Как лист, сорванный осенним штормом, маленькая фигурка скользнула со стены крепости вниз — к ревущему Восточному морю. Белое платье взметнулось над пропастью раненым крылом и тут же растворилось в солёном тумане.

За миг до падения Айла почувствовала резкий толчок в спину.

Она обернулась — и время остановилось.

На краю башни стоял Нангир.

Старший брат.

Его лицо, обычно знакомое до мелочей, сейчас исказилось чужой, пугающей жестокостью.

В тот миг она вспомнила, как он играл с ней, и пусть его игры были жестоки, он всё же обещал быть её защитником… А теперь — он, стоит на краю башни, и его рука ещё дрожит от усилия. А может, от осознания того, что сделал? Вот только... глаза горят жестоким торжеством. За что с ней так? Неужели все потому, что пользу роду она ни как не принесёт? Но ведь это не её вина! В груди что-то оборвалось раньше, чем тело рухнуло в пустоту. Ветер ударил в лицо с такой силой, что стало невозможно дышать. Каменные стены крепости понеслись вверх, небо перевернулось, а внизу уже распахнуло пасть море — чёрное, пенящееся, голодное.

Айла закричала.

Крик исчез в рёве волн.

Она хваталась за воздух, словно могла остановить падение, но пальцы ловили лишь ледяной ветер. Сердце колотилось так сильно, что причиняло боль.

За что?

Только потому, что она бесполезна для рода?

Время раскололось. Сначала — мучительное падение в пустоту, когда сердце застряло где‑то в горле и не смогло сделать удар. Потом — беспощадное приближение вспененной бездны, где волны, словно клыки чудовища, готовились разорвать её на части. Страх, сковавший тело и оно теперь цеплялось за воздушные потоки, пытаясь задержать падение. Но падение было неумолимо. Айла вскрикнула — звук утонул в рёве ветра и злом хохоте моря.

Море же, будто голодный зверь, распахнуло пасть. Последнее, что она увидела перед ударом, — искажённое отражение своего лица в синей глади воды. Потом — ледяной огонь, солёная тьма и безжалостное течение, утаскивающее её в пучину, где даже крик становился беззвучным.

А наверху, на башне, брат уже отходил от края, довольный своей «шуткой». Он ещё не понимал, что только что переступил черту, за которой детство кончается навсегда — и что тень этого поступка навсегда ляжет между ними лишив их того хрупкого единства, которое они называли семьёй.

А потом море сомкнулось над ней.

Ледяная вода ворвалась в рот и нос, обожгла лёгкие, потащила вниз. Платье спуталось вокруг ног, течение закрутило тело, словно сломанную куклу.

Свет наверху становился всё дальше.

Тьма — всё ближе.

***

Нина стояла на древней крепостной стене и смотрела на море.

Солнце медленно тонуло за горизонтом, окрашивая воду в золото и медь. Волны лениво бились о скалы далеко внизу, кричали чайки, а прохладный ветер пах солью и свободой.

Она всё-таки добралась сюда.

В детстве море казалось ей чем-то почти сказочным — далёким, недостижимым. И сейчас, в свои тридцать пять, Нина неожиданно чувствовала себя счастливой.

Без мужа.

Без детей.

Без бесконечных попыток стать для кого-то удобной.

За плечами остались годы работы до изнеможения, хроническая усталость, гастрит, таблетки по расписанию и твёрдое понимание: в этой жизни надеяться можно только на себя.

И, пожалуй, это её устраивало.

Нина прикрыла глаза, позволяя ветру трепать волосы.

А потом кто-то резко толкнул её в спину.

Мир качнулся.

Небо и море поменялись местами.

Она даже не успела закричать.

Тело сорвалось вниз.

Где-то наверху мелькнула фигура мужчины, убегающего прочь с её сумкой.

«Да вы издеваетесь…»

Мысль вспыхнула и исчезла.

Удар о воду вышиб воздух из лёгких.

Ледяная глубина мгновенно утянула её вниз. Нина рванулась вверх, привычно работая руками — плавать она умела отлично, — но течение вдруг закрутилось в бешеную воронку.

Слишком сильную.

Слишком холодную.

Вода тянула вниз, будто кто-то схватил её за ноги.

Лёгкие горели.

Перед глазами темнело.

Нет.

Нет-нет-нет.

Только не так.

Нина дёрнулась из последних сил — и вдруг замерла.

Платье.

На ней было платье.

Тяжёлая мокрая ткань облепляла ноги, путалась вокруг тела.

Не её одежда.

Пальцы показались странно тонкими.

Маленькими.

Паника вспыхнула с новой силой.

Она рванулась вверх.

В какой-то момент голова всё-таки вынырнула над водой. Нина жадно вдохнула воздух вперемешку с солёными брызгами и сквозь кашель увидела впереди крепость.

Ту самую.

Но теперь она выглядела иначе.

Старее.

Темнее.

И намного ближе.

Волны швыряли её к каменистому берегу. Тело почти не слушалось, руки и ноги налились свинцом, а длинное платье снова тянуло ко дну.

Только сейчас Нина окончательно поняла:

это не её тело.

Страх ударил сильнее морской воды.

Она всё ещё пыталась бороться, заставляла себя двигаться, цеплялась за жизнь с упрямством загнанного зверя.

Когда ноги коснулись дна, сил уже не осталось.

Море вытолкнуло её на берег, словно ненужную вещь.

Нина уткнулась лицом в мокрые камни, судорожно хватая воздух.

« Камни? Почему здесь камни?..»

Это была её последняя мысль перед тем, как сознание погрузилось во тьму.

Я очнулась от жёсткого кашля. Вода вырывалась из лёгких судорожными толчками, обжигая горло и нос. Меня скрутило так, будто внутренности пытались вывернуться наружу. Я захрипела, вцепившись пальцами в мокрую гальку, и только тогда поняла, что всё ещё жива.

Боль пришла следом.

Рёбра будто проломили молотом. В виске пульсировало так сильно, словно кто-то медленно вбивал в голову раскалённый гвоздь. Левая рука лежала плетью и не слушалась.

Я попыталась вдохнуть глубже — и едва не потеряла сознание.

Перед глазами расплывались серые булыжники, пена волн и ослепительное солнце. Мир качался. Шум прибоя доносился глухо, словно сквозь толщу воды.

Вдох.

Боль.

Ещё вдох.

Не умереть.

Память возвращалась обрывками.

Тёмная вода. Удар. Холод. Паника. Течение тащило вниз, выкручивая тело, а я отчаянно гребла вверх, к дрожащему свету над головой. Лёгкие горели. Воздуха не хватало. В какой-то момент я уже почти перестала сопротивляться, но в голове билась только одна мысль: «Греби к свету!»

И я гребла.

Когда под ногами внезапно оказалось дно, я не поверила. Ползла к берегу на одних инстинктах, кашляя, захлёбываясь солёной водой, пока волны наконец не выплюнули меня на сушу. Несколько секунд я просто лежала, не двигаясь. Мокрая ткань липла к телу. Мелкая галька впивалась в кожу. Солнце жгло лицо. Я с трудом подняла правую руку… и замерла.

Это была не моя рука.

Тонкое запястье. Узкая ладонь. Маленькие пальцы, покрытые ссадинами и свежими царапинами.

Детская рука.

Меня пробрал ледяной ужас.

Нет…

Я уставилась на ладонь, моргнула раз, другой, но наваждение не исчезло. Сердце забилось быстрее.

— Нет… — хрипло выдохнула я.

Голос тоже был чужим.

Слабый. Тонкий. Детский.

Паника ударила резко.

Я попыталась подняться, посмотреть на себя, но тело тут же прострелило болью. Перед глазами вспыхнули чёрные пятна, и пришлось снова рухнуть на бок, хватая ртом воздух. Это сон. Травма головы. Бред. Сейчас кто-нибудь подойдёт. Поможет. Вызовет скорую. Я заставила себя прислушаться.

Шум моря. Крики птиц. Ветер.

И больше ничего.

Ни голосов. Ни машин. Ни далёкого гула самолётов.

Слишком тихо.

По спине пополз холод.

Я снова посмотрела на себя.

Белое разорванное платье. Худые детские ноги. Острые коленки в синяках.

В голове вспыхнули чужие воспоминания: Каменная башня. Мальчишка с перекошенным от злости лицом. Чьи-то крики. Мужчина с янтарными глазами и тяжёлой рукой.

А потом — падение. Я резко зажмурилась.

Нет. Нет. Нет.

Этого не может быть.

Сознание будто пытались запихнуть в слишком тесную оболочку. Всё вокруг ощущалось неправильным. Чужим.

Я больше не Нина. Или Нина, но уже не та.

От этой мысли стало по-настоящему страшно.

Слёзы хлынули сами собой. Я зажала рот здоровой рукой, пытаясь не разрыдаться в голос, но внутри всё уже ломалось.

Мне было тридцать с хвостиком. У меня была квартира. Работа. Своя жизнь. Пусть не идеальная. Пусть одинокая. Но моя. А теперь…

Я судорожно вдохнула — и снова поморщилась от боли в рёбрах.

Нет. Нужно успокоиться.

Понять, что происходит.

Выжить.

Где-то неподалёку послышались мужские голоса.

Я вздрогнула.

Через несколько секунд на меня упали две тени, закрывая солнце.

Мужчины.

Высокие. Крепкие. В тяжёлых кожаных доспехах с металлическими вставками. На поясах — мечи. Настоящие мечи. Один был седым, со шрамом через щёку. Второй — моложе, с холодными голубыми глазами.

— Жива? — хрипло спросил старший, присаживаясь рядом.

Я попыталась ответить, но из груди вырвался только болезненный сип.

Молодой вдруг резко побледнел.

— Это же госпожа Айла!

Айла?

Я хотела сказать, что они ошиблись. Что я не Айла. Что я вообще не отсюда. Но язык не слушался.

Седобородый осторожно коснулся моего затылка. Пальцы были грубыми и тёплыми.

— Тише, — пробормотал он. — Кости вроде целы.

— С крепостной стены просто так не падают, — тихо сказал молодой.

Я застыла.

Крепостной стены?

Старший бросил на него тяжёлый взгляд.

— Она ребёнок.

Между ними повисло напряжение — короткое, колючее.

Молодой отвёл глаза первым.

Седобородый снял с пояса флягу и поднёс к моим губам.

Вода пахла травами.

Я жадно глотнула и тут же закашлялась, согнувшись от боли.

— Осторожнее, маленькая госпожа, — неожиданно мягко сказал старший.

Госпожа.

Значит, не крестьянка.

Это немного успокаивало… и пугало ещё сильнее.

— Владетель будет рад, что выжила, — бросил молодой.

По спине прошёл неприятный холод.

Почему-то мне совсем не понравилось, как это прозвучало.

Я с трудом подняла взгляд.

Над морем, прямо на скале, возвышалась огромная крепость.

Каменные стены. Башни. Узкие окна. Никаких проводов. Никакого стекла. Никаких следов привычного мира.

У меня внутри всё оборвалось.

Это не розыгрыш. Не моё больное воображение. Не сон. И даже не бред после падения.

Это другая реальность. Другой мир. Настоящий.

Меня затрясло. Как это вообще возможно?

— Всё хорошо, — проговорил седобородый, явно приняв мою реакцию за последствия падения. — Мы отнесём вас домой.

Домой? Какой теперь, к собакам, дом? Я даже не знаю где я нахожусь!

Но сил спорить уже не осталось.

Когда меня подняли на руки, сознание снова поплыло от боли. Я чувствовала себя сломанной куклой.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в темноту, — высокие стены крепости на фоне ослепительного неба.

***

В следующий раз я очнулась уже ночью. Комната тонула в полумраке. Где-то потрескивали свечи. Воздух пах травами, горелым маслом и чем-то еще.

Рядом с кроватью в кресле дремала грузная женщина.

Её тяжёлое смрадное дыхание разносилось по комнате так громко, что казалось — ещё немного, и стены задрожат. Я осторожно пошевелилась.

Зря.

Боль полоснула по рёбрам так резко, что из груди вырвался сдавленный стон. Женщина тут же проснулась.

— Юная госпожа!

Она подскочила неожиданно проворно для своей комплекции, положила мне на лоб влажную ладонь и заголосила так, будто я уже умерла, воскресла и снова собралась помирать.

Через минуту в комнату ворвался мужчина с кожаной сумкой.

Врач, машинально отметила я. Эту породу я узнаю даже в иной реальности. Есть в них что-то похожее во всех измерениях, как мне кажется.

Он быстро закатал рукава, тщательно вымыл руки в тазу с пенящейся водой — и только потом подошёл ко мне. Я немного расслабилась. Значит, не полное средневековье.

Осмотр оказался мучительным.

Он ощупал затылок, и мир тут же вспыхнул болью. Меня повело, но сильные руки удержали за плечи. Под нос сунули какую-то едкую гадость. Я закашлялась и пришла в себя.

— Тихо, госпожа, — спокойно сказал врач. Его голос оказался удивительно приятным.

Дальше было хуже. Рёбра туго перетянули плотной тканью. Руку зафиксировали. Ссадины обработали чем-то холодным и резко пахнущим. Мята? Анис? Не важно, ведь боль постепенно боль начала отпускать. И вместе с этим приходило осознание — я действительно в чужом мире. В чужом теле. И, судя по всему, в очень непростом месте.

Когда врач закончил, женщина помогла мне улечься обратно.

— Отдыхайте, госпожа Айла, — пробормотала она.

Айла.

Имя всё ещё резало слух.

Я закрыла глаза.

Возвращаться ли назад?

Странно, но первой мыслью было не «как вернуться», а «А есть ли куда?» Меня никто особенно не ждал.

Ни мужа. Ни детей.

Сестра давно жила своей жизнью. Мужчины рядом не задерживались. Слишком резкая. Слишком неудобная. Слишком самостоятельная. Я криво усмехнулась.

Анюта всегда говорила:

— Тебе надо было мальчишкой родиться.

Может, она была права.

Сон накрыл неожиданно быстро.

А утром стало ясно ещё кое-что.

За всё время ко мне так никто и не пришёл.

Ни родители девочки.

Ни родственники.

Никто.

И это пугало сильнее, чем чужой мир.

Выкладка глав два раза в неделю: ЧТ и ПН.

На пятый день ко мне наконец пришли.

Две девочки.

Они явно были старше хозяйки этого тела — одной лет пятнадцать,второй чуть меньше. И стоило им войти, как я сразу поняла: сёстры.

Слишком похожи.

У старшей были белоснежные, как и у меня волосы, только уложенные идеально — под тонкой серебряной сеткой. Тёмно-синее бархатное платье подчёркивало бледность кожи и делало её старше своих лет. Но больше всего внимание притягивали глаза.

Разные.

Один — ярко-голубой. Второй — почти белый. Наверное она не видит одним глазом. По крайней мере, это было единственным логическим объяснением этой непонятной гетерохромии.

Она смотрела спокойно. Холодно. Так взрослые смотрят на неприятную обязанность.

Вторая девочка держалась чуть позади. Она стоит рядом, чуть повернув голову к сестре и я отчетливо вижу как они похожи. Лишь разрез глаз отличается и крупная родинка на лице второй девочки. Еще, она живая, более настоящая. Меховая оторочка на платье, выбившиеся пряди, любопытный взгляд. Она явно хуже скрывала эмоции.

Я молча наблюдала за ними.

Старшая взмахом руки выпроводила служанку из комнаты и только после этого заговорила:

— Ты доставила всем много хлопот, Айла.

Имя всё ещё резало слух.

Девочка прошла в комнату и села в кресло напротив моей кровати с такой уверенностью, будто уже сейчас считала себя хозяйкой крепости.

— Ты и так всегда доставляла слишком много хлопот. - Продолжила девочка глядя на меня не то с сочувствием, не то с полным равнодушием.

Мне, пока еще было очень сложно разобраться в ее эмоциях, которые девчонка умело контролировала. Я даже позавидовала.

— Одно только то, что матушка погибла из-за тебя, говорит о многом. — Она тяжело вздохнула отведя взгляд от меня.

А я немного прибалдела от услышанного. Получается, что хозяйку тела здесь не особо любили, если не сказать больше — ненавидели.

— Отец не знает, что мы с Маливой решили тебя навестить. И думаю, что если узнает — будет недоволен. Но сейчас его нет. Он в отъезде. И по приезду тебя, Айла, ждёт серьёзный разговор.

Я слушала её и понимала, что мне конец. Полный и беспощадный. Что же за отец такой у девочек?

— Но я рада, что ты жива. — С какой-то затаённой грустью произнесла она. — Мне было бы жаль, если бы ты погибла. Отец был в ярости, когда узнал, что ты упала в море.

Упала?

Значит, официальная версия именно такая?

Я промолчала.

— Ты всегда приносила проблемы, — продолжила она ровным голосом. — Даже твоё рождение стало несчастьем для семьи.

У меня внутри всё неприятно сжалось.

— Матушка умерла из-за тебя.

Вот как? Теперь многое становилось понятнее. Я смотрела на неё и пыталась понять — она ненавидит Айлу или жалеет?

Но лицо девочки оставалось неподвижным.

Только белый глаз казался особенно пустым.

— Отец не знает, что с тобой делать. Выдать тебя замуж не получится. Отдать кому-то из воинов в награду — тоже. Ты всё-таки его дочь и это создаст прецидет. Но ты больна. Слаба. И совершено бесполезна для рода.

Меня будто окатили ледяной водой.

Я даже не знала, что именно с этим телом не так. Но, судя по всему, в крепости это знали все.

Старшая сестра вдруг отвела взгляд.

Впервые за весь разговор её голос дрогнул.

— Но я рада, что ты выжила.

Я удивлённо подняла глаза.

— Ты очень похожа на маму, — тихо сказала она. — Когда я смотрю на тебя… мне кажется, что часть её всё ещё здесь. Рядом со мной.

На несколько секунд в комнате стало совсем тихо.

Даже младшая перестала теребить рукав.

— Думаю, отец так ненавидит тебя именно поэтому, — почти шёпотом добавила сестра. — Она выбрала тебя вместо нас всех. И умерла

В её голосе не было злости. Только горечь утраты, усталость и тоска.

— Идём, Малива, у нас ещё полное дел.

Обе девочки поднялись.

Уже у двери старшая остановилась.

— Постарайся больше не падать со стен, Айла.

И ушла.

Я ещё долго смотрела на закрывшуюся дверь.

Да уж.

Повезло мне с новой семьёй.

Если кто-то узнает, что в теле ребёнка вообще находится чужая душа, меня не просто убьют.

Сожгут. Причём с огромным энтузиазмом.

Я невольно поёжилась. Нет уж.

Одного утопления на жизнь вполне достаточно. Не хочу снова куда-то попасть в посмертии.

Я закрыла глаза, пытаясь уложить в голове всё услышанное.

Итак.

Другой мир — есть.

Жестокий отец — есть.

Сёстры — тоже.

Какое-то загадочное заболевание — в наличии.

А ещё полное отсутствие знаний о местных правилах.

Прекрасно.

Единственное, что радовало — я понимала язык.

Значит, возможно, смогу читать.

А это уже шанс, что-то узнать и использовать знания по назначению.

***

После визита сестёр дни потекли спокойнее.

Я абстрагировалась от мысли, что я погибла в родном мире, что тело это не моё и от ощущения, что мне тесно в этом теле.

Я пыталсь прижится.

Немую служанку снова сменила дородная ключница Аника — шумная, вечно пахнущая травами и дымом.

Зато разговорчивая.

Именно от неё я начала понемногу узнавать о месте, куда попала.

Крепость называлась Львиный Берег.

Здесь жило больше двух тысяч человек, большинство — воины и их семьи. Саму крепость построили прямо на скалах у моря, и теперь я понимала, почему ветер здесь выл почти круглые сутки.

Мой отец — владетель Готгар де Броган — сейчас находился в торговом порту Южных островов.

Осень считалась временем мира.

Меня это удивило.

В моём мире люди прекрасно убивали друг друга в любое время года.

Здесь же осенью торговали, считали запасы на зиму и готовились пережить холода.

Аника принесла мне книги, но я с трудом могла читать. Поэтому все свободное время я тратила на чтение и письмо. Буквы выходили корявыми, словно это тело ни кто не учил ни читать, ни писать. Но я упорно изводила бумагу, чем очень огорчала ключницу, потому что это слишком дорогое удовльствие.

От всего этого у меня начались головные боли. Очень очень сильные. Словно мозг ребенка еще ни как не мог усвоить и упорядочить знания взрослой тётки и постоянного напряжения мыслительной деятельности.

Так проходили дни, которые холодали с каждым новым восходом. Мне нравилось, что окна выходили на море. В комнате, где я находилась, существенно похолодало, даже камин не особо спасал.

Сестры больше не навещали меня, что впрочем ни радовало меня и не огорчало.

Мне было чем заняться.

Я изучала этот мир по книгам.

Узнала, что на этом материке есть Равнинные воины, по описанию больше похожие на осёдллые племена в истории моего родного мира. Самые многочисленные, живущие с другой стороны Восточного моря. Морей здесь всего четры, по сторонам света. Материк, на котором жили четыре расы назывался Валинорэ, что значило на старом алири - Железный Предел. Алири - язык древних, чем-то напинал арабскую вязь. Я не нашла здесь переводчика, но книги на древнем языке имелись. Мне их показал тот самый врач, его звали Зарту и родом он был с далёкого западного материка Руиндар. Как он попал сюда, Зарту мне не рассказал, только вскользь бросил, что так сложилась судьба. Я не стала настаивать, мне не особо было интересно его прошлое.

Меня волновало моё настоящее, я попросила рассказать мне о травах. В том мире я была заядлой дачеманкой и сажала многое в том числе и травы. Мне нравился травяной чай и сборы я делала замечательные.

Постепенно тело приходило в норму.

Рёбра почти перестали болеть. Сошли синяки. Я уже могла нормально ходить по комнате.

Мне стали приносить другую пищу, но я поняла одно, ни гастрит, ни проблемы с кишечником не исчезли. Вот уж действительно бессмертные твари. А я так надеялась, что эта беда обойдёт меня в новом теле.

Я тяжело вздохнула, откладывая миску с жареным мясом. Такое я есть не смогу.

— Снова вы не едите, юная госпожа. — Аника убрала миску.

Я промолчала, говорить с этой женщиной было бесполезно, позже я думала наведаться на кухню и попросить готовить мне отдельно. А пока же снова вернулась к письму.

Пальцы быстро уставали, почерк выходил кривым, я злилась. К тому же, я не привыкла писать чернилами и заостренными серебряными ручками.

Я упрямо тренировалась каждый день, пока голова не начинала раскалываться от напряжения.

Иногда мне казалось, что детский мозг просто не успевает за взрослым сознанием.

Но сдаваться я не собиралась.

***

Однажды утром я сидела на широком каменном подоконнике и смотрела на море. Они приближались. Целых три. Большие. С красными парусами.

— Прямо Алые Паруса. — Пробормотала я себе под нос.

— Что? — не поняла Аника, выходившая из комнаты.

— Ничего.

Корабли медленно приближались к крепости.

И почему-то у меня внутри росло плохое предчувствие.

Через несколько часов в комнату буквально ворвалась запыхавшаяся Аника.

— Владетель вернулся!

Судя по её лицу, это была прекрасная новость.

Я же такого восторга не разделяла.

Слишком хорошо помнила слова сестры.

«Гнилая кровь».

«Отец тебя ненавидит».

Прекрасное начало отношений, ничего не скажешь.

— Как думаешь, меня сегодня же вызовут на ковёр? — спросила я, рисуя пальцем узоры на запотевшем стекле.

— Ах, юная госпожа, что за выражения? — Нахмурилась она. А после паузы добавила. — Не думаю, что именно сегодня. Скорее всего, дня через два. Когда господин вспомнит о вас.

— О-о-о... — протянула я, понимая на каком нахожусь месте.

Я пустое место для всей крепости.

Наверное, именно в тот момент я впервые по-настоящему разозлилась.

На ситуацию.

На этот мир.

На беспомощность.

Я не собиралась всю жизнь просидеть в тёмной комнате, ожидая, пока обо мне вспомнят.

Нет.

Если уж мне выпал второй шанс — я выживу.

И заставлю этих людей смотреть на меня иначе.

С этой мыслью я ушла в библиотеку.

Да, такая комната имелась и здесь. Книги были роскошью для этого мира. Вот странно, стекло могли купить многие, а вот книги нет. Наверное это связанно с тем, что на этом материке не было практически деревьев. Скалы, галька, песок.

Но, не стоило отвлекаться.

Нужно было придумать что я могу сделать такого, чтобы меня заметили. Приняли? И это пожалуй тоже. Мне не нравилось быть невидимкой ни в том мире, ни в этом. Я невесело усмехнулась собственным мыслям.

***

Я увлеклась чтением и не сразу заметила, как кто-то вошёл в комнату. Он тоже заметил меня не сразу, наверное потому, что за спинкой высокого кресла меня не было видно.

Этот кто-то резко развернул кресло, заставив меня испуганно вздрогнуть и вскинуть глаза.

Передо мной стоял мальчишка, очень похожий на сестрер, особенно на Маливу. Такое же лицо, такие же голубые глаза. Только в них не было жалости. В них была... ярость?

— Ты? — Воскликнул он, кажется тоже испугавшись моего присутствия потому что отступил на пол шага. — Что ты здесь делаешь, гнилое отродье? — Скривился он отпрянув от кресла окончательно и брезгливо отираясь руки о штаны.

Я поднлась, оправила платье и закрыла книгу.

— Читаю. — Ответила я, смерив его взглядом.

Он рассмеялся, услышав мои слова.

— Никчемная научилась читать? — Ухмыльнулся он, гадко так, словно хотел побольнее уколоть.

Хотя, почему словно.

Он хотел.

И делал.

— Да ты же даже пары слов связать нормально не можешь...

— Ты уверен? — Чётко произнесла я и парень остолбенел.

Похоже, моя речь его действительно удивила. Видимо, у хозяйки этого тела было гораздо больше проблем, чем я думала.

— Ах ты тварь! — Опомнился мальчишка и со всей силы толкнул меня, я оступилась и ударилась о край стелажа, еще не доконца вылеченным плечом.

— Ублюдок! — Прошипела я, потому что вновь вспомнила это лицо.

Вспомнила, того кто столкнул это тело... нет, не тело, девочку, живую девочку, с той стены.

Перед глазами потемнело.

И вместе с ней пришла ярость.

Та самая.

Старая.

Знакомая.

В прошлой жизни Анюта называла это состояние «Дикой Ниной». Обычно я держала её на цепи. Слишком много проблем начиналось, когда я переставала себя контролировать.

Но сейчас…

Сейчас мне было плевать.

Подол платья взлетел, подчеркнув стремительность движения. Стопа в мякгой туфельке чётко пришлась в грудь мальчишке, удар получился неожиданным и точным — мальчишку отбросило на шаг назад.

Я замерла в стойке на долю секунды, затем опустила ногу и поправила платье, сохраняя абсолютное спокойствие.

— Я долго спускала тебе все с рук, дорогой братец. Но не в этот раз. — Прошипела я, наклоняясь над стонущим телом.

Ногу я конечно потянула. Ведь это тело не знало ни каких физических нагрузок, даже лёгких.

Ничего, исправим!

И так, исправим, что неповадно будет ни кому обижать ребёнка!

— Я все расскажу отцу! — Прохрипел он.

Я только фыркунла.

— И он сочтет тебя слабоумным. — Я отошла на шаг. — Посмотри на меня. Что ты видишь? Маленькую, хрупкую девочку, что только-только оправилась от страшных травм. И разве она могла нанести такой удар? — Я еще и глазками похлопала выдавив крупную хрустальную слезинку.

— Кто ты такая? — Поднимаясь на локте с ужасом спросил мальчишка.

Я только усмехнулась и вышла из комнаты.

А следующий день принес неприятности. Меня таки вызвали на ковёр к главному.

На следующий день за мной пришли.

— Юная госпожа! Господин требует вас к себе!

Аника выглядела так, словно её саму сейчас поведут на казнь.

Меня — возможно тоже. И поэтому мы торопились.

Через несколько минут она уже помогала мне переодеться. Из сундука достали чёрное шерстяное платье с серебряной вышивкой по подолу. Было видно, что платье надевали нечасто.

А потом Аника принесла небольшую резную шкатулку.

— Это вещи вашей матушки, которые были завещаны вам, — тихо сказала она.

Внутри лежали украшения.

Медальон.

Кольца.

Ленты.

И брошь с янтарём.

Я взяла брошь и повертела ее. Камень вспыхнул золотом в солнечном свете.

— Вам подойдёт, — прошептала Аника. — У вас глаза такие же, как у госпожи Йорин.

Я замерла.

Я до сих пор даже не видела собственного лица. Какая я сейчас? И какой могу стать, если выживу?

***

По дороге в главный зал мне наконец попалось зеркало. Большое, почти во всю стену.

И я остановилась.

Из отражения на меня смотрела очень красивая девочка. Ещё немного — и она превратится в настоящую красавицу.

Хрупкая.

Беловолосая.

С огромными янтарными глазами.

Ребёнок.

Совсем ребёнок.

Но внутри этой ненадёжной оболочки всё была я.

— Идёмте, юная госпожа, — осторожно напомнила Аника.

Я молча отвернулась от зеркала.

Огромные двери распахнулись.

— Юная госпожа Айла Наина де Броган!

Голос стражника прокатился по залу. А я машинально отметила, что у девочки два имени, и второе мне нравилось куда больше. Наина. Более взрослое. Более… моё что ли. Нина — Наина.

Я вошла в зал и невольно замедлила шаг.

Высокие своды терялись в полумраке под потолком, где между массивными балками дрожал золотистый свет масляных ламп. Огромный камин у дальней стены гудел жаром, и отблески огня скользили по серому камню, по оружию, развешанному между гобеленами, по полированным дубовым столам.

Зал пах дымом, воском, мокрой шерстью больших собак и морской солью.

На стенах висели щиты с золотыми львами, длинные копья, потемневшие от времени мечи. Между ними — головы зверей, чьи названия я даже не знала. Особенно выделялась огромная белая тварь с витыми рогами и оскаленной пастью. Казалось, она следит за каждым вошедшим.

На возвышении, в тяжёлом кресле из тёмного дерева, сидел Горан.

А справа от него, возле одной из колонн, стоял мой ненагдядный братец.

Именно стоял.

Не сидел рядом с отцом.

Я почему-то сразу поняла: место возле кресла господина ещё нужно заслужить.

Брат выглядел старше своих лет. Высокий для своего возраста, долговязый, уже начинающий походить на отца. Светлые волосы были зачёсаны назад, подчёркивая резкие черты лица.

Но сейчас красивым он не казался.

Слишком напряжён.

Едва я вошла, его пальцы сильнее сжались на предплечье.

Он ждал.

Я видела это слишком хорошо.

Ждал, что я испугаюсь.

Запнусь.

Опозорюсь.

Снова стану той забитой девочкой, которую можно ломать безнаказанно. Но сильнее всего меня поразило другое.

Нантгир постоянно косился на Горана.

Неосознанно.

Почти болезненно.

Словно всё время пытался понять: доволен ли отец, раздражён ли, на чьей он стороне.

И вдруг я отчётливо поняла: он не ненавидит Айлу потому, что жестокий. Он заложник системы.

И сейчас он боится. Боится её, хрупкую девочку, что не так давно столкнул со стены.

Боится потерять место рядом с отцом.

Боится стать недостаточно хорошим.

Боится однажды тоже оказаться «лишним».

И от этого открытия мне впервые стало не по себе по-настоящему.

Потому что такие люди опаснее обычных жестоких детей.

Я почувствовала на себе ещё один взгляд.

Тяжёлый.

Опасный.

Он смотрел внимательно.

Без тепла.

Без радости.

Как на бабочку под стеклом.

Словно перед ним сидела не дочь, а проблема, которую он ещё не решил.

— Так ты приветствуешь своего отца и господина? — низким голосом спросил он.

По спине пробежал холод.

Тело Айлы боялось его.

Очень.

Я заставила себя сделать шаг вперёд и медленно присела в поклоне. Под платьем всё равно не видно, насколько плохо у меня это получилось.

Ноги дрожали.

Но голову я не опустила.

Потому что теперь в этом теле была не испуганная девочка.

Теперь здесь была я. И таких я когда-то ела на завтрак.

Сдаваться я не собиралась.

— Подойди ближе.

Голос владетеля прокатился по залу тяжёлым камнем.

Я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Ноги слушались плохо — то ли от собственного страха, то ли от памяти тела. Девочка боялась этого человека до дрожи. И сейчас эта дрожь поднималась изнутри, будто принадлежала уже мне самой.

А может, и была моей.

Потому что страх разоблачения никуда не делся.

На возвышении было теплее из-за огромного камина, но я всё равно мёрзла.

Отец молчал.

Не торопил.

Не давил.

Просто смотрел.

И от этого взгляда хотелось опустить голову и исчезнуть. Но я не продавалась инстинктам тела.

Он изучал меня так, словно пытался понять, кто стоит перед ним.

Не дочь.

Не ребёнок.

Нечто непонятное.

— Посмотри на меня.

Я подчинилась.

Его голубые глаза скользнули по моему лицу, задержались на глазах, на осанке, на руках, сцепленных перед собой.

Слишком внимательно.

— Мне сказали, ты начала читать.

Я промолчала.

— И писать.

Вот значит как. Доложили? И кто же?

Братик?

— Мне было нечем заняться, господин, — осторожно ответила я.

Одна бровь мужчины едва заметно дрогнула.

— Раньше ты заикалась через слово, — хмыкнул он. — А сейчас говоришь чисто.

Внутри неприятно похолодело. Заикалась? Он действительно хорошо знал Айлу.

Куда лучше, чем мне казалось. Такого обмануть нужен недюжий талант.

У стены кто-то тихо хмыкнул.

Нантгир. Его имя вскользь упоминала Аника и теперь я знала, как зовут юного господина.

Его губы кривились в злой усмешке.

Он ждал.

Ждал, когда я ошибусь.

Не выйдет, братик!

— Падение изменило тебя? — вдруг спросил Горан.

Вопрос прозвучал спокойно. Но у меня по спине пробежал холод.

Это был очень опасный вопрос.

Проверяет?

Я медленно вдохнула.

— Я едва не умерла, мой господин. Наверное… после такого люди меняются.

В зале стало тихо.

Горан чуть подался вперёд, не сводя с меня взгляда.

Не растроганный.

Не удивлённый.

Заинтересованный.

И это было хуже всего, что я ожидала от этой встречи.

— Отец, она лжёт!

Нантгир всё-таки не выдержал.

Горан даже головы не повернул.

— В чём именно?

— Она ведёт себя не как раньше.

— После падения было бы странно, если бы она вела себя как раньше.

Нантгир стиснул зубы.

Я впервые увидела, насколько сильно ему нужно одобрение отца.

И насколько сильно он боится его потерять.

— Она ударила меня, — выпалил он.

Вот теперь в зале действительно стало тихо.

Даже слуги у дверей напряглись.

Горан медленно перевёл взгляд на меня.

Без злости.

Словно проверяя.

— Это правда?

Я выдержала его взгляд. Не отвела.

Если я поняла правильно, отец этих детей признавал только силу.

А значит — нельзя показывать страх.

— Брат толкнул меня первым.

Пауза.

— Я испугалась.

Нантгир резко шагнул вперёд.

— Она врёт!

— Довольно.

Одного слова владетеля хватило, чтобы брат замолчал и отступил.

Мужчина снова посмотрел на меня.

Долго.

Пристально.

— Раньше ты бы забилась в угол и рыдала дня два.

Слова прозвучали задумчиво.

Я почувствовала, как внутри всё напряглось.

Опасно.

Очень опасно.

Но отступать уже было поздно.

— Раньше я боялась.

Нантгир побледнел.

А у меня внутри всё оборвалось.

Я сама не поняла, зачем это сказала.

Горан медленно поднялся со своего кресла.

И зал будто стал меньше.

Он подошёл ближе.

От него пахло морем, дымом и кожей.

— Раньше? А сейчас выходит не боишься. Ты изменилась.

Его голос звучал тихо, но от этого почему-то ещё тяжелее.

— Стала смотреть иначе. Держишься иначе. Даже говоришь… иначе.

Он прищурился.

— Словно ... взрослая женщина.

Я заставила себя не отшатнуться и поднять на него взгляд.

Неужели заметил?

Но Горан вдруг хмыкнул.

— Возможно, удар о камни всё же выбил из тебя дурь.

И впервые за всё время в его голосе мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Нантгир уставился на отца так, словно услышал невозможное.

— Болезнь никуда не делась, лекарь это подтвердил, — продолжил Горан. — Ты всё ещё слаба. Но…

Он замолчал.

Я ждала продолжения, почти перестав дышать.

— Возможно, ты всё же способна принести пользу роду.

Я моргнула. Пользу?

Не любовь.

Не заботу.

Пользу.

И почему-то именно это прозвучало честно.

Горан прошёл к окну.

За узкими бойницами шумело серое море.

— Ты знаешь, что делают с бесполезными детьми в великих домах?

Я медленно покачала головой.

— Их отвозят на Остров Проклятых.

Нантгир довольно усмехнулся.

А я почувствовала, как холодеют пальцы.

Что это ещё за Остров Проклятых?

Горан смотрел в окно, будто говорил о погоде.

— Каменный клочок земли посреди Северного моря. Каменный мешок храма. Там живут те, кого семьи не хотят видеть рядом с собой. Калеки. Безумцы. Дети с дурной кровью. Ублюдки.

Он повернулся ко мне.

— Те, кого стыдятся.

По позвоночнику пробежал холод.

Он не пугал меня.

Он просто говорил правду.

— Я собирался отправить туда и тебя.

У меня пересохло во рту.

Нантгир улыбался уже открыто.

Но Горан вдруг продолжил:

— Однако теперь я хочу посмотреть, кем ты стала после падения.

Я медленно подняла взгляд.

— Я дам тебе возможность проявить себя.

— И как я должна это сделать? — осторожно спросила я.

На губах мужчины мелькнула тень усмешки.

— Вот это уже хороший вопрос.

Он вернулся к креслу.

— Ты получишь другие покои. В семейном крыле. Тебе разрешат пользоваться библиотекой. Если хочешь учиться — учись. Найди свою нишу, которая принесёт пользу роду. В первую очередь научись думать о благополучии крепости, а не о собственном. И тогда мы снова поговорим.

Нантгир резко вскинул голову.

— Отец!

— Замолчи.

Брат осёкся.

— Женщина тоже может приносить пользу своему роду, — холодно продолжил Горан. — Особенно если у неё есть голова.

Он снова посмотрел на меня.

— Но если окажется, что всё это лишь временное помутнение после удара о камни…

Пауза.

— Ты отправишься на Остров Проклятых.

Я медленно склонила голову.

— Я поняла, господин.

— Посмотрим, — произнёс он.

И только сейчас я поняла: это не был разговор. Это было испытание.

Первое из многих, которые уготовил мне владетель Львиного берега.

Утро выдалось ветреным.

Море за окнами ревело так, будто пыталось разбить скалы Львиного берега своей яростью. Серые волны вспенивались у подножия крепости, а ветер свистел в узких бойницах, протягивая по коридорам запах соли и сырого камня.

Я проснулась ещё затемно.

Точнее — меня разбудил шум.

Где-то во внутреннем дворе уже перекрикивались мужчины. Лязгали мечи. Скрипели телеги. Лаяли собаки. Кто-то громко отдавал приказы. И всё это сливалось в единый гул живой крепости, которая просыпалась раньше солнца.

Я лежала, глядя в потолок новой комнаты.

Новой.

До сих пор не верилось.

Вчерашний разговор с Гораном — отцом его называть не получалось даже в мыслях — никак не выходил из головы.

Я медленно перевернулась на спину и уставилась в серый потолок, вспоминая тяжёлый взгляд владетеля.

«Ты изменилась».

Он сказал это спокойно.

Без злости.

Без радости.

Как человек, заметивший трещину в привычной картине мира.

И это пугало куда сильнее открытой ненависти.

Горан оказался совсем не тем тупым жестоким вождём, которого я успела нарисовать в голове после слов сестёр. Да, жестокость в нём присутствовала. Холодная. Спокойная. Но вместе с ней — ум.

Он наблюдал.

Сопоставлял.

Делал выводы.

А значит, мне нельзя ошибаться.

Нельзя говорить слишком много.

