XV век. На Пиренейском полуострове медленно умирает Реконкиста. Но католические короли, судьба которых объединить под собой королевства Кастилии и Леона, Арагонское королевство, Гранадский эмират и Наваррское королевство уже родились и вскоре будут готовы заявить о себе во всём мире.
И хорошо, если рядом с ними будет человек из будущего, миссия которого найти те самые 30 сребреников, которые могут изменить весь мир или же судьбу всего одного человека.
Copyright © Распопов Д. В.
Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не
призывает к употреблению наркотиков, алкоголя, сигарет, нетрадиционным
отношениям, педофилии, смене пола и другим действиям, запрещенным законами РФ.
В описанном мире другая система времени, возрастов и система исчисления. Все герои при пересчете на нашу систему совершеннолетние. Автор и издательство осуждают употребление наркотиков, алкоголя и сигарет, нетрадиционные отношения, педофилию, смену пола и другие действия, запрещенные законами РФ.
Имена, персонажи, компании, места, события и инциденты являются либо продуктами воображения автора, либо используются фиктивным образом. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, или фактическими событиями является случайным.
Сергио благоразумно не стал рассказывать про чуму, но вот все остальные мои приключения и правда звучали, как смесь невероятного и невозможного, хотя не верить ему было трудно, венецианцы и сами стали свидетелями подобных событий, так что когда завтрак закончился, мы втроём раскланялись и вышли из зала, оставляя их в задумчивом осмыслении услышанного.
Благожелательная улыбка сразу слетела с лица Сергио, и он позвал нас с Бернардом прогуляется. Понимая, что он хочет узнать, что тут случилось, мы со швейцарцем пошли за ним и вскоре стояли в одиночестве у канала, в оцеплении охраны, тихо переговариваясь. В основном говорил Бернард, который рассказал всё, что знал, я лишь изредка его поправлял. Когда же он закончил, граф Латаса задумчиво посмотрел на нас обоих и сказал.
— Бернард, поскольку я буду говорить сейчас Иньиго не очень приятные вещи, можешь дать нам поговорить наедине?
Барон понятливо кивнул и отошёл, присоединившись к остальной охране. Проследив, чтобы нас и правда никто не слышал, Сергио перевёл взгляд на меня.
— Тебе сейчас нужен друг или советник?
Я тяжело вздохнул.
— Я знаю, что ты скажешь мне как друг, Сергио, — ответил я, — так что давай, как советник, мне не нужна жалость.
— Тогда, как советник, я вынужден признать, что ты очень зрело и умно вёл себя, во всём, что здесь случилось, — неожиданно для меня признался он, — если бы только не девушка и нажитый тобой личный враг, можно было бы даже считать, что ты достойный ученик короля Альфонсо V. То великодушие, какое ты проявил по отношению к Морозини и Барбариго, не став мстить или устраивать скандалы, достойно короля.
Я хмыкнул.
— Деньги помирили всех.
— Я понимаю, — кивнул он, — и тем не менее получилось весьма неплохо.
— А почему с Анной плохо получилось? Я сразу был с ней честен, просто не ожидал, что наши отношения так далеко зайдут, — поинтересовался я у него.
— Как твой советник, — Сергио внимательно посмотрел на меня, — я одобряю то, что ты её оставил, поскольку и правда, женившись на венецианке, для всего остального мира ты женился бы на Венеции, а это определённо не тот союз, который тебе нужен, если ты ищешь признания у королевских домов Европы.
— Но опять же, теперь она твоё слабое место и именно через неё на тебя будут давить, — продолжил он, — поэтому было бы лучше, убить её.
— Ты в своём уме⁈ — у меня даже горло перехватило от возмущения, — я люблю её.
— Давай я пока временно переключусь на роль твоего друга, — он внимательно посмотрел на меня, — насколько всё плохо? Я если честно был удивлён твоему хладнокровию, особенно после той истории с Жюльеттой.
— Если ты о моём душевном состоянии, то мне очень плохо Сергио, — я решил не врать ему, — строительство корабля помогло мне отвлечься.
Граф задумчиво посмотрел на меня и заметил.
— Ну если честно, то твоя женитьба на Анне не выглядит чем-то плохим, — сказал он и пока мои глаза расширялись, — тут против твоей свободы, заговор давно собрался, мы со всеми рыцарями искали тебе достойных кандидаток по всей Европе, но под твои критерии, выбор слишком узок, и почти нереален.
— А какие у меня критерии? — удивлённо поинтересовался у него я и граф стал загибать пальцы.
— Королевская кровь, годятся даже признанные бастарды и боковые ветви королевской крови, в виде тех же Анжу, Валуа или домов Бургундии,
— Так погоди, а чего француженки-то? — удивился я, — у Хуана есть дочь, например, да и Изабелла тоже, если уж мне прям нужна девушка королевской крови.
— Ну например не француженка — Маргарита Йоркская, сестра короля Англии Эдуарда IV, — ответил он мне, — никто в здравом уме тебе её не отдаст, поскольку Иньиго прости, но ты никто для королевских домов.
— Что касается Изабеллы Кастильской, — он покачал головой, — просто выкинь это из головы, — поскольку даже если каким-то чудом или проведением Господа ты женишься на ней, то ты станешь просто мужем Изабеллы.
Я открыл рот, что это же именно то, чего мне и нужно, но закрыл его, поскольку ответ Сергио был с двойным дном.
Он кивнул.
— Никаких маркизов де Мендоса, никаких герцогов и великих завоевателей, всегда лишь муж Изабеллы. Да и к тому же, гранды Кастилии тебя прибьют на крест над её кроватью, и ты там будешь висеть всегда, без права покинуть королевство. В общем забудь о ней навсегда, пусть выйдет замуж, как ты и хотел за Фердинанда Арагонского, это действительно хорошая партия для неё.
— Кто ещё? — проворчал я, нехотя признавая его правоту.
— Бона Савойская и Маргарита Савойская, — продолжил он, — прекрасные варианты, причём обе сестры. Герцогство Савойское богатое, очень значимое для Франции и Милана одновременно и это был бы для тебя идеальный брак, поскольку в их жилах течёт королевская кровь дома Лузиньянов.
— Судя по тому, как ты это говоришь, мне ничего не светит, — понял я.
— Да, мой нетерпеливый друг, — улыбнулся он, — Маргарита Савойская, красавица и недавняя вдова, но как сказал мне сеньор Валеран де Ваврен, идут разговоры о том, чтобы выдать её за Пьера Люксембургского, графа Сен-Поль.
— Какого-то графа? — изумился я.
Сергио тяжело вздохнул.
— Подучить бы тебе все важные рода Европы, Иньиго, — иронично заметил он, — молодой человек принадлежит дому Люксембургов-Сен-Поль, тоже королевской крови, а его отец является коннетаблем Франции и богатейшим человеком.
Я приуныл от таких новостей, на что Сергио усмехнулся и продолжил.
— Идём дальше, её сестра Бона Савойская — роскошный цветок герцогства, за её руку дерутся такие дома, против которых ты маленькая мушка, и реальных кандидатов два: король Англии и наш общий с тобой друг, сын Франческо Сфорца — Галеаццо Мария Сфорца.
— М-да, — я покачал головой, понимая, что со своим деревенским рылом, туда и близко не подойду.
— Что же касается упомянутых тобой Хуаны Арагонской и Бланки Наваррской, — граф иронично посмотрел на меня, — первую ты забыл уже что ли? Сам сосватал за сына Фердинанда Неаполитанского, все договорённости в силе, ждут, когда девочка и мальчик подрастут, а с Бланкой вообще всё странно, после того как Энрике IV от неё отказался, её заперли в монастыре, так что она тоже отпадает.К тому же Иньиго, не льсти себе, как бы хорошо Его высочество Хуан к тебе не относился, есть гораздо более выгодные партии для его дочерей, с политической точки зрения, чем ты.
— Это я уже понял, — я раздосадованно покачал головой, — кто там дальше?
— А всё, — тихо рассмеялся он, — это все, на кого у тебя был хотя бы малейший шанс, остальное тебе просто недоступно ввиду собственной малой значимости.
— Как всё? — изумился я, — а почему так мало-то?
Граф Латаса рассмеялся.
— Думаешь, что ты весь такой красивый, знаменитый и богатый, что за тебя отдадут любую? — сказал он, качая головой, — понижай свои требования, тогда вариантов будет больше.
— Ну, если я женюсь на боковой ветке королевского дома, — спросил я, — пусть и дочери герцога, это ведь тоже будет королевская кровь?
— Без сомнения, — кивнул он, — как и в первом случае, вся аристократия Европы скажет — «проходимец урвал счастливый билет», но для тебя лично это будет слишком мало, поскольку от этого брака ты получишь лишь ещё больше земель и денег, а также весьма смутные перспективы на признание. Вот твои дети, те да, будут весьма высоко котироваться, особенно девочки, но…не ты сам.
Я помрачнел, как-то не так я себе представлял своё будущее. Было понятно, что без жены, мне тоже мало что светит, поскольку всеми буду восприниматься слишком подозрительно, как это взрослый, половозрелый и без жены, значит с этим человеком явно что-то не то, именно такова была логика людей сейчас и я не мог остаться один именно поэтому. Меня бы никто не понял, ни друзья, ни враги, ни союзники, а поэтому жена обязательно была нужна для правильного социального статуса.
— Я, конечно, как-то не думал ещё о свадьбе, — я поднял на него задумчивый взгляд, — считал, что в моём возрасте слишком рано об этом думать, но получается будто с твоих слов, что уже и поздно. Все, кто нужны мне для моего возвышения, либо заняты, либо за них идут торги.
— Я потому тебе и сказал, — Сергио внимательно на меня посмотрел, — что, женившись на Анне, ты хотя бы будешь счастлив сам, поскольку другие варианты под твои требования тебе недоступны, ты слишком малозначимая фигура для старой аристократии, какой-то удачливый выскочка, дорвавшийся непонятно почему до кормушки с квасцами.
Мне было очень неприятно это признавать, но Сергио был прав, всё именно так и было.
— И что? Вообще нет никаких других вариантов?
— Ну сеньор Пьер д’Обюссон говорил ещё, что есть королева Боснии — Катарина Косача-Котроманич, но ей сорок лет, османы захватили её королевство, убили сына короля от первого брака, который правил в тот момент в Боснии и забрали её детей.
— Королева без королевства для тебя кстати идеальный вариант, поскольку тебя интересует королевская кровь, — продолжил он, — и более того, я уверен, что она может теоретически согласиться на этот брак, но в этом случае у тебя нет будущего, она не сможет родить тебе детей.
— Её дети, — я задумчиво посмотрел на него, — кто именно?
— Старший сын Сигизмунд и дочь Катарина, — сначала ответил он и только потом, видя, что у меня на лице появляется широкая улыбка, испуганно отшатнулся.
— Нет! Иньиго, остановись! — тут же стал быстро говорить он, — их забрали турки год назад, никто не знает где они и что с ними.
— Как думаешь, королева без королевства, если я предложу найти дочь, а она отдаст мне её в жёны, она согласится? — с хитрым прищуром посмотрел на него я.
— Именно в такой формулировке нет, — покачал он головой, — но это всё равно безумие! Где и как ты её будешь искать?
— Мы же всё равно плывём к османам, — ответил я.
— Мы плывём к их берегам, делать быстрые пиратские рейды, а не устраивать войну с заходом войск на территорию Османской империи, — сразу ответил мне Сергио, — ты себе хоть представляешь мощь и масштаб осман?
— К сожалению, представляю, — кивнул я.
— Ну вот, — облегчённо вздохнул он, — просто забудь и понизь свои требования, или ещё лучше, женись на Анне и будь счастлив. Поверь мне, для многих людей, даже эта радость при их титулах, недоступна.
У меня перед глазами промелькнули все мои планы, задумки и проекты. Я и без новой информации о бесхозной принцессе не планировал лично возглавлять этот рейд, а отправившись в Константинополь, постараться встроиться внутрь жизни Османской империи, чтобы понять её изнутри. Просмотрев кучу информации про осман этого века, я пришёл к единственному, не очень хорошему для себя выводу, что если попробую напасть на них также, как на мамлюков, лихим наскоком, то с большой вероятностью это обернётся для меня серьёзным поражением и что главное, потерей репутации. Османская империя — это была та сила, которая пожирала государство за государством, и один человек не мог ей противостоять. Так что только обладая знаниями, а ещё лучше маршрутами движения торговых и военных кораблей, я мог осуществить результативный, окупаемый и главнее успешный рейд.
Улыбнувшись своим мыслям, я снова сделал выбор в пользу своих целей, а не своих чувств. Слишком сильно по мне ударил разрыв с Анной, чтобы сейчас возвращаться к ней обратно и делать вид, что ничего серьёзного не произошло. Если я уже решил выбрать будущее вместо настоящего, значит нужно было и дальше не сворачивать с этого пути.
— Допустим, — задумчиво протянул я, возвращаясь к беседе с Сергио, — допустим, боснийская принцесса жива. Кто вообще признает её права на трон уже несуществующего королевства?
Сергио пожал плечами.
— Папа наверняка признает, для Рима она законная дочь королевы Боснии. Многие боснийские дворяне-изгнанники тоже, ну и, разумеется, её мать, тоже признает её права, а это уже многое.
— А родство? — продолжал я расспросы, — есть кто-то ближе неё по крови?
— Только брат по старшинству, но его ты как я понял, не намерен спасать, — хмыкнул иронично Сергио.
— Хорошо, если я найду её и женюсь, права на Боснию перейдут мне? — не обращая на его иронию, спросил я дальше.
— Иньиго, — Сергио посмотрел на меня с подозрением, — мне начинает не нравиться направление твоих мыслей.
— Перейдут или нет?
— Фактически да. Особенно если ты достаточно силён, чтобы эти права защитить мечами своих солдат.
Я задумался и стал поглаживать подбородок
— А кто сейчас вообще считается наследником Боснии?
— Да никто толком. Королевство уничтожено османами, так что королева остаётся единственным легитимным правителем, даже если самого королевства уже нет, — пожал он плечами.
— Слушай, а кто сможет узнать принцессу? — продолжил узнавать я у него важную для окончательного принятия решения информацию.
— Вопрос конечно хороший, но думаю лучше будет узнать об этом у королевы, если она будет заинтересована в том, что ты собираешься ей предложить.
— Значит, подтвердить её личность в принципе возможно, и она будет единственным наследником прямой королевской ветви, после королевы, — я внимательно посмотрел на него.
Сергио прикрыл глаза.
— Господи… — вздохнул он, — только не снова, эти твои чудесные идеи.
— Что? Почему ты так на меня смотришь? — удивился я его реакции на нормальные, обычные вопросы, не кота в мешке ведь беру, а принцессу.
— Ты сейчас говоришь о Катарине так, словно покупаешь себе новый корабль.
— Не новый корабль, а права на королевство, — спокойно поправил я его.
Сергио несколько секунд задумчиво смотрел на меня.
— Может быть ты спросишь у меня сколько ей лет? Какая она?
Я непонимающе на него посмотрел.
— Сергио, что мне даст знание, сколько ей лет и какого цвета её глаза? Если её признают законной наследницей Боснии, этого достаточно.
Граф открыл рот и посмотрел на меня так, словно впервые видел.
— Знаешь, после того, что ты мне только что сказал про Анну, я было подумал, что ты всё же обычный, нормальный человек, просто с сильной волей и самоконтролем.
— А теперь? — я иронично посмотрел на него.
— Теперь я вижу, что ты и правда выбрал тот путь для себя, в котором нет места для чувств и личного счастья.
— Сергио, давай не будем об этом, — отмахнулся я от него, — лучше скажи мне, где сейчас живёт королева Боснии?
Граф застонал, поскольку по моему взгляду понял, что я уже всё решил, и чтобы он не говорил, всё будет бесполезно.
— Ты серьёзно хочешь отправиться искать принцессу Катарину? — изумился он, — а как же твои обещания венецианцам? Как же сам рейд?
В моей голове выстраивались цепочки различных вариантов, как можно было осуществить то, что мне стало интересно, ведь что может быть лучше для Церкви и Европейских королевских домов, если рыцарь на белом коне спасёт прекрасную принцессу из лап злобных осман? Я только прикинув политические плюсы от подобного, как тут же загорелся попробовать поискать. Главное было договориться с королевой, чтобы она была не против отдать руку своей дочери сейчас, а не потом, когда я её привезу. Я уже неоднократно сталкивался с благодарностью королей и повторение подобного мне было не нужно. Ведь если принцесса Катарина будет у матери, внезапно может найтись кандидат на её руку и получше, чем я, какой-нибудь принц или даже король, мне лично это было вообще не нужно, так что нужны были гарантии.
— Иньиго, ты меня слышишь? — Сергио пытался всё это время воззвать к моему разуму.
— В общем так, — я поднял на него задумчивый взгляд, — я уже всё придумал, а ты поможешь мне правильно провести переговоры с королевой, поскольку от её согласия слишком много зависит.
— И когда ты хочешь этим заняться? — он, видя, что ничего уже нельзя изменить, решил узнать подробности.
— В Венеции у меня осталось лишь два дела, — заметил я, — так что я быстро их закончу, и мы сразу отбудем. Пусть пока венецианцы строят корабли, а мы отправим письмо на Родос, чтобы прислали для них команды, и письмо в Аликанте, чтобы к нам прибыл «Синко Льягас», он нам определённо пригодится.
— Тогда я тебе скажу сразу, чтобы ты не пускал слюни в сторону юной принцессы, — он покачал головой, — королева, в каком бы она плачевном состоянии ни находилась сейчас, остаётся королевой. Если ты придёшь и скажешь, как сейчас мне, я найду вашу дочь в обмен на брак, я тебе даю гарантию, что ты вылетишь из её дома раньше, чем даже успеешь произнести своё имя. Иньиго, род Котроманич — это не боковая ветвь или родственники королей, а главная основная королевская ветвь Боснии, так что, получив в жёны прямую дочь признанных в Европе королей, ты так высоко взлетишь, что даже мне страшно от этого становится. Но Слава Богу, я слабо верю в то, что это возможно, поскольку я уверен, что королева уже подключила все свои знакомства и связи, чтобы найти дочь.
— То есть, мне что, тратить силы и деньги на поиск девочки, а в ответ рассчитывать лишь призрачные надежды? — изумился я, — мне такое не нужно, спасибо. Тогда нечего даже и затеваться.
— Мой дорогой, пылкий друг, — тяжело вздохнул граф, — я расскажу тебе и объясню, что в присутствии королевы говорить, а чего лучше избегать, к тому же, если ты и правда намерен заняться этим делом всерьёз, то мы поплывём к ней вместе и я буду первым, кто будет говорить с ней от твоего имени. А то зная тебя, может выйти что-то неудобное.
— Чего это я неудобный⁈ — возмутился я, — напомни мне, как из нас двоих договорился в Триполи с наместником о временной базе? А, великий дипломат?
— Иньиго, — он спокойно посмотрел на меня, — я не отрицаю твоей харизмы и владения языками, которые позволяют тебе быстрее находить контакты с теми, с кем мне это сделать трудно, к тому же твой сумасбродный поступок с Мисуратой послужил главной причиной, по которой к твоим словам прислушались мавры. Даже для них это было чересчур.
— Ладно, давай не будем ссориться, — я, видя, что он немного обиделся на мои слова, отступил, — мне главное, чтобы королева меня сразу не послала, а в этом ты точно опытнее, чем я.
— Да, а уже потом, когда я с ней поговорю, ты повиснешь на её ушах, и она не успеет оглянуться, как всё подпишет в твою пользу, — он, поняв, что я не хочу ссориться, улыбнулся, — всё так и будет Иньиго.
— Ну и поскольку я хочу совместить приятное с полезным, — я задумчиво посмотрел на него, — сейчас я начну делать много странных и непонятных вещей для тебя, прошу меня поддерживать и не обращать на это внимания.
— Что за вещи? — тут же насторожился он.
— Увидишь, — загадочно ответил я, заставив его простонать от отчаяния.
— И что теперь? — с видом страдальца, поинтересовался у меня он.
— Теперь, когда у меня есть две цели, и понимание, как к ним идти, мы займёмся с тобой оставшимися делами, — с улыбкой ответил я ему, — давай пойдём поймаем Джорджо Лоредано, пока он не уехал и напросимся к нему в гости.
— Зачем? — лаконично поинтересовался Сергио.
— Мне нужно поговорить с Орнелией, — кратко ответил я и увидев, что и правда синьор Джорджо Лоредан выходит из дворца дожа со своими людьми и слугами, я поспешил к нему навстречу.
— Синьор Джорджо! Синьор Джорджо!
Услышав мой голос, он остановился и подождал меня.
— Да Иньиго, что-то опять случилось за то краткое мгновение, что мы не виделись? — он при этом выделил слово «опять».
— Всё хорошо, синьор Джорджо, — улыбнулся я ему, — я хотел поговорить с Орнелией, а поскольку моя репутация в Венеции не лучшая, для общения пусть и с замужними девушками, я хотел попросить вас, чтобы вы присутствовали при этом разговоре.
— Конечно Иньиго, — кивнул он и показал на свои лодки, — прошу.
Когда мы сели, а за нами отправилась ещё и моя охрана, он поинтересовался, пока мы плыли между каналами.
— Могу я узнать тему этого разговора, Иньиго?
— Я сразу скажу, что она вам и возможно её мужу не очень понравится, — вздохнул я, заставив его сразу напрячься.
— Вы и с Орнелией успели уже? Когда? — ахнул он.
— Синьор Джорджо, — я иронично посмотрел на него, — я очень ценю вашу племянницу, и не сделаю ничего того, чтобы повредило бы её репутации, вообще странно что вы обо мне так подумали.
— Иньиго, — тяжело и в то же время облегчённо вздохнул он, — я уже не знаю, что и думать, когда дело касается тебя. Граф такого сегодня нам про тебя рассказал, что все в шоке.
Он склонил голову в сторону Сергио, который сидел рядом со мной и тот иронично ответил ровно также, наклоном головы.
— В общем случилось так, что все люди, которым я могу доверять, — продолжил я, отвечая на вопрос Джорджо Лоредано, — либо уже заняты, либо скоро будут заняты, так что на самом деле, я хотел предложить Орнелии возглавить один мой беспрецедентный, потрясающий, международный проект.
Сергио при моих словах побледнел, а видя, что побледнел он, испугался уже и сам Джорджо Лоредан.
— Иньиго, можно услышать подробности? — поинтересовался он, тяжело посмотрев на меня.
— Лучше будет, если это вы услышите вместе с ней, чтобы я не пересказывал дважды, — уклонился я от ответа, он поморщился, но настаивать не стал.
Когда мы прибыли к нему во дворец, за Орнелией отправили слуг и вскоре прибыла она, одна, в ореоле свой сияющей красоты счастливого замужества и материнства. Я был уверен, что девушка знала вообще всё про меня, что случилось в этот приезд, и по её любопытному взгляду и так же скорости, по какой она прибыла, ей было интересно, зачем она мне понадобилась.
— Синьора Орнелия, — официально обратился я к ней, поскольку, когда мы поздоровались и сели за стол, рядом с нами сидели ещё Сергио и Джорджо Лоредан, — я уже начал рассказывать вашему дяде, что вы та, кому я полностью доверяю в Светлейшей и также могу говорить прямо.
— У меня ровно такие же чувства и к вам, синьор Иньиго, говорите смело, я вас внимательно слушаю, — склонила она голову в знаке благодарности за комплимент.
— Тогда начну с основного, что вы знаете о «Пути Святого Иакова»? — поинтересовался я у неё.
— Третий по значимости путь паломников, после Рима и Иерусалима, — ответила она сразу, — находится где-то там далеко, где живёте вы. В общем-то это все мои знания о нём, синьор Иньиго.
— Это уже немало, — обрадовался я, что хотя бы это не нужно будет объяснять, — и так получилось, что архиепископ этого города и прилегающих к нему земель, мой друг и друг моего дяди, епископа Калаорры.
Когда речь зашла о церкви, Джорджо Лоредан сразу напрягся, особенно услышав саны тех, с кем я общаюсь.
— Так вот, архиепископ Сантьяго-де-Компостела слёзно просил меня помочь ему, сделать этот путь для паломников более безопасным, более простым и удобным, — вздохнул я, видя, как девушка, услышав о паломниках, заинтересовалась моими словами, — дядя присоединился к этой горячей просьбе и мне, как верному сыну Церкви, а также глубоко верующему человеку ничего не оставалось, как пообещать это.
— Это не только благородно, но ещё и весьма богоугодно, синьор Иньиго! — Орнелия восхищённо посмотрела на меня.
— А также вероятно, очень дорого, — Джорджо Лоредан был более прагматичен в таких вопросах.
— Совершенно верно, синьор Джорджо, — кивнул я, — а потому, мне нужен человек, не только умный, честный и которому я могу полностью доверить, как своё имя, так и свои ресурсы, но ещё и очень набожному, который поместит этот проект в своё сердце, также как это сделал и я.
Я специально больше напирал на веру и масштабность проекта, поскольку у сидящей напротив меня молодой женщине уже горели глаза.
— И на ком вы остановились? — поинтересовалась она у меня.
— На вас, синьора Орнелия, — с улыбкой ответил я, вызвав тройной шок от этого, у самой девушки и двух мужчин рядом.
— На мне? — она изумлённо на меня посмотрела, — почему? Я простая венецианка, синьор Иньиго!
Ну тут она, конечно, скромничала, быть простой венецианкой с фамилией Лоредан, было весьма сложно.
— Вы синьора Орнелия удовлетворяете всем моим высоким требованиям, чтобы возглавить этот проект, — ответил я, и достав папскую буллу, положил её на стол, — я когда думал, что успею заняться этим сам, даже получил благословение папы на осуществление этого проекта, но увы, дела Светлейшей зовут меня в море.
Это конечно был бесчестный поступок с моей стороны, выложить папскую буллу, с такой знакомой для многих свинцовой печатью, скрепляющей не только шнуры, но и документ, который она заверяла. Было видно, что Джорджо Лоредано уже приходилось держать похожие, но вот на девушку, такой предмет так рядом с ней произвёл эффект сильного эмоционального потрясения. Она схватилась руками за лицо, не веря, вся дрожала и только когда я подвинул документ к ней ближе, она дрожащими руками развернула её и прочитала вслух. Всё было ровно так, как я и сказал, папа благословлял того, кто решит улучшить путь для паломников в Сантьяго-де-Компостела и грозил карами тем, кто будет мешать этому человеку.
Когда Орнелия вернула папскую буллу на стол, на меня смотрел уже совершенно другой человек и это поняли Сергио, и даже её дядя.
— Что от меня требуется, синьор Иньиго? — с восторгом посмотрела она на меня.
— Орнелия, — попытался образумить её Джорджо Лоредан, но девушка уже его не слышала.
— Уговорить мужа, взять детей и на время проекта переехать сначала в Арагон, потом по мере его расширения в Кастилию, — с улыбкой ответил я, — у вас будут: поддержка папы, поддержка примаса Кастилии, архиепископа Сарагосы, архиепископа Сантьяго-де-Компостела и епископа Калаорры, и конечно же моя. Более того, вам будут приданы все люди, которые нужны для осуществления данного проекта, ваша задача, следовать моим записям, которые я для вас подготовил и отстаивать их перед другими людьми, поскольку давление на вас будет вероятно очень велико.
— Но я же просто женщина, синьор Иньиго, — Орнелия была умной, так что поняла, в какую задницу я её втягиваю, но именно поэтому я и остановился на её кандидатуре, что она могла включать голову.
— С вами будет Бернард и пятьсот швейцарцев, — улыбнулся я ей, показывая, что понимаю причину её волнения, — с ними за спиной и поддержкой Церкви, я хочу посмотреть на того человека, который захочет вас обидеть. К тому же слова про архиепископов будут не просто словами, дядя клятвенно заверил меня, что тоже будет рядом с вами, чтобы ваши слова были весомее.
Орнелия Лоредан задумчиво посмотрела на дядю, было видно, что она здраво оценивает как само предложение, так и риски: ехать куда-то так далеко, с детьми, противостоять явно не очень дружелюбно настроенным дворянам, которые будут видеть в ней венецианскую женщину-выскочку, скорее всего переспавшую с маркизом де Мендосой. Иначе откуда у неё столько полномочий и доверия.
Я, видя, её внутреннюю борьбу, скромно заметил.
— Разумеется, когда проект будет закончен, ваше имя будет одним из первых, о которых будут говорить во всех церквях королевств Кастилии и Арагона.
Девушка снова посмотрела на дядю.
— Орнелия, ты сама понимаешь, что синьор Иньиго, втягивает тебя в очередной свой безумный проект, — Джорджо Лоредан даже не попытался скрывать того, что он обо мне думает.
— Также я заплачу вам синьора Орнелия, пятьдесят тысяч флоринов, за вашу исключительную роль, как руководителя этого проекта, — скромно добавил я.
Прозвучавшая сумма была настолько огромной и чудовищной, что даже Джорджо Лоредан поперхнулся и изумлённо посмотрел на меня.
— Двадцать тысяч флоринов я заплачу вам сразу, как только вы ответите, что согласны. Эти деньги пойдут вам на организацию переезда, людей, содержание канцелярии и начало работ, — продолжил я, смотря на девушку, которая потрясённо качала головой, — остальные тридцать тысяч после успешного завершения проекта.
Джорджо Лоредан видя, что девушка молчит, не в силах сказать хоть слово, тяжело вздохнул.
— Касалось бы дело не Иньиго, я бы ещё засомневался в реальности этого предложения, но теперь, даже не знаю, решать только тебе Орнелия. Я не могу давать тебе советы, когда дело касается настолько огромных денег.
— Синьор Иньиго, — Орнелия Лоредан подняла на меня взгляд, — я всегда мечтала сделать что-то такое, от чего многие потрясённо замрут на месте и не смогут ничего сказать, так что ваше предложение, это моя тайная страсть, мои давно скрываемые мечты, которые благодаря вам могут осуществиться. И если бы это касалось меня одной, я бы не думая, сразу бы дала вам согласие.
— Какие у вас сомнения, синьора Орнелия? — поинтересовался я, — поделитесь ими со мной.
— Главный, если я возьмусь за это дело и подведу Господа? — она подняла на меня серьёзный взгляд, — я не смогу вынести подобного позора.
— Позор будет на мне, синьора Орнелия, — твёрдо сказал я, — вас выбрал я и все последствия от ваших действий буду нести тоже я. Что ещё?
— Мой муж видимо не захочет оставлять Венецию, — вздохнула она, — да, Никколо меня любит и готов уступать по многим вопросам, но даже для него, это чересчур.
Я показал девушке на буллу, и также попросил принести мне письменные принадлежности, выписав вексель на двадцать тысяч флоринов, вручив всё ей.
— Покажите ему сначала буллу, затем деньги, — спокойно сказал я, — этим вы докажите ему, что это не какой-то блеф или обман, а что всё крайне серьёзно. Вы были выбраны мной для этого сложного дела и он, конечно, как ваш муж, может отказаться или запретить вам уезжать из Венеции, но пусть сначала подумает, что будет думать женщина, которая дала ему любовь, семейный уют и детей, а сама не сможет реализовать то, о чём так давно мечтала.
Орнелия поджала губы, так как мои слова били метко в цель, но вот по лицам Джорджо Лоредано и Сергио я видел, что они мои махинации с мечтами девушки читали и не одобряли то, как я ею манипулирую, но хотя бы молчали об этом и ладно. Понятное дело, что дядя будет потом говорить и с самой Орнелией и с её мужем, отговаривая ввязываться в столь сомнительный проект, но сейчас он молчал и давал мне говорить, понимая, что я, обладая папской буллой, могу ею его и пристукнуть, если он выскажется о проекте против открыто.
— Синьора Орнелия, есть ещё что-то? — поощрил я её, говорить дальше, но девушка вздохнула и покачала головой.
— Синьор Иньиго, — вздохнула она, — это слишком сложное решение, так что я дам вам ответ после того, как поговорю с мужем. Если он будет согласен и поймёт меня, то я скорее всего соглашусь на ваше предложение. Обещаю вам, что как только поговорю с Никколо, я сразу же дам вам знать.
— Спасибо, синьора Орнелия, о большем я не мог даже мечтать, — я, поняв, что разговор окончен, поднялся и протянул руку к молодой женщине.
Она непонимающе на меня посмотрела, так что мне пришлось, как и в случае с графиней Бенедеттой Салимбени, осторожно взять её руку и поцеловать пальчики.
Орнелия от моего жеста покраснела так, будто я её прилюдно поцеловал.
— Буду ждать вашего решения, — отпустив её руку и поклонившись Джорджо Лоредано, мы с Сергио покинули его дворец.
Когда мы сели в лодку и поплыли туда, куда я тихо шепнул гондольеру, задумчивый Сергио, тихо сказал.
— Иньиго, тебе совсем не жалко девушку? Ты фактически бросаешь её на съедение к львам.
— Сергио, — я задумчиво посмотрел на него, — давай назови мне имя, кому можно это поручить и кто сейчас не занят.
Граф Латаса задумался, долго жевал губы, но затем вернул на меня свой взгляд.
— Таких нет, — нехотя признался он.
— Тогда нечего и умничать, — я пожал плечами, — Орнелия умная, сама всё прекрасно понимает.
— Куда мы сейчас? — поинтересовался он, видя, что мы плывём не во дворец дожа.
— Одевать тебя, — с улыбкой ответил я, — а также заказать тебе самый лучший доспех, который могут сделать местные оружейники. Я бы, конечно, лучше заказал в Милане, но, к сожалению, время торопит.
Сергио изумлённо осмотрел на меня.
— Зачем меня одевать и делать мне доспех? У меня есть и то, и другое, весьма хорошего качества.
— Мой друг, — я похлопал по его руке, — для моих целей, тебе нужно только лучшее!
Видя, что я не собираюсь больше ничего объяснять, он тяжело вздохнул и смирился, что позволило нам заглянуть сначала к лучшему портному, затем к лучшему оружейнику и обрадовать их большими заказами. Они сняли мерки с Сергио и меня, а затем узнав, что мы живём во дворце дожа, тут же сказали, что начнут работу немедленно, отложив другие заказы, и будут приезжать к нам сами, чтобы делать промежуточные примерки. Оставив им задаток, мы поплыли дальше.
— Здесь меня высадите, — неожиданно попросил граф, когда мы чуть не доплыли до дворца дожа, — я возьму Бернарда и лодку.
— Да хорошо, а куда ты? — поинтересовался я.
— Скажешь, зачем покупаешь мне новую одежду и доспехи, да ещё и одинаковые с твоими? — он прищурил глаза.
Я отрицательно покачал головой, на что он иронично поклонился и показал в сторону дворца дожа.
— Встретимся тогда вечером.
Когда лодки с Иньиго уплыли, Бернард повернулся к задумчивому графу.
— Зачем я тебе нужен? — поинтересовался он.
— Покажи мне, где находится дом Морозини, — спокойно ответил тот, заставляя барона открыть в ошеломлении рот.
— Зачем? — изумился он, — если Иньиго узнает, будет злиться на тебя месяц!
— Я поеду туда завтра рано утром, скрыв свою внешность плащом, — тихо сказал Сергио, — а чтобы меня пустили, туда сегодня заглянешь ты, и отдашь слугам записку для Анны Морозини, снова не проронив при этом ни слова. Так все подумают, что ты снова прибыл к ним по делам, связанным лишь с постройкой кораблей.
— И ты туда же! — взмолился швейцарец, на что получил лишь лёгкую улыбку.
— Так нужно Бернард, — спокойно заметил граф, — я не хочу оставлять в этом городе одно разбитое сердце, поскольку если с ней что-то случится, не ты и не я, не сможем предугадать, что тогда будет с самим Иньиго. Ты сам помнишь, каким он вернулся от могилы Жюльетты.
Бернард тяжело вздохнул и согласно кивнул.
— Определённо ничего хорошего не будет, тут я с тобой согласен. Хорошо, я передам записку.
Граф Латаса вытащил из кошелька небольшую свёрнутую бумагу и протянул её ему.
— Рассчитываю на тебя Бернард.
Ранним утром, когда серый туман ещё висел над каналами Светлейший, скрывая всех, кто по своим делам встал в подобную рань, от дворца дожа отчалила одна ничем не примечательная лодка, даже без охраны и с одним-единственным человеком. Закутанный в недорогой плащ, он явно был чьим-то посыльным, скорее всего дож приглашал на утренний завтрак кого-то из знатных нобилей, этим было никого не удивить, так что посланник совершенно спокойно вылез из лодки, оставив мелочь гондольеру и постучался в дверь дома Морозини, которая тут же открылась и его слуги сразу пропустили внутрь.
Лодочник, видя это лишь кивнул своим мыслям, одет небогато, денег дал не очень много, лишь в самый раз, чтобы он не посчитали его жадным, а потому как слуги быстро открыли дверь, его там явно ждали. Ещё один, обычный гонец из дворца дожа, ничего такого о чём стоит судачить с приятелями в минуты отдыха.
Граф Латаса по жесту слуги поднялся по лестнице и постучав, вошёл в дверь, которую ему показали. Его ждали, девушка сидела у окна, в красивом платье, но без излишней вычурности.
Он попытался поклониться и представиться, но Анна лишь слабо махнула рукой.
— Не нужно граф, я вас так хорошо знаю со слов Бернарда и Иньиго, что кажется, что мы знакомы с вами лично. Проходите, присаживайтесь, хотя если честно я не понимаю, зачем вы захотели со мной поговорить, да ещё и обставив всё, подобным образом.
Улыбнувшись, Сергио сел на предложенный стул и посмотрел на девушку, которая выглядела устало и чуточку грустно, несмотря на внешнее спокойствие. Но главное, внимательно смотря на неё, он отчётливо понял, почему Иньиго остановил на ней свой взгляд, да ещё и испытывал такие сильные чувства. Девушка была безусловна красива, но чувствовался по её позе, тому, как холодно она смотрела на него из глубины души, твёрдый характер, который сложно было скрыть за макияжем и улыбкой вежливости.
— Вы так рассматриваете меня граф, — Анна покачала головой, — будто хотите сделать мне предложение. Спасибо, но я ищу себе других кандидатов, из Венеции.
— Я осознаю синьорина Анна, что у вас есть повод злиться, как на самого Иньиго, так и на людей его представляющих, — абсолютно серьёзно заметил он, пропустив мимо отпущенную шпильку, — но я приехал не извиняться.
— Да? — Анна впервые за этот разговор пристально посмотрела сама на него, — а для чего?
— Рассказать одну историю, — Сергио пожал плечами, — чтобы вы поняли. Именно поняли, а не простили. Поскольку прощение не нужно никому: ни вам, ни мне, не тем более Иньиго.
Девушка удивлённо на него посмотрела, но кивнула, показывая, что он может продолжать говорить.
— Что вы знаете о Жюльетте? — поинтересовался на всякий случай он и тут девушка напряглась, явно слыша это имя не впервые.
— Иньиго сказал, что она была первой девушкой, которую он полюбил и её отравил её брат, больше ничего, — ответила она.
— Что же, отлично, — кивнул Сергио, — что вы в курсе, тогда я расскажу вам чуть больше об этой истории.
Он начал с Генуи и ничего не пропуская рассказал, как Иньиго позаботился о брате с сестрой, которые не были нужны собственным родителям, как нашёл доктора, который вылечил мальчика-инвалида, поставив его на ноги, как обеспечил будущее Жюльетте, сделав её служанкой своей близкой знакомой баронессе Виларгут и что в итоге из всего этого вышло.
Когда он закончил, девушка напротив смотрела на него тем же холодным взглядом, которым смотрела, когда он начинал рассказ.
— Всё это конечно весьма занимательно граф, но каким образом касается лично меня? — спокойно поинтересовалась Анна.
— Самым прямым, синьорина Анна, — вздохнул Сергио, — о чувствах Иньиго к девушке, мы, самые близкие ему люди, узнали только тогда, когда он приехал спустя месяц к её могиле и плакал.
— Всё ещё не понимаю, как это должно трогать меня, хотя история конечно весьма жалостливая, — Анна спокойно пожала плечами.
— Я и Бернард опасаемся, что если с вами случится что-то похожее, или просто плохое, — Сергио ничуть не обижался холодности приёма, оказанного ему девушкой, ведь он приехал не мириться, а просто объяснить свою позицию, — а это весьма вероятно по тому, что я вижу перед собой, то боюсь проблемы будут не только у вас или вашего дома, но и вероятно у всей Светлейшей. Мне, конечно, глубоко наплевать на это, я лишь защищаю человека, который дорог мне, но мне бы не хотелось, чтобы просто так умерло очень много людей.
— Я не боюсь смертей, граф, — Анна покачала головой, — я уже видела трупы.
— Боюсь столько, синьорина Анна, вы никогда в своей жизни не видели и не увидите, — Сергио пристально посмотрел на девушку, продолжив так тихо, чтобы слышала одна она, — поверьте мне, синьорина Анна, Иньиго способен причинить миру гораздо больше вреда, чем большинство людей могут себе представить, а чтобы не быть голословным, я вам намекну, что некоторые бедствия последних лет, обрушившиеся на Европу, происходят не так случайно, как принято обычно об этом считать.
Девушка улыбнулась, рассмеялась, сочтя слова графа за глупость или неудачную шутку, но затем видя его спокойное, серьёзное лицо, также то, что Иньиго на это и правда был способен, внутри её сердца поселился даже не страх, а настоящий ужас, перед этим человеком.
— Вижу, вы и правда его хорошо узнали, синьорина Анна, — кивнул тот, поняв, что она осознала как то, что он говорит, так и то, что Иньиго на это действительно способен.
— Понятное дело, я вам ничего не говорил и буду всё отрицать, — пожал он плечами, — но думаю я доходчиво до вас донёс то, что будет, если с вами случится что-то плохое и что главнее, может за этим последовать.
Анна кивнула и её злость к графу стала невольно улетучиваться: он не лгал, не защищал Иньиго, не пытался их помирить или вымолить у неё прощение, он просто беспокоился за мир, который окружал маркиза де Мендосу. Причём, став очевидцем того, как он может на него влиять, он явно за него сильно боялся, за мир в смысле, а не за Иньиго.
Девушка тяжело вздохнула, всё ещё не в силах прийти в себя от подобных новостей, но затем подняла взгляд на спокойно сидящего перед ней человека и улыбнулась ему, первой искренней улыбкой.
— Бернард — предан, вы — умны, я рада, что у него рядом есть люди, которые его понимают.
Граф Латаса, видя реакцию девушки и что больше она не холодна к нему, тоже улыбнулся в ответ.
— Кроме нас, есть другие люди, которые ему служат, — спокойно ответил он, — и не все из них, хорошие.
Анна посмотрела на собеседника и по тому, как граф это сказал, решила не уточнять насчёт тех, других.
— И что вы предлагаете делать мне, синьор Сергио? — задумчиво поинтересовалась она, — теперь, когда я кроме него не могу думать ни о ком другом?
— Есть лекарство, синьорина Анна, — ровно и спокойно ответил он, как человек с большим жизненным опытом, — найдите мужчину, который любит не ваши деньги и положение, а лично вас, выйдите за него замуж, родите ему детей, чем больше, тем лучше и займитесь семьёй и бытом. Поверьте мне, дети и домашние обязанности здорово прочищают голову от дурных мыслей.
— А он? — тихо поинтересовалась она.
— А он, как падающая звезда на небосводе в ясную ночь, — пожал плечами граф, — мелькнул ярко, промчался быстро и со временем воспоминания о нём перестанут причинять вам боль.
Девушка задумалась и поняла, что в словах графа, как бы это было не тяжело принять, но были зёрна истины.
— Хорошо, я подумаю, — она подняла на него взгляд, — над вашим предложением.
Сергио поднялся со стула, выверено поклонился и затем перед самым уходом повернулся и сказал.
— И ещё, синьорина Анна, жизнь бывает разной, так что, если у вас всё же случится, что-то плохое и в чём никто вам не сможет помочь, напишите мне, я помогу вам, всеми доступными мне силами.
Граф сказал это просто, без пафоса или гордости, так что девушка поняла, что да, этот человек сделает ровно то, что и сказал, сколько бы времени ни прошло с момента их разговора.
— Спасибо граф, — она смущённо ему улыбнулась, — за всё.
— Прощайте, синьорина Анна, — он кивнул и вышел из её комнаты, оставляя девушку не только в задумчивости, но ещё и в каком-то таком пограничном состоянии между «пронесло» и «возможно в её жизни всё ещё наладится».
Анна вздохнула и покачала головой, стараясь забыть о графе и самом Иньиго, и пусть это получится не сейчас, не с первого раза, но после разговора с графом Латаса ей стало значительно проще принять решение, как ей жить дальше.
На завтрак, я зашёл за Лоренцо и Сергио, но последнего почему-то не оказалась в комнатах, и никто не знал, куда он ушёл. Пожав плечами, я попросил Бернарда пригласить его к нам, если он вернётся до окончания завтрака, а сам захватил на завтрак с собой книгу, которую мне как раз вчера вечером принесли переплётчики, когда я им принёс кипу исписанных листов, переведённого на латынь труда Авиценны, и сказал, что это будет подарок для дожа. Они поклонились мне и сделали самый лучший и дорогой переплёт, какой только смогли, так что теперь книга в окончательном варианте смотрелась даже дороже своего оригинала.
Так с ней под мышкой, и подшучивая над Лоренцо, которого я утром застал опять в объятьях Аньес, я и вошёл в малый зал, где уже сидели знакомые мне лица. Правда, сегодня добавились ещё Сильвестро Морозини и Джованни Барбариго, которые при виде меня, внезапно смутились и ответили взгляды.
— Ваша светлость, синьоры, — я чуть поклонился, и Лоренцо рядом сделал ровно тоже.
— Прошу вас, маркиз, синьор Лоренцо, — дож приветливо мне улыбнулся и показал на наши привычные места, — а где граф и барон?
— Сергио ушёл по делам, и я попросил Бернарда подождать, что если он вернётся, чтобы составил нам компанию, — объяснил я и положив книгу на стол, показал на неё слуге, который стоял за спиной дожа.
Тот всё поняв, подошёл и аккуратно взяв её, перенёс к Кристофоро Моро, который аккуратно вытерев руки салфеткой, потянул за кожаный переплёт, чтобы посмотреть на текст.
— Какой у тебя всё же идеальный почерк Иньиго! — покачал он головой, — конечно видеть его в письмах от тебя одно, но тут, такой большой труд, совершенно другое. Благодарю тебя.
— Я старался для друга, ваша светлость, — кивнул я, — надеюсь вам понравиться чтение.
Кристофоро Моро кивнул, закрыл книгу и показал слуге, чтобы унёс её в его покои.
— Слышали, что вы сманиваете у нас всех лучших людей, синьор Иньиго, — обратился ко мне старый нобиль, покосившись на хмурого Джорджо Лоредано, сидящего рядом с ним, — да ещё за огромные деньги.
Было, конечно, наивно полагать, что новости о моём предложении Орнелии, останутся без внимания патрициев.
— На своё предложение я ещё не услышал ответа, синьор, — пожал я плечами.
— Неужели среди вашего круга знакомых нет достойных для этого мужчин? — поинтересовался он.
— Все заняты другими моими проектами, — тяжело вздохнул я, — обустройство острова Мальта, ремонт королевского дворца Алькасар, ведение банковского бизнеса, рейд к османам. Я и так оторвал от своего сердца барона, чтобы он был при синьоре Орнелии, если она конечно согласится на моё предложение, чтобы он был вооружённым напоминанием того, что я за всем присматриваю.
— Барон не столь…исполнителен? — явно хотел меня задеть другой нобиль.
— Бернард мне верен, — я хмуро смотрел в сторону говорящего, — а главнее, не синьоре Орнелии же таскать у себя за плечом мешок с золотом, я не настолько жесток к женщинам.
Мой ответ вызвал лёгкие смешки патрициев и ко мне обратился дож.
— Теперь будешь ждать строительства фуст, Иньиго? — поинтересовался он с явным намёком.
— Нет, ваша светлость, — покачал я головой, — возьму новую фусту, мастера Арсенала как раз должны закончить с её последними проверками, проедусь, загляну в Анкону, проведаю друзей, папу, посмотрю, как идут приготовления к Крестовому походу, заодно проверю фусту на море.
— Отличная идея Иньиго, — обрадовался дож, — я распоряжусь, чтобы Арсенал строил корабли без задержек.
— Спасибо, ваша светлость, — склонил я голову, — я уже отправил послание на Родос с купеческим кораблём, команды для них вскоре начнут пребывать в Светлейшую.
— Я не ослышался Иньиго? — удивился Кристофоро Моро, — они начнут пребывать все сразу, а не по мере готовности кораблей?
— Точнее сказать, ваша светлость, в четыре этапа, — объяснил я чуть более подробно, — сначала для первых десяти кораблей, потом для вторых десяти и так дальше. Поскольку я оплачиваю проживание, то надеюсь рыцарям и послушникам понравится Светлейшая так же, как и мне, ну и заодно они смогут опробовать новые фусты большим количеством команд.
Эта новость стала для них удивлением.
— У вас заключен с родосскими рыцарями какой-то особый договор? — острожено поинтересовался у меня Сильвестро Морозини.
— Да, синьор Сильвестро, — спокойно ответил я, — прошу простить, но о его содержании, я не могу говорить, поскольку это не моя тайна.
— Конечно, синьор Иньиго, — поспешил заверить он меня, что всё в порядке, — просто удивительно, как быстро они отреагируют на ваше письмо.
— Как и я на их, синьор Сильвестро, — заверил я его с лёгкой улыбкой.
— Есть уже дата вашего отплытия? — спросил меня дож, — не то, что мы прогоняем вас, просто хочется ясности о ваших дальнейших планах.
Я, зная, про его слова о том, что Светлейшая меня не переживёт, если я останусь у них надолго, легко улыбнулся.
— Это зависит от мастеров, которые шьют и изготовляют доспех для графа Латаса, — спокойно ответил я, опустив момент, что ровно тоже, они делают и для меня, — как только всё будет готово, мы тотчас отбудем.
— Уверен, мастера будут выполнять свою работу качественно, — заметил дож, — но быстро.
Мы обменялись с ним понимающими взглядами и сменили тему, перейдя на привычные всем цены на железо, пеньку, пиратов и прочему, что было обычным для венецианцев, живущих море, торговлей и перевозками.
— Синьор Иньиго, с вами хочет поговорить синьор Никколо Маласпина ди Трезана, — ко мне в комнату вошёл Бернард.
Я оторвал взгляд от книги и удивлённо спросил.
— А кто это?
— Муж Орнелии Лоредан, — кратко ответил он.
— Зови, — кивнул я, откладывая книгу и готовясь к непростому разговору, если мужчина пришёл лично, без жены.
Через пять минут в комнату вошёл высокий, статный, красивый мужчина двадцати шести лет, чем-то мне напомнивший Бельтрана де ла Куэва.
Я не стал вставать, а просто пригласил его сесть напротив меня.
— Синьор Никколо, — опередил я его, когда он попытался представиться и извиниться, за то, что пришёл без приглашения или заранее договорившись о встрече, — я человек дела, так что опустите все эти вежливые обороты и перейдите пожалуйста к сути своего прихода, поскольку мы оба знаем, с чем он связан.
Молодой мужчина, облегчённо вздохнул и скромно заметил.
— Орнелия именно так мне вас и представила, — он покачал головой, — но после стольких сплетен и слухов о вас, я не знал, что и думать.
— Слушаю вас, — я пожал плечами, показывая, что мне это не сильно интересно.
— Но всё же, прежде чем перейти действительно к главной теме, я хотел бы поблагодарить вас лично за тот дом, который вы для нас купили, — неожиданно сказал он, — у меня не было возможности сказать вам это лично, но для меня важно то, что вы относитесь к Орнелии, с такой заботой.
— Она важный для меня человек в Венеции, синьор Никколо, — согласился я с ним, — она умна, исполнительная, и главное верна.
— Это именно те качества, на которые я и обратил внимание при нашем первом знакомстве, — согласился он со мной, и наконец переходя к делу.
— Поскольку жена сказала мне, что в разговоре с вами лучшая стратегия — это честность и прямота, то я скажу вам с открытым сердцем, мне ваш проект не нравится и я категорически против того, чтобы Орнелия за него бралась.
Я спокойно кивнул.
— Уважаю вашу честность, синьор Никколо, — ответил я, — но в ваших словах отчётливо слышится «НО».
— Всё верно, синьор Иньиго, — тяжело вздохнул он, — есть это проклятое «НО», которое вот уже второй день не даёт мне спокойно спать. Не секрет, что наш брак с Орнелией был по любви, и уже потом поводом для сближения домов Маласпина и Лоредан. Мы древний маркграфский род, но, к сожалению, с течением времени так разросшийся, что лично у меня осталось только имя.
— Без земель? — уточнил я, на что собеседник только кивнул.
— Тогда понятно, почему Орнелию так легко отдали за вас, — сказал я, — не обижайтесь, синьор Никколо, я не хочу вас обидеть, просто называю вещи своими именами.
— Были бы это были не вы, синьор Иньиго, — спокойно улыбнулся он, — я бы посчитал это оскорблением, но вы правы, Орнелия лишь племянница синьора Джорджо Лоредано, так что наш брак и правда был заключён на небесах.
— Потому я рад за вас обоих, — улыбнулся я ему, — и чтобы вы не продолжали дальше, я предположу, что вы дадите своё согласие на то, чтобы жена осуществила свои мечты, служить Господу, возглавив этот очень сложный, но престижный проект, и будете всеми силами помогать ей в этом, понимая, как сложно будет женщине найти общий язык с Арагонской и Кастильской знатью, в обмен на баронство для вас и ваших детей. Я прав?
Синьор Никколо, удивлённо покачал головой.
— У меня сейчас такое чувство, что я разговариваю с женой, синьор Иньиго, — неожиданно признался мне он, — я говорю слово, а она уже знает, что я скажу дальше. Иногда это меня сильно смущает.
— Мне нравится наш доверительный разговор, синьор Никколо, — я тепло ему улыбнулся, — который мог состояться только благодаря вашей жене и теми теплыми чувствами, которые мы оба к ней испытываем, правда каждый по-своему: вы её искренне любите, я уважаю её ум и верность. Так что даю вам слово, что если вы поможете жене и успешно завершите мой проект, то помимо денежного вознаграждения, которое я ей пообещал, я сделаю всё, чтобы ваша семья обрела землю в одном из двух указанных мной королевств, если вы и дальше продолжите служить мне верой и правдой. Вас устроит такое моё обещание?
— С вашими формулировками Орнелия явно бы поспорила, — тихо рассмеялся он, — но я простой рыцарь, и знаю цену вашему слову, так что согласен.
Я протянул руку, и мы пожали друг другу запястья.
— Сегодня я подготовлю документы, а завтра приезжайте ко мне и мы их подпишем, а также согласуем у нотариуса, — продолжил я, — проект серьёзный, деньги я вкладываю в него громадные, так что и вам тоже нужно иметь письменное свидетельство моей серьёзности.
— Жена ровно также мне об этом сказала, — тяжело вздохнул он и мы с ним невольно рассмеялись.
— До завтра, синьор Никколо, — простился я с ним, — был рад знакомству с вами.
— Это взаимно, синьор Иньиго, — он поднялся, поклонился мне и вышел.
Следом за ним заглянул Сергио, вопросительно посмотрев на меня.
— Готовим бумаги, они согласны, — кратко ответил я.
Граф Латаса тяжело вздохнул и заметил.
— Не уходи никуда далеко, через два часа придёт портной, делать первую примерку.
— Хорошо, — согласился я, возвращаясь к отложенной книге.
В комнатах, отведённых мне дожем, было сегодня не протолкнуться, я собрал почти всех важных людей из своей свиты, с которыми прощался, поскольку они оставались ждать прихода «Синко Льягас» и возвращения на нём в Аликанте, со всеми моими вещами и повозками, а также вещами Беллини, самими двумя художниками, и семьей Орнелии. Я решил, что так будет проще всего, и сразу за один раз перевезу в Аликанте всех, благо габариты и грузоподъёмность вивальди это позволяли.
— Друзья мои, — я вышел вперёд и разговоры сразу же прекратились, — я собрал вас здесь, чтобы поблагодарить за те прекрасные месяцы, что вы сопровождали меня в поездках по делам, создавая мне комфорт и уют, как будто я и не уезжал из дома. К моему сожалению, дела снова зовут меня в море, так что здесь мы с вами расстанемся, вас ждёт поездка на моём флагмане обратно в Аликанте, я же направлюсь в другую сторону.
Люди, замерев, напряжённо слушали меня, поскольку и для них время, проведённое в Венеции, не прошло даром. Став очевидцами событий, которые сопровождали меня здесь, они стали лучше понимать те приключения, в которых я обычно участвую.
Я обвёл взглядом десятки лиц и стал называть имена, ставя им задачи.
— Марта, ты назначаешься старшей за обустройство в городе всех мастеров из Венеции и Флоренции, тебя знают в Аликанте все, так что временное выделение домов и вопросы быта, чтобы у наших гостей не было проблем, на тебе.
— Слушаюсь, синьор Иньиго, — женщина поощрено поклонилась мне.
— Фабио, — я повернулся к лейтенанту швейцарцев, — на тебя вся охрана, Бернард поедет по моим делам, и до того момента как он вернётся, охрана наших гостей полностью на тебе, Ханс будет заниматься общей охраной моего дома, а также домов, где разместят наших гостей.
— Слушаюсь, синьор Иньиго, — молодой человек, тоже склонил голову.
— Пока не приедет Бернард, не спускай глаз с Орнелии и её мужа, их жизни, напрямую связаны с твоей, — я спокойно посмотрел на него, — можешь даже ночевать на пороге их дома, позже Бернард сменит тебя, поскольку он будет отвечать за их безопасность лично.
— Я понял, синьор Иньиго, — серьёзно ответил мне швейцарец.
— Ханс и Бернард говорили мне раньше, что ваши кантоны хотели бы, чтобы я привлёк больше молодёжи в ряды людей, которые мне служат, — добавил я, — скажите им, что я согласен. Проект реорганизации «Пути святого Иакова» очень важен, так что люди нам точно понадобятся.
— Всё сделаю, не волнуйтесь, синьор Иньиго, — заверил он меня.
— Аньес, — я спокойно посмотрел на покрасневшую девушку, — синьор Лоренцо Медичи попросил меня уступить ему твой контакт, я сказал, что это будет сделано на твоё усмотрение.
— Я согласна, синьор Иньиго, — пискнула она, стараясь не поднимать на меня взгляда.
— Тогда Фабио, как доберётесь до Аликанте, пусть Ханс пристроит её к каравану, который идёт во Флоренцию, сопроводительное письмо для родителей, Лоренцо подготовит.
Швейцарец, на которого я перевёл взгляд, лишь кратко кивнул, показывая, что всё понял.
— На этом всё, — закончил я речь, — вы завтра переезжаете из дворца дожа в дом, который я для вас снял, и ждете прибытия «Синко Льягас». Деньги на содержание я передал Марте, все вопросы к ней.
Флорентийка улыбнулась и поклонилась мне.
— Синьор Иньиго, а куда вы? Если это не секрет? — поинтересовался у меня Фабио.
— Это как раз таки секрет, — спокойно ответил я, — но не волнуйтесь, весьма скоро вы обо мне услышите.
— Вообще даже не сомневаюсь об этом, — вздохнула Марта, — вы поосторожнее там, синьор Иньиго.
— Думай лучше за кого отдать Розабеллу, — улыбнулся я, назвав её старшую дочь по имени, — как обещал, я дам за неё приданое.
— Спасибо, синьор Иньиго, — вздохнула женщина, явно переживая обо мне больше, чем о приданом для своего ребёнка.
— На этом всё, — похлопал я в ладоши и люди стали расходиться, внутри комнаты остались только Лоренцо, Бернард и Сергио, которые были беззвучными слушателями этой сцены прощания.
— Настала наша очередь? — иронично улыбнулся мне граф Латаса.
