нефрита он пропитался насквозь. Если нужно зафиксировать следы, сейчас самое время устроить официальный обыск, пока они не исчезли.

— Пока они не исчезли, — задумчиво повторил Корш.

Он щёлкнул по носу золотую жабу, которую я поставил перед ним. Побарабанил пальцами по столу.

— Обыск — непременно, за это не волнуйся. Ночью возьмём понятых и осмотрим всё уже под протокол. Днём привлекать внимание к дому Рахимова нельзя. Главный вопрос сейчас, что делать дальше… Самарканд, говоришь?

— Да, Иван Карлович. Рахимов прибыл оттуда.

Корш встал и подошёл к карте железных дорог, висящей на стене.

Её украшали воткнутые тут и там цветные флажки. Я давно привык воспринимать карту как предмет интерьера и не обращал на неё внимания. А сейчас, подойдя, увидел, что Корш смотрит на слово «Самарканд» в правом нижнем углу. Из крохотного кружка, обозначающего город, торчал жёлтый флажок.

— Что означают эти флажки, Иван Карлович? — осторожно спросил я.

— Место возможного столкновения интересов российского государства с другими державами, — помолчав, ответил Корш. — Подчеркну — возможного! Флажок, как видишь, не красный и даже не оранжевый. Но тем не менее.

Иван Карлович потёр подбородок.

— Вот что, Миша. Ты пока это дело оставь, дальше я сам. Узнаю, что сейчас происходит в Самарканде по нашему ведомству. Кто там сейчас у руля, и всё такое прочее. Подчиняются они не мне, а Госуправлению, так что действовать надо будет аккуратно. А ты ступай, занимайся текущими делами. Понадобишься — вызову.

Под конец дня, когда я уже подумывал сбежать домой, в кабинет заглянул Ловчинский. Вид у него был уставший и несколько нервный.

— Чаем угостишь?

— Конечно. Даже с пирожками.

Володя рухнул на стул, выпил полстакана разом и выдохнул так, будто шёл ко мне из Самарканда пешком.

— Ничего не понимаю, Миш. Вот честно, ни-че-го. Обошёл всех соседей вокруг особняка Калюжных. Никто из них ни одной живой души в доме уже годы не видел. Сторож был — так и тот помер, вроде как. Дом стоит закрытый, глухой, как сундук. Свонкину то ли видели, то ли нет — не поймёшь. Одна баба божится, что девица в белом мимо ходила, другая — что мужик в сером армяке.

Ловчинский взял пирожок и махнул им, как указкой.

— Говорят, что несколько лет назад в особняк вроде как забирались воры. И даже полицию вызывали, потому как оттуда страшные крики доносились. Но городовые весь дом осмотрели, но ни следов, ни тел не нашли.

— Однако.

— Это ещё не всё. Кого удалось разговорить, в один голос твердят, что в дом лучше не заходить и даже не смотреть в его сторону. Дурное, мол, место. Даже дети к нему не подходят и рядом не играют. А уж детей, сам знаешь, никаким «нельзя» от заброшенного дома не отвадишь. И бабка одна мне «по секрету» шепнула: ночью в окнах иногда свет видать. Будто кто-то с фонарём по комнатам ходит.

«Дети, значит, не подходят? — оживился Захребетник. — Как интересно. Дети всякую дичь лучше взрослых ощущают, у них чутьё ещё не забито рассудительностью».

— А полиция что говорит? — спросил я.

— Полиция! — Ловчинский фыркнул. — Околоточный про особняк с трудом вспомнил. Стоит, глазами хлопает: ничего не знаю, ничего не видел, жалоб не поступало. И знаешь, что самое поганое? — Володя поморщился и понизил голос. — Я сам про этот дом чуть не забыл. Иду утром по списку адресов, дошёл до особняка — и вдруг ловлю себя на том, что думаю про обед. Чуть отвлечёшься — и он будто из головы вылетает, как мыло из рук.

«Ещё интересней, — хмыкнул Захребетник. — Прямо заколдованное место. Отводит глаза, как цыганка на ярмарке».

— По Чернову есть новости, — продолжил Ловчинский, расправившись со вторым пирожком. — Свидетель нашёлся: дворник видел, как он в переулок забегал. Он-то и городового позвал, когда увидел, что наш оборотень над телом стоит. По времени выходит, что Чернов просто не успел бы её убить. Любой толковый адвокат дело развалит за четверть часа, да и других улик против него нет. Будем выпускать?

— Погоди пока, — покачал головой я. — Он у нас в подвале сидит? Вот пусть ещё поскучает. Парень молодой, горячий. Выпустим — начнёт сам убийцу искать, по-волчьи, нюхом. А мы пока даже не понимаем, откуда у этой истории ноги растут.

Ловчинский прищурился.

— Думаешь, всё это может быть провокацией? Чтобы волколаков взбаламутить?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Но история слишком мутная, чтобы рисковать. Чернов пусть сидит в нашем уютном подвале. Кормят там хорошо, газеты ему приносят. А мы будем искать убийцу.

— Логично. — Ловчинский потянулся за третьим пирожком и спросил: — Слушай, а откуда такие вкусные пирожки? Пекарню новую нашёл?

— Василиса принесла. Подкармливает нас, — я улыбнулся.

— Да? — Володя задумчиво прожевал. — Надо и нам в следственный отдел даму взять. А то как Цаплин в лабораторию переехал, у нас даже чаю не допросишься. Одичали совсем: вчера спохватились в семь вечера, что пообедать забыли.

— Вам не дама нужна, а денщик. Или секретарь. Чтобы чай приносил и на обед приглашал.

— Ага, секретарь! — Ловчинский всплеснул руками. — Если он на официальной должности будет, Колобок его в тот же день посадит отчёты вместо нас писать, а не чай носить. Ты не представляешь, Миша, каким он тираном оказался! Такой тихий был, пока мы все вместе в одном кабинете сидели. А как начальником отдела стал — клещом впивается, чтобы бумаги вовремя оформляли. Вконец испортился человек!

Мы посмеялись, допили чай, и Ловчинский отбыл восвояси. Я закончил с бумагами и тоже поехал домой.

Ужинали мы в этот раз с Зубовым вдвоём. Ирина Харитоновна расстаралась: щи, жаркое и её коронные расстегаи. Гусар, впрочем, ел рассеянно, а когда подали десерт, не выдержал:

— Вообрази себе, Миша, на меня представление в полк пришло. Из Тайного приказа!

— Да ну?

— Вот тебе и «да ну». Пишут: оказал содействие в деле государственной важности, благодарность, и всё такое прочее. И к награде представили! Меня наш генерал к себе вызвал, смотрит поверх бумаги и говорит: «Что же ты, голубчик, в армии передумал служить? В Тайный приказ решил перейти?» А я ему: никак нет, ваше превосходительство! Сам, говорю, не ожидал, что так получится. Случайно оказался свидетелем нехорошего дела, счёл долгом чести помочь уничтожить преступников. И знать не знал, что это Тайный приказ врагов государя берёт.

— А он что?

— Смягчился. Ну, говорит, тогда хвалю. Молодец, показал честь мундира и гусарскую удаль. Быть тебе, говорит, ротмистром — можешь шить новый мундир!

— Поздравляю! Заслуженно.

— Да было бы с чем. — Зубов вздохнул с выражением мировой скорби на лице. — Это же теперь эскадрон под начало дадут. Ответственности больше, кутежа меньше. И бумаги, Миша! Бумаги всяческие заполнять! А я этого дела страсть как не люблю. У меня от одного вида чернильницы тоска делается.

— Ничего, ты справишься. Оформление документов и есть самое героическое в нашей работе.

Зубов посмотрел на меня с подозрением, не понял шутки и ушёл к себе в расстроенных чувствах. Я тоже поднялся к себе и собрался было лечь спать, но тут вылез Захребетник.

«Так, Миша. Отбой пока откладывается. Давай-ка навестим этот странный особняк Калюжных. Что-то мне подсказывает, что осматривать его надо в темноте».

Мне тоже не давал покоя этот особняк, так что я оделся, сел в машину и поехал на Хитровку.

Переулок возле прачечной был тёмен, как погреб. Ни единого фонаря или освещённого окна. Хорошо хоть Захребетник видел в темноте лучше кошки и легко нашёл тропинку к особняку через заросли крапивы. В этот момент облака на небе разошлись, и всё вокруг залил лунный свет.

Захребетник остановился шагах в двадцати от дома и долго рассматривал чёрную громаду особняка.

— Чуешь, Миша? Днём — дом как дом. А в темноте сквозь него проступает что-то нехорошее. На яйцо похоже: сверху скорлупа обыденности, а внутри прячется что-то гадкое. И нам с тобой крайне не понравится, если оно вылупится.

Он лёгкой походкой двинулся к входу, щелчком пальцев открыл замок и зашёл в прихожую. Медленно, будто принюхиваясь, дошёл до черты, где обрывались следы девичьих туфель. Остановился и стал водить перед собой ладонями, словно ощупывая невидимую стену.

«Будто призрачный барьер стоит. И нас с тобой за него пускать не желают. А Свонкину пускали, оттого и следы её здесь кончаются».

«Взломать можешь?»

— Грань слишком тонкая, не ухватить. Давай-ка поищем другие зацепки.

И Захребетник побрёл по особняку, не торопясь и заглядывая в каждую комнату. Стараясь не тревожить ковёр из пыли на полу и то и дело замирая на месте.

— А вот и оно!

Возле окна в пятне лунного света на полу слабо светились пятна. Днём мы с Ловчинским прошли мимо них дважды и ничего не увидели. Захребетник подошёл, встал на колени и буквально обнюхал половицы, не хуже Принцессы.

— Это кровь. Причём именно Свонкиной, её отпечаток я хорошо запомнил. Только не совсем реальная, а будто просочилась сюда из-за той грани, что я почуял внизу. Понимаешь? Убили её не в переулке и не в этом доме. Её убили в каком-то магическом кармане, а потом выкинули труп.

«И как туда попасть?»

— Не специалист я в таких вещах. Но насколько знаю, у подобной скрытой штуки должен быть якорь. То, что держит весь этот карман и не даёт ему схлопнуться. Найдём якорь — найдём и дверь.

Следующий час мы обшаривали особняк сверху донизу. Якорь нашёлся в огромной гостиной, вернее, сначала нашлись ковры. Старые, тяжёлые, во весь пол.

— Стоп. — Захребетник прищурился. — Дом гниёт много лет, а ковры как новенькие.

Он взмахнул рукой, и порыв силы смёл ковры к стене вместе с полувековой пылью. На паркете, врезанный в дерево тонкими тёмными линиями, лежал рисунок. Сложный узор магического свойства: переплетение дуг и лучей, в котором отдалённо угадывались очертания некоторых Глаголов.

— А вот и оно, — тихо сказал Захребетник. — Якорёк наш. Давай-ка зарисуем эту штуку.

Вытащив блокнот, он старательно перенёс узор на бумагу, сверяясь по три раза с каждой линией.

«И что дальше?»

— Я же сказал, что не специалист. Завтра с утра пойдёшь к Цаплину, наверняка наш эксперт слышал про такие фокусы. Пусть расскажет, хоть в теории, как эту штуку вскрыть.

Утром в управлении Цаплина не оказалось. В лаборатории мне сообщили, что Игорь Владимирович захворал и отлёживается дома.

«Захворал? — не поверил Захребетник. — Цаплин? Да он в эпицентр эксплозии рвался, его Корш еле удержал. Поехали, Миша, проведаем больного. Заодно и рисуночек покажем».

Цаплин жил в тихом переулке в Замоскворечье. По прошлому визиту я помнил, что он занимал целый этаж особняка, устроив там ещё личную мастерскую магических артефактов.

Я быстро нашёл нужный дом, поднялся на второй этаж и трижды постучал бронзовым молотком.

— Добрый день, ваше сиятельство! — приветствовала меня служанка. — Вы к Игорю Владимировичу? Проходите в гостиную, я сейчас узнаю, сможет ли он принять вас. Может быть, выпьете чего-нибудь?

От напитков я отказался, и она ушла. Ждать пришлось почти четверть часа. Так что у меня даже возникло подозрение, что Цаплин не болен, а ставит какой-то опыт у себя в лаборатории.

— Прошу за мной, — пригласила меня наконец служанка.

Но повела не в домашнюю лабораторию нашего эксперта, а на узкую лестницу. Мы спустились на первый этаж, а затем вышли во двор дома. Прошли через сад по дорожке, выложенной кирпичом, и оказались около большого загона, огороженного наспех сколоченной изгородью. За которой бродили деревья, перебирая корнями и качая ветками!

«Это те самые! — Захребетник страшно обрадовался. — Из люберецкой зоны эксплозии, помнишь?»

Ещё бы я не помнил. Мне этот ужас потом в кошмарах снился пару недель! И ведь казалось бы, ничего необычного: ну яблони, ну ходят, перебирая корнями. Но они поразили меня гораздо сильнее, чем те же ожившие мертвецы.

— Михаил Дмитриевич!

Цаплин обнаружился чуть в сторонке, сидящий на табуреточке возле изгороди, с тетрадью и карандашом в руках. Он помахал мне ладонью и сделал жест, чтобы я подошёл ближе.

— Только не делайте резких движений, — предупредил он меня и кивнул на деревья. — А то они пугаются.

— Игорь Владимирович, — я осторожно подошёл к нему, косясь на бродячую флору, — а мне сказали, вы больны.

— Кхм. — Цаплин кашлянул в кулак. — У меня действительно поднялось давление. Ещё бы оно не поднялось! У них цветение, представляете, Миша? И не просто цветение, а ещё и брачные танцы! Только вообразите — у магически изменённых деревьев. Даже представить себе не мог что-то подобное. А ведь я занимаюсь магическими существами долгие годы, меня даже в государев университет приглашают для консультаций. Вот, сами посмотрите!

Он указал пальцем на топчущиеся деревья. Их движения и правда напоминали танец. Очень неспешный, с топаньем корнями, покачиванием ветвей и синхронным дрожанием листьев. Завораживающее зрелище, честно скажу. Даже Захребетник одобрительно цокнул, наблюдая вместе со мной.

— Видите? Кажется, вон то, с короткими ветвями, самец. Он посыпает самочек пыльцой и лепестками, дабы привлечь их внимание. Но я ещё не до конца уверен, требуется больше фактического материала для анализа. Теперь вы понимаете, что мне необходимо провести наблюдение? Наука не простит мне небрежение в таком важном вопросе. Это уникальный случай, и я не имею право пропустить его. А на службе, — он вздохнул, — денёк без меня обойдутся. Да и не мог я написать в рапорте Ивану Карловичу «прошу отпуск по случаю брачных танцев деревьев».

— Игорь Владимирович, а как они у вас оказались?

— Яблони? Ох, Миша, не напоминайте. Целое сражение пришлось с вояками выдержать. Они их на дрова собирались пустить, представляете? Уникальные создания, единственные в своём роде! А они их в печь. Хорошо хоть Иван Карлович посодействовал, и я забрал их под расписку для научной экспертизы.

— А чем они питаются? — Захребетник перехватил управление и стал задавать Цаплину вопросы. — Режим активности подчиняется солнечному ритму? Слабый магический фон не действует на них угнетающе?

У них завязалась целая дискуссия, так что мне пришлось одёргивать Захребетника.

«Алло! Ты не забыл, зачем мы здесь? У нас убийство и непонятный заколдованный дом, а ты устроил тут симпозиум по бегающим деревяшкам».

«Прости, забылся. Сейчас всё выясним, не переживай».

Он вытащил из кармана блокнот и раскрыл на странице с рисунком.

— Игорь Владимирович, не подскажете, что это может быть?

Цаплин мазнул по листку взглядом, переменился в лице и отобрал у меня блокнот. Несколько минут изучал схему, хмурясь и кусая нижнюю губу.

— Это, Миша, якорная фигура скрытой магической полости. Редчайшее явление! Зафиксировано, если мне память не изменяет, всего четыре случая, когда его наблюдали в реальности. Видите эти обращённые Глаголы? Фигура создаёт дубликат пространства, обычно некоего строения, и подшивает его к нашему миру вот этими лучами. Получается этакий парадоксальный пространственный карман со своим течением времени и скрытым входом.

Пожевав губами, Цаплин добавил:

— Однако эта магия строится на тёмном колдовстве и используется исключительно нечистью. Такой карман во всех известных случаях служил лёжкой для высшего упыря.

— Простите, Игорь Владимирович. Вы сказали — упыря?

— Именно, Миша. Это их фирменное умение создавать такие лёжки, дабы не привлекать внимания и спокойно охотиться на людей.

— В такой карман можно войти?

— Хозяин входит свободно, фигура его «знает». — Цаплин задумчиво почесал кончик носа. — А постороннему нужно разомкнуть один из подшивающих лучей. Вот этот, крайний, видите? Он слабее прочих, через него карман «дышит». В принципе, можно составить контрзаклятие, оно не особо сложное.

— А уничтожить?

— Ещё проще. Мощным потоком силы дестабилизируете якорь и выжигаете центральную фигуру. Вот эту часть, — он обвёл пальцем рисунок в блокноте.

— Спасибо за консультацию, Игорь Владимирович, вы мне очень помогли.

— Погодите, Миша. У меня есть один вопрос: где вы срисовали эту схему? Насколько я помню, она приводится только в специализированных справочниках для специалистов. Какой попал к вам в руки? Helsing Codex? Или Der Naturforscher?

— Ни один из них. Эти фигуры я обнаружил на полу в заброшенном особняке.

— Где именно? — Глаза Цаплина вспыхнули интересом. — Вы ездили Европу? Куда-то в Австрию?

— Нет, — Захребетник покачал головой. — В Москве.

— Не может этого быть! У нас упырей уничтожили больше века назад, и ни один из них не мог незаметно проникнуть через границу.

— И всё же, Игорь Владимирович, я нашёл их здесь.

И Захребетник рассказал историю с убийством и заброшенным особняком. Цаплин внимательно выслушал, почти минуту обдумывал услышанное и решительно заявил:

— Вы немедленно должны ехать к Ивану Карловичу за санкцией на устранение. Взять упыря «живым», извините за каламбур, всё равно не получится. Это такая скользкая тварь, что из любых застенков выберется. Его надо сразу уничтожать без раздумий и сожалений.

— Кол в сердце?

Эксперт рассмеялся.

— Колья, чеснок, святая вода — сплошные суеверия. Просто сожжём его магией, и всё. И не смотрите на меня так: я еду с вами в любом случае. Кто вам откроет карман? Только я! А вы будете обеспечивать силовую часть акции.

— Хотите исследовать карман?

Цаплин пожал плечами.

— Не буду скрывать, хочу. Когда ещё представится такая возможность?

— А ваши деревья? Кто будет за ними наблюдать? Сами же говорили, что не можете отвлекаться от них.

В этот момент к изгороди, скрипя и топоча корнями, подошла яблоня. Протянула ветви и стала посыпать Цаплина белыми лепестками, глухо ухая и переминаясь на месте. Эксперт смахнул лепестки с тетради, встал и отошёл на пару шагов.

— Знаете, Миша, основное я уже выяснил, а брачные танцы в следующем году студентов приглашу зарисовывать. Едемте к Ивану Карловичу, а то он уедет на совещание, и мы рискуем затянуть операцию до завтра.

Корш выслушал наш с Цаплиным доклад, не перебивая. Только раз нахмурился, услышав про лёжку высшего упыря.

— В Москве, значит, — поморщился он, когда мы закончили. — Лёжка упыря у нас под носом, а мы ни сном ни духом. Полагаю, если поднять полицейский архив за последние годы, можно найти множество нераскрытых убийств в том районе.

— А Коллегию не привлекали, потому что явных проявлений магии не было, — Цаплин согласно кивнул. — Им только сейчас «регенты» выдавать начали, вот на последнее убийство нас и вызывали.

Корш побарабанил пальцами по столу и достал бланк с гербом.

— Столько времени потеряли по глупости, — пробубнил он вполголоса, быстро заполняя лист убористым почерком. — Куда ни кинься — везде какая-нибудь пакость завелась. Держите!

Он размашисто расписался и протянул мне документ.

— Санкция на ликвидацию опасного магического явления. Завтра жду доклад об успешно проведённой операции. Михаил, — он кинул на меня тяжёлый взгляд, — Кинокефальского уведомишь постфактум, чтобы он не влез в наше дело.

— Так и собирался поступить, Иван Карлович. Не сомневайтесь, всё сделаем лучшим образом.

«Замечательно! — одобрил Захребетник, когда мы вышли из кабинета. — Без волокиты, без согласований в трёх инстанциях. Цени начальника, Миша, пока он в отставку не ушёл».

«Ну, это ещё когда будет».

«Раньше, чем ты думаешь. Здоровье у Корша уже не то, да и возраст сказывается».

«Так, стоп. Ты что-то знаешь?»

Захребетник мысленно пожал плечами.

«А ты не можешь его подлечить? Меня же ты с того света, считай, вытащил. Ради дела же!»

«Даже не проси. С тобой был особый случай. С другими у меня нет права вмешиваться в Промысел. Кому сколько отмерено — не мне менять, уж извини».

Он сделал вид, что отвернулся, не желая продолжать разговор. Но я себе отметку сделал: при первом же удобном случае вернуться к этому вопросу.

Отдел я собрал в нашем кабинете и объявил:

— Господа, сегодня вечером нас ждёт особая задача. Не бандиты с бензоколонки и не колдун-недоучка. Мы будем ликвидировать высшего упыря.

Повисла тишина, и на лицах моих сотрудников застыло неподдельное удивление.

— Виноват, Михаил Дмитриевич, — Соболев поднял руку. — Но упыри — это же сказки? Или нет?

— Как выяснилось, нет. Игорь Владимирович, прошу вас.

Цаплин вышел на середину кабинета с видом профессора, поднимающегося на кафедру. Прокашлялся и прочитал целую лекцию о видах нечисти, упырях, примитивных и высших, о способах обнаружения и борьбы с ними. Мне тоже было крайне любопытно его послушать, но несколько раз я его одёргивал, когда он слишком сильно погружался в тему. Нам подробности цикла их пищеварения знать совершенно ни к чему.

— И последнее, самое важное. — Цаплин обвёл присутствующих взглядом. — Забудьте романы про бледных красавцев в плащах. Высший упырь — хищник, умный, терпеливый и безжалостный. Покойную Свонкину он приручал несколько месяцев, пропитывая специальными эликсирами, чтобы выпить как деликатес. Если встретитесь с ним лицом к лицу, не слушайте его и не подпускайте близко. Стоит ему оказаться на расстоянии в пару шагов, он вас выпотрошит, как курицу. Бейте огнём сразу же, как увидите!

После лекции он подошёл к Василисе и протянул ей на ладони медальон. Тусклый серебряный кругляш с врезанной вязью Глаголов на простом кожаном шнурке.

— Это вам, Василиса Петровна. Извольте надеть и не снимать до конца операции.

— Что это? — Василиса с любопытством взяла медальон.

— Защитный амулет. Видите ли, — Цаплин слегка смутился, — упырь обладает особыми приёмами, чтобы очаровывать дам. Голос, взгляд, эманации. Против них не устоит ни одна барышня. Так что вам без защиты никак нельзя.

Василиса возмущённо вздёрнула голову.

— Я, к вашему сведению, не такая!

— Милая моя, — Цаплин вздохнул, — все мы не такие. Но пренебрежение защитой заканчивается окровавленным трупом и рыдающими на похоронах родственниками. Если вас утешит, то, собираясь ликвидировать стрыгу, я выдал бы подобные артефакты вашим коллегам-мужчинам. И сам бы надел, не рассказывая, что мне уже поздно поддаваться на соблазняющие чары.

Девушка покраснела, пробормотала что-то и взяла медальон. В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет без стука ворвался Ловчинский.

— Так! Мне сорока на хвосте принесла, что вы упыря брать собрались. — Он гневно посмотрел на меня. — Как это понимать? Почему без меня⁈

— Операцию проводит боевой отдел, — сообщил я Ловчинскому официальным тоном. — А вы, Владимир Сергеевич, в следственном.

— Нет, постой! — продолжал он горячиться. — Кто это дело расследует? Кто соседей опрашивал, ноги стаптывал? У меня, между прочим, подозреваемый в подвале сидит, которого этот ваш упырь подставил. Я обязан быть при задержании, это моё законное право следователя!

— При устранении, — поправил Цаплин. — Задерживать никто никого не собирается.

— Тем более. Может, у нас упырей больше не будет? Я такое пропустить не могу!

Проще было бы уговорить Захребетника не покупать броневик, чем убедить Ловчинского отказаться от «приключения». Вот я и не стал тратить время на бесполезные уговоры. Тем более что Володя умеет жечь магией не хуже любого из моего отдела. В отместку я попросил Цаплина прочитать ему лекцию ещё раз, а свой отдел распустил отдыхать до вечера и назначил сбор возле управления в девять вечера.

Должен признать: идея Захребетника купить броневик оказалась гениальной. Машина довезла нас прямо к особняку Калюжных, проложив через заросли бурьяна широкую просеку.

— Прибыли, господа и дамы! — объявил Овечкин, остановившись в двух шагах от чёрного хода.

Мой отдел в полном составе, Цаплин и Ловчинский высыпали наружу и замерли, разглядывая мрачный особняк. Сегодня особенно хорошо чувствовалось, что внутри прячется какая-то пакость, недовольно ворочаясь за стенами.

Расстановку я продумал заранее. Близнецов поставил по углам дома, чтобы каждый простреливал магией две стороны. Ловчинского определил сторожить парадное крыльцо, хоть он и остался недоволен. А Соболеву и Василисе достался чёрный ход.

— Павел Артемьевич, — шепнул я бывшему поручику, — приглядите за Василисой на всякий случай. Артефакт артефактом, но если заметите, что она себя странно ведёт, сразу вяжите.

— Не извольте беспокоиться, — кивнул Соболев. — Сделаю в лучшем виде.

Убедившись, что все заняли свои места, мы с Цаплиным вошли в проклятый особняк.

В доме стояла всё та же мёртвая тишина. Ни звука, ни единого шороха, только пыль беззвучно танцевала в свете магического светляка. Первым делом мы направились в гостиную, к якорной фигуре. Цаплин надел «регента» и несколько минут разглядывал через него переплетение дуг и лучей, что-то бормоча себе под нос.

— Так-так… Ага… Интересная техника!

Закончив осмотр, он бухнулся на колени возле края фигуры и вытащил странного вида цанговый циркуль. Только в зажим Цаплин вставил не карандаш, а кубик малахириума. И принялся вычерчивать этим инструментом на полу тонкие светящиеся дуги.

— Ставлю блокиратор, — не отрываясь, пояснил Цаплин. — Если хозяин почует вторжение, он попытается схлопнуть карман и уйти через запасной якорь. Подозреваю, что таковой имеется, они всегда так делают. Но теперь ничего не получится: я заморозил вход в карман, и упырь точно не сбежит.

Закончив рисовать, он неспешно встал, отряхнул брюки и вытер пот со лба.

— Ну-с, где вы, Миша, чувствовали границу? В прихожей, верно? Идёмте, там вскрыть будет легче всего.

В прихожей Цаплин встал на то самое место, где обрывались следы девичьих туфель. Вытянул руки перед собой и замер, прикрыл глаза и начал чертить в воздухе Глаголы. Медленно, как старательный каллиграф, один за другим. Они повисали в воздухе бледными огненными росчерками, складываясь в непонятную мне вязь.

«Естественно, непонятную, — хмыкнул Захребетник. — Это же высшая магия, которую тебе нет смысла учить».

Я был с ним полностью согласен — становиться экспертом мне точно не хотелось. Всю жизнь сидеть в лаборатории? Нет уж, благодарю покорно. Мне нравится оперативная работа, а для неё хватает тех фокусов, что я уже освоил.

Воздух в прихожей загустел, последний Глагол встал на своё место, и вся конструкция на мгновение вспыхнула, будто прожигая невидимый барьер. И вместо пыльной прихожей перед нами заколыхалась тонкая плёнка перламутрового цвета. От которой тянуло холодом и сладковатым запахом гнили.

— Проход открыт! — выдохнул Цаплин. — Вперёд!

И мы вместе шагнули в пространственный карман упыря.

Стоило пересечь барьер — и особняк преобразился в одно мгновение. Пыль, паутина и запустение исчезли, и перед нами раскинулся настоящий дворец. Хрустальные магические светильники разбрызгивали по стенам радужные блики, под ногами лежали ковры, а мрамор и позолоченная лепнина пытались поразить королевской пышностью.

«Ты боковым зрением приглядись, — посоветовал Захребетник. — Всё это ненастоящее. Нечисть страсть как любит пускать пыль в глаза».

Я скосил взгляд, и картинка на краю зрения поплыла: сквозь мрамор проступали гнилые доски и слежавшийся мусор, а хрустальная люстра оборачивалась паутиной с высохшими мухами.

Навстречу нам вышел человек в ливрее дворецкого.

— Призрак? — шепнул Цаплин, поправляя «регента».

«Не призрак, — процедил Захребетник, и я почувствовал, как в нём поднимается глухая злоба. — Заточённая душа. Посадили беднягу на цепь, как собаку».

— Добрый вечер, господа, — шелестящим голосом приветствовал нас дворецкий и поклонился. — Князь ночи ждёт вас. Прошу следовать за мной.

«О как! — восхитился Захребетник. — Упырь уже себя князем назначил. Однако, нечисть обнаглела в край».

Мы с Цаплиным переглянулись и пошли за дворецким. И снова оказались в гостиной, только теперь она блистала роскошью и была полна людей. Дамы в вечерних платьях фланировали по залу с бокалами в руках, улыбались и бросали на нас томные взгляды из-под ресниц. Откуда-то лилась тихая музыка, звенел хрусталь, пахло духами и свечным воском.

Вот только все они давно были мертвы. Стоило чуть расфокусировать взгляд, и сквозь шелка проступала кровь, а лица искажали гримасы муки. Зачарованные души, годами танцующие на балу у своего убийцы.

— А вот и наши неожиданные гости!

Из толпы вышел моложавый мужчина. Дорогой костюм, холёные пальцы унизаны перстнями, галстук заколот булавкой с бриллиантом размером с лесной орех. Но весь величавый вид безнадёжно портили большие залысины, губы ярко-красного цвета, будто накрашенные, и обвислое брюшко, выпирающее из-под жилета.

— Как я рад нашей встрече, господа! Мало кто осмеливался войти во дворец князя ночи без приглашения. Ценю вашу смелость, искренне ценю! Давайте же выпьем за вас, смельчаки!

Тут же от стены отделилась служанка с подносом и кинулась к нам, предлагая бокалы с шампанским.

«Дай-ка я с этим зазнайкой поговорю», — потребовал Захребетник и перехватил управление.

— Боюсь, — он насмешливо поклонился, — мы не настроены пить в вашей компании, господин упырь.

— Фу, как грубо! — Хозяин дома поморщился и вернул свой бокал служанке. — А ведь я к вам всей душой, так сказать. А вы хамите. И кому? Князю ночи!

— Князь? Где князь? — Захребетник демонстративно стал оглядываться по сторонам. — Вы, что ли, господин упырь? Боюсь вас разочаровать, но сей титул носит кое-кто из ваших в Европе. И что-то я сильно сомневаюсь, что он передал его вам.

— Ой, да что вы говорите! — упырь всплеснул руками, сверкнув перстнями. — Он где-то там, а мы — здесь. И я по праву могу себя так именовать, поскольку являюсь единственным вампиром в России.

— Точно единственным? — строго уточнил Захребетник.

— Точнее некуда. Но это, мои дорогие, временно! Я планирую создать себе верных и преданных помощников. И править тёмной стороной государства. Днём пусть властвует государь, а ночью буду я. И наконец-то наведу порядок, взяв под свою руку колдунов, ведьм, оборотней и прочую бесхозную братию. Мир придёт в гармонию, и всё благодаря мне!

— Да он же сумасшедший, — шепнул мне Цаплин, на всякий случай отступая на полшага. — Спятил, сидя в кармане с мёртвыми душами.

Захребетник согласно кивнул, не сводя с упыря глаз.

— Чёрно-белая империя! — Тот уже никого не слушал и вещал, воздев руку к люстре. — Вот моя истинная цель! Мы начнём поход против Европы, свысока глядящей на нас и посмевшей нанести мне оскорбление!

«Похоже, этого гения там сильно унизили», — заметил я.

«Ага. Я тебе даже скажу как: он стал упырём в надежде на власть, а пришлось отрабатывать и таскать кровь своему патрону, как половой в трактире. Вот деточка и затаила обиду на весь просвещённый мир».

— Днём будет атаковать армия государя, а ночью — мои войска из колдунов! Мы завоюем Европу и покажем, кто настоящий хозяин! И я, Эдуард Калюжный, стану вечным императором, ведущим человечество в прекрасное будущее!

— Светлое? — с издёвкой уточнил Захребетник.

— Что? — упырь сбился с пафосной ноты.

— Я говорю: будущее планируется светлое или тёмное? Вы уж определитесь, ваше сиятельство, а то у вас в программе путаница.

— Неважно! — отмахнулся тот. — Совершенно неважно. Как я прикажу, такое оно и будет. Но чтобы оно случилось, мне нужны верные слуги. И вы двое мне отлично подойдёте.

— Вынужден вас разочаровать, господин упырь. Мы не собираемся ими становиться.

— А я не спрашивал вашего мнения. — Калюжный широко ухмыльнулся, показав длинные жёлтые клыки. — Вы же не интересуетесь, что думает ветчина, прежде чем положить её на бутерброд? Один глоток вашей крови — и вы сами будете ползать на коленях, вымаливая право мне угодить.

— Это вряд ли!

Захребетник взмахнул рукой, и с его ладони сорвалось яркое пламя. Плеснуло через зал ревущей волной и окатило упыря с головы до ног.

— А-а-а-х-х-р-р-р-щ!

Калюжный закричал, сбивая с себя языки огня. Личина живого человека слезала с него клочьями, обнажая истинную сущность. Красные глаза без радужки и зрачков. Синеватая кожа в трупных пятнах. Длинные когти на скрюченных пальцах. И грязные лохмотья вместо модного костюма. Только залысины и брюшко остались, делая его фигуру смешной.

Упырь встряхнулся всем телом, по-собачьи, сбросив остатки пламени.

— Вы сдохнете, черви! Я выпью вас досуха и заставлю ваши души вечно служить мне!

Он увернулся от второй волны пламени и прыгнул. Сначала на стену, распластавшись по ней, словно лягушка. Затем на потолок. Снова на стену. На пол. Опять на потолок. Люстры звенели, души шарахались в стороны, а Калюжный кружил вокруг нас с Цаплиным, уходя от атак и с каждым витком подбираясь ближе.

— А вы, господин упырь, ловкий, — Захребетник оскалился, поворачиваясь за ним следом. — Остановились бы уже и приняли свой жребий, как приличный покойник.

— Сдохните! Сдохните! Ненавижу! — орал Калюжный, продолжая скакать по стенам. — Всех убью! Один буду! Самым главным!

— У вас, милейший, расстройство социального поведения, — сообщил Захребетник вкрадчивым тоном. — Родители вас не любили в детстве? Няня шлёпала по попе туфлей? Учителя издевались и ставили в угол?

Взбешённый упырь заревел во всё горло, сделал обманный бросок и ринулся на Цаплина. Эксперт успел прикрыться магическим щитом, однако удар был такой силы, что его отбросило и протащило по паркету до самой стены. Упырь тоже покатился кувырком, царапая когтями паркет и завывая на всю залу.

Захребетник, похоже, только этого момента и ждал, чтобы оказаться у противника в тылу. В его ладони соткалась из огня знакомая плеть, полыхающая нестерпимым светом.

Щёлк!

Бич хлестнул упыря, пролетавшего мимо, и обвил его, как питон, прижав руки к туловищу. Калюжный грохнулся на пол и задёргался, извиваясь всем телом.

— Отпусти меня, мясо! Не смей прикасаться ко мне! Ты всё равно не сможешь меня убить! Я — князь ночи!

— А я и не собирался вас убивать, господин упырь, — Захребетник намотал конец плети на кулак, как заправский конюх. — Я вас просто подержу. Пока с вами кое-кто поговорит по душам.

Женщины, всё это время неподвижно стоявшие вдоль стен и наблюдавшие за схваткой, разом двинулись вперёд.

Теперь не надо было прилагать усилий, чтобы увидеть: они мертвы. Всё наносное спало вместе с личиной хозяина, и души предстали в истинном обличии. Окровавленные одежды. Скорбные лица, искажённые предсмертной мукой. Восковая бледность и тёмные провалы глаз. Среди них была и Мария Свонкина в том самом белом платье, похожем на подвенечное.

Загубленные упырём души шли к нему, вытянув руки. Молча. Без криков и стонов. И от этой тишины было страшнее, чем от любого воя.

— Нет! — Калюжный забился в петлях плети. — Назад! Я приказываю! Я ваш господин! Я…

Всё ближе и ближе смыкалось кольцо вокруг него. А затем они разом кинулись на своего мучителя.

Через пять минут от упыря осталась только отвратительная куча. Тряпьё, торчащие обломки костей, обрывки чёрной, как дёготь, плоти. Смотреть на неё было противно, но хуже всего, что куча всё ещё умудрялась шевелиться. Обрывки подтягивались друг к другу, кости с тихим хрустом поворачивались, пытаясь сложиться в прежнюю форму.

А души стояли вокруг неё тесным кольцом и смотрели. Готовые снова броситься и рвать ненавистного мучителя.

— Дамы!

Захребетник вежливо поклонился, улыбнулся и обвёл их пристальным взглядом.

— Ваш путь на земле окончен, и вам пора уходить. А с этим, — он небрежно кивнул на шевелящуюся кучу, — я разберусь сам. Обещаю.