Нельзя забывать, что Айла была ребёнком и думает как ребёнок.

Нельзя показывать знания, которых у десятилетней девочки быть не должно.

Я прикрыла глаза ладонью.

«Словно взрослая женщина».

Вот эта фраза особенно неприятно царапала память.

Он заметил.

Не понял правду — хвала всем богам этого мира — но заметил слишком резкую перемену.

И всё же… он не оттолкнул меня.

Не отправил на тот жуткий Остров Проклятых.

Я невольно поёжилась, но мысленную пометку разузнать об острове всё же оставила.

Перед глазами снова всплыло лицо Нантгира в тот момент, когда отец заговорил об острове. Как он улыбался. С каким удовольствием слушал.

Нет.

Брат Айлы не просто ненавидел её.

Он действительно хотел избавиться от неё.

И почему-то именно это открытие вчера ударило сильнее всего.

Потому что дети не должны смотреть так.

С такой жаждой уничтожить.

Я тяжело выдохнула и села на кровати, потирая плечо.

После разговора с Гораном внутри всё ещё оставалась странная тяжесть.

Испытание.

Вот чем это было.

Он дал мне шанс.

Но не из любви.

Именно это почему-то не давало покоя больше всего.

В прошлом мире люди хотя бы пытались прикрывать жестокость красивыми словами. Оправдывали свои поступки.

Здесь же всё было проще: либо ты полезен, либо нет.

И от этой честности становилось не по себе.

Я скользнула взглядом по комнате.

Покои почти ничем не отличались от прежних: огромное жерло камина, большие окна, личная уборная. А вот мыться всё равно придётся ходить вниз. Там горячие источники, поэтому личных ванн не было ни у кого.

Меня переселили.

И вся крепость наверняка уже это обсуждала.

Я криво усмехнулась.

Огонь в маленьком камине давно погас, и в комнате ощутимо похолодало.

В дверь осторожно постучали.

— Юная госпожа? — послышался голос Аники. — Вы уже проснулись?

— Да.

Ключница вошла с деревянным подносом.

Каша.

Тёмный хлеб.

Кувшин горячего настоя.

Я невольно принюхалась.

Что-то знакомое.

— Это можжевельник? — вырвалось раньше, чем я успела подумать.

Аника удивлённо подняла брови.

— Немного ягод. Для аромата.

Я взяла кружку.

Запах действительно напоминал можжевельник. Не такой яркий, как дома, но всё же.

От горячего настоя стало немного спокойнее.

После завтрака Аника помогла мне одеться теплее.

На этот раз платье было проще. Из плотного синего сукна с неброской вышивкой по рукавам. Оно оказалось чуть коротковато, и Аника недовольно поджала губы.

— Вы снова выросли, юная госпожа.

— Можно надставить, — пожала я плечами. — Подобрать ткань по цвету. Или кружево.

Аника удивлённо посмотрела на меня, но ничего не сказала.

За окном всё так же ревело море.

Я подошла ближе и задержала взгляд на сером горизонте.

Львиный берег оказался куда больше, чем я представляла.

И гораздо живее.

В детстве мне казалось, что крепости — это музеи. Красивые каменные коробки из учебников и фильмов.

Но Львиный берег жил.

Шумел.

Вонял.

Работал.

Здесь не было ничего декоративного.

Даже красота казалась суровой и полезной.

Крепость буквально вырастала из скал.

Высокие каменные стены тянулись вдоль обрыва, повторяя изгибы берега. Башни с узкими бойницами поднимались над морем, словно клыки огромного зверя. Ниже, у подножия скал, белела пена прибоя. Волны с грохотом разбивались о камни, а солёные брызги долетали даже сюда, наверх.

Чуть дальше тянулись длинные деревянные настилы и пристани. Там уже кипела жизнь: мужчины разгружали лодки, таскали сети, катили бочки,ругались, смеялись.

Над водой кружили белые птицы.

Чайки.

Запах моря чувствовался даже сквозь закрытые ставни.

Странное место.

Суровое.

Но красивое.

Очень.

Я никогда раньше не жила возле моря.

Настоящего.

Не курортного, пахнущего кремом от загара и кукурузой.

А такого — холодного, серого, огромного.

Оно не успокаивало.

Оно подавляло.

И я вдруг испугалась.

Не моря.

Не крепости.

А того, что однажды сама начну думать так же, как они.

Полезен — нужен.

Слаб — бесполезен.

В этом мире всё было пугающе простым.

И самое страшное — часть меня уже начинала понимать эту логику.

Потому что Львиный берег действительно выживал.

А мой прежний мир…

нет.

— Вы снова задумались, юная госпожа, — осторожно заметила Аника.

Я обернулась.

И вдруг поняла: мне нужно увидеть то место.

Ту стену.

Тот обрыв.

Место, где умерла Айла.

И где появилась я.

Мысль пришла резко и уже не отпускала.

— Юри Аника… — медленно начала я. — А то место… откуда я упала…

Женщина сразу напряглась.

Я заметила, как изменилось её лицо.

— Не стоит вам туда ходить.

— Почему?

Она замялась.

— Дурное место.

Я чуть не усмехнулась.

Очень содержательно.

— И всё же я хочу посмотреть.

Аника явно хотела отказаться.

Это читалось слишком хорошо.

Но потом тяжело вздохнула.

— Тогда после полудня. Сейчас там тренируются мальчишки.

Мальчишки.

Я невольно вспомнила Нантгира.

И настроение сразу испортилось.

Мы вышли из комнаты спустя примерно час.

Крепость постепенно оживала.

Чем дальше мы шли, тем сильнее я понимала:

Львиный берег — это не замок из сказок.

Это огромный живой организм.

Во внутреннем дворе гремели тренировочные мечи. Молодые воины отрабатывали удары под крики седого наставника.

Я невольно замедлила шаг.

На утоптанной площадке тренировались мальчишки примерно возраста Нантгира. Кто-то был старше, кто-то младше, но разницы между ними почти не чувствовалось.

Все одинаково упрямые.

Одинаково злые.

Деревянные мечи сталкивались с сухим треском. Один из мальчиков пропустил удар и рухнул на колени, хватаясь за плечо.

— Встал! — рявкнул наставник.

Мальчишка стиснул зубы и поднялся почти сразу, хотя лицо у него побелело от боли.

Никто не бросился помогать.

Никто даже не посмотрел сочувственно.

Другой мальчик тут же ударил снова.

Я почувствовала неприятный холодок.

В прошлом мире на детской площадке после такого уже сбежались бы родители, тренеры, врачи и психологи.

А здесь…

Здесь никто не воспитывал счастливых людей.

Здесь выращивали тех, кто сможет пережить зиму.

Один из мальчишек вдруг резко повернул голову в мою сторону.

Светловолосый.

Худой.

С разбитой губой.

Он узнал меня.

И почти сразу отвёл взгляд, будто смотреть слишком долго было нельзя.

Я неожиданно поняла: дети здесь взрослеют слишком рано.

Наверное, иначе Львиный берег просто не выжил бы.

Чуть дальше женщины развешивали сети для просушки.

Под навесами сушились канаты, пропитанные солью и рыбьим жиром. Возле одной из стен стояли огромные бочки, стянутые железными кольцами. От них пахло рассолом и специями.

Мимо нас прошли двое мужчин, таща связки копчёной рыбы на длинных жердях.

Где-то неподалёку стучал молот.

На ветру хлопали тёмные флаги с золотыми львами.

Даже дерево здесь выглядело другим — просоленным морем, потемневшим от ветров и дождей.

Львиный берег не пытался казаться красивым.

Он просто жил.

Здесь даже дети были при деле.

Один таскал воду.

Другой помогал чинить сеть.

Девочки постарше перебирали рыбу возле кухни.

Никто не слонялся без дела.

И впервые я подумала: а чем полезна здесь я?

Пахло дымом, морем, мокрой шерстью, рыбой и чем-то пряным.

Люди оборачивались на меня с любопытством.

Иногда кланялись.

Но никто не смотрел презрительно.

Никто не смотрел с жалостью.

И это удивило меня сильнее всего.

В прошлом мире люди любили жалеть слабых.

Здесь слабых просто списывали.

А пока Горан не списал меня окончательно — остальные тоже не смели.

И хуже всего было то, что я уже не хотела возвращаться в прежнюю жизнь Айлы.

В те тихие комнаты.

В одиночество.

В существование человека, которого никто не замечает.

Несколько дней среди людей — и мысль снова стать «лишней» вдруг начала пугать сильнее, чем раньше.

Я нахмурилась.

Плохой знак.

Нельзя слишком быстро привязываться к месту, где твоё положение держится на одном решении Горана.

— Они знают, что господин перевёл вас в семейное крыло, — тихо пояснила Аника, словно угадав мои мысли. — Теперь все будут смотреть внимательнее.

Я хмыкнула.

Ну замечательно.

Теперь вся крепость станет оценивать, насколько я полезна.

Очень вдохновляет.

Мы поднялись по широкой галерее, выходящей к морю.

Ветер здесь был особенно сильным. Он трепал волосы, рвал подол платья и приносил солёные брызги.

К тому моменту, как мы поднялись на следующую лестницу, дыхание уже сбилось.

Я старалась не показывать этого Анике, но тело Айлы быстро уставало.

Слишком быстро.

Сердце колотилось где-то в горле.

Ноги неприятно дрожали.

Меня это раздражало почти до злости.

Потому что внутри я всё ещё ощущала себя взрослой женщиной.

Я знала, как жить одна.

Как работать.

Как принимать решения.

Как выживать.

Но тело десятилетней девочки будто насмехалось надо мной.

Слабое.

Хрупкое.

Больное.

И самое страшное — окружающие это тоже видели.

И именно здесь я увидела сестёр.

Они шли навстречу в сопровождении двух служанок.

Старшая — та самая девочка с разными глазами — двигалась спокойно и плавно, будто скользила над каменным полом. Тёмно-синее платье сегодня сменилось серым, расшитым серебряной нитью. Волосы были убраны под тонкую сетку. Было видно, что девочка тщательно следит за внешностью.

Рядом шла Малива.

Более живая.

Более настоящая.

Она первой заметила меня и едва заметно замедлила шаг.

Старшая сестра тоже подняла взгляд.

На мгновение наши глаза встретились.

И я снова почувствовала эту странную холодную сдержанность.

Не ненависть.

Не презрение.

Что-то другое.

Будто она всё время держала между нами невидимую стену.

Словно боялась подойти слишком близко.

Как люди боятся болезни.

И внезапно я поняла:

она действительно опасается «заразиться» моей бесполезностью.

Стать такой же лишней.

Такой же ошибкой.

— Айла, — спокойно произнесла она.

Без тепла.

Но и без жестокости.

Я чуть склонила голову в приветствии.

— Сестра.

Имени её я всё ещё не знала, но надеялась услышать его так же случайно, как получилось с Нантгиром.

Малива переводила взгляд с меня на старшую сестру, словно не понимала, как ей себя вести в моём присутствии.

Это было странно.

И немного смешно.

Повисла неловкая пауза.

— Отец позволил тебе выходить? — наконец спросила старшая.

Вопрос звучал ровно.

Но за ним читалось другое:

«Значит, он действительно решил оставить тебя».

— Да.

Она едва заметно кивнула.

— Это хорошо.

И снова странное чувство.

Она будто хотела сказать что-то ещё.

Но не позволяла себе.

Малива вдруг шагнула чуть ближе.

— Ты правда теперь живёшь в семейном крыле?

Сестра сразу посмотрела на неё.

Коротко.

Предупреждающе.

И Малива тут же замолчала.

Интересно.

Значит, даже между ними старшая привыкла быть главной.

— Нам пора, — произнесла девушка.

Она задержала взгляд на мне ещё на секунду.

На янтарных глазах.

На белых волосах.

И я вдруг увидела в её лице что-то болезненное.

Напоминание.

Словно смотреть на меня ей было неприятно.

Но не потому, что она ненавидела Айлу.

А потому, что Айла напоминала ей о том, о чём она не хотела помнить.

Я слишком похожа на мать.

Вот в чём проблема.

Сёстры ушли дальше по галерее, а я ещё какое-то время смотрела им вслед.

— Юная госпожа, госпожа Кароин очень любила вашу матушку, — тихо сказала Аника.

А может, не только поэтому.

В крепости, где ценность человека измеряли пользой, слишком опасно привязываться к тем, кого могут однажды выбросить за борт.

Я медленно перевела взгляд на море.

Да.

Похоже, именно поэтому она и держится от меня подальше.

После встречи с сёстрами идти дальше стало почему-то тяжелее.

Слова Кароин звучали спокойно. Даже слишком спокойно.

«Это хорошо».

Но за этой холодной вежливостью чувствовалось напряжение, которого я пока не понимала до конца.

Ветер ударил в лицо особенно резко, когда мы вышли на открытую лестницу между башнями.

Каменные ступени были влажными от морской соли. Здесь почти не существовало укромных мест — ветер добирался всюду. Он выл в бойницах, трепал плащи стражников, свистел между зубцами стен.

Львиный берег будто постоянно разговаривал с морем.

И море отвечало.

— Осторожнее, юная госпожа, — тихо сказала Аника, придерживая меня за локоть.

Я только сейчас поняла, что снова замедлилась.

Подъём давался тяжело. Сердце колотилось слишком быстро, а в груди неприятно жгло.

Тело Айлы действительно было слабым. Не «хрупким» в красивом смысле.

А слабым.

Больным.

И это раздражало всё сильнее.

В прошлой жизни я никогда не задумывалась, насколько свобода зависит от собственного тела. Можно было подняться по лестнице, пробежать через дорогу, нести тяжёлые пакеты — и даже не замечать этого. Я любила спорт и с удовольствием занималась плаванием и каратэ.

Теперь же десяток крутых ступеней заставлял меня задыхаться.

Унизительно.

Я остановилась возле стены, делая медленный вдох.

Внизу шумел внутренний двор.

Отсюда крепость выглядела иначе.

Не как дом.

Как механизм.

В кузнице били молотами. У причалов разгружали рыбу. На тренировочной площадке мальчишки снова отрабатывали удары. Женщины тащили корзины с сушёными водорослями. Кто-то чинил сети прямо на камнях.

Все двигались.

Все что-то делали.

Никто не был бесполезным.

Я огляделась, ища укромный уголок, но всё было бесполезно. Крепость огромна, но в ней нет тихих мест, где я могла бы начать тренировки.

Именно тогда я вдруг отчётливо поняла одну страшную вещь: здесь людей не ненавидели за слабость. Потому что один бесполезный человек — это лишняя еда зимой, лишнее место у огня, лишняя нагрузка на крепость.

Мир Львиного берега не был жестоким ради жестокости.

Он просто жил по законам выживания.

И от этого становилось ещё страшнее.

Потому что в таком мире слабых не жалели.

Их просто однажды переставали спасать.

— Вам нехорошо? — обеспокоенно спросила Аника.

— Всё нормально.

Ложь.

Но останавливаться я не собиралась.

Мне нужно было найти место для тренировок. Любое. Если не в крепости, то за её стенами.

Я не могла позволить себе оставаться слабой. Не в таких условиях.

Мы поднялись ещё выше. Здесь стены крепости становились уже, а ветер — сильнее. Камень под ногами потемнел от влаги, кое-где между плитами рос жёсткий мох.

А потом я увидела море.

Настоящее.

Не полоску в окне. Не далёкий горизонт.

А огромное, бесконечное серое чудовище, чьи пенные клыки врезались в стены крепости.

Оно ревело внизу, билось о скалы, вспенивалось белыми гребнями. Волны с такой силой ударяли в камень, что даже здесь ощущалась дрожь.

Я невольно остановилась.

Красиво.

И жутко.

Такое море не любило людей. Не восхищалось ими. Не замечало их.

Просто перемалывало в своей огромной пасти.

— Здесь всегда так? — тихо спросила я.

— Сегодня ещё спокойно, — ответила Аника.

Спокойно.

Я нервно усмехнулась.

Если это спокойно, то что здесь происходит во время шторма?

Мы прошли вдоль стены ещё немного, пока Аника наконец не остановилась.

Она явно нервничала всё сильнее.

— Здесь.

Я медленно подняла взгляд.

Никакого особенного места.

Каменная площадка. Узкий край стены. Старые влажные камни.

И обрыв.

У меня внутри неприятно похолодело.

Высоко.

Очень.

Внизу бушевало море, разбиваясь о чёрные скалы.

Я осторожно подошла ближе.

И вдруг тело Айлы отреагировало раньше сознания.

Резкая слабость.

Тошнота.

Холодный страх.

Перед глазами на мгновение мелькнуло: камень под ногами, чужой смех, ветер, пустота.

Я резко отшатнулась.

Аника испуганно схватила меня за плечо.

— Юная госпожа!

Я тяжело дышала.

Память тела.

Не моя.

Её.

Айла действительно упала здесь.

И впервые с момента попадания в этот мир я осознала это по-настоящему. Не как сюжет. Не как чужую историю.

Как смерть ребёнка.

Мне стало жутко.

На несколько секунд я даже перестала слышать море.

Только собственное дыхание.

— Вас толкнули? — неожиданно тихо спросила Аника.

Я подняла на неё взгляд.

Женщина смотрела очень внимательно.

Слишком внимательно.

И впервые я поняла: она тоже сомневается, что всё вышло случайно.

— Почему вы спрашиваете? — осторожно произнесла я.

Аника сразу отвела глаза.

— Простите, юная госпожа. Не мне говорить о таком.

Но было уже поздно.

Мы обе подумали об одном и том же.

Это не было случайностью.

Ветер снова ударил в стены крепости.

А я медленно посмотрела вниз, туда, где между чёрных камней кипела белая пена.

И вдруг впервые по-настоящему испугалась не за Айлу.

За себя.

Потому что если брат действительно пытался убить её однажды… то может попытаться снова.

И самое страшное — тело Айлы помнило его.

Не море.

Не падение.

А человека, который стоял рядом.

Поэтому меня затошнило не от высоты.

А от мысли, что в тот день Айла, возможно, успела понять — её сейчас убьют.

Я всё ещё чувствовала слабую дрожь в пальцах, когда мы возвращались обратно.

Казалось, стены крепости стали выше.

Уже.

Опаснее.

Теперь Львиный берег больше не казался просто суровым местом.

Здесь действительно могли убить ребёнка.

И никто не назвал бы это преступлением, если ребёнок был слаб.

Мы возвращались, когда я заметила недалеко от крепости подходящее место.

Каменная площадка у подножия скал. Почти скрытая за выступами утёса.

Туда вёл узкий проход между камнями.

Отсюда его было почти не видно.

Идеально.

Следовало бы позже выбраться из крепости и проверить это место.

Именно тогда Анику окликнула одна из женщин у лестницы.

Ключница ненадолго отошла, а я остановилась возле открытой галереи, глядя на море и каменный выступ внизу.

— Думаешь, раз отец позволил тебе жить в семейном крыле, ты теперь стала кем-то важным?

Я обернулась.

Нантгир стоял чуть выше на лестнице, опираясь плечом о стену.

Ветер трепал его светлые волосы.

— А разве я говорила о том, что думаю? Или ты научился читать мысли на расстоянии?

Он усмехнулся.

— Не притворяйся умнее, чем есть. Это временно. Отец просто наблюдает. Ты бесполезна. Смирись с этим.

Я молча смотрела на него, как на неразумного ребёнка.

И это раздражало его ещё сильнее.

— Ты думаешь, люди забыли, кем ты была? Больная девчонка, которая падала в обморок от перенапряжения. Дае сейчас ты бледна, какпервый снег.

Я медленно подняла взгляд.

— А ты думаешь, люди не замечают другого?

Он нахмурился.

— Что ты хочешь сказать?

Я чуть улыбнулась.

Любопытный ребёнок. Конечно.

— Как сильно наследник боится девчонку. Я била специально, чтобы задеть.

Нантгир резко дёрнулся вперёд. Слишком быстро. Будто хотел схватить меня за руку или встряхнуть.

Тело среагировало раньше мыслей.

Я резко отбила его ладонь в сторону, не давая к себе прикоснуться.

На несколько секунд между нами повисла тишина.

Нантгир замер.

Мне снова удалось его удивить.

Сработал релекс. Старый, въевшийся в мышцы ещё из прошлой жизни.

Но отступать было уже поздно.

Нантгир медленно выпрямился.

И вот теперь в его взгляде впервые мелькнула не раздражённая насмешка.

А что-то опаснее.

— Следи за языком, бесполезный червяк.

— Почему? Разве я не права?

Я сделала маленький шаг вперёд.

— Ты всё время следишь, что обо мне думает Горан. Даже сейчас. Не потому что ненавидишь меня. Потому что боишься потерять своё место.

— Моё место принадлежит мне по праву!

Вот теперь в его голосе впервые прозвучала настоящая злость.

Я смотрела на него и вдруг отчётливо поняла: всю жизнь Нантгиру внушали, что однажды он станет следующим господином.

Но вместе с этим — что право можно потерять.

Если окажешься недостаточно сильным.

Недостаточно полезным.

— Тогда зачем ты всё время это доказываешь? — спокойно спросила я.

Он побледнел.

— Ты ничего не понимаешь.

— Возможно. Но если твоё положение настолько прочное, тебе не стоило бы так нервничать из-за «бесполезного червяка».

Несколько секунд он просто смотрел на меня.

Словно впервые видел.

И кажется, именно это напугало его сильнее всего.

Не мои слова.

А то, что Айла вдруг перестала быть удобной жертвой.

— Юри Аника, — вдруг протянул Нантгир, заметив вернувшуюся ключницу. — Неужели ключница Львиного берега теперь лично следит за каждым шагом моей сестры?

Аника сразу выпрямилась.

— Такова воля господина Горана, юный господин.

Нантгиру это явно не понравилось.

Но спорить он не стал.

Слишком молод, чтобы открыто идти против людей отца.

— До встречи, сестра, — холодно бросил он мне и ушёл.

***

Когда мы вернулись в комнаты, я чувствовала себя совершенно выжатой.

Ноги гудели после бесконечных лестниц, а сердце неприятно колотилось в груди.

Тело Айлы действительно было слабым.

И это раздражало всё сильнее.

Потому что теперь я слишком хорошо понимала, чем слабость заканчивается в этом месте.

В дверь постучали.

На пороге стоял молодой слуга.

— Юная госпожа Айла Наина де Броган приглашена к трапезе в семейную столовую.

Я моргнула.

— Что?

— Господин велел накрыть место за семейным столом.

В комнате повисла тишина.

Я медленно перевела взгляд на Анику.

Женщина застыла с плащом в руках.

— За… семейным столом?.. — тихо переспросила она.

Слуга кивнул.

— Таков приказ господина.

Когда дверь закрылась, Аника ещё долго молчала.

— Это настолько необычно? — осторожно спросила я.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Юная госпожа… вы никогда раньше не ужинали вместе с семьёй.

У меня внутри неприятно похолодело.

— Совсем?

— Никогда.

Где-то за стенами крепости ревело море.

А я вдруг очень ясно представила маленькую Айлу, которая годами ела одна в своей комнате, пока остальная семья собиралась в семейной столовой.

Без неё.

Словно её присутствие за столом могло кого-то оскорбить.

— Значит… это настолько важно?

Аника помолчала.

А потом тихо ответила:

— Господин Горан сейчас делает заявление всей крепости.

— Какое?

— Что вы всё ещё принадлежите роду де Броган. И значит в вас видят ценный ресурс, который послужит роду.

Меня пробрал холод.

Не потому что Горан наконец признал Айлу.

А потому что в крепости Львиного берега ценили только то, что приносило пользу.

А бесполезное здесь долго не хранили.

Где-то за стенами ревело море.

И впервые я подумала: возможно, место за семейным столом может быть опаснее того обрыва.

В семейную столовую меня проводила Аника. Крепость была слишком огромной, и я пожалела, что мне не досталась память реципиента.

Коридоры внутренней башни были теплее остальных частей крепости — толстый камень лучше удерживал жар многочисленных очагов, но даже здесь чувствовался холод. Сквозняки тянули влажный морской воздух.

Столовая оказалась большой, с высокими сводами и тяжёлыми балками под потолком. Между колоннами горели масляные лампы в бронзовых держателях, а вдоль стен висели гарпуны и выцветшие знамёна кораблей. На полу лежали шкуры и циновки.

Ничего роскошного.

Но всё здесь говорило о власти.

Длинный стол уже был накрыт.

На тёмных серебряных блюдах лежала запечённая рыба с травами, ломти тёмного хлеба и большие миски с густой похлёбкой.

Ничего роскошного. Слишком простая еда, но сытная. Вот только пряный, и очевидно острый суп, как и жирная рыба не были рассчитаны на меня и мои проблемы со здоровьем. Я, если честно, же голову сломала, от чего Айлу сочли больной. Нужно расспросить лекаря о собственном состоянии, он должен что-то знать.

Я снова оглядела столовую.

За столом уже сидели Кароин, Малива и Нантгир.

Во главе — Горан.

При моём появлении он лишь коротко поднял взгляд.

— Садись, Айла.

Я замерла лишь на мгновение.

До сих пор было трудно привыкнуть к тому, что я больше не я. И даже тело принадлежащее мне не совсем мое.

Моё место оказалось не в конце стола, как я предполагала, а ядом с Маливой.

Я заметила, как Нантгир едва заметно помрачнел, стоило мне сесть за стол.

Хорошо.

Значит, разговор на лестнице всё же задел его сильнее, чем он хотел показать.

Слуги начали наполнять кубки.

За столом присутствовала не только семья, но и еще несколько человек из ближнего окружения, как я поняла. Они обсуждали повреждённые штормом причалы, улов последних дней и два корабля, задержавшихся у южных скал из-за плохой погоды. Судя по разговорам, за столом сидели капитаны тех самых кораблей с алыми парусами, лекарь, глава гарнизона и мастер-оружейник.

Я почти не вмешивалась в разговор, но слушала внимательно. Ни когда не знаешь, какая информация и когда пригодится.

А еще, я отчетливо чувствовала на себе взгляд Горана.

Тяжёлый.

Внимательный.

Он наблюдал.

Не как отец.

Как человек, пытающийся понять ценность вещи, которую неожиданно вернули ему обратно.

Наконец основные разговоры смолки и он заговорил:

— Айла, юри Аника сказала, сегодня ты выходила во внутренний двор.

Я спокойно подняла взгляд от запеченой рыбы, которую ковыряла, делая вид что ем. Нет , нужно в серьез озаботиться собственным питанием, потому что это не дело есть такую еду.

— Да.

— И что думаешь о Львином бреге?

Вопрос прозвучал ровно. Но я уже понимала — у таких людей простых вопросов не бывает.

— Он честный, — ответила я после короткой паузы.

За столом стало чуть тише. На меня смотрели едва ли не все.

Горан едва заметно приподнял бровь.

— Вот как?

— На Львином берегу всё слишком дорого обходится, чтобы быть беспечными.

Несколько секунд он молчал.

А потом чуть усмехнулся.

Не тепло.

Скорее с интересом.

— И какую цену, по-твоему, платят бесполезные люди?

Проверка. Или намек на мою, пока еще, бесполезность? Скорее второе.

Я медленно поставила кубок на стол.

— Их перестают защищать.

Каорин едва заметно нахмурилась, но есть не перестала.

Малива опустила взгляд.

А Нантгир смотрел на меня так внимательно, будто пытался понять, кто именно сейчас сидит за этим столом.

Горан же не отвёл взгляда.

— И к какой категории относишь себя ты?

Прямой удар.

Я выдержала паузу.

— Пока ни к какой, мой господин. Но это временно.

— И почему же?

— Я ещё не нашла своё место. Но найду.

— И какую пользу ты собираешься приносить крепости?

На мгновение я задумалась.

Сказать правду? Но какую? О крепости я еще ничего не знаю. Могут ли знания того мира принести пользу этому месту?

Не знаю.

— Пока не знаю, — честно ответила я. — Но я умею учиться.

Нантгир тихо усмехнулся.

Но Горан неожиданно кивнул.

— Полезное качество. И я удивлен, что ты не боишься признавать свои слабости, это дает возможность проработать их, превратив в силу.

В этот момент двери столовой открылись.

Один из слуг быстро подошёл к Горану и склонился к его уху.

— Господин. Владетель Горного хребта прибыл в крепость с визитом.

За столом сразу стало тише.

Горан нахмурился.

— Сейчас?

— Да, господин. Он прибыл вместе с сыном.

Несколько секунд Горан молчал.

А потом спокойно поднялся.

— Пригласите их сюда.

Нантгир недовольно поморщился.

— Отец?

Горан перевёл на сына тяжёлый взгляд.

— На Львином берегу гостей не оставляют ждать у дверей. Даже если однажды они могут стать врагами.

Нантгир тут же замолчал, опустив взгляд.

Спустя некоторое время двери столовой снова открылись.

Первым вошёл сам владетель Горного хребта.

Высокий.

Широкоплечий.

С проседью в тёмных волосах и лицом человека, привыкшего к суровому климату не меньше самого Горана.

На его тяжёлом тёмном плаще серебром был вышит горный ястреб.

Следом вошёл его сын.

И вот он оказался неожиданностью.

Мальчишка лет восемнадцати, может младше. Я не могла об этом судить потому, то возраст в таких местах был один, а внешность другая.

Тёмные волосы, собранные у затылка, резкие скулы, спокойный взгляд серых глаз.

Но самым неприятным было не это.

А то, что едва войдя в зал, он посмотрел прямо на меня.

Не вскользь.

Внимательно.

С интересом.

Я почти физически почувствовала этот взгляд.

Малива тоже заметила.

И кажется, ей это совершенно не понравилось.

— Горан, — произнёс владетель Горного хребта, подходя ближе.

— Эйрик, — спокойно ответил Горан.

Они обменялись коротким рукопожатием.

Без дружелюбия.

Но с уважением людей, слишком хорошо понимающих цену силы .

— Прошу к столу, — произнёс Горан.

— Ты всё так же встречаешь гостей радушием?

— А ты всё так же приезжаешь без предупреждения.

В уголках губ горца мелькнула усмешка.

Мужчины заняли места за столом.

Сын Эйрика сел напротив нас.

И снова посмотрел на меня.

Слишком долго.

Кароин заметно напряглась.

Малива — тоже.

Только теперь я начала понимать почему.

Разговор сначала шёл о дорогах через перевал, о зимних запасах и торговле. А еще о возможном нашествии равнинных сифов.

Но долго это не продлилось.

— Я полагаю, ты понимаешь, зачем я приехал, — наконец произнёс Эйрик.

Горан спокойно отпил из кубка.

— Догадываюсь.

— Наши земли слишком долго держались в стороне друг от друга.

— И ты решил это исправить?

— Это разумное решение. Особенно учитывая сложившуюся ситуацию. Тебе не помешает поддержка горцев, Львиный берег лакомый кусок, и ты это знаешь. Сифы – тоже. К нам не так просто подобраться в горах не зная тропы, а вот ты на виду. Но и я не откажусь от возможности поьзоваться торговым путем по морю.

Нантгир закатил глаза так демонстративно, что я едва удержалась от улыбки.

Мальчишка, что с него взять.

Кароин же, наоборот, выпрямилась и слегка улыбнулась, метнув взгляд на младшего представителя грцев.

Вот оно!

Значит, речь о ней. Но радости от таких перспектив я что-то не наблюдала.

— Моему сыну давно пора обзавестись женой, — продолжил Эйрик, скользнув взглядом по сидящим за столом.

Затем его взгляд остановился на мне.

— А это, полагаю, твоя младшая дочь? Вылитая Йорин.

На несколько секунд за столом стало тише.

Горан коротко кивнул.

— Айла действительно похожа на мать.

Его взгляд задержался на мне чуть дольше обычного.

— Но для брака она непригодна.

Я замерла.

Эйрик нахмурился.

— Вот как?

— Айла по причине своего недуга не способна к зачатию.

На мгновение мне показалось, что я ослышалась.

Не способна к зачатию?

Это оно? Проклятие Айлы? Ее несуществующая болезнь?

В этом причина?

Не слабое сердце.

Не обмороки.

Для этого мира всё оказалось настолько проще?

Женщина, которая не может родить наследников, считалась бракованной.

Я машинально перевела взгляд на Горана.

В голове мгновенно возник десяток вопросов.

Бесплодие?

Врождённое?

Приобретённое?

Откуда вообще такой диагноз в мире, где медицина находится примерно на уровне позднего Средневековья?

И главное — кто его поставил?

— Но моей старшей дочери уже исполнилось пятнадцать, — продолжил Горан. — Самый подходящий возраст для брака.

Кароин заметно выпрямилась.

Эйрик удовлетворённо кивнул.

Кажется, разговор наконец вышел на ту тему, ради которой он проделал весь путь.

Но в следующий момент его сын спокойно произнёс:

— Прошу простить меня, господин Горан.

Все посмотрели на него.

Он сидел совершенно расслабленно, крутил в руках двузубчатую вилку и смотрел на Каорин.

Словно не собирался говорить ничего необычного.

— Но я не стану просить руки Кароин де Броган.

Тишина накрыла стол тяжёлым покрывалом.

Нантгир резко повернул голову к сестре, неверяще глядя на нее.

Кароин побледнела.

Лишь на мгновение.

Потом её лицо снова стало спокойным.

Но я заметила, как сильнее сжались её пальцы.

Эйрик нахмурился.

— Моргхар...

— Я говорил тебе, отец, об этом ещё по дороге сюда.

— Сейчас не время...

— Напротив. Самое время.

Он впервые перевёл взгляд на отца.

Спокойный.

Уверенный.

Слишком уверенный для человека его возраста.

Затем его взгляд снова вернулся ко мне.

И задержался.

Словно он видел что-то, чего не замечали остальные.

Мне стало неуютно.

Очень.

Потому что это был не мужской интерес.

Не восхищение.

Не любопытство.

Так смотрят на загадку.

Или на редкую находку.

Я увидела, как Малива медленно проследила направление его взгляда.

Сначала на меня.

Потом на Моргхара.

И впервые за весь вечер в её глазах мелькнуло настоящее беспокойство.

Утро началось задолго до рассвета.

Я проснулась от ветра. Он выл где-то за стенами башни, бился в узкие окна и заставлял дрожать ставни. Где-то на горизонте едва заалела полоса рассвета. Кони ржали во дворе крепости, наверное, вчерашние гости возвращались восвояси. Туда им и дорога!

Несколько секунд я просто лежала, глядя в полумрак комнаты. Я уже начинала привыкать к холодным, бодрвм рассветам, потому что комната выстывала так, что шел изо рта пар.

Потом вспомнила вчерашний ужин.

Слова Горана.

Слова про бесполезных людей.

Про пользу.

Про место в крепости.

И про то, что Айла не может иметь детей.

Последняя мысль до сих пор отдавалась внутри неприятным холодком. Но жалеть себя было бессмысленно. Если я действительно собиралась выжить в этом мире, следовало начинать действовать.

Сейчас.

Не завтра.

Не через месяц.

Сейчас.

Я осторожно выбралась из постели, натянула тёплую одежду, которую попросила у Аники: старые вещи Нантгира. Спрятала заплетенные в косы волосы под вязаный капр, и выскользнула из комнаты прежде, чем кто-то мог заметить меня. Сейчас я была похожа на тощего мальчишку, чем на дочь благородного семейства, но мне этот было на руку. Не хочу чтобы кто-то видел, как я пытаюсь сделать из этой развалины прежнюю себя.

Крепость ещё спала.

По коридорам ходили только редкие стражники да слуги, растапливавшие очаги.

Никто не обратил внимания на юркого мальчишку, торопливо спускавшегося по лестницам.

Через несколько минут я уже стояла за внешней стеной Львиного берега.

На той самой площадке, которую заметила накануне.

Ветер здесь был сильнее. Море лизало галечный берег. Воздух был холодным и соленой горечью оседал на губы. Скалы уходили в серый предрассветный туман.

Красиво.

Идеальное место для тренировок.

Я глубоко вдохнула.

Потёрла озябшие ладони.

Пора.

Начнем с легкой разминки. Потом с приседаний.

Присела.

Раз. Другой. Третий.

На пятом приседании сбилось дыхание.

На седьмом начало темнеть в глазах.

Я выругалась сквозь зубы и выпрямилась и попыталась сделать вдох. Не вышло. Только раскашлялась.

Нет.

Так дело не пойдёт.

Ладно, попробуем бег.

С этим точно должно быть проще.

Через минуту я уже стояла, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться, не выплюнув свои легкие. Сердце колотилось так, словно собиралось проломить грудную клетку. Я медленно опустилась на влажную, поскрипывающую гальку и дышала, делая глубокие вдохи и выдохи.

Проклятье!

В прошлой жизни я занималась плаванием.

Каратэ.

Любила походы.

Могла спокойно пробежать несколько километров в одном темпе.

А сейчас чувствовала себя развалиной.

Нет.

Хуже.

Развалина хотя бы не пытается притворяться здоровой.

Я невольно рассмеялась, но смех быстро оборвался кашлем. Похоже, придётся начинать не с нуля, а с минус десяти.

Но сдаваться я не собиралась.

***

Когда я вернулась в крепость, ноги дрожали от напряжения, все таки я сделала сегодня первый шаг к себе прошлой. Желудок недовольно сжимался. Последний раз нормально я ела ещё... честно говоря, вообще не помнила, когда я в этом мире ела нормально.

Поэтому ноги сами принесли меня туда, где в любой крепости всегда есть еда.

На кухню меня привёл запах.

Я почувствовала его ещё в коридоре.

Тёплый хлеб.

Копчёная рыба.

Костный бульон.

Травы.

После ледяного ветра Львиного берега этот аромат казался почти волшебным.

Толкнув тяжёлую дверь, я замерла на пороге.

Кухня оказалась огромной.

Гораздо больше, чем я ожидала.

Почти целый зал под сводчатым потолком, почерневшим от многолетней копоти и жира.

Вдоль дальней стены тянулся длинный каменный очаг. В его чреве горело сразу несколько огней, а над раскалёнными углями висели огромные чёрные котлы, в которых что-то медленно кипело и булькало.

От жара над ними дрожал воздух.

До чиста начищенные крышки котлов поблёскивали в свете огня.

На железных крюках сушились связки трав, пучки дикого лука и нанизанная на верёвки рыба.

Вдоль стен стояли бочки с солью и водой.

Корзины с репой, и какими-то местными корнеплодами громоздились почти до пояса взрослому человеку.

У одного из столов две женщины ловко чистили серебристую рыбу длингой с локоть взрослого мужчины.

Чешуя летела во все стороны и сверкала в воздухе, словно мелкие монеты.

Возле другого стола молодой парень рубил овощи с такой скоростью, будто сражался с ними, я даже невольно улыбнулась, таким забавным он выглядел в этот момент.

Кто-то месил тесто.

Кто-то развешивал коптиться свежий улов.

Кто-то спорил из-за количества соли в очередном котле.

Двое мальчишек таскали мешки с мукой из подвала куда-то наверх, ворча, что такой дорогой товар портится из-за близости моря, и я невольно задумалась, как сделать так чтобы не отсыревала мука.

Шум стоял невероятный.

Грохот посуды.

Треск дров.

Голоса.

Смех.

Ругательства.

Но при этом во всём происходящем чувствовался удивительный порядок.

Каждый точно знал своё дело.

Никто не мешал друг другу.

Огромный механизм работал без остановки.

Я невольно залюбовалась, отрешившись от своих мыслей.

Вот она.

Настоящая жизнь крепости.

Не киношный сериал.

Не семейная столовая.

Это настоящее сердце крепости.

Потому что без мечей крепость могла прожить несколько дней.

Без советов — несколько недель.

А без кухни не прожила бы и суток.

Именно здесь каждый день превращали рыбу, зерно, соль и овощи в возможность пережить ещё одну зиму. Я вдруг отчетливо поняла, что хочу завладеть этим сердцем, потому здесь сосредоточение жизни Львиного берега.

Я так увлеклась своими фантазиями, что не заметила огромную фигуру, появившуюся рядом.

— Заблудилась?

Голос прогремел над самым ухом.

Я вздрогнула и подняла голову.

Человек, стоявший передо мной, выглядел так, будто мог одновременно командовать кухней, кораблём и небольшим военным походом.

Я сглотнула.

— Нет.

— Тогда зачем пришла?

Хороший вопрос. Но я не задумывалась над ответом.

— Есть хочу.

Мужчина несколько секунд смотрел на меня.

Потом неожиданно фыркнул.

— Самый разумный ответ за всё утро.