— Да, только говорить я буду с каждым по одному, — хмыкнул я, — начну как раз с тебя. Остальных попрошу подождать нас в комнатах Лоренцо, я позову, когда освобожу Сергио.
Бернард и Лоренцо Медичи поклонившись, ушли, а я пригласил друга сесть рядом со мной.
— Ну, рассказывай, что ты придумал, — тяжело вздохнул он, — поскольку я уверен, что ничего хорошего не услышу.
— Не будь таким пессимистом, — усмехнулся я, — в общем, я, ты и Лоренцо, едем в Рагузу, но вне зависимости от того, что нам скажет королева, дальше твой путь лежит на Родос. Я уже отправил тайное письмо магистру ордена в отношении твоего прибытия, так что готовься, отныне для всех на Родосе и вообще, ты будешь мной, маркизом Иньиго де Мендоса.
Сергио с таким изумлением посмотрел на меня, и затем схватился за голову.
— Так вот для чего нужна одинаковая одежда и доспехи! — понял наконец он, — мы переоденемся и расстанемся!
Я с улыбкой кивнул.
— Так погоди, если я буду тобой и возглавлю рейд на Османскую империю, — тут же вскинулся он, — то где будешь в это время ты⁈
— Тебе этого знать не нужно, мой друг, — я тут же поднял руку, видя, как он попытался было начать возмущаться, — тихо! Я всё решил и по-другому не будет.
— Ты даже не дашь мне слова сказать⁈ — изумился он.
— Я дам тебе двести тридцать листов инструкций и наставлений, а также работающий механизм своего флота, — ответил я, — твоё дело поддерживать его работу, и вести себя, как я, впрочем, тебе это удастся легче, чем если бы мы, наоборот, поменялись ролями. Я бы не смог ходить с вечной улыбкой на губах.
— Хочешь, со мной поссориться? — он поднял бровь.
— Шучу так, — вздохнул я, взяв его руку в свою, — прошу тебя, как мой друг, не задавай вопросов, мне было тяжело принять это решение, но другого выхода нет, османы слишком сильны, и рейд, обречён заранее, если мы будем действовать так, как действовали с мамлюками.
— Мне на ум приходит сейчас такое, от чего по спине бежит холод, — Сергио был не идиотом, чтобы не понимать недосказанное.
— Вот и молчи, — я крепче сжал его ладонь, — особенно, если тебя об этом будут спрашивать остальные.
— Я против, но у меня похоже нет другого выбора, — он покачал головой.
— Ни у тебя, ни у меня, — согласился я с ним, — синьор Морозини предоставил мне команду для фусты, ту, которая была на её испытаниях, так что до Рагузы мы дойдем за три-четыре дня, дальше, уже расстанемся с тобой.
— То есть будем мы спасать принцессу или не будем, суть твоего плана по самому рейду не измениться? — понял он.
— Именно, — кивнул я, — изменятся детали, но не сам план.
— Можно узнать подробности того, что мне предстоит делать? — поинтересовался он.
— Сначала много читать и осознавать, из того, что я тебе написал, — хмыкнул я, — понятное дело я не могу оставить инструкции на все случаи жизни, но главное я там указал, тебе нужно будет строго придерживаться этих руководств, какими бы странными они бы тебе ни показались, со всем остальным ты достаточно умён, чтобы разобраться.
Сергио тяжело вздохнул.
— Чем займутся Лоренцо Медичи и Бернард?
— Этого я тоже тебе не скажу, — улыбнулся я, видя, как он с досады шлёпает себя по лбу ладонью, — вы трое не будете знать, что делает другой, для моей безопасности. Так что прошу тебя, как и потребую этого от других, не одного вопроса остальным.
— Хорошо Иньиго, — он покачал головой, — но как же мне страшно за тебя.
— Лучше скажи, как там дела в твоём новом графстве? — полюбопытствовал я, меняя тему разговора, — почему так быстро вернулся? Нам как-то за круговертью дел в Венеции так и не удалось нормально об этом поговорить.
— Да никак, — он пожал плечами, — решил последовать твоему примеру с Эстельей, — предложил Кортесам жить как жили, я не лезу к ним, они не бунтуют и платят налоги.
— И они согласились? — удивился я.
— Визжали от радости, — вздохнул граф Латаса, — поскольку ты теперь мой сосед, а кто такой граф Аликанте, которому я служу, они знают не понаслышке.
Я тихо рассмеялся.
— Приятно, когда моя репутация работает даже тогда, когда меня нет там физически.
— Ты бы видел их лица Иньиго, когда я первый раз прибыл в город, они приготовились дать мне отпор, заперли ворота и вооружились, а тут оказалось, что их новый сеньор — граф Латаса, который входит в свиту графа Аликанте, знаменитого тем, что любит закапывать людей живьём в землю, — он покачал головой, — ворота тут же открылись, нас пропустили и мы весьма мило побеседовали с испуганными людьми, которые просили в наши новые взаимоотношения сеньории и сеньора не вмешивать тебя. Так что я дал указание перевести туда семью, чтобы обустраивались на новом месте и поспешил к тебе, зная, что моя помощь тебе точно важнее.
— Это так мой друг, благодарю тебя, — вздохнул я, отпуская его руку и показывая на кожаную сумку, — там, все инструкции для тебя.
Он вздохнул, поднялся с дивана, взял сумку и спросил.
— Кого звать следующего?
— Бернарда, ему я скажу всего пару слов, — ответил я.
Граф Латаса кивнул, поднялся, но я его окликнул уже в дверях.
— Сергио!
Он повернулся ко мне с вопросом во взгляде.
— Когда будешь уже на Родосе, сделай пожалуйста так, чтобы знакомые наших знакомых поспрашивали, куда именно уехал из Венеции, Альвизе Барбариго, — попросил я его спокойным тоном.
Он понимающе улыбнулся.
— Конечно Иньиго, — кивнул он и вышел из комнаты с лёгкой улыбкой на губах.
После ухода графа Латаса, вскоре рядом со мной сидел волнующийся швейцарец.
— Для тебя несколько важных заданий, мой верный друг, — я пристально осмотрел в глаза Бернарда, — часть будет в запечатанных конвертах с определённым месяцем вскрытия, о второй части я тебе сейчас расскажу. Первым делом ты отправишься в Сеговию, потом в Аликанте, заберёшь всё, что накопилось в наличности и отвезёшь эти деньги в Геную, где сделаешь большой вклад в банк Святого Георгия на моё имя, не говоря при этом ни про Венецию, ни про рейд в Османскую империю, просто для моих торговых операций, нужен не только банк Медичи.
— А если они всё же начнут задавать вопросы, Иньиго? — хмуро поинтересовался у меня барон, — особенно, потому что деньги будут не маленькими.
— Ответишь, что ты просто исполнитель, — я пожал плечами, — веди себя естественно и спокойно, главное, чтобы они как можно меньше думали о Средиземноморье и мне.
— Что дальше? — поинтересовался он.
— Орнелия и её муж, пока ещё смутно представляют себе, что такое, спесивая кастильская и арагонская знать, — со вздохом сказал я, — так что твоя задача Бернард, быть их живым щитом. Если нужно, привлекай любые ресурсы, любые мои связи, но проект должен двигаться, а не буксовать на месте. Орнелия достаточно умна, чтобы его продвигать, главное ей помочь. Справишься с этим, мой друг?
— Меня смущает только одно, — швейцарец пристально посмотрел на меня, — а куда направитесь вы? Судя по виду Сергио, когда он вышел от вас, вы опять затеяли что-то очень опасное?
— Отвечу тебе то же, что и ему, — я пожал плечами, — об этом никто не будет знать из вас, для моей же безопасности.
Бернард хмуро посмотрел на меня и тяжело вздохнул.
— Когда мне выезжать?
— Завтра же, — улыбнулся я ему, — я утром передам тебе мощи святого Георгия Победоносца, никому их не показывать, никому о них не рассказывать, просто доставь их в Аликанте, положи в мою комнату, а затем подготовь всё для прибытия гостей, когда они туда прибудут на корабле.
— Хорошо, всё сделаю, — кивнул он.
— Тогда зови Лоренцо, — я похлопал его по колену, — и выше нос Бернард, не из таких передряг выбирались.
— Это меня и пугает, Иньиго, — покачал он головой, но поднялся и пошёл звать наследника Медичи.
Лоренцо волновался больше всех, поэтому чтобы его успокоить, я решил начать разговор о судьбе, которая постигла Боснию и её королеву. Как злые османы разрушили королевство, убили короля, забрали у несчастной матери детей, из которых наверняка сделают мусульман, и она теперь вынуждена скитаться по знакомым, с крохотной свитой, лишённая всего. Девяносто процентов правды, приправленной десятью процентами выдумки, так сильно повлияли на Лоренцо, что к концу моего разговора у него уже от гнева раздувались ноздри, а кулаки сжимались до белых костяшек.
— Бедная королева, — он закачал головой, — бедные дети, я страшусь даже представить себе, какая судьба теперь их ждёт.
Видя, что клиент созрел, я спокойно у него поинтересовался.
— А ты не хочешь помочь мне спасти эту принцессу, Лоренцо?
Изумлённый Медичи посмотрел на меня.
— В смысле спаси? Она же у осман, ты сам только что это сказал.
— Угу, — кивнул я, — я возглавлю рейд на них, чтобы отвлекать их внимание, а некий молодой банкир, под своим именем приедет в Константинополь, развивать бизнес своей семьи, и заодно, негласно, разумеется, слушать и запоминать что говорят его партнёры, особенно, если дело коснётся детей королевы Боснии. Всё абсолютно легально и законно с точки зрения Османской империи. Ты не шпион, не выведываешь никакие секреты, просто ведёшь частный бизнес, ну а то, что слушаешь слухи, что тут такого? Люди любят болтать.
У Лоренцо Медичи широко раскрылись глаза.
— Но синьор Иньиго, для этого нужно понимание как вести бизнес у мусульман! — он отрицательно покачал головой, — этого никто не знает и я в том числе!
Я поднялся, и молча принёс ему кожаную сумку, где лежала кипа бумаг, на написание которых мне потребовалось потратить десять тысяч баллов и изучить два раздела нейроинтерфейса — «Арабский банкинг XV века» и «Арабский банкинг XXI века», а затем несколько дней потратить на то, чтобы перевести эти знания на язык, понятный Лоренцо. Объяснить ему вещи, которые в XXIвеке считались очевидными: как не зависеть от одного торгового пути, почему нельзя вкладывать все деньги в одно дело, как заранее учитывать возможные убытки и почему хорошо налаженный учёт, стоит дороже десятка талантливых приказчиков.
— Здесь всё, что тебе нужно знать, — отдал я ему сумку, — я расписал всё подробно, тебе нужно лишь строго придерживаться этих рекомендаций.
Лоренцо поднял на меня изумлённый взгляд.
— Стартовый капитал для такого дела не может быть меньше десяти тысяч флоринов! — снова попытался спорить он.
Я показал на лежащий в сумке вексель на тридцать тысяч флоринов, в банке Святого Георгия, который ещё только предстояло пополнить Бернарду, поскольку там лежала пока меньшая сумма, оставшаяся после моих недавних трат. Но я был уверен, что банк не откажет погасить вексель, ведь Лоренцо не будет забирать все деньги разом, ему это ни к чему для начала дела. А когда он начнёт работать с большим оборотом, деньги на моём счету уже будут.
Наследник Медичи, поджал губы, поняв, что я подготовился к этой встрече, если у меня есть ответы на все его вопросы.
— Веди бизнес, развивайся, и не лезь ни во что противозаконное, что может привлечь к тебе внимание властей, — спокойно сказал я, — ты наследник Медичи и приехал начать бизнес семьи на Востоке. Я даже скажу тебе больше, я запрещаю тебе в открытую спрашивать про принцессу! Только слухи и разговоры Лоренцо, всё, чтобы ты был в безопасности.
— Говорите так, будто я уже согласился, — проворчал он.
— А разве эти горящие восторгом глаза напротив, от желания спаси прекрасную принцессу из лап огнедышащего дракона, не говорят об этом? — притворно удивился я, — правда о твоей роли в её спасении будешь знать только ты, я и твоя семья, если конечно ты захочешь сохранить тот бизнес, который будешь вести в Константинополе.
— А если я прогорю? — поинтересовался он, — я всё же не дедушка.
— Это мои деньги, пользуйся на здоровье, — отмахнулся я от подобного пустяка.
— А если заработаю? — не сдавался он.
— Честно поделим всё пополам, — пожал я плечами, — но Лоренцо, какие деньги? О чём ты? Принцесса! Дракон! Романтика!
— Умеете вы синьор Иньиго, уговаривать, — тяжело вздохнул подросток, — я согласен.
— Тогда собирай вещи, мы сначала заедем в одно место, а потом уже ты отправишься в Константинополь.
— Один? — уныло поинтересовался он.
— Ну хочешь, дам тебе Аньес в служанки, пока она не уехала, — сыронизировал я.
— Ну уж нет, я её не потащу к османам, — закачал он головой.
— Тогда договорились, — я показал на сумку, — изучай, лучше всего наизусть, чтобы можно было уничтожить эти бумаги, ну и дальше уже время покажет.
— Бернарду и графу Латаса я могу рассказать об этом? — поинтересовался он у меня.
— Нет, — я покачал головой, — и об этом ты сейчас поклянёшься на вот этом кресте.
Лоренцо Медичи тяжело вздохнул.
— Клянусь своей бессмертной душой, что об этом разговоре я не произнесу никому ни слова.
— Аминь, — перекрестил его я, давая поцеловать свой крест.
— Ну, а теперь беги, попрощайся со своей…служанкой, — с усмешкой отпустил я его, — завтра мы отходим, так что прикажу вас сегодня никому не беспокоить.
Лоренцо покраснел, но забрав сумку, поклонился мне и вышел, оставляя в глубокой задумчивости оттого, правильно ли я делаю то, что задумал. Страшно было до дрожи в коленях, тут я Сергио не врал, но другого выбора и правда у меня не было.
Рагуза открылась нам на рассвете четвёртого дня плавания, поскольку фуста шла очень быстро даже без сильного ветра. Город медленно поднимался из горизонта, сначала как тёмная полоса на фоне восходящего солнца, затем как нагромождение белых стен и черепичных крыш, плотно сбитых между морем и горами, будто кто-то намеренно втиснул целый город в узкую полосу берега, не оставив там ни сантиметра лишнего пространства.
Когда мы подошли ближе, я смог рассмотреть всё ещё лучше. Городские стены выглядели очень ухоженными, кое-где светлел новый камень, показывая, что их продолжают укреплять и сейчас. Было понятно, что османы научили многих думать о стенах и безопасности иначе, чем несколько лет назад, поскольку даже в этот ранний час на стенах двигались люди. Рагуза не спала и, судя по всему, даже не собиралась.
Сам порт встретил нас тем самым запахом, который везде одинаков, будь то Генуя, Венеция или этот маленький город, умудрившийся сохранить независимость там, где все остальные её давно потеряли. У причалов стояли торговые когги с венецианскими и рагузанскими флагами, несколько греческих судов и одна турецкая галера, присутствие которой здесь никого, судя по всему, не смущало. Рагуза торговала со всеми и это было её главным оружием и главной добродетелью одновременно, как мне объяснили об этом ещё в Венеции.
Сергио встал рядом со мной у борта и некоторое время молчал, разглядывая, как и я, город.
— Небольшой город, это плохо, — тихо заметил он, — большой порт, это, наоборот, хорошо.
— Лучше и не скажешь, — согласился я с ним, также не повышая голоса.
Нам пришлось ждать, пока часть кораблей уйдёт, а часть, наоборот, зайдёт в гавань. За это время я успел рассмотреть, что узкие улицы за портовыми воротами уже были забиты людьми: торговцами, слугами, монахами, матросами, которые брели куда-то по своим делам, не обращая внимания друг на друга.
Когда мы пришвартовались и таможенный чиновник поднялся на борт с привычной миной человека, которого разбудили слишком рано, Сергио достал бумаги и протянул их служащему порта. Тот просмотрел на них с равнодушием, за которым обычно прячут внимательность все опытные портовые служащие, и поднял на него взгляд.
— Маркиз де Мендоса, — прочитал он вслух, уже с уважительными нотками.
— Он самый, — ответил Сергио, стоя рядом со мной. Он был одет в свой привычный костюм, а я в новый, дорогой и яркий.
Чиновник кивнул, спросил есть ли у нас груз, цель прибытия, и когда узнал, что мы прибыли к друзьям, и без груза, тут же потерял к нам интерес. Так что мы ему заплатили стандартную пошлину с пустого корабля и встали у ближнего к городу причала за приличную сумму денег, означающую наш статус. Не успели мы сойти на берег, как вокруг появились посредники, менялы и несколько человек, предлагавших склады, жильё и помощь в ведении дел.
— Найду нам дом, — тихо сказал я ему, поскольку операция прикрытия уже началась, — под твоим именем, только с королевой будем разговаривать под своими настоящими именами.
— Как договорились, — кивнул он, показывая, что подождёт меня в ближайшей таверне, вместе с Лоренцо.
Дом, который Рагузанская республика выделила королеве Боснии, стоял на одной из тихих улиц неподалёку от торговой площади перед церковью Святого Влаха. Снаружи был виден потемневший от времени камень, узкие окна под резными наличниками и закрытые от летнего зноя ставни. Дом был добротным, но скромным, скорее жилищем уважаемого гостя республики, чем резиденцией королевы.
У ворот стоял пожилой мужчина в боснийском платье, выцветшем от времени, но тщательно вычищенном и заштопанным, а также паж лет двенадцати, который с нескрываемым любопытством рассматривал, как граф Латаса подходит к ним.
Сергио представился кратко — приезжий нобиль, желающий переговорить с королевой по делу государственной важности. Старик переглянулся с мальчиком и велел подождать, благо это пришлось делать недолго.
Граф Латаса вошёл следом за дворянином в дом и про себя сразу усмехнулся, поскольку внутри тот выглядел ещё беднее, чем снаружи: голые каменные стены, простая мебель, деревянное распятие в нише и небольшая икона Богоматери в скромном серебряном окладе. На первом этаже всего несколько комнат и совсем крохотный зал, где могли встретить гостя. Его ждали в нём священник с усталым лицом и пожилая женщина в трауре, из тех, кто остаётся при госпоже не из-за жалованья, а потому что служил ей всю жизнь.
Королева вошла следом за ним и пока Сергио отвешивал ей поклоны, он успел составить первое впечатление о человеке, которого видел впервые в жизни. Катарине Косаче было немногим больше сорока лет, на лице лежала печать усталости и трагедии, постигшей её саму и её семью, но несмотря на это она держалась прямо, словно по-прежнему стояла перед своими подданными, и была одета во всё чёрное, без единого украшения, если не считать небольшого золотого крестика на тонкой цепочке.
— Граф, — произнесла она по-латыни, чисто и уверенно, — я вас слушаю.
Сесть она ему не предложила, поэтому Сергио спокойно остался стоять.
— Ваше высочество, я прибыл от имени человека, который просил меня прежде всего узнать, возможен ли вообще разговор, между вами, прежде чем мы начнём называть имена. Если моё предложение покажется вам неприемлемым или грубым, мы расстанемся без взаимных обязательств.
Королева едва заметно наклонила голову, позволяя ему продолжать.
— Мой синьор, молодой кастильский дворянин из знатной семьи, но уже достаточно известный своими самостоятельными подвигами. Буквально в этом году он снарядил личный флот из двадцати кораблей и нанёс удар по мамлюкам в Александрии. Порт был взят штурмом, а добыча не только покрыла расходы этого похода, но и принесла ему значительную прибыль. Сейчас по его заказу в Венеции строятся сорок фуст, команды для которых уже вызваны с Родоса, поскольку следующим своим противником он выбрал Османскую империю.
Королева не изменилась в лице.
— Весьма интересная характеристика молодого человека, — заметила она, — но что он хочет от меня?
— Мой синьор желает стать покровителем дома Котроманичей и готов взять на себя содержание вашего двора. Пять тысяч флоринов ежегодно, выплачиваемых два раза в год. Кроме того, он готов финансировать поиски вашей дочери, принцессы Катарины. Все расходы и все риски он принимает на себя. От Вашего высочества не требуется никаких обязательств, кроме одного: если принцесса будет найдена и возвращена вам, её дальнейшая судьба должна решаться совместно, с участием моего синьора.
Королева молчала несколько секунд, обдумывая прозвучавшие слова.
— Что значит совместно? — наконец поинтересовалась она.
— Это значит, Ваше высочество, что ни один брачный договор, касающийся принцессы, не может быть заключён без ведома и согласия моего синьора. Ваше слово и его, наравне, касательно дальнейшей судьбы вашей дочери, если, разумеется, она будет найдена.
Катарина Косача внимательно посмотрела на Сергио, затем медленно подошла к стулу, стоящему неподалёку, села и только после этого жестом предложила сесть ему, на стул, который принесла ему пожилая женщина, по знаку королевы.
— Ваш синьор молод, богат, воюет с мамлюками и собирается воевать с османами, — произнесла она спокойно, — а чего он хочет на самом деле, граф? Я слишком долго живу среди изгнанников и дипломатов, чтобы верить словам, не пытаясь понять их скрытый смысл.
— Он хотел бы, Ваше высочество, чтобы я сначала изложил вам принципы предлагаемого им покровительства. Детали он предпочёл бы обсудить с вами лично, если вы сочтёте сегодняшний наш разговор достаточным основанием для новой встречи.
Королева некоторое время смотрела на графа Латаса молча.
— Хорошо, граф, — наконец сказала она, — я готова выслушать детали, приходите со своим синьором ко мне завтра, после полудня.
— Слушаюсь, Ваше высочество, — поклонился граф королеве, радуясь внутри себя, что хотя бы его не послали сразу.
Вернувшись к Иньиго, он пересказал задумчивому парню всю встречу, не пропуская и собственные выводы о королеве и её положении, особенно состояние дома, в котором её поселили, мебели и крайнюю немногочисленность свиты и слуг, но в то же время и имеющиеся остатки заносчивости, не успевшие выветриться за столь малое время, которое прошло с момента потери королевства, всего полтора года назад.
— Фрукт созрел, но ещё недостаточно, чтобы упасть мне в руки, — покивал его выводам Иньиго, — хорошо, спасибо Сергио, завтра поеду, проверю это лично.
— Будь осторожен, — предупредил его граф Латаса, — королева ещё не лишилась надежды, так что будет рассматривать тебя, как главного, но не единственного кандидата на собственное спасение.
— Спасибо, учту это, — кивнул задумчивый маркиз.
Рагуза к этому времени уже знала о госте всё, что только можно было узнать за сутки в маленьком городе, где новости расходятся быстрее морского ветра. Необычная фуста в гавани: длинная, низкая, с обводами каких местные мастера не делали, привлекала всеобщее внимание. Говорили также, что маркиз де Мендоса снял лучший дом в городе, за всё платит сразу, не торгуясь, но излишне деньгами не сорит. Так что на этот раз королева предложила гостям сесть сразу, как только они вошли в зал.
Пока они устраивались, она внимательно смотрела на молодого человека, пытаясь сопоставить собственные наблюдения с мнением других людей, которые ей рассказали вчера про него то, что смогли найти.
Маркиз де Мендоса был моложе, чем она ожидала, невысокого роста и не отличался красотой, но одет был очень дорого, и эта одежда сильно контрастировала с потёртой перевязью его меча, на которой висел меч со странной гардой с несколькими кольцами и такой же странной дагой, с непропорционально длинными плечами перекрестья. Несмотря на оружие, Катарина Косача всё ещё сомневалась, что дорогая одежда и молодость её гостя сочетаются с образом человека, лично ведущего людей в бой.
Держался молодой человек спокойно, без нарочитой почтительности, которую обычно выставляют напоказ люди желающие произвести впечатление на сильных мира сего, но и без той неловкости, которая бывает у молодых людей, когда они впервые оказываются перед коронованными особами. По его виду было видно, что встреча с коронованными особами у него в порядке вещей.
— Ваше высочество, — сказал он по-латыни, заговорив первым и почтительно склонив голову, — благодарю вас за согласие встретиться со мной и ваше время.
Священник, сидевший неподалёку, поднял на него удивлённый взгляд. Латынь молодого кастильца была безупречной и настолько академической, словно он долгие годы провёл в университете или церковной среде. Ни одной запинки, ни одного неверного окончания.
— Граф Латаса изложил вам общие принципы моего предложения, — продолжил маркиз де Мендоса, — если вы готовы, я хотел бы обсудить с вами детали.
— Готова, слушаю вас, — коротко ответила королева.
— Тогда начну с того, что вчера не было сказано графом. Я хотел бы претендовать на руку вашей дочери.
Катарина Косача никак не отреагировала на эти слова.
— Именно поэтому мне нужны гарантии более серьёзные, чем устные слова, — продолжил он, говоря спокойно и взвешенно, — не потому, что я сомневаюсь в вас лично, Ваше высочество. Просто если я собираюсь потратить деньги, людей, месяцы или возможно годы своей жизни на поиски принцессы в османских владениях, мне важно понимать, что через несколько лет, условия наших договорённостей с вами не изменятся.
— Вы просите руки моей дочери ещё до того, как нашли её? — холодно поинтересовалась Катарина Косача.
— Я именно это и сказал, — кивнул он.
— Вас не смущает то, что вы её даже никогда не видели?
— Почему меня это должно смущать? — удивился он.
— Она уже больше года находится среди османа, и может измениться, сильно измениться, — королева споткнулась о последнее слово, поскольку это снова всколыхнуло в её душе то, от чего она со страхом просыпалась по ночам.
— Я ищу себе не любовь, Ваше высочество. Я ищу союз с королевским домом Котроманич.
В комнате стало очень тихо, поскольку прозвучавшие слова были очень серьёзным заявлением.
— Вы весьма откровенны, маркиз, — задумчиво заметила королева.
— Если мы станем с вами союзниками, смысл мне начинать наши отношения со лжи? — пожал он плечами.
— Значит, вы хотите себе права на королевство Босния? — сухо продолжила она.
— Только на покровительство для дома Котроманичей.
— Я не вижу большой разницы в этих словах, — Катарина Косача покачала головой.
— Тем не менее, Ваше высочество она есть и существенная. Босния сейчас принадлежит османам, а дом Котроманичей всё ещё существует в виде вас и ваших детей.
Королева слегка прищурилась, как ни странно, но он был прав.
— Вы очень молоды для подобных рассуждений и честолюбивы, — заметила она.
— Был бы я не честолюбив, то так и остался бы девятым сыном рода де Мендоса, а не графом Аликанте и маркизом Балеарским, Ваше высочество.
На этот раз Катарина едва заметно усмехнулась.
— И что именно вы предлагаете?
— Я обсудил это со своим советником, графом Латаса, — парень показал на молчавшего спутника, — он посоветовал, что самым оптимальным вариантом для обоих сторон, будет помолвка, оформленная документально и заверенная папскими нотариусами. После этого я беру на себя содержание вашего двора, а также финансирование поисков принцессы. Если она будет найдена и возвращена вам, договор вступает в полную силу.
Катарина Косача покачала головой, и попыталась ещё раз объяснить ему возможные проблемы, связанные с возвращением дочери.
— Вы понимаете, что моя дочь может вернуться совершенно другим человеком? Она может не помнить родину, может даже отказаться выходить за вас замуж, и вы не принудите её к этому.
— Если это будет её решение, я приму его, — совершенно спокойно ответил маркиз.
Королева посмотрела на молодого юношу со всё возрастающим интересом.
— Вас это не беспокоит?
— Беспокоит, Ваше высочество, но отказ Катарины от брака, единственный вопрос из всех перечисленных вами, который действительно имеет для меня значение.
Священник, негромко кашлянул, скрывая улыбку.
— Допустим, — произнесла Катарина, стараясь тоже не улыбнуться, — я соглашусь. Почему именно вы должны участвовать в решении её судьбы?
— Потому что я не вижу у вас перед домом очереди из благородных рыцарей, графов, принцев и королей, которые готовы помочь вам спасти вашу дочь, но вот в чём я точно уверен, они сразу появятся, как только Катарина окажется дома.
Маркиз говорил всё это спокойно, без вызова, но ни у кого в зале не было сомнений в том, что он говорит прямо и то, что думает.
Поскольку королева поджала губы и замолчала, он продолжил.
— Я бываю иногда излишне прямолинеен, Ваше высочество, прошу простить меня за это, но насколько я успел узнать, за последние полтора года никто не вернул вам ни дочь, ни королевство. Я же не обещаю вам успеха, лишь предлагаю попытаться, чётко оговорив все условия, между нами, поскольку будут задействованы большие деньги для выполнения этих поисков. Я слишком дорого зарабатываю свои деньги, чтобы расходовать их без пользы.
Королева долго смотрела на него.
— Вы настолько уверены, что те, к кому я обращалась за помощь, ничего не сделали для её поисков?
— Я вижу только результат, Ваше высочество, а его как раз таки нет.
На несколько секунд в комнате снова воцарилась тишина.
— Пять тысяч флоринов в год, — наконец сказала Катарина, — сумма возврата потраченных вами средств должна быть фиксированной. Я не подпишу обязательство с открытым пределом расходов.
— Это разумно, я согласен.
— Это будет не больше двадцать тысяч флоринов, — сказал королева сумму, которую всё равно никогда бы не смогла найти, но не отступать же перед сидящем перед ней мужчиной.
Маркиз посмотрел на неё спокойно.
— Хорошо.
На этот раз удивление мелькнуло даже на лице священника, да и сама королева ожидала торга, но его не последовало, маркиз принял её условия без колебаний, словно речь шла о нескольких десятков флоринов.
— Вы не спрашиваете, сколько лет моей дочери, красива ли она, какого она характера, — решила она уточнить последнее, что её интересовала от этого странного молодого человека, но который своей уверенностью, спокойствием едва её не заворожил, особенно это контрастировало с тем, что всё говорил он сам, решения принимал сам, а его советник сидел рядом и просто молчал. Такого не бывает у обычных отпрысков больших семей, чтобы их наставники молчали, давая действовать самим.
— Мне это не очень интересно, Ваше высочество, — ответил маркиз.
— Почему? Вам безразлично моя дочь, как человек? — прищурилась она.
— Как я уже сказал ранее, Ваше высочество, если её признают законной наследницей дома Котроманичей, всё остальное для меня вторично.
Катарина несколько секунд помолчала, откровенность маркиза и четкость поставленных перед собой целей её откровенно пугали и в то же время заставляли относиться к нему серьёзнее. Все эти полтора года она видела перед собой только две категории людей: те, кто хотел получить от неё хоть что-то, пользуясь её бедственным положением и вторые, безнадёжные романтики, предлагающие нереальные планы по возвращению королевства или её детей. Сегодня она увидела перед собой третью категорию, правда представленную всего в одном лице.
— Я, кажется, начинаю понимать, почему за вами идут люди, — Катарина Косача задумчиво посмотрела на маркиза де Мендосу.
Парень протянул ей руку, и Катерина впервые за разговор увидела его ладонь. Мозолистая, натёртая десятками тысяч упражнений с мечом рука воина, а не мечтателя.
— Я протягиваю вам руку помощи, Ваше высочество, — сказал просто он, — не отвергайте её.
Королева откинулась на спинку стула.
— Хорошо, маркиз. подготовьте документ. Я готова его рассмотреть.
— Благодарю вас, Ваше высочество, — он поднялся, и следом за ним поднялся граф Латаса. Оба поклонились королеве и вышли, оставив её в глубокой задумчивости от этого непростого разговора.
— Его латынь, Ваше высочество, она безупречна, я сам говорю хуже, — тихо заметил священник, видя, что королева в глубокой задумчивости, — у него прекрасное образование.
— Кольцо на его большом пальце, — тихо заметила пожилая служанка, которая всё время находилась за королевой, — единственный скромный серебряный ободок, на фоне дорогих и вычурных колец на остальных пальцах. Я, кажется, даже разглядела тау-крест на нём.
— Он либо связан с францисканцами, либо помогает пожертвованиями Церкви, — согласился священник, тоже вспомнив эту странную деталь, — скорее втрое, поскольку, как мне сказали братья, он вчера сделал большие пожертвования во все храмы Рагузы. Сегодня братья будут поминать его в своих вечерних молитвах.
— Всем? — удивилась королева.
— Всем, Ваше Высочество. Францисканцам, доминиканцам, монастырям. Даже греческим священникам за городской стеной.
— Странно, но богоугодно, — удивлённо перекрестилась набожная Катарина.
— Все братья удивлены не меньше меня, Ваше высочество, — согласился с королевой священник, — но ещё больше меня удивило то, что греки, услышав его имя, тут же побежали прославлять его. Оказалось, что маркиз де Мендоса, совместно с кардиналом Виссарионом Никейским вот уже несколько лет выкупает их единоверцев из Османского плена. Их привозят в Рим, дают одежду и деньги на обратную дорогу. Они лично знают людей, которые вернулись в родную Рагузу. Я хотел вам рассказать об этом до этой встречи, но не успел.
Эта новость удивила всех, подобная благотворительность была весьма недешёвым удовольствием, а если это ещё и происходит на постоянной основе вот уже несколько лет…это многое говорило о таком человеке в его пользу конечно.
— Фра Матия, сходите поговорите с этими греками, — повелела Катарина Косача священнику, — узнайте у них больше об этом маркизе.
— Слушаюсь, Выше высочество, — склонил старик голову.
Вечером священник вернулся только к ужину. Судя по усталому виду, он провёл весь день в городе, выполняя поручение королевы.
— Ну что? — поинтересовалась Катарина, когда он занял своё место за столом.
Старик покачал головой, прежде чем начать говорить.
— Если честно, Ваше высочество, я рассчитывал найти красивую историю, которая приукрашивается с каждым новым пересказом, но похоже, что всё, как раз наоборот.
— Что вы имеете в виду фра Матия? — удивилась королева.
— Я поговорил с греками, не с одним или двумя, а со всеми, кого смог найти. Некоторые из них действительно обязаны маркизу своей свободой.
Катарина Косача отложила ложку, поскольку свидетели дел маркиза, не связанные с ним самим, это было очень серьёзно.
— Даже так? — удивилась она.
— Да, Ваше высочество. Один провёл в плену три года, другой почти пять. Оба утверждают, что были выкуплены людьми маркиза де Мендосы, и их вместе с другими пленниками доставили на его галерах сначала в Неаполь, а затем в Остию.
— И что было с ними дальше?
— Дальше их разместили при церкви францисканцев, выдали одежду, деньги на дорогу и помогли вернуться домой. Один из греков даже показал мне небольшой серебряный крестик, который получил тогда от одного из священников.
Катарина задумчиво посмотрела на священника.
— И они уверены, что всё это происходило за деньги маркиза?
— Насколько вообще могут быть уверены простые люди, Ваше высочество, — кивнул священник, — те люди, кто выкупал их из плена, называли имя маркиза де Мендосы и имя кардинала Виссариона Никейского. Капитаны галер, которые везли их в Остию, говорили то же самое. Поэтому эти люди хорошо знают оба имени, хотя никогда не видели ни маркиза, ни кардинала лично.
— Значит, это правда, — негромко сказала Катарина, понимая, что информация похоже и правда правдивая.
Королева ненадолго задумалась. Выходило, что маркиз занялся поиском и освобождением христиан из османского плена задолго до того, как узнал о ней или её дочери. А это значит, к ней он пришёл не с красивой речью, придуманной ради одного разговора, поскольку для подобных дел нужны были деньги, связи, корабли и люди, готовые выполнять его распоряжения. Это конечно ещё ничего не доказывало, но теперь предложение молодого кастильца выглядело гораздо серьёзнее, чем утром.
— Похоже на то, Ваше высочество. Во всяком случае, я не нашёл ни одного человека, который бы говорил иначе, — спокойно кивнул священник словам королевы, приступая к ужину.
На этот раз наш разговор начался не сразу. Королева отчего-то задумчиво рассматривала меня и только спустя минуту показала куда я могу положить принесённые документы. Сделав пару шагов, я поклонился ей и затем положил на стол толстую кожаную папку с двумя копиями договора.
Катарина взяла кипу листов своего экземпляра, вторую кипу отдала священнику, и они оба начали читать.
Прошло около десяти минут, которые мы с Сергио прождали молча, даже не смотря друг на друга. Я больше косился на королеву, которая иногда резко вскидывала брови, словно удивляясь тому, что видела.
Катарина чем больше читала проект их договора с маркизом, тем больше понимала, насколько он сложен и выверен одновременно. В нём подробно расписывались обязанности каждой из сторон, порядок выплат, условия поиска принцессы, полномочия маркиза как покровителя дома Котроманичей, порядок разрешения споров через папскую курию, условия прекращения соглашения и даже действия сторон в случае смерти одного из участников договора. Причём всё было аккуратно разбито по разделам: отдельный раздел посвящался самой Катарине, второй, её дочери, следующий возможному отказу принцессы от брака после возвращения и так далее, пункт за пунктом.
Королева перевернула очередной лист и невольно покачала головой, понимая, что лазеек в документе практически не было для обоих сторон, каждый спорный вопрос предусматривался заранее, а каждое двусмысленное место сопровождалось отдельным пунктом и пояснением.
У неё создалось впечатление, что человек, составлявший этот договор, сознательно искал любые причины для будущих разногласий и устранял их ещё до того, как они могли возникнуть.
Ожидание затянулось, но наконец королева отложила бумаги и посмотрела на Сергио.
— Должна признать, граф, документ составлен превосходно. Здесь предусмотрены даже те вопросы, о которых я сама ещё не думала.
Граф Латаса усмехнулся.
— Боюсь, Ваше высочество, ваша похвала обращена не к тому человеку, — спокойно и даже чуточку устало ответил он.
Катарина слегка нахмурилась.
— Разве не вы составляли этот договор?
— Нет, Ваше высочество, — он кивнул в мою сторону, — я лишь записывал.
Королева перевела взгляд на меня.
— Вы хотите сказать, что все условия придумали сами, маркиз?
— Разумеется не все, Ваше высочество, — пожал я плечами, — граф зря скромничает, некоторые пункты мне подсказал он, некоторые я позаимствовал из других своих договоров, но общая структура да, моя.
Катарина снова посмотрела на бумаги.
— Я заметила, что человек, составлявший этот договор, заранее искал причины для будущих споров и устранял их ещё до подписания.
— Именно так и следует составлять подобные документы, Ваше высочество, — спокойно ответил я, — поскольку пока люди находятся в добрых отношениях, они обычно не замечают опасных мест, проблемы начинаются значительно позже.
Священник, дочитав, тоже отложил свой экземпляр договора.
— Здесь предусмотрена подпись папы и его нотариусов, а также обращение к Святому Престолу в случае возникновения разногласий между сторонами, — заинтересованно поинтересовался он, — вы так уверены, что папа даст согласие на этот договор?
— Мой друг, кардинал Родриго Борджиа, — ответил я с полным спокойствием, — является по совместительству ещё и вице-канцлером Святой Римской церкви, уверен, он поможет мне получить нужные подписи.
Глаза священника полезли на лоб, но он смог взять себя в руки и продолжил.
— Также в договоре предусмотрен отдельный порядок действий, если принцесса откажется от брака после возвращения.
— Верно, брат.
— И отдельный порядок действий, если её местонахождение будет установлено, но освободить её сразу не удастся и вы берёте себе больше времени на её освобождение.
— Такое тоже возможно, брат, — пожал я плечами.
Священник несколько секунд задумчиво смотрел на меня.
— Вы уже составляли подобные документы раньше, ваше сиятельство?
Я устало улыбнулся ему.
— Мне приходилось заключать соглашения брат, в которых участвовало гораздо больше денег и гораздо больше людей.
Священник кивнул, показывая, что у него нет ко мне больше вопросов.
— Мне понравилось, что вы не забыли вписать фиксированную сумму моего возможного возврата, — заметила королева.
— Было бы странно этого не сделать, поскольку это было ваше требование, Ваше высочество, — я перевёл на неё взгляд.
— Почему тогда вы сделали пункт, — она внимательно посмотрела на меня, — что если моя дочь будет найдена, но откажется выходить за вас замуж, вы всё равно сохраняете статус покровителя дома Котроманичей до конца моей жизни и после неё право на опекунство над ней.
— Потому что это два разных вопроса, Ваше высочество. Брак и покровительство, — я серьёзно посмотрел на неё.
Катарина Косача ответила мне прямым взглядом.
— То есть, если Катарина откажет вам, вы всё равно будете выплачивать нам обещанные деньги?
— Если договор к тому моменту будет исполнен обеими сторонами, то да, так оно и будет, — подтвердил я.
— Почему? Ведь это не слишком выгодно для вас.
— Если бы я оставил только пункт о браке, исключив из него покровительство, то вы могли бы подумать, что я решил купить у вас вашу дочь, а это не так.
В комнате мгновенно стало тихо, а королева еще более задумчиво посмотрела на меня.
— У меня есть замечания по некоторым формулировкам.
— Для этого мы здесь и собрались, Ваше высочество, — улыбнулся я ей.
— Но в целом, документ меня устраивает, — добавила она, после чего мы переглянулись с Сергио.
— Рады это слышать, Ваше высочество, — ответил уже он, склонил голову перед королевой.
Когда все пункты были согласованы, я, пока мы ждали нотариуса, всё переписал набело и мы подписали документы, а после его появления ещё и заверили все три экземпляра, один из которых будет у меня, второй у королевы, а третьей в конгрегации папских нотариусов, если у нас возникнут между собой споры.
Когда нотариус закончив свои дела и получив от Сергио деньги удалился с поклоном, я посмотрел на королеву.
— Если можно Ваше высочество, я бы хотел поговорить с вами наедине, — неожиданно для неё попросил я, — вопрос будет касаться безопасности моих людей и вашей дочери, так что я бы не хотел, чтобы кто-то кроме нас об этом услышал.
По моему знаку Сергио молча поднялся и ушёл, королеве ничего не оставалось, как отпустить и своих двоих свидетелей.
— О чем вы захотели со мной поговорить, маркиз? — поинтересовалась она, когда мы и правда остались одни.
— Мне нужен ваш человек, который знает Катарину лично и может её опознать, — тихо сказал я, — причем это должен быть человек опытный, молчаливый и главное оставаться с холодной головой, поскольку он будет находиться в окружении людей, которых он ненавидит всем сердцем.
— Вы просите отправить преданного мне человека в Османскую империю? — изумилась она, — прямиком в лапы врага?
— Он поедет не один, а сопровождая моего друга, в качестве его наставника, который будет вести в Константинополе легальный бизнес, — ещё тише ответил я, — роль вашего человека, просто быть связным между моим человеком в Константинополе и Родосом. Ему предоставят голубей, тайники, так что он мало чем рискует, хотя конечно опасность есть, не буду этого скрывать.
— Ваш человек уже там? Как он его узнает? — прищурилась королева, начиная понимать, что у меня был план ещё до того, как граф Латаса впервые заговорил с ней о спасении дочери.
— О, Ваше высочество, не сомневайтесь, он как его увидит, обязательно узнает, — ответил я с лёгкой улыбкой, — главное, чтобы такой человек у вас был.
— Не сказать, что у меня есть большой выбор, — печально вздохнула королева, — но Радомир, который встречает гостей, давно мне служит и был наставником у Сигизмунда и Катарины, он знает их обоих. Этот человек, как и я, потерял всё: семью, земли, замок, но единственный кто остался по-настоящему верен мне, он подойдёт лучше всех.
— Вы, кстати, маркиз ни разу не упомянули моего сына, — с горечью в голосе добавила она, — если это возможно, я бы хотела, чтобы вы поискали и его.
— Я это буду делать вне нашего договора, Ваше высочество, — ответил я, — и лишь если услышу его имя, рядом с именем Катарины.
— Хорошо, удовольствуюсь этим обещанием, — кивнула она, и позвала служанку, чтобы та пригласила Радомира.
Когда старик пришёл, королева посадила его рядом и тихо рассказала о нашем договоре, об обязательствах и соглашении, а также тому, что нужен человек, который опознает Катарину у осман.
— Я согласен, Ваше высочество, — тут же сказал он.
— Но Радомир, это опасно и может грозить тебе смертью, — попыталась предостеречь она его, но старый босниец покачал головой.
— Если хоть есть малейший шанс на то, что маркизу де Мендосе удастся спасти нашу малышку, я еду.
— Благодарю тебя, мой старый друг, — королева дотронулась до его руки, — и буду молить Бога, чтобы защитил тебя и Катарину.
— Это мой долг, Ваше высочество.
— Что же, если все согласны, — я повернул взгляд на старика, — собирайте вещи, мы отбываем уже через два часа.
Катарина Косача изумлённо посмотрела на меня.
— Так быстро?
— Я закончил все дела в Рагузе, здесь меня ничего больше не держит, Ваше высочество, — пожал я плечами, вытаскивая из кошелька вексель банка Святого Георгия на пять тысяч.
«Боже умоляю, придай коню Бернарда сил, побыстрее оказаться в Генуе, — вздохнул я, передавая вексель королеве, — а то меня проклянут все на этом свете».
— Что это? — удивилась она, но развернув и увидев банковский документ, да ещё и на огромную сумму, подняла на меня удивлённый взгляд.
— Вы же по условиям договора должны будете выплатить мне первую выплату только после того, как его подпишет папа и заверят нотариусы, маркиз! — вскрикнула она, едва не уронив на пол вексель.
— Могу я позволить себе немного юношеской романтики, Ваше высочество? — хмыкнул я и поднялся, не слушая её сбивчивые слова о том, что я вовсе не обязан оставлять ей сразу такую большую сумму, поскольку её потребности крайне малы.
— Если позволите, Ваше высочество, то будет лучше, если вы на эти деньги переберётесь в Рим и купите себе небольшой дом, — обратился я к королеве, — в Риме живёт много моих друзей, так что я смогу за вами присматривать даже тогда, когда меня не будет в городе.
— Кто-то наподобие вице-канцлера Святой Римской церкви? — она улыбнулась и покачала головой, видя, что я отказываюсь принять обратно у неё вексель.
— Кардинал Хуан де Торквемада и кардинал Виссарион Никейский помогут вам в любом случае, если Родриго опять застрянет на своём очередном скучном заседании, — улыбнулся я королеве и перевёл взгляд на Радомира, который с хмурым видом слушал наш разговор.
— Едем?
Он посмотрел на королеву, она его перекрестила, и он ответил, что поскольку ему собирать нечего, все его вещи на нём, то он готов идти со мной прямо сейчас.
— Да хранит вас Господь, — она перекрестила уже нас обоих, и мы с низкими поклонами вышли на улицу.
— Что вы на меня так смотрите, господин Радомир? — поинтересовался я у старика, который шел рядом со мной по узким улочкам в сторону порта.
— Вы мне не понравились с самого первого взгляда, маркиз, — честно ответил он, заставив меня сначала недоумённо посмотреть на него, а затем расхохотаться.
— Мне нравится ваш настрой, господин Радомир, — заверил я его, — теперь, когда я знаю это, мы обязательно с вами сработаемся!
— Я что-то неуверен в этом, — проворчал он, — я много видел в жизни, таких как вы, наглых и дерзких выскочек, думающих, что мир падёт к их ногам, но все заканчивали крайне плохо. Надеюсь только, что хотя бы вы сначала найдете для Её высочества дочь и только потом покинете этот бренный мир.
— О, господин Радомир, — радостно заверил его я, — вы даже не представляете себе, с кем связались. Ничего, за время пути до Анконы, у вас будет много возможностей узнать обо мне больше, заверяю вас.
Старик покачал головой.
— Как вы поимели очередную служанку? Или купили себе новую лошадь или доспех? Зачем мне это знать?
Не слушая больше его ворчания, я засвистел весёлый мотив венецианской песенки, которой меня научили ремесленники Арсенала. Нужно ли говорить, что она была сплошь неприличной, даже в припеве.
Фуста подошла к небольшому порту ночью, но даже при свете факелов было видно, что кораблей в гавани не то, чтобы очень много, а следовательно всё было пока так, как и в реальной истории — Крестовый поход Пия II, провалился, не успев начаться.
Мы пришвартовались, и я передал капитану кошелёк с золотом.
— Как договорились, вы возвращаетесь в Венецию, — напомнил я ему, — мы остаёмся здесь, и будем ждать начало Крестового похода.
— Хорошо, синьор Иньиго, — поклонился мне капитан, — фусту сразу передам мастерам Арсенала, для осмотра.
— Благодарю вас, — улыбнулся я ему, и он отошёл, заниматься своими делами, поскольку на берег сходили только я, Сергио и Лоренцо с Радомиром. Все остальные свидетели нашей замены, после пополнения припасов и отдыха, отправятся обратно в Венецию, увозя новости о том, что мы все остались в Анконе.
Посмотрев на спящий город, я повернулся к Лоренцо с Радомиру.
— Что же, — я передал дворянину кошель с золотом, а Лоренцо вексель, — вы сходите первыми и ищите караван до Константинополя. Мы всё проговорили, свои задачи вы знаете, не вижу смысла повторять это дважды.
— Удачи вам с Сергио, — кивнул мне Лоренцо, а боснийский дворянин так и вообще промолчал, просто взяв у меня деньги.
— И вам, — перекрестил их я, когда оба сошли на пристань и растворились в ночи.
— Последний шанс для тебя передумать, Иньиго, — когда они ушли, ко мне вышел Сергио, с волнением посмотрев на меня. Он переоделся в копию той одежды в какой я был в Рагузе, с моими кольцами на пальцах и оружием на поясе, я даже ему кольцо францисканцев отдал, не оставив себе ничего, почему меня можно было опознать. Ему ещё и доспех, заказанный мной в Венеции, доставят на Родос, тоже весьма впечатляющий по стоимости и качеству. Всё, чтобы новый маркиз де Мендоса блистал при командовании рейда на Османскую империю, отвлекая внимание всех от настоящего.
— Держи, — я протянул ему кошель с золотом, — найди Родриго, пусть подпишет у папы и нотариусов, договор с Катариной Косача, затем найми корабль, чтобы довёз тебя обратно до Рагузы, где отдашь экземпляр королевы и всё, дальше твой путь только на Родос.
— Я почитал начало твоих наставлений, — он покачал головой, — никто не ведёт так пиратские рейды.
— Ты будешь первым, мой дорогой друг, — улыбнулся я, и подойдя ближе, обнял его, — удачи и тебе, не посрами моё имя.
— Ты безумец, — он покачал головой, тоже обнял меня и затем сразу отстранившись, взял кошель с деньгами и тоже исчез в ночи.
Я подождал полчаса, затем подхватив небольшой мешок, попрощался с капитаном и спустился на пристань, уходя вглубь ночного порта, чтобы переодеться.
В тени неизвестного мне корабля, я полностью разделся, сняв с себя даже дорогое шёлковое исподнее и вытащив из мешка свою новую одежду, переоделся, надев старую дорожную одежду хорошего сукна, какую мог позволить себе любой небогатый идальго, на ноги натянул шерстяные шоссы, подвязав их завязками к дублету, на голову надел небольшой тёмный шаперон без украшений, на талии застегнул потёртый кожаный пояс, кошель, с серебряными монетами, кинжал и простой меч в потёртых ножнах.
Теперь я выглядел как один из сотен кастильских идальго, которых можно встретить на любой дороге Италии. Человек благородного происхождения, но без состояния, без слуг и без причин привлекать к себе лишнее внимание.
Всё, что я снял с себя, я положил в мешок и закинув туда побольше камней, завязал и скинул в море. С глухим «бульк» жизнь маркиза Иньиго де Мендосы утонула в водах Адриатического моря, и теперь на берегу стоял просто Иньиго Кастилец.
Проводив взглядом свою прошлую жизнь, я отправился в противоположном направлении оттого, куда пошли Лоренцо с Радомир. За то, что я встречусь с Сергио я не волновался, он направился не в портовые таверны, а во дворец, который занимал папа, ему по титулу это было можно.
Несмотря на ночь, во многих местах горели факелы, в многочисленные таверны входили и выходили люди, где-то гремела сталь, но главное, на меня никто не обращал внимания, видя оружие на поясе, обходили стороной и на этом всё.
Найдя взглядом постоялый двор поприличнее с виду, я направился к нему, зайдя внутрь и по привычке направившись к лучшему столу, подальше от двери, который стоял пустым. Хозяин сразу заметил, как я направился к лучшему столу, и поспешил ко мне.
— Господин, этот стол для… — начал он говорить, но я поднял на него спокойный взгляд, он тут же осёкся, мгновенно сменив тон.
— Синьор, что будете заказывать? — залебезил он тут же передо мной.
«Блин, — тяжело вздохнул я, — надо поработать над привычками».
— Я не синьор, — я поднялся из-за стола и поинтересовался у него, — куда я могу сесть хозяин?
— Вот, рядом, прошу, — он показал мне рукой на другой стол, и я пересел туда. Хозяин, заметив, что даже за этим столом я выбрал место спиной к стене, понимающе улыбнулся.
— Немного еды, и комнату на три дня, — сказал я, добавив, — сколько будет стоить?
— Для вас, синьор, всего двенадцать сольдо, и свободная комната есть только на крыше, поскольку город из-за присутствия папы полон рыцарями и паломниками. Устроит она вас?
— Я же сказал, что не синьор, — покачал я головой, — мне чем дешевле, тем лучше, так что устроит.
Хозяин виновато улыбнулся.
— Только деньги вперёд, господин, время неспокойное.
Я опустил руку в кошель, чтобы хозяин не видел, сколько у меня денег, отсчитал пальцами двенадцать серебряных монет и вытащив их, положил перед ним.
— Несите только горячим, пожалуйста.
Деньги тут же были сметены его рукой со стола, он улыбнулся мне и заверил.
— Конечно господин, сейчас раздуем печь.
Через десять минут мне принесли подогретой еды, которую готовили вечером и я поел.
— Завтракать и обедать будете также у нас, господин? — хозяин, видя, что я поел, пришёл убрать посуду.
— Поем на улице, — вздохнул я, — если не найду сегодня корабль.
— А куда вы держите путь, господин? — тут же заинтересовался он.
— Один из покровителей моего синьора дружен с греческими монахами, которые живут в Салониках. Меня отправили доставить письма и пожертвования для них, — спокойно ответил я, понимая, что лучшей легенды мне не найти, кроме как вести письма от кардинала Виссариона Никейского, поскольку по-другому, что делать католику на османской территории было непонятно. Фраза же с письмами от тайного покровителя играла идеально, поскольку можно было легко назвать и имя самого кардинала, его знали многие.
— А-а, понятно, — кивнул спокойно хозяин, — если хотите, я могу поспрашивать для вас среди знакомых моряков, вдруг кто-то идёт в ту сторону.
— Смотря сколько будет стоить ваша помощь, господин, — улыбнулся я ему.
— Закажите у меня ещё завтраки на дни проживания и будем в расчёте, — склонил он голову, тоже улыбнувшись.
— Договорились, сколько с меня тогда?
— Ещё четыре монеты, — быстро ответил он и я их ему отсчитал.
— Вечером будет информация, господин, — кивнул он мне, забирая посуду и крикнул сына, сказав ему провести меня в комнату.
Вихрастый паренёк лет двенадцати появился почти сразу. Судя по заспанному лицу, его только что подняли с постели и для верности ускорили хорошим подзатыльником.
— Прошу за мной, синьор.
— Я не синьор, — ответил я в пустоту и пошёл за парнем, который показал мне на приставную лестницу и мне пришлось карабкаться по ней наверх попадая не в комнату, а небольшой курятник, в котором была только одна кровать и имелось только одно окно, вот и все удобства.
Тяжело вздохнув, я лёг на голые доски, поскольку за бельё видимо нужно было доплачивать отдельно и стал думать, что возможно моя идея не была столь хороша, как я об этом думал вначале. Окунуться в жизнь обычных людей после того, как с младенчества жил в роскоши, оказалось совсем не просто, но что-то менять было уже поздно.
Я настолько устал физически и морально за эти дни, что проспал до самого вечера и проснулся только оттого, что у меня всё тело болело от лежания на голых досках.
Ворочаясь, пытаясь разогнать кровь, я протёр глаза и чуть было не позвал Марту, но неокрашенные деревянные стены и унылый вид вокруг напомнили мне, где я и кто я.
— А идея сначала казалась такой привлекательной, — вздохнул я, опуская ноги на пол и делая небольшую разминку, чтобы лучше себя чувствовать.
— Господин? Вы проснулись? — снизу послышался голос сына хозяина, — будете ужинать?
— Спускаюсь, — крикнул я и поддерживая меч, подошёл к люку и стал спускаться по лестнице вниз.
— Отец нашёл вам галеру, которая идёт до острова Корфу, и выходит она через неделю, так что идеально вам подойдёт, — затараторил он, — капитан сказал, что в Корфу много судов идёт дальше до города Салоники, так что вы быстро найдете себе корабль.
Я опустил руку в кошель и вытащил один сольдо, кинув его мальчишке, который расширив глаза, поймал монету и тут же засунул её в рот, под щёку.
— Отцу только не говорите, а то заберёт, — шёпотом попросил он у меня.
Я лишь с улыбкой кивнул.
Внизу было уже многолюдно, так что мне пришлось подойти к столу, за котором уже сидели люди.
— Могу я сесть с вами? — поинтересовался я у них на латыни.
— Конечно, синьор, — один из торговцев показал мне на место с края стола, но я молча обошел и занял более безопасное место, чтобы я видел зал и двери.
— Благодарю вас, — склонил я голову в сторону того, кто меня пригласил. Поправлять то, что я не синьор, я уже устал.
Вскоре появился хозяин, принеся мне горячей еды и пересказал то, что мне поведал паренёк, назвав имя капитана галеры, а также где она стоит. Разумеется, о стоимости перевозки мне нужно было договариваться самому.
— Идите сразу как поедите, они как раз ещё разгружаются, господин, — напутствовал он меня словами, и я, поблагодарив его, приступил к еде.
После ужина, я последовал его совету и ещё раз поблагодарив людей, которые разрешили сесть к ним за стол, отправился в порт, ища нужный мне корабль, который мне тут же указали, стоило только спросить. Небольшая, двадцативесельная старенькая галера, стояла и правда под разгрузкой, и матросы с какими-то тяжёлыми мешками выныривали из трюма и грузили их на подводу, которая стояла на пристани.
Я подошёл ближе и обратился к тому, кто скинул с плеч мешок.
— Как я могу поговорить с капитаном?
Он сначала явно хотел ответить что-то грубое, видя перед собой недорослика, но затем наткнулся на мой взгляд, спокойно лежащую правую руку на рукояти кинжала и передумал.
— Там господин, — буркнул он, показа на нос корабля рукой.
Я поблагодарил его и стараясь не столкнуться на трапе с матросами, взошёл на борт.
Человек, вооружённый мечом и в хорошей одежде и правда стоял на носу, о чём-то оживлённо разговаривая с тремя купцами, судя по их одежде.
Я прошёл ближе, но остановился так, чтобы не слышать их разговора и не мешать им.
Матросы, которые не были заняты разгрузкой, а делами по кораблю, косились на меня, видя, что я просто молча стою, но не подходили, наконец меня заметил и капитан, закончивший жаркие торги с купцами. Они, недовольно качая головами пошли в порт, а он повернулся ко мне и подошёл, нависнув надо мной.
— Что вам угодно, господин? — вежливо поинтересовался он, — что вы уже полчаса стоите на моём корабле, словно статуя?
— Хозяин постоялого двора, где я остановился, господин, — я спокойно посмотрел на него снизу вверх, — сказал, что вы идёте на Корфу, я хотел бы договориться о цене.
Капитан кивнул, подтверждая это и затем задумчиво осмотрел меня.
— Один путешествуете? — неожиданно поинтересовался он.
— С мечом и кинжалом, нас уже трое, господин, — ответил я, с лёгкой улыбкой.
— Простите моё любопытство, но что кастильцу понадобилось на Корфу? — продолжал он расспросы, явно несильно горя желанием сразу соглашаться вести меня.
— Кардинал Никейский попросил моего синьора отвезти письма и пожертвования греческим монахам, находящимся в Салониках, — ответил я полной легендой, понимая, что меня могут и послать, — он выбрал меня.