Он сделал плавный жест, будто распахнул невидимую дверь. И по гостиной пронёсся ветер. Тёплый, пахнущий летним лугом и ярким солнцем. Фигуры женщин замерцали бледным светом и стали таять. Разглаживались искажённые мукой лица, исчезали кровавые пятна с одежд. Мария Свонкина уходила последней, с улыбкой на лице.

— Благодарим тебя, Копьеносец, — пробежал по толпе тихий шёпот, похожий на шелест листвы. И души исчезли окончательно.

— Однако!

Цаплин поднялся, держась за стену, поморщился и принялся отряхивать сюртук от пыли. Лицо у него при этом было жутко раздосадованное.

— Вот за это я и не люблю оперативную работу, — вздохнул он. — Как серьёзная операция, меня обязательно на пол роняют, так что в глазах меркнет, и я самое интересное пропускаю. То ли дело экспертом: сидишь в тепле, бегать никуда не надо, чай в любой момент заварить можно. Кстати, Миша, не знаю как вы это сделали, — он указал на останки Калюжного. — но настоятельно рекомендую завершить начатое. Регенерация у высших упырей крайне стремительная.

Куча на полу дёргалась, будто живая, и пыталась сложиться в подобие человеческого тела. С хрустом кости соединялись. Проворачиваясь в суставе, поднялась почти целая рука. И слепо зашарила по паркету, царапая дерево когтями.

— Вижу.

Захребетник кивнул, вскинул ладонь, и на этот раз с неё сорвалось не рыжее пламя, а ослепительно-белый поток огня. Загудел, как паяльная лампа, и ударил в останки упыря. Чёрная плоть вспыхнула, кости скукожились и стали рассыпаться серым пеплом. Через минуту на месте князя ночи осталось только выжженное пятно.

— Империю ему, да ещё чёрно-белую, — хмыкнул Захребетник, отряхивая ладони. — Игорь Владимирович, ваш выход. Как вам удобнее схлопнуть этот карман: отсюда или снаружи?

Цаплин вздохнул с неподдельной скорбью.

— Уникальное явление, пятый случай за всю историю — и уничтожить без дополнительного исследования! А ведь на таком материале можно докторскую диссертацию защитить. — Он ещё раз тяжко вздохнул, будто у постели смертельно больного родственника. — Но оставлять его нельзя, тут вы правы: эманации в кармане ужасные, не дай-то бог просочатся наружу, нам же потом и разгребать.

Он на несколько секунд задумался и вынес вердикт:

— Изнутри закрыть будет правильнее: спровоцировать коллапс вырожденного пространства с замыканием освободившейся силы на якорь. А если рубить снаружи, сброс будет непредсказуемый.

— Тогда закрывайте эту лавочку, Игорь Владимирович.

Вздохнув третий раз, Цаплин направился к якорной фигуре в центре зала. Присел возле неё, снова вытащил циркуль с малахириумом и резкими движениями начертал несколько Глаголов.

— Значит, так. Я размыкаю контур и дестабилизирую фигуру. После чего у нас будет, — он пожевал губами, прикидывая, — минуты полторы. Может, две. Быстренько выходим из кармана и бегом на улицу.

— Дом тоже рухнет?

— Сложно сказать, никто подобных опытов не ставил. — Цаплин развёл руками. — Я же говорил — уникальное явление. Кстати, а это мысль! Сейчас, сейчас.

Он полез в карман и начал расставлять на полу странные детали из меди и хрусталя. Собрал из них чудной прибор, смесь армиллярной сферы, самовара и железного ёжика. Вставил в него кубик малахириума и щёлкнул крохотной рукояткой.

— Это регистратор, он запишет всё происходящее, а я после смогу внимательно изучить магические потоки. Если не возражаете, я попросил бы вас, Миша, его понести. А то боюсь уронить во время спешки и разбить.

— Без проблем, Игорь Владимирович.

Захребетник забрал прибор и сунул под мышку.

— Готовы? — спросил Цаплин, дождался кивка и полоснул циркулем поперёк центральной фигуры.

Врезанные в паркет линии вспыхнули багровым, по дому прокатился низкий гул, будто где-то в подвале ударили в исполинский колокол. Хрустальные светильники мигнули и стали гаснуть один за другим, роскошь поплыла, как акварельный рисунок под дождём. Сквозь мрамор пёрло гнильё, ковры расползались в труху прямо под ногами.

— Бежим!

Цаплин вскочил на ноги и кинулся к выходу из зала. А следом кинулся и Захребетник. Мы понеслись через анфиладу к прихожей под громогласный хруст дома. Пол под ногами ходил ходуном, с потолка сыпалась штукатурка, а по стенам расползались трещины.

— Быстрее, Игорь Владимирович!

Цаплин выдохся на полпути к прихожей. Он хрипел, глотая ртом воздух, и бежал всё медленнее. Захребетник, не церемонясь, схватил эксперта под локоть и последние сажени тянул его за собой, как прицеп.

Мы нырнули в плёнку, словно в холодный студень, вывалились в настоящую прихожую особняка и, не останавливаясь, побежали к дверям. А позади грохотали падающие перекрытия — дом Калюжных, полвека простоявший на тёмном колдовстве, умирал вслед за своим хозяином.

— Н-на!

Дверь чёрного хода Захребетник выбил ударом сырой магии. Мы сбежали по ступенькам крыльца и остановились только у броневика. Цаплин со стоном рухнул на капот машины, а Захребетник обернулся и с улыбкой посмотрел на особняк.

Дом Калюжных складывался внутрь себя. Вот провалилась крыша, подняв тучу пыли. Затем осел второй этаж. Оставшиеся стены накренились и с протяжным каменным стоном рухнули все разом. Над пустырём прокатился грохот, отразившись эхом в переулках и заставив истошно залаять всех окрестных собак. А на месте особняка осталась только груда битого кирпича, над которой в лунном свете лениво оседала пыль.

Довольный Захребетник вернул мне управление, и я тут же спросил:

— Игорь Владимирович, вы в порядке? Может, доктора?

— Ммм… — Цаплин замотал головой и хрипло ответил: — Всё хорошо, Миша, всё хорошо. Вы регистратор не потеряли? Дайте сюда, я должен проверить, что всё записалось.

В этот момент на меня налетел возмущённый Ловчинский.

— Нет, вы мне объясните! — Он размахивал руками и корчил страшные рожи. — Это как понимать? Я, значит, стой сторожи парадное крыльцо, а вся потеха — внутри⁈ Даже упыря не увидел!

— Ничего особенного, упырь как упырь. На покойника несвежего похож.

— Да? Ну, тогда неинтересно, я такого добра уже насмотрелся за службу.

Остальная команда тоже была несколько разочарована, что им не дали «пострелять по упырю». Близнецы так и вовсе сидели на обратном пути с обиженным видом, словно их сладкого лишили. А мне, между прочим, тоже было досадно, что Захребетник отстранил меня и сам уничтожил нечисть. Но показывать ему это я не собирался: уж что-что, а высмеивать чужие обидки Захребетник умел отлично.

Приехав утром в управление, я первым делом позвонил в Тайный приказ и вызвал Кинокефальского. Приехал он через час, раздражённый, нервный и явно не спавший этой ночью. Похоже, в Тайном приказе тоже случаются авралы, и работать там порой приходится до рассвета.

— Что у вас случилось, Михаил Дмитриевич? — с порога спросил он, комкая перчатки. — Что-то с Яковом?

— Идёмте, Андрей Христофорович. Сейчас сами всё увидите.

«Ох, Миша, и любишь же ты дешёвые эффекты, — хмыкнул Захребетник. — Мог бы и по телефону сказать».

«Учусь у лучших», — язвительным тоном ответил я.

«Плохо учишься. Я бы ещё оркестр заказал для торжественного воссоединения родственников».

По дороге к нам присоединился Ловчинский. С папкой под мышкой, официальным выражением лица и строгим взглядом. Втроём мы спустились на лифте в подвал, в блок временного содержания. Когда наша процессия появилась возле камеры Чернова, тот вскочил с кровати и умоляющим взглядом впился в подполковника. А тот сжал губы и сдержанно кивнул племяннику.

— Яков Чернов! — торжественно объявил Ловчинский, раскрывая папку. — Следствием установлено, что к убийству Марии Свонкиной вы непричастны. Настоящий убийца найден и понёс наказание. Постановлением следственного отдела Коллегии Государевой Магической Безопасности вы освобождаетесь из-под стражи.

Я распахнул дверь камеры и сделал приглашающий жест.

— Прошу, вы свободны.

Чернов моргнул. Потом ещё раз. Перевёл взгляд с Ловчинского на меня, с меня на Кинокефальского, только по лицу дяди понял, что его не разыгрывают. Сам Кинокефальский тоже не ожидал подобного поворота и не скрывал удивления. Он шагнул в камеру и молча обнял племянника. Тот ткнулся ему в плечо и застыл, вздрагивая.

— Кто это был? — глухо спросил подполковник.

— Высший упырь. Вчера вечером он ликвидирован силами Коллегии.

Кинокефальский отстранил племянника, одёрнул мундир и повернулся к нам.

— Михаил Дмитриевич, Владимир Сергеевич.

Он с достоинством поклонился нам.

— Примите мою благодарность. Ни минуты не сомневался, что вы раскроете преступление и виновный понесёт наказание. Если не возражаете, я хотел бы немедленно увести племянника отсюда.

Мы с Ловчинским кивнули, и подполковник увёл Чернова. Но к обеду Кинокефальский появился в управлении снова. Уже выбритый, отглаженный и при полном параде. Он разыскал нас с Ловчинским и попросил уделить ему несколько минут в переговорной. Там подполковник водрузил на стол две шкатулки красного дерева и подвинул одну мне, другую Володе.

— Прошу принять, господа, в знак моей признательности.

Внутри на зелёном бархате лежали револьверы. Воронёные, с рукоятями тёмного ореха и серебряной насечкой по стволу. От оружия ощутимо веяло силой, как от мощных артефактов. Даже без «регента» я чувствовал, что там уложены сложные магические плетения.

«Ого! — Захребетник присвистнул. — Работа мастеров-оружейников, редкая штука».

— Это самое малое, чем я могу выразить свою благодарность, — Кинокефальский улыбнулся. — Особое оружие, способное сразить любую нечисть: ликантропа, стрыгу, упыря. Знайте, господа: я ваш должник, и вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

У Ловчинского при виде револьвера загорелись глаза, и он рассыпался в благодарностях. Я тоже поблагодарил подполковника, с удовольствием разглядывая оружие. Пожалуй, дружба с Тайным приказом обходится недорого, а приносит на удивление много.

— Михаил Дмитриевич, я хотел с вами переговорить по одному вопросу.

Ловчинский откланялся, а я остался для разговора с подполковником.

— Слушаю вас.

— У меня к вам неожиданная просьба, если позволите. — Кинокефальский замялся. — Мне, право, неудобно вас просить, но не могли бы вы сделать для меня ещё одно одолжение?

— Андрей Христофорович, не размазывайте, переходите к сути.

— Возьмите Яшу к себе на службу.

— Что, простите?

— Мне бы хотелось, чтобы вы приняли Якова Чернова к себе в отдел. Хоть чай приносить, хоть тяжести таскать, на ваше усмотрение. Чтобы он был у вас под присмотром и привыкал к дисциплине.

— А почему вы не устроите его к себе, в Тайный приказ?

Кинокефальский поморщился.

— Увы, это никак не возможно. Яков не служил в армии и не годится для моего подразделения. А в других отделах к волколакам относятся с предубеждением. Да и, сами понимаете, быть должным сослуживцам — то ещё удовольствие.

«Соглашайся! — немедленно влез Захребетник. — Оборотень нам нужен. Натаскаем, научим и пристроим след брать на задержаниях».

«Погоди ты. Не мне одному решать».

— Вопрос серьёзный, Андрей Христофорович. Я должен обдумать ваше неожиданное предложение и переговорить с начальством.

— Большего и не прошу. — Кинокефальский поднялся и пожал мне руку. — Буду надеяться на ваше положительное решение.

Не откладывая дело в долгий ящик, я отправился к Коршу. Рассказал о просьбе взять Чернова и выразил свои сомнения: уж не пытается ли Тайный приказ таким нехитрым образом посадить в мой отдел глаза и уши?

Корш в ответ расхохотался.

— Нет, Миша, они и так в курсе, что у нас происходит.

— Тогда зачем?

— Оборотни любят своих совать везде, где только можно. После веков гонений они так укрепляют позиции: свой человек в каждом ведомстве — лучшая гарантия, что общину не тронут. Даже присказка ходит, что они «раздают щенков в добрые руки». Вот и Кинокефальский к тебе своего родича хочет пристроить.

— Полагаете, стоит взять?

— Бери. Кинокефальский будет тебе должен, это полезное вложение. Ну а если мальчишка ни на что не сгодится, будем использовать его для профилактических бесед во втором отделе.

Вернувшись в отдел, я отозвал в сторонку Соболева и рассказал, что нам сватают в команду мальчишку-оборотня. Бывший поручик стал фактически моим заместителем, и нового сотрудника я собирался повесить на него.

— Возьмётесь курировать новичка, Павел Артемьевич?

Бывший поручик усмехнулся.

— Возьмусь, Михаил Дмитриевич. Я в армии частенько молодых прапорщиков воспитывал, так что не впервой. А ещё один человек нам не помешает: то в архив сбегать, то на посылках. Ну и нелишним будет его броневик водить научить на всякий случай.

Так в отделе появился пятый сотрудник. Соболев гонял его в хвост и гриву, Василиса жалела и поила чаем, близнецы покровительственно называли стажёром и брали с собой на обед. И только Овечкин относился с ревностью, считая едва ли не конкурентом, но учил его водить на совесть.

«Забавное зрелище, однако, — хихикал Захребетник. — Бывший поручик, генеральская внучка, два брата-акробата и волколак. И всё под руководством боярина с подселённой потусторонней сущностью. Да твой отдел в кунсткамере можно показывать за большие деньги!»

Я не обижался, давно привыкнув к его странному юмору. И даже посмеивался: команда и в самом деле подобралась экзотическая.

Лицо Корша, когда он вызвал меня, было, как всегда, непроницаемо. Но мне показалось, что начальник утомлён больше обычного.

— Доброе утро, Миша. По поводу Самарканда.

Корш развернулся в кресле, глядя на утыканную флажками карту на стене.

«Так-так-так, — потёр руки Захребетник. — Что-то намечается! Да и то сказать — неделя прошла, пора бы».

— А точнее, тамошнего представительства Коллегии, — продолжил Корш. — Как ты знаешь, губернские представительства подчиняются не нам, а афишировать свой интерес к делу нефрита я не хочу. Посему действовать пришлось осторожно. В итоге всё, что мне удалось раздобыть, — общая информация. Руководит представительством некто Лебедев. Давно, уже больше двадцати лет. Он сменил на посту предыдущего руководителя в связи с его выходом в отставку. Отставка была по возрасту, а сейчас Лебедев уже сам почти достиг этого возраста. Характеризуется со всех сторон положительно, нареканий не имеет.

— Звучит вроде бы неплохо, — осторожно заметил я.

— Вроде бы, — кивнул Корш. — Но видишь ли, в чём дело: небезызвестного тебе Сильвестра Аполлоновича Мухина Госуправление характеризовало точно так же и ровно теми же словами. Не дойди до меня год назад некоторые сведения относительно происходящего в Туле, не внедри я в это болото тебя — уверен, что Мухин уже получил бы следующий чин. Ему по выслуге лет как раз срок подходил.

— И вы опасаетесь, что Лебедев такой же, как Мухин?

Корш развёл руками.

— Хотелось бы верить, что нет. Но от Тулы до Москвы сотня вёрст, а до Самарканда поезд идёт неделю. Как говорится, до бога высоко, до царя далеко. По бумагам всё гладко — ну так по ним и в Туле всё было гладко, в Госуправлении на Мухина нарадоваться не могли. И что там в Самарканде происходит на самом деле, предполагать не берусь. Вывод? — Корш посмотрел на меня.

— Вы поедете туда лично?

Корш покачал головой.

— Увы. И рад бы был, но здесь, в управлении, мне пока дневать и ночевать приходится. Отлучиться никак не могу. Так что в Самарканд поедешь ты. С текущими делами отдела Соболев, полагаю, справится. Людей у тебя теперь прибавилось, парнишка этот, насколько я понимаю, прижился… Как бишь его фамилия?

— Чернов, — напомнил я. — Хороший парень, проворный. И учится с большим удовольствием.

— Это хорошо, — кивнул Корш. — А если вдруг что, на подхвате Колобков, Ловчинский, да и я Соболеву всегда помогу. А в Самарканде нужен зоркий глаз. Так что собирайся в командировку.

— Есть, — вытянулся я.

Корш махнул рукой — мол, не вставай, — и продолжил:

— Только вот что. Как уже сказал, афишировать свой интерес относительно нефрита я не хочу. Поэтому поедешь ты туда… Ну, скажем, для проведения испытаний новейших боевых заклятий. Возьмёшь с собой Распашных. Ребята они бравые, а пустыня — отличный полигон. По бумагам всё оформим как должно, Лебедеву озвучишь эту задачу. А сам… Ну, не мне тебя учить добывать информацию. Меня интересует всё, что связано с нефритом. Видишь ли, — Корш снова посмотрел на карту. — В Средней Азии у России свои интересы. А край это непростой, в иное время я бы сказал «взрывоопасный». Жаркое солнце, горячие люди. Сейчас мы с ними живём мирно. Строим школы, больницы, традиционный уклад стараемся не задевать. Если верить докладам тамошних управленцев, население настроено миролюбиво. И мне очень не нравится, что в этих краях вдруг появился нефрит. Да ещё в таком количестве! Пятнадцать фунтов — не мышь чихнула… В общем, два дня тебе на сборы, и выдвигайся, — подвёл итог Корш.

«Ну что, Миша? Доволен? — ехидничал Захребетник, когда я вышел из кабинета начальника. — Хотел развеяться — на! Получи и распишись».

«Угу. В феврале на Урале я уже развеивался, — проворчал я. — Теперь в августе — добро пожаловать в Среднюю Азию! Вот уж где отдохну так отдохну. А ты так радуешься, как будто меня в Кисловодск отправляют».

«В Кисловодск кого надо уже отправили, — ухмыльнулся Захребетник. — Надеюсь, вдовствующей государыне там не слишком скучно. А радуюсь я потому, что всё идёт так, как надо. Не зря мы туда едем, Миша, уж поверь».

«Угу. Вот это и пугает».

«Да ладно тебе! Солнечный край. Хурма, инжир, персики! А главное — душевные люди! — Захребетник захохотал над чем-то своим. — Глядишь, и я кого из старых знакомых встречу».

«Это каких ещё знакомых? — насторожился я. — Вроде тех, что на Урале? Ты уж, пожалуйста, скажи заранее: к чему мне готовиться? „Тысячу и одну ночь“ наизусть учить?»

«Ай, учи не учи — Шехерезадой не станешь, — отмахнулся Захребетник. — Но подготовиться тебе надо, это точно. За сборами я сам прослежу».

Когда я сообщил в отделе, что отправляюсь в командировку в Самарканд и беру с собой Распашных, восторгу их не было предела.

Я наконец запомнил признак, по которому мог различить близнецов. Переспрашивая, восхищаясь или негодуя, Леонид приподнимал очки, а Борис сдвигал их на кончик носа. Отличная примета, жаль что работает не постоянно.

— Самарканд! — сказал Леонид, приподняв очки и глядя на брата. — Ты слышал, Борька? А от Самарканда ведь два шага до Персии!

— Точно! — Борис сдвинул очки на нос. — Бухара, Мерв, а там рукой подать.

Близнецы замолчали, глядя друг на друга — как бывало уже не раз. Между собой они обсудили всё, что хотели, дальше слова им были не нужны.

— Персия? — переспросил Яшка Чернов. — А вам, что же, доводилось там бывать? Отчего вы так обрадовались?

— О, да, доводилось, — расплылся в непонятной ухмылке Борис.

— Довольно долго, — добавил Леонид.

— С рождения до двенадцати лет.

— Мы родились в шахском гареме.

Яшка от изумления разинул рот. Соболев непонятно ухмыльнулся. А Василиса ахнула:

— Что⁈ Где вы родились?

— В шахском гареме, — повторил Борис. — Наша мать — цирковая артистка, дрессировщица диких животных. Во время выступления её увидел наш отец.

— Он полюбил её с первого взгляда и похитил.

— Хозяину цирка отдал за неё четырёх верблюдов, перстень с розовым топазом и печатную машинку.

Это тоже была обычная манера близнецов вести разговор: они как будто вдвоём произносили одну фразу, на ходу дополняя её и внося уточнения.

— Боже, какое варварство! — Василиса всплеснула руками. — В наш просвещённый век торговать людьми! Бедная ваша матушка. Директор цирка, надеюсь, получил по заслугам?

Близнецы снова переглянулись — как будто ведя между собой диалог, не слышный никому другому.

— Если бы матушка не захотела, никто бы её не украл, — сказал Леонид.

— Вы просто её не знаете, — кивнул Борис.

— Перед нашей матушкой ходят на задних лапах тигры и дикие львы.

— И директор цирка ходил так же.

— Но со стороны матушки, как и отца, это была любовь с первого взгляда! Увидев отца, она не устояла.

— На нём был белоснежный тюрбан, золотой парчовый халат и красные шаровары.

— Когда матушка закончила выступление, слуги отца забросали арену розами.

— Матушка страшно рассердилась и приказала убрать цветы, потому что животные могли пораниться.

— Но на самом деле ей было приятно! Когда отец сказал, что её украдёт, она заранее оговорила с директором цирка условия. Он ведь лишался своей лучшей артистки, матушка происходит из знаменитой цирковой династии. Ей не хотелось подводить директора.

— А отец ваш, вы говорите, — персидский шах? — вклинился в рассказ близнецов я. — Правильно я понимаю?

Пока шёл разговор, я успел достать папки с личными делами Распашных и просмотреть их. В графе «отец» у обоих стоял прочерк.

— Да, — в один голос объявили близнецы.

И посмотрели сначала на меня, а потом на Василису такими честными глазами, что мне всё стало ясно.

Больше я вопросов не задавал. В отличие от Василисы.

— Но, постойте, — недоуменно проговорила она. — Вы сказали, что выросли в гареме…

— Да, — уверенно сказал Борис.

— Так и есть, — подтвердил Леонид.

— Но ведь это должно означать, что ваша мать была… гхм… не единственной женой вашего отца?

Тут близнецы оскорбились.

— Конечно, не единственной!

— Разумеется, нет! У отца было девяносто шесть жён, матушка стала девяносто седьмой.

— И сразу же — любимой! Такого безупречного порядка, как при нашей матушке, не знал ни один гарем за всю историю Персии, уж поверьте. Спальню отца охраняли две белые тигрицы, любимицы матушки — Зита и Гита.

— Никто не мог войти к нему, кроме неё.

— А когда случился военный переворот, эти тигрицы нас спасли. Отец, вероломно преданный своим ближайшим помощником, погиб с оружием в руках. Зита и Гита тоже сражались до последней капли крови. А матушке вместе с нами удалось бежать.

— Её укрыли сторонники отца. Они же переправили нас в Россию и ходатайствовали относительно нашего принятия в кадетский корпус.

— Какая ужасная история, — содрогнулась Василиса. — А что теперь с вашей матушкой?

— О, тот негодяй, из-за которого погиб отец, и сам правил недолго, — беспечно махнул рукой Борис. — А потом произошёл новый переворот, в Персии это обычное дело. И матушке больше не нужно было скрываться. Новый шах, соратник отца, просил её стать его женой, но матушка не согласилась.

— Сидеть на одном месте ей наскучило, и сейчас у матушки свой цирк.

— Она гастролирует с ним по всей России и пишет нам нежные письма.

— Очень трогательно, — подвёл итог я. — А теперь, господа Распашные, прошу вас пройти со мной в переговорную комнату. Нам нужно обсудить детали командировки.

— Ну и что это было? — строго спросил у близнецов я, закрыв за собой дверь переговорной. — Для чего вы морочите головы сослуживцам персидским шахом? Какие ещё девяносто шесть жён⁈ В ваших характеристиках чёрным по белому написано, что вы родились в Тамбовской губернии. Хотя матерью действительно указана цирковая артистка Аграфена Распашная.

Борис развёл руками.

— Привычка, ваше высокоблагородие. Простите великодушно. Не привыкли мы девицам правду о себе рассказывать.

— А в романтическую чушь они верят с большим удовольствием, — ухмыльнулся Леонид.

— Возможно. Но я-то не девица! И Соболев с Черновым тоже.

— Так у вас наши характеристики перед глазами, господин Корш о нас всю подноготную знает. Соболеву мы, ещё когда знакомились, о себе рассказали. А Яшке любые байки полезно послушать, пускай опыта набирается.

— Матушка наша действительно знаменитая дрессировщица, после смерти деда цирк достался ей. Никто так, как она, с тиграми да львами управляться не умеет. Ни родные братья, ни старшие сыновья, когда подросли — никто Аграфену Распашную не перещеголял. То, что она гастролирует по всей стране, — чистая правда.

— И матушка действительно пишет вам нежные письма?

Распашные снова переглянулись, но теперь уже с некоторым смущением.

— Мы в детстве озоровали сильно, — признался Борис. — Да ещё способности к магии у нас проявились.

— Матушка бранилась, что это в отца, но кто наш отец — не говорила.

— Заклинаниям нас не учили. Да и некому было, откуда в цирке маги? Только один и был, старый пьяница-фокусник.

— Бывший боярин, в своё время остался без гроша. Энергии его Истока только на фокусы и хватало. Он карточными колодами жонглировал, в зрителей их запускал, а потом загаданные карты вытаскивал.

— Вот это заклинание мы и подсмотрели.

— А у воздушных гимнастов был аттракцион, «Небесная мистерия». Оборудование работало на малахириуме. Трапеции поднимались и опускались, качели по арене перемещались, канат регулировался. Цирк у деда богатый был.

— Когда мы разузнали, как это работает, дотянулись до энергии малахириума.

— И подняли вверх цирковой шатёр прямо во время представления.

— Но получилось немного неудачно, мы с заклинанием напутали. В шатре разбушевался ветер. Со зрителей шляпы посдувало, дамам юбки задрало, с супруги околоточного надзирателя парик улетел.

— Ух она вопила! — воскликнул Борис. — До сих пор эти вопли вспоминаю как самую волшебную музыку. Премерзкая была тётка.

— Но матушка после этого сказала, что сил её больше нет, и отвезла нас в кадетский корпус, — вздохнул Леонид.

— Вся труппа, когда нас провожала, крестила вслед — только бы взяли! Только бы мы назад не вернулись.

— Чтобы уж больше никто в волшебный ящик вместо белого кролика не подкладывал чумазого поросёнка.

— И портрет городского головы, который велено было в конце представления из-под купола опускать, не подменял на плакат с голой девкой.

— У матушки был знакомый, который сделал нам протекцию. Нас проверили на способности к магии и приняли в кадетский корпус, — закончил Леонид.

— Вот и вся история, ваше высокоблагородие. Честью клянёмся, на сей раз правда — от первого слова до последнего, — заверил Борис.

— Н-да, — только и сказал я.

Остаток дня я провёл, занимаясь оформлением документов для командировки и давая указания Соболеву с Василисой — чем им заниматься в отсутствие меня и близнецов. А сам думал о том, что командировка в Самарканд продлится никак не меньше месяца, и надо бы предупредить об этом Лизу. Мне очень хотелось попрощаться с ней лично, а не письмом.

Звонить Лизе напрямую я не рисковал. Корш недвусмысленно дал понять, что любой телефонный разговор великой княжны может быть прослушан как Тайным приказом, так и нашим ведомством — для её же блага, разумеется. Связь мы договорились держать через Агнессу Леопольдовну. Она не того полёта птица, чтобы люди Одоевского не спускали с неё глаз.

Я пытался дозвониться до Агнессы несколько раз, начиная с обеда, но телефонистка неизменно говорила, что трубку на том конце не берут.

Что же делать? И тут я вспомнил о своём соседе, генерале Репнине. Если не ошибаюсь, его старинная симпатия в отношении Агнессы Леопольдовны обрела вторую молодость. Быть может, он знает другой способ связаться с подругой…

Ободрённый этой мыслью, автомобиль я поставил, не доезжая до нашего дома, перед особняком генерала. Взбежал на крыльцо и постучал в дверь бронзовым молотком.

— Их превосходительство отсутствуют, — сообщил мне открывший дверь слуга — пожилой, как сам генерал. Репнин говорил, что когда-то он был его денщиком.

— Вот как? — вздохнул я. — Очень жаль. Не подскажешь, как скоро он вернётся?

Честное слово, я этого не хотел! Захребетник называл то, что происходило со мной, загадочным словом «профдеформация». Мой взгляд сам, помимо воли, выхватывал из окружающей обстановки нехарактерные для неё детали.

И сейчас я увидел, что калоши генерала, якобы отправившегося на прогулку, стоят на привычном месте под вешалкой. Хотя Репнин надевал их неизменно, в любую погоду!

А на самой вешалке рядом с верхней одеждой Репнина висели знакомый кружевной зонтик и дамская летняя накидка.

— Не могу знать, — объявил слуга.

Я понял, что чувствует он себя неловко. Видимо, нечасто старику приходилось врать.

— Жаль, — громко, в полный голос, повторил я. — У меня есть что сообщить доброй знакомой его превосходительства, Агнессе Леопольдовне. Я вот уж полдня безуспешно пытаюсь до неё дозвониться. Хотел спросить у его превосходительства — быть может, совершенно случайно, он сегодня увидит эту достойную даму?

Слуга растерялся окончательно.

— Не могу знать, — пробормотал он. — Но вы не волнуйтесь, Михаил Дмитриевич. Как только его превосходительство появятся, я сразу же…

— Я здесь, — объявил Репнин.

Он вышел в прихожую, запахивая халат.

Я — опять же, совершенно не специально! — заметил, что рубашка под халатом расстегнута, да и сам генерал имеет вид несколько взъерошенный. Глаза его горели молодым огнём.

— Я уж вернулся, Макар, и прилёг вздремнуть, — бодро сказал Репнин слуге. — Ты просто не заметил.

Слуга открыл было рот, но тут же его закрыл.

— Что случилось, Михаил Дмитриевич? — повернулся Репнин ко мне. — Вы разыскиваете Агнессу Леопольдовну, верно я услышал?

— Совершенно верно.

— В таком случае вам исключительно повезло. Агнесса Леопольдовна любезно обещала зайти ко мне сегодня вечером выпить чаю.

— Вот как? — обрадовался я, старательно не глядя на висящую на вешалке накидку.

— Да-да, она вот уж скоро должна появиться! Через час, полагаю. У вас к ней какой-то срочный вопрос?

— Нет-нет, ничего срочного. Даже если Агнесса Леопольдовна появится, например, через два или три часа — ничего страшного, — так же громко сказал я. — Вас не затруднит прислать ко мне Макара, когда она зайдёт? С вашего позволения, я бы тоже заглянул.

— Конечно, Михаил. Буду рад!

Генерал потряс мне руку и выпроводил.

«Ничего не говори!» — предупредил я Захребетника, усаживаясь в автомобиль, чтобы перегнать его к дому.

«Даже не собирался, — гоготнул он. — Что тут скажешь? Репнину только позавидовать остаётся. Хоть у кого-то с личной жизнью никаких проблем».

«Нет, ну я всё понимаю… Но Репнин старше моего отца! И Агнесса Леопольдовна от него недалеко ушла».

«Ой, держите меня! — фыркнул Захребтеник. — „Старше отца“! Твоему отцу пятидесяти не было. Тоже мне возраст. Это пока тебе самому двадцать, такие, как Репнин и Агнесса, стариками кажутся. А доживёшь до их лет — поглядим, как запоёшь».

Дома, поужинав и дожидаясь, пока Репнин пришлёт слугу, я принялся собирать вещи.

Первое, что уложил в чемодан, — свои личные кубики малахириума и Каменный цветок, вспомнив добрым словом Хозяйку. Захватил также оружие, подаренное Кинокефальским, и старинный отцовский перстень.

Золотого петушка я решил с собой не брать, хоть в командировке отдохну от его воплей. Хотя, справедливости ради, золотые яйца рядом с петухом время от времени появлялись. За то время, что прошло после моего возвращения с Урала, их набралось уже четыре штуки, я складывал золотые самородки в шкатулку, где хранил малахириум.

В процессе сборов в комнату, открыв дверь головой, вошла Принцесса и неодобрительно посмотрела на открытый чемодан.

— Собираюсь, — объяснил я. — Уезжаю в командировку. Но скоро вернусь, ты даже соскучиться не успеешь.

— Гав! — категорически объявила Принцесса.

После чего улеглась поперёк открытого чемодана прямо на вещи и принялась сворачиваться клубочком.

— Эй! — возмутился я. — Ну-ка, отойди! Ты мешаешь.

— Гав! — обиженно сказала Принцесса.

— Нет, и не проси. Тебя я с собой не возьму.

— Гав!

— Да как ты не понимаешь? Там жара, а у тебя вон какая шкура. Ты в ней испечёшься заживо.

— Гав!

«Она не уйдёт, пока ты не пообещаешь взять её с собой», — прокомментировал Захребетник.

«Давно ты заделался переводчиком с собачьего?» — буркнул я.

«Да тут много ума не надо. И вот что я тебе скажу, Миша: собачка лишней не будет».

«Ты с ума сошёл? Поездом до Самары, потом на другом поезде до Самарканда, и везде собаку с собой тащить?»

«Ничего. До Урала дотащил, не развалился».

— Гав! — подтвердила Принцесса.

— Сговорились, да? — проворчал я. — Ладно, Пуся. Слезь с чемодана, я подумаю.

— Михаил Дмитриевич! — Ирина Харитоновна, в отличие от Принцессы, всегда стучалась перед тем, как заглянуть в комнату. — Там пришёл Макар, денщик Репнина. Говорит, что его превосходительство просят вас пожаловать в гости.

Место возможного свидания — такого, где я мог бы встретиться с Лизой не на виду у всех и вместе с тем не нарушая приличий, — мы с Репниным и Агнессой выбирали долго, отбрасывая варианты один за другим.

В итоге Агнесса просмотрела афишу, напечатанную в газете, и сказала, что мне повезло: завтра в Оперном театре дают «Ромео и Джульетту». Почему бы Елизавете Фёдоровне не пожелать посетить спектакль? Она, Агнесса, будет сопровождать великую княжну, а Афанасий Степанович может составить им компанию. Сидеть они будут в царской ложе — куда не пускают никого, кроме членов царской семьи и их приближенных.

— А вы уверены, что никто другой из царской семьи не захочет присоединиться? — спросил я.

— Совершенно уверена, — кивнула Агнесса. — Государыня не любительница балетов, а Пётр Алексеевич посещает театры лишь тогда, когда этого требует придворный этикет. Владимир Алексеевич — вот тот пошёл бы с удовольствием! Он известный знаток и ценитель балетов… Хотя, между нами говоря, не столько хореографии, сколько балерин. Но великий князь вряд ли посетит спектакль. О причине вы, полагаю, знаете.

— Слышал краем уха, — подтвердил я.

— Вы, Михаил, опоздайте к началу спектакля не менее чем на полчаса, — посоветовал Репнин. — К тому времени зрители будут уже в зале, ни на кого знакомого не натолкнётесь. А театральных служащих я предупрежу, что чуть позже к нам присоединится мой племянник.

На следующий вечер, закончив дела на службе, я сидел в царской ложе рядом с Лизой. Оказалось, что ложа весьма вместительна — четыре ряда широких, удобных кресел по четыре в каждом.

Репнин и Агнесса сидели на переднем ряду и старательно не оборачивались к нам, сидящим на заднем.

— Как хорошо, что мы увиделись, Михаил Дмитриевич, — прошептала Лиза. — Я и сама собиралась искать встречи с вами. Дело в том, что я тоже в скором времени уезжаю.

— Вот как? Куда же?

— В Кисловодск.

— Да не может быть! Вас-то за что? — вырвалось у меня.

Лиза посмотрела с недоумением, потом рассмеялась.

— Нет-нет, это не то, что вы подумали! Но по вашей реакции я поняла, что разъяснения не требуются. Вы знаете, что бабушка и Владимир Алексеевич находятся в Кисловодске не по доброй воле, верно?

— Знаю, потому и удивился. Уж вы-то дворцовыми интригами никогда не грешили.

— Именно. Потому дядюшка и попросил меня посетить Кисловодск. Мне он доверяет. А бабушке и Владимиру Алексеевичу… — Лиза покачала головой. — Ох, Михаил Дмитриевич! Если бы вы знали, как это всё неприятно. Ведь государь и Владимир Алексеевич — родные братья! В нас течёт одна кровь. А тут ещё и бабушка.

— Понимаю, что неприятно, — вздохнул я. — Но если хотите знать моё мнение: в данном случае Пётр Алексеевич прав. Доверять вашей бабушке и великому князю не стоит.

— Да, я знаю. — Лиза вздохнула. — Владимир Алексеевич слабоволен, он легко поддаётся влиянию. Зато у бабушки хитрости и амбиций более чем достаточно. Потому я и еду в Кисловодск, буду присматривать за ними обоими.

— Будьте осторожны, — не сдержался я. — С такой роднёй никаких врагов не надо.

Лиза грустно улыбнулась.

— О, не беспокойтесь обо мне. Бабушка, разумеется, поймёт, для чего я приехала, но предпринимать что-либо в отношении меня не рискнёт. Ведь об этом сразу же станет известно государю. А он ясно дал понять и ей, и Владимиру Алексеевичу: ссылка в Кисловодск — последнее предупреждение, другого уже не будет. К тому же еду я не одна, меня будет сопровождать Андрей Павлович Трубецкой. Он опытный политик и сильный маг. Государь ему всецело доверяет.