Он напомнил мне мультяшного повара из мультика про крысу, только гораздо стройнее. И я тут же мысленно окрестила его Мэтром. Настоящего имени я ещё не знала. Да и неважно уже, как его там зовут. Для меня он уже стал Мэтром. Как те суровые шеф-повара из старых передач.

Только этот был вооружён разделочным ножом размером с мачете.

— Садись.

Он махнул рукой на длинную скамью возле стены.

Я послушно устроилась.

Через несколько минут передо мной появилась миска с чем-то ароматным.

Я осторожно попробовала.

И едва не застонала от счастья.

Никаких острых специй.

Никакого жира.

Лёгкий рыбный бульон с кусками сероватого мяса. Наверное, тунец. Овощи и немного зелени.

— Вкусно?

Я подняла взгляд.

Мэтр стоял рядом, скрестив руки на груди, он довольно улыбался.

— Очень.

Он только хмыкнул.

— Значит, всё-таки умеешь есть.

Я чуть не подавилась. В каком смысле «умеешь»?

— Что?

— За ужином, вчера, ты еду ковыряла.

Я замерла.

— Откуда вы...

— Девочка, — Он посмотрел на меня так, словно я сказала величайшую глупость. — Я кормлю эту крепость двадцать восемь лет. Думаешь, я не знаю, кто и сколько ест?

Аргумент оказался неожиданно убедительным.

Я опустила взгляд в миску.

— Мне было тяжело это есть.

— Потому что жирно. Знаю.

Я подняла голову.

— Что? Откуда…

—Откуда я знаю? — Он пожал плечами. — Тебя после такой еды мутит и в живот дует, как барабан у горной шаманки.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно шевельнулось.

— Откуда вы знаете?

— Наблюдаю.

Простой ответ.

Слишком простой.

Но именно он заставил меня задуматься.

А ведь правда.

Что если дело вовсе не в загадочной болезни?

Что если хоть часть проблем Айлы связана с чем-то другим? То о чем говорит Мэтр очень похоже на какую-то кишечную болезнь. Может это и есть мой СРК? Только здесь его не знают как лечить вот и вылилось это во что-то серьезное?

— Раньше ты была другой, может и правда морские дали* постарались и дали тебе второй шанс, но ты и правда была другой. Словно мертвая, но живая. Едва могла слова связать в предложение, плохо ела, не желала учиться, боялась всех и вся. Тебе подходила простая еда, но и ее ты ела мало.

— Дали?

— Именно, это духи моря, с телом рыбы и головой человека. Они провожают утопленников в иной мир, а некоторым дают второй шанс.

Русалки что ли?

— Ты опять думаешь слишком громко.

Я моргнула.

— Простите?

— Лицо у тебя такое. — Мэтр усмехнулся в бороду. — Будто собираешься разобрать мир на части и собрать заново.

Я невольно улыбнулась. Возможно, именно этим я и занималась. Впервые с момента попадания сюда я почувствовала что-то похожее на надежду.

Не большую.

Совсем маленькую.

Но настоящую.

Потому что впервые появился человек, который смотрел на меня не как на проблему. Ни как на гнилую кровь или пустое место. Ни как на разочарование.

А просто как на голодного ребёнка, которого нужно накормить.

И почему-то именно это оказалось важнее всего.

— Мэтр, а вы знаете, что если пропитать мешок солью и туда сложить муку, то она годами будет храниться и не отсыреет, в ней не появятся жучки и плесень. — Задумчиво произнесла я, вспоминая, как прабабушка муку хранила в своей деревне, что стояла на болотистой местности.

— Хм, — Мэтр посмотрел на меня с сомнением. — И откуда ты это знаешь?

— Дали подсказали. — Нашлась я с ответом и широко улыбнулась. Почему-то ему мне хотелось улыбаться по-детски веселой улыбкой.

— Ох, плутовка! — Рассмеялся Мэтр.

— Но способ вы, все-таки, опробуйте. — Я соскочила с лавки. — Благодарю за еду. Она превосходна!

С этими словами я покинула кухню, чтобы по возвращении в комнату увидеть разъяренную Анику, вновь потерявшую меня.

Утро снова началось до рассвета. Кажется, скоро я привыкну вставать в это время, с тоской подумалось мне. Даже здесь, будучи ребенком, я не могла позволить себе им же и оставаться.

На этот раз я проснулась ещё до того, как ветер начал колотить ставнями. И это было что-то новое.

Тело болело.

Всё.

Руки.

Ноги.

Спина.

Даже мышцы, о существовании которых я раньше не подозревала.

Я закрыла глаза и несколько секунд просто лежала под одеялом, пытаясь понять, почему чувствую себя так, словно меня всю ночь избивали палками.

Потом вспомнила собственное упрямство и криво улыбнулась. Я в всегда была такой.

Упертой.

Твердолобой.

Целеустремленной.

Всегда стремилась доказать, что я не хуже.

— Прекрасно, — пробормотала я в подушку.

Тело Айлы явно было не в восторге от моих попыток вернуть ему хоть какую-то форму.

Но это означало только одно.

Вчерашняя тренировка не прошла зря.

Я осторожно села на кровати, ноги коснулись ледяных камней пола и по телу прошла дрожь.

Мышцы немедленно отозвались протестом.

Значит, сегодня придётся двигаться ещё осторожнее.

И всё равно идти.

Потому что если пропустить один день, завтра будет проще пропустить второй.

А потом третий.

Я слишком хорошо знала эту ловушку. Потому что уже проходила через все это. И все таки, я рада что мне дали второй шанс не просрать свою жизнь, кто бы это ни был: дивы ли, или еще кто-то.

Когда я добралась до своей площадки за стенами крепости, море ещё спало под серым небом.

Ветер был слабее обычного.

Волны лениво перекатывали гальку, и я впервые почувствовала, как пахнет приближающийся снег.

Еще немного и моя площадка будет усыпана снегом, а я еще так мало сделала для себя самой. Неужели придется искать другое место? Но пока об этом думать я не буду. Продолжаем тренировки!

Сегодня получилось сделать больше чем вчера. Пусть не на много, но это бвл явный прогресс.

Смешной.

Жалкий.

Но мой.

После чего я сидела на камне и пыталась не умереть.

В крепость я возвращалась почти счастливой и снова заглянула на кухню. Аника вчера устроила мне знатный нагоняй за то, что я не предупредила ее об уходе. В этот раз я оставила ей записку.

На кухне уже кипела жизнь.

Я ещё не успела переступить порог, а меня встретил знакомый голос.

— Опять явилась? — Басовито проворчал главный человек в крепости.

Я невольно улыбнулась.

— Доброе утро, Мэтр.

— Утро добрым не бывает.

Что ж, на эту истину мне нечем было возразить. Аргумент оказался неоспоримым.

Я устроилась на уже знакомой лавке возле стены.

И только сейчас поняла, что больше не чувствую себя здесь чужой.

Странное ощущение.

В семейной столовой я по-прежнему оставалась дочерью, которую внезапно вспомнили.

В коридорах — предметом любопытства.

Во дворе — случайной фигурой.

А здесь...

Здесь всем было всё равно, кто я такая.

Если не мешаю работать.

Это оказалось удивительно приятно.

— Мэтр, а почему вы это делаете?

— Что именно?

— Встаете раньше всех. Вы ведь можете дать задание своим помошникам и они сделают все приготовления, а вам останется только приготовить. Оставшееся время можно потратить на сон, например. Вы ведь устаете.

— Потому, девочка, что кто-то должен кормить эту крепость. И дело не в том, что я могу переложить свои обязанности на помошника. А я могу. Вот только, если все будут делать мои помошники, они устанут гораздо сильнее и завтра не смогут подняться на работу. Сколько в крепости людей, как ты думаешь?

— Более двух тысяч.

— Молодец! И большая часть из них это воины, от которых зависят наши с тобой жизни. И вот их я кормлю лично, потому что, если они будут плохо питаться, они не смогут нести службу. А как ты думаешь, чтобы накормить такое количество воинов, слуг, кухонных работников, детей и семью владетеля, что нужно сделать?

— Распределить обязанности.

— Именно! Ты меня радуешь. — Задумчиво произнес Мэтр. — Но чтобы эти обязанности выполнялись тщательно, что нужно сделать?

— Следить. — Закивала я головой. — Вы, Мэтр, как полководец, руководящий своим кухонным войском. — Не знаю, почему именно это сравнение пришло мне в голову, но Мэтру оно явно понравилось, потом что он рассмеялся и потрепал мен по голове.

Пожалуй, это было первое проявление ласки ко мне в этом мире. Я даже замерла от неожиданности и, похоже, Мэтр это заметил, потому что веселость из его глаз ушла, сменившись тихой ярость.

Передо мной появилась каша, простая на воде и отвар шиповника, с ароматом меда. Я осторожно сделала глоток, но он оказался едва сладким и я с благодарностью взглянула на Мэтра, что стоял рядом.

— Так лучше, не правда ли?

Я кивнула, еще из прошлой жизни я помнила, что сладкое мне лучше не есть, если не хочу корчится от боли и раздуваться как воздушный шарик. В идеале мне мы йогурт, или простокваши.

— Мэтр, а не найдется ли у вас молока?

— Зачем тебе? — Мэтр смотрел на меня, как на удивительную зверушку, которую раньше не встречал, но хотел изучить.

— Хочу сделать закваску.

— Хорошо, завтра тебе оставят молока.

Я благодарно кивнула и принялась есть кашу, из неизвестного мне злака. Но было вкусно и еда в этот раз не падала камнем в живот.

В этот день Мэтр впервые позволил мне остаться подольше.

Не потому что хотел сделать одолжение.

Просто на кухне не хватало рук.

Одна из женщин ушла помогать коптильщикам.

Двое мальчишек таскали рыбу.

Кто-то заболел.

Работы оказалось больше обычного.

— Если сидишь без дела, перебери крупу.

Я посмотрела на огромную корзину.

Потом на него.

Потом снова на корзину.

— Это наказание?

— Это завтрак, который не приготовится сам. Поэтому поторопись.

Пришлось подчиниться.

Через полчаса я уже сидела за столом вместе с двумя кухонными девочками и выбирала из крупы мелкие камешки сор и порченые ядра.

Работа была скучной.

Однообразной.

Но неожиданно успокаивающей.

Люди рядом разговаривали.

Смеялись.

Спорили.

Обсуждали погоду.

Улов.

Грядущую бурю.

Обычные вещи.

И впервые за долгое время я просто слушала.

Не пытаясь выжить.

Не пытаясь угадать скрытый смысл.

Не ожидая удара.

Просто слушала.

Наверное, именно так и выглядит нормальная жизнь.

— Ты всё время думаешь.

Я подняла голову.

Мэтр стоял возле очага и наблюдал за мной.

— Это плохо?

— Иногда.

Он помешал что-то в котле длинной деревянной лопаткой.

— Большинство бед начинается с людей, которые слишком много думают.

— А большинство глупостей — с тех, кто не думает совсем.

Мэтр хмыкнул.

— Тоже верно.

Некоторое время мы молчали.

Потом он вдруг спросил:

— Зачем тебе всё это?

— Что именно?

— Крепость. Люди. Кухня.

Я не сразу нашла ответ.

Потому что ответов было слишком много.

Потому что я боялась.

Потому что хотела жить.

Потому что не хотела снова стать беспомощной.

Потому что не могла смотреть на мир со стороны.

Потому что...

— Я устала быть бесполезной.

Слова вырвались сами.

Мэтр долго молчал.

Настолько долго, что я уже решила — ответа не будет.

Но он всё-таки заговорил.

— Тогда перестань об этом думать.

Я нахмурилась.

— О чём?

— О пользе.

Я непонимающе посмотрела на него.

— Люди постоянно хотят стать полезными.

Он пожал плечами.

— Только толку от этого немного.

— Почему?

— Потому что полезными становятся не те, кто за этим гонится.

Он постучал пальцем по крышке котла.

— Полезными становятся те, кто просто хорошо делает своё дело.

Я невольно задумалась.

Смешно.

В прошлой жизни мне говорили почти то же самое.

Только другими словами.

Не думай о результате.

Думай о работе.

Не пытайся стать кем-то.

Стань лучше, чем была вчера.

Наверное, некоторые истины работают даже в другом мире.

Когда я уходила с кухни, солнце уже поднялось над морем.

Крепость окончательно проснулась.

Во дворе кричали матросы.

Где-то стучал молот.

С башен доносились команды караульных.

Львиный берег жил.

И впервые я поймала себя на мысли, что жду завтрашнего утра.

Не потому что должна.

Не потому что боюсь.

А потому что хочу снова прийти сюда.

На берег.

На кухню.

К людям.

И сделать ещё один маленький шаг вперёд.

Пусть никто этого пока не замечает.

Пусть для всей крепости я по-прежнему остаюсь слабой дочерью Горана.

Это неважно.

Потому что впервые с момента своего появления в этом мире я перестала стоять на месте.

Выходя из кухни, я нос к носу столкнулась с мальчишкой лет десяти-одиннадцати.

— Ну и чего ты там делала? — Нагло спросил мальчишка не глядя на меня, он сидел и что-то вырезал ножом из деревяшки. Впервые со мной заговорил ребенок. Это было удивительно странно. Другие дети меня сторонились, даже мои брат и сестры.

Я присмотрелась к мальчишке. Он был по-детски худ, долговяз, и имел совершенно неприметную внешность. Серые глаза, темно-русые волосы. И со щеки капала кровь, которую он упорно стирал рукавом.

— Ела. — Решила я вступить в диалог. Этот мальчик стал мне интересен.

— На кухне?

— А где ещё?

— В столовой.

— Там кормят плохо.

— Ты врёшь.

— Нет.

— Врёшь.

— Почему?

— Потому что в столовой едят господа.

— Значит, господ кормят плохо.

И вот тут этот крендель засмеялся.

— Меня Тарек зовут. — Вдруг представился он, глядя на меня сияющими глазами.

— Нина . — Представилась я в ответ.

И тут его лицо вытянулось.

— Погоди... ты же… Айла?

— Ну, это имя мне больше не нравится.

— Которая дочь господина?

— К сожалению.

После моего ответа он начал ржать ещё сильнее. Вот что же его так рассмешило?

— У тебя кровь. — Остановила я его смех. Улыбка совершенно преображала этого ребенка. В будущем, он обещает стать очень привлекательным.

— Знаю. — Буркнул он, помрачнев.

— Надо ее остановить.

Он только хмыкнул.

— Подожди, я сейчас! — Я пустилась бегом на улицу, потому что видела прижухлый куст крапивы возле кухонного входа. Может, удастся отыскать пару листиков.

— Вот, возьми. Нужно прожевать и прилепить на рану.

Мальчишка с сомнением смотрел на то, что я ему протягиваю.

— Жгучка? Серьезно? Все вы одинаковые! — Выплюнул он с презрением.

Я с удивлением посмотрела на листья в своей руке. Жгучка? Ну и ну!

— Если боишься… — Не успела я договорить, как он выхватил у меня листья и сунул в рот. Лицо его скривилось, но он упорно жевал не отвод от меня злого взгляда.

— Хватит! Ты ее сейчас проглотишь! Вытаскивай и лепи на рану, болван! — Разозлилась я.

Он и правда разжевал ее слишком сильно, и кашица то и дело сползала, а он упорно возвращал ее на место. Пальцы мои горели от крапивного ожога, и я их терла, вспоминая детство и то как мы лечились подорожником и крапивой, а то мама заругает за заляпанную кровью одежду.

— Ты чего тут сидишь? — спросила я, чтобы хоть как-то нарушить тишину.

— От отца прячусь.

— Почему?

— Потому что утром твоему братцу нос разбил.

— Что? — Я обалдела от услышанного.

— Не специально.

— А как? — Удивилась я.

— Специально было бы сильнее. — Тарек улыбнулся так, что я поняла, он не упустит шанса, если ему такой представится. И я была с ним солидарна.

— Ты его недолюбливаешь?

Тарек пожимает плечами.

— А что, побежишь жаловаться папочке?

— Вряд ли он меня послушает, поэтому я не вижу в этом смысла.

— Твой брат считает себя лучше всех! — Выплюнул он с ненавистью.

— Он наследник крепости.

— И что?

— Это важно.

— Для него может и важно. А ты странная. — Он посмотрел на меня с улыбкой.

— Мне сегодня уже говорили. — Я протянула ему платок. — Вытри, кровь больше не идет.

— И правда. — Удивился он, глядя на меня.

И мне впервые показалось, что мы можем стать друзьями.

Вот и наступил очередной день в крепости. Всю ночь завывал за окнами завывал ветер и я поняла, что выпал снег.

Мой первый снег в другом мире, в другом теле. Странно было вот так лежать, ощущая себя ребенком с взрослыми мыслями.

Уютная тишина разливалась за стенами башни. Не было привычного свиста ветра в бойницах. Не скрипели ставни. Не стучали неплотно подогнанные доски где-то под крышей. Не ревело диким зверем море.

Море. Пожалуй, теперь я понимала, почему у крепости такое название. Море, рядом с которым стояла крепость, действительно ощущалось диким, необузданным зверем.

Я выбралась из-под одеяла и подошла к окну. Ставни со скрипом открылись. За стеклом медленно светало. И всё было белым.

Снег лёг на стены крепости, на башни, на причалы и крыши домов, лепившихся к скалам вокруг Львиного берега. Спрятал неприглядную грязь, укрыв все белоснежным пушистым ковром.

Белые шапки лежали на грудах рыбацких сетей. На перевёрнутых лодках. На штабелях брёвен возле мастерских.

Даже море будто изменилось.

Стало темнее.

Серьёзнее.

Словно недовольно смотрело на незваного гостя, посмевшего вторгнуться на его берег.

Я невольно улыбнулась. Наверное, впервые за всё время мне захотелось просто смотреть.

Не думать.

Не строить планы.

Не искать подвох.

Просто смотреть и почувствовать себя ребенком.

Я бегом бросилась к вещам. Аника, как знала, приготовила мне теплую овчинную безрукавку и меховую шапку. Быстро натягивая вещи, я с восторгом думала о том, как оставлю первые следы на этом снежном ковре.

Снег всегда оставался снегом.

В любом мире.

В любой жизни.

На миг мне показалось, будто я снова дома.

Будто сейчас мама будет ворчать, что я опять забыла шапку.

Будто впереди обычный день.

Обычная жизнь.

Но ощущение исчезло так же быстро, как появилось, стоило мне покинуть комнату.

Я тихо выдохнула.

Нет.

Теперь мой дом здесь.

На этом ветреном клочке земли между скалами и морем.

И если я хочу жить — придётся сделать его своим.

На площадке за стенами крепости снег оказался ещё красивее. Он, ослепительно белый, лежал между огромных валунов, создавая причудливые узоры. Поблёскивал в рассветных лучах на чёрных скалах, как россыпь бриллиантов, подчёркивая каждую неровность, каждую глубокую трещину в камне..

Море внизу сердито перекатывало тяжёлые волны, швыряя их в подножие утёсов. Солёный ветер, смешанный с мелкой ледяной крупой, хлестал в лицо, напоминая о дикой, необузданной силе этого края.

Я подняла взгляд к небу и невольно рассмеялась. Нелепость ситуации смешилась с восхищением: месяц назад я бы сочла безумцем того, кто сказал бы, что я буду радоваться снегу посреди средневековой крепости в другом мире. Но сейчас это было реальностью — холодной, колючей и невероятно прекрасной.

Попытка сделать разминку быстро вернула меня к действительности: я едва не рухнула на спину — снег под ногами оказался обманчиво красивым и предательски скользким.

А тело Айлы всё ещё оставалось телом хилого ребенка.

— Великолепно, — пробормотала я, отряхиваясь от липкого снега. — Просто великолепно.

Но сегодня всё равно было легче.

Не намного, но все же. С каждым днем, что бег, что приседания, давались мне легче , позже подключим и другой комплекс упражнений.

Дыхание всё ещё сбивалось. Сердце готово было разорвать грудную клетку, легкие горели огнем, а ноги дрожали. Но кровь кипела и я чувствовала азарт. Сегодня, помимо обычной разминки я попробовала отработать несколько ударов и стоек.

И теперь я хотя бы видела результат.

Маленький.

Жалкий.

Почти незаметный.

Но он был.

Когда тренировка закончилась, я уселась на камень и долго смотрела на море.

Ветер трепал выбившиеся из-под шапки волосы.

Волны били в берег.

А где-то далеко над водой кружили птицы.

И впервые за долгое время мне показалось, что жизнь всё-таки движется вперёд.

Пусть медленно.

Но движется.

Через несколько дней снег исчез.

Буря пришла ночью.

Сначала пошёл дождь, от которого я проснулась.

Потом ветер.

К утру море окончательно отвоевало берег обратно.

От белизны не осталось ничего.

Только мокрые, покрытые наледью скалы и серое небо.

Львиный берег будто говорил:

«Не привыкай. Здесь ничего не даётся надолго».

На кухне стоял привычный шум.

Стук ножей.

Треск дров.

Крики подмастерьев.

Запах хлеба и рыбы.

Запах горячего бульона.

Я как раз доедала рыбу, когда возле склада с мукой началось какое-то движение.

Несколько работников спорили между собой.

Потом появился Мэтр.

Посмотрел на один из мешков.

Развязал его.

Запустил руку внутрь.

Помолчал.

Снова проверил.

Потом удовлетворённо хмыкнул.

— Ну что?

— Сухая, — удивлённо ответил один из помощников.

— Вся?

— Вся.

— Даже снизу?

— Даже снизу.

Мэтр довольно кивнул.

— Значит работает.

— Не может быть...

— Может.

Он посмотрел на присутствующих так, словно собирался кого-то съесть.

— А теперь вспомните, кто это предложил.

На кухне стало неожиданно тихо.

Я сразу почувствовала неладное.

Поздно.

Слишком поздно.

Одна из женщин улыбнулась.

— Юная госпожа. — С гордостью произнесла она.

— Именно!

— Надо же...

— А я не верил.

— И я не верила.

— А ведь и правда, сработало.

Я замерла, едва куском вареной рыбы не подавившись.

Откуда у них столько радости?

Но почему-то внутри стало тепло.

Очень тепло.

Потому что впервые меня кто-то еще звал юной госпожой, кроме Аники.

Я почувствовала себя человеком, который принёс пользу.

Пусть маленькую.

Но стоящую. Ведь для этого каменистого края злаки это дорогое удовольствие.

Мэтр поймал мой взгляд и усмехнулся, вернувшись к своим котлам. Он признавал мою правоту, признавал мой статус и я внезапно поняла, что улыбаюсь.

— Ты чего такс странно улыбаешься?

Голос Тарека раздался совсем рядом.

Я обернулась.

Он сидел на привычном месте возле стены.

Колупал ножом деревянную заготовку. Снова. Интересно, что он мастерит?

И выглядел недовольным.

— У тебя лицо такое, будто ты кого-то убил.

— Почти.

— Я так понимаю, речь о моем братце?

— Жаль, что не получилось. — Обиженно произнес Тарек.

Я расхохоталась.

— Опять подрались?

— Нет.

— Тогда почему такая трагедия?

Тарек скривился.

— Он опять полез.

— И?

— Сказал, что мне место среди рыбьих потрохов.

— А ты?

— Спросил, когда будущий владетель он научится держать меч.

Я закашлялась, пытаясь спрятать смех.

— Судя по лицу, разговор закончился плохо.

— Для него.

— Тарек...

— Что? — Огрызнулся он, глядя на меня с яростью.

— Ты когда-нибудь перестанешь его злить? — Лукаво спросила я. Наверное, Тарек до сих пор не мог отделаться от мысли, что я из рода де Броган и подсудно ждал от меня подвоха, поэтому и вел себя так, не доверяя до конца.

— Нет. — Он поднял на меня глаза полные решимости не уступать. Ответ прозвучал настолько искренне, что я снова рассмеялась.

Потом вдруг спросила:

— Почему он тебя так ненавидит или ты его?

Мальчишка пожал плечами.

— Потому что я быстрее, ловчее.

— Это не причина.

— Для него причина.

Он снова принялся строгать деревяшку.

— Потому что каждый раз, когда мы выходим на тренировочную площадку, он проигрывает. И кому? Сыну мастера-оружейника.

Вот оно.

Я вдруг поняла.

Гордость, статус и происхождение играли большую роль в жизни моего братца.

Нантгир ненавидел проигрывать.

Особенно тем, кого считал ниже себя.

Я возвращалась к себе, когда столкнулась с причиной всех сегодняшних разговоров.

Нантгир стоял возле лестницы.

Один.

Будто ждал кого-то.

И судя по его лицу — дождался.

— Слышал, ты теперь таскаешься за Тареком.

Я вздохнула.

Ну конечно.

Куда же без этого?

— А тебе завидно? — Съязвила я. Похоже, мне, как и Тареку нравилось доводить Нантгира до белого каления.

— Ты, дочь благородного рода, разговариваешь с мусором. — Выплюнул он мне в лицо обвинения.

— Как интересно, — я склонила голову набок, рассматривая Нантгира с особым удовольствием. — Не ты ли, не так давно назвал меня гнилой кровью? А сейчас я вдруг стала дочерью благородного рода. Братец, тебе не кажется, то у тебя двойные стандарты в отношении меня?

— Замолчи и слушай! — Зашипел Нантгир,багровея от злости. — Ты будешь тем, кем я тебя назову, когда мне это нужно. Сегодня — дочь благородного рода. Завтра — мусор под моими ногами. Твой статус — лишь инструмент в моих руках. Не забывай о том, кто станет во главе крепости через несколько лет. Ты можешь носить титул, но внутри остаёшься той же — пустой и никчёмной. Ты путаешь причину и следствие. Мой выбор слов зависит не от твоих качеств, а от ситуации. Сейчас ты позоришь род де Броган, а значит и меня — вот я и напоминаю тебе о твоём статусе. Не льсти себе, думая, что это что‑то меняет.

Я рассмеялась так, как никогда за последние дни.

Глаза Нантгира опасно сузились.

— Смотрю, кухня уже окончательно ударила тебе в голову.

— Возможно. — Отсмеявшись, проговорила я.

— Или ты просто нашла компанию себе под стать.

Я медленно подняла взгляд.

— Это оскорбление?

— Если хочешь.

— Странно.

— Что именно?

— Обычно люди так много говорят о других только тогда, когда боятся.

Он шагнул ко мне.

— Боятся?

— Да.

— И чего же я боюсь, по-твоему?

— Что кто-нибудь окажется лучше тебя. — Сощурившись как кошка, произнесла я с улыбкой маньяка.

Тишина ударила между нами словно пощёчина.

Нантгир застыл.

И в его глазах я впервые увидела не раздражение.

Не насмешку.

Не презрение.

Настоящую ненависть.

Ту самую, которая однажды способна разрушить человека.

— Следи за языком, Айла. — Прорычал он и сделал шаг ко мне.

Именно в этот момент за его спиной раздались тяжёлые шаги.

Мы одновременно обернулись.

Горан стоял в начале коридора.

И смотрел прямо на нас.

Спокойно.

Без злости.

Без удивления.

Но почему-то мне стало не по себе.

Несколько секунд он молчал.

Сначала его тяжелый взгляд упал на Нантгира, а затем он перевел его на меня.

— После ужина зайдёшь ко мне. — Бросил он.

И к кому он обращался было не понятно.

Он ушел, не объясняя причин. Не задавая вопросов.

Оставляя после себя ещё больше вопросов, чем было до этого.

А я вдруг поняла, что спокойная жизнь закончилась окончательно.

В столовую я шла, испытывая напряжение, я понимала, что мне не следовало вести себя так, нужно было действовать иначе. Но так хотелось прищемить нос зарвавшемуся засранцу, что я не смогла себя сдержать и специально спровоцировала его.

Не думала, что нас кто-то застанет, тем более Горан.

В столовой уже было шумно, значит, почти все собрались? Но я ошиблась — за столом сидели только члены семьи.

— Опаздываешь. — Ну конечно, мелкий пакостник не мог не показать мне моего места.

Я промолчала, не нарушая темпа прошла к своему месту и уселась, демонстративно его игнорируя.

Малива наклонилась ко мне и тихо спросила:

— Это правда, что ты подружилась с Тареком?

Я удивленно моргнула и перевела взгляд с Нантгира на Маливу.

— Подружилась?

— Вся крепость уже знает. — Неловко улыбнулась она, как будто поняла, что сморозтла глупость.

— Вся крепость слишком много болтает. — Нахмурилась я.

— Ты права. — Каорин впервые улыбнулась мне, а потом неожиданно добавила:

— Но мальчик хороший. Его отец многое делает для крепости.

Я была удивлена поддержке Каорин, до этого момента она не спешила идти на контакт. С чего вдруг?

— Хороший? — И конечно же, мой недалекий братец не мог не вставить свои пять копеек. — Сын оружейника слишком много о себе думает.

— А ты слишком много думаешь о нём. — Холодно ответила ему Каорин, чем еще больше удивила меня.

Ее реплика была короткой, но в глаза бросалось то, что было скрыто за ней — сестра всё понимает.

И знает о постоянном соперничестве Тарека и Нантгира.

Горан вошел неожиданно, я даже успела расслабиться.

Все тут же замолчали. Каорин тут же уткнулась в свою тарелку, впрочем, как и Малива.

От Нантгира за версту веяло напряжением, и я видела, с какой отчаянной мольбой в глазах он следит за Гораном, ища его одобрения.

Горан же спокойно сел и молча подал знак начинать трапезу, мне с недавних пор готовили отдельно, за что я была очень благодарна Мэтру.

Но даже это приятное осознание не приносило покоя на душе. У меня было ощущение, что я постепенно схожу с ума, потому что ожидание хуже наказания.

Я уже думала, что нас пронесло, когда Горан, утолив первый голод, обратился ко мне:

— Мне доложили о муке.

Что?

В столовой наступила тишина. Все смотрели на меня по-разному, кто-то с удивлением и непониманием, кто-то с раздражением. А кто-то с подозрением.

Почему Горан смотрит на меня? Как я должна ему на это отвечать и что именно?

— Это был лишь совет. — Осторожно ответила я, лихорадочно придумывая как дальше буду выкручиваться, если он продолжит задавать вопросы.

— Совет оказался полезным.

И всё? Я тихонько выдохнула и вытерда вспотевшие ладони о платье. Неужели пронесло?

— Мне также доложили, что ты проводишь время на кухне.

Кажется, рано я обрадовалась.

— Да. — Я рискнула поднять взгляд на Горана.

— Зачем? Горан смотрел на меня словно был экзаменатором, а я злостной прогульщицей и от моего ответа зависело, сдам я экзамен или нет.

— Потому что кухня это сердце крепости, там видно, как она живёт. Если хочешь понять крепость, недостаточно смотреть на стены. Нужно знать людей внутри.

— Это глупость. — Нантгир скривился. — Сердце крепости это ее воины.

Я даже не удивилась.

— Почему ты так считаешь Нантгир? — Горан перевел свой тяжелый взгляд с меня на братца.

— Потому что кухня — это кухня. — Хмыкнул он с улыбкой.

— А еда у воинов по-твоему появляется сама? Взгляд Горана стал тяжелым как молот, даже я ощутила его давление, хоть он и не смотрел на меня.

И все-таки с Гораном следует быть очень осторожной.

— Я не это имел в виду. — Вдруг побледнел Нантгир. Он понял, что ошибся и Горан дал ему возможность исправиться.

— Тогда что?

Но Нантгир не нашелся с ответ и густо покраснел, опустив взгляд. Вот только покраснел он не от стыда, а от гнева. С моего места это было отлично видно.

— То, что ты рассуждаешь о вещах, в которых ничего не понимаешь, Нантгир, не делает тебя умнее прочих. Сколько муки нужно крепости на зиму?

Молчание.

— Сколько соли?

Молчание.

— Сколько рыбы?

Молчание.

— Сколько людей работает на кухне?

Нантгир побагровел.

— Причём здесь это? — Вспылил он, вскакивая с места. — Я будущий владетель, зачем мне все это знать, когда есть ключники, хозяйственники повара и прочие слуги?

Ну все, у парня снесло крышу, с коварной улыбкой подумала я.

— При том, что ты тоже не знаешь. И тебя, «будущий влдетель», — Горан выделил это слово так, что Нантгир побледнел, — могут с легкостью обмануть.

Несколько секунд в столовой стояла тишина.

Нантгир тяжело дышал, сжимая кулаки.

Горан же выглядел совершенно спокойным.

Именно это пугало больше всего.

Потом его взгляд медленно переместился на меня.

— Айла.

Вот теперь мне стало по-настоящему неуютно.

— Да, мой господин.

— Ты сказала, что кухня — сердце крепости.

— Да.

— Почему?

Я медленно выдохнула.

Вопрос был несложным.

Но я чувствовала — ответ важен.

— Потому что крепость живёт едой.

Нантгир презрительно фыркнул.

Горан даже не повернул головы.

— Продолжай.

— Если голоден один человек — это его проблема.

— Дальше.

— Если голодна сотня воинов — это уже проблема гарнизона.

— Дальше.

Я задумалась.

— Если голодна вся крепость — это проблема владетеля.

На этот раз молчание затянулось.

— Почему?

— Потому что люди будут винить не поваров.

— А кого?

— Того, кто ими правит.

В глазах Горана мелькнуло одобрение.

Едва заметное.

Но я его увидела.

— Хорошо.

Он откинулся на спинку кресла.

— Тогда ответь ещё на один вопрос.

Мне сразу захотелось отказаться, а лучше сбежать. Мне не нравилось, что происходило и я не знала, как на это реагировать.

— Если в крепости живёт две тысячи человек, сколько еды понадобится на зиму?

Я замерла.

Вот теперь вопрос был интересным.

— Я не знаю точных цифр.

— А я не спрашивал точные.

Я нахмурилась.

И начала считать.

Как когда-то считала расходы на походы.

Продукты.

Провизию.

Маршруты.

Только теперь вместо туристической группы была целая крепость.

— Если взять шесть месяцев зимы...

— Возьми.

— И если человек съедает хотя бы фунт еды в день...

Нантгир закатил глаза.

Я проигнорировала его.

— Получается около двух тысяч фунтов ежедневно.

— Дальше.

— Шестьдесят тысяч в месяц.

— Дальше.

— Триста шестьдесят тысяч фунтов за всю зиму.

Даже Малива перестала есть.

Кажется, я сказала что-то впечатляющее.

Хотя для меня это были обычные подсчёты.

— И что это значит?

Я пожала плечами.

— Что один испорченный мешок муки ничего не решает.

Горан кивнул.

— Верно.

Нантгир победно усмехнулся.

Словно услышал именно то, что хотел.

Но я продолжила:

— Если он один.

Усмехаться брат перестал.

— А если портится каждый десятый мешок, то зимой это уже сотни людей без еды.

Горан молча смотрел на меня.

— А если об этом узнают слишком поздно, то исправить уже ничего нельзя.

— Именно.

Я впервые услышала в его голосе удовлетворение.

Не похвалу.

Не тепло.

Но что-то очень похожее.

— Значит, ты понимаешь, зачем владетель должен знать подобные вещи.

— Да.

— И зачем?

Я встретилась с ним взглядом.

— Потому что ошибки владетеля оплатит вся крепость.

В столовой стало настолько тихо, что было слышно потрескивание дров в дальнем очаге.

Горан несколько секунд смотрел на меня.

Потом перевёл взгляд на Нантгира.

И вот теперь мне впервые стало немного жаль этого мальчишку.

Потому что взгляд отца был тяжелее любого наказания.

— После ужина, — Он говорил спокойно. Слишком спокойно. — Останетесь оба.

Нантгир побледнел.

Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось.

Похоже, вечер только начинался.

Дорога до кабинета прошла в молчании.

Нантгир шагал впереди.

Злой.

Напряжённый.

Я шла следом и старалась не думать о том, что сейчас будет.

Получалось плохо.

Кабинет Горана находился в одной из башен, что выходили на море.

Небольшой.

Суровый.

Без лишней роскоши.

Тяжёлый стол.

Карты побережья на стенах.

Шкафы с счетными книгами.

Морские карты.

Оружие.

И большое окно, за которым шумело море.

Когда мы вошли, Горан уже стоял у окна.

Некоторое время он даже не смотрел на нас.

Просто наблюдал за волнами.

Потом произнёс:

— Закройте дверь.

От этого спокойного голоса по спине пробежал холодок.

Нантгир выполнил приказ первым.

Горан повернулся.

И посмотрел на нас.

Сначала на сына.

Потом на меня.

— Вы оба сегодня меня разочаровали.

Тишина.

Нантгир вздрогнул.

Словно получил удар.

Я тоже.

Потому что услышать такое от Горана было страшнее любого крика.

— Ты.

Он посмотрел на меня.

— Что ты пыталась сделать в коридоре?

Я молчала.

— Айла.

— Разозлить его. — Я поняла свою ошибку и поэтому просто отвела взгляд. Я ведь не девчонка, а взрослая тетка! И когда тебя стыдит взрослый мужик за детские выходки это неприятно.

— Зачем?

— Потому что он заслужил. — Я действительно так считала, потому что этот поганец знал, что делал тогда, на башне.

— Это не ответ.

Я поджала губы.

— Хотела показать ему его место.

— Нет.

Голос Горана остался спокойным.

— Ты хотела унизить его.

Слова ударили точно в цель, потому что были правдой.

— Возможно.

— Возможно?

Я отвела взгляд.

— Да, хотела. — Пришлось признаваться и в очередной раз убеждаться, что Горан опасен и мне следует держаться на расстоянии.

— И что это дало?

Мне нечего было ответить.

Потому что ничего.

Кроме короткого удовольствия.

Горан кивнул.

Словно именно этого и ждал.

— Умный человек использует чужую слабость, чтобы добиться цели.

Он сделал паузу.

— А не ради собственного удовольствия Айла.

Мне стало неприятно.

Очень.

Потому что он опять оказался прав.

— Ты хочешь, чтобы тебя воспринимали серьёзно?

— Да.

— Тогда научись отличать победу от детской мести.

Я медленно кивнула.

Теперь Горан перевёл взгляд на сына.

И атмосфера в комнате изменилась.

Сразу.

Нантгир выпрямился.

Будто готовился к бою.

— А теперь ты.

— Отец...

— Молчать.

В кабинете стало тихо.

Очень тихо.

— Ты сказал за столом, что владетелю незачем знать работу кухни.

Нантгир побледнел.

— Я не это имел в виду.

— Именно это ты и сказал.

— Но...

— Ты считаешь подобную работу недостойной своего внимания?

Нантгир упрямо сжал челюсти.

И промолчал.

Горан шагнул к столу.

— Сколько человек работает на кухне?

Молчание.

— Сколько человек коптит рыбу?

Молчание.

— Сколько человек чинит сети?

Молчание.

— Сколько человек следит за запасами соли?

Молчание.

Каждый вопрос словно прибивал Нантгира к полу.

— Ты не знаешь.

— Потому что это не моя обязанность.

Горан посмотрел на него так, что мне самой захотелось исчезнуть.

— Нет, не поэтому — он произнёс это очень тихо. — Потому что тебе было всё равно.

Нантгир вздрогнул.

— Ты считаешь себя выше этих людей.

— Я не...

— Считаешь.

Ещё один удар.

Без крика.

Без угроз.

Только голые факты.

— Запомни одну вещь, — голос Горана стал жёстче. — Львиный берег держится не на владетеле. Нантгир поднял голову. — Не на наследнике.

Ещё шаг.

— Не на имени де Броганов.

Он указал рукой в сторону окна.

Туда, где за стенами шумела крепость.

— Он держится на людях.

На простых рыбаках, что каждый день выходят в море, не смотря на опасность не вернуться, потому что понимают, от них зависит жизнь зимой в крепости.

На кузнецах, что не щадя себя куют железо для крепости.

На плотниках, что лезут наверх и надеются, что в этот раз ни кто не сорвется с кровли.

На женщинах, которые солят рыбу, забывая про холод и ледяную воду.

На мальчишках, таскающих воду.

На поварах.

На стражниках.

На каждом человеке за этими стенами.

Голос Горана звучал негромко.

Но каждое слово било сильнее крика.

— И если однажды они перестанут делать своё дело...

Он посмотрел сыну прямо в глаза.

— Ты не удержишь эту крепость даже с тысячей мечей.

Нантгир побледнел окончательно.

— Я...

— Ты наследник, поэтому должен уважать каждого человека, который делает Львиный берег сильнее. Даже если этот человек ниже тебя по статусу.