— Почему? — капитан смерил меня взглядом.
— Потому, что я всегда путешествую не один, капитан, — пожал я плечами.
— Мне бы хотелось это проверить, прежде чем я соглашусь брать вас на борт.
— Не думаю, что это будет хорошей идей капитан, проиграть незнакомцу, ниже себя ростом и весом, на глазах своих людей, — я вздохнул, — над вами будут смеяться потом год.
Капитан посмотрел на меня ещё более задумчиво, ещё раз посмотрев на мой пояс, потёртые ножны и стёртые кожаные шнуры на рукояти меча.
— Шесть дукатов если поедете, как гость, и три, если вступите в сражение, если на нас нападут пираты, — наконец он принял решение.
— Предлагаю бесплатно, и я тогда возглавлю абордажную команду, — дружелюбно улыбнулся я ему, заставив его вздрогнуть.
— Доменико! — крикнул он, поворачиваясь, и к нам подбежал огромный матрос, заросший волосами с головы до ног.
— Сразись, с этим господином, — приказал он ему, показывая на меня, — нужно его проверить.
Тот кивнул, сходил за двумя палками и одну кинул мне, а вторую взял сам, встав напротив меня. Капитан с интересом стал смотреть, что будет, как, впрочем, и многие матросы, побросавшие свою работу.
Перевернув палку, я опёрся ею как посохом на палубу, и матрос дёрнул щекой, видя такое неуважение к себе. С громким криком, который видимо должен был напугать меня, он бросился вперёд, весьма кстати грамотно попытавшись не ударить меня, а уколоть. Я привычно сместился влево и подставив ему под ноги палку, толкнул его рукой, результат был тот же, что и с Альвизе Барбариго. Матрос, споткнувшись, упал на палубу, под всеобщий смех. Он, злясь, поднялся на ноги, но капитан поднял руку.
— Достаточно, можешь вернуться к работе Доменико.
Тот зло посмотрев на меня, кивнул, и я кинул ему палку, которую он поймал и пошёл к своему месту работы, а капитан задумчиво посмотрел на меня.
— Глава абордажной команды, — задумчиво проговорил он, — но ничего бесплатного не бывает, ты лишь не будешь платить за место. Будешь есть и драться вместе с командой.
— С вами приятно иметь дело, капитан, — улыбнулся я.
— Спать будешь как все, на матрасе рядом с грузом, — сказал он, — Доменико покажет тебе место, отходим в воскресенье. Не успеешь, никто ждать не будет.
— Буду прямо с утра, после молитвы в церкви, — кивнул я и спокойно отвернувшись от него, пошёл в сторону трапа.
Когда странный кастилец скрылся с палубы, к капитану, потирая бок, подошёл глава абордажной команды.
— Если он простой идальго, тогда я епископ, — пробормотал Доменико Нери, обращаясь к старому другу.
— Ты знаешь, Доменико, я не всегда был капитаном, — вздохнул Николо Сальви, — и служил одному графу.
Доменико Нери кивнул, эта история была общеизвестна на корабле.
— Так вот, когда он был чем-то сильно недоволен, у него был ровно такой же взгляд, как у этого недорослика, — капитан показал рукой в сторону ушедшего дворянина.
— Может не брать его? — поинтересовался тот, — зачем нам проблемы?
— К сожалению, ещё большие проблемы нам доставят пираты, которые сам помнишь не дают спокойно пройти мимо островов, куда мы идем. Так что лишний меч на корабле нам точно не помешает, особенно учитывая то, что три других купца, которым нужно туда же, куда и ему, щедро нам заплатят за перевозку их и их семей.
— Хорошо, капитан, я тогда за ним присмотрю, — кивнул Доменико Нери, принимая решение главного на корабле.
— Конечно, мой друг, — задумчиво кивнул Николо Сальви.
После нескольких дней после отплытия, когда я изучил галеру от носа до кормы, и более, менее устроился, как член команды, я решил, что пора начать выполнять те обязанности, ради которых меня и приняли на борт. Нужно было понять, кто состоит в абордажной команде, чем вооружён, какими навыками обладает. С этим вопросом я и подошёл к Доменико Нери, который оказывается и был главой абордажников, когда меня тестировали на эту должность.
— Доменико, — обратился я к нему с этими вопросами, и видя, как у того вытягивается лицо, понял, что всё очень плохо.
— Я не буду отвлекать команду от работы, — послал он меня, — иди к капитану.
Ну я и пошёл, повиснув на нём словно клещ и до хрипоты поспорив два часа, что тренировку провести нужно, а дальше посмотрим, на что способна команда. Видимо больше оттого, что он от меня устал, чем смог я его уговорить, он согласился поменять вахты на галере так, чтобы выделить мне перед ужином всех тех, кто обычно сражался и мог держать в руках оружие.
Узнав, где оно хранится, я пошёл в трюм и пиная ногами крыс, нашёл искомое, хранимое весьма в небрежном виде. Можно было, конечно, оставить всё как есть, поскольку копья и арбалеты были относительно новые, как и кольчуги, но мне в море всё равно было нечего делать, так что я пошёл обратно к капитану, требуя кроме тренировки, ещё и привлечь тех, кто выполняет на галере роль плотников, чтобы из дерева, которое было предназначено для экстренного ремонта, сделать нормальные ящики для хранения оружия, чтобы оно было в быстрой доступности для экипажа, сразу разложенные по комплектам, кто чем владеет. Даже пообещал сделать для каждого ящика красивые таблички с именами матросов, кому принадлежит данный комплект.
Капитан бегал от меня ещё день, смеша всех матросов, тем что пытается скрыться от недорослика на собственной галере посреди моря, но моя настойчивость и главное неповторимая харизма дала результаты, он смирился и разрешил отвлечь двух человек из гребцов, для того чтобы они сделали мне проклятые ящики, а взамен я сам сяду на вёсла.
Я показал освобождённым от вахты гребцам что хочу видеть, нарисовал, как именно надо сделать и только когда заставил их десять раз правильно повторить, что именно я хочу видеть, чтобы они не халтурили, я допустил их к работе, а сам отправился на вёсла. Поскольку мне нужен был второй гребец, я подкупил ещё одного матроса, который сел рядом со мной за весло и грёб вместе всё время, пока гребцы, страшно довольные тем, что можно заниматься чем угодно, кроме тяжёлой гребли, колотили для меня ящики под каждого члена абордажной команды.
Когда всё было готово, мне пришлось самому растаскивать груз глубже в трюм, поскольку никто не собирался мне помогать в том, что моряки считали дуростью, а потом ещё и самому размещать и приколачивать ящики к нижней палубе, разложив затем по ним все комплекты так, чтобы можно было быстро до них добраться.
Также, поскольку я убрал часть груза туда, где раньше лежало вооружение, то этим вызвал недовольство уже купцов, груз которых я переместил ближе к крысам. Они пошли жаловаться к капитану, который только представив, что ему придётся спорить со мной снова, сказал им не отвлекать его от дел: груз на борту, а где он расположен, их не должно волновать.
Отдельное представление и бесплатное шоу началось, когда выстроилась абордажная команда, переодетая в кольчуги, шлемы с копьями и арбалетами в руках.
Мне хватило одного взгляда на них, чтобы понять, что долго мы с ними не проживём. Я повернул взгляд на Доменико.
— Был бы я капитаном, повесил бы тебя на рее, — заметил я, смотря за удручающим состоянием подготовки абордажников.
Тот зло огрызнулся.
— Думаешь, если бы не перебили две трети моих людей при прошлом плавании, тебя бы вообще взяли на борт? Мы это-то мясо едва набрали.
Я погладил подбородок и нашёл взглядом капитана, который заметив, что я пристально смотрю на него, бочком постарался быстрее убежать поближе к купцам.
— Ладно, будем делать из них воинов, — решил я, и стоявший рядом со мной великан тяжело вздохнул.
— К Николо только не подходи, — тихо сказал он, показывая взглядом на капитана, — а то ты ему напоминаешь все те тяготы военной службы, которые он долгие годы пытается забыть.
— Ого! У меня есть доброволец! — обрадовался я, похлопав по его локтю, куда смог дотянуться, — Доменико, ну-ка раздели этих…оборванцев, у меня язык не повернётся их называть даже матросами на две группы и пусть вооружившись палками, покажут, как могут сражаться.
— Хорошо, — ещё тяжелее вздохнул он.
— Доменико, — я холодно посмотрел на него, — отныне, ты поступил в моё распоряжение, так что, как нужно правильно отвечать?
— Слушаюсь, синьор Иньиго, — огромный матрос поправился, вытянулся передо мной и побежал делить людей.
— Я не синьор, — устало повторил я, но он меня уже не слышал.
— Доменико, — устало вздохнул капитан, черпая ложкой чечевичную похлёбку, и наблюдая, как неугомонный сгусток энергии, зачем-то обязал себя верёвками и свесившись за борт, смотрит на рычаг румпеля.
— Да Николо? — хмыкнул тот, тоже наблюдая за этой картиной.
— Кто капитан этой галеры?
— Я уже даже не знаю, — обречённо вздохнул тот.
— Вот и я думаю о том же, — Николо Сальви, видя, что матросы втянули Кастильца обратно и тот радостно потирая руки, нашёл взглядом их, вздрогнул, — Боже, нет, он опять что-то решил исправить.
— Задумайтесь капитан, где и как вы грешили, и в первом же порту, сходите исповедуйтесь, — с лёгким смешком заметил Доменико, отодвигаясь от капитана, чтобы и его тоже не привлекли к какому-то очень важному делу, — я считаю, что он — это вам кара Господня, за какие-то ваши прегрешения.
— А ещё друг называется, — Николо Сальви, обречённо вздохнул, когда к ним быстрой и уверенной походкой подошёл Кастилец и с улыбкой заметил.
— Капитан, а вы знаете, что у вас разболталось крепление румпеля? А я всё думал, чего мне за скрип по ночам спать мешает!
— Не знал, синьор Иньиго, — капитан прекрасно понимал как критичность рулевого управления, так и сами новости об этом, но как же он хотел, чтобы это бесконечно долгое путешествие уже когда-нибудь закончилось.
— Нужно исправить!
— Конечно, синьор Иньиго, — капитан сидел с чашкой в руках и видя, что Кастилец недоумённо смотрит на него, видимо не понимая, почему он ещё сидит, снова тяжело вздохнул, стараясь не замечать смешков Доменико, понял, что поесть ему сейчас вряд ли удастся.
— Иду, показывайте, что там у меня разболталось, — отложив чашку, поднялся он с ящика, — хотя плотники заверяли, что всё проверяли перед отходом.
— Эти криворукие макаки, которые даже ящики мне сколотили вкривь и вкось? — изумился Кастилец, — да я бы и близко их не подпустил к кораблю, будь мы в Арсе…
Он тут же сбился, поняв, что проговорился, и показал, что ему нужно срочно идти, быстро исчез.
Несколько секунд оба молча смотрели ему вслед.
— Арсенал? — наконец негромко произнёс Доменико.
— Я тоже это услышал, — также тихо ответил Николо, и они, без особого впрочем удивления, переглянулись.
— Пираты! — громкий крик на заре всполошил всех, и я, сразу бросаясь к ящикам с вооружением, одел на себя поддоспешник, кольчугу и шлем, которые собрал из комплектов тех людей, кто уже покоился на дне морском. И только после этого выбежал на палубу, увидев всех купцов, их семьи и вообще всех матросов, смотрящих, как к нам приближается большой парус вёсельной галеры, значительно больше нашей по размерам.
Также я увидел, что вооружился я, Доменико и ещё четыре человека, видимо из старой команды, остальные члены абордажной команды, как и остальные зеваки смотрели на то, как их смерть быстро сокращает дистанцию.
— Доменико, всех переодеть и вооружить, — приказал я, показав на тех, кто должен быть в доспехах, как и мы.
Тот молча кивнул и раздавая затрещины, от которых некоторые вскрикивали, хватаясь за головы, погнал их вниз к ящикам.
— Капитан, убрать всех лишних с палубы, — приказал я, пробегая мимо Николо, который приказывал барабанщику нарастить темп гребцам.
Тот кивнул и не споря, стал орать на купцов, загоняя всех ближе к грузу.
Вскоре наверху, за щитами, остались только те, кто мог держать оружие в руках. Слышен был только тяжёлый бой барабана и дыхание гребцов, которые понимали, что ничего хорошего встреча с пиратами не принесёт, и для них в том числе.
Моё подобие войска стояло рядом, и я видел, как люди боятся, а какой-то молодой паренёк, для которого этот бой явно был первым, вцепился в древко копья, а сам трясся так, что вскоре на его штанине появилось мокрое пятно.
Я поймал его взгляд и спокойно улыбнулся.
— Чего ты трясёшься как осенний лист? — удивлённо поинтересовался я у него, — я всех убью. Твоё дело только прикрывать и колоть. Понял?
Парень вытаращил на меня глаза, видимо слабо понимая, что я к нему обращаюсь, но кто-то из соседей ударил его по плечу и он затряс головой, показывая, что понимает.
— Турки, — вздохнул рядом со мной, подошедший Доменико, показывая на парус, — худшее, что могло с нами случиться.
— Я прыгну первым, ты меня прикроешь? — я покосился на него, — нам с тобой нужно будет добраться до арбалетчиков.
— Ты безумен? — удивился мужчина, — нас тут же убьют. Лучше будем дожидаться, когда они полезут к нам.
— Поверь мне, Доменико, — я хмуро посмотрел на него, — нам нужно действовать первыми, иначе нас сомнут. Ты прикроешь меня?
— Их в два раза больше, чем нас, — он задумчиво смотрел на всё ближе и ближе приближающуюся галеру, откуда уже в сторону нас полетели стрелы, впрочем, пока ещё бессильно упавшие в воду, — но, если мы и правда доберёмся до арбалетчиков, у нас будет шанс. Хорошо, я возьму ещё пару человек, хотя бы умрём быстро.
— Бери, — кивнул я, — главное добраться до стрелков, пока остальные наши солдаты отвлекут их от нас.
— Да? — Доменико Нери удивлённо посмотрел на меня, — а я думаю, что они струсят и мы там окажемся одни.
— Как будто у нас с тобой нет выбора, — хмыкнул я и в щит, за которым стоял я с глухим шлепком ударил первый арбалетный болт.
— Скажи капитану, чтобы гребцы бросали вёсла, и брали арбалеты, — приказал я ему, — мы не можем от них уйти.
— Хорошо, — он исчез на пару минут и вернулся, когда бой барабана утих, и вёсла втянулись внутрь. Слышны стали громкие молитвы купцов и их семей, а также клацанье зубов у молодых абордажников, которые только сейчас поняли, для чего их наняли в команду.
Через пять минут галера пиратов догнала неподвижно стоявший корабль и стрелы с болтами засвистели уже чаще, кого-то ранило, раздались крики на ломанной латыни, итальянском, но больше на турецком и арабском, призывающие нас сдаваться и тогда мы возможно останемся живы.
Вскоре наши щиты были похожи на дикобразов, к бортам взлетели абордажные кошки, и пираты стали стягивать два корабля. Я видел, как там готовятся напасть и точно не ожидают, что на них нападут первыми.
«Как же их можно отвлечь, что я не получил болт между глаз?», — мысли в голове проносились так быстро, что я едва поспевал за ними. Внезапно я остановился на одной, самой сумасшедшей и безумной, как сказал бы Сергио идее, но поскольку они чаще всего у меня и срабатывали, да и больше времени на обдумывание просто не было, я выпрыгнув из-за щита, вскочил на борт и с громким криком.
— Интабих!
Прыгнул прямо на первого турка, кинжалом пробив ему горло и сразу же, отпрыгивая от жала копья, всаживая меч ещё кому-то в подмышку.
Несколько ближайших пиратов, несмотря на смерти своих товарищей, изумлённо замерли, расширив глаза, один даже машинально повернул голову, пытаясь понять, кто именно выкрикнул это слово. Он успел только открыть рот, а затем мой меч пробил кольчужный капюшон под его челюстью, и он упал на палубу захлёбываясь кровью.
На пиратах были кольчуги, на некоторых даже шлемы, у многих щиты, но мой крик на арабском и главное внезапность дали мне те драгоценные секунды, которые позволили мне, Доменико и ещё двум людям из его старой команды, прыгнуть следом за мной. Так, коробочкой мы рванули к арбалетчикам, которые стояли за основными бойцами, и я поднырнув под кинжал одного из них, кто стоял с разряженным арбалетом, всадил ему под рёбра свой кинжал, заставляя изумлённо смотреть на меня и хрипя, опуститься на палубу.
Рядом со мной молча бились моряки, стараясь больше прикрывать, чем нападать сами, поскольку я, просто показывал всё, чему меня учили. Если нужно было, падал на колено и бил в пах, если видел просвет, колол мечом или кинжалом, если можно было ударить в колено, тут же бил, кого-то даже броском через себя оставил идущему за мной Доменико, даже не посмотрев, что дальше с ним было.
— Синьор Иньиго! Синьор Иньиго! — до меня через суматоху боя и крики пиратов донёсся отчаянный крик Доменико, — пираты поняли, что на галере люди гораздо слабее и пошли на абордаж!
Я повернулся и бросив взгляд туда, понял, что он прав, но вернуться мы просто не могли, поскольку едва мы повернёмся спинами и дадим время арбалетчикам перезарядиться, то нас застрелят первыми.
— Пусть отрабатывают свои деньги, Доменико, — принял я решение, которое позволит нам выжить, и показал на остатки арбалетчиков, которых прикрыли те пираты, которые не бросились на нашу галеру, — наша цель там.
Он бросил угрюмый взгляд туда, где убивали новичков, но пошёл за мной, как и его люди.
Дыша, словно загнанная лошадь, так что слюна падала изо рта, а у меня не было сил даже чтобы пошевелиться и вытереть её, я опёрся спиной о противоположный борт, видя, что бой начинает затихать, но не потому, что кто-то сдался, а потому, что все понесли огромные потери и просто устали.
Рядом со мной в живых остался только Доменико, но и то, он, как и я был ранен арбалетными болтами, всё же не все арбалетчики были на перезарядке, так что нам с ним досталась по полной. Два его человека, честно выполнив свой долг лежали уже мёртвые, но всё так же крепко сжимали щиты в своих руках.
Вид его, не сильно отличался от моего, так что мы мрачно смотрели, как пираты затаскивают своих раненых обратно на галеру, на которой находились мы с ним.
— Будем очень смешно, — прохрипел он, — если мы отплывём с ними.
Несмотря на состояние, и усталость, его слова заставили мои глаза сверкнуть, и я заинтересованно посмотрел на живых пиратов, их было от силы десяток, многие раненые, от тех сорока человек, которые участвовали в бою, а на вёслах ещё находился десяток, явно рабов, прикованных к своим скамейкам цепями. То есть часть пиратов сами сидели на вёслах, часть это были их рабы.
Идея мелькнула тут же, как это можно использовать, так что, забывая, что я ранен и едва держусь на ногах, я вытер о ближайший труп меч и кинжал, и вернув их в ножны спокойно пошёл к туркам, заговорив на арабском.
— Эй, правоверные! Сдавайтесь! Я обещаю вам жизнь!
Один из них, наверно наименее уставший, не став убирать саблю, пошёл ко мне навстречу.
— Кто ты, и почему разговариваешь на языке правоверных, франк? — хмуро ответил он, — и если ты сам правоверный, то почему убиваешь своих братьев?
— Я христианин! — гордо ответил я и перекрестился, но отвечая также на арабском, — но хочу быть живым христианином, как вы видимо живыми мусульманами.
— Что ты предлагаешь? — спросил он, — мы не наденем цепи, лучше смерть!
— Кто говорил о цепях? — удивился я, — я предлагаю вариант лучше, вы довезёте меня до Салоников, а я вас мало того, что не убью, но ещё и отпущу с Богом.
То с каким изумлением на меня посмотрел турок, и его собратья, нужно было видеть, он мне конечно же не поверил.
— Вас осталось больше, — он покачал головой, — я не верю, что твой капитан отдаст такой ценный приз, как наша фуста.
— Провизия у вас есть? Вода? — тут же деловито поинтересовался я, на что пират кивнул.
— Теперь её хватит надолго, — хмуро ответил он, показав на трупы, лежащие в лужах остывающей крови на палубе.
— Поклянись именем Аллаха, что не попытаешься убить меня, за время путешествия, — я подошёл к нему вплотную, и спокойно посмотрел снизу вверх, — я клянусь, своей бессмертной душой, что опущу вас, как только мы прибудем в Салоники.
— Если галера останется у нас, я тоже клянусь именем Аллаха, — немного подумав, решил он.
Кивнув, я пошёл к группе стоящих, сидящих и лежащих пиратов, потребовав принести мне такую же клятву, сам я давал её первым.
Раненые тут же соглашались, а вот два тех, кто стояли на своих ногах, гордо посмотрев на меня, плюнули в меня слюной.
Всё, что они услышали, это шипение клинка о ножны, и два трупа упали к моим ногам даже не успев понять, что произошло. Не скрывать все свои возможности, когда свидетелей было крайне мало, было для меня настоящим удовольствием.
На палубе воцарилась полная тишина и когда я, с обагрённым снова кровью мечом подошёл к оставшимся пиратам, они быстро принесли мне клятву и тогда я, принеся им такую же, отправился к рабам.
— Эй, христиане! — обратился я к ним на греческом, — кто хочет свободы в обмен на то, чтобы подбросить меня до Салоников?
Рабы, косясь на мой окровавленный меч, и весьма впечатлённые недавним сражением, пугливо сжали в головы в плечи, но один храбрец всё же нашёлся и ответил мне.
— Если с нас снимут цепи и накормят, мы отвезём тебя хоть к самому дьяволу, незнакомец.
— О! Доброволец! — обрадовался я и повернувшись к туркам приказал на арабском, — рабов расковать и накормить. Живо!
Затем повернулся уже к гребцам.
— Не буянить, на турок не нападать, а то отправитесь на корм рыбам, понятно?
— Понятно, господин, — ответил он же и подставил свои руки тому турку, с которым я разговаривал первым. Тот принёс инструменты кузнеца и сбил цепи с него первого сразу же отбежав и хватаясь за саблю.
Грек улыбнувшись, принялся освобождать других рабов, пока тот пошёл за едой, а я вернулся к Доменико Нери.
— Всё, Доменико, я всё решил, так что возвращайся на свой корабль и передай капитану, что я благодарен ему за гостеприимство, но я решил сменить судно, и дальше поплыву на этом.
Я постучал ногой по палубе пиратского корабля.
Рот у Доменико открылся, он помотал головой, словно не веря в то, что услышал, но затем бочком двинулся к соседнему борту и вскоре оказался в руках остатков своей команды.
Пять минут ничего не происходило, потом над щитами появилась голова Николо Сальви, который позвал меня.
— Синьор Иньиго! — стал кричать он и я подошёл к борту, уже окончательно отдышавшись и успокоившись, после тяжёлого боя.
— Да, Николо, что случилось? — спросил я, будто ничего и не было.
— Доменико видимо сильно ударили по голове, поскольку он несёт какую-то ерунду про то, что вы покидаете нас и уходите на пиратской галере.
— Я не знаю Николо, может его чем-то и били, — я пожал плечами, — но он всё сказал верно.
— Фуста состоит денег! Огромных денег! — закачал он головой, — если вы договорились с турками, то может быть мы сможем пригнать её в наш порт и поделим деньги?
— Сколько у вас осталось матросов и гребцов капитан? — поинтересовался я у него, и так видя, что ему команды на его то корабль едва хватает, не то, чтобы на два корабля.
— Турки и их рабы могли бы грести, — предположил он.
— Николо, жадность никогда не доводила никого до добра, — я покачал головой, — вы остались живы, ваши пассажиры и груз тоже, так что плывите быстрее до Керкиры, и не испытывайте судьбу, возясь с тем, что не в силах проглотить.
Он задумался, было видно, что жадность в нём борется с осторожностью, но и правда, пираты хорошо порезвились у него и перебили много людей и гребцов, так что он был не в том положении, чтобы качать права и он это понимал, ведь я теперь мог драться уже не на его стороне.
— Получается прощайте, синьор Иньиго?
— Прощайте Николо, пусть Господь хранит вас! — крикнул я и вытащив меч, стал рубить верёвки к которым были привязаны кошки, они мне лично точно уже больше не пригодятся.
Закончив с этим простым делом, я вернулся к рабам и пиратам, которые схватились за оружие и собирались уже напасть друг на друга.
— А ну по углам! Быстро! — сделал шаг вставая между ними, — гребцы за вёсла, моряки за парус!
— Среди нас раненные, господин, — турок перевёл взгляд с оскаленных в злобе лиц славян на меня.
— Тогда все раненные туда, сейчас я буду их врачевать, — радостно оскалился я, закатывая рукава.
От моего взгляда и тона, что турки, что бывшие рабы опустили оружие и разошлись по своим местам.
Вскоре я занялся ранеными, и их крики от моих не очень гуманных методов правки костей и чистки ран, разнеслись далеко по морю, но зато уже через четыре часа, те кто мог хоть что-то делать, занялись делом, раненные отдыхали, а я отправился обследовать трюм на предмет того интересного, что припас для меня прошлый капитан, которого кстати я оказывается заколол вторым, после прыжка на его фусту.
Услышав невнятный шёпот над головой, я громко закричал.
— Я всё слы-ы-ы-ш-у-у!
Тут же оборвался не только шёпот, но и вообще любые разговоры.
Ночью я спал урывками, прекрасно понимая собственное шаткое положение, так что сразу услышал, что ко мне подбираются, явно не с целью прочитать сказку на ночь.
— Я сейчас сломаю вам сначала все пальцы, так что вы даже жопу не сможете сами вытереть, — спокойно сказал я, в темноту, даже не открывая глаз, — а утром, когда увижу по сломанным пальцам, кто конкретно мешал мне спать, ещё и ноги. После чего привяжу за линь и выброшу за борт, протянув пару раз через корпус, чтобы кожа с ваших спин слезла.
— Мы просто принесли вам завтрак, капитан, — произнёс сбивчивый голос на османском, — скоро утро.
— Вы повара⁈ — фальшиво обрадовался я, — тогда, когда я проснусь, приготовьте на всех еды, я проверю, чтобы все были сыты и довольны.
— Как прикажете, капитан, — голос полный вселенской скорби исчез в ночи.
Утром, я хоть и не совсем выспался, но всё же успел поспать урывками, бегал по кораблю живчиком, пугая всех своей энергией.
Наконец, ко мне, преодолев робость, подошёл тот смельчак из рабов-гребцов, что заговорил со мной первым.
— Капитан, — обратился он ко мне крайне почтительно, — ваши гребцы интересуются, неужели они отправятся на свободу в таком виде?
Он показал на тряпьё и рванину, в какую были одеты бывшие рабы.
Я покивал головой.
— Непорядок какой-то, согласен с тобой. Подберите себе одежду из того, что есть на корабле, и также передай всем, что капитан каждому даст ещё и подъёмные, сколько пока не знаю, ещё пока не ограбил пиратов.
Его глаза расширились, и он низко мне поклонившись, отправился к гребцам, которые сначала явно ему не поверили, но потом он подошёл к турку и тот молча повёл его в трюм, вскоре вернувшись оттуда гружённый разнообразной одеждой.
Вскоре ко мне подошёл и он сам, с вопросом, о моих дальнейших планах, поскольку он оказался кормчим.
— Веди галеру вдоль берега, — я пожал плечами, — мне нужно в Салоники, так что если вздумаешь направить корабль куда-то, где есть твои друзья пираты, я возможно конечно и погибну в бою, но вот тебе лично я отрешу уши и посмотрю на то, как Аллах будет забирать тебя на небеса.
Пират с испугом отшатнулся от меня, заверив, что никогда в жизни не замыслит против меня плохого.
— Да и кстати, — распорядился я, — подели всю наличность, имеющуюся на корабле, между всеми оставшимся людьми, а то мне лень этим заниматься. Мне доля не нужна, дели только между остальными.
Сказав это, я широко зевнул.
Пират открыл рот, смотря на моё безразличие к золоту и серебру, но видимо он уже устал удивляться всему тому, что происходит на его бывшем корабле, так что лишь согнулся в поклоне и ответил.
— Слушаюсь, капитан.
Он оказался очень исполнительным человеком, так что вечером я собрал всех на палубе и пока галера дрейфовала, я приказал ему разделить деньги между всеми присутствующими, вне зависимости от того, кто это был, турок или грек. Люди получали монеты, изумлённо смотрели на них, затем на меня, поскольку я не получил ничего и они это видели.
Когда раздача имеющейся наличности была окончена, я обратился ко всем, меняя языки, чтобы меня понимали все.
— Объявляю турнир! Каждую ночь вы будете пытаться меня убить, а я буду убивать того, кто пытался это сделать, забирая у него его деньги. Так что к приходу в Салоники, я буду самым богатым человеком из оставшихся в живых! Правда хорошо я придумал? Главное честно!
На палубе после моих слов стало так тихо, что стало слышно плеск волн о борта корабля. Турки переглянулись между собой, затем бывшие рабы между собой и турками. Затем все одновременно посмотрели на меня.
Смотря на вытянувшиеся лица вокруг, причём неважно какой национальности, я попытался найти в них поддержку своему плану, но все почему-то отводили от меня взгляды.
— Капитан, а что, если никто не будет пытаться вас убить? — скромно поинтересовался один из бывших рабов, — что будет тогда?
— Это будет очень плохо, мой храбрый матрос, — тяжело вздохнул я, — поскольку в этом случае вы сохраните свои деньги, а я так и останусь бедным. Это будет очень плохо.
Я расстроенно покачал головой.
— То есть вы не будете нас убивать, не будете грабить и мы сможем довести свои деньги до города, где нас освободят? — спросил у меня уже один из пиратов.
— Я предлагаю вам такую интересную игру, вы что⁈ — изумился я, — вы убиваете меня и становитесь капитаном! Сможете осуществить все свои мечты! Ну же, соглашайтесь! Вы что не хотите, чтобы я стал богатым?
Желающих почему-то не нашлось, как и тех, кто решил испытать судьбу, подкрадываясь ко мне ночью, а с этого дня так и вообще, все кто ко мне подходили, делали это только специально громко топая и ещё зовя меня громко издалека, чтобы не дай бог я не принял их появление за покушение.
Я каждый раз после этого так искренне расстраивался, что турки и греки были объединены только одной целью до конца нашего путешествия, забыв даже ссоры между собой — сохранить свои деньги и выжить, находясь рядом с капитаном, которого они боялись до дрожи в коленях.
Когда до нужного мне города остался час плавания, я приказал остановить галеру и собрать всех вместе. Не понимая происходящего, все настороженно собрались, привычно поделившись на две кучки — христиан и мусульман.
— Им, я обещал добраться до Салоников и отпустить, — показал я на пиратов, внимательно меня слушающих, — вам ничего. Так что, понимая, что бывшие рабы, да ещё и с деньгами в турецком порту слишком лакомая цель, я предлагаю вам сойти раньше, в небольшой деревне, где нет администрации и вы сможете подкупить небольшого чиновника, продолжив свой путь дальше. Что скажете?
— Мы уже думали об этом капитан, — с явным облегчением сказал мне лидер гребцов, — но боялись сказать вам, что скоро будет рыбацкая деревня, из которой у нас есть человек, он сможет сделать так, чтобы местные чиновники за бакшиш не задавали вопросы, откуда мы появились.
— Тогда так и сделаем, — решил я, несмотря на недовольство турок, которые поняли, что дальше мы пойдем очень медленно на парусе, поскольку лишимся гребцов.
Вскоре действительно показалась совсем крохотная деревня, где сновало от силы с десяток рыбацких лодок, которые сначала испугались появлению фусты, но её обводы и парус подсказали им, что это турки, которые не будут их грабить, на османской территории, так что высадив греков и попрощавшись с ними, мы отчалили, добравшись до Солонников не через час, а только к вечеру, поскольку ветер не был попутным.
Когда фуста с трудом пришвартовалась, поскольку почти всем пришлось сесть за вёсла и мне в том числе, то я, поднявшись со скамьи, и видя, как на меня устремились все взоры пиратов, демонстративно оббил руки от пыли и подошёл к борту, чтобы просто сойти на берег.
— Капитан! — догнал меня отчаянный крик.
— Ну чего ещё? — недовольно повернулся я на него.
— А корабль? — спросил меня кормчий.
— Так он же ваш, — удивился я, — я просто побыл немного вашим временным капитаном.
— Наш? — лицо кормчего вытянулось, впрочем, как и у остальных пиратов.
— В любом случае, мне он больше не нужен, — я пожал плечами и большим прыжком перепрыгнул на каменную пристань, едва не задавив портового служащего, который спешил подняться на борт явно знакомого ему корабля.
— Простите господин, очень писать хочу, — извинился и поклонился я ему.
Тот проводил меня широко раскрыв глаза, но я уже направился к десяткам кораблей и лодок, стоявшим тут же у пристаней, чтобы найти себе того, кто отвезёт меня поближе к Афону, но не к монастырским пристаням, поскольку когда он вернётся, его будут обязательно спрашивать, куда он меня довёз, а то, что турки будут знать, что я нахожусь там, мне совершенно было не нужно. По этой же причине я не планировал и заходить в османский город, поскольку понимал, что после того, что обо мне расскажут пираты, то у городской администрации будет очень много вопросов ко мне, так что самым верным решением было, как можно скорее свалить отсюда, добраться до одного из небольших прибрежных поселений, там взяв ночью в одной из деревень рыбацкую лодку, оставив вместо неё свой кошель с оставшимися в нём двумя десятками сольдо. По моим прикидкам, этого было более чем достаточно, чтобы выкупить такую лодку, так что совесть моя оставалась совершенно чиста, я ведь не обворовывал бедного рыбака, а просто был, так сказать, его тайным покупателем.
Я улыбнулся собственной шутке и продолжил думать дальше.
«И уже потом на этой лодке доберусь до монастырских земель, поскольку сейчас время и скрытность для меня стоили гораздо дороже серебра и золота».
Монастырская пристань, пустая и серая была укрыта туманом, так что я едва не проплыл мимо, но вовремя увидел огонь в одном из окон монастыря и повернул румпель старой лодочки, чтобы уже вскоре она уткнулась носом в мелководье у берега. Мне оставалось только спрыгнуть, целиком намокнув в воде, развернуть её и закрепив руль, отправить в море, скрывая все свои следы, которые вели меня сюда.
Когда последний предмет, связывающий меня с миром, где я жил раньше скрылся вдали, а я немного обсох, то поднялся по каменной тропе от пристани и вскоре оказался перед высокими каменными стенами монастыря. Над ними возвышались квадратные башни, а правее, куда вела утоптанная тропинка, виднелись тяжёлые деревянные ворота, окованные железом. Я знал, что на полуострове Афон есть много монастырей, но не знал, какие именно, так что просто пришёл к первому, который увидел.
Подойдя к воротам, я заметил и калитку в них, а также небольшое бронзовое кольцо, затёртое человеческими ладонями до той степени, что метал уже не темнел, а был светлым и ярким. Протянув руку, я с силой ударил им три раза, по небольшой бронзовой площадке под ним. Удары получились неожиданно настолько концентрированные и сильные, что ворота загудели целиком.
— Простите! — крикнул я, — я не хотел! Есть кто живой?
Минут пять ничего не происходило, затем маленькое смотровое окошечко отодвинулось и тихий голос на греческом спросил.
— Кто ты и что тебе нужно в монастыре Дохиар?
— Моё имя сейчас лучше не произносить вслух, так что называйте меня просто Учеником, — с лёгкой улыбкой ответил я на нём же, — что же касается нужды, что привела меня к вам, то я пришёл учиться изографии.
За воротами послышался шум и уже другой голос поинтересовался у меня.
— Назови имя своего учителя, Ученик.
— Кардинал Виссарион Никейский.
Почти сразу стали отодвигаться засовы и вскоре калитка отворилась, открыв мне двух старцев в чёрных одеждах и чёрных круглых шапочках.
— Проходи Ученик, — сказал мне один из них, — тебе здесь рады.
— Спасибо отче, — поклонился я и перекрестившись, перешагнул через калитку внутрь.
Она сразу за мной закрылась, и мы пошли внутрь, я с интересом оглядывался по сторонам, начиная понимать, что внешняя крепость стен, изнутри выглядит куда как печальнее. Всё кругом было либо разрушено, либо обросло кустарником, либо заброшено.
Даже когда мы шли внутри по каменным коридорам, я видел, что большинство келий пусты, двери были открыты, а внутри не было ничего, только голые стены. Ну и, пожалуй, только кошки, коих тут я увидел целых три, худых и очень тощих, которые настороженно прижимая уши, шипели на меня, когда я проходил мимо.
Монахи привели меня в небольшую, очень холодную комнату, но в которой хотя бы была кровать, стол и стул, а также крест на стене и икона Богоматери.
— Дрова тебе придётся нарубить и натаскать самому, Ученик, — старик показал мне на келью, — тоже, касается еды. Я позже покажу тебе, где находится наша кладовая, но готовить тебе придётся самому. В монастыре почти не осталось братии, только десять старцев, погруженных в молитву.
— Спасибо отче, меня это устраивает, — поклонился я, — покажете мне, где их рубят?
Он показал рукой вниз.
— Ты увидишь, а мне нужно доложить о твоём прибытии игумену.
— Спасибо, что сразу пустили, а то я весь вымок и мне надо обсохнуть, чтобы не заболеть, — поклонился я ему ещё раз.
— И ещё, — он показал на мой пояс с мечом и кинжалом, — это положи в кладовой, негоже расхаживать с оружием по Священной горе Афон.
— Всё сделаю, отче, — тут же согласился я, снимая с себя оружие, под его спокойным взглядом.
Он кивнул и оставил меня одного.
Отнеся меч с кинжалом в кладовую, я отправился вниз и действительно нашёл тупой топор и дорогу ведущую в рощу, где были оливковые деревья с ещё зелёными плодами и старые поваленные стволы. Начал я с заточки топора, благо точильный камень у меня был свой, после чего мне пришлось поправить дровницу, как смог, чтобы дрова там сохли, если пойдёт дождь, и только после этого приступить к тасканию деревьев и разрубанию их на чурки, под размер камина, какой был в моей келье, не сильно крупные, но и не сильно мелкие.
Было, конечно, странно, что я так старался сюда попасть, учиться изографии, а занимаюсь рубкой дров, хотя, смотря по сторонам и в утреннем солнце уже хорошо видя, что меня окружает, складывалось впечатление, что обитель переживает тяжёлые времена. Ни одного послушника, ни одного трудника, лишь монахи и старцы, и то в очень небольшом количестве.
От однотипной и простой работы, я как-то даже отключился от реальности: притащил дерево, отрубил сучья, разрубил на чурки, поколол чурки и так раз за разом.
— Выпей воды, отрок, — услышал я голос, и вздрогнув опустил топор, повернувшись на голос.
Позади меня стоял очень старый монах, держа в руке глиняную чашку с водой.
— Спасибо отче, — я отложил топор и с поклоном принял у него воду. Она была очень холодной, но невероятно вкусной, у меня от её холода даже на мгновение свело зубы.
— Спасибо, очень вкусная, — вернул я ему пустую чашу.
— Мы ждали учёного, — улыбнулся он, рассматривая мой голый торс, украшенный как старыми, так и новыми шрамами и ещё не зажившими ранами от моего последнего сражения с пиратами, — но не воина.
— Приходится совмещать отче, — развёл я руки в стороны, — поэтому одной рукой я отнимаю жизни, второй жертвую на церкви и спасаю людей из османского плена.
Старик задумчиво посмотрел на меня.
— Ты тот… — запнулся он, подбирая нужное слово, — человек, о котором писал Виссарион?
— Если кардинал Виссарион писал вам о молодом латинянине, который прислал деньги на монастыри, то да, это я, — кивнул я и добавил, — он рассказал мне, какие тяготы испытывают его единоверцы под гнётом осман, я не смог остаться равнодушным.
— Я игумен монастыря Дохиар, отец Феоктист, — представился он, — а ты просто трудник без имени и прошлого. Тебя вынесло море, что объяснит твои раны, мы дали тебе кров и еду. Ты ничего не помнишь, не знаешь кто ты и куда идти дальше.
— Я понял, отец Феоктист, — кивнул я, — османы часто тут бывают?
— Сборщики налогов, пираты, которые ещё думают, что у нас есть чем поживиться, — вздохнул он, — так что спрячь подальше свой меч, если не хочешь навлечь на нас беду и на все вопросы, отвечай только одно — «я не помню».
— А если вам будет грозить опасность? — удивился я, — я что, не могу защитить вас?
— Нас защищает Бог, — ответил он, и перекрестился на православный манер, — а обнажив оружие в монастыре, ты привлечёшь внимание властей, с соответствующими последствиями.
Я поджал губы.
— Хорошо, я понял, отец Феоктист, — нехотя ответил я.
— Игумены других монастырей захотят тебя увидеть, прежде чем принять решение о твоём ученичестве, — продолжил он, — не навреди себя, необдуманными поступками.
— Я, постараюсь, отче, — вздохнул я.
Он тепло мне улыбнулся.
— Я вижу огонь твоей юности и веры, он обжигает меня даже, когда я просто стою рядом с тобой, но Ученик, прошу тебя, здесь время течёт по-другому, мы принадлежим Господу и тебе нужно будет научиться терпению и смирению.
— Это будет весьма непросто сделать, отче, — я покачал головой, — поскольку я пытался другой одеждой скрыть себя, но внезапно оказалось, что сменить одежду можно, а спрятать себя под ней нельзя.
Он снова улыбнулся и показал на почти полный дровяник.
— На пару дней нам хватит дров, пойдем я провожу тебя, покажу кладовку и продукты, свари себе еду.
— Может быть мне лучше тогда сварить на всех, если заводить печь? — поинтересовался я у него, — другой инок сказал, что вы готовите каждый себе, а это не очень рационально.
Отец Феоктист тихо рассмеялся.
— Теперь я лучше понимаю смысл твоих слов о том, что спрятать себя под другой одеждой очень сложно, — старик кивнул, — приготовь еду на всех, только пожалуйста не горелое и не пересолёное.
— Постараюсь, — улыбнулся я ему в ответ, и он провёл меня в кладовку, где находилось ещё несколько кошек, и куча дохлых крыс, которых я конечно же сразу выкинул, поморщившись от стоявшего тут запаха.
— Вы не против, если я приберусь здесь и проветрю? — спросил я у сопровождающего, на что тот показал на монастырь и тихо сказал.
— Делай то, к чему ведёт тебя сердце и Господь, чадо, никто тебе не скажет плохого слова.
— Хорошо, спасибо отче, — поблагодарил его я и пошёл наверх, чтобы надеть дублет, который уже высох, и растопить камин, чтобы просушить комнату. Да, на дворе сияло солнце, но вот что-то пока камни оно плохо прогревало и в келье для меня было слишком сыро.
Два старца задумчиво смотрели, как сгусток энергии таскал вещи на просушку, затем выносил ящики с продуктами, связки сухарей, при этом успевая ещё ругаться с кошками, которые сопровождали его, шипя на него за то, что он покусился на их обитель, потом вытряхивал половики, некоторые сразу выбрасывая и затем стал затаскивать дрова, чтобы просушить погреб, после чего надышавшись там дыма, выбежал кашлять и отдышаться.
— Интересно, он спалит нам монастырь или нет? — задумчиво поинтересовался первый старец.
— Меня больше беспокоит, что он не похож на того человека. про которого нам говорили, — покачал головой второй, — хотя отец Феоктист подтвердил, что это он и есть.
— Да нет, — первый не согласился с ним, — как раз таки именно этот человек полностью подходит под описание. Игумен заговорил с ним на старом книжном греческом и тот даже не понял, как сам на него переключился. Он и правда ученик Виссариона.
— Господь молю, — вздохнул второй, видя, как сгусток энергии стал затаскивать всё обратно, откусывая большой кусок сухаря прямо со связки и подманивая им кошек, резко им заинтересовавшимися, — дай нам всем сил и терпения.
Монах склонил голову перед игуменом.
— Отче, можно сделать так, чтобы его наконец стали учить изографии? — попросил он, — иначе я не выдержу и накричу на него.
Отец Феоктист, улыбнулся, сразу поняв о ком идёт речь. За две прошедшие недели их новый Ученик переделал на свой лад едва ли не всё хозяйство монастыря, до которого смог дотянуться, готовил на братьев, убирался, протирал пыль в храме, но с каждым днём у него оставалось всё больше и больше свободного времени, отчего монахи и старцы начинали страдать, причём в прямом смысле этого слова. Тысячи вопросов, споры о древних текстах причём он знал такие, о которых старцы даже не слышали, особенно их поразил рассказ, что он сделал копию древних текстов возможно ещё времён императора Константина в Коптском храме Святого Марка в Александрии, и привёз её в Рим, чтобы научные люди подтвердили и опровергли его предположение. То, что он декламировал вслух изумляло их и неверие поселялось в их души, и монахи всё чаще старались не попадаться ему на глаза после того, как Ученик заканчивал дневные труды и принимался искать, с кем бы поговорить.
— Игумены ещё не решили его судьбу, — покачал головой отец Феоктист, — но зато придумали, чем его занять. Игумен Ксенофонта просил прислать к нему нашего Ученика, он услышал о нём от других братьев и желает взглянуть на него сам.
— Соглашайтесь отец Феоктист, молю вас! — монах протянул руки к старцу в мольбе.
— Я подумаю, — улыбнулся тот в бороду и жестом руки отпустил монаха.
— Сын мой, можно тебя на минуту? — вечером ко мне подошёл отец Феоктист, когда я игрался с кошками, поскольку они уже привыкли ко мне, а ещё я не был таким жадным как другие жители монастыря и подкармливал их, правда пока этого никто не видит.
— Да, отче, — спрятал я руку с сухарём за спину и поднялся с чурки, на которой до этого колол дрова.
— Игумен монастыря Ксенофонта, заинтересовался тобой, — спокойно сказал он, — ты можешь с ним увидеться?
— А у них библиотека больше, чем у вас? — тут же заинтересовался я.
— Конечно, и братьев у них больше, чем у нас, — подтвердил он.
— Тогда, конечно, а то всё, что нашлось в вашей библиотеке, я уже перечитал, а некоторые книги и по второму разу, — вздохнул я.
— Я попрошу брата Гавриила проводить тебя, как раз он успеет вернуться к вечерне.
— Спасибо, отец Феоктист, — я поклонился ему и он ушёл, а вскоре и правда ко мне подошёл монах, который пригласил меня идти за ним и торопился уж как-то слишком быстро, хотя до Ксенофонта было меньше часа пути.
Дорога и правда оказалась недолгой. Мы шли вдоль побережья минут сорок не больше, после чего впереди показались стены монастыря Ксенофонт.
На первый взгляд он мало чем отличался от Дохиара, те же каменные стены, те же башни и следы долгих лет бедности, но стоило подойти ближе, как различия стали заметны сами собой.
На пристани несколько монахов вытаскивали на берег старую лодку с сетями, а в двух корзинах внутри виднелись хвосты рыб. Возле одной из хозяйственных построек один из братьев колол дрова, а поленица рядом была раза в три больше той, что успел сложить я в Дохиаре.
Тяжёлые ворота были открыты и внутрь кто-то нёс корзину с инжиром, а ещё я увидел, как несколько братьев там перебирали виноград, раскладывая его на просушку. В общем, этот монастырь выглядел куда более обжитым, чем Дохиар.
Когда мы вошли внутрь, я увидел ещё больше людей и за несколько минут мне встретилось больше монахов, чем за всё время пребывания в Дохиаре.
Мы стали подниматься по лестницам наверх, в рабочий кабинет игумена, как навстречу нам попался старец с толстой книгой под мышкой. Чуть дальше другой монах нёс несколько свитков, а возле открытого окна какой-то брат переписывал текст, не обращая внимания на происходящее вокруг.
— По сравнению с Дохиаром, тут можно сказать, что кипит жизнь! — воскликнул я, не выдержав подобную разницу.
— И работы тут значительно больше, — коротко буркнул мой провожатый, отказавшись объяснить свои слова.
Он лишь ускорил шаг, явно торопясь выполнить поручение и вернуться обратно.
— Отец Филофей, это тот самый ученик, — представил он меня старцу, который сидел за столом с бумагами, и тот поблагодарив его, разрешил идти обратно.
Не кинув на меня даже взгляда, монах вышел из комнаты.
— Прошу, сын мой, — старец заинтересованно рассматривал меня и указал рукой на простой деревянный табурет, явно сделанный руками братьев.
— Спасибо, отче, — поклонился я ему и присел.
— Ты моложе, чем я думал, — он покачал головой, — это интересно потому, что о тебе говорят.
— Кто говорит? — удивился я, поскольку в Дохиаре почти ни с кем не общался, так спросил пару вопросов у старцев и всё.
— Рассказывают, ты нашёл старую книгу в Александрии? — проигнорировал он мой вопрос, — и даже можешь цитировать её?
— Это так, отче, — кивнул я.
— А ты помнишь какие-то отдельные строчки, или целые Писания? — продолжал допытываться у меня он.
— Отче я помню весь Александрийский кодекс, — улыбнулся я, — если хотите, я перепишу его вам, только нужны будут чернила, много перьев и бесконечное количество бумаги.
— Всю? — его седые брови поднялись, — на греческом оригинале?
— Можете сами проверить, отче, — улыбнулся я ему.
Старец некоторое время смотрел на меня, словно пытаясь понять, шучу я или нет.
— Тогда начало Евангелия от Иоанна, — сказал он.
Я пожал плечами.
— *Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ Λόγος, καὶ ὁ Λόγος ἦν πρὸς τὸν Θεόν, καὶ Θεὸς ἦν ὁ Λόγος…
Он почти сразу поднял руку.
— Достаточно. Послание к Евреям, одиннадцатая глава.
— **Πίστις δέ ἐστιν ἐλπιζομένων ὑπόστασις, πραγμάτων ἔλεγχος οὐ βλεπομένων…
На этот раз я успел произнести ещё несколько строк, прежде чем он снова меня остановил, но только теперь старец, уже не выглядел удивлённым, а скорее задумчивым.
— Второе послание Климента, — продолжил он.
Я вопросительно посмотрел на него.
— С какого места, отче?
Он несколько секунд задумчиво разглядывал меня, но потом ответил.
— Давай сначала.
Я кивнул и начал читать по памяти, поскольку строки, которые я видел, да ещё и к тому же переписывал, легко было достать из нейроинтерфейса.
Сначала старец слушал спокойно, затем отложил перо, а ещё через несколько строк поднял руку, заставив меня замолчать.
— Достаточно.
Отец Филофей стал разглядывать меня, поскольку явно принимал какое-то сложное решение.
— Большинство людей не способны запомнить даже одну из этих книг, — мягко нарушил он тишину, которая царила в комнате, после прозвучавших слов Писания.
— Большинство людей не являются учениками кардинала Виссариона Никейского, — спокойно пожал я плечами, — а если мне не изменяет память, любимый ученик у него всего один.
— Это заметно… — задумчиво пробормотал он, — ты можешь взяться за копирование этой книги? Мне бы хотелось увидеть все тексты Писаний.
— На это потребуется много времени, — задумчиво проговорил я, поскольку одно дело когда я переписывал огромный Александрийский кодекс для себя, и меня поджимало время, другое, если я за неделю или две напишу весь текст тут, меня сочтут либо святым, либо демоном. Ни то, ни то, мне было совсем не нужно, так что, прикидывая время, нужное даже самому квалифицированному переписчику для этой работы, на это у меня уйдет никак не меньше месяца.
— А ты куда-то спешишь? — снова поднял он седую бровь.
Я, конечно, много мог ему что ответить, а ещё больше перечислить список своих дел, но остановился на одном, самом для меня сейчас важном.
— А взамен вы попросите, чтобы меня наконец начали учить изографии? — прищурился я.
На лице старца появилась блаженная улыбка.
— Мирянин, ты попал в нужный кабинет, — ласково заверил меня он.
* — «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог…».
**- «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом…».
Никто не ожидал, что маркиз де Мендоса прибудет один, на простой торговой галере, так что когда он сошёл на берег, никто особо и не обратил внимания на дорого одетого дворянина лет сорока, с холодным и спокойным лицом, который, не задерживаясь ни на мгновение, сразу направился в сторону главной крепости рыцарей-госпитальеров. Он уже видел, что большинство вивальди были отремонтированы и трепещущиеся на ветру флаги Арагонской Ост-Индской Компании было видно отовсюду, поскольку эти корабли в порту были самыми большими. Приземистые галеры, и даже английские и португальские каравеллы не доставали своими бортами даже до середины высоченных бортов крупных кораблей АОИК, да и в целом они смотрелись здесь как нечто инородное. Но одно было точно, даже несмотря на то, что они стояли тут уже не один месяц, они неизменно приковывали внимание всех вновь прибывающих в порт людей.
Родос тем временем жил своей обычной жизнью: матросы разгружали мешки с зерном и бочки с вином, несколько купцов спорили возле складов, а чуть дальше рыцари в чёрных плащах с белыми крестами проверяли прибывшие суда.
Маркиз прошёл через ворота морской стены и оказался на широкой мощёной улице, здесь каменные дома были выше и богаче тех, что можно было встретить в большинстве городов Восточного Средиземноморья. Над многими зданиями развевались знамёна различных лангов ордена: где-то виднелись французские лилии, где-то красные кресты англичан, а над другими домами висели гербы итальянских княжеств, германских рыцарей Священной Римской империи и дворян Арагонской короны.
Вскоре между крышами домов показались высокие стены дворца Великого магистра, которые даже среди всех укреплений острова выделялись своими размерами. Массивные башни поднимались над городом, а толстые стены выглядели так, словно могли выдержать удар любой армии Османской империи.
Возле входа во дворец стояла стража в орденских плащах. Один из рыцарей скользнул по маркизу равнодушным взглядом и поднял руку, не давая пройти ему дальше.
— Кто? Откуда? Зачем пожаловали, синьор?
Дворянин поднял спокойный взгляд на рыцаря.
— Доложите Великому магистру, что прибыл маркиз Иньиго де Мендоса.
При звуках имени, лицо рыцаря изменилось мгновенно. Он сначала изумлённо осмотрел за плечо дворянина, имя которого было известно всему острову и даже за его пределами, но нет, он был один, без свиты, несмотря на то, что за последние месяцы его имя успело обрасти на острове десятками историй, после того, как о нём рассказывали вернувшиеся из рейда братья. Но видя, что маркиз недоумённо смотрит на него, рыцарь тут же отодвинулся, давая проход и на его лице появилась приветливая улыбка.
— Проходите, ваше сиятельство, наконец-то вы прибыли, — сделал он приглашающий жест.
— Благодарю вас, брат, — на отрешённом лице маркиза на миг появилась лёгкая улыбка и он протянул рыцарю несколько золотых монет.
— На улице становится жарковато, выпейте с ребятами холодного вина, за моё здоровье.
Деньги тут же исчезли, а на лицах уже всех рыцарей появились довольные улыбки, когда же маркиз скрылся в коридоре, один из них тихо заметил.
— Слухи о его щедрости похоже были даже преуменьшены, он швыряет золото налево и направо.
— Может себе позволить, — вздохнул второй, — после Александрии на его кораблях столько золота привезли, что хозяева таверн и домов терпимости до сих пор за него молятся.
— Это да, я к своей Летисии, не могу уже вторую неделю попасть, всё время занята, — признал его правоту третий страж.
Пока за спиной маркиза шептались рыцари, сам виновник торжества, провожаемый главным поста рыцарем, шёл по каменным проходам и лестницам, привлекая к своей персоне всеобщее внимание.
— Прошу, ваше сиятельство, один момент, я доложу о вас, — рыцарь показал на скамью, но маркиз остался стоять, и вскоре вернувшийся из кабинета иоаннит, с поклоном показал ему на открытую дверь.
— Великий магистр ждёт вас, ваше сиятельство.
— Благодарю тебя брат, можешь вернуться на свой пост, — кивнул тот, даже не заметив, как отдал команду человеку, который даже не является его подчинённым.
Но тот лишь поклонился и заспешил обратно, ничуть этому не удивившись.
Маркиз вздохнул и пошёл в гостеприимно распахнутую перед ним дверь.
Внутри явно был какой-то совет, поскольку сидело над картами больше десяти человек.
— Синьоры, доброе утро, — поприветствовал он всех.
На мгновение наступила немая сцена, поскольку Сергио видел, как выпучиваются глаза у Пьера д’Обюссона, Аймоне ди Савойя и остальных, кто лично знал Иньиго.
— Граф? — потрясённо ахнул Пьер д’Обюссон, но Сергио тут же прижал палец к губам, повернувшись к Великому магистру, не узнать которого по облачению было невозможно.
— Монсеньор, позвольте представиться, граф Аликанте и маркиз Балеарский, сеньор Иньиго де Мендоса.
Пьеро Раймондо Дзакоста хмуро посмотрел на графа, только не Аликанте, а Латаса и ответил.
— Я получил ваше письмо, сеньор Иньиго, но только оно вызвало у меня больше вопросов, чем ответов. Может быть теперь, когда вы прибили лично, вы наконец развеете тень тумана, который вы сами и напустили?
— Мой друг, — Сергио старательно не называл имён, — сказал, что от этого зависит его жизнь, а также успех рейда, а я так давно с ним, что не буду ставить под сомнение его слова. Так что либо мы соблюдаем правила, которые он устанавливает, либо каждый из нас будет действовать дальше по своему усмотрению.
— Он не доверяет нам? Тем, с кем сотрудничает вот уже столько лет? — холодно поинтересовался Великий магистр.
— Монсеньор, о чём вы говорите? — Сергио наоборот спокойно улыбнулся, — он не доверяет даже мне, поскольку не сказал, куда направится и чем будем заниматься.
Лица у всех рыцарей, кроме тех, кто был с маркизом в Александрийском походе вытянулись, и Пьер д’Обюссон вмешался в разговор, видя, что его собратья начинают хмуриться.
— Братья, я предлагаю тем, кто не верит словам лично мной уважаемого маркиза, поспорить на пятьсот дукатов, о том, что когда-то мы всё поймём и будем изумляться его идее, которая сейчас бы нам показалась безумной и опасной.
— Я готов тоже спорить! — быстро сказал и Аймоне ди Савойя, — я тоже нисколько не сомневаюсь в том, что этот ваш друг опять в своём репертуаре. Даже скажу больше, если бы он сейчас явился сюда сам, и стал бы рассказывать нам о своих мыслях о предстоящем рейде, я был бы даже немного разочарован простотой его поступка, а так, всё на месте. Он отправился опять куда-то в безумное мероприятие, что-то вроде чумного города Мисураты и как раз к этому у меня нет никаких вопросов, поскольку в этом весь он.
— Я тоже, готов принимать ставки против моего друга, — улыбнулся Сергио, почувствовав поддержку от двух уважаемых рыцарей Ордена.
— Сеньоры, не спорьте с ними на золото, эти двое ещё ни разу не проиграли, когда речь заходила об этом человеке, — вздохнул рыцарь, который до этого сидел молча, и он склонив голову, представился Сергио сам.
— Сеньор Иньиго, меня зовут Джованни Баттиста Орсини, и хоть мы раньше с вами не были знакомы, в моей семье ваше имя за вечерним столом, занимает не последнее место.
— Сеньор Джованни, приятно познакомиться, уверен, что мы с вами ещё не раз сами встретимся за вечерним столом, — граф Латаса склонил голову перед незнакомым рыцарем.
Когда уже и третий пользующийся уважением в Ордене рыцарь, да ещё и не знакомый лично с Иньиго, встал на его сторону, остальные почему-то резко передумали рисковать такой крупной суммой, посмотрев на Великого магистра.
— Если ваш друг не сказал даже вам синьор Иньиго, куда он направился, — тот тяжело вздохнул, — но вы нам хотя бы можете шепнуть, что вы сами думаете об этом?
— Скажу так, монсеньор, — вздохнул Сергио, — если то, что я думаю правда, чумной город будет просто цветочками по сравнению с тем, куда сейчас он сунул свой любопытный нос.