— А вот это очень хорошо, — обрадовался я.

Трубецкой — один из Братства кольца. Он постоянно на связи с другими людьми, тоже очень влиятельными, а главное — преданными государю. Лиза об этом не знает, но лучшего сопровождения для неё, пожалуй, не придумаешь.

— Надолго вы едете?

— Пока неизвестно. Но ведь и вы не знаете, насколько затянется командировка?

— Увы.

Мы дружно вздохнули.

Рука Лизы давно уже лежал в моей. На сцене Ромео подхватил и закружил Джульетту. Лиза прильнула ко мне.

Коллегия в лице милейшей Софьи Андреевны на билетах для нас экономить не стала. И я, и близнецы ехали в вагоне первого класса.

Вышколенный проводник в форменной тужурке и белоснежных перчатках при виде Принцессы не выказал ни малейшего удивления, лишь выразил надежду, что путешествие ей понравится.

Зато Зубов, настоявший на том, чтобы нас проводить, когда на перроне появились близнецы, сначала часто заморгал, а потом протёр глаза.

— Скажи, Миша, это ведь не у меня в глазах двоится? — спросил он.

Вопрос был задан шутливо, но некоторую тревожность в интонации я ощутил. И не удержался от небольшого розыгрыша.

— Что двоится? О чём ты?

Я посмотрел на близнецов, изображая удивление. Зубов заморгал совсем уж ошалело.

Близнецы, обожавшие такие шутки, мгновенно подхватили игру. Подойдя ко мне, они приняли одинаковые позы и в один голос произнесли:

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

— Ох, — ухватившись за мой рукав, пробормотал Зубов. — И ведь выпил-то вчера всего ничего…

Я не выдержал и расхохотался.

— Всё в порядке, Григорий. Знакомься: это Борис, а это Леонид. Они близнецы.

Зубов шумно выдохнул.

— Да ну тебя, Миша, право! Разве можно так пугать?

Пока я уговаривал Зубова не обижаться, близнецы рассматривали Принцессу.

— А это и есть ваша знаменитая собака, Михаил Дмитриевич?

— Она самая.

Я был готов к тому, что Распашные спросят разрешения погладить Пусю и начнут бормотать слова умиления — как это происходило с большинством тех, кто впервые видел Принцессу и не боялся. Но ничего подобного не случилось. Вместо этого близнецы присели перед Пусей на корточки и наклонили головы — один вправо, другой влево.

Принцесса насторожено тявкнула.

— Нет-нет, — заверил её один из близнецов. — Об этом не беспокойся, на твоего хозяина мы не посягаем.

— Даже ехать будем в другом купе, — добавил второй.

Принцесса удовлетворенно заворчала и улеглась у моих ног.

— Жарко, да? — сочувственно спросил то ли Борис, то ли Леонид — глядя, как собака вывесила язык и часто, тяжело дышит.

День клонился к вечеру, но было ещё душно. Вечерняя прохлада наступать не спешила.

— Эй, любезный, — окликнул другой Распашный проводника. — Будь добр, раздобудь для собачки воды.

— Сию секунду-с.

Проводник снова ни единым мускулом не выразил удивления.

Вскоре перед Принцессой появилась большая жестяная миска с водой. Собака с жадностью набросилась на неё.

— Спасибо! — от души поблагодарил Распашных я.

— Рады стараться, ваше высокоблагородие!

— А вы что же, собачий язык понимаете? — заинтересованно спросил Зубов.

Теперь он выглядел не особенно удивлённым. Видимо, после того, как имел честь познакомиться с волколаком — сотрудником Тайного приказа, решил, что от меня и моих сослуживцев можно ожидать чего угодно.

— Да тут, видите ли, какое дело. Наш папаша был индийским факиром, — знакомо переглянувшись с братом, начал то ли Борис, то ли Леонид. Но увидел, как я сурово сдвинул брови, и дурака валять перестал. — Мы росли на цирковой арене, нас с самого рождения окружали животные, — объяснил он.

— И это были не только прыгающие через обруч пудели и говорящие попугаи, — добавил другой близнец.

— Иной раз, дразня медведя или тигра, мы чересчур усердствовали. В этом случае приходилось очень быстро соображать, когда пришла пора спасаться бегством.

— Вот так мы и научились понимать намерения зверей.

— Занятно, — одобрил Зубов. — Это вы молодцы! А спросите у Принцессочки, она будет по мне скучать?

Он умильно посмотрел на лакающую воду Принцессу.

Близнецы вопросительно взглянули на меня. Я чуть заметно кивнул.

— Будет! — заверили в один голос Распашные.

Зубов растроганно всплеснул руками и кинулся к Принцессе с объятиями.

После путешествия на Урал я на всякий случай готовился к тому, что и эта дорога без приключений не обойдётся, однако путь до Самары прошёл на удивление гладко.

Близнецы, как я внезапно узнал, были не только отличными боевыми магами, но и опытными, исключительно приятными попутчиками. О каждой станции они заранее узнавали у проводника, что это за место и как долго продлится остановка, успеем ли мы погулять с Принцессой. У торговок на перроне Распашные покупали свежие бублики, вяленую рыбу, пирожки и малину, всё это было неизменно вкусно.

А в вагоне-ресторане они обзавелись приятным знакомством в лице двух симпатичных барышень.

— Наш папаша — грузинский князь, — услышал я, проходя мимо их столика. — Мы выросли на Кавказе в окружении бурных рек, высоких гор и кипучих страстей…

Барышни слушали рассказ, затаив дыхание.

Борис заметил меня и умоляюще приподнял очки. Я махнул рукой — в данный момент вы не на службе, развлекайтесь.

Поезд шёл строго по расписанию, нигде не задерживался, и через сутки с небольшим мы прибыли в Самару. Далее нам предстояло сойти и пересесть на поезд, идущий в Самарканд, — он отправлялся утром следующего дня.

Проводник пожелал нам счастливого пути. На перроне вагон первого класса уже поджидали носильщики.

— Вы бывали тут прежде, ваше высокоблагородие? — сдвинув очки на нос и оглядывая поверх них носильщиков, спросил у меня Леонид. — Предпочтения по гостиницам есть, или прикажете нам всё устроить?

— Нет, не доводилось бывать. Если вы озаботитесь поиском гостиницы, буду благодарен.

Леонид кивнул.

— Эй, любезный! — тут же окликнул носильщика Борис.

Вскоре солидный бородатый мужик в холщовом фартуке и фуражке железнодорожника толкал перед собой тележку с поклажей, а близнецы его расспрашивали.

— А что, любезный, есть у вас в городе приличная гостиница?

— Как не быть, — степенно отвечал мужик.

Расспросив носильщика, близнецы уверенно назвали извозчику адрес: гостиница «Бристоль».

— Вы, Михаил Дмитриевич, езжайте вперёд, а мы за вами. Чего всем в одну пролётку набиваться? — сказал Борис.

— Заодно мы, пока тут, сбегаем разузнаем про завтрашний поезд, — добавил Леонид. — Всё ли в порядке, точно ли по расписанию придёт. Да к тому же…

Он не договорил, вдруг замолчав на полуслове.

— Ты чего, Лёнька? — удивился Борис.

— Ничего, — пробормотал Леонид. — Так что-то, в горле пересохло.

Но рука его судорожно сдвинула на нос очки. А очки Бориса, когда посмотрел туда же, куда и брат, будто сами собой поползли вверх.

Я проследил за взглядами близнецов.

«Ха, — прокомментировал Захребетник. — Влипли, очкарики!»

На афишной тумбе висел ярко раскрашенный плакат.

«Всемирно известная цирковая феерия несравненной Аграфены Распашной! Дрессированные тигры и львы, глотатели огня, весёлые клоуны и воздушные гимнасты! Только одно представление! Спешите видеть!»

Плакат украшал портрет белокурой дамы в расшитом блёстками трико, плаще и цилиндре. Дама сидела на огромном барабане, положив руки на шеи двум белым тиграм. У ног дамы лежал, разинув пасть, огромный гривастый лев.

— Самсон, — глядя на льва, мрачно проговорил Борис.

— Зита и Гита, — также мрачно обронил Леонид.

— Угу, — сказал я. — Если Самсон — это лев, то Зита и Гита — тигрицы, правильно я понимаю? Они не плод вашего воображения, существуют в реальности? А эта прелестная дама — ваша матушка?

— Она самая, — дружно вздохнули близнецы.

— Вы как будто бы не очень рады, что случай столкнул вас здесь…

— Рады, — заверил Борис и постарался согнать с лица унылую мину.

— Ещё как! — также уныло подхватил Леонид. — Отчего же нам не радоваться? Если позволите, Михаил Дмитриевич, мы навестим матушку.

— Разумеется, — кивнул я, — бегите хоть сейчас!

— Нет-нет, — поспешно, в один голос отказались близнецы.

— Сейчас она готовится к представлению, — пояснил Леонид. — Не хотелось бы её отвлекать.

— Скажи, любезный, а где поставили цирковой шатёр? — спросил вдруг у извозчика Борис.

— Дак на Александровской площади, где все ярмарки проходят, — отозвался мужик.

— Ага… А гостиница «Бристоль» далеко ли от этого места?

— Никак нет, ваше благородие. Рукой подать, окна на самую площадь выходят.

Братья переглянулись.

— Угу, — сказал Борис. — А вот есть ещё, говорят, у вас гостиница «Причал». Она далеко ли от Александровской площади?

— Вот эта уже подальше будет, за Новой бухтой. Ежели пешком, то далековато.

— Отлично! — обрадовался Леонид. — Вези туда.

— А в «Бристоль», стало быть, не надо? — удивился извозчик.

— Нет, — категорически отрезали близнецы.

— В «Причале», Михаил Дмитриевич, собачке вашей будет удобнее, — повернувшись ко мне, пояснил Борис. — Набережная рядом, гулять хорошо.

— Свежий воздух, опять же, — подхватил Леонид. — А в «Бристоле», ежели она окнами на ярмарочную площадь выходит, такой шум-гам будет стоять, что не выспитесь толком.

— И собачке, опять же, для нервов не полезно. Где там с ней гулять в этакой толпе?

Я, разумеется, не мог не понять, что внезапная забота о крепости моего сна и нервическом состоянии собачки — всего лишь следствие. Причина в том, что близнецы по какой-то причине желают оказаться подальше от своей нежной матушки… Но рассудил, что это их личное внутрисемейное дело.

В конце концов, мне-то какая разница, в какой гостинице остановиться на одну ночь, если носильщик уверял, что «Бристоль» и «Причал» одинаково хороши? Да к тому же Принцессе вдали от толпы и впрямь будет удобнее. И гулять по набережным она обожает.

Извозчик повёз нас в «Причал».

Гостиница и впрямь оказалась очень приличной. Двухэтажной, с высокими зеркальными окнами, нарядными балкончиками и просторной открытой террасой.

Над террасой трепетали на летнем ветерке полосатые маркизы, там был устроен ресторан. Журчал фонтанчик с питьевой водой, белели крахмальные скатерти. Ресторан был пуст, но постепенно заполнялся людьми — время приближалось к обеденному.

Пока мальчишка, одетый в ливрею, затаскивал в гостиницу мой чемодан, я просмотрел меню, лежащее на подставке у входа, и решил, что от добра добра не ищут. Обедать буду тут.

Милейшая барышня, стоящая за стойкой гостиницы, предложила выпить лимонада, пока она будет переписывать мои данные в гостевой журнал. Принцессе девушка приветливо улыбнулась и сказала, что у них давно не было таких очаровательных постояльцев.

Пока барышня занималась своей работой, появились Распашные. Они доложили, что все узнали, завтрашний поезд обещают подать по расписанию, и попросили поселить их непременно во втором этаже.

— Прошу прощения, но во втором этаже нет свободных номеров, — сверившись с журналом, сказала барышня. — Но вы не беспокойтесь, господа! Первый этаж гораздо комфортнее, там прохладно даже в жару. Номера в первом этаже стоят дороже, но для вас мы готовы…

— Так-таки нет? — перебил её Борис. Он облокотился о стойку и приподнял очки.

— Неужели ничего нельзя придумать? — опершись о стойку рядом с братом, поддержал Леонид.

— Вы уж постарайтесь, сударыня!

— Мы желаем непременно во втором этаже.

— Да зачем вам второй этаж? — вмешался я.

Близнецы переглянулись.

— Это связано… — медленно начал Борис.

— С отправлением религиозного обряда! — просиял Леонид.

— Да-да, — обрадовался изобретательности брата Борис. — Мы дали зарок и во что бы то ни стало должны его выполнить.

— О, — изумилась гостиничная барышня.

А я с сомнением покачал головой. Негромко, чтобы она не услышала, обронил:

— Мы, кажется, договаривались, что меня вы своими фантазиями потчевать не будете.

— Так надо, Михаил Дмитриевич, — тихо сказал Леонид и умоляюще прижал руки к сердцу.

— Пожалуйста, дозвольте нам жить во втором этаже, — присоединился Борис. — Поверьте, ваше высокоблагородие, так оно для всех лучше будет!

Я пожал плечами.

— Да я-то не возражаю, живите где хотите. Только вам же сказали: свободных номеров нет.

— О, это не страшно!

— Это мы сейчас договоримся!

И действительно, не прошло пяти минут, как барышня клятвенно пообещала Распашным немедленно после выселения некоего коммивояжера предоставить им освободившийся номер. Произойдёт это примерно через час, господа пока могут выпить на веранде чаю или прохладительные напитки.

Я против заселения в первом этаже совершенно не возражал, и мальчишка в ливрее потащил мои вещи в комнату. С близнецами мы договорились встретиться за обедом здесь же, в ресторане.

Номер оказался угловым, в два окна, просторным и уютным. Принцесса немедленно развалилась на круглом пушистом ковре перед кроватью. Я, достав из чемодана самые необходимые вещи, умылся и присел к столу. С удовлетворением отметил, что письменный прибор в порядке, чернильница полна, а в ящике стола лежат почтовая бумага и конверты.

Я набросал текст телеграммы, чтобы после обеда отправить её Коршу. Затем придвинул к себе другой лист и принялся сочинять письмо дяде. До отъезда я не успел ему написать, что отправляюсь в командировку, а старик не раз просил сообщать обо всех моих делах и перемещениях.

Объяснял он это тем, что у себя в провинции помирает со скуки — всех событий за последние две недели: у соседа разродилась вороная кобыла, — но я-то знал, что дело не в этом. Николай Никанорович переживал обо мне как о родном сыне, и ему действительно было интересно всё, что со мной происходит. К тому же мы принадлежали одному ведомству, говорили на одном языке, и мне не приходилось в письмах давать пояснения кто да что.

Углубившись в письмо, в окно я не смотрел и от внезапно раздавшихся воплей едва не подпрыгнул.

Кричали на улице. Я подбежал к окну.

Принцесса вскочила на ноги и залаяла. Шерсть у неё на загривке поднялась дыбом — собачьему чутью было доступно то, что я, человек, увидел лишь после того, как выглянул в окно. А когда выглянул, в первый момент остолбенел от неожиданности.

По веранде ресторана метались тигры. Два огромных белых тигра переворачивали столы и стулья, расшвыривали могучими лапами посуду и фикусы в кадках. Из опрокинутого уличного фонтанчика текла вода, смешиваясь с вином из разбитых графинов.

В момент, когда я выглянул, тигры бросились на окна первого этажа. Полосатые маркизы, закрывающие их, в один миг оказались изодранными в клочья. Зазвенели выбитые стёкла.

Обедающие гости с веранды успели разбежаться. Судя по тому, что на поле боя я никого не видел, пострадавших не было. По крайней мере, серьёзно пострадавших, таких, кто не сумел убежать.

А тигры явно стремились пробраться в гостиницу. Дверь, ведущую в неё, кто-то успел запереть. Первая атака не удалась, и тигры бросились на окна — но те ощерились осколками выбитого стекла.

Тигры, оценив диспозицию, вернулись к двери. Под их слаженной, стремительной атакой содрогнулись стены. Стало ясно, что долго дверям не продержаться.

«Милые кошечки», — прокомментировал Захребетник.

«Милее некуда, — проворчал я. — Уверен, что хозяин гостиниц в обмороке лежит от восхищения».

Я открыл окно и выпрыгнул на улицу.

До сих пор сражаться с разъяренными тиграми мне не доводилось. Убивать животных я не хотел, но и позволить им ворваться в гостиницу, наполненную людьми, не мог.

Я рассчитывал на эффект неожиданности, но как только выбрался из комнаты, тигры прекратили кидаться на дверь и обернулись ко мне.

Тональность их оглушительного рычания сменилась, из яростного оно стало угрожающим. Тигры смотрели на меня, но приближаться не спешили. Они как будто сами не понимали, отчего не кидаются и не рвут меня в клочья.

«Боятся, кошки драные, — прокомментировал довольный Захребетник. — Все они из одного теста, и наплевать, сколько весят!»

А рядом со мной вдруг раздался негодующий лай. У моих ног стояла Принцесса.

— А ты как здесь оказалась? А ну, иди обратно! — накинулся я на собаку.

Но Принцесса отступать даже не думала. Должно быть, выпрыгнула вслед за мной из окна.

— Ладно, — решил я. — Раз уходить не желаешь, будешь помогать. Я накину сеть на того тигра, что слева, а ты хватай того, что справа. Одной сетью я их не удержу, мне понадобится пара лишних секунд. Задача ясна?

Принцесса уверенно гавкнула.

Я поднял руку, сплетая заклинание.

— Михаил Дмитриевич! Нет! Не убивайте!!!

Голос раздался сверху. Близнецы стояли на крыше.

Когда и как там они оказались, я понятия не имел, но мгновенно стало ясно одно: вот за кем сюда явились тигры.

При звуке голоса то ли Бориса, то ли Леонида они бешено зарычали и выскочили из-под навеса веранды, едва не сметя нас с Принцессой.

— Зиточка! — раздалось сверху. — Гиточка! Ну чего вы?

— Подумаешь, жестянки к хвостам привязали!

— Это было двенадцать лет назад!

— И мы извинились, между прочим!

— Вы что, всё ещё злитесь?

Вопрос, на мой взгляд, был излишним. По виду тигриц было ясно, что они не просто злятся, а разъярены до крайности.

Одна из них высоко подпрыгнула и ухватила лапой волнистый край маркизы. Когти впились в материю, реечное перекрытие затрещало. Навес провалился вниз, на перевёрнутые столы.

— Ну что ж вы так неаккуратно, — посетовал один из близнецов. — Ай-яй-яй!

Тигрицы вместо ответа дружно прыгнули на провалившийся навес. Следующим прыжком они оказались бы на крыше, и я снова поднял руку, плетя заклинание, но моё вмешательство не понадобилось. Навстречу взбешённым тигрицам устремились магические сети.

Полосатые фурии, не долетя до близнецов буквально сажень, рухнули на землю, опутанные заклинаниями.

А следом с крыши прыгнули Распашные. Один из них оседлал Зиту, другой Гиту. Тигрицы продолжали рычать, но поделать уже ничего не могли.

С улицы донёсся свисток городового. Он удерживал в отдалении толпу зевак, не позволяя им приближаться к гостинице.

Раздался стук копыт, и в следующую секунду из-за толпы вылетел всадник — верхом на чёрном скакуне, в развевающемся за плечами плаще.

Конь остановился рядом с нами как вкопанный. Всадник спрыгнул на землю и оказался стройной белокурой женщиной в расшитом блёстками трико.

— Негодяи! — приветствовала сыновей несравненная Аграфена Распашная.

Она подошла к одному из них, сидящему на тигрице, и носком блестящего сапога отвесила ему пинок. Второй пинок достался второму сыну.

— Мы не нарочно, матушка! — взмолился Борис, приподнимая очки. — Клянёмся, мы не знали, что вы здесь!

— Это случайно вышло! — поддержал брата Леонид, сдвигая очки на нос.

— Молчать! — прикрикнула Распашная. — Как вы, мои миленькие? Что это с вами? — Она, мгновенно изменив интонацию, склонилась над тигрицами. — Чем вы их связали, подлецы? Им же больно! Отпустите немедленно!

— Прошу прощения, сударыня, — вмешался я. — Ваши животные представляют угрозу жизни и здоровью населения. Борис и Леонид действовали по моему распоряжению. Меня зовут Михаил Скуратов, я представляю Коллегию Государевой Магической Безопасности.

Распашная выпрямилась, отбросила с лица белокурые пряди и оглядела меня с головы до ног.

— Ваша внешность производит приятное впечатление, сударь, — объявила она. — Надеюсь, что и разумом вас Бог не обделил. Прикажите этим двум подлецам немедленно освободить моих девочек.

— Ваши, с позволения сказать, девочки, сударыня, учинили этот погром, — я обвёл рукой разрушенный ресторан. — Слава богу, что обошлось хотя бы без жертв. И вы мне предлагаете их отпустить?

— Ох, ну разумеется! — Распашная досадливо всплеснула руками. — Теперь-то уж они ничего не сделают. Я ведь здесь.

— Михаил Дмитриевич, бояться нечего, — подтвердил Борис. — Матушку Зита и Гита слушаются.

— Хм-м. Ну что ж…

На всякий случай я сначала накрыл тигриц магической клеткой, и лишь потом близнецы убрали сети. Но тигрицы, услышав голос Аграфены Распашной, успокоились словно по волшебству. Освободившись от сетей, они сели смирно, и теперь уже мне пришлось уговаривать Принцессу — чтобы не рычала.

Вслед за Аграфеной Распашной возле ресторана появились ещё двое её сыновей: здоровенный силач Авдей и фокусник Ираклий. Авдей вместе с близнецами принялся устранять погром на веранде. Ираклий, ухватив за локоть хозяина гостиницы, убеждал его, что ущерб заведению нанесён совершенно незначительный.

— К вам сюда экскурсии ходить будут, сударь мой, вот увидите, — бархатным голосом уговаривал хозяина Ираклий. — Дверь я бы на вашем месте ни в коем случае не менял. Вы только взгляните, какие великолепные следы когтей! Ни в одной гостинице таких нет. А мы вам и вашему семейству контрамарочки дадим на представление…

Распашная отвела в сторону меня.

— Вы уж с ними построже, Михаил Дмитриевич, — понизив голос, попросила меня она. — Такие сорванцы, с самого детства спасу нет! Были бы они обычными детьми, я бы справилась, не сомневайтесь. Но ведь магия, будь она неладна! В наследство от папаши досталась, а я против магии ничего поделать не могу. Это на арене я — богиня, а в жизни-то обычная женщина. Пришлось все свои связи подключить, чтобы Борьку с Лёнькой в кадетский корпус пристроить. Там хоть было кому за их выкрутасами приглядывать.

— Борис и Леонид — великолепные боевые маги, — сказал я. — Они прошли строжайший отбор и заслужили право служить в Государевой Коллегии. Вы можете гордиться сыновьями, сударыня.

— Да кто же сказал, что я ими не горжусь? — Распашная с умилением взглянула на близнецов, прилаживающих на прежнее место фонтан. — А что поругиваю иной раз — так это я любя! Да и то сказать, кто бы на моём месте не бранился? Это ж надо было додуматься — Зитушке и Гитушке к хвостам консервные банки привязать! А тигры, господин Скуратов, чрезвычайно злопамятны. Борьку с Лёнькой они с тех пор за десяток вёрст чуют. Прямо во время репетиции сорвались с мест — да как понесутся! Но других людей мои девочки бы не тронули, это вы не сомневайтесь. Им Борька с Лёнькой были нужны.

— Да уж. Я так и понял.

— Мы, Михаил Дмитриевич, потому и жильё просили во втором этаже, чтобы за улицей наблюдать, — подал голос один из близнецов.

— Мы бы раньше поспели, да как на грех у чёрного входа задержались. Хотели на дверь магическую защиту поставить, а там мясник с товаром для кухни приехал, мешал, — добавил второй.

— А вы не лезьте, когда взрослые разговаривают! — прикрикнула на сыновей Распашная. — Борька, ну вот куда ты смотришь? Ставь ровнее! С твоего краю фонтан перекосило.

Этой даме, в отличие от всех прочих, особые приметы для различения близнецов не требовались.

Борис и Леонид отправились провожать матушку.

Аграфена Распашная шла посреди улицы, а перед ней вышагивали тигрицы — заставляя изумленных прохожих замирать на тротуарах. Следом вёл в поводу чёрного жеребца силач Авдей, в седло уселся Ираклий. А Борис и Леонид семенили по бокам от матушки и что-то ей наперебой рассказывали. Выглядели они абсолютно счастливыми.

«Милота», — глядя вслед семейству, прокомментировал Захребетник.

Люблю путешествовать на поезде. Едешь себе, смотришь в окно, пьёшь чай, колёса стучат по стыкам рельсов, тоненько звенит ложечка в стакане. Красота! Но только если поезд не идёт на юг в августе, а за окном не тянется выгоревшая степь, цвета старой верблюжьей шкуры.

Хоть мы и ехали в первом классе, но на самаркандском поезде кондиционеров на малахириуме не было. А жара стояла такая, что даже близнецы сидели у себя в купе молча и перебрасывались простеньким охлаждающим заклятием. Я же соорудил амулет из пятикопеечной монеты и десятка Глаголов, но всё равно ощущал себя не слишком комфортно.

Кому было хорошо, так это Принцессе. Ошейник, подаренный Полозом, неожиданно оказался со встроенной «климатической установкой». Собака чудесно себя чувствовала даже на остановках под палящим солнцем, оставаясь прохладной на ощупь.

За Оренбургом степь сменилась глинистой пустыней. Потом пошли солончаки, белые и мёртвые, как лунные моря. А на пятое утро за окном появилась зелень: сады, виноградники, тополя вдоль арыков. Будто гигантский изумрудный ковёр среди выжженного края.

— Долина Зеравшана, — сообщил проводник, разнося чай. — Часа через два Самарканд.

Поезд делал поворот, и я увидел вдалеке город. Над сплошной зеленью садов поднимались бирюзовые купола и минареты. Будто кто-то расставил гигантские шахматы, да так и забыл доиграть партию.

«Ну, здравствуй, старый знакомый, — буркнул Захребетник. — Сколько лет, сколько зим».

«Ты здесь бывал?»

Он мысленно пожал плечами и продолжил смотреть моими глазами в окно.

Вокзал в Самарканде оказался маленьким и пыльным. А перрон был до отказа набит пёстрой публикой. Полосатые халаты, белые чалмы, тюбетейки, расшитые серебром. Носильщики-сарты волокли огромные тюки. Воздух гудел от множества голосов и ослиных криков. Прямо к багажным вагонам подгоняли арбы — телеги на двух колёсах в человеческий рост.

«Феерическое зрелище!» — любовался столпотворением Захребетник.

Принцесса выпрыгнула из вагона, повела носом и чихнула. В воздухе висела тонкая пыль, пахло дымом, пряностями и чем-то сладким.

— Это не город, — сказал Борис, сдвинув очки на кончик носа.

— А декорация к восточной сказке, — закончил Леонид, приподняв свои.

— Нам нравится! — объявили они хором.

Я с сомнением оглядел забитый перрон и поморщился. Меня эта «сказка», слишком шумная и пыльная, совершенно не впечатлила. Если не брать в расчёт одежду, то местная суета ничем не отличается от толкучки на вокзале в той же Туле.

«Скучный ты, Миша, — вздохнул Захребетник, — никакого в тебе романтизму».

Я уж было собирался с ним поспорить, но услышал громкий голос.

— Господин Скуратов? Михаил Дмитриевич?

Из толпы выбрался сухонький старик. Дочерна загорелый, с седой бородкой клинышком и в зелёном форменном мундире Коллегии. Сюртук был застиран до белёсых швов, но вычищен и отглажен безупречно, а пуговицы надраены, как корабельная рында.

— Надворный советник Лебедев Максим Максимович, — представился он и пожал мою руку обеими своими. — Начальник здешнего управления Коллегии.

Он смотрел на нас так, будто ему привезли рождественский подарок.

— Господи, пять лет из Москвы ничего, кроме циркуляров. А тут живые люди, да ещё маги! Сейчас носильщика найдём и…

— Не стоит, — я покачал головой. — У нас мало вещей, сами справимся.

— Тогда идёмте, вам на нашей жаре вредно находиться.

Работая локтями с ловкостью, неожиданной для его лет, он стал прокладывать путь через толпу. Мы подхватили саквояжи и двинулись за ним.

Казённого транспорта у местного управления Коллегии не имелось, и Лебедев нанял две старенькие пролётки. Возницы-сарты, цокая языками, погрузили наш багаж, запрыгнули на козлы, и мы покатили в город.

Сначала потянулась русская часть Самарканда. Прямые улицы, обсаженные тополями и акациями, белёные одноэтажные домики из жжёного кирпича, гимназия, офицерское собрание, бульвар с чахлым фонтаном. Всё это выглядело так, будто уездный городок из-под Тамбова взяли и аккуратно переставили сюда. А потом кончились тополя, и началась Азия настоящая.

Глухие глинобитные дувалы тянулись вдоль кривых улочек старого города. Вдоль стен в арыках журчала вода. Из ниши в стене торговец продавал лепёшки, разложив их стопками. Водонос тащил на спине лоснящийся бурдюк. Из чайханы тянуло зелёным чаем и дымком, и бородатые старики в халатах провожали наши пролётки неторопливыми взглядами.

— Пошт! Пошт!

Мимо нас прогрохотала арба, гружённая горой дынь, заставив меня улыбнуться. Возница на арбе кричал точно таким же тоном, как и ломовые извозчики в Москве. Будто сменились только декорации, а люди остались теми же самыми.

«Ты не представляешь, Миша, насколько ты близок к истине, — Захребетник мысленно улыбнулся. — Меняются не только декорации, но и времена, а люди остаются людьми. Те же страсти и добродетели. И даже научный прогресс их не испортил».

Я хотел ему возразить, но тут улочка вывернула на площадь, и у меня из головы вылетели все мысли.

— Это Регистан, — подсказал мне Лебедев.

Три громадных старинных здания-медресе замыкали площадь с трёх сторон. С облупившейся мозаикой, с трещинами, с накренившимся минаретом — они всё равно стояли величественными памятниками прошедшим векам. Порталы высотой с семиэтажный дом были выложены изразцами всех оттенков синего: от бледной бирюзы до густого ультрамарина. По фасаду шла вязь, которую я не мог прочитать, но чувствовал: писали не для людей — для вечности.

— Медресе Улугбека, — указал Лебедев — Ему без малого пятьсот лет. Напротив — Шердор, со львами. Двадцать лет смотрю и не могу привыкнуть к этой красоте.

Мы проехали Регистан и углубились в старый город.

— Гостиниц у нас, не взыщите, две, и обе дрянь, — вздохнул Лебедев, когда пролётки свернули в тихий переулок. — Клопы-с, жара и кухня, от которой у непривычного человека случается несварение. Посему я взял на себя смелость устроить вас иначе. Купец Юсуф-бай отбыл в паломничество, а дом сдал за совершеннейшие копейки. Единственное приличное помещение, какое управлению по средствам.

Снаружи дом Юсуф-бая выглядел как все прочие: глухой дувал да калитка. Но за калиткой открылся рай. Тенистый двор, вымощенный кирпичом. Посреди двора, квадратный прудик, хауз, как его здесь называют, обсаженный старыми ивами. В тёмной воде лениво шевелили плавниками золотые рыбки. Над двором вместо крыши был натянут виноградник, и солнце сюда попадало будто процеженным, зелёным и нежарким. Вдоль дома тянулся айван, терраса с резными деревянными колоннами, устланная коврами и стёгаными одеялами.

— Спать рекомендую прямо здесь, на воздухе. В комнатах душно, а тут к утру благодать.

— Не положено! — раздался вдруг откуда-то сверху скрипучий голос. — Прихода нет! Ведомость!

Я завертел головой, а близнецы синхронно приняли боевые стойки.

— Ах да, забыл предупредить, — засуетился Лебедев. — Это Мирза. Скворец-майна, говорящий. Достался от хозяина вместе с домом. А до Юсуф-бая клетка, изволите видеть, год стояла где-то в присутствии, и птица э-э-э… набралась.

Чёрный скворец с нахальными жёлтыми очками вокруг глаз обнаружился в клетке под виноградником. Он оглядел нас, склонил голову и заорал:

— Не положено! По описи не значится!

«Да это же готовый чиновник! — захохотал Захребетник. — Прямо хоть сейчас в Коллегию оформляй, в канцелярию. Через год столоначальником будет!»

Принцесса подошла к клетке и с плотоядным интересом уставилась на скворца. Птицы её интересовали исключительно в гастрономическом разрезе. Мирза свесился с жёрдочки, посмотрел на собаку и разразился тирадой:

— Суд-дарыня! Как я счастлив! Позвольте вашу ручку! Ах, вы ср-разили меня в самое сер-рдце!

Взгляд собаки стал удивлённый. Она присела на задние лапы и наклонила голову.

— В сер-рдце! Вот сюда! Богиня! — не унимался скворец. — Ох, пр-релестница!

На морде Принцессы появилось довольное выражение. Она благосклонно посмотрела на птицу и ушла валяться в тенёк.

Ужин нам доставили из соседней чайханы. Лебедев составил нам компанию, за едой расспрашивая о столичных новостях. После чая он откланялся, а мы стали устраиваться спать.

Лёжа ночью на айване, я смотрел сквозь виноградные листья на яркие южные звёзды и размышлял, как бы нам побыстрее разобраться с контрабандным нефритом и вернуться в Москву.

«Вот ты нудный! — возмутился Захребетник. — Нет чтобы наслаждаться поездкой, ты обратно рвёшься. Успеешь ещё в столице насидеться, а пока пользуйся возможностью путешествовать. И вообще, спи давай!»

Он мысленно хлопнул в ладоши, и я провалился в сон.

Проснулся я от оглушительного петушиного крика. Но никаких кур рядом не наблюдалось, а орал вчерашний знакомец скворец Мирза. Причём, зараза, смотрел на меня и замолчал сразу, как я встал.

«Отдохнуть хотел от золотого петушка? — ехидно осведомился Захребетник. — От судьбы, брат, не сбежишь даже в Самарканд».

Я едва успел умыться, а Лебедев был уже тут как тут. Накормил завтраком и повёз нас в местное управление.

Присутствие Коллегии Государевой Магической Безопасности по Самаркандской области занимало три небольшие комнаты во флигеле при канцелярии военного губернатора. В первой комнатке сидел письмоводитель Капитон Евграфович. Древний старичок в очках, глухой, как тетерев.

— Наши коллеги из Москвы! — торжественно объявил Лебедев. — По делам испытания новых магических приёмов.

— О питании? — оживился Капитон Евграфович. — Обед у нас в два часа.

— Об ис-пы-та-ни-ях!

— А-а. — Старичок покивал и снова уткнулся в бумаги. Судя по всему, разница представлялась ему несущественной.

Во второй помещался архив и сторож Ерофеич. Кряжистый ветеран на деревянной ноге с георгиевской ленточкой на груди и мрачным обветренным лицом.

Третья была кабинетом самого Лебедева. Стол, три стула, шкаф, вместо сейфа — кованый сундук, обвязанный верёвкой с сургучной печатью. На гвозде у окна висел «регент», очень старой модели, с треснувшей оправой.

— Максим Максимович — не выдержал я. — А где ваши люди?

— Так вот, — Лебедев развёл руками, обозначив Капитона Евграфовича и Ерофеича за стеной, — весь наличный состав. По штатному расписанию положено ещё два следователя, но должности вакантны последние пять лет.

Он сел за стол и вытащил из ящика папку в картонном переплёте.

— Не угодно ли полюбопытствовать? Каждый месяц шлю рапорты о необходимости доукомплектования штата и потребных средствах. И на каждый получаю отписку: отказать ввиду отсутствия надобности и бюджетных средств. Область у нас, изволите видеть, спокойная, магических происшествий по отчётам малое количество.

— А на деле?

— А на деле, Михаил Дмитриевич, происшествий в отчётах мало, потому как фиксировать их, не говоря уже о расследовании, некому, — с обидой в голосе сказал Лебедев. — Я один, ног у меня две, а область — от Голодной степи до бухарской границы. Что сам успеваю, то в отчёты и попадает. А я уже не мальчик, здоровье не то, чтобы объять такую громаду.

Лебедев вздохнул и убрал папку.

— По мере сил стараюсь вести агентурную работу. Если внимательно слушать, что говорит базар, можно многое узнать о происходящем. Вот только в дело слухи не подошьёшь, к несчастью.

«Знаешь, Миша, к Лебедеву стоит приглядеться и воспользоваться его связями для поиска нефрита. А вот к главному управлению у меня всё больше вопросов».

«Не торопись с выводами, мы здесь первый день».

«Никуда я не тороплюсь. По Лебедеву сразу видно, что честный служака. Такие не воруют, а честно тянут лямку, пока не помрут в этом самом кресле».

Я разложил перед Лебедевым командировочные бумаги: предписание, программу испытаний новейших боевых заклятий, требование о выделении полигона. Старик читал внимательно, шевеля губами, и с каждой строчкой лицо его светлело.

— Полигон есть! — обрадовался он. — Бывшее артиллерийское стрельбище за городом. Ныне заброшено, но по бумагам числится за военным ведомством. Я договорюсь, чтобы нам его выделили в пользование. Думаю, день-другой это займёт.

— Очень хорошо. — Я кивнул. — А сегодня хотелось бы осмотреться в городе.

— Непременно осмотритесь! И начните с базара, Михаил Дмитриевич. Кто не видел самаркандского базара, тот города не видел. Опять же, достопримечательности здесь чудесные. Хотите, набросаю вам список самых интересных?