Младше тебя.

Или носит одежду слуги.

Я сразу поняла, о ком речь.

— Потому что польза человека определяется не его рождением. А тем, что он способен сделать для всей крепости.

Тишина затянулась.

Наконец Горан тяжело выдохнул.

— Айла.

— Да?

— Прекрати провоцировать брата.

— Хорошо. Но только в том случае, когда он не провоцирует меня.

— Нантгир.

— Да, отец.

— Перестань вести себя как избалованный дурак.

Я едва не поперхнулась воздухом.

Нантгир застыл.

Потому что такого мы оба не ожидали.

Горан же выглядел совершенно спокойным.

— Свободны.

Мы направились к двери.

Но уже на пороге его голос остановил нас.

— И ещё.

Мы одновременно обернулись.

— Сегодня вы оба вели себя как дети.

Он посмотрел сначала на Нантгира.

Потом на меня.

— Но только один из вас имеет право на такое оправдание.

После этого в кабинете воцарилась тишина.

И почему-то мне показалось, что сказано это было вовсе не мне.

Прошло несколько дней после памятного ужина.

Я уже привыкла к своему распорядку: рассвет — тренировка, потом кухня, потом библиотека.

Сегодня Аника пригласила швей, оказывается мне нужно было обновить гардероб. Пока швеи обмеряли меня, она рассказывала о Южных островах, откуда родом была Йорин и я бы с удовольствием на них посмотрела.

Стук в дверь прервал ее рассказ.

— Юная госпожа, владетель велел вам явиться в его кабинет. — Слуга стоял на пороге и похоже сам не понимал зачем его господину младшая дочь.

Я замерла.

Аника тоже.

Мы переглянулись.

— Госпожа Айла, вы опять что-то натворили? — Ахнула она.

Я тяжело вздохнула.

Ну конечно.

После нашей с Нантгиром стычки она считала меня стихийным бедствием.

Но тревожило меня совершенно другое. Я не понимала, где я снова умудрилась накосячить? Нантгира я не видела за эти дни, кроме семейных трапез, в остальном же…

Я уяснила одну простую истин за то время, что находилась в этом мире, если тебя вызывает Горан де Броган, значит, что-то уже произошло. И, как правило, ничего там хорошего не стоит ждать.

Я шла в его кабинет как на эшафот, не зная чего от него ожидать.

Самое неприятное заключалось в том, что я совершенно не понимала причины.

Когда человек злится, его действия хотя бы можно предсказать.

Когда хочет наказать — тоже.

Но Горан...

С каждым днем я понимала его всё меньше.

И от этого становилось только тревожнее.

Чем больше я за ним наблюдала, тем сильнее подозревала, что этот человек играет в собственную игру, где мы для него удобные пешки. И я до сих пор не понимала её правил.

Когда я вошла, он даже не поднял головы. Ну это понятно - показывал мне мое место.

Перед ним лежали карты, какие-то списки. Письма.

Тяжёлый серебряный подсвечник отбрасывал тень на половину стола.

Несколько минут слышался только скрип пера.

Я уже начала думать, что про меня забыли.

Раньше он мне казался равнодушным отцом, для которого власть это все. Но после того инцидента с братцем, я стала сомневаться в своих выводах.

И тут он спросил:

— Сколько людей работает на кухне?

Я моргнула. Внезапный вопрос застал меня врасплох, я настолько глубоко погрузилась в свои мысли, что я растерялась.

— Что?

— Ты не расслышала вопрос Айла? — Горан так и не оторвал взгляда от бумаг, но тон его голоса изменился.

— Расслышала.

Он Серьезно? Из всех вопросов мира — этот?

— Зачем мне отвечать на него? — Я уставилась на него с полным непониманием происходящего.

Теперь он поднял взгляд.

И посмотрел так, словно вопрос задала не я, а пятилетний ребенок.

— Потому что владетель не имеет права говорить «не знаю».

Я почувствовала раздражение.

Сильное.

Почти детское.

Потому что это был не ответ и я не владетель.

Это была очередная загадка? Проверка на прочность?

И я ненавидела загадки.

Особенно когда их загадывали люди вроде Горана

Он продолжил писать, словно я стала ему не интересна.

— Так сколько?

— Не знаю. — Пожала я плечами.

— Тогда узнай.

Я нахмурилась.

— Зачем? — Удивилась я.

В этот момент Горан оторвался от своих бумаг и полностью сосредоточился на мне. По телу пробежал холодок. Жуткое ощущение.

— Потому что я спросил.

И всё? Что вообще значит «потому что я спросил»?

Я уходила из кабинета совершенно растерянной.

Весь день мне не давал покоя этот вопрос: Сколько людей на кухне?

Какое это вообще имеет значение? И для чего?

Но одно я поняла давно, Горан ни когда и ничего не говорит просто так, а это значит, что для него важно, чтобы ответ был дан. Но вот для чего ему это?

Вечером я всё-таки начала считать количество работников на кухне и неожиданно поняла, что ничего я не понимаю.

Кто-то приходит и что-то приносит, одни женщины сменяют других. Кто все эти люди и работники ли они кухни?

— Ну что, госпожа Нина, снова торчишь на кухне, словно тебе тут медом намазано. — Тарек плюхнулся рядом со мной до невозможности довольный собой.

— А ты, я смотрю, сегодня целый. — Буркнула я продолжая следить за людьми. Если честно от этого занятия у меня кружилась голова.

— На удивление, твой брат сегодня был весьма сдержан. — Задумчиво произнес мальчишка. — Так что ты делаешь здесь в такой час, скоро же ужин.

— Знаю, — огрызнулась я и тяжело вздохнула. — Тарек, скажи мне, сколько людей работает на кухне?

— Зачем это тебе? — Задумчиво произнес он, рассматривая меня как жука под лупой.

— Судя по всему, мой отец сошел с ума. — Я со стоном откинулась назад и прикрыла глаза.

— Ну это не новость, — хихикнул он.

— Вообще-то он мой отец и твой господин. — Не отрывая глаз, произнесла я намекая на последствия, если его слова хоть кто-то посторонний услышит.

Но Тареку как будто было все равно, чей Горан там отец и господин, он спокойно продолжил:

— Если так нужно, тогда слушай, основных работников сто семьдесят три, из них половина это сменщики, есть еще дневные и ночные работники, но сколько их я не знаю, и еще есть те кто носит дрова, воду, мусор, они работают на кухне в наказание, например: если кто из воинов провинится не сильно, то будет отрабатывать на кухне. А также склады с солью, коптильни, и бойня тоже связаны с кухней. Чтобы все это понять госпожа Нина, тебе нужно ходить и наблюдать.

— Откуда ты все это знаешь? — Я посмотрела на него глазами уставшей взрослой женщины.

А Тарек смотрел на меня как на идиотку.

— Потому что я умею считать, — съязвил великий гений.

Я скривилась и отвернулась, тоже мне уникум.

— А вообще, мой отец заставляет меня учиться. — Серьезным тоном продолжил он. — Однажды я приму мастерскую, я должен знать, откуда приходит железо, кто делает уголь, сколько мечей нужно крепости и есть ли у меня для их изготовления ресурсы.

Я вдруг замолчала. Странная мысль впервые пришла мне в голову. Почему Горан спрашивал обо всем этом меня? Зачем тратил на меня свое время?

Наследником ведь был Нантгир.

Не я.

И чем дольше я об этом думала, тем меньше мне это нравилось.

***

Следующие несколько дней я была уверена, что Горан надо мной издевается.

Иначе объяснить происходящее не получалось. Он гонял меня по всей крепости, задавая идиотские вопросы, нет бы разом их задать! Но ему словно было скучно.

Сначала кухня.

Потом склады.

Потом порт.

Потом коптильни.

Я честно пыталась понять связь.

Не понимала.

Злилась.

Снова считала.

И снова ничегошеньки не понимала.

В прошлой жизни я бы открыла таблицу.

Забила цифры.

Получила результат.

Здесь приходилось бегать по всей крепости и разговаривать с людьми.

Ужасный способ вести учет.

Но неожиданно эффективный.

Потому что вместе с цифрами я начинала видеть людей и крепость целиком, как отлаженно работающий механизм.

Тех самых людей, которых раньше даже не замечала.

Я поняла одно – кухня это маленькая армия. И в ней не только повара и помошники. Тарек оказался прав. Но постепенно меня начало тревожить другое.

Я вдруг поняла, что раньше считала крепость очень простой.

Есть стены.

Есть солдаты.

Есть владетель.

Всё.

Но если вытащить одну маленькую шестерёнку — всё может остановиться.

***

Неделя спустя, я вновь стояла в кабинете Горана.

Передо мной лежала карта крепости.

На столе были расчёты.

Списки.

Какие-то цифры, похожие на расчет запасов рыбы и зерна.

И неожиданно я увидела то, чего раньше не замечала.

Не отдельные цифры.

Связи.

Настоящие связи.

Если погибнет корабль — станет меньше рыбы и добычи. И мы не сможем вести торговлю.

Если станет меньше рыбы — придётся расходовать зерно, которое и так на вес золота.

Если закончится зерно — начнётся голод.

Если начнётся голод...

Я замерла.

Потому что впервые подумала не о еде.

А о людях.

О двух тысячах человек, о всех тех, кто жил за этими стенами.

И вдруг поняла, насколько хрупким может быть весь этот мир.

— Как ты думаешь, Айла, зачем я задаю тебе эти вопросы?

Я подняла голову.

— Потому что всё связано?

Горан молчал.

— Продолжай. — Махнул он рукой, давая свое наивысшее дозволение, и откинулся на спинку кресла, внимательно наблюдая за мной.

И я продолжила, не угадывая ответ, не действуя наобум, а действительно понимала и знала его.

Когда я закончила, в кабинете стало тихо.

Очень тихо.

— Нет отдельных вещей, Айла, запомни это. — Он коснулся пальцем карты. — Есть крепость и если убрать от сюда хоть одну деталь — все рухнет. Поэтому, всегда должна быть замена этой самой детали.

Я посмотрела на разложенные бумаги, где были списки, цифры, чертежи.

И впервые мне стало по-настоящему страшно, потому что то, что приходило в мою голову просто не могло быть правдой.

Меня разбудил колокол. Не привычный звон, возвещающий о смене караула или открытии ворот, а тревожный набат. Тяжёлый, тревожный, бьющий прямо в сердце, он заставил меня подскочить с кровати раньше, чем я успела осознать происходящее.

За окном что-то с грохотом обрушилось, и дом вздрогнул. Затем последовал ещё один удар, и ещё один.

— Неужели нападение? — пронеслось в моей голове.

Ставни дрожали под яростными ударами ветра, словно кто-то пытался выломать их снаружи. Несколько секунд я сидела на кровати, пытаясь осмыслить происходящее.

Очередной удар сотряс стены дома, на этот раз такой силы, что со стола упала книга. В коридоре уже слышались крики и топот ног, эхом разносившиеся по всему дому. Двери хлопали, открываясь и закрываясь, создавая ещё большее ощущение хаоса.

Я быстро вскочила на ноги, стараясь сохранять спокойствие. Каждый удар колокола, каждый грохот за окном заставляли меня всё больше тревожиться. Что происходит? Кто атакует?

Я натянула сапоги, шапку и выбежала наружу. В тот момент я не собиралась отсиживаться, что бы ни случилось. Моё сердце билось быстрее обычного, готовое к любым неожиданностям.

В замке царил хаос. Слуги бежали по коридорам, их лица выражали смесь страха и решимости. Солдаты хватали свои плащи и оружие, готовясь к действию. Кто-то тащил факелы, кто-то верёвки — каждый знал свою роль и спешил её исполнить.

Люди двигались быстро, но удивительно спокойно и организованно, без паники. Казалось, будто каждый уже не раз бывал в подобной ситуации и точно знал, что нужно делать. Это спокойствие лишь усиливало чувство тревоги и страха.

От того, что все действовали слаженно и уверенно, становилось ещё страшнее. Ведь это могло означать только одно: подобное уже происходило раньше. Возможно, не раз и не два замок оказывался в подобной ситуации, и сейчас события развивались по давно знакомому сценарию.

Этот факт заставлял задуматься о том, какие ещё тайны и ужасы скрываются за стенами этого, на первый взгляд, неприступного замка.

В тот момент, когда я оказалась во внутреннем дворе, меня словно поглотила сама стихия. Порыв ветра был настолько силён, что едва не сорвал меня с ног, швырнув, как былинку, в этот безумный водоворот.

Я инстинктивно зажмурилась, пытаясь спрятаться от ледяных капель, которые хлестали по лицу, словно острые кинжалы. Каждый удар дождя был как пощёчина от самой природы, пробуждая во мне первобытный страх.

Факелы, словно живые существа, один за другим угасали в этом буйстве стихий, оставляя нас во мраке, где единственным светом было яростное рычание моря. Оно не просто шумело или грохотало — оно ревело, как раненый зверь, пытаясь пробиться сквозь каменные стены крепости.

Этот рёв был настолько оглушительным, что казалось, будто огромный дракон пытается прорваться внутрь, чтобы уничтожить всё живое. Море билось о стены, словно пытаясь выдавить их, добраться до тех, кто осмелился укрыться за ненадёжной защитой камня.

И в тот момент, впервые с тех пор, как я очутилась в этом мире, я почувствовала настоящий, всепоглощающий ужас. Не от болезни, не от возможной смерти, не от неизвестности будущего — а от самой мощи природы, которая была сильнее любых слов, сильнее любых попыток сопротивления.

Это было нечто первобытное, дикое, неподвластное человеческому разуму. Против этой силы нельзя было ни договориться, ни найти компромисса, ни победить — можно было только принять её безграничную мощь и попытаться выжить в этом безумии стихии.

— Госпожа Нина! — Я вздрогнула, услышав своё имя.

Тарек стоял передо мной, промокший насквозь, его волосы прилипли ко лбу, а глаза горели возбуждением. В его голосе слышалась смесь тревоги и раздражения:

— Что ты здесь забыла, безмозглая идиотка! Ты что, не видишь, что творится? Все спасают корабли, и до тебя никому не будет дела! Возвращайся немедленно в замок!

Но меня уже было не остановить. Я не могла остаться в стороне, когда речь шла о крепости, а корабли, которые были не просто богатством крепости, но и источником рыбы, торговли и связи с внешним миром.

— Какие корабли?! — воскликнула я, не обращая внимания на оскорбление.

— Все! — Тарек махнул рукой в сторону порта, но за стеной дождя я ничего не смогла разглядеть. — Если сорвёт причалы, половина флота разобьётся о скалы!

И действительно, все побежали к морю. Корабли были жизненно важны для крепости. Но странное беспокойство не покидало меня. Что-то было не так.

Пока мы с Тареком пересекали двор, я случайно посмотрела под ноги. Потоки воды стремительно бежали по камням, устремляясь вниз, к складским помещениям и старым подвалам. Внезапно в моей памяти всплыли карты Горана, списки и расчёты. Вопросы, которые тогда казались бессмысленными, теперь обрели смысл: где хранится соль? Где находятся склады? Какие запасы необходимы до весны? Что случится, если потерять часть провизии?

Тогда эти вопросы казались мне глупой издёвкой, но теперь я понимала их важность. Возможно, именно сейчас мне предстояло найти ответы, которые могли спасти не только корабли, но и всю крепость.

Я остановилась так внезапно, что Тарек чуть не налетел на меня, потеряв равновесие. Его глаза расширились от удивления.

— Что происходит? — спросил он, пытаясь сохранить спокойствие в голосе.

Я не ответила, лишь молча смотрела на воду, на её стремительные потоки, уходящие в неизвестность. Внутри меня нарастала тревога, словно невидимые щупальца сковывали грудь.

— Подвалы, — прошептала я, чувствуя, как каждое слово отдается эхом в ушах.

— Складские, — мой голос дрожал. — Они ниже всего.

Он моргнул, пытаясь переварить услышанное. Его взгляд последовал за моим, и внезапно улыбка, игравшая на его лице, погасла. В воздухе повисло напряжение.

— И что с ними? — спросил он, уже понимая, к чему я клоню.

— Они ниже всего, — повторила я, и в этом коротком предложении было больше смысла, чем в тысяче слов.

Тарек молчал, его лицо стало серьёзным. Он посмотрел туда же, куда смотрела я, и в этот момент между нами словно проскочила искра понимания.

И вдруг, без предупреждения, мы побежали. Наши шаги не было слышно в шуме дождя и реве моря, а сердца бились в унисон, как два метронома, отсчитывающие последние секунды перед чем-то неизбежным.

В полумраке у входа в нижние склады толпились фигуры работников, поглощённые своими неотложными делами. Каждый был занят жизненно важной задачей: кто-то судорожно укреплял скрипящие двери огромными гвоздями, кто-то лихорадочно таскал мотки верёвок, словно готовясь к последнему бою. В воздухе витала ругань, перемежаемая тревожными взглядами.

Никто не осмеливался поднять глаза от своих дел, все были поглощены работой, но каждый чувствовал невидимую угрозу, нависшую над ними. Капли воды, падающие с потолка, казались предвестниками чего-то неминуемого.

— Отворите подвалы! — мой голос эхом разнёсся по пустому пространству.

Старший кладовщик, словно поражённый молнией, резко повернулся в мою сторону. Его лицо исказилось от раздражения.

— Госпожа… не сейчас, — выдавил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Вода неумолимо спускается вниз! — мои слова били по натянутым нервам, как удары хлыста.

— Вода всегда стремится вниз, — его ответ прозвучал, как попытка уверить самого себя.

— Мы должны проверить склады! — настаивала я, чувствуя, как время уходит сквозь пальцы.

— Мы пережили десятки штормов, юная госпожа, не вам нас учить, — его голос дрожал, выдавая внутреннее напряжение.

Но я видела — он больше не был уверен в своих словах. В его глазах читался страх, злость и раздражение, которые он тщетно пытался скрыть за маской спокойствия.

Я ощутила, как внутри меня закипает знакомое раздражение — то самое, что накатывало всякий раз, когда меня принимали за ребёнка. И не просто за ребёнка — за наивного, неразумного малыша, чьё мнение не стоит и гроша.

Внешность предательски выдавала во мне хрупкую девочку, хотя душа давно перешагнула порог детства. Для них я оставалась лишь ребёнком — беспомощным существом, не способным понять серьёзность ситуации.

— А если вода уже проникла внутрь? — мой голос дрожал от едва сдерживаемого гнева.

Кладовщик лишь устало выдохнул, словно ему приходилось объяснять прописные истины несмышлёному дитяти.

— Госпожа, сейчас все силы брошены на спасение кораблей…

— А если завтра спасать будет уже нечего? — я впилась в него взглядом, требуя ответа.

Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но в этот момент его прервал внезапный звук, пронзивший тишину, как острый клинок. Время для ответов и объяснений истекло — судьба уже взяла бразды правления в свои руки.

Из-под двери, как зловещий предвестник беды, тонкой струйкой начала вытекать вода. Все замерли, словно время остановилось, сковав каждого невидимыми цепями ужаса.

Лишь мгновение длилась эта зловещая тишина, прежде чем кладовщик взорвался проклятиями. Он грязно выругался, что даже Тарек невольно присвистнул от удивления.

— Ключи! — прорычал кладовщик, и в его голосе слышалась неприкрытая паника.

Через несколько секунд тяжёлая дверь с грохотом распахнулась, и я почувствовала, как внутри всё холодеет от недоброго предчувствия. Вода уже была там — не по щиколотку, не по колено, но она прибывала неумолимо, медленно заполняя помещение.

Она подбиралась к драгоценным мешкам, к тяжёлым тюкам, к бочкам с припасами, словно голодный зверь, жаждущий своей добычи.

— Проклятье! — выдохнул кладовщик, побледнев как полотно. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел то же, что и я: если мы не поторопимся, к утру часть запасов будет безвозвратно уничтожена.

И тогда началась настоящая гонка со смертью. Люди бежали, как ошпаренные, их крики разносились по всей крепости. Они звали на помощь, хватали факелы, верёвки, телеги. Кого-то снимали с причалов, кого-то возвращали обратно.

По крепости метались команды, отдаваемые на ходу. Набат продолжал бить свою тревожную мелодию, а ветер выл над стенами, словно предупреждая о надвигающейся беде. В этом хаосе каждый знал: промедление смерти подобно, и только быстрые действия могут спасти то, что ещё можно спасти.

И среди этого хаоса я вдруг осознала ещё одну ужасающую истину — время на исходе! Каждая секунда промедления может стать роковой.

Я лихорадочно вглядывалась в ряды запасов: роскошные меха, мешки с солью и зерном, вяленую рыбу, горы сушёного провианта… И впервые в жизни поняла, что значит настоящий выбор.

Выбор, от которого зависит жизнь целой крепости.

Потому что спасти всё не удастся. Просто не хватит проклятого времени!

Именно в этот момент я вспомнила предостережение Горана: «Владетель должен думать о последствиях».

И вот тогда меня охватила ледяная решимость. Пришло время принять решение, от которого зависела судьба крепости.

Да, это выбор зрелой женщины, а не наивной попаданки. Овощи — это, конечно, потеря, но они не критичны. А вот зерно и меха — это будущее нашего поселения.

Самое интересное, что половина жителей не согласится с моим выбором. Они будут видеть ситуацию иначе, цепляясь за свои иллюзии и надежды. Но я знаю: только жёсткое решение способно спасти крепость этой ночью. И пусть не все поймут и поддержат меня — главное, что я сделала всё возможное для спасения поселения.

Вода прибывала.

Медленно.

Неумолимо.

Каждая новая волна где-то за стенами крепости словно толкала её дальше внутрь подвалов.

Люди уже спускались вниз.

Тащили факелы.

Кричали.

Ругались.

Кто-то пытался поднять бочки.

Кто-то хватал первые попавшиеся мешки.

Кто-то вообще не понимал, что делать.

Вокруг царил неописуемый хаос. Грохот и суета заполнили пространство, словно бушующий океан, готовый поглотить всё на своём

пути. И чем дольше я смотрела на эту безумную картину, тем отчётливее понимала: если каждый будет спасать то, что взбредёт в голову, мы потеряем не просто имущество — мы потеряем надежду.

— Стойте! — мой голос тонул в этом безумии.

Меня никто не услышал. Вернее, услышали. Но не послушали. Кто я такая? Девчонка. Почти ребёнок. Ещё недавно едва не покинувшая этот мир.

— Да остановитесь же вы! — на этот раз мой крик прорезал шум, как молния рассекает небо.

Несколько человек вздрогнули и обернулись. Старший кладовщик посмотрел на меня с раздражением:

— Госпожа, сейчас не время.

— Именно сейчас время! — мой голос дрожал от эмоций. — Мы теряем драгоценные мгновения!

— Мы заняты, — возразил кто-то.

— Я вижу! — я едва сдерживала слёзы. — Вода прибывает, а вы тратите время!

В этот момент что-то внутри меня прорвалось. Злость, страх, отчаяние — всё смешалось в единый поток.

— Если будете таскать всё подряд, к утру потеряете половину складов! — мой голос звенел от напряжения.

— И что предлагаешь? — огрызнулся один из работников.

— Спасать самое ценное, — прокричала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

На меня посмотрели так, будто я предложила предать всё огню.

— Самое ценное? — уточнил кладовщик.

— Да.

— И кто будет решать, что ценнее?

Я открыла рот, но вдруг осознала: он не издевается. Он действительно хочет понять.

Вокруг воцарилась оглушительная тишина. Даже вечно ухмыляющийся Тарек замер с открытым ртом. В этот момент время словно остановилось, оставив нас один на один с выбором, от которого зависела судьба всего, что мы так отчаянно пытались спасти.

Я посмотрела на ряды запасов.

Овощи, бочки, мешки, тюки, меха, соль, сушёная рыба — всё это хранилось в подвале, ожидая своего часа.

В прошлой жизни всё было бы просто: таблица с ценами, убытками и приоритетами. Здесь же приходилось считать в уме, взвешивать каждое решение.

— Овощи выносим в последнюю очередь. — Произнесла я с вызовом.

— Что?!

— Вы с ума сошли?!

— Это запасы на зиму!

Я заставила себя не отступить.

— Если вода дойдёт сюда, овощи всё равно сгниют.

— А меха нет? — спросил кто-то с раздражением.

— Меха стоят дороже, — ответила я. — Их не едят, но за них покупают то, что едят.

Несколько человек замолчали, обдумывая услышанное.

— Зерно наверх, — скомандовала я. — Соль наверх. Пушнину наверх. Сушёную рыбу наверх. Остальное потом.

— Потом уже ничего не будет! — рявкнул кладовик.

И тут неожиданно вмешался Тарек:

— Она права. Если потеряем меха, весной нам не с чем будет плыть на Южные острова.

— Мальчишка… — начал кто-то.

— Если потеряем зерно, останемся без хлеба.

— Замолчи! Если ты дочь владетеля, это еще не дает тебе права командовать, что лучше для крепости, ты всего лишь соплячка, которой дали поиграть во взрослую!

— Если потеряем соль, испортится всё остальное. — Я упорно не обращала внимания на слова, но лицо говорившего запомнила. Чувствую, скоро мы сочтемся.

Старший кладовщик нахмурился. Очень сильно. Я буквально видела, как он считает — не цифры, а последствия. Его взгляд остановился на мне, затем он кивнул:

— Хорошо. Делаем, как сказала госпожа Айла. Все равно ей отвечать, если что-то пойдет не так, владетель не спустит даже родной дочери.

В подвале снова повисла тишина, но теперь это была тишина принятия. Мы все понимали: сейчас важнее сохранить то, что можно обменять на будущее, чем пытаться спасти то, что скоро превратится в ни что.

— Меха наверх!

Подвал взорвался движением.

Люди бросились к дальним рядам.

Кто-то был согласен.

Кто-то нет.

Кто-то продолжал ворчать.

Но теперь у них хотя бы появился порядок.

А вода всё прибывала.

Тюки становились тяжелее с каждой минутой.

Лестницы скользили.

Факелы гасли от сырости.

Несколько человек упали.

Один едва не сломал ногу.

Кто-то кричал наверху.

Кто-то ругался внизу.

А я впервые поняла одну страшную вещь.

Принимать решение гораздо легче, чем смотреть, как другие расплачиваются за его последствия.

Что если я ошиблась?

Что если надо было спасать овощи?

Что если утром окажется, что я погубила часть запасов?

От этих мыслей становилось по-настоящему страшно.

Но времени на сомнения уже не было.

Потому что очередная волна ударила в стены крепости.

В какой-то момент спорить стало некогда.

Вода прибывала слишком быстро.

Люди таскали тюки, бочки, мешки.

Кто-то сорвал голос.

Кто-то уже работал молча, стиснув зубы.

Тарек исчез где-то среди работников, а потом снова появился с мокрыми волосами.

— Верхний склад открыли!

— Отлично!

— Отлично?! — рявкнул кладовщик. — Там места почти нет!

— У нас нет выбора!

В какой-то момент я поняла, что замерзла настолько, что перестала чувствовать пальцы.

Платье промокло насквозь.

Волосы липли к лицу.

Но уйти я не могла.

Потому что это было бы хуже всего.

Отдать приказ и уйти в тепло.

Нет.

Если я ошиблась — я должна увидеть последствия своими глазами.

Очередной тюк мехов вытащили наверх.

Следом ещё один.

И ещё.

Потом случилось то, чего я боялась больше всего.

Старший кладовщик подошёл ко мне.

Лицо старика было мрачнее тучи.

— Госпожа.

— Что?

— Овощное хранилище затопило.

Сердце ухнуло вниз.

— Полностью?

— Почти.

На несколько секунд мир словно исчез.

Остались только ветер и колокол.

Вот оно.

Ошибка.

Настоящая.

Люди могли остаться без части запасов из-за моего решения.

Старик смотрел тяжело.

Без злости.

Что было ещё хуже.

— Мы могли попытаться спасти хоть часть.

Я с трудом сглотнула.

— Могли.

И это было правдой.

В груди неприятно заныло.

Потому что теперь оставалось только ждать.

Ждать утра.

К рассвету шторм начал стихать, но ещё не закончился. Теперь он уже не пытался разорвать крепость на части, но последствия ночной бури всё ещё ощущались. Люди выглядели так, словно провели ночь в сражении: красные глаза, хриплые голоса, промокшая одежда.

Я сидела прямо на каком-то ящике и смотрела на серое море. Даже не заметила, как рядом опустился Тарек. Некоторое время мы молчали, каждый погружённый в свои мысли.

Потом мальчишка протянул мне кружку горячего отвара.

— Держи, — сказал он устало.

Я взяла кружку двумя руками, пальцы всё ещё дрожали.

— Думаешь, мы ошиблись? — спросила я, глядя на него.

Тарек посмотрел на меня так, словно вопрос показался ему странным.

— Конечно, — ответил он спокойно. — Любой человек ошибается.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри меня нарастает напряжение.

— Очень ободряюще, — произнесла я с лёгкой иронией.

— Я не закончил, — сказал он, отпив из своей кружки. — Вопрос не в том, ошиблась ты или нет. Вопрос в другом.

— В чём? — спросила я, чувствуя, как моё сердце начинает биться быстрее.

— Если бы пришлось выбирать ещё раз, ты бы выбрала и

иначе? — спросил Тарек.

Я замерла. Перед глазами тут же всплыли подвалы, вода, мешки, тюки, меха, соль, зерно. И я вдруг поняла. Нет. Я всё равно выбрала бы то же самое. Потому что тогда это решение казалось правильным. А значит, сожалеть сейчас бессмысленно.

— Нет, — ответила я твёрдо.

Тарек кивнул, словно ожидал именно такого ответа.

— Тогда перестань себя грызть, — сказал он с пониманием. — Иногда правильные решения не всегда приносят нам то, чего мы хотим. Но это не значит, что они были неверными.

А потом появился Горан.

Его мокрый плащ тяжело свисал с плеч, словно впитав в себя всю сырость этой бесконечной ночи. В его усталом лице читались следы бессонных часов и тяжёлых решений. Было видно, что ночь выдалась непростой для всех.

Люди тут же начали докладывать: о потерях, разрушениях, повреждённых причалах, потонувших кораблях и утраченных запасах. Каждое слово резало слух, словно нож.

Я стояла в стороне, стараясь не привлекать внимания. Но меня выдавало нервное напряжение, которое я тщетно пыталась скрыть.

Когда старший кладовщик произнёс: «Большую часть мехов удалось спасти», — Горан резко поднял голову.

— Почему мехов? — его голос прозвучал как удар хлыста.

Наступила гнетущая тишина.

— Госпожа Айла приказала, — тихо ответил кладовщик и покосился в мою сторону.

И вот тут впервые за всю ночь мне стало страшнее, чем во время шторма. Я поняла, что теперь принятое мной решение будут судить по-настоящему, без всякой пощады.

Горан медленно перевёл тяжёлый взгляд на меня.

— Подойди, — его голос был холоден как лёд.

И вся усталость мгновенно исчезла из его облика. Теперь начиналось самое сложное — не шторм, не разрушенные склады, не вода. Теперь начиналось испытание правдой. Испытание, которое могло решить мою судьбу.

Мне предстояло объяснить, почему я рискнула частью жизненно важных запасов ради того, что многие считали просто дорогими шкурами. Почему именно меха стали тем, ради чего я поставила на кон всё?

Горан смотрел на меня несколько долгих, мучительных секунд. Шторм за стенами крепости уже стихал, но внутри меня бушевал настоящий ураган эмоций. Море не задаёт вопросов — оно просто поглощает, а вот Горан… Он словно препарировал меня своими вопросами, вскрывая самые потаённые уголки моей души.

— Почему? — прозвучало это единственное слово как приговор.

Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Почему? Потому что зерно и меха нельзя было потерять. Но почему?

— Зерно кормит крепость, — выдавила я, вспоминая ночные размышления.

— Это знают все, — спокойно парировал Горан. — А меха?

Я замялась, чувствуя, как уверенность покидает меня. Ночью решение казалось правильным, сейчас — нет.

— Меха это ценный ресурс, — произнесла я неуверенно.

— И? — надавил он.

— Благодаря торговле ими мы могли бы пополнить потерянные запасы, — мой голос дрожал.

— И? — повторил он, словно издеваясь.

Я нахмурилась, чувствуя, как раздражение вскипает во мне. Он всегда так — заставляет думать, копает глубже, не принимает поверхностных ответов.

И вдруг меня осенило.

— Не только зерно можно пополнить, — произнесла я твёрже.

Горан едва заметно кивнул, приглашая продолжать.

— Железо, — начала я, чувствуя, как уверенность возвращается. — Смолу. Канаты.

И тут до меня начало доходить. По-настоящему.

— Гвозди, — произнесла я уверенно. — Древесину. Парусину.

Я замолчала, видя, как всё складывается в единую картину. Не меха, не шкуры — корабли, причалы, оружие, торговля, запасы, крепость. Всё взаимосвязано.

— Если потеряем меха, — медленно произнесла я, — мы потеряем не только меха.

Во дворе повисла тяжёлая тишина.

— Что ещё? — спросил Горан.

И вдруг я вспомнила слова Тарека: «Однажды я приму мастерскую».

— Мы потеряем возможность покупать то, чего сами не производим, — произнесла я твёрдо.

Горан впервые за разговор отвёл взгляд, рассматривая спасённые тюки, мокрых людей, склад. А потом неожиданно спросил кладовщика:

— Сколько овощей потеряли?

— Почти всё, господин.

Я вздрогнула. Сейчас он скажет, что я ошиблась. Но Горан только кивнул, словно ожидал именно этого.

— А зерно?

— Почти всё спасли.

— Соль?

— Большую часть.

— Пушнину?

Старик впервые за всё время позволил себе улыбнуться:

— Девятнадцать тюков из двадцати.

На улице воцарилась тишина. И тут кладовщик добавил:

— Если бы не начали выносить её сразу, потеряли бы всё.

Я резко подняла голову. Что?

— Вода добралась до дальних рядов первой. Ещё полчаса — и шкурам пришёл бы конец.

Я смотрела на него и не могла поверить. Всю ночь мне казалось, что я ошиблась. Но оказалось…

Оказалось, времени было ещё меньше, чем я думала.

Горан перевёл взгляд на меня. И впервые за всё время я увидела в его глазах не проверку, не оценку, не недоверие.

Удовлетворение.

Совсем чуть-чуть.

На одно мгновение.

— Что спасло крепость этой ночью? — спросил он.

Я открыла рот.

— Люди?

— Верно. Он кивнул.

— А что едва не погубило её?

Я задумалась.

Шторм? Нет.

И вдруг поняла.

Все видели очевидную угрозу.

И никто не смотрел на то, что происходило за спиной.

— Привычка, — тихо выдохнула я , ужасаясь.

Горан улыбнулся.

Совсем краешком губ.

— Именно.

Всю неделю я думала, что учусь управлять запасами.

Но Горан снова оказался на несколько шагов впереди. Ловко переиграл меня.

После той бури время неумолимо понеслось вскачь.

Наверное, потому что свободного времени у меня больше не осталось.

Шторм закончился, но его последствия еще долго не отпускали крепость. Приходилось заново пересчитывать запасы, искать испорченное, распределять уцелевшее так, чтобы его хватило до весны, а там корабли отправятся на Юг.

Через несколько дней после бури Горан неожиданно вызвал меня. Я уже по привычке приготовилась к очередному странному вопросу. Но он удивил меня, сказав всего одну фразу:

— С сегодняшнего дня будешь вести учет провизии кухни. Под присмотром господина Канца.

И этим снова перевернул мой мир. Тогда я еще не знала, что Канц это и есть мой незаменимый Мэтр.

Первое время я только путалась.

Мэтр неторопливо показывал мне кладовые, объяснял, сколько муки можно выдавать в день, почему одну рыбу сушат, другую коптят, а третью сразу оставляют в рассоле в залитых воском бочках.

Оказалось, накормить две тысячи человек — задача ничуть не проще, чем выиграть сражение.

Я пересчитывала мешки, записывала расход. Училась понимать, почему сегодня мяса меньше, чем вчера, а завтра вообще придется заменить его рыбой. Иногда Мэтр заставлял меня самой рассчитывать, на сколько дней хватит припасов, сотавлять рацион на неделюдля гарнизона и кухонных рабочих. Это была каторная работа и я не понимала, как это милый человек умудрялся все делть во время и чтобы ни кто не жаловался.

Он каждый раз терпеливо ждал, пока я ошибусь и ни когда не подсказывал мне. А ошибалась я часто.

Но постепенно цифры перестали быть просто цифрами.

За каждым фунтом еды я уже видела десятки людей.

За каждой лишней порцией — чей-то пустой котел через месяц.

И впервые в жизни поняла, что экономить можно не только деньги.

Иногда приходилось экономить само время.

Иногда — надежду.

А еще кухня неожиданно оказалась самым шумным местом во всей крепости. Пока руки были заняты работой, язык у поваров никогда не отдыхал. Они спорили. Ругались. Смеялись.

Именно там я впервые почувствовала себя на своем месте.

Иногда я вспоминала блюда из своей прошлой жизни и пыталась их внедрить.

Сначала осторожно.

Предлагала добавить сушеные пряные травы в разные блюда. Это была приморская крепость и основной рацион рыба и морепродукты, которыми тут от чего-то брезговали.

Показывала, как можно загустить похлебку сушеной морской капустой, объясняя что так вкуснее. Аргумент про витами здесь бы не прокатил, приходилось лавировать и подстраиваться. Изворачиваться, находя подходящий ответ.

Однажды рискнула приготовить тыквенный хлеб. Мэтр долго ворчал, что я только перевожу продукты, ведь здесь тыква шла на корм скоту и я понимала почему. Этот сорт был кормовым,наверное его выбрали за счет неприхотливости, но от этого он не становился не съедобным. Хлеб вышел замечательным. Правда я впервые ставила его на закваске, и весь день ждала когда же он подойдет. Подходил он долго и плохо, это вам не быстрые дрожжи из моей прошлой жизни, где раз и готово. И их мне очень не доставало в моей новой жизни.

В итоге Мэтр молча съел два здоровенных куска, с удовольствием макая их в мед.

И на следующий день велел приготовить их снова, а еще сделал вид, будто эта мысль всегда принадлежала ему.

Я благоразумно промолчала.

Пусть.

Главное — людям понравилось.

Иногда мне казалось, что Горан вообще забыл о моем существовании.

Но стоило допустить ошибку в подсчетах, как уже вечером он спокойно задавал вопрос, ответ на который знали только я и мэтр.

Значит, он продолжал наблюдать. Всегда. Даже тогда, когда казалось, что его рядом нет. И поэтому не стоило терять бдительность.

После той бури прошел почти месяц.

И жизнь крепости наконец начала возвращаться в привычное русло.

Именно поэтому никто из нас не ожидал, что следующая беда придет не с моря…

***

Ужин уже привычно проходил тихо.

За длинным дубовым столом собралась вся семья владетеля. Горели свечи, потрескивали поленья в огромном камине, слуги молча расставляли деревянные блюда с мясным рагу, густой похлёбкой и свежим хлебом.

Я сидела почти в самом конце стола.

Нантгир демонстративно не смотрел в мою сторону. Он вообще после той перебранки делал вид что меня нет, но это не означало, что он забыл свое унижение. Просто так он мне этого не спустит, поэтому я была осторжна.

Малива молча ковыряла ароматное мясо. Последнее время она вообще была сама не своя. От Тарека я узнала, что отец ведёт переговоры о её браке. Наверное, поэтому она почти перестала улыбаться. Что ж, я представляла как ей нелегко.

Кароин, как всегда, держалась безупречно прямо, словно и за столом продолжала исполнять какую-то невидимую обязанность. С обоими сестрами я держлась на расстоянии, не потому что не хотела с ними подружиться, у меня просто не хватало на это времени.

А Горан...

Ел.

Медленно.

Спокойно.

Словно кроме этого ужина ничего важнее сейчас не существовало.

Я уже начинала привыкать к этой странной северной привычке есть молча. Здесь никто не разговаривал просто ради разговора. Каждое слово либо имело смысл... либо не произносилось вовсе.

Я как раз потянулась за кружкой, когда услышала глухой удар.

Бум.

Я подняла голову в удивлении, не понимая, что происходит.

Через несколько секунд удар повторился.

Бум.

Это был не колокол.

Барабан.

По спине пробежал холод.

Я ещё не знала местных сигналов, но все остальные знали.

Ложка в руке Кароин замерла. Малива подняла голову и посмотрела на Горана, и в её глазах я впервые увидела настоящий страх.