Идиотов за столом не было, так что все после слов Сергио побледнели, а Великий магистр покачал головой и поставил точку в этом деле.
— Передайте мой тайный приказ по острову и всем кораблям. Если кто-то не узнает в нашем госте, маркиза де Мендосу, ему сначала отрежут язык, а затем повесят, особенно это касается тех, кто был с ним в Александрийском походе.
— Монсеньор, спасибо за понимание, — с лёгкой улыбкой поклонился Великому магистру Сергио, — ну а теперь, я бы хотел рассказать вам главное, с чего мы начнём.
— Прошу вас, маркиз, — Пьер д’Обюссон поднялся и лично принёс ему стул, — мы вас внимательно слушаем.
Все рыцари за столом и правда с большим интересом посмотрели на графа, тот же чувствуя всеобщее внимание, тяжело вздохнул.
— Сеньоры, заранее приношу свои извинения тону и распоряжениям моего друга, поскольку многое вам из этого не понравится и возможно даже весьма сильно, но он выразился весьма чётко, оставляя мне подробные инструкции. За деньги, выделенные Светлейшей на этот рейд, отвечает он, так что ни годы дружбы, ни его личная признательность и благодарность Ордену, не станет между ним и ответственностью за эти деньги, поскольку речь идёт о весьма больших суммах.
Сергио посмотрел на часть удивлённых и часть задумчивых лиц вокруг себя.
— Мы так и не услышали, синьор Иньиго, ради чего развелось вокруг столько тумана, — тихо заметил Пьер д’Обюссон.
— Как? Вам ещё не сказали? — удивился Сергио, — мы хотим ограбим Османскую империю, нарушить её торговлю, спалить их самые важные верфи и дать Венеции время на накопление собственных сил.
— Если бы это было так просто, маркиз, — хмыкнул один из рыцарей, — мы бы сами это давно сделали.
— Именно поэтому я здесь, — Сергио спокойно посмотрел на рыцаря, — а также мои двадцать три корабля, к которым вскоре присоединятся ещё десять вивальди, после которых в течение полугода Арсенал построит ещё сорок быстроходных фуст.
— Новости о новом корабле, который ходит быстрее ветра, добрались даже до нас, — задумчиво проговорил Великий магистр, — для первой партии, как вы и писали, мы уже набрали команды, сейчас набираем ещё для тридцати кораблей.
— Семьдесят четыре корабля, достаточно грозная сила, для вас, сеньор? — Сергио снова повернулся к тому рыцарю, который высказал своё недоверие, — чтобы к мнению моего друга вы прислушались?
— Подождите… — запнулся тот, — то есть, сеньор Иньиго, у вас будет суммарно семьдесят четыре боевых корабля? Тридцать четыре больших вивальди и сорок быстрых фуст?
— Я именно это сейчас и сказал, — пожал плечами Сергио.
В комнате после этих слов повисла напряжённая тишина, поскольку прозвучавшая цифра больше подходила размеру флота какого-нибудь государства, чем частного лица, но не верить графу было сложно, в пристани Родоса уже стояла двадцать три больших корабля. И вот уже за пару минут, за столом не осталось людей, которые смотрели на графа Латаса с недоверием или пристрастием, поскольку весь флот, которым располагали рыцари, был не больше тридцати кораблей, то есть появление семидесяти четырёх кораблей с поддержкой их обеспечения Светлейшей республикой, переставало быть просто обычным пиратским налётом на Османскую империю, а превращалось в настоящую морскую кампанию, как в общем-то об этом недавно им и сказал граф.
— А вот теперь маркиз, мы вас все, крайне внимательно слушаем, — Великий магистр, тоже осознав это, подвинул свои карты ближе к гостю.
Торговая галера пришла поздно ночью, так что Лоренцо ничего толком и не увидел, пока они шли по пристаням и затем искали приличный постоялый двор, достойный наследника дома Медичи. Экономить смысла не было, поскольку Иньиго, отправляя его сюда, сразу сказал, чтобы он вёл себя, как Медичи, а не бедный торговец, а поскольку Лоренцо не тратил при этом свои деньги, то и смысла ограничивать себя не было.
Радомир, с которым они за всё время пути хорошо, если перебросились парой фраз и то, только чтобы состыковать их общую легенду, выполнял роль его наставника, так что платил и договаривался сам, освобождая своего якобы нанимателя от бытовых забот.
Было немного удивительно, что даже по меркам Флоренции цены в постоялом дворе, где они остановились, весьма кусались, но Лоренцо не собирался жить здесь, поскольку по выданным ему Иньиго инструкциям следовало купить лучший дом, где второй этаж будет жилым, а на первом будет его небольшая меняльная конторка.
Ночь прошла спокойно, словно он и не находился прямо рядом с сердцем страшной Османской империи, которая пугала своим существованиям все Европейские государства.
— Синьор Лоренцо, — обратился к нему вошедший в комнату боснийский дворянин, когда, зевая, он только поднялся с постели.
— Слушаю вас, господин Радомир, — он сразу же повернул голову к старику.
— Завтрак нам накрыли, а также я узнал, где находится фактория флорентийцев, всё, как вы и просили.
— Хорошо, спасибо господин Радомир, — кивнул он, натягивая на себя одежду, а на ноги, мягкие кожаные пулены.
Одевшись и умывшись в тазу с водой, который также заботливо ему предоставили, он спустился вниз и сел за стол, с накрытой на нём серой скатертью. Постоялый двор, конечно, оправдывал, как сервис, так и цены.
Они с Радомиром позавтракали и вышли на улицу, сразу попадая в море различных звуков и запахов. Лоренцо даже на какое-то время замер, видя кругом столько людей различных национальностей, но в основном европейцев, а не осман, как он сначала думал, здесь встретить.
Они неспешно зашагали по улице, а Лоренцо продолжал с интересом смотреть по сторонам, поскольку Галата совершенно не походила на то, что он ожидал увидеть рядом со столицей осман. Если бы его привезли сюда с завязанными глазами и не сказали, где он находится, то он вполне мог бы принять Галату за один из богатых портовых городов Италии или даже за отдельную республику вроде Рагузы.
Поскольку было уже позднее утро, то вокруг них сновали купцы, грузчики, матросы и слуги, из открытых дверей лавок доносились разговоры на десятках языках, а среди прохожих по-прежнему было очень много европейцев.
В какой-то момент улица вывела их к месту, откуда открывался хороший вид на бухту, и Лоренцо невольно остановился, посмотрев туда. Золотой Рог был плотно заставлен судами, а по воде непрерывно сновали лодки, фусты, галеры и торговые корабли, а дальше, на противоположном берегу, поднимался сам Константинополь. Город выглядел огромным и даже отсюда было видно, как его дома и дворцы поднимаются по холмам один за другим. Над ними всеми возвышался громадный купол храма Святой Софии, рядом с которым теперь стояли минареты.
Лоренцо некоторое время молча рассматривал открывшийся перед ним вид.
Всего одиннадцать лет назад этот город принадлежал ромеям, а теперь являлся столицей Османской империи. Впрочем, если бы он не знал этого заранее, то по самому городу это было сложно понять, поскольку Константинополь не выглядел покорённым или разорённым. Наоборот, казалось, что он живёт своей обычной жизнью и продолжает расти.
— Погибла частичка Рима, Римская империя, — тихо произнёс стоявший рядом Радомир, не сводя взгляда с города, — а теперь над тем, что осталось, развеваются знамёна султана.
Лоренцо повернул голову к боснийцу.
За всё время пути старик почти не показывал своих чувств, но сейчас в его голосе отчётливо слышалась ненависть.
— Вы так сильно не любите осман, господин Радомир?
— А за что мне их любить? — пожал плечами тот, — они пришли в христианские земли с огнём и мечом, разрушили королевство, лишили меня дома, земель и всего, что было мне дорого. Конечно, я буду их ненавидеть за это.
Лоренцо понял, что ему и сказать на это нечего, поскольку и нужных слов то было не подобрать.
— Идёмте, — кивнул он, сворачивая в сторону к тому дому, на какой им указали прохожие.
— Синьор, вы к кому? — взгляд незнакомого ему флорентийца, который безошибочно узнал в нём соотечественника, был полон любопытства и интереса.
— Кто сейчас глава фактории? — спокойно поинтересовался Лоренцо Медичи тоном, от которого молодой приказчик сразу подобрался.
— Формально факторией руководит синьор Томмазо ди Бартоломео Ручеллаи, но все серьёзные вопросы решают сообща старшие купцы, синьор… — тут приказчик сделал паузу, намекая, что неплохо бы и самому представиться.
Лоренцо не успел даже открыть рот, как из соседней комнаты быстро вышел высокий статный мужчина. Судя по дорогой одежде и тому, как при его появлении вытянулся приказчик, это и был сам синьор Томмазо ди Бартоломео Ручеллаи.
— Синьор Лоренцо? — заметно удивился он, увидев его, — вот уж кого точно, я не ожидал встретить в Галате.
Затем он резко повернулся к приказчику.
— Вина и что-нибудь на стол, живо.
Молодой приказчик, впервые в жизни видевший, чтобы глава фактории лично встречал незнакомых людей, а потому выпучив глаза, бросился исполнять приказ, поскольку решил, что лучше позже узнает, что за странный гость прибыл к ним, чем вызовет гнев человека, который дал ему работу.
— Доброе утро, синьор Томмазо, — Лоренцо склонил голову, — простите, что нарушаю ваш распорядок дня…
— Синьор Лоренцо, перестаньте, мы знакомы с вашим отцом, и даже вы как-то были у нас в доме на ужине, — отмахнулся глава фактории от его извинений и тогда Лоренцо, получив зацепку, тут же вспомнил и тот вечер и маленькую голубоглазую дочь этого человека.
— А-а-а, это когда синьорина Катерина назвала меня надутым гусем? — улыбнулся он, — как же, помню, помню.
— А я вот, синьор Лоренцо, как раз наоборот, очень старался забыть именно этот момент, c того вечера, — рассмеялся, синьор Томмазо, провожая их к себе в кабинет.
— Мой наставник, господин Радомир, — спокойно бросил Лоренцо, указывая статус своего сопровождающего.
— Приветствую вас в Галате, господин Радомир, — Томмазо ди Бартоломео приветливо кивнул незнакомому дворянину, но сразу же переключился обратно на главного гостя, которому предложил стул.
— Признаюсь честно, синьор Лоренцо, ваше появление здесь, для меня и я уверен для многих из флорентийцев, будет большим сюрпризом, — продолжил он разговор, когда они оба сели.
— Как раз это именно то, о чём я вас хотел попросить, — улыбнулся Лоренцо, — наоборот никому ничего не рассказывать. Я не собираюсь скрываться, это было бы странно, но и трубить в фанфары и размахивать флагами, что наследник семьи Медичи находится в Османской империи, мне ни к чему. Отец отправил меня только с одной целью — учиться, так что я не собираюсь афишировать своё присутствие здесь, без большой на то надобности.
Томмазо ди Бартоломео Ручеллаи удивился, и покачал головой.
— Вы не будете открывать филиал банка?
— Таких планов у меня пока нет, — честно ответил Лоренцо, — для начала куплю дом и открою на первом этаже небольшую обменную лавку, мне нужно будет учить османский, разговаривать с людьми, понять, как здесь ведётся бизнес, в общем пока у меня весьма скромные запросы.
Глаз у Томмазо ди Бартоломео дёрнулся, покупка дома, даже в Галате была весьма недешёвым удовольствием и понятное дело, что наследник семьи Медичи мог себе это позволить, но вот его заявление, что он собирается учить османский здорово его удивило и напрягло.
— А зачем вам османский? — поинтересовался он вроде буднично, но слушал внимательно, — вести дела в самом Константинополе вам никто не даст, их вера не приветствует ростовщиков.
— Вот видите, синьор Томмазо, — Лоренцо склонил голову, — вы из-за своего опыта это знаете, а я нет. Так что мне ещё многому предстоит учиться.
Томмазо ди Бартоломео не понял, ответил ему Лоренцо на вопрос или нет, но вроде как бы и похвалил даже его опыт, так что и придраться было в общем-то не к чему.
— Мы, разумеется, окажем вам всю возможную помощь, — заверил он Лоренцо Медичи.
— Синьор Томмазо, — улыбнулся тот, — вы ворочаете такими суммами, такими гигантскими сделками, что я вам буду только мешаться под ногами. Что там пара десятков флоринов от обмена денег? Для вас просто пыль. Но вот что я с удовольствием от вас приму, это наставничество и рассказы о том, как правильно вести тут бизнес.
— Это всегда пожалуйста, синьор Лоренцо, — заявил Томмазо ди Бартоломео Ручеллаи, — приходите в любое время.
Приказчик как раз принёс вина и закусок, и флорентийцы, пригласив за стол и Радомира, перестали разговаривать о делах, вернувшись к воспоминаниям о любимом городе, а также общих знакомых, которых у них оказалось просто пруд пруди.
Настроение Томмазо ди Бартоломео, по мере количества выпитого вина и времени общения с умным и уважительным наследником дома Медичи, только росло, так что окончив посиделки во второй половине дня они расстались если не друзьями, то очень благожелательно настроенными друг к другу людьми.
Томмазо ди Бартоломео Ручеллаи, когда узнал, какой именно дом купил Лоренцо Медичи, сначала не поверил своим ушам. Для простой меняльной лавки достаточно было небольшого домишки, но не двухэтажного капитального строения с личной пристанью и складом! К этому дому многие купцы давно присматривались, но покидающий Галату и в принципе Восток генуэзец отказывался сбивать цену, так что все ходили вокруг и только облизывались на этот дом. И то, что его не торгуясь купил Лоренцо Медичи, тут же эхом разнеслось по Галате. Но ладно бы он обманул Томмазо ди Бартоломео, открыв там филиал банка или что-то крупное, нет, он сделал то, что и сказал при их первой встрече, открыл в таком огромном доме маленькую обменную лавку, сам сидел за прилавком, а к нему теперь каждый день приходил турок, который хорошо знал латынь и флорентийский. В общем вроде бы никакого обмана не было, Лоренцо Медичи сделал ровно то, что и говорил, но тогда было непонятно, зачем ему понадобился один из лучших домов Галаты с собственной пристанью и большим складом? В общем, вопросы к появлению в Галате наследника Медичи пока не убывали, а только росли.
Громада флагмана графа Аликанте снова прибыла в порт, закрыв собой все остальные корабли, что были в гавани, но никто даже не удивился, когда вместо него самого, на пристань стали спускаться люди, которых в городе никто не знал. Граф давно отучил людей удивляться его поступкам.
— Ого! Какой большой город! — Орнелия с изумлением смотрела на огромный порт, в котором кого только не было, причём кораблей мавров тут было, пожалуй, даже больше, чем в самой Светлейшей.
— Синьора Орнелия, — рядом с ней кроме мужа находился бессменный Фабио, — вы бы видели его, до того. как синьор Иньиго сюда приехал, поскольку это уже результат его многолетнего труда.
— А где живёт сам маркиз? — поинтересовался у швейцарца Никколо Маласпина, сам удивлённый размером города, — далеко до его замка?
Фабио, и швейцарцы, понимавшие венецианское наречие внезапно хрюкнули.
— Я сказал, что-то смешное? — удивился муж Орнелии Лоредан.
— Синьор Никколо, вы скоро всё сами узнаете, — улыбнулся Фабио, не став отвечать на этот вопрос, — я вот только думаю, показать вам дом маркиза до того, как покажу Собор или после него.
Швейцарец задумался, но Орнелия тут же решила за него.
— Я хочу посмотреть Собор, над которым будут трудится сами Беллини!
Когда прозвучало имя художников, то Джентиле и Джованни Беллини подошли ближе.
— Мы бы тоже хотели бы сначала посмотреть на Собор, — улыбнулся Джентиле — к тому же нам уже сказали, что мастер Донателло с учениками, и фра Филиппо Липпи уже начали работы.
— Тогда едем к Собору, — кивнул Фабио, и показал на повозки, которые подогнали для уважаемых гостей.
На каменном пирсе Орнелию и её мужа приветствовал незнакомый им дворянин.
— Синьор Арсенио Алькальде, позвольте вам представить, синьору Орнелию Лоредан и её супруга, синьора Никколо Маласпина ди Трезана, — представил Фабио самым необычным образом пару. Назвав сначала женщину, а только потом её мужа, но встречающего дворянина это нисколько не удивило.
— Синьора Орнелия, синьор Никколо, — представил Фабио дальше самого арагонского дворянина, — синьор Арсенио, управляющий всем производственным комплексом, что работает в Аликанте и одно из самых доверенных лиц синьора Иньиго. А поскольку он ещё и один из самых влиятельных людей в городе, то поможет вам наладить контакты с теми людьми, которые вам нужны.
— Синьор Арсенио, — Орнелия Лоредан перешла на латынь, — рада с вами познакомиться.
Тот поклонился ей и её мужу.
— Синьор Иньиго прислал мне донельзя странное письмо, — с улыбкой сказал он, — написав, что помощь вам, для меня отныне будет в приоритете над выплавкой серебра, так что я даже стесняюсь спросить у вас, чем конкретно он поручил заняться вам, если серебро для него стало не так важно. Сам он видимо по причине занятости, как-то опустил этот момент, написав только то, с кем и как мне контактировать.
Орнелия тяжело вздохнула, но ответила.
— Синьор Иньиго попросил меня реорганизовать «Путь святого Иакова», переделав его маршрут начиная от Эстельи, затем до Аликанте, и только потом до Сантьяго-де-Компостела.
Лицо арагонского дворянина стало стремительно вытягиваться.
— М-м-м, — промычал он, — а зачем паломникам, проделывать такой длинный путь? Если от перевала в Эстелье, ближе сам Сантьяго-де-Компостела, чем путь на юг к Аликанте?
— А вот тут уже, синьор Арсенио, — ещё раз вздохнула Орнелия, — и будет заключаться наша работа. По задумке синьора Иньиго, отныне «Путь святого Иакова» будет разделён на две части: первая от Эстельи до Аликанте, будет называться — Via Misericordiae, и вторая от Аликанте до Сантьяго-де-Компостела — Via Apostolica. Везде нужно будет построить мосты, укрепить дорогу, сделать её безопасной, а также разместить госпитали и постоялые дворы.
По мере того как венецианка говорила, синьор Арсенио Алькальде всё отчётливее понимал, что подобный замысел действительно мог родиться только в голове у графа Аликанте. Никому другому такое и в голову не могло прийти, поскольку проект затрагивал десятки городов, множество сеньорий Арагона и Кастилии, требовал согласия духовенства, дворян, городских советов и Кортесов. Любой разумный человек назвал бы его невозможным, и лишь граф Аликанте сначала решил, что хочет это сделать, а уже потом стал думать, как именно это осуществить.
— Был бы это не синьор Иньиго, — впервые за разговор тяжело вздохнул и сам синьор Арсенио Алькальде, — я бы подумал, что это сумасшествие, но ладно, предлагаю детали оставить на потом. Прошу, садитесь в повозку, мы покажем вам город.
Орнелия переглянулась с мужем. Они много думали за время пути, как их примут в городе с таким невероятным проектом, а тут оказалось, что и местные дворяне думают ровно также, как они, но в то же время, все вынуждены смириться с тем, что это нужно будет делать, боясь перечить графу Аликанте.
— Спасибо, синьор Арсенио, — Орнелия склонила голову, — за встречу и поддержку.
Они прошли к повозке, которую приготовили для них с мужем и сели в неё втроём, остальные расселись по другим.
Пока они ехали к Собору, Орнелия Лоредан успела оглядеться по сторонам, и ещё раз убедиться, что город жил очень бурно, поскольку везде велась стройка или ремонт, дороги прямо при ней подметали дети и ругали тех, кто бросал что-то на каменную мостовую, швыряя обратно то, что пытались кинуть на землю.
— Как-то слишком много детей на улицах, — заметил Никколо Маласпина, — почему не сидят дома?
— А, это ученики школ, — отмахнулся синьор Арсенио Алькальде, — у них обучение начинается после обеда, а утром они убирают город.
— Что такое школы? — удивился Никколо Маласпина незнакомому слову.
— Очередная идея, синьора Иньиго, — вздохнул синьор Арсенио Алькальде, — при монастырях францисканцев и клариссинок открыты две большие школы, для мальчиков и девочек соответственно, обучение бесплатное, и доступно любому ребёнку, правда количество мест ограничено, так что там целые очереди желающих туда попасть.
— Любому? — Орнелия услышала главное, — как это?
— Так и есть, — кивнул синьор Арсенио, — главное правило — хорошо учиться, потому что всё бесплатно, начиная от самого обучения, одежды, бумаги, чернил и даже еды, их представляете даже кормят два раза в день за счёт средств синьора Иньиго, так что детей к нам везут даже с далёких деревень, но к сожалению, попасть туда сейчас, задача малореальная, слишком много желающих.
— Может быть тогда делать отсев по принципу знатности? — продолжил удивляться Никколо Маласпина странной школе.
— Синьор Иньиго запретил, — кратко ответил Арсенио Алькальде, — но поскольку знатные люди обучают своих детей с помощью приглашённых учителей, так что это по большей части школы для детей бедноты и ремесленников, но думаю, вы представляете себе, что бывает, если кого-то отчисляют из школы за плохое поведение или неуспеваемость, на это место сразу сотни кандидатов.
— И сколь долго длится обучение? — поинтересовалась Орнелия Лоредан.
— Заявляли три года, синьора Орнелия, — ответил Арсенио Алькальде, покачав головой, — три года бесплатного обучения и кормёжки… уму непостижимо.
За разговорами они вскоре увидели огромный купол Собора, а также его звонницы, кроме того, высились две громады монастырей с крестами на своих больших башнях, а потом и каменная ограда, окружающая гигантский комплекс с садом, фонтанами, ухоженными дорожками и огромным количеством деревьев, которые стояли с ещё зелёными листьями и зреющими плодами, заполоняя собой всё свободное пространство как вокруг Соборного комплекса, так и внутри него.
— Это что? Миндаль? — удивился синьор Никколо Маласпина, показывая на тысячи деревьев, высаженных так часто везде, что за ними даже не видно было дорожек, которые вели к монастырям и Собору, — почему так много?
— Угадайте с одного раза, синьор Никколо, — вздохнул рядом Арсенио Алькальде и все без лишних слов поняли, чья это прихоть.
Когда они подъехали вплотную к воротам, их перед процессией повозок тут же открыли и спускаясь на неширокие каменные дорожки, гостям из Светлейшей стал понятен размах стройки, которая действительно поражала воображение.
— Нечто подобное я и ожидал от маркиза де Мендосы, — хмыкнул Никколо Маласпина, осматриваясь, — он никогда не мелочится.
— Это да, денег вложено в этот проект просто куча, — согласился с ним синьор Арсенио Алькальде, — но признаюсь вам честно, в глубине души у меня сидит гордость за то, что это происходит в моём городе.
— Я вас прекрасно понимаю, синьор Арсенио, — согласилась с ним Орнелия Лоредан, видя, как в Собор постоянно что-то везут и увозят.
— Одну минутку, я сейчас представляю мастеров Беллини, другим мастерам, — извинился синьор Арсенио Алькальде, отходя от супружеской пары и вскоре они увидели, как флорентийцы и венецианцы с любопытством рассматривают друг друга и раскланиваются. Всё же в обычное время, они бы никогда не встретились, слишком уж из разных миров они были.
Через десять минут к ним вернулся синьор Арсенио.
— Ещё раз прошу меня простить, оставил всех на синьора Леона Батисту Альберти, он ответственный за координацию всех мастеров.
— Куда дальше, синьор Арсенио? — поинтересовалась у него Орнелия, когда их провели по монастырям, Собору, пока ещё только начавшему украшаться и показали те самые школы, о которых говорили по пути сюда.
— Для всех гостей синьора Иньиго был срочно возведён небольшой квартал, — ответил Арсенио Алькальде, — так что у вас тоже есть свой дом, правда он пустоват, но если вы скажите, что вам привезти или установить, мы всё сделаем. Едем туда? Я вижу ваши дети уже устали.
— Да, если можно, синьор Арсенио, — кивнула Орнелия, посмотрев на полусонных чад, которые остались в повозке, — но прежде мы можем хотя бы глазком увидеть замок самого маркиза? Мне просто не терпится посмотреть на место, где он сам живёт.
Арсенио Алькальде закашлялся, как тогда на пристани Фабио и несколько швейцарцев.
— Боюсь синьора Орнелия, вас ждёт большое разочарование, — покачал он головой, ведя их обратно к повозкам, — но, впрочем, если вы желаете, то мы проедем мимо его дома.
— А где он? — Никколо Маласпина закрутил головой, ища вокруг высокие стены замка, когда они тронулись и поехали по городу.
— Ближе, чем вы думаете, синьор Никколо, — хмыкнул Арсенио Алькальде и вскоре показал в окно.
— Вот, собственно, говоря дом, где живёт наш синьор.
После большого порта, широкого города, огромного монастырского комплекса, тысяч высаженных непонятно зачем миндальных деревьев, и в целом весьма масштабных затей маркиза де Мендосы, оба супруга бросились смотреть на что-то монументальное, огромное, и какого же было их недоумение, когда они увидели три небольших двухэтажных дома, стоящих за высокой каменной стеной.
— Это что, какая-то непонятная мне шутка, синьор Арсенио? — холодно поинтересовалась у сопровождающего венецианка, — как ЭТО, может быть домом маркиза? Где замок? Где хотя бы дворец? Это больше похоже на три конюшни, поставленные вместе.
— Ну, конюшни там и правда есть, — хмыкнул Арсенио Алькальде, не изменив даже тона в ответе, — но синьора Орнелия говорю вам, никакой шутки в этом нет, маркиз и правда живёт здесь, если конечно появляется в городе.
— Но…но… — Орнелия Лоредан никак не могла прийти в себя, видя три небольших дома, которые были малы даже для приличного барона, не то, чтобы для человека, масштаба маркиза де Мендосы.
— Скажу вам честно, синьора Орнелия, — вздохнул Арсенио Алькальде, видя реакцию гостей, впрочем они были не одни такие, так реагировали все, кто видел дом, в котором жил синьор этих земель и все оставались в глубоком шоке от увиденного, — мы даже предлагали построить ему дворец за деньги дворянства Аликанте, который бы соответствовал его статусу, но он показал на Собор и сказал, что лучше потратьте свои деньги туда.
Супруги переглянулись, поскольку да, это было так в духе синьора Иньиго.
— Едем к нашему дому, я не могу смотреть на это, — покачала головой Орнелия Лоредан, всё ещё будучи под впечатлением оттого, что увидела.
Второй шок был в том, что в новеньком квартале, где ещё не было каменных мостовых и куда они приехали, чтобы выбрать себе дом, в котором они будут теперь жить, все строения были огромными, трёхэтажными и очень просторными, будучи даже больше тех трёх домишек, где обитал сам маркиз, со слов синьора Арсенио Алькальде.
— Выбирайте любой, они все построены одинаковыми для гостей маркиза, — синьор Арсенио Алькальде, показал на десяток больших домов, больше похожих на маленькие дворцы, даже по венецианским меркам.
— То есть даже для гостей, маркиз построил дома лучше, чем для себя? — Никколо Маласпина поднял бровь, пока жена осматривала первое из предложенных жилищ.
— Он тут пару месяцев назад выкупил землю из королевского домена, для своего друга, рядом с нами по соседству, — абсолютно спокойно сказал Арсенио Алькальде, показав рукой куда-то на запад, — за тридцать тысяч флоринов, так что синьор Никколо, здесь давно уже перестали удивляться его поступкам. Чего я и вам желаю, если хотите сохранить свой рассудок в порядке.
Никколо Маласпина ди Трезана посмотрел на спокойного дворянина и понял, что да, здесь уже принимают любые безумные поступки маркиза как просто за черту его характера.
— Пойду помогу жене, — решил он, и синьор Арсенио поклонился, показывая, что полностью в их распоряжении.
— Лукреция, — две повозки остановились друг напротив друга, и подруги улыбнулись друг другу.
— Катерина, — Лукреция Торнабуони прикрыла глаза, показывая, что рада видеть подругу, но место людное и не очень уместно им занимать проезд надолго.
Но та была явно взбудоражена какой-то новостью, так что вместо того, чтобы просто поприветствовать её и поехать дальше, показала, что хочет перебраться в её повозку. Лукреция Торнабуони так удивилась этому, что конечно же пододвинулась, давая слугам обоих домов открыть дверки и помочь госпоже пересесть.
Повозка Медичи тронулась, а вторая, не менее пышная, поехала следом, хоть и пустая.
— Что-то случилось Катерина? — поинтересовалась Лукреция.
— Дорогая, — та даже взяла её за руку, — я так горжусь вами, так горжусь, после смерти уважаемого всеми синьора Козимо, отправить наследника так далеко, это надо было набраться смелости! Хотя конечно, торговля с Константинополем может в перспективе принести огромные прибыли. Муж, так и сказал — огромные!
Лукреция Торнабуони понимая, что её подруга знает что-то, чего не знает она сама, тем не менее не стала показывать своё удивление, а улыбнулась и поджала руку взволнованной женщине.
— Ты права, дорогая, это было сложное и не простое решение, но откуда ты об этом узнала? Предполагалось, что это будет тайной.
— Лукреция, — улыбнулась та, — ну ты же знаешь, какие тайны могут быть, если Лоренцо купил в Галате огромный дом, с пристанью и складом, а сам занимается простым обменом денег. Чтобы наследник дома Медичи занимался подобной ерундой? Кто в это поверит⁈ Признавайся честно, вы хотите там открыть свой филиал банка?
С каждым новом словом Лукреция Торнабуони обогащалась такой информацией, которая в обычной жизни просто не могла произойти, поскольку ряд Лоренцо-Галата-Константинополь-Османская империя-покупка дома, да ещё и со складом и пристанью, и чтобы об этом сама семья не то что ничего не знала, но ещё и ей об этом рассказывали посторонние люди, тут явно должно было произойти что-то необычное и безумное.
Лукреция Торнабуони сразу осеклась, поскольку необычное и безумное обычно ассоциировалось в их семье только с одним человеком, которому они, к тому же, сами этого наследника и вручили на обучение.
— «Иньиго, — поняла она, что без маркиза де Мендосы тут точно дело не обошлось».
Поскольку уже с его участием, всё становилось более-менее понятно, и она поговорив с подругой, которая так и не поняла, что Лукреция услышала новости впервые, отправилась домой, чтобы обрадовать мужа информацией о том, где сейчас находится их сын. Его реакция была предсказуема, но не удивительна.
— Где? — изумился он, когда Лукреция пересказала мему недавний разговор с подругой, — в Галате? Где это вообще?
— Напротив Константинополя, — Лукреция Торнабуони едва не улыбнулась, видя реакцию мужа ровно такой, какая была у неё самой, когда она об этом узнала.
— Какого Константи… — начав говорить, тот сам себя оборвал и его глаза округлились, — того самого Константинополя, что захватили османы?
Жена лишь вымученно кивнула, подтверждая.
— Что он вообще там делает? — продолжал изумляться он.
— Ну, у меня только одно внятное предположение, — вздохнула она, — и звать его — Иньиго де Мендоса.
— А-а-а, — лицо флорентийца и нынешнего главы дома Медичи тут же стало проясняться, поскольку да, именно это конкретное имя объясняло всё и сразу.
— Кстати, напомни мне, когда разговор шёл про обучение у него Лоренцо, была речь про Османскую империю?
— Я точно помню, что говорили о внешней сети банков маркиза, — припомнила она.
— Ага, значит Иньиго видимо просто забыл упомянуть, как далеко находится его сеть? — иронично заметил Пьеро Медичи, теперь не сильно волнуясь за сына, поскольку если маркиз рядом с ним, то дела были ещё не столь плохи. Иньиго де Мендоса обладал одним удивительным свойством, приносить деньги самим фактом своего существования и семья Медичи в этом уже неоднократно убеждалась. Конечно, нахождение сына так далеко удивляло, но не настолько, чтобы отряжать для его срочного возвращения домой спасательную экспедицию.
— Напишу сыну, надеюсь, известие о смерти дедушки уже дошло до него, но всё равно напишу, а также поинтересуюсь у него, как надолго он там, чтобы никто не подумал, что он там без нашего разрешения, — решила Лукреция Торнабуони.
— Да, и спроси, не нужно ли ему чего от семьи, мало ли, — пожал Пьеро Медичи плечами, — хотя если он купил там дом с пристанью и складом, в деньгах он явно не нуждается.
— Катерина акцентировала на этом свой интерес, так что сумма сделки явно была очень значительной, если вести из Галаты об этом проникли даже во Флоренцию, — согласилась с мужем Лукреция Торнабуони, — также её очень интересовало то, за чем он туда поехал.
— Ну этого мы в письме точно у него спрашивать не будем, — вздохнул Пьеро Медичи, — спроси лучше, чем занят маркиз де Мендоса, я не верю, что он там просто оставил Лоренцо перебирать монеты, а сам куда-то уехал.
— Да, в этом совершенно точно невозможно поверить, — кивнула Лукреция, — хорошо, я напишу и покажу тебе письмо перед отправкой.
— Спасибо, дорогая, — тот улыбнулся жене, — заплати за то, чтобы оно было сразу отправлено.
— Конечно, — улыбнулась Лукреция Торнабуони, наклоняясь, чтобы поцеловать мужа в лоб и пойти писать письмо, которое они только что обсудили.
По договорённости с отцом Филофеем мне предоставили отдельную келью, Ксенофонт хоть и был побольше и поживее, умирающего Дохиара, но при ближайшем рассмотрении у него тоже было всё не очень хорошо. Трудников не было, послушников тоже, а всё хозяйство поддерживали сами иноки, которые здесь были среднего возраста и могли работать, в отличие от монахов монастыря Дохиар. Но даже с учётом этого, всё равно монастырь явно видел времена и получше. Сейчас же заброшенный дальний оливковый сад и пустые кельи говорили о том, что не до всего у братьев доходят руки.
Что меня особенно порадовало, так это библиотека Ксенофонта, которая была более обширнее, чем в Дохиаре, так что я мог отдыхать между переписыванием кодекса и трудовыми обязанностями, от которых меня конечно же никто не освобождал. Так что, кроме того, что приходилось возвращаться в монастырь Дохиар, делая там работу, так ещёпотом помогать братьям и в монастыре Ксенофонта. Но благо, я смог сам выбрать себе занятие по душе, и им стало, как ни странно — рыбалка.
Очень рано утром, когда солнце ещё даже не встало, я поднимался, делал зарядку и затем шёл за сетями, поскольку, когда снимал их с просушки и сложив, нёс к пристани, брат Христофор, который когда-то давно был рыбаком, учил меня премудростям этой науки.
Так что погрузив сети и столкнув лодку в море, мы три-четыре часа ловили рыбу, чтобы привезти потом этот улов в монастырь. Как я уже знал, мясо здесь не ели совсем, рыбу сами монахи ели редко, но поскольку пристани были не у всех монастырей, то иноки Ксенофонта меняли рыбу на другие продукты у соседних монастырей, а также солили и сушили её. Так что когда мы с братом Христофором приходили с уловом, то дальше уже им занимались другие иноки, мы же с ним вытаскивали лодку и сети на берег, чтобы всё хорошо просушить для завтрашней рыбалки.
Для моих целей, не писать быстро, всё это подходило просто идеально, а поскольку на меня ограничение в еде не распространялось, то я обычно жарил себе пару небольших рыбин, и со свежевыпеченным хлебом и оливками, плотно завтракал, чтобы у меня были силы вернуться в Дохиар, сделать там хозяйственные работы и затем, вернувшись уже в полдень в Ксенофонт, приступить к переписыванию Александрийского кодекса. Причём я не мог сделать этого просто так! Приступить к работе сразу мне не позволяли, сначала следовала долгая молитва, затем отец Филофей проводил со мной личную беседу, проверяя мои знания из различных глав разных Писаний и только после этого, вымыв руки, я мог пройти в комнату, которую мне выделили, как и отдельную келью, и начать писать. Причём тут же написанное, у меня сразу забиралось, и листы уносились в неизвестном мне направлении, мне было конечно всё равно, я и так всё помнил, что написал, а что ещё нет, но поведение монахов было немного раздражающим, они как-то слишком уже сильно прониклись этим кодексом, даже больше, чем католики в Риме, когда я им его показал. Хотя конечно кардинал Никейский много раз говорил, что верит мне и эти Писания и правда древние, но вот Хуан де Торквемада был более скептичен и настаивал на множественных проверках, ради которых, собственно говоря, мне и пришлось оставить у него переписанную в Александрии книгу.
Поскольку рыбалка мне действительно нравилась, то я старался проводить с братом Христофором как можно больше времени. Старый грек оказался человеком немногословным, но терпеливым, а потому довольно быстро понял, что мне интересно не просто грести или вытаскивать сети, а разобраться в том, как вообще люди находят рыбу в море.
Первые дни я думал, что мы каждый раз выходим наугад, но оказалось, что это не так. Брат Христофор обращал внимание на десятки мелочей, которых я просто не видел: направление ветра, течение вдоль берега, то, где кружат чайки, цвет воды и даже на то, как ведут себя мелкие рыбёшки возле поверхности.
— Здесь пусто, — говорил он иногда, глядя на совершенно одинаковое для меня море.
Я оглядывался по сторонам и не понимал, как он это определил.
— Почему вы так решили брат?
— Потому что, сын мой, — его ответ всегда был одинаковым.
Лишь спустя какое-то время я начал замечать некоторые закономерности и понимать, что старик и правда не шутит. Там, где вода выглядела немного темнее, чаще держалась рыба. Там, где течение менялось возле скал, сети обычно приносили лучший улов, а если над каким-то местом начинали собираться птицы, то стоило хотя бы проверить его.
Брат Христофор даже показывал на участок моря и спрашивал, где бы я искал рыбу: я выбирал одно место, он другое, и через час моя сеть приносила лишь несколько мелких рыбёшек, а его, пару крупных кефалей.
Не меньше времени наблюдения за морем, ушло и на обучение работе с сетями. Сначала я считал, что достаточно просто бросить их в воду, но брат Христофор быстро объяснил мне, насколько я ошибаюсь. Так что закономерно, что первую сеть я запутал ещё до того, как она коснулась воды, вторую умудрился порвать о борт лодки, третью же пришлось почти час распутывать на берегу.
Брат Христофор ни разу не выругался и не повысил на меня голос, только качал головой и заставлял делать всё заново.
Для меня было, конечно, это всё было странно, но постепенно я научился правильно складывать сеть перед забросом, держать её нужным образом и выпускать так, чтобы она раскрывалась над водой ровным кругом. Получалось далеко не всегда, но чем больше я кидал, тем реже брат Христофор поправлял мои ошибки, задумчиво смотря при этом в мою сторону.
Иногда, когда мы уходили довольно далеко от монастыря, и пока лодка медленно покачивалась на волнах, брат Христофор рассказывал мне о своей прошлой жизни. Немного, без подробностей и почти всегда только после моих долгих уговоров. Так я выяснил, что большую часть жизни он провёл в море, знал каждый залив и бухты вокруг Афона, потому неудивительно, что даже после принятия пострига, именно ему поручили заботиться о монастырской рыбалке.
Эти неспешные разговоры, выход в море на утлой лодочке и небольшой улов, были для меня своеобразной отдушиной, позволяя хотя бы на несколько часов забыть о рукописях, и бесконечных разговорах о древнем кодексе, поскольку, когда я намекал отцу Филофею о нашем соглашении, он неизменно отвечал, что ещё не время. Это начинало откровенно раздражать, но я терпел, не желая ссориться с единственным человеком на Афоне, который хоть что-то мне пообещал и дал своё слово.
— Брат Христофор, — остановил монаха игумен, видя, как-то передаёт пару рыбин соседям из монастыря Ватопед.
— Да отче? — тот протирая руки старой тряпицей, подошёл к старцу.
— Говорят ты проводишь с нашим гостей много времени, — отец Филофей внимательно посмотрел на монаха, — что ты о нём скажешь?
Старый грек задумался, но ответил довольно быстро.
— Это непростой человек, отче.
— Брат Христофор, — тяжело вздохнул игумен, — мы это и так знаем, я поэтому и хотел узнать, может быть, ты что-то подметил, что-то увидел? Что-то приметное или необычное?
Монах пожал плечами.
— Единственное, что я увидел в нём отче это то, что он может быть тем, кем сам хочет быть.
Седые брови старца взлетели вверх, это было очень необычная рекомендация от человека, который был самым молчаливым даже среди монастырской братии монастыря Ксенофонт.
— Не спрашивайте больше отче, у меня не будет для вас другого ответа, — пожал плечами монах и пошёл к лодке, где суетился его подопечный, передавая братьям остальной их улов.
— И что мне сказать другим игуменам про это? — пробормотал отец Филофей, уходя к себе.
Неспешная, размеренная жизнь монастырей, в конце концов повлияла и на меня, нет, я не стал ленивым и толстым, занимаясь только переписыванием кодекса, а всё остальное время ничего не делая, просто я перестал спешить, но успевал делать ровно столько же, что и раньше.
Когда я поймал себя на данном факте, я очень сильно удивился, даже несколько раз проверял, что если не спешу куда-то, а просто делаю то, что привык, то укладываюсь в те же сроки. Одна, вторая и даже третья проверка неизменно давали тот же результат, я всё успевал, но ещё при этом не так сильно уставал, как раньше, у меня даже появилось время посидеть в кабинете вечерами с отцом Филофеем, помучить его изучением церковнославянского, который я взялся изучать по рукописям, которые он приносил почитать мне из славянских монастырей Хиландара и Зографа, просто почитать книги, а также даже вялить рыбу, которую кошки из Дохиара, едва видя меня с ней, вопили так, словно я принёс им валерьянки.
Вот и сейчас, я думая о своем, неторопливо распутывал сети, после очередной рыбалки, поскольку отец Христофор ушёл отдавать рыбу, внезапно почувствовал позади себя чей-то тяжёлый взгляд. Реакция была моментальная и не зависела от моего желания. Я отпрыгнул, выхватил нож и пригнулся, готовясь к бою.
Какого же было моё удивление, когда я увидел трёх турков, приплывших на небольшой лодочке рыбака, который ждал их, и сейчас они изумлённо смотрели на меня и мой нож. Первый был скорее всего чиновником, оружия при нём не было кроме небольшого кинжала, а вот двое сопровождающих его янычар в высоких белых войлочных шапках, потянули из ножен сабли.
— Господин Челеби! Стойте! Господин Челеби! — услышал я голос и к нам бегом побежал перепуганный отец Христофор.
— Ученик, убери нож, это уважаемые люди, — бросил он мне на ходу и я, с трудом заставляя себя это сделать, вообще отвернулся от них, вернувшись к работе с сетями, но сам слушая всё, что творилось за моей спиной.
— Кто это? Я не видел у вас его раньше! — послышался скверный, но понятный греческий с сильным османским акцентом.
— Господин Челеби, мы сами не знаем, море выкинуло его на берег две недели назад, — зачастил с ответами отец Христофор, судя по голосу всё ещё очень испуганный, — ничего не помнит, ни своего имени, ни прошлого, так что мы дали ему кров и еду.
— Судя по его реакции, не всё он забыл с прошлой жизни, — хмыкнул чиновник и я услышал, как сабли людей, его сопровождающих, снова вернулись в ножны, — я сам хочу с ним поговорить, на каком языке он с вами заговорил?
— На греческом, господин Челеби, — ответил отец Христофор и позвал меня, — Ученик, иди сюда.
Понимая, что от моего поведения сейчас будет зависеть не только моя жизнь, но и жизнь монастырей на горе Афон, власти осман накажут всех, если их чиновник пострадает, я надел на себя каменную маску с пустым взглядом и повернулся.
Монах, словно ребёнка поманил меня к себе, и я подошёл на негнущихся ногах.
— Кто ты? — я ощутил на себе очень внимательный взгляд османского чиновника.
— Когда отвечаешь, кланяйся и говори, господин Челеби, — сразу сказал мне отец Христофор и я это сделал.
Низко поклонился чиновнику, подставляя открытую шеи и покорно ответил.
— Простите, но я не помню, господин Челеби.
— Смотри мне в глаза, когда отвечаешь! — приказал он и я, разогнувшись посмотрел в его внимательные глаза, но ему явно было далеко до отца Иакова, который зная меня давно, мог сказать, что сейчас я притворяюсь.
— Слушаюсь, господин Челеби, — ответил я, продолжая смотреть не на чиновника, а за него, делая свой взгляд ещё более пустым и бессмысленным.
— Как тебя зовут? — продолжил допрос он.
— Простите, но я не помню, господин Челеби, — ответил я, не меняя тональности.
— Покажи ладони! — приказал он и я вытянул вперёд руки.
Увидев слишком характерные мозоли на правой, он присвистнул, что сделали и янычары его сопровождающие.
— А вот и ответ, откуда у него такая реакция, на чужой взгляд, — довольно кивнул он, повернувшись к монаху.
— Оружие? Документы? Деньги? Хоть что-то при нём было?
— Нет, господин Челеби, только эта одежда, — монах показал на то, во что я был одет.
Тот поманил меня, и я подошёл к нему вплотную.
— Не итальянская, — он потрогал материю и оценил её потёртость, — Кастилия или наверно больше Португалия…
— Скорее всего бедный идальго, господин Челеби, — сказал один из янычаров, — я видел их на службе у Родосских рыцарей.
— На этом нет плаща или знаков ордена, — тот покачал головой, отпустив мой дублет. — ладно, это не моё дело, если не опасен, пусть живёт у вас, только налог тогда увеличится.
— Но, господин Челеби! — брат Христофор низко поклонился турку, — он не послушник, не монах, почему налог должен быть увеличен?
— Он трудник, — ответил тот, показывая, что разбирается в правилах православных монастырей, — так что попадает под законы. Пойду обрадую игумена этим.
Он с довольным видом и больше не обращая внимания на меня, отправился к монастырю, а отец Христофор показав мне кивком на рыбака, который ждал осман в лодке, показал мне следом взглядом на сети в нашей лодке, и я понимающе кивнув, вернулся к привычной работе.
Через полчаса чиновник с сопровождающими вернулся, их провожал лично отец Филофей, и в руках у очень довольного турка был увесистый мешочек явно с монетами.
По мне он скользнул лишь мимолётным взглядом, видя как я расправляю сети на просушку и сказал отцу Филофею.
— Если кого ещё море к вам вынесет, тоже принимайте, вы же монахи, должны помогать страждущим.
— Мы хотели, как только заживут его раны, отпустить его с Богом, господин Челеби, — ответил тот.
— Э, нет, — тут же закачал тот головой, — я считаю, что он должен полностью прийти в себя, вспомнить кто он, и только после этого покинуть монастырь. Это понятно, тебя монах?
— Понятно, господин Челеби, — вздохнул отец Филофей.
— И приготовь на две акче налога больше и в следующий месяц, за этого вашего трудника, — довольно кивнул тот, отворачиваясь и возвращаясь к ожидавшей их лодке.
Отец Филофей подождал, когда парус станет маленьким и только после этого подошёл ко мне.
— Спасибо Ученик, — он очень серьёзно посмотрел на меня, — Мехмед Челеби не самый лучшей человек, что я встречал в жизни, но даже у него осторожность могла преобладать над жадностью, если бы ты дал ему причину усомниться в своей легенде.
— Я понимал, отче, что на кону, — кивнул я, — я могу убежать, гора Афон — нет.
Он подошёл и дотронулся до меня.
— Приходи вечером, как обычно, буду ждать тебя.
— Конечно отец Филофей, — кивнул я, — сегодня я хотел бы почитать житие Афанасия Афонского, что вы попросили для меня прислать из Великой Лавры.
— Они были рады твоему интересу, — улыбнулся он, — сказали, чтобы просил всё, что тебе о нём ещё интересно.
— До вечера, отче, — кивнул я и вернулся к сетям.
— Великий магистр! — в комнату к главе Ордена быстрым шагом и даже без стука вошёл Пьер д’Обюссон, — посмотрите на гавань!
— Что там за шум Пьер? Почему звонят колокола? — открывая глаза, зевнул тот.
— Вам лучше увидеть своими глазами, монсеньор, — тот подошёл к окну и отодвинул тяжёлые портьеры, чтобы солнце залило небольшую комнату.
Пьеро Раймондо Дзакоста поднявшись с кровати, засунул ноги в мягкие сандалии и подошёл к окну. Первое, что бросилось ему в глаза, в гавани стало больше кораблей, с такими до боли знакомыми ему синими флагами со строенным крестом, чем это было вчера.
— Один…два…три…четыре, — стал он считать, постоянно сбиваясь, — Господь Всемогущий! Да сколько их там вообще?
— Десять вивальди и десять новых фуст, монсеньор, — ответил Пьер д’Обюссон, — все капитаны, матросы и мастера уже на пристани, смотрят новые корабли, это какое-то настоящее чудо! Видели бы вы на какой скорости они зашли в гавань!
— Это сколько уже? Сорок три корабля? — быстро посчитал он, — венецианцы и правда стругают их, словно табуретки.
— Граф…то есть маркиз де Мендоса, тоже уже там, встречает корабли, — ответил француз.
— Тогда и нам надо поспешить, особенно для того, чтобы узнать у капитанов, как им эти новые фусты, — внимательно посмотрел на француза Пьеро Раймондо Дзакоста, — если правда то, что о них говорят, даже десять кораблей, это уже большая сила.
— Я потому и поспешил разбудить вас, Великий магистр, — кивнул Пьер д’Обюссон, — чтобы вы лично всё увидели.
— Благодарю, мой друг, — кивнул тот, — к тому же это не все хорошие новости.
— Есть ещё? — удивился Пьер д’Обюссон.
— Твои и мои друзья, Валеран де Ваврен и Жоффруа де Туази, едва узнав, что маркиз де Мендоса, собирается напасть на Османскую империю, тут же бросив все свои дела помчались к нам, — улыбнулся Пьеро Раймондо Дзакоста, — из Франции прибыл вчера поздно ночью гонец, извещающий об этом, так что вскоре они будут здесь, и вы воссоединитесь прежним составом.
— Это будет серьёзное подспорье, они хорошо помогли своим опытом, тогда в рейде на мамлюков, — кивнул Пьер д’Обюссон, — более того, они нисколько не увидятся, не увидев здесь кое-кого.
— Этот ваш маркиз, — Великий магистр покачал головой, — если бы я не видел корабли своими глазами, не считал своими руками поступающие от него деньги, я бы подумал, что нас всё время обманывают. Такого просто не может быть, чтобы в руках одного человека, даже не короля, была подобная сила.
— Говорят, — задумчиво ответил французский рыцарь, — он все свои деньги вкладывает только в корабли.
— Даже так, Пьер, всё равно, это очень много!
— Здесь я с вами не могу спорить, монсеньор, — вздохнул тот, — но факт остаётся фактом, его корабли были, есть и ещё точно будут.
— Пойдём, посмотрим, что там да чудо-корабли такие, — проворчал Пьеро Раймондо Дзакоста, протягивая руку к шоссам.
Дверь меняльной лавки открылась и Лоренцо поднял голову, оторвав взгляд от сотен разнообразных монет, которые он сортировал по ценности, изношенности, отрезанности и прочему.
Вошедший в его скромную лавку человек был настолько известен в Галате, что Лоренцо тут же бросив счёт, подскочил с места и побежал встречать Бенедетто Деи.
— Синьор Бенедетто⁈ — он поклонился человеку, который уже сделал то, к чему он только стремился. Открыл филиал банка своей семьи в самом Константинополе, знал османский и вёл дела напрямую с турками.
— Синьор Лоренцо, — тот раскрыл руки и осторожно обнял наследника дома Медичи, — простите, что не смог зайти к вам раньше и выразить свои самые глубокие соболезнования. Смерть вашего дедушки потрясала всех нас, но, к сожалению, торговые дела задержали меня на целых два месяца в Александрии.
— Мама написала мне, да, — Лоренцо Медичи печально кивнул, — сначала Козимино, потом дядя Джованни, теперь и дедушка. Ужас, смерть за смертью.
— Трагедия, синьор Лоренцо, настоящая трагедия, — кивнул купец.
— Проходите, синьор Бенедетто, — спохватился Лоренцо, подходя к двери и вешая на обратную сторону двери табличку с надписью «Отошёл на 15 минут» сделанную на двух языках, затем запер дверь, чтобы им никто не мешал.
Тот, поощрённый тем, что ради него закрыли лавку, сел на предложенный стул.
— Я слышал, синьор Лоренцо, что вы изучаете османский? — поинтересовался он у молодого человека.
— Пытаюсь, синьор Бернард, пока не очень получается, — вздохнул тот, учась семь дней в неделю и тридцать дней в месяц.
— Тут такое дело, синьор Лоренцо, — задумчиво посмотрев на деньги, которые были разложены на столе у Медичи, Бенедетто Деи ещё твёрдо не решил, говорить или нет, то зачем он пришёл, поскольку ему хотелось лично убедиться, что он имеет дело не с избалованным сынком пусть и значимой для Флоренции семьи, а с ответственным компаньоном, который знает цену деньгам. Пока, по тому, что он видел, он склонялся к тому, чтобы всё же рассказать. Огромный дом, маленькая конторка, Лоренцо встретил его, уважительно разговаривает, закрыл лавку, не перебивает, внимательно слушает.
— Из-за штормов, в Константинополь одновременно прибыли сразу три каравана с сахаром из Александрии, хотя должны были прийти с разницей в две недели. Как понимаете, из-за этого цены сразу резко упали, и теперь торговцы из Александрии не хотят продавать товар по дешёвке, а купцы из Константинополя не хотят покупать его по обычной цене.
— Я понимаю, о чём вы говорите, синьор Бенедетто, — ровно кивнул Лоренцо, почувствовав, как у него радостно забилось сердце в груди.
— У вас такая удобная пристань, большой склад, — Бенедетто Деи сделал паузу, прежде чем продолжить, — и если бы у вас была тысяча флоринов, чтобы вложиться со мной, то мы могли бы выкупить сейчас часть груза, а позже, когда следующий караван придёт уже нескоро, продать его по нормальной или даже повышенной цене. Что скажете?
— Сколько нужно денег, синьор Бенедетто, чтобы выкупить весь груз? — спокойно спросил Лоренцо.
Удивление лишь на мгновение проступило на лице купца, но он тут же собрался и чуть улыбнулся.
— Я планировал привлечь к делу ещё пару генуэзцев, чтобы покрыть все расходы…
— Синьор Бенедетто, зачем двум флорентийцам, генуэзцы? — спокойно поинтересовался у собеседника Лоренцо Медичи.
Бенедетто Деи, по-новому взглянул на наследника дома Медичи: спокойный, рассудительный и явно имеет наличность.
— Пять тысяч, синьор Лоренцо, столько стоит весь груз, — ответил он.
— Сколько готовы купить вы? — поинтересовался тот.
— А как вы предлагаете? — решил проверить парня Бенедетто Деи на жадность.
— Ну, поскольку вы ищите партнёров, то испытываете явную нехватку наличных средств, — спокойно ответил Лоренцо Медичи, — поэтому предлагаю следующее, поделим товар пятьдесят на пятьдесят, а нехватку вам для этого средств, я вам займу, под расписку естественно.
— Сколько хотите взять процентов с меня за это? — поинтересовался с прищуром Бенедетто Деи.
— Синьор Бенедетто, если мы заработаем на сахаре, то этого будет достаточно для нас обоих, зачем мне брать тогда с вас ещё и проценты? — всплеснул руками парень, даже сделав при этом обиженное лицо.
— «Угу, а про расписку зачем тогда сказал, — улыбнулся про себя Бенедетто Деи, не поверив его реакции, поскольку сам бы взял проценты, но то был он, давно и всеми уважаемый купец, а вот, пожалуй для юного наследника Медичи, это и правда был хороший ход, не взять с него ничего».
— Меня устроил бы предложенный вами вариант, — кивнул он, — как быстро вы сможете собрать деньги?
— А как быстро мы сможем дойти сначала до нотариуса, чтобы оформить эту сделку, а потом до филиала банка Святого Георгия? — поднял бровь Лоренцо Медичи.
— У вас что, есть на счету вся нужная сумма? — теперь уже по-настоящему удивился флорентинец.
— Для вас, синьор Бенедетто, найдётся, — улыбнулся тот. Причём по его ответу не было понятно, все ли это деньги, которые у него есть, или это лишь часть. В любом случае, вести бизнес с одним флорентийцем Бенедетто Деи больше нравилось, чем с несколькими генуэзцами, а поэтому он кивнул и поднялся со стула.
— Тогда, идём.
— После вас, синьор Бенедетто, — кивнул Лоренцо Медичи, но не пошёл сразу, а вернулся к столу, убрал все монеты со стола в ящики и только после этого взяв тяжёлый замок с ключом и пошёл к двери. Всё это не прошлом мимо глаз опытного флорентийца.
Опустошив счёт Иньиго в банке на пять тысяч флоринов, Лоренцо вернулся в лавку с подписанной сделкой. Самое удивительное, что ему и делать больше ничего не нужно было, Бенедетто Деи сказал, что сам наймет грузчиков, сам разгрузит и оплатит товар, да и в целом всё произошедшее было бы историей из сказки, если бы не проклятый Иньиго, со своими рекомендациями.
Лоренцо прекрасно помнил оставленные им инструкции: — «…в Галате купи лучший дом с пристанью и большим складом, для купцов будет казаться преступлением, если склад будет долго стоять пустым, так что кто-то, да клюнет на это и у тебя появятся первые клиенты, причём не ты их будешь искать, а они тебя».
Сначала он не понимал этого, думал, зачем тогда заниматься при этом ещё и обменом монет, но после сегодняшнего дня он опять понял, что Иньиго читает людей, как открытую книгу. Написал, что увидят пустой склад и удобную пристань и плевать им на лавку, придут и предложат сделку, что и произошло.
«Портовая инфраструктура, мой дорогой Лоренцо — это для тебя всё! Остальное приложится! — самодовольная мысль Иньиго, была почти материальна и прямо сочилась со строк документов, которые Лоренцо перечитывал постоянно».
«Я не знаю, где вы, синьор Иньиго, но вы меня сейчас очень раздражаете, — вздохнул Лоренцо Медичи, открывая дверь большого сейфа в углу и кладя туда первый, но очень значимый документ».
В большой комнате стояла полнейшая тишина, десяток братьев сидели за столом, каждый держал в руках ровно по одной странице и сличал недавно написанный текст с теми, что имелись в библиотеке монастыря. Каждый, с тяжёлым вздохом когда заканчивал, передавал страницу дальше, чтобы то, что проверял он, проверяли и дальше, так не один и даже не два человека проверяли тексты, а сразу десять, ища ошибку.
Отец Филофей, вошёл в комнату библиотеки, сразу кидая взгляд на полку, где должны были лежать листы, которые нужно было переписать, поскольку даже лучшие переписчики уставали, меняли местами буквы, пропускали их, или делали другие ошибки. Всё это было понятно и привычно…но не в этот раз. И десять братьев было посажено именно ровно потому, что обычно хватало пятерых, но ни он сам, ни другие игумены монастырей не верили, что можно переписывать по памяти текст, не делая при этом ни одной ошибки. Такого просто не могло быть, но тем не менее было.
Причём всё это делалось человеком, который утром отправлялся на рыбалку вместе с отцом Христофором, затем кормил кошек и помогал по хозяйству в монастыре Дохиар, и только после этого приходил в Ксенофонт, где писал до вечера и только когда садилось солнце и исчезал солнечный свет, он заканчивал работу и отправлялся в дальний оливковый сад, чтобы там пока не стало совсем темно, навести порядок.
То есть буквально, человек по памяти записывал древние писания без ошибок, словно для него это была будничная процедура, а потом спокойно шёл и занимался своими делами. И если для монахов, для которых само обладание таким древним кодексом, который читали первые христиане, было настоящим событием и сокровищем, то ученик Виссариона Никейского делал это буднично, не придавая большого значения, единственно, что он просил, побыстрее начать учить его инокописи, и возможно это давно бы сделали, но когда он написал треть кодекса и монахи нашли несостыковки, да именно несостыковки текстов, а не ошибки самого переписчика, вся Святая гора потребовала прислать своих людей в Ксенофонт, для проверки написанного. Сначала переписчики искали ошибки ученика Виссариона, но чем дальше продвигалась его работа, тем чаще находили ошибки в собственных рукописях монастырей и это было настоящим шоком для всех.