Захребетник внимательно слушал наш разговор, в какой-то момент перехватил управление и спросил, будто бы между делом:

— Максим Максимович, а что базар сейчас говорит? Из того, что в дело не подошьёшь.

Лебедев глянул на меня острым внимательным взглядом.

— Разное, Михаил Дмитриевич. Больше про хлопок да про воду, тут вечно из-за воды режутся. А если по нашему ведомству, — он помедлил, — то последний год слухи о нефрите ходят. Будто возят через границу, но цена дорогая, только для беев везут. Я дважды рапорт подавал: дозвольте взять людей у военного губернатора и проверить перевалочные караван-сараи. Но мне приказали не баламутить воду и не провоцировать недовольство местных купцов. Так что официально нефрит в Самарканде есть только в одном месте, через два квартала отсюда.

— Нефрит — официально? — удивился я. — Но позвольте! Нефрит строжайше запрещён к ввозу на территорию России.

— Разумеется, Михаил Дмитриевич, мне это известно, — кивнул Лебедев. — Но тут, видите ли, речь идёт о камне, ввезённом сюда во времена, когда ни о какой контрабанде ещё и мыслей не было, и слова-то такого, полагаю, не существовало. Надгробие знаменитого амира Тимура, которого наши историки привыкли называть Тамерланом, целиком изготовлено из чёрного нефрита. Принято считать, что Тамерлан привёз этот камень из дальнего похода самолично, в качестве трофея. А после его смерти знаменитый Улугбек…

— Постойте, — прервал исторический экскурс я. — Надгробие? Целиком из нефрита? Но ведь это страшно подумать, сколько камня!

— Много, — согласился Лебедев. — Иной раз представляю себе, как должны неистовствовать контрабандисты из-за сего винограда, который видит око, да зуб неймёт, и посмеиваюсь. Дело в том, что нефритовое надгробие охраняет могилу Тамерлана, на него наложено заклятие. Камушек этот стоит в усыпальнице вот уже более пятисот лет и ни в чём предосудительном за прошедшие века не замечен — отчего я и говорю, что находится он там официально. Древнее заклятие нерушимо, у меня и моих предшественников было время в этом убедиться. Да местные к надгробию и не сунутся ни за какие коврижки. Согласно пророчеству тот, кто потревожит покой великого воина, откроет двери великой беде. Хотя, надо сказать…

Но что ещё собирался сказать Лебедев, я не узнал — вмешался Захребетник. Он перехватил управление телом и вскочил.

«Нам туда надо, Миша!»

— Пойду-ка я прогуляюсь, — перебив Лебедева, объявил Захребетник вслух.

Лебедев недоуменно захлопал глазами. Распашные тоже посмотрели на меня с удивлением.

— Помилуйте, Михаил Дмитриевич! Какие сейчас прогулки? Местные и те по домам сидят. Подождите, покуда жара спадёт…

— Ничего, мне полезно акклиматизироваться, — отмахнулся Захребетник. — Заодно испытаю новый амулет. Новейшая разработка, переносной кондиционер.

— Что-что? — не понял Лебедев.

— Охлаждающая установка, — перевёл Захребетник. — Ознакомьтесь пока с текущими делами управления! — приказал он Распашным.

И быстрым шагом направился к двери.

«Когда-нибудь ты меня всё же подведёшь под монастырь, — ворчал на ходу я. — Ну вот что, по-твоему, Лебедев и Распашные должны обо мне подумать? Ни с того ни с сего посреди рабочего дня срываюсь с места и отправляюсь гулять по городу!»

«Делать Лебедеву больше нечего, только о тебе думать, — фыркнул Захребетник. — А Распашные — твои подчинённые, им удивляться начальственной придури по штатному расписанию не положено».

«Да скажи хотя бы, что ты забыл в этом дворце? Что за срочность такая?»

«Не во дворце, а в мавзолее, то бишь в усыпальнице. Там нефритовое надгробие Тамерлана, ты же слышал».

«Ну и что? Лебедев сказал, что на камень наложено древнее заклятие!»

«Нет такого сейфа, Миша, который при должном умении нельзя было бы вскрыть, — проворчал Захребетник. — И нет такого заклятия, которое нельзя уничтожить… То-то мне ещё вчера показалось, что тянет откуда-то знакомыми эманациями!»

«Ещё вчера? А почему ты мне не сказал?»

«Дак то-то и оно, что тянуло всего мгновение, потом прекратило. Я даже сообразить не успел, откуда идёт. И сегодня, когда мы в управление ехали, я снова эманации почувствовал — и снова на краткий миг. А сейчас, как Лебедев про мавзолей вспомнил… В общем, проверить надо. А если тебе этого недостаточно, считай, что я старого знакомого навестить хочу».

«Какого знакомого?» — не понял я.

Захребетник вздохнул.

«Ох, Миша, ну до чего ты бестолковый! Тамерлана, конечно. Какого же ещё».

«Э-э-э, — пробормотал я. — А это тот Тамерлан, который разрушал города и устраивал массовые казни? Я ничего не путаю, мы об одном и том же человеке говорим?»

«Это тот Тамерлан, который уничтожил хаос, именуемый Золотой Ордой, — отрезал Захребетник. — Централизовал власть, развивал ремесленничество, покровительствовал наукам и культуре. Разорённый Чингисханом Самарканд, к твоему сведению, отстроил он».

По узким улочкам древнего города Захребетник почти бежал. Жара стояла страшная, но дискомфорта я не испытывал — Захребетник, как всегда, руководствовался какими-то своими резонами. И если ему для чего-то было нужно, чтобы моё тело оставалось бодрым и свежим, никакие климатические условия повлиять на это не могли. Но я из вредности продолжал ворчать.

«Можешь хотя бы объяснить, почему ты так несёшься? Этот мавзолей, если я правильно понял, стоит уже полтысячи лет. И все эти годы твой так называемый знакомый лежит себе смирно, никуда не отлучаясь. Ты правда думаешь, что за полчаса что-то может измениться?»

«Да!» — рявкнул Захребетник.

Таким тоном, что больше я к нему не приставал.

Мавзолей Тамерлана мы увидели издали. И снова у меня дух перехватило от красоты и величественности ожившей восточной сказки. Купол, покрытый небесно-голубой глазурью, на фоне высокого безоблачного неба. Стройные минареты, устремлённые ввысь. Стены из песчаника, богато украшенные расписными изразцами.

В тени мавзолея у стены, прямо на каменных плитах, сидели дочерна загорелые люди с натруженными руками, в потрёпанных халатах и чалмах. Рядом с ними я с некоторым удивлением увидел тачку, груженную строительным инструментом: кирки, лебёдка, заступы. На резных дверях мавзолея белел лист бумаги.

'Закрыто для посещения!

Работают археологи'.

Захребетник при виде объявления взвыл.

— Да чтоб вам пропасть! Лезут и лезут, удержу им нет!

Работяги дружно повернулись к нему, но Захребетник на них не смотрел. Он ухватился за бронзовые кольца на дверях и рванул к себе.

Двери едва шевельнулись — должно быть, были заперты на засов. Захребетника это, разумеется, не смутило. Он усилил рывок, и двери с треском распахнулись.

Огромный чугунный засов в полпуда весом оказался вывороченным с мясом, но Захребетник на это даже внимания не обратил.

Он деловито направился к группе людей, стоящих в центре помещения и изумлённо взирающих на него.

— Что вы себе позволяете, сударь⁈ — возмутился, по-видимому, старший — мужчина лет пятидесяти с окладистой полуседой бородой, в тюбетейке и круглых профессорских очках. — Что за вандализм⁈ Мало того что вы врываетесь на закрытый объект, мешая научной работе, так ещё уродуете памятник старины!

Захребетник оглянулся на двери.

— Новодел, — небрежно бросил он. — Лет сто пятьдесят, не больше. Первые двери не такие были. Бухарцы спёрли, когда бежали, не иначе.

Бородач обалдело переглянулся с помощниками — мужчиной лет тридцати в белой парусиновой фуражке и парнем моих лет, стоящим возле треноги с фотоаппаратом.

— А я, Варлам Исидорович, выдвигал предположение, что двери могут быть не подлинными, — сказал бородачу обладатель фуражки.

Бородач поморщился.

— Ох, Константин Герасимович, кого вы слушаете! Сударь, извольте немедленно покинуть помещение, — обратился он ко мне.

— И не подумаю, — отрезал Захребетник, выхватывая из кармана удостоверение. — Государева Коллегия, надворный советник Скуратов. Что здесь происходит?

Увидев удостоверение и разглядев мой мундир, Варлам Исидорович впечатлился, хотя виду постарался не показать.

— Археологическая экспедиция Казанского университета, — с достоинством доложился он. — Исследуем захоронение амира Тимура.

— Это в каком смысле исследуете? — прищурился Захребетник.

— Могилу вскрываем, — простодушно объяснил парень-фотограф. — Надо же поглядеть, что там внутри.

Сначала, после слепящего солнца на улице, мне показалось, что в усыпальнице темно, но глаза быстро привыкли.

Из высоких окон лился свет, освещая мраморный постамент с тремя надгробиями. Огромный чёрный камень находился в центре. Чтобы ощутить исходящую от него магию, мне даже «регент» не понадобился. От надгробия как будто веяло древней могучей силой.

— Надгробие защищено мощным заклинанием, — с досадой подтвердил мои мысли Варлам Исидорович. — Четвёртый день возимся… Ну да ерунда, и не с такими справлялись. Не существует заклятий, неподвластных современной науке. Мы, к слову, его уже почти уничтожили, ваше высокоблагородие! И вдруг врываетесь вы.

— Ах, вот оно что. — Я перехватил управление. — Почти уничтожили, говорите? А вам не приходило в голову, что защитные заклятия, не растерявшие своей мощи за полтысячи лет, на что попало не накладывают? И что если некий объект защищён подобным заклятием, проникновение в него может быть, мягко говоря, небезопасно — в первую очередь для вас самих?

Варлам Исидорович снисходительно улыбнулся.

— Смею заверить, ваше высокоблагородие, это не первая моя экспедиция. Мы все защищены проверенными, неоднократно испытанными амулетами. Рабочих, которые дожидаются снаружи, мы при необходимости тоже ими снабдим. Уверяю вас, что никакой опасности…

— Ах, никакой⁈ — взревел вдруг Захребетник. — Древние пророчества, по-вашему, ничего уже не значат? Лазят тут всякие умники, а потом костей не соберёшь! Что вы там, в могиле, не видели? Откопайте на кладбище любого мертвеца и глядите сколько влезет.

«Прекрати! — вклинился я. — Что ты несёшь? Они учёные, а не мародёры. Это научная экспедиция! И говорить с ними надо соответствующе».

— Я хочу сказать, что магическая защита объектов культурного наследия находится под юрисдикцией Государевой Коллегии, — приняв максимально строгий вид, протокольным голосом объявил я. — С кем согласовано разрешение на устранение заклятий?

— Все документы у нас в порядке, — заверил Варлам Исидорович, — не извольте сомневаться. Разрешение подписано начальником Казанского представительства Государевой Коллегии.

— Он с нашим ректором в родстве, — всё так же простодушно добавил парень-фотограф.

— Алёша! — прикрикнул Варлам Исидорович. — Эти подробности никакого касательства к исследованию могилы Тамерлана не имеют. Суть та, что документы у нас в порядке, милостивый государь.

— Предъявите, — потребовал я.

В Коллегии я работал уже достаточно давно и знал по опыту, что при должном старании непорядок можно обнаружить в любом документе. Но дело неожиданно повернулось так, что даже искать ничего не пришлось: документов у археологов при себе не оказалось.

— Перед тем как приступить к работам, мы показывали смотрителю усыпальницы все бумаги! — горячился Варлам Исидорович. — Мы находимся в мавзолее четвёртый день. Неужто я обязан таскать с собой на объект документы, которые однажды уже проверили?

— Обязаны, — отрезал я. — Именно на случай проверки. В Казанском университете вас, быть может, и знают, а лично я впервые вижу. Как я могу быть уверен, что вы те, за кого себя выдаёте, и что у вас действительно есть разрешение? Сворачивайте работы, господа. И до тех пор, пока вы не предъявите документы, продолжать их я не позволю.

Археологи досадливо переглянулись.

— До караван-сарая ходу почти час, — сказал обладатель белой фуражки. — Туда-обратно — уже вечер настанет, работяги по домам запросятся. А я вам говорил, Варлам Исидорович, что жильё надобно искать поближе к объекту!

— А я вам на это отвечал, Константин Герасимович, что нам надобно уложиться в выделенные средства, — пробурчал начальник экспедиции. — На них, знаете ли, не больно разгуляешься! Скажите спасибо, что не на улице живём.

Археологи уговаривали меня разрешить продолжить работу, обещая завтра с самого утра предъявить документы, но я был непреклонен.

Пришлось всем троим выйти из мавзолея вместе со мной, и я в их присутствии наложил на двери магическую защиту.

— Мы будем здесь завтра с первым лучом солнца! — напыщенно пообещал Варлам Исидорович. — А ваши действия, господин Скуратов, я обжалую. Не думайте, что ежели вы прибыли из столицы, то на вас управа не найдётся!

— Извольте, — ледяным тоном отозвался я. — Жаловаться — ваше святое право.

«Ну и что мы будем делать, когда они завтра принесут документы? — раздосадовано спросил я у Захребетника. — Я уверен, что казанский начальник управления их подписал. Даже больше скажу: Лебедева они тоже наверняка уведомили о своих планах, и он пытался нам это сказать. Но тебе ведь неймётся, ты убежал и не дослушал».

«Мне, Миша, не неймётся, — буркнул Захребетник. — Бегать я люблю не больше, чем ты. И если куда-то несусь, то будь уверен — неспроста. Ты вот не разглядел, а эти учёные черти заклятие уже почти разрушили! Опоздай мы на минуту — глядишь, и правда могилу бы вскрыли».

«Ну и что? Ну, вскрыли бы…»

«Нет! — рявкнул Захребетник. — Нельзя этого делать! Я знаю побольше твоего, уж поверь. И побольше этих яйцеголовых, которых хлебом не корми — дай нос сунуть куда не просят».

Очевидно было, что Захребетник и впрямь задет за живое. Древнее пророчество для него — не пустые слова.

Я вздохнул.

«Ну и как ты собрался им препятствовать? Очевидно, что разрешение на вскрытие могилы у них есть. И формально отменить его не может даже Корш, не говоря уж обо мне. Это дело Госуправления, а не наше!»

«Формализм, Миша, тебя погубит, — объявил Захребетник. — К таким делам надо творчески подходить, с огоньком! Прежде всего — узнать, где эти учёные крысы живут».

Археологи рассаживались в подъехавшей повозке. Но вознице адрес, очевидно, был известен — он ни о чём не спрашивал. Тогда Захребетник отправился догонять рабочих-сартов, отправленных домой.

Выглядели работяги недовольными. Языка, на котором они разговаривали, я не знал, но Захребетник транслировал его без труда. Сарты на все лады ругали археологов, которые каждый день обещали, что уж сегодня работа будет и им заплатят, но уходить приходилось несолоно хлебавши.

— А что, любезные, — обогнав работяг, на том же языке обратился к ним Захребетник. — Где живут эти беи?

Сарты переглянулись.

— Я у них забыл спросить кое-что, — пояснил Захребетник. И достал из кармана кошелёк. — Так где?

Возвращаться в управление я не стал — рабочий день заканчивался. Придя домой, обнаружил, что Распашные со службы тоже уже вернулись.

— Задание вам, — строго объявил Борису и Леониду Захребетник, не дожидаясь расспросов, как прошла прогулка по городу. — Появилась необходимость провести операцию — несложную, но деликатную. Сейчас переоденетесь в гражданское и поедете в караван-сарай, адрес я скажу. Там живут три археолога из Казани. Имя начальника экспедиции — Варлам Исидорович. Вам нужно зазвать всех троих в чайхану и напоить до бесчувствия. Задача ясна?

Распашные уставились на Захребетника так, словно были детьми, а он преподнёс им подарки на именины.

— Так точно, ваше высокоблагородие! — сдвинув очки на кончик носа, обрадовался Леонид.

— Побольше бы таких задач! — поддержал брата Борис.

— А когда мы их напоим, что делать? Уходить?

— Нет, уходить не надо. Делайте вид, что продолжаете веселиться, и ждите дальнейших указаний. Рано или поздно я там появлюсь.

— Будет сделано, ваше высокоблагородие! — откозыряли близнецы и удалились.

«Что это ты задумал?» — спросил у Захребетника я.

«Да ничего особенного. Заберём у этих болванов разрешение, и вопрос уладится сам собой».

«Подожди, — изумился я. — Что значит „заберём“? Ты что, на воровство меня толкаешь?»

Захребетник фыркнул.

«Скажите, какая цаца! При чём тут воровство? Я просто ускоряю процесс».

«Какой?»

«Отмены разрешения. Ну, смотри. Предположим, ты свяжешься с Коршем. Убедительно докажешь, что могилу Тамерлана трогать нельзя. Корш свяжется с Госуправлением. Убедит в этом тамошних начальников. Начальники оповестят управленца, который сидит в Казани. Управленец сообщит археологам. Могилу не тронут. Результат тот же! Только на все эти процедуры уйдёт в лучшем случае месяц, а я тебе предлагаю решить вопрос за пару часов».

«Казуистика, — проворчал я. — Во-первых, не факт, что мне удастся убедить Корша. Во-вторых…»

«Всё, Миша, — досадливо перебил Захребетник. — Разговор окончен! С тобой или без тебя — я это сделаю. А чтобы тебя не мучила совесть, могу усыпить. Утречком проснёшься, а кругом тишь, гладь да божья благодать».

«Нет уж, — буркнул я. — Пока я был один, ещё можно было такое предлагать. А сейчас от меня зависят другие люди. Распашные подчиняются мне, и отвечаю за их действия я! Так что никаких усыплений. Сладить с тобой я не могу, но хоть контролировать буду».

«Слова не мальчика, но мужа, — фыркнул Захребетник. Прозвучало насмешливо, но, кажется, он был доволен моим решением. — Распашные — парни шустрые, но часа два им всяк понадобится. Ступай пока к себе. Малахириум будем пить».

«Зачем?»

«А ты в совершенстве владеешь навыками вора-домушника? Не зря я тебя заставил браслеты невидимости в чемодан положить. Как знал, что пригодятся!»

Усложнять себе задачу близнецы не стали. Я обнаружил их в первой же чайхане по соседству с караван-сараем, где жили археологи.

Подходя к ней, я активировал браслеты и стал невидимым. А войдя внутрь, Распашных увидел сразу.

Они заняли самый большой дастархан в глубине помещения. Вокруг него на диванах сидели и полулежали знакомые археологи, все трое. Хотя я с некоторым недоумением увидел в компании ещё трёх мужчин. Двое — заросшие бородами, загорелые и крепкие, в простой рабочей одежде. А третий — высокий холёный франт с рыжими бакенбардами, в охотничьей куртке и с моноклем в глазу.

«Это ещё кто?» — проворчал Захребетник.

«Понятия не имею. Всё, что могу сказать, те два — наши соотечественники, а этот хлыщ, похоже, иностранец».

Я высмотрел место на краю дивана и присел так, чтобы видеть всю компанию, но чтобы меня, невидимого, никто не задевал.

За столом шла какая-то игра.

— Я никогда не держал в руках малахириум! — поднявшись, объявил Леонид.

Он сдвинул очки на нос и оглядел собравшихся за столом.

Компания дружно загудела. Из реплик стало ясно, что почти все остальные, кроме молодого фотографа Алексея, малахириум в руках держали. Это оказалось для них поводом наполнить рюмки и выпить.

— Теперь ты, Борька, — сказал Леонид брату.

Он сел, а на ноги поднялся Борис.

— Я никогда не целовался с барышней, сидя в экипаже! — объявил он.

Над ним посмеялись и снова выпили — на этот раз все.

Игра шла, судя по виду участников, довольно давно. Начальник археологической экспедиции Варлам Исидорович то и дело ловил убегающие с переносицы очки, а его коллега в полотняной фуражке вмешивался в общий гул с предложением поехать к цыганам.

«Молодцы Распашные, — гоготнул Захребетник. — Службу знают!»

Ход между тем перешёл к холёному обладателю бакенбард.

— Я никогда охотился русский заяц, — встав, объявил он. Говорил, как я и предполагал, с сильным акцентом.

Двое, заросшие бородами, и археологи принялись наполнять рюмки. Близнецы переглянулись.

— А кролики считаются? — спросил Леонид. — Вот уж кого мы наловили видимо-невидимо!

— А на охоте ни разу не были, — огорчённо добавил Борис.

— Кролик — нет, — подняв палец, категорически отмёл иностранец. — Кролик — иной животное.

Близнецы дружно вздохнули. Впрочем, справедливости ради, выглядели они так, словно к выпивке вообще не прикасались, соперничать с ними могли разве что бородачи.

Зато для археолога в полотняной фуражке последняя рюмка, кажется, стала критической.

— Поедемте же к цыганам, господа! — воодушевлённо заорал он.

Археолог взглянул направо — на сидящего рядом с ним Варлама Исидоровича, — рассудил, видимо, что перелезать через коллегу неприлично, и встал коленом на низкий стол.

— П-погодите, Константин Герасимович! — молодой фотограф ухватил его за брючину. Язык у парня заплетался, но старшего коллегу он всё же попытался образумить. — Нет тут никаких цыган! Мы в С-с… самарканде!

Но Константин Герасимович не собирался сдаваться.

— Значит, едем к самаркандским цыганам! — объявил он.

Археолог дёрнул ногой, вырывая брючину из рук фотографа, попытался встать на ноги, потерял равновесие и рухнул. Прямо на невидимого меня.

Я успел среагировать. Вскочил с дивана и метнулся в сторону. Но Распашные мгновенно насторожились.

Они переглянулись, в один голос сказали собутыльникам:

— Мы сейчас, — выскочили из-за стола и прямой наводкой двинулись ко мне.

«Молодцы парни, — прокомментировал Захребетник. — Чётко реагируют!»

«Боевые маги, — буркнул я. — Что-то заметили, несмотря на невидимость».

Я вышел из чайханы и встал в сторонке. Вокруг уже темнело. Близнецы выскочили вслед за мной, озираясь по сторонам и готовясь, судя по настороженным позам, к любым неожиданностям.

— Это я, господа Распашные, — негромко окликнул я. — На мне заклятие невидимости. За бдительность хвалю, только не нужно так вертеть головами. Подойдите сюда и доложите обстановку.

Близнецы, приблизившись ко мне, отрапортовали, что задание почти выполнено. Ещё буквально полчаса, и археологи впадут в бесчувствие — как приказано.

— Мы бы быстрее управились, — с досадой сказал Леонид, — да обмишулились чуток.

— Спросили у здешних оборванцев, куда ходят обедать приезжие русские беи. Они нам чайхану указали.

— Мы заходим, а там эти бородатые сидят. И больше с русскими рожами — никого. Ну, мы разрешения спросили, за стол подсели, слово за слово — оказались геологи.

— Геологи, а не археологи! Придумают же слова похожие, чёрт их дери.

— Только когда знакомиться начали, разобрались, что это не те. У тех, вы сказали, старший — Варлам Исидорович, а этих иначе зовут. Мы спрашиваем, вы здесь только вдвоём? Они говорят, ну да. Поезда ждём на Бухару, через четыре дня должен быть. Мы уж уходить собрались, а тут как раз в чайхану нужная троица входит. Ну и оказалось, что они уж между собой знакомы, — в одном караван-сарае живут, в одной чайхане обедают. Дальше просто было, только подольше вышло.

— Почему подольше?

— Ох, Михаил Дмитриевич, да вы бы знали, как эти геологи пить здоровы!

— Мы вроде сами не жалуемся, но с ними рядом — дети малые.

«Геологи — они такие, — загоготал Захребетник. — И это ещё игру выбрали гуманную! Вот кабы в „белый медведь пришёл“ играли — не знаю, кто здесь к твоему приходу на ногах бы стоял».

— Ясно, — кивнул я. — А что за иностранец с вами? Его вы с кем перепутали?

— Ни с кем. Он англичанин, — отрапортовал Борис. — Некий Джозеф Редъярд.

— Охотник, — с ухмылкой добавил Леонид. — Прибыл охотиться на снежных барсов.

— В Самарканде — на снежных барсов? — недоверчиво переспросил я.

— Да вот именно, ваше высокоблагородие! Какой-то мошенник его обдурил. Наобещал охоту, денег выудил и поминай как звали. О том, что никаких барсов в здешних краях отродясь не водилось, он только недавно узнал.

— Хотел сразу уехать, да только отсюда поди выберись. Один раз в неделю поезд на Самару ходит, один раз — на Бухару и Мерв. Самарский поезд он пропустил — хозяин гостиницы обещал разбудить, да сам проспал. А бухарский поезд опоздал. Через двенадцать часов пришёл, когда англичанишка уже ждать перестал и в гостиницу уехал.

— Тут ведь, поди, не Англия. К здешним порядкам привыкнуть надо. Ежели тебе на поезд нужно, то сиди на вокзале и жди. Рано или поздно придёт.

— Ну или не придёт, это уж как получится. Геологи — люди опытные, они говорят, что за сутки на вокзал поедут поезда ждать.

— Англичанишка поначалу с ними ехать собирался, они на базаре познакомились. А теперь бухтит, что торчать на вокзале сутки он не станет и что поезда обязаны приходить тогда, когда им положено.

— Геологи над ним смеются и говорят, что таким манером он из Самарканда вовсе никогда не выберется.

— Но он, сдаётся нам, выбираться уже не больно и стремится. Проговорился, что дома у него жена строгая, сын-балбес и две дочери на выданье. Поэтическую натуру в нём убили, стихи сочинять не дают. А здесь — красота, никто не мешает. Еда вкусная, фрукты дешёвые, солнышко греет.

— Ясно, — сказал я. — Ладно, продолжайте операцию. В ближайший час археологи не должны выйти из чайханы.

— Будет сделано, ваше высокоблагородие! — в один голос отозвались Распашные.

Согласно разведданным, полученным от близнецов, в караван-сарае археологи занимали две комнаты. Пробраться в них, будучи невидимым, труда не составило. Я быстро понял, что в одной из комнат обитает начальник экспедиции Варлам Исидорович, а другую делят между собой его помощник и фотограф.

Кожаную папку с документами долго искать не пришлось — она обнаружилась в комнате начальника на дне саквояжа, запертого на кодовый замок. Магической защиты не было, саквояж я открыл без труда.

Разрешение на устранение заклятий с «культурного объекта в виде древней усыпальницы», как я и ожидал, было выправлено по всей форме, со всеми полагающимися подписями и печатями.

Держа в руках лист гербовой бумаги, Захребетник подошёл с ним к окну и подбросил бумагу в воздух. Лист вспыхнул и осыпался пеплом.

«Вот и всё, — объявил Захребетник. — Ловкость рук — и никакого доклада!»

Он аккуратно, в прежнем порядке, сложил в папку прочие документы, убрал папку в саквояж, запер его и поставил под стол.

Когда я, по-прежнему невидимый, вернулся в чайхану, там уже пели.

— Сте-епь да сте-епь кругом, — выводил задушевным басом Варлам Исидорович, — пу-уть далё-ёк лежи-ит…

Английский любитель поэзии, ухватив себя за бакенбарды, ритмично раскачивался на диване из стороны в сторону. Константин Герасимович и молодой фотограф спали, уткнувшись в расшитые подушки.

А близнецы продолжали соревноваться с геологами. Они сидели друг напротив друга и кидали камешки в пиалы, стоящие на другом краю стола.

Бульк! Это камешек, брошенный одним из близнецов, угодил точно в пиалу, немного расплескав её содержимое.

— Ишь ты! Меток! — одобрил бородатый геолог. И выпил пиалу до дна. — Теперь моя очередь.

Он взял камешек и принялся целиться в пиалу, стоящую со стороны Распашных.

Я подошёл к столу и постучал по нему условным стуком.

— Войдите, — не прекращая целиться, разрешил геолог.

А Распашные дружно встрепенулись.

— Всё, друзья. Бросаем ещё по разу — и будет на сегодня, — приподняв очки, объявил Борис.

Геологи заспорили, что игра только началась, но близнецы были непреклонны. Далее моё присутствие здесь не требовалось.

Я вышел из чайханы, свернул в переулок и наконец избавился от невидимости. Вроде бы ничего сложного — я ведь, по сути, ничего не делал, — но сил ушло изрядно.

«Веди туда, где можно найти извозчика, — сказал я Захребетнику. — Пешком я домой не пойду».

Захребетник ухмыльнулся.

«Тогда ночуй тут! Вон, ложись на землю под чинарой и устраивайся поудобнее. Какие извозчики в это время суток? Здесь тебе не Москва, возницы спят давно. Ну вот чего ты вздыхаешь? Мы, между прочим, большое дело сделали… Кстати! Коль уж всё равно гуляем, давай-ка навестим кое-кого».

«Ночью?»

«Без разницы. Ему в последние пятьсот лет всё равно, ночь или день. Идём!»

Если Захребетник что-то вбивал себе в голову, спорить с ним было бесполезно. Он перехватил управление, перешёл с прогулочного шага на бег, и через полчаса мы стояли у знакомого мавзолея.

«Ты серьёзно⁈» — изумился я.

«Ну а почему нет? Время подходящее, никто тут не толпится».

Захребетник убрал наложенную мной магическую защиту и вошёл в усыпальницу.

Присев на корточки перед чёрным нефритовым надгробием, он провёл по нему рукой. Я почувствовал, как закололо пальцы.

«Хоть „регента“ надень, — попросил я. — Интересно же, что там за заклятие такое».

Захребетник надел «регента».

«Ого! — охнул я, оценив плетение. — Я бы с таким не справился. Не уверен, что даже Цаплин сумел бы. Неужели ты думаешь, что археологам удалось бы открыть гробницу? Такое заклятие можно разрушить только вместе с усыпальницей. А скорее всего, ещё с тремя кварталами окрест. Не самоубийцы же они, чтобы так делать?»

Захребетник фыркнул.

«А кто тебе сказал, что археологи собирались что-то разрушать? Они не спеша, спокойно и методично подбирали ключ, снимающий заклятие. И как минимум дважды почти угадали — в те моменты, когда я почувствовал эманации… Я эту учёную братию знаю, настырнее их людей нет. Сто миллионов комбинаций переберут, годами здесь дневать и ночевать будут, но рано или поздно заклятие снимут».

«Вот оно что. А ты, значит, знаешь, как его снять?»

«Коне…» — начал было Захребетник. И вдруг замолчал.

«Что?» — спросил я.

«Да так, ничего. Тут на самом деле всё очень просто. Всего-то — одно слово назвать…»

«Так называй! Чего ты ждёшь?»

«Н-ну…» — Захребетник казался непривычно сконфуженным.

«Ты что, забыл?» — осенило меня.

«Нет! Не забыл. Просто немного запамятовал».

«А это не одно и то же?»

«Да отстань, говорю! Не мешай».

— Овёс, — вдруг громко, вслух сказал Захребетник. — Тмин! Ячмень!

«Ты чего? — изумился я. — Какой ещё ячмень?»

— Слово вспоминаю. Помню, что это растение такое, в хозяйстве полезное… О, придумал! Питахайя!

Однако не помогла и неведомая питахайя. Заклятие продолжало насмешливо светиться в темноте усыпальницы.

— Горох!.. Кофе!.. Кабачки!.. — выкрикивал Захребетник. — Какао-порошок!.. Да чтоб тебе пропасть, надо же было выдумать! Неужели нельзя попроще слово взять? «Раскладушка» или «телевизор». А то ишь — «сим-сим»! В чью только голову…

И тут хитрое плетение глаголов вспыхнуло. Раздался низкий гул, Захребетника отбросило назад. А чёрное нефритовое надгробие медленно повернулось вокруг своей оси.

В постаменте открылся тёмный провал. Вниз уходили каменные ступени. Из провала дохнуло сырым, могильным холодом.

Из-под земли вверх потянулась струйка тумана. Поначалу тонкая, она постепенно густела, расширялась и обретала форму.

В скором времени на нефритовом надгробии, поджав под себя ноги, сидел сотканный из тумана человек в круглой островерхой шапочке, с бородкой клинышком и восточными чертами сурового, будто выкованного из металла лица.

— Приветствую тебя, о великий, — степенно поклонившись Захребетнику, обронил он. — Я знал, что среди смертных не найдётся смельчака, отважившегося тревожить мой покой.

Захребетник поклонился так же степенно.

— Благословен будь, благородный воин. Без нужды я не стал бы тебя беспокоить. Но дело в том, что такие желающие нашлись среди людей.

— Люди? — Брови призрака грозно сдвинулись. — Я не ослышался⁈ Это их попытки одолеть заклятие гробницы нарушают мой сон?

— Увы, — Захребетник развёл руками.

— Да до каких же пределов может дойти человеческая глупость⁈ — громыхнул призрак. Сотканный из тумана кулак ударил по надгробию, нефрит под ним заискрился. — Неужто неясно сказано в пророчестве? Великий воин, сотворивший немало зла, унёс это зло с собой в могилу! Кто отворит её — выпустит на волю великую беду! Неужто люди настолько поглупели, что разучились запоминать и передавать из уст в уста пророчества?

— Да тут, видишь, какая вещь. — Захребетник поскрёб в затылке. — Люди остались прежними. Только грамотных и образованных среди них прибавилось. Возможностей теперь больше, а страху божьего меньше — вот и лезут куда попало. Я, собственно, чего заглянул: хочу сказать, что впредь тебя тревожить не будут, людей я отсюда прогнал. Но для усиления заклятия надо бы добавить спецэффектов.

— Сжигать их заживо, нечестивцев! — по-своему поняв неизвестное слово, деловито предложил призрак.

— Не, ну так радикально не стоит, люди нам ещё пригодятся. Но пусть, к примеру, у всякого, кто коснётся надгробия, на час-другой немеют руки. Этого им хватит, чтобы напугаться до смерти.

Призрак неохотно согласился и убрался назад в могилу.

— Твори! — донеслось оттуда.

Когда утром я приехал на извозчике к усыпальнице, начальник археологической экспедиции уже стоял у входа, окружённый рабочими.

Вид он имел несколько помятый, но отказываться от своих планов определённо не собирался.

— Сказки! — категорически объявил Варлам Исидорович одному из рабочих, бурно что-то рассказывающему и размахивающему руками. — Ты, должно быть, пьян был, вот тебе и померещилось.

Сарты дружно загалдели, что их друг Мустафа вина не пьёт, а ночует здесь, у стен усыпальницы, в укромном уголочке уже который день. Ноги у него старые, ходить далеко трудно. И никогда прежде Мустафа ничего подобного не слышал. А нынче ночью проснулся от ужасного звука, будто рассерженный джинн взревел! До того громко, что и стены усыпальницы, и каменная плита под Мустафой содрогнулись. Мустафа вскочил, пригляделся и видит: двери мавзолея закрыты неплотно, хотя русский бей в богатом зелёном халате при нём их закрывал, а из-за дверей доносятся нечеловеческие голоса. Мустафа хотел бежать, но любопытство пересилило. Он набрался смелости, заглянул внутрь и увидел дух великого амира Тимура! Дух разгневался и принялся грозить кулаком. Искры как посыплются! Тут уж Мустафа бросился бежать без оглядки и до утра, пока не рассвело, к усыпальнице не возвращался. А когда он пришёл, двери были снова закрыты.

«В следующий раз смотри по сторонам как следует», — прошипел Захребетнику я.

И подошёл к спорящим.

— Доброе утро, сударь. Вы принесли разрешение?

— Увы, господин Скуратов. — Варлам Исидорович поджал губы. — Оно у меня было, клянусь! Мои помощники остались в караван-сарае, перетряхивают всё вверх дном, опрашивают хозяина и соседей. Мы найдём разрешение, не сомневайтесь. Не расходитесь, уважаемые! — обратился он к сартам.

Но от рабочих отделился тот самый Мустафа и высказался в том духе, что в усыпальницу ни он, ни его товарищи не сунутся ни за какие деньги. Они для того только и поджидают бея, чтобы об этом сказать.

— Ослы упрямые! — разозлился Варлам Исидорович. — Михаил Дмитриевич, откройте двери! Сейчас я этим трусам наглядно покажу, что нахождение рядом с гробницей совершенно безопасно.

— Вы уверены в этом? — спросил я. — Судя по тому, что рассказывает Мустафа, попытки вмешательства отразились на гробнице не лучшим образом. Я бы на вашем месте поостерёгся.

Но Варлам Исидорович был не из тех людей, кого можно так просто остановить. Я догадался об этом ещё вчера, а сегодня получил окончательное подтверждение.

— Поостерёгся! — фыркнул он, воинственно поблёскивая очками. — Двадцать лет полевой работы, милостивый государь! Я вскрывал скифские курганы с охранными проклятиями, от которых у моих коллег волосы седели. И что же? Жив, здоров и в полном рассудке. А эти сказки про «нечеловеческие голоса», — он махнул рукой в сторону сартов, — оставьте для базарных гадалок.

Рабочие сгрудились поодаль. Уходить они не уходили, но и приближаться к дверям не желали. Мустафа держался позади всех и смотрел на мавзолей так, будто тот мог его укусить.

— Разрешение Коллегии вы не принесли, — напомнил я. — Работать я вам не позволяю.

— А я в данный момент работать и не собираюсь! — Варлам Исидорович гордо вскинул бороду. — Я собираюсь всего лишь продемонстрировать этим невеждам, что нахождение в усыпальнице безопасно. Иначе они мало того что разбегутся, так ещё разнесут байку о якобы пробудившемся духе по всему городу. И когда разрешение найдётся — а оно найдётся, не сомневайтесь! — раскапывать подземный склеп будет некому. Откройте двери, господин Скуратов. Или вы хотите сказать, что и войти мне запрещаете? На это, смею заметить, ваши полномочия уже не распространяются.