Даже Нантгир перестал есть.

А Горан...

Спокойно положил нож рядом с тарелкой.

Третий удар.

И в тот же миг двери распахнулись.

В зал почти вбежал человек в меховом плаще.

Грязный.

Запыхавшийся.

На рукаве расплывалось тёмное пятно крови.

Он остановился возле возвышения и, тяжело дыша, опустился на одно колено.

— Господин... — Голос его сорвался. — Разведчики с северной тропы... Равнинные скифы. Не меньше пяти десятков всадников.

На несколько секунд повисла такая тишина, что я услышала, как в камине лопнуло полено.

Пятьдесят?

В моей голове сразу возникли картинки из фильмов. Сейчас начнётся совет. Обсуждение. Споры.

Ничего подобного.

Горан уже поднялся.

— Где?

— У Чёрного перевала.

— Как давно?

— Полчаса назад.

— Заметили нас?

— Да.

Горан коротко кивнул.

— Закрыть нижние ворота.

— Лучников — на восточную стену. — Они зайдут с самого слабого места. У северной башни оставить второй десяток. Всех охотников вернуть. Подготовить коней. Женщин и детей перевести во внутренний двор. Пока меня не будет, старшим остаётся начальник охраны господин Вельд. Остальные со мной.

Только сейчас до меня дошло, что он не собирается уводить всех воинов, а грамотно распределяет сильные и слабые стороны. Мое мнение насчет Горана посоянно менялось, и я ни как не могла понятьь хорошй он человек или нет.

Даже сейчас он думал не только о тех, кто отправится за ворота, но и о тех, кто останется внутри.

Он даже не повышал голос,но люди уже двигались. Слуги исчезли. Воин у дверей сорвался с места.

Кто-то выбежал через боковой проход.

Будто крепость только и ждала этих слов.

Я ошеломлённо наблюдала.

Никакой паники.

Никакой беготни. Все четко, согласно интрукции. Каждый человек уже знал своё место.

— Отец.

Я повернула голову.

Нантгир уже стоял рядом с Гораном и смотрел на него внимательно. Он словно стал выше. В его глазах не было страха. Только надежда. Такая отчаянная, что у меня вдруг сжалось сердце.

— Позволь мне поехать.

Повисла тишина.

Горан несколько долгих секунд смотрел на сына.

Так внимательно, словно пытался увидеть в нём что-то, скрытое от остальных.

Потом коротко произнёс:

— Собирайся. — Лицо Нантгира изменилось. Он словно не сразу поверил. — Сегодня будешь рядом со мной. Учишься. Не геройствуешь. Делаешь только то, что прикажу. Посмотрим чему тебя научили.

— Да, отец. — Обрадованно воскликнул он и победно взглянул на меня. Я только закатила глаза.

И только позже я поняла. Он радовался вовсе не предстоящему бою, он радовался тому, что отец впервые признал его достаточно взрослым, чтобы взять с собой.

Ему ведь всего двенадцать. Мне вдруг стало не по себе. Для меня это был ребёнок. Надоедливый, вредноносный ребенок, у которго плохое воспитание. И в этом не его вина.

Для них этот мальчишка, с замашками тирана, будущий владетель.

Горан уже застёгивал тяжёлый меховой доспех.

Кароин поднялась первой, молча подошла к отцу. Не обняла. Не пожелала удачи. Просто поправила перевязь на его плече и подала меч.

Он коротко кивнул.

Малива тоже подала отцу амуницию.

Без слов.

Без слёз.

Будто так было принято. Будто они уже много раз провожали его вот так. Я растерянно посмотрела на Анику.

— Он... сам поедет?

Женщина посмотрела на меня почти с удивлением.

— Конечно, юная госпожа.

— Но...Разве нельзя остаться за стенами?

Она долго молчала.

Потом тихо сказала:

— Если владетель спрячется... Кто же тогда пойдет защищать нас?

Ответ оказался настолько простым, что я больше ничего не спросила.

Через несколько минут двор уже гремел, лошади били копытами по камню. Воины затягивали ремни. Кто-то проверял тетиву. Кто-то молча целовал жену в лоб. Без громких прощаний. Без обещаний вернуться.

Словно никто не хотел искушать судьбу.

Я стояла на верхней галерее, рядом Каорин и Малива. Ветер трепал волосы, принося влажный воздух, в котором яственно чувствовалось приближение весны.

Горан вскочил в седло одним движением.

Высокий.

Спокойный.

Невозмутимый.

Он не выглядел человеком, который едет навстречу смерти.

Он выглядел человеком, который просто делает свою работу.

И, наверное... именно поэтому за ним шли остальные.

Ворота медленно открылись.

Тяжёлые створки заскрипели.

Конница одна за другой покидала крепость.

Первыми выехали Нантгир и Горан.

Уже под самой аркой мальчишка вдруг обернулся.

Но смотрел не на меня.

На отца.

Будто всё ещё не мог поверить, что тот действительно позволил ему ехать рядом.

Горан едва заметно кивнул.

Лишь после этого Нантгир тронул коня.

И в этот момент я окончательно поняла...

Он не стремился на войну.

Он стремился заслужить один-единственный кивок человека, которого всю жизнь пытался догнать.

Через несколько мгновений всадники скрылись за поворотом скал.

А крепость... словно перестала дышать.

С галереи я ушла последней, надеясь что ничего не произойдет.

С галереи я ушла последней, надеясь, что ничего не произойдет.

Надежда оказалась странной вещью. Я понимала, что всадники, скорее всего, уже встретились с разведчиками. Возможно, прямо сейчас где-то среди заснеженных скал звенела сталь, ржали кони и умирали люди. Но пока ворота оставались закрыты, казалось, будто битва еще не началась.

Крепость словно затаила дыхание.

Во дворе почти никого не осталось. Только дозорные на стенах да несколько мальчишек, бегавших с поручениями от одной башни к другой.

Я попыталась вернуться на кухню.

Мэтр как раз объяснял помощнику, сколько может понадобиться перевязочного полотна, меда, жира и смолы Босвеллия. Ладан? Удивилась я, но решила позже спросить у Тарека об этом.

Я взялась считать бочонки с медом и жиром, но сбилась. Начала сначала и снова ошиблась.

— Не выходит?

Я подняла голову.

Мэтр смотрел на меня поверх деревянной счетной дощечки.

— Простите…

— Не за что извиняться.

Он аккуратно забрал ксписок из моих рук.

— Сегодня цифры все равно будут убегать. — Я удивленно посмотрела на него. Он только тяжело вздохнул. — Когда за стенами дерутся твои близкие, считать всегда трудно.

Я молча опустила глаза. Близкие? можно ли назвать зарвавшегося мальчишку и хозяина мира моими близкими? Сомневаюсь. Хотя... там сейсас действительно был тот, то стал мне близок за это время.

Мэтр все понял по своему.

— Иди.

— Куда? — Удивилась я.

— Куда ноги сами понесут. Все равно пользы от тебя сейчас немного.

Я невольно улыбнулась, даже сейчас Мэтр оставался собой.

Я вышла из кухни.

И действительно пошла куда глаза глядят.

...

Сама не заметила, как оказалась возле комнаты для рукоделия. Оттуда пробивался теплый свет. Я осторожно приоткрыла дверь. Комната встретила запахом льняной ткани, шерсти и горячего воска. У окна сидели Кароин и Малива. Перед ними лежали куски ткани. Малива медленно перебирала цветные нити, прикладывая то один цвет к ткани, то друой, словно не замечала что они соверешенно не подходят. Каорин держала вышивку, но не сделала ни одного стежка.

Она просто смотрела в окно. Так долго, что казалось — вообще забыла, зачем пришла сюда.

Первой меня заметила Малива.

— Айла? — Удивилась она. И было почему. Я никогда сюда не заходила, мне было не до праздного время впровождения.

Каорин медленно повернула голову и несколько секунд молча смотрела на меня.

Потом неожиданно сказала:

— Я тебе завидую.

Я даже растерялась.

— Мне?

— Да. — Она спокойно опустила взгляд на вышивку. — Ты останешься здесь.

Я непонимающе нахмурилась.

— Не понимаю, о чем ты...

Каорин грустно улыбнулась.

— Именно. Ты не понимаешь. Совсем еще дитя. — Она провела пальцами по ткани. — Когда-нибудь отец выдаст меня замуж. Потом Маливу. Мы уедем в чужой дом. В чужой род. Будем жить среди людей, которых почти не знаем. Рожать детей. И молиться, чтобы муж оказался достойным человеком. Мы, скорее всего даже не увидимся больше, и все что нам останется это редкие письма друг другу. — Она говорила спокойно. Так спокойно, что от этого становилось только тяжелее. — А ты останешься.

Я открыла рот.

— Но…

— Не перебивай, Айла. — Каорин впервые посмотрела прямо мне в глаза. — Разве ты не видишь Отец учит тебя думать, принимать решения от которых зависят чьи-то жизни. Не нас. Я вобще в первые такое наблюдаю. — Она улыбнулась. Очень грустно. — Когда случился шторм… он спросил не меня. Не Маливу. Тебя.

Я молчала. Что я могла ей скать? Я не сидела на месте, действовала? вряд ли она меня поймет, но вот я ее прекрасно понимала. Потому что впервые посмотрела на все ее глазами.

— Думаешь… мне не хотелось бы сидеть рядом с господином Канцем? Узнать, как живет крепость?

Почему одни склады строят именно здесь? Почему корабли уходят именно весной? Почему отец принимает такие решения? Мне тоже хотелось. Но меня никто никогда не спрашивал. Потому что я дочь и у меня одна обязанность — с пользой для рода выйти замуж. А ты… — Она замолчала, подбирая слова. — Ты стала чем-то другим. Словно ... замена. — Мне вдруг отчетливо показалось, что Каорин сама в ужасе от произнесенных слов.

Замена? Кому? Я почувствовала себя неловко.

— Думаешь, отец делает это потому, что любит меня больше?

Каорин сразу покачала головой.

— Нет, гупышка. Именно поэтому я и завидую. Любовь здесь совершенно ни при чем.

Он делает это потому… — Она тяжело вздохнула. — …Что считает тебя полезной. Нужной для крепости. Сравнивает тебя с Нантгиром.

Эти слова прозвучали неожиданно горько.

Не было ни злости, ни упрека. Только тихая усталость человека, который впервые вслух признал собственную боль.

Малива осторожно положила вышивку на колени.

— Каро…

Та покачала головой.

— Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? — Она снова посмотрела в окно. Туда, где давно исчезли всадники. — Если отец сегодня не вернется… — Она не закончила.

И не нужно было.

Все и так понимали.

— Главой рода станет Нантгир. Мы с Маливой перейдем под его власть. Теперь уже он будет решать, за кого нас выдать. Когда. На каких условиях. — Она невесело усмехнулась. — Забавно… Весь Север считает, что дочери владетеля живут лучше остальных. А на самом деле… мы всю жизнь принадлежим сначала отцу. Потом брату. Потом мужу. И никогда…себе.

Малива резко подняла голову.

— Не говори так, Каро! Отец вернется. Это всего лишь разведка. Не войско. Не набег. Просто разведчики.

Каорин ничего не ответила.

Только крепче сжала пяльцы.

И вдруг я поняла…

Она боится не только за отца.

Она боится за Нантгира. Если сегодня погибнет Горан… двенадцатилетний мальчишка за одну ночь станет владетелем и весь этот суровый мир рухнет ему на плечи. Как он его воспримет со своей жестокой душонкой?

В комнате снова стало тихо.

Каждая думала о своем.

Я смотрела на Каорин и впервые понимала ее по-настоящему.

До этого она казалась холодной. Неприступной. Волевой. Словно железная леди. Теперь же я увидела девушку, которая всю жизнь старалась стать идеальной дочерью. Но этого оказалось недостаточно.

За дверью послышались быстрые шаги.

Потом осторожный стук.

— Госпожа Айла, хорошо , что и вы здесь. — В комнату заглянула Аника. Она сразу поняла, что помешала, на мгновение замолчала, осмотрела нас внимательным и всепонимающим взглядом, отом спокойно сказала: — Господин Канц просил вас всех спуститься на кухню.

Я удивленно подняла голову.

— Сейчас?

— Да. Он велел пересчитать запасы горячего отвара, перевязочного полотна. Смешать жир, и помочь с медовыми компрессами, на случай, если воины вернутся с ранеными.

В комнате стало совсем тихо.

Эти простые слова прозвучали страшнее любых криков.

Все готовились к потерям.

— Я считаю, что сидеть без дела сейчас никому не полезно. Особенно вам девочки. Нечего забивать голову всякими мыслями. Лучше считать, носить воду и резать полотно, чем ждать.

Я невольно улыбнулась.

Конечно.

Это было очень похоже на Анику.

Если человек занят работой… ему остается меньше времени бояться.

Кароин первой отложила вышивку.

Аккуратно воткнула иглу в ткань.

— Пойдемте.

Мы вышли из комнаты втроем.

По коридорам уже спешили служанки.

Кто-то нес кипы льняной ткани. Кто-то тащил ведра с водой. Из кухни доносился непривычный шум.

Большие котлы уже стояли над огнем. В одном томился отвар, в другом крепкий мясной бульон.

У дальней стены женщины разрывали льняное полотно на длинные полосы.

Будущие перевязки.

И тогда я вдруг поняла…

Крепость тоже готовилась к битве. Только не с мечом в руках. Каждый защищал ее так, как умел.

И война начиналась в этом мире задолго до первого удара клинка.

***

Работа затянулась до глубокой ночи. Время словно перестало существовать. Мэтр то и дело проверял, чтобы рядом с очагом всегда оставался горячий отвар, а возле дверей — дрова. Никто не спрашивал зачем. Все и так знали. Иногда кто-нибудь выходил во двор, поднимал голову к темному небу и прислушивался.

За всю ночь никто ни разу не сказал: «Все будет хорошо».

Словно здесь вообще не существовало таких слов.

Я несколько раз пыталась выйти к воротам. Каждый раз меня останавливали.

— Не мешайте дозорным, госпожа.

И я возвращалась обратно. Работа снова спасала от мыслей. Когда руки заняты, голова боится меньше.

Но сердце...

Сердце не обманешь.

Оно вздрагивало каждый раз, когда ветер приносил какой-нибудь новый звук. Показалось ли? Или где-то действительно заржал конь? Стук копыт? Крик?

Каждый раз оказывалось — что просто показалось.

Ночь тянулась бесконечно долго.

Мне даже начало казаться, что рассвет никогда не наступит.

Первые серые полосы появились далеко над морем. Кухня уже пропахла дымом, горячим ароматом расплавленной смолы, горьким запахом травяного отвара и еще чем-то непонятным. Я как раз складывала очередную стопку перевязочного полотна, когда где-то далеко за стенами прозвучал рог.

Протяжный.

Низкий.

Всего один раз.

Я даже не сразу поняла, что услышала.

Зато поняли все остальные.

Нож замер в руках Мэтра. Женщина, разрывавшая полотно, перестала работать. Даже кипящий котел вдруг показался удивительно тихим. Мэтр медленно поднял голову.

Прислушался.

И только после этого негромко произнес:

— Возвращаются.

Никто не обрадовался. Никто не улыбнулся. Потому что все знали... Вернутся не все.

Снаружи уже слышался тяжелый гул рога.

Сначала едва различимый.

Потом громче.

Глухой перестук десятков копыт по каменной дороге.

Во дворе кто-то громко крикнул:

— Открыть ворота!

Крепость словно очнулась.

Люди бросились каждый к своему месту.

Кто-то подхватил носилки. Кто-то схватил ведра с горячим отваром.

Мэтр быстро повернулся к нам. Его спокойное лицо стало непривычно суровым.

— Запомните. Если станет страшно — сначала работайте. Бояться будете потом.

Он не повышал голос.

Но почему-то именно эти слова заставили меня выпрямиться.

За воротами уже слышалось ржание лошадей. Скрип тяжелых створок. Чьи-то короткие команды.

И вдруг...

Запах.

До этого я никогда не думала, что кровь можно почувствовать раньше, чем увидеть. Но ветер принес именно его.

Тяжелый, металлический аромат тут же осел где-то в горле, от чего я сглотнула, но это не принесло облегчения.

Я медленно повернулась к распахивающимся воротам.

И только тогда поняла... домой возвращаются те, кому удалось выжить.

Солнце уже влошло над морем, окрашивая багрянцем укрытую снегом землю, и я видела, как внутренний двор, ещё недавно гудевший от боевого азарта, теперь стонал от боли. Здесь не было места победным крикам — только хрипы, сдавленные стоны и тяжёлый, густой запах крови, смешанный с дымом и терпким ароматом трав.

Я шла между рядами воинов, понимая как сильно потрепали наших воинов простые разведчики. Неужели соперник так силен? И для чего они вообще разведывали что-то? Если быть честной самой с собой, то я до последнего не верила в эти байки о войнах, что обычно происходят весной и летом. Сейчас я не знала как реагировать, для меня война это что-то абстрактное, не настоящее.

И сейчас я поняла как же глубоко заблуждалась. Я больше не в том мире, я в новом, неизведанном мире, где царит сила власть и жестокость, и мне здесь жить. Придется приспосабливаться. Или умереть. вот только умирать я не хотела.

Я ипользуюсвой шанс на новую жизнь по полной, чего бы мне это не стоило.

Первым я увидела Нантгира. Он стоял немного в стороне от суеты, будто отгородился от всего этого хаоса невидимой стеной. Живой. Почти невредимый. На щеке темнела свежая царапина, на предплечье кожа была рассечена — неглубоко, но достаточно, чтобы кровь запеклась тёмной коркой. Но он будто не чувствовал боли. Не потому что храбрился — он просто смотрел. Смотрел на носилки, на искажённые болью лица тех, с кем бился, на плащ, которым уже накрыли одного из погибших. И не мог отвести взгляд.

— Ты ранен? — тихо спросила я, подходя ближе. Хоть он и говнюк, каких поискать, но все же Каро права, если с Гораном что-то случится, нам всем не поздоровится. И мне в первую очередь.

Нантгир медленно перевёл на меня глаза. В них не было слёз, не было истерики — только какая-то глухая, тяжёлая пустота, словно мир вдруг стал слишком большим и слишком жестоким для одного мальчишки. Он молчал очень долго, будто слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу.

Потом неожиданно выдохнул:

— Его звали Хальв.

Я нахмурилась, не понимая.

— Кого?

— Он учил меня стрелять, — глухо произнёс Нантгир, снова глядя туда, где лежал накрытый плащом воин. — Говорил, что настоящий боец не боится ни крови, ни смерти. Что это просто часть пути.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

— А теперь он лежит там, и никакая храбрость ему не помогла.

В этот момент в нём не было ни жестокости, ни привычной холодной отстранённости. Только шок — первый, самый горький урок войны: непобедимых не существует. Люди, которых ты знал с детства, которые казались вечными, могут просто упасть и больше не подняться.

Я хотела сказать что-то утешительное, но слова казались пустыми, ненужными. Вместо этого я молча достала кусочек льна, смочила его в настое из трав и протянула Нантгиру.

— Протри рану. Вряд ли отец обрадуется заражению крови.

Он взял ткань, но не стал ничего делать — просто сжал её в кулаке, будто пытаясь удержать в ней хоть каплю прежней уверенности.

— Не стой здесь, отродье, — наконец бросил он, снова надевая привычную маску мелкого засранца. Голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём теперь слышалась новая, едва уловимая тяжесть. — Здесь не на что смотреть.

И ушёл, не оглядываясь.

Появившаяся в его душе трещина, не сделала его добрее, не смягчила его сердце — но заставила впервые по-настоящему осознать цену решений. И это было страшнее любой слабости. Я не знала, что принесет ему эта потеря, но была уверена он не изменится.

А в другом конце лазарета, под который отвели одно из помещений первого этажа, у низкого стола из грубых досок, сидел мой дружок. Он морщился, шипел сквозь зубы, когда я склонившись над ним, промывала рану на его плече и груди.

— Осторожнее! — снова дёрнулся он.

— Сам виноват, — спокойно ответила я, аккуратно промакивая рану чистой тканью. — Если бы не лез вперёд всех, может, и не получил бы стрелой. Радуся,что они не додумались наконечники в яд мокать.

— Да знаю я… — проворчал Тарек, но тут же оживился, будто стараясь отвлечься от боли. — Зато знаешь кого мы поймали?

Я улыбнулась, не поднимая глаз. Мальчишка! Мне кажется в обоих мирах мальчишки остаются мальчишками.

— Какого ещё языка?

— Пленного. Живого. Отец говорит, что мёртвые редко отвечают на вопросы.

Это была типичная северная прямолинейность — короткая, жёсткая, без лишних сантиментов. Я наверное ни когда не смогу к этому привыкнуть.

Пока я накладывала на рану слой мёда — чтобы не дать бактериям проникнуть внутрь, как учили местные травницы, Тарек начал рассказывать. Его голос то становился оживлённым, то вдруг затихал, когда боль напоминала о себе.

— Сначала думали — обычная разведка. Но этот степняк оказался разговорчивым. Говорит, у них там беда: народу слишком много стало, пастбищ не хватает, стада дохнут. Каждый год дерутся уже между собой.

Я на мгновение замерла, прислушиваясь не только к словам, но и к тому, как они звучали — будто Тарек сам до конца не верил в услышанное. Ну или пытался приукрасить услышанное.

— А потом сказал совсем странное, — продолжил он, морщась, пока я закрепляла повязку полоской льна. — Старики решили, что древний договор больше ничего не стоит.

Я подняла голову.

— Договор?

— Ты же знаешь. Каждый живет на той территории которую может удержать.

Тарек на секунду замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу — непривычное для него чувство.

— А теперь они решили, что если земли мало, значит, нужно взять чужую. Ну в какой-то мере они правы, вот только для битв всегда было определенное время.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Но ведь тогда начнётся война…

Тарек невесело усмехнулся.

— Нет, юная госпожа. Война начнётся тогда, когда они перестанут присылать разведчиков.

За соседним столом в этот момент Мэтр перевязывал одного из старших воинов. Тот, стиснув зубы от боли, бросил в сторону:

— Владетель уже запер пленного в нижней башне. Совет соберут после полудня.

Услышав это, Тарек тут же понизил голос и начал быстро пересказывать мне всё, что успел услышать краем уха. Это была не полная картина, не стратегический план — обрывки, слухи, догадки. Но именно в этих обрывках чувствовалась настоящая, живая угроза. И пусть это первая такая вылазка, но она не будет последней.

Тем временем вокруг кипела работа. Воины с переломами стонали, когда их кости вправляли опытные руки; на глубокие раны накладывали пластыри из льна, пропитанного ладаном — его дымный, пряный аромат смешивался с запахом гусиного жира, которым смазывали края ран, чтобы грязь не прилипала и не несла заразу.

Каждый шаг, каждое движение здесь были выверены годами опыта. Но никакая мудрость прошлого не могла заглушить боль настоящего. И в этой боли рождалось новое понимание — у Нантгира, у Тарека, у всех, кто впервые столкнулся с тем, что война — это не слава и не подвиги, а тяжёлые решения, горькие потери и тишина, которая наступает после крика.

Я же не представляла что ждет нас дальше.

После того боя крепость жила как обычно. И в то же время — не как обычно. Близилась весна, но воины стали чаще патрулировать окресности, заходя дальше, чем обычно.

Люди вели себя так же, как и всегда: работали, занимались своими делами. Но стоило кому-нибудь замолчать хотя бы на минуту, как разговор неизменно возвращался к равнинным скифам. Теперь о них говорили везде: на кухне, в оружейной, на стенах, у колодца.

Слухи росли быстрее сорняков после дождя. Кто‑то уверял, что степняки уже объединили все племена. Кто‑то рассказывал о сотнях тысяч воинов. Кто‑то клялся, что видел шаманов, умеющих поднимать мертвецов. Мэтр называл всё это чушью, но даже он стал чаще хмуриться, проводя ладонью по бороде и будто пытаясь стряхнуть с себя эти нелепые слова.

А Горан… Горан стал тише. Он по‑прежнему занимался обычными делами: принимал людей, выезжал к причалам, загружал меня новыми загадками и заданиями. Но теперь он постоянно о чём‑то думал, и именно это пугало меня больше всего. В его взгляде появилась тяжесть, словно на плечи легла невидимая ноша, а в движениях — сдержанная, стальная собранность.

Зато Нантгир словно вырос на целую голову. По крайней мере, сам он был в этом абсолютно уверен. Теперь его можно было встретить в любом месте крепости: в казармах, у ворот, на галереях над двором. И везде он случайно упоминал, что участвовал в настоящем бою — особенно если рядом были мальчишки помладше, или девчонки, или вообще кто угодно.

Однажды я застала его возле оружейной. Вокруг собралась небольшая толпа оруженосцев. Нантгир стоял посреди них и рассказывал что‑то с таким видом, будто лично спас Север от нашествия. В воздухе витал запах полированного металла и промасленной кожи, а тусклый свет факелов ложился на лица мальчишек, делая их похожими на зрителей в полутёмном театре.

— ... А потом он вылетел прямо на меня, — вальяжно протянул Нантгир.

— Кто?

— Скиф.

— И что?

— Что‑что… — Нантгир снисходительно вздохнул. — Ничего. Упал. От моего удара.

Мальчишки восхищённо загудели. Я едва удержалась от смеха. Потому что прекрасно знала: если бы тренированный взрослый воин действительно вылетел прямо на него, то сейчас Нантгир рассказывал бы эту историю уже предкам.

Увидев меня, он сразу нахмурился.

— Что смешного, малявка?

— Ничего, — ухмыльнулась я.

— Тогда чего улыбаешься?

— Просто думаю, как быстро некоторые люди становятся героями.

Он мгновенно понял намёк и оскорбился. Нантгир не был дураком — он был глупым мальчишкой, но не дураком.

— По крайней мере, я был там, — огрызнулся он, и глаза его сверкнули недобрым светом.

— Поздравляю, — отмахнулась я безразлично.

— А ты сидела за стенами, бесполезная гнилая кровь, — вот уже в ход пошли и оскорбления, хотя Горан предупреждал нас обоих.

— Я девчонка, болван, — усмехнулась я. — Что мне делать на поле боя? И благодаря этому сейчас могу спокойно завтракать.

Несколько оруженосцев фыркнули. Нантгир покраснел — не от стыда, а от злости. Он понимал, что я его провоцирую, и ни чего не мог поделать с тем что велся на эту провокацию.

— Ты просто ничего не понимаешь, — огрызнулся он, сжав кулаки.

— Возможно, — ответила я. Я же не могла ничего поделать со своим ребячеством: мне нравилось раз за разом макать Нантгира в его же дерьмо.

— Отец считает иначе, — процедил он сквозь зубы.

Вот оно! Не бой. Не разведчики. Не победа. Главным трофеем Нантгира был один‑единственный благосклонный кивок Горана. И он собирался носиться с ним до самой старости. Печально было это видеть.

***

Вечером Тарек нашёл меня возле кухни. Здесь было шумно и тепло, пахло свежим хлебом, тушёным мясом и пряными травами; женщины переговаривались, помешивая котлы, а дым от очага поднимался к балкам потолка, растворяясь в полумраке.

— Пойдёшь со мной, госпожа Айла? — спросил Тарек с хитрой полуулыбкой протягивая мне пирожок с рыбной начинкой.

Мне нравилось, как Тарек со мной общался: даже его «госпожа» звучало не как дань статусу, а как лёгкая, дружеская насмешка. Он был забавным мальчишкой, и если бы Нантгир был таким, я бы… Да, я хотела бы такого сына, как Тарек. Глупые мысли не чужды и мне.

— Куда? — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал с удовольствием принимая пирожок.

— Покажу кое‑что, — хитро улыбнулся он.

Мы долго петляли по старым лестницам и переходам, где каменные ступени были стёрты веками шагов, а воздух становился всё прохладнее и суше. Наконец мы выбрались в заброшенную часть крепости.

Башня оказалась старой — настолько старой, что её давно перестали использовать. Здесь почти не осталось мебели, только голый камень, потрескавшиеся стены и широкий круглый свод под самой крышей. Пыль лежала на полу тонким слоем, и каждый наш шаг оставлял в ней лёгкие следы. Ставни отсутствовали.

Я подошла к узкому окну.

Отсюда открывался вид на море и скалы, на дальние тропы, на подходы к крепости. Волны разбивались о камни внизу, рождая белую пену, а ветер, пробираясь сквозь щели, шептал что‑то на непонятном языке. Отличное место. Интересно, почему его не используют как дозорную башню?

— Красиво, — тихо сказала я, всматриваясь в багряный закат.

— Безопасно, — Тарек подошёл ко мне и встал рядом, глядя не на пейзаж, а на меня.

Я вопросительно посмотрела на него.

— После разведчиков тебе больше нельзя бегать за стены. Здесь будешь заниматься той ерундой, которой занимаешься там.

Я удивлённо посмотрела на него. Он знает? Откуда? Тревога остро кольнула в груди. Как много этот хитрец успел выяснить?

— С чего ты решил, что мне это нужно? — осторожно спросила я.

Тарек закатил глаза.

— Потому что последние месяцы ты таскаешься за стены чаще, чем половина крепостных охотников и разведчиков.

— Я просто гуляю, — ответила я, понимая, что отрицать бесполезно, но всё равно пытаюсь выяснить, что он успел разузнать.

— Конечно, — фыркнул он. — А потом почему‑то возвращаешься вся в грязи и с дрожащими ногами.

Я промолчала.

— Айла, я не слепой, — он посмотрел на меня так, что я почувствовала себя нашкодившим ребёнком, а не взрослой женщиной в детском теле.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что ты опять делаешь какую‑то странную глупость, которая в очередной раз возвысит тебя.

— Это не глупость, — тяжело вздохнула я, намеренно пропуская вторую часть ответа Тарека. Потому что не первый раз уже слышала нечто подобное и не всегда от него.

— Тогда что?

Я некоторое время смотрела в окно башни, думая, как объяснить ему то, что я делаю.

— Закаляю тело.

Тарек хмыкнул.

— Вот так просто?

— А должно быть сложно? Или ты ждал какую-то тайну? — я посмотрела на него настороженно, пытаясь считать эмоции.

— Обычно люди закаляют тело работой.

— А я работаю.

— Тогда зачем ещё это?

Я усмехнулась, Тарек ничего не знал, а не могла сказать правду. Не могла рассказать про прошлую жизнь, про врачей, про тренировки, про другое тело, которое когда‑то слушалось меня намного лучше чем это.

— Потому что мне надо стать сильнее. Ты же знаешь, до недавнего времени я даже бумагу в руках держать не могла и толком не ходила.

Тарек некоторое время молчал, потом неожиданно кивнул.

— Ладно.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Ладно?

— На этот раз поверю.

— Как великодушно с твоей стороны, — хмыкнула я.

— Но потом расскажешь.

— Что именно?

— Что ты на самом деле там делаешь, госпожа Айла. Ты что‑то скрываешь, и Горан тоже.

Я невольно улыбнулась.

— Может быть.

— Нет. Точно расскажешь.

— Почему это?

Тарек ухмыльнулся.

— Потому что мне же интересно! И я твой друг. Не забудь про меня, когда утрёшь нос своему брату.

Башня пахла пылью и камнем — так пахнет забытое место, куда годами не ступает нога человека. Здесь не было ни ковров, ни факелов, только узкие окна, сквозь которые врывался ветер, и ступени, закрученные спиралью, будто сама крепость хотела спрятать это пространство от чужих глаз.

Я начала с дыхания. Нужно было успокоить мысли, которые витали вокруг слов Тарека, Каорин и юри Аники.

Глубокий вдох, медленный выдох.

В прошлой жизни, когда меня звали Нина, я делала это перед каждой тренировкой. Тогда это было привычно, почти незаметно. Сейчас каждый вдох отдавался в груди, как усилие. Нынешнее мое тело ещё не знало этой привычки. Ничего, это не надолго.

Потом — растяжка. Я тянула мышцы, чувствуя, как они сопротивляются, будто не верили, что я собираюсь заставить их работать. В голове я видела, как делаю всё правильно: чётко, уверенно, без лишних движений. Я знала, что могу сделать этот поворот. Знала. Делала его сотни раз. Когда‑то. Но новое тело дрожало, спотыкалось о собственные рефлексы, пугалось высоты, которой раньше не боялась. И я бесилась еще больше, допуская ошибку за ошибкой.

От этой нестыковки между знанием и возможностями внутри поднималась злость. Не на мир, не на болезнь, не на несправедливость судьбы. На ограничения. На то, что мне приходится заново учиться тому, что когда‑то было второй натурой. Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставляла себя снова: прыжок, поворот, стойка,удар. Медленно. Терпеливо. Упрямо.

***

На третий день Нантгир нашёл меня.

Я услышала шаги на лестнице — тяжёлые, нарочито громкие, будто он хотел, чтобы я знала: кто-то идёт. И когда он появился в проёме, в его взгляде было не любопытство, а предвкушение. Он хотел застать меня врасплох, увидеть, как я делаю что‑то нелепое неправильное, и превратить это в повод для насмешки.

— Так вот чем занимается отцовская игрушка, — протянул он, оглядывая пустую башню с видом человека, который только что раскрыл важный заговор. — Прячешься тут, чтобы никто не видел, какая ты… бесполезная. Или … - он усмехнулся гнусной ухмылкой, - Хочешь занять мое место рядом с ним?

Он не кричал, не топал ногами, как раньше. Теперь он говорил спокойно, словно объяснять очевидные вещи младшей сестре было для него утомительным долгом. И от этого становилось только хуже. Он вёл себя как взрослый, снисходительно и уверенно, будто уже имел право судить. Мелкий засранец.

Я не стала оправдываться. Просто выпрямилась, стараясь не показать, как дрожат ноги после очередного подъёма по ступеням.

— Ты долго следил, чтобы это выяснить? — спросила я ровно. Мне было все равно, что он думает или что успел выяснить, одно я знала точно, Горан ему не поверит. Что же касалось тренировок – пусть смотрит, мне не жаль. Тот удар, я уверена, он не забыл. Ему просто нужно самоутвердиться за мой счет, потому что я слабее его. Что ж, я позволю ему так думать.

Нантгир нахмурился — он не ожидал, что я не стану злиться.

— Не притворяйся, что это что‑то значит, — продолжил он, делая шаг вперёд. — Ты тут прыгаешь, кружишься… Думаешь, это сделает тебя полезной? Отец берёт в походы тех, кто умеет держать меч, а не тех, кто бегает по лестницам. А ты только и умеешь, что с чернью общаться да на кухне плошки протирать.

Мне хотелось сказать ему, что польза бывает разной, и что я вообще не собираюсь страдать ерундой и бежать на поле боя. Где меня прикончат. Не для этого я тут борюсь за свое место под солнцем. Я бы ему сказала, что умение видеть, считать, запоминать, предугадывать — тоже оружие. Но я знала: он не поймет. Для него ценность измерялась в другом. И спорить с этим взглядом было всё равно, что объяснять кошке, почему нельзя гоняться за хвостом.

— Может, и не сделает, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Но это моё дело. И если ты пришёл только чтобы сказать мне, какая я никчёмная, можешь идти дальше. У меня нет времени на твои бесполезные слова.

На секунду в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на растерянность — он не привык, что его слова не вызывают слёз или криков. А потом лицо снова стало жёстким, самодовольным.

— Смотри, Айла, — процедил он, наклонив голову. — Пока отец занят степняками, у него есть время на такие… мелочи. Но когда придёт настоящая война, он вспомнит, кто стоял рядом с ним в бою. И это будешь не ты.

— Нет, братец, я конечно знала что ты идиот, но чтобы до такой степени… — Я обалдела от его слов. — Ты что, до сих пор думаешь, что я хочу на поле боя или хочу занять твое место рядом с ним? Ты что, не в своем уме?

Нантгир замахнулся, чтобы ударить меня:

— Заткнись дрянь!

Я легко отбила его замах, и в дело снова вступила бешеная Нина. Мое тело действовало по инерции: синхронное движение, когда одной рукой блокируется удар противника, а второй наносится встречный в открывшуюся грудь.

Я била во всю силу, но тело девчонки, в котором я очутилась, было еще слабым, и поэтому мой дорогой братик всего лишь отступил на пару шагов и закашлялся, согнувшись пополам, хотя в прошлый раз отлетел. Жаль, но я не учла, что и этот сопляк без дела не сидел. Он ведь будущий воин.

— Тварь… — Перемежая кашель и буквы, выдавил из себя Нантгир.

— Запомни одно, братец – тронешь меня хоть пальцем, я тебя уничтожу. Но, пока ты не лезешь ко мне, я не лезу к тебе.

— Кто ты такая? — Потирая ушибленное место, проговорил Нантгир поднимаясь.

— Я та, кого ты сотворил сам. — Я улыбнулась одной из самых жутких своих улыбок и это подействовало. Нантгир отшатнулся. Он понял, что я знаю, что он сделал.

— Ты морская даль? — выпучив глаза, прошептал Нантгир. Похоже, эта мысль оправдывала мое, такое странное для него, поведение.

Испугавшись, он развернулся и сбежал вниз по лестнице. А я осталась стоять, чувствуя, как внутри кипит раздражение — не столько от его слов, сколько от того, что он искренне верил в то, что говорил. Он был всего лишь мальчишкой, который отчаянно хотел быть нужным, и выбрал для этого самый простой путь: стать громче, жёстче, увереннее всех вокруг.

Придурок! Хотя, наверное, нельзя так о детях. Все же это он ребенок, а я взрослая.

Позже Горан вызвал меня к себе.

Его кабинет пах старым деревом, воском и чернилами. На столе лежали свитки, карты, пометки на полях. Он сидел в своём кресле, и в его позе не было ни напряжения, ни спешки — только сосредоточенность человека, привыкшего держать в голове десятки мелочей одновременно.

— Мне нужен список всего, чего не хватает крепости, — сказал он без предисловий, не поднимая глаз от бумаг. — Зерно, соль, смола, стрелы, ткань, лекарства. Всё, что может понадобиться, если мы закроем ворота и не откроем их до весны.

Я замерла на мгновение. Это не было проверкой, не было уроком. Это была настоящая работа — та, которую дают тем, чьему мнению доверяют. Но суть этой работы мне не нравилась. Что знает Горна? Что ждет Львиный берег? К чему нам всем готовится?

— Хорошо, — ответила я тихо, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. — Я составлю его.

Горан наконец поднял на меня взгляд. В нём не было похвалы, не было улыбки. Только спокойный, внимательный прищур, будто он оценивал, справлюсь ли я.

— Сделай это до завтрашнего утра, — кивнул он. — И не забудь про лошадей. Им тоже нужен фураж, и его съедают быстрее, чем кажется.

Когда я вышла из кабинета, внутри разливалось странное чувство — не радость, а твёрдая уверенность. Меня больше не проверяли. Мне начинали доверять.

К вечеру новости начали стекаться в крепость, как вода в низину.

Сначала пришёл командир патруля из предгорий — бледный, с тёмными кругами под глазами. Он докладывал Горану, и я видела их из коридора: командир говорил, Горан слушал, не перебивая, а потом медленно кивнул и отпустил его. Но когда дверь закрылась, его лицо стало ещё спокойнее, чем обычно, — а значит, все куда хуже, чем кажется на первый взгляд.

Патруль, ушедший к границе с горцами, не вернулся. Ни следов, ни намёка, куда они могли деться. Просто исчезли, будто земля поглотила их вместе с лошадьми и оружием. Я вспомнила Моргхара и его отца, что они задумали? Неужели пропажа отряда их рук дело? Но зачем им это? Они хотели взять в невесты Каро, но этот гад заупрямился и Каорин еще долго была не в себе. Что-то назревает и мне это совершенно не нравилось, как и те взгляды Моргхара на меня.

И почему я об этом вспомнила именно сейчас?

А потом пришёл корабль с юга — раньше срока, под рваными парусами, с командой, которая выглядела так, будто видела что‑то, чего не должна была видеть. Капитан поднялся к Горану, принёс не товары, а слова. И эти слова были тяжёлыми.

Родственники покойной матери Айлы — те самые, что жили на Южных островах, — просили встречи. Они слышали о том, что происходит на севере, и хотели забрать девочку себе, раз уж Горан собирался от нее отказаться.

Я узнала об этом случайно — услышала обрывок разговора у дверей. И когда Горан вышел из зала, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось то самое, уже знакомое мне напряжение: он складывал кусочки головоломки, и картина получалась всё мрачнее.