— И? — отцу Филофею не нужно было больше ничего говорить, поскольку все и так знали, главную тему, которая интересовала теперь всех.
— Нашли несоответствие текстов, хранимых у нас в Ивероне, — едва не плача ответил ему переписчик из этого монастыря, — и Ученик написал только треть текстов! Господи, что будет дальше?
— Крепись брат, — вздохнул отец Филофей, — для всех нас настала настоящая проверка веры.
Чтобы больше не мешать братьям, он вышел и комнаты, отведённой для работы проверяющим, и пошёл искать самого человека, который заставил говорить о себе всех на Святой горе.
Обнаружился он играющий с кошками, и у отца Филофея невольно дёрнулся глаз. Перекрестившись и воззвав к Господу, чтобы укрепил его волю и разум, он подошёл и сел на чурку, которая была свободна.
— Какие-то проблемы, отец Филофей? — поинтересовался тот, дразня кошек полосками собственноручно приготовленной вяленный рыбы, от которой те сходили с ума.
— Знаешь, мы всё бегаем вокруг Александрийского кодекса, — задумчиво сказал игумен монастыря Ксенофонт, — и как-то забыли у тебя спросить, а какие ещё древние тексты ты читал или видел?
— Такие же древние, как Александрийский? — задумался тот, на что отец Филофей кивнул.
— Ну наверно ближе всех, будет Ватиканский кодекс, — ответил тот, на что время вокруг отца Филофея на мгновение замерло, и он побледнел, а под сутаной его пробило холодным потом.
— Ты читал кодекс, который хранится в Ватикане? В библиотеке папы? — с внезапно сухим горлом спросил он, закашлявшись при этом.
— Ну да, тогда папой был Каликст III, дядя Родриго Борджиа, ну я вам рассказывал, что он мой друг. В общем мне дали возможность прочитать всё.
Отец Филофей посмотрел на человека, который спокойно играл с кошками и тихо, ужасаясь одной только мысли, спросил.
— А ты его помнишь? Весь? Так же как Александрийский?
— Ну конечно, отец Филофей, — тот удивлённо посмотрел на него, — я помню всё, что читаю.
Если бы сейчас над горой стали сверкать молнии и ударил гром, то игумен Ксенофонта и то был меньше удивлён, когда услышал то, что услышал. Едва не теряя сознание от важности полученной информации, он, вытирая холодный пот с лица также тихо спросил.
— А ты тоже можешь его переписать по памяти?
Ученик безразлично пожал плечами, затем открыл рот, чтобы ответить, но тут же спохватился.
— Э-э-э, нет, никаких Ватиканских кодексов! — отрезал он, — сначала обучение у лучшего мастера горы изографии, как вы мне уже обещали, потом доступ во все библиотеки всех монастырей, а только потом, я подумаю, переписывать вам Ватиканский кодекс или нет.
— Я передам игуменам, — не своим голосом пискнул отец Филофей и с такой скоростью бросился в свой кабинет, что все братья изумлённо смотрели ему вслед и затем переводили укоризненные взгляды на Ученика, поскольку явно из-за него, уважаемый старец повёл себя столь неподобающим образом.
Не стало удивлением для меня, что через пару дней меня провели в Великую Лавру, завели в большой зал, где сидело восемнадцать древних старцев, двух из которых я уже знал и устроили мне допрос с пристрастием, что ещё я видел и читал в своей жизни и когда я стал перечислять то количество библиотек и текстов, что прочитал, в том числе на арабском языке, иврите и арамейском, что многие стали хвататься за сердце, когда узнали, что я читаю и говорю ещё и на этих языках. Так что приходилось даже прерываться, чтобы они вышли, подышали свежим воздухом, но я сразу старым скупердяем поставил свои условия, что если Александрийский кодекс я по собственной глупости пообещал почти забесплатно, то за всё остальное им придётся платить, причём не золотом, а знаниями. На этой фразе я не понял, почему они гнусно стали улыбаться, ну или мне так показалось в свете свеч, уже довольно темно было, но по итогу почти четырёхчасовой встречи мы договорились, что я дописываю текущий кодекс, затем мне предоставляют лучшего мастера изографа Афона и я забрасываю все дела, кроме обучения иконописи и только после завершения обучения у него, потом пишу им всё, что они мне дадут из составленного ими списка, после моего опроса.
Ударив по рукам, мы довольные друг другом разошлись, и я поспешил в Ксенофонт, поскольку на дворе была уже кромешная темень.
Когда за Учеником закрылась дверь, в зале на некоторое время воцарилась тишина.
— Братья, мне одному кажется, что сейчас произошло лучшее, о чём мы могли только мечтать? — наконец нарушил её один из игуменов.
— Меня больше тревожит не это, — покачал головой старец из Иверона, — меня тревожит то, что он может уехать, и мы потеряем то, что хранится в его голове.
Несколько человек согласно кивнули.
— Арабский, иврит, арамейский… — кто-то из игуменов пробормотал в тишине, — у меня есть тексты на арабском, которые никто не мог перевести.
— Они есть у всех, отче, — тут же ответили ему с другого конца стола.
— Тогда предлагаю уже сейчас решить, что ему делать дальше, после окончания переписи Александрийского кодекса, — сказал первенствующий старец из Лавры.
— Сначала Ватиканский кодекс!
— Нет, сначала сверка с ним библиотек, это важнее, мы сейчас и так тонем в проверках, а если текстов будет ещё больше, это даст нам работы даже не на годы, а десятилетия вперед!
— Я предлагаю архивы!
— Я за письма патриархов!
— Я за императорские указы!
Через несколько минут спорили уже все, перекрикивая друг друга, кроме молчаливого отца Филофея, который сидел молча и улыбался.
— А ты Филофей чего притих? — поинтересовался у него один из старцев, видя такую разницу поведения по сравнению с остальными игуменами.
Тот поднял взгляд.
— Больше всего меня веселит в этой истории, что он только что обменял несколько месяцев или даже лет своей жизни на уроки иконописи и ещё при этом ушел с полной уверенностью, что нас обыграл.
За столом тут же раздались смешки, поскольку так оно и было, широкую улыбку Ученика, явно очень довольного собой, когда он выходил из зала, не мог не увидеть только слепой.
Это было моё второе посещение самого древнего и крупного монастыря горы Афон, но в первый раз я толком ничего не успел рассмотреть, поскольку прибыл сюда уже в сумерках и почти сразу попал на совет игуменов. Теперь же, едва я закончил переписывать Александрийский кодекс, меня без промедления пригласили в Великую Лавру на встречу с мастером, который должен был обучать меня изографии. Вызвался проводить меня отец Христофор, который теперь шёл рядом и время от времени косился в мою сторону.
Дорога постепенно поднималась вверх по склону, пока впереди наконец не показались стены Великой Лавры. Я невольно замедлил шаг, чтобы лучше рассмотреть монастырь. После Ксенофонта и особенно Дохиара он выглядел чем-то совершенно иным. Дохиар, где монахов было не больше десятка, а многие постройки давно нуждались в ремонте, теперь казался небольшой прибрежной обителью. Даже более благополучный Ксенофонт на фоне того, что я видел перед собой сейчас, выглядел весьма скромно.
Высокие стены охватывали целый комплекс зданий, за ними поднимались башни, корпуса келий, склады, мастерские и, конечно же, огромный собор, возвышавшийся над всеми остальными постройками. Монастырь занимал такую площадь, что больше напоминал небольшой город, чем обычную обитель.
Чем ближе мы подходили к воротам, тем больше становилось людей вокруг. Послушники несли корзины и связки дров, трудники разгружали поклажу, доставленную с пристани, а монахи руководили работами или спешили по своим делам.
— Впечатляет? — усмехнулся отец Христофор, заметив мой взгляд, устремлённый на купол собора.
— Я видел и побольше, — пожал я плечами, — но да, впечатляет.
Впрочем, лукавил я скорее для собственного успокоения, поскольку даже мне было очевидно, что передо мной не просто один из монастырей Святой Горы. Здесь чувствовалось, почему уже многие поколения Великая Лавра считается главным монастырём Афона.
За воротами нас уже ждали. Молодой послушник с поклоном повёл нас через двор, мимо собора, к низкому каменному строению у восточной стены. Внутри пахло яичным желтком, уксусом, толчёным камнем и ещё чем-то кисловатым, и древесным, чего я не распознал. Вдоль стен стояли доски разной величины, одни загрунтованные и белые, другие уже с проступающими ликами, на длинных столах лежали раковины с краской, пучки кистей, ступки и куски минералов, которые ещё предстояло растереть.
В дальнем углу, в пятне света из узкого окна, сидел в кресле глубокий старик. Он был так худ и неподвижен, что я принял его за спящего, но когда отец Христофор кашлянул, голова старца чуть повернулась.
— Привёл? — голос был сухой, словно шелест листьев.
— Привёл, отец Каллист, — отец Христофор подтолкнул меня вперёд, а сам отступил к двери и перекрестившись, вышел. Я оставался жить в Великой Лавре на всё время обучения изографии и при этом получал полный доступ к огромной библиотеке Великой Лавры, всё как мне и было нужно.
Я подошёл ближе к старику и поклонился. Старец смотрел мимо меня, и я понял, что глаза его почти не видят. Руки на коленях мелко дрожали, пальцы были скрючены так, что было понятно, что кисти он давно уже не держал.
— Подойди ближе, отрок. Дай я тебя разгляжу, как смогу, — попросил он и я просто опустился перед ним на колени, и подставил своё лицо под его руки.
Он протянул дрожащую руку, коснулся моего лба, носа, провёл по скулам, но задержался на подбородке.
— Молодой, — удивился он, — мне говорили, что молодой, но не настолько. Сколько тебе лет?
— Тринадцать, отче.
— Странно, молодое лицо и такие старые руки, — он попросил поднять меня руки, и я подставил свою ладонь, под его тонкие пальцы.
— Рука воина, — без колебаний сказал он, — кисть конечно удержит, но сначала ей придётся забыть, что она умеет убивать.
Я молчал, а старик ещё немного подержал мою ладонь и отпустил, прежде чем представиться самому.
— Меня зовут отец Каллист. Я сам не пишу иконы, вот уже семь долгих лет. Руки не слушаются, глаза угасли. Игумены прислали тебя ко мне, потому что я последний на этой горе, кто учился у настоящего мастера. Ты знаешь, кто такой Феофан Грек?
— Нет, отче, — ответил я честно, хотя мог посмотреть конечно сначала в нейроинтерфейсе, но врать ему отчего-то не хотелось.
— Честный ответ, — улыбнулся он и словно отрешился, уйдя в старческие воспоминания.
— Великий был мастер. Расписывал храмы в Константинополе и в Галате, а потом ушёл на север, в земли русов, ещё прежде моего рождения, так что своими глазами я его не видел. Но мой учитель, отец Дионисий, мальчишкой растирал ему краски и стоял у него за плечом, пока тот писал. От него я и перенял всё, что знаю. Меня самого он учил так же, как Феофан учил его, два года я только и делал, что растирал краски и смотрел, как пишет старик. Больше он меня ничему не учил, просто давал смотреть за своей работой.
Отец Каллист замолчал, и я замерев, просто ждал, когда он продолжит рассказ, так и случилось, когда он заговорил снова, через несколько минут.
— Тогда я думал, что это мало, хотел, чтобы он показывал, объяснял, водил моей рукой, а он говорил только одно — смотри. И я смотрел, как он кладёт лик, как из тёмного выводит светлое, как лицо святого проступает из доски, будто всплывает из глубокой воды. Понял я это лишь через тридцать лет, когда сам стал учить других. Поэтому я спрашиваю тебя сразу воин, чтобы не тратить ни своё время, ни твоё. Ты пришёл, чтобы я водил твоей рукой, или чтобы ты научился видеть?
Я подумал о словах отца Феоктиста про терпение и про то, что здесь время течёт иначе, потом о брате Христофоре, который находил рыбу там, где для меня было пустое море.
— Я не знаю, отче, — снова честно признался я, — пришёл, потому что умею рисовать, не умея этого делать. Подумал, что может быть вы сможете научить меня видеть разницу между живым и мёртвым.
Старик от моих слов засмеялся, тихо и шелестящее, но кашель тут же перебил смех.
— Это не тот ответ, какой я ожидал услышать, но он тоже очень хорош, — покивал он своим мыслям, — плохой ученик знает, чего он хочет, хороший же знает, чего он не умеет. Помоги мне встать.
Я поднялся с колен и подставил ему плечо и руку. Он опёрся и встал, позволяя мне почувствовать, какой же он лёгкий: кожа, да кости, под чёрной тканью. Опираясь на меня, он сделал несколько шагов к ближней доске с тёмным проступающим ликом и остановился перед ней, хотя разглядеть её явно не мог.
— Это пишет брат Геннадий. Способный ученик, руки твёрдые, краску кладёт чисто, канон знает. Посмотри, отрок, что не так с этим ликом?
Я всмотрелся в доску с недописанным образом. Поскольку я не был ни изографом, ни таким выдающимся художником, как Беллини или фра Филиппо Липпи, то я видел лишь то, что здесь зовут тёмным санкирем, поверх него охрение, слои краски, свет, объём и тени. По мне это было сделано слишком старо, но умело, хотя было в этой работе одно, что мне не понравилось.
— В ней нет души, отче, — пожал я плечами, — я рисую так же.
Я сознательно опустил свою работу с Беллини и картину, написанную для Анны, поскольку там очень много привнесли они в то, чтобы Мадонна с ребёнком в конце концов ожила, поскольку если бы я рисовал один, то это была бы просто фотография, как я обычно рисовал, один в один.
Старик повернул ко мне незрячее лицо, я увидел его выцветшие, почти до белого цвета глаза, но мне показалось, что он смотрит прямо мне в душу.
— Значит, я буду учить тебя видеть, на большее меня уже не хватит, — удовлетворённо кивнул он, — сейчас я приставлю к тебе брата Геннадия, он научит тебя готовить доски и подготавливать темперу. Когда ты будешь готов, мы продолжим.
Я всё это умел делать, зря что ли учился у фра Филиппо Липпи и у Беллини, но выпячивать себя? Здесь в монастырях я давно уже понял, что это не приветствуется.
— Хорошо отче, — смиренно кивнул я, — как скажете.
Долгих два часа я слушал, как приставленный ко мне брат Геннадий подробно объяснял порядок работы. Что можно брать, что нельзя, где хранятся доски, кто выдаёт краски, в какой последовательности готовится левкас, как растираются минералы и что считается допустимым, а что нет. Я в основном молчал и лишь кивал, поскольку флорентийская, венецианская и греческая школы хоть и отличались друг от друга, но материалы использовали почти одни и те же. Различались названия, некоторые приёмы и порядок работы, однако доска оставалась доской, яичный желток — яичным желтком, а минералы всё так же приходилось растирать в порошок. Так что по большей части мне приходилось запоминать лишь греческие названия того, что я уже знал по-венециански и по-флорентийски.
Интересное началось как раз тогда, когда он вручил мне каменную ступку с пестиком и сказал растереть охру, и потом видя, как я это делаю, на его лице появилось обиженное выражение.
— Ученик, ты что? Можешь всё это делать сам? — спросил он у меня.
— Могу, отец Геннадий, — кивнул я, заканчивая работу и пересыпая получившийся порошок в раковину под заготовку этой краски.
— Так ты уже работал в мастерской? — продолжил недоумевать он.
Я кратко кивнул.
— Почему тогда молчал?
— Я узнал разницу в греческих и венецианских названиях материалов, отец Геннадий, — я поднял на него полный смирения взгляд, — для меня это было полезно.
Монах с таким изумлением на меня посмотрел, но видя, что я не смеюсь и говорю абсолютно серьёзно, он успокоился.
— Странный ты ученик, — наконец признал он, — но может быть именно поэтому тебя прислали к отцу Каллисту.
Он немного помолчал, но затем предложил лучший для нас обоих вариант.
— Слушай, если ты многое знаешь, то давай лучше ты спрашивай меня, а я буду отвечать тебе на вопросы? Так будет значительно быстрее для нас обоих.
— Спасибо, отец Геннадий, — я ему поклонился, — я был бы признателен вам за заботу и ученье.
— Отец Каллист, мне нечему больше его учить, — сказал брат Геннадий, когда привёл меня к старцу, смотрящему за работой других братьев.
— Почему? — тот поднял свой бесцветный взгляд на нас.
— Он уже работал в мастерской художников, умеет готовить доски и темперу, я лишь показал ему, как это делается у нас, — пожал тот плечами, — но дальше есть смысл ему этим заниматься, только если вы так скажете, отче.
Я с благодарностью посмотрел на монаха, поскольку не просил его об этом, тот сам пришёл к этому выводу и видимо сэкономил мне кучу времени.
— Это он тебя на это надоумил? — хмуро поинтересовался отец Каллист.
— Нет отче, — покачал тот головой, — я сам пришёл к этому.
— Хорошо, благодарю тебя за честность, брат Геннадий, — старец подумал и продолжил, — можешь заниматься своими делами, я продолжу с Учеником сам.
Тот поклонился и вышел из мастерской, оставив нас одних.
— Значит то, что ты сказал, что умеешь рисовать, не умея этого делать, это правда, — не спросил, а констатировал он факт, — что же, тогда я дам тебе проявить себя.
Он поднял руку и трясущимся указательным пальцем показал на почти законченную икону с изображением какого-то православного святого и затем перевёл палец кучу досок, которые стояли на стеллажах.
— Перепиши этот образ, — сказал он, явно намекая на то, что мне нужно взять доску, самому её подготовить и перерисовать уже почти готовую икону.
— Вот так, сразу? — удивился я, — а можно?
— Будут вопросы, скажи, что я разрешил, — кивнул он.
Тогда я догадался, что старец решил увидеть не мои слова, а мою работу, поэтому без лишних вопросов взял доску и образец, и пошёл к себе, чтобы затем заглянуть к брату Иакову, который заведовал кладовой изографов, получив у него в нужном количестве кисти, краску и левкас.
Доску я подготовил хорошо, левкас выгладил до того состояния, когда поверхность начинает отдавать тёплым, как старая кость, и в ней мутно отражался свет из окна. Так грунтовали во Флоренции, тут работа фра Филиппо Липпи мне нравилась больше, чем у венецианцев, так что доска под образ вышла у меня ровнее, чем это делали здесь. Мне было с чем сравнить.
Сам образ мне дали неплохой, хоть и не законченный. Икона святого Афанасия, основателя самой Лавры: тёмный лик, узкая длинная борода, монашеская схима, в руке свиток, сам лик был выписан как положено — плоско, без единой тени, свет ровно растекался по всему лицу разом, ниоткуда и отовсюду, так что нельзя было сказать, откуда он падает. Глаза смотрели прямо вперёд, на меня и мимо меня, куда-то в бесконечность. Линии свитка расходились к зрителю, а не сходились вдаль, как было бы в жизни. Всё в этой иконе было сделано нарочно неправильно, и я знал, что неправильно нарочно, так пишут не человека, а то, чем человек стал после смерти.
Точную копию с образа я мог снять, даже с закрытыми глазами, достаточно было часа и на моей доске стоял бы тот же тёмный плоский Афанасий, обведённый по той же графье, с теми же глазами в никуда, мёртвая копия мёртвого образа. От одной мысли об этом меня начало клонить в сон, поэтому я решил переписать всё по-своему.
Я посмотрел на свиток в его руке и увидел, что кисть нарисована неверно, пальцы не держали свиток, а лежали поверх него, я взял краски, свою доску и накидал контуры, сразу же поправив мешающую мне кисть. Затем подумал, дал ей вес, самому свитку толщину, и теперь старик действительно держал его, а не указывал на него. Свет я взял единственный, слева, как меня научил Джованни Беллини, и пустил его на лицо сбоку. Тут же из плоского лика проступила скула, за скулой легла тень, под бровью набралась темнота, нос отбросил на щёку короткую косую тень. Я старательно, едва ли не высунув язык от усердия добавлял и убавлял тени и свет, так что лицо святого быстро набрало объём и перестало плавать в золоте. Оно встало в пространстве и стало ближе к живому, чем мёртвому.
Я работал быстро, поскольку ничего сложного тут, в отличие от образа Мадонны с ребёнком не было. Санкирь, охрение — здешние слова я уже хорошо знал, так что руки делали то же, что делали и в мастерской Беллини. Только я не выводил свет ровными слоями изнутри, как это было сделано на образе, с которого я писал образ, а я сам приделывал его снаружи, тенью и бликом, как лепят живое лицо. Морщины я положил настоящие, старческие, какие увидел у отца Каллиста, когда он подставлял своё лицо под свет. Глаза увёл вниз, к свитку и теперь святой Афанасий больше не смотрел в вечность, он смотрел на то, что писал, и думал об этом, и было видно, что думает он о чём-то тяжёлом.
Увидев это, я сразу дал ему усталость. Под глаза святого легли тени, веки чуть набрякли, у рта залегла складка много раз пережитого терпения. Из его жития я помнил, что Афанасий погиб под рухнувшим сводом собора, который сам строил, и я, не удержавшись, вложил в его лицо то, что чувствует человек, всю жизнь возводивший то, что в конце концов его и убьёт. Наложив последний блик на переносицу, я отступил с ощущением готовности работы и поэтому взглянул на неё уже издалека.
С доски на меня смотрел человек, не лик, не образ, не окно в вечность, а человек, которого можно было встретить на тропе, спросить дорогу и получить вежливый ответ. Он был живее предоставленного мне образца настолько, насколько живое лицо отличается от написанного по канону лика, и я знал, что мастера похвалили бы меня за эту пусть и сырую, но уверенную работу.
В дверь кельи постучали, и я разрешил войти, сам любуясь на готовый результат.
— Ученик там… — услышал я голос брата Геннадия и затем почти сразу, испуганный возглас.
Я повернулся к нему и увидел, что он, смотря на мою икону, испуганно крестится.
— Ты что сделал? — очень тихо спросил он, обращаясь ко мне, — он же…живой.
Если бы не его тон, я может бы и улыбнулся, но сказано это было не как похвала. Брат Геннадий ещё раз перекрестился, затем попятился к двери и бросился вон, забыв даже то, за чем приходил. Я остался один со своим Афанасием и впервые за весь день усомнился в своей работе, подойдя ближе и не понимая, что его так в ней испугало: икона была хороша, много лучше предоставленного мне оригинала.
Вернулся он быстро, и не один, он почти нёс на себе отца Каллиста, и старец, не видевший дальше белёсой пелены перед глазами, уже от порога потянул носом воздух, будто мог учуять то, что я тут натворил.
— Где? Это? — сказал он.
Брат Геннадий подвёл его к столу и поставил перед доской, которую старец с трудом мог разглядеть. Отец Каллист стоял, опираясь на руку монаха, и смотрел незрячими глазами туда, где стоял мой Афанасий.
— Опиши подробно! — велел он монаху.
Тот стал описывать, сбивчиво, шёпотом, будто боялся, что святой его услышит. Что свет падает на лик сбоку, что на переносице и под носом лежат тени, что глаза опущены вниз, к свитку, что лик не плоский, а выпуклый, живой, как у человека, которого можно тронуть за плечо.
С каждым его словом, лицо отца Каллиста менялось. Сначала он просто слушал, потом хмурился, а когда Геннадий, давясь словами, сказал, что святой выглядит уставшим, как простой смертный старик, отец Каллист поднял дрожащую руку, медленно перекрестился и покачал головой.
— Ересь, — тихо сказал он. — Господи, помилуй, ну что за ересь.
Я стоял рядом с ними и не понимал ровным счётом ничего.
— Отче, — сказал я, чтобы как-то развеять ту унылую тишину, что повисла в келье, — я написал лучше образца. Сейчас в нём есть жизнь, вы же сами просили меня видеть разницу между живым и мёртвым.
Старик повернул ко мне белесые глаза, только в них не было в этот раз привычной старческой отрешённости.
— Просил, — подтвердил он, — только ты видишь не теми глазами, отрок.
Он отпустил руку Геннадия и протянул дрожащие пальцы к доске, коснулся её, провёл по ровной краске.
— Ты дал ему солнце, — наконец сказал он, — откуда на святом солнце? Солнце светит на тебя и на меня, на дерево. Свет на иконе, идет изнутри. Святой сам есть свет, потому и нет на нём тени, потому он и не отбрасывает её, как отбрасываешь её я или ты.
Я набычился, мне не нравилось, как хаяли неплохую работу. Не лучшую, тут я не спорю, но точно неплохую.
— Ты опустил ему глаза, — продолжил старец, — к свитку, а он не на свиток должен смотреть, отрок! Он смотрит на того, кто перед ним стоит, и молится! Икона глядит на тебя, а не ты на неё, ты развернул её и сделал из окна — зеркало.
Он убрал руку с доски и вытер её о схиму, будто испачкался в чём-то грязном.
— Ты сделал святого живым, так что ты не образ написал, ты написал меня в его одежде, — старик помолчал, но закончил не так, как я ожидал, — это картина, но никак не икона. Как к картине, у меня нет к этому претензий.
Я открыл рот, от его последних слов, как, впрочем, это сделал и брат Геннадий, видимо думавший, что после всего того, что отец Каллист сказал про моё творчество, он своими последними словами добьет меня.
Каллист нашарил мою руку и сжал её своими сухими холодными пальцами.
— Теперь, — сказал он почти довольно, — я понимаю, чему тебя буду учить.
Доску он забрал с собой, причём сам, не доверив её ни Геннадию, ни мне, только велел завернуть мне её в холст.
Лаврой в те годы не правил один игумен, как в обителях помельче. Старое общежитие здесь давно отменили, и братия жила своим уставом, каждый сам по себе, а решали дела сообща, собором старцев. Первым среди них, тем, чьё слово перевешивало, был отец Феодул, и доску, как сказал отец Каллист, он понёс именно к нему. Меня с собой не позвали, оставив за дверью его дома.
Отец Феодул освободил принесённую отцом Каллистом доску от ткани и долго молчал, смотря на изображённого там старца.
— Это написал он? — наконец спросил он.
— За два часа, — ответил старый мастер.
Старец обошёл доску с одной стороны, потом с другой, наклонился к лику, к опущенным глазам, к теням, которых на иконе быть не должно было.
— Это конечно ересь в чистом виде, — задумчиво сказал он, — но это не рука ученика.
— Рука мастера, — согласился с отцом Феодулом и сам Каллист.
Оба помолчали, продолжая разглядывать доску.
— Я не понимаю, если он так хорошо умеет держать кисть, то что ему делать на нашей горе? Зачем такому человеку учиться писать иконы? Он не выручит с них больше денег, чем с вот этого.
Показал он пальцем на картину.
Отец Каллист внезапно улыбнулся, вызвав удивление второго старца.
— Ты что, понял? — удивился отец Феодул.
— Похоже да, и мы все, узнаем это, только позже, когда он сам это поймёт.
Отец Феодул посмотрел на мастера долгим взглядом, но переспрашивать не стал, потому что знал Каллиста слишком давно, чтобы тратить силы там, где тот решил молчать.
— Пусть он её сожжёт, сам, — показал он на картину, — не дай Боже, это увидят остальные братья, они не такие стойкие, как мы с тобой.
Отец Каллист улыбнулся,
— Хорошо, да будет так.
Радомир хмуро смотрел на охрану, которую нанял по просьбе Лоренцо Медичи, вместе с немолодым учётчиком-греком и его кошками, которые теперь совместно охраняли склад за их домом. Прошло уже три месяца, как они здесь, занимаясь настолько повседневными делами, что у него начало закрадываться подозрение в том, что маркиз их всех обманул, заключив договор с королевой, а сам исчез в неизвестном направлении, не оставив за собой даже малейшего следа.
Первые месяцы Радомир думал, что на него быстро выйдут, он станет помогать искать Катарину, но нет, время шло, к нему никто не подходил, считая его человеком Лоренцо Медичи и не более того, и ничего ровным толком не происходило, чтобы он мог назвать поисками принцессы.
И самое печальное, что он не мог сам ничего сделать, чтобы не вызвать подозрение своими расспросами, не спросить Лоренцо, поскольку тот ничего не знал о плане собственного друга, ни даже вернуться обратно в Рагузу, поскольку это было бы предательством королевы, что он, как дворянин, не мог себе позволить.
Всё что ему осталось, ждать и злиться на маркиза, который пропал, словно в воду канул. Правда последнее время купцы в Галате стали волноваться, говоря о том, что на море несмотря на приближающуюся зиму появились странные быстрые корабли, которые нападали только на османские суда. Одни называли их пиратами, другие говорили, что на борту видели людей, одетых в одинаковую невиданную никем ранее одежду. Никто толком ничего не знал, но тем не менее это был повод задуматься над тем, что будет в следующем мореходном сезоне, если это продолжится. В том, что османы отреагируют на их появление, ни у кого, не было и тени сомнений.
— Господин Радомир, — его раздумья нарушил подошедший Лоренцо Медичи, всегда уважительно к нему относившийся, здесь у боснийского дворянина не было к нему претензий.
— Да, синьор Лоренцо, — отошёл он от ворот и подошёл ближе к флорентийцу.
— Усильте пожалуйста охрану ночью, — попросил тот, — сахар сейчас загрузят на корабли, а вместо него я заключил контракты на хранения грузов у десяти разных людей, так что я предоставлю учётчику перечень того, кому и что можно отдавать по их требованию, он не должен ничего перепутать.
— Я его предупрежу, синьор Лоренцо, не переживайте, — спокойно ответил Радомир, — за те деньги, что вы ему платите, можно было нанять двух человек, а не одного, так что он будет внимателен.
— Спасибо, господин Радомир, — флорентиец смущённо улыбнулся дворянину, — вы очень мне помогаете, особенно последнее время. Иньиго запретил мне нанимать много людей, только тех, без кого я совсем не могу обойтись.
— А зачем наняли кошек? — поднял бровь боснийский дворянин, — без них что, нельзя было обойтись?
— Не знаю, господин Радомир, — тяжело вздохнул тот, — Иньиго сказал чётко, найми учётчиком человека, который ответит тебе на определённые вопросы и у которого будет несколько кошек.
— Что за вопросы? — удивился дворянин.
— Дурацкие, если честно, господин Радомир, — вздохнул Лоренцо Медичи, — например один из них такой: — «Шёл я в город, встретил человека, у которого было семь жён. У каждой жены по семь мешков, в каждом мешке по семь кошек. У каждой кошки по семь котят. Сколько всего существ шло в город?».
Лицо Радомира стало вытягиваться, поскольку это было слишком сложно для него.
— И какой ответ?
— Один человек, тот, что и шёл в город, а все остальные шли ему навстречу, — печально вздохнул Лоренцо Медичи, — я сам не знал ответа, пока не подсмотрел его, а этот старый грек сразу правильно ответил на этот вопрос, поэтому его и наняли вместе с кошками.
— А новостей о самом маркизе так и нет? Он вам не писал? — на всякий случай спросил босниец.
— И не напишет, господин Радомир, — покачал головой Лоренцо Медичи, — он чётко мне сказал, что я здесь сам по себе.
— Как же вы тогда узнаете, что нужно уезжать? — удивился дворянин.
— Иньиго сказал, что я узнаю сразу, как только это произойдёт, — ещё печальнее вздохнул Медичи, — а если нет? Я уже начал во всём сомневаться.
— Если вас это успокоит, синьор Лоренцо, то я тоже, начал во всём сомневаться, — хмыкнул Радомир, — только по другим причинам.
Лоренцо Медичи изумлённо посмотрел на боснийского дворянина, который отказался говорить дальше и его лицо просветлело.
— Получается, если мы с вами оба сомневаемся и не понимаем, что происходит, то значит всё идет по плану! — обрадовался он, — это очень в духе синьора Иньиго.
— Фу-х, спасибо господин Радомир, вы меня так успокоили, — облегчённо вздохнул он.
— Да? — удивился сам Радомир Вукович, поскольку его, наоборот, собственные слова ещё больше смутили.
— Если бы мы поняли, что задумал Иньиго, значит всё вышло из-под его контроля, — спокойно кивнул Лоренцо Медичи, — так что мы можем и дальше спокойно заниматься тем, что он нам поручил.
Ответ наследника Медичи, так сильно удивил Радомира, что он ещё долго смотрел ему вслед, когда тот ушёл договариваться с купцами, которые арендовали его склад.
Большое собрание Кортесов было собранно всего ради одного вопроса, и что удивительно, это было не повышение налогов, как они все привыкли. Представителей всех сословий собрали ради приезда одной женщины, да ещё и венецианки! Неслыханное дело, чтобы ради этого собирали столько людей, но вот проблема была в том, что эта женщина выполняла функцию голоса маркиза де Мендосы, а это совершенно меняло дело, так что утром люди направлялись в знание муниципалитета, обсуждая, что же сегодня будет.
Расставленные лавки внутри большого зала, распределяли по секторам торговцев, ремесленников, знать, но все сидели в одном месте, ожидая прибытия гостей. Перекидываясь слухами и новостями, все уже знали что в город въехал огромный отряд швейцарцев, целое войско, сопровождающее венецианку, также в составе делегации были барон, епископ и архиепископ Балеарский, что опять же волновало всех, поскольку столь представительный состав не мог приехать просто посмотреть на горы, а это значило, что вопросы, которые будут сегодня обсуждаться на заседании Кортесов будет очень серьёзными.
Когда все прибыли и расселись, двери зала снова открылись и первой внутрь вошла женщина, в платье, пошитом по моде Арагона, закрывая всё, что было нужно, а голову её накрывала лёгкая шаль, формально закрывая волоса. Придраться к её виду, как они думали все о распущенных нравах венецианцев, было трудно, она мало отличалась по виду от их собственных жён и дочерей, если только была не по-здешнему красива и, пожалуй, только это бросалось в глаза.
Следом за ней шёл дворянин, скорее всего её муж, поскольку он прикоснулся к ней, помогая сесть, после чего распределяя швейцарскую охрану вдоль стен вошёл огромный барон Форментерский, и два священника, занявшие стулья рядом с женщиной.
— Уважаемые представители Кортесов, — молодая женщина обвела взглядом ряды, из которых большинство смотрело на неё безразличными или вообще уставшими глазами, и заговорила на латыни, её речь стал переводить один из священников, поскольку не все здесь понимали язык богослужений, — я прибыла к вам, чтобы огласить волю сеньора Иньиго.
Муж подал ей свиток, она передала его священнику, который стал читать его, поскольку письмо было написано на кастильском языке.
— Жители мой любимой Эстельи, я передаю вам с моим представителем благую весть, — начал читать он, — Святой Престол пошёл мне навстречу, а также навстречу пожеланию архиепископа Сантьяго-де-Компостела, об улучшении «Пути святого Иакова», для облегчения пути паломников, идущих с севера, и далее на юг и запад. Теперь путь святого Иакова будет состоять из двух частей, Пути милосердия и Пути апостола, и начинаться он будет здесь, в Эстелье, как и сейчас, но только с существенными изменениями.
Люди тут же заволновались, стали переглядываться, но епископ, читающий письмо, посмотрел на людей сурово и все тут же притихли.
— Раньше только в конце всего пути святого Иакова, в Сантьяго-де-Компостела, паломникам давали знак — свинцово-оловянную ракушку, теперь же звание «Паломник Милосердия» можно будет получить, только пройдя три точки Эстелья-Аликанте-Сантьяго-де-Компостела собрав полный знак паломничества. В Эстелье паломникам будут выдавать первую часть — основу ракушки, в Аликанте паломники закрепят к ней серебряный лепесток миндаля и уже в Сантьяго-де-Компостела к знаку можно будет закрепить бронзовый крестик, последний элемент полного паломника милосердия «Пути святого Иакова».
— Всё это позволит людям духовно обогатиться, а главное, подлечить своё тело и душу, поэтому необходимо будет построить на всём «Пути святого Иакова» на расстояниях дневного перехода, постоялые дворы и больницы, где людей со знаками паломников будут обсуживать за половину цены от обычных людей. А для того, чтобы их путь был более безопасен, я поручаю своему представителю поговорить и заручиться поддержкой всех сеньоров, духовенства и городских коммун, на пути которых проляжет «Путь милосердия» и «Путь апостола». Что же касается Эстельи, то я рассчитываю на вашу помощь, мои друзья и дети матери нашей Святой Римской Церкви, во славу Господа нашего и веры в Иисуса Христа.
Дано 1 августа 1464 A. D., графом Аликанте, маркизом Балеарским, сеньором Иньиго де Мендоса.
Священник закончил чтение и вернул письмо мужу венецианки.
— Уважаемые горожане, сеньоры, — Орнелия обвела взглядом людей, — я готова ответить на ваши вопросы.
— Главный вопрос один, сеньора, — один из дворян решил высказаться первым, — зачем паломникам, делать такой большой крюк? Заходя в Аликанте.
— Справедливый вопрос, сеньор, — ответила Орнелия Лоредан, — частично на него ответил сеньор Иньиго в своём письме, сказав, что только так паломник может собрать весь знак Паломника милосердия, но также этот знак даёт право платить лишь треть от суммы для лечения в больницах, ночёвки в постоялых дворах, на обратном пути домой, так же признание его статуса, как истинного паломника и право на одну любую индульгенцию.
Глаза многих представителей Кортесов расширились и на неё тут же посыпался град вопросов.
— Какая именно индульгенция?
— Кто её выдаёт?
— Действует ли она в Кастилии или только в Арагоне?
— Действует ли она на обратном пути?
— Распространяется ли на родственников?
На что Орнелия подняла руку и стала спокойно отвечать по порядку, благо Иньиго оставил ей весьма подробные объяснения.
— Полная индульгенция на месяц, на все прегрешения, кроме убийства.
— Выдавать будут вместе с завершением пути и сбором полного знака Паломника Милосердия в Сантьяго-де-Компостела.
— Действует на территории обоих королевств, о чём есть подтверждение от примаса Кастилии и архиепископа Сарагосы, эти документы у неё так же с собой, может показать в любое время.
— На родственников, если они только не шли весь путь рядом, она не распространяется, будут выдаваться только при наличии полного значка паломника и не продаваться за деньги. У данных индульгенций будет отдельный бланк, чтобы его нельзя было купить или продать.
Глаза людей с каждым ответом расширялись всё сильнее, такое было шоком для многих.
— Как повлияет это на нас, сеньора? — после минуты молчания, когда все пытались переварить её ответы об индульгенциях, поинтересовался у женщины ремесленник.
— Возрастёт поток паломников, это больше денег на их обслуживание, больше постоялых домов, трактиров, пожертвований в церкви, а также сеньор Иньиго сказал мне заняться заключением контакта с цехом ремесленников Эстельи на выпуск первой части знака паломника — свинцово-оловянной ракушки.
— Сеньор Иньиго упомянул «заручился поддержкой Святого престола», — тихо поинтересовался один из священников, сидевших в рядах знати города, — можно узнать, что конкретно он сделал?
Женщина протянула руку, её муж достал из сумки новый документ, и все вздрогнули, когда увидели, что внизу его висит свинцовая печать, скрепляющая шёлковые шнуры.
Орнелия Лоредан держа за верх свитка, позволила ему под весом печати раскрыться и показала всем.
— Булла папы Пия II, о всемерной поддержке начинания сеньора Иньиго, в обустройстве «пути святого Иакова» для более удобного пути паломникам, — она перевела взгляд на священника, — да, к сожалению, упокоившийся папа не увидит результатов этой работы, но уверена, что и новый папа, Павел II, будет всемерно поддерживать этот проект, так же как и свой предшественник.
Священник прищурился и тихо поинтересовался.
— А если нет?
Вместо Орнелии ответил архиепископ Балеарский.
— Примас Кастилии и архиепископ Сарагосы дали свои подтверждения об этом сейчас, брат. Тебе этого недостаточно?
Тот вздрогнул и быстро закивал головой, поскольку такие документы, так просто не появлялись и то, что маркиз де Мендоса смог их достать, говорило только о том, что Церковь действительно заинтересована в этом проекте.
— У меня ещё вопрос, — один из аристократов нахально посмотрел на женщину и её молчаливого мужа, — почему он выбрал вас в качестве своего вестника? Неужели не было достойных мужчин для этого?
— Были, — Орнелия Лоредан не повысила даже тона, — но я с ним переспала, чтобы получить этот проект, он важен для меня, как для верной дочери Церкви.
Прямой, а главное озвученный вслух ответ, о котором сидящие тут люди лишь только думали, заставил многих поперхнуться, некоторых закашляться, а священников закреститься.
— Ещё что-то из темы постелей вас интересует, сеньор? — Орнелия Лоредан спокойно посмотрела на дворянина и тот отвёл взгляд.
— Нет, сеньора.
— Кто будет за всё это платить, сеньора? — раздался тихий голос представителя иудейской общины города.
— Значительную часть расходов берёт на себя синьор Иньиго, но заработать на этом проекте смогут все города, включённые в маршрут, так что если здесь есть те люди, через которые сейчас пролегает путь паломников или дороги в сторону Аликанте, пусть подойдут ко мне после заседания, мы с ними обговорим особые условия их участия в данном проекте.
После слов о том, что за всё платить будет сам маркиз, люди удивлённо переглянулись, они, разумеется, знали о его богатстве, но, чтобы он решился на настолько дорогой и не очень прибыльный проект, даже для них это было необычно.
— Ещё вопросы, прежде чем я перейду к конкретным проектам и заданиям, которые поручил мне выполнить сеньор Иньиго, — обвела она взглядом задумчиво молчавших людей.
Жители Эстельи смотрели на буллу в её руках, двух священников в одеждах епископа и архиепископа, на швейцарцев стоящих вдоль стен и почему-то вопросов у них больше не было.
Видя молчание, женщина спокойно кивнула.
— Что же, тогда поговорим о конкретных цифрах, сколько этот проект принесёт городу деньги, а также какие контакты я собираюсь заключить с цехами города, для ремонта мостов, дорог и возведения постоялых дворов и больниц.
Все, даже знать, навострили уши, когда речь зашла за деньги.
За длинным столом, на противоположных сторонах сидели враги. Причём это были не просто враги, для красивого словца, а настоящие, готовые вцепиться при любой возможности в горло друг другу, особенно после того, как Лига дворянства, заставила короля Энрике снова поменять своё мнение насчёт наследника престола, в этот раз принц Альфонсо был провозглашён наследником с обязательным условием жениться на Хуане. А поскольку Альфонсо контролировала группа дворян под предводительством маркиза де Вильена, он и сидел во главе дворян слева, а справа группу тех, кто остался верен правам дочери короля — Хуане, возглавлял 2-й маркиз Сантильяна, Диего Уртадо де Мендоса.
Председательствовал и главное был инициатором этой встречи архиепископ Толедо, Каррильо де Акунья и хотя он формально был на стороне своего племянника, сейчас на повестке встречи стояли вопросы куда более серьёзные, чем их вражда, поскольку вопрос касался больших денег.
— Сеньоры! — прочистив горло, он поднял руку, привлекая к себе внимание, — я просил вас сегодня собраться, по причине, что нам нужно решить один серьёзный вопрос. Присоединиться ли со своими шахтами к «Серебряной лиге», дон Диего Уртадо де Мендоса, маркиз де Сантильяна; дон Бельтран де ла Куэва, герцог Альбуркерке; дон Педро Фернандес де Веласко, граф де Аро и коннетабль Кастилии; и дон Альваро Перес Осорио, граф де Трастамара.
— Я против категорически, — тут же ответил Хуан Пачеко, с ненавистью смотря на главу дома Мендоса, а также фаворита короля, который сменил его самого на этом месте — Бельтрана де ла Куэва.
— Один голос управляющего Лигой принят, — архиепископ продолжил уже сам, — я как второй управляющий, а также имеющий в своём распоряжении голос третьего управляющего — маркиза Иньиго де Мендоса, который всегда за принятие новых членов, голосуем за принятие этих сеньоров в члены Лиги, поскольку это принесёт всем нам дополнительную прибыль, а также расширение производство ещё на девять шахт.
Услышав имя сына, чей пронырливый нос торчал изо всех щелей королевства, где это касалось денег, дон Диего поморщился, вызвав лёгкий смех с противоположной стороны стола. Противостояние отца и сына было давно всеобщим достоянием и люди ставили на то, кто первым станет из них герцогом, это было уже своеобразной достопримечательностью на вечерних посиделках, перемывать косточки и обсуждать слухи, касающихся обоих маркизов де Мендоса, причём если первый получил свой титул по наследству, как и положено, то вот второй, младшенький, пёр словно осадный таран, сметая всё со своего пути, и обрастая такими связями, и партнёрами, что некоторым становилось страшно, что дальше из него получится в будущем. В общем, нелюбовь отца к сыну знали многие, и часто над этим подшучивали, вот как сейчас.
Педро Хирон не преминул уколоть старого врага.
— Что дон Диего, наверно жалеете, что не придушили его осторожно подушкой в младенчестве? — поинтересовался он, — я поставил сто дукатов на то, что он станет первым герцогом в семье Мендоса и мне будет очень интересно посмотреть на ваше лицо, когда вы узнаете, что это не вы.
— Сеньор Хирон, дела моего дома, вас не касаются, — лицо дона Диего даже не дрогнуло, — лучше бы вы уделяли столько же внимания своим владениям, сколько своим развлечениям.
Тот тут же схватился за меч, но Каррильо де Акунья, поднял руку.
— Сеньоры, это не предмет нашей встречи, так что вернитесь к обсуждению вопроса принятия новых членов Лиги! Педро, твоё последнее слово, ты четвёртый управляющий партнёр.
— Если я проголосую против? Голосов будет два за и два против, — посмотрел он на родственника.
— Тогда согласно уставу «Серебряной Лиги» новые члены будут приняты, несмотря на возражения тех, кто был против, — спокойно ответил архиепископ, только сейчас поняв, почему Иньиго сделал это странное на первый взгляд правило, если голоса управляющих Лигой разделялись, то всегда будут побеждать деньги, а не политика.
Видя, как маркиз де Вильена начинает злиться, он добавил.
— Все, кто против, всегда могут выйти со своей долей из Лиги, но не получив заработок от своих вложений, за последний квартал.
После этих слов, даже богатый Хуан Пачеко был вынужден смириться, поскольку заработавшая Лига, к которой сначала присоединялись лишь мелкие владельцы шахт, по мере своей деятельности привлекала всё больше внимания остальных участников этого рынка. Причём настолько, что если раньше крупные магнаты откровенно игнорировали её, зарабатывая только на своих шахтах, принадлежавших им десятилетиями, то когда стало известно, что король больше не продлевает лицензии по умолчанию, как это было всегда принято, а всё передаёт только этому странному новообразованию, под названием «Серебряная лига», все начинали суетиться и узнавать, что вообще за Лига такая, какие условия и как можно в неё вступить.
Вот и дело дошло даже до того, что к ним обратились их непримиримые враги, с вопросом, о вступлении в неё и встреча, которая раньше была невозможна в принципе, состоялась.
— Тогда я голосую за принятие наших врагов, — с лёгкой улыбкой заявил Педро Хирон, поскольку с благодарностью помнил неожиданное предложение Иньиго де Мендосы, чтобы он женился на Изабелле Кастильской. Раньше такая мысль даже не приходила ему в голову, но сейчас, когда она прозвучала вслух, он был более чем заинтересован и даже присматривался к инфанте, как к своей будущей супруге, молодая девушка ему очень нравилась собой, хоть и была пока ещё слишком юна.
— Педро⁈ — изумился решению брата, маркиз де Вильена.
— Хуан, если всё равно, их примут, пусть хотя бы я посмотрю на кислую физиономию Мендосы, — улыбнулся тот, видя, как глава дома и правда морщиться, уже второй раз и это подняло ему настроение.
— Тогда вопрос решен, — довольно заявил Каррильо де Акунья, — подробности с главами домов я обсужу уже с каждым отдельно, на этом вопрос нашей встречи считаю закрытым. С Богом, сеньоры!
— Аминь, — раздались вялые возгласы, и враги стали подниматься и расходиться.
Великий магистр не смог усидеть в своём кабинете и лично отправился на пристань, в окружении доверенных рыцарей, чтобы посмотреть на невероятное. Гавань, битком забитую кораблями с одинаковым флагом — синим, строенным крестом и буквами «E», «I», «Ko».
Час назад снова звонили колокола, возвещая о прибытии новой партии небольших, манёвренных и невероятно быстрых кораблей, которые с одинаковым успехом уходили от любых галер, и с такой же уверенностью догоняли тех, кто от них пытался уйти. Экипажи тренировались прямо в зимнем море, несмотря на риски, ветра и штормы. Пьеро Раймондо Дзакоста лично разговаривал с капитанами новых фуст и все они были влюблены в свои корабли, сдувая с них пылинки.
Но кроме кораблей, к количеству которых он начал уже привыкать, его начинал пугать масштаб человека, которого он никогда ещё даже не видел. После того, как фусты стали прибывать из Венеции на Родос, команды на них были одеты уже не кто во что горазд, как они отплывали с острова, а в единую одежду, характерную только для Арагонской Ост-Индской Компании, становясь братьями-близнецами тех, кто уже долго служил на вивальди. Те всегда были одеты в унитарную одежду, выдававшуюся за счёт средств компании и бывшей отдельным поводом для гордости тех, кто был в неё одет и поводом для зависти для других, который щупал её, удивлялся добротности материалов, крою, качеству пуговиц и главное, то. что она выдавалась абсолютно бесплатно, и имела два типа по сезонам: зимняя и лётная. Так что смотреть на матросов, солдат, а особенно офицеров и капитанов АОИК, которые кроме всего прочего щеголяли ещё и шерстяными шапками с загнутыми вверх краями и короткими плащами, с серебряными и золотыми наплечными знаками различия соответственно, никто не мог без внутреннего ощущения — «почему они, а не я?». Так что нужно ли говорить, что недостатка в командах для кораблей маркиза де Мендосы не то, что не было, к нему очереди стояли из желающих, и именно это беспокоило Великого магистра больше всего. К чему бы ни прикасался маркиз де Мендоса, всё становилось тут же масштабно и системно. Кроме одежды все подчинялись жёстким уставам, наказания за провинности были крайне жестокими, но за счёт этого на кораблях поддерживалась такая железная дисциплина, которая не снилась даже ему. И главное! Никто из тех, кто лично знал или воевал с маркизом, не удивлялся происходящему! Даже прибывшие на одной из фуст из Венеции, Валеран де Ваврен и Жоффруа де Туази, вместо вопросов, почему граф Латаса заменяет маркиза де Мендосу, приняли это как данность и ещё и подкалывали периодически его, предложениями устроить тренировочный бой, как тогда в Триполи.
Новый маркиз Мендоса, отлично зная способности Валерана де Ваврена, всегда отказывался от подобной чести, что служило ещё большим для них интересом, и весельем, добиться этого боя. В общем взрослые рыцари, веселились, словно дети, и всем было всё равно, где же сам глава всей этой военной кампании. А то, что она состоится уже в следующем году, сам Великий магистр уже не сомневался, на него вышли послы от Светлейшей, весьма явно намекнувшие, что хоть и маркиз действует под своими флагами, а не Венеции или рыцарей с острова Родос, тем не менее ему нужно оказывать негласное, но всевозможное содействие, как будто у него был другой выбор. Иметь в гавани острова больше кораблей маркиза, чем собственных, его весьма нервировало. Единственное, что его пока радовало, такое количество кораблей явно нервировало не его одного, османы, через своих шпионов, которых всегда на острове была тьма тьмущая, уже наверняка знали, какой сюрприз свалится им на голову в следующем году, как только откроется весенняя навигация, ведь даже сейчас, зимой, робкие попытки турецких купцов плыть от острова до острова, контролировались фустами, рыскающими по морю, и тренируя экипажи управлять новыми, быстрыми кораблями маркиза в суровых условиях непогоды.
Канону я выучился быстро, это не было чем-то сложным, особенно для человека, который рисовал так точно, что даже мастер Каллист разводил руками. После того случая, когда я сжёг свою работу, он всегда сидел рядом, слушал, как брат Геннадий описывает ему, что я делаю, и поправлял меня: где должен лежать санкирь, на сколько перстов отступить, какой высоты пишется лоб, отчего нельзя класть тень туда, куда её кладёт всякий, кто видел живое лицо. Так что, задавая ему вопросы, я, к своему великому ужасу, понял, что канон оказался никакой не сакральной тайной, а просто сводом правил, длинных, строгих, но конечных, которые человеку с идеальной памятью было легко запомнить и придерживаться дальше в работе. Так что я запомнил правила с одного раза и больше не забывал их, поэтому руки теперь делали всё остальную работу, точно и без устали.
Концу декабря я написал лик святого Афанасия, в котором ни один старец Лавры не нашёл бы ошибки, в этом я был твёрдо уверен, поскольку и брат Геннадий, и мастер Каллист, когда смотрели на мою первую настоящую, законченную икону, лишь изумлённо качали головами. Вот только сам я смотрел на неё не понимая, зачем её я вообще писал, поскольку это было не то, что мне было нужно.
Но поскольку моего мнения никто не спрашивал, то вторую доску мы с отцом Каллистом понесли на суд мастеров изографов уже вместе. Восемь старцев передавали её из рук в руки, подносили к свету, водили пальцами по краске, и с каждым разом, что доска переходила дальше, мне становилось всё тошнее, когда я слушал их слова.
— Чисто, — сказал один, — очень чисто.
— Пропорции верные, охрение ровное, — довольно кивал другой, — отличная работа, отрок!
— Я бы не отличил её от старого письма, — удивлялся третий, — у нас и правда появился новый мастер.
Каждое их слово ложилось на меня, словно камень, я морщился, отворачивался, а под конец у меня так свело челюсть, будто меня заставили жевать что-то кислое и отец Феодул заметил это первым.
— Может быть ты не понял, но тебя сейчас хвалят, отрок, — сказал он, повернувшись ко мне, а в голосе его было больше любопытства, чем укора, — лучшие мастера горы говорят, что ты пишешь, как они, а у тебя при этом лицо человека, которому наступили на ногу. Чем ты опять недоволен?
Мне конечно следовало смолчать, живя в разных монастырях я давно понял, что выпячивать себя нельзя, а спорить со старцами и вовсе глупо, но поскольку меня уже неделю мутило от собственной работы, то я не сдержался.
— Тем, отче, что не понимаю, чем вам может нравиться эта доска, — сказал я, стараясь не сильно эмоционировать, — в ней же нет ни капли души. Она настолько мёртвая, что я не понимаю, за что вы меня хвалите.
В зале на мгновение стало очень тихо, а потом это тихо закончилось. Старцы вскочили со своих мест и заговорили все разом: кто-то поминал гордыню, кто-то чёрную неблагодарность, кто-то стал тыкать в меня пальцем, спрашивая, кто я такой, чтобы называть мёртвым то письмо, которым гора молилась триста лет. Несмотря на разность мнений, всё сводилось к тому, что я дерзкий мальчишка, слишком много о себе возомнивший.
За всеми этими криками не было видно и слышно только отца Феодула, который не встал места и не кричал на меня. Он дождался, пока шум сам пойдёт на убыль, и поднял руку, обращаясь ко мне.
— Значит, иконы для тебя это просто доски без души, — сказал он медленно, словно пробуя мои слова на вкус, — вот, значит, как.
Он повернулся к моему учителю.
— Отец Каллист, своди-ка его в Карею, в Протат. Покажи ему стены, что по преданиям писал Мануил Панселин.
Старец помолчал и добавил чуть тише.
— А там поглядим, что он скажет про доски без души.
Отец Каллист, который всю эту бурю просидел молча, вдруг улыбнулся своей тихой улыбкой, он понял что-то, чего пока не понял я, и от этой его улыбки мне впервые стало не по себе.
— Свожу, отче, — ласково ответил он, — вот, прямо завтра и свожу.
В Карею мы шли почти полдня, гора зимой была неприветлива, тропа петляла между голых склонов, а поскольку отец Каллист ехал на осле, мне пришлось вести его на поводу спереди, так и не поговорив о том, кто такой, этот Панселин. Я мог посмотреть в нейроинтерфейсе, но чувствуя, что меня ждёт что-то необычное, с трудом сдержался и готовил себя к тому, что я сам там увижу, хотя сомневался, что увижу работы уровня Беллини, поскольку этот мастер, как мне сказал отец Геннадий, творил в далёком XIV веке.
Протат стоял в самом сердце Кареи, старая церковь, ниже и проще лаврского собора, ничем снаружи не примечательная. Я входил в неё с тем снисхождением, какое уже выработалось здесь, готовый увидеть ещё одни плоские лики и глаза в никуда.
Отец Каллист молча завёл меня внутрь и поднял трясущуюся руку, показывая наверх. Следуя взглядом за его пальцем, я поднял голову, и замер.
Отовсюду со стен на меня смотрели люди, не лики, как я здесь привык, а именно люди: огромные, в полный человеческий рост и выше, и они были живыми так, как не была живой ни одна икона, что я раньше видел. Святые стояли в свету, который шёл ниоткуда и отовсюду одновременно, и не отбрасывали тени, тут всё было по канону, и в то же время неправильно по моим меркам, поскольку не было ни единого луча солнца, и при этом всё равно каждый из них дышал.
Я открыл рот и обратил внимания на складки одежд, которые обычно по канону изображались больше схематично и просто, чтобы они просто были, здесь же на фресках, они лежали тяжело и верно, создавая внутренний объём тел святых.
Оглядываясь по сторонам, я продолжал удивляться, лица вокруг были одновременно полны силы и скорби. Один из воинов смотрел вниз, прямо на меня, и в его взгляде было больше жизни, чем я сумел вложить в своего первого Афанасия со всеми моими тенями и бликами.
Я стоял посреди церкви и впервые за очень долгое время не знал, что думать. Мастер, который это написал, был без преувеличения великим художником. Он не крал свет у солнца, не делал из иконы портрета, но одновременно с этим он не нарушил ни одного из тех правил, которым меня учил отец Каллист.
Все правила были соблюдены, но всё равно его святые были много живее моих. Панселин добыл жизнь там, где я её добыть не умел, он сделал это изнутри, а не снаружи. Причём сделал это тем самым каноном, который я вчера назвал мёртвым. Волна стыда пошла изнутри, и я сглотнув комок, застрявший в горле, чтобы хоть как-то отвлечь себя о само уничижительных мыслей, подошёл к стене и осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по краю выцветшей фрески, по краске, которой было больше ста пятидесяти лет.
— Ну? — тихо спросил за спиной отец Каллист, — что скажешь теперь мой Ученик, про доски без души?
Я ответил не сразу, поскольку у меня не было слов, чтобы осознать то, что я сейчас увидел. Так что, давая себе время, я обошёл всю церковь, задирая голову, пока не заболела шея, и трогал стены там, где мог до них дотянуться, чтобы наконец принять, что это не мираж и не обман. К тому же с каждым шагом мне делалось всё стыднее за слова, сказанные вчера собору.
— Я был не прав, отче, — сказал я наконец, и слова дались мне тяжело.
И затем, почти сразу после извинений, я не попросил, а потребовал, поскольку это было именно то, что я и искал, находясь на горе Афон уже бесконечно долгое время.
— Научите меня этому, — потребовал я, забыв всё своё монастырское смирение, — я хочу уметь писать только так.
Отец Каллист молчал очень долго, потом подошёл к стене на ощупь, и тоже осторожно коснулся её сухими пальцами, как трогают могильную плиту.
— Боюсь, мой Ученик, что научить тебя этому некому.
Я изумлённо повернулся к нему.
— Как некому? А вы?
— Я знаю правила, — тихо ответил старик, — все, до единого и передам их тебе, как мне передал их мой учитель, а ему — его.
Он тяжело вздохнул и покачал головой.