— Войти не запрещаю, — сухо сказал я.

И коснулся дверей мавзолея, снимая защиту.

Варлам Исидорович вступил в усыпальницу торжественно, как полководец в покорённый город. Я вошёл вслед за ним. Сарты столпились у порога, вытягивая шеи.

В прохладном полумраке чёрное нефритовое надгробие лежало на прежнем месте — как будто ночью здесь ничего не происходило. Варлам Исидорович обернулся к дверям и возвысил голос, чтобы было слышно:

— Смотрите все! Здесь нет никаких духов! Это — самый обыкновенный камень!

И для вящей убедительности он звучно припечатал ладонь к нефриту.

Поначалу ничего не происходило. Я, своими глазами видевший, как Захребетник добавлял штрихи в плетение глаголов, собирался уже задать ему вопрос. Но тут лицо Варлама Исидоровича начало меняться.

Сначала на нём проступило недоумение. Затем — настороженность человека, прислушивающегося к чему-то внутри себя. А затем археолог попытался убрать руку с надгробия — и не смог.

— Что за… — пробормотал Варлам Исидорович.

Он пошевелил пальцами. Вернее, попытался пошевелить. Рука археолога отлипла от камня и повисла вдоль тела плетью — словно посторонний предмет.

Варлам Исидорович ахнул, ухватился левой ладонью за правую и принялся её ощупывать с нарастающим ужасом.

— Господи! Я не чувствую руку! У меня удар! Срочно позовите доктора!

От дверей шарахнуло дружным воплем. Сарты кинулись врассыпную, и только Мустафа задержался ровно настолько, чтобы прокричать что-то торжествующе-горькое.

«А я говорил! Я предупреждал! Не моя вина, что слушали меня ишаки!» — любезно транслировал его слова Захребетник.

Я подошёл к археологу, усадил несчастного на ступень постамента и надел «регента». По онемевшей руке лениво растекалось бледное свечение.

«Не сомневайся. Всё точно, как в аптеке, — прокомментировал Захребетник. — И заметь, гуманно: через час-другой отойдёт, как после неудобной подушки. Он не сгорел заживо, хотя такие предложения поступали».

— Это не сердечный удар, Варлам Исидорович, — снимая «регента», сказал я вслух. — Это защитное заклятие гробницы, плетение Глаголов совпадает. Судя по структуре — предупреждающее. Онемение, полагаю, пройдёт. В этот раз.

— В этот раз? — слабым голосом переспросил Варлам Исидорович.

— Да, — со значением кивнул я и поднялся. — Вы ведь учёный человек, в вашей способности проанализировать ситуацию я не сомневаюсь. Древние пророчества, о которых в вашей среде отзываются столь пренебрежительно, нельзя недооценивать. Надеюсь, для вас это станет хорошим уроком.

Археолог посмотрел на свою безжизненную руку, потом на чёрный камень, и в глазах его я впервые увидел не исследовательский азарт, а обыкновенный, вполне человеческий страх.

— Я… — Варлам Исидорович сглотнул. — Я, пожалуй, отражу в отчёте, что на данном этапе развития науки заклятие представляет непреодолимое препятствие для полевых исследований.

— Очень взвешенная формулировка, — одобрил я. — А теперь идёмте. Я провожу вас до пролётки, с одной рукой вам будет несподручно.

«Красота! — ликовал Захребетник, пока мы вели обмякшего учёного через площадь. — Быстро, наглядно и педагогично. Заметь, Миша: ни один архивный запрос, ни одна докладная записка не работает так убедительно, как онемевшая конечность. Жаль, в Коллегии этот метод не внедрить».

«Слава тебе господи. Даже не мечтай».

«А я помечтаю! Представь: приходит к Коршу проверяющий из Госуправления, хвать за папку с отчётами — и рука отнялась…»

«Да хорош тебе зверствовать. По-человечески мне этого Варлама Исидоровича жалко. Представляю, сколько он сил затратил, чтобы организовать экспедицию. Сколько ждал, с каким упорством выбивал деньги и разрешения. А теперь ему в Казань возвращаться несолоно хлебавши».

Захребетник фыркнул.

«Всё, что надо сделать твоему Варламу Исидоровичу, это глаза открыть пошире! Уж где-где, а в Самарканде археологические ценности буквально под ногами валяются. Пусть хоть телескоп Улугбека откопает. Отличная вещь, в хозяйстве нужная. И что характерно — никаких заклятий».

— Варлам Исидорович! — обратился Захребетник к учёному. — А может, вам вместо того, чтобы по чужим гробницам лазить, полезным делом заняться?

Проводив повеселевшего археолога до караван-сарая, я поехал в управление. День прошёл в разговорах с Лебедевым и знакомстве с его текущими делами.

Распашные время от времени позёвывали, хотя держаться старались бодро. Пожалев сотрудников, накануне не щадивших сил при выполнении ответственной операции, я постарался не задерживаться. Из управления мы ушли сразу, как только закончился рабочий день.

Ужин нам принесли из чайханы: плов, лепёшки и целое блюдо персиков. Мы устроились на айване, под виноградником. Принцесса лежала у хауза и снисходительно принимала комплименты Мирзы — скворец к вечеру впадал в лирическое настроение и чередовал «пр-релестницу» с «богиней». Правда, стоило мне потянуться за вторым персиком, как он встрепенулся и заорал казённым голосом:

— Не положено! По ведомости — один!

— Кляузник, — сказал я скворцу и взял персик.

Близнецы после ужина утащили чайник на дальний край айвана и о чём-то вполголоса переговаривались.

Я забрался на одеяла, глядел сквозь листья на звёзды и уже почти уплыл в сон, когда Захребетник кашлянул.

«Миша. Не хочу тебя расстраивать, но ты начальник и тебе положено знать. Твои очкастые архаровцы замышляют диверсию».

«М-м?» — сонно отозвался я.

«Они вот уже полчаса обсуждают план проникновения в гарем Абдул-бея».

Сон с меня мгновенно слетел.

«Куда⁈»

«В гарем Абдул-бея. Это один из богатейших людей в городе. Помнишь, мы вчера видели дувал — стену в полтора человеческих роста и ворота с медными бляхами? Так вот, за этой стеной его гарем. А близнецы, по одной из версий для барышень, в гареме родились и выросли — хотя по факту ни один из них ничего подобного в глаза не видел. Вот они и решили провести рекогносцировку. Борис предлагает перебраться через дувал с южной стороны, где чинара, а Леонид настаивает на крыше соседнего дома. Говорит, что оттуда обзор лучше и собаки не учуют».

«Собаки?»

«У Абдул-бея во дворе три здоровенных пса. До Принцессы им, правда, как до Бухары пешком, но всё же. И два евнуха с колотушками — не спрашивай, откуда Распашные всё это знают. Леонид считает евнухов несерьёзным препятствием, и вот тут я с ним, пожалуй, соглашусь. Но…»

«Прекрати! — я сел на одеялах. — Ты понимаешь, что будет, если двух чиновников Государевой Коллегии поймают ночью в гареме местного бея? Скандал на весь город! Лебедева удар хватит».

«Несомненно, — согласился Захребетник. — А теперь самое интересное: что ты будешь делать? Запретишь? Так Распашные поглядят на тебя честными глазами, скажут „слушаемся, ваше высокоблагородие“ — а через три дня ты узнаешь, что они вовсю роман крутят с любимой женой Абдул-бея. Я эту безбашенную породу знаю. Их матушка тиграм в пасть голову кладёт! А яблоко от яблоньки, как известно, недалеко падает».

Я мысленно застонал и посмотрел на дальний край айвана. Близнецы, почуяв мой взгляд, мгновенно замолчали и с преувеличенным интересом уставились на звёзды. Борис задумчиво приподнял очки. Леонид сдвинул свои.

— Господа Распашные, — позвал я самым ласковым голосом, на какой был способен. — Подойдите-ка сюда.

Близнецы переглянулись и подошли.

— Не спите?

— Пока нет, ваше высокоблагородие. Занимаемся астрономическими наблюдениями, — не моргнув глазом, доложил Борис.

— Здесь удивительно чистое небо, — поддержал Леонид.

— Угу. И какое же созвездие вы наблюдали? Уж не то ли, что восходит за дувалом Абдул-бея?

Наступила тишина. Мирза в клетке сонно пробормотал: «Не положено…» — и спрятал голову под крыло.

— Михаил Дмитриевич, — проникновенно начал Борис, прижимая руки к сердцу, — это исключительно в интересах науки…

— Мы ведь рассказываем, что росли в гареме, а сами…

— Вы не представляете, какие дотошные нынче барышни! Хлебом не корми — расскажи, как там всё устроено.

— Мы только поглядеть! Одним глазком, с крыши! Никто бы и не…

— Отставить, — приказал я, и близнецы дружно закрыли рты.

Я помолчал, глядя в их честнейшие лица. Запрещать бесполезно — тут Захребетник, увы, совершенно прав.

— Значит, так, — сказал я наконец. — Завтра подъём в пять утра. Марш-бросок на полигон, в полной выкладке, бегом. Замеры остаточного фона по всей сетке, лично, вдвоём, до заката. А по возвращении каждый напишет мне рапорт. На десять листов. Тема: «Дипломатические последствия несанкционированного проникновения должностных лиц Коллегии на частную территорию иностранных и российских владетельных особ». С примерами из истории.

Близнецы увяли на глазах.

— И если до того момента хоть один сторожевой пёс Абдул-бея хоть раз гавкнет в вашу сторону — рапортов будет двадцать, — закончил я. — Каждому!

— Вы ведь это не всерьёз, Михаил Дмитриевич? — взмолился Борис.

— Совершенно всерьёз. Коль уж вам за день дел не хватает, и вы по ночам приключений ищете.

— Виноваты, ваше высокоблагородие!

— Даже смотреть в ту сторону больше не станем!

Вот теперь они говорили искренне. Не знаю уж, чего больше напугались: марш-броска в полной выкладке или необходимости составлять рапорт.

Я вздохнул.

— Ладно. Считайте мои слова первым и последним предупреждением. Надеюсь, вы меня поняли.

— Поняли, ваше высокоблагородие!

— Не извольте сомневаться!

Близнецы удалились на свой край айвана походкой людей, чудом избежавших виселицы.

«Двадцать рапортов, — уважительно протянул Захребетник. — А ты растёшь, Миша. Жестокий, циничный начальник. Горжусь! Одно только замечание: на твоём месте я бы всё-таки уточнил, где у дувала Абдул-бея южная стена».

Утром мы с близнецами отправились в управление. Принцессу я оставил дома: собака оценила двор Юсуф-бая по достоинству и с самого рассвета лежала у хауза, свесив нос к воде и гипнотизируя золотых рыбок. Скворец Мирза с жёрдочки осыпал её комплиментами, и расставаться с таким обществом Принцесса не желала.

Лебедев встретил нас в кабинете, и вид у него был виноватый, как у гимназиста, не выучившего урок.

— Простите великодушно, Михаил Дмитриевич. С полигоном пока не сложилось. Бумагу я подал ещё вчера, но чиновники у военного губернатора, — он покрутил в воздухе ладонью, подбирая слово, — неспешные-с. От жары, видимо. В Самарканде, изволите видеть, всякое дело делается вполовину медленнее, чем в России. Кроме торговли, разумеется.

— Что вы, Максим Максимович! — махнул я рукой. — Какие могут быть извинения? Это же не от вас зависит. И ничего страшного на самом деле, мы подождём. Заодно воспользуемся положением и посмотрим Самарканд.

— Правильно-правильно, — закивал Лебедев. — Командировка — это же почти отпуск. Вы вовсе не обязаны сидеть со мной в управлении целый день, глядеть, как Капитон Евграфович бумаги перекладывает. Вы на базаре успели побывать?

— Увы, вчера так и не дошли.

— Как⁈ — Лебедев всплеснул руками. — Сходите непременно, сегодня же! Очень, очень интересное зрелище. Погодите-ка, я вам сейчас сопровождающего организую.

Он вышел из кабинета и через пять минут привёл паренька лет пятнадцати в полосатом халате и тюбетейке, расшитой белым по чёрному. Паренёк приложил руку к груди и поклонился.

— Юнус, — представил его Лебедев. — Сын чайханщика. По-русски говорит лучше нас с вами и знает в городе всё: где что продают, где обманывают, а где обманывают, но недорого. Юнус, проводишь гостей на базар. Покажешь всё самое лучшее, понял?

— Всё сделаю, Максим-ака, — белозубо улыбнулся паренёк. — Идёмте, таксыр. Кто не видел нашего базара — тот не видел Самарканда.

— Вот! — Лебедев поднял палец. — Я вам то же самое говорил.

Самаркандский базар обрушился на нас как горная лавина, смесью красок, криков и запахов. Под камышовыми навесами, натянутыми от солнца, уходили вдаль бесконечные ряды. Горы урюка и кишмиша, начищенные медные кувшины, связки красного перца, похожие на праздничные гирлянды. Пирамиды дынь и арбузов вырастали прямо из пыли, и возле каждой сидел на корточках хозяин с видом султана, охраняющего гарем. Ревели ишаки, звенела медь под молоточками чеканщиков, водоносы с криком «су-у! су-у!» пробирались сквозь толпу. Торговец шёлком разворачивал перед покупателем ткань таким жестом, будто выпускал в небо радугу.

«Удивительное место этот базар, — хмыкнул Захребетник, разглядывая торговые ряды моими глазами. — Всего лишь площадь с вечной толчеёй и беспорядком. Что может быть эфемернее? А он стоит уже тысячу лет и исчезать не собирается. Империи рождались и рассыпались в пыль, а самаркандский базар всё торгует. Сколько завоевателей он повидал? Все они сгинули, растворившись в веках, а базар стоит на том же месте. И дыни на нём всё такие же сладкие, и торговцы всё так же орут, как не в себя».

«Чего это тебя на философские мысли потянуло?»

«Вспомнил, как был здесь в прошлый раз. Кстати, а где твои архаровцы?»

Оглянувшись, я обнаружил близнецов возле лотка торговца сластями. Чтобы не искать их потом по всему базару, я присоединился к ним. Братцы дорвались до сладкого и пробовали всё, что лежало на лотке. И брали по два фунта всего, что понравилось.

Юнус, наблюдая, как близнецы одинаковыми движениями пробуют сладости, только качал головой. Похоже, он никак не мог решить, один человек перед ним или всё-таки два.

— Халву берём.

— Ореховую.

— И кунжутную.

— И вот эту тоже заверните.

— И того ещё. Два.

— Не слипнется у вас? — шёпотом поинтересовался я у них.

Они синхронно посмотрели на меня и хором заявили:

— Нет!

— У нас недостаток сладкого в организме, — вздохнул Борис.

— Мама воспитывала нас в строгости, — Леонид состроил печальную мину.

— Теперь мы компенсируем!

Я тоже не удержался и взял у торговца твёрдых полосатеньких «подушечек». Как подсказал мне Юнус, называемых парвардой. Наконец близнецы нагрузились сладким, и мы двинулись дальше.

Возле рядов с пряностями сидела на коврике старуха-гадалка. Тёмное лицо, сплошь изрезанное морщинами, монисто из серебряных монет. Перед ней были разложены какие-то цветные камешки, обожжённая баранья лопатка, верблюжьи ашички, раскрашенные в красные и зелёные цвета, и ветхая книга с китайскими иероглифами, в которой она «смотрела» значение выпавших знаков.

Старуха увидела близнецов и начала зазывать их на ломаном русском. Обещая предсказать будущее, рассказать всю правду и поспособствовать удачной женитьбе. Но стоило ей увидеть меня, как гадалка всплеснула руками, накинула на голову платок, закрывая лицо, и стала, раскачиваясь из стороны в сторону, негромко завывать что-то непонятное.

— Что она говорит? — спросил я Юнуса.

Паренёк замялся.

— Говорит, что не станет вам гадать, таксыр. Говорит, зачем гадать человеку, за плечом которого сидит старый джинн. Глупая старуха! Вы не слушайте, они всем такое говорят, чтобы денег дали.

«Не такая уж и глупая, — хмыкнул Захребетник, и мне показалось, что он польщён. — Глазастая бабка. Джинн! Только необразованная, не разбирается в иных сущностях».

Он перехватил на пару секунд управление и бросил гадалке рубль.

Обедать Юнус повёл нас в чайхану. Не в ту, что для водоносов и арбакешей, а в богатую, купеческую, стоящую над арыком. Ковры, резные деревянные колонны, важный чайханщик с лицом визиря. Нам принесли плов в блюде размером с тележное колесо, лепёшки, зелёный чай в пиалах.

За соседним дастарханом сидел русский купец. С окладистой бородой, в чесучовом пиджаке поверх косоворотки, с красным от жары лицом.

— Никак земляки? — обрадовался он, услышав нашу речь. — Позвольте отрекомендоваться: Савелий Игнатьевич Хлудов, мануфактурная торговля. Из Москвы-с!

Ему явно хотелось поговорить. Он долго мялся, бросал на нас взгляды и ёрзал на своём месте.

«Пригласи его за наш стол, — шепнул Захребетник. — Будет полезно завести знакомство».

Так я и сделал. Хлудов тотчас перебрался к нам со своим чайником и принялся без умолку болтать. О том, что хлопок — белое золото, и кто вовремя это понял, тот нынче миллионщик. О том, что торговать с сартом можно и нужно, только боже упаси спешить.

— Здесь, судари мои, спешка хуже воровства. Ты сперва чаю выпей, о здоровье спроси, о детях, об урожае. Полдня потеряешь, зато потом двадцать лет торговать будешь, и никто тебя не обманет.

Рассказывал о своём житии в Туркестане. Что ему уже много раз предлагали жениться на дочках местных беев, но он всё не решится. С одной стороны, завести родственные связи здесь будет полезно, тогда и отношение будет лучше. С другой, как-то он сомневается брать нерусскую жену.

В процессе разговора Захребетник незаметно перехватил управление и между делом начал расспрашивать Хлудова о товарах из Китая.

— Таким я не занимаюсь, — тут же открестился купец. — Моё дело мануфактурой торговать, в чужие дела не лезу и живу спокойно.

— Да что вы, Савелий Игнатьевич, я даже и не думал, что вы с этим как-то связаны. Но вы в Самарканде торговый люд знаете, наверняка слышали что-то такое.

Захребетник посмотрел на него пристальным взглядом, как говорят столичные барышни, «магнетическим».

— Может быть, — уклончиво ответил Хлудов. — Люди тут разные, кто чем занимается. Китайские товары на базаре попадаются, и если поискать, что угодно найти можно.

— Савелий Игнатьевич, вы бы мне крайне помогли, подсказав, к кому обратиться. А я в долгу не останусь, отплачу как полагается.

Хлудов еле заметно кивнул, потянулся за чайником и перевёл разговор на другую тему. Но когда мы собирались уходить, он тихонько шепнул мне:

— Зайдите ко мне через пару дней, Михаил Дмитриевич. Моя контора в квартале от базара, «Мануфактура Хлудова», вам любой покажет. А я попробую разузнать по интересующему вас вопросу.

Стоило нам двинуться к выходу с базара, Захребетник заорал у меня в голове:

«Стоять! Забыли!»

«Что случилось?»

«Дыню купить забыли!»

Он перехватил управление и решительным шагом направился к дынным рядам.

Дыни лежали горами, будто снаряды для корабельных пушек. А над ними висел медовый запах, кружащий голову. Захребетник остановился возле одной горы и медленно прошёлся вдоль неё, постукивая по дыням согнутым пальцем.

Выбрав дыню размером с хорошего поросёнка, Захребетник осведомился о цене. Продавец, сухонький старик в белой чалме, назвал, показав ещё и на пальцах. Захребетник схватился за сердце и на смеси русского и сартского сообщил, что за такие деньги ему должны отдать весь ряд вместе с продавцом и его ишаком. Старик оживился.

— Уважаемый, такой дыни нет даже у эмира бухарского.

— У эмира, конечно, нет. Кто же будет подавать ему такую крохотную дыньку?

— Крохотную? Да такой огромной дыни свет не видывал!

— Конечно, не видывал. Эту маленькую дыню даже разглядеть удаётся с трудом.

— У тебя, уважаемый, проблемы с глазами? Я знаю хорошего лекаря и назову тебе его адрес, если ты возьмёшь эту дыню.

— Ай, почему ты сам не сходил к нему? Он бы дал тебе очки, чтобы ты не ошибался с размером дыни.

— Это я ошибался⁈ Пусть базар будет мне свидетелем, никогда не видел такого наглого покупателя!

Торговались они долго и со вкусом, подбирая такие обороты, что к ним стали подтягиваться зрители из соседних рядов. Стояли в сторонке, кивали и одобрительно цокали языками. Трижды Захребетник порывался уйти к другому продавцу, но старик в чалме хватал его за руку. В конце концов цена упала на две трети, и они ударили по рукам.

«Учись, Миша, — довольно сообщил Захребетник, взваливая дыню на плечо, — как торговаться надо».

«А смысл? Из-за мелочи целый концерт устроил, мы вообще могли у него все дыни купить и не обеднели бы».

«Ай, что ты понимаешь! Торг это не про деньги. Это разговор двух уважаемых людей и разминка для мозгов».

На следующий день Лебедев обрадовал меня новостью.

— Готово, Михаил Дмитриевич! Полигон выделен в пользование, вот предписание. Старое стрельбище, шесть вёрст от города, кругом ни души. Палите на здоровье!

— Спасибо огромное, Максим Максимович! Прямо сейчас и поедем.

— Если не возражаете, я с вами прокачусь. Хочется развеяться, а то всё кабинет, кабинет.

Полигон оказался ровной глинистой площадкой среди холмов, потрескавшейся от жары и утыканной остатками старых артиллерийских мишеней. Солнце палило нещадно, и воздух над полигоном дрожал зыбким маревом.

Для разогрева я чуток погонял близнецов. Они отработали связку арканов и щитов, потом Борис держал купол, а Леонид бил по нему серией шаровых молний. Лебедев сидел в теньке под навесом, который мы соорудили из брезента, и наблюдал за нашими экзерсисами.

— Михаил Дмитриевич, — спросил он меня ехидным тоном, — а что, в Москве закрыли полигон и тренировать сотрудников приходится аж у нас?

— Что вы, Максим Максимович, — я улыбнулся. — Это так, разминка, чтобы младшие сотрудники не расслаблялись. Мы же сюда работать приехали, а не дынями объедаться.

Вчера мы на троих слопали огромную дыню, купленную Захребетником. Причём он, зараза, перехватил управление, и мне пришлось наблюдать за пиршеством со стороны. Нет, вкус-то я почувствовал, но всё равно ощущения были не те.

— А-а-а, — Лебедев закивал. — Это правильно. Сотрудников нужно держать в тонусе.

Когда близнецы выдохлись, я отпустил их отдыхать, вышел на позицию и прищурился, выбирая цель.

— До вон того деревца где-то полверсты будет?

— Да, пожалуй, что будет, — кивнул Лебедев. — Не далековато?

— В самый раз.

Я встряхнул ладони, готовясь швырнуть заклятие.

«Дай сюда, — потребовал Захребетник. — Раз уж выпал случай, я тоже разомнусь как следует. Когда ещё дадут официальное разрешение бахнуть?»

Он вскинул руки и начал строить плетение. Неторопливо, будто каллиграф, выводящий буквицы. Глаголы вставали в воздухе один за другим, воздух густел, и я чувствовал, как гудит стянутая в узлы сила.

— Н-на!

Сначала беззвучно вспух ослепительный белый шар, затем во все стороны брызнула вырванная земля, и над полигоном поднялся столб пыли высотой с минарет.

Бабах!

До нас докатился грохот взрыва.

— Ого! — Близнецы повскакивали, с восторгом глядя на взрыв.

Лебедев тоже встал и смотрел на дело рук Захребетника из-под ладони. Когда пыль осела, на месте взрыва дымилась воронка, в которую можно было уложить дом Юсуф-бая вместе с двором и хаузом.

— Однако, — Лебедев прокашлялся. — Это было армейское заклятие, Михаил Дмитриевич?

— Это, Максим Максимович, новейшее боевое заклятие, разработанное специально для Коллегии, — ответил я, возвращая себе управление. — Армия не спешит делиться с нами рецептами, вот и приходится испытывать собственные.

С такими же словами Корш и выдал мне схему Глаголов перед самым отъездом. Так что испытания были самые настоящие, и результаты я обязан привезти наиточнейшие.

— Теперь надо снять показатели.

Остаток дня мы обмеряли зону поражения и фиксировали магический фон. Близнецы с рулеткой лазили по воронке, я записывал показания «регента» на разных удалениях.

— Максим Максимович, — сказал я, когда мы собирались обратно, — программа испытаний предполагает наблюдение за остаточным фоном. Через три дня нужно будет снять замеры повторно и провести следующую серию. Потом ещё раз. Так что мы ещё немного задержимся и будем надоедать вам своим присутствием.

— Помилуйте! — замахал руками Лебедев. — Вы нисколько не надоедаете! Скажу откровенно: после вашего приезда мне уже не хочется быстрее подавать в отставку. Только обещайте, что возьмёте меня на следующее испытание.

Вечер опустился на Самарканд быстро, как это бывает только на юге: солнце нырнуло за плоские крыши, и почти без сумерек над двором Юсуф-бая зажглись крупные, мохнатые звёзды. Ужин нам опять принесли из чайханы: лагман, лепёшки и гору сладостей, которую близнецы заказали сверх всякой программы.

— Это для восстановления магических сил, — пояснил Борис, сделав честные глаза.

— После испытаний, — добавил Леонид и придвинул к себе блюдце с халвой.

Принцесса лежала у хауза, положив морду на лапы, и делала вид, что золотые рыбки её совершенно не интересуют.

— Р-расход не утверждён! — заорал скворец, увидев, как Леонид тянется за халвой. — Не положено!

— Михаил Дмитриевич, а давайте птичку с собой в Москву заберём? — засмеявшись, предложил Борис. — Будем её с собой брать, когда с бюрократами бороться надо.

После ужина близнецы устроились на дальнем конце айвана и почти сразу засопели. А я лежал на стёганых одеялах, смотрел, как сквозь виноградные листья просеивается звёздный свет, и сна не было ни в одном глазу.

«Не спится? — осведомился Захребетник. — Тогда давай-ка разложим по полочкам, что у нас есть. Ты же не забыл, что приехали мы сюда не бахать магией, а искать, откуда взялся нефрит».

— Не забыл. Первое — это Рахимов. Надо пройти по его следу в Самарканде и выйти на поставщиков.

«Эту ниточку мы с тобой сами раскручивать будем, — кивнул Захребетник. — Есть у меня пара идей. Что дальше?».

— Дальше — это Хлудов. Через него попробуем выйти на контрабандистов. Купец здесь давно торгует, должен хорошо ориентироваться. Раскрутим цепочку и посмотрим, что за рыба водится в самаркандской мутной водичке.

«Годится. Всё?»

— Нет, не всё. Есть ещё Лебедев. Во-первых, надо просеять архив местного управления. Рапорты, донесения, вся та мелочь, которую, как он выражается, в дело не подошьёшь. Старик сам говорил: фиксировать некому, но что-то ведь наверняка осело. Кто возит, откуда, через какие караван-сараи. Во-вторых, его связи. Он тут двадцать лет, у него полгорода знакомых и агентурная сеть какая-никакая имеется.

«А неуверенность в голосе откуда?»

— Сомневаюсь в его надёжности. — Я повернулся набок и уставился в тёмную воду хауза. — Мне, знаешь ли, примера Мухина хватило.

«Нет в нём фальши, — отрезал Захребетник. — Я проверил: честный служака, ему можно верить».

— Предположим. Но тогда объясни мне: почему он сам не выявил канал? Там же объёмы ого-го! Не единичные кубики, а фунты нефрита.

«Если груз идёт транзитом, то вполне могло. Пришёл ночью с караваном, ушёл утром с поездом, и ищи ветра в Голодной степи. А Лебедев один на всю область с глухим письмоводителем и сторожем на деревянной ноге. Да и возраст: он уже не может, как ты, скакать по караван-сараям с шашкой наголо».

— Ладно, уговорил, — сдался я. — Завтра возьмём старика в оборот.

«Вот и славно. А теперь спи. Завтра у нас день длинный».

Он по своему обыкновению мысленно хлопнул в ладоши, но я и без того уже проваливался в сон, продолжая крутить в голове план — Рахимов, Хлудов, архив…

Утром мы с близнецами отправились в управление. Лебедев разбирал почту, а за стеной Капитон Евграфович героически сражался с какой-то ведомостью. Было слышно, как он скрипит пером и вполголоса переругивается сам с собой.

— Максим Максимович, уделите мне пару минут?

— Разумеется, Михаил Дмитриевич, прошу.

Я прикрыл дверь кабинета и сел напротив.

— У меня к вам просьба. Вы не станете возражать, если я с Распашными посмотрю ваш архив?

Лебедев медленно отложил бумаги. Лицо его окаменело, и взгляд стал настороженным и обиженным.

— Понимаю-с, — сухо сказал он. — Стало быть, испытания испытаниями, а прислали вас с проверкой. Что ж, воля ваша, Михаил Дмитриевич, смотрите. У меня всё в порядке: каждая бумага подшита, каждая копейка учтена. Но ежели вы надеетесь найти недостатки в моей работе, то не трудитесь. Я их вам сам перечислю. По списку, в порядке убывания. И прошение об отставке у меня давно написано, третий год в столе лежит. Я старик, за место не держусь.

— Максим Максимович! — Я даже руками всплеснул. — Да как вы могли такое подумать? Я не из Госуправления и не собираюсь проводить у вас аудит.

— Кхм. — Он вопросительно поднял брови. — Тогда зачем вам мой архив? Уж объяснитесь, Михаил Дмитриевич, будьте любезны.

«Скажи ему про нефрит, — посоветовал Захребетник. — Хватит в прятки играть».

— Хорошо, скажу прямо. Вы слышали про железнодорожную катастрофу под Москвой? Про взрыв багажного вагона в Люберцах?

— Читал в ведомостях, — осторожно кивнул Лебедев.

— Так вот, там был нефрит. Пятнадцать фунтов. И, по моим данным, вёз его купец, прибывший из Самарканда.

Лебедев прищурился, а по лбу побежали глубокие морщины.

— Позвольте. Расследование по такому делу должно вести Госуправление, не так ли?

— Верно. Ведёт Госуправление.

— А вы, значит…

— А я проявляю личную инициативу. Раз уж появилось свободное время между испытаниями, решил копнуть. Вдруг что-то найдётся, чем можно будет помочь Госуправлению.

— Ах, Михаил Дмитриевич, Михаил Дмитриевич. — Лебедев вдруг улыбнулся, и от казённой сухости не осталось следа. — Будто я не знаю, кто сидит в Госуправлении, как там делаются дела и как они относятся к Московскому управлению. Помочь Госуправлению! Да я готов поставить сто рублей против одной копейки, что ни один их человек сюда не приедет искать концы. Последние десять лет я получаю от них одни отписки, бессмысленные циркуляры, инструкции решать все вопросы собственными силами и приказы не портить статистику. Можете себе такое представить? Не портить статистику!

Старичок распалялся с каждым словом, выплёскивая годами копившееся негодование.

— Когда я докладывал о воровстве малахириума с интендантских складов, знаете, что они ответили? Решить вопрос посредством профилактических бесед! Профилактических! Бесед! С ворами, изволите видеть! Пришлось мне задействовать кое-какие старые связи в столице, чтобы поднять шум. И только тогда прислали следственную группу. Да и ту откомандировали из Казани, потому что своих людей, видите ли, не нашлось. А после того как воров взяли, меня же лишили годовой премии. За низкие, изволите видеть, показатели по области!

Он выдохся, потёр лицо ладонями и посмотрел на меня укоряюще.

— Могли бы сразу сказать, что приехали проводить расследование.

— Простите, Максим Максимович, но этого я сделать никак не мог. Официально Московское управление этим делом не занимается. А обманывать вас было бы бесчестно.

— Вот и сказали бы как есть! Я разве не понимаю? Дело надо делать. Даже если по бумагам мы с вами должны только штаны просиживать и, — он усмехнулся в седую бородку, — испытания проводить. Значит, так!

Лебедев хлопнул сухонькой ладонью по столу, и глаза у него сделались хитрые-хитрые.

— Коли вы ко мне откомандированы, то я имею полное официальное право задействовать ваших людей для помощи по управлению. Скажем, для приведения архива в надлежащий порядок за последний год. Бумага будет самая настоящая, комар носа не подточит. А что они там будут смотреть на самом деле, это уж вы их сами проинструктируете. И знаете что? Свежий взгляд не помешает. Мой-то глаз замылился, двадцать лет одни и те же папки листаю. Наверняка я что-то упустил.

Я кивнул, принимая условия игры.

— И вот ещё что. Агентуру свою я тоже подниму. Попробуем нащупать, кто это шалит у меня под носом. — Он потёр ладони и посмотрел на меня с азартом. — Чем ещё могу быть полезен?

— Нефрит вёз купец первой гильдии Рахимов Муса Анварович. Мне нужны его контакты в Самарканде: с кем встречался, у кого официально брал товар, где останавливался.

— Ммм… Рахимов. — Лебедев пожевал губами. — Не знаю такого. Но выясню, дайте день-два. Если человек с деньгами хоть раз прошёл через наш базар — след остался, тут уж будьте покойны.

Мы обсудили ещё кое-какие мелочи и расстались в полном взаимопонимании.

«Ну, что я тебе говорил? — самодовольно заметил Захребетник. — Золото, а не старик. Такого служаку да в Госуправление начальником, глядишь, и нефрит бы через границу не ездил».

«Погоди хвалить. Посмотрим, что даст его агентура».

Лебедев составил приказ о привлечении прикомандированных сотрудников, и я отвёл близнецов к Капитону Евграфовичу.

Тот, узнав, что ему дают помощников, растрогался чуть не до слёз.

— В кои-то веки! — прошамкал он. — А то ведь я один, а бумаг до потолка-с.

Он отпер незаметную дверь в углу комнаты и первым полез в архив.

— Вот здесь, господа мои, всё и лежит. Апчхи! Только пыльно немного, уж не обессудьте.

Инструктировал я братцев вполголоса, в дальнем углу архива между стеллажом с таможенными ведомостями и сундуком, на котором красовалась сургучная печать размером с блюдце.

— Ищем всё, что касается грузов с китайского и бухарского направлений. Таможенные описи, донесения о контрабанде, рапорты о происшествиях в караван-сараях. И любые упоминания нефрита, даже косвенные. Отдельно посмотрите фамилию Рахимов. Приезды, жалобы, тяжбы — всё, что найдётся.

— За какой срок? — Борис сдвинул очки на нос.

— Последний год, раньше смотреть смысла нет.

— Ежели чего искать изволите, — Капитон Евграфович незаметно подкрался сзади и участливо заглянул мне через плечо, — так вы скажите, я подсоблю. Я тут каждую папочку помню!

— Спасибо, любезнейший! — громко сказал я. — Господа сотрудники будут приводить в порядок документы за последний год!

— Ась? Погода? — Капитон Евграфович кивнул. — Да, погоды нынче стоят жаркие, только чаем и спасаюсь.

Близнецы синхронно закатили глаза.

— В по-ря-док! Бу-ма-ги!

— А-а, — закивал старичок. — Это хорошо-с. Это давно пора-с.

Я оставил близнецов страдать с глухим стариком среди пыльных стеллажей и отправился в сторону базара искать контору с вывеской «Мануфактура Хлудова».

Я едва не заблудился в узких улочках старого города. Спасибо приказчику из скобяной лавки, указавшему мне дорогу. Так что ещё до обеда я вышел к цели. Дом Хлудова был добротный, из жжёного кирпича, с железной крышей и золочёной вывеской.

Сам Савелий Игнатьевич встретил меня радушно, как старого приятеля. Усадил в кресло у окна, под опахало, которое лениво качал мальчишка-сарт, велел подать чаю и добрых полчаса вёл беседу по всем правилам восточного политеса. О здоровье моём и моих спутников. О московской погоде. О том, что нынешнее лето жаркое даже по здешним меркам, а урожай хлопка обещает быть небывалым.

«Смотри и учись, Миша, — шепнул Захребетник и мягко перехватил управление. — Сейчас я его вербовать буду».

«Кого? Хлудова?»

«А кого ещё? — хохотнул он. — Не мальчишку же».

Захребетник отпил чаю, похвалил заварку и неспешно перевёл разговор на торговые дела. С мануфактуры — на цены, с цен — на китайские товары.

— Ах, Михаил Дмитриевич, — Хлудов сокрушённо покачал головой, — это же больная тема! Дешёвыми тканями китайцы бы нас давно задушили. Спасибо государю, пошлины на них наложил, так что ихний ситец нынче по цене как шёлк выходит. Только тем и живы-с.

— А контрабандисты? Везут ведь, полагаю?

— Везут, — Хлудов кивнул с философским спокойствием бывалого человека. — Да только больше шёлк. Да и сколько его там? Капля в море, погоды не делает.

— А другие товары?

— Да тоже тащат, чего уж. По большей части дорогое что-нибудь, чтобы овчинка выделки стоила. Так я, по крайней мере, слышал.

— Драгоценные камни, например?

Хлудов развёл руками.

— Откуда же мне знать, Михаил Дмитриевич? Я честно работаю, ничем противозаконным не занимаюсь и не интересуюсь. А что знаю много, так это оттого, что слушаю, что вокруг делается, вот слухи и запоминаются.

— А может, вы случайно слышали, кто именно этим занимается?