В тот вечер я стояла у окна своей комнаты и смотрела на тёмное море. Волны бились о скалы, ветер гнал по небу рваные облака. Где‑то там, за горизонтом, шевелилась угроза, пока ещё тихая, почти незаметная. Но она была. И она приближалась.

А я не знала, чего от нее ожидать.

Солнце едва поднялось над зубцами крепости, когда я постучала в кабинет Горана. В руках я сжимала листы с расчётами — аккуратные столбцы цифр, выведенные моим неровным, но старательным почерком. За ночь я трижды перепроверила каждую строчку: зерно, смола, стрелы, ткань, лекарства…

Даже лошади были учтены, как он и велел.

Вчера за ужином присутствовали и те, кого прислал род покойной матери Айлы, судя по их кислым лицам, увиденное им не понравилось.

Горан сидел за столом, будто и не уходил отсюда с прошлой ночи. Перед ним лежала карта Севера, исчерченная тонкими линиями, а рядом — кучка камешков, обозначавших гарнизоны. Он кивнул на стул напротив, не поднимая глаз.

Я положила листы перед ним. Он молча развернул их, пробежал взглядом по строчкам, задержался на каких‑то цифрах, потом снова скользнул глазами ниже. Ни похвалы, ни упрёка — только сосредоточенность.

— Ты знаешь, что делают умные люди, когда чувствуют приближение бури? — спросил он вдруг, не отрываясь от бумаг.

От неожиданности я ляпнула первое, что пришло в голову.

Уголок его губ едва заметно дрогнул — не улыбка, а скорее тень усмешки.

Он отложил свиток и наконец, посмотрел на меня прямо. В его взгляде не было ни теплоты, ни строгости — только холодная ясность человека, который привык просчитывать ходы наперёд.

— Через несколько дней мы отправляемся к горцам, — сказал он спокойно, будто речь шла о рядовой вылазке, а не о дипломатической поездке, где решаются судьбы земель. — Ты поедешь со мной. У тебя незамутнённый взгляд, и я хочу, чтобы потом ты рассказала мне, к каким выводам придёшь.

У меня внутри всё замерло. Не от страха перед дорогой, не от предвкушения приключений. От того, что он снова ставил меня туда, где решались взрослые вопросы, и ребенку там не было место. А если и было, то только место для будущего наследника. Я начала тоже замечать то, что другие заметили давно.

— Хорошо, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— И Нантгир тоже поедет, — добавил Горан, снова склоняясь над картой. — Наследник должен видеть, как ведутся переговоры.

Вот тут внутри шевельнулось что‑то колючее. Не ревность, не обида — скорее понимание: зачем же тогда я там нужна? Теперь эта поездка станет ещё и полем для нашей вечной борьбы. И мне придётся идти по краю, не становясь ни щитом, ни мишенью.

***

Дорога к горам оказалась совсем не такой, какой я её себе представляла. Я думала, что Север — это бесконечные серые скалы и холодный ветер, бьющий в лицо. Но здесь, в предгорьях, между каменными уступами цеплялись за жизнь тонкие сосны, их изогнутые стволы напоминали стариков, согнутых под тяжестью лет. По обочинам торчали жёсткие облезлые кусты, похожие на седые пряди, а в расщелинах прятались островки мха, изумрудно‑яркие на фоне серого камня и снега.

Мы ехали вереницей: впереди колонны — Горан, за ним — Нантгир, потом я. При чем, для меня не делали исключения, я ехала верхом. Чувствую, к концу пути я буду без нижней части тела. А следом — замыкающие. Нантгир изо всех сил старался держаться рядом с отцом, задавал вопросы, пытался выглядеть взрослым и нужным.

— А если горцы откажутся говорить? — бросил он, чуть наклоняясь вперёд, чтобы Горан точно его услышал.

— Значит, будем говорить до тех пор, пока не согласятся, — коротко ответил Горан, не сводя глаз с дороги.

— А если они нападут?

— Тогда будем защищаться.

Каждый такой ответ, сухой и точный, как удар меча, заставлял Нантгира сжимать поводья чуть крепче. Он хотел услышать похвалу, увидеть одобрение, почувствовать себя равным. Но Горан не давал ему этого. Он просто принимал его присутствие как часть своего отряда — не больше и не меньше.

А я ехала чуть позади, впитывая каждый миг. Ветер трепал волосы, пахло хвоей и влажной землёй, весна уже вступила в свои права, а впереди, там, где небо казалось ближе, высились горы — тёмные, неприступные, будто вырезанные из самой тьмы.

Нантгир то и дело бросал на меня косые взгляды. Его бесило, что я вообще здесь. Что отец взял меня, девчонку, на такие переговоры. Ладно бы Малива или Каорин — их присутствие он ещё мог себе объяснить. Но я…

Для него моё присутствие было как заноза, которую нельзя вытащить, но которая постоянно колет и мешает.

Крепость горцев стояла на узком перешейке между двумя утёсами. Каменные стены, чёрные от времени и копоти, нависали над дорогой, словно готовые обрушиться в любой момент. Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить отряд, не показывая слабости.

Нас встретили без улыбок. Без поклонов. Только холодные взгляды и напряжённые руки на рукоятях мечей.

Владетель гор вышел вперёд — высокий, прямой, неприступный. В его глазах читалась усталость человека, привыкшего к вечным подозрениям и постоянной готовности к удару. Собственно ничего не поменялось с нашей последней встречи. Рядом с ним, да и вообще во дворе не было женщин. Нас опасались? Так может, поэтому Горан взял меня с собой, чтобы показать свои намерения? Я уже запуталась в своих собственных мыслях. Иногда мне казалось, что меня действительно растят, как замену Нантгиру, но это была глупость. Иногда, что я как диковинная зверюшка для Горана и он забавляется за мой счет, словно я эксперимент для него. А вдруг что-то выйдет из меня? А иногда мне казалось, что он меня так защищает. Ведь не зря же он оградил передвижения гостей с Юга по своей крепости и Аника запретила мне видеться с ними на едине.

Рядом с ним стоял его сын. Моргхар кажется, ну и имечко у него, хотя, зря я так думаю, не зря же в переводе с древнего его имя означает «зверь».

Стоило о нем подумать, как я ощутила неприятный взгляд на себе. Такое часто бывало в том мире, когда меня кто-то недолюбливал.

— Морская девочка из рода де Броган, которую дали вернули к живым, — произнёс он, едва скользнув взглядом по мне. — Я помню тебя.

Внутри всё сжалось от презрения и захотелось нахамить в ответ, а лучше съездить по его наглой физии.

— Рада, что моя скромная персона оставила след в вашей памяти, будущий владетель гор — ответила я спокойно, чуть склонив голову — не в поклоне, а в знаке вежливости.

Мы были на равных. Аника, не так давно, буквально вбила в меня местную иерархию и к кому как я могу позволить себе обращаться. Когда она узнала, что отец берет меня с собой, чуть не лишилась чувств и эти несколько дней до отъезда меня гоняла по всем фронтам в ускоренно курсе обучения. То, что сестры учили годами, меня заставили запомнить за несколько дней. Не знаю, как я это выдержала и не свихнулась.

Уголки губ Моргхара едва дрогнули. Не улыбка. Скорее, признание того, что я не стала лепетать от страха и опускать глаза.

— Странно видеть дочь владетеля среди мужчин, — продолжил он, переводя взгляд на Горана, но явно адресуя слова мне. — Обычно таких девочек держат возле прялки.

Я не покраснела. Не опустила глаза. Просто посмотрела на него прямо, стараясь не выдать, как колотится сердце. В бешенстве.

— Видимо, у моего отца другие представления о пользе женщин.

Горан, как и горец, не вмешивались. Мне казалось, оба развлекаются за наш счет.

— Значит, отец не нашёл сыну достойной компании, — бросил Моргхар, снова глядя на меня, и в этих словах был не просто укол — это была проверка. Он хотел увидеть, как я отреагирую на оскорбление Нантгира.

И тут Нантгир не выдержал.

Вот же бестолочь! Его провоцируют, а он ведется!

Моргхар даже не повернул головы в его сторону. Только чуть приподнял бровь, словно удивляясь, что кто‑то вообще обратил внимание на его слова.

— Лишнее внимание — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Нантгир побагровел. Он ожидал, что его защитят, что на Моргхара рявкнут, что ему дадут право ответить. Но никто не стал вмешиваться. Горан стоял спокойно, наблюдая за всем этим, как за шахматной партией. А Моргхар… Моргхар смотрел на меня. И в его взгляде мелькнуло что‑то новое — не уважение, нет. Скорее, интерес. Интерес охотника, заметившего, что добыча не бежит, а смотрит ему прямо в глаза. Так же было и в прошлую нашу встречу.

Нас наконец-то пригласили войти. Жаль, что эту ночь я проведу под крышами этого негостеприимного места.

Хочу домой. Два дня пути и эта перепалка вымотали меня.

Но это был еще не конец.

Переговоры шли тяжело. Как два медведя, осторожно обнюхивающие друг друга перед схваткой, Горан и отец Моргхара прощупывали границы доверия. Они говорили о степняках, о нарушенном договоре, о том, что если племена объединятся, то ни северяне, ни горцы не выстоят в одиночку. Но за каждым словом пряталось недоверие. Каждый кивок был взвешен, каждое обещание — осторожно обточено, чтобы не стать ловушкой.

А мы, молодые, оставались в стороне, хоть и сидели за одним с ним столом. Нантгир кипел от бессильной злости: его игнорировали, его статус не производил впечатления, а Моргхар вообще смотрел сквозь него, будто его не существовало.

— Не думал, что де Броганы теперь берут детей на переговоры, — как бы между делом бросил Моргхар, проходя мимо меня.

Я знала, чего он ждёт. Смущения. Оправданий. Попытки понравиться.

— Не думала, что горцы боятся присутствия ребёнка, — ответила я тихо, но отчётливо.

На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то похожее на уважение. Или, может быть, просто удивление.

— Бояться стоит не возраста, а глупости, — процедил он и пошёл дальше, оставив меня одну переваривать этот короткий, но тяжёлый обмен ударами.

Вечером, когда солнце опустилось за горы, окрасив небо в багровые тона, я сидела у окна отведенной мне комнаты и пыталась собрать мысли в кучу. В голове крутились фразы, сказанные днём, и каждая казалась теперь не такой удачной, как в момент произнесения.

«Надо было ответить иначе», — думала я, стискивая кулаки. «Вот здесь он меня всё‑таки задел». «А тут я вообще сморозила глупость».

Я была взрослой женщиной в теле десятилетней девочки, но сейчас чувствовала себя тем самым ребёнком — неуклюжим, неловким, пытающимся казаться сильнее, чем есть. И это было честно по отношению к себе, я умела признавать свои ошибки без оправданий. И понимала, что это Зверь легко может меня раздавить просто словами. Мне еще многому предстоит научится у этого мира, чтобы плавать в нем зубастым хищником.

Где‑то внизу слышались голоса — Горан и отец Моргхара всё ещё обсуждали детали возможного союза. Их разговор был похож на танец на лезвии ножа: шаг вперёд, шаг назад, попытка найти точку опоры там, где её, казалось, не существовало.

Но это не горцы истребили пропавший отряд, такой я сделала вывод поприсутствовав на переговорах. У них видимо произошла похожая ситуация, раз оба сейчас были так напряжены. Ведь в прошлый раз я с уверенностью могла назвать их друзьями.

А позже, когда все разошлись, я случайно услышала обрывок разговора в коридоре. Отец Моргхара спросил сына:

— Что скажешь о дочери Горана?

Моргхар помолчал, будто взвешивая слова.

— Маленькая. Вредная. И слишком много говорит. — Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая. — Но умная, — добавил он, наконец. — И разумно меня опасается. Если эта девочка доживет до брачного возраста, с ней будет не просто, но очень интересно.

Эти слова прозвучали не как комплимент, а как признание факта. Как оценка потенциального противника, которого стоит учитывать. И почему‑то именно это показалось мне самым ценным. Но следующие слова заставили меня разозлиться.

— Я бы на твоем месте, Моргхар, не рассчитывал, что девчонка вырастет. — С сожалением проговорил горец. — Говорят, она серьезно больна и если даже посчастливится, что эта тощая кошка зачнет, то разрешится от бремени она не сможет. Не пойму, в чем только душа держится. Жаль, конечно, если бы не этот ее недостаток, я бы уже настаивал на обручении и на том, чтобы возродить старый обычай, чтобы невеста росла в доме жениха.

Смех Моргхара прокатился по каменной громадине, вибрациями отдаваясь в камне, к которому я прижималась.

Интересно, что его так рассмешило?

Ночь уже плотно укутала крепость. Я легла на жёсткую кровать, глядя в тёмный потолок, и вдруг поняла: буря, о которой говорил Горан, уже не была чем‑то далёким. Она надвигалась, шурша по каменистым склонам, цепляясь за сосны, стуча в ворота холодными каплями дождя. Я ощущала себя частью движения и понимала, пока это только предвестники грядущего.

Скифы, о которых шла речь на переговорах, оказались куда умнее, чем я о них думала, раз решили столкнуть лбами два столпа этого материка. И если бы эта битва произошла, захватить горный перевал и выход к морю не составило бы большого труда.

Сейчас я радовалась, что удалось избежать такого развития событий: пакт о ненападении был заключён, но что служило гарантом, я не знала.

Горы оставались позади, будто отступали, уступая место привычному — каменистому, ветреному склону, но уже не такому чужому. Дорога домой шла под уклон, и даже кони шли бодрее, чуя привычные места и близость стойла.

Горан ехал впереди, прямой и собранный, как всегда. Лицо его было спокойно, но в плечах чувствовалась усталость от долгих разговоров, от необходимости каждое слово взвешивать на весах выгоды и риска. Нантгир держался чуть в стороне, будто боялся, что если подъедет ближе, то услышит что‑то, что ещё сильнее разожжёт его злость. Он и так был натянут, как тетива: губы сжаты, пальцы впиваются в поводья, взгляд мечется, ища, за что зацепиться.

А я ехала позади всех, позволяя отряду идти вперёд, а себе — остаться наедине с мыслями. Но мысли эти были колючими, они впивались в сознание, не давая ни отвлечься, ни забыться.

В голове снова и снова звучали обрывки разговора, который я случайно услышала в крепости горцев. Это были не сплетни служанок, не шепотки за спиной. Это говорили взрослые мужчины, оценивая меня как ресурс. И списывали со счетов, потому что тело моё было слабым, а здоровье — ненадёжным.

Неприятно, но ожидаемо. Вообще, мне не следовало зацикливаться на этих словах и на смехе Моргхара, но эти глупые и ненужные сейчас мысли все равно лезли в мою голову. Для взрослой женщины из другого мира, это было особенно горько. Не потому, что я мечтала о материнстве. Нет, не мечтала. Не в тех условиях, что были в моем прошлом. А потому, что меня снова пытались определить через тело. Через диагноз. Через то, чего я не выбирала и не могла исправить.

На привале разбили лагерь у ручья, где вода бежала по гладким камням, звеня, как серебряные монеты. Пока стража расставляла дозоры, а конюхи водили лошадей к воде, Горан отошёл к краю лагеря и сел на большой плоский камень, будто устраиваясь не для отдыха, а для короткой передышки между делами.

Я подошла к нему не сразу. Сначала постояла в стороне, глядя, как солнце садится за дальние холмы, окрашивая небо в тускло‑золотые и пепельные тона. Потом всё же решилась.

— Я настолько больна, мой господин? — спросила я тихо, глядя ему в глаза. В них я надеялась увидеть ответ, вот только … он не смотрел на меня. Я опустила взгляд на свои руки, на тонкие пальцы, на выступающие косточки, на кожу, которая казалась почти прозрачной и под ней, жгутами переплетались синие вены. Отвратительное зрелище.

Горан наконец повернулся, он не сделал вид, что не понял и это было приятно. Он просто помолчал немного, словно подбирая слова не для того, чтобы утешить, а чтобы сказать правду — ту, которую я имела право знать.

— Когда ты родилась, Айла, никто не думал, что ты проживёшь столько лет, — произнёс он ровно, без пафоса, без надрыва. Просто как факт, как строчку в отчёте, который он сам когда‑то читал. — Ты родилась раньше положенного срока, и была гораздо меньше обычных детей. Если бы я знал, что Йорин в итоге умрет, я бы удавил тебя в тот же миг. Но Йорин прожила три дня, и все три дня я боролся за ее жизнь, забыв о твоем существовании, а потом впал в горе длившее больше двух лет. Когда я пришел в себя, было уже слишком поздно что-то с тобой делать, и я оставил тебя на кормилицу, махнув на все рукой. А позже я решил тебя отправить на остров Проклятых, потому что выяснилось, что есть нормально ты не можешь, постоянно маешься животом. Ты была до ужаса болезненного вида. Худая, руки словно прутики, а ребра на просвет было видно. Ты отказывалась есть, едва могла говорить и ходить. И всего боялась. Ты была обузой. Но, до невозможности похожей на Йорин, и я тянул. А потом ты упала в море и… изменилась. И теперь я жалею лишь об одном, что ты не мальчишка.

У меня внутри всё оборвалось. Я‑то помнила себя только с того момента, как очнулась в этом теле, когда Нина стала Айлой. А оказывается, вся крепость давно считала меня чудом. Или ошибкой судьбы, которая слишком долго не хотела исчезать. Я подняла на него глаза. В них не было упрёка, только горькое понимание. Даже в том мире, люди не всегда справлялись с детьми-инвалидами, так мне ли его судить за это? Ведь в итоге он дал мне шанс проявить себя. Но… какое-то горькое чувство мешало мне нормально дышать, наверное это обида за ту девочку, что покинула этот жестокий мир уступив свое место мне.

Я кивнула, чувствуя, как внутри что‑то щёлкает на место. Не обида. Не отчаяние. А холодная ясность.

Нантгир не подходил к нам. Он держался в стороне, делая вид, что проверяет упряжь, хотя всё было в порядке. Но стоило мне отойти от Горана, как он тут же оказался рядом, будто ждал этого момента.

— Я смотрю, ты времени даром не теряешь, гнилая кровь? — бросил он небрежно, но в голосе слышалась та самая ядовитая нотка, которая появляется, когда человеку больно, а он не хочет этого показывать и поэтому нападает первым. — Моргхар оказался красавцем. Хочешь занять место сестры…

Я не стала делать вид, что не понимаю, о чём речь и перебила его, лишь бы отделаться от него пскорее.

— Не знаю, — ответила я спокойно. — Я не разглядывала.

— Конечно, — усмехнулся он, и эта усмешка была хуже крика. — Кому ты там нужна, чтобы на тебя смотреть? Может, ему просто жалко стало. Или ему отец велел быть вежливым.

Я остановилась и посмотрела на него прямо. Не со злостью. С огромной усталостью. Потому что еще не переварила слова Горана о своем прошлом.

— Ты злишься не на меня, Нантгир. Ты злишься, что даже Моргхар тебя не заметил. Что смотрел на меня, слушал меня, проверял меня. А тебя будто и не было. Поэтому ты зациклился на нем, а отыгрываешься на мне, как на самой слабой в этой цепи.

Его лицо исказилось, будто я ударила его по лицу.

— Замолчи, — процедил он сквозь зубы. — Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю, — тихо сказала я. — И мне жаль, что так вышло. Но это не моя вина. Не моя вина в том, что я умнее тебя.

Он резко отвернулся и ушёл, оставив меня одну стоять среди камней и вечернего холода. И я знала: это не конец. Это только начало. Теперь он будет искать любой повод, чтобы отыграться, чтобы вернуть себе ощущение силы. И мне придётся быть осторожнее, потому что его обида могла стать опаснее любого врага.

***

Мы вернулись в крепость, следующим вечером. Ночь уже накрыла стены тёмным плащом. Ветер с моря гулял по галереям, выл в щелях и шевелил флаги, словно пытаясь что‑то сказать.

Я не пошла сразу в свою комнату. Вместо этого поднялась на стену, туда, где ветер был сильнее, а вид открывался на бескрайнее море, чёрное и равнодушное, как сама судьба.

Стоя у зубцов, я смотрела, как волны разбиваются о скалы, рождая белую пену, и думала о словах Горна. О том, что единственное, о чем он жалеет, так это о том, что я не сын. О словах горцев. О будущей войне. О том, что степняки уже начали свою игру, сталкивая народы лбами, чтобы потом добить выживших.

И вдруг я поняла одну простую вещь: если я хочу выжить в этом мире, мне нужно перестать быть девочкой, которую спасают. Мне нужно стать той, кто видит угрозу раньше остальных. Кто просчитывает ходы. Кто использует даже свои слабости как оружие.

Не воительницей. Не женой. Не наследницей.

Человеком, который учится быть в тени, но у которого безграничная власть.

Ветер трепал мои волосы, и я чувствовала, как внутри растёт что‑то новое — не страх, не отчаяние, а холодная решимость. Буря приближалась. И теперь я была готова встретить её не как жертва, а как игрок.

***

Весна ворвалась в Львиный Берег порывистым ветром — он гнал по небу рваные облака и срывал с камней последние остатки зимнего холода. Я стояла на прибрежной скале и смотрела, как море бьётся о камни, рождая пену и брызги. Воздух пах солью, мокрой землёй и молодой травой, и этот запах был почти осязаемым, как обещание чего‑то нового. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холод пробирается под одежду, но не отталкивает, а бодрит.

Снег окончательно сошёл, обнажив каменистые склоны, и на них, цепляясь за трещины и выступы, пробивался вереск — лиловые островки среди серого камня. На опушках, там, где солнце задерживалось дольше, зацвёл орешник, а в расщелинах между валунами прятались первые дикие цветы: бледно‑жёлтые, почти прозрачные, будто сотканные из утреннего света.

Крепость, ещё недавно скованная зимней тишиной, оживала. Рыбаки, не дожидаясь полного прогрева воды, снова выходили в море, доверяя ветру и собственному чутью. Их лодки, тёмные и приземистые, скользили по волнам, как чёрные птицы над серой водой. Корабли стали ходить чаще, и в гавани слышался стук молотков, крики грузчиков и скрип канатов. Мир торопился наверстать упущенное за долгие месяцы покоя.

Сегодня я впервые решилась зайти в воду. Не для дела, не для тренировки, а просто чтобы почувствовать, как тело снова становится своим. Вода была ледяной — она хватала за ноги, тянула вниз, но я не отступала. Я плыла, разрезая волны, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются, как дыхание становится ровнее, а мысли — чище.

Когда я, наконец выбралась на берег, моя сорочка прилипла к телу, став почти прозрачной от воды. Тарек, который ждал меня на камнях, резко отвернулся, покраснев до самых ушей.

— Ты чего? — спросила я, отряхиваясь и не понимая, в чём дело.

Тарек что‑то пробормотал, не поворачиваясь, и я, наконец, опустила взгляд. И замерла. За зиму моё тело изменилось. Я уже не была той угловатой девочкой, которую все привыкли видеть. Теперь во мне появилась новая, непривычная форма.

Понимание пришло не сразу. Сначала было удивление. Потом — лёгкая растерянность. А следом — странное чувство, будто мир снова пытался напомнить мне, что я не просто человек. Я — девочка, тело, которое меняется, живёт, дышит.

— Прости, — пробормотал Тарек, всё ещё не оборачиваясь. — Я не хотел…

— Да ладно, — тихо сказала я, натягивая сухую накидку, которую он мне протянул. — Это… нормально. Просто я не думала, что это случится вот так. Прямо сейчас. — Растерянно пробормотала я, пряча свои холмики.

Тарек наконец повернулся, стараясь смотреть мне в лицо, а не куда‑нибудь ещё. Смешной.

— Ты всегда была… особенной, — неуверенно произнёс он. — А теперь… теперь ты просто взрослеешь.

Я усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— Взрослеть — это когда тебе дают право решать. А не когда тело решает за тебя. — Разозлилась я. Но злость быстро ушла сменившись странным ощущением дежавю. Такое ведь уже было раньше, только тогда я с нетерпением ждала того, когда стану взрослой.

***

В тот же день Горан созвал совет. Вести пришли с юга, быстрые и злые, как штормовые волны. Скифы ударили по Собу — не по нам и не по горцам, а по торговому городу. Они выбрали самое уязвимое место, самое богатое, самое беззащитное место на этом материке. Удар был расчётливым, холодным, продуманным.

Я стояла у дверей зала, прислушиваясь к голосам внутри. Там говорили о маршрутах, о времени, о том, сколько дней потребуется, чтобы дойти. И когда дверь наконец распахнулась, и Горан вышел, я сразу поняла: это не обычный поход. Это начало большой войны.

— Мы выступаем, — сказал он, обращаясь к командирам, и эти слова прозвучали как приговор. Не громким голосом, а тихой, холодной уверенностью.

После совета я нашла Горана у ворот, когда он проверял упряжь своего коня. Он был собран, сосредоточен, и в нём не было ни волнения, ни страха — только готовность.

— Присмотри за крепостью Айла, — сказал он, не глядя на меня, но зная, что я пойму.

Я машинально кивнула и сама же испугалась своих действий.

— Но… Как же так? — Растерялась я. Не потому, что Горан мне доверяет, а чтото здесь было не так. Я понимала, что здесь, в крепости, тоже нужна будет твёрдая рука, но не думала, что этой рукой стану я.

— Нантгир тоже остаётся? — спросила я осторожно, представляя масштаб проблемы.

Горан наконец посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что‑то похожее на усталость.

— Нантгир остаётся, — подтвердил он. — Он ещё не готов к такому бою. — Мне тут же хотелось закричать, « А я, что, по-твоему, готова? » — А ты справишься, Айла.

Я хотела сказать что‑то ещё, но слова застряли в горле. Я понимала: для Нантгира это будет ударом. После встречи с Моргхаром он был уверен, что теперь отец будет брать его всюду. А Горан оставлял его дома, еще и под моим присмотром.

***

Нантгир узнал об этом чуть позже. Я видела, как он застыл посреди оружейной, когда один из командиров бросил ему: «Готовься держать крепость. Тебя оставляют». Он стоял, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев, и в его глазах читалась обида — тяжёлая, горькая, ищущая выхода.

Он нашёл меня у гавани, где я разговаривала с рыбаками.

— Значит, ты тоже остаешься, — произнёс он, подходя ко мне почти вплотную. — А я думал, отец наконец начнёт доверять мне.

Я посмотрела на него спокойно, без вызова.

— Он доверяет тебе крепость, — сказала я тихо. — Это тоже важно.

— Важно?! — рявкнул Нантгир, и его голос эхом прокатился по причалу. — Держать стены, пока другие сражаются? Это не доверие. Это… наказание. Для тебя в самый раз. Ты же только и умеешь на кухне ошиваться.

— Это ответственность, — возразила я, не повышая голоса, но твёрдо. — И ты её получишь. Просто не так, как хотел.

Нантгир резко отвернулся и ушёл, оставив меня одну. Я смотрела ему вслед и понимала: теперь он будет злиться не только на отца. Он будет злиться на весь мир. И мне придётся быть осторожнее.

***

Следующие дни я проводила у моря. Сначала просто плавала, возвращая телу силу и ловкость. Потом начала замечать пустые раковины, разбросанные по берегу после шторма. Они лежали среди камней, как забытые сокровища, и что‑то в них притягивало взгляд.

Однажды после сильного весеннего шторма я нашла кусок янтаря — не маленький, не мутный, а крупный, прозрачный, с тёплым медовым оттенком. Он лежал среди гальки, будто ждал, когда его заметят.

Я подняла его, поднесла к свету, и внутри камня вспыхнули золотые искры. Я улыбнулась, впервые за долгое время по‑настоящему.

«Если море кормит всех остальных, почему оно не может кормить меня?» — пронеслось у меня в голове.

Так начались мои тайные вылазки. Вместе с Тареком мы бродили по берегу, собирали раковины, искали янтарь, изучали отливы и приливы. Это была почти детская авантюра, но в ней было что‑то взрослое — понимание, что ресурсы нужно искать там, где другие их не видят.

Первые находки были скромными. Несколько мелких жемчужниц, пара капель янтаря, Тарек назвал их «Слезы моря», которые можно было продать за гроши. Но я не расстраивалась. Я училась. Считала. Прикидывала, сколько можно собрать за сезон, сколько это будет стоить, как организовать сбор, чтобы не зависеть от чужой милости.

Это было не про власть. А про независимость. Про возможность сказать: «Я могу сама».

***

Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая море в багровые и золотые тона, я сидела на стене возле ворот и разглядывала тот самый крупный кусок янтаря. Он лежал у меня на ладони, тяжёлый, тёплый, будто впитавший в себя весь свет уходящего дня. Я улыбалась, представляя, сколько он может стоить, как его можно продать, на что потратить деньги.

И в этот момент в крепость вбежал гонец. Он был бледен, запыхался, и слова его прозвучали, как удар грома в ясный день:

— Первое столкновение у Собы. Есть погибшие. Есть раненые. И никто не знает, где сейчас войско владетеля.

Улыбка застыла на моих губах, а янтарь вдруг стал казаться не сокровищем, а холодным камнем. Буря, которую я пыталась не замечать, наконец, догнала нас. И теперь она была здесь.

Море шумело, ветер гнал по воде рябь, а я смотрела вдаль, туда, где небо сливалось с водой, и понимала: затишье закончилось. Впереди была война.

Я проснулась от крика чаек — не того резкого, что был зимоц, а другого: звонкого, будто они смеялись над тем, как долго держался холод. Окно в моей комнате было распахнуто, и ветер нёс запах моря, смешанный с чем‑то новым — свежей травой, мокрой корой, солью и ещё чем‑то, что я не могла назвать, но сразу поняла: зима наконец ушла.

Я встала, оделась и пошла к берегу, не по парадной тропе, а по узкой тропинке между скал, где камни ещё хранили ночной холод, а в расщелинах цеплялись за жизнь первые травинки. По которой осень я бегала заниматься к морю. Сейчас в ручьях шумела талая вода — она бежала торопливо, будто боялась опоздать. На скалах сохла прошлогодняя ламинария, здесь ее теперь назвали морской хлеб, тёмными лентами облепив камни, и пахла морем так густо, что казалось, будто сам воздух стал солонее.

У воды женщины впервые за много месяцев стирали бельё не в купальне, что под крепостью, а прямо на берегу. Они смеялись, болтали, хлопали мокрыми полотнищами, и брызги летели во все стороны. Дети бегали босиком по гальке, визжали, когда волна подкатывала и лизала им пятки, а потом снова бросались вперёд, будто хотели её обогнать. Рыбаки чинили сети, и их пальцы ловко перебирали узлы, сплетая из нитей защиту от моря — и надежду на улов.

Всё вокруг дышало жизнью. И от этого спокойствия становилось даже немного страшно: будто мир нарочно старался выглядеть обычным, чтобы не выдать, что где‑то уже идёт война.

Я шла вдоль берега, не спеша, просто чувствуя, как солнце греет плечи, а ветер треплет волосы, сегодня мне совершено не хотелось заниматься, но это не значило, что я поддамся порыву. За время отсутствия Горана местные уже привыкли к тому, что я вставала с рассветом и уходила гулять вдоль линии берега. Но я не гуляла, отходила достаточно и пускалась легким бегом. За это время, проведенное в крепости с прошлой осени, я подросла, набрала немного в весе и даже окрепла. Сейчас пробежка давалась мне легко. Пробегая мимо знакомых валунов, я вдруг заметила, как изменился берег после вчерашнего шторма. Там, где вчера была только галька, сегодня блестели крохи янтаря — небольшие, с капельку, мутноватые, но тёплые на ощупь. Я подняла один, потерла о рукав, и он засветился изнутри, как маленький кусочек солнца.

После того случая я начала присматриваться. Не просто собирать драгоценный камень, а замечать: какой ветер дул накануне перед штормом, какой был прилив, где именно волны оставляли эти кусочки.

И я запомнила: после северного ветра янтарь чаще оказывается у скал, а после западного — на открытой гальке. После шторма с высокой волной на берег выбрасывает раковины жемчужниц, но не везде, а только на определённых участках, где дно уходит вниз ступеньками. Если заходить чуть глубже, можно найти живые раковины — но только в тех местах, где вода спокойнее и дно песчаное.

Это было не везение. Это была система. И я начала её строить.

***

Тарек нашёл меня, когда я присела на камень и стала записывать угольным рашкулем всё, что заметила: направление ветра, высоту волн, места находок. Он заглянул через плечо, увидел мои каракули и рассмеялся:

— Ты серьёзно собираешь камни?

Я не обиделась. Мне даже понравилось, что он не стал притворяться, будто это важно.

— Не камни, — сказала я спокойно. — Янтарь. И если его правильно собирать, он стоит денег.

Тарек хмыкнул, но любопытство взяло верх. Он взял у меня кусок, покрутил в пальцах, потом прищурился:

— Сколько?

Я назвала приблизительную стоимость камня в мешках зерна и хитрец присвистнул.

— Ладно, — пробурчал он. — Покажи, где ты это нашла.

Мы бродили по берегу, и я показывала ему места, которые отметила. Он сначала всё ещё посмеивался, но потом увидел, как я смотрю на волны, на ветер, на то, как ложится тень от скал — и вдруг перестал шутить.

— Ты это специально высчитываешь? — спросил он тихо.

— Да, — ответила я. — Если не высчитывать, это просто удача. Удача не постоянна, она приходит и уходит. А система остаётся.

Он кивнул, будто что‑то для себя решил.

— Никому не говорим, — предложил он. — Пусть это будет твой секрет, неизвестно еще как повернется колесо судьбы.

Я улыбнулась. Иногда Тарек казался мне слишком взрослым для своих лет.

После того нашего разговора прошло несколько дней и они не были легкими для меня. На мои плечи легла большая ответственность

Горан не оставил мне ключи от крепости и не приказал командовать людьми. На это хватало взрослых, опытных воинов и управляющих.

Но оказалось, что дел, которые были мне по плечу, тоже существовало великое множество.

Каждое утро, после своих тренировок, я обходила склады вместе с Мэтром, проверяя, сколько осталось муки, круп, солонины и сушёной рыбы и мяса. После зимы запасы заметно поредели, и теперь приходилось считать буквально каждую кружку пшеницы.

Я разговаривала со стражниками, слушала рыбаков, возвращавшихся с моря, расспрашивала купцов, заходивших в гавань. Кто видел чужие корабли? Где появились незнакомые люди?

Иногда мне казалось, что я собираю совершенно бесполезные мелочи. Но именно этому меня учил Горан. Картинка складывается не из одного большого события. Она как мозайка, складывается из сотни незаметных деталей и только потом становится ясно, что все они были частью одного целого.

Постепенно люди перестали удивляться моим вопросам. Если сначала на меня смотрели как на любопытную девчонку, то теперь просто отвечали. Наверное, решили, что так велел владетель. А я не спешила их разубеждать.

Вечерами я часто возвращалась к своим записям. Не только про янтарь.

У меня появилось уже несколько тетрадей, простых серых листов, которые Тарек помог мне прошить суровой ниткой.

Одна — про ветер, море, янтарь и жемчуг.

Вторая — про запасы.

Третья — про людей. В ней я записывала все что видела и слышала, и эти записи помогали мне. Я знала кто болен и нуждается в лечении, знала что у кузнеца уже кончился хороший уголь, а у женщин шерсть. Все это складывалось в огромную проблему под названием «нехватка ресурсов» и вот тут моя авантюра с янтарем могла помочь. Я не знала каким вернется Горан из Собы и вернется ли, поэтому пока просто помогала крепости тем, чем могла.

***

Как-то раз мы с Тареком собирали раковины. В этот раз мы ничего не нашли и Тарек снова смеялся надо мной:

— Я же говорил, Айла, это просто бесполезно.

А я кивала, но продолжала искать. Потому что знала: даже если десять раковин пустые, одиннадцатая может всё изменить.

В тот день так и случилось. Мы открыли одну — пусто. Вторую — пусто. Третью — пусто. Тарек уже хохотал вовсю:

— Видишь? Море и Дали смеются над нами!

Я открыла четвёртую и вот тут мне повезло. Сама раковина была крупнее остальных, тяжёлая, с неровными краями. Внутри лежала жемчужина — не огромная, не волшебная, но очень красивая: ровная, с розовым перламутровым отливом, будто впитавшая в себя свет заката.

Тарек замер, потом тихо присвистнул:

— Вот это да…

Я посмотрела на него и сказала:

— Видишь, Тарек? Если открыть десять пустых раковин, одиннадцатая может изменить всё.

Он улыбнулся, но теперь в его улыбке не было насмешки.

— Значит, будем открывать дальше, — сказал он просто.

О Нантгире я почти не думала. Мне было просто некогда. Но Тарек, пока мы сидели на камнях и сушили собранные раковины на солнце, бросил как бы между делом:

— Нантгир весь день на стенах торчит. Командует так, будто он уже владетель. А все делают вид, что слушают, но сами всё равно делают по‑своему. А он словно не замечает, хотя я уверен, он все видит и его это злит.

Я кивнула. Мне не хотелось его жалеть, но я понимала, каково это: когда ты стоишь впереди, стараешься быть важным, а взрослые просто кивают и делают по‑своему. Для него это было унизительно. Но, может быть, именно это и научит его чему‑то настоящему.

К вечеру ветер стих, и море стало гладким, как тёмное стекло. Я сидела на подоконнике, смотрела, как солнце садится, окрашивая воду в золото и медь, и чувствовала странное спокойствие. Такое, когда ты знаешь, что впереди будет трудно, но сейчас у тебя есть дело, есть друг, есть план.

И вдруг кто‑то из дозорных закричал:

— Корабль!

Вечер начался с крика дозорного — резкого, тревожного, будто он хотел поднять не только крепость, а само море. Я как раз сидела у стены, смотрела, как солнце ползёт по скалам, и думала о том, сколько мешков зерна у нас осталось и хватит ли до конца весны. А тут — крик, топот, голоса.

— Корабль! Идёт без флага!

Я не побежала к причалу вместе со всеми. Сначала подумала: если это не войско, значит, новости. А новости, порой бывают страшнее меча.

Когда я спустилась к гавани, корабль уже стоял у причала, тяжёлый, будто напитанный водой и тревогой. На борту были не воины, а купцы — усталые, с обветренными лицами, в плащах покрытых соленой коркой. Они привезли железо, уголь и известия. А известия были такие, что воздух сразу стал гуще.

Возле Собы шли тяжёлые бои. Никто не мог сказать, кто побеждает. Дороги перекрывали то одни, то другие. И каждый кусок железа, каждая горсть зерна теперь значили больше, чем раньше.

Нантгир пригласил торговцев в зал приемов и сел во главе стола — прямо как владетель. Он расправил плечи, поднял подбородок и начал задавать вопросы. Он старался говорить твёрдо, весомо, будто каждое слово должно было показать: «Я здесь главный».

Но купцы отвечали коротко. Не грубо, нет. Просто так, как отвечают взрослые, когда не видят в собеседнике того, с кем можно говорить всерьёз.

— Сколько дней шли? — спрашивал Нантгир.

— Пять. Ветер был плохой.

— Какие дороги свободны?

— Никакие. Везде засады, кроме моря.

И всё. Никаких подробностей. Никаких намёков на доверие.

А я стояла у края зала, не пытаясь вмешаться. Меня интересовало другое. Я подошла ближе и спросила у того кто сидел ближе ко мне:

— Что сейчас дороже всего, господин купец?

Купец посмотрел на меня чуть внимательнее, будто впервые заметил.

— Шерсть. Резко подорожала. Овцы целы, а возить не куда, дороги по суше перекрыты.

— Железо?

— Каждый гвоздь на счету, юная госпожа. — Улыбнулся мне купец. Я понимала, что с ребенком будут обсуждать не все, но меня все равно бесила моя беспомощность.

— Соль? — Не отступала я. И да, я не делала это на зло глупому братцу, я действительно переживала за тех, кто жил в этом суровом месте. Не знаю, когда я успела к ним так прикипеть.

— Теперь только под охраной. Едва ли один караван из трёх доходит. — А вот это уже более подробная информация.

— А что скажете про жемчуг и янтарь?

Тут он даже чуть наклонился вперёд.

— Жемчуг, дитя, берут втридорога. Особенно крупный и ровный.

Я кивнула. В голове сразу щёлкнуло: значит, нужно не просто собирать, а сортировать. Знать, что ценят прямо сейчас великое благо. Нужно понимать, где выгода, а где просто удача и не упустить ни то, ни другое.