— А то, что ты сейчас видишь на этих стенах, не делается только по одним правилам. Это знал Панселин, и только он, а когда он умер, те кого он учил, передавали дальше лишь правила, потому что больше передавать ничего не умели. Его тайна ушла с ним в землю, и на всей горе нет человека, который скажет тебе, как именно он это писал. Я бы сам отдал последние годы своей жизни, чтобы это узнать.
Мы стояли в пустой старой церкви, под стенами, полными живых святых, и впервые за всё время я смотрел на своего учителя не сверху вниз, а снизу вверх.
Это было слишком жестоко, найти то, чему хотел научиться и в тот же миг узнать, что научить меня этому уже никто не сможет.
По моим глазам, впервые со времени расставания с Анной, потекли слёзы.
31 декабря 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя
Через три дня, отец Феодул нашёл отца Каллиста, на солнце у южной стены и спросил то, что его занимало.
— А куда пропал твой ученик? Третий день его не видно ни в мастерской, ни в трапезной.
Отец Каллист улыбнулся в седую бороду.
— В Протате он, — ответил он, — обложился бумагой, углём и копирует стены, лист за листом. Выходит оттуда только чтобы поесть, поспать, да и то, братья говорят, что не каждый раз.
Отец Феодул помолчал, представляя себе эту картину, и тоже улыбнулся.
— Что же, — сказал он наконец, — мне ведь уже и впрямь любопытно, что из всего этого выйдет.
Старый мастер-изограф подтверждающее кивнул, поскольку это его тоже весьма сильно интересовало, но догадаться о том, что может родить сумрачный ум его ученика, было не дано никому, а следовательно, им оставалось только ждать.
В Протате и в выделенной мне келье в Карее, я просидел почти две недели, прежде чем понял, что всё, что я делаю бессмысленно, хотя начинал с полной уверенностью, что возьму эту стену так же легко, как брал прежде всё остальное.
Начал я с того, что умею лучше всего на свете, я копировал, лист за листом снимая со стены Панселина кусок фрески за куском, и каждая такая копия выходила у меня точной до волоска, как оригинал, так что, положив на стену готовый лист, я не находил между ними ни малейшей разницы в самом рисунке.
Но разница всё же была, и была она именно в том единственном, чего я не мог уловить — мой лист оставался мёртвым, а стена жила, и сколько бы я ни повторял за Мануилом Панселином каждую его линию и каждую тень, каждый раз упускал то, чего ухватить не мог, снова и снова делая одну и ту же фотографию стены, пока меня наконец не замутило и я понял, что это не работает и не заработает.
Удар был тяжёлым, когда я это осознал, поскольку две картинки были абсолютными копиями, только она жила, вторая нет. С подобными задачами я ещё ни разу не сталкивался, когда, делая что-то не хуже, чем оригинал, результат тем не менее был другим.
Просидев день просто в бездействии и размышлении, я понял, что если стену нельзя преодолеть, в ней можно проковырять маленькую дырочку. Правда этот путь был очень долгим и муторным, но нерешённая задача, ради которой я прибыл на Афон, не давала мне спокойно спать. Так что тяжело вздохнув, и выкинув все прошлые рисунки, я зашёл с другой стороны.
Выбрав для себя одну конкретную фигуру, архангела Михаила, я разнял его на части. Перестав писать его целиком, я взялся писать его по маленьким кусочкам, разбив всю картину на маленькие квадраты.
Первым делом я исписал целый лист одними только глазами, набросав их под разными углами, в разную величину, с разным светом и тенями, едва ли не под две сотни, только одних глаз, под каждым поставил цифру рисунка и пометку, какой он относительно оригинала: этот ниже на миллиметр, этот шире, а у того смещён зрачок, ища тот вариант, который был выписан так же как у Панселина и казался мне живым. Десятки и сотни зрачков мелькали у меня перед глазами, а нейроинтерфейс всё каталогизировал, давая мне возможность вернувшись из кельи в церковь, свериться с оригиналом и выбрать самому самый близкий вариант под номером 325.12.15, первая цифра — означала номер рисунка, вторая — номер угла, который был выбран для наклона глаза, третья — положение зрачка в глазу. Причём я пытался заставить ИИ-помощника сделать это за меня, но тот каждый раз выдавал, что мои копии, нарисованные ранее, уже были лучшим вариантом, зачем я пытаюсь улучшить то, что и так идеально?
Взглянув ещё раз на выбранный мной глаз и в десятый раз сверив его с оригиналом, я впервые почувствовал, то да, я кажется уловил нужную нить. Я не обладал, да и не мог обладать даром Мануила Панселина, но как человек всё превращающий в систему и ищущий закономерности там, где их не видели другие, я мог, если можно так сказать, измерить дар линейкой и штангенциркулем. Так что поняв, что метод работает, пусть он и был невероятно кропотливым и утомительным, я продолжил, теперь взяв для своего анализа одни носы, и когда вариант 476.2.7 наконец подошёл, я перешёл на губы, потом на пальцы, потом на всю кисть руки, держащую свиток, и так перебирая часть за частью, гоняя каждую через сотни и даже кое-где тысячи измеренных вариантов в одной-единственной надежде нащупать, в каком именно миллиметре между живым и мёртвым прячется то, чего я не мог написать сам.
И если я не мог поймать жизнь так, как ловил её Панселин, просто наитием великого мастера, то добывал её расчётом, перебором и линейкой, в которых был очень хорош, и так просидев над листами столько дней и ночей, что перестал отличать одно от другого.
Отдельно выписывая живой, отобранный мной вариант, я все остальные листы с неудачными вариантами просто скидывал на пол, как мусор, потому что мусором они для меня и были, одна неудача поверх другой и только когда голод выгонял меня из кельи и церкви, я уходил есть, оставляя всю эту бумагу лежать как лежала, я даже не думал её прятать, поскольку вряд ли кто бы понял из местных, чем я занимаюсь все эти дни напролёт.
Отец Феодул дождавшись, пока отрок уйдет обедать, вошёл в его келью, ведя за руку отца Каллиста, и по дороге к столу сам устыдился того, как осторожно ступает, вздрагивая от каждого шороха. Он, первенствующий старец Великой Лавры, перед которым встаёт собор и которому кланяются игумены других монастырей, крался к чужой обители тайком, будто какой-то неразумный отрок к соседской яблоне, но он ничего не мог с собой поделать, потому что любопытство в нём оказалось сильнее сана.
Оглядевшись вокруг, он увидел, что пол просто завален изрисованной бумагой и понимая, что никто не будет кидать на пол важные вещи, тем не менее первым ради любопытства взял лист как раз с пола, и, поднеся его к свету из узкого окна, стал читать вслух, поскольку Каллист видеть не мог, а понимать должен был.
— На одном листе нарисованы сотни одинаковых глаз, — удивлённо сказал он, — под каждым цифра, и комментарий: ниже на миллиметр, выше на два миллиметра, зрачок сдвинут правее на три миллиметра.
— Что? — изумился отец Каллист, ничего не понимая, — ну-ка прочитай мне все его заметки!
Отец Феодул стал читать их одну за другой: углы, расстояние, одни голые числа, связанные с глазом и зрачком, ничего более, но чем дольше он читал, тем тише делался его голос, а слепой старец рядом слушал и не перебивал.
Феодул опустил лист, прочитав о бесконечных переборах одного и того же и посмотрел на стол, заваленный такой же бумагой, но на каждом листе жила одна-единственная часть одного и того же святого, повторённая столько раз, что рябило в глазах от носов, пальцев, и других мелких деталей из которых стояла фреска из Протата архангела Михаила, именно её отрок решил разобрать на мельчайшие детали. Весь архангел был разнят и разложен по листам, как будто это была не фреска, а какой-то замок, с разложенным по деталям внутренним механизмом.
Старец медленно обошёл все не касаясь, и ему сделалось дурно, так иконы точно никто не писал, это было нечто такое, для чего у него не находилось слов, чтобы описать то, что делал их Ученик. Осенив себя крестным знамением, он с дрожью в голосе тихо спросил.
— От Бога это или от соблазна лукавого, Каллист? Не гордыня ли это?
— Гордыня ли Феодул, когда лекарь вскрывает больного, чтобы понять, чем он болен и исцелить его? — старый мастер поднял невидящий взгляд в сторону друга, и покачал головой.
— Нет конечно, — ответил старец.
— Я вижу здесь именно это, — Каллист шевельнул ногой, под которой зашелестели десятки листов бумаги, — как мастер, не как монах.
— Он стал копать глубже, чем любой из нас, — сказал наконец Феодул, поняв о чём говорит старый изограф, и в голосе его больше не было тревоги или осуждения, только непонимание, — я думал, он сдался, увидев перед собой работу настоящего мастера, а он…
Он покачал головой, не в силах произнести дальше вслух.
Отец Каллист на ощупь нашёл край стола и улыбнулся той тихой улыбкой, которую Феодул знал слишком давно, чтобы счесть её случайной.
— Я ведь говорил тебе, отче, что мы узнаем позже, до чего он додумается, — сказал он, — похоже нам осталось ждать ещё недолго, если он нашёл путь, который ему показался правильным.
Они ушли так же тихо, как пришли, унеся с собой всего один лист с глазами, тот поднятый первым с пола, и до самой Лавры не сказали друг другу больше ни слова, потому что говорить было нечего, а ждать оба умели.
Когда все отдельные части облика, подошли для меня, получив приставку — «живые», мне следовало выбрать, что я буду рисовать. Святого Афанасия не хотелось, архангела Михаила я бы не посмел, чтобы меня потом сравнивали с самим Панселином? Спасибо, но нет.
Вспомнив приютивший меня надолго Ксенофонт, откуда всё это по-настоящему и началось, я решил сделать подарок отцу Филофею, и остановил свой выбор на мозаичной фигуре этого монастыря, изображавшей святого Георгия Победоносца. Да, была определённая сложность перегнать мозаику, выполненную цветными камнями в тот же цвет на доску, но на фоне того, какой объем работы я уже проделал, это показалось мне детским лепетом. Так что, определившись с образом, осталось решить один важный момент, который беспокоил меня. В моём длинном перечне: носов, глаз, рук, помеченных цифрами, в конце стоял один пункт, который не давал мне приступить к работе.
Пункт назывался «благодать» и под ним стоял жирный знак вопроса.
Я смутно верил и не верил в Бога, поскольку для меня, носителя нейроинтерфейса и знаний о Станции, которая оперирует самим понятием «время», и в то же время выросшего в среде одних католиков, общавшись всю сознательную жизнь с ними, эти два знания постоянно боролись между собой, но ни одно, впрочем, не побеждало. С другой стороны, как учёный, я не мог просто взять и откинуть непонятную мне переменную, которая могла повлиять на конечный результат, а потому, я решил закрыть и этот пункт. В голове у меня всплыл анекдот, про еврейский пиратский корабль, рассказанный мне Авраамом Сениором, который иронизировал над ним, несмотря на то, что сам был евреем, и потому он был для меня вдвое смешнее:
— «Плывет в общем огромная еврейская галера, команда из одних вооружённых до зубов головорезов, все такие страшные, огромные, а на мачте, сразу после флага королевства, развевается, маленький такой белый флажок — так на всякий случай, — приводил он пример мне того, как осторожно он ведёт свой бизнес».
Вот так и я сейчас, «просто на всякий случай», отправился к отцу Каллисту и смиренно попросил его научить меня готовиться к письму так, как готовятся настоящие изографы, но попросил его учесть, что я всё же латинянин. Отец Каллист выслушал меня, затем перечислил пост, воздержание, душевный покой, молитвенное правило перед работой и главное не брать кисть в руку, пока на душе неспокойно. Я запомнил всё это и отправился в церковь, нужно было начинать пост и молитвы с положенных мне, как католику, иначе меня бы никто не понял.
На третий день поста и многочасовых молитв, я внезапно вспомнил, что вообще-то изначально хотел тайно позаимствовать с горы Афон парочку мощей святых, которые тут и правда лежали в кладовых и храмах в большом количестве, настолько много тут их было.
Вот правда едва эта мысль появилась у меня в голове, как я, готовясь к написанию образа, спокойно убрал её в сторону, поскольку сейчас, после того, что я тут пережил, что-то воровать у монахов встретивших меня с открытым сердцем и даже почти не ругающим за количество изведённой бумаги на мои эксперименты, показалась мне кощунственной, так что она была выпорота и с испугом исчезла.
Следом в голову, за бесконечным повторением молитв стали лезть планы, которые я возложил на своих друзей, но тут судя по тому, что за мной не приехали ни турецкие, ни венецианские, ни что главное мои корабли, всё шло по задуманному мной пути, а это значило, что если написание образа удастся, нужно будет как можно быстрее закончить с переписыванием нужных монахам кодексов и документов, и добираться до Константинополя, куда я был должен был попасть уже давно.
Трусливые мысли о том «а, что если не удастся», были также выпороты и изгнаны из моей головы, не для того я положил столько труда разложив образ на тысячи деталей, чтобы по итогу получить то, с чего и начинал — мёртвую доску. В глубине души была уверенность, что у меня получится, но, вот другой вопрос был, насколько и это можно было узнать, только начав рисовать.
Ну и главным моим разочарованием было то, что все старые иконы и книги в монастырях, где я был, были без большой духовной энергии, кто-то явно выкачал её из всего до меня, причём сделал это системно и явно находясь здесь не один год. Так что похоже поиски Синайского кодекса было моим единственным путём найти что-то действительно ценное из книг в этом времени.
К вечеру третьего дня, с пустой головой и чистыми руками, а еще с рычавшим от голода животом, я отправился к себе в келью и заперся там, сказав, чтобы меня никто не беспокоил.
Писал я святого Георгия, с той самой мозаики, какую видел в Ксенофонте, где воин-мученик стоял в полный рост, прямо глядя перед собой, а из верхнего угла к нему сходила благословляющая десница. Про эту икону рассказывали, будто когда-то иконоборец ударил её ножом в подбородок и из неё потекла настоящая кровь, словно из живого тела, и след от той раны виден на лике до сих пор, но я не стал привносить ничего от себя, потому что хотел написать самый простой, самый старый и тысячу раз переписанный образ, какой только можно вообразить, чтобы его узнал любой человек.
Как и рассказал мне отец Каллист, я всё время постился, читал молитвы и вправду не брал кисть, пока внутри было неспокойно, так что несмотря на задержки связанные с пунктом «благодать», к концу второй недели с доски на меня смотрел новый Георгий и это был точно не облик с мозаики из Ксенофонта, хотя буквально всё было исполнено строго по канону, до последней черты. Свет шёл ниоткуда, тени не было вовсе, лик не сделался ничьим портретом, и при этом святой жил, только жил он на сей раз не занятым у солнца светом, а изнутри, тем самым каноном, который я во всеуслышание назвал мёртвым.
Я обошёл доску слева, затем справа, пытаясь понять, нравится мне в этот раз моя работа или нет, поскольку я добыл «жизнь» окружной дорогой, измеряемой в тысячах измеренных глаз, носов и прочего, а не тем путём, каким шёл сам Панселин.
И пусть святой Георгий на моей иконе, был лишь малой долей того, что жило на стенах Протата, так что казалось, будто писал не великий мастер, а его самый дальний, пятый ученик, перенявший у учителя не всё, а лишь краешек его уникального дара, но тем не менее, этот краешек был настоящий, и я это увидел, наконец признав работу хорошей.
— Брат! Брат! — Джованни Беллини, ворвался ранним утром в дом, который они занимали и, подбежал к старшему брату, которым занималась служанка, помогая ему с одеванием. Ещё одна приятная мелочь, от людей, которые их приняли здесь, как своих. С момента прибытия, они оба не чувствовали себя чужими, все их просьбы и пожелания выполнялись с пугающей вначале быстротой, и только спустя какое-то время они поняли, что всё это делается только для одного, чтобы они не отвлекались на бытовые мелочи, а только работали над алтарями в Соборе и монастырях.
Повернув голову, Джентиле Беллини удивлённо посмотрел на взволнованного брата.
— Джованни? Что случилось?
— Идём! Быстрее! — тот едва не схватил его за рукав и потащил наружу, чем ещё больше удивил Джентиле.
— Да что случилось-то? Почему ты такой взбудораженный? — удивлялся он, тем не менее позволяя себя вести по такой знакомой дороге к Соборному комплексу, по какой они ходили каждый день.
— Стало понятно, зачем были высажены деревья миндаля в таком огромном количестве, — Джованни Беллини покачал головой, видимо переживая что-то внутри себя, — ты сам сейчас всё увидишь.
Джентиле, хоть и был удивлён поведением брата, но доверяя ему ускорил шаг, и видя, что кроме них к Собору также идут сотни и даже тысячи людей, стал понимать, что там и правда случилось что-то невероятное.
Чем ближе они подходили к Собору, тем плотнее становился поток людей. Со стороны порта поднимались матросы и грузчики, бросившие работу, из ремесленных кварталов шли каменщики, плотники, и резчики по камню. Женщины вели детей за руки, старики, опираясь на палки, медленно поднимались вместе со всеми, а всадники, доехав до ворот Соборного комплекса, оставляли лошадей слугам и дальше шли пешком.
Повсюду слышались обрывки одних и тех же разговоров.
— Уже видел?
— Только иду.
— Мне никто не поверит, когда вернусь домой и расскажу об этом.
— Говорят, весь Собор исчез.
— Да не Собор, а всё вокруг.
— Я никогда такого не видел.
— Полгорода уже там.
Джентиле продолжал идти вслед за братом, всё ещё не понимая, что могло поднять на ноги столько людей одним обычным зимним утром. Лишь когда они поднялись на последний подъём, откуда весь комплекс был виден целиком, он остановился от открывшегося перед ним вида.
Они каждый день проходили этой дорогой и видели, как вокруг Собора, монастырей, госпиталей, школ и фонтанов продолжают высаживают взрослые деревья миндаля, которые везли и везли со всех земель обоих королевств Кастилии и Арагона всё лето и осень. Как он слышал, маркиз сказал брать только один определённый вид миндаля, и тоже не объяснил никому, зачем это делать.
Никто не понимал, зачем графу Аликанте понадобилось столько деревьев в одном месте. Сейчас их было так много, что они росли вдоль всех дорог, занимали все внутренние дворы Соборного комплекса, окружали здания и их продолжали сажать даже за наружной стеной. Осенью листья с деревьев опали, и всю зиму деревья простояли голыми, так что разговоры о странной прихоти маркиза постепенно прекратились сами собой.
Теперь же Джентиле стало понятно, ради чего был проделан столь огромный труд, и затрачены такие колоссальные средства.
Сегодня, в середине февраля, в первый день цветения миндаля, насколько хватало взгляда, весь Соборный комплекс исчез под бело-розовыми кронами цветущих деревьев. Тысячи деревьев одного вида зацвели одновременно, и бело-розовое облако цветков миндаля закрыло собой почти всё пространство. Из этого облака виднелись только огромный купол Собора, звонницы, крыши галерей и кресты башен монастырей. Всё остальное: дорожки, внутренние дворы, фонтаны, стены монастырей, госпитали и школы, и правда растворились среди цветов.
Джентиле медленно переводил взгляд с одной стороны комплекса на другую. Там, где ещё вчера он видел отдельные здания и аллеи, теперь виделось только одно огромное бело-розовое пространство, внутри которого угадывались лишь очертания построек. Только сейчас стало ясно, что миндаль высаживали в определённом порядке и не для украшения дорожек. Все эти годы вокруг Собора создавали единое пространство, которое должно было оживать всего на две недели в году, а затем снова становиться обычным большим садом. Также ему отчётливо стало понятно, что подобное мог придумать только художник, который создал не какие-то отдельные строения и деревья, а один яркий и запоминающийся на всю жизнь образ, который было просто невозможно забыть или выкинуть из памяти.
И смотря на то, как многочисленные паломники вокруг него крестятся, стараясь внимательнее рассмотреть, как и он всё вокруг, и главное запомнить, Джентиле стал догадываться и о втором, невидимом слое для всех, этого внезапно случившегося в Аликанте чуда.
В этот момент с моря поднялся лёгкий ветер. Он прошёл через весь комплекс, и тысячи цветущих деревьев качнулись почти одновременно. Бело-розовые лепестки сорвались с ветвей и поднялись в воздух. Сначала их было немного, но с каждым новым порывом становилось всё больше. Они кружились над дорожками, опускались на белый камень Собора, ложились на крыши галерей, на воду фонтанов, на тёмные одежды монахов, плечи паломников и головы детей, которых родители подняли повыше, чтобы те лучше рассмотрели всё вокруг.
Многие подняли лица вверх, чтобы это лучше рассмотреть, кто-то из женщин заплакал, кто-то из мужчин стал быстро перекрестился, а кто-то, наоборот, снял шапку и молча смотрел, как ветер несёт лепестки и словно благословение Господне, опускает их на плечи и головы стоящих внизу людей.
Джентиле тоже поднял голову. Ветер продолжал идти со стороны моря, и над деревьями всё время возникали новые бело-розовые потоки лепестков, которые медленно проплывали между куполом Собора, колокольнями и крышами монастырей, прежде чем снова опуститься на землю.
Он ещё несколько мгновений молча смотрел перед собой, затем повернулся к брату.
— Джованни.
— Что? — тот сам был поражён окружавшей его красотой, так что ответил не сразу.
— Бумагу и уголь, — попросил его Джентиле.
Брат посмотрел на него, потом снова на Соборный комплекс и сразу понял, о чём идёт речь.
— Сейчас, брат.
Он развернулся и бегом направился обратно домой, чтобы принести требуемое, а Джентиле так и остался стоять на месте, не сводя глаз с цветущего Собора, понимая, что если не успеет сделать хотя бы первые наброски сегодня, то потом уже никогда не сможет в точности восстановить увиденное.
Отец Каллист и отец Феодул изнывали от любопытства, хотя внешне этого не показывали, так что я в отместку за то, что это явно они стырили у меня с пола лист с глазами, неужели они думали, что я не замечу этого со своей идеальной памятью, укутал доску и не показывал им её до того момента, пока не собрались все те самые восемь старцев, что в прошлом году хвалили мою мёртвую работу.
Когда все расселись, я молча раскутал доску и с поклоном преподнёс её первому старцу, который сидел с краю стола, и отошел на середину зала, замерев там, чтобы выслушать их общий вердикт.
На этот раз не было ни радостных вскриков, ни хвальбы, ни даже ругани, икона молча переходила из рук в руки среди них, было только слышно, как отец Феодул, тихо рассказывает отцу Каллисту, что на ней написано. К нему она в конце концов и пришла, и он, потянулся к доске, коснулся её сухими пальцами и долго не отнимал руки.
Наконец отец Феодул, видя, что никто из старцев не осмеливается говорить, сам обратился ко мне.
— Твоё обучение изографии окончено Ученик, займись делом, которое ты обещал нам после этого. В Великой Лавре тебе выделили место в библиотеке, начни сверку наших книг с Александрийским кодексом, а потом начни переписывать Ватиканский, с любыми вопросами подходи ко мне.
— Слушаюсь отче, — вздохнул я и показал на икону, — могу я попросить у вас только одну вещь?
Тот кивнул, с интересом посмотрев на меня.
— Я понимаю, что икона теперь принадлежит горе Афон, но могу я написать небольшой образ, с неё, себе на память? Что я был здесь, что учился у вас? Для меня это очень важно.
Старики за столом переглянулись и отец Каллист ответил мне.
— Это именно то, что я бы хотел услышать от тебя Ученик, — улыбнулся он, — конечно, делай образ, мы тебе дозволяем.
Отец Феодул кивнул, подтверждая слова мастера, и я низко поклонившись всем, вышел, понимая, что каким-то непостижимым образом всё же смог их удивить, если мне не сказали ни хорошего, ни плохого слова о моей работе.
«Что же, теперь нужно будет прекратить скрывать свою настоящую скорость по переписыванию и побыстрее всё здесь закончить, — решив задачу, заданную мне Мануилом Панселином, я очистил голову оттого, что меня беспокоило и ради чего я сюда приехал, и можно было со спокойной душой возвращаться к проблемам, которые меня ждали вне горы Афон».
Идя к себе я думал, что подобным методом мог нарисовать и другие иконы, измерив и уловив жизнь с других образов на фресках Мануила Панселина, но вот только путь для этого, если только ты не являешься мастером, который пишет душой и сердцем, был настолько сложным и долгим, что у меня на это просто не было времени.
«Моя принцесса, я лечу к тебе!», — широко улыбнувшись, но конечно же только строго внутри себя, моё смирение никуда не делось, я поспешил в Протат, чтобы дотемна забрать свои вещи, наброски, кисти и краски, и переехать в Великую Лавру, теперь уже похоже до конца моего нахождения здесь.
Наутро, ко мне в библиотеку тихо вошёл брат Геннадий, и чтобы не потревожить старцев, сидевших за работой, той же, что был занят и я, подошёл ко мне и наклонившись, тихо сказал.
— Ночью скончался отец Каллист, умер во сне и братья нашли его утром в келье с улыбкой на губах.
Мир на мгновение замер вокруг меня, так сильно потрясла меня эта новость, я стал задыхаться и тяжело дышать, пугая своим состоянием брата Геннадия.
— Ученик⁈ Что с тобой? Тебе плохо?
Перед моим лицом пронеслась наша первая встреча с отцом Каллистом, его уроки, забота обо мне, хотя сам он не хотел её показывать, но я видел, она была, не могла не быть!
Отрезая от своего сердца очередную частичку чего-то важного, я огромным усилием воли загнал горе, постигшее меня куда-то глубоко, в дальнюю часть сердца и успокаиваясь, взял себя в руки.
Перекрестившись, я поднял на брата Геннадия печальный взгляд.
— Когда я могу с ним проститься?
— Я позову, — он печально вздохнул, — сам приду за тобой.
— Спасибо брат, — снова перекрестился я и вернулся к работе.
После обедни за мной пришёл, как и обещал, брат Геннадий, но повёл меня не сразу в храм, а сначала туда, где отца Каллиста готовили к погребению, и там я в последний раз увидел его лицо. Улыбка, о которой монах говорил мне утром, никуда не делась, она так и застыла на губах старика, тихая, та самая, которую я знал, и я смотрел на неё, пока братья не надвинули ему на лицо куколь, потому что великосхимника погребают с закрытым лицом, облачённым в аналав и куколь великой схимы, так что видеть его лицо после этого я уже не смог.
Его обрядили не как мирянина, а как монаха, в полное иноческое облачение, и поверх всего обвили мантией крест-накрест, так что старое тело оказалось, как бы спелёнуто. Гроба не было — здесь, на этой горе, братию хоронят без гроба, обвитой одной мантией, кладут прямо в землю, а спустя годы кости переносят в костницу; и старца положили на низкий одр, чтобы также предать земле, и я не стал ничего спрашивать, чтобы не нарушать тишины.
Следуя за его телом, я перешёл в храм, который вскоре стал наполняться братьями Великой Лавры, затем подошли старцы-изографы, что оценивали мои работы, потом прибыли другие монахи из ближних монастырей, видимо узнавших, что умер последний ученик тех, кто ещё помнил руку Феофана Грека. Все занимали свои места по определённому порядку, старшие саном ближе к усопшему, а послушники и трудники стояли дальше.
Мне же пришлось остался в притворе, поскольку по-другому быть не могло, и хоть мне прямо никто не указывал, где стоять, напротив, отец Феодул, проходя мимо, коснулся моего плеча, и в этом лёгком прикосновении было больше, чем в любых словах соболезнования или утешения, я всё равно знал, что дальше мне было нельзя пройти.
Я был латинянином, неправославным, и то, что было здесь, не было моим, поэтому я мог лишь стоять и смотреть издалека, как другие прощаются с отцом Каллистом. Между мной и телом старика, который стал мне ближе всех на этой горе, лежала граница, которую нельзя было перешагнуть, и проходила она не по каменному полу храма, а по вере, которая слишком сильно разделяла людей вместо того, чтобы их объединять.
Началось отпевание, и обиднее всего было то, что я понимал каждое слово. Я знал этот язык лучше многих из тех, кто стоял сейчас впереди меня, ближе к усопшему и в этом была особая горечь. Знать всю службу наизусть и стоять при этом молча в притворе оказалось тяжелее, чем если бы я ничего не понимал вовсе.
Братья пели без какого-либо музыкального сопровождения, одними голосами, и низкий гул пения разносился по куполу храма, заставляя меня иногда вздрагивать. Кадили так, что всё вокруг заволокло сизым дымом, так что обвитая мантией фигура старца то проступала, то скрывалась в этом дыму, показывая, что он находится уже там, за границей жизни и смерти.
Я смотрел, как один за другим братья подходят приложиться к нему в последний раз, каждый кланялся и отступал, проводив того, с кем прожил под одним небом долгие годы, и я лишь смотрел, потому что они имели право подойти, а я нет.
И тогда я простился с ним так, как мог. Стоя у задней стены, в чужом дыму, под пение, которое понимал лучше, чем мне хотелось бы, я про себя, на латыни, на языке, которого здесь не понял бы никто, читал то, что читают над усопшими у католиков.
— *Requiem aeternam dona ei, Domine,
et lux perpetua luceat ei.
Requiescat in pace.
Amen.
Я не знал, верю ли я в Того, к Кому отправляю эти слова, и не знал, есть ли разница, греческим обрядом или латинским помянул старика, но я знал, что он один на всей горе разглядел во мне не дерзость, а голод, и не испугался его, а взялся утолить. И если есть хоть что-то после жизни, то пусть моя чужая, неправильная, латинская молитва всё же дойдёт туда, куда ушёл он.
Слёз у меня в глазах не было, но, когда старца стали уносить, чтобы предать земле там, где хоронят братию, я низко, до самого пола поклонился ему вслед, и поклон этот был не латинский и не греческий, а просто поклон ученика учителю, единственное, что не требовало ничьего разрешения и не знало никаких границ.
Когда братья ушли с телом, я ещё долго стоял в опустевшей притворе, в оседающем дыму, и думал о том, что вот и закрылась ещё одна дверь, после которой на этой горе меня больше ничего не держит, теперь уже окончательно.
— *Покой вечный даруй ему, Господи,
и свет непрестанный да светит ему.
Да упокоится в мире.
Аминь.
Бенедетто Деи шёл к складу Медичи в скверном настроении, какое всегда нагоняла на него галатская зима, когда сырость поднималась прямо от воды и пробиралась под плащ так, что не спасали ни мех, ни тёплое вино перед выходом. Шёл он сюда только потому, что вся Галата чесала языками об этом складе, а человеку его склада ума непонятные вещи, не давали спокойно спать по ночам.
А непонятностей было более, чем предостаточно. Молодой Медичи, вместо того чтобы открыть филиал банка, или хотя бы вести себя, оправдывая громкое имя семьи, купил лучший дом в Галате с пристанью и складом, который и так был одним из лучших на берегу, и вместо поиска достойных купцов, которым можно этот склад сдавать, получая за это стабильный доход, принялся вбухивать в него деньги, каких хватило бы на хорошее торговое судно, и всё ради того, чтобы держать на нём дешёвый товар купцов, с которых и взять-то нечего, кроме малой платы за хранение. Любой решил бы, что мальчишка дурит от избытка денег и недостатка ума, и сам Бенедетто, пожалуй, тоже так решил бы, если бы не помнил сахарную сделку осенью, когда этот самый мальчишка выложил пять тысяч флоринов не моргнув и глазом, а человек, который так ведёт дела, бездумно поступать не будет, а это значило, что у всех его трат была причина, и потому он пошёл увидеть её сам.
Первое, что бросилось ему в глаза ещё на подходе к воротам, это был порядок, какого вокруг складов обычно не бывает. В такое время, когда на улице сыро, они стоят в грязи, слякоти, в ломаных бочках, в крысиных норах под порогом, в вечном сыром хламе, который никто не убирает, здесь же вокруг самого большого здания обжился целый небольшой двор, прибранный и живой: с одной стороны лепился аккуратный домик, из трубы которого тянулся дым, а на пороге спокойно сидела рыжая кошка, и Бенедетто, который сам держал склады и сам платил за кошек, насчитал их вскоре штук пять, сразу поняв, что это не приблудные твари, а заведённые специально, против мышей и крыс. С другой стороны склада стояла сторожка попроще домика, на скамейке у которой сидели четыре грузчика.
Бенедетто Деи, нахмурился, идея построить подёнщикам, которых обычно гоняют под дождём за мелкую монету, отдельное место, где можно обсохнуть и отдохнуть, была настолько абсурдной, что он не понял, зачем это было вообще сделано.
У ворот склада его встретил сам Лоренцо Медичи, в простой тёплой одежде без всякого щегольства, и за плечом у него, как всегда, держался мрачный старик-наставник, боснийский дворянин, имени которого Бенедетто так и не запомнил и который за всё время знакомства не сказал кажется, и трёх слов.
— Доброе утро, синьор Бенедетто, — учтиво поприветствовал его наследник дома Медичи, — я был удивлён, получив вчера ваше письмо. Что интересного в том, как был отремонтирован склад?
— Просто любопытство, синьор Лоренцо, — пожал он плечами, — ничего больше.
— Тогда прошу, — тот гостеприимно показал на закрытые ворота, обитые железом и калитку в них, словно это были какие-то замковые ворота.
Бенедетто шагнул с промозглого, насквозь сырого берега, где зуб на зуб не попадал, под крышу и тут же попал в сухое тепло, в воздух, в котором не было ни гнили, ни той водяной тяжести, что стоит на всяком складе у воды зимой, и он, чувствуя как на лице начинают выпрямляться мелкие волоски, замер. Он сделал шаг обратно, где был знакомый влажный воздух и снова за порог склада, где было сухо и чисто, и пахло не плесенью, а деревом и если только чуть-чуть угольной горечью, и это было так неожиданно, что он, забыв про всю свою купеческую сдержанность, стал крутить головой, чтобы понять, как получился такой сильный контраст.
— Как у вас тут сухо! — сказал он почти против своей воли.
— Двойные стены, опилки и уголь, синьор Бенедетто, — удовлетворённо кивнул Лоренцо так, будто речь шла о самой обычной вещи, — по крайней мере так мне это объяснили.
Приглядевшись к проёму, Бенедетто увидел, что стена и правда не одна, как у всех, а двойная, да ещё и с зазором, и понял, куда ушла часть тех денег, о которых судачила Галата, потому что поднять вокруг склада вторую стену было недешёвым удовольствием, а главное это никто не увидит, этим не похвастаешься перед гостями, если не показать напрямую!
Бенедетто шёл сюда уверенный, что найдёт какое-то мальчишеское хвастовство, может быть мрамор или позолоту, чтобы смогло объяснить потраченные деньги, а нашёл вместо этого спрятанную в толще стены работу, которую никто никогда не увидит и не похвалит.
— Почему две? — повернувшись к Лоренцо, поинтересовался он.
— Как сказал наш партнёр, между стенами будет воздух, и сырость с улицы внутрь не будет идти. Больше, прошу не спрашиваете, я в этом, мало что понимаю, мне так сказали сделать, я и сделал, синьор Бенедетто.
Бенедетто Деи поднял голову к кровле и там не увидел привычного для себя: не сквозили доски, сверху не капало, не темнела вездесущая плесень по углам, и тогда он спросил про крышу. Лоренцо буднично ему объяснил, что её полностью переделали. Новые доски сперва просмолили, а уже поверх них положили черепицу, чтобы вода нигде не просочилась и Бенедетто, который держал в самом Константинополе, за Золотым Рогом, склады, знал, чего стоит зимой держать товар сухим, и поэтому начал смотреть на этот склад иначе, чем когда только сюда входил.
— И это тоже придумал ваш компаньон? — спросил он, потыкав пальцем в крышу.
— Он самый, синьор Бенедетто, — устало вздохнул Лоренцо.
Они пошли дальше и подошли к первым стеллажам, которые стояли в два человеческих роста. Проходя вдоль них, он сразу увидел ту же руку, которая преобразовала стены и крышу, потому что в отличие от того, что привык видеть он, здесь низ был выполнен из тяжёлого тёмного дуба, грубого и мощного, и на нём стояли бочки и всё, что весит и не боится близости пола, а выше шло дерево полегче, светлая ель, и на ней, на сбитых деревянных решётках, лежали ткани и всё лёгкое, что как раз таки боится сырости, то есть, человек, который это сделал, думал не о красоте или богатстве, а о нагрузке и проветривании. Бенедетто не стал спрашивать зачем это сделано именно так, поскольку и так было понятно, к тому же он догадывался, какой получит ответ на свой вопрос.
Чем глубже они шли, тем больше накапливалось странностей. Каждый ряд и каждый стеллаж были помечены, везде висели таблички с числами, и весь склад был расчерчен и пронумерован, как страница счётной книги.
— А зачем столько цифр? — не понял он.
— Учётчик знает, что где хранится, не вставая с места, синьор Бенедетто, — снова печально вздохнул Лоренцо, — только сверясь с учётной книгой.
Брови Бенедетто Деи взметнулись вверх, но он промолчал, опуская глаза вниз и видя, что они давно ходят по опилкам, чистым и сухим, и купец, ступая по ним, без лишних подсказок понимал, что взяты они, чтобы тянуть на себя исходящий холод и сырость от каменного пола, а также если что-то просыпется или прольётся, легче можно было всё убрать. Его внимание также привлекло, что по проходам, на равных промежутках, стояли вёдра, и в вёдрах был не мусор, как могло показаться, на первый взгляд, а куски древесного угля, и Бенедетто, нагнувшись и тронув один, понял что это и правда уголь, правда чуть влажный, чем он должен быть.
— А это зачем? — спросил он всё-таки, кивнув на вёдра с углём, скорее по привычке.
— Как стены и опилки, уголь сырость убирает, синьор Бенедетто, — ответил Лоренцо, — это всё придумки нашего компаньона. Я вам честно скажу, что половины сам не понимаю, для чего это нужно, так мне сказали сделать, я так и задал задачу строителям, которые были удивлены не меньше вашего. Как я понял, у нашего партнёра все склады так устроены.
На этих словах Бенедетто чуть не рассмеялся, но сдержался, потому он, торговец с двадцатилетним стажем, стоял посреди склада, какого не было ни у кого — ни у генуэзцев, ни у венецианцев, ни у осман, ни у самого Бенедетто, а рядом с ним стоял молодой парень, который с простодушным лицом говорил, что так делаются все их склады, и сам в это, похоже, верил.
Бенедетто хотел спросить ещё, но осёкся, поняв, что и на третий, и на десятый вопрос услышит то же самое — неизвестный компаньон, который строит так, как не строит никто. Так что здесь тратить вопросы на детали бессмысленно, потому что за всеми деталями стоял один человек, и спрашивать надо было не про детали, а про человека.
Он бы и спросил, открыл рот, чтобы это сделать, но в этот самый миг у ворот началась обычная складская работа, и Бенедетто повернулся, чтобы увидеть, как происходит забирание товара владельцем, не сильно удивившись, что и тут не обошлось без изменений.
К воротам подошёл купец, явно из мелких, если он его не знал лично, но внутрь не вошёл, поскольку его даже не подумали впускать, он остановился по ту сторону ворот, и протянул через калитку учётчику небольшую бронзовую бирку. Грек, приняв её, поглядел в книгу, которую держал в руках, потом на бирку, потом спросил у купца имя, и когда тот назвался, грек тихо спросил ещё что-то, и купец также тихо ответил, похоже всего одно слово, и только когда сошлись разом — бирка, имя и последнее слово, грек свистнул и вскоре в глубину склада, прошли скучающие до этого четверо грузчиков, и вскоре выкатили из прохода низкую плоскую тележку на четырёх небольших колёсах, на которой стоял груз этого купца, и подвезли его к воротам, давая возможность грузчикам самого купца забрать нужное на телеги. Попрощавшись с греком, купец ушёл, а Бенедетто всё это время стоял и смотрел на то, чего тоже нигде не было.
— А почему ему не дали самому зайти внутрь? — поинтересовался он, — это же его груз, его грузчики, зачем держать своих и тратить на них деньги?
— Так положено, синьор Бенедетто, — Лоренцо опять пожал плечами, — внутрь никто не заходит, поэтому и за складом следить проще, никто ничего не напутает, не подменит и, главное, чужого не унесёт. Пришёл, дал бирку, назвал имя и секретное слово, получил товар и ушёл, только так.
И снова это было сказано как самая простая вещь, и снова Лоренцо явно не видел в своих словах чего-то необычного, а вот Бенедетто видел, потому что тот, кто это придумал разбирался в складской логистике явно лучше него и всех тех купцов, которых он знал лично.
— Постойте, синьор Лоренцо, — сказал он, вспомнив, о чём ещё судачила Галата, — поэтому у вас охрана двойная только ночью? Потому что днём могут украсть только свои?
— Всё верно, синьор Бенедетто, — Лоренцо улыбнулся, — внутри только грек с женой, да грузчики, они все у меня на постоянном окладе, так что если что украдут, тут же лишаться хороших денег и стабильности, так что за всё время, как я их нанял, не было ни одного случая воровства. А вот ночью да, могут попытаться украсть чужие, тут на охране не экономим.
Услышав ответ, Бенедетто, мысленно кивнул, потому что Медичи был прав, если это работало, то смысла тратить деньги на большую круглосуточную охрану и впрямь не было.
— Что ж, — Бенедетто Деи увидел всё, что хотел, — хороший у вас склад, синьор Лоренцо, говорю от чистого сердца.
— Спасибо, синьор Бенедетто, — смущённо поклонился купцу молодой Медичи.
В голове у Бенедетто Деи промелькнула картина того, в каких условиях хранятся на его собственном складе драгоценные перец и корица, а также рулоны с тканями, которые он хотел придержать до лучшей цены весной, затем он ещё раз вздохнул сухим воздухом внутри склада и поинтересовался.
— А у вас ещё есть свободное место, синьор Лоренцо?
Тот вместо того, чтобы пойти и показать, жестом подозвал к себе грека с книгой, переадресовав тому вопрос.
Учётчик зарылся в книгу и вскоре перечислил сколько, какого объема они могут принять груз. Бенедетто Деи смотрел на это и уже не удивлялся, поскольку понял, что видит перед собой работу человека, который мыслил не так, как все.
— Я могу занять у вас десять мест второго яруса? — поинтересовался он, — сколько это будет стоить?
— В зависимости от цены самого груза, синьор Бенедетто, — ответил уже Лоренцо поблагодарив грека и отпустив его, — чем дороже цена и дольше срок хранения, тем дешевле.
Старый купец озадаченно посмотрел на подростка.
— Хотите сказать, синьор Медичи, что хранить недолго дешёвый груз у вас очень дорого? — удивился он, — все делают всегда наоборот! Дорогой товар портится, складу нужно платить постоянно неустойки, никто так не делает, как вы!
Лоренцо Медичи тяжело вздохнул, покосился на безэмоционального Радомира, который стоял, всё время молча и ответил.
— Долго хранить дешёвый груз у нас ещё дороже, синьор Бенедетто, простите, но мы работаем только так. Если не устраивает, я ничего не могу с этим поделать.
— Но вы же владелец склада! — продолжал удивляться он, — вы что не можете повышать и понижать цены?
— Могу, но они зависят от загрузки склада, — вздохнул он, — чем больше склад забит, тем выше растут цены.
Бенедетто Деи покачал головой.
— А мне хотя бы, вы сможете построить такой же? — он показал на двойные стены, крышу и стеллажи, — только без угля, нумерации и всего остального, что кажется мне избыточным?
— Нет, синьор Бенедетто, — тот вежливо отказался, — запрещено.
— Но я же всё увидел! Могу построить так же!
— Вы мой партнёр и гость, синьор Бенедетто, — молодой Медичи спокойно пожал плечами, — так что я не могу вам запретить строить или не строить.
— Но сами этого делать не будете, — понял Бенедетто Деи.
Парень с улыбкой поклонился ему.
— Хорошо, я подумаю, — решил купец, которому не сильно хотелось заморачиваться с перевозкой и хранением груза специй и тканей с собственных складов, на чужие, за что ещё придётся и платить.
— Проходите в любой момент, синьор Бенедетто, — проводил его Медичи до порога склада, — я всегда вас рад видеть.
Кивнул, Бенедетто Деи пошёл обратно, и голова его была забита целой кучей мыслей о том, кто этот некто, кто ведёт свои дела не так как все, и почему за всё время разговора, его имя так и не прозвучало.
Съездив утром за Золотой Рог на свои склады, и посмотрев на то, как хранятся специи, а главное рулоны дорогой ткани, Бенедетто Деи не стал возвращаться домой, а сразу пошёл к меняльную лавку. Где также сидел Лоренцо, меняя дукаты на акче, акче на флорины и так по кругу.
Закончив с клиентом, Лоренцо поднялся с места и с поклоном подошёл к купцу, который терпеливо ждал, когда он закончит расчёт.
— Доброе утро, синьор Бенедетто, — по-прежнему учтиво поклонился молодой Медичи.
— Синьор Лоренцо, я подумал и хотел бы закрепить за собой не десять, а двадцать мест на вашем складе, — сказал он.
Лоренцо опечаленно вздохнул.
— Боюсь это уже невозможно синьор Бенедетто, вчера, почти сразу после вашего ухода, на склад пришёл синьор Мелиадуче Спинола, и выкупил все текущие свободные места до мая, а затем мы сговорился с ним, что он будет наперёд брать все места, какие освободятся до осени, по твёрдой цене. Причём, когда я ему объяснил принцип работы склада, он попросил лишь двадцать процентов скидки от максимального потолка цен и я не смог ему отказать.
Досада растеклась по лицу Бенедетто Деи, но он решил уточнить.
— Генуэзец выкупил вообще все места?
— Да, синьор Бенедетто, — расстроенно кивнул Лоренцо Медичи, — простите, но вы не сказали точно, чтобы я за вами оставил места, так что не стал ему отказывать.
— Нет, вы всё правильно сделали, синьор Лоренцо, я не могу быть на вас в обиде, — тут же заверил его старый купец, — простите, пойду поговорю с ним, может быть он уступит мне часть мест.
— Если так, я буду только рад держать у себя ваш товар, синьор Бенедетто, — улыбнулся Лоренцо и проводил купца до самой улицы.
Дом одного из самых богатых генуэзских купцов Галаты, стоял выше по склону, от дома Лоренцо, в той части Галаты, где жили старые генуэзские семьи, и был он сложен из камня, узкий и высокий, как все дома генуэзской знати, с прохладными сводчатыми комнатами внизу и жильём наверху, и Бенедетто Деи, поднимаясь к нему по крутой улочке, уже понимал, что идёт не торговаться, а просить, и от этого понимания на душе у него было кисло.
Мелиадуче Спинола принял его учтиво, как и положено принимать человека равного себе положения, сам усадил его, затем велел подать слугам сладкого вина с Хиоса, и какое-то время они говорили ни о чём, но при этом оба знали, зачем пришёл Бенедетто Деи, но не спешили говорить об этом, потому что заговорить первым значило было показать, кому это нужнее, а это уже была совсем другая цена сделки.
Бенедетто терпел дольше, чем хотел, но в конце концов сдался и спросил.
— Синьор Спинола я бы хотел выкупить у вас часть мест на складе молодого Медичи, за разумную цену.
Генуэзец ответил не сразу, он повертел сначала в пальцах кубок с вином, затем неторопливо отпил и спокойно спросил.
— Вы говорите о разумной цене синьор Бенедетто, поэтому я бы хотел спросить у вас, поскольку вы человек в этом городе неновый, что в Константинополе самое дорогое? Что здесь стоит больше всего, из того, чем мы с вами торгуем?
Бенедетто Деи пожал плечами, не понимая, к чему тот клонит, и ответил то, что ответил бы любой, кто хоть раз возил товар через Рог.
— Ткани, конечно, — сказал он, — сукно, шёлк, бархат, парча. Дороже тканей через этот город не идёт ничего, кроме разве камней и пряностей.
— Ткани, всё верно синьор Бенедетто, — согласился с ним Спинола и кивнул, — а теперь, синьор Бенедетто, если мы продолжаем говорить с вами о разумных ценах, ответьте мне на второй вопрос, только честно. Сколько во всей Галате, да и за Рогом тоже, по обе стороны воды, найдётся складов, где в феврале, в эту вот промозглую сырость, дорогая ткань пролежит до весны и не отсыреет, не покроется пятнами, и не пойдёт плесенью по сгибам? Сколько таких складов, синьор Бенедетто?
И вот тут флорентинец всё понял, и почувствовал, как у него внутри что-то опускается, потому что считать было нечего, он и сам знал ответ, сам вчера ходил по единственному такому складу и сам дышал в нём сухим воздухом посреди февраля, и таких складов не было ни одного больше, ни на этом берегу, ни на том.
Получается Мелиадуче Спинола взял склад не для себя, и возможно даже не под свои ткани. Он взял весь склад у молодого Медичи, до самой осени, чтобы держать в руках единственное во всей Галате место, где дорогую ткань можно сберечь долго и пересдавать его по кускам тем, кому это место понадобится, а понадобится оно всем, у кого есть что терять, а генуэзец получив всё, теперь сам будет устанавливать цены за хранение товара, а не Медичи, которому этот склад фактически принадлежал.
— Сколько вы хотите за двадцать мест? — спросил Деи, уже зная, что не возьмёт места, но хотя бы узнает цены.
Спинола назвал её, причём с лёгкой улыбкой и неторопливо, и Деи в уме перевёл перперы во флорины, и цена была просто грабительской.
— Это слишком дорого, — сказал он, — даже для меня.
— На самом деле, это дёшево, синьор Бенедетто, — Спинола улыбнулся, и в его улыбке не было злобы, была одна только спокойная купеческая правота человека, который всё посчитал раньше всех.
— Сегодня двадцать четвёртое февраля, и до конца весны ещё ой как далеко, а чем больше будет кругом слякоти, чем больше народу спохватится, что погода портит их товар, и тем дороже будет становиться место на моём складе. Поэтому сегодня я беру с вас совсем недорого, синьор Бенедетто. Берите сейчас, потому что потом может быть уже поздно.
И в этом не было угрозы, эта была чистая правда, и оттого это было совсем невыносимо, особенно оттого, что он сам мог быть сейчас Спинолой и диктовать другим свои условия. Бенедетто Деи поднялся, поблагодарил хозяина за вино с той же учтивостью, с какой его наливали, и сказал, что подумает, но сам вышел из дома, уже зная, что не вернётся, потому что платить столько за то, чтобы пользоваться чужим складом, который мог бы стать его собственным, он просто не мог из-за гордости и по своей купеческой природе.
Чтобы хоть как-то насолить Спиноле, чтобы тот не был совсем уж счастлив оттого, что урвал, и раскрыть глаза молодому парню, которого так легко обдурили, он сделал крюк и снова зашёл в лавку Медичи.
Лоренцо встретил его всё так же приветливо, и Деи, не садясь, спросил его напрямую, как партнёр спрашивает партнёра.
— Синьор Лоренцо, скажите мне одну вещь, и не сочтите за обиду. Сколько вам заплатил Спинола? За весь склад, до осени.
— Четыреста флоринов, синьор Бенедетто, — ответил Лоренцо без всякой заминки, и даже кажется, с некоторой гордостью, потому что четыреста флоринов, упавшие в его руки сами, едва лишь он отремонтировал по-новому склад, казались ему хорошими деньгами, и были ими, если не знать остального.
Бенедетто Деи кивнул, и потом сказал ему то, чего мог бы в принципе и не говорить, но Лоренцо был всегда с ним учтив и вежлив, а денёк выдался такой, что молчать тоже не хотелось, особенно вспоминая наглую рожу проклятого генуэзца, которую он наблюдал совсем недавно.
— Хорошие деньги, синьор Лоренцо. Только знаете, что этот скользкий, как слизень генуэзец пересдаст ваш склад по частям и заработает никак не меньше тысячи флоринов, потому что до весны ещё далеко, а сухого склада в Галате, кроме вашего, нет ни у кого. Так что вы отдали ему за четыреста флоринов то, на чём он сделает тысячу.
Лоренцо открыл было рот, и закрыл.
— Вы у нотариуса наверняка всё закрепили? — уточнил Бенедетто Деи, просто на всякий случай.
— Да, синьор Бенедетто, — тихо ответил Лоренцо.
Деи надел на голову шаперон, который держал в руках.
— Заметьте, синьор Лоренцо, вас никто не обманул, просто посчитали деньги, а вы нет. Всего вам доброго.
Когда Бенедетто Деи вышел из лавки, Лоренцо остался стоять за прилавком с лежащим векселем, которым он только что хвастался перед боснийским дворянином, показывая ему, что тот долгий ремонт, который они оба не понимая делали, оказывается может приносить хорошую прибыль. Вот только после разговора с Бенедетто Деи те, четыреста флоринов, которые ещё пять минут назад были хорошими деньгами, теперь жгли ему руку. Его обвели вокруг пальца тихо и вежливо, а он сам, своей рукой расписался под этим.
Радомир, который слышал каждое слово, неожиданно сказал, хотя обычно предпочитал больше молчать и слушать.
— Синьор Лоренцо, вам не кажется странной одна вещь? — задумчиво поинтересовался он у расстроенного флорентийца.
— Какая, господин Радомир? — печально спросил Лоренцо, оборачиваясь к нему.
— Синьор Иньиго оставил такие подробные инструкции, как строить склад, как класть стены, как делать крышу и даже не забыл про уголь. В общем указал вам про кошек и опилки на полу, а вот про то, как этот склад сдавать, как торговаться с людьми, он не написал ни слова, будто забыл про это.
По спине Лоренцо, от этих слов, мгновенно пробежал холод.
— Как возможно забыть то, ради чего весь этот склад и строился, синьор Лоренцо? Это выглядит глупостью, а насколько я успел узнать синьора Иньиго, он кто угодно, но точно неглупый человек.
Лоренцо молчал, осознавая то, о чём он раньше даже не думал.
— И ещё, — Радомир кивнул сначала на дверь, за которой только что скрылся Бенедетто Деи, а затем в сторону склона, где стоял дом Мелиадуче Спинолы, — едва вы отремонтировали склад, как он сказал, как вокруг него тут же грызутся генуэзцы и флорентийцы. Думаю, синьор Лоренцо, ваш маркиз, сделал это нарочно, дал вам лодку и сеть для ловли рыбы, но не объяснил, как её ловить.
«Что и для меня в общем-то тоже является уроком, — подумал про себя задумчиво босниец, пока флорентиец молчал, обдумывая его слова, — я начал уже проклинать тот день, когда согласился помогать ему, проведя как мне казалось бесполезно столько времени в Константинополе, а тут оказывается все пляшут под дудку этого маркиза, даже когда его нет рядом».
Лоренцо стоял, смотрел на старика, и чувствовал, как у него внутри всё становится на свои места. Радомир был прав и вслух сказал то, до чего сам Лоренцо не дошёл бы ещё долго, занятый своей досадой на потерянную прибыль…
Иньиго никогда ничего не забывал, а вот чего точно хотел, так это чтобы Лоренцо и правда учился, пусть и на своих ошибках. Тысяча флоринов для Иньиго такая мелочь, по сравнению с тем, во что обошёлся бы тот же урок, если бы дело касалось целой банковской сети.
В его голове чуть ли не явственно раздался насмешливый хохот, как если бы он сознался Иньиго о своём просчёте, и тот бы не стал ругать его, не указал бы на ошибку, просто стал бы издеваться и говорить, что вот он удачный пример, как можно просрать свои деньги: — «Ты молодец Лоренцо! Горжусь тобой!».
— Спасибо, господин Радомир, за справедливое замечание, вы полностью правы, и я только сейчас это понял, — тихо сказал Лоренцо, когда голос Иньиго в его голове отсмеялся и замолчал.
Боснийский дворянин улыбнулся, пожал плечами и снова стал изображать из себя статую, а Лоренцо убрал вексель с четырьмястами флоринами в сейф, рядом с первым своим документом, и подумал, что в следующий раз, когда к нему придёт такой Спинола, он уже будет намного более осторожен, практичен и зол, чем когда это случилось в первый раз.
Быть под личиной паломника, всё богатство которого в суме за спиной: с огнивом, ложкой, тыквой-флягой, сухарями и горстью мелкой медной монеты, оказалось крайне правильным решением, а то, что я выбрал зимой пеший маршрут, хоть это и сделало путь дольше, но зато я не привлекал к себе ни малейшего внимания в своих рваных, грязных одеждах, и такому запылённому виду, что даже турки ко мне без лишней необходимости не подходили, а досмотр был делом чисто номинальным. Посмотрев на грязные сменные вещи и то. что носят с собой все паломники, никто даже не удосуживался заглянуть дальше, где у меня завёрнутый в грязную тряпицу лежал малый образ, написанный мной с моей же иконы святого Георгия Победоносца.
Пройдя пешком очень длинный путь от горы Афон, я вышел к северо-западному углу Феодосиевых стен и вместе с толпой других паломников, к которым я примкнул, вошёл в Константинополь через Адрианопольские ворота.
Здесь уже сделав вид, что остановился зашнуровать сандалий, я отделился и добрался до переправы через бухту Золотой Рог, где грек средних лет предложил перевести меня в Галату, город где живут в основном чужеземцы для осман, бесплатно, но я перекрестившись на православный манер, протянул ему оставшуюся медную мелочь, со словами благодарности.
— Я бы провёз тебя и бесплатно, — он с благодарностью взял деньги, — паломникам и так не сладко, чтобы ещё брать с них деньги.
— Мой путь здесь окончен, — улыбнулся я ему, — поэтому бери спокойно, я даю их тебе от чистого сердца.
Он кивнул, достал из-под скамьи флягу с водой, разведённую с мёдом, а также кусок хлеба, которые видимо взял себе на обед и разделил их со мной пополам, не став даже слушать моих благодарностей. Так что в «белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром» прямо в середине Великого поста, после почти семи месяцев отсутствия, я прибыл в Галату, где наверняка изнывал от безделья Лоренцо, и приданный ему боснийский дворянин.
Жалел ли я о потерянном времени? Нисколько. Боевые действия на море в любом случае планировалось начинать только в этом году, а эти месяцы должны были позволить всем, кого я разослал по разным местам, притереться и запомниться. Сергио стать для всех на маленьком острове Родос — маркизом де Мендосой, Лоренцо — наследником семьи Медичи, который начал свой маленький бизнес, и моему третьему участнику этой операции, про которого не знал никто, кроме меня, обустроиться, примелькаться и стать своим в арабской части Галаты, куда я сейчас и направлялся. Поскольку я хоть и не знал тут ничего, но мой вид и главное смирение паломника, тут же открывали все двери, так что добравшись до нужного места, где стала слышаться в основном только арабская речь, я обратился в неспешно идущему человеку, на таком же языке.
— Уважаемый господин, не подскажете пожалуйста, где дом уважаемого купца Абу Яхья Ибрахима аль-Андалуси аль-Тарабулуси?
Тот, мельком глянув на мою одежду, суму и посох, показал в самую глубь домов.
— Последний дом в третьем ряду, не пройдешь мимо паломник, там ещё странно пахнет.
— Спасибо господин, да благословит вас Аллах, — низко поклонился я и неторопливо зашагал в указанную мне сторону.
Дом, от которого и правда пахло жареными зёрнами кофе, пройти было просто нереально, так что я свернул к небольшому двухэтажному домишке, без пристани и склада, и обратил внимание, что на первом этаже открыта аптекарская лавка, и была надпись об этом.
Постучав в дверь, я вошёл внутрь, сразу наткнувшись взглядом на старого грека, который возился с колбами, ретортами и медными горшками, в слабом подобии алхимической лаборатории.
— Чего тебе? — недовольно повернувшись и увидев кто перед ним, на арабском спросил он.
— А, отец дома, уважаемый господин? — я низко поклонился ему и скромно спросил на том же языке.
— А-а-а, ты Инико⁈ — недовольное выражение сразу слетело с его лица, — он тебя ждал ещё два месяца назад! Где ты пропадал?
— Пираты, господин, — тяжело вздохнул я, — нашу галеру захватили, всех обратили в рабов, я чудом смог сбежать, так что добирался пешком.