— Ох! — купец замахал руками. — Да разве же таким слухам верить можно? У нас в Самарканде конкурента оговорить не подлость, а уважаемая хитрость. Да и не помню я уже. Не по моей части такие дела-с.

— А знаете, Савелий Игнатьевич, — задушевно сказал Захребетник, — у меня ведь случайно с собой есть средство. Для улучшения памяти.

— В самом деле? — купец прищурился.

Захребетник кивнул, неторопливо вытащил из внутреннего кармана конверт и положил на стол между чайником и вазочкой с колотым сахаром.

— Проверьте, — улыбнулся он.

Хлудов взял конверт, заглянул внутрь и вытянул губы трубочкой, будто собирался свистнуть.

— Очень у вас, Михаил Дмитриевич, сильнодействующее средство.

— Другого не держим, Савелий Игнатьевич.

Купец поколебался, взвешивая конверт на ладони. Осторожность и жадность боролись на его лице. И жадность положила противницу на обе лопатки. Хлудов сделал знак мальчишке, чтобы тот вышел.

— Знаете, а ведь, пожалуй, я помню одно имя. — Конверт исчез в кармане чесучового пиджака. — Но это ведь останется между нами?

— Разумеется, Савелий Игнатьевич. Я не собираюсь афишировать свой интерес. И вас попрошу о нём не распространяться.

Хлудов кивнул, наклонился через стол и сообщил шёпотом:

— Говорят, ювелир Агабек кроме украшений делает на заказ магические амулеты. А теперь сообразите, Михаил Дмитриевич: малахириум-то в Коллегии он не получает! Понимаете?

— Вполне, — Захребетник откинулся в кресле. — Благодарю, Савелий Игнатьевич. Если вам вдруг понадобится помощь, вы всегда можете обращаться ко мне.

— Премного благодарен. — Хлудов помялся. — А вы, простите великодушно, по почтовому ведомству служите? Или по народному просвещению?

Вместо ответа Захребетник улыбнулся и неторопливо продемонстрировал ему красные корочки Коллегии.

Купец на пару секунд сделался белым, а потом закашлялся. Захребетнику пришлось привстать и похлопать его по широкой спине.

— Ну что же вы, Савелий Игнатьевич! Аккуратней надо чай пить, а то ведь так и подавиться недолго.

— Михаил Дмитриевич! — просипел купец, утирая выступившие слёзы. — Вы же видели, я на сотрудничество пошёл добровольно! Я с контрабандой не связан и всегда был верным подданным государя! — Он суетливо полез в пиджак и попытался впихнуть мне конверт обратно. — Вот, извольте, заберите!

Но Захребетник мягко отвёл его руку.

— Савелий Игнатьевич, голубчик, да к вам у меня никаких претензий. Напротив! Вы мне чрезвычайно помогли, и я готов исходатайствовать вам официальную благодарность от Коллегии. С грамотой, с печатью.

— Нет! — Хлудов замахал руками. — Не надо грамоты! Я готов помогать Коллегии совершенно добровольно. И лучше тайно.

— Вот и отлично. — Захребетник поднялся и одёрнул сюртук. — А конверт оставьте себе, заслужили. Государь всегда вознаграждает своих верных людей.

Прощался Хлудов с нами долго, кланялся, звал заходить запросто и обещал слушать базар «во все уши».

Когда мы вышли на раскалённую улицу, я не удержался и заметил едким тоном:

«Наградил его, положим, не государь, а ты. Причём из моих собственных средств».

«Миша, не мелочись, — отмахнулся Захребетник. — Сколько там было? Твоё жалованье за месяц? А жалованье тебе платит государь. Вот всё и сходится. Зато теперь у нас есть собственный информатор в Самарканде. Поверь мне, это отличное вложение средств. Уедем мы с тобой в Москву, а Савелию Игнатьевичу поручим письма писать: что на базаре говорят, кто из беев зашевелился, какие товары из-за границы пошли. Будет держать руку на здешнем пульсе, а мы всё это прочитаем за утренним чаем. Понял? А теперь давай-ка прогуляемся не спеша и поглядим, что это за Агабек такой».

Сидеть в собственном теле пассажиром мне не нравилось. Так что после недолгого препирательства я уговорил Захребетника вернуть контроль.

«Давай, попробуй пощупать ювелира, — велел он мне. — А я посмотрю, что он из себя представляет».

Ювелиры в Самарканде жили на отдельной улочке недалеко от базара. За порядком там следили несколько дюжих охранников, видимо, нанятых мастерами в складчину. Так что никаких нищих и воришек там не ошивалось, и солидная публика могла без суеты пройтись по лавкам и мастерским.

Лавка Агабека встретила меня прохладой и полумраком. Пахло сандалом и чуть-чуть горячим металлом. Вдоль стен тянулись застеклённые витрины, в которых на тёмном бархате лежал товар. Серебряные браслеты с бирюзой, коралловые бусы, серьги с сердоликом, тяжёлые женские подвески, унизанные монетками. Отдельно красовались изделия побогаче — из золота, с драгоценными камнями. Но всё это было обычными побрякушками без капли магии.

Хозяин выкатился нам навстречу из-за занавески. Кругленький, с крашенной хной бородой и добрыми глазами пройдохи. По-русски он говорил чисто, практически без акцента.

— Добро пожаловать! Чего изволите? Подарок для супруги? Для матушки? Есть бирюза, приносящая счастье, есть кораллы, отводящие дурной глаз…

— Любезный, — прервал я поток красноречия, — а не подскажешь, где в городе можно приобрести амулеты? Настоящие, магические.

Агабек всплеснул пухлыми ручками.

— Что вы, таксыр! Таким не торгуем. Магия требует особого разрешения, а я простой ювелир. Серебро, золото, камушки — вот мой товар.

Говорил он с улыбкой и низко кланялся. Но в глубине его добрых глаз я заметил насмешку. Мол, ходят тут всякие в русских сюртуках, выспрашивают.

Я купил для приличия серебряный браслетик с бирюзой и вышел на раскалённую улицу.

«Ну?» — спросил я.

«Гну! — отозвался Захребетник. — Врёт, как дышит. В лавке полно остаточных эманаций нефрита. И на руках у него следы, аж пальцы светятся. Он не разок взял подержать, а часто работает с камнем. Но в лавке не держит, предусмотрительный зараза».

«И как нам его взять с поличным? Попробовать через Лебедева получить ордер на обыск?».

«Не пойдёт. Ювелир, мне кажется, всего лишь получатель нефрита, а везут его другие люди. Если возьмём его громко — спугнём поставщика. Так что будем действовать хитрее. Но понадобится некоторая подготовка. Поехали к Лебедеву!»

В управлении близнецы, чихая от архивной пыли, разбирали таможенные ведомости. Лебедев на мою просьбу только пожал плечами.

— Юнуса? Да берите на здоровье, Михаил Дмитриевич, он до вечера свободен.

Спрашивать, для чего мне понадобился парнишка, Лебедев не стал. Да я и сам лишь догадывался, чего от него хочет Захребетник.

— Слушай внимательно и запоминай. — Захребетник снова перехватил управление и начал инструктировать Юнуса. — Вот деньги. Купишь всё по этому списку, наймёшь экипаж и утром привезёшь мне домой. И предупреди, что завтра будешь со мной весь день.

Юнус наморщил лоб, пробежал список взглядом и кивнул.

— Всё сделаю, таксыр.

Наутро к калитке подкатил экипаж, и Юнус втащил во двор огромный баул. Захребетник тут же кинулся его распаковывать. Местные штаны, рубашка, дорогой парчовый халат, отрез тонкой ткани для чалмы, мягкие сапоги-ичиги. Следом появилась накладная рыжая борода. Мешочек с горстью дешёвых медных перстней с камешками-стекляшками. И последней оказалась большая подушка, набитая конским волосом.

— Всё, как в списке, таксыр, — гордо доложил Юнус.

— Молодец, — одобрил Захребетник. — Посиди, пока я подготовлюсь.

Он высыпал перстни из мешочка и медленно провёл над ними ладонью. Воздух дрогнул, по стекляшкам пробежали искры. И вот уже на ковре лежала горсть тяжёлых золотых перстней. С горящими тёмным огнём рубинами, изумрудами чистой воды и небесными сапфирами.

Юнус ахнул и на всякий случай отодвинулся.

— Иллюзия, — пояснил Захребетник, любуясь работой. — Сутки продержится, а больше нам и не надо.

Затем началось перевоплощение. Захребетник облачился в шёлковую рубаху и шаровары. И, к моему удивлению, подвязал подушку к животу. Стоило ему накинуть халат, как она превратилась в солидное купеческое пузо. Захребетник ловко намотал чалму, приклеил бороду и унизал пальцы перстнями. А потом провёл ладонями по лицу, будто умываясь.

— Шайтан!

Юнус чуть не сверзился с айвана, резко отскочив прочь.

— Какой шайтан? Нормальное лицо получилось, — пожал плечами Захребетник, разглядывая себя в зеркало.

Оттуда на меня смотрел незнакомый человек. Дородный, темнолицый, с породистым горбатым носом, тяжёлыми веками и надменной складкой у рта.

— Т-таксыр? — неуверенно позвал Юнус.

Захребетник подмигнул ему.

— Запоминай, юноша. Я — Узакбай-бай, купец из Мерва. Торгую каракулем и шёлком, богат непристойно, приехал за подарками для жён. А ты сопровождаешь меня и почтительно молчишь. Справишься?

— Справлюсь!

— Тогда поехали.

Походку Захребетник тоже поменял. Теперь он грузно переваливался, ступая неторопливо и солидно.

— Сначала на базар, — распорядился он, усаживаясь в экипаж.

Там он развернулся во всю ширь. Ходил по рядам неторопливо, гордо неся живот. Купил шёлковый платок, придирчиво перебрав дюжину. Взял фунт лучшего урюка, попробовав его у трёх торговцев и каждому сообщив, что такой урюк в Мерве постеснялись бы дать ишаку. Обстоятельно, с цоканьем и причмокиванием, сторговал кальян. Обругал водоноса, попавшегося под руку. Раскланялся с таким же толстым богачом. В общем, изображал из себя купца, причём максимально достоверно.

Где-то через час Захребетник выпил чаю в чайхане и наконец отправился на улицу ювелиров.

В лавку Агабека Захребетник вошёл как и положено спесивому богатому купцу: гордо выпятив живот и оглядываясь вокруг надменным взглядом. Вместо приветствия он лишь слегка наклонил голову, слушая, как хозяин многословно радуется появлению такого замечательного покупателя.

— Мне сказали, — уронил он, — что в этой лавке есть товар, достойный внимания. Пока я вижу, что мне сказали неправду.

— О, не спешите, почтеннейший! — Агабек уже кружил вокруг гостя, как пчела вокруг цветка. — Как мне называть дорогого гостя?

— Узакбай. Из Мерва. — Захребетник со скучающим видом рассматривал витрины. — Я приехал по торговым делам, а заодно хочу купить подарки жёнам. У меня их четыре, и если я привезу подарок трём, — он поднял палец, — в моём доме не будет мира. А если привезу всем четырём одинаковые — тем более.

— Как я понимаю почтеннейшего Узакбая! — Агабек прижал руки к сердцу. — Четыре жены — четыре войны, да простит мне гость эту старую шутку. Но вы пришли туда, куда нужно! Вот, взгляните, — он метнулся к витрине, — серьги с изумрудами, бухарская работа! А вот браслеты с сердоликом…

Захребетник разглядывал украшения с видом человека, которого трудно удивить. Одно отложил, второе, забраковал третье, причмокнул губами над четвёртым.

— Это возьму, — ронял он. — И это. И вон то, с рубинами… нет, не это, я сказал — то. И серьги. Заверни.

Когда Агабек назвал цену, Узакбай-бай даже бровью не повёл. Молча отсчитал ассигнации и небрежно велел Юнусу взять свёртки.

«Хоть бы поторговался! — не выдержал я. — Столько денег отдал за ерунду!»

«Спокойно, Миша, не суетись. Деньги пыль, мы их как наживку используем. Видел, как Агабек на нас облизывается? А сейчас мы его ещё чуток простимулируем».

Уже собираясь уходить, Захребетник вдруг остановился, будто вспомнив о чём-то.

— Да, вот ещё что. Не подскажет ли уважаемый Агабек, — он понизил голос, — где в этом городе можно купить амулеты для красоты женщин? Я слышал, из Москвы возят что-то такое.

На лице Агабека промелькнула целая буря эмоций. Алчность накатила на него, точно волна на берег. Но следом за волной пришёл страх, и ювелир закачал головой:

— Что вы, почтеннейший, что вы! Из Москвы возят мало, дорого, а качество — тьфу! — Он сделал вид, что плюёт. — Ломаются через месяц. Разве это товар для жён такого человека, как вы?

— А местные умельцы? — Узакбай-бай огладил бороду. — Говорят, будто в Самарканде сохранились мастера старой школы. Те, что умеют работать с китайским нефритом.

Агабек испуганно оглянулся на дверь и замахал руками.

— Тише, тише, уважаемый! Разве вы не знаете, что нефрит нынче под запретом? Русские за него, да сохранит нас всевышний, на каторгу отправляют.

— Под запрет! — Захребетник сварливо заворчал. — Предки наши тысячу лет носили камень силы, и никто им был не указ. А теперь, видите ли, под запретом. Куда катится мир, я спрашиваю?

— Увы, увы.

Агабек покачал головой и тяжело вздохнул, изображая мировую скорбь.

— Ну что ж. — Захребетник тоже вздохнул и поправил халат. — Придётся заехать к Абдул-бею. Узнаю у него, где он брал амулеты для своих жён.

Агабек вздрогнул.

— Вы знакомы с уважаемым Абдул-беем?

— Конечно. Мы с ним двадцать лет ведём торговые дела, а дружим и того дольше. Прощай, почтенный Агабек. Лавка у тебя хорошая, но товара маловато.

И он повернулся к двери, собираясь уйти.

Я почти слышал, как в голове у ювелира щёлкают костяшки счётов. Богатый купец. Очень богатый купец. Не торговался. Друг Абдул-бея, а значит, надёжный человек. Если сейчас уйдёт, то купит амулеты в другом месте и сюда больше не вернётся. Алчность и осторожность сцепились в последней схватке. Победила алчность с разгромным счётом.

— Погодите! — Агабек метнулся следом, семеня и придерживая полы халата. — Погодите, уважаемый Узакбай!

Захребетник остановился и вопросительно посмотрел на Агабека.

— Кажется, — ювелир оглянулся на дверь, облизнул губы и понизил голос до шёпота, — у меня есть то, что вам нужно.

Агабек провёл нас через крошечный внутренний дворик с фонтанчиком и парой розовых кустов. И с поклоном распахнул низкую дверь.

— Прошу, почтеннейший Узакбай. Здесь нам никто не помешает.

Комната за дверью была совсем не похожа на лавку. Посредине устроен топчан, застеленный стёгаными курпачами, поверх разбросаны мягкие подушки, сбоку на отдельном столике важно стоял кальян. А у стены притулился низенький шкафчик тёмного дерева, запертый на висячий замочек.

— Присаживайтесь, дорогой гость, присаживайтесь!

Захребетник степенно взгромоздился на топчан, подоткнул под бок подушку и устроил живот на коленях со всей возможной солидностью. Агабек хлопнул в ладоши и тотчас слуга внёс поднос с чайником, пиалами, блюдом со сластями.

Захребетник, отыгрывая роль, принялся неторопливо пить чай, довольно ухая, отдуваясь и промокая лоб платком. Агабек же, сделал пару глотков, отпер шкаф и вытащил резную шкатулку.

— Прошу вас, уважаемый Узакбай, взгляните.

Откинув крышку, ювелир протянул мне шкатулку. Внутри, на шёлковом ложе, лежали толстые серебряные диски, покрытые затейливым чеканным узором.

— Амулеты красоты, — благоговейным шёпотом сообщил Агабек. — Самые лучшие, старой школы! Любая женщина, надевшая такой, уже через пять дней помолодеет на дюжину лет. Кожа станет как персик, глаза заблестят, а походка сделается лёгкой, как у газели, клянусь, четыре ваших жены будут молиться за здоровье мужа утром и вечером.

Он нырнул в шкафчик снова.

— А вот амулеты мужской силы. Для самого почтеннейшего. — Ювелир деликатно потупился. — В ваши годы, да при четырёх жёнах, он может пригодиться.

— Годы мои — моё богатство, — важно ответил Захребетник, одобрительно кивнув.

— А вот защита от белого оружия! Ни нож, ни сабля не коснутся того, кто носит его на груди.

— И сколько же просит уважаемый Агабек за свои чудеса?

— Всего лишь, — Агабек улыбнулся так, будто отдавал даром, — тысяча рублей за один.

Захребетник восхищённо поцокал языком.

— Вай, какая работа! Какая чудесная работа.

Он взял один диск и поднёс к глазам, разглядывая с разных сторон.

«Видишь, Миша? — шепнул мне Захребетник. — Так и светится от нефритовых эманаций».

Он улыбнулся и нажал пальцами посильнее, ломая серебряный корпус пополам, как разламывают лепёшку. И на мою ладонь выкатился кубик мутно-зелёного нефрита.

— Ай! — Агабек подскочил. — Что вы сделали⁈ Тысяча рублей!.. Зачем!..

Захребетник поднял на него глаза и гаркнул:

— Бу!

Агабек отпрянул и часто заморгал. А Захребетник щёлкнул пальцами, и в тот же момент исчезли накладная борода, чалма, парчовый халат и подушка, изображавшая живот. А вместо них на Захребетнике появился идеально белый мундир.

Действие мундир возымел сокрушительное. Ювелир побелел, захрипел горлом и осел на пол.

— А-а-а… Ак-паша!

Он попытался отползти задом к двери, но не сумел сдвинуться ни на вершок. Захребетник ухватил его за бороду, притянул к себе и произнёс гулким, нечеловеческим голосом:

— Попался!

— Нет! Нет! — заскулил Агабек, мелко тряся щеками. — Я не виноват! Я маленький человек! Не надо меня на каторгу!

— На каторгу? — Захребетник захохотал так, что задребезжали пиалы на подносе. — Кто тебе сказал про каторгу, почтенный? За твои делишки ты отправишься на виселицу.

Агабек замотал головой.

— Умоляю! Пощадите! Я всё отдам! У меня есть деньги, много денег! Заберите всё, только не виселица!

— Мне нужно другое. — Захребетник наклонился к самому его лицу. — Откуда нефрит, падаль?

Он дёрнул ювелира за бороду, и Агабека прорвало. Всхлипывая, подвывая и делая жалостливое лицо, он выложил всё. Нефрит ему продавал некто Турсун — человек при деньгах, но не купец и не землевладелец, и чем живёт, никто в точности не знает. Откуда тот брал нефрит, Агабек не спрашивал. Встречались они раз в месяц, в чайхане Али-бобо у Сиябского моста, а живёт Турсун в старом городе, возле мечети Хазрет-Хызр, дом с синими воротами, второй от угла.

Пока ювелир откровенничал, Захребетник свободной рукой распотрошил шкафчик. Вывалил амулеты горкой на топчан и принялся ломать один за другим. А затем провёл над ними ладонью, «выпив» разом весь нефрит.

«Не люблю я его, потом изжога будет. — Захребетник скривился. — Но оставлять нельзя, лучше уж так».

— Пощадите, господин! — Агабек повалился на пол ничком и тихо подвывал. — Не губите! Не оставляйте детей сиротами!

— Значит, так.

Захребетник поднялся, одёрнул белый мундир и потыкал ювелира носком сапога.

— На первый раз я тебя пощажу. Торгуй серебром, корми своих детей и благодари небо за мою доброту. Но если ты хоть раз коснёшься нефрита — тебя хватит удар прямо на месте.

С пальцев Захребетника сорвались несколько Глаголов и впились в жирный затылок ювелира. Заставив того тонко взвизгнуть.

Оставив Агабека рыдать от счастья на полу, Захребетник вышел во внутренний дворик. Белый мундир исчез, уступив место прежним халату, бороде и чалме. Так что из лавки ювелира вышел всё тот же Узакбай из Мерва.

«А Глаголы его правда убьют, если он притронется к нефриту?» — поинтересовался я.

«Нет, конечно, — фыркнул Захребетник. — Но будут теплеть, стоит ему приблизиться к камню. Пусть чувствует и боится! Страх, Миша, это лучший надзиратель».

Чайхана Али-бобо у Сиабского моста оказалась заведением не из дешёвых. Захребетник занял почётное место на помосте, заказал плов, чай и начал неспешно обедать. А Юнус, получив вполголоса инструкции, растворился в переулках.

Вернулся он через час, когда Захребетник выпил второй чайник чая.

— Узнал, таксыр, — зашептал парнишка, присаживаясь на край помоста. — Турсуна неделю как нет в городе. Уехал, никто не знает куда. Но говорят, что скоро должен вернуться. Он всегда уезжает на неделю-другую, а после возвращается и сорит деньгами.

Захребетник кивнул и пододвинул парню тарелку с пловом.

— Ешь. Заработал.

Дважды уговаривать Юнуса не пришлось. Некоторое время Захребетник благодушно наблюдал, как парнишка уплетает за обе щеки, а потом спросил:

— Скажи-ка, Юнус, у тебя есть друзья?

— Есть, таксыр, — с набитым ртом отозвался тот. — Много.

— А как думаешь, хотят твои друзья заработать денег?

Юнус перестал жевать и коротко кивнул.

— Друзья всегда хотят заработать, таксыр.

— Тогда слушай. Пусть проследят за домом Турсуна. Тихонько, издали. Играют в ашички у синих ворот и ещё что-нибудь. А как только Турсун вернётся, пусть сообщат мне. За эту новость я заплачу десять рублей.

У Юнуса вспыхнули глаза.

— Будет сделано, таксыр! — Он прижал ладонь к груди. — Вы узнаете о приезде Турсуна раньше, чем он переступит порог собственного дома.

Итак, по линии Агабека расследование застопорилось: поставщик по имени Турсун вернётся через неделю, а то и полторы. Но плевать всё это время в потолок, гулять по базару и торговаться за дыни я не собирался. Есть ведь ещё купец Рахимов, перевозивший нефрит в поезде! И если со стороны Турсуна пока тишина, нужно проверить другую зацепку.

— Максим Максимович, — обратился я к Лебедеву. — Помните, я просил вас подготовить справку по Мусе Рахимову? Получилось что-то узнать?

Лебедев довольно потёр ладони.

— А как же, Михаил Дмитриевич, что за вопрос! Я ведь вам говорил — ежели по Самарканду хоть раз прошёл человек с деньгами, не оставить следа он не мог. Мы тут, знаете ли, тоже не лаптем щи хлебаем. Вот-с, извольте взглянуть. — Он выложил на стол исписанный лист. — Как обещал, поспрашивал. Муса Рахимов — не здешний уроженец, но за последний год бывал в Самарканде четырежды. Металл для мастерской — серебро и золото в слитках — он брал у Садык-бая. Это серьёзный человек, его весь базар знает. Бирюзу, сердолик, лазурит и прочее по этой части Рахимов закупал у Исмаила-ходжи в керамическом ряду. С ним я знаком лично, он лавку держит дольше, чем я живу в этом городе. Ничего плохого сказать не могу. А останавливался Рахимов в караван-сарае Касым-бая, что у Бухарских ворот. В карты он не играл, вина не пил, по женской части не замечен, путешествовал всегда без сопровождения.

— Прямо не купец, а праведник, — пробормотал я.

— Вот и мне сие подозрительно, — вздохнул Лебедев. — Когда о человеке ни одна собака дурного слова сказать не может — этот человек либо святой, либо очень хорошо умеет заметать следы. Но святые, по моим скромным наблюдениям, первой купеческой гильдии не достигают.

«Метко», — ухмыльнулся Захребетник.

К проверке рахимовских контактов я решил привлечь Принцессу. Собака определённо начала скучать — судя по выражению морды, ей стали приедаться и золотые рыбки, и комплименты Мирзы. А мне лишняя способность чуять магию не помешает.

В сложной магической маскировке, задействованной Захребетником с хитрецом Агабеком, в нынешних обстоятельствах нужды не было. Я решил представиться присяжным поверенным, которого наняла вдова Рахимова, чтобы хлопотать о его делах, — обычная ситуация, подозрений не вызовет.

После истории с Хлудовым я понял, что определить принадлежность моего мундира к какому-либо ведомству в здешних краях затрудняются. Я мог назваться хоть торговым служащим, хоть почтовым, хоть моряком или железнодорожником — сработала бы любая версия. Чиновничьи и военные мундиры местные жители наблюдали не часто, для них все важные русские беи — на одно лицо.

Проводником я снова взял Юнуса. При виде Принцессы он просиял и объявил, что нам весь город будет уступать дорогу: такой роскошной собаки в Самарканде нет даже у генерал-губернатора. Не исключено, что мне предложат за неё двух, а то и трёх верблюдов.

Паренёк оказался прав, наше шествие по старому городу произвело фурор.

Впереди шагал Юнус, гордый как лев. За ним я. А рядом со мной, не удостаивая взглядом шарахающихся ишаков, величаво плыла Принцесса. На почтительном отдалении бежала стайка мальчишек и восторженным шёпотом передавала друг другу, что русский бей привёз с собой из Сибири медведя.

«Ты гляди, какое этой лохматой уважение, — ухмыльнулся Захребетник. — В прежние времена местные собак ни в дома, ни в лавки не пускали. Собачье дело — двор охранять, она животное нечистое. Вот кошка — иное дело».

«Может, это потому, что Принцесса не похожа на местных собак? — предположил я. — Мальчишки говорят, что это сибирский медведь».

«Может быть. А может, уже и досюда мода добралась, дорогие собаки стали предметами роскоши, которыми перед соседями хвастаются. Но на всякий случай будь готов к тому, что в лавку тебя с ней могут не пустить».

«Ничего. Чтобы почуять магию, Принцессе не обязательно утыкаться в неё носом».

Садык-бай, торговец металлом, оказался человеком старого уклада. Увидев на пороге лавки меня в сопровождении Принцессы, он окаменел лицом. В торговце явственно боролись опаска прогонять потенциального покупателя, явно не бедного, и нежелание пускать в лавку Принцессу.

— Не волнуйтесь, уважаемый, — поспешил успокоить торговца я. — Внутрь собака не пойдёт, полежит у порога.

Принцесса, в подтверждение моих слов, немедленно плюхнулась на землю у входа. Садык-бай выдохнул и приветливо заулыбался.

Лавка его была утыкана разновеликими весами — от аптекарских до таких, на которых можно взвешивать арбузы.

Торговые книги Садык-бей содержал в идеальном порядке. Судя по документам, Рахимов закупал у него серебро в слитках. Платил он без задержек, а торговался долго и с удовольствием — «как уважаемый человек», уточнил Садык-бай с ноткой ностальгии.

Я незаметно осмотрел лавку через «регента» и не увидел ни следа нефритовых эманаций. Принцесса мой вывод косвенно подтверждала — безмятежно лежала на пороге.

«Чисто, — согласился и Захребетник. — Идём дальше».

При посещении Исмаила-ходжи, торговца камнями, вышел конфуз. Он, в отличие от Садык-бая, оказался человеком прогрессивным. Позволил Принцессе войти в лавку и лечь возле низкого стола, где разложил перед нами товар: бирюзу, лазурит, сердолики. Рахимова Исмаил-ходжа помнил, отзывался о нём с уважением, а узнав о смерти, театрально всплакнул.

Осложнение появилось из-под прилавка — рыжее, наглое и хвостатое. Кот Исмаила-ходжи, обнаружив в своих владениях Принцессу, в первый момент остолбенел от такой наглости. А затем выгнулся дугой и зашипел так, что в масляной лампе качнулось пламя.

Принцесса подняла на него взгляд. Я давно заметил, что кошки у неё особого интереса не вызывают — такая мелочь была, видимо, ниже её достоинства. Исключением стали Зита и Гита — очень большие кошки. А в сторону рыжего кота Исмаила-ходжи Принцесса широко, со вкусом зевнула, продемонстрировав два ряда великолепных зубов, и отвернулась.

Такого оскорбления кот не вынес. Он взвыл дурным голосом, взметнулся из-под прилавка вверх, на стол, и смахнул хвостом поднос с камнями.

Камни градом застучали по полу, раскатываясь по всем углам.

— О, Аллах, за что ты послал мне этого сына шайтана? — взревел Исмаил-ходжа. — Чтоб твоя шерсть выпала клочьями, а нос всегда чуял только вонючую рыбу! Чтоб твоя мать до конца дней своих мяукала на минарете! Чтоб твои когти превратились в глину! Клянусь Аллахом — я сниму твою поганую шкуру и продам как коврик для молитвы!

Исмаил-ходжа сорвал с ноги войлочную туфлю с загнутым носом. Кот, очевидно, хорошо знал, что означает этот жест, так как в следующее мгновение исчез за открытым окном.

Исмаил-ходжа заломил руки. Юнус согнулся пополам от хохота, а Принцесса посмотрела на меня с сочувствием.

«И с этими безмозглыми существами тебе приходится работать?» — прочитал я в её глазах.

Следующие четверть часа мы всей компанией ползали по лавке, собирая раскатившиеся камни. Захребетник веселился так, что у меня звенело в голове. Но «регент» и здесь ничего не показал.

«Идём в караван-сарай, где останавливался Рахимов», — вздохнул я.

Караван-сарай оказался заведением солидным: чистый двор, крепкие ворота, у коновязи под навесом — сытые ишаки и лошади.

Хозяин Касым-бай, необъятный мужчина в цветастом шёлковом халате, услышав, что Рахимов погиб, прижал ладони к груди.

— Какой гость был! Вай, какой прекрасный гость! Тихий, спокойный. Чай пил, на счётах считал, бумажки писал, как стемнеет — спать ложился.

— А ещё что-нибудь вы можете о нём рассказать? — без особой надежды спросил я. — Быть может, приходил к нему кто-то? Или сам он куда-то наведывался?

Касым-бай задумался.

— Чтобы приходили к нему, такого не помню. А сам он перед тем, как в столицу ехать, вечера проводил в чайхане «Южная звезда» — что у Кривого арыка. Я даже обижался: у меня кушанья хуже, что ли? У меня и повар из самого Коканда! А он говорил: не сердись, мол, Касым, это моя традиция. Я в самый первый раз, перед тем как в Москву с товаром податься, в той чайхане сидел. И всё тогда распродал удачно, и покупателями обзавёлся, и заказов набрал. С тех пор завёл привычку — каждый раз перед отъездом туда ходить. Ремесло наше, сам знаешь, какое рискованное. Традиции нарушать негоже, а то удача отвернётся.

— Угу, — пробормотал я. — А далеко эта чайхана?

— Да в том и дело, что не близко! Через два квартала базар обойти, потом ещё вдоль арыка. И ведь ходил же, соблюдал традицию. И поди ж ты — всё одно помер!

Касым-бай печально покачал головой.

«Чуешь, Миша, чем пахнет?» — рассуждал Захребетник, пока мы обходили базар.

«Чую, что солнце скоро закатится, а информации у нас ноль, — проворчал я. — Рахимов запросто мог ходить в эту чайхану только для того, чтобы соблюсти „традицию“, которую сам себе придумал. Более суеверных людей, чем торговцы, — поискать».

«Э, нет! Пешком по жаре полгорода протопать — это тебе не счастливую монетку в карман положить. На сей раз мы на верном пути, вот увидишь».

Заведение оказалось из простых: помост над арыком, вытертые ковры, десяток стариков за неспешным чаем. Чайханщик, худой и забегавшийся, на Принцессу посмотрел с неодобрением, а на мои вопросы отвечал уклончиво.

Гостей у него много, всех не упомнишь. Его дело — кушанья подавать, а не людей разглядывать.

Зато Юнус, уяснив задачу и потолкавшись среди посетителей, вернулся с добычей.

— Вон, — шепнул он, указывая подбородком, — сидит дедушка Бабахан. Он здесь, говорят, с утра до ночи торчит, тридцать лет уже. Всё видит, всё помнит. За чашку чая расскажет, что было, а за деньги — ещё и то, чего не было.

Дедушка Бабахан оказался древним стариком в халате и чалме, латанных столько раз, что определить первоначальный цвет не взялся бы даже Цаплин в лаборатории. При виде монеты, которую я задумчиво перекатывал в пальцах, глаза старика вспыхнули.

Дальше начался торг, и управление перехватил Захребетник. Они с Бабаханом торговались так, словно речь шла как минимум о приданом ханской дочери.

Дед воздевал руки к небу и призывал в свидетели луну и звёзды, что такие воспоминания дёшево не отдаются, ибо память — единственное богатство бедного старика. Захребетник отвечал, что за такие деньги Бабахан должен вспомнить не только Рахимова, но и Тамерлана лично, и пересказать наизусть все его беседы с каждым из визирей.

Зрители за соседними дастарханами одобрительно цокали языками — им, должно быть, не часто доводилось наблюдать подобное представление.

Наконец сошлись. Монета исчезла в недрах халата, и дед, понизив голос, заговорил:

— Рахимов-бай — серьёзный человек, солидный. Сидел обычно вон там, на краю помоста. Пил чай и глядел на воду. А потом приходил другой человек, подсаживался к нему. Но тот сидел недолго, выпивал одну пиалу и уходил. А иной раз и одну-то не выпивал.

— Что за человек? — быстро спросил я. — Ты его знаешь?

Благодаря Захребетнику говорил я на понятном старику языке.

Дед пожевал губами.

— Не наш. Я здешних всех знаю. Халат на нём простой, борода обыкновенная, чалма всегда низко надвинута, так что лица не разглядеть. Но я, ака, на свете живу давно и вот что скажу: этот человек из воинов. Знаешь, как волка среди собак видно? Собака ходит и по сторонам глядит, а волк ходит — и все на него глядят, чтобы обойти подальше. Такие воины обычно при больших людях состоят. И приходил он к Рахимову по поручению того большого человека. Говорил, что велено, да уходил.

— А о чём они говорили, ты слышал?

— Обижаешь, ака! В мои годы — подслушивать? — Дед приложил руку к груди с видом оскорблённой добродетели, но ещё одна монета чудесным образом исцелила рану. — Тихо говорили, не слыхал, — вздохнул Бабахан. — Но ежели ты того человека отыскать хочешь, примету назову. Табак он нюхал! Достанет табакерку, постучит пальцем, понюхает — и опять спрячет.

— Хороша примета, — усмехнулся я. — Стоит двух монет. Наверняка этот человек на весь Самарканд один такой, нюхающий табак.

Бабахан надулся.

— Ай, ака, уши у тебя хоть и молодые, а слышат не те слова! Я говорю не про табак, а про табакерку. И вот таких в Самарканде я больше не видел — хотя живу на свете дольше многих стариков. Табакерка та — не тыквянка, как у простых людей, и не резной кости, как у богачей. Она особенная. Белая, гладкая, блестящая, а по верху — тонкий рисунок.

Я нахмурился.

— Белая и гладкая? Фарфор?

— Да, ака! — обрадовался верному слову старик. — Крошечная вещица, а сразу видно — больших денег стоит. В наших краях такие не делают, она из других земель привезена.

Жадничать я не стал и на прощанье дал Бабахану ещё одну монету. Тот пришёл в такое волнение, что благословил меня одновременно на богатство, славу и женитьбу на ханской дочери.

Обратно мы шли через засыпающий город. Юнус и Принцесса убежали вперёд, я немного отстал. Шагал вдоль арыка, глядел на висящие над головой звёзды и их отражение в тёмной воде.

Красиво. И жара ушла, город понемногу остывал. Хоть что-то приятное! И примиряющее с осознанием того, что ещё один день потрачен впустую.

«Да почему впустую? — вклинился Захребетник. — Теперь мы точно знаем, что Рахимов встречался в чайхане с человеком, от которого получал указание, когда и где ему забирать нефрит. Расчёт производился, очевидно, уже по месту, после того как Рахимов сбывал камень».

«Мы это знали и раньше, — проворчал я. — С самого начала было ясно, что Рахимов не более чем курьер. Вся его роль — в том чтобы доставить нефрит в Москву. У кого он брал нефрит — по-прежнему неизвестно, и как подбираться к этому человеку — непонятно. Всё, что мы о нём знаем, — его слуга нюхает табак из фарфоровой табакерки».

«Китайской, Миша! Китайской табакерки. Откуда ещё могут взяться белый фарфор и тонкая роспись? Хозяин этого воина — человек настолько серьёзный, что даже своего связного снабжает дорогими заграничными безделушками».

«Угу. Ну, теперь осталась сущая ерунда: найти в Самарканде человека без примет».

«Зато с табакеркой! Редкая вещица не хуже приметы работает, вспомни хоть золотых жаб. Завтра дашь задание Лебедеву, пусть подключит свою агентуру».

«Хм-м… Ну, ладно. Может, ты и прав, и табакерка действительно сработает как примета. А завтра я ещё у Распашных узнаю, что удалось накопать в документах».

Как выяснилось, близнецы не зря глотали пыль в архиве в компании глухого письмоводителя. На столе, любезно выделенном Лебедевым, меня ждала подборка документов.

— Пока это всё, за что можно зацепиться, Михаил Дмитриевич, — отрапортовал кто-то из Распашных. — Разрешите продолжать?

Я кивнул.

— Продолжайте.

Близнецы вернулись во владения Капитона Евграфовича, а я придвинул к себе стопку.

Таможенная опись, архивный номер 747/4, осмотр каравана из города Кашгар, прибыл 12 марта с.г.