Я даже не заметила, как купцы начали говорить со мной, а не с моим братом. И все потому, что мы с ними были на одной волне и мои вопросы были про дело. Про то, что можно потрогать, посчитать и продать.

— Ещё вот что, — добавил второй купец, глядя уже только на меня. — На южных перевалах перехватывают караваны с тканями. Если у вас есть шерсть, её можно выгодно обменять. Но только если есть охрана.

Нантгир слушал, и я видела, как у него сжимаются кулаки, как недобро сверкают глаза. Он будто хотел снова взять слово, но не знал, о чём спросить, чтобы вернуть внимание. Теперь я онмала замысел Горана. Нантгир бестолковый, как правитель, но хорош как воин.

После ухода купцов в зале повисла тишина. Потом Мэтр, который стоял у дверей, тихо сказал:

— Юная госпожа задала хорошие вопросы. Надо проверить склады, как она сказала. Посмотреть, сколько шерсти, сколько зерна, сколько соли.

Я только кивнула. Для меня это не было победой. Это была работа.

Но Нантгир застыл, будто эти слова ударили его по лицу. Он был наследником. Он принимал гостей. А хвалили не его.

***

Следующие дни я ходила по крепости, и каждый шаг я думала о том, что если война затянется, то нам придется туго. Мы не успели закупиться, а Собу атаковали, этот единственный торговый город в этом суровом месте и, как я поняла, раньше там можно было пополнить запасы.

Я всё записывала в свой импровизированный блокнот. Тарек помог мне сделать красивую кожаную обложку и на титульном листе теперь красовался медный герб дома де Броган.

В таком ритме я и не заметила, как за мной начали следить.

Однажды, когда я вышла со склада, Нантгир стоял у поворота, будто ждал меня.

— Ты что делаешь? — спросил он резко сузив глаза. А я все ждала, когда же он решится. Неужели приперло?

— Считаю запасы, — ответила я спокойно, но не удержала дерзкую ухмылку. — Если война затянется, нам нужно знать, сколько у нас еды и как кормить тех, кто от нас зависит. — Я каждый раз разжевывала ему все, надеясь, что до бедолаги дойдет.

Он прищурился, будто искал в моих словах подвох. Он не ответил. Только посмотрел так, будто пытался прочитать между строк. И ушёл, не сказав больше ни слова.

Это было подозрительно. Обычно такие встречи заканчивались перепалками посерьезнее. Что этот гаденыш задумал?

А потом мелкий засранец устроил сцену, прямо во дворе, при всех. Не следовало мне расслабляться.

Солнце уже по-летнему стояло высоко и припекало, от чего каменные плиты крепостного двора источали приятное тепло. Вокруг кипела жизнь, и я с удовольствием ей любовалась. При виде меня люди невольно замедляли шаг, кланялись, справлялись о моем здоровье и я понимала, что все это они делают не просто из вежливости, как с Нантгиром, а потому что уважали юную госпожу, которая целыми днями пропадала в амбарах, наводя порядок в расчетах, чтобы всем сытнее жилось.

Я шла через двор, неся тяжелую гроссбух-книгу и устало вздыхала, поминая старый добрый Exсel, средневековая бухгалтерия без этой милой программки была тем еще адом.

— Стой, выкидыш рода де Броган! Думаешь, я не вижу? — Нантгир вырос передо мной словно из-под земли. Весь вид его говорил о том, что мальчишка только вернулся со стрельбища. В руке он сжимал лук, на лице пот и спесь. — Отец тешится тобой, как бродячий артист фокусами своего ручного зверька. Но когда его не станет, ты останешься лишь сухой ветвью рода, которую я лично брошу в камин. — Выкрикнул он, глядя на меня так, будто я уже предала его.

Удивление, отразившееся на моем лице, было неподдельным.

— И какая муха тебя укусила, Нантгир ? — спросила я, не понимая, о чём речь. Я действительно не понимала в чем его проблема и какой пяткой я вляпалась в эту беду.

— Наслаждайся его вниманием, пока можешь. Для отца ты просто забавный урод — девка с умом мужчины. Но наследником остаюсь я, а твое место в дальних комнатах с вышивкой в руках и полном одиночестве. Думаешь, я ослеп? Ты ходишь по крепости и собираешь людей вокруг себя! — он почти кричал, и от этого становилось ещё страшнее, он ведь верил в то, что говорил.

Все замерли. Рыбаки, кузнецы, стражники, слуги — все стояли и смотрели, как наследник спорит с девчонкой.

— Ты так усердно лижешь отцовские сапоги, выполняя его приказы, жаль, что преданность не меняет цвета крови. Ты родилась с гнилой кровью, с нею и сдохнешь. — Прорычал он, подходя ближе. — Ты хочешь, чтобы отец сделал наследницей тебя! — продолжал Нантгир, и в его голосе была не злость, а обида, острая и горькая.

Так вот значит, откуда дует ветер! Слухи о том, что меня прочат в наследницы, разлетелся как пожар во время сухостоя. И его задело то, что недавние купцы общались не с ним, а с девчонкой. Именно это и стало пучковым крючком. Я тяжело вздохнула, подкинул мне Горан проблем.

— Нантгир, не веди себя как избалованный сопляк, — я посмотрела на него снизу вверх. Спокойно. Как смотрят на капризного ребенка. — Я просто делаю то, что приносит пользу роду. И если и ты тоже занимался этим, мы бы сейчас здесь не говорили. — Мой тон, без страха и оправданий заставил его лицо вспыхнуть от злости.

Я видела, как все прислушиваются к нам и Нантгир это тоже видел, поэтому он и решился ударить наотмашь, чтобы вернуть себе статус господина. Он шагнул вплотную, с искаженным от злости лицом.

— Пользу? Да отец просто ослеп от старости, раз принимает твою прыть за благородство. Но в твоих жилах течет гнила кровь, с которой ты ни когда не продолжишь такой великий род и не принесешь выгоды. Ни один лорд этих земель не возьмет тебя замуж!

Я даже не моргнула, слушая его триаду. Скольких таких малолетних агрессоров я видела на детских площадках в своей прошлой жизни просто не счесть. И сейчас лучшая тактика это показать зарвавшемуся засранцу насколько он ничтожен.

— Прежде, ем судить меня своими мерилами, — тихо, но отчетливо произнесла я. — Научись сначала не продувать в тренировочных боях, наследничек.

Я обогнула застывшего от такой дерзости мальчишку и пошла дальше в крепость, держа спину ровной.

***

Ночью я не могла уснуть, меня пугала решимость во взгляде Нантгира. Я выбралась из комнаты в свою башню и смотрела на море, чёрное и спокойное, будто ничего не происходило. Но я знала: что‑то сломалось между мной и Нантгиром, хотя там и была все сломано еще до моего появления. Раньше он хотел быть лучше меня. Хотел доказать, что он сильнее, умнее, достойнее. А теперь, я боялась, что однажды и он придет к такой мысли что, единственный способ стать наследником — это чтобы меня вообще не было рядом.

Это была не детская ревность, а холодный расчёт. И я прекрасно знала о нём. Но чувствовала, как воздух в крепости становится тяжелее, как тень ложится на стены, и понимала: буря приближается не только снаружи. Она растёт и внутри.

Я почти не замечала, как дни складываются в недели — просто жила в ритме крепости: шуршание страниц, скрип пера, запах пыли и зерна, тяжёлый переплёт книги учёта, который я прижимала к груди, будто он мог удержать всё это на месте. И постепенно что‑то менялось, тихо, по капле. Мэтр перестал объяснять очевидное, а вместо этого спрашивал: «А ты как думаешь?» Купцы, приезжавшие с товарами, уже не смотрели сквозь меня, будто я просто тень у стены. Они говорили со мной о ценах, о сроках, о том, сколько можно привезти, если мы дадим охрану. Даже сортировка янтаря и жемчуга перестала казаться детской забавой — теперь это были цифры в книге, реальные деньги, которые могли помочь купить зерно, если война принесет убытки, а следующая зима будет суровой.

Не только репость начинала видеть во мне человека, который приносит пользу, но и я сама. И это было странно приятно — не потому, что мне хотелось власти, а потому, что я могла сделать так, чтобы эти люди жили сытно. Ни когда раньше я за собой не наблюдала такой любви к окружающим людям. Я их скорее ненавидела, за то, что их мысли всегда слишком глубоко сокрыты и только на страницах интернета они были настоящие.

А Нантгир… он вдруг замолчал.

Не сразу, конечно. Сначала ещё бросал колкие фразы, пытался задеть, но потом как будто выдохся. И вместо криков и сцен появилось что‑то гораздо более тревожное: тишина. Он больше не спорил, не устраивал сцен, не пытался переиграть меня. Он просто наблюдал.

Я ловила его взгляд несколько раз: не злой, не яростный, а изучающий, будто он пытался решить сложную задачу. И каждый раз, когда наши глаза встречались, внутри меня всё сжималось. Лучше бы он продолжал кричать. Человек, который перестал спорить, обычно уже что‑то решил для себя.

Если честно, эта холодная война с братом мне безумно надоела. Я морально уставала куда сильнее чем физически.

В тот день я вышла из амбаров, прижимая к себе тяжёлую книгу учёта. Плечи ныли, голова гудела от цифр, и единственное, чего хотелось, — сесть где‑нибудь в тени и просто закрыть глаза. Я думала о войне, о поставках, о том, хватит ли нам запасов, если скифы перекроют оставшиеся торговые пути, ведь после последнего корабля еще весной к нам больше не приплывали торговцы. Мысли кружились, как осенние листья, и не давали покоя. А лето уже перевалило за свою половину, еще немного и осень снова укроет багрянцем крепость. Время не стояло на месте. Горан отсутствовал уже несколько месяцев, а вести из Собы доходили очень редко, и я не знала насколько там все плохо.

Узкий проход между складами был полутёмным, пах пылью и смолой. И вдруг я поняла, что не одна. Я научилась определять присутствие Нантгира на расстоянии, настолько он меня достал. Прямо передо мной, скрестив руки на груди, стоял Нантгир.

— Чего тебе, дорогой брат? — Съязвила я, мысленно готовясь к очередной склоке.

— Ты и правда думаешь, что отец настолько глуп и готов упасть в глазах других кланов поставив тебя, никчемную, слабую девчонку вместо себя? — спросил он спокойно. Но спокойствие его было напускным, я отчетливо расслышала в его голосе металлический скрежет. Этот разговор давался Нантгиру тяжело, но он все еще пытался заставить меня отказаться от того, что мне и не предлагали. Глупый и слепой мальчишка!

— Нет, — ответила я честно. — Я вообще об этом не думаю. Мне нет до этого дела, Нантгир.

Он чуть наклонил голову и сузил глаза, будто не поверил.

— Не ври, — сказал он слишком тихо. — Отец оставил именно тебе заботу о крепости.

— Займись ты делом, дорогой брат, и тебя бы оставили. Но ты же у нас птица гордая, для тебя все эти попытки сохранить людей в крепости только грязь под твоими великими ногами. Отец прекрасно понимает, что тебе нужна помощь, но ты упорно видишь во мне врага. Каорин и Малива могли бы тебе помочь, но у них и своих забот хватает, и готовят их для другого…

— Заткнись! — Выкрикнул он, сжимая рукоять меча и глядя на меня так, что вот-вот готов был наброситься. — Ты думаешь, я не знаю, о чем вы говорили с отцом на перевале? Отец считает меня не достойным быть следующим владетелем Львиного Берега, и сожалеет, что ты не родилась мальчишкой.

Я застыла и смотрела на него и видела, как он сам верит в эти слова, как складывает их в логичную цепочку, которая должна привести к одному выводу. И прекрасно понимала, что Горан, этими самыми словами вырыл мне волчью яму. Я не видела выхода из этой ситуации.

— Я не хочу быть наследницей, — сказала я тихо, но с нажимом, в надежде достучаться до идиота.

— Тогда зачем всё это? — он обвёл рукой пространство вокруг, будто показывая на всю крепость, на все эти заботы, на всю эту ответственность.

Я устало вздохнула и прикрыла глаза ладонью. Мне хотелось, чтобы он понял.

— Потому что здесь живут люди, Нантгир, — сказала я просто. — И если я могу сделать так, чтобы они пережили следующую зиму, я это сделаю, потому что могу им помочь.

Он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья только чистая ярость.

— Все это ты делаешь ради власти, — произнёс он уверенно, будто это был единственный возможный мотив.

— Нет, мне плевать на статус и власть, — я покачала головой. — Я делаю это ради людей, которые зависят от рода де Броган.

Он смотрел на меня, и в его глазах читалось непонимание. Для него это было бессмыслицей. Как можно делать что‑то просто потому, что это нужно? Как можно не хотеть власти, когда она лежит прямо перед тобой?

— Ты лжёшь, — сказал он наконец.

Я хотела уйти. Просто развернуться и уйти, оставить его наедине с его подозрениями. Но он резко схватил меня за руку, сжав с такой силой, что я вскрикнула.

И в этот момент что‑то щёлкнуло внутри. Рефлекс. Тело само знало, что делать. Разворот, смещение, бросок — и через секунду Нантгир лежал лицом в каменной пыли, а я сидела сверху, фиксируя его руку так, чтобы он понял: ещё немного — и она хрустнет.

Всё произошло так быстро, что я сама не успела осознать, как это случилось.

Нантгир дёрнулся, попытался вырваться, но я лишь чуть сильнее прижала руку. Он замер. Понял.

Никакой злости. Никакого торжества. Только холодная ясность и тихий голос, почти шёпот:

— Сейчас ты очень внимательно меня выслушаешь, сопляк. — Он снова дёрнулся, и я чуть усилила хватку. Он зашипел от боли и замер. — Если ты ещё хоть раз попытаешься причинить мне вред… — я сделала паузу, длинную, тяжёлую, чтобы каждое слово успело дойти. — Я тебя убью.

Сначала он не поверил. В его глазах мелькнуло что‑то вроде насмешки, будто он решил, что я блефую.

— Мне будет жаль только Горана, ну еще может сестер, — продолжила я спокойно. — Но не тебя. Мне плевать на тебя, ты всего лишь приложение к семье, которое я вынуждена терпеть.

Эта фраза ударила сильнее любой угрозы. Не потому, что была жестокой, а потому, что в ней не было ненависти. Я не хотела его смерти. Но если однажды придётся выбирать между собственной жизнью и его, я не стану сомневаться.

Он сжал зубы, и я увидела, как по его щеке потекла тонкая струйка крови — он прикусил губу.

— Я понятия не имею, зачем твой отец оставил меня вместо себя , — продолжала я шептать. — Не знаю, что он задумал. Но кресло наследника мне не нужно.

Он зло усмехнулся:

— Ложь.

Я покачала головой:

— Я хочу совсем другого.

— Чего? — процедил он.

— Свободы, — ответила я просто.

И добавила, потому что это было важно, чтобы он услышал:

— Если бы завтра Горан сказал: «Уезжай», я бы уехала. Потому что весь мир гораздо больше этой крепости.

Он замер, будто эти слова ударили его сильнее, чем моя хватка. Для него это было немыслимо. Как можно хотеть чего‑то большего, чем быть наследником де Броганов? Как можно смотреть за стены, когда перед тобой лежит целый род, целая земля, целая история?

Он не мог этого понять. И в этом непонимании было что‑то горькое.

Я отпустила его руку, встала, подняла книгу, которую уронила, и отряхнула платье. Пыль поднялась облачком и осела на подоле. Нантгир сел, потрогал руку словно не верил, что я ее чуть не сломала, куснулся губ и посмотрел на пальцы.

Я уже уходила, когда сказала последнюю фразу:

— И перестань делать из меня своего врага. У тебя их скоро будет достаточно и без меня.

И ушла не оборачиваясь. Не желая видеть его лицо.

Я сидела у окна в маленькой комнате над ткацкой мастерской и смотрела, как утро осторожно пробирается в крепость. Всё шло своим чередом: скрипели ворота, где‑то звенели ведра, женщины перекликались, дети бежали по двору, будто им нужно было успеть прожить за утро целую жизнь. И в этом привычном шуме я вдруг почувствовала странное спокойствие — будто я, наконец, нашла своё место. Не то, что мне назначили, а то, которое я сама себе выстроила.

Несколько месяцев назад всё было иначе: драки, угрозы, страх, что меня просто сметут, как ненужный сор. А теперь я знала каждый угол, каждый скрип половиц, каждую тень на стене. И знала, что могу быть полезной не только умом, но и тем, что вижу то, что другие пропускают.

И сейчас я видела Каорин. Она шла по двору так, будто сама крепость ей кивала в такт шагам. Я никогда не задумывалась даже, чем же занимаются мои сестры, пока я борюсь за место под солнцем. Каро сразу направилась к ткацким мастерским, и уже через несколько минут женщины вокруг неё, будто сами собой, высросли: кто‑то чесал шерсть, кто‑то крутил веретёна, кто‑то сортировал мотки по толщине и цвету. Я подошла к ней, когда она склонилась над корзиной с шерстью, принюхиваясь, будто могла по запаху определить, годится ли она на плащи.

— Если осень будет сырой, шерсти не хватит на продажу, Айла. — Сказала она так спокойно, как будто я могла решить эту проблему здесь и сейчас.

Я подошла ближе, остановилась в шаге от неё, чувствуя, как в мастерской пахнет шерстью, смолой и горячим воском .

— Ты считаешь, что не хватит? — спросила я, стараясь не выдать, как меня это задело. Мне казалось, что только я ведаю запасами крепости, но… Я старалась не делать поспешных выводов, вот только сейчас мне от чего-то стало неприятно, словно ревизор прибыл по мою душу.

Каорин выпрямилась, стряхнула с пальцев мелкие ворсинки и посмотрела на меня так, будто пыталась понять, всерьёз ли я спрашиваю или просто тяну время.

— Не хватит, — повторила она спокойно. — Если осень будет сырой, шерсть будет хуже, её дольше сушить, а значит, и выйдет меньше. А у нас уже сейчас запасы на пределе: часть обменяли прошлой зимой, часть пошла на плащи для дозорных. Если скифы пойдут дальше, нам придётся держать людей в тепле, а не торговать.

Я невольно покосилась на женщин, которые сновали вокруг: кто-то чесал шерсть, кто-то крутил веретёна, и всё это двигалось, как единый механизм. И управляла этим механизмом Каро, а не я. Гадливое чувство зависти на миг показало голову, но я постаралась запихнуть его обратно. Не хватало еще завидовать сестре!

Правильно говорят — власть развращает. И сейчас я испытывала это чувство на собственной шкуре.

— Слушай, Айла, — продолжила она мягче, — я привыкла думать о цифрах, о запасах, о том, сколько мотков уйдёт на один плащ. А ты… ты замечаешь то, что прячется между строк. Если мы будем смотреть на одно и то же, но с разных сторон, может, и найдём выход.

Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — не гордость, а скорее облегчение.

— Расскажи мне, — попросила я, кивнув на корзину с шерстью. — Расскажи, как ты это видишь. Сколько нужно, сколько есть, где можно сэкономить.

Каро улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются, когда понимают, что наконец-то говорят с тем, кто готов слушать.

— Хорошо, — сказала она. — Начнём с простого. Вот эти мотки — они тоньше, чем нужно для плащей. Зато из них можно сделать подкладку. А вот эта шерсть грубее, её лучше пустить на одеяла. Если мы правильно распределим то, что есть, сможем растянуть запасы до осени. Осенью будет новый приход шерсти.

Я поразилась тому, как масштабно она мыслила. Сейчас это была просто констатация факта, к которому Каро пришла, глядя на цифры, на погоду и на запасы. И я вдруг поняла: Каорин мыслила категориями производства, потому что, в будущем она будет заправлять такой же огромной крепостью наравне со своим мужем и моя беззубая зависть сдулась, как лопнувший воздушный шарик.

— Пойдем Айла, здесь я закончила. Но, у меня есть к тебе разговор, уделишь мне время? — Спросила она. И хотя Каорин могла умело прятать свои эмоции, в ее глазах я увидела предупреждение.

— Сейчас я свободна, — задумчиво ответила я. Каро меня заинтриговала своим предложением, и я ждала, что же она скажет.

Но моим чаяниям не суждено было сбыться, навстречу нам шла Малива с тем самым мужчиной, что лечил меня после моей травмы, когда я только попала сюда.

Она шла рядом с лекарем, и на ходу что‑то тихо ему объясняла. Потом она заметила нас, улыбнулась и тут же снова стала серьёзной.

— Запасы почти на нуле, — сказала она, кивнув на корзину в руках. — В этом году не успели собрать всё, что нужно. Из‑за войны, из‑за того, что за крепостью следят. Если эта война затянется… болезни убьют больше людей, чем меч.

Я слушала её и чувствовала, как внутри что‑то щёлкает на место. До этого я всё время думала, что моя ценность — в том, что я вижу дальше других, что умею замечать возможности. Но рядом с Каорин и Маливой я впервые поняла: каждая из нас приносит крепости свою пользу. Не только я. Не могу сказать, что я чувствовала в тот момент, все смешалось.

Мы не говорили о родстве, а просто стояли рядом, обсуждали шерсть, травы, зерно, делились тем, что знали, как коллеги по работе. И в этой обыденности было больше тепла, чем в любых клятвах.

Потом грянул гром.

Снова барабаны, как те, что я уже слышала. Это дозорные возвещали о прибытии гонца.

Его привели во двор, и все, кто был свободен, собрались вокруг. Он был уставшим, в дорожной пыли, с перевязанной рукой, но голос его звучал твёрдо. Мне нравилось, что здесь не дожидались правителя, чтобы узнать новости. Гонец не бежал сразу к Нантгиру или кому-то еще. Он стоял пярмо во дворе.

— Собу удержали. Скифов отбросили до самых границ равнин. Владетель жив. Большая часть войска тоже. — Толпа выдохнула, и по двору прокатился гул облегчения и радости. Но гонец поднял руку, и шум стих. — Победа далась нелегко. Владетель Великих гор пал в этом бою. Много погибших по обе стороны перевала. Много раненых. Половина караванов уничтожена. Торговля почти остановилась. Осенью цены вырастут, едва ли не в трое.

Радость осела, как пыль после ветра. Я сразу подумала о запасах. В голове сами собой начали складываться цифры, планы, варианты, но я поняла одну простую истину. Без Горана ни один мой план не реализовать.

— Вот же, гадство! — Выругалась я тихо, но взгляд сам собой нашел мою головную боль.

Нантгир стоял чуть в стороне, и в его глазах было другое. Он не думал о запасах и людях. Он думал о том, что отец скоро вернётся. Что скоро всё встанет на свои места — и он, наконец, займёт то место, которое считал своим по праву.

Народ потихоньку расходился по свои делам, лето не будет ждать, когда мы решим свои проблемы, у него свое время и нам нельзя его упускать.

После собрания мы с Каорин и Маливой остались во дворе, продолжая обсуждать то, что волновало нас больше всего: шерсть, лекарства, зерно. Мы говорили тихо, но уверенно, как люди, которые знают, о чём говорят. Нантгир видел нас издалека. Он не подошёл. Не вмешался. Просто стоял и смотрел, будто пытался понять, как это — быть частью чего‑то, где тебя не ждут. И мне не было его жаль в тот момент. Я не хотела перетягивать одеяло на себя, но я это сделаю при первой же возможности. Я смотрела на него и видела мальчишку, который не умел думать наперёд, не умел плести сети интриг, не умел ждать. Он хотел действовать. Прямо. Грубо. И именно поэтому он становился всё более опасным.

Позже спускалась по широкой винтовой лестнице одной из башен, в той, где хранились драгоценные запасы нардового масла, ладана и других редких и дорогих ингредиентов. В руках у меня был тяжёлый гроссбух — страницы шуршали, углы цеплялись за складки летнего платья. Лестница была узкой, камни стёртыми, перила — холодными и шершавыми. Я поднималась медленно, думая о цифрах, о планах, и о том, что нам нужно успеть сделать до осени.

Навстречу поднимался Нантгир. Он остановился, сделал шаг в сторону, пропуская меня. Мы разошлись молча. Он даже чуть наклонил голову, будто показывая, что проявляет уважение и не хочет конфликта. Я прошла мимо, чувствуя, как воздух между нами становится густым и неприятно липким.

И когда я уже оказалась ниже него на пару ступеней, занеся ногу для следующей, он резко толкнул меня двумя руками в спину.

Не сильно. Но ровно настолько, чтобы я потеряла равновесие.

Нога соскользнула, процарапав щиколотку. Мир на секунду стал слишком быстрым. Ступени мелькнули перед глазами, книга вырвалась из рук и полетела вниз, страницы разлетались, как испуганные птицы. Я не успела закричать. Тело сработало само — старый рефлекс, выученный в другой жизни, в другом мире, где я училась не падать. Я успела развернуться боком, схватиться за перила, удариться плечом и левым боком, пролететь несколько ступенек, но не упасть, расшибившись насмерть.

Книга рассыпалась по всей лестнице. Шум услышали, наверное, в половине крепости.

Нантгир замер. Всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы я увидела на его лице то, чего раньше не замечала: растерянность. Он рассчитывал на другое? Не ожидал, что я выживу после такого падения? Или что? Он хотел, чтобы я просто упала? Чтобы это выглядело как несчастный случай. Чтобы никто ничего не заподозрил?

Но я не упала, мать его за ногу! И я очень надеялась, что в этот момент он понял: Айла уже не та больная девочка, которая едва держалась на ногах. Она изменилась.

Я подняла глаза. И в этот взгляд я вложила многое: презрение, предупреждение, что за каждое действие он мне ответит и дикую ярость.

Он смотрел сверху, и в его взгляде было что‑то новое — не злость, а… азарт? В его расширенных зрачках читался один и тот же немой вопрос « Почему всегда ты?». Как будто он видел во мне равного противника. И мы оба знали правду, даже если никто другой её не видел. Какую игру затеял на это раз мелкий засранец? Неужели игру на выживание?

Люди сбежались быстро. Кто‑то кричал: «Что случилось?», кто‑то тянул руки, чтобы помочь, кто‑то подбирал страницы книги. Нантгир ответил первым, абсолютно спокойно:

— Она оступилась. Я все видел.

И ведь формально никто не мог доказать обратное. Лестница скользская, книга тяжёлая, камень стёртый. Как же легко обставить несчастный случай в этом мире.

Меня усадили на ступени. Плечо болело, локоть под платьем был содран и рукав напитался кровью, пальцы дрожали, со лба тоже капала кровь. И когда я успела расшибить голову?

Но самое странное было не в боли, а в том, как спокойно и логично все вокруг пытались всё объяснить. Как будто падение с лестницы — это обычное дело, которое случается каждый день.

Я вновь подняла глаза. Нантгир стоял наверху, чуть в стороне, будто не хотел подходить ближе. Наши взгляды встретились. Он не отпрянул и не испугался, а наоборот его губы тронула мягкая, почти извиняющаяся улыбка, с какой давние знакомые признают мелкую оплошность. Он облокотился на перила и просто смотрел. В его глазах, абсолютно чистых и равнодушных не было ни капли раскаяния — лишь лёгкое разочарование игрока, чья ставка только что не сыграла. Он посмотрел прямо мне в глаза, оттолкнулся от перил и пожал плечами, словно безмолвно произнося « Ну не в этот раз ».

Вот же ублюдок! Все таки игра!

Поздно вечером я сидела в своей комнате и перебирала рассыпавшиеся записи. Страницы были помяты, чернила смазались, но я всё равно пыталась привести их в порядок словно это были мои мысли. Как будто, если я верну цифры на место, мир тоже встанет на свои места.

Стук прервал мои размышления, и в комнату вошла Каорин. Она остановилась на пороге, потом подошла ближе и заметила синяки на лице, рану уже обработанную лекарем, ссадину на локте.

— Айла, я сейчас задам тебе вопрос и хочу получить на него ответ. Ты действительно сама упала? — спросила она тихо не отрывая от меня своих удивительных глаз.

Я посмотрела на неё. В её глазах не было недоверия, не было желания обвинить меня во лжи. Просто вопрос человека, который хочет знать правду.

Долгая пауза повисла между нами. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и, наконец, сказала:

— Нет Каро.

И впервые рассказала ей всё. Про то, как он столкнул меня со стены ещё той осенью. Про недавнюю драку. Про угрозы. Про то, что Нантгир убеждён: пока я жива, он не станет наследником. Слова лились из меня, как вода из треснувшего кувшина — неудержимо, беспорядочно, но искренне. Мне так хотелось хоть с кем-то поделиться напряжением скопившимся внутри.

Каорин долго молчала. Она не кричала, не злилась, не пыталась меня утешить пустыми словами. Просто слушала. А потом произнесла фразу, которая, я знала, станет важной для всей нашей истории:

— Тогда больше никогда не оставайся с ним наедине. В глазах отца, вы оба равны. Каждый по-своему и он не будет выбирать кто прав, а кто виноват. Нантгир нужен ему, равно как и ты. Не знаю, что задумал отец, но все это мне напоминает забаву мужчин, когда в кувшин сажают двух скорпионов и смотрят, кто первый сожрет второго.

Ее слова мне совершенно не понравились, но она была права. Именно так все и выглядело со стороны. И я прекрасно понимала, что если кто-то из нас убьет друг друга, ничего ему за это не будет. Нантгир перестал меня боятся, и мне следовало это исправлять, пока не поздно.

Я кивнула, показывая, что приняла слова Каро. И в этот момент почувствовала, что впервые за долгое время не одна. У меня появился союзник внутри семьи. И это было не про месть, а про очень важное знание: кто‑то рядом знает правду. И этого достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Я возвращалась с моря и уже подходила к крепости, когда дозорный закричал:

— Владетель! Вижу знамена владетеля!

Сначала я не поверила. За эти месяцы я так привыкла к тому, что крепость держится на моих решениях, и сама мысль о его возвращении казалась чем-то далёким, почти нереальным. Но потом внизу забегали слуги, ворота начали открываться, двор спешно приводили в порядок, и воздух вдруг стал другим — напряжённым, звенящим от ожидания.

Я вышла вместе со всеми, стараясь не торопиться, не бежать, как девчонка. Пусть видят, что я теперь здесь не просто тень у стены. Но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь двор. Не знаю, чего я боялась в тот момент.

И вот он появился.

Просто вошёл через распахнутые ворота, усталый, будто весь груз дороги и войны лёг ему на плечи. Он изменился. В нём не было прежней спокойной уверенности, в нём была тяжесть и горечь потерь, которую не спрячешь. От него пахло дымом, лошадьми, солью и кровью — запахом войны, который въедается в кожу и одежду, и от которого не избавиться так просто.

Он поднял глаза, скользнул взглядом по двору — и вдруг задержался на мне. Но он нахмурился и отвел взгляд, будто бы негодовал на меня.

Внутри всё дёрнулось от обиды. Я чуть не фыркнула, но удержалась.Но следом пришло странное, почти нелепое облегчение от того, что Горан вернулся. И даже эта его привычная резкость сейчас была как знак, что мир снова встал на место.

За ужином крепость будто выдохнула — напряжение сменилось осторожной радостью. Но Горан не улыбался. Он коротко, без лишних слов, рассказал о судьбе Собы. Город удержали. Равнинных скифов отбросили до самых границ. Но победа оказалась дорогой: караваны уничтожены, торговые пути нарушены, люди погибли.

А потом он произнёс то, от чего у меня внутри всё похолодело:

— Владетель Великих гор погиб.

Он сказал это буднично, почти равнодушно, но я сразу поняла: это не просто новость о чьей-то смерти. Это сдвиг. Равновесие нарушено, и теперь всё будет меняться — цены, поставки, союзы.

Пока остальные обсуждали детали, я думала о другом. Наши запасы таяли с каждым днем, а в этой предгорной местности не вырастить достойный урожай. Тут вообще ничего не вырастить!

Война закончилась на одном участке, но для крепости она только начиналась.

Война на выживание.

Позже, когда ужин подходил к концу, Горан повернулся ко мне и сказал:

— Завтра жду отчет Айла, и тебя это тоже касается Нантгир.

Горан повернулся к застывшему сыну и долго смотрел на него. Не знаю, что там за отчеты требовал от Нантгира Горан, но мне было приятно смотреть на гадкого мальчишку, который под десятками глаз наливался краской и не знал куда прятать глаза.

На следующий день я не стала медлить. Принесла гроссбухи, раскрыла на нужных страницах, провела его по строкам, где были записаны запасы, расходы, обмены. Объясняла, почему изменила распределение зерна, где удалось сэкономить на шерсти, а где крепость всё ещё уязвима.

Он не хвалил. Не говорил «молодец» или «ты выросла». Вместо этого он задавал вопросы — жёсткие, точные, безжалостные к иллюзиям.

— А если зима будет длиннее?

— Тогда того зерна, что имеем не хватит, — ответила я. — Придётся резать стадо раньше срока.

— Если торговые пути снова перекроют?

— Нам нечем будет заменить железо. Кузнецы останутся без сырья.

— Если цена на соль вырастет?

— Придётся сокращать обмен шерсти. Мы потеряем часть дохода.

— А если всё это произойдёт одновременно?

Я на секунду замолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается. Но потом ответила:

— Тогда мы будем вынуждены искать новые источники дохода. И новые пути.

Горан кивнул, будто услышал именно то, что хотел. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не гордость и даже не одобрение — признание. Он видел не девочку, которая когда-то помогала на кухне, а человека, который понимает, как держится крепость и где ее сердце.

После проверки он объявил:

— Я отправляюсь на Южные острова. Нужно восстановить торговые связи, отвезти товары. И навестить родственников твоей матери, Айла. Прошлый их приезд пришелся на неудачное время, и ты была еще слишком уязвима. Поэтому я и опасался. Но сейчас, все иначе. Ты стала для меня правой рукой, дорогая моя дочь и твой незамутненный взгляд может помочь мне. Ты едешь со мной.

На мгновение я даже не поняла, о чём речь.

— Я? — переспросила я.

— Ты, — повторил он спокойно. — Ты знаешь гроссбух наизусть. Понимаешь, как работает крепость. Тебе нужно увидеть торговлю не изнутри книги, а своими глазами.

Нантгир вошел, как раз в этот момент. Он стоял рядом, тихий, собранный. Он не спорил, не кричал, не спрашивал «почему её, а не меня?». Просто принял решение отца. Но я видела, как напряглись его плечи, как в глазах мелькнуло что-то тёмное и холодное. Его молчание было страшнее любых слов.

После истории с лестницей, я уже поняла: когда Нантгир молчит, это не значит, что он успокоился. Это значит, что он что-то обдумывает. И от этого становилось не по себе.

И только теперь я осознала всю прелесть моего положения: я поеду вместе с ним. На корабле мы окажемся рядом, без привычной толпы людей, которая всегда стояла между нами. И это могло быть опасно.

Вечером, когда крепость уже затихла, я пришла к Горану. Сердце колотилось, ладони были влажными, и я не знала, совершаю ли сейчас роковую ошибку или же даю моему новому дому шанс на выживание.

— Я знаю, где мы можем найти то, что позволит нам торговать даже тогда, когда сухопутные дороги будут закрыты, — сказала я, стараясь говорить ровно.

Он посмотрел на меня внимательно, без насмешки, но и без особого интереса — так, как смотрит человек, привыкший к бесконечным идеям и надеждам.

— Янтарь, — продолжила я. — Его можно собирать после штормов. Часть уже была найдена — мы с Тареком нашли. И я знаю, где искать ещё. Это может стать одним из способов пережить зиму, даже если поставки будут нарушены.

Горан нахмурился, но не отмахнулся. Он слушал.

— И ещё, — добавила я. — Можно искать жемчуг.

Вот тут его лицо изменилось. Он резко выпрямился, и в голосе появилась сталь:

— Нырять за жемчугом здесь опасно, Айла. В этих водах сильные подводные течения и подводные воронки, которыми управляют Дали и каменные разломы. Вода может утащить человека прежде, чем он поймёт, что произошло.

— Но нам нужны деньги, — возразила я. — Если зимой людям нечего будет есть…

Он замолчал. На секунду. И в этой тишине я поняла, что спорить бесполезно. Я не предлагала риск ради золота. Я говорила о выживании крепости.

Но потом он сказал твёрдо:

— Мне нужны живые люди. Крепость не стоит того, чтобы ради неё ты пошла ко дну.

Я смотрела на него и вдруг поняла: за этой суровостью действительно была забота о собственных детях. Не ласковая, не мягкая, не похожая на материнскую. Но настоящая.

Следующие дни слились в одну бесконечную суету. Готовили товары, составляли списки, проверяли оружие, отбирали людей. Я впервые увидела, насколько огромным делом была настоящая торговая поездка. Мешки с шерстью, ящики с солью, бочки с вересковым вином — всё это превращалось в договоры, связи, влияние. Раньше я считала мешки. Теперь я видела, как эти мешки становятся деньгами и властью. Мне нравилось чувствовать эту влась.

Нантгир готовился молча. Мы почти не разговаривали, но между нами висела эта странная, тяжёлая тишина. Мы оба знали: после отплытия мы окажемся далеко от Львиного берега. И там всё будет по-другому.

Каорин и Малива оставались в крепости. Каорин обнимала меня крепко, шептала:

— Смотри в оба. И не позволяй никому решать за тебя. — И я понимала, она знает гораздо больше, чем говорит.

Малива просто кивнула, но в ее взгляде было столько уверенности, что мне стало спокойнее.

В день отплытия я стояла на причале и смотрела на корабль. Горан уже поднялся на борт. Нантгир стоял рядом, прямой, собранный, будто готовый к любому повороту судьбы.

Я оглянулась на крепость — на башни, на стены, на море, которое столько раз спасало нас и столько раз пугало. На людей, которых я успела полюбить.

И вдруг поняла: я покидаю Львиный берег не потому, что меня увозят. Я уезжаю сама. Как человек, который знает, что впереди — не просто дорога, а испытание.

Корабль ждал. Южные острова были впереди.

Я сделала шаг вперёд.

Это было начало чего-то нового. И, возможно, конец всего, что я знала раньше.

Первые часы плавания я провела, вцепившись пальцами в борт и не сводя глаз с Львиного берега. Башни, которые всегда казались мне огромными, будто подпирающими небо, быстро уменьшались, превращаясь в тёмные зубцы скал. А потом и вовсе исчезли за горизонтом.

Именно в эту секунду мир будто сдвинулся. Я поняла: я действительно покинула дом. Не навсегда, но достаточно надолго, чтобы впервые оказаться без привычной опоры. Да, стены Львиного Берега стали для меня опорой.

Море дышало по-своему — тяжело, ритмично, будто живое существо, которому нет дела до моих тревог. Я смотрела на сизые волны и даже не могла представить, что меня ждет, справлюсь ли я?

Горан почти всё время был занят: разговаривал с капитаном, проверял груз, обсуждал курс. Он не нянчился со мной, не объяснял каждую мелочь. Напротив, он словно намеренно оставлял меня рядом, чтобы я наблюдала и делала выводы. И я смотрела. Смотрела, как капитан выбирает курс, как часть груза держат ближе к центру корабля, чтобы судно не накренилось. Как моряки считают время перехода, как определяют приближение шторма по цвету заката или количеству звезд.

Я вдруг поняла, что мои гроссбухи на берегу были лишь первой ступенью. Настоящая торговля — это не просто цифры. Это ветер, который может сорвать паруса. Это груз, который может сместиться, если его неправильно закрепить и испортиться. Это люди, которые могут солгать, чтобы продать дороже.

Горан начал давать мне небольшие поручения. Сначала простые: проверить, надёжно ли закреплены ящики с пушниной, пересчитать мешки с шерстью, проследить, чтобы бочки с вином не стояли под открытым солнцем. Потом — чуть сложнее: он спрашивал, как бы я распределила груз, если бы ветер резко сменился на северный. Или если бы нам пришлось идти дольше из-за шторма.

Я отвечала, стараясь не выдать, как сильно дрожат внутри нервы, потому что в том мире меня этому не учили. Но с каждым вопросом я чувствовала, как мои знания начинают оживать, обретать вес и форму.

А Нантгир… Он держался почти образцово. Никаких колкостей, никаких угроз. И именно это заставляло меня постоянно держать его в поле зрения.