Его арабский был такой себе, но переходить на генуэзский, не понимая почему он здесь, кем является, было опасно, так что нужно было сначала разобраться, потом уже принимать решение. По придуманной ещё в Венеции вместе с купцом легенде, Абу Яхья Ибрахим должен был после того, как отвезёт груз из Светлейшей домой, всем в Триполи сказать, что отправляется налаживать дело в Константинополь, и с грузом кофе прибыть сюда, чтобы обустроиться и открыть кофейню. Так что почему тут не кофейня, а аптекарская лавка ещё нужно было узнать у самого Абу Яхья, а так в целом я более чем щедро оплатил ему эту поездку, пообещал ещё и долю прибыли в будущем деле, как равноправному партнёру, так что он без раздумий согласился, несмотря на очевидность безумия самой затеи, по его личному признанию.
Но на принятие решения о поездке, сильно повлияло то, как я вёл дела в Триполи, где словно мимоходом спас его внучку, потом его со мной поездка в Александрию, потом была Венеция, где город приветствовал меня, словно султана, так что моё предложение развить кофейный бизнес в самом Константинополе, притворившись отцом и сыном, родившемся у него от генуэзской наложницы, что оправдывало знание мной генуэзского, и латыни, а также арабского, не стало для него чем-то сверх необычным и он даже с радостью согласился, особенно на таких условиях, какие я ему предложил.
— Господь Всемогущий, — покачал он головой, — но главное, что ты жив и здесь. Господин Абу Яхья сейчас в Городе, в Галату приедет наверно только вечером.
— Тогда я чтобы не сидеть без дела, могу вам чем-то помочь? — скромно поинтересовался я у него.
Старый грек изумлённо посмотрел на меня, мой измученный вид, протёртые почти до дыр сандалии, и измочаленный тысячами ударов о землю посох.
— Может быть отдохнёшь? — поинтересовался он.
— Если я могу, я бы хотел вам помочь, — смиренно сказал я, кланяясь ему.
На лице грека появилась улыбка, он показал на дрова у печи, которых было мало.
— Наколи и принеси ещё тогда.
— Всё сделаю, господин, — поклонился я ему, и оставив посох и суму, пошёл во двор.
— Какой хороший сын, у господина Абу Яхья Ибрахима, весь в отца работящий, — услышал я тихий шёпот за своей спиной, который я услышал только за счёт своего обострённого слуха.
Улыбнувшись, я пошёл выполнять задание, всё равно нужно было ждать, когда купец вернётся домой.
— Сынок! Наконец-то! Приехал! Живой! — услышал я громкий крик радости на всю улицу.
Бросив топор, я тут же повернулся и бросился в объятья человеку, которой хоть и был близок мне финансово, но теперь для легенды ещё и духовно.
— Отец! Отец! — бросился я к широко улыбающемуся Абу Яхья, который стоя рядом с двумя неизвестными мне арабами, видимо вернулся из Константинополя, и теперь они стали невольными свидетелями сцены воссоединения отца и сына.
Под их взглядами, наполненными вежливой радостью, мы обнимали друг друга, и засыпали вопросами «как?», «что случилось?», «почему так поздно?» и прочего, что входило в нашу легенду с поправкой на то, что я по первоначальной нашей версии должен был прибыть в Галату на корабле, и ещё в прошлом году, а тут всё сбилось у меня самого, так что по сути Абу Яхья реально пытался узнать у меня, что случилось и где я пропадал. Так что его реакция на моё появление была почти подлинная.
— Так вот какой ваш сын, господин Абу Яхья Ибрахим? — услышал я голос от одного купца, — по вашим рассказам он казался постарше.
— Ой, господин Хаджи Муса ибн Саид, — старик, не отпуская меня с улыбкой ему ответил, — вот увидите как он ведёт дела, говорит на латыни и генуэзском, сразу передумаете уменьшать его возраст.
— Да, вы кажется рассказывали, — тут же вспомнил второй, — что оставили его в католической вере по просьбе матери, чтобы потом ему проще было вести ваши дела среди франков.
— Я его ещё заставлю османский учить! — с гордостью ответил Абу Яхья, — вот увидите, как все будут мне завидовать.
— Как тебя зовут? Как звали твою мать? — на вполне приличном генуэзском обратился ко мне второй купец.
— Инико ибн Ибрахим аль-Андалуси аль-Тарабулуси, господин, а матушку звали Мария, я к сожалению не знаю её рода, она умерла, когда мне было восемь лет.
— Да, господин Абу Яхья Ибрахим рассказывал, она была его любимой наложницей, — трагично повздыхал он, снова возвращаясь на арабский.
— Прошу всех в дом, — тут же спохватился купец, обращаясь ко мне, давая мелочь из кошелька, — сбегай принеси нам щербета и закусок, во-о-о-н тот дом с двойной крышей, там меня знают, они дадут то, с чем я обычно встречаю гостей.
— Конечно отец, бегу, — я низко поклонился ему, его гостям и бегом бросился к нужному дому, стараясь не потерять монеты.
Судя по тому, что нужный дом с двойной крышей находился в начале квартала, мужчины не хотели, чтобы я был свидетелем их разговора, поскольку бежать пришлось далеко, вызывая к тому же удивлённые взгляды, поскольку я до сих пор был одет в одежду паломника. Хорошо хоть в караван-сарае ничего объяснять не пришлось, я просто попросил как обычно для отца, господина Абу Яхья, и мне тут же вынесли корзинку с едой и напитками, сказав вернуть корзинку, на что я низко поклонился повару и сказал, что сразу же принесу, что и сделал, сначала сбегал домой, разложил еду и разлил щербет гостям, потом извинился, что меня попросили вернуть корзинку и сбегал её вернул, и только потом прибежал обратно, сев тихо в уголок, чтобы слышать разговор взрослых, но никому не мешать. За стол меня не позвали и видимо за время моей беготни обсудили всё важное, поскольку, неспешно попивая холодный щербет, они разговаривали при мне ни о чём, просто обсуждение новостей и слухов.
Только поздно вечером, когда гости ушли, наёмный грек закрыл аптекарскую лавку и тоже ушёл, мы смогли наконец с Абу Яхья подняться наверх и закрывшись в комнате, впервые нормально взглянуть друг на друга.
— Синьор Иньиго, — старый купец покачал головой, — я так испугался, когда вы не прибыли в нужный срок.
Я прижал палец к губам.
— Только Инико, отец, только он.
Он понятливо кивнул и показал мне на стул, куда я сел и поднял на него спокойный взгляд.
— Понимаю, что у вас вопросов накопилось больше, так что задавайте, — сказал я.
— Где вы пропадали? Почему приехали только сейчас? — задал он главные для себя вопросы.
— Были дела, которые я не мог отложить, простите, — ответил я, показывая, что не могу сказать ему настоящих причин.
Он тяжело вздохнул.
— На море появились пираты под тем флагом, под которым вы воевали у нас, османы вывели в море военные корабли, купцов заставляют сбиваться в караваны, это ваших рук дело?
— Помните моего друга, высокий такой, приятной наружности, — напомнил я ему.
— А сахиб Сергио, — он покачал головой, — конечно.
— Он, теперь я, — улыбнулся я, видя, как у него вытягивается лицо.
— Ещё мне неизвестные ночью подбросили записку под дверь, что прибудет флорентиец, Лоренцо Медичи, чтобы я арендовал у него место на складе на долгий срок, — продолжил он, — он здесь, я так и сделал. О нём, точнее о его складе говорит весь Галат!
— Так и было задумано, — улыбнулся я, — продолжайте оплачивать это место, кладите и забирайте товар, нам главнее чтобы вас там знали в лицо.
— Хорошо, — кивнул купец, — пока я думаю, можете спрашивать вы.
— Почему аптека? Что случилось? — задал я главный интересующий меня вопрос.
Абу Яхья тяжело вздохнул.
— Никто не покупал кофе, Инико, его никто не знает, к тому же все с подозрением отнеслись к тому, что он очищает рассудок. По нашей вере…
Я поднял руку.
— Я знаю, не нужно объяснять, лучше скажите, что вы придумали, не просто также аптека и грек?
— Поспрашивав у знающих людей, — ответил он, — я решил зайти с другой стороны, продавать напиток как лекарство, изучая его свойства, для этого и нужен известный в квартале аптекарь, которого я и нанял себе. Также мне нужно получить заключение от суфиев и других османских врачей, что напиток не опьяняющий, и не харам, тогда можно будет хоть что-то с ним делать дальше.
— В Городе поэтому продавать не получилось? — спокойно уточнил я, поскольку не думал, что тут будет всё так сложно.
— Даже не сунулся, Инико, — покачал он головой, — там цеха торговцев, аптекарей, даже чужаку с их верой там не пробиться, сразу на суд к кадию потащат за нанесённый вред торговле.
— Хм, — задумался я, поскольку проблема оказалась действительно серьёзной, — что ещё?
— Единственный вариант, который позволит нам приносить кофе в Город, это делать его бесплатным, — смущённо сказал он, — и вот здесь, я решил дождаться вашего…
— Твоего, господин Абу Яхья, — терпеливо и не повышая тона, поправил я его.
И он тут же закивал головой.
— Конечно, простите.
— Вот так я решил сначала получить решения от суфиев и врачей, что он безвреден и не харам, и после этого попробовать раздавать в Галате и Городе, — вздохнул он, — здесь так всё медленно делается, если не платишь бакшиш и просто медленно, если его платишь.
— Хм, — я погладил подбородок, — я думал будет попроще.
— Пока дела обстоят так, Инико, — развёл он руками.
— Панург с вами? — задал я следующий по важности вопрос.
— Да, я пристроил его пока у соседа, плачу ему за его пропитание и уход, — кивнул он, — всё, как вы и просили.
— Спасибо, господин Абу Яхья, — я поднял на купца взгляд, полный признательности, — без вас у меня вообще ничего не получилось бы, даже не стал бы затевать всё это, если бы вы отказались.
— Вы обещали сделать меня богатым, — улыбнулся он, — а я знаю, что вы всегда держите своё слово.
— Так и будет, — с абсолютной уверенностью заверил я его, — просто после вашего рассказа о местных порядках, на это потребуется чуть больше времени, чем я изначально планировал.
— Я в полном твоём распоряжении, — заверил он меня, вернувшись снова на «ты».
— Играйте пока роль отца, строгого, но любящего, можете даже тумаки раздавать, — спокойно сказал я с задумчивостью в голосе, на что он изумлённо вскинулся.
— Не волнуйтесь, господин Абу Яхья, — видя его реакцию, я улыбнулся, — я ваш трудолюбивый, услужливый сын, так что буду мыть полы, убираться в лавке, бегать по вашим поручениям, помогать греку, всё, как и положено.
Глаза купца стали ещё шире.
— Но….но… — он показал на меня рукой, видимо пытаясь сказать, как такое возможно для того, кем был я и он знал это.
— Дело для меня на первом месте, господин Абу Яхья, — я поднял на него спокойный взгляд, — если для этого нужно получить пару тумаков, для меня нет ничего проще.
— Вы и правда необычный человек, Инико, — не веря в то, что слышит, покачал он головой.
— Ты, — спокойно поправил я его и улыбнулся.
— Ты… — тяжело вздохнул он, — пойдём спать сын, завтра будет для нас обоих тяжёлый день. Нужно будет тебя переодеть и представить куче народу.
— Хорошо отец, — ответил я с поклоном, — как скажете.
Качая головой, он вышел из комнаты, к себе, оставив меня в глубокой задумчивости.
Утром, встав очень рано, я умылся и спустился вниз, где, поздоровавшись с греком, но уже не как с равным, поскольку я теперь знал его статус наёмного рабочего, а я всё же был сын владельца лавки, но тем не менее очень вежливо и тут же предложил ему помощь, пока отец спит. Аптекарь благодарно посмотрел на меня и сказал с чего я могу начать: мытьё полов и наведение чистоты, чтобы ничего лишнего не попало в его ингредиенты. Я отправился к колодцу за водой и принеся ведро, взял тряпку и стал отмывать пол, а он занимался своими делами, изредка подсказывая мне, как это делать лучше. Я каждый раз его благодарил и следовал советам, так что когда Абу Яхья спустился вниз, я закончил с уборкой и занялся рубкой дров, привычным-то в общем-то для меня делом после горы Афон.
— Господин, ваш сын такой трудолюбивый, — услышал я разговор на ломаной смеси арабского и генуэзского, когда принёс в дом новую порцию дров, — с самого раннего утра помыл полы, прибрался и помогает мне.
Голос купца был наполнен мягкостью, когда он заговорил обо мне.
— Я очень любил его мать, Ставрос, — печально вздохнул он, — Аллах забрал её у меня и от неё мне остался только Инико, так что я дал ему хорошее образование, не хуже старших наследников, и как сам видишь, он радует сердце отца.
— А он правда может говорить и писать на генуэзском и арабском? — поинтересовался старый грек, — просто мне бы пригодился такой помощник, писать на бутылочках с кофием, сразу на двух языках, будет много полезней, чем на одном.
— Он ещё и на латыни говорит, он католик! — даже с какой-то гордостью заметил Абу Яхья, — конечно Ставрос, если тебе нужна помощь, когда он не помогает мне, можешь попросить его, он не откажет.
— Спасибо господин, — грек поклонился купцу, и тут я зашумел специально, чтобы они подумали, что я только подошёл и занеся охапку дров, улыбнулся Абу Яхья.
— Отец! Вы проснулись! А где вы едите? Я не увидел нигде продуктов.
— Как видишь, мы тут одни, без женщин и слуг, — вздохнул купец, — так что просто покупаем готовое, хоть это и дороже.
— Давайте, я буду вам готовить, — тут же предложил я, — так и деньги семьи будем экономить и своё всё равно свежее и вкуснее.
Глаза Абу Яхья расширились, он явно не ожидал, что я так войду в роль заботливого сына, но отказывать, разумеется, не стал.
— Конечно Инико, если хочешь, я буду оставлять тебе деньги вверху, на столике в твоей комнате. Только трать рачительно!
— Конечно отец, я предоставлю вам отчёт за все траты! — я низко ему поклонился, к полному умилению грека-аптекаря.
— Но сегодня поедим в караван-сарае, — кивнул Абу Яхья, и обратился к греку, — мне нужно переодеть сына, так что он позже принесёт тебе еды.
— Конечно господин, — склонил тот голову, — ничего страшного.
Мы вышли из лавки и пошли по улице, Абу Яхья здоровался со знакомыми, которые уже знали, что к нему приехал долгожданный сын, я всем улыбался и низко кланялся, врастая в шкуру разведчика под прикрытием, всё больше и больше. Только бытовуха, только смирение и уважение к старшим, делали меня тем, кем я притворялся, поскольку один неверный жест, один взгляд, каким я привык смотреть на людей сверху вниз и тут же начнутся вопросы, что это за сын купца такой, с такими манерами. Мой путь от Анконы до горы Афон, где я вечно влипал в какие-то приключения, был тому наглядным примером, так что здесь, под самым боком у врага, я не мог позволить себе даже намёка на то, кем являюсь. Так что поклоны, широкая улыбка и удивлённый простодушный взгляд на всё вокруг, теперь становилось моей постоянной маской.
Мы дошли до караван-сарая, где я вчера покупал продукты, и Абу Яхья с гордостью сказал, что наконец приехал сын, который будет заботиться об отце, в том числе и кормя его. Эта новость владельца не сильно обрадовала, всё же то, что купец ел у них, приносило копеечку, но он понимал, что это экономия, так что лишь сказал, что будет рад, если всё же господин Абу Яхья будет заглядывать к ним с гостями. На что купец заверил его, что конечно, домашняя еда вкусна и полезна, но гостей лучше угощать тем, что готовят у них. Хозяин довольно улыбнулся, и заплатив за завтрак, мы отправились к портному, оказавшемуся евреем, что в общем-то не сильно меня удивило.
Низко кланяясь перед уважаемым купцом, он заговорил на той же ломанной арабско-генуэзской речи, на которой сам Абу Яхья общался со своим наёмным рабочим греком.
— Господин Абу Яхья, проходите, проходите, — он показывал двумя руками, что нам лучше зайти в его лавку, — вчера слухи о том, что к вам наконец приехал сын, облетели весь наш квартал, а то, что он едва не попал в рабство, просто ужас.
— Слава Аллаху, всё разрешилось, — с улыбкой тот показал на меня, — у тебя есть что-то не новое, но хорошее и добротное? Нужно два платья, одно для выхода в Город, второе для повседневной носки.
— Конечно есть, господин Абу Яхья, всё подберём, не волнуйтесь, — тут же стал кланяться иудей, зовя своих помощников, собственных детей, — я покупаю поношенное, чиню, штопаю и перепродаю, поскольку зачем пропадать хорошей одежде.
— Полностью с вами согласен, — покивал купец.
Вокруг меня засуетились, и вскоре перемерив чистые, но очень поношенные вещи, действительно со следами починки, мне подобрали, как и просил Абу Яхья, два комплекта одежды, чтобы я выглядел нормально для Галаты, как действительно сын уважаемого купца, пусть и не его наследника.
Затем мы прошли по рынку, он показал мне и представил людям, у которых лучше всего покупать провизию, для готовки и после этого мы вернулись в лавку, где я переоделся, а старую одежду заботливо постирал и повесил сушиться.
Абу Яхья сказал, что уходит по делам, и оставил мне монеты, как обещал. Вот только я вместо того, чтобы отправиться за продуктами, решил выкопать погреб, где можно было хранить их, поскольку только так можно было её подольше сохранить. Но для начала, я отправился к своему единственному другу, кто был рад меня видеть по-настоящему.
Завидев меня, да ещё и с кусочком сахара в руках, ослик едва не выломал загородку, где его держали, и когда с улыбкой люди, кто за ним ухаживал выпустили его, он с рёвом помчался ко мне, сразу сметая лакомство с руки.
— Мой хороший, — я гладил длинные уши, видя, как осёл и правда рад меня видеть, после долгой разлуки.
— Инико, — вышел хозяин дома, — сразу видно, что приехал человек, который за ним ухаживал, животное не обманешь.
— Да господин, — я поклонился арабу, — спасибо вам, что присмотрели за Панургом, отец сказал, что заплатит вам за всю неделю, в благодарность за вашу доброту.
— Пошли Аллах больше внуков, такому доброму человеку, как господин Абу Яхья Ибрахим, — довольно улыбнулся тот.
— Спасибо, господин, — я поклонился ему и забирая ослика, повёл его домой, поскольку он нужен будет мне для работ, таскать землю от того места, которое я выбрал в качестве будущего погреба. Лопату и кирку пришлось арендовать у соседей, за весьма символическую плату, на неделю, поскольку, прикинув объем работ я понял, что дело будет весьма долгим. Можно было, конечно, вырыть просто яму-ледник, но это было не в моём характере, если уж делать что-то, то основательно и по нормальному, а потому я даже порадовался, что наш дом был крайним, и вгрызся в склон холма, только и успевая, что отвозить землю в корзинах на ослике, укрепляя берег, чтобы весеннему половодью было труднее подмыть наш дом, если уровень воды в Золотом Роге поднимется.
Когда время перевалило за обед, я прекратил работу, сложил инструменты в дом, и верхом на Панурге отправился на рынок, закупить продукты, а также сена для него самого. Брал я мало, горстями, на одну готовку, поскольку хранить всё было пока не где, а вернувшись, принялся готовить почти то, что готовил и братьям на Афоне, только учитывая, что сейчас был Великий Пост, так что для отца-мусульманина я купил солёной рыбы и сыра, а нам с греком готовил только постное на оливковом масле.
Так что когда Абу Яхья вернулся из города, его приятно удивил вид накрытого стола, и я сразу подал еду, пригласив за стол и Ставроса Ятроса, который с благодарностью присоединился к нам.
На низком столе, вокруг которого мы сели на арабский манер, стояло несколько тарелок, в первой большой глиняной миске, ещё парящая чечевичная каша. Густая, тёплого рыжевато цвета, наверху которой растеклось озерцо рыжего от тмина оливкового масла с обжаренным до сладости золотистого лука с тёмными крапинками специй.
Во второй миске, поглубже, был булгур. Рассыпчатый, крупинка к крупинке, блестящий оливковым маслом и тоже с попадавшимся жареным луком.
Между мисками я положил нарезанные лепёшки, чтобы ими было удобнее черпать кашу, особенно когда можно было собирать со дна хлебом остатки.
Ближе к Абу Яхья я поставил отдельное блюдо, содержимое которого было сразу понятно, что не для постящихся, а именно чтобы порадовать отца чем-то вкусным на фоне двух постных блюд. На нём были разложены тонкие, почти просвечивающие ломтики солёной рыбы и такие же тонкие пластины белого рассольного сыра, чуть влажные и крошащиеся по краям.
— Только для Галаты такое возможно, что мусульманин, католик и православный, едят одну еду, — покачал головой грек, поблагодарив меня за готовку, а хозяина, что пригласил к общему столу.
— Помолимся каждый своему Богу и приступим, — улыбнулся Абу Яхья — я устал и голоден, но не стал есть в Городе, поскольку знал, что дома меня ждёт вкусная еда.
Я с улыбкой поклонился ему, и мы стали есть, грек хекал, жмурился от удовольствия и хвалил еду, Абу Яхья Ибрахим просто ел, но косился на меня совсем с другим взглядом, поскольку видимо не совсем понимал, как совмещаются во мне столь разные вещи, как владение армадой флота и готовкой еды, которой обычно занимаются только слуги.
— Отец, как я тебе вчера говорил, я решил выкопать погреб, как у нас дома в Триполи, — в конце, когда уже все наелись, я обратился к купцу, — работа будет долгая, но это позволит мне покупать чуть больше продуктов, и хранить их в погребе.
Абу Яхья, который ничего не знал ни про какие погреба, спокойно кивнул.
— Я видел инструменты, делай, как считаешь нужным.
— Спасибо отец, — я поклонился ему и повернулся к греку, — Ставрос, вы не будете против, если я вам соберу то, что осталось? Поедите завтра за завтраком, а я для отца утром приготовлю что-то лёгкое, но сытное.
Грек перевёл взгляд на хозяина и тот лишь кивнул с довольной улыбкой.
— Буду только благодарен, господин Инико, — ответил он уже мне с лёгким поклоном и благодарностью в голосе.
Утром, пока Абу Яхья спал, а грек-аптекарь ещё не пришёл, я съездил на Панурге на рынок, который работал кажется тут с рассвета солнца, дотемна и купил ослику к сену, ещё ячменя, и соломы, чтобы разнообразить ему рацион, а также горсть фиников, которые он трескал на обратном пути за милую душу. Нам же на завтрак и обед я купил снова чечевицы, бобов, и немного солёной рыбы с сыром для отца. Тут я сбился, но не стал поправлять себя, чем сильнее я вживусь в эту роль, тем будет лучше, даже если это будет происходить, как мои собственные мысли.
Возвращаясь обратно, я едва не поседел, когда нос к носу столкнулся с Лоренцо, который в сопровождении боснийского дворянина, шли куда-то в сторону переправы. У меня сердце заколотилось с такой силой, что меня узнают, что я даже голову забыл опустить, но… ничего не произошло. Лоренцо Медичи даже не посмотрел на меня, а Радомир Вукович просто мазнул по мне взглядом, даже не зацепившись. Поскольку он явно не представлял себе увидеть в чумазом мальчишке, одетом в ношенною и штопанную одежду, ведущим на поводу ослика, что-то стоящее, так что они прошли мимо, оставив меня с бешено колотившемся сердцем и осознанием, что я и правда становлюсь невидимкой, даже для тех, кто меня знает хорошо, а это значило, что маска работала и мне стоило её лишь оттачивать и осваивать ещё лучше.
Первую проверку я можно сказать прошёл, и домой отправился уже окрылённый, делясь финиками, которые я грыз сам, и с Панургом.
— Эй, ты! — когда я приготовив еду и покормив старика, вернулся к копанию погреба, погружённый в собственные мысли, то крик с улицы заставил меня вздрогнуть.
Прервав работу, я повернулся и увидел, как неподалёку от дома, но не подходя ближе, стоят три парня, примерно моего возраста.
Пожав плечами, я поставил кирку к лопате и пошёл к ним, отряхивая руки от сырой земли. Подойдя ближе, я молча посмотрел на них.
— Предлагаем присоединиться к нам, — продолжил говорить высокий подросток с широкими плечами.
— Неинтересно, — я повернулся и попытался пойти обратно, но меня схватили за плечо, явно с желанием развернуть к себе.
Тело сработало без моего участия, подставилось под руку, выбрало удобное положение ног и выполнило бросок, с тяжёлым ударом о землю того, кто поднял на меня руку.
Глядя сверху вниз хватающего ртом воздух подростка, я спокойно сказал.
— Я же сказал, мне неинтересно.
Под изумлёнными взглядами двух других, бросившихся помогать своему другу, я вернулся к работе, не понимая, что это сейчас было.
Если я думал, что эта стычка сама собой прекратится, то ошибался, возвращаясь вечером с рынка, везя на ослике еду и солому, дорогу мне преградили знакомые личности, взявшие себе в подмогу ещё трёх человек.
— Думаю, нам есть, о чём поговорить, — нахально улыбаясь, вперёд вышел тот, кого я бросил на землю утром.
Я огляделся, видя, как на нас, несмотря на сумерки, смотрят из многих домов, понял, что если я сейчас их всех тут раскатаю, то к моей личности, а главное легенде, будет множество вопросов.
Выпустив поводок Панурга, я шлёпнул ему по крупу, направляя в сторону дома, а сам приготовился к тому, чтобы расквасить побольше носов, но не сломать кому-нибудь случайно руки или ноги.
Видя, что я молчу и подумав, что я струсил, на меня, накинулись все вместе, и мне оставалось только уклоняться, бить в носы, с улыбкой смотря как брызжет кровь, но не делая ничего более, так что ничего удивительного, что вскоре меня сбили с ног и стали пинать, мстя за то, что я всем попортил физиономии.
Мне оставалось только лежать под ударами, закрывая живот и голову, и думать, что зря я наверно сегодня не поговорил с ними.
— Эй! Хватит! Оставьте его! — раздался громкий мужской голос, и подростки от меня отхлынули, оставляя в грязи, избитого и едва дышащего. В уголке глаз высветились уведомление, открыв которое я увидел список нанесённых мне повреждение: два сломанных ребра, три повреждённых пальца и множественные гематом по всему телу.
— Как ты? Встать можешь? — ко мне подошёл неизвестный мне мужчина, заговорив со мной на генуэзском.
— Да, господин, благодарю, что помогли, — кряхтя, и опираясь на подданную руку я встал и прижимая рукой сломанные рёбра, старался не дышать, так как каждый вздох причинял мне сильную боль, и так, я с трудом поковылял вслед за осликом.
Грек ещё не ушёл и увидев меня в избитом виде, тут же стал охать, суетиться и оказывать мне помощь, так что когда вернулся Абу Яхья, я уже был туго стянут в груди и мог хотя бы спокойно дышать.
— Сынок! Что случилось? — удивился купец, когда вернулся.
Я ему сказал, что упал, так неудачно, что падал аж три раза.
— Ты уверен? — он остро посмотрел на меня, и я спокойно кивнул, показывая ему, что всё под контролем.
— Хорошо, — он покачал головой, но не стал раздувать из-за этого конфликт.
В комнате главы Одена было тесно, их собрали не в привычном большом зале, где можно было спокойно сесть и поговорить, а в небольшой комнате, где все капитаны и главы групп кораблей чувствовали себя словно селёдки в бочке, стоя вдоль стен, поскольку за столом сидели только главы лангов Ордена, сам Великий магистр и человек, из-за которого всё это и завертелось. Из-за него и тех семидесяти четырёх кораблей, которые покачивались в гавани острова, если собирались все вместе, а не были в море в патруле.
— Синьоры, — граф Латаса, поднялся с места и быстро обвёл взглядами всех присутствующих, заговорив на латыни, — хочу вас сразу предупредить, то, что вы сегодня услышите здесь, не предназначено для ушей посторонних, так что на все вопросы, у вас будет один ответ: — «Так повелел маркиз де Мендоса». Надеюсь, это понятно?
Молчание стоявших рыцарей, одетых не в привычную свою одежду, с чёрными котто и белыми крестами, а в одежду, привезённую сеньором Фелипе Вивес де Каманьяс, из Арагона было слишком показательным, чтобы требовать у них клятв или целования креста.
— Также, многое вам покажется странным, многое непривычным, так что я даю каждому шанс, поднять руку и уйти сейчас, передав руководство вашему помощнику, поскольку сейчас та черта, переступив которую обратного пути уже не будет.
Снова быстрый взгляд и Сергио, понял, что подготовительных речей более чем достаточно, никто не ушёл, все остались стоять и слушать.
— Хорошо, тогда я начну посвящать вас в суть происходящего, — он вернулся за стол и взял собственные заметки, составленные из тех кип листов, которые для него написал Иньиго, но если бы их прочитал непосвящённый человек, не знакомый с изощрённым умом его друга, он бы наверно подумал, что тот, кто писал, окончательно спятил, да Сергио и сам так думал, когда прочитал инструкции первый раз, но после второго и третьего, он всё чаще задумывался о том, что это, пожалуй, и правда может работать. Вот и сейчас, он попытается сгладить то, что будет говорить, давая хотя бы минимальные объяснения этому и то, как он понял сам, поскольку в инструкциях самого Иньиго, было просто указано что делать, без пояснения для чего.
— Первое, — взяв первый лист, он начал читать, — нужно обеспечить голубиную связь между Константинополем-Хиосом-Родосом. Голубей из Хиоса, будут в Константинополь завозить торговые партнёры венецианцев, наше дело обеспечить промежуточную точку их полёта в Хиосе, оттуда голуби Родоса должны возвращаясь домой, везя сообщение из Константинополя. Кто за это возьмётся?
Джованни Баттиста Орсини поднял молча руку, и граф Латаса записал его имя напротив списка обязанностей, людей на которые нужно было найти.
— Второе, нужен человек, который будет заниматься и контролировать всё, что будет связано с освобождёнными с галер рабами, — зачитал он, — его обязанности будут ему даны позже.
Взгляды многих рыцарей округлились, но не тех, кто уже служил под началом маркиза де Мендосы.
Аймоне ди Савойя поднял руку.
— Сразу предупреждаю вас, синьор Аймоне, под словом «освобождёнными с галер рабами» я подразумеваю всех рабов, в том числе мусульман, которых нужно будет освобождать, давать одежду, деньги и ровно также, как христиан отпускать, — поднял взгляд на рыцаря граф Латаса.
Тот скривился, тяжело вздохнул, но руку не опустил.
— Не смотрите на меня так, маркиз, — ответил он, — мы все знаем кто это придумал, тут либо надо было выходить за дверь раньше, либо просто со смирением принять поручение.
— Хорошо, что вы это понимаете, синьор Аймоне, — вздохнул и сам граф, который ожидал, что сопротивления со стороны рыцарей будет больше.
— Третье, нужен человек, который займётся только пиратами, — граф перевёл взгляд на Валерана де Ваврена, — синьор Валеран?
Тот тоже тяжело вздохнул и нехотя поднял руку.
— Задача вашей группы будет вычистить море от пиратов, кроме тех, кто согласится помогать нам, — кивнул Сергио, — краткое послание всем: — «Это наше море и наша добыча».
Валеран де Ваврен кивнул, и граф Латаса продолжил.
— Четвёртое, нужен человек, который будет отвечать за помощь мне в учёте и продаже товаров венецианцам, понимаю должность странная, без участия в боевых схватках, но учёт добычи, чтобы потом справедливо разделить доли между всеми, стоит на первом месте.
Он обвёл глазами заседание, но что-то не было рук, которые согласились бы сидеть вместе с ним на Родосе и ни разу не вступить в бой.
— Ладно, — руку неожиданно поднял сам Великий магистр, удивив своим решением всех.
— Плюс десять долей Ордену с общего фонда, — прокомментировал решение Великого магистра спокойно граф, идя дальше по списку, и распределя обязанности, которые у него имелись или были в списке. Когда они кончились, он облегчённо вздохнул и сбив стопку своих записей, отложил её в сторону и взял вторую, с совсем маленькими листами.
— Каждый пусть возьмёт себе по одному. — передал он её ближайшему рыцарю, и стопка пошла гулять по рукам, вызывая изумлённые тихие возгласы и перешёптывания.
Граф Латаса удовлетворённо кивнул.
— Вы видите распределение долей, между всеми участниками, в этот раз об этом будете знать только вы, а то слишком сильная открытость прошлый раз породила зависть и приписки среди команд кораблей, мне этого не нужно. Так что только вы будете знать доли вашей команды и остальных членов нашей небольшой военной кампании, и сможете отвечать на вопросы своих людей. Понятно, что никому, кроме своих заместителей вы их не покажите.
— Синьор Иньиго, если я правильно посчитал, — раздался задумчивый голос Пьера д’Обюссона, — вы рассчитываете на большую добычу?
— Нет, синьор Пьер, — граф повернул голову в сторону француза, — я хочу ограбить Османскую империю так, чтобы она надолго это запомнила.
Задумчивые лица рыцарей вокруг не сильно поверили в это заявление.
— Как это согласуется тогда с вашим приказом не захватывать корабли купцов? — хмуро поинтересовался Жоффруа де Туази, — в чём тогда будет этот заработок? Товар может стоить много меньше, чем сам корабль.
— В другом, синьор Жоффруа, — Сергио поднял на второго бургундца спокойный взгляд, — и напомню, раз вы затронули эту тему, запрещено убивать тех, кто сдаётся и позволяет грабить себя. Вежливо, культурно грабите и уходите, если им нужна будет вода или еда, делитесь.
Вот тут уже прорвало всех.
— Да маркиз! Ну кто так воюет! Что за странные и идиотские приказы! — послышалось со всех сторон от взволнованных и недоумевающих рыцарей.
— Синьоры! Синьоры! — он поднял руку, пытаясь остановить бедлам, — поздно возмущаться, вы остались, так что приняли условия игры.
Пьеро Раймондо Дзакоста, тяжело вздохнул, если бы не семьдесят четыре корабля в гавани и на рейде рядом с островом, принадлежащих странному человеку, который отдавал ещё более странные приказы, он бы может и сам стал возмущаться, но сейчас действительно было уже поздно, все возражения нужно было говорить тогда, когда к острову Ордена прибыли первые фусты и правда оказавшиеся невероятно быстрыми и мореходными, по сравнению со всем, что сейчас плавало в Средиземном и Эгейском морях.
Видя, что Великий магистр молчит, стали успокаиваться и другие рыцари, но всё равно несмотря на раскрытые доли, недовольные приказами, которыми им отдали и явно ещё продолжат отдавать.
— Пока на этом всё синьоры, другие приказы, вы получите позже, — закончил граф Латаса.
— Вы ничего не сказали про нападения на города и посёлки, синьор Иньиго, — поинтересовался Валеран де Ваврен, — мы ради этого и прибыли сюда, бить осман, а не купцов.
— Претерпевший же до конца спасётся, — Сергио скопировал манеру и выражение лица Иньиго, когда тот пафосно цитировал Евангеле и бургундец это понял, поморщившись.
— Всему своё время синьоры, — завершил встречу граф Латаса, — спасибо, что выслушали меня.
По знаку Великого магистра все стали расходиться, и не было ни одного человека, который был бы доволен тем, что услышал, ну если только сам граф, который в отличие от этих людей, перечитав все наставления, оставленные ему Иньиго, капельку проникся масштабом и размахом им задуманного.
Поскольку фраза, которую он выбрал для пиратов: — «Это наше море и наша добыча», по всей видимости относилась не только к ним.
Вставая из-за стола и забирая свои листы под тяжёлым взглядом Великого магистра, он поклонился ему и пошёл к себе, поскольку вот кто уж точно не покинет стен этой крепости, так это он сам. Проклятый друг выдал ему роль координатора и бухгалтера всей кампании, хотя конечно основную работу будут вести венецианцы, которые огромной толпой прибыли на остров по их ранней договорённости между дожем и Иньиго и только ждали отмашки, когда можно будет забирать и пересчитывать награбленное.
— Во что же ты нас всех втянул, мелкий прохвост, — качая головой, Сергио пошёл опять закапываться в бумажки, но вот в его покоях ждал сюрприз, который увидеть он здесь ну никак не ожидал.
— Мастер Фиораванти? — изумился он, поскольку тот должен был работать на монетном дворе в Аликанте, а не сидеть в его комнате на Родосе, — вы что тут делаете?
Старый мастер развёл руками.
— Барон Форментерский сказал, что вы мне об этом скажете, ваше сиятельство, — улыбнулся он, видя реакцию графа Латаса.
— Да? — удивился тот, — почему?
Мастер достал запечатанный и зашитый со всех сторон кожаный пакет, и протянул его графу.
— Синьор Бернард сказал, что это остатки инструкций синьора Иньиго, которые он для вас оставил.
Схватившись за голову от бесконечных тайн и перестраховок, которые устраивал Иньиго даже собственным верным людям, он достал кинжал, вспорол швы и погрузился в чтение, поскольку нужно было понять, что ещё он должен был сделать и причём тут вообще Аристотель Фиораванти.
— Тут говориться, вы прибыли с литейщиками, — наконец он поднял взгляд на спокойно ожидающего его мастера, и тот кивнул.
— Собрал лучших литейщиков колоколов, кого нашёл и кто согласился за большие деньги временно перебраться на Родос.
Граф Латаса ткнул пальцем в листки.
— Здесь говорится, что мы должны все захваченные пушки осман, отдавать вам, для переплавки, и приоритетная цель сманить тех, кто льёт им пушки из европейских мастеров, перекупая их. Вы знаете зачем?
Мастер Аристотель Фиораванти кивнул.
— Это мне известно, — улыбнулся он, — вы видели на носу фуст те свинцовые тяжёлые чушки, которые у всех вызывают много вопросов?
У графа Латаса расширились глаза, и пришло понимание.
— Синьор Бернард передал мне чертежи, синьора Иньиго, как правильно лить и затем установить отлитые пушки на эти места и как подготовить команду пушкарей. Сами чушки будут использованы для ядер, как первичный боезапас, пока мы не начнём делать свинцовые с железным сердечником внутри. Ну по крайней мере именно такие инструкции я получил от барона Форментерского, которому их оставил синьор Иньиго.
Сергио простонал, если он об этом скажет рыцарям, и без того недовольным завесой тайны, они точно взбесятся, поскольку если ещё к бесполезному свинцовому грузу на носе фуст, они уже как-то привыкли, то установка вместо них неизвестных орудий, точно вызовет тотальное неудовольствие.
Тяжело вздохнув, он перевёл взгляд на мастера, который сидел с лёгкой улыбкой, поскольку его дело было простое, делать то, что сказал маркиз де Мендоса.
— В общем, мастер запомните для начала главное, маркиз де Мендоса — это я, — ошарашил мастера граф Латаса, видя как улыбка пропадает с губ Аристотеля Фиораванти и расширяются его глаза.
— И я проведу вам небольшую лекцию о том, что можно говорить, а о чём для собственной безопасности лучше молчать, — вздохнул Сергио понимая, какую ещё проблему на него только что свалил Иньиго.
Великий визирь не стал дожидаться, пока его позовут, а вошёл в покои султана сразу, как только ему открыли двери, поскольку весть, которую он принёс, была серьёзной. Мехмед II, увидев его лицо, отложил в сторону бумаги, которые он читал, и медленно поднялся из-за стола, понимая без слов, что год ожидания наконец подошёл к концу.
— Они вышли, — произнёс султан, и это был не вопрос.
— Да, повелитель, — склонился перед повелителем Махмуд-паша, — сегодня на рассвете мне передали с голубем весточку от наших людей на островах, что корабли начали покидать Родос. Причём не все разом, а группами, расходясь по разным направлениям, так что гавань, в которой всю зиму было не протолкнуться, на момент отправки птицы опустела уже наполовину.
Мехмед подошёл к карте, той самой, над которой просидел не один вечер, и его пальцы легли на маленький остров у самого края анатолийского берега, который он знал даже лучше собственных земель, поскольку именно он был постоянным источником проблем и беспокойства для его государства.
— Известно куда? — поинтересовался он.
— Этого я пока сказать не могу, государь, — честно ответил визирь, — всё держится в строжайшей тайне, и даже сами моряки не знают, куда они пойдут. Всё что известно, корабли вышли в море, разошлись, и мои люди потеряли их прежде, чем успели понять направление, поскольку угнаться за ними не может ни одно судно, какое у нас есть.
Султан некоторое время молчал, глядя на карту так, будто хотел силой взгляда вытянуть из неё ответ.
— Год, — наконец задумчиво произнёс Мехмед, в голосе которого была только одна холодная задумчивость, — и даже больше, мы смотрели на этот остров и считали их корабли. Ты помнишь, что ты сказал мне тогда, в первую зиму? Что если зверь попробовал кровь, остановить его будет уже нельзя.
— Помню, повелитель, — поклонился великий визирь.
— Махмуд-паша, наши корабли готовы? Те, что я велел строить?
Визирь чуть помедлил, поскольку понимал, что от его слов сейчас зависит решение, которое султан примет в следующую минуту.
— Готовы, государь. Я заказывал отдельно от основного заказа, лёгкие и быстрые суда, о каких нам приходили вести с Магриба, их команды учились, все капитаны опытные, и я возлагаю на них большую надежду.
Султан отошёл от карты и приблизился к окну, за которым лежал его город, спускавшийся к воде Золотого Рога, и долго смотрел на корабли, стоявшие у причалов, на дым, поднимавшийся над кварталами, на всё то, что он взял силой и теперь держал в руке.
— Купеческие караваны, — произнёс он, не оборачиваясь, — они готовы?
— Со дня на день должны выходить, государь, первые после зимы. Зерно, лес, ткани, всё, что ждало открытия навигации и не может ждать дольше. Купцы и так начали роптать, что никого не выпускаем поодиночке, заставляя ждать, когда соберётся хотя бы шесть кораблей, для которых мы обещали выделить охрану.
Мехмед повернулся и его лицо было спокойно.
— Выпускай все имеющиеся у нас лёгкие корабли в море, — приказал он, — а также все суда, что мы построили, для охраны, пусть идут с караванами. Я не дам этому человеку того, чего он ждёт, чтобы наши купцы вышли в море беззащитными, как вышли мамлюкские, и чтобы он перехватывал их, лишая нас торговли. Пусть видит, что у наших берегов его встретят небезоружные торговцы. Караваны пойдут под охраной, и охрана эта будет такой, какой раньше ни у кого прежде не было.
— Это разумно, повелитель, — произнёс Махмуд-паша, но в голосе его, прозвучала тень сомнения, которую султан уловил мгновенно.
— Но? — Мехмед поднял на него взгляд, — говори паша, я не для того держу тебя при себе, чтобы ты всё время соглашался со мной.
— Но мы выпускаем в море всё разом, в один сезон, не оставляя ничего в запасе, — осторожно произнёс визирь, — если он не тронет караваны, а ударит в другом месте, наши лучшие суда будут далеко, рассеяны по морю, и собрать их быстро мы не сможем. Я не говорю, что это неверно, повелитель, я говорю лишь, что человек, который дважды взял Александрию, мог рассчитать и это.
Султан долго смотрел на визиря, и в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь далёким шумом города за окном.
— Может, и рассчитал, — сказал наконец Мехмед, и в голосе его была усталая твёрдость человека, привыкшего выбирать между не безопасным, и опасным, а между опасным и очень опасным, — но я не могу держать флот в гавани, и оставлять при этом торговлю без защиты.
В комнате ненадолго повисло молчание и затем Мехмед рукой, словно мечом рубанул воздух.
— Караваны из Константинополя пойдут под охраной, я так сказал! А ты, Махмуд-паша, подними всех наших осведомителей и найди мне этого Иньиго де Мендоса. Я хочу знать, где он, потому что там, где он, там и будет настоящий удар, а не там, куда пойдут его корабли.
Визирь склонился в глубоком поклоне, понимая, что спорить дальше с султаном, просто бессмысленно.
— Я разошлю людей, государь. Если его увидят, мы первые будем знать, где он.
— Узнай, — тихо произнёс султан, вновь поворачиваясь к окну, — и да поможет нам Аллах.
— Отец! Я ушёл с друзьями! — крик сына, закончившего всю домашнюю работу, приготовившего еду и покормившего ослика, раздался очень громко, так что он улыбнулся и кивнул, показывая, что услышал.
— «Сына? — изумился он сам себе, ловя себя на мысли, что думает о маркизе де Мендосе, словно о родном ребёнке».
Хотя с другой стороны, что тут было странного, если вдалеке от семьи, друзей и любимых внуков, он чувствовал себя абсолютно одиноко, пока не приплыл Иньиго, который мгновенно и так сильно врос в роль его заботливого и трудолюбивого сына, что сам Абу Яхья иногда забывал, кто он ему на самом деле.
Всегда покорный, с заботливым взглядом, всегда подкладывающий лучшие куски, нарезанные так, как он любил, даже фрукты и то, были всегда в небольшом количестве для него вымыты и нарезаны, так что когда он приходил, устав от дел, было чем полакомиться.
Абу Яхья покачал головой, видя как тот, со своими новыми друзьями, веселясь и обсуждая каких-то генуэзских девушек, уходит озорничать или проказничать, или вообще украсть то, что плохо лежит. После той драки, о которой Иньиго никому не рассказал, и следовательно никого из тех парней, кто его избил не наказали, они сами пришли к нему мириться, сказав, что такого храброго человека они бы с радостью взяли в свою ремесленную ватагу.
Он согласился сразу и вот Абу Яхья видел, как от дома отходит обычный подросток, такой же, как и все остальные. Вот только….
Здесь холод пронёсся по его спине, вот только он один знал, кто этот человек и на что он способен. Он уже не раз и не два волновался, не зря ли согласился сюда приехать, не зря ли решил бросить семью, но смотря на человека, который после сотен слуг, роскошной жизни и тысяч людей, которые ему служат, мог так легко мыть полы, чистить рыбу и заботливо нарезать ему фрукты, то собственное нытьё на плохую жизнь вдали от дома, казалось ему постыдным. У него всё время был теперь перед глазами человек, который лёгким движением руки, ради своей цели, ради своих устремлений, отбросил всё, что у него было и это вызывало у купца одновременную смесь страха, тревоги и восхищения.
Сила воли человека, одно неверное решение и один неверный взгляд которого могли стоить ему головы, поражала и пугала одновременно. Если он сам иногда забывался, обращаясь к нему как к собственному сыну, на миг забывая, что это всё притворство, это говорило о многом.
Покачав головой, он пошёл в свою комнату, где конечно же лежали, заботливо нарезанные фрукты.
Открыв запертую входную дверь ключом, я на цыпочках поднялся в свою комнату, чтобы не разбудить купца и с удивлением увидел, что в его комнате горит свеча. Удивившись, я постучал, услышав усталое.
— Входи.
Зайдя внутрь, я увидел, что он сидит на полу, на коврике и молится.
— Что-то случилось, отец? — удивился я, зная сколько сейчас времени.
На меня поднялся усталый взгляд человека, который меня немного напугал.
— Отец?
— Синьор Иньиго, — нарушая всю условленную маскировку, сказал он, обращаясь ко мне, — кто мы друг другу? Я, кажется, начал терять нить реальности.
Я тяжело вздохнул, пошёл к нему и обняв, сел рядом.
— Господин Абу Яхья Ибрахим аль-Андалуси аль-Тарабулуси, — обратился я к нему по полному имени, — если вы думаете, что каждый день называя вас отцом, я остаюсь с холодной головой, то вы слишком хорошо обо мне думаете. Для меня это тоже, внезапно, оказалось серьёзным испытанием.
Старик удивлённо на меня посмотрел, и не стал разрывать объятий.
— Это правда? — с тревогой спросил он.
— Конечно, — и тут я не врал, нельзя было нацепить на себя маску, гася даже свой внутренний голос, оставшись при этом отстранённым от происходящего, — я думал сказать вам об этом позже, но раз мы начали говорить сейчас, то я решил дать вам ещё долю в той Кампании, ради которой всё это затеялось.
— Кампании? — удивился он, — я думал мы здесь ради кофе.
— И это тоже, — хмыкнул я, — но я даю вам долю как своему капитану, поскольку вы подвергаете себя риску наравне со мной, а это очень достойно, и я это ценю.
Я поцеловал его в лоб и затем разорвав объятья, встал.
— Ложитесь спать, отец, — вернул я на лицо привычную маску, — вам завтра рано вставать.
Абу Яхья задумчиво на меня посмотрел и ответил, лишь с лёгкой запинкой.
— Хорошо…сынок.
Улыбнувшись ему, я вышел, размышляя, что носить уж слишком реальные маски, бывает очень опасно прежде всего для самого себя.
Рыть погреб я якобы ещё не мог, из-за сломанных рёбер, а это проклятая регенерация, в которую я вложил столько духовной энергии, что хватило бы на тридцать тысяч баллов, работала очень медленно. Если быть совсем уж точным, то да, она заживляла мои раны быстрее, чем это происходило бы естественным образом, но я не понимал почему вложив духовную энергию монеты вне категории, и потратив монету донора самого навыка «Регенерация», я получил такой посредственный результат.
Отвлекаясь от рёбер, которые у меня почти зажили, как и пальцы, но я всё ещё носил повязки для вида, я вернулся к делам насущным. Как это было ни странно, но именно знакомство с местными подростками и молодыми людьми восемнадцати лет, дало мне столько информации, какую не дали бы и годы осторожных выспрашиваний. Мне доверяли, я за весьма короткий срок стал своим, даже поучаствовав в паре драк квартал на квартал, я лишь отказываясь вместе с ними воровать, чтобы не попасться на глаза страже, так что любую интересующую меня информацию я получал из первых рук, не привлекая к себе никакого внимания. Мне стоило только угостить человека щербетом и едой, как тут же на меня высыпали тонну интересующей меня информации, мне даже ничего придумывать не нужно было, поскольку я был новеньким в Галате и мой интерес к происходящим тут делам был всем понятен.
Главное, что мне стало кристально понятно, что Абу Яхья не преувеличивал, говоря, что с кофеем будет всё сложно. По факту так и оказалось, даже внутри Галаты имелись свои цеха, свои торговцы, которые не сильно были рады пускать кого-то на давно поделённый рынок, так что то, что он день от дня с помощью грека-аптекаря и постоянных бакшишей кадию нашего района, всевозможным проверяющим и врачам-туркам, всё ближе был к получению двух важных документов, о признании с одной стороны кофия, как лекарства от головных болей и очищения разума и второе, что с помощью пока только одного суфийского ордена мы получали заключение, что его питьё не харам. Позже нужно будет, конечно, заручиться таким же письмом от самого уважаемого в Городе ордена, но пока этого было достаточно, поскольку я уже понял, как дальше мы будем делать свой бизнес. Напрямую тут пойти было нельзя, так что как настоящие герои мы с ним пойдём в обход, долгим и тернистым путём. Оставалось только дождаться, когда нам выдадут разрешения, поскольку без них ничего вообще делать было нельзя.
— Инико! Ставрос!
Радостный голос Абу Яхья, заставил меня вздрогнуть и скидывая задумчивость, броситься вниз, чтобы увидеть его и грека, которые радостно рассматривали два документа.
— Что случилось, отец? — подошёл я к ним.
— Разрешения! Оба! Получены! — он протянул мне два письма, оформленные на бланках, одно разрешение цеха турецких врачей, что напиток кофий безвредный для здоровья, и даже наоборот улучшающий память, и второе, маленького суфийского ордена Халветийе.
— Отец, с Зейнийе так и не получилось у вас? — я показал на печать.
— В Зейнийе было не пробиться, — покачал головой Абу Яхья, — это максимум что я смог сделать, заручиться поддержкой странствующего шейха Хабиба Карамани, братства Халветийе.
«И на получение двух заключений у нас ушло полгода? — я внутренне тяжело вздохнул, поскольку бюрократия в Османской империи поражала своим размахом».
— Очень большая победа, господин Абу Яхья! — качал головой грек, — почти невозможная!
— Инико, отнеси письма в мою шкатулку, — попросил Абу Яхья, и я с поклоном взяв оба письма, бросился наверх.
При греке мы, разумеется, не могли поговорить, а вот вечером, когда он ушёл, мы снова закрылись в комнате Абу Яхья, и старый купец недоумённо посмотрел на меня.
— Ты не рад? Почему? Мы ведь именно этого и хотели, — спросил он меня.
— Наведя справки, — я сел на стул и опёр голову о ладонь, — я решил сменить первоначальный план. Мы зайдём в Константинополь по-другому.
— Как? — удивился он.
— Завтра вы пойдёте к нашему кадию, скажите, что переводите в вакф ваш дом и лавку, — стал говорить я, вызывая у него ещё большее удивление, — на вопрос, какой благотворительностью вы будете заниматься, вы скажете, что обратитесь в медресе…
Я прикинул, какое к нам ближе в самом Константинополе, но рядом с бухтой Золотой Рог, чтобы мне не сильно было далеко возить, и еда не успевала бы остывать.
— Скажем медресе Зейрек, там сейчас учится по-моему восемьдесят студентов, так что вы скажете, что возьметесь каждое утро кормить пятьдесят студентов из него бесплатно.
— Кормить пятьдесят голодных ртов? Здесь же нет прибыли, вы просто будете тратить свои деньги зря!
— Вы и так сейчас берете мои деньги из банка Святого Георгия, господин Абу Яхья, — улыбнулся я, — не могу же я вас просить тратить личные накопления. Так что тысячей флоринов больше, тысячей флоринов меньше, никак на меня не повлияют.
— Но кормить? — он покачал головой, — нужно тогда нанять повара, ты не сможешь постоянно готовить на такое количество человек, нужна посуда, откуда они будут есть, поскольку у них нет ничего, в общем я вижу одни траты и потерянное время.
— Посуда… — я погладил подбородок, перебирая варианты, поскольку купец был прав, после пятидесяти человек останется гора посуды, которую нужно мыть, с которой нужно каждый раз мне будет возиться самому, возить туда и обратно, а я что, мул что ли…
— Рядом с нами есть разрушенный дом, — я показал рукой в его сторону, — узнайте владельца земли и выкупите её, потом наймите каменщиков и плотников, чтобы сделали мастерскую. Пока идёт стройка, найдите двух человек, можно греков, раз у нас так получаешься хорошо с ними договариваться, кстати, через Ставроса Ятроса легко это можно сделать, он сам говорил, что два его племянника без постоянной работы, лишь хватают то, что могут им дать временно.
— Зачем нам мастерская? — Абу Яхья тяжело вздохнул и опустился рядом со мной.
— Будем делать одноразовую посуду для удешевления процесса: грубая лепка, без отделки, обычный обжиг, — ошарашил его я, — одноразовая, чтобы один раз поесть и выкинуть её.
Купец посмотрел на меня с таким видом, словно я сошёл с ума.
— Одноразовая посуда? Выкинуть? Инико ты точно нормальный? Это же расточительство в чистом виде!
— Господин Абу Яхья, — вздохнул я, — кто из нас двоих мусульманин? Чистая посуда каждый день, к которой не прикасались чужие руки и губы, с клеймом нашего вакфа — это чистейшая вара! Разве богобоязненный довольствуется лишь дозволенным, когда может дать чистейшее, не коснувшееся ничьей скверны?
— Это огромные расходы! — всплеснул он руками.
— Да какие там расходы, — отмахнулся я, — мастерская, печь, нужен один опытный мастер, который наладит производство, а дальше ученики смогут штамповать простые миски и чашки, поскольку нам не нужно качество, нам нужно количество.
— Хорошо, даже если мы всё это сделаем, потратим кучу денег, наймём повара, построим мастерскую и наймём двух помощников, что это нам даёт, кроме ещё больших расходов? — он смотрел на меня и не понимал.
— Чечевичная похлёбка, плов и маленький стаканчик лекарства-кофия, всё в одноразовой посуде с клеймом вакфа, — я поднял на него ироничный взгляд, — для студента утром, который всю ночь учил задания? Вы правда не понимаете?
Абу Яхья отрицательно покачал головой.
— Через пару недель, слухи о посуде и лекарстве разлетятся среди всех студентов, — объяснил я, — что нам и нужно. Еда и благотворительность, лишь прикрытие этому.
— Инико, прости, но я не понимаю, — Абу Яхья и правда не понимал, зачем нужны все эти сложности и бесплатное кормление студентов.
— И не нужно, господин Абу Яхья, — с улыбкой ответил я, — вы главное делайте, что я вам говорю, а время покажет, кто из нас был прав.
— Кстати, а почему пятьдесят, если на деньги вам всё равно, а не сразу всех? — вспомнил он начало разговора.
— Абу Яхья, вы же лучше меня знаете, что Аллах любит не самые большие дела, а самые постоянные, — попытался уйти я от прямого ответа, который бы ему не очень понравился.
Он недовольно прищурился, поскольку уже знал, что когда я начинал цитировать Коран или хадисы, то чаще всего потому, что пытаюсь избежать ответа.
— И какое это имеет отношение к моему вопросу? — он пристально посмотрел на меня.
— Самое прямое, — я честным взглядом посмотрел ему в глаза, — сначала научимся кормить пятьдесят, чтобы знать, что мы можем кормить больше.
Он покачал головой, помолчал, пытаясь вытянуть из меня больше, но видя, что я молчу и смотрю на него с простодушным лицом, нехотя сказал.
— Хорошо, пусть будет так, деньги я всё равно трачу твои, а не мои.
— Тогда договорились, — радостно кивнул я, что удалось скрыть свои истинные мотивы для этого, — мастерскую тоже кстати будущую в вакф определите, вы станете лишь его управляющим, а не владельцем всей недвижимости.
— А это зачем? — не понял он, — организовывать и отдавать всё в благотворительный фонд?
— Ну его управляющем всё равно будете вы, никто не сможет этого изменить, а отнять недвижимость вакфа, — тут я покачал головой и хмыкнул, — особенно, если мы к этому времени начнём кормить студентов, я посмотрю на того человека, кто это попробует сделать.
Абу Яхья посмотрел на меня ровно с тем взглядом, с каким на меня обычно смотрел Сергио, когда я говорил свои мысли, непонятные для него.
— В общем не переживайте, господин Абу Яхья, — заверил я его с лёгкой улыбкой, — и делайте, что я говорю.
— Хорошо, — он покачал головой, но больше сопротивляться не стал.
На наше с ним удивление, перевести недвижимость в благотворительный фонд заняло ровно один день и десять динаров кадию. Всё, что касалось вакфов, в Галате делалось крайне быстро и нам по сути оставалось, только перейти к реализуемой части задуманного мной проекта.
Абу Яхья, который сопротивлялся до конца тратить даже мои деньги, пошёл в мастерскую гончара и спросил его, сколько будет стоить делать каждый день для него две миски и один небольшой стаканчик из самой дешёвой глины, без всякой отделки, лишь бы держала еду один раз. Мастер так удивился неожиданной просьбе, что сказал, что сущие медяки, но когда прозвучал размах, пятьдесят комплектов каждый день, его глаза стали округляться. А поскольку на его вопросы Абу Яхья не смог ответить, позвали меня, как того, кто якобы уже этим занимался в Триполи с другими гончарами и знал.
Мастер показал мне на кусок глины, готовой для лепки.
— Покажи мне качество, какое нужно сделать, — попросил он у меня, — господин Абу Яхья говорит, что самое простое, но я не понимаю.
Я молча взял комок липкой глины и просто продавил её пальцем, показав ему.
— Настолько простая, — показал я ему свой шедевр, — а здесь поставите наш знак, уважаемый мастер и этого будет достаточно. То же касается и мисок.
Мастер схватился за сердце, и ученики бросились помогать ему не упасть.
— Это…это… — хрипел он, показывая на кусок глины с углублением посередине, — это стакан?
— Да, мастер, посуда будет одноразовая для раздачи еды, чтобы не было наджасы для тех, кто будет есть нашу еду и пить наше лекарство, — поклонился я ему.
Мой ответ с отсылкой на отсутствие скверны на одноразовой посуде, его сильно удивил, но и озадачил.
— За такое ученика обычно бьют палкой, — качал он головой, смотря на моё творение.
— Главное, мастер Дауд аль-Багдади, — улыбнулся я ему, — что нас с отцом оно устраивает.
Он задумался ещё, но затем закивал головой.