В описи значилось 120 тюков сушёной хурмы. Пояснительная записка, приложенная к документу, сообщала следующее:

«При досмотре груза путём магического прибора (инвентарный номер 98) было замечено слабое свечение. Хозяин каравана на вопрос досматривающего ответил, что это происки шайтана, он ничего магического не везёт и никогда бы не посмел. В соответствии с циркуляром был вскрыт контрольный тюк. Кроме сушёной хурмы, в нём обнаружены только опилки, по виду обыкновенные. На вопрос о происхождении опилок хозяин ответил, что это надобно для сохранности хурмы в надлежащем виде. Прочие тюки досматривать не стали, груз пропущен под личную подпись замначальника заставы ввиду поспешности: в тот день разыгралась песчаная буря».

Далее следовала приписка от кого-то из Распашных:

«Ослы! Тюк открыли, а проверять хурму поштучно не стали. Весьма вероятно, что в некоторых плодах был спрятан нефрит».

«Не, ну если буря — какие уж тут дополнительные проверки, — прокомментировал Захребетник. — Молодец начальник заставы! И Распашные молодцы, смотри-ка. Не только магией шарахать умеют… Ну-ка, что у нас там дальше?»

В следующем документе, докладной записке смотрителя городских ворот, сообщалось, что за истёкший месяц (май с.г.) зафиксировано четыре случая падежа верблюдов. Ветеринар отметил странный симптом: у животных почернели кости черепа. Сопровождающие грузы дервиши поясняли это сглазом и требовали возмещения убытков, поскольку до посещения Самарканда животные были здоровы. Смотритель ворот испрашивал у Лебедева подтверждения, что сглаз к смерти верблюдов отношения не имеет, и, соответственно, возмещать им убытки никто не обязан.

Следующая записка была составлена астрономическим кружком Московского университета: студенты прибыли, чтобы наблюдать в пустыне день летнего солнцестояния. Они уведомляли о любопытной аномалии: в секторе, где на подъезде к городу складируются грузы, стрелки компасов сбиваются на 20 градусов к югу.

Далее следовал рапорт о драке в караван-сарае «Кандагар». Сообщалось, что конфликт возник из-за обвинения одним купцом другого в краже ценных аметистовых чёток. При осмотре поклажи обвиняемого были найдены некие «каменные заготовки для печатей».

Приписка Распашных:

«Кто в наше время изготавливает печати из камня⁈»

Дальше следовала выписка из журнала происшествий городской стражи.

Арбакеш, нанятый неким русским купцом, доставлял на вокзал тяжёлые мешки. После он был задержан стражей в пьяном виде. Возчик лежал на краю арыка, опустив руки в воду, и кричал на всю улицу, что в мешках сидели джинны. Когда он грузил их в арбу, ничего не чувствовал, а когда разгружал на вокзале, мешки до того нагрелись, что обжигали даже сквозь халат. Поезд на Самару, к которому арбакеш провожал купца, к тому времени уже ушёл, но городская стража проверила журнал регистрации багажа. Мешки там действительно значились и были записаны как балластный песок.

К выписке был прикреплён листок с комментарием Лебедева:

«Начальник вокзала мною проинформирован о потенциально опасном грузе. Его ответ: „Да мало ли что болтает пьяный арбакеш!“ Я был настойчив и потребовал соблюдения циркуляра. Под моим давлением начальник пообещал передать информацию в управление железных дорог, а копию прислать мне. Однако копии я так и не получил».

— Н-да, — вздохнул я.

Подумав, что если бы Лебедев получил копию — вот тогда бы удивился. Чем глубже я погружался в расследование, тем яснее становилось: взрыв нефрита в Люберцах — не случайность, а закономерность. Рано или поздно что-то подобное должно было произойти.

Дальше следовал рапорт стражника караван-сарая «Тинчлик» от 3 апреля с.г.

В комнате купца Исмаилова, после выезда его оттуда, были обнаружены множественные царапины на глиняном полу, имеющие характерный зеленоватый отсвет. Поскольку рапорт был рассмотрен заваленным по горло Лебедевым только 11 апреля, при выезде на место, разумеется, никакого свечения обнаружено не было. На вопрос о том, каким образом ухитрился рассмотреть следы магии стражник, поступил уклончивый ответ, что ему, должно быть, померещилось. На просьбу Лебедева, если в их караван-сарае снова остановится купец Исмаилов, глядеть за ним в оба и, ежели что опять «померещится», сразу бежать в управление, стражник ответил согласием. Однако более никаких рапортов от него не поступало.

«Напугался мужик», — прокомментировал Захребетник.

«Да, похоже на то, — вздохнул я. — Аналог „регента“, или через что там этот стражник ухитрился увидеть магию, он наверняка купил на базаре без всяких разрешений. Сначала написал рапорт, потом сообразил, чем это для него чревато».

К рапорту прилагался листок с комментарием Распашных:

«Проверили информацию по купцу Исмаилову. Согласно официальным данным он возит в Самарканд из Афганистана необработанный природный мрамор. Вопрос: на кой чёрт купец возит его так долго и дорого, если природный мрамор добывают в Газганском месторождении прямо в окрестностях Самарканда? Он бы ещё снег на Урал возил».

И ещё один документ лежал в сторонке, отдельно — должно быть, Распашные решили, что он заинтересует меня больше всего. Это было агентурное донесение. Агент по кличке Погонщик сообщал, что ночью с 15 на 16 июня с.г. им была зафиксирована встреча трёх лиц на руинах старого бекского дворца. Речь шла об «известном товаре». Обсуждался план изменения маршрута: вместо прямого входа через городские ворота груз предлагалось дробить на осколки и смешивать с известью для побелки стен, чтобы официально в документах камень проходил как «строительный известняк высокой твёрдости».

Этот документ тоже сопровождался комментарием Лебедева: рапорт на имя начальника Азиатского сектора Госуправления отправлен 16 июня.

18 июля получена резолюция: принято к сведению. Судя по тому, что других прикреплённых документов я не увидел, это был один из тех случаев, о которых Лебедев горько сказал: «Отделываются отписками, да и те присылать не спешат».

Н-да… Я откинулся на стуле и потёр виски.

— Что скажете, Михаил Дмитриевич? — подал голос Лебедев. Он на меня уже давно поглядывал.

— Скажу, что прав был мой начальник Иван Карлович Корш, говоря про Самарканд: «до бога высоко, до царя далеко», — проворчал я. — И вам, Максим Максимович, однозначно не позавидуешь. При таком попустительстве высшего руководства в таком благодатном городе только ленивый купец не свяжется с нефритом! Сосед продаёт, соблюдая нехитрые уловки, и ничего ему за это не бывает. А я чем хуже? Почему деньги должны мимо меня течь?

Лебедев всплеснул руками.

— Именно, дорогой Михаил Дмитриевич! Если бы вы знали, как я устал. Бьёшься-бьёшься — а этому потоку конца краю нет. Ох, был бы у меня полный, укомплектованный штат…

Я покачал головой.

— Не уверен, что это спасло бы ситуацию, увы. Даже с полным штатом опытных сотрудников все дыры в этом решете вы не заткнёте.

— И что же вы предлагаете делать? — насупился Лебедев. — Ежели имеете в виду мою отставку, то…

— Ох, да при чём тут ваша отставка! Если хотите, могу пообещать, что лично готов заверить каждого: вы на своём месте делаете всё возможное для того, чтобы этот утлый чёлн хоть как-то держался на плаву. Я говорю о том, что проблему надо решать иначе. Надо выходить на поставщиков нефрита и избавляться от них — раз. А два: убедительно, на показательном примере объяснить местным купцам, что торговля контрабандой — не детская шалость, как им, похоже, представляется. Это серьёзное преступление, которое непременно повлечёт за собой серьёзное наказание.

Лебедев посмотрел на меня с уважением.

— А знаете, вот это бы точно сработало! Одному-другому устроить показательную порку, лишить имущества да сослать на бессрочную каторгу — тогда все прочие враз присмиреют. Но только сперва ведь надо виновных найти и доказательства представить.

— Найдём, — кивнул я. — Об этом не беспокойтесь.

Лебедев погрозил мне пальцем.

— А я ведь знал, Михаил Дмитриевич! Да-да, знал! Я сразу догадался, что не просто так вы здесь объявились. Виданное ли дело — в ваши годы до надворного советника дорасти? И коль уж такой непростой человек в нашу тьмутаракань забрался, значит, и делами он будет заниматься непростыми… Всецело располагайте мной, господин Скуратов! — Лебедев выпрямился на стуле. — Готов оказать любое содействие! С чего думаете начать? С донесения агента?

При мне Лебедев к подборке, оставленной на столе Распашными, не прикасался, но о её содержимом, очевидно, знал.

Я покачал головой.

— Ваш агент не сообщил, по сути, никакой конкретики. Ну, допустим, он действительно что-то такое слышал краем уха два месяца назад. Но во-первых, с тех пор ситуация могла измениться. А во-вторых, мне нужны адреса и фамилии.

Я придвинул к себе документы и ещё раз их просмотрел.

— Скажите, Максим Максимович. Стражник из караван-сарая «Тинчлик», который заметил светящиеся царапины на полу, всё ещё работает там? Не ушёл?

Лебедев развёл руками.

— Да откуда же мне знать? Но, полагаю, работает. У нас тут не столица, с места на место скакать не принято. Да и то сказать — куда ему, бывшему солдату, ещё-то податься?

— Угу… Что ж, поеду навещу.

«На кой тебе сдался этот стражник? — спросил Захребетник. — Лебедев прав, лучше бы ты того агента вызвал да расспросил как следует!»

«Я на этих так называемых агентов в Москве насмотрелся, — вздохнул я. — Это народ такой, что хоть собственную встречу с пророком Мухаммедом распишут во всех подробностях, лишь бы заплатили… Нет. Разговаривать надо с честными людьми — это раз. А два: Распашные совершенно правы в том, что тащить в Самарканд афганский мрамор невыгодно, здесь есть собственное месторождение. Много ты встречал купцов, занимающихся невыгодным делом?»

«Ну-ну», — обронил Захребетник и замолчал.

Лебедев оказался прав: стражник работал на прежнем месте. Жил он в том же караван-сарае «Тинчлик», в дальней клетушке, которую делил с уборщиком.

Когда я пришёл, стражник спал. По утрам и до обеда, как рассказал мне хозяин караван-сарая, работы у Саида почти нет. Вот к вечеру, когда гости возвращаются после торговых дней и принимаются обмывать успехи или заливать неудачи, работа появляется.

— Просыпайся, Саид, — приказал хозяин, войдя в комнату. Он подошёл к мужчине, спящему в углу на тюфяке, и потряс его за плечо. — Тут к тебе пришли из военного ведомства.

В чиновничьих мундирах хозяин, как я и ожидал, не разбирался.

— М-м, — угрюмо сказал Саид, садясь на тюфяке и протирая глаза.

— Из военного ведомства к тебе, говорю, — повторил хозяин. — Про старую службу что-то.

— Благодарю вас, — кивнул я хозяину. — Вы можете идти.

Дождавшись, пока мы с Саидом останемся одни, я негромко проговорил:

— Вот что, Саид. Я не из военного ведомства, а из Государевой Коллегии. Надворный советник Скуратов. — Я показал удостоверение. — Я видел твой рапорт Лебедеву и верю, что ты честный человек. Я не буду спрашивать, где ты взял прибор, который позволяет видеть следы магии. Мой вопрос касается купца Исмаилова и только его. Поможешь мне?

Саид молчал, не глядя на меня.

— Это очень важно, — с нажимом сказал я. — Стражники — не уборщики, в комнаты к постояльцам без нужды не ходят. И если ты для чего-то решил разглядывать пол в комнате Исмаилова, значит, у тебя были на то основания. Почему ты решил осмотреть пол?

— Исмаилов — честный купец, — мрачно обронил Саид. — Саиду померещилось.

— Ох, тяжело с тобой, — вздохнул я. — Ну ладно, допустим. Померещилось. А почему ты уверен, что Исмаилов честный купец? Откуда ты это узнал?

Саид отвернулся и неохотно проговорил:

— Саид глядел за купцом — куда он ходит. Саид умеет следить, чтобы другой человек не видел, на войне выучился. Думал, Исмаилов с колдуном или ведьмой якшается.

— А он?

— А он никуда, кроме мастерской, не ходил. Отвёз камень да на базар пошёл семье гостинцы покупать. Ошибся Саид…

— Так! — насторожился я. — Что за мастерская?

Такое со мной уже случалось — появилась вдруг твёрдая уверенность, что эта ниточка ведёт куда надо.

— Большая мастерская, возле старого кладбища. Памятники могильные делают.

— Спасибо, Саид! Ты мне очень помог.

Я хлопнул стражника по плечу, оставил на тюфяке рядом с ним монету и вышел.

«Чего ты так возбудился? — ворчал Захребетник, пока мы тряслись в арбе, направляясь к старому кладбищу. — Мастерская по обработке камня, всё логично. Куда ещё может возить товар купец, который торгует природным мрамором?»

«Да то-то и оно, что такая мастерская — идеальное прикрытие! — отозвался я. — Смотри, что получается. Агабек и такие, как он, распространяют среди местных обработанный нефрит — мы с тобой видели эти кубики своими глазами. И вывозят отсюда в Россию готовые кубики — это я наблюдал в багажном вагоне. Но! Сюда, в Самарканд, нефрит везут не в виде готовых кубиков. Его везут необработанным! Смешивают с мрамором, известью, песком, чёрт знает чем ещё и спокойно тащат через границу. Иной раз, конечно, случаются эксцессы в виде внезапного падежа верблюдов или сбоя в работе компаса у астрономов. Но если не жадничать и не везти много, не рискуешь, считай, ничем. Исмаилов прятал нефрит среди природного мрамора — отсюда царапины на полу в его комнате. Не знаю уж, как он объяснил хозяину караван-сарая необходимость притащить с собой в помещение один из мешков, но в данный момент причина неважна. Суть та, что Исмаилов прокололся, а мы наконец вышли на гнездо контрабандистов! Место, в которое привозят и откуда затем распространяют нефрит — уже в виде готовых кубиков».

«Самый надёжный тайник — тот, что на виду», — обронил Захребетник.

«Вот именно! Где ещё обрабатывать камень, если не в каменотёсной мастерской? Помещение, где это происходит, наверняка хорошо замаскировано. Если не знать, что искать, ты нефрит никогда в жизни не найдёшь».

Захребетник издал нечто среднее между одобрительным кряканьем и скептическим хмыканьем.

«Чего ты?»

«Да так… Когда я присматривался к тебе, думал, что ты будешь силён как воин. А в тебе, оказывается, иной талант скрыт — куда более редкий».

«Какой?»

«А вот этого я тебе не скажу, чтобы не возгордился».

— Скоро приедем, ака, — доложил между тем возница. — Вон там, видите, старое кладбище? — Он ткнул вперёд рукоятью хлыста. — А сразу за ним мастерская будет.

Кладбище располагалось за городской чертой. Мы проехали обширный пустырь, и вдали показалась ограда.

— А это что? — теперь уже сам с собой продолжил говорить возница. — Ай, шайтан, чего наколдовал! У арбы колесо слетело.

Его слова относились к клубам пыли на дороге. Скоро мы приблизились настолько, что и я смог разглядеть завалившуюся набекрень арбу, огорчённого возчика и стоящего рядом с ним человека в охотничьей куртке и кепи.

Когда мы подъехали ближе, оба седока обернулись к нам. В европейце я не без удивления узнал англичанина с рыжими бакенбардами.

— О! — обрадовался нашему появлению англичанин. — Сударь, могу я просить ваш кучер помогать? Этот худой кэб нужно поднять.

— Обойдёмся без кучера, — улыбнулся я.

Нужное плетение даже вспоминать не пришлось, пригождалось оно мне уже не раз. Подчиняясь потоку магии, арба поднялась и застыла, стоя на одном колесе.

— Ну что же ты? — обратился я к обалдевшему возчику-сарту на его языке. — Надевай колесо!

Через четверть часа арба стояла на двух колёсах, а англичанин восхищённо благодарил меня.

— Вы маг, сударь? — тряся мне руку, осведомился он. — Как у вас говорят… Бояр?

Я покачал головой.

— Нет. Я чиновник. Магию использую по долгу службы.

— О, — восхитился англичанин. — Военный? Но на вас нет мундир.

Мундира на мне действительно не было. Я решил перестраховаться — перед тем как отправиться в мастерскую, заехал домой и сменил одежду на гражданскую.

Принцессу, поразмыслив, решил с собой не брать. Захребетник с поиском нефрита справится не хуже неё, а привлекать к себе лишнее внимание не стоит. Моя цель — разведка и только.

— Я сейчас не на службе. И ведомство, в котором служу, не военное. — Я решил не углубляться в подробности. Вспомнил, что англичанин меня видит, с его точки зрения, впервые в жизни, представился и вежливо спросил: — А вы чем занимаетесь? Как оказались в Самарканде?

— О, простите, сэр! Моё имя Джозеф Редъярд, эсквайр. К вашим услугам. — Англичанин поклонился. — Прибыл сюда из Портленда охотиться на снежных барсов.

Я изобразил удивление. Редъярд изложил историю, которую я уже слышал от близнецов: некий мошенник заманил его сюда, пообещав охоту, но в первую же ночь исчез в неизвестном направлении. А вместе с ним исчезли два великолепнейших охотничьих ружья.

Охотник без ружья, сэр — это немыслимо, вы же понимаете! Редъярд обошёл все оружейные лавки, но ничего подходящего не присмотрел. В одной из лавок, правда, ему пообещали привезти требуемое, но в лучшем случае через неделю. Не удивлюсь, сэр, если эти прохвосты притащат мне мои же ружья! А чтобы не тратить время попусту — к праздности подданные британской короны не приучены, — Редъярд обходит местные достопримечательности. Те, что в городе, он уже видел, теперь путешествует по окраинам. В числе прочего заглянул вот на кладбище, самое древнее в здешних краях. Но откровенно говоря, сэр, делать там нечего, все эти могильные камни похожи друг на друга как близнецы-братья. Одни глубже ушли в землю, другие меньше — вот и вся разница… Кстати, о близнецах! На днях у Редъярда состоялось знакомство с двумя юношами, совершенно не отличимыми друг от друга. И они тоже русские, их зовут Борка и Лёнка. Быть может, вы их знаете?

— Знаю, — кивнул я. — Это мои подчинённые. Мы квартируем вместе.

Тут Редъярд пришёл уже в совершенный восторг и спросил разрешения нанести нам визит. А то здесь так мало мест, где европеец может провести время за интересной беседой, сэр, вы же понимаете.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как сказать, что мы будем рады видеть англичанина. После этого с Редъярдом наконец удалось распрощаться.

«Скользкий тип, — заметил Захребетник. — Не зря он в Самарканде торчит. Вынюхивает что-то».

«Похоже на то, — согласился я. — Заявится в гости — Распашных на него натравлю. Если Редъярд собирает какие-то сведения, получит такой ворох лапши на уши, что всем шпионским ведомством не раскидают».

Мастерская состояла из двух длинных одноэтажных корпусов. Оттуда доносились гул и скрежет — работали станки. Просторный двор в жаркий полдень был пуст. В тени под навесом я увидел шлифованные надгробные камни — образцы продукции.

Я подошёл к ним и медленно двинулся вдоль ряда. Мы с Захребетником договорились, что я отвлеку хозяина мастерской разговором, а он обследует территорию на предмет нефрита.

— Уважаемый бей желает заказать памятник?

На почтительном расстоянии от меня образовался мужчина в халате и расшитых туфлях, в низко надвинутом шёлковом тюрбане.

— Пока нет. Присматриваюсь на будущее.

Я повернулся к нему, собираясь завести разговор о ценах. И увидел, что мужчина достал из кармана халата табакерку. Фарфоровую, блестящую, с тонким рисунком на крышке.

Захребетника со мной не было, но держать себя в руках я и сам научился неплохо. Я ничем не показал, что табакерка мне знакома.

Зато бывший воин, о котором говорил дед Бабахан, вдруг окаменел лицом.

— Такого почтенного бея должен обслуживать только хозяин мастерской, — пробормотал он. — Сейчас он подойдёт, ака.

Охранник поклонился и исчез в здании. Через минуту он вернулся вместе с хозяином — невзрачным человеком лет пятидесяти. Этот, увидев меня, вовсе побледнел как мел.

— Что с вами, достопочтенный? — спросил я. — Вам нехорошо?

— Нет-нет, ака, — помертвевшими губами пробормотал хозяин. — Жара. Жарко сегодня, просто невыносимо! Быть может, вы пройдёте в лавку и выпьете чаю? Там и беседовать приятнее.

— Благодарю вас. Охотно.

Я пошёл вслед за хозяином мастерской в лавку. Его охранник, обладатель табакерки, шагал позади меня, и все мои инстинкты в один голос вопили об опасности. Я чувствовал на спине тяжёлый взгляд.

Прав был дед Бабахан! Это боевой маг, и далеко не слабый. По уровню, думаю, сопоставим с нашим Соболевым. Известий от Захребетника можно не ждать. И так ясно, что я прибыл по адресу: таких могучих псов не ставят охранять курятники.

Выбраться я могу, конечно, мне для этого даже помощь Захребетника не понадобится. И по циркуляру я должен действовать именно так: обнаружив опасность, бежать за подкреплением. Но я был более чем уверен, что если сейчас уйду, то, когда вернусь, не обнаружу здесь уже ни хозяина мастерской, ни охранника, ни нефрита. Нет! Спускать глаз с этих негодяев нельзя.

Мы вошли в небольшое помещение, увешанное и застланное коврами. Я, повинуясь приглашающему жесту хозяина, сел на низкий диван. Охранник застыл у двери, на сводя с меня насторожённого взгляда.

— Чай, ака, — бормотал хозяин. — Что может быть лучше в такую жару, чем пиала превосходного чая?

Он принялся разливать чай. Руки у него дрожали.

Этот не маг. Обыкновенный надсмотрщик, поставленный вести дела. Но и он может быть опасен — как опасна крыса, загнанная в угол.

«Что тут у тебя?»

Захребетник возник быстрее, чем я думал.

«Две новости, — быстро ответил я. — Первая — у дверей стоит тот тип с табакеркой, о котором говорил дед из чайханы. Вторая: эти двое знают меня в лицо. Дело тут на широкую ногу поставлено, кто-то видимо, показывал им мою фотокарточку. Хозяин мастерской напугался до смерти».

Захребетник вздохнул.

«Значит, сейчас тебя будут убивать».

«Почему? Может, попытаются подкупить. Здесь такое, насколько понимаю, в порядке вещей».

«Э, нет, Миша. Рисковать они не станут, тебя не отпустят. В подвале дальнего корпуса — цех по обработке нефрита, а также небольшой склад готовой продукции. Заклятия, экранирующие магию, работают, но если спуститься в подвал, эманации почувствовать можно. Эти двое тебя грохнут, закопают в пустыне, а сами будут ликвидировать производство в надежде, что ты никому не успел рассказать, куда направляешься».

— Прошу вас, ака.

Хозяин мастерской с поклоном поставил передо мной чашку.

— Благодарю, — любезно улыбнулся я.

А в следующую секунду сработал рефлекс. Я набросил защитный купол одновременно с тем, как Захребетник швырнул моё тело в сторону.

Пиала с чаем разлетелась ослепительно белой вспышкой.

«Вот как это было в багажном вагоне, — пронеслось у меня в голове. — Только там — во много раз сильнее».

Хозяин мастерской положил в пиалу нефритовый кубик и каким-то образом активировал взрыв. Он и его охранник бросились на пол, их прикрыли защитные купола. Я, по всей видимости, должен был погибнуть.

Увидев, что я уцелел, охранник взревел от злости. В меня полетел магический удар.

— Чайком с нефритом гостей угощаете⁈ — рявкнул Захребетник. — Где же ваше хвалёное гостеприимство?

Охранника подняло над полом и швырнуло головой о стену. Больше он не шевелился. А хозяин мастерской, пока охранник дрался, выскользнул из кабинета.

«Не убивать! — крикнул я Захребетнику, выбежав вслед за ним. — Этот мне нужен!»

Я швырнул вслед хозяину, который был уже в конце коридора, магическую сеть. Она рассыпалась, не долетев — на защитных амулетах здесь не экономили. А коридор закончился металлической дверью. Хозяин успел запереть замок и активировать защитное заклятие.

Мудрствовать Захребетник не стал и вынес дверь вместе с кирпичными фрагментами стены.

Дверь загрохотала вниз — за ней оказались ступени. Захребетник одним прыжком перемахнул раскалившуюся металлическую плиту и понёсся по лестнице. Ступени закончились подземным коридором — единственным, ошибиться было невозможно.

И в этот раз запереть дверь в конце коридора хозяин мастерской не успел. Захребетник метнул в неё мощный магический удар. Дверь распахнулась, отшвырнув хозяина.

За дверью находился цех. Небольшой, всего на шесть станков, грязный и скудно освещённый. Очертания станков были мне знакомы по уральскому производству, но присматриваться времени не осталось. И в «регенте», который я успел надеть, нужды не было тоже — тяжёлые эманации нефрита ощущались и без него. У станков застыли изумлённые рабочие.

Хозяин мастерской, не глядя на них, пробежал через цех к дальней стене и остановился возле ещё одной двери.

— Будь проклят день, когда я согласился на это! — донеслось до меня.

В руке у хозяина мастерской засветился амулет. Эту дверь, видимо, можно было открыть только с его помощью.

Не знаю, что меня толкнуло. То ли свечение показалось подозрительно ярким. То ли насторожило само наличие двери — куда она может вести отсюда, из вроде бы конечной точки?

Но как бы там ни было, я завопил во весь голос:

«Останови его!!! Делай что хочешь, но останови!»

Наибольшее удобство нашего сосуществования с Захребетником — оно же, впрочем, в определённые моменты и наибольшее неудобство — для того, чтобы понять друг друга, слова нам не требовались. Захребетник понял, чего я хочу, раньше, чем я это сказал.

Одним движением он оказался рядом с хозяином мастерской, повалил его на пол и накрыл руку, держащую амулет, двумя своими руками.

Полыхнуло так, что я ослеп и оглох. На какое-то время, видимо, потерял сознание. Отчего вынырнул из небытия, не могу сказать. Но осознав себя, я понял, что Захребетник удерживает моими ладонями нечто, пытающееся вырваться.

От ладоней, к слову, остались только кости. Остальное сгорело. И кости тоже светились нестерпимо ярким светом — не рассыпаясь в прах, видимо, лишь потому, что не позволял Захребетник. Он выкрикивал глаголы, строя сложное плетение. Сеть заклятия окутывала то, что билось под его руками.

Боли я не чувствовал. Но то, что испытывал, было выше того, что может вынести человек. Сознание исчезло так же внезапно, как появилось.

Когда я очнулся в следующий раз и открыл глаза, увидел над собой низкий, скудно освещённый земляной потолок.

Я поднял руки. Всё в порядке, ни следа ожогов. Только кожа на удивление чистая и гладкая, как у младенца. И рукава сюртука обгорели до самых плеч, пуговицы — и те оплавились.

«Отрастил я тебе руки, не волнуйся, — проворчал Захребетник. — Сдался ты мне калечный… Встать можешь или придётся ещё нефрит пить?»

«Попробую».

Я, ухватившись за край станка, поднялся на ноги. Взгляд упал на холмик у дальней двери, над которым горело магическое свечение.

«Что это?»

«Это то, что осталось от хозяина мастерской, — проворчал Захребетник. — Не знаю, как ты догадался, но догадался верно. По замыслу того, кто его нанял, активация амулета должна была уничтожить тут всё. Самому этому ослу, должно быть, сказали, что за дверью — подземный ход, ведущий к спасению, или что-то в этом роде. По факту рвануло бы так, что, хоть и под землёй, — грибочек вырос бы не меньше того, что в Люберцах. А Цаплиных, Коршей и спецоборудования здесь нет. Так что ты своей догадкой предотвратил серьёзную катастрофу».

«Как ты это сделал?»

«Не допустил детонации. В последний миг успел, сил потратил столько, что пришлось нефрит пить. А я эту дрянь терпеть не могу».

«Да уж. Я, видимо, тоже. — Я понял, почему ощущаю во рту едкий привкус кислятины. — Рабочие целы?»

«Да, разбежались. Задерживать смысла не было — они не местные. Не знаю, откуда их притащили, но говорят на другом языке, не здешнем. Как свидетелям им грош цена. Не удивлюсь, если они даже не знали, что за камень обрабатывали».

«А все, кто что-то знал, погибли». — Я перевёл взгляд на светящийся холмик и выругался.

Моё явление к Лебедеву и близнецам в обгоревшем сюртуке, зато с узлом из шёлкового ковра, набитом нефритовыми заготовками и кубиками, произвело фурор.

— Производство я остановил, рабочим велел идти по домам, мастерскую опечатал магическими заклятиями, — закончил я излагать события. — Дальше ваша епархия, Максим Максимович, распоряжайтесь сами. От хозяина мастерской осталась горстка пепла, труп охранника лежит в конторе. Берите полицейских и езжайте туда. Борис может тоже поехать с вами. А мы с Леонидом составим опись по нефриту.

Лебедев и Борис уехали на фабрику наводить порядок и успокаивать население. А мы с Леонидом приступили к составлению описи.

— Вам бы, может, домой пойти, Михаил Дмитриевич? — взглянув на меня, предложил Леонид. — На вас лица нет! Уж с бумажками я и сам управлюсь.

Я покачал головой.

— Ничего, до вечера доживу. А завтра выходной, будет время бездельничать.

— Вы как будто бы даже не рады, — осторожно заметил Распашный. — Производство нефрита накрыли — это же настоящий подвиг! Лебедев тут двадцать лет сидит и знать не знал, что у него на виду творится. А вы догадались!

— Эх, Лёня, — вздохнул я. — Просто накрыть производство мало, пойми. Надо всю цепочку раскрутить! Надо понять, кто это организовал, иначе месяца не пройдёт, как они снова производство наладят. Хозяин мастерской — пешка, он действовал по чьему-то приказу. И наша задача — раздавить всё их змеиное гнездо. А сейчас получается, что мы опять в тупике. Со смертью хозяина и охранника ниточка оборвалась.

— Не цените вы своих заслуг, Михаил Дмитриевич, — убеждённо объявил Распашный. — Если бы я такой подвиг совершил — ух гордился бы! А вам всё мало. Раскрутим, не переживайте! Никуда теперь эти мерзавцы от нас не денутся.

Утро воскресенья выдалось облачное и, по самаркандским меркам, почти прохладное. Я проснулся от крика скворца Мирзы, умылся у хауза и в ожидании завтрака раздумывал, как провести сегодняшний день. После недели беготни по Самарканду, расследования и вчерашнего «приключения» в мастерской хотелось хоть немного отвлечься.

«Миша, — дёрнул меня Захребетник, — посмотри-ка на близнецов».

Братцы сидели на краю айвана голова к голове и о чём-то шептались. Рожи у обоих были такие хитрые, что впору выписывать ордер на арест заранее, не дожидаясь состава преступления.

«Готов поспорить, что-то они задумали. Знаешь старую армейскую мудрость? Ежели солдата не нагрузить делом, он непременно учудит что-нибудь эдакое».

«И что ты предлагаешь?»

«Раз управление сегодня закрыто, придётся тебе их чем-нибудь занять. Заодно и сам отвлечёшься, голову разгрузишь».

— Господа! — объявил я, подходя к айвану. Близнецы синхронно обернулись, и шёпот оборвался на полуслове. — Сегодня воскресенье, посему проведём выходной с пользой. Осмотрим достопримечательности древнего города. А после отправимся в музей.

— В музей? — Борис сдвинул очки на кончик носа. — А может, лучше на базар?

— Или в чайхану, — предложил Леонид.

— И то и другое мы уже видели. Так что в музей, господа, в музей. Приобщимся к древней культуре и расширим кругозор.

Близнецы обменялись взглядами, полными мировой скорби, но спорить не решились.

Старый город мы осмотрели не спеша, разглядывая величественные здания и прогуливаясь. Постояли на Регистане, задрав головы к порталам, выложенным изразцами всех оттенков синего. Обошли Гур-Эмир, где под тяжёлой нефритовой плитой спал Тамерлан. Поднялись к Шахи-Зинда, рассматривая мозаики. Даже близнецы притихли и перестали изображать великомучеников.

Захребетник разглядывал шедевры архитектуры с интересом и, будто экскурсовод, рассказывал мне исторические байки. Ну а я пересказывал их близнецам в слегка укороченном виде.

К обеду, когда мы сделали остановку в чайхане, близнецы уже порядком утомились шататься по жаре. И попытались уговорить меня вернуться домой.

— Ещё музей, господа. Я не могу оставить вас без культурной программы.

— А если мы поклянёмся сидеть дома и не искать приключений?

Хитрецы поняли причину нашей прогулки и уставились на меня «честными» глазами.

— Клятвы оставим до следующего выходного, а сегодня мы обязаны осмотреть музей. Да, и кстати, если кто-то опять задумается о посещении гарема, то любоваться экспозицией музея он будет до конца командировки.

Близнецы дружно застонали.

— Вы тиран, Михаил Дмитриевич, самый настоящий.

— Когда мы ещё в Самарканд попадём?

— Мы ведь тихо собирались, чтобы никто не узнал.

— Под маскировкой нас ни одна собака не увидит!

— Принцесса увидит, — усмехнулся я.

— Ну вы скажете тоже, Михаил Дмитриевич!

— У вас же волшебная собака!

— Если сможете сделать магическую маскировку, чтобы она вас не увидела, — я сделал официальное лицо, — то по окончании командировки дам вам свободный вечер.

Близнецы переглянулись.

— Смотрите, Михаил Дмитриевич, вы обещали.

Я кивнул и вернулся к еде. Пусть лучше приложат свою кипучую энергию в изучение Глаголов, а не в поиск приключений.

«А если у них получится сделать маскировку?» — хмыкнул Захребетник.

В ответ я мысленно развёл руками. Тогда, увы, гарему Абдул-бея придётся пережить визит двух молодых людей. Будем считать это вкладом в развитие магических умений сотрудников Коллегии.

Обед мы закончили в молчании. Близнецы ели, не обращая внимания на блюда, переглядываясь и напряжённо размышляя над задачей. Ну, пусть думают, им это будет полезно.

Археологический музей занимал одноэтажный дом в русской части города. Маленький особнячок с колоннами, выкрашенными жёлтой краской, и с выгоревшей на солнце вывеской.

Хранителем музея оказался сухонький старичок-сарт с седой бородкой, но одетый не в халат, а по европейской моде. Сюртук, крахмальный воротничок, пенсне на шнурке. На фоне самаркандской улицы он смотрелся как чиновник казённой палаты, заблудившийся в восточной сказке.

— Салим Икрамович Юлдашев, хранитель древностей, — представился он на чистейшем русском и поклонился. — Учился в Москве, в императорском университете, у профессора Веселовского. Посетители у нас, увы, редкость, так что позвольте, я сам вам всё покажу.

Надо отдать старику должное: дело своё он не просто знал — он им жил. Возле каждой витрины Салим Икрамович останавливался, будто у колыбели любимого внука. Черепки согдийской керамики, зеленоватые от времени монеты греко-бактрийских царей, глиняные оссуарии с оттиснутыми ликами, бронзовые наконечники стрел, куски резного ганча из дворцов, от которых не осталось даже фундаментов.

— А вот, извольте видеть, гордость нашей коллекции! — Хранитель торжественно подвёл нас к центральной витрине. — Шлем Александра Македонского! Найден в кургане близ Ходжента и передан музею его превосходительством генерал-губернатором.

В витрине на бархатной подушке лежал золотой шлем с двумя закрученными рогами по бокам. Начищенный до блеска, будто созданный только вчера.

Захребетник фыркнул так, что у меня зачесалось в носу.

«Македонского, как же! Во-первых, он потерял шлем не здесь. Во-вторых, это поздняя подделка, хотя и похожая. Думаю, лет пятьсот ему, не больше».

«Скажем старику?»

«Ни в коем случае! Посмотри, как он ему радуется. Отнять у старика любимый экспонат — всё равно что у ребёнка конфету. Тем более что остальное у него подлинное, честное».

Близнецы, судя по одинаково поджатым губам, музеем не впечатлились, размышляли над своей проблемой, но воспитанно молчали.

И тут в последнем зале между ржавым кольчужным доспехом и коллекцией курительных трубок Захребетник увидел её. На отдельной подставке под стеклом лежала лампа. Старая, медная, помятая с одного бока, с длинным носиком и изогнутой ручкой. Ни позолоты, ни чеканки, таких на здешнем базаре десяток за рубль купить.

«О! — Захребетник обрадовался, будто родственника встретил. — Вот это встреча! Миша, а ну, подойди ближе».

Он перехватил управление и склонился над витриной, едва не касаясь стекла носом.

— Разрешите взглянуть? — Захребетник обернулся к хранителю и сделал движение к крышке витрины. — Буквально одним глазом, в руках подержать.

Салима Икрамовича будто подменили. Радушный старичок исчез, а на его месте возник цербер в пенсне.

— Руками не трогать! — Он встал между нами и витриной, раскинув руки. — Это очень древняя вещь, милостивый государь! Ей больше тысячи лет! Её вообще трогать нельзя! Окислы, жировые следы, разрушение патины! Смотреть — вот, извольте. Руками — ни-ни!

— Ну и ладно, — покладисто согласился Захребетник и отступил.

«Ничего, Миша, — шепнул он мне. — Потом заглянем, когда старый гриб мешать не будет».

«Ты что задумал? Это музейный экспонат!»

«Экспонат, — согласился он с непонятной интонацией. — Ещё какой экспонат. И я обязан его посмотреть».

Когда мы на закате возвращались домой, я предвкушал ужин и тихий вечер с книгой. Не тут-то было! У калитки нас поджидал гость: вчерашний знакомец-англичанин. Как там его? Джозеф Редъярд, кажется.

— Господа Распашные! Господин Скьюратов! — обрадовался он, увидев нас. — Прошу простить за внезапный визит. Я очень хотеть ещё раз увидеть вас!

— Добрый вечер, — я вежливо кивнул ему.

— Я взять на себя смелость принести маленький угощений, — Редъярд поднял руку с корзинкой, из которой торчали горлышки бутылок. — Шотландский виски, стилтонский сыр, галеты. Нельзя приходить в гости с пустой рука, так говорить мой няня в Бомбей.

«Так-так! — оживился Захребетник. — Что ему нужно? Ни в жизнь не поверю, что он заглянул к нам от скуки. Давай послушаем, что этот гусь заграничный скажет».

Я пригласил гостя во двор. Мы расположились на айване, разложив его гостинцы и послав в ближайшую чайхану за пловом и лепёшками. Завязалась неторопливая беседа, и англичанин показал себя отменным рассказчиком.

Он поведал, что родился в Индии, учился в Англии, много путешествовал. Побывал в разных странах, где больше всего интересовался охотой на местных зверей. Львы, тигры, носороги, слоны — все они немало пострадали от ружья нашего нового знакомого. Он сыпал историями о Лахоре и Симле, о заклинателях змей и ловле тигра для королевского зверинца.

— Охота — вот настоящее занятие! — поднял он очередной тост. — Только в ней есть вдохновение для мужчины. Меня после удачного трофея даже тянет писать стихи, господа.

— И как, получилось что-то сочинить?

Англичанин рассмеялся.

— Пусть сочиняют молодые девицы, а джентльмен не должен заниматься такими глупостьями.

Близнецы слушали с удовольствием и в ответ травили байки про цирк. На сей раз, кажется, их отцом числился сибирский золотопромышленник. Редъярд хохотал, хлопал себя по коленям и подливал виски.

Между делом, будто невзначай, англичанин спрашивал. Давно ли господа офицеры служат? В каком, простите, ведомстве? О, магическая безопасность! А велик ли штат? А правда ли, что в России боевые маги приравнены к артиллерии?

Должен отдать должное близнецам, отвечали они в лучших традициях своих гаремных историй. Вдохновенно и не сказав ни слова правды. Редъярд улыбался, слушая их ответы, но глаза у него были холодные и цепкие.

— Ах, магия! — Он картинно вздохнул и развёл руками. — Я, к сожаленья, совсем не разбираться в ваша магия. Механика и оружие — вот мои интересы. Честная сталь гораздо лучше хитрой магии.

«Врёт зараза! — хмыкнул Захребетник. — У него на пальцах остаточные следы магии. Не разбирается он, как же!»

Засиделся гость до темноты. Прощаясь, долго тряс всем руки, звал непременно встретиться ещё и удалился, насвистывая какой-то марш.

— Компанейский человек, — сказал Леонид, глядя ему вслед, — но слегка навязчивый.

— Угу, — кивнул Борис. — И врёт много.

«Надо этого подозрительного интуриста на карандаш взять и доложить куда следует, — вынес вердикт Захребетник. — Но этим мы займёмся потом, а сейчас пора всем ложиться баиньки».

Под всеми он имел в виду исключительно близнецов. Перехватив управление, он бросил в Распашных какое-то слабое заклятие. От которого их быстро начало клонить в сон, и они буквально через четверть часа уже дрыхли без задних ног.

— Отлично, а теперь давай-ка вернёмся в музей.

Сторож спал во дворе музея на топчане, и Захребетник прошёл мимо, не особо скрываясь. Щелчком пальцев открыл замок на двери и вошёл внутрь.

— Хочешь шлем Александра примерить? — спросил он меня, кивнув на витрину.

«Ты же сам сказал, что он подделка».

— Как знаешь, моё дело предложить. Кстати, обрати внимание, — Захребетник остановился возле шкафа с каменными наконечниками копий. — Некоторые из них сделаны из нефрита.

И действительно, можно было различить, что древние охотничьи орудия слегка опалесцируют в темноте. Магия в них была старая, выдохшаяся, но всё равно действующая

«Может, их изъять из музея? Максим Максимович должен обладать такими полномочиями».

— Зачем? Вреда от них никакого, пусть себе лежат под стеклом. Глядишь, кто-нибудь по ним диссертацию напишет. «Использование примитивной магии древними племенами» или что-нибудь подобное. Не будем лишать археологов их законного хлеба.

Наконец Захребетник добрался до нужной витрины и остановился перед ней в задумчивости. Зажёг магический огонёк в воздухе и осторожно отпер стеклянную крышку. Вытащил лампу и потёр ладонью пузатый медный бочок.

«Ты за этим сюда пришёл? — не удержался я от комментария. — Тебя так возмутило, что старая лампа лежит неначищенная?»

— Погоди, — отмахнулся он. — Сейчас сам всё увидишь.

Он потёр ещё раз. Потом с другого бока. Стукнул ногтем по крышке, заставив медь глухо зазвенеть.

— Ничего не понимаю. Я же чувствую, что он тут.

Прищурив один глаз, Захребетник заглянул в узкий носик лампы. Снова потёр бок, но так и не добился никакой реакции.

«Слушай, я спать вообще-то хочу. Пойдём домой уже».

— Нет, я этого так не оставлю. Надо узнать, что случилось!

Захребетник принялся тереть лампу и ладонью, и рукавом моего сюртука. Но та оставалась глухой к его действиям.

— Вот зараза!

Он сердито встряхнул лампу и хлопнул по ней ладонью.

Пух!

Из носика лампы потянулась струйка дыма. Сначала тоненькая, она становилась всё гуще и гуще. Дым завивался спиралью, наливался плотностью и превращался в фигуру. И через минуту посреди зала стоял, упираясь чалмой в потолок, огромный старец. С синим лицом, бородой до пояса, золотыми браслетами на могучих ручищах и с заспанным, недовольным лицом.

— Кто посмел потревожить мой покой? — громогласным басом спросил он. — Кто нарушил мой сон?

И взгляд пылающих глаз уставился на меня.

— Будь добр, не кричи, — Захребетник демонстративно прочистил пальцем ухо. — А то либо я оглохну, либо сторож проснётся.

Джинн набрал полную грудь воздуха, собираясь громыхнуть что-то грозное. Но тут он вгляделся в меня попристальней, и весь воинственный пыл мгновенно угас.

— Ты? — ахнул старец. — В самом деле — ты⁈

— Привет, дружище, — расплылся в улыбке Захребетник.

— Тысячу лет! Клянусь печатью Сулеймана — тысячу лет!

Джинн сгрёб нас в охапку, поднял в воздух и сжал в богатырских объятиях.

— Задушишь, старый, — прохрипел Захребетник. — Поставь на место. Тело-то не моё, а казённое.

— Вай, радость-то какая! — Джинн бережно опустил меня на пол. — Уж и не думал, что снова с тобой встречусь! Гость в дом — радость в дом!

Он сделал жест, будто встряхивает в воздухе невидимую ткань. Тут же над полом сам собой расстелился ковёр и повис в воздухе.

— Садись, дорогой! Сейчас всё будет.

Захребетник залез на ковёр и уселся по-турецки.

А джинн махнул рукой, и передо мной возник накрытый дастархан. Блюда с пловом и сластями, горки фруктов, лепёшки. Посреди всего этого великолепия, к полному моему изумлению, сиял пузатый медный самовар. Начищенный не в пример лучше лампы.

«Это кто вообще такой?» — не выдержал я.

«Это, Миша, Хоттаб Абу Гасан ибн Айюб ас-Самарканди. Могущественный джинн и мой старинный приятель. Ты не мешай, пожалуйста, я с ним посидеть и поговорить хочу».

Синелицый старец между тем уменьшился до размеров обычного человека и уселся напротив, поджав ноги.

— Ну, рассказывай, как у тебя дела, — попросил Захребетник, наливая чай и пододвигая к себе блюдо с рахат-лукумом.

Джинн набулькал себе в пиалу чаю и принялся многословно вещать о своём житье-бытье. За последнюю тысячу лет его лампа сменила множество хозяев, а сам он исполнил без малого три сотни желаний.

— Скучно, слушай! — Он горестно всплеснул руками, звякнув браслетами. — Все одно и то же желают! Денег хотят, здоровья, власти. За тысячу лет — ни одной свежей мысли! Один только жену пожелал. И чтобы добрая была, и красивая, и готовила хорошо, и танцевала. Целый список требований составил, вай! Полгода искать пришлось. Зато весело было!

Лампу за эти века воровали, проигрывали в кости и зарывали в песок. Один криворукий владелец уронил её в море, чтобы через сто лет она попала в сети к рыбаку. Рыбак, хвала небесам, оказался человеком без воображения: тереть находку не стал, а продал старьёвщику. Из лавки старьёвщика лампа и угодила в руки археологов, торжественно доставивших в музей новый экспонат.

— А тут тебе не скучно? — усмехнулся Захребетник, обводя рукой тёмный зал с витринами.

— Да что ты понимаешь! — расхохотался джинн так, что задребезжали стёкла на шкафу с наконечниками. — Мне здесь хорошо! Впервые за тысячу лет хорошо! Никто не трёт лампу. Никто не орёт: «Хочу дворец! Хочу гору золота! Покарай моих врагов!» Никто не беспокоит желаниями, зря не вызывает. Лежу себе на бархатной подушечке, кругом тишина, древности, приличное общество. Вон, монеты греко-бактрийские, мы с ними почти ровесники. А старик-хранитель пылинки с меня сдувает. Ты представляешь — я впервые за тысячу лет нормально выспался!

— Может, тебя освободить? — предложил Захребетник. — Что ты как привязанный к этой лампе?

— Ты что! — Джинн в ужасе прижал лампу к груди. — Это же лучшая должность за всю мою жизнь: экс-по-нат! Лежи себе — и никаких обязанностей. Нет уж, оставь старика в покое, дай насладиться заслуженным отдыхом. У меня эта, как её, — он щёлкнул пальцами, вспоминая слово, — пенсия!

Захребетник кивнул и стал расспрашивать джинна о каких-то общих знакомых. Следующие пару часов они вспоминали давние дела, в которых я не понимал ни бельмеса, смеялись шуткам, очевидным только им двоим, и выдули весь кипяток из огромного самовара. Мне эти разговоры были откровенно скучны: всё равно что слушать, как два ветерана обсуждают однополчан. И под их мерное бухтение я незаметно задремал.

Проснулся я оттого, что Захребетник уже прощался.

— Погоди, погоди, — спохватился джинн. — А подарок? Твой «конь» привёз мне старого друга, я должен его отблагодарить. Пусть человек назовёт одно желание, и я его исполню.

«О как! — Захребетник хохотнул и отдал мне управление. — Слыхал, Миша? Вот и тебе подарок перепал. Пользуйся, пока лавочка не закрылась».

Я торопливо перебрал в памяти арабские сказки. Дворец не нужен, гора золота тем более.

— А можно летающий ковёр? — спросил я.

Джинн развёл руками, и лицо его сделалось виноватым.

— Прости, человек, нету. Один был, и тот Ала ад-Дину отдал. — Тут джинн вдруг просиял. — О! Погоди!

Он по локоть запустил руку в лампу и принялся там шарить. Изнутри доносился такой грохот, будто в маленькой лампе стояли огромные шкафы и джинн шарил там по полкам.

— Во!

Из лампы явилась туфля. Восточная, с загнутым носом, потёртая, но крепкая.

— Извини, вторая потерялась, — джинн цокнул языком. — Но тебе и одной хватит, ты лёгкий.

Он надел туфлю на собственную ногу, и у туфли развернулись небольшие белые крылья. Джинн неспешно, солидно, как и подобает старцу его лет, сделал круг под потолком музея, огибая люстру, и приземлился передо мной.

— Держи. На добрую память.

— Да не оскудеет твоя лампа, о почтеннейший Хоттаб Абу Гасан ибн Айюб, — стал я благодарить, принимая туфлю обеими руками. — Да будет твой сон крепок, подушечка мягка, а хранитель заботлив до скончания веков. Щедрость твоя шире Зеравшанской долины и выше минаретов Регистана!

— Вай, какой воспитанный человек! — растрогался джинн и посмотрел на Захребетника. — Где такого нашёл? Береги его.

— Берегу, — усмехнулся тот, забирая управление. — Ну, бывай, старый. Отдыхай. Понадоблюсь — ты знаешь, как меня найти.

— И ты бывай, Копьеносец. Заходи ещё лет через двести.

Джинн истаял струйкой дыма, втянувшись в носик лампы. Захребетник бережно уложил её обратно на бархатную подушечку, запер витрину щелчком пальцев и напоследок протёр рукавом стекло.

Сторож во дворе так и спал, даже не пошевелившись, когда Захребетник прошёл мимо.

Домой я возвращался через спящий старый город с крылатой туфлей под мышкой. Фонарей тут отродясь не было, и над тёмными улочками висели низкие звёзды. В арыках шептала вода, где-то далеко лениво перебрёхивались собаки, и стрёкот цикад плыл в тёплом летнем воздухе.

Стоило мне войти в калитку, как передо мной возникла Принцесса. Собака беззвучно соткалась из тени и укоризненно посмотрела на меня. Мол, в такое время все спят уже, хозяин, только ты бродишь зачем-то. Я потрепал её по голове, а она обнюхала туфлю и коротко чихнула.

— Это подарок, её грызть нельзя.

Близнецы спали на дальнем конце айвана, разметавшись на одеялах. Причём даже храпеть они умудрялись почти синхронно,

«Слушай, надо бы снять с них заклятие», — вспомнил я.

«Да оно уже развеялось давно, — отмахнулся Захребетник. — Это у них теперь просто нормальный сон. Молодые организмы, наелись плова, набегались по музеям — вот и дрыхнут. Ложись и ты, время позднее».

Я стянул сапоги и улёгся на своё место. Принцесса устроилась рядом и подсунула голову мне под ладонь. Чеши, мол, хозяин, раз уж всё равно не спишь. Я запустил пальцы в мех, закрыл глаза и почти сразу начал проваливаться в сон.

Цок! Цок!

У дувала тихо лязгнуло металлом и послышался мягкий шорох. А следом исчезло ощущение тёплого собачьего меха под ладонью.

«Тихо, — шепнул мне Захребетник. — Не шевелись».

Сон слетел мгновенно, будто и не было. Я лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в темноту.

Шорох повторился. Потом ещё один, уже с другой стороны двора. Мягкие, осторожные шаги медленно приближались к айвану.

«Сколько их?»

«Пятеро, — отозвался Захребетник. — Перелезли через дувал. Приближаются».

Я чуть приоткрыл веки, и тут же Захребетник что-то щёлкнул у меня в голове, делая черноту ночи серой и контрастной. Так что я сразу увидел людей, скользящих через двор. Чёрные халаты, чёрные чалмы с концами, обмотанными вокруг лиц.

«Это что за самаркандские ниндзи? — удивился Захребетник. — Никогда таких не видел».

Близнецы на дальнем конце айвана дышали ровно и размеренно, но я готов был поклясться, что храп их стал слишком уж правильным, будто по нотам. Тоже услышали ночных гостей и проснулись?

Чёрные приближались. Шаг. Ещё шаг. Они обходили хауз с двух сторон, беря айван в клещи. Я потихоньку зачёрпывал силу из резерва, выстраивая в уме подходящий набор Глаголов. Обострившимся слухом я поймал тихий, масляный шелест: гости потянули из ножен кинжалы.

Безмолвная тень вылетела из темноты. Принцесса! Ни лая, ни рыка, только глухой удар, сдавленный вскрик, и ближайший убийца рухнул на кирпичи двора вместе с повисшей на нём собакой.

И всё завертелось.

Я вскочил, вскидывая руки, и с ладоней сорвался зеленоватый сгусток силы. Второго нападавшего смело, как кеглю, и с плеском бросило в хауз.

— Хух!

С дальнего конца айвана слитно ударили близнецы. Две шаровые молнии осветили двор мертвенным белым светом. Одна прошла мимо, спалив виноградную лозу, вторая швырнула третьего убийцу на дувал.

Чёрных осталось двое. Надо отдать им должное: поняв, что дело сорвалось, они не бросились бежать, а кинулись вперёд. Первый прыгнул на близнецов, и кинжал его свистнул раньше, чем Борис успел достроить плетение. Брызнула кровь из подставленной под удар ладони.

Но тут же коротко и зло ударил Леонид. Огненный жгут хлестнул убийцу поперёк груди, тот кувыркнулся и рухнул на землю, чтобы больше не подняться.

Второй прыгнул вперёд, перелетел через перила айвана и ринулся на меня.

«Дай сюда!» — рявкнул Захребетник.

Он перехватил управление, шагнул навстречу и в упор долбанул убийце магией прямо в лицо. А сзади на чёрного бесшумно кинулась Принцесса. Челюсти сомкнулись на шее, противно хрустнуло, и убийца повалился как подрубленный.

«Жаль, что живыми не взяли», — фальшиво вздохнул Захребетник, и в его голосе не было ни капли сожаления.

Бориса перевязали тут же, при свете магического огонька. Кинжал рассёк кисть наискось, оставив длинную рану.

— До свадьбы заживёт, — бодрился он, пока Леонид бинтовал ему руку. — Главное, что не правая. Молнии я и одной рукой кидаю.

— Кидаешь, — согласился Леонид. — Мимо.

— Это я нарочно! Для острастки.

Леонида я отправил за Лебедевым, а сам занялся осмотром трупов. Стащил их к дувалу, уложив рядком и размотал чалмы. Одежда чёрная, добротная, без единой метки. Лица бородатые, дочерна загорелые. Ни бумаг, ни денег, ни амулетов. Только кинжалы из отличной стали, с потемневшими костяными рукоятями.

«Да уж, не ассасины, — скривился Захребетник, — а какая-то дешёвая подделка. Могли по твою душу убийц посолидней прислать».

Спать ни мне, ни Борису после такого развлечения не хотелось, и мы сели пить чай. Так нас и застал Лебедев, приехавший ещё до рассвета. Начальник Самаркандского управления прибыл при полном мундире, с револьвером в кобуре на поясе и «регентом» на носу. Не знаю, что ему там рассказал Леонид, но увидев меня живым, он вздохнул с явным облегчением.

Осмотрев тела, он снял «регент» и покачал головой.

— Это «тени Регистана», Михаил Дмитриевич.

— Кто?

— Наёмные убийцы. Берут за свои услуги дорого, заказчика сами не знают, всё делается через посредников. Я за двадцать лет дважды с ними сталкивался, и оба раза концов найти не удалось. Спрашивать некого: живыми они не сдаются, а мёртвые, сами понимаете, неразговорчивы.

— То есть заказчика не установить?

— Увы. — Старик развёл руками. — Тот, кто их нанял, заплатил в том числе и за молчание.

К утру Лебедев вызвал людей военного губернатора. Приехал заспанный поручик с четырьмя солдатами, составил протокол, погрузил тела на подводу. И предложил приставить к нам охрану.

— Могу выделить шесть человек, ваше высокоблагородие, с фельдфебелем. Так сказать, для спокойствия-с.

— Благодарю, не нужно, — отказался я.

Поручик посмотрел на меня, на перебинтованного Бориса, жующего лепёшку, на Принцессу и настаивать не стал.

Когда подвода укатила, Лебедев отвёл меня в сторонку для разговора.

— Что думаете делать, Михаил Дмитриевич?

— Радоваться, Максим Максимович, — усмехнулся я.

— Радоваться⁈

— Сами посудите, наёмных убийц не посылают к человеку, который топчется на месте. Значит, мы подобрались вплотную, и нефритчики занервничали. Полагаю, нам осталось сделать всего шаг, чтобы взять их тёпленькими.

«Вот это правильное отношение к делу, — одобрил Захребетник. — Видишь, как тут весело? Ни дня без приключения!»

«Весело, — согласился я, глядя на порубленную кинжалом подушку, на которой ещё недавно лежала моя голова. — Обхохочешься».

Утро прошло в хлопотах, на службу мы собрались ехать только к полудню.

Я хотел предложить Борису, как раненому, остаться дома. Грех признаться, но чувствовал некоторое удовлетворение — появился очевидный признак, благодаря которому близнецов можно различить. И каково же было моё изумление, когда увидел, что левая рука перевязана у обоих.

— Это ещё что? — переводя взгляд с одной повязки на другую, спросил я.

— Занозу посадил, ваше высокоблагородие, — не моргнув глазом отозвался, по-видимому, Леонид. — Пришлось перевязать!

Я только головой покачал.

Вернувшись со службы и поужинав, спать мы легли рано — в предыдущую ночь не выспались. Теоретически опасаться было нечего, наш покой охраняли Принцесса и Захребетник. Но я слишком хорошо помнил, как скользили по двору «тени Регистана», и надо было быть самым наивным человеком в Самарканде, чтобы думать, что это последнее покушение.

Я открывал глаза от каждого шороха. Захребетнику это надоело.

«Спи!» — приказал он.

В следующую секунду я провалился в сон. А проснулся от лая Принцессы. Собака метнулась в угол двора раньше, чем я сел на топчане. Странно, но угрозы не ощущал.

Распашные тоже вскочили. К Принцессе мы подбежали втроём.

— Отпусти, Пуся! — скомандовал я.

Собака послушно отошла. На земле сидел худой, оборванный мальчишка.

— Скуратов-бей? — глядя на меня, спросил он.

— Да. Зачем ты сюда залез?

— Попрошайка. Жрать хочет, — решил кто-то из Распашных. — Сейчас накормим, там от ужина лепёшки остались.

Но мальчишка замотал головой и на ломаном русском языке принялся объяснять, что его друг Юнус наказал следить за домом Турсун-бея.

— Турсун-бей приехал? — встрепенулся я.

— Да, да! Только что. Я сразу сюда бежать, как Юнус велел. А тут медведь. — Пацан со страхом посмотрел на Принцессу.

— Медведь тебя больше не тронет, не бойся. Вот, держи! Как обещал. — Я достал из кошелька и отдал мальчишке десять рублей. Заодно высыпал в чумазую ладонь всю мелочь, которая там нашлась. — С товарищами поделишься, скажешь, что Скуратов-бей благодарит за услугу… Всё, беги.

Пацан, спрятав деньги и кланяясь на ходу, устремился к ограде, а мы быстро принялись одеваться.

За Лебедевым я решил не посылать, чтобы не терять время. Турсун-бей ведь не один живёт, ему наверняка уже доложили последние новости: каменотёсная мастерская опечатана, стражник убит, а хозяин бесследно исчез!

Четверть часа спустя мы с Распашными и Принцессой стояли возле дома с синими воротами.

— Собаки там нет, — доложил кто-то из Распашных. — Друзья Юнуса говорили, что Турсун-бей их боится. Одну секунду, ваше высокоблагородие.

Распашный взялся за верх забора, подтянулся и в одно движение оказался на другой стороне. Засов бесшумно отодвинулся. Мы вошли во двор.

— Принцесса со мной, — распорядился я. — Раз хозяин собак боится, она будет кстати. Вы остаётесь на улице. Борис здесь, Леонид — к чёрному ходу. Смотреть в оба, действовать по циркуляру.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — в один голос отозвались близнецы.

Я громко забарабанил в дверь.

В доме не спали — сквозь окна я видел свет ламп. Но открывать мне не спешили.

Я постучал громче. Выждав ещё минуту, открыл дверь пинком и вошёл. Принцесса вышагивала рядом со мной.

— Михаил Скуратов, Государева Коллегия! — крикнул я. — Турсун-бей, мне известно, что вы здесь! Сопротивление бесполезно.

Я прошёл через айван в примыкающую к нему гостиную. В глубине дома послышались быстрые, суматошные шаги. Навстречу мне выскочила женщина и завизжала, одновременно отворачиваясь, закрывая платком лицо и пытаясь преградить дорогу.

— Вы зря стараетесь, достопочтенная, — вздохнул я. — И ваш супруг тоже, я ведь сказал, что из дома ему не выбраться. Коль уж таковы традиции, будьте любезны хотя бы голосить потише. Вторую ночь не высыпаюсь, голова болит.

Но женщина по-русски то ли не понимала, то ли не хотела понимать. Она продолжила вопить.

Я вздохнул. Ждать, впрочем, пришлось недолго — не прошло и минуты, как появился Леонид, волочащий за шиворот человека в богатом халате с солидным брюшком. Чалму Турсун-бей потерял, лысеющая голова обнажилась. Зато к груди он прижимал дорожный саквояж.

— Даже спрашивать не буду, куда это вы собрались, едва успев вернуться, — скучным голосом сказал я. — Честное слово, мне наплевать, в каком направлении намеревались исчезнуть. О том, что каменотёсная мастерская опечатана Государевой Коллегией, на базаре только ленивый не болтает. Супруга сообщила вам последние новости, и вы решили не задерживаться. Но, увы. К несчастью для вас, бежать я вам не позволю. Вы отправитесь на виселицу, милейший. Вы взяты с поличным в собственном доме с саквояжем, набитом нефритом.

Я демонстративно вынул из кармана «регента», нацепил на нос и уставился на саквояж в руках Турсун-бея. Не ошибся: он светился так ярко, что я поморщился. Не всё распродал предусмотрительный купец, приберёг запас на чёрный день.

Турсун-бей затрясся в руках Распашного и попробовал выронить саквояж.

— Э, нет, любезный, — усмехнулся я. — Так дело не пойдёт. Пуся!

Принцесса подскочила к Турсун-бею и выразительно зарычала. Купец, взвизгнув, снова прижал саквояж к груди.

— Борис! — позвал я.

— Слушаю, ваше высокоблагородие!

Через секунду на пороге гостиной возник второй Распашный.

— Тащи понятых, будем оформлять. — Я оглядел помещение, уселся на диван и вынул из-за пазухи записную книжку. Якобы освежая память, принялся перечислять: — Значит, что у нас тут? Контрабанда нефрита — раз, организация производства — два, распространение — три. Лёня, я ничего не забыл?

— Ещё хранение и попытка к бегству, ваше высокоблагородие, — подсказал Распашный. — И оказание сопротивления при аресте.

— Ага, спасибо. — Я занёс над блокнотом карандаш.

— Контрабанда? — встрепенулся Турсун-бей. — Организация производства⁈ Да что вы такое говорите, таксыр? Какого ещё производства?

— Нефрита, разумеется, — не отрываясь от блокнота, всё с той же скучающей интонацией проговорил я. — В той самой каменотёсной мастерской, которую мы опечатали. Очевидно, что её так называемый хозяин был всего лишь управляющим, принадлежало производство другому человеку. И все улики указывают на вас.

— Это не я! — взвился Турсун-бей. — Жизнью клянусь, не я! Эти ваши улики — лживые шакалы, так им и скажите!

Я поморщился.

— Любезный, ну хоть вы не кричите. У меня ещё от вашей супруги в ушах звенеть не перестало… Кстати, попросите её вещички собрать в тюрьму. Много не нужно, дело ваше выеденного яйца не стоит. На виселицу вы отправитесь раньше, чем смену белья износите. За контрабанду и распространение нефрита в особо крупном по головке не гладят.

— Я не контрабандист! — застонал Турсун-бей. — Приторговывал немного — да, бедному купцу надо на что-то жить и кормить семью. Но я не контрабандист! И я не знаю никакой мастерской! Я ничего не устраивал.

Я сделал вид, что подавил зевок.

— Все вы не контрабандисты и ничего не устраивали. Нефрит, как известно, через границу переправляется сам и на станках распиливается тоже сам.

— Это не я! — Турсун-бей забился в истерике.

— А кто тогда?

— Не могу сказать. Я дал клятву!

Я пожал плечами и снова принялся строчить в блокноте.

— Я знаю, — раздался вдруг женский голос. — Если я скажу, ты отпустишь моего мужа, таксыр?

Супруга Турсун-бея по-прежнему прятала лицо. Она говорила приглушённо, но тёмные глаза поверх платка сверкали решимостью.

— Отпустить не отпущу, — честно сказал я. — Вашего мужа будут судить. Но если контрабандист и организатор производства не он, то есть вероятность, что его хотя бы не повесят.

— Мой муж — честный купец, — объявила женщина. — А тот, о ком ты говоришь, — это Алим Керим-бек.

— Фатима… — простонал Турсун-бей.

— Молчи, — прикрикнула женщина. — Я всё скажу! Это он, сын ишака, тебя втянул! Запиши, таксыр: Алим Керим-бек. Он важный человек на службе у русских.

— Фамилия? — спросил я.

— Ходжаев. На базаре его все знают.

— Я тоже знаю, ваше высокоблагородие, — вмешался вдруг Леонид. — Эта фамилия встречалась в документах! Ходжаев — заместитель начальника таможни.

На окна и двери дома Турсун-бея я наложил магические заклятия. Сейчас некогда возиться с купцом, подождёт до утра. А вот кто точно не может ждать, так это важный человек Ходжаев.

— Идём арестовывать, Михаил Дмитриевич? — деловито спросил Борис.

Я покачал головой.

— Обождите. Сейчас главное — дров не наломать. Ходжаев не начальник таможни, а его заместитель.

— Думаете, что он действовал по распоряжению начальника? — сообразил Леонид.

— Думаю, что обычно рыба гниёт с головы. Но как бы там ни было, для начала нужно сообщить обо всём Лебедеву. Здесь его земля, арестами лиц такого уровня должен заниматься он.

— Лебедев о начальнике таможни хорошо отзывался, — задумчиво сказал Борис. — Говорил, что тот честнейший человек, только нелегко ему приходится. Он с Максимом Максимовичем, кстати, и живёт по соседству.

— Когда вы только всё это вызнать успеваете, — похвалил близнецов я. — Но то, что живут они рядом, и впрямь очень кстати. Борис, беги за Лебедевым! Объясни ситуацию и веди его к дому таможенника, мы с Леонидом туда же подойдём. Послушаем, как два начальника потолкуют по-соседски.

Борис убежал, Леонид повёл меня кривыми самаркандскими улицами.

Поначалу он шагал уверенно, но чем ближе мы подходили, тем медленнее становился шаг. Леонид начал озираться по сторонам.

— Лебедев живёт там, — кивнул он на дом в конце улицы.

— Хорошо. А начальник таможни где живёт?

Вместо ответа Леонид, подтянувшись, заглянул за ближайший забор — вызвав приступ лая у привязанной во дворе собаки. Искомого, очевидно, он не обнаружил, спрыгнул и тем же манером заглянул за другой забор.

— Что ты ищешь? — удивился я.

— Павлинов.

— Чего? Каких ещё павлинов?

— Да нам Лебедев в точности дом не показывал. Просто рукой махнул сюда и сказал, что тут живёт начальник таможни Василий Васильевич. А супруга его павлинов держит.

С этими словами Леонид перебежал улицу, заглянул за забор на другой стороне и горделиво объявил:

— Нашёл! Вот они. Эй, птичка! Цып-цып-цып…

— Михаил Дмитриевич! — От углового дома уже бежал Лебедев в сопровождении Бориса. На ходу он застёгивал мундир. — Боря верно сказал? Турсун-бей указал на Ходжаева?

Лебедев запыхался, но говорить старался негромко, чтобы не разбудить спящих людей.

— Да, на него. Но действовал ли Ходжаев по собственной инициативе, или же…

— Нет, — категорически отмёл Лебедев. — Это не Василий Васильевич! Кто угодно, только не он.

— Отчего вы так уверены?

Лебедев вздохнул.

— Извольте убедиться сами. Одну секунду-с.

Он уверенно, как человек, проделывавший это не раз, просунул руку в щель между забором и калиткой. Сдвинул щеколду, открыл калитку и позвал:

— Проходите. Только с павлинами поосторожнее, они у Настасьи Ильиничны балованные.

Лебедев знал, о чём говорил: павлины нашему появлению не обрадовались. Они принялись злобно шипеть и хлопать крыльями.

— Ты скажи, — изумился Борис. — Павлины — а шипят чисто как индюки! Ну ты чего, птичка?

Он протянул руку к ближайшему павлину и тут же её отдёрнул — «птичка» попыталась его клюнуть.

Порядок навела Принцесса. Она встопорщила шерсть на загривке и угрожающе зарычала. Павлины с клёкотом бросились врассыпную.

Дом таможенника казался спящим — лампы не горели, внутри было тихо.

Но когда мы с Лебедевым поднялись на крыльцо и собрались постучать, приглушённый мужской голос приказал из-за двери:

— Руки вверх! Дёрнешься — выстрелю.

— Это я, Василий, — вздохнул Лебедев. — Сосед твой. Открой, будь любезен.

Я подумал, что в случае чего поднятые руки не помешали бы мне атаковать магией того, кто находился за дверью, но говорить об этом не стал.

«На первый взгляд — нефрита в доме нет, — сообщил между тем Захребетник. — И даже эманациями не пахнет. Хотя, конечно, присмотреться получше стоит».

Дверь открылась.

— Максим? — изумился грузный мужчина с копной седых, взлохмаченных со сна волос и такими же седыми усами. Он опустил двуствольное ружьё и опёрся на него, как на трость — видимо, стоять ему было тяжело. — Чего тебе по ночам не спится? И кто это с тобой?

— Надворный советник Скуратов, Московское управление Государевой Коллегии, — представился я.

— Из столицы прибыл, — пояснил Лебедев. — Я тебе говорил, что у меня на службе гости… Позволишь войти? Дело срочное и важное.

Таможенник пожал плечами.

— Входи, конечно, коли дело.

Он отступил, освобождая нам дорогу. Шагал, как я и думал, с трудом. Ружьё таможенник прислонил к стене, вместо него взял трость и опирался на неё.

Я сделал знак Распашным и Принцессе оставаться на улице и вслед за Лебедевым вошёл в дом. Полез в карман за удостоверением, но таможенник махнул рукой.

— Не нужно… Василий Васильевич меня звать.

— Михаил Дмитриевич.

Я пожал протянутую ладонь — большую и твёрдую.

— Идёмте в дом, чего на пороге стоять?

Василий Васильевич сделал приглашающий жест, но Лебедев покачал головой.

— Рассиживаться нам некогда, прости. Вопрос короткий. Что ты можешь сказать о своём заместителе Ходжаеве?

— О Ходжаеве? — удивился таможенник. — А чего о нём, подлеце, говорить? Или… Ох.

Василий Васильевич перевёл взгляд с Лебедева на меня, и лицо у него потемнело.

— И хотел бы сказать «быть того не может», да не могу, — горько обронил он. — Нефрит? Верно?

— Верно. Он, поганый, — кивнул Лебедев. — Как эти негодяи концы ни прятали, размотали мы их змеиный клубок. И все нити ведут к твоему заместителю Ходжаеву.

— Да какой он мне, к чертям, заместитель! — Таможенник выругался. — А то сам не знаешь, кто его навязал. Отказаться нельзя было, и так уж со всех сторон жалобами измордовали. Что взятки этот подлец будет брать, я не сомневался. Но чтобы нефрит… Ох. Хотя так мне и надо, убогому! — Василий Васильевич с ненавистью посмотрел на трость. — Силы у меня уже не те, чтобы контрабандистов в страхе божием держать — вот и распустились, мерзавцы! Давно нужно было в отставку уйти.

— Чтобы вместо тебя Ходжаев начальником стал и нефрит через границу тащили вовсе без стеснения? — горячо возразил Лебедев. — Э, нет, братец! Я бы, может, и сам рад на пенсию. Да видишь — время наше ещё не пришло. Как в народе говорят: и рад бы в рай, да грехи не пускают.

— А вот это верно, соседушка. — Василий Васильевич сурово сдвинул брови. — Сейчас, один момент. Дозвольте мундир надеть. Я быстро!

Нам с Лебедевым стоило немалых трудов убедить таможенника, что принимать участие в аресте подчинённого ему не нужно. Василий Васильевич рвался лично взять подлеца Ходжаева за глотку, и я не сомневался, что он способен это сделать. Невооружённым глазом было видно, что этот человек обладает немалой решимостью и физической силой — хотя из-за больных ног даже по собственному дому передвигается с трудом.

Но в итоге, заполучив адрес Ходжаева, арестовывать его мы отправились тем же составом.

Василий Васильевич предупредил, что к безопасности своего жилища Ходжаев относится серьёзно, к нему во двор запросто не войдёшь. Поэтому ещё на подходе к дому мы все вооружились «регентами».

Распашные убрали охранные заклятия с ограды, набросили магические сети на двух здоровенных цепных кобелей, не позволив им издать ни звука, и вытащили на улицу. Затем мы вместе сняли магическую защиту с дверей и окон.

В доме не спали — во втором этаже горел свет.

— Сообщникам указания даёт, — проворчал Лебедев.

— Или новое покушение на Михаила Дмитриевича планирует, — поддержал кто-то из близнецов.

— Оставайтесь здесь, — приказал я. — Рассредоточьтесь вокруг дома и ждите команды. Максим Максимович, вы сумеете взобраться на второй этаж? Насколько понимаю, Ходжаев сейчас там.

Я указал на освещённые окна. Перед ними находился открытый балкон, огороженный перилами. Стены дома увивали виноградные лозы. Мне взобраться наверх, держась за них, ни малейшего труда не составит. А вот Лебедеву…

— Справлюсь, Михаил Дмитриевич, — заверил Лебедев, решительно сверкнув очками. — Не извольте сомневаться!

Принцесса и близнецы отправились выбирать удобные позиции, а мы с Лебедевым полезли на второй этаж.

Я страховал старика, был готов в любой момент его подхватить, но Лебедев справился.

Пока он, перевалившись через перила балкона, восстанавливал дыхание, я потихоньку, держась в тенях, заглянул в комнату. И обомлел.

Посреди помещения, ожесточённо жестикулируя, разговаривали двое. Ходжаева в лицо я не знал, но по домашнему халату догадался, что никем иным, кроме как хозяином дома, этот человек быть не может.

А напротив Ходжаева стоял незадачливый английский охотник Джордж Редъярд.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.