Он тоже наблюдал. Не столько за мной, сколько за всем вокруг: как Горан разговаривает с капитаном, как я задаю вопросы, как моряки отвечают мне. Я видела, как в его глазах мелькает что-то неприятное — будто он впервые начал понимать: вне Львиного Берега его статус наследника не даёт ему автоматического превосходства. Здесь никто не будет кланяться просто потому, что он сын владетеля. Здесь нужно уметь говорить с торговцами, понимать, как устроен корабль, чувствовать, когда ветер становится опасным.

И я училась. А он… просто смотрел? Не думаю. Я последовала совету Каро и не оставалась на едине с ним. Да и на корабле невозможно остаться одному. Везде были люди.

На третий день плавания Горан наконец вернулся к разговору о янтаре и жемчуге. Мы стояли на палубе, ветер трепал волосы, а море казалось бесконечным.

— Сколько ты реально рассчитываешь получить? — спросил он прямо.

Я на секунду задумалась. Во сколько? Там, в моей прошлой жизни янтарь не был такой уж редкой драгоценностью, но здесь все было не так. Слезы моря ценились, но я еще не знала на сколько. Это мне и предстояло выяснить.

— Пока не знаю, — честно ответила я. — Но если мы сможем собирать янтарь после штормов, это даст нам стабильный источник дохода, даже если сухопутные пути будут закрыты.

— А если жемчуг окажется дороже, чем ты предполагаешь? — продолжил он.

— Тогда у нас появится возможность покупать то, чего нам не хватает, — сказала я, стараясь говорить уверенно.

Горан кивнул, будто ждал именно этого ответа. И тут он заговорил со мной не как с ребёнком, а как с человеком, который предлагает экономическую стратегию.

— Деньги сами по себе ничего не стоят, если нет возможности безопасно доставить товар туда, где его купят, — сказал он спокойно. — Ты можешь найти самый дорогой жемчуг в мире, но если ты не сможешь довезти его до покупателя, он останется просто красивой безделушкой.

Я замерла. В этот момент я впервые поняла важнейший принцип торговли: ценность товара зависит не только от того, сколько он стоит, но и от того, можешь ли ты довезти его до покупателя.

— Я не в восторге от того, что ты ходишь к морю в одиночку или даже в компании Тарека, тем более Тарека, Айла. Мне нравится твое желание сделать что-то полезное для крепости, найти новый источник дохода, но не в твоем возрасте. Ты уже вошла в от возраст, когда начинается сватовство.

Я прекрасно понимала, о чем говорит Горан. Я была его дочерью, хоть все и знали, что я больна, но все равно женитьба на мне давала преимущества.

— Я могу за себя постоять, — возразила я.

— Знаю, это то меня и пугает Айла.

Я застыла, так он что знает о моих тренировках

?

— Глядя на тебя, я в который раз жалею о том, что ты не родилась мальчишкой. Он действительно смотрел на меня с сожалением. Вот только я не испытывала жалости к нему.

— Ваши сожаления, мой господин, ничего не изменят.

— Ты права, сожаления всего лишь эмоции, и я не привык опираться на них.

Он улыбнулся мне открыто впервые с само первой нашей встречи и меня это насторожило.

— Мой господин, позвольте задать вопрос.

— Задавай дитя, — милостиво он позволил мне.

— Вы ведь тоже слышите эти сплети о том, что меня готовят на замену наследнику?

— Слышу, Айла. Но это всего лишь сплетни. У меня на тебя другие планы. Как бы я не хотел посадить тебя в кресло наследника, ничего не выйдет. Женщина не может наследовать, если есть хоть один законный наследник мужского пола. Род де Броган не нарушает заветы предков, как это делают южане.

— Южане? — переспросила я. — Вы хотите сказать, что там, на Островах, есть дома, где всем управляет женщина?

— Именно, и твоя мать была из такого рода. Сейчас во главе рода Онне стоит авва Мейда, твоя бабушка. И я хочу, чтобы ты понаблюдала за тем, как она управляет касбахом.

— Что такое касбах? — Удивилась я. Название мне было совершенно не знакомо и не понятно.

— Своего рода это глиняная крепость, вот только хрупкой она кажется лишь на вид. Приедем, все увидишь своими глазами. Авва Мейда, очень просила отпустить тебя погостить, раз уж я не намерен тебя возвращать и я склонен согласится. Твой характер и живость ума, в купе с любопытством придутся старой ведьме по вкусу. Что ты скажешь на это?

Что я скажу? А что я могу сказать?

— Вы хотите меня оставить там? — Осторожно спросила я, вглядываясь в глаза Горана.

— Только, если ты сама захочешь остаться до следующей весны. Тебе это будет полезно. А еще, есть шанс, что кто-то из восточных бахир, сможет исцелить тебя.

Так вот в чем дело! Горан еще тешил себя иллюзиями, что сможет удачно выдать мня замуж. А с другой стороны, передышка мне не помешает.

— Мой господин, я могу подумать?

— Конечно, если ты не захочешь оставаться, мы уплывем через месяц, как и планировали.

Я мысленно выдохнула. Какая там бабушка у этой девочки я не знала и то, что Горан обозвал ее ведьмой от моих ушей не скрылось, так что наблюдаем и присматриваемся. Возможно удастся сменить место дислокации и тем самым ненароком не убить идиота-братца.

Плаванье проходило легко, не смотря на мои опасения. Постепенно на горизонте появились первые острова. И они были совсем не похожи на Львиный берег.

Там, дома, мир был серым: скалы, холодное море, ветер, который рвал одежду и заставлял щуриться. Здесь же всё было ярким. Тёплый воздух заставил стянуть с себя меховую жилетку. Он пах солнцем и пряностями. Я стояла у борта, вцепившись пальцами в тёплую от солнца древесину, и просто смотрела. В прошлой жизни — ещё до того, как крепость стала моим миром, а цифры в гроссбухах — единственной мерой порядка — я мечтала побывать в таком месте. Мечтала в месте, где смешиваются сотни языков, где воздух густ от запахов дальних земель, где каждый корабль — это чья-то история, ещё не рассказанная до конца.

И вот теперь эта мечта стояла передо мной — живая, шумная, почти пугающая. Как кинолента с историческим сериалом.

Корабли теснились так плотно, что казалось, будто между ними невозможно провести даже маленькую лодку. Огромные торговые суда с тяжёлыми бортами, соседствовали с лёгкими быстрыми шебеками, чьи паруса напоминали крылья птиц. Тут и там мелькали потрёпанные суда с латаными парусами — ткань на них была сшита из лоскутов разных цветов, словно кто-то пытался залатать само время. Рыбацкие лодки, низкие и юркие, сновали между гигантами, как мыши между спящими медведями.

Были здесь корабли с чужими флагами — яркими, вычурными, с узорами, которых я еще не видела в этом мире. А были и такие, что шли вовсе без флагов, будто сами хотели остаться незамеченными. На их палубах стояли мужчины, у которых оружия было больше, чем товаров, — и взгляды у них были такие, что хотелось отвести глаза.

Торговцы кричали, перекрывая шум волн и скрип мачт. Кто-то орал с одного корабля на другой, споря о цене, которую ещё даже не успели назвать. Кто-то ругался так яростно, будто от этого зависела судьба целого королевства. А кто-то — самый хитрый, самый нетерпеливый — уже пытался продать товар, хотя судно ещё не успело пристать к берегу: тянул руку через воду, махал свёртками, выкрикивал названия пряностей и тканей так, будто каждое слово само по себе стоило монеты. Я понимала все это интуитивно, на уровне инстинктов. Языка этих людей я не знала, но хотела выучить, если представится такая возможность.

Люди в ярких одеждах мелькали повсюду: в белых накидках, в красных и синих плащах, в широких поясах, увешанных мешочками и кинжалами. Дети бегали между ящиками и бочками, смеялись, кричали, будто весь этот хаос был для них привычной игрой.

Я смотрела и не могла насмотреться. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы всё крепче сжимали борт — не от страха, а от того, что мир вдруг стал таким огромным, таким настоящим, таким невозможным. Это был не аккуратный причал, не тихая гавань, куда корабли заходят, чтобы переждать шторм. Это был живой, шумный, опасный порт — место, где каждый миг решалось, кому повезёт, а кому нет.

Где-то рядом раздался голос Горана — спокойный, собранный, будто он видел такие порты каждый день:

— Держи себя в руках Айла де Броган.

— Я еще ребенок, да и к тому же женщина, мой господин, мне простительно. — Я усмехнулась глядя ему в глаза. Потому что, сколько бы я ни думала, я не знала, что восхищение тоже может быть тяжёлым. Что оно может давить на грудь, заставляя дышать чаще, и одновременно делать тебя беззащитной перед всем этим великолепием.

А порт продолжал жить своей жизнью — кричал, дымил, торговал, угрожал и манил. И я стояла и смотрела, чувствуя, как мечта из далёкого прошлого становится моей настоящей реальностью.

Корабль медленно подходил к причалу. Я видела, как вперёдсмотрящий на носу выкрикивал команды, как матросы метались по палубе, готовя канаты. Рядом швартовались другие суда — кто-то с грохотом ударялся бортом о деревянные сваи, кто-то подходил так плавно, будто скользил по воде. Наш капитан перекрикивался с береговыми рабочими, и в этом обмене резкими фразами было столько привычной жёсткости, что даже шум порта на мгновение будто стал чуть понятнее.

Потом бросили канаты. Они упали на причал с тяжёлым хлопком, и рабочие тут же подхватили их, наматывая на кнехты. Доски заскрипели под весом корабля, когда он наконец замер у стенки. В этот момент всё словно выдохнуло: паруса опали, люди на палубе чуть расслабились, а порт, наоборот, будто набросился на нас с новой силой.

Горан кивнул мне — мол, пора. Я сжала кулаки, прогоняя дрожь, и шагнула к сходням. Нантгир шёл чуть впереди, прямой, собранный, будто уже привык к тому, что мир не обязан быть удобным. Я старалась ступать так же уверенно, но стоило мне сойти на причал, как всё обрушилось заново — жара, вонь, крики, суета.

По дороге к месту, где можно было нанять повозку, нам пришлось пережить апокалипсис, как по мне. Вонь сшибала с ног, ударяя по самому уязвимому — обонянию. От палящего южного солнца мне казалось, что я вот-вот растаю и растекусь лужицей поэтому грязному порту. Крики мешали сориентироваться, толпа давила. Пару раз я чуть было не отстала и не потерялась.

Наконец нам удалось выйти на чистую площадь, где слуга юнга спокойно нанял нам приличную на вид карету. К дому рода Онне мы ехали через самую гущу портовой площади. Мимо нас проносились тележки, гружённые мешками, мимо сновали носильщики, сгибаясь под тяжестью тюков. В какой-то момент порт превратился в стихийный восточный базар из моего прошлого. Торговцы выкрикивали названия товаров так, будто каждое слово было заклинанием, способным заставить покупателя достать кошелёк. Кто-то предлагал ткани, кто-то — пряности, кто-то кричал, что у него самый свежий улов, хотя рыба лежала на деревянных лотках уже не первый час.

Я ловила обрывки фраз на незнакомых языках, пыталась угадать, о чём спорят двое мужчин у бочки с маслом, и всё время чувствовала, как этот город будто проверяет меня: выдержит ли, не растеряется ли, не сдастся ли под напором его бесконечной жизни.

Мы свернули с главной набережной в узкие улочки. Здесь было чуть тише, но не спокойнее — просто шум стал другим. Вместо криков торговцев слышался стук молотков, чей-то смех из приоткрытой двери риада. Тени от домов падали на мостовую, и в этой прохладе я наконец смогла чуть глубже вдохнуть.

Дорога поднималась вверх, к холму, где среди апельсиновых рощ прятался касбах рода Онне. С каждым шагом городская суета оставалась позади, и шум постепенно сменялся шелестом листвы и далёким звоном колокольчиков на шеях коз. Воздух пах жасмином и нагретой землёй, и от этого контраста кружилась голова: только что я была в самом сердце хаоса, а теперь ехала по тихой дороге, будто переходя из одного мира в другой.

Наконец мы вышли к высокой стене касбаха. Она была сложена из тёплой, рыжеватой глины — такой, будто её месили руками прямо под солнцем, а потом лепили из неё стену. В лучах солнца стена казалась живой: в ней играли оттенки охры, терракоты и тёмного мёда, а тени ложились на неё глубокими синими мазками.

Ворота были массивными, из тяжелого дерева, выкрашенного в пронзительно‑синий цвет — такой яркий, что от него чуть рябило в глазах. По дереву шла тонкая резьба: переплетённые листья, завитки, похожие на волны, и маленькие звёзды, будто рассыпанные чьей‑то рукой. Я не успела рассмотреть узоры — слишком устала от дороги, слишком хотела просто оказаться внутри, там, где можно было хоть ненадолго выдохнуть и снять тяжелое одеяние, в котором я задыхалась.

Над воротами нависал небольшой козырёк, затеняющий вход, а по бокам стояли каменные столбы, потемневшие от времени и ветра. На одном из них виднелась старая надпись, выцарапанная так давно, что буквы почти стёрлись — остались только намёки на линии, будто следы чьих‑то торопливых пальцев.

Стражники у ворот почтительно поклонились Горану. Один из них положил ладонь на резную накладку, будто не просто отпирая путь, а подтверждая право на вход. Тяжёлые створки медленно распахнулись, скрипнув петлями, и в этот звук будто вплелся весь шум города — но тут же остался позади, отрезанный стеной.

Мы въехали во внутренний двор, и я остановилась, оглядываясь. Здесь было тихо, прохладно, спокойно. В центре двора журчал фонтан, по стенам вился плющ, а в глиняных горшках цвели яркие цветы. Пол был вымощен плоскими камнями, нагретыми за день, но уже отдававшими тепло не жаром, а мягкой, уютной лаской.

Это место было крепостью, но совсем другой — не той, что защищала от ветра и врагов, а той, что хранила покой и тень. И впервые за долгое время я почувствовала, как напряжение, стягивавшее плечи все эти дни, чуть ослабло.

Навстречу нам вышла женщина. И я поняла, что значит быть королевой. Она была чуть старше Горана, но в её осанке не было ни тяжести лет, ни усталости — только уверенность человека, который привык, что мир прислушивается к его словам.

Её смуглая кожа казалась тёплой даже в прохладной тени двора, будто впитала в себя солнце всех этих земель. Длинные волосы цвета пепла свободно лежали тяжёлыми волнами, лишь с одной стороны забранные в тонкую косу с вплетённой в неё серебряной нитью — не для украшения, а как знак положения. Янтарные глаза — такие же, как у меня, — смотрели внимательно, цепко, без лишней суеты, будто она считывала не только черты лица, но и то, что прячется за ними.

На ней было платье из легкой ткани глубокого синего оттенка, подчёркнутое широким поясом из тиснёной кожи с серебряными накладками. Поверх накинут лёгкий кафтан с длинными рукавами, расшитый по краям тонкой серебряной нитью — не кричащей, но заметной, когда ткань ловила свет. На шее висело простое, но изящное украшение: янтарная подвеска на тонкой цепочке, будто отголосок её имени.

Она остановилась в нескольких шагах от нас, чуть склонила голову, приветствуя Горана не поклоном, а именно этим сдержанным наклоном — как равная - равному. А потом снова перевела взгляд на меня.

— Добро пожаловать в дом Онне, — сказала она спокойно, и голос её звучал так, словно эти стены сами придавали ему уверенности. — Вы, должно быть, устали с дороги.

Я кивнула, не сразу найдя слова. В её взгляде было что‑то такое, от чего хотелось одновременно и выпрямиться, принимая вызов и спрятаться, потому что ее удар тебя размажет. Она смотрела на меня так, будто пыталась разглядеть в моём лице что‑то знакомое — может быть, тень матери Айлы, а может быть, просто ту самую упрямую жилку, которая живёт в каждом из рода Онне.

Мейда чуть улыбнулась — не широко, а едва заметно, одними уголками губ, — и повела нас дальше, в прохладные комнаты, где пахло сушёными травами и старым деревом. Я шла за ней и чувствовала, как этот дом будто осторожно принимает меня: не сразу, не с распахнутыми объятиями, а так, как принимает крепость нового человека — внимательно, настороженно, но без враждебности.

Я шла за ней и думала о том, что, возможно, впервые в жизни оказалась там, где мне действительно стоило быть. Не потому, что меня привели, а потому, что я сама этого хотела.

И пусть впереди ещё было столько всего непонятного, столько вопросов, на которые не было ответов — сейчас я могла просто стоять здесь и чувствовать, как мир становится чуть ближе, чуть роднее, чуть понятнее.

Для меня это было первое настоящее столкновение с материнской частью семьи. Люди, которых я никогда не видела, знали мать Айлы. Они помнили её совсем другой — не женой Горана, а молодой девушкой, которая когда-то жила здесь.

Мы миновали просторный внутренний двор с фонтаном — его чаша была выложена мозаикой из крошечных плиток: бирюзовых, изумрудных, тёмно‑синих и золотых, прямо как в Рабатте, где и исчезло мое тело. Вообще, Южные Острова напоминали мне Марокко. Климат, язык, одежда и даже здания, все было похожим и в то же время совершенно другим.

Вода фонтана стекала по камню с мягким, убаюкивающим звуком, и в этом шуме тонули все уличные крики. По периметру двора тянулись галереи с тонкими резными колоннами; тени от их узоров ложились на пол причудливыми кружевами. Вдоль стен стояли глиняные вазы с карликовыми лимонами и бугенвиллиями — их запах смешивался с запахом нагретого камня и сушёных трав, и от этого воздуха кружилась голова, но уже не от усталости, а от какой‑то странной, тёплой ясности.

Мейда провела нас через арочный проход в прохладную комнату, похожую на террасу, но с арочными окнами закрытыми узорчатой деревянной решеткой. Здесь стены были не голым камнем, как в Львином Берегу, а покрыты тонкой штукатуркой тёплого песочного оттенка. На полу лежали ковры с густым ворсом, приглушавшие шаги, а на низких резных столиках стояли медные чаши и кувшины, отполированные до мягкого блеска. В одном углу виднелся невысокий диван, укрытый тканями с орнаментом, а рядом — низкий столик, уставленный чашками и маленькой серебряной сахарницей.

— Присядь, — сказала Мейда, указывая на диван. — Сейчас принесут чай. После долгой дороги он нужен больше, чем еда, не правда ли, господин Горан.

Она обращалась к нему учтиво, но не давала забывать на чьей территории он находится. Воистину уникальная женщина! Всего лишь одним взглядом дать понять кто здесь хозяйка. Наверное поэтому Горан и называл ее старой ведьмо.

Я опустилась на цветастые подушки, от обилия ярких цветов рябило в глазах. Горан сел не туда, куда ему предложила Мейда, он сел лицом к двери, будто ему было привычнее держать пространство под наблюдением. Нантгир замер чуть позади, насторожённый, как хищник в незнакомом месте, хотя бывал здесь, и не раз, если судить по рассказам Горана. Он явно побаивался свою бабушку. Наверное причина была в ее ауре, той самой первобытной властности, которую она источала.

Служанка принесла поднос: маленький чайник, чашки без ручек, блюдо с тонкими лепёшками и мисочку с финиками, инжирами и персиками. Я даже не представляла, насколько я соскучилась по таким земным радостям, как обычные фрукты. Мейда сама разлила чай — сначала чуть плеснула в чашку и вылила обратно в чайник, потом наполнила чашки до середины и раздала нам.

— Пей медленно, — сказала она, протягивая мне чашку. — Этот чай, не смотря на то,что горяч, поможет утолить жажду.

Я обхватила чашку ладонями, чувствуя, как жар пробирается сквозь кожу, а потом по языку распростаняется свежесть. Пахло мятой и чем‑то ещё, пряным и родным, будто этот запах был мне знаком с самого детства, хотя я точно знала, что никогда раньше его не встречала.

Мейда села напротив Горана, чуть наклонив голову, и теперь её янтарные глаза смотрели пристально на всех нас.

— Ты похожа на неё, — тихо сказала она, не сводя с меня взгляда. — Не только глазами. У тебя её манера чуть хмуриться, когда ты стараешься казаться спокойной. И эта привычка сжимать пальцы, когда не знаешь, куда их деть.

Мейда улыбнулась ласковой улыбкой, а я невольно опустила взгляд на свои руки и поняла, что и правда стискиваю их. Расцепила, стараясь дышать ровнее.

— Я её не помню, — призналась я.

Мейда кивнула, будто это было именно то, что она хотела услышать.

— Ты и не должна дитя. Если позволишь мне рассказать тебе о Йорин, — мягко сказала она. — Я буду рада, показать ее. Не ту, о которой говорят в хрониках. А ту, которая бегала по этим дворам, смеялась над глупыми шутками, прятала в складках платья финики и сердилась, если кто‑то пытался её учить, как должна вести себя достойная девушка рода Онне.

На этих словах у меня внутри что‑то дрогнуло. Я подняла глаза, не то, чтобы я так горела тем, чтобы узнать о матери Айлы, нет, мне нужно было достойно сыграть роль девочки, которая мечтает узнать о покойной матери побольше. Видимо мой взгляд истолковали правильно. Как же хорошо, что я люблю мультфильм «Шрек», потому что кот из этого мультфильма знает, как расположить к себе людей.

— Она была упрямой, — продолжила Мейда, чуть улыбаясь. — И бесстрашной. Иногда даже слишком, раз непобоялась выйти замуж за тебя Горан. — Она пистально посмотрела на него, но в ее глазах не было злобы или обиды. Только горькая тоска. — Однажды она ушла из касбаха одна, просто потому, что услышала, как поют рыбаки на причале, и ей захотелось увидеть, кто это поёт. Её искали полдня, а она сидела на камнях, слушала и ела хлеб с сыром, будто так и было задумано.

Я невольно улыбнулась, представляя эту картину: молодая Йорин, в лёгком платье, с распущенными волосами, сидит на прибрежных камнях и слушает чужие голоса, не думая о титулах и обязанностях.

— А ещё она не любила, когда ей говорили «так положено», — добавила Мейда. — Она всегда спрашивала: «А почему?» И если ответ её не устраивал, делала по‑своему.

В этот момент я вдруг почувствовала странную, тёплую связь — не с той далёкой, почти мифической женщиной, а с живой девушкой, которая когда‑то жила здесь, дышала этим воздухом, смотрела на эти стены и решала, что ей важно, а что нет.

— Знаешь, — тихо сказала Мейда, глядя на меня, — она бы гордилась тем, что ты приехала сюда не как гостья, а как человек, который знает цену договорам и честному слову. Я знаю, что тебе предложил Горан. И хочу попросить у тебя прощения. В тот раз мои люди повели себя недостойно и напугали тебя. Ни кто не будет тебя неволить, если захочешь вернуться, я тебя отпущу.

Я хотела возразить, сказать, что я ещё ничего толком не сделала, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто кивнула, чувствуя, как в груди становится тесно от непривычного чувства — будто я наконец‑то нашла место, где меня видят не только как дочь Горана или наследницу Львиного берега, а как саму себя.

Горан, до этого молча сидевший, чуть наклонил голову, будто соглашаясь с её словами, но ничего не сказал. Нантгир тоже не произнёс ни слова, но я заметила, как его плечи чуть опустились, словно и он почувствовал, что здесь, в этих стенах, правила были другими.

Мейда снова налила чай и вдруг спросила, уже другим, более деловым тоном:

— Расскажи мне, что ты думаешь делать с янтарём и жемчугом. Не планы на бумаге. Расскажи, как ты это видишь.

И я поняла, что передо мной не просто бабушка, которая хочет поговорить о прошлом. Передо мной была хозяйка касбаха, глава рода, и она спрашивала меня как равную — как человека, у которого есть своё видение.

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и начала рассказывать:

— Я планировала для начала обойти все рынки на Южных островах, чтобы прицениться сколько стоит жемчуг и сколько янтарь …

Нантгир рассмеялся:

— Я еще ни разу не слышал более глупой мысли. Ты что же, собираешься посетить все пять островов, и побывать на каждом рынке?

Он смотрел на меня с превосходством, будто я допустила грубую ошибку в простой задачке.

— Именно это я и собираюсь сделать, дорогой братец.

Я посмотрела на него снисходительно.

— Да нам и жизни не хватит на это! — Продолжал гнуть свою линию Нантгир.

— Ты не прав, мой мальчик. — Обратилась к нему Мейда. — Твоя сестра мыслит разумно. Для того, чтобы дать хорошую цену своему товару, нужно узнать его стоимость и качество у конкурентов.

Нантгир побагровел. Я чувствовала, он хочет высказаться, хочет доказать, что он прав.

— Горан, — Мейда обратилась к владетелю, — Не думала, что ты достойно воспитаешь, хоть одну дочь, а не запрешь на девичьей стороне. — Она обернулась ко мне с поощрительной улыбкой.

— Мля госпожа, если бы я запер Айлу, она бы нашла способ сбежать и чтобы девочка не слонялась без дела, я решил, что и Айла в своей слабости может принести пользу крепости и не ошибся.

— Расскажи еще, что задумала.

— После того, как узнаем цену на сырье, нужно будет решить, как продавать выгоднее, в готовом изделии или стать поставщиком в ювелирные лавки. Но чтобы стать поставщиком, нужно в определенные сроки доставлять сырье и в определённом количестве. А я пока не уверена, сможет ли Львиный Берег стать таким поставщиком. Для этого мне нужно разрешение отца на вылов жемчуга, в западной части моря.

— Я категорически против, Айла. Однажды, тебя чуть не забрали Дали и я не хочу снова тебя потерять.

Горан не собирался сдаваться. И я понимала, он говорил искренне.

Мейда слушала, не перебивая, лишь иногда чуть кивая или прищуриваясь, будто прикидывая что‑то в уме. Когда я закончила, она помолчала ещё мгновение, а потом сказала:

— У тебя трезвый ум. Это редкость. И большая ценность. Но помни: здесь, на Южных Островах, даже самый честный план может разбиться о чью‑то жадность или жажду наживы. Поэтому, если будешь действовать, делай это с открытыми глазами. И не стесняйся просить помощи у тех, кто знает эти воды лучше тебя.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается не просто надежда, а уверенность — что я могу быть полезной, что мои идеи имеют вес.

Позже, когда солнце уже садилось и тени во дворе стали длинными и синими, я вышла ненадолго во двор. Фонтан тихо шептал свою вечную песню, а воздух был напоён ароматом жасмина и нагретой глины. Я прислонилась к тёплой стене и посмотрела на небо, где загорались первые звёзды.

Здесь, в касбахе рода Онне, мир казался другим — не чужим, а просто иным, со своими законами, запахами и голосами. И впервые я подумала, что, возможно, часть меня всегда принадлежала этому месту. Не потому, что меня сюда привели, а потому, что здесь я начинала узнавать себя.

Утро в касбахе начиналось не с криков чаек и не с холодного завывающего ветра, а с мягкого, тёплого света, который пробирался сквозь резные ставни и ложился на пол золотыми узорами, криками людей говоривших на харме, пения птиц в саду. Я проснулась рано, ещё до того, как двор наполнился голосами слуг и звоном медных кувшинов, слушала пение птиц на рассвете, звон ветряных колокольчиков и наслаждалась спокойствием.

Сев на низкой кровати и подтянув колени к груди, я посмотрела на низкий столик у стены. Там, на куске тёмной ткани, лежали янтарь и жемчуг — два мира, уместившиеся на детской ладони.

Янтарь был тёплым, почти живым: кусочки солнечного света, застывшие в смоле. Одни — прозрачные, будто в них можно было разглядеть прошлое; другие — мутные, с тёмными вкраплениями, похожими на тени. Я взяла один кусочек, поднесла к свету: он вспыхнул изнутри, как маленький огонь.

А жемчуг лежал рядом — холодный, гладкий, будто капля моря, замёрзшая в форме идеальной сферы. В каждой бусине отражался свет, но он не грел, а лишь подчёркивал собственную тайну.

Я перебирала их пальцами, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Вчера я не просто узнавала цены. Я предлагала товар. И от этого зависело слишком многое. Если я ошибусь, Горан получит подтверждение, что его дочь просто играет в торговлю. Если справлюь — Львиный Берег получит новый источник дохода.

В дверях тихо постучали, и вошёл Хашим, управленец дома Онне. Мейда доверяла ему. Да и мне было чему у него пучится.

Он был именно таким, каким и должен быть человек, управляющий делами рода: лет сорока или чуть старше, спокойный, собранный, одетый без показной роскоши, но так, что сразу становилось ясно — перед вами не простой торговец. На нём был тёмный кафтан из дорогой парчи, широкий пояс с серебряными накладками, а на запястье — тонкий браслет из чёрного металла. Он не спешил, не суетился, не пытался казаться важнее, чем он есть. Он и так был важнее многих.

— Хозяйка просила сопроводить вас на рынок, — спокойно сказал он, чуть склонив голову. — Если вы готовы.

Я кивнула, стараясь не выдать волнения. Сегодня продолжится мое путешествие по Южным Островам и рынкам, которые они скрывают.

— Готова.

Хашим чуть прищурился, будто оценивая не мои слова, а то, как я их произнесла.

— Тогда идём. Рынок не ждёт.

Нантгир ждал нас во дворе. Он стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на меня с привычной полуулыбкой, в которой было больше яда, чем веселья.

— Ты действительно думаешь, что знаешь рынок лучше людей, которые всю жизнь здесь торгуют? — протянул он.

Я даже не стала спорить. Глупости, что изрыгал его рот, я уже давно научилась игнорировать, поэтому и проговорила

— Именно поэтому я иду туда не одна.

Нантгир фыркнул, но я уже не слушала. Меня интересовал Хашим, и мне было дико жаль, что я в теле ребенка. Будь я собой, ни за что бы не упустила такой образчик мужской восточной красоты. Глубокие синие глаза, аккуратная строгая борода, на тяжелом подбородке, длинные черные ресницы, смуглая кожа. Вчера я видела, как он тренируется с мечом, пока изучала двор и сад в поисках места для собственных тренировок. На это можно было бы смотреть вечно: бугрящиеся под кожей жгуты мышц, точные, выверенные движения. Это больше похоже на танец, чем на тренировку. Интересно, если я попрошу его со мной потренироваться, согласится ли он?

Я шла рядом с Хашимом, чувствуя, как с каждым шагом напряжение внутри становится не страхом, а чем-то другим похожим на ожидание.

Хашим не пытался меня защищать, не осаждал Нантгира, не объяснял ему очевидного. Он просто шёл рядом, спокойный и внимательный, будто хотел понять: действительно ли я такая умная или просто привыкла, что за меня говорит Горан?

***

Рынок Нарьи встретил нас шумом, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Узкие улочки были забиты людьми, навесы отбрасывали на мостовую кружевные тени, а воздух был густ от запахов: апельсинов, корицы, шафрана, горячего хлеба, кофе, ладана, цветов, кожи и нагретой солнцем глины.

Здесь всё было другим. После серых скал Львиного берега, после мокрого камня и холодного моря этот мир казался почти нереальным. Яркие ткани развевались, как флаги, медная посуда блестела, клетки с птицами звенели, груды фруктов манили сочными красками, а ювелиры работали прямо у лавок, стуча молоточками по тонкому металлу.

Мужчины спорили, женщины торговались, дети носились между рядами, где-то играла музыка, где-то пел призыв к молитве муэдзин, где-то стучал молоток по металлу.

Я на мгновение замерла, позволяя этому хаосу обрушиться на себя. Впитаться под кожу, раствориться во мне. Дальше мне ужу было не до наслаждений.

Первый ювелир назвал цену на янтарь. Нантгир тут же фыркнул:

— Он тебя обманывает.

Я не спорила. Просто поблагодарила господина Торши и пошла дальше.

Во второй лавке цена была чуть выше. В третьей — ниже, но ювелир предлагал взять весь товар сразу, не разбирая. Я не торопилась кидаться на это предложение. Еще один спрашивал про размер, про чистоту, про цвет, про наличие трещин, про то, обработан ли янтарь или нет.

Постепенно я начала видеть картину: здесь предпочитали светлый янтарь, он дороже. Но ювелиры покупали не только цвет. Им нужен был материал без внутренних трещин. Если продавать всё сразу, нас надуют, нечего делать. Нужно разделить.

Когда они отошли от очередной лавки, Хашим посмотрел на неё чуть внимательнее.

— И что ты поняла, лалла Айла? — спросил он спокойно.

Я глубоко вдохнула, эта «лалла» меня коробила, так ко мне обращался только Хашим, даже авва Мейда была удивлена такому обращению, но когда я спросила, что оно означает, она замолчала ненадолго, а потом выдала:

— Хашим называет тебя принцессой крови или наследницей.

Так что, я немного терялась, когда меня так называли. Хашим ждал ответа, поэтому пришлось вернуться с небес на землю.

— Здесь любят светлый янтарь. Но ювелиры покупают не только цвет. Им нужен материал без внутренних трещин. Если продавать весь сразу, нас обманут. Нужно разделить: лучшие куски оставить, часть продать, часть использовать как образец.

Хашим едва заметно улыбнулся и кивнул, но я заметила, и мне стало приятно. Отчего-то его похвалу я ждала, и когда такое происходило, радовалась, как ребенок.

— Именно это я и хотел услышать, — тихо сказал он.

Нантгир, стоявший рядом, только стиснул зубы скривившись

— Невероятно! Она спросила цену у нескольких торговцев. Теперь считает себя величайшим купцом.

Я повернулась к нему, внешне излучая спокойствие всеми доступными мне силами, но внутри меня горел огонь, с которым справляться становилось все труднее

— Нет. Я считаю себя человеком, который не хочет продать дорогую вещь первому, кто назовет цену.

И пошла дальше, не оглядываясь.

Позже Хашим привёл меня не к мелким лавочникам, а к серьёзному ювелиру — мужчине с внимательными глазами и руками, которые, казалось, чувствовали камень лучше, чем видели, и это было правдой. Он был слеп, но пальцы его были чуткими. Он словно слышал ими камни.

Ювелир взял янтарь, взял несколько кусочков, повертел в пальцах. Потом назвал цену — заниженную, явно проверяя, насколько наивная северная девочка стоит перед ним.

Я слушала, не торопясь, не показывая, что мне нужны деньги. Улыбка сама просилась на лицо и я сказала самую важную фразу:

— Мы никуда не спешим, господин ювелир.

Ювелир чуть приподнял бровь, будто впервые увидел во мне не ребёнка, а партнёра.

Дальше торг шёл не на эмоциях, а на голом расчёте. Я еще ни когда не торговалась так рьяно, но удовольствие я получила колоссальное. Спасибо за такой опыт прошлой жизни.

Я не продавала всё сразу, а разделила янтарь: часть продала по хорошей цене, часть оставила как образец, а самые лучшие куски вообще не показала.

В итоге я получила сумму, которая была намного выше той, что предлагали сначала.

Нантгир всё это время стоял рядом, и с каждой минутой его лицо становилось всё жёстче. Ему нечего было сказать.

С жемчугом вышло иначе. Я показала несколько бусин ювелиру. Тот сразу изменился в лице — не от восторга, а от уважения. Он понял, что перед ним не просто товар, а редкость. Оказалось, что на Южных Островах не водятся жемчужницы.

Но когда я уже собиралась предложить цену, в разговор вмешался Горан и обломал мне всю малину.

— Этот не продаём, — спокойно сказал он.

Я нахмурилась и удивлённо посмотрела на него.

— Мы могли бы совершить выгодную сделку, мой господин. — Возмутилась я.

Горан покачал головой.

— Деньги ты уже получила. Этот жемчуг останется тебе.

Он помолчал, а потом добавил:

— Сделаем из него украшения. Ожерелье, браслеты, серьги. На будущее.

Будущее? О каком будущем он говорит? Я привыкла думать о жемчуге как о товаре, о том, что поможет крепости. А Горан вдруг напомнил мне, что я его дочь.

Когда мы вернулись в касбах, Горан собрал всех в зале для совещаний. Я думала, что он просто хочет услышать отчёт или наоборот рассказать Мейде о наших успехах. Но зачем было собирать всех?

— Айла, назови сумму которую тебе заплатили за янтарь?

Я назвала сумму. Хашим подтвердил, что сделка была выгодной.

А потом Горан неожиданно отсчитал половину и протянул монеты мне.

— Это твой процент, — сказал он спокойно.

Я смотрела на деньги, не понимая.

— За что?

— За работу, — ответил Горан. — Ты нашла товар. Ты предложила способ его использовать. Ты изучила рынок и сама заключила сделку. Это не подарок, Айла. Это твоя награда.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и настоящие.

Нантгир словно окаменел. Это было публичное признание. Горан признавал мою работу как работу взрослого человека. И платил ей за неё, так же как и другим.

Хашим смотрел на меня уже не как на девочку, которую нужно оберегать, а как на равную.

Позже Мейда позвала меня к себе в покои. Мы сидели у окна, откуда был виден внутренний двор и фонтан, тихо шепчущий свою вечную песню.

— Ну что? — спокойно спросила Мейда. — Всё ещё хочешь вернуться на свой холодный берег?

Я посмотрела на неё, потом на двор, на людей. И вдруг поняла: я хочет остаться. Не навсегда. Но сейчас — да. Потому что здесь она могла научиться тому, чего никогда не узнаю в Львином Берегу. Заодно отдохну морально от козней братца.

— Я останусь, — сказала твёрдо. — Но не навсегда.

Мейда кивнула, будто и не ждала другого ответа.

— Тогда завтра начнём, — просто сказала она.

Потому что обе понимали цену этому решению.

К вечеру касбах наполнился светом и голосами гостей. Мейда устроила пир в честь того что я остаюсь погостить под предлогом поправки здоровья. Сотни ламп горели, отражаясь в мозаиках, музыка лилась, как вода, столы ломились от фруктов, сладостей, жареного мяса и пряных блюд. Люди смеялись, танцевали, разговаривали, и я впервые оказалась не просто среди семьи, а в центре внимания. Все уже знали, что внучка Мейды остаётся.

Среди гостей мелькнул Инаия — красивый, богатый, самоуверенный. Мой родственник по материнской линии, жаль что дальний. Он был одет дорого, но без излишеств, и улыбался так лениво, будто весь мир уже принадлежал ему. Он посмотрел на меня не как на ребёнка и не как на родственницу, а как на выгодное приобретение. И с чего бы? Мне не понравилось это чувство. Как будто что-то нехорошее надвигалось.

Он сказал своему другу тихо, почти шёпотом, но слова всё равно долетели до моих ушей:

— Видишь эту девочку? Внучка аввы? Она станет моей старшей женой.

Друг удивлённо приподнял бровь.

— Зачем тебе больная девчонка?

Инаия усмехнулся.

— Мне нужна хозяйка дома, а не племенная кобыла. Для детей у меня будут другие жёны. А вот такая голова в моём риаде лишней не будет.

Его взгляд был жадным — как у человека, который уже мысленно решил, что вещь принадлежит ему. Вот же мерзавец, обсуждал меня так будто я уже давно принадлежу ему!

Я резко обернулась, и наткнулась взглядом на Моргхара. А он что здесь забыл?

Он стоял в полутени, чуть в стороне от толпы, и люди вокруг него невольно держали дистанцию. Кто-то из гостей тихо прошептал:

— Зверь приехал.

Кто? Зверь? С чего бы Моргхару быть зверем?

Я смотрела на него и видела уже не того мальчишку, который отказался от Каро. Моргхар не кричал, не угрожал, не делал резких движений. Он просто стоял и слушал. А когда до него долетели слова Инаии о «старшей жене» и «полезной голове», в нём что-то медленно закипело. Даже я почувствовала его зловещую ауру, не смотря на разделяющее нас расстояние.

Инаия тоже ощутил на себе его взгляд. Он обернулся и встретился глазами с Моргхаром. Тот улыбнулся — спокойно, почти вежливо. Но от этой улыбки Инаия медленно побледнел. Друг рядом с ним перестал улыбаться во все. Забавная картина. Надоже, похоже я начала понимать почему Моргхара стали звать Зверем.

Мне кажется они поняли, что если Инаия продолжит говорить об мне, возможно, следующий пир он уже не увидит.

Моргхар перевёл взгляд на меня.

Я ещё не знала, что в этот вечер, среди музыки, смеха и сотен огней, сразу несколько мужчин решили, что имеют право определить моё будущее.

Один — потому что увидел во мне выгодную жену.

Другой — потому что, кажется, впервые в жизни понял, что не хочет отдавать то, что даже не принадлежит ему.

А я?

Я просто смотрела на яркие огни Южных Островов и думала, что завтра начнётся моя новая жизнь.

Как же я ошибалась.

Конец первой части.