— Это будет для вас пусть и не очень дорого, но всё равно расточительно, как по мне, — наконец понял он мою задумку, — хотя конечно очень благочестиво.
Затем подошёл к глине и парой быстрых мастерских движения вылепил слабое подобие стакана, затем две миски, показав их нам.
— Устроит вас такое качество? — посмотрел он на Абу Яхья и меня, и я незаметно прикрыл глаза.
— Да, господин Дауд аль-Багдади, — улыбнулся купец, — мы ещё раз увидели, что вы и правда непревзойдённый мастер.
— Тогда предлагаю так, — он задумчиво посмотрел на Абу Яхья, — мы ставим два штампа на дне стакана и мисок, вашего вакфа и моей мастерской, вы будете платить мне только за глину, материалы и дрова для печи, а с работой справятся и мои ученики, которым нужно на чём-то тренироваться.
— Но, господин Дауд аль-Багдади⁈ — изумился Абу Яхья, — пятьдесят комплектов каждый день!
Тот показал на ряды стеллажей с сушившейся посудой, которые были за его мастерской.
— Я тоже хочу, чтобы моё имя упоминали, как благотворителя, — улыбнулся он, — а тут такая прекрасная возможность, делать это почти даром.
— Спасибо, господин Дауд аль-Багдади, — Абу Яхья поклонился ему, — конечно, я буду всем рассказывать, кто предоставляет нам посуду для студентов.
Оплатив ему сразу за неделю вперёд, и правда небольшую сумму, мы пошли домой, и я видел, как на меня косится Абу Яхья.
— Да отец? — спокойно, но тихо поинтересовался я у него.
— Ты своим безумием заражаешь людей, — также тихо ответил он, — сначала меня, теперь и мастер Дауд аль-Багдади, который славился своей прижимистостью, готов делать нам бесплатно посуду.
— Так даже лучше, — я пожал плечами, — не нужно будет строить свою мастерскую. Хотя вы не совсем правы отец, не бесплатно, а за цену материалов.
— Я не об этом, Инико! — возмутился он, — работа тоже чего-то стоит!
— Отец, я вижу, что мастер Дауд понял мою идею со штампами, — улыбнулся я ему, — скоро поймёте и вы.
Абу Яхья искоса посмотрел на меня, но видя, что я замолчал, лишь тяжело вздохнул.
Вечером, когда мы уже закончили ужинать, а я привычно убирал посуду со стола, в дверь постучали.
Я пошёл вниз, открывать и увидел хозяина караван-сарая, в котором Абу Яхья до моего приезда каждый день завтракал и ужинал.
— Добрый вечер, господин Хаджи Ильяс, — поклонился я ему, и он с улыбкой со мной поздоровавшись, вошёл внутрь, обратившись к купцу, который тоже спустился вниз, услышав, что у нас гость.
— Мир вашему дому, господин Абу Яхья, — поклонился владелец постоялого двора.
— И вашему, господин Хаджи Ильяс, — купец тоже склонил голову, — проходите, пожалуйста.
Гость вошёл, оглядел комнату, превращённую в алхимическую лабораторию и только потом заговорил.
— Простите, что пришёл без приглашения, но сегодня по кварталу столько разговоров, что я решил узнать всё лично у вас сам.
— И что же говорят люди? — улыбнулся Абу Яхья, косясь на меня, но я прикинулся ветошью и мыл посуду, стараясь сильно не греметь при этом.
— Правда ли, что вы перевели дом и лавку в вакф?
— Правда, господин Хаджи Ильяс, — спокойно кивнул Абу Яхья, с улыбкой на лице.
— А правда ли, что завтра собираетесь идти в медресе Зейрек договариваться, чтобы каждый день бесплатно кормить их студентов?
— Истинная правда.
— И что, мастер Дауд аль-Багдади согласился делать для вас посуду, беря деньги только за глину, дрова и прочие материалы?
Абу Яхья лишь кивнул, подтверждая это.
Хозяин караван-сарая несколько секунд молчал.
— Тогда у меня есть для вас предложение, — сказал он, ошарашив нас обоих своими словами.
Старый купец вопросительно посмотрел на него. не понимая, но при этом подозрительно косясь в мою сторону.
— Пусть ваш сын, каждый вечер привозит ко мне продукты и говорит, что приготовить на утро. У меня большая кухня, хорошие печи и помощники, мы будем готовить еду для студентов утром сами, а вам останется только забрать и отвезти её в медресе.
Улыбка с лица Абу Яхья стала слезать, он с изумлением посмотрел на хозяина караван-сарая.
— Зачем вам это, господин Хаджи Ильяс⁈ — воскликнул он.
— Если вы не против, — спокойно продолжил тот, — я хотел бы, чтобы рядом с клеймом вакфа и клеймом мастерской Дауда аль-Багдади был небольшой знак моего караван-сарая.
Абу Яхья нахмурился и покачал головой.
— Но ведь это лишняя работа для вас! Даже если я буду оплачивать вам продукты, дрова и прочее, всё равно нужно будет каждый день готовить на пятьдесят человек! Поднимать помощников ранним утром, тратить время. Ради чего?
Хозяин караван-сарая улыбнулся.
— Ради того, ради чего этим будете заниматься и вы, господин Абу Яхья — ради доброго имени. Если люди будут знать, что еду для студентов готовят у меня, то и о моём доме будут говорить. Благочестивое дело всегда приносит добрую славу, а добрая слава рано или поздно окупается.
Абу Яхья несколько секунд молча смотрел на него, и потом тяжело вздохнул.
— Хорошо, господин Хаджи Ильяс, если вы действительно готовы взяться за это, я не возражаю. Завтра, после разговора с наставником медресе я загляну к вам и мы обговорим время приезда Инико вечером, время когда он утром будет забирать готовую еду и сколько я буду вам компенсировать за дрова и прочее.
— Спасибо, господин Абу Яхья, — низко поклонился тот, — обещаю, что ни вы, ни студенты не останетесь недовольны.
— Не сомневаюсь в этом, господин Хаджи Ильяс, — склонил голову Абу Яхья, — я ведь сам питался у вас долгое время.
Владелец постоялого двора улыбнулся и с поклоном ушел.
Когда дверь за ним закрылась, на меня перевёлся усталый взгляд Абу Яхья.
— Отец, просто подождите пару недель, — улыбнулся я ему, — и всё увидите сами.
Он, покачивая головой, пошёл наверх. Нет, он конечно уже понял, что слухи о вакфе и том, кто занимается благотворительностью разлетятся по Галате и даже внутри студенческой среды тут же, но как это позволит нам продавать кофе, он ещё не понимал, ведь его мы пока будем раздавать абсолютно бесплатно.
Утром, сразу после намаза, Абу Яхья переправился через Золотой Рог в Город и не торопясь, поднялся узкими улочками к медресе Зейрек, по дороге с интересом разглядывая спешивших на занятия студентов, из которых кто-то повторял урок прямо на ходу, кто-то горячо спорил с товарищем, а возле самого медресе теснились дома, где жили учащиеся, съехавшиеся в столицу из самых разных уголков державы.
Остановив одного из юношей, купец спросил.
— Сынок, не подскажешь, где мне найти Моллу Зейрека?
Юноша почтительно поклонился и показал рукой на мечеть.
— Если нет урока, господин, наставник должен быть там.
Поблагодарив его, Абу Яхья подошёл к мечети, где у хозяйственных построек нашёл пожилого слугу, который выслушал, с чем пришёл гость, попросил подождать и ушёл внутрь, а через несколько минут вернулся и пригласил купца к наставнику.
— Ас-саляму алейкум, — склонил голову Абу Яхья, входя.
— Ва алейкум ас-салям, — отозвался Молла Зейрек и указал гостю на место рядом с собой, — чем могу быть полезен тому, кто проделал этим утром столь долгий путь к нам?
— Надеюсь, что скорее мой вакф окажется полезен вам, — спокойно ответил купец, — Аллах был ко мне щедр, и на склоне лет, я хотел бы часть того, чем Он меня наделил, обратить во благо и взять под попечение часть ваших студентов.
Наставник внимательно на него посмотрел.
— И в чём именно это попечение будет, господин Абу Яхья?
— Начиная с завтрашнего утра и каждое следующее, мой вакф готов бесплатно кормить пятьдесят ваших учащихся.
Молла Зейрек ненадолго задумался.
— Ваш вакф уже оформлен? — спустя несколько мгновений поинтересовался он.
— Да, господин, все документы в порядке, на них печать кадия нашего квартала.
— И чем именно вы будете кормить студентов? — наставник продолжил задавать интересующие его вопросы.
— Чечевичной похлёбкой, пловом с нутом на курдючном жире и стаканчиком кофе.
— Кофе? — брови наставника поднялись, — что это?
Абу Яхья достал два письма — одно от цеха врачей, другое за печатью шейха Хабиба Карамании протянул их с поклоном в двух руках
— Лекарство, господин наставник. Бодрит ум и гонит сон, так что лучшего дара не придумать для того, кто ночами сидит над книгой, а чтобы у вас не было сомнений, я заранее заручился двумя этими заключениями.
Молла Зейрек, который прекрасно знал, как сложно достать сразу оба, взял письма и углубился в чтение, убеждаясь, что цех врачей и правда испытал напиток и не нашёл в нём вреда, только пользу для памяти и ясности рассудка при одной лишь лёгкой горечи, а шейх, пусть и не самого видного ордена, свидетельствовал, что проверил питьё со всей тщательностью и не нашёл в нём ничего, что отнесло бы его к запретному. На имени ордена взгляд наставника на миг задержался — Халветийе, не Зейнийе, что держало Город.
— Письмо от шейха Хабиба, — заметил он ровно, возвращая письма, — а не от тех, кто ближе.
— Я пробовал, но к тем, кто ближе, не пробиться даже с чистым сердцем, господин, — спокойно склонил голову Абу Яхья, — если хотите и у вас есть знакомые, я готов предоставить и им на анализ своё лекарство.
Наставник чуть усмехнулся и покачал головой.
— Не один вы господин Абу Яхья, не можете пробить стену.
Оба понимающе переглянулись и Молла Зейрек, продолжил опрос.
— Вы намерены делать это постоянно или пока хватит запаса?
— Запас кофе у меня большой, господин, — ответил купец, — и, если будет на то воля Аллаха, его хватит на год, а то и больше, не говоря уже о еде, и всё это бесплатно для вас и для медресе, не переживайте за это.
— Доброе намерение, — медленно произнёс Молла Зейрек, — но почему вы пришли именно к нам?
— Ваше медресе уважают и по ту сторону Рога, — улыбнулся Абу Яхья, — а знание следует поддерживать не одними словами.
Наставник принял похвалу лёгким наклоном головы.
— Кого из учащихся вы хотите кормить, господин Абу Яхья?
— Тех, кого вы сами сочтёте нужным, господин наставник. Вам виднее — это ваши ученики: самые усердные, самые бедные или те, кому помощь нужнее всего, в общем выбор я оставляю за вами.
— Это разумно, — одобрительно кивнул наставник, — список я составлю сам, а кто будет привозить еду?
— Мой сын, господин. Он будет переправляться из Галаты, привозить еду и раздавать её студентам.
— Удобно, — согласился Молла Зейрек, удивляясь, как всё предусмотрительно подготовил их новый попечитель, — но понадобится ещё и посуда?
На лице купца появилась лёгкая улыбка.
— Вашим студентам достаточно будет принести с собой только ложку, всё остальное мой вакф берёт на себя.
Наставник поднял на него вопросительный взгляд.
— Только ложку? Вы уверены, господин?
— Совершенно, не переживайте насчёт этого, — прикрыл глаза Абу Яхья.
Молла Зейрек несколько секунд молчал, потом негромко сказал.
— Вижу, вы всё продумали заранее и подготовились к нашему разговору.
— Я не хотел отнимать у вас время, разговорами о посуде, господин наставник, — мягко ответил купец с лёгкой улыбкой.
Молла Зейрек поднялся со своего места.
— Тогда, если будет на то воля Аллаха, начнём с завтрашнего утра, как вы и предложили. Сегодня же я выберу пятьдесят студентов и скажу им, куда приходить. Да воздаст вам Аллах за вашу щедрость, господин Абу Яхья.
Купец поднялся вслед за ним.
— Благодарю вас за доверие, господин Молла Зейрек.
Они обменялись поклонами и расстались к обоюдному удовлетворению, потому что наставник видел перед собой богатого человека, на склоне лет творящего богоугодное дело ради спасения души и доброго имени, что было делом обычным и похвальным, а медресе от этого только выигрывало, получая пятьдесят сытых учеников и целебное питьё для тех, кто ночами сидел над книгами, ровно то, что ему и было нужно.
Чтобы намолоть зёрен и сварить кофе на пятьдесят порций, мне пришлось встать затемно, так что к караван-сараю я брёл, не переставая зевать, ведя на поводу Панурга, с корзиной посуды, которую вчера вечером забрал у Дауда аль-Багдади, и кувшином, где держалось тепло свежесваренного мной кофе, благодаря толстому шерстяному одеялу, которым я обернул кувшин. По дороге я всё время вертел в руках один из стаканчиков и хмурился.
Три клейма — вакфа, мастерской и караван-сарая — на грубой, в крупных порах поверхности расплывались и читались плохо, так что отличить один от другого было практически невозможно, что сводило смысл моей идеи о саморекламе вакфа среди студентов к нулю.
«Надо будет сходить к ювелиру и заказать нормальные глубокие штампы, — решил я, разглядывая стакан, — знак вакфа сделать побольше и поглубже, в середине дна, а по бокам два поменьше, гончара и Хаджи Ильяса, чтобы всё оттискивалось чётко и каждый видел, чьё имя стоит на посуде, но уже не в этот раз, сейчас на этой и следующих партиях, переделывать что-то было поздно».
С этими мыслями я и дошёл до караван-сарая, где меня уже ждали. Хаджи Ильяс поднял своих помощников до рассвета, и к моему приходу всё было готово.
Я поздоровался, низко всем раскланялся, и мне помогли вынести и приладить поклажу. На ослика заранее приспособили упряжь под три больших кувшина: в первом была чечевичная похлёбка, во втором плов с нутом, в третьем мой кофе, а с четвёртой стороны, чтобы груз не перекашивало, была навьючена теперь большая корзина с одноразовой посудой.
Два кувшина с едой я, прежде чем их закрепили, обмотал плотным шерстяным одеялом, таким же каким был укутан кофе.
— Это зачем Инико? — не понял один из помощников, с которым мы были в одной ватаге.
— Отец велел, — пожал я плечами, — сказал, чтобы остывало медленнее.
На этом у него вопросы закончились, так что я простился с Хаджи Ильясом, пожелавшим, чтобы Аллах послал мне лёгкую дорогу, и повёл ослика к воде, искать лодку для переправы.
У самого берега, меня окликнул один из перевозчиков, с виду явно турок, оглядевший меня, навьюченного осла с явным любопытством, потому что прежде он меня тут не видел.
— Куда это ты собрался с таким обозом, парень? И что везёшь? — поинтересовался он, на смеси турецкого, арабского и генуэзского, но я понял его.
— Еду, в Город, почтенный, — ответил я, кланяясь, — наш вакф взялся кормить студентов медресе Зейрек, вот я и переправляю им завтрак на ту сторону.
Лицо перевозчика разом смягчилось.
— Доброе дело, — кивнул он, — заводи в лодку осла, я отвезу тебя даром. У меня у самого сын учится, так что сделаю и я доброе дело.
Я поблагодарил его, и мы вместе перевели ослика в широкую плоскую лодку, на каких через Рог возили людей, поклажу, скотину и перевозчик налёг на вёсла. Вода с утра была ещё спокойная, и Город медленно поплыл нам навстречу. Я удерживал спокойно стоящего Панурга, смотря как всё ближе и ближе ко мне становятся холмы, сбегающие к воде, лес мачт кораблей у сотен пристаней, а также минареты, поднявшиеся там, где ещё недавно стояли только купола и кресты.
На том берегу я свёл ослика с лодки и низко поклонившись, ещё раз поблагодарил перевозчика, затем пошёл вверх. Город я не знал, был здесь впервые, и потому держал в памяти лишь то, что говорил Абу Яхья. От пристани мне нужно было подниматься узкими улочками на холм, так я сразу увижу медресе, обращённое к бухте. Улочки и правда шли в гору, тесные, кривые, с нависающими вторыми этажами, так что небо виднелось под ними лишь узкой полосой, а навстречу и мимо меня спешили люди, и чем выше я поднимался, тем чаще попадались студенты: с книгами, со свитками, по двое и по трое, пока сам их поток не привёл меня туда, куда было нужно.
Медресе Зейрек стояло на склоне, но я сразу понял, что его никто не построил таким, а лишь переделал. Тяжёлое, старое здание с низкими куполами и кладкой, какую османы не клали, было в прошлом православным храмом, переделанным под новую веру, как и весь этот Город, обративший кресты в полумесяцы за каких-то двенадцать лет.
Подведя ослика ближе, я увидел, что часть студентов уже выстроились вдоль стены медресе в неровную очередь, переговариваясь и поглядывая на меня и на моего навьюченного ослика, а чуть в стороне, заложив руки за спину, стоял главный наставник и наблюдал. Я подвёл Панурга ближе и поклонился Молле Зейреку.
— Ас-саляму алейкум, господин наставник. Не желаете ли первым попробовать то, что мы приготовили сегодня для ваших студентов?
— Ва алейкум ас-салям, — отозвался он, и в глазах его мелькнуло одобрение, что я предложил первому ему, — что же давай, попробую.
Помогать мне пока было некому, я был тут впервые, так что тяжёлые кувшины снимал с ослика сам, придерживая бок, будто рёбра ещё не зажили до конца, и расставлял всё на расстеленной холстине: похлёбку, плов, кофе. Потом достал из корзины две миски и стаканчик, и тут наставник, до того смотревший спокойно на мои приготовления, перевёл взгляд на посуду в моих руках. Я наложил ему похлёбки, плова, налил в стаканчик кофе и с поклоном подал.
Он взял сначала только миску с пловом и стал её внимательно рассматривать.
— Отчего посуда такая простая? — чуть пренебрежительно поинтересовался он, разглядывая грубые, едва оттиснутые клейма.
— Она одноразовая, господин, — спокойно ответил я, — поел и можно выбросить или разбить, мыть её не нужно.
Брови его высоко поднялись, и он по-новому взглянул на миску в своих руках.
— Выбросить целую посуду? К чему такая роскошь?
— Не роскошь, господин, а вара, — продолжил я говорить уверенно и спокойно, чтобы он видел, что это не моя внезапная придумка, а осознанный шаг вакфа выбрать именно такую посуду для студентов, — благочестивая осторожность. Разве не сказано, что дозволенное ясно и запретное ясно, а между ними находится сомнительное, и кто остерегается сомнительного, тот оберегает свою веру. К этой плошке не прикасались чужие руки и губы, в её чистоте нет и тени сомнения. Отец посчитал, что не подобает тому, кто учит Книгу, есть из посуды, о которой пришлось бы гадать, чиста она или нет.
Наставник удивлённо посмотрел на меня дольше, чем смотрел до сих пор, и я понял, что удивил его сильнее, чем рассчитывал.
— Неожиданно, — только и сказал он, но в голосе уже не было насмешки, а что-то вроде скрытого уважения.
Он попробовал похлёбку, потом плов, и по лицу было видно, что и то и другое ему понравилось, вот только кофе он пригубил осторожно, подержал во рту, поморщился от горечи, отпил ещё немного, но допивать не стал и тихо выплеснул остаток на землю.
— Еда хороша, — вынес он вердикт, возвращая посуду несмотря на то, что я ему сказал про неё, — можешь кормить остальных.
С этими словами он отошёл к стене, а ко мне сразу придвинулась очередь из голодных ртов.
Студенты совершенно точно были голодны, так что получая порции, все благодарили, кто-то даже пытался заговорить со мной, по-османски, на что я делал вид что не понимаю их и отвечал только на арабском, а сам сделал самое простодушное лицо, какое только умел, и разводил руками с поварёшкой в правой и одной из крышек кувшинов в левой.
— Простите, не понимаю, чтобы говорите. Я не местный, по-вашему, не говорю.
Они смеялись, кто-то перевёл другим, но смех быстро сменился удивлением, потому что арабский, на котором я с ними говорил, был чище и свободнее, чем у них самих, у тех, кто грыз его по книгам на уроках, и я видел, как они удивлённо переглядываются. Я же только улыбался простодушно и накладывал им похлёбку и плов, наливал кофе, и дело пошло, после первого десятка, когда стало понятно и как мне накладывать им быстрее и как им стоять, чтобы не задерживать остальных.
Кофе они пробовали по-разному: кто отхлёбывал и морщился, не понимая, что за горькое питьё им суют, кто-то допивал через силу, потому что я сказал, что лекарство и не может быть сладким, но зато оно бодрит ум и гонит сон, но были те, кто распробовал, те тянулись обратно, спрашивая, можно ли налить им ещё. Я неизменно отвечал, что лекарство положено пить только по маленькому стаканчику, не больше, и что завтра я приеду снова, и видел, как это «завтра будет снова» оседает у них в головах вернее любого урока.
Проблемы начались только тогда, когда по очереди прошёл слух, что миски и стаканчики на один раз и держать их после еды не нужно. Тут же кто-то, кто уже поел, потехи ради, запустил пустой стаканчик в товарища, тот ответил, и над двором тут же полетела, разбиваясь о камни, дармовая посуда, пока Молла Зейрек не нахмурился и не прикрикнул на развеселившихся молодых людей. Загонять внутрь он никого не стал, но заставил тех, кто кидался, собрать все черепки до последнего и вынести их в яму, чтобы следующий раз неповадно было превращать двор мечети в свалку, и потом ещё сам проследил, чтобы убрали всё до камешка.
Я раздал последнее, и пока грузил пустые кувшины обратно на Панурга, снова сам, держась за бок, поймал на себе взгляд наставника. Он смотрел уже спокойно, как человек, убедившийся, что обещанное было исполнено в точности. Я понял, что завтра он, скорее всего сам и выходить не станет, доверившись, что всё пройдёт, как и сегодня.
Кое-кто из студентов, чья одежда была очень бедна, не спешили на урок, а предлагали мне помочь, погрузить кувшины, я не стал отказывался, потому что завтра, и послезавтра, и через неделю я снова буду тут, и чужая помощь с тяжёлой поклажей мне точно не помешает.
Он увидел, что я тоже на него смотрю, улыбнулся мне и кивнул, на что я низко ему поклонился, потом взял Панурга под уздечку и пошёл в обратный путь. На переправе я нашёл именно того турка, который меня сюда привёз, и молча вручил ему деньги на переправу обратно. Он всё понял без слов, поскольку если с едой, я выполнял благое дело, то вот обратно, ехал уже по своим нуждам, так что, взяв с меня деньги он повёз меня обратно.
— Как вас зовут, добрый человек? — обратился я к нему, когда мы прибыли на пристань Галаты у начала арабского квартала.
— Все зовут меня кайыкчи Хызыр, парень, — улыбнулся он.
— Если примерно в это время вы будете на той стороне, дождитесь меня Хызыр уста, я поеду только с вами, — с лёгкой улыбкой поклонился ему я и пошёл в сторону дома, поскольку нужно было решить с Абу Яхья, мучающий меня с самого утра вопрос со штампами.
Спрятав один стаканчик до вечера, я дождался, когда грек-аптекарь уйдет, и позвал Абу Яхья поговорить.
— У нас проблема, — я достал стакан и протянул его ему.
— Не видно знаки, — тут же безошибочно определил он.
— Завтра отправитесь к лучшему ювелиру, закажите у него одну матрицу с тремя глубокими, хорошо вырезанными штампами, — попросил я его, — нашего вакфа побольше, слева и справа гончара и постоялого двора поменьше.
— Этого всё равно будет мало, — он показал мне на грубую глину, — всё равно штамп, даже хороший, едва будет тут виден.
— Как будет готов штемпель, — я покивал, признавая его правоту, — возьмите Хаджи Ильяса и вместе сходите к гончару. Дайте в руки Дауд аль-Багдади штемпель и попросите совета, как сделать так, чтобы все три штампа, было лучше видно.
— Зачем просить совета? — удивился купец, — ему просто нужно сгладить дно лучше, чем сейчас, тут дел на две секунды.
— Абу Яхья, — я посмотрел на него спокойным взглядом, — сделайте это, как прошу я.
Он удивлённо посмотрел на меня и затем кивнул.
— Хорошо, но лучший ювелир запросит очень много за работу, давай сэкономим лучше?
— Нам и нужно, чтобы он взял с нас много, — улыбнулся я, — верьте мне.
— Опять ты со своими тайнами и недоговорками, — покачал головой купец, — но хорошо, всё сделаю.
— Спасибо, — я подошёл, легко обнял его и сказал.
— Завтра снимут повязку, я продолжу копать погреб, если что соседям говорите, что у нас в Триполи так сохраняют продукты.
— Да? — иронично заметил он, — а ты не подумал, что могут приехать мои знакомые, что тогда им говорить?
— Справедливо, — задумался я, — хорошо, подсмотрели у бедуинов⁈ Как такая легенда? Бедуины сюда же точно не приедут?
Старик покачал головой.
— Ложи всё больше и больше, мы так проколемся точно.
— Выслушаю ваше предложение, — вздохнул я, соглашаясь с ним.
— Ты придумал и всё, — улыбнулся он, — многие и так знают, что ты умный, священник так вообще ко мне подходил, просил тебя помочь ему в церкви, я обещал подумать.
— А чего ему надо? — удивился я.
— В Галате, несмотря на её многообразие, — ехидно улыбнулся мне Абу Яхья, — крайне мало людей говорящих одинаково хорошо на латыни, генуэзском и арабском, а ещё меньше тех, кто на них ещё и писать может.
— Ему надо помочь, а то меня не поймут остальные католики, — вздохнул я, — скажите, что я могу помогать, но только когда свободен от домашних дел.
— Хорошо, передам ему, — кивнул Абу Яхья.
— Ну тогда ладно, врать не будем, я у вас буду не по годам умным сыном, — хмыкнул я, — главное, не перестараться.
Он тихо рассмеялся.
— Да, определённо это для тебя будет главной проблемой, — согласился он со мной.
Я тяжело вздохнул, снова его рассмешив.
— Да и ещё, — вспомнил я, — грек нам больше не нужен, оба разрешения получены, но чтобы не лишать его работы, поговорите с ним, объясните это и предложите вариант, поскольку он хорошо показал себя, то вы можете сдвинуть график его работы, пусть помогает мне с сушкой и сортировкой кофе днём, а также пусть приходит теперь до рассвета, варит кофе для медресе, и уходит пораньше ровно на то время, на какое он приходит.
Абу Яхья изумлённо посмотрел на меня.
— Разумно, — кивнул он, — и заодно разгрузит тебя от варки.
— Да, только скажите, что вы заняты и позовёте меня, чтобы я показал ему, как молят и варят его в Триполи правильно, — продолжил я, — а то он постоянно его переваривает.
— Хорошо, поговорю и со Ставросом.
— Тогда спокойной ночи, пусть Аллах пошлёт вам спокойные сны, — улыбнулся я ему и пошёл к себе.
— Инико? — его дрогнувший голос остановил меня.
Я повернулся, внимательно посмотрел на него.
— Да, отец?
Он улыбнулся, на моё «отец» и махнул рукой.
— Иди, сын.
Пожав плечами, я вышел, поскольку завтра предстояло после развоза еды, копать погреб, а ещё на завтра была запланирована была драка с флорентийскими ремесленниками, так что нужно было помочь своим из арабского квартала. В общем дел было невпроворот: вынести мусор, спаси мир, помыть ослика.
Я вошёл в небольшую церковь, которая стояла в генуэзском квартале, совсем рядом с караван-сараем и перекрестившись, пошёл ближе к алтарю.
— Сын мой? — раздался голос на генуэзском, и я повернулся в сторону откуда он пришёл, увидев там сухонького, едва держащегося на ногах священника.
— Добрый вечер, отче, — я несмело улыбнулся, — отец сказал, что я могу помочь вам.
— А-а-а, — тут же обрадовался он, подходя ближе, и рассматривая мою арабскую одежду, — ты Инико, сын купца Абу Яхья Ибрахима?
— Всё верно, отче, — кивнул я, делая вид, что смущен.
— Все говорят, что ты католической веры, это правда?
— Да отче.
— Почему же ты тогда не ходишь в церковь? Не исповедуешься? — он строго посмотрел на меня.
— Я застрял между двух миров, отче, — улыбнулся я уже смелее, — как говорил фра Анджело, по матери я католик и читаю Библию, а по отцу мусульманин и с той же уверенностью, знаю Коран.
Его глаза расширились.
— Значит ты и правда говорить и пишешь на трёх языках?
— Вы можете проверить, отче, — заговорил я с ним на латыни, — но какой мне смысл вас обманывать?
Вот тут его изумление стало огромным.
— Кто тебя учил латыни, сын мой? Она прекрасна!
— Священник при венецианской фактории, к которому ходила матушка, пока господь не забрал её к себе, — тяжко вздохнул я и перекрестился.
— А почерк? Почерк у тебя хорош? — тут же заинтересовался он.
— Это лучше проверить, — скромно улыбнулся я, он принёс такую разбитую чернильницу и перо, что я вздохнул и потом написал первые слова молитвы к Святому Себастьяну, своим идеальным, каллиграфическим почерком.
Глаза священника, когда он увидел это так сильно расширились, что он задрожал и схватил меня за руку.
— Сын мой! Ты сокровище, которое я только что нашёл! Ты ведь хороший христианин?
— Я стараюсь, отче, — я пожал плечами.
— Мне нужна помощь, — тут же не стал затягивать он со своими просьбами, — Галата необычный город, ко мне может в один день прийти тот, кто говорит только на генуэзском, или вообще мавр-христианин, говорящий на арабском. Так что было бы весьма богоугодно, если бы ты помог мне красиво переписать молитвы на всех трёх языках, сделать копии моих проповедей, тоже на трёх языках, переписать приходские записи, которые написаны не на латыни, ещё было бы хорошо, если бы ты переводил короткие тексты для прихожан, когда они это просят.
«Молодец старик! — изумлялся я, видя, как тот рвёт подметки на ходу, едва только понял, какой из меня хороший переводчик и переписчик в одном лице».
Но отказывать ему, было нельзя, этого бы мало кто понят из католиков, да и репутация мне была нужна не только в арабском квартале.
— У меня есть два свободных часа после обеда, отче, — поклонился я ему, — я буду приходить, а вы тогда, чтобы не терять время, оставьте мне, что нужно сделать, ну хоть вон на том столе, я не буду вам мешать, и всё перепишу.
— Конечно, отлично! — обрадовался он, перекрестив меня и даже на радости забыл, что совсем недавно корил меня за то, что я не хожу в церковь и не исповедуюсь.
Попрощавшись с ним, я вернулся домой, найдя там задумчивого Абу Яхья, крутившего в руках знакомый стаканчик.
— Что-то случилось отец? — поинтересовался я у него.
Он протянул мне то, что держал в руках и когда я перевернул его, чтобы посмотреть на то, что он показывал, то увидел тонкий слой гладкой, светлой глины, который теперь там имелся и на нём очень чётко и ясно виднелись три нужных нам знака.
— О, значительно лучше! — обрадовался я, приближая и удаляя стаканчик от глаз, — на мисках так же?
— Да, пятнышко светлой глины размером с акче, — кивнул он, — все штампы теперь ясно видны и Дауд аль-Багдади и Хаджи Ильяс, так хвалили меня за то, что я обратил на это внимание, так хвалили, и за то что я заказал штемпель у лучшего ювелира, что мне стало неловко. Слухи об этом уже разнеслись по всей Галате, люди обсуждают, зачем я заплатил ему два дуката за небольшой штемпель, да ещё и для одноразовой глиняной посуды. Они только едва смирились с тем, что мы её выкидываем, а теперь ещё и работа ювелира для обыкновенной глины.
— Помнится вы спрашивали, почему я попросил вас попросить совета гончара и пойти к лучшему ювелиру? — ехидно я посмотрел на него, — теперь увидели ответ?
— Люди сами говорят о нас, — вздохнул он, — мастер Дауд аль-Багдади показывает стаканчики и всем говорит, что это он придумал добавлять светлую глину, чтобы знаки было лучше видно, господин Хаджи Ильяс рассказывает всем, что его еду едят в самом Константинополе, а ювелир всем рассказывает, что выживший из ума старый араб заказывает штемпели для глины за два дуката.
— Видите, всё просто отец, — улыбнулся я ему и вернув стаканчик поинтересовался, — когда будет готова новая партия посуды?
— Мастер Дауд аль-Багдади сказал, что сегодня можешь забрать уже новую, он выкинул всё, что делал раньше, сказал, что здесь много лучше видно знак его мастерской.
— Отлично, — кивнул я, — после полудня, я на два часа буду отлучаться в церковь, помогу с переписыванием документов священнику, не теряйте меня.
— Хорошо Инико, — кивнул он и пошёл к себе.
Молла Зейрек принял Абу Яхью в той же комнате в медресе, где они говорили в первый раз, и сразу заметил, что купец чем-то встревожен. Тот вошёл, поклонился, как подобает, но не сел, а остался стоять, будто не решаясь начать, и наставник, дав ему время, спросил сам.
— Что-то случилось, господин Абу Яхья? На вас лица нет.
— Случилось, господин наставник, — тяжело вздохнул купец, — хотя это не та беда, о которой стоило бы говорить двум почтенным людям, но мой сын сегодня вернулся с раздачи сам не свой, и я сначала подумал, что его обидели, а то и побили, такое уже было в нашем квартале. Мальчишки злы, а он чужой и говорит не как они и я уж было собрался идти разбираться, кто посмел, но он, оказывается, плакал совсем о другом.
Наставник внимательно смотрел на купца и молчал, давая ему договорить.
— Причина оказалась необычна, — продолжил Абу Яхья, и голос его дрогнул, — он пожаловался мне, что пятьдесят ваших студентов едят, а ещё тридцать стоят в стороне и смотрят на него голодными глазами, потому что знают, что их нет в списке. Вот на Инико и накатило, говорит, что больше не может так возить, чтобы черпать одним и не давать другим.
Молла Зейрек медленно опустил взгляд на старика. Он сам составлял этот список и хорошо помнил, как выбирал, поскольку число тех, кого может кормить вакф было чётко переделено — пятьдесят, и не больше. Тогда это казалось ему делом простым и разумным, сейчас, услышанное из уст чужого человека, оно таким уже не казалось.
— Список составлял я, — наконец сказал он ровно, — и взял тех, кому эта еда нужнее, и как вы просили. Больше пятидесяти вы не называли, господин Абу Яхья, и я не счёл себя вправе расширять вашу щедрость на остальных.
— И правильно сделали, господин наставник, упрёка в моих словах нет, — поспешил заверить его купец, — вы поступили честно, это я не подумал, что у одной стены окажутся сытые, а у другой голодные, и что мой сын примет это близко к сердцу. Видит Аллах, я человек прижимистый, считать деньги умею, и первым делом прикинул, во что мне это станет.
Наставник чуть приподнял бровь, и в этой откровенности старого купца было что-то, что расположило его к гостю сильнее любых красивых слов.
— И что же вы прикинули?
— Что тридцать ртов поверх пятидесяти, мой вакф с трудом, но потянет, — просто ответил Абу Яхья, — станет тяжелее, спорить не буду. Кухня у Хаджи Ильяса большая, но и она не бездонная, придётся поднимать помощников раньше, и одного ослика на восемьдесят порций уже мало, нужно будет купить ещё и добрую повозку к нему. Но если выбор стоит между потесниться в деньгах или видеть слёзы сына, то я уж лучше потеснюсь. Так что, господин наставник, если вы не против, я напрягусь, но буду кормить всех ваших студентов, без списка.
Молла Зейрек помолчал. Он понимал, что ему сейчас предлагают, и понимал больше, чем говорилось вслух. Ему снимали с плеч ту самую тяжесть, которую он сам на себя взвалил, согласившись делить еду между своими студентами. Купец будто невзначай подал ему руку из ямы, в которую наставник и не замечал, как свалился.
— Без списка, — повторил он тихо, — знаете, господин Абу Яхья, я составил тот список и был доволен собой, что всё распределено справедливо. Но справедливость одного человека есть несправедливость для другого, и ваш сын весьма справедливо заметил это.
Купец кивнул, соглашаясь со словами наставника медресе.
— Но Аллах милостив и иногда вкладывает верное слово в уста ребёнка, чтобы вразумить стариков, так что кормите всех, господин Абу Яхья. Я сегодня же скажу, что список более не нужен, и пусть приходит любой, кто учится у нас, потому что у Его стола не спрашивают списков, и мы не будем делать это у своего.
Абу Яхья низко поклонился.
— Да воздаст вам Аллах, господин наставник, за вашу доброту и справедливость.
— Скажите мне только одно, напоследок, господин Абу Яхья, — спросил Молла Зейрек у купца, — это правда, что он христианин? Когда я с ним разговаривал, мне показалось, что он хорошо знает Священную Книгу.
— Конечно, я учил его, и по своей вере тоже, — с гордостью ответил Абу Яхья и наставник это заметил, — но да, он католик, как и его мать. Я решил, что так будет проще вести дела с франками, он ведь не наследник, так что пусть знает латынь и генуэзский, кроме родного.
Брови Молла Зейрек поднялись.
— Он знает латынь и генуэзский? На каком уровне?
— Также, как и арабский, — спокойно пожал плечами Абу Яхья.
— Может писать на них? — уточнил наставник, поскольку не все, кто мог говорить, могли писать.
— Писать, читать, считать, всё что положено сыну купца, — с лёгкой иронией улыбнулся Абу Яхья.
Молла Зейрек погладил бороду и поднял взгляд на купца.
— Вы надолго приехали к нам? — поинтересовался он, — не в город, в государство.
— Дай Аллах возможностей, я бы хотел остаться тут навсегда, — ответил Абу Яхья, протянув руки к небу.
— Господин Абу Яхья, — осторожно поинтересовался Молла Зейрек, — а что если Инико, после раздачи еды, поучит у нас османский, в обмен на разбор моей переписки? Мне приходится общаться с разными людьми и поставщиками, в том числе и теми, кто живёт в Галате. Я понимаю, он занят у вас, но хотя бы на пару часов.
Внутри у Абу Яхья всё похолодело от этих слов, перед его глазами встал вчерашний разговор, где холодный и расчётливый взгляд истинного Инико, который отправлял его утром в медресе с новым непонятным заданием, сказать Молле Зейреку, что они отныне будут кормить теперь всех учеников и напутствие, что если предложат что-то взамен, тут же соглашаться. Он тогда ещё хмыкал, улыбался, не верил, но вот опять, люди делали то, что тот говорил, причём предположить что сам Инико и Молла Зейрек сговорились заранее было совершенно невозможно, он в это не верил и тем не менее, это опять произошло, в который раз.
— Хм, после полудня он помогает в христианской церкви в Галате, — задумался он. видя как расширяются глаза наставника, — так что думаю будет справедливо, если он будет помогать и вам. Конечно, господин Молла Зейрек, я даю своё согласие, он успеет там, и у вас, по паре часов.
— Конечно, мы не будем его удерживать дольше необходимого, — тут же согласился Молла Зейрек.
— Тогда я пойду, господин наставник, — Абу Яхья поднялся и склонил голову, — ещё раз благодарю вас, что выслушали и поняли.
— Храни вас Аллах, господин Абу Яхья, — Молла Зейрек тоже поднялся с места и проводил купца за порог.
Вот только когда Абу Яхья спустился вниз к переправе, страх обуял его второй раз, он уже забыл, но тот первый разговор, когда они только предполагали кормить студентов, Инико тогда ушёл от прямого ответа, почему, если деньги неважны, кормить пятьдесят, а не всех студентов разом и только сейчас до Абу Яхья дошла истинная причина этого поступка и была она именно в том разговоре, который сегодня и случился.
«Проклятый засранец, — страх неожиданно прошёл и наступила тяжёлая усталость от осознания того, в какой паутине лжи живут не только все люди вокруг них, но и сам Абу Яхья, — надрать бы тебе уши».
Качая головой, он зашаркал к лодке, лодочника из которой он знал и тот подскочив, низко поклонился уважаемому купцу, приглашая сесть там, где ему будет самому удобно.
Бой барабана мерно отбивал ритм и фуста с поднятым парусом стремительно догоняла отчаянно пытающуюся уйти от неё галеру.
— Аркебузиры! — зычно крикнул капитан с азартом наблюдая за попытками купца явно из Магриба, уйти от них и после его крика, между рядов гребцов, где расстояние было специально сделано чуть больше, вышли стрелки.
Спокойно повесив щиты на борта, за которыми можно было спрятаться от ответного огня, они запалили фитили, и стали ждать, когда можно будет произвести выстрел.
Едва на палубе соседнего корабля стали видны люди, стрелки прицелились и открыли стрельбу по гребцам, выискивая щели в борту и стреляя так, чтобы ритм гребли был сбит и галера ещё сильнее потеряла ход.
— Гребите, сукины дети! Гребите!
Фуста подошла так близко, что в неё полетели арбалетные болты и стрелы, но аркебузиры, стоя за щитами, мерно стреляли, менялись между собой на перезарядку и так раз за разом, пока гребцы, которые страдали больше всех от обстрела просто не бросили вёсла, несмотря ни на какие крики и зверства команды.
— Рабы, — удовлетворённо заметил капитан, стоящему рядом помощнику, — это будет просто.
Тот кивнул, показывая рулевому, как развернуть галеру, чтобы обстрел был более эффективным.
Купеческая галера совсем потеряла ход, но вместо того, чтобы идти на абордаж, стрелки с фусты перенесли огонь на тех людей, кто стоял на палубе, так что скоро оттуда замахали белым флагом.
— Абордажная команда! — крикнул капитан, и в сторону сдавшегося корабля полетели кошки, а гребцы убирали вёсла с этого борта, чтобы их не сломали притянутые вдруг к другу корабли.
Под прикрытием стрелков два десятка рыцарей и послушников перепрыгнули через борт и вскоре раздались довольные крики о том, что галера не зря убегала от них, поскольку везла сахар, много сахара.
— Отлично, — улыбнулся Лудовико Леркари, услышав о добыче, — призов становится всё больше.
На борту соседнего корабля внезапно крики замерли и затем его позвали.
— Капитан! Идите сюда!
Ничего не понимая, зачем в привычной работе потребовался он сам, Лудовико Леркари оставил пост и подойдя к борту перепрыгнул, наткнувшись на испуганные лица пленных, которых посадили на палубу и связали за спиной руки.
У входа в трюм была какая-то суета и когда он подошёл ближе, то первым делом перекрестился, поскольку гигантская, выше его на две головы женщина с широкими плечами, отбивалась от моряков, которые стаскивали с неё головную накидку.
— Да она это, я тебе говорю! — услышал Лудовико Леркари, подойдя ещё ближе и видя, как мужчины победили и на свет показалось грубое, уродливое лицо, которое нельзя было скрыть даже косметикой, которая была на него наложена.
— Капитан, это она же⁉ — один из матросов повернулся к нему, радостно гыгыкая и тыкая в женщину пальцем, поскольку она была именно этого пола, ведь несмотря на рост и уродливость, одежда и всё остальное у неё было на месте.
И тут до него дошло. На кораблях, которые ходили с маркизом де Мендосой в Александрийский поход, вот уже год гуляла смешная байка, как синьор Валеран де Ваврен поймал несчастливого купца, и отпустил его вместе с грузом, в обмен на портрет восточной красавицы. И до того эта красавица была страшна, что он всегда с удовольствием показывал портрет, пугая всех этой женщиной, так что Лудовико Леркари понимал, что увидев её или сильно похожую на неё женщину, вся команда его фусты, забыв про груз снимали с женщины накидку, которая закрывала её лицо.
— Капитан! — моряки уже все стали тыкать в неё пальцами, на что та прекратила сопротивление и закрыв лицо руками, опустилась на палубу, слёзы потекли из её глаз, что вызвало только ещё больший смех, поскольку это странно смотрелось, такая огромная несуразная женщина и слёзы.
— Ладно успокойтесь уже, — прикрикнул он, поднимая накидку и кидая её сидящей на палубе.
Та, несмотря на слёзы, поймала её и тут же накинула на голову.
— Капитан, давайте её заберём! — тут же стали умолять его матросы, — подарим её синьору Валерану! Скажем, что привезли ему новую жену, какую он хотел!
И хотя был прямой приказ, никого не трогать и не увозить с захваченных кораблей, Лудовико Леркари решил, что они же её не в рабство забирают, а в подарок синьору Валерану, так что видя направленные на него десятки умоляющих взглядов, он разрешил.
— Ладно, дьявол с вами, забирайте, но чтобы и волоса не упало с её головы, синьор Иньиго узнает, мало никому не покажется.
— Ура! Да здравствует капитан! — тут же раздались крики радости взрослых детей.
— Давай вставай! — понеслись крики следом, но уже обращённые к пленнице.
Женщину, которая осознала, что её забирают с собой христиане, хотя кроме рабов они больше никого не тронули, обратилась на латыни к капитану, видя, что он единственный, кого тут слушают гогочущие мужчины, тыкающие в неё пальцами.
— Господин! Умоляю, не забирайте меня! Мой муж возможно ещё жив!
Лудовико Леркари, услышав грубый мужской голос из губ пленницы, повернулся, изумлённо смотря на неё.
— Ты говоришь на латыни?
— Да, господин, а также ещё на шести языках.
Лудовико Леркари трудно было соотносить грубый голос и внешность условной, но женщины.
— Можешь сказать остальным, что мы забираем только груз, рабов и тебя, — безразлично пожал плечами он, — так что они могут расслабиться, их не будут ни убивать, ни обращать в рабство.
Удивлённая пленница обратилась на арабском к сидящим на палубе, и по их ответу было понятно, что они изумлены не меньше её, таким странным поступком пиратов.
— Господин, хозяин галеры спрашивает вас, — перевела она, — почему вы их щадите? Почему не забираете корабль?
— Таков приказ маркиза де Мендосы, — капитан пожал плечами и пошёл к борту, чтобы вернуться на свою фусту.
— Давай, красавица, пошла, — насмеявшись, моряки стали её подталкивать кончиками мечей, чтобы она последовала за ними, и пленница, понимая, что её уже ничего не спасёт, последовала за франками, кидая последние отчаянные взгляды туда, где весь в крови упал её муж, с которым они связали себя узами брака всего как три месяца назад.
Оказавшись на узкой фусте, она села туда, куда ей показали и стала молиться Аллаху, чтобы спас её мужа от смерти, а отца от горя, когда узнает, что она пропала.
Захрия бинт Бадр ад-Дин Бектут ат-Туркийя ничего не понимала, что происходит. Да, её ужасный лик всех веселил, она к этому привыкла с детства, но почему христиане, язык которых она понимала, постоянно упоминали, тыкая в неё пальцами неизвестного ей человека с именем Валеран де Ваврен, говоря при этом что везут ему новую жену. Так что, не выдержав и видя, что капитан этого корабля относится к ней абсолютно спокойно, она с поклоном к нему подошла и спросила.
— Господин, может ваша раба задать вам вопрос?
Тот бросил на неё только один быстрый взгляд и кивнул.
— Почему меня все называют женой человека, имени которого я даже не знаю? — поинтересовалась она у капитана корабля, одетого в странную одежду, а также короткий плащ и шапку с загнутыми вверх краями. Впрочем, на этом корабле все были одеты странно, она уже успела увидеть, что сам корабль и его команда не были похожи на тех франков, которых она привыкла видеть в Александрии, когда очень изредка выходила из дома.
— Отец что не рассказывал тебе историю, которая случилась с ним год назад? — удивился он, — его тогда поймал в море как раз синьор Валеран де Ваврен и узнав трогательную историю о том, что ты не можешь найти себе мужа, кроме как за богатое приданое, отпустил его, забрав только твой портрет.
Слыша слова капитана, глаза у Захрии расширялись. Да, отец постоянно рассказывал эту историю, удивляясь поступку франка, который его отпустил, но ему мало кто верил, поскольку других купцов нещадно грабили и никого не отпускали кроме него.
— В общем эта история уже стала своеобразной легендой во флоте маркиза, — хмыкнул капитан, скосившись на девушку, — так что сама понимаешь, когда тебя увидели моряки, которые видели твой портрет не один раз, все тут же перевозбудились и решили тебя отвести ему в качестве жены.
— Жены? — изумилась она, — я же мусульманка.
— Это шутка такая, — капитан отмахнулся, — не переживай, в рабство тебя точно никто не отдаст, на этом лежит строгий запрет.
— Чей запрет? — удивилась она такому странному правилу.
— Человеку, которому служу я, и все вокруг тебя, — хмыкнул капитан, — маркизу Иньиго де Мендосе.
Захрия это имя слышала и не только здесь, в Александрии его тоже знали и отнюдь не с хорошей стороны.
Видя, что девушка вздрогнула от страха, капитан улыбнулся.
— Иди к себе, и не переживай, наиграются взрослые мальчики и отпустят тебя.
Все эти слова выглядели крайне странно, как и ситуация, но Захрия решила не сердить человека, который с ней вежливо разговаривает и с поклоном отошла от него.
Фуста вошла в гавань на вёслах и прижалась к причалу, команда стала занимать привычные места, чтобы дать спешащим к ним людям, разгрузить корабль, пополнить припасы, и они снова пойдут в море, не задержавшись здесь и лишнего часа.
— Эй, Джованни, что за гиганта вы собой привезли? — удивился первый, кто поднялся на борт, увидев большую фигуру рядом с матросами.
— О-о-о, Паоло, — застонал кто-то из стрелков, здороваясь со знакомым, — ты сейчас будешь смеяться так, что икать начнёшь.
Рассказанное продолжение истории, начало которой все на Родосе знали наизусть, взорвало от хохота пристань, и вскоре новость о том, что на остров привезли новую жену синьора Валерана де Ваврен полетела с такой скоростью по порту, что громкий хохот со всех сторон и сотни мужчин, стекающих с других кораблей и складских помещений, заставили девушку вздрогнуть от страха. Она уже знала этому причину, но не была готова к тому, что её напоказ выставят перед таким количеством мужчин, да ещё и чужеземцев.
— Тащите сюда жену синьора Валерана! Его уже позвали! — крикнул кто-то с берега и матросы, схватив Захрию за рукава одежды, свели её на пристань, и матросы, обступив плотно огромную, на две головы выше любого из них женщину в плотной накидке, припоминали друг другу историю про портрет, который синьор Валеран де Ваврен постоянно возил с собой и показывал за вином. Чья-то рука протянулась к её голове и содрала накидку, и когда та сползла и открылось тяжёлое грубое лицо, причал взвыл от хохота. Захрия от стыда и ужаса, что это всё происходит с ней и именно то, чего она всегда боялась, закрыла лицо руками и заплакала, отчего вокруг начали смеяться только сильнее.
Валеран де Ваврен действительно появился быстро, ничего не понимая, почему прибытие обычной фусты вызвало такой огромный ажиотаж и стечение народа, расталкивая собравшихся плечом, и в первый миг не понял, почему его позвали с такими кривыми усмешками на лицах и кто эта плачущая великанша, на которую все показывали пальцами. Но со всех сторон ему тут же стали кричать про восточную красавицу и напоминать про портрет эмалью на серебре, который он возил с собой и которым пугал друзей за столом, и тогда он, присмотревшись, понял сходство. Бургундец стоял молча, не зная, что сказать сотням похохатывающих рож вокруг, чтобы не стало ещё хуже, когда толпа расступилась и к причалу вышел привлечённый шумом, сам маркиз де Мендоса.
— Что за шум, а драки нет? — удивлённо поинтересовался элегантно и дорого одетый дворянин.
Валеран встретил его появление почти с облегчением, ожидая, что тот одним словом прекратит этот балаган, потому что в порту было чем заниматься, а сейчас сотни людей отлынивали от работы.
— Хороший улов, — граф Латаса, оглядев женщину, тоже понял причину сбора людей и перевёл взгляд на Валерана де Ваврена, и в этом взгляде тот сразу понял, что наверно зря он всё это время посмеивался над Сергио в предложениях сойтись с ним в тренировочном поединке.
— Моё решение такое, — тут же подтвердил тот все опасения бургундца, что он отомстит ему за все шутки разом, — отныне она будет личной служанкой синьора Валерана и останется при нём, пока он наконец не решит жениться на своей восточной красавице, о которой он нам столько рассказывал.
Причал тут же захохотал ещё громче, а Валеран понял, что отвечать нечего, потому что слово сказано для всех, маркизом де Мендосой, и при всём флоте от него не отмахнуться, и что граф Латаса, рассчитался с ним за все смешки в свой адрес, всего одним распоряжением.
Кипя от злости, он молча показал женщине идти за ним, и Захрия, поняв жест, пошла следом, придерживая накидку у лица и вздрагивая, хотя с трудом видела дорогу и широкую спину своего провожатого. Ещё долго вслед им неслось, что с такой женой синьору Валерану лучше ложиться в постель первым, чтобы успеть задуть свечу, и вопросы, кто кого понесёт через порог, на что бургундец не отвечал, и шёл не оборачиваясь.
Захрия не понимала на каком языке ругался человек, который привёл её в свою небольшую комнату, она надев на голову накидку, стояла у порога, боясь сказать хоть слово.
— По-нашему говоришь? — обратился он к ней на ужасной смеси арабского и латинского.
— Я говорю на латыни и на венецианском, господин, — вздохнула Захрия, вызвав удивлённый вскрик с виду сорокапятилетнего мужчины.
— Ого! — изумился он, перейдя на латынь, — как ты вообще умудрилась попасть им в руки?
Девушка кратко рассказала свои злоключения, на что рыцарь схватился за голову.
— Не только твой отец неудачник, но видимо ещё и дочь по его стопам пошла, — тяжело вздохнул он, — всё Сергио виноват! Отомстить решил за мои подначки.
— Кто такой Сергио, господин? — удивилась Захрия, поскольку на пристани не слышала они о ком с таким именем.
— Этого тебе знать не положено, — тут же спохватился рыцарь, — ладно, что умеешь? Мне нужно понять, куда тебя пристроить.
— Знаю латынь, арабский, венецианский, генуэзский, магрибский, османский язык, — стала перечислять она, — обучена письму, счёту, могу вести торговые дела, я же всё же дочь купца.
С каждым её словом всё большее изумление было написано на лице Валерана де Ваврена.
— Ого! — удивился он, — вот так неожиданный подарок. Слушай, а мне помочь со счётом сможешь? А то Иньиго меня завалил бумагами и отчётами по моему отряду, а мне в море пора, никак уйти не могу.
— Если вы покажите мне, что нужно делать, я попробую разобраться, господин, — склонила она голову.
— Отлично, тогда пошли, покажу тебе книги, в которых сам дьявол не разберётся.
Захрия не стала говорить, что все финансовые дела отца и деловую переписку с его торговыми партнёрами вела она, чтобы ни показалось, что она хвастается, так что не думала, что какие-то отчёты франка, будут сложнее контактов и выплат по делам отца.
— Вот, эти две книги, — Валеран де Ваврен показал ей на стол, где и правда лежали аккуратно прошитые толстые книги, и следом его палец перевёлся на гору мелких записок, обрывков бумаги, явно сделанных наспех, — из этих бумаг нужно перенести всё цифры в книги. Посмотри, разберёшься сама, если говоришь, что ведёшь дела отца?
Захрия под взглядом рыцаря прошла и села на стул, и открыла две книги, не ожидая увидеть в них ничего особенно. В глаза бросились две колонки «Приход» и «Расход», взаимно сокращающие друг друга, потом колонки товара, его стоимость и разнесения это в другие разлинованные столбики и клеточки.
Смотря на это великолепие цифр и строгость отчётов, она подняла на рыцаря взгляд полный искреннего изумления, но он понял её по-другому.
— Не можешь? Ну в принципе да, я сам тут постоянно плаваю.
— Кто? Кто, господин придумал эту красоту? — тихо спросила она, находясь в священном трепете, из-за которого забыла и свой страх, и слёзы, и стыд. Смотря на чью-то работу, которая была проста и сложна одновременно, она была изумлена, поскольку никогда подобного раньше не видела, хотя считала себя умной и образованной девушкой.
— Так, погоди, ты что понимаешь всё это? — удивился в свою очередь Валеран де Ваврен и когда девушка кивнула, он облегчённо выдохнул.
— Захрия? Или как там тебя? В общем становишься моим помощником, а не служанкой, для этого у меня оруженосцы есть. Сегодня займись отчётами, чтобы я их завтра сдал, и тогда же подберём тебе одежду и что тебе там нужно из женского.
Девушка уже почти не слышала франка, поскольку открыла вторую книгу, разлинованную вдоль и поперёк и чистый восторг захватил её, поскольку она видела, что это всё было сделано не руками, а отпечатано, что значило, что где-то совсем рядом был человек, перед которым она уже поклонялась заочно.
— Господин, вы не ответили? Кто это придумал? — задала она вопрос повторно рыцарю, который довольно потирал руки.
— Да Иньиго, кто ещё, — отмахнулся он от неё в сердцах, — все командиры групп заполняют такие журналы, а ты посмотри на меня, где я и где вот это вот всё⁈
Рыцарь показал на себя, и девушка поняла, что да, она могла представить его в доспехах во главе отряда рыцарей, но никак не за столом с двумя чудесными книгами.
— Не волнуйтесь, господин, — заверила она его, — я, кажется, поняла принцип, как правильно всё заполнять, если будут вопросы, обращусь к вам.
— Вот и чудно! Вот и замечательно! — он подошёл ближе и пожал её плечи такими крепкими руками, что она едва сдержалась от крика боли, поскольку её тело, несмотря на вид, было очень хрупким и она часто падала, ломая себе кости.
— Не переживай, ты теперь под моей защитой, тебя здесь никто не тронет! — заверил он её и пошёл к двери комнаты, оставляя её наедине со священными реликвиями любого человека, понимающего магию цифр.
Утром Сергио привычно принимал отчёты командиров, морщась от того ужаса, какой они делали, поскольку дальше ему самому это было нужно распутывать, и когда к полудню, перед ним на стол легли две книги отряда Валерана де Ваврена, он тяжело вздохнул. Бургундец в бухгалтерии и отчётах был худшим из всех, чего впрочем не скрывал, а даже этим гордился. Граф Латаса открыл первую книгу и уже собрался привычно вычитывать пропуски, искать, где у Валерана де Ваврена сошлось не пойми как, а где недостаёт половины записей, пробежался взглядом по колонкам, перевернул лист, затем открыл вторую книгу и остановился.
Всё сходилось. Приход с расходом, разнесение по товарам, мелкие правки прошлых отчётов, сведённые до последнего флорина, в общем книги были заполнены так, как их полагалось заполнять по наставлениям Иньиго и как их не заполнял ещё ни один командир групп, а тем более Валеран де Ваврен, который путался в двух колонках второй месяц подряд.
— Кто заполнял бухгалтерские книги? — спокойно спросил граф Латаса, поднимая на бургундца взгляд.
— Сам, — Валеран де Ваврен пожал плечами, но отвёл при этом взгляд в сторону, — сел вечером, разобрался по инструкции, дело-то нехитрое.
Сергио перевёл взгляд с него на книги, потом обратно, и вспомнил огромную плачущую женщину, которую сам вчера отдал бургундцу в служанки.
«Дочь купца, разговаривавшая на латыни и сказавшая, что знает ещё несколько языков, — вспомнил он о разговоре с капитаном фусты, который её и привёз».
— Вот что, синьор Валеран, — решил Сергио, для которого человек, сумевший свести отчёты даже за Валераном де Вавреном, был дороже золота, — вы всё равно уходите в море, оставь её мне.
— Но только когда я вернусь, — тут же стал спорить бургундец, которому не хотелось отдавать такой ставший внезапно ценный актив, — она будет делать мои отчёты!
— Договорились, — с облегчением вздохнул Сергио, понимая, на кого он сегодня взвалит все отчёты командоров групп.
Конец двенадцатой книги
Июль 2026
